Кейт Хэмер

Девочка в красном пальто

© Климовицкая И., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Посвящается Марку

1

Мне часто снится Кармел. В этих снах она всегда идет прочь.

В день ее рождения земля была покрыта снегом. Я держала ее на руках, а через окно струился серебристый свет.

Когда она подросла, я часто называла ее «мой ежик». Я не могла представить ее живущей в городе – только на природе, за городом. Густые кудряшки у нее на голове разлетались в разные стороны, словно брызги стекла или пух одуванчика.

– У тебя такой вид, будто тебя протащили сквозь изгородь! – сказала я как-то.

Она улыбнулась в ответ. Закрыла глаза. Веки, расцвеченные узором розоватых венок, подрагивали – как будто пара бабочек опустилась ей на глаза.

– Да, я представила это, – произнесла она наконец и облизнула губы.

Я смотрю в окно и почти вижу, как она – в своих колготках вишневого цвета – поднимается по аллее, которая ведет в школу. Тоска по ней похожа на то, как если бы мне вырвали глотку.

Сегодня ночью она снова приснится мне, я точно знаю. В сумерках мне кажется, будто она сидит на корявой ветке бука и что-то говорит. Ночью же, во сне, она будет, как всегда, идти, идти – и никогда не приближаться.

Ее одежда всегда была в чудовищном беспорядке. Ластовица теплых колготок вечно свисала до колен, так что она ходила как пингвин. Белый воротничок с одной стороны торчал кверху, а с другой стороны прятался под пуловером. Но в голове у нее всегда был удивительный порядок – и она знала, что чувствуют другие люди. Когда от Салли ушел муж, та сидела у меня на кухне, пила текилу, а я пыталась утешить ее. Алкоголем, солью и лаймом заменить мужа. Кармел проходила мимо, остановилась, запустила пальчики в густые каштановые волосы Салли и стала массировать ей голову. Салли застонала и откинула голову назад.

– Боже мой, Кармел, где ты этому научилась?

– Тсс, нигде, – прошептала она, поглаживая Салли затылок.

Это случилось как раз незадолго до того, как она исчезла в тумане.

Рождество 1999 года. Дети выбегали из ворот школы, и щеки у них горели румянцем от мороза и возбуждения. Мне все они казались какими-то гномами на одно лицо – по сравнению с Кармел. Интересно, может, и другим родителям кажется то же самое. Домой надо идти по сельской дороге, а уже почти совсем стемнело.

Было холодно, когда мы тронулись в путь; обочина присыпана снегом. Снег блестел в сумерках и указывал нам путь. От мыслей о безденежье и предстоящем Рождестве руки в карманах сжались в кулаки. Я вынула их и заставила себя разжать пальцы. Кармел отстала и ковыляла у меня за спиной.

– Пошевеливайся, – поторопила я. Я хотела успеть домой, пока не ударил ночной мороз.

– Ты же понимаешь, мама, что я не всегда буду с тобой, – сказала она тихо, задыхаясь от нашего быстрого шага в постепенно меркнущем свете.

Наверное, тогда-то мое сердце должно было замереть. Наверное, я должна была обернуться, схватить ее в охапку и донести до дома. Запереть в крепости или башне. Крепко-накрепко, золотым ключом, а ключ проглотить, чтобы его могли достать, только вспоров мне живот. Но, конечно же, я не придала этим словам никакого, вообще никакого значения.

– Да, но сейчас-то ты со мной.

Я оглянулась. Она сильно отстала. Очертания ее головы напоминали пучки прошлогодней травы, которая топорщилась вдоль дороги.

– Кармел! – окликнула я.

Легкая струйка ее дыхания, заметного в холодном воздухе, коснулась моего рукава.

– Я здесь.

Иногда я гадаю: что будет со мной, когда я умру, обрету ли я тогда покой. Может, я превращусь в сову и буду летать по ночам над полями, с уханьем устремляясь вниз при виде проселочной тропинки. Дым из труб будет колебаться от взмахов моих крыльев, когда я буду пролетать мимо. А может, мы будем сидеть с ней на ветке букового дерева и играть в разные игры? Подглядывая за людьми, которые поселятся в нашем доме, за тем, как они приходят и уходят. Может, мы даже окликнем их, и они вздрогнут, ничего не понимая!

У нас образовалась компания одиноких матерей, почти мужиков – как однажды пошутил кто-то из наших. Нас объединяла общая участь. Сейчас я думаю, что это, наверное, было не очень хорошо для Кармел – постоянно находиться в окружении женщин с огоньком обиды в глазах. Множество вечеров провели мы, сидя на кухне за столом, и твердили на разные лады о нем, о нем, о нем. Все мы были по-своему ушиблены, у каждой душа в синяках. Если не считать Элис – у той синяки были даже на лице. После того как Кармел исчезла – через два-три месяца после того дня, – ко мне заявилась Элис.

– Я хочу поговорить с тобой, – многозначительно объявила она. – Мне нужно тебе кое-что сказать.

Я даже поверила, что у нее и впрямь есть какой-то ключ к разгадке.

– Что сказать? Что? – Я изо всех сил вцепилась в ворот халата.

Ее слова так разочаровали меня, что я отвернулась и уставилась на скорлупку съеденного вчера яйца, которая валялась в раковине. Но когда она заговорила о том, что у моей дочери был прямой канал связи с Богом и что сейчас она сидит одесную Его – тут злость переполнила меня. Это ее обретение Иисуса, эти ее фальшивые откровения, эти ее запястья в плетеных браслетах, которыми она размахивала у меня перед носом… Я взорвалась.

– Заткнись! – крикнула я. – Убирайся отсюда. Я думала, ты хочешь сказать что-то дельное. Проваливай из моего дома, оставь меня, идиотка. Тупая свихнувшаяся идиотка! И Бога своего забирай с собой и больше никогда ко мне не приходи!

Иногда перед тем, как заснуть, я представляю, будто проникла в голову Кармел и перебираю ее воспоминания. Пристально всматриваюсь через ее глазницы в кинофильм ее жизни, который прокручивается перед ее глазами. Смотри, смотри: вот я с ее отцом, когда мы еще жили вместе. Кармел так мала, что мы кажемся ей гигантами, наши головы достают до неба. Я наклоняюсь, чтобы взять ее на руки, и шепчу ей на ухо детские стишки.

А вот день, когда мы ходили в цирк.

Сначала мы устроили пикник у большого шатра. Я расстилала на траве одеяло, поэтому не заметила, что Кармел повернулась и внимательно разглядывает клоуна, который высунулся из-за занавески. На лице у него был толстый слой белого грима, большой рот нарисован красной краской. Она удивлялась, почему он такой высокий – ходули скрывала ткань. Клоун взглянул на небо, чтобы узнать, не собирается ли дождь, и его бело-красное лицо исчезло внутри шатра.

Что еще? Когда Кармел пошла в школу, мы расстались с Полом и я пошвыряла его одежду из окна спальни. Кармел наверняка видела – она сидела на кухне, – как планируют вниз его брюки и рубашки. И еще много чего – удивительно, как много воспоминаний умещается даже в коротенькой жизни: поездка на море, плюханье целый день в речке, Рождество, полнолуние, снег.

Я всегда спотыкаюсь на ее восьмом дне рождения и не могу двинуться дальше. Ее восьмой день рождения, когда мы поехали в лабиринт.

2

Когда мне исполнилось восемь лет, я захотела побывать в лабиринте.

– Кармел, ты что-нибудь знаешь о лабиринтах? – спрашивает мама.

Я думаю изо всех сил и вижу у себя в голове такую извилистую головоломку, которая похожа на человеческий мозг.

– Так, слышала кое-что, – отвечаю я.

Мама смеется и говорит «ладно».

У нас нет машины, поэтому мы едем на автобусе, на остановке садимся только мы вдвоем. Окна запотели, и мне не видно, где мы проезжаем. Мама надела свои любимые сережки – они похожи на кусочки стекла, а когда она поворачивает голову, они переливаются разными цветами.

Я думаю о своем дне рождения, который был в четверг, а сегодня суббота, и еще я думаю, что моя подружка получает на день рождения открытки и подарки от бабушки с дедушкой – моя подружка Сара, а моя мама даже не разговаривает со своими мамой и папой, хоть они и живы. Не то чтобы мне очень хочется получать открытки и подарки от дедушки с бабушкой, но мне интересно знать, какие они, как выглядят.

– Мам, у тебя есть фотки твоих мамы с папой?

Она поворачивает голову, сережки вспыхивают розовым и желтым цветами.

– Не знаю точно. Может быть, а что?

– Да мне просто иногда бывает ужасно интересно, как они выглядят. – На самом деле мне бывает интересно гораздо чаще, чем иногда. – Они вообще похожи на меня?

– Ты копия папы, детка.

– Все же хочется посмотреть на них своими глазами.

Она улыбается:

– Хорошо, попробую найти.

Когда мы выходим из автобуса, небо совсем белое. Мне так не терпится увидеть лабиринт, что я бегу вперед. Мы в парке, туман клубится вокруг, как стая привидений. Вон там стоит огромный серый дом с сотнями окон, которые смотрят на нас. Я чувствую, что мама боится этого дома, поэтому рычу на него. Иногда она всего боится, моя мама, – рек, дорог, машин, самолетов, того, что может случиться, и того, что не может случиться.

На этот раз она рассмеялась и сказала:

– Я просто старая балда!

Мы стоим на вершине холма, отсюда виден лабиринт, и он в самом деле похож на мозг. Мне кажется, это забавно – что я себе представляла мозг внутри моего мозга, когда думала про лабиринт, и пробую объяснить это маме, но у меня плохо получается, и она, по-моему, ничего не понимает. Но мама все равно кивает, и слушает, и стоит в своем длинном голубом пальто, которое внизу совсем намокло от травы. Она говорит:

– Да, это очень интересно, Кармел.

Я сомневаюсь, что она поняла меня, но она пыталась. Она всегда пытается понять, она не из тех, кто не замечает тебя, словно ты мышь или паук.

И вот мы входим в лабиринт.

И я сразу понимаю – это самое лучшее место на свете из всех, где я была. Высокие зеленые стены из деревьев, ломтик неба над головой, ты попадаешь сразу и внутрь головоломки, и в чащу леса. Мама говорит, что деревья называются «тис», и повторяет по буквам, потому что я смеюсь и переспрашиваю «кис?». Я бегу вперед по тропинке в самую середку, где трава вытоптана и похожа на коричневую кашицу, а мама остается далеко позади. Но это неважно, потому что я знаю, как устроены лабиринты, и даже если я потеряю ее, мы встретимся рано или поздно.

Я делаю поворот за поворотом и после каждого поворота оказываюсь снова в таком же точно месте. Ярко-красные ягоды свисают с зеленых стен, птицы порхают над головой. Они там, высоко в небе над зелеными стенами, поэтому видеть их можно только секунду, пока они пролетают над головой.

Я слышу, как кто-то зовет из-за зеленой стены:

– Кармел, это ты?

Я не отвечаю, хотя знаю, что это мама, – правда, ее голос звучит немного странно.

– Я знаю, что это ты. Я вижу твои красные колготки между деревьями.

Я не хочу отзываться и тихонечко перехожу в другое место. Начинает темнеть, но мне все равно уютно, как дома. Сейчас тут больше похоже на лес, чем на лабиринт. Верхушки деревьев вытянулись, стали выше, как будто деревья подросли в темноте. Кое-где мне встречаются какие-то белые цветы, однажды попалась веревка, которая висела на ветках. Может, ребенок вроде меня качался на ней. Она свисала прямо на дорожку, и я чуть не задела ее носом, а размочалившийся конец извивался и болтался на ветру, как червяк. Кругом пахнет густой зеленью, птицы поют в гуще деревьев.

Я решаю лечь под деревом, отдохнуть на мягкой коричневой земле, потому что устала и захотела спать. Земля пахнет, когда я прижимаюсь к ней, аромат ее темный и сладкий. Что-то щекочет мне лицо, и я думаю, что это прошлогодние листья, потому что поверхность этого мертвая и шершавая.

Голоса птиц напоминают не щебет, а болтовню, деревья шелестят под ветром. Я слышу, как мама зовет меня, но ее голос сливается со щебетом птиц и шелестом деревьев. Я знаю, что мне нужно отозваться, но молчу.

3

Я бежала по коридорам из тиса. Один походил на другой, и каждый раз, сделав поворот, я видела перед собой точно такой же бесконечный зеленый туннель. На бегу я кричала:

– Кармел, где ты?

Наконец, когда уже с трудом можно было различить предметы вокруг, я очутилась у выхода. Я разглядела большой серый дом на некотором расстоянии, входная дверь его напоминала рот, улыбающийся мне навстречу.

Через поляну шел, удаляясь, мужчина, который продал нам билет. Он двигался в сторону холма и уже отошел довольно далеко.

– Пожалуйста, вернитесь! – Казалось, этот резкий голос не принадлежит мне.

Он не услышал. Ветер подхватил мой крик и отнес в другую сторону. Только вороны ответили мне карканьем.

Я побежала за ним, не переставая кричать. Но он двигался очень быстро, и его фигура стремительно исчезала из виду с последними лучами солнца.

Наконец, он, похоже, услышал мои крики, остановился и обернулся. Я замахала руками над головой, и даже с большого расстояния, которое нас разделяло, было видно, как он напрягся, словно почуял опасность. Конечно, меня можно было принять за сумасшедшую, но в тот момент мне это не пришло в голову. Я подбежала к нему и, уперев руки в колени, пыталась отдышаться, а он ждал. Его лицо под старомодной тряпичной кепкой было очень серьезным.

– Моя дочь. Она потерялась. Я не могу ее найти, – смогла я произнести через минуту.

Он снял кепку и пригладил волосы.

– Которая в красных колготках?

– Да, да. Маленькая девочка в красных колготках.

Мы пошли к лабиринту. Он зажег фонарь и осветил нам дорогу.

– Так не бывает, чтобы человек вошел в лабиринт и не вышел из него, – рассудительно заметил он.

– Был сегодня еще кто-нибудь? – спросила я. Горло у меня перехватило, пока я ждала ответа.

– Нет, никого. Точнее, была утром одна пара. Но они ушли еще до вашего прихода.

– Точно? Вы уверены?

Он остановился и посмотрел на меня:

– Уверен. Не волнуйтесь, мы найдем ее. Я знаю этот лабиринт как свои пять пальцев.

Я испытала огромное облегчение от того, что рядом со мной находится человек, в голове у которого есть точный план этой ловушки.

Когда мы подошли к лабиринту, он потушил фонарь. Больше он не был нужен. Взошла большая луна и светила, как прожектор во время футбольного матча. Мы вошли под арку – такую форму образовали сплетенные деревья при входе. В лунном свете и листья, и красные ягоды казались черными.

– Напомните, как зовут девочку? Карен?

– Нет, Кармел. Кармел.

– Кармел. – Его голос стал глуше.

Мы быстро шли и звали ее по имени. Смотритель снова включил фонарь и посветил в заросли. Оттуда раздавались какие-то шорохи, однажды блеснули глаза кролика, который замер на мгновение, а потом дал стрекача. Нет спору – мой спутник обследовал лабиринт методично, следуя своему мысленному плану.

– По-моему, нужно вызвать полицию, – сказала я по прошествии минут двадцати. Меня вновь охватила паника.

– Возможно. Но мы уже почти добрались до центра.

Мы повернули еще раз – и тут увидели ее, за изгибом живой изгороди. Луч фонаря выхватил ее красные ноги, торчавшие из-под деревьев. Я протянула обе руки и вытащила ее. Ее тело было податливым и теплым, я сразу поняла, что она спит. Я положила ее на колени, баюкала и повторяла: «Спасибо вам. Спасибо вам. Спасибо». Мужчина с улыбкой смотрел на нас, а я улыбалась ему в ответ и крепко обнимала ее, родную и теплую.

Сколько раз за день я прошла этот лабиринт! И даже после того, как мы вернулись домой и легли под одеяла, мне приснилось, что я снова хожу по лабиринту. Описываю зигзаг за зигзагом, поворот за поворотом. Иногда кролик убегает прочь, а иногда замирает посреди дорожки и внимательно смотрит на меня, подергивая носом.

4

Мне нравится играть в саду одной, устраивать там обеды. Чуть пониже растет дерево – у него такие ветки, что если ободрать кору, то получается очень похоже на курятину, белую такую, разваренную. А еще можно сделать из веток ножи и вилки, и тогда я могу устроить настоящий обед. Правда, там за много лет нападало очень много старых листьев – черных таких, скользких, – но я отгребаю их в сторонку, расчищаю себе кусочек на траве.

Тут я совсем-совсем как в укрытии! Вокруг сада тянется каменная стена; чтобы выглянуть из-за нее, мне нужно встать на цыпочки. За стеной начинаются поля, а домов там совсем мало. Но дым из труб хорошо видно, даже из самых дальних. Вообще видно далеко вокруг, потому что Норфолк плоский, как блин, – так говорит мама.

Когда я играю, пролетают две большие белые птицы – они летят рядом. Одна чуточку впереди, как будто она главная. Шеи у них повернуты вправо, летят они очень низко, крыльями машут медленно, как будто им трудно удерживать себя в воздухе. Что с ними, интересно знать. Я карабкаюсь на стену, чтобы получше разглядеть их. Они пролетают прямо над моей головой, и я не могу удержаться от смеха, когда вижу, как трясутся их толстые пузики и смешно болтаются красные лапки, совсем ненужные, когда летишь.

Я поворачиваюсь и замечаю мамино лицо в окне. Она пытается отскочить в сторону, но уже поздно. Я успела заметить, что она следит за мной: на месте ли я, она так делает все время после лабиринта. Чуть погодя она выходит из задней двери в пальто как ни в чем не бывало, как будто я не видела, что она подглядывает. Она улыбается особенной улыбкой – так люди улыбаются, когда хотят задобрить тебя.

– Что такое, Кармел?

– Что такое, Кармел, что такое, Кармел. – Я передразниваю ее, но так, чтобы она не слышала. Мне становится стыдно, потому что улыбка у нее немного жалкая. И к тому же очень хочется рассказать ей про птиц.

– Это были гуси, – говорит она.

– Снежные гуси или те гуси, которых Элис готовит на Рождество?

– Все равно. Ты, наверное, видела семейную пару, гуся и гусыню. Гуси – верные спутники.

Я чего-то не понимаю, приходится переспросить:

– Как это – верные спутники?..

– Это значит, что, поженившись, они остаются вместе до самой смерти.

Ага, не то что вы с папой. Конечно, я не говорю это вслух, хотя она опять начинает злить меня – присаживается на корточки, делает вид, что играет с листиками-тарелками – потому что не хочет уходить в дом и оставлять меня одну. Она вертит в руках прутики, которые я положила вместо ножей и вилок, короче – устраивает полный беспорядок. Вот ее коричневый ботинок опустился на тарелку и раздавил ее – ну да, она же ничего не понимает, думает, что это просто лист.

Я вздыхаю, сажусь на колени и пытаюсь навести на столе хоть какой-то порядок. Тогда она говорит:

– Кармел, ты промочишь брюки.

Она гладит меня по голове, и ее рука кажется мне очень тяжелой, мне хочется, чтобы она убрала ее, но я молчу. Я просто аккуратно раскладываю кусочки курицы обратно по тарелкам и жду, когда же она уйдет.

Наконец-то она уходит. Но мне от этого не легче – я чувствую себя гадкой, ведь она, наверное, хотела как лучше, думала – вот, поиграю с дочерью. От этой мысли в животе становится тяжело и противно, словно я проглотила камень, и меня тошнит. После лабиринта я часто чувствую себя гадкой. На прошлой неделе мы ходили в «Макдоналдс». Я была сама не своя от радости, потому что мы взяли Сару. Ее мама чудесно пахнет, и их дом тоже, и еще ее мама носит самые потрясающие туфли с золотыми звездочками. Мы сидели в «Макдоналдсе», и мы с Сарой смеялись над какой-то чепухой, но мама была начеку и подслушивала. Ясное дело, она делала вид, что не слушает, но она смотрела на меня, не поворачивая головы, краем глаза, как шпион. И тут мне пришла в голову ужасно гадкая мысль, от которой макфлури, которое я только что съела, превратилось в камень. Я подумала – как хорошо, если бы мама Сары была моей мамой, а я была сестрой Сары, и мы бы жили в их теплом домике в городе, и, может, тогда бы я знала хоть немножко покоя.

Мы проводили Сару и возвращались к себе домой на автобусе, а я все еще чувствовала себя ужасно мерзко. Я думала – а может, она вовсе и не шпионила, может, я все это придумала, а на самом деле мне просто хотелось побыть вдвоем с Сарой, как будто мы уже взрослые, и я сказала:

– Я бы хотела купить тебе золотые туфли.

Мама повернулась, нежно улыбаясь:

– Отличная мысль, Кармел. Но куда я их буду носить? В «Теско»? – И она засмеялась. – Если честно, надо нам обеим купить золотые туфли и ходить в них за продуктами.

Я тоже расхохоталась, когда представила, как мы расхаживаем по супермаркету на шпильках, семеним за своими тележками. Я посмотрела на пол, туда, где стояли ее ноги. Она была в коричневых ботинках, которые носит так давно, что они обмялись по форме ее пальцев. Я вспомнила, что у нее большие ноги с крупными пальцами, представила, что она сидит в автобусе, втиснув их в крошечные золотые туфельки, которые носит мама Сары, и мне стало немного грустно. Я отвернулась и стала смотреть в окно, чтобы она не видела выражения моего лица.

5

История с лабиринтом понемногу забылась.

По субботам мы ходили за покупками. Однажды мы возвращались по аллее с мешками из «Теско» и увидели красный автомобиль Пола, припаркованный у ворот. Завидев нас, он вышел из машины, сложил руки на груди и стоял, улыбаясь Кармел. Она побежала к нему, он широко развел руки в стороны, и она бросилась ему на грудь.

– Папочка! – крикнула она.

– Моя девочка, – он тоже почти кричал. – Моя любимая девочка!

Он ни разу не повел глазом в мою сторону, но, в конце концов, я была этому даже рада. После его ухода я старалась держаться в форме, ради себя и ради Кармел – блузки в цветочек, насыщенные ягодные цвета или там солнечно-желтые. Немного помады на губах, недорогой, но жизнерадостной. То же самое с домом – на окна повесила ярко-оранжевые занавески, на стены – разнообразные девизы, такая попытка заполнить пустоту, которая образовалась после его ухода. Но, как назло, Пол застал меня именно тогда, когда я была совершенно к этому не готова – в этот день мы сломя голову бежали, чтобы не опоздать на автобус, и я на ходу стягивала нерасчесанные волосы в конский хвост. Кармел была дико рада ему, я не хотела портить этот момент, поэтому отперла входную дверь и ждала, когда они войдут и она повесит свое пальто.

– Что случилось? – спросила я.

Он сел за кухонный стол и показался мне еще больше, чем я помнила. Высокий, красивый, коленки торчат кверху, как будто наши кухонные стулья взяты из школьного класса. От него как-то странно пахло – химическим запахом кондиционера для стирки тканей.

– Ничего не случилось. Я пришел повидать свою дочь, что в этом особенного?

Послышались шаги Кармел, поэтому я не стала говорить, что он за пять месяцев ни разу не пришел, хотя собирался встречаться с дочерью каждые выходные. Я просто радовалась за Кармел: наконец-то он здесь. Дочка принесла целую гору всякой всячины показать ему – подушечка с ее именем, которую она сшила в школе, последний табель с оценками, новый зонтик с ушками – они появляются, когда его открываешь.

– Ну что же. – Пол встал; какой он высокий и красивый… «Нет-нет, не раскисай, зажми сердце в кулак…» – Давай с тобой поедем в город, сходим в кино, а потом где-нибудь перекусим – место ты выберешь сама.

Он наклонился, отвел прядку волос, упавшую ей на щеку, и заправил за ухо. Сколько нежности было в этом жесте. Я просто не понимала, как он вытерпел столько времени, почему так долго не приходил. Он словно прочел мои мысли:

– Я очень скучал по тебе, Кармел. Но я ждал, пока все успокоится…

Я прекрасно поняла, что он имел в виду – пока я успокоюсь.

– Мы отлично проведем время сегодня. Измажемся по уши в попкорне.

– А мама? – Кармел взглянула на меня. Мой бог, как они похожи: ясные карие глаза, кудрявые волосы, тонкая кость.

– Нет уж, давай дадим маме хоть немного покоя. Поедем сами.

Я изобразила улыбку, сияющую, как медный таз.

– Конечно, сами! Вам не будет скучно. А у меня куча дел.

Кармел с подозрением смотрела на мою сияющую улыбку, и я расслабила лицо:

– Мне правда есть чем заняться, Кармел. Почитаю хоть спокойно у камина без всякого телевизора.

Она медленно собрала свои сокровища и пошла надевать пальто.

– Конечно, ты можешь поехать с нами, но, по-моему, лучше не надо. Это только испортит ей настроение, мне так кажется. Я имею в виду, когда я и ты снова будем прощаться.

– Конечно, Пол, – сказала я и отвернулась. Я переживала из-за того, что мои волосы, кое-как собранные в хвост, выбились и некрасиво топорщатся, и ненавидела себя за эти переживания. – Поезжайте.

Я крепилась, чтобы не спросить про Люси, вместе ли они, но на самом деле и без вопросов все было ясно. И дело не только в совершенно новом запахе кондиционера, любой бы сразу понял, что о нем заботится женщина. Рубашка-поло нежных цветов – зеленая с розовым, массивный «Патек Филипп» на запястье.

– Мне все же нужно поговорить с тобой, Пол.

– Хорошо. – Он подобрался.

– Про Кармел.

– Да, конечно. – Он перевел дух.

– Я была на родительском собрании. Говорят, что она очень, ну, особенная, что ли…

Его лицо вытянулось, затем он нахмурился, посмотрел туда, где она только что стояла.

– Что, проблемы с успеваемостью?

Я задержала дыхание, сосчитала до трех.

– Нет, вовсе нет. Наоборот. Она очень умная, ты же знаешь. Очень способная… но…

– Что же тогда?

– Мечтательность. Иногда она витает в облаках. Разве ты не замечал?

Неужели я одна их замечаю – эти ее «побеги»? Я их так называю. Когда она словно врастает в землю, а взгляд становится нездешним и каменеет? Эти приступы проходят так же быстро, как накатывают. Мне необходимо было с кем-то поговорить об этом. Может быть, я ошибаюсь – разве можно судить наверняка, если у тебя один ребенок и не с кем сравнивать?

Я поняла, что Пол не хочет говорить на эту тему. Я вспомнила это его обыкновение принимать людей такими, какие они есть.

– Может быть. Но… – Он пожал плечами.

– Что ты хочешь сказать?

– Я всегда думал, что просто у нее очень древняя душа. У китайцев, кажется, есть такая теория. Или у индусов?

– Пол, она так счастлива, что ты, наконец, пришел! – не выдержала я.

Он смутился.

– Мне казалось, что нужно переждать какое-то время, понимаешь?

Я понимала. Расходиться всегда несладко. По крайней мере, нам было именно так.

– А теперь… теперь другое дело. Теперь все улеглось.

У него, судя по всему, улеглось.

– Сейчас, когда все нормально, можно встречаться чаще. Постоянно.

– Послушай, Пол. Мне нужно обсудить это с тобой, родительское собрание и еще кое-что.

Послышались шаги Кармел, и наш разговор прервался.

– Ну давай, лохматая мартышка. Пора в путь-дорогу!

Я смотрела, как задние огни его машины исчезают в сумерках. Когда последний раз мелькнул красный огонек, я отыскала в буфете остатки табака. Табак был старый и слежался в пластмассовой коробке, поэтому напоминал кусок сахара с запахом шоколада. Скрутив сигарету, я загнула оба конца, чтобы табак не высыпался. Я закурила и села у окна, пускала дым и смотрела в сад.

Нас с Полом, собственно, связывал не только брак – еще и общее дело: мы занимались закупкой и продажей женьшеня и экзотических сортов чая. Когда мы расходились, я от гордости и злости заявила, что сама прокормлю себя – я нашла место администратора, правда, не на полный день. Мы договорились, что он забирает бизнес, а мне остается дом. Ему дом не был нужен – он переезжал к Люси, к тому же для Кармел было лучше остаться в привычной для нее обстановке. У Люси же был новый домик на окраине города. Я знала это, потому что однажды разыскала его, сходя с ума от ревности. Нужно отдать ей должное, она пригласила меня войти. Люси гораздо моложе меня. Я погорела на такой банальной истории. Пока шла за ней, внимательно изучала ее со спины. Тоненькая фигурка, обтягивающие белые джинсы, мой взгляд скользнул вниз, я посмотрела на ее бедра и подумала: «Вот сюда, между ног, Пол вставляет ей…» От этой мысли мне стало жарко и противно.

Она была босиком, крошечные ноготки покрашены розовым лаком. Я сообразила – вспомнив полку для обуви в прихожей, – что в этом доме принято разуваться. Интересно, Пол тоже так поступает? Я посмотрела на свои ботинки, и мне стало интересно – что, после моего ухода она схватит тряпку, швабру, визгливый пылесос и начнет чистить кремовый ковер, на котором я наследила?

Она сказала, что ей жаль, что все так получилось, и что они с Полом любят друг друга. Она оказалась очень даже милой – лучше бы она была злой и уродливой, но нет, ничего подобного. Я все же не утерпела и сказала ей на прощанье:

– На него нельзя полагаться. Он не умеет хранить верность. С вами он поступит точно так же.

Она сумела сохранить невозмутимость на лице, но в глубине ее глаз промелькнула тень – словно она признала мою правоту. И я смаковала эту тень, принесла домой, вертела и так, и сяк, как Горлум кольцо, «свою прелесссть». Стыдно вспоминать об этом.

После ухода Пола дом медленно утрачивал следы его пребывания. Каждый раз, когда открывалась дверь, сквозняк подхватывал и уносил еще какую-то частицу Пола. Улетучивался запах чаев. Буфет у нас всегда был заполнен образцами чая и источал дымный аромат лапсанга, густой букет танина с цветочной нотой жасмина, который так бодрил. Запах чая до сих пор для меня связан с Полом. Даже когда прохожу мимо полки с чаями в супермаркете или приподымаю крышку чайника в кафе, я вспоминаю время, когда мы с Полом были вместе, чувствую его присутствие. По мере того как буфет пустел, чайный запах выдыхался, пока не осталась, как ни странно, еле заметная нотка жасмина. Иногда на кухне в самых неожиданных местах я улавливаю острый, тонкий запах. Однажды я нашла кусок женьшеня в ящике стола, толстое корневище напоминало о чем-то глубинном и подземном. В другой раз наткнулась на связанный шарик японского чая, который закатился за корзину для дров. Сначала он тоже походил на корень, но в чашке с кипятком распустился хризантемой.

После отъезда Пола и Кармел в доме стало очень тихо. Шум, который я издавала, выпуская сигаретный дым, казался порывами ветра. Иногда скрипела половица наверху или что-то булькало в старой батарее. Я просидела у окна, пока не показались передние фары машины Пола. Нужно почаще вывозить ее в город, подумала я.

6

Я просыпаюсь утром, и настроение у меня просто расчудесное! Я не сразу понимаю почему. А потом вспоминаю: мама сказала, что, если погода будет хорошая, мы пойдем на фестиваль сказок и историй, а это как раз сегодня.

Моя кровать стоит у окна. Я смотрю через окно – оно похоже на ромб – на небо.

А небо синее, синее, синее!

Я лежу в постели, под одеялом тепло. Я слышу, как мама хозяйничает внизу: сначала клацанье – поставила чайник на плиту, потом щелчок – включила газ. Когда папа жил с нами, его голос заглушал скрип половиц. Иногда они с мамой ссорились, и тогда казалось, что рычат два медведя. Когда я спускалась, они сразу замолкали и улыбались мне, но ясно же было, как дважды два, что они заставляют себя улыбаться. Люди почему-то принимают детей за мышат и думают, что мозги у них совсем крошечные.

Директор моей школы в точности такой – думает, что мы ничего не смыслим. В родительский день мама немного опоздала. Моя учительница – миссис Бакфест – разрешила мне подождать маму возле класса. Пока я там ждала, слышала, как мистер Феллоуз, директор, в классе говорит миссис Бакфест про мою маму «ну вот, очередная одинокая мамаша». У меня лицо даже вспыхнуло от злости, потому что он сует нос не в свое дело – так я считаю. Мама пришла, запыхавшаяся, и выпалила:

– Прости, прости, ради бога. Я задержалась на работе.

Я не обратила внимания на эти слова, я ведь прекрасно знаю, что она опаздывает потому, что у всех есть машины, а у нее нет. Поэтому я взяла ее за руку и сказала:

– Пустяки. Подумаешь, всего-то десять минут, – хотя на самом деле прошло уже больше пятнадцати.

Когда мы вошли в класс, миссис Бакфест сказала про меня: «Очень умная девочка, но иногда витает в облаках».

Мистер Феллоуз все смотрел на маму – и я прекрасно понимаю почему – потому что моя мама гораздо красивее других мам. У нее густые каштановые волосы, синие глаза, немного вздернутый нос и очень красивые пухлые губы, которые особенно классно смотрятся, когда она их чуточку подкрашивает.

Потом директор заговорил:

– У Кармел необычайно богатый словарный запас. У нее очень живое воображение. Я полагаю даже, что она воспринимает мир иначе, чем все мы. – Тут он взглянул на меня и заметил: – Но ты рискуешь потерять голову, если не поставишь ее на место.

По-моему, так это просто грубо. Особенно если учесть то, что он до этого говорил про маму. Я ничего не ответила, и он продолжил:

– Взять хотя бы тот случай на прошлой неделе, когда мы ходили всей школой на экскурсию, а ты пропала, и мы долго искали тебя, пока не обнаружили в полном одиночестве на скамейке, и вид у тебя был такой, будто ты находишься где-то за тридевять земель. Мы очень волновались, Кармел.

– Что вы говорите! – воскликнула мама.

Я вздохнула, мне совсем разонравилось, что они обсуждают меня. Мне стало грустно-прегрустно, и я ужасно обрадовалась, когда миссис Бакфест улыбнулась и заверила, что все это с возрастом пройдет, она в этом совершенно уверена, поэтому не следует чересчур беспокоиться. И мама мне тоже сказала не огорчаться и повела меня есть пиццу – хоть мы и не собирались даже, – и было прямо очень весело. Она рассказывала мне всякие смешные истории, и я так хохотала, что кока-кола попала мне в нос.

По папиному крику я не скучаю, но мне страшно не хватает его рокочущего голоса. А мама считает – мы теперь сами себе хозяева и можем творить все, что заблагорассудится. Она говорит: «Можем беситься, сколько душе угодно». Иногда мы танцуем на кухне вокруг старого деревянного стола. Включаем радио на полную катушку, а вместо микрофонов у нас поварешки.

Я прислушиваюсь изо всех сил, как делала, когда мама с папой ругались. Вытягиваю уши, как будто целиком превращаюсь в них, и тогда они улавливают самый тихий звук. Я представляю, как мама сидит на первом этаже под моей кроватью и пьет свой утренний чай. Мне становится смешно – я лежу тут у себя наверху и в то же время прекрасно вижу у себя в голове маму и что она делает там внизу, а она об этом даже не догадывается.

Я поднимаю глаза и вижу пчелу на верхушке оконной рамы. Она почему-то не жужжит, а зудит. Я сажусь на коленки. Это самая большая пчела, которую я встречала, и у нее на мохнатом тельце белые крапинки – как бывает седина у стариков. Мама в таких случаях говорит: «Он вступил в зимнюю пору своей жизни». Каждый раз, когда пчела ударяется о стекло, зуденье становится громче, как будто она сердится. Она ничего не знает про существование стекла, она просто не понимает, почему ей не удается вырваться на свободу, в сад. Осторожно-преосторожно – я знаю, что пчела может ужалить, а жало у нее как ядовитый дротик, – открываю окно. Пчела еще разок ударяется о стекло и вылетает. Сначала мне показалось, что сейчас она упадет на землю и разобьется, но она набрала высоту и полетела над яблоневым деревом.

Я надеваю легинсы и мою любимую красно-малиновую полосатую футболку, она такая мягкая, и коже от нее приятно, а еще у нее длинные рукава, и я могу весь день любоваться этими полосками. Перед тем как спуститься вниз, я хочу нарисовать картинку про фестиваль сказок и историй. Беру лист бумаги и рисую карандашом мужчину, он сидит. На носу у него очки. Чтобы показать, что он рассказывает историю, я рисую слова, которые словно выплывают у него изо рта. У его ног я рисую кролика, тот даже рот открыл – так заслушался.

Снизу из кухни пахнет тостами, на маме джинсы и блузка в цветочек. Мама как-то сказала, что блузки в цветочек для нее «высший шик», точнее – «от-кутюр». Я попросила ее написать эти слова на бумажке, чтобы выучить и расширить свой словарный запас.

– Так мы едем? – на всякий случай уточняю я, потому что ни в чем нельзя быть уверенной до конца.

Мама оборачивается и улыбается:

– Да, Кармел, едем!

7

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

В тот день мы поехали на поезде. Мне хотелось, чтобы этот день стал для Кармел особенным, а поездка на поезде вместо обычного автобуса – это как-никак развлечение.

В ту пору у нее были любимые вещи и «пунктики», как у каждого ребенка. Привязанности внезапно возникали и быстро проходили, но пристрастие к красному цвету было на редкость устойчивым. Я купила ей красное шерстяное пальто, она его носила, не снимая. Она спросила, можно ли, когда мы будем покупать ей туфли, купить красные, мы видели такие в витрине «Кларке». Каждый раз, приезжая в город, мы специально проходили мимо магазина убедиться, что туфли на месте. На мою зарплату особо не разгуляешься, но я прикинула, что смогу купить эти туфли на Пасху, к выходу в школу после праздников, и молила Бога о том, чтобы их не продали раньше. Совершенно мистическим образом эти туфли каждый раз встречали нас на прежнем месте – на обитой зеленым сукном полке, словно две большие божьи коровки, хотя весь остальной ассортимент постоянно менялся. В то утро, когда она надевала свое красное пальто, я приняла решение:

– Завтра мы поедем в город, и если те туфли еще на месте, купим их.

– Правда?

– Правда.

Гори оно все синим пламенем, заплачу с кредитки, а потом как-нибудь разберусь. В то утро, когда весенний ветерок дышал в дверь, все на свете казалось возможным. Может, я даже попрошу денег на эти туфли у Пола – теперь, когда он объявился. Нет сомнений, что он хочет общаться с дочерью, даже если не желает иметь дела со мной. Возможно, наступило время принять от него помощь, которую он предлагал, а я так легкомысленно отказалась, утверждая, что мы сами обойдемся.

В тот день, когда мы ехали в поезде, прошлое на время ослабило свою хватку – под влиянием весны, горячего воздуха, который врывался от набиравших скорость поездов, и предвкушения грядущего дня, который мы проведем вместе. Я подумала: в каком жутком состоянии, в каком ужасном, бессмысленном отупении я прожила весь год, год после того, как ушел Пол. Пора встряхнуться.

Кармел в своем красном пальто сидела напротив. Вагон был переполнен. Высокий молодой человек в грязной джинсовой куртке, с татуировкой в виде паутины, которая виднелась на груди в расстегнутом вороте рубашке, пробрался к нам и сел рядом с Кармел. Он вертел в руках мобильный телефон, пока не подошел контролер проверить билеты. Мне с первого взгляда стало ясно, что парню в куртке не терпится завести разговор. Слова уже не раз готовы были сорваться с его языка, но он проглатывал их, однако после проверки билетов не удержался.

– Какая славная у вас девочка, – обратился он ко мне.

– Да, спасибо. – Я улыбнулась в ответ. Вагон казался мирным и безопасным, Кармел сидела напротив.

– Решили развлечься вдвоем, в чисто женской компании?

Я кивнула. Он стрельнул цепким взглядом в поисках кольца на моем пальце, или мне показалось? Хотя смешно думать, что в наше время кто-то будет считаться с такими мелочами – особенно в его возрасте.

– А папашу, значит, оставили дома?

– Оставили.

Без кольца мой палец казался голым, словно выкопанный корень, а меньше года назад на нем поблескивало широкое золотое кольцо с серебряным цветочным узором-ободком. Как бы то ни было, я испытала облегчение, когда парень сошел с поезда.

– Хорошо все-таки, что он ушел, – сказала я.

– Кто? – спросила Кармел, которая была далеко в своих мыслях.

– Человек-паук, естественно.

Она не засмеялась моей глупой шутке, только шлепнула меня по руке – слегка, разок – и задумчиво сказала:

– Ах ты, чудилка.

Снова мы были вдвоем, сидели друг против друга. Поезд ехал между деревьями, которые росли по обе стороны от рельсов. Волосы Кармел наэлектризовались о синтетический подголовник сиденья, пока она смотрела в окно. Деревья росли с промежутками, и ее лицо оказывалось то в тени, то на свету. Этот образ и отпечатался в моей памяти навсегда. Лицо Кармел в полосках света и тени, которое то вспыхивало, то гасло, как в кино, перед тем как пленка вот-вот закончится.

8

На фестивале нас встречает длинная вереница флагов, которые рвутся вверх, в синее небо. Пока мы стоим в очереди, женщина в костюме дракона прохаживается туда-сюда на ходулях.

– Как это у них получается? – спрашиваю я у мамы. – А можно мне тоже ходули?

Я прямо представляю, как хожу по саду на ходулях и мне все-все видно из-за забора. Маме я об этом, правда, не говорю.

– Они пристегивают ноги ремнями и очень много тренируются, – отвечает мама.

Дракон снова проходит мимо, смотрит на меня, против солнца его золотое лицо кажется темным. Женщина взмахивает драконскими крыльями у меня над головой, я закидываю голову, чтобы они коснулись моего лица, и все становится зеленым и золотым, а потом чернеет. Она проходит вперед, и видно, как шевелится ее попа под зелеными обтягивающими легинсами. Когда к нам приближается человек в костюме мухи, я на всякий случай прячусь за маму, потому что вообще-то мух не люблю.

Когда мы покупаем билеты и проходим, мама наклоняется и спрашивает:

– Ну, как тебе?

А я только киваю и больше ничего, потому что это даже не рассказать словами, как мне ужасно нравится. Мне нравится, что все тут такое необыкновенное – или очень маленькое, или очень большое. Что у людей блестки на глазах, что одеты они по-разному, как медведи, например, и что на земле лежит великанская книга с загнутой страницей, а когда я дотронулась до нее, то оказалось, что это не бумага, а пластмасса. Я как будто попала в Зазеркалье из «Алисы в Стране чудес» – и теперь возможно все: вырасти большой, как шатер, или стать невидимкой, или встретить говорящего кота. Мама объясняет мне, что тут в разных шатрах будут рассказывать сказки и истории, и когда она говорит, мне кажется, будто слова выскакивают из шатров, как пузырьки, и мне хочется остановиться у входа, и пусть они пенятся у меня в мозгу.

Мама читает книжечку, в которой описано все, что будет происходить. Она говорит, что это программа. Надо же, а я думала, что программы бывают только по телику.

– Какую сказку ты хочешь послушать?

Я говорю – волшебную, потому что не могу описать словами картинки, которые крутятся у меня в голове: мечи сверкают в темноте, пираты пугают злобными желтыми глазами, кружится подводное царство, а мохнатые чудовища нашептывают разные тайны.

Мы выбрали шатер с надписью «В тридевятом царстве». Внутри сидела красивая девушка с серебристыми блестками на лице и розовыми крылышками за спиной. В шатре горели разноцветные фонарики, они мигали. Когда все расселись на матах, скрестив ноги, девушка начала читать сказку про фею, которая должна заслужить крылышки с помощью добрых дел. Но девушка читала очень-очень старательно, и было видно, как она волнуется. Она все время морщила лоб, а голос, когда она изображала фею, делался тонким и визгливым, и крылышки повисали все печальней и печальней. К тому же фея была очень уж правильная, совсем не походила на взаправдашнюю, особенно когда поклялась, что никогда-никогда ни одна дурная мысль не придет ей в голову. Но дурные мысли приходят, когда захотят, без разрешения – я знаю это по себе. Когда история закончилась, я сразу же встала и потянула маму за рукав.

– Тебе понравилось? – спросила мама.

– Да, очень, – ответила я. Мне не хотелось говорить, что фея очень уж правильная, а крылышки у нее печальные. – Можно нам пойти еще куда-нибудь?

Мы нашли другой шатер, в котором сказка должна была начаться через полчаса.

– Давай займем место, – предложила мама.

Еще почти никого не было, и мы прошли в первый ряд. Я села на мат рядом с деревянной сценой, на которой стоял пустой стул для рассказчика.

Мама заглянула в программку.

– Тебе наверняка понравится, Кармел. Настоящая писательница будет читать рассказ, который сама сочинила.

Скоро шатер набился битком, в заднем ряду люди даже стояли.

Я оглянулась и увидела этого человека.

Он стоял у стены – ну, не то чтобы у стены, ведь это же шатер, – у него были седые волосы и очки, и выглядел он в точности как рассказчик на моем рисунке. Я улыбнулась ему, как старому знакомому, а он улыбнулся в ответ. Он не отводил от меня глаз.

Писательница появилась из отверстия за сценой. Старая, седая, волосы, как у ежика, в длинной блестящей розовой юбке и синих ботиночках, которые виднелись из-под юбки, а в ушах у нее болтались сережки в виде вопросительного знака. Еще она держала в руках корзинку. Она не сразу уселась на стул, а долго возилась: вынула большой кусок розовой жвачки изо рта и приклеила к бумажке, которая была у нее в корзинке. Еще в корзинке у нее были книжки и вязанье – торчали спицы, воткнутые в клубок красной шерсти. Такое впечатление, что она только что вязала, а как наступило время выходить на сцену – воткнула спицы в клубок и пошла.

Ее история начиналась словами: «В тот день, когда отец ушел, Кассандра так опечалилась, что пошла в сад и похоронила свою любимую куклу».

Я слушала во все уши, потому что эта девочка из истории была совсем как я. Я заметила, что мама поглядывает на меня время от времени, но не обращала на нее внимания, чтобы не отвлекаться. Закончив рассказ, писательница посмотрела в зал поверх красных очков и спросила:

– Может быть, у вас есть вопросы?

Молчание, а потом какая-то женщина сзади подняла руку и спросила:

– Откуда вы черпаете идеи для ваших рассказов?

Понятно, что она спросила не то чтобы из интереса, а просто из вежливости, потому что неловко ведь, когда все молчат. Но писательница все равно отвечает. Идеи, говорит она, приплывают сами собой, а откуда – она даже не знает. Возникают, как из тумана. Не очень понятное объяснение, но человек сказал правду, как мог.

Тут начали задавать вопросы дети:

– А почему вы назвали девочку Кассандрой?

– Что случилось с собачкой? Про нее говорится в начале рассказа, а куда она подевалась в конце?

Писательница улыбается от этих вопросов. Она говорит, что собачка никуда не подевалась, просто о ней больше ничего не говорится, но, возможно, это ее ошибка. Я удивляюсь, когда это слышу, потому что никогда не думала, что писатели могут делать ошибки. Потом она начинает перечислять, с кем можно поговорить, когда чувствуешь себя таким несчастным, как Кассандра – с учителем, с другом, ну и, конечно же, с бабушкой и дедушкой.

И тут я поднимаю руку.

Она сразу указывает на меня – я знала, что так и будет, потому что с самого начала она заинтересовалась мной. Она все время посматривала на меня, когда читала, а теперь наверно думает: вот я скажу что-то интересное и необычное.

– А я вообще никогда не видела своих дедушек и бабушек.

Она улыбнулась и наклонилась вперед, ей и вправду стало интересно.

– Почему, милая?

– Потому что папины родители умерли, а мама со своими не разговаривает с тех пор, как я родилась.

Мамины руки в зеленых рукавах обхватывают колени.

Но писательница все понимает, она сильнее наклоняется вперед и говорит:

– Как интересно! Я была уверена, что ты скажешь мне что-то необычное.

Все решают, что это конец встречи, и начинают расходиться.

– Тебе понравилось? – спрашивает мама.

Опять я киваю, и все, я не могу спокойно говорить после того, как вот так только что выступила перед всеми.

– Пойдем перекусим, Кармел. Ты, наверное, проголодалась. Я, по крайней мере, ужасно.

Я благодарна ей, потому что знаю – ей очень хочется спросить, не чувствовала ли я себя после того, как ушел папа, как эта девочка из рассказа, а я и правда чувствовала, но сейчас не хочу обсуждать это.

Мы покупаем по хот-догу и едим, сидя на холме, прямо на траве, и нам сверху прекрасно видно все: и шатры, и великанскую книгу, и толпу, и людей на ходулях, которые возвышаются над всеми головами. Какое-то время мы жуем, молчим, потом я снова смотрю вниз и спрашиваю:

– Что это там такое?

От земли подымается какой-то дым, из-за него у людей не видно ног.

– Похоже, надвигается туман с моря.

– А, а то я подумала, что это пожар.

– Нет, это старый добрый туман. И, погляди-ка, он добрался до нас! – Мама смеется, ее синие глаза вспыхивают ярко-ярко.

Я кладу в рот последний кусочек сосиски и сжимаю его зубами. Подумав, я решаю, что туман мне нравится. С ним все выглядит еще страньше, вот это мне и нравится.

– Мне здесь так нравится! – говорю я, потому что это правда и потому что я чувствую это прямо всем телом.

– Правда, солнышко? – Мама доела свой хот-дог и повернула лицо к солнцу. – Мне тоже.

Такой счастливой и красивой я ее никогда не видела.

Но потом она снова превращается в шпиона.

9

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Сколько раз я уже вспоминала то, что случилось? Сколько раз еще буду вспоминать? Снова и снова я вижу это, как будто кинопленка перематывается в начало, и я опять смотрю тот же фильм.

После обеда народа стало столько, что не протолкнуться – детский фестиваль историй как магнитом притягивал родителей и их заскучавших в каникулы детей. Погода, которая с утра была прекрасной и выманила многих на природу, начала меняться к худшему. Солнце пыталось сопротивляться, но холодный туман добрался до нас, и все надели припасенные пальто и куртки. Я ощутила первые мурашки панического страха – а я-то надеялась, что это чувство не вернется. Кармел была все так же увлечена, ее захватили новые впечатления и извечная магия сказок. Мы бродили среди мам, которые толкали коляски, среди семейств, которые изучали свои программки, среди людей на ходулях, которые раздавали листовки и бутылки с водой. Я все время посматривала вниз, чтобы удостовериться в том, что красное пальто мелькает рядом.

Шум нарастал. Раздавался треск шутих, которых запускали, дым от них смешивался с ползущим туманом. Восторженные крики провожали гроздь желтых воздушных шаров, которая взмыла вверх и зависла в небе, словно бредовый, ненадежный заменитель солнца, занявший его место. Дым от ларька, где жарили бургеры, смешивался с мясным запахом от толпы, которая поедала их. Вспомнился школьный поход, когда учителя потеряли Кармел. Потом лабиринт, в котором она исчезла.

Я взяла ее за руку, но ее ладошка так и норовила выскользнуть, так что порой мне приходилось довольствоваться только одним пальцем. Не паникуй, говорила я себе, просто контролируй, чтобы она была рядом. Ей хочется показать, что она уже большая. Вдруг красное пальто исчезло – его загородила толстая тетка, которая, похоже, вообще не ощущала холода: толстые руки торчали из коротких рукавов розовой футболки и тряслись, как желе, на гигантской груди блестели серебристые звезды. Она наклонилась и ткнула воздушный шарик на палочке в детскую коляску: «Держи и немедленно заткнись». Тут снова показалось красное пальто Кармел, и я перевела дух. Я потянулась, чтобы схватить ее за руку, но тут между нами вклинился мужчина в свитере с узорами, на плечах он держал девочку в розовых ботинках и спрашивал у нее:

– Ты видишь медведя? Видишь медведя?

Потом на меня посыпались какие-то бумажки.

Я вновь увидела Кармел, смахнула бумажки на затоптанную землю, нащупала ее руку и сжала изо всех сил. Туман все плотнее обволакивал нас своей кисеей.

– Главное, не отпускай мою руку! – крикнула я.

От спокойствия, которое я испытала в поезде, не осталось и следа. Конечно, все забылось бы, если бы тот день не врезался в память навсегда. Забылась бы и моя паника – один из кирпичиков, которые час за часом складывались в событие, и теперь это событие заслонило собой все, вместо того чтобы давным-давно рассыпаться в пыль. Я этого не хотела, но, наверное, мой голос прозвучал слишком строго – не отрицаю, такое вполне возможно. И теперь меня тревожит самая страшная мысль – она стучит, как поезд, идущий без остановок.

Эта мысль: «Я сама виновата? Я сама виновата? Я сама виновата? Я сама виновата? Я сама виновата? Я сама виновата? Я сама виновата? Я сама виновата?»

10

Мамин голос становится резким и холодным, как туман. Мы идем на другой конец поля, где стоит большущий шатер – в нем продают книги. Туман заходит в шатер вместе с нами, он похож на дым. Вдобавок начинается дождик – такой, когда намокаешь сразу, поэтому все забиваются в шатер. В нем мамин голос лучше слышно, чем снаружи, она говорит:

– Кармел, стой на месте. Стой так, чтобы я тебя видела. Я тебя уже несколько раз теряла из виду.

А я ничего такого не делаю – просто хожу, чтобы рассмотреть книжки.

Столы завалены книгами, целые горы книг, и она покупает мне парочку. Когда она расплачивается, я оборачиваюсь и утыкаюсь носом в живот какого-то мужчины. Смотрю наверх – это тот самый мужчина из моего рисунка. Он высокий и весь какой-то «старинный», что ли, мне трудно это объяснить. Нет, у него нет на голове шляпы-цилиндра и длинных волос тоже нет, но все равно он не такой, как все остальные, он как будто пришел из прошлого. На нем белая отглаженная рубашка без воротника и черный грубый костюм. Я улыбаюсь ему, но он уже ушел.

Я снова поворачиваюсь к маме, она как раз берет пакет с книжками у продавщицы.

Даже тут, в шатре, она хочет держать меня за руку, крепко-крепко, не выпуская ни на секунду. Ну, немножко я могу потерпеть, а если мне нужно остановиться у стола и взять книжку, рассмотреть? Ведь это же бесит ужасно.

– Посмотри, посмотри туда! – Я показываю в сторону.

Там висят на ниточках кукольные рыцари на лошадях и сами собой движутся и подпрыгивают. Я хочу подойти поближе к ним и рассмотреть, как они устроены.

Она меня даже не слышит, рука у нее потная и скользкая, я растопыриваю свою ладонь, как клешню, чтобы ей было труднее меня удержать.

– Если ты не будешь держаться за руку, мы сейчас же отправимся домой, – говорит она противным строгим голосом, и я начинаю сердиться на нее за то, что она портит такой прекрасный день. Но я стараюсь не злиться, а объяснить:

– Я просто хочу посмотреть книги, а ты меня не пускаешь.

– Ну, мы можем разнимать руки возле прилавка. Ты согласна? – Она чуть-чуть улыбается натянутой улыбкой, совсем ненастоящей.

– Ну, ладно, – говорю я. Я все еще сержусь на нее, потому что мне больше не весело теперь, когда я вижу, что она боится.

Мы подходим к прилавку с целой горой книг.

– Давай посмотрим вот эту, – просто говорю я, чтобы отделаться от ее руки.

Я рассматриваю книги, они все такие малышовские – «Куда пропала Капелька?» и тому подобная ерунда. Но мне ужасно не хочется снова попадать ей в лапы, поэтому я разглядываю все медленно, внимательно. Вот Капелька в своем домике, вот на прогулке. От этих малышовских книжек я злюсь еще сильнее, но продолжаю их рассматривать и подолгу пялюсь на каждую картинку.

– Что тебя так заинтересовало, Кармел? Это же для малышей.

– Я хочу посмотреть вон ту книжку. – Я обхожу стол.

Я листаю книжку со сказками. Рисунки так себе, но я изучаю каждый: принцесса со своей горошиной, Золушка в лохмотьях, волк в красной шапочке – вид у него дурацкий. Я оглядываюсь в поисках новой книжки. Люди наседают на меня, кто-то задевает мешком по голове.

Настроение у меня немедленно портится. Таким ужасным оно редко бывает, и мне это очень не нравится. Кажется, что все кругом плохо, а я хуже всех. Сейчас мне хочется остаться одной. Вернуться обратно в утро, когда небо было такое ясное и все было так чудесно. В шатер набилось много людей, потому что начался обеденный перерыв, и все хотели спрятаться от дождя и купить что-нибудь. Меня так прижали к столу, что я чуть не сломалась пополам.

И тут мне пришла в голову мысль – протиснуться вниз и залезть под стол. Так я и сделала. Скатерть не доставала до пола, но все равно под столом было спокойно, уютно и укромно. Я решила, что буду наблюдать за мамиными ботинками – она заправила в них джинсы, – и выберусь в нужный момент.

Под столом стояла коробка с книгами, я заглянула в нее – там была куча книжек, которые мне читали, когда я была ребенком. Я вытащила одну. Это совсем не то что книжка про щенка Капельку. Я не чувствовала себя несмышленышем, а как будто чуточку возвращалась в свое детство, но это было даже приятно. Поэтому я стала читать «Шалунов» и смотреть картинки. Иногда я даже трогала их пальцем, сама не знаю зачем.

Когда я дочитала до конца, мне показалось, что прошло сто лет. А может, и нет. Иногда что-то такое происходит, и мне кажется, что я нахожусь где-то далеко. Так же было в тот раз, о котором рассказывал директор: я сидела на скамейке и смотрела на цветущее дерево – а мой ум ускользнул, и в мире остались только дерево и я. Потом он ускользнул еще дальше, и я очутилась в узком темном туннеле, в котором уже бывала когда-то, но в тот раз я там пробыла очень-очень долго. Только я не хотела даже ни словечка говорить об этом никому.

И вот сейчас такая же штука случилась с этими «Шалунами» – остались только книжка и я, но в туннель я все же не проваливалась. Просто мне на какое-то время снова стало пять лет, и это было очень приятно.

Вокруг стола стало гораздо меньше ног, и я выбралась наружу. Я испугалась – а вдруг, пока я сидела под столом, прошло очень много времени? Откуда мне знать? Я огляделась и не увидела мамы.

Я стала опять разглядывать книги. Я не знала, чем еще заняться. Потом решила – надо ее искать. Может, она ждет меня у конца прилавков. Я дошла до конца, но ее там не было. Я постояла немного. Потом я подумала – наверное, толпа оттеснила ее в конец очереди, но я не смогла найти этот конец, он как-то переходил в начало. Теперь мне, наоборот, ужасно хотелось, чтобы мама была рядом. У меня даже дыхание стало частым-частым, так мне хотелось ее найти. Я походила по шатру. Несколько раз возвращалась к тому столу, у которого мы потерялись, может, два, может, три раза, но ее там не было. Тогда я вышла из шатра и пошла по полю.

Теперь верхушки шатров и флаги нельзя было разглядеть из-за тумана – только люди были видны, и то, если близко. Звуки стали тихими, приглушенными, как будто на голове лежит подушка. Я засунула руки поглубже в карманы пальто, чтобы успокоиться, и подумала: ну все, чудесный день прошел, пора возвращаться домой – значит, нужно идти на поезд. Я стояла и раздумывала, как быть, а люди – я их не видела, только слышала их голоса – сновали вокруг.

Потом прямо передо мной из тумана вырос тот самый человек в круглых очках. Из-за тумана он появился внезапно, непонятно откуда, словно призрак.

– Боже мой! – Он выглядит огорченным, лицо сморщилось.

– Что такое? – спрашиваю я. Горло у меня так перехватывает, что становится больно, и дышать трудно.

– Боже мой, боже мой, – повторяет он. – Какой кошмар!

Голоса людей сквозь туман напоминают жужжание пчелы, которую я видела утром. Я сжимаю ладони изо всех сил, так, что ногти впиваются в кожу, потому что мне кажется, что я сейчас упаду.

– Где моя мама? – Я хочу закричать, но мой голос еле слышен, потому что в горле стоит ком.

Его лицо немного расправляется и делается уже не таким огорченным:

– Как тебя зовут? Назови свое полное имя.

– Кармел Саммер Уэйкфорд, – отвечаю я и стараюсь не заплакать. Но все это так ужасно, что сил больше нет, и я громко всхлипываю, и сопли текут из носа.

Он кивает, как будто как раз меня искал и наконец-то нашел, и говорит тихим голосом:

– Понимаешь, Кармел. Твоя мама. Она попала в страшную аварию.

У меня в ушах раздается жуткий звон, туман отделяет нас ото всех людей, остаемся только мы вдвоем.

– Кто вы такой? – спрашиваю я.

– Я твой дедушка, – отвечает он.

11

Ничего, говорю я себе. Все будет как тогда, в лабиринте. Я чуть не сойду с ума, буду бегать по полю, как сумасшедшая, разыскивая ее, но в конце концов мы встретимся.

Туман становился все гуще и холоднее, я то и дело спотыкалась о пустые пластиковые бутылки, о кочки.

– Кармел! – кричала я что было мочи. – Где ты?

Я все кричала и кричала, но туман не приносил ответа. Он поглощал мой голос, засасывал его в свою белизну. Больше всего я желала поймать глазом красное пятнышко, похожее на головку мака, который гордо выделяется среди колосков. Но перед глазами была только пестрая смесь красок, размытых из-за тумана, словно смотришь сквозь кисею. Я подумала, что нужно идти к выходу и просить, чтобы сделали объявление по громкоговорителю. Или бежать в пункт «Скорой помощи» – может, она упала, и ее отвели туда, и теперь она сидит там с лейкопластырем на коленке, а медсестра говорит ей: «Ну, вот так, все в порядке. Сейчас мама придет за тобой».

Люди вдоволь навеселились и захотели домой. Поле опустело, все скопились у выхода – это была временная арка с зубцами, вырезанная из фанеры, – и мне пришлось пробиваться сквозь толпу. Я толкалась и пихалась без всяких церемоний, только приговаривала через плечо вместо извинения: «Я потеряла дочку, пустите меня». Несколько человек спросили, не нужна ли мне помощь, но я не теряла времени на ответы.

– Кармел, где ты, где ты?

В билетных кассах возле арки не было ни души – видимо, организаторы полагали, что вряд ли найдутся желающие прийти на фестиваль в конце дня, и я стала проталкиваться обратно, не переставая кричать, пока вконец не охрипла:

– Кармел! Кармел!

Я вернулась в тот шатер, где потеряла ее. Еще не время паниковать, твердила я себе, еще не время. Успокойся. Возьми себя в руки сию же секунду.

Прилавок, у которого мы стояли, был наполовину пуст – много книг раскупили. Я хотела расспросить продавца, но его уже не было. Я подумала: как же они оставили книги без присмотра, ведь их могут украсть.

– Кармел, – позвала я. – Где ты?

Какой-то мужчина положил руку мне на плечо:

– Что случилось, милочка?

– Моя дочка. Не могу найти ее. – Только тут я поняла, что у меня в глазах стоят слезы.

– Ах, боже мой, боже мой. Вам нужно пройти в главный шатер. Там вам помогут. Возможно, она уже ждет вас там.

– Да, спасибо. Спасибо. А где это?

– Спросите у кого-нибудь из сотрудников, вам покажут.

Я вытерла глаза.

– Не волнуйтесь, милочка, – сказал незнакомец. – Она отыщется. Моя дочка тоже все время терялась, когда была маленькой.

Я послушалась его совета и пошла на поиски администратора. Он прав, думала я. Тут должен быть какой-то специальный шатер или место для потерявшихся детей. Но туман так все затянул, что шатры невозможно было разглядеть. Меня снова охватила паника. Среди такого множества людей я почувствовала себя одинокой – это было новое и ужасное одиночество.

Что, если, что, если… я никогда снова не увижу ее? Нет. Нет. Нет, только не это.

Я споткнулась, чуть не упала, выпрямилась. Прекрати, не смей думать об этом!

Я попробовала снова звать ее, но мой голос сорвался на писк. Волна ужаса накатила на меня. Я протянула руку и молча схватила какую-то женщину за красный рукав.

– Отпустите меня, – сказала она. – Отстаньте от меня.

Она стряхнула мою руку и исчезла в тумане.

Мимо прошел человек на ходулях, они были так близко, что можно было дотронуться до них. Я собрала все остатки голоса и вытолкнула их из глотки, чтобы получился крик: «Пожалуйста, помогите мне. Помогите!» Мне было наплевать, что обо мне подумают, пусть принимают за сумасшедшую, за ненормальную.

Ходули остановились, потом стали надвигаться на меня, и я снова закричала. Ходули замерли, с них спрыгнул молодой человек с косичками на голове и встал рядом со мной.

– Вам нужна помощь? – Его костюм состоял из ярких заплаток, но под разноцветной курткой виднелись крепкие плечи – как-никак он проходил на ходулях целый день. Я вспомнила мужчину в кепке из лабиринта и испытала облегчение. Человек на ходулях – он из организаторов, он знает все, он скажет, куда нужно обратиться.

– Моя дочка, она потерялась, – выпалила я.

– Где вы ее видели в последний раз?

– В шатре, где продавали книги.

– Наверняка там многие потерялись. Очень досадно, что это случилось сегодня, во время столь длительного мероприятия. Туман с моря, конечно, ухудшил ситуацию. Должно быть, его спровоцировала жаркая погода, которая была с утра.

От его рассудительных слов мне стало немного спокойнее: он сказал, что много людей, по всей видимости, сегодня потеряли друг друга, так, словно это недоразумение, с которым легко можно разобраться.

– Я отведу вас в шатер администрации, и они объявят по громкоговорителю сообщение. Она отыщется, и вы преспокойно отправитесь домой.

И он повел меня через поле, держа ходули под мышкой.

Туман проник и в шатер, он стелился понизу, и мы шли как будто по облакам. Женщина с ярко-рыжими, наверняка крашеными волосами – их рыжина выглядела неестественно – прохаживалась туда-сюда и говорила по мобильному телефону, и я почему-то заметила, что к ее каблуку приклеился обрывок коричневой бумажки. На вытоптанной траве разные люди паковали вещи в коробки.

Парень в заплаточном костюме подвел меня к рыжеволосой с мобильным телефоном.

– Эта дама потеряла свою дочь, – сказал он. Затем отошел, вернулся со складным стульчиком и предложил мне сесть. Но я не хотела садиться.

Рыжеволосая посмотрела на меня цепкими голубыми глазами и неохотно спрятала телефон в кожаный футляр, который висел у нее на поясе и напоминал портупею.

– Я полагаю, она потерялась в толпе. Сколько времени прошло с тех пор, как вы ее видели? – Когда она произнесла это, на языке сверкнул серебром пирсинг. Она говорила так, словно пропажа ребенка – мелкая неприятность, с которой можно справиться одним щелчком пальцев, а вообще-то ее предназначение – более важные дела.

Я посмотрела на часы и вместе со вспышкой острой боли в горле осознала, что прошло не более часа.

– Давно. Полтора часа назад. Даже больше. – Я решила преувеличить, потому что понимала: она не воспринимает меня всерьез, у нее нет дочери, и детей она считает пустой тратой времени.

Она переступила с ноги на ногу и тут заметила клочок бумаги на каблуке. Словно балерина, она закинула ногу назад, придержала одной рукой, а другой сняла бумажку.

Проделав это, она сказала:

– Я могу сделать объявление.

– Пожалуйста, прошу вас. Если можно. Ее зовут Кармел, на ней красное шерстяное пальто.

– Сколько ей лет?

– Восемь. Восемь лет.

Она подошла к радиотрансляционной установке, которая стояла на столике, а парень с косичками смотрел на меня большими добрыми глазами:

– Не волнуйтесь. Сегодня все смешалось из-за погоды.

Я молча кивнула в ответ.

– Внимание. Прошу внимания. Потерялся ребенок. Потерялась девочка. Зовут Кармел. Одета в красное пальто. Возраст восемь лет. Если вы ее встретите, приведите в большой шатер в конце поля. Потерялся ребенок…

Я выбежала наружу и попыталась искать ее на поле, хотя видимость была ужасной. Я вернулась. Рыжеволосая уже разбирала коробки, откладывая в сторону стопки неиспользованных программок.

– Пожалуйста, объявите еще раз! – крикнула я.

– А не могли бы вы… – Глубокая морщина пролегла у нее между бровями.

Парень в заплатках заметил, что ситуация накаляется, и вмешался.

– Объявите еще раз, – сказал он рыжеволосой.

– А мы с вами пока пойдем, походим по полю, – повернулся он ко мне. – Меня зовут Дэйв.

Он взял меня за руку, его коричневые пальцы оказались жесткими и сильными.

– А вас как?

– Бет, – промямлила я.

Поляна превратилась в месиво листовок, палочек от леденцов, раздавленных пластиковых стаканчиков. От этого месива поднимался запах густой, сладковатый и холодный, с примесью чего-то непонятного. Из шатра снова раздалось объявление, но никто не обратил на него особого внимания. Дэйв помогал мне обследовать маршрут, поддерживая за руку. Мы снова пришли в шатер с книгами – он звал Кармел по имени звучным, рокочущим голосом и заглядывал под столы. Я делала то же самое.

– Хорошо. А теперь займемся полем.

После каждого обхода поля мы возвращались в шатер к рыжеволосой, узнать, не появилась ли Кармел. Каждый раз я надеялась, что увижу красное пятнышко между коробками или глаза, тревожно выглядывающие из занавески шатра, и каждый раз напрасно, и на меня накатывала тошнотворная паника. Паника нарастала, постепенно усиливаясь, словно кто-то пел одну и ту же ноту, но все выше и выше.

Время двигалось рывками, и мне трудно было сказать, сколько прошло – много или мало. Я взглянула на часы, когда мы снова прочесывали поле, но я шла очень быстро, почти бежала, а шок мешал мне понять, что показывают золотистые стрелки.

И снова в шатер к рыжеволосой. Никого. И снова объявления.

Нет, нет, нет. Да, такое уже было – лет пять назад. Я не помню, нашлась ли она. Надеюсь, что да, какой ужас, что я не помню. Пол. Мне нужно поговорить с Полом. Рассказать ему, позвать на помощь. Он будет психовать, рассердится, что я потеряла ее. Я не в силах думать об этом, я просто хочу…

– …вернуть ее. – Я не заметила, как эти слова произнесла вслух, точнее провыла.

– Что? – растерянно спросила рыжеволосая с мобильником.

– У вас ведь есть телефон?

В ту пору еще не у всех были мобильные телефоны, и я все откладывала покупку из-за дороговизны.

– Да.

– Вызовите полицию, прошло уже слишком много времени, – сказала я через плечо, обернувшись. Я все время выглядывала из шатра, не покажется ли Кармел.

Рыжая набрала номер раз, потом еще раз – проблемы со связью. Вне зоны покрытия, так она объяснила. Хотя я точно знаю, я где-то слышала, что в экстренные службы можно дозвониться отовсюду. Она просто не хочет, подумала я, считает меня истеричкой. Но потом она сообразила, что это у нее телефон разрядился, и попросила у кого-то из тех, кто упаковывал ящики, еще один.

На поле почти никого не было. Я посмотрела на часы и постаралась сосредоточиться. Время высветилось резко и отчетливо: прошло два часа. Два реальных часа, уже без всяких выдумок, которыми я хотела привлечь внимание рыжей.

– Скажите им, что прошло целых два часа, обязательно скажите.

– Да, мать находится здесь, рядом со мной, – говорила она в трубку. – Да, правильно…

Я выхватила телефон:

– Пожалуйста, умоляю, приезжайте как можно скорей! Уже прошло столько времени, как она исчезла, целая вечность. А она не из тех, она не такая, это на нее не похоже, – говорила я. Да, я кривила душой. Но надо же было как-то, хоть как-то заставить их отнестись ко мне серьезно. Мой голос поднимался выше и выше, пока не сорвался на крик, как от боли.

Рыжая взяла у меня трубку и объяснила, где находится площадка фестиваля и как нас тут найти.

Обстановка в шатре изменилась. Люди продолжали паковать вещи, но притихли и отводили глаза, как будто присутствовали при несчастном случае, который старались не замечать. Ноги у меня задрожали, и я рухнула на стул, который принес Дэйв. Рыжая села на соседний. Она заметно подобрела.

– Едут, – сказала она.

Вечером на поле не осталось людей, но догадаться об этом можно было только по наступившей тишине. Туман захватил все, и его белую толщу прорезали только фонари полицейских. Их, по-моему, приехало не так уж много. Нужно бы, чтобы прибыло целое подразделение, большой отряд полиции.

Иногда полицейские автомобили включали фары, и когда они разрезали туман, в нем появлялись голубые трещины. Окружающее напоминало сон. Возникло странное чувство, будто находишься под водой или в гигантском сосуде с густым клеем, и казалось – если туман рассеется, мы увидим ее: стоит посреди черного поля, замерев от страха, а на красном пальто – капельки воды. Еще казалось, что это какой-то фильм и мы – персонажи в нем, а туман служит экраном и на нем не хватает только вспышки красного пальто.

– Я лучше поеду домой.

Успокаивающие голоса вокруг меня. Три или четыре голоса сразу, готовых усмирить мое отчаяние. Направить события по нужному руслу.

Мне было трудно стоять прямо, и я оперлась коленом о стул.

– Я должна поехать домой. Вдруг она там. А у нее нет ключа. Она не может войти в дом.

Теперь только один успокаивающий голос. Он принадлежал высокому худому человеку с рыжеватыми волосами, который приехал битых полчаса тому назад и теперь, похоже, тут всем заправлял. Как его зовут? Голова мне отказывала. Детектив… как его… Энди.

– Мы вот как поступим, Бет. Мы вот что сделаем. Мы пошлем кого-нибудь к вам домой. Вы дадите нам ключи, и мы пошлем человека. А еще лучше будет, если вы скажете, где можно найти фотографию Кармел, вот так будет лучше всего, правда, Бет?

Он улыбался ободряюще, словно ему в голову пришел блестящий план и он предлагал разделить с ним его. В слабом свете его лицо казалось восковым – может, сейчас оно растает, а я проснусь, как от удара, и испытаю облегчение. Но вместо этого волна ужаса опять накрыла меня.

– Пожалуйста, ну пожалуйста, найдите ее. Умоляю, – слышала я свой лепет. Я посмотрела на часы: прошло четыре с половиной часа. Но он снова что-то толкует про фотографии:

– Недавние снимки. Самые свежие, какие есть. Мы отвезем вас домой, но по дороге заедем в участок и напишем подробное заявление.

– О нет, нет. – Я вдруг испугалась при мысли, что придется покинуть это поле. Приехать вдвоем, а уехать одной – это значит признать факт, что она исчезла.

– Бет, я хочу, чтобы вы помнили, – его светло-карие глаза с редкими ресницами пристально посмотрели в мои, – вы должны помнить, что вы не одна. Вон нас сколько, – и он показал широким жестом за спину, туда, где виднелись фонари, слышались голоса в тумане, голубые фары прочесывали воздух. – Мы все с вами и все за вас.

Я отдала ключи и позволила отвести себя в полицейскую машину. Энди поддерживал меня под руку и нес фонарь, чтобы подсветить нам путь. Свет выхватывал какие-то фрагменты: усыпанную мусором слякоть под ногами, пустые хлопающие шатры – праздник превратился в гигантскую помойку. Теперь предстояло разобрать все эти конструкции, и у входа скучились рабочие, они курили и переминались с ноги на ногу. Подойдя ближе, я увидела оранжевые огоньки сигарет и услышала смех, который оборвался со словами:

– Тсс, тише. Это мать, она идет сюда.

В нашей жизни чужое несчастье вызывает либо нежелание замечать его, либо жгучий интерес. Одни опустили глаза, а другие внимательно разглядывали меня, пока я шла мимо. Рабочий в фетровой шляпе сказал с польским акцентом:

– Господь с вами, женщина, с вами и с вашей дочкой. Я молюсь Деве Марии…

Наконец-то я на заднем сиденье машины. Энди сел рядом, на лицо его легли синие и красные отсветы автомобильных фар.

– Постарайтесь взять себя в руки, – сказал он очень тихо и спокойно. – Дети иногда уходят от родителей и теряются.

– Она не могла так поступить. Не могла уйти от меня. Так надолго.

На поворотах его прижимало ко мне. Он повернулся и улыбнулся:

– Разве это не значит, что все будет хорошо?

Но ничего хорошего не было. В полицейском участке стало окончательно ясно, что все очень плохо. Банальности, которые изрекал Энди, были лишь уловкой, чтобы погасить мою истерику. Я увидела, что они намерены привести в действие какой-то план. Они понимали… они понимали, что умная симпатичная девочка восьми лет не просто заблудилась. И не вернется сама. Они же ничего не знали про те случаи, которые бывали раньше. И я не хотела им рассказывать. В полицейском участке оказалось еще больше глаз, они смотрели на меня со страхом, жалостью, укором, смущением: женщина, которая сидела за конторкой, мужчина, который отпирал комнату для допросов, женщина, которая вела меня по залитому флуоресцирующим светом коридору. К исполнению служебных обязанностей она приступила после того, как старательно накрасила глаза перед зеркалом в туалете. И я заметила две бирюзовые вспышки, прежде чем она опустила веки и уставилась в пол.

– Нам нужно составить заявление, как полагается, – сказал Энди.

В комнате за столом сидела женщина, круглолицая, хорошенькая.

– Это Софи, она, как мы это называем, специалист по работе с родственниками. Она здесь ради вас, Бет, чтобы оказать вам любую помощь, какая потребуется…

Софи посмотрела на меня. Взгляд задержался на мне на одно мгновение, но он был глубоким, проницательным. Как будто она проникла внутрь меня и оценила мое состояние. Через секунду она улыбнулась и сказала:

– Бет, если у вас есть вопросы, задавайте. Может, вам что-то нужно? Скажите мне.

Что мне нужно? Мне нужна моя дочь, больше ничего.

– Здравствуйте, Софи. Благодарю.

Я села напротив них за поцарапанный деревянный стол и стала отвечать на их вопросы. Они записывали мои ответы в блокноты и на магнитофон. Я старалась отвечать как можно точнее, пыталась сосредоточиться на вопросах, но волны отчаяния накатывали и уносили внимание прочь, поэтому мне приходилось переспрашивать вопрос.

– Расскажите нам об отце Кармел, нужно как можно скорее связаться с ним. Мы позвонили по домашнему номеру, который вы дали, и подъехали к дому, но там никого нет.

Мне стало их так жаль – Пола и Люси. Нежный бутон их чувства вот-вот превратится во что-то грубое и хрупкое – в розочку из этих ужасных керамических венков, которые встречаются на кладбище на грязных могилах.

– Господи, можно я позвоню ему? – Я начала рыться в сумке в поисках ежедневника, на титульном листе которого был нацарапан номер его мобильного. Я сообразила – это все, что у меня есть, номера стационарного телефона я не знаю, а эта ниточка такая ненадежная. Софи ласково положила ладонь на мое плечо:

– Чуть погодя. Вы сказали, что вы разведены. После развода были проблемы?

– Нет, ничего серьезного. Я имею в виду, одно время он не навещал нас. Предполагалось, что он будет видеться с дочерью каждые выходные, а он несколько месяцев не приходил. Потом вдруг приехал и повез ее в город.

– То есть он не соблюдал договоренность о встречах с ребенком?

– Вроде того. Точнее, нет, ничего подобного… Дело не в этом. Просто у него сейчас роман с одной девушкой, и его, конечно, сильно поглощают эти отношения. Мы только-только начали общаться снова. Я имею в виду, нормально. Было очень тяжело.

Они переглянулись.

– Как вы думаете, существует ли вероятность того, что он забрал девочку? – спросил Энди. – Я понимаю, это трудно вообразить, но порой отцы совершают очень странные поступки после развода. Похищают детей ни с того ни с сего и никому ничего не говорят.

– Нет, Пол на это не способен. Он, как бы это сказать… У него кишка тонка для этого. Кроме того, вряд ли он знал, куда мы поедем сегодня. Нет, нет, вы попали пальцем в небо. Это не он. Ищите в другом месте.

И все-таки мне закралась в голову мысль – а вдруг я упомянула при нем, куда мы поедем, и он задумал похитить ее. Я посмотрела в темноту за окном.

– Он, наверное, сейчас дома, – сказала я. – Не думаю, что они куда-то ходят по вечерам.

Софи быстро вышла. Наверное, распорядиться, чтобы отловили Пола. Скоро возле их домика притормозит полицейская машина. Голубой луч пролезет в окно, поползет по стенам их гостиной.

Смотрю на часы: восемь вечера. Сидеть неподвижно очень тяжело. Невыносимо. Как будто я привязана к металлической решетке, на которую подают разряды тока, они заставляют меня дергаться и подскакивать, а я должна сидеть прямо и смотреть на этих двоих. Растущую панику я загнала в глубь тела, чтобы голова могла работать, и рассказала им все, что они хотели знать. К счастью, они обходились без комментариев. Я то ходила туда-сюда, то била рукой по голове, то падала на стул, свесив руки вдоль тела. Они не возражали, лишь бы я продолжала рассказывать. Я рассказывала: кто, когда, где, с кем, школа, друзья, дедушки, мои знакомые мужчины, глаза – голубые или карие, волосы – цвет, длина, густота, кудрявость.

Принесли альбомы с фотографиями и положили на стол – было странно видеть их, вырванными из домашней обстановки, здесь, рядом с подмигивающим магнитофоном. Я как раз описывала, наморщив лоб и стараясь быть как можно точней, цвет ее волос. Ни блондинка, ни брюнетка. Наконец-то я нашла подходящее сравнение: «как бумага на коричневом почтовом конверте».

12

– Быстрей, быстрей!

Мы бежим к стоянке автомобилей, и он все время торопит меня. Он-то высокий, ноги длинные, конечно, он бегает быстрей. Он оглядывается на меня и твердит испуганно:

– Нельзя терять ни минуты. Быстрей, поднажми еще, ну, изо всех сил!

Я и так бегу изо всех сил и поднажать еще не могу. Трудно бежать, когда ты плачешь, из носа текут сопли и нет времени достать из кармана платок, который, я знаю, там лежит. Мы добегаем до его машины, она белая. Я заметила ее только тогда, когда мы подбежали вплотную, потому что она такого же цвета, как туман.

– Срочно едем в больницу, – говорит он и открывает дверь.

Я сажусь на сиденье рядом с ним. Машина очень чистая, и сиденья, тоже белые, даже блестят. Он трогается с места, а я тру лицо ладонями, хочу вытереть сопли и слезы, но они только перемешиваются между собой и засыхают, так что у меня на лице образуется противная корка.

Мы едем медленно, потому что впереди нас много машин, которые тоже отъезжают.

– Что с-случилось? – спрашиваю я. Мне кажется, что весь мир куда-то проваливается, и никогда в жизни мне не было так страшно. Как будто я оказалась в телевизоре, в одной из этих страшных программ, или в чужой стране, где падают бомбы и извергаются вулканы.

Мне не видно его глаз, потому что туман за окном отражается в его очках.

– Боже мой, – говорит он. – Мама искала тебя на стоянке автомобилей, и ее переехал грузовик.

– О нет, нет, нет! – Я поднимаю руки, словно сверху на меня падает что-то тяжелое, а я хочу закрыть голову. – Она… она… жива?

– Жива, да. – Его губы вытягиваются в нитку. – Жива, но травмы очень тяжелые, Кармел. Она думала, что ты сбежала от нее.

– Я не сбегала! – кричу я и поворачиваюсь в его сторону, чтобы он лучше понял. – Я не сбегала! Мы просто потеряли друг друга.

И тут я замолкаю, потому что чувствую страшную вину. Только теперь вина – это не маленький камушек в животе, а огромный камень, такой огромный, что не вмещается в животе и подкатывает к горлу. У меня ужасное чувство, что это я во всем виновата, потому что не хотела держать ее за руку и быть хорошей девочкой. Я вела себя плохо, по правде говоря. Я представила себе, как из-под грузовика торчат ее коричневые ботинки – так из-под домика, который приземлился на ведьму, торчали ведьмины ноги на рисунке из книжки «Волшебник страны Оз». То есть совсем не так, ничего общего, потому что книжка – это выдумка, и ведьма была злая, а мама никакая не ведьма, она добрая, и даже если иногда мы немножко ссорились, какая разница.

Я плачу, плачу долго, но дедушка не говорит ни слова. Слезы смыли корку из соплей, а глаза от слез так распухли, что не помещаются в голове. Я вытаскиваю из кармана платок и вытираю нос, но платок очень маленький, все течет у меня сквозь пальцы.

– Вот, возьми. – Дедушка протягивает руку и достает с заднего сиденья упаковку бумажных платков.

Я понимаю, что такого необычного в его голосе: он говорит, как ирландец, что ли, а я понятия не имела, что мамин дедушка был ирландец.

Мы выезжаем на шоссе, я перестаю плакать на минутку и в первый раз внимательно разглядываю его. Самое приметное в нем – то, что он какой-то бесцветный. У него светлые волосы, аккуратно подстриженные, и туман отражается в его очках, как будто они заклеены кусочками бумаги, и только серебристая оправа очков поблескивает.

Мне вдруг приходит в голову – он похож на привидение, и я спрашиваю:

– А почему ты с нами не поздоровался, когда мы встретились тогда?

– Ах, Кармел. Ты же знаешь, что мы с твоей мамой в ссоре. – Он поворачивается и смотрит на меня, а не на дорогу, хотя управляет машиной. – Неблагодарность детей так трудно пережить.

– А откуда ты узнал, что мы будем на фестивале? – спрашиваю я. Мне это раньше не пришло в голову. Теперь, когда я перестала плакать, заработал мой ум, и он пытается понять, как чудесный день превратился в кошмар, который к тому же состоит почти из одних загадок.

– А я и не знал. Я просто увидел тебя и понял – вот она, моя малышка Кармел.

– Но как ты понял, что это я?

Мама ничего почти не говорила про своих маму с папой, разве что: «Мы не поддерживаем отношений. Это очень плохо». Я жалела, что у меня нет бабушки с дедушкой, когда друзья рассказывали про своих, как они гуляют вместе или пекут печенье и всякое такое.

– Твоя мама посылала мне фотографии каждый год. На Рождество.

– Правда?

– Да, и мы говорили по телефону несколько раз. Мне хотелось знать, как у вас дела, хотя мы и не виделись.

Я подумала – наверное, они разговаривали поздно вечером, когда я спала, потому что ни разу не слышала.

Он поворачивается и слегка улыбается мне, и тут я вижу его глаза. Они светло-голубые и какие-то туманные, но видно, что они добрые, и голос звучит так участливо, как будто он по телефону спрашивает, как дела.

– Я понимаю, ты хочешь задать множество вопросов. Но сейчас у нас мало времени. Какая все же невероятная удача, что я оказался на фестивале. Ты даже не представляешь, как я рад.

Я молчу в ответ, потому что не вижу тут никакой удачи и не понимаю, чему сейчас можно радоваться. Все пошло наперекосяк с той минуты, когда дракон коснулся моего лица своими крыльями и все вокруг почернело.

Машина движется в тумане, я совсем не понимаю, где мы, и мне начинает казаться, что в целом мире никого не осталось, кроме нас двоих, и едем мы не по дороге, а по облакам. Похоже, сегодня такой день, когда может случиться все, что угодно. Мы с мамой видели даже, как птицы исчезали в шляпе одного мужчины. Я нащупала пальцами какие-то узелки на сиденье – оказывается, там черный шов на белой обивке. Я дышу медленно и глубоко, как учила мама, когда я маленькая упала и вся была в крови.

– Больница уже близко?

– Да, совсем рядом.

Но мы все едем и едем и никак не приедем, и мне снова становится страшно.

– Скажи мне точно, сколько минут еще ехать, – прошу я.

Он издает короткий смешок и какой-то странный звук горлом.

– Я вот что тебе скажу, моя милая. Давай я позвоню в больницу и узнаю, как там мама. Неплохая мысль? – Он поворачивается и улыбается.

– Да, пожалуйста. – Мой голос еле слышен.

Он съезжает на обочину, и мы останавливаемся на траве. Он достает телефон из кармана, открывает дверцу машины.

– Снаружи лучше сигнал, – говорит он и хочет выйти, но вдруг спохватывается: – А у тебя есть телефон, моя милая?

– Нет.

Он кивает и выходит из машины.

Мне видна в окно только нижняя часть его туловища – он нажимает на кнопки телефона, – а потом туман скрывает его целиком. Как я хотела телефон на день рождения! Но мама с папой сказали «НЕТ», телефон я получу, когда подрасту, потому что от телефона у детей мозги закипают. Я рассказала об этом Саре, и она схватилась за голову и изобразила шипенье, как будто вода в кастрюле закипает, потому что ей-то подарят телефон на день рождения.

Он остановил машину совсем рядом с каменной стеной, поэтому из окна я мало чего могу видеть – только какие-то колючки, которые торчат над ней, да щели между камнями. Я подумала – может, выйти из машины, но стена мешает открыть дверь с моей стороны. А перелезать на другую сторону страшно – не хочется запачкать ботинками белые сиденья. Я вся заледенела, и к тому же теперь, когда дедушка был не рядом со мной в машине, а где-то снаружи, мне снова стало страшно – ведь я его совсем не знаю. И неизвестно, как мама отнесется к тому, что я с ним, а страшнее всего была мысль, что она не знает, где я, от этой мысли меня прямо бросало в дрожь. Дверь открывается, от неожиданности я аж подпрыгиваю, и дедушка догадывается, что я испугалась. Это можно понять и по моему лицу, и по тому, как я сжимаю руки одну в другой.

– Не хочу огорчать тебя, Кармел. – Он садится рядом и кладет руку мне на плечо. Голос у него добрый и ласковый.

Я киваю. Мне немного лучше становится оттого, что он вернулся и знает, что делать, куда идти и все такое.

– Не хочу тебя огорчать, но я должен тебе сказать… Боюсь, что мы не сможем поехать сейчас в больницу.

Я подскакиваю, как на пружине:

– Почему? Почему?

Он защелкивает дверь со своей стороны.

– Маму увезли в зал. Мы не сможем увидеть ее.

Еще одна загадка.

– Какой еще зал? Почему ее увезли в спортивный зал?

Он улыбается немного криво, одной стороной рта больше, чем другой.

– Ты не поняла, моя милая. Имеется в виду операционный зал. Так называют место, где врачи делают людям операции. Врачи пытаются спасти ее, и они спасут. Не правда ли, это очень хорошая новость, Кармел?

– Да, наверное, – бормочу я. Но мне как-то не нравится эта картина: мама лежит на большом столе под яркой лампой, а врачи разрезают ее, пока она спит.

– Так что нет никакого смысла ехать туда сегодня. Они сказали, что завтра позвонят. Ты хочешь пить, моя милая?

Я киваю. В горле у меня пересохло. Он открывает ящик для перчаток и вынимает бутылку с водой. Она наполовину пуста, значит, из нее уже кто-то пил, мне это неприятно, и я стараюсь не прикасаться губами к горлышку.

– Мы поедем сейчас ко мне, побудем у меня какое-то время. Пока не получим известий из больницы. Я организую тебе что-нибудь поесть.

– Хорошо, – соглашаюсь я, хотя его, похоже, не интересует мое согласие.

Он заводит машину, и мы снова выезжаем на дорогу.

– А папа? – вспоминаю я.

– Да, я только что говорил и с ним. Он сейчас мчится в больницу и очень рад, что есть кому позаботиться о тебе. Он сказал, что из-за стресса плохо соображает.

– А…

Да, это очень похоже на папу. Я откидываюсь на сиденье, ужасно клонит в сон, но я стараюсь не засыпать. У меня только одна мысль – больше всего на свете я хочу оказаться дома с мамой, и чтобы все было, как прежде. Чтобы не было этой дурацкой сказки про фею, которая должна заслужить себе крылышки. И даже встречи с настоящей писательницей. Где они, все эти феи и писатели, теперь, когда человеку нужна помощь? Нету их. А если бы я оказалась снова с мамой и все было бы хорошо, то я бы никогда-никогда больше не отходила от нее ни на шаг. Я была бы с ней всегда. Держала бы ее за руку. И даже за забор во дворе не выглядывала бы. Никогда.

13

Едем мы очень долго. Наступает ночь, за окнами машины становится темно. Я так устала, что засыпаю.

Когда просыпаюсь и вижу ветровое стекло автомобиля, мне кажется на мгновение, что я смотрю в большой телевизор с разбитым экраном, через него смутное изображение пытается проникнуть по эту сторону.

– Ты заснула, малышка Кармел.

Я поворачиваю голову, дедушкины руки крепко держат руль, как будто он не вел машину все это время, пока я спала. Я не удивляюсь, когда вижу его, потому что я ничего не забыла во сне, хотя и могла бы. Но почему-то у меня бегут мурашки по спине, наверное, это от того, как он произносит «малышка».

– Это замечательно, милая, что ты поспала. Сон – это прекрасно. Он поможет тебе справиться с тем потрясением, которое ты пережила. – Голос у него снова добрый, и я решаю, что просто он, наверное, из тех людей, которые не привыкли общаться с детьми – как папина подружка, например, – поэтому его слова звучат как-то неискренно и натянуто, что ли.

Он, похоже, совсем не устал. Так и пышет энергией. Мама говорила мне как-то, что такое бывает, если долго не спать. Усталость проходит, и наступает такой… подъем сил.

Я сижу в мягком кресле, которое успела нагреть за это время.

– Тут очень темно. – Я пытаюсь разглядеть, где мы едем.

– Я выбрал трассу В. Она как-то повеселее, – отвечает он.

Я не понимаю, чего тут веселого может быть, когда за окном полная темень и вообще ничего не видно, только трава – ее освещают фары – хлещет по колесам. Дедушка начинает напевать:

– Я выберу трассу В, а ты не станешь возражать, – и смеется своей песне так, словно придумал что-то очень умное.

– Подпевай, Кармел, я научу тебя словам. «Я выберу трассу В, а ты не станешь возражать…»[1]

– Нет, спасибо.

Он крепче сжимает руль и снова смеется.

– Это было бы весело. Когда поешь дуэтом – путь кажется короче.

– Нет, спасибо, – я изо всех сил стараюсь быть вежливой, но что делать – мне совсем не хочется петь его песню. Не такое у меня настроение.

Он все уговаривает и уговаривает меня, потом, наконец, сдается.

– Уже недалеко.

Я вглядываюсь в темноту, как кошка, и начинаю различать очертания черных холмов. Это похоже на сельскую местность, только без единого дома.

– Я думала, ты живешь в Лондоне, – говорю я.

– Ну… понимаешь, Кармел. Дело в том… дело в том, что мы жили в Лондоне. Но после смерти твоей бабушки я не смог там оставаться. Потом я встретил Дороти, она настоящее сокровище, и мы поселились в Уэльсе. В ожидании попутного ветра, который забросит нас куда-нибудь еще.

– Бабушка умерла? – Я подскакиваю. – Когда она умерла?

– Несколько лет тому назад. Разве мама не говорила тебе, милая? – Он укоризненно качает головой, как будто осуждает маму за то, что скрыла это от меня.

– Ну, может, и говорила. – Я хочу защитить маму и делаю вид, что не помню точно, говорила она или нет.

– Я думаю, ты бы запомнила, Кармел, – отвечает он, и он, конечно, прав.

Я прихожу к выводу, что невозможно по-настоящему горевать из-за смерти совершенно незнакомого человека, даже если это собственная бабушка. Но очень уж странно выходит, что мама об этом ничего не сказала. Очень хочется спросить, почему они с мамой поссорились, но боюсь, что это будет очень невежливо с моей стороны. Потом мне приходит в голову мысль, что мама никогда ни с кем не ссорится без причины, поэтому решаю держать с ним ухо востро и внимательней присмотреться к нему – тогда, может, сама пойму, в чем дело.

Я ужасно устала, глаза щиплет, как будто в них насыпали песка, но все равно я ни на минуту не могу забыть о маме.

– Можно еще раз позвонить в больницу и узнать, как там мама?

– Уже очень поздно. Персонал спит, потому что сейчас глубокая ночь.

– Правда?

– Угу. Мы позвоним утром, и, даст бог, нам сообщат хорошие новости. Ну вот, мы почти приехали.

Мы все едем и едем, взбираемся на холмы и петляем среди них, и я слышу, как ветер колотит в машину.

– Вот и приехали, – говорит он, и фары освещают самые высокие железные ворота в мире.

– Значит, ты живешь здесь?

Место какое-то пугающее, но я не хочу это говорить вслух.

– Да, временно. Дом выглядит огромным, но мы, Кармел, снимаем только маленький уголок. Остальное пустует.

– Понятно, – выдавливаю я.

Он потирает руки. Так обычно делают люди, когда обдумывают, как им поступить дальше. Он выходит из машины и отпирает большущий замок, который висит на воротах. В свете фар его светлые волосы сияют вокруг головы. Он открывает ворота и возвращается в машину.

Мы въезжаем во двор, и фары освещают огромное каменное здание, похожее на старинный замок. Он останавливается сразу за воротами и выходит, чтобы закрыть их.

Когда он возвращается, я спрашиваю:

– Это замок, что ли?

Он улыбается, выключает двигатель, и фары тут же гаснут, и все погружается в темноту. Теперь он сидит рядом со мной в полной темноте, и я не знаю, улыбается он еще или уже нет. Я не знаю, какое у него выражение лица.

Его голос раздается из темноты.

– Нет, милая. Это не замок, – отвечает он. – Это то, что в старину называлось «работный дом». Инвесторы начали его перестраивать, но у них закончились деньги, и мы тут приютились. – Судя по голосу, он улыбается.

Я слышала о работных домах. В школе по истории мы проходили. Туда отправляли людей, которые… которые «сбились с пути и попали в трудное положение». Но я не задаю никаких вопросов.

– Пора вылезать из машины, милая.

Я выхожу, но я так устала, что ноги меня не слушаются. К тому же вокруг совсем темно, и непонятно, куда идти. В лицо дует холодный свежий ветер, он пахнет травой и цветами.

– Погоди, я помогу тебе. Я думал, у меня в машине есть фонарик, но, похоже, я забыл положить его. – Он смеется: – Какой глупый дедушка!

Я чувствую, как он кладет руку мне на плечо и направляет меня, но я спотыкаюсь и чуть не падаю, потому что не вижу ни своих ног, ни куда ступаю. И вдруг, хотя на небе нет ни одной звездочки, чтобы подсветить наш путь, я догадываюсь, что мы находимся рядом с домом – потому что ощущаю присутствие каменной громады, как летучие мыши ощущают преграду на своем пути.

Дверь открывается, и полоска света падает на ряд больших каменных ступеней, они ведут ко входу, и на старинные каменные плиты, ими вымощен двор. Это единственное здесь пятно света, оно такое яркое, что женщина в дверном проеме напоминает вырезанную из бумаги куклу, как в театре теней.

– А вот и Дороти! Поджидает нас.

На ней юбка почти до полу, длинные волосы развеваются на ветру, и вообще она похожа на злую ведьму из мультфильма, которая стоит на пороге своего замка, и я про себя повторяю слова, которые мама учила меня говорить, когда страшно: «Мужайся, Кармел, мужайся».

И это всегда помогает. Ну, почти всегда. Когда мы заходим в дом, я могу разглядеть Дороти под лампочкой, которая висит в коридоре, и она кажется уже не такой жуткой. У нее смуглая кожа и глаза немного сонные, но умные. Она наклоняется ко мне и говорит:

– Значит, ты и есть малышка Кармел.

Я киваю. И хотя мы с ней совсем незнакомы, мне приятно находиться рядом с женщиной. От нее пахнет печеньем и корицей, и вид у нее тоже немного «старинный» в этой длинной юбке и заправленной в нее красной блузке.

Она берет меня за руку.

– Пойдем, дитя мое. Ты наверняка проголодалась. – По ее выговору слышно, что она не англичанка.

Мы идем по коридору, она открывает дверь – тут стоят ботинки и висят пальто, потом открывает еще одну дверь – за ней находится кухня с длинным деревянным столом посередине. Кухня совсем новенькая – не то что коридор, белые шкафы так и сияют.

– Это наша часть дома, Кармел. Тебе нравится?

Я киваю, хотя что мне может понравиться в такую минуту.

– Остальной дом не отремонтирован, поэтому нам сдали жилье по дешевке, сделали просто прекрасную скидку. – На ее лице написано огромное удовольствие. – Может, ты хочешь умыться?

Я киваю, она ведет меня через большую гостиную, а потом вверх и вверх по винтовой лестнице, и мы приходим в ванную. Рядом с ванной – спальня, дверь в нее открыта, и я вижу на полу возле кровати несколько чемоданов. Она ждет меня возле ванной, а потом мы спускаемся обратно в кухню.

– Садись здесь, дитя мое. – Дороти выдвигает стул с краю стола. – Чего ты хочешь? Может быть, печенья с молоком?

– Да, пожалуйста.

Дороти ставит стакан молока и кладет передо мной три печенья с шоколадной крошкой. Тут я понимаю, что просто умираю от голода, и быстро проглатываю печенье. И лишь когда слизываю крошки с пальцев, замечаю, что осталась одна. Мне делается не по себе – сижу за таким огромным столом в таком огромном доме, как будто я принцесса из сказки братьев Гримм, у нас дома есть такая книжка. И я начинаю плакать, мне страшно и одиноко. Крупные слезы падают на крошки на тарелке.

Заходит Дороти. Глаза у меня полны слез, поэтому ее красная кофта расплывается. Я моргаю, и все проходит.

– Ах, боже мой. Дитя мое, дитя мое, что случилось?

– Я тут одна. Куда вы все подевались?

Она поднимает руки к небу:

– Боже мой! Ну что за ребенок? Я отлучилась на минутку, чтоб приготовить тебе постель. Не нужно плакать, какой в этом смысл? Все наладится, будет на пять с плюсом. Так всегда бывает.

– Правда?

– Конечно, – она кивает. – Пойдем, я уложу тебя в постель. Утром тебе станет гораздо лучше. Утром всегда становится лучше. Утро вечера мудренее. Только знаешь, – она упирает руки в боки, – тут такое дело. У нас только одна спальня, и в ней спим мы с твоим дедушкой. Но я подыскала тебе кровать в другой части дома. Там, конечно, нет ремонта, как в этой части, но спать можно. Слава богу, нам оставили ключи от всего дома, чтобы мы за ним присматривали, – подмигивает она мне.

Мы снова идем по коридору, где висит лампочка без абажура. Я поднимаюсь за Дороти по большой деревянной лестнице, и эхо наших шагов раздается под потолком. На верхней площадке она отпирает дверь в длинный коридор со множеством дверей. Она несет свечу, которая очень кстати, потому что чем дальше мы идем по коридору, тем темнее становится. Сначала она показывает туалет, которым я могу пользоваться, там деревянное сиденье и старинная цепочка. Потом она открывает соседнюю дверь.

– Вот твоя комната.

Мебели в комнате нет – только кровать с простыней и одеялами да старый стул у окна.

– В этой части дома нет электричества, – говорит она. – Вот моя нижняя юбка, можешь надеть ее вместо ночной рубашки.

Я смотрю на кровать:

– Дороти, а здесь точно можно спать?

Комната выглядит так, словно в ней не ночевали тысячу лет, и, судя запертым замкам, она не предназначалась для жильцов.

– А кто сказал, что нельзя? – Она снова подмигивает мне.

Я не хочу раздеваться, пока она стоит тут. Поэтому сажусь на кровать, а юбку держу в руке. Слышатся ее шаги у меня за спиной, потом захлопывается дверь – щелк, и готово. Быстро-быстро переодеваюсь в юбку, она белая, с оборкой по подолу. Дверь снова открывается:

– Все в порядке, Кармел?

– Да.

Юбка такая длинная, что я запуталась в подоле и чуть не упала, когда клала одежду на стул. Дороти смеется:

– Ну-ка, давай мы ее укоротим.

Дороти подворачивает юбку у меня под мышками, так что теперь она только достает до полу, а не волочится за мной, как шлейф. Она укладывает меня в постель, и я хочу попросить ее остаться, но слышу, как дверь закрывается. Я остаюсь в такой темноте, что не вижу даже своей ладони у себя перед носом.

– Спокойной ночи, мамулечка. Прости меня за все, – говорю я, хотя в последнее время уже не называла ее мамулечкой.

Я слышу, как шаги Дороти удаляются по коридору, все дальше и дальше, и я кричу от ужаса:

– Дороти, не уходи! Вернись!

Дверь приоткрывается, в щелочку виден свет.

– Что случилось, дитя мое? Тебе страшно?

– Да. – Я рада, что она сама догадалась и мне не надо ничего объяснять.

– Ты хочешь, чтобы я посидела с тобой?

– Да, да. Пожалуйста.

Кровать старая, скрипучая, и она скрипит, когда Дороти садится. Она ставит свечу на пол, берет мою руку и гладит пальцем.

– Когда я была маленькой, мне тоже часто бывало страшно.

Она говорит таким голосом, словно собирается поведать историю. Я жду с нетерпением, ее рассказ отвлек бы меня от моих мыслей, но она молчит, и я тихонько спрашиваю:

– А чего ты боялась?

Помолчав еще немного, она отвечает:

– Всего, что быстро движется. Моя мама говорила, что у меня слабые нервы.

– Вот как…

– Так что я прекрасно понимаю, каково это – когда страшно. Нужно мужаться, Кармел.

От того, что она говорит эти слова и они так похожи на мамины, мне становится чуточку спокойнее, и я незаметно для себя засыпаю.

Когда я просыпаюсь ночью, ее уже нет. Толстые одеяла, которыми я укрыта, совсем не такие легкие и мягкие, как мое одеяло дома, они такие тяжелые, что мне даже трудно пошевелить ногами. В комнате холодно. Но под одеялами тепло и даже влажно – как будто Дороти постелила простыни, которые не успели высохнуть.

У меня все тело устало и болит – даже мозг. За окном мало-помалу светлеет, я перекатываюсь поближе к окну и смотрю на рассвет – мне становится легче. Я пытаюсь понять все, что произошло. Но ничего не получается. Иногда самое лучшее – считать то, что с тобой происходит, сказкой, делать вид, что это все понарошку, не взаправду. Я уже так делала – например, когда папа от нас ушел, а другой раз, когда в школе два парня обзывали меня «шлюха» и «придурочная», и слова вылетали у них изо рта, как будто какашки. Если притвориться, что это сказка, то можно смотреть на все как бы со стороны или как если бы все происходило внутри стеклянного шара.

Но все равно разные картинки вертятся у меня в голове, и я ничего не могу с этим поделать. Самая главная – лицо дедушки, когда он отпирал металлические ворота и оглянулся, словно проверяя, на месте ли я. Выглядел он точь-в-точь, как на моем рисунке: светлые волосы, которые стали ярче в свете фар, бледные совиные глаза в очках. Такое чувство, что я рисовала эту картинку сто лет назад – а ведь это было всего лишь вчера. Вот только кролик, который сидит у дедушкиных ног и слушает с раскрытым ртом… Непонятно, кто этот кролик и почему он попал в рисунок. И уже перед тем, как я снова заснула, мне пришла в голову очень странная догадка. Я вдруг поняла, кто этот кролик. Этот кролик – я.

14

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Я заснула примерно на час, сидя на диване и привалившись головой к подушке. Бог знает, как мне удалось заснуть – правда, это мало походило на сон. Во сне забываешь обо всем, а я постоянно помнила, что случилось. И наяву, и во сне. Правда, это избавило меня от шока пробуждения, и за то спасибо.

Когда я открыла глаза, Софи, специалист по работе с родственниками, сидела за столом, на том же месте, на том же стуле и что-то читала. Она выглядела аккуратной и свежей, несмотря на бессонную ночь; из белокурого пучка на голове не выбился ни один волосок.

– Привет, – сказала она.

Я откинула одеяло и спустила ноги на пол.

– Есть… есть какие-нибудь новости? – спросила я, с трудом переводя дыхание.

– Пока нет. – Она наклонилась, коснулась моей руки и вышла, чтобы набрать воды в чайник.

Меня пронзила боль, которой я никогда раньше не испытывала. Она передается по всему телу, словно по нему проложен оптоволоконный кабель, заполняет руки, ноги, горло, она повсюду. Я посидела, раздумывая, как же я буду жить дальше с такой болью и с такой тоской.

Потом я скомандовала себе «Встать!», и, как ни странно, мое тело подчинилось.

Я слышала, как Софи наполняет чайник, наливает молоко. Я подошла к черному входу, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Вчерашний туман полностью рассеялся. Несмотря на ранний час, было понятно, что наступило восхитительное солнечное утро. На деревьях поблескивали капли росы, а над травой поднимался пар, от которого пахло розами. У меня в голове не укладывалось – земля сделала еще один оборот вокруг своей оси и продолжает вращаться как ни в чем не бывало, как будто ничего не случилось: солнце встало, птички поют, пчелы жужжат.

На веревке сушилось белье, которое я повесила вчера утром, перед тем как мы с Кармел пошли на поезд. Полосатая пижама Кармел, ее футболки и трусики – розовые, желтые и голубые, как леденцы, – приплясывали под легким ветром. Сердце болело, солнечные лучи резали глаза, и казалось, будто пижама танцует джигу и дразнит меня: «А где же Кармел? Ты потеряла ее? Она сбежала? Ты потеряла ее? Ха-ха».

Приступ тошноты подкатил к горлу, и я согнулась пополам, прямо на крыльце. Засвистел чайник, Софи очутилась рядом, одной рукой она обняла меня за спину, другой гладила по голове и ласково помогла мне снова распрямиться.

Она посмотрела в сад.

– Можно я занесу белье домой? – спросила она.

– Да, – кивнула я. – Конечно. Я помогу вам.

15

Когда я просыпаюсь во второй раз, уже совсем светло, только мне не сразу удается вспомнить, где я. Я моргаю изо всех сил – я всегда так делаю, чтобы быстрее проснуться.

Комната очень большая, потолок у нее высокий, а пол из голых досок. Как будто я болею и лежу в старой больнице, только здесь больше нет кроватей, кроме моей. Занавесок на окнах тоже нет, поэтому солнце светит прямо в лицо и согревает его. Подоконник покрыт толстым слоем пыли, какими-то черными кусочками и частицами известки с потолка.

Обрывки вчерашнего дня начинают вспыхивать в памяти. Но все перемешалось: то черно-зеленое блестящее лицо смотрит с высоты ходуль, то мужчина с совиными глазами выскакивает неведомо откуда, то бесконечная поездка на машине в темноте, то гигантская книга, то мама в поезде говорит «вроде того, вроде того», то я откусываю хот-дог и слизываю голову у длинного червяка из кетчупа.

Потом мамины коричневые ботинки, которые торчат из-под грузовика.

Дальше можно не моргать. Теперь я вспомнила все. Я сажусь на кровати, и вдруг дикий крик вырывается у меня из груди, хотя я вовсе не собиралась кричать. Он сам выпрыгивает из меня, так бывает, когда чихаешь.

«Нет, нет, нет», – так звучит этот крик. Он разносится по комнате, отскакивает от потолка. Ноги дрыгаются вверх-вниз, ужасные тяжелые одеяла падают на пол грудой, и я одним прыжком выскакиваю из кровати. По коридору приближаются шаги, и в комнату врывается Дороти. При дневном свете она еще смуглей, чем вечером, совсем как индианка, на ней все та же пыльная черная юбка, что и вчера, достающая почти до щиколоток. Сегодня в нее заправлена синяя блузка, а на талии широкий кожаный пояс белого цвета. Волосы собраны в конский хвост, который болтается вдоль спины, она напоминает мне героиню из одного ковбойского фильма, который я когда-то видела.

– Сейчас, сейчас. Зачем же так кричать, – приговаривает она. Вообще-то я перестала кричать сразу, как она вошла, я очень рада видеть ее.

Дороти подбирает одеяла с пола и аккуратно складывает их. Она делает все очень ловко и быстро. Потом слышатся другие шаги, не совсем обычные. Человек тяжело ступает – топ, топ, и каждый «топ» чередуется с каким-то шаркающим звуком.

– Слава богу, вот и Деннис, – говорит Дороти, и в комнату входит мой дедушка. Рукава рубашки закатаны, лицо вспотело, как будто он работал в саду или что-то вроде.

– Я хочу поговорить с мамой, – говорю я. Я сжимаю руки в кулаки, сама не замечаю как.

Дедушка подходит ближе, и я понимаю, откуда этот шаркающий звук. Одна нога у него больная – он не может ее оторвать от земли, поэтому тащит за собой, когда идет. Вчера ничего такого не было – ни когда мы бежали по полю, ни когда он открывал железные ворота. Я понимаю, что все дело в той невероятной энергии, которая переполняла его вчера, – она давала ему такие силы, что он даже перестал хромать. Я не знаю, откуда я это знаю, но знаю точно.

Его большие бледные глаза смотрят на меня, и мне становится жарко и стыдно оттого, что я стою перед ним в прозрачной нижней юбке Дороти.

– Я хочу поговорить с мамой, – повторяю я уже тише, как будто шелестит крыльями бабочка.

Он присаживается передо мной на корточки – ему нелегко это сделать из-за больной ноги. Его лицо оказывается на одном уровне с моим.

– Конечно, Кармел. Но ты должна помнить, как важно всем нам сохранять спокойствие в нашем положении. Мы должны вести себя как взрослые и ответственные люди ради твоей мамы.

Я обдумываю его слова и понимаю, что он прав, и мне становится немножко легче.

– Оденься, а я пока пойду позвоню в больницу и узнаю, что нового, – говорит он. Дедушка поднимается, ему снова больно.

Он стоит передо мной, а Дороти сзади, они словно боятся, что я убегу, и ждут моего ответа.

– Хорошо, – соглашаюсь я.

Я подхожу к стулу, на котором лежит моя одежда, и смотрю в сад на деревья, жду, пока они выйдут, чтобы переодеться. Дверь захлопывается.

Теперь я вижу, что черные кусочки, которыми усыпан подоконник, – это тела мертвых ос. Они совсем высохли, лежат кверху брюшком, оттуда торчат тонкие, как паутинки, лапки. Живыми они были, наверное, гораздо тяжелее – как та пчела, которая билась о стекло, а потом вылетела, и я еще испугалась, что она упадет и разобьется. Теперь осы умерли, и тяжести в них не осталось. Как это странно, думаю я: быть живым – значит чувствовать тяжесть.

Одежда, которая была на мне вчера, кажется заскорузлой и грязной. Делать нечего, я все надеваю на себя, даже трусики. Хоть моя мама говорит: «Новый день всегда начинай с новых трусиков». Я сообразила, что у меня нет даже зубной щетки, чтобы почистить зубы. Надо спросить у Дороти, думаю я, может, у нее есть запасная щетка. Надеюсь, она не предложит мне свою, потому что пользоваться чужой зубной щеткой это ужас как противно.

За моей комнатой тянется длинный коридор, его стены до половины выкрашены зеленой краской, а верх – грязно-белый. Я иду в ту сторону, откуда доносятся голоса, и оказываюсь возле деревянной лестницы. Входная дверь на первом этаже открыта, и над железными воротами виден кусочек голубого неба. Небо совершенно такое, как всегда, как будто это самый обычный день, и мне от этого становится легче.

Голоса дедушки и Дороти доносятся из их квартиры, как будто там жужжат два насекомых – звук то тише, то громче. Дороти как кузнечик – «ззз, ззз», а дедушка насекомое покрупнее, и звук у него громче и резче. Мне пришло в голову – таракан, но потом я подумала, что таракан не очень приятное насекомое, и заменила таракана на большого черного жука с рогами. Я снова прислушиваюсь – да, так и есть: «бип, бип, бип», в точности как жук. Потом послышались шаги. Мне не хочется, чтобы они видели, как я подслушиваю, и я начинаю спускаться по лестнице. У подножия лестницы стоит дедушка.

– А вот и наша малышка Кармел! Я позвонил в больницу. Спускайся вниз на завтрак. Чувствуй себя как дома в нашем скромном жилище.

Слово «скромный» рифмуется с «укромный» и, как мне кажется, означает «маленький», а разве этот дом можно назвать маленьким, или я чего-то не понимаю?

Остаток лестницы я одолеваю очень быстро, потому что хочу поскорей узнать, что с мамой. Дороти хлопочет у плиты.

– Проходи, садись. – Дедушка подходит к столу, забавно хромая на свой манер.

Дороти кладет передо мной блинчик и посыпает сахаром.

– С черникой, – говорит она и подмигивает, ее веко медленно скользит по глазному яблоку, и почему-то это напоминает мне какое-то животное, ящерицу, что ли. Она садится рядом со мной и складывает руки на коленях, на черной юбке.

Ягоды лопаются, когда я жую, брызгает сок, и мне становится стыдно оттого, что я сижу тут и ем вкусные блинчики, пока мама в больнице, поэтому я откладываю вилку в сторону. Дедушка сидит во главе стола.

– Кармел, у меня две новости, хорошая и плохая. С какой начать, моя милая?

Они оба сидят – не шелохнутся и внимательно смотрят на меня.

– С плохой. Нет, с хорошей. – Я так вцепилась в стул, что даже больно.

– Твоей маме сделали очень сложную операцию. Она продолжалась всю ночь, потому что травмы очень тяжелые. Бедная моя дочь!

Он вынимает из кармана белый платок и подносит его к лицу. У меня такое впечатление, что он пытается спрятать глаза, а мне хочется разглядеть, появились ли на них слезы. На моих, я чувствую, появились, они снова полны слез, хотя я даже не ожидала, что в моей голове еще осталась вода, столько вчера плакала.

Чуть погодя он прячет платок обратно в карман.

– А хорошая новость? – спрашиваю я каким-то тоненьким голосом. Я тоже превратилась в насекомое – в такую же маленькую мошку, которая заползла сейчас под мою тарелку в поисках укрытия.

– Хорошая новость состоит в том, что она выжила. Врачи проявили фантастическое мастерство и собрали ее по кусочкам. Все, что могли, то и сделали.

Собрали ее по кусочкам. Все, что могли, то и сделали. Не нравятся мне эти слова. Как будто речь идет о кукле или там о марионетке – она развалилась, и ее собрали кое-как: ноги торчат вместо головы, глаза на пятках. Все, что могли, то и сделали. Но я себя одергиваю – перестань, это же глупо, он совсем не это имел в виду. Соберись с мыслями, говорю я себе.

– Когда я ее увижу? – спрашиваю я все еще голосом мошки. – Мы можем сейчас поехать?

Дедушка почему-то пугается, отрывает руки от стола и держит их перед собой, так что я вижу его ладони.

– Нет, Кармел, что ты! Она очень слаба, она…

– Я не буду ее беспокоить. Я не буду ее будить… – Теперь я говорю уже своим голосом, голосом нормальной Кармел.

– Нет, нет, это невозможно. Исключено. – Он чем-то напуган и недоволен, отвечает решительно.

Но я тоже настроена решительно.

– Почему? Почему исключено? – Я встаю и сжимаю кулаки, как будто хочу кого-то ударить.

– Понимаешь, мама лежит в таком месте, которое называется «реанимация». Это очень тихое место для людей, которые находятся в очень тяжелом состоянии. И там нужно поддерживать полную тишину, чтобы люди быстрее поправлялись.

– Но я не буду шуметь. Не буду, не буду!

– Может, и не будешь. Но пойми, Кармел, врачи сказали: посетителей не пускать, особенно детей.

– Хорошо, я не буду входить. Я посмотрю в щелочку! – кричу я ему. – А если в двери есть окошко, я посмотрю в окошко. А если окошко высоко, ты поднимешь меня.

– Кармел, нет! – Он тоже кричит и таким громким, таким страшным голосом, что все слезы, которые скопились у меня в глазах, брызгают фонтаном, и я хватаюсь руками за лицо. Я падаю на стул, и Дороти протягивает руки и обнимает меня. От нее пахнет блинами, кофта у нее очень мягкая, как будто стиранная много-много раз, и я утыкаюсь лицом ей в грудь и плачу.

– Хватит, Деннис, – резко говорит она. – Прекрати. Оставь нас, и девочка успокоится.

Раздаются удаляющиеся шаги, и за дедушкой закрывается дверь. Я не хочу слезать с коленей Дороти, поэтому обнимаю ее и вцепляюсь в нее, как обезьянка. Она гладит меня по волосам.

– Ну что ты, что ты, Кармел. Все будет на пять с плюсом. Все и так хорошо. Ты же не одна. Ты ведь не можешь жить одна. Поживешь немного с нами, вот и все. Как только маме станет лучше, поедешь с ней повидаться.

Она говорит понятные вещи – не то что дедушка, и в ее словах есть смысл. От ее слов мне становится спокойней, так что я даже разжимаю руки и могу высморкаться в розовый бумажный платок, который она вынимает из кармана.

Она улыбается мне. Когда я смотрю в ее глаза, мне на ум приходит слово «янтарь». Цвет ее глаз напоминает мамино ожерелье из желто-коричневых бусин. Совсем маленькой я любила засунуть одну из бусин в рот, пока никто не видит, – уж очень они походили на конфеты. Вкуса у них, конечно, никакого не было, но все равно мне нравилось их лизать, и глаза у Дороти точь-в-точь как эти бусины, разве что чуточку темнее.

Она печет мне еще один блинчик. Потом велит пойти подышать свежим воздухом, пока она моет посуду, и протягивает мое пальто, которое провисело всю ночь на вешалке.

Я немного стою наверху большой каменной лестницы, нюхая воздух, как лиса. Мне хочется понять, где я, но на воротах по-прежнему висит большой блестящий замок. Я выглядываю в щелочку, железо холодит мне лицо, но видно только какое-то зеленое пятно. Дом окружен со всех сторон каменной стеной, она намного выше моего роста, в одном месте прямо у стены выросло дерево, его корни цепляются за камни. Я сажусь под дерево, и тень от него скользит по моему пальто.

Мне начинает казаться, что я существую не то в картинке, не то в фильме, что я плоская и сделана из такого же вещества, как люди в телевизоре. Мои руки делаются плоскими, как лист бумаги, и я вытягиваю ладони, чтобы поглядеть на них. Они потные, в морщинки забилась грязь, я нюхаю их. Запах сладко-соленый, как у арахиса из пакетика.

Я брожу по двору. Похоже, тут давно никто не жил, пока не приехали Дороти с дедушкой. Под ногами хрустят обломки черепицы и всякий мусор. Кое-где стоят какие-то ржавые механизмы – для сельского хозяйства, наверное.

Мне снова кажется, что все кругом ненастоящее и я тоже. Я тут ничего не знаю, все чужое, если не считать одежды, которая на мне. Как будто меня вот-вот выключат – как я выключаю телевизор. Ужасное чувство, я пытаюсь его прогнать, нужно что-то сделать и снова вернуться в себя.

Поразмыслив, я решаю, что самое лучшее – напрячь мозги и постараться до нашей следующей встречи что-то понять про Дороти и про дедушку, тогда они перестанут быть такими чужими. Дедушкина вчерашняя энергия все еще витает возле ворот, я ее чувствую, когда прохожу мимо. Клубится вроде вчерашнего тумана. Другое дело Дороти. Ее энергия собрана в комочек и спрятана у нее внутри. Затем я думаю про дедушкину хромоту, про то, как она исчезла вчера, а сегодня появилась. От этих мыслей у меня начинает болеть нога, и я чуть не падаю. Поэтому я перестаю думать про дедушкину ногу. Про маму в больнице я тоже не думаю. Оставляю эту картину внутри стеклянного шара.

Я провожу еще одну ночь в той же комнате, в той же кровати. Невыносимо хочется домой, я говорю им об этом, но они отвечают: «Еще рано».

Ночью в доме совсем страшно, днем все же получше. Квартира, в которой живут Дороти с дедушкой, отремонтированная, красивая. Они спят в спальне рядом с туалетом, куда меня водила Дороти в первый вечер. Гостиная у них рядом с кухней, там стоит большой кожаный диван, пахнет новым ковром, и огромное окно смотрит во двор перед домом. Оно такое огромное, что на подоконнике можно сидеть, я и сижу. А в той части, где сплю я, дом совсем старый. Дедушка говорит – у инвесторов кончились деньги. Но это обстоятельство имеет положительную сторону: благодаря этому инвесторы, как дедушка их называет, сдали квартиру по дешевке – Дороти аж дважды говорила об этом. Сегодня утром я слышала, как они обсуждали – может, им купить весь дом целиком, вместо того чтобы снимать его часть. Они поделят его на квартиры, потом будут их сдавать и заработают кучу денег. Тогда они сами будут инвесторы. Но по тому, как они говорили, было ясно, что это просто мечты и ничего этого быть не может.

Телевизора тут нет вообще. Я спросила у Дороти почему. Она рассмеялась и ответила, что, когда она была маленькая, у них в семье не было телевизора, а когда он, наконец, появился, то человечки, которые двигались внутри ящика, сильно пугали ее. Мне это напомнило о моем вчерашнем чувстве.

Я снова спросила про маму. Они заверили, что скоро я смогу ее увидеть. Я сказала, что хочу поговорить с папой, а они ответили, что у него выключен телефон, потому что он находится в больнице с мамой. Они оставили ему сообщение, и он наверняка перезвонит, когда сможет. Странное дело, но меня это даже порадовало – раз он у мамы в больнице, значит, ему не все равно, значит, переживает за нее. Если он сейчас побудет с ней, то, кто знает, может, он вернется к нам, и мы снова будем вместе. Не знаю, что будет в этом случае с Люси, да и какое мне дело, не могу же я думать обо всех.

Моя одежда сильно запачкалась, очень долго я ношу ее. Сижу на каменных ступенях у входа в дом и плачу, уткнувшись лицом в ладони. Поплакав какое-то время, я говорю себе: стоп, ты превращаешься в плаксу, как та девочка из школы, которую зовут Тара. Я ее всегда жалела, потому что она с особенностями развития и вечно плачет, слезы капают на парту, и к концу уроков она делается влажной от слез. Я перестаю плакать и слушаю, как поют птицы. А потом – хоть и понимаю, что это невозможно, вообще невозможно, – я слышу голос, это мамин голос. Я догадываюсь, что он звучит только у меня в голове, но он слышится в шелесте листьев. Сначала я не могу разобрать, что шепчут мне листья, но потом они собираются с силами и повторяют вполне отчетливо: «Мужайся, Кармел, мужайся!»

И мне вдруг становится спокойно, я понимаю – что бы ни случилось, у меня хватит мужества справиться со всем. А если я стану плакать каждые пять минут, то буду делаться все слабее и слабее, пока не превращусь в гору скомканных бумажных платков, пропитанных соплями и слезами.

Я принимаю решение. Я знаю, что в работные дома люди попадали не по своей воле, поэтому сама для себя буду считать этот дом замком.

Спрашиваю у дедушки еще раз, когда поедем к маме, он отвечает: скоро уже, скоро.

16

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Сотрудница полиции говорит: «Мне очень жаль, но я не могу оставить ребенка без присмотра», и тут же жалеет о своих словах – это видно по тому, как она закусывает зубами пухлую нижнюю губку, которая становится пунцово-красной. Две сотрудницы полиции – специалисты по работе с родственниками – по очереди присматривают за мной. Мне больше нравится Софи, с ней спокойней – она умная и милая. С ней я не чувствую себя поднадзорной, как с другой.

– Простите. Я не это имела в виду. Мне не следовало этого говорить. – Софи снова прикусывает хорошенькую губку. – Понимаете, у няни случилась беда – мужа отвезли в больницу. Я просто не знаю, как быть…

У нее тревожный, напряженный взгляд матери, которой сейчас нужно находиться совсем в другом месте, рядом с ребенком.

– Все в порядке. Пожалуйста, не стесняйтесь говорить о своей семье, это нормально, это естественно. Идите спокойно, идите. Со мной ничего не случится за пять минут.

У меня нет сил, и я сижу неподвижно. Скоро приедет другая дежурная – когда мы говорим, полицейский автомобиль, наверное, уже приближается, едет по сельской дороге, собирая на капот пыльцу с придорожных растений. Полиция организовала на телевидении оповещение о том, что пропал ребенок, сегодня вечером состоится запись. Мне легче, когда можно думать о чем-то конкретном.

Я остаюсь одна. Сижу на кухне за столом перед чашкой кофе. В доме очень тихо, как будто дом затаил дыхание, наблюдает за мной и ждет, что будет дальше. Пытаюсь допить кофе. «Вы должны пить, – сказала вчера Софи. – Вы должны есть. Вы должны жить».

Пока я пью, строю какие-то бредовые планы, что нужно сделать, когда она найдется. Я заделаю все щелочки в доме. Я позову рабочих, и они поставят высокие ворота, на которые я повешу золотую цепь в руку толщиной. Разведу в тазике известь, натаскаю камней из поля и сделаю каменную стену выше трубы. Никогда больше, твержу я, никогда больше подобное не повторится.

С тех пор как Кармел исчезла, я не перестаю высматривать повсюду красное пятно, поэтому даже среди своих бредней я заметила боковым зрением вспышку красного цвета за забором, и мои зубы стукнули о край чашки.

Я подлетела к окну, опрокинув чашку, и кофе разлился по черно-белой фотографии Кармел, напечатанной в газете.

Но это был всего лишь Пол, он шел по дорожке. Между штакетинами забора виднеется его автомобиль, припаркованный у дороги, – его-то я и заметила, когда он проезжал мимо окна. Мы не виделись после того, как Кармел исчезла. В любое другое время мое сердце выпрыгнуло бы из груди, несмотря на наш разрыв. Но сейчас при виде Пола я испытала только досаду и разочарование, которые последовали за выбросом адреналина.

Его походка, весь его облик изменились – странным образом в нем сочетались растерянность с целеустремленностью. Боюсь, я бы даже не узнала его издалека. Он постучал в дверь, я открыла – и вот он стоит на пороге, руки опущены вдоль тела.

Он переступает порог, и мы стоим секунду, молча глядя друг на друга.

Затем он проходит и садится на диван.

– Расскажи мне все по порядку, – просит он, не глядя на меня. – Я должен знать все от начала до конца. В деталях. Что. Произошло.

Я рассказываю подробно, как могу.

– Значит, ты потеряла ее.

– Да, Пол. Да. Был туман… Да, Пол, я потеряла ее. И теперь не знаю, где она. Не знаю.

Снова, как в День, Когда Это Случилось, у меня возникает чувство, будто земля разверзлась и испускает то, что скрыто в ее недрах: запах гнили, ужасная вонь горчичного газа распространяется по комнате. Наша боль имеет и цвет, и запах, она вьется темно-желтым облаком вокруг наших ног.

– Меня допрашивали. Они считают, что это мог сделать я. – Он злится, как человек, осознающий свое бессилие.

– Пол, это их обязанность. Таковы правила. Ты должен их понять. Меня тоже допрашивали. Боже, как я рада, что ты пришел…

– Ты потеряла ее, – обрывает он меня. – Это твоя вина. Ты во всем виновата!

И снова этот холодный безумный взгляд.

– Пол, как ты можешь так говорить? Откуда такая жестокость? После того, как ты не приезжал к нам столько времени!

– Как я мог приехать? – Он поднимается. – Ей было бы тяжело!

Он переходит на крик:

– А все из-за тебя! Эти твои вечно поджатые губы и ненависть в глазах. Дети прекрасно чувствуют такие вещи. Она все чувствовала. У нее были черные круги под глазами. Это от стресса. А, да какая теперь разница… – И он направляется к выходу.

– Уже уходишь? Пол, ради бога, подожди. – Я чуть не плачу. – Не оставляй меня одну. Она ведь наш общий ребенок.

– Мне нужно идти. – Он проводит рукой по глазам, словно пытается стряхнуть это все. – Я просто не могу… не могу. Это невыносимо. Тебе не понять.

– Пол, мы должны держаться вместе.

– Нет, ты не понимаешь.

– Забудь все, что было. Это теперь не имеет значения. Давай сделаем все, чтобы найти ее, Пол.

– Нет! – орет он. – Я не могу! Не могу! Не. Могу. Это. Невыносимо.

Он произносит каждое слово раздельно, а потом прижимает меня к стене. Он давит изо всех сил, почти расплющивает меня по стене, мои ноги отрываются от пола. Я смотрю из-за его плеча в окно и вижу, как подъезжает полицейская машина. Из нее никто не выходит – может, говорят по мобильному телефону, а может, увидели машину Пола и не хотят мешать.

– Пол, что ты делаешь? – спрашиваю я. Я еле дышу – с такой силой он навалился на меня всем телом.

Он не отвечает. Я закрываю глаза и продолжаю висеть в воздухе. Как ни странно, это положение меня вполне устраивает, я согласна пребывать вечно в этом подвешенном состоянии, без опоры под ногами. Он поворачивает голову, на мгновение мне кажется, что он хочет меня поцеловать, но он только нажимает еще сильнее, так что его бедра упираются в мои, а его плечо врезается мне в ключицу. Его дыхание обжигает мне шею, он издает какие-то странные звуки, не то рычанье, не то рыданье.

Когда он отпускает меня, я падаю на колени. Не оглядываясь, он бросается к выходу, и через секунду его уже нет, дверь захлопывается на ветру.

Я остаюсь одна, на четвереньках, эхо от удара дверью разносится по дому. Я слышу, как заводится двигатель и машина отъезжает от дома. И тут я понимаю, чего он добивался. Он хотел впечатать в меня как можно больше своего горя – столько, сколько я смогу вместить, чтобы легче было сесть за руль и уехать, и я чувствую, как его горе пускает корни во мне и обустраивается, как дома.

Однако я не испытываю к нему ничего, кроме жалости. Потому что я знаю – горе будет преследовать его, набирать скорость, гнаться за ним, пока не настигнет, как рой пчел, который влетает в окно и окружает со всех сторон. И, стоя на четвереньках, я отправляю вслед ему свое послание: «Не проклинай меня, Пол. Если больше ничего не можешь, то хотя бы не проклинай».

17

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Я сидела, сгорбившись перед телевизором, и смотрела в вечерних новостях обращение, которое записали мы с Полом. Наши лица блестели в ярком свете софитов.

– Вы оба справились хорошо. – Со мной была Мария, другой специалист по работе с родственниками.

– Выдумаете?

По-моему, мы выглядели как пара подбитых птиц, растерянных и дрожащих, даже наши еле слышные голоса дрожали. Перед записью Пол шепнул мне: «Прости за то, что было утром». – «Ничего, – ответила я. – Главное, что сейчас мы делаем это вместе».

Новости закончились, я с трудом сдерживала отчаяние. Мария была строже, резче, чем Софи. Ее присутствие было неприятным и ощущалось как надзор, мне казалось, что она изучает меня в служебных целях. Хотя она была в гражданской одежде, ее аккуратный темный костюм и белая блузка напоминали форму. Она читала какие-то записи, молча. Ее волосы, подстриженные строгим бобом-каре, падали двумя скобками на щеки, а концы этих скобок указывали на уголки рта.

Конечно, это несправедливо, она ведь не делала ничего плохого, но в тот вечер она вызывала у меня неуправляемое раздражение. Причина была, видимо, в ее манере держаться с подчеркнутым профессионализмом, которая производила впечатление, что для нее все это только служба и ничего личного. Я представляла себе, как она упорно карабкается по карьерной лестнице, а участие в таком громком деле – выигрышная строчка в ее резюме.

Я выключила телевизор, походила по кухне, потом бросилась на стул, меня сотрясал очередной приступ дрожи, с которым я не могла справиться, стул ходил подо мной ходуном.

Она спокойно положила свои записи на колени.

– Честное слово, Бет. Делается очень большая работа. Теперь остается только ждать.

– Ждать чего? – Я снова стала мерить шагами кухню.

– Сейчас, пока мы тут разговариваем, там идет совещание. Не сомневайтесь, Бет, делается все, что только возможно. Лучше примите ванну или съешьте что-нибудь. Что вы сегодня ели?

Она переходит к банальностям, которым ее обучили, и я пропускаю ее вопрос мимо ушей.

– Какое совещание?

– Стратегическое. Обсуждается план дальнейших действий. – Она тщательно подбирает слова.

– Так какого черта я сижу тут, когда там идет совещание? Почему я ничего не знаю? – Я невольно перехожу на крик.

Она отводит кончики волос назад и закладывает их за уши.

– Это было бы неправильно, Бет, сами посудите. Присутствие членов семьи все осложняет, Бет. Члены семьи всегда… накаляют обстановку. Уж поверьте мне, Бет.

Я нутром чую, что это ее на курсах научили все время повторять имя подопечного с такой особенно певучей интонацией.

– Но я же мать. Это что, ничего не значит? По-вашему, ничего не значит?! – Я снова визжу, слова вырываются из глотки – дракон, а не мать.

Она только вздыхает в ответ, моя злость терпит поражение, я бегу к входной двери и распахиваю ее. Из кармана кофты вынимаю щепотку табака, который принесла Софи по моей просьбе, и скручиваю сигарету. Возле крыльца валяются смятые окурки сигарет, которые я выкурила раньше и потушила о подошву. Я снова пристрастилась к табаку, быстро и легко, и он радостно ответил мне: «Ну, где же ты была столько времени? Я скучал!»

Неужели погода издевается надо мной всю неделю? Я бы хотела, чтобы разверзлись хляби небесные, обрушился град с куриное яйцо, ураганы ломали деревья, молнии испепеляли землю. Чтобы кто-то подал знак свыше – произошло нечто чудовищное, противоестественное. А вместо этого такой прекрасный вечер. Поля простираются передо мной, освещенные закатным солнцем. Воздух цвета золотистых персиков. На березе листья разжали крошечные кулачки. Полукруг заходящего солнца виден за деревьями, и кажется, что новая жизнь набухает под кожей земли, нетерпеливая и трепетная.

Тихие шаги за спиной, дыхание Марии.

– Простите, – тихо говорит она. – У меня нет детей. Несколько лет назад мне удалили яичники. Поэтому мне трудно представить, что вы чувствуете сейчас, а притворяться я не хочу.

Я понимаю, что ей непросто сделать такое личное признание, к тому же им, наверное, инструкция не позволяет говорить с подопечными о своей личной жизни.

– Простите меня… Простите, что кричу на вас. Я понимаю, вы здесь ради того, чтобы помогать мне, а я кричу на вас. Это ужасно с моей стороны.

– Да ничего, фигня это, – говорит она, и я улыбаюсь ей.

Все тихо и спокойно. Дым от сигареты завивается колечками, просачивается сквозь ветки деревьев и рассеивается в воздухе. Я представляю себе, как он летит над полями, словно что-то бестелесное. И несет частицу моих легких, а с ней – невидимое глазу послание, которое должно заразить страхом того, кто похитил мою дочь: «Берегись. Тебе объявлена война».

Я почувствовала дыхание Марии у себя на плече.

– Я хочу вам кое-что сказать. Когда вас одолевают такие мысли… ну, вы понимаете, о чем я… – Она замялась.

Я не повернула головы. Солнце еще немного опустилось, я стояла неподвижно.

– Мысли, от которых невозможно отделаться, – продолжала она. – Тогда нужно поступать вот как.

Голос у нее был тихий и мягкий.

– Это очень важно. Вы отводите в своей голове место для этих мыслей и складываете их туда. После этого запираете дверь на ключ, ключ выбрасываете и забываете дорогу туда. Вы меня слушаете, Бет? Вы слышите меня?

Я киваю, не оборачиваясь, и она продолжает тихим голосом, очень настойчиво:

– Вы должны повесить большую табличку «Вход воспрещен» на эту дверь. Ну, или на высокие ворота, через которые вам не перелезть. Тут важно отчетливо представить себе каждую деталь.

И я представляю себе… Посыпанная гравием дорожка, трава по обе стороны. Небольшой поворот. В конце маленький домик, окна увиты плющом. Дверь закрыта на замок и забита досками. На дорожке лежит змея, ее тело, как веревка, преграждает мне путь. Змея тихо дремлет, но один древний глаз наблюдает за мной из-под прикрытого века и готов разбудить другой, если я сделаю еще хоть шаг.

– Ну что, Бет? Увидели? Увидели это место? Дайте мне слово никогда, никогда не ходить туда. Вам туда нельзя. Даже не приближайтесь! Увидели это место?

– Да. Да, я вижу его, – говорю я.

Я долго стою на крыльце, курю сигарету за сигаретой. Слышу, как Мария за моей спиной собирает газеты со стола, освобождая место, затем тихо ставит тарелки, кладет вилки.

Я поворачиваюсь и иду в дом, сосредотачиваясь по очереди на каждом шаге: сначала одну ногу вперед, потом другую. Так и жизнь моя теперь пойдет, думаю я. Сосредоточиться на следующем шаге, потом сделать его. Шаг за шагом добираюсь до кухонной раковины. Наклониться, открыть шкаф, достать совок и швабру. Вернуться на крыльцо. Наклониться. Взмах шваброй, взмах, еще один. Нижняя ступенька. Заглянуть под край ступеньки. Взмах, еще взмах. Проверить, чисто ли.

18

От этого звука я замерла у ворот, а мои волосы приподнялись и встали дыбом, я прямо чувствую.

«Тынь, тынь, тынь».

Что это? Это не Дороти с дедушкой, потому что их машины нет возле дома. Я уже сто лет ищу их повсюду и думаю – какой ужас! – что будет, если они тоже попадут в аварию, как мама. Придется мне есть траву, а потом я умру от голода. А потом стану привидением и буду вечно бродить по этому дому.

Оставаться одной очень страшно, особенно когда раздаются какие-то звуки, а ты не понимаешь, что это – а это, может быть, всего-навсего птичка или там зверек какой-нибудь мелкий. Стараясь не шуметь, я крадусь в ту сторону, откуда раздается этот звук, и, прячась за кустами, выглядываю между стволами.

И тут мои волосы ложатся на свое место, потому что это дедушка. Он закатал рукава рубашки и прибивает металлический замок к двери дома, от этого и звук. Он похрюкивает за работой – так часто старики делают – и бормочет что-то себе под нос. От радости, что он нашелся, я хочу выскочить и крикнуть «Привет!», чтобы сделать ему сюрприз. Но потом я спохватываюсь. Ведь я решила наблюдать за ним, а наблюдать лучше всего, когда он не знает, что за ним наблюдают, и поэтому перестает притворяться.

Я пригибаюсь пониже и слежу за ним, пока в ногах у меня не начинает колоть как иголками. И все же я очень довольна, потому что он запевает странную такую песенку, из нее мне многое становится ясно. Вот какая это песня:

Омылся ли ты в крови,

Очистительной крови агнца?

Чисты ли твои одежды? Белы ли они как снег?

Омылся ли ты в крови агнца?

«Тынь, тынь, тынь», – постукивает он молотком и напевает. У него красивый голос, правда, очень красивый, но слова… Я представляю себе людей, которые купаются в крови ягненка, и кровь затекает им в глаза и попадает в нос, и как от них пахнет кровью, и какие они липкие…

Я, наверное, пошевелилась, потому что дедушка перестает стучать, и рука с молотком замирает у него над головой.

– Кармел? – Он оборачивается, и его глаза в круглых очках сразу находят кусты. – Это ты?

Рука у него по-прежнему наверху.

Я затаилась и не отвечаю.

– Кармел, я знаю, что это ты. Я вижу твое красное пальто.

Я вспоминаю, что собиралась сделать, выскакиваю из кустов и бросаюсь к нему с раскрытыми руками.

– Та-дам! Сюрприз! – кричу я, чтобы он подумал, что я просто дурачусь.

– Дитя мое, подглядывать за людьми очень некрасиво. Так поступают крайне непорядочные люди.

Я чувствую себя виноватой – во-первых, он прав, я подглядывала, а во-вторых, быть «непорядочным человеком» как-то стыдно. Я отхожу, сажусь на крыльцо и говорю:

– Прости. Больше не буду.

И, чтобы сменить тему разговора, спрашиваю, что он делает.

Он смотрит на свой молоток, как будто совсем забыл о нем.

– Забочусь о безопасности. В мире хватает воров и разбойников, дитя мое, и мы должны защитить себя от них.

Он продолжает стучать молотком, лицо у него мрачное, на меня не смотрит. Наверное, хочет показать мне, что все еще сердится.

– Я испугалась, что вы с Дороти уехали и бросили меня одну. – Я чуть не плачу, когда говорю это.

– Как такое могло прийти тебе в голову! Мы бы так никогда не поступили. – Он делает последний удар молотком. – Сегодня утром я опять звонил в больницу.

– О! – Я даже подпрыгиваю, я не знала, что он собирается звонить, и не понимаю, как я могла до сих пор не спросить его про маму.

– Так зашпионилась, что даже про маму забыла, да? – Скверно с его стороны так говорить, но все равно я чувствую себе еще виноватее. Судя по этим словам, он рассердился на меня гораздо сильнее, чем показывает.

– Что тебе сказали? – У меня перехватывает дыхание.

– Помнишь, я говорил тебе про специальное место? Оно называется «реанимация».

Он разговаривает со мной, как с младенцем. Я молча киваю.

– Вот, твоя мама по-прежнему находится там. Так что, боюсь, пока мы не сможем к ней поехать. Но ей гораздо лучше. Состояние стабильное – так это называют врачи.

– Стабильное. – Мне нравится звук этого слова.

Он кладет молоток и садится рядом со мной.

– Да. Скоро сможем повидать ее, моя милая. Очень скоро.

Я чувствую, как облегчение прямо разливается по телу. Мне так уютно – мы сидим вдвоем на крылечке, я и он, и даже если мы немного поссорились из-за того, что я подглядывала, теперь я понимаю, как мне не хватало все это время дедушки с бабушкой, и неважно даже, что Дороти не настоящая бабушка. Я замечаю, что его голубые глаза почти того же оттенка, что и у мамы.

– Откуда ты родом? Из Ирландии? – спрашиваю я, мне хочется продолжить наш разговор.

– Мы с Дороти жили в Америке, милая, поэтому тебе, наверное, кажется странным наш выговор. А вообще где я только не жил! Ты подумала, что мы ирландцы? Забавно. – Он смеется. «О-хо-хо» – прямо как персонаж мультфильма. – Вот мой дедушка, он попал в этот работный дом еще мальчиком. Он часто рассказывал о нем. Я искал жилье, когда оказался на мели, если можно так выразиться, и представь себе – какая невероятная удача, выяснилось, что часть этого дома сдается. Я подумал – идеальный вариант. Просто идеальный вариант, – и он снова засмеялся.

Я не нахожу ничего такого уж веселого в этой истории, и он немного погодя перестает смеяться.

Наконец, я набираюсь храбрости, чтобы спросить:

– А где Дороти, дедушка? – Я стесняюсь так называть его, но ему это вроде бы пришлось по душе – наверное, ему приятно иметь внучку, потому что он смотрит на меня и широко улыбается:

– Дороти поехала в город купить тебе подарки.

– Мне? Какие подарки?

– Ну, давай без вопросов, хорошо? А то сюрприз не получится.

Мы еще посидели на солнышке.

– Кармел, я невероятно рад нашей встрече. Это просто стыд и срам, что твоя мама не познакомила нас, – говорит он ни с того ни с сего.

Я думаю про себя: неизвестно еще, как мама отнесется ко всему этому, но, конечно, вслух ничего не говорю, чтобы не обижать его. Я сыта по горло всеми этими ссорами, расставаниями, криками, швырянием одежды из окна и тому подобными штуками, которые взрослые проделывают у тебя над головой, словно ты безмозглый мышонок, который бегает у них под ногами. «У нас с мамой небольшая размолвка», – говорят тебе, хотя какая же она небольшая – голоса такие, будто они вот-вот прирежут друг друга кухонными ножами. Или еще: «Не волнуйся, малыш», или: «Все в полном порядке». О каком уж тут порядке может идти речь, когда все в полном беспорядке. Поэтому я только глубоко вздыхаю, а дедушка снова улыбается:

– Ну, ничего, ничего. Пойдем в дом и посмотрим, нет ли у нас в вазочке печенек.

Я беру его большую руку, и мы вместе заходим в дом, он насвистывает и поигрывает молотком, который держит в другой руке. На обратном пути я замечаю то, чего не видела раньше.

– Смотри-ка, дедушка, – показываю я.

Это ряд крошечных домиков – судя по размеру, для хоббитов или эльфов, которые пристроены сбоку к стене замка. У каждого своя дверца, в дверце вырезано круглое отверстие. Он только хмыкает в ответ, словно его мысли заняты чем-то своим, а мне хочется остановиться и получше рассмотреть домики, но он тянет меня за руку, и я подчиняюсь.

Дедушка дает мне цветные карандаши и оставляет меня на кухне, а сам идет заниматься своими делами. Оставшись одна, я снова думаю о маме. Мне представляется, как она лежит на больничной кровати, словно раздавленный паук. Потом доктора режут ее; она похожа на ветчину. Мне страшно рисовать – я боюсь, что вдруг получится она, а из нее торчат разные металлические трубки и провода.

Я смотрю вверх на высокий потолок, и мне представляется другая картина. Я как воздушный шарик летаю под потолком, а дедушка подходит, пытается схватить меня за веревочку, но я очень, очень высоко, ему не дотянуться. Я спускаюсь вниз только один раз, когда они говорят, что маме лучше и я могу вернуться домой. И тут я снова начинаю плакать, положив голову на карандаши, стеклянный шар разбивается, его содержимое вытекает наружу.

Я понимаю, что Дороти вернулась, по ее крику:

– Кармел! Где она?

– В доме она, в доме.

Дороти входит, увешанная пакетами. На губах у нее розовая помада, она одета в голубую блузку с ярко-розовыми розами.

– Продукты, – говорит она и выкладывает на стол банки, коробки, лимоны, крупы. – Сегодня вечером будет пир горой, – смеется она и откидывает волосы назад, как лошадь гриву. Ее глаза сияют, лицо веселое, как будто поездка взбодрила и оживила ее.

– Дороти, – я говорю осторожно, потому что со взрослыми заранее не знаешь, когда они поведут себя странно или вдруг скажут «нет, ни за что». – А можно в следующий раз я поеду с тобой?

– Посмотрим, – говорит она и смеется.

Я беру со стола банку с бобами и, как дурочка, чуть не плачу от радости – так приятно встретить что-то знакомое: тот же синий цвет и те же «57 вкусов».

– А теперь, Кармел, кое-что для тебя.

Она берет пакет, на котором большими красными буквами написано «Британский благотворительный фонд», и начинает вынимать одно кружевное платье за другим – целых шесть штук, такие носят куклы или невесты. Платья кружевной горой возвышаются среди продуктов, цвета у них, как у мороженого: желтое, персиковое, розовое, белое, все из нейлона, а мама нейлон никогда не покупает. Потом она показывает другой пакет, в нем новые колготки, трусики, ночные рубашки и блестящие туфли.

– Ой… – говорю я. – Ой, спасибо, Дороти.

– Тебе не нравится, Кармел? – Лицо у нее делается расстроенное. – Так одеваются девочки в тех местах, откуда я родом. Когда воскресным утром они идут в церковь, кажется, будто ожила клумба с цветами.

– Обычно я ношу джинсы и футболки с рисунком. И кроссовки.

– Вот как… Но твоя одежда испачкалась.

Я опускаю глаза – что правда, то правда. Легинсы вытянулись на коленках мешками, манжеты жесткие от грязи. Даже ноги от носков чешутся.

– Ну, может, хоть на время сгодится, – говорит Дороти.

– Хорошо, – соглашаюсь я. Я стараюсь вести себя вежливо, хотя все эти наряды годятся разве что для Алисы, которая собралась на Безумное чаепитие к Шляпнику. – Я поношу это дома.

Входит дедушка, потирая ладони.

– Вернулась, – говорит он, берет Дороти за руки, и они танцуют вокруг стола какой-то нелепый танец, он кажется еще глупее из-за дедушкиной хромоты.

Потом он садится на самый большой стул во главе стола, убирает с лица улыбку, принимает серьезный вид, как король в ожидании подношений.

– Ну, а мне ты что привезла? – спрашивает он.

– Вот, твои любимые, – отвечает Дороти.

Он отрывает верхушку у пакетика и вынимает арахисовый орех в скорлупке.

– Мы кормим ими птиц, – говорю я.

Он хмурится, как будто я испортила ему удовольствие от любимого лакомства:

– Это напрасная трата хороших продуктов.

Он ломает скорлупку ореха, зажав его между большим и указательным пальцами, с таким звуком, как будто хрустнула кость.

Дороти произносит:

– Пойдем, дитя мое, примем душ и отправим твою грязнущую одежду в стирку.

Она ведет меня по лестнице наверх в ванную, а за спиной раздается «хрусть, хрусть, хрусть» – это дедушка ломает скорлупки орехов.

Когда я спускаюсь обратно, дедушка сворачивает газету, которую читал перед этим, и кладет под себя на стул.

– Вот и она, – говорит дедушка. – Миленькая, как картинка. Хорошенькая, как зайчишка.

Грязную одежду, свернутую в комок, я несу в руках, кроссовки лежат сверху. Дороти бросает все в маленькую комнатку, где стоит стиральная машина, и мне становится грустно, когда она запирает дверь.

– Ты выбрала желтое. – Дороти хлопает в ладоши: – Прекрасно!

Ей эти платья нравятся куда больше, чем мне. Найдись платье большого размера, она бы, похоже, сама такое надела. Если бы мама увидела меня сейчас, она бы рассмеялась и сказала, что у меня тот еще видок. Когда я переодевалась, я поклялась сама себе, несмотря ни на что, в душе оставаться прежней Кармел – пусть мое имя послужит мне «перстом указующим». Я слышала такое выражение от мамы.

Пир, который приготовила Дороти, уже дымится на столе, и, когда я сажусь, у меня начинают течь слюнки. Перед дедушкой даже стоит кружка с пивом.

– А теперь уделим минутку, чтобы произнести слова благодарности Господу, – говорит дедушка.

Я повторяю за ними все, что они делают, наклоняю голову и складываю ладони вместе.

– Благодарим тебя, Господи, за то, что ты послал нам эту восхитительную трапезу. – И дедушка все говорит и говорит о том, какое это счастье «вкушать плоды земли» и «мясо, дарованное нам».

Я бросаю на него взгляд из-под опущенных век. Его лоб нахмурен, глаза плотно сжаты, и я догадываюсь – припомнив песенку, которую он пел утром, – что он из тех, кого папа называет «помешанный на боге». Папа говорит, они самые опасные люди. Хотя дедушка не кажется опасным, он просто потный и недовольный. В конце своей длинной молитвы он молится и за маму: «…и дочери нашей, Бет. Поддержи ее на стезе выздоровления и помоги нам как можно скорее воссоединиться с ней в любви и согласии».

Наконец-то он замолкает.

– Осторожно! – Дороти подмигивает мне. – Мы у себя в Мексике привыкли добавлять в еду огонь.

Она накладывает мне полную тарелку, я говорю:

– А я думала, что ты из Индии.

– Нет. Моя родина – Мексика. Это прекрасная страна, Кармел, там земля красного цвета, а цветы в лучах солнца горят, как будто у них внутри лампочки. – Она качает головой. – Но я встретила твоего дедушку, так что не о чем жалеть. Все сложилось к лучшему. Я искала сильного мужчину, трудолюбивого мужчину, мужчину-защитника. Я встретила твоего дедушку в Америке, когда он молился, и я подумала: как он прекрасен! После этого я не бывала в Мексике, но все равно в еду добавляю огонь.

Я осторожно лизнула жаркое из цыпленка, и мой язык как будто охватило пламя, так что пришлось его высунуть, чтобы охладить. Они оба расхохотались.

– Вот видишь, я же предупреждала тебя. – Дороти погрозила мне пальцем, а красная помада на ее лице расползлась от уха до уха.

Пусть они смеются, я не против. Так даже кажется, будто мы семья, мы трое, а если я воздушный шарик, то сейчас я привязана к стулу, может, это и лучше, чем болтаться без привязи и потеряться. Я съела три куска хлеба с маслом, даже измазала подбородок им, так я проголодалась.

Но по мере того, как время идет, а мы все болтаем и смеемся, меня кое-что начинает беспокоить, и я, собравшись с духом, спрашиваю:

– Дороти, я сегодня опять буду спать в той комнате? Может, тут найдется маленькая кроватка, которую можно поставить рядом с вашей?

Я сбилась со счета, сколько ночей я провела в той комнате. Но мысль, что придется провести еще хотя бы одну, – она невыносима, потому что рядом с моей кроватью все время раздаются какие-то звуки. Днем я об этом хоть как-то забываю, но сейчас время клонится к вечеру, и у меня волосы встают дыбом при мысли о ночи.

Дороти вытирает с лица улыбку полотенцем, которое использует вместо салфетки, и она переходит на белую ткань смятой красной полоской.

– Нет, дитя мое. Ты же видела, у нас там совсем нет места.

– Может, дать ей ночник? Свечку, может быть? – говорит дедушка. – Она бы светила ей в ночи.

– Как ты считаешь, дитя мое? – спрашивает Дороти. – Поможет тебе свечка?

Я говорю: «Да, наверное», хотя не думаю, что свечка мне по правде поможет. Из-за нее по стенам начнут скакать и прыгать тени. Скорее, со свечой будет только хуже. Но Дороти уже встала из-за стола: выдвигает кухонные ящики, ищет.

– Вот она, я же помню, что была. – Дороти показывает свечку в маленькой металлической подставке.

Такие мы с мамой иногда ставим по обе стороны дорожки к дому, когда ждем гостей. Зажигаем их все сразу, чтобы гости нашли путь. Но у нас-то сотни таких свечек, а Дороти держит одну-единственную.

– Вот и отлично, – говорит дедушка. – То, что надо. – И он подливает себе еще пива.

– Пора спать, Кармел, – быстро говорит Дороти.

Она, видно, догадалась, что я снова буду просить не укладывать меня в той комнате. Я вздыхаю и уговариваю себя, что маленькая свечка поможет и мне будет очень уютно в этом огромном-преогромном доме.

Дороти зажигает свечку и ставит ее в китайский горшок.

– Идем, дитя мое. Я провожу тебя, пожелаю спокойной ночи и подоткну одеяло, тебе будет уютно, как в гнездышке. Пожелай дедушке спокойной ночи.

Я желаю ему спокойной ночи, он подставляет мне щеку:

– А поцелуй перед сном?

Мне не хочется целовать его перед сном. Но все равно целую. Касаюсь губами его щеки еле-еле, она твердая и шершавая, напоминает шкуру свиней, которых я видела в лавке мясника: они висят там мертвые и окоченевшие.

– Спокойной ночи, солнышко, – говорит он и рыгает.

Следом за Дороти я поднимаюсь по лестнице, кое-как волочу ноги в новых туфлях, хочу оттянуть ту минуту, когда придется лечь в постель. В темном коридоре пламя свечи просвечивает сквозь руку Дороти, через кожу и кровь, и большая красная ладонь плывет в воздухе. По стене движется тень Дороти в длинной юбке. Я оглядываюсь и вижу свою тень, она идет за мной, на ней топорщится в разные стороны пышная юбка. Сейчас мы с Дороти обе похожи на бумажных кукол, непонятно только, из какой сказки.

Я надеваю новую ночную рубашку, присев на корточки с другой стороны кровати. Дороти укладывает меня в постель и ставит свечку на стол рядом.

– Вот так, мое дорогое дитя. Правда же, так гораздо лучше?

Я хочу сказать: «Нет, ни капельки не лучше», но понимаю, что это бесполезно. Поэтому говорю:

– Да, Дороти.

Она расправляет мои волосы на подушке и выходит.

Как только ее шаги затихают, начинается. Тени, которые отбрасывает свеча, скользят по комнате, темные углы напоминают пасть, которая хочет меня проглотить. Каждый раз, стоит мне провести в этой комнате пять минут, она оживает. Она будто просыпается от моего присутствия, и сегодня все еще хуже, чем обычно. Отовсюду слышится шарканье и шуршанье. Потом раздаются быстрые шаги, как будто кто-то бегает посреди комнаты. Я больше не могу терпеть. Мне так страшно, что все кишки застыли. Поэтому я хватаю свечу одной рукой, другой рукой сжимаю одеяла и вылетаю из комнаты. Я бегу по коридору и тащу за собой одеяла, пока не оказываюсь на площадке лестницы, где горит свет. Бросив одеяла, я мчусь со свечой в руке обратно, чтобы взять подушку. Осторожно ставлю свечу на перила и устраиваю себе постель: несколько одеял кладу вниз вместо матраса, несколько сверху, чтобы укрыться, подушку под голову, и влезаю в эту постель. Тут гораздо лучше, хоть и твердовато.

«Мужайся, Кармел, мужайся».

Я ложусь спиной к своей спальне. Пусть теперь бормотанье и шарканье продолжается сколько угодно, но без меня. Я знать об этом ничего не хочу. Поворачиваю голову так, чтобы свет попадал мне на лицо.

Я слышу, как внизу дедушка разговаривает с Дороти, их голоса то тише, то громче, то тише, то громче. Спустя некоторое время остается только дедушкин голос, Дороти замолкает. Я закрываю глаза и вспоминаю свой дом, чтобы успокоиться. В голове мелькают разные картинки: чашки на крючках над раковиной, две наши с мамой зубные щетки в ванной, огромная луна над крышей, красное ведро у задней двери, огонь в камине зимой, он потрескивает, когда дрова горят.

Мама в своей блузке в цветочек. На этот раз маргаритки. Она вешает дощечку, мы ее только что купили, на ней поговорка: «В гостях хорошо, а дома лучше». Закончив, она отряхивает ладони и спрашивает: «Как тебе, Кармел?» Голубые глаза ее сияют таким добрым светом, и я скачу на одной ножке и повторяю: «В гостях хорошо, а дома лучше, в гостях хорошо, а дома лучше!», и она смеется.

Я так увлекаюсь этими воспоминаниями, что не сразу обращаю внимание: дедушкин голос стал очень громким. Когда я это замечаю, то стараюсь дышать пореже и так прислушиваюсь, что, кажется, у меня даже уши вытягиваются. Дедушка говорит с какими-то странными интонациями, то ли ему больно, то ли он сердится, то ли расстроен. Теперь можно даже не прислушиваться – он кричит так громко, что и без того слышно, но все равно я не могу понять его слов.

– Я должен это сделать, Дороти. Это мой долг. Я вынужден, можешь ты это понять или нет? Это она. Она, она самая. И прекратим этот разговор. Перестань бояться. Делай, что тебе говорят. Все равно у меня нет выбора. Да и ты все равно ничего не поймешь, хоть сто лет объясняй.

Затем наступает тишина.

19

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ

– Вот и они. – Мария выглядывает из окна. – Бет, там твои родители приехали.

Я тоже смотрю в окно и вижу отца, который пытается открыть дверцу жемчужно-серого «Ягуара». Двое-трое журналистов постоянно дежурят у моего дома, сейчас фотограф берет под прицел своей камеры окно автомобиля.

– Помните, – говорит Мария. – Если они узнают про наши зацепки, им нельзя будет контактировать с прессой. Меньше всего нам нужно, чтобы журналюги совали нос в наши дела. Информация пока очень неопределенная.

Наши зацепки. Женщина проходила мимо полицейского участка в одном из центральных графств. Она выгуливала собаку и увидела девочку в красном, которая выглядывала из окна полицейского участка. На какой улице, не помнит. Нужно проверить маршрут ее прогулки.

Это одна из многих зацепок. Каждый раз меня предупреждают, чтобы я не питала надежд. Полагаю, мне даже не обо всех зацепках рассказывают. Нас с Кармел соединяют серебряные провода. Мне кажется, если дернуть за один конец, то на другом конце возникнет вибрация. И я всем телом ощущаю сигналы, которые она посылает, – меня сводят конвульсии тревоги и страха. Вот и сейчас я в состоянии крайнего напряжения.

– Я скажу им, попрошу никому не рассказывать. Но они не из болтливых.

– Хорошо, – вздыхает Мария.

Я снова смотрю в окно и вижу, как хрупкая женщина с аккуратно уложенными волосами и в бежевом костюме идет по дорожке. Я не видела ее много лет – как же она постарела…

Я распахиваю дверь и слышу свой собственный голос:

– Мама, мамочка, мама. – Слова размыкают судорожно сжатые губы, открывают их, словно для крика. Как будто неведомая сила без участия моей воли придает моим губам эту забытую форму.

Отец, наконец, выходит из машины – его подбородок с небольшой заостренной бородкой говорит сам за себя, в нем читаются раздражение и возмущение.

– Нет, – долетает до меня его резкий голос, – он отгоняет журналистов. – Нет, отойдите от меня.

Мамино неуклюжее объятие пахнет ее любимыми прохладно-металлическими духами. Через плечо я вижу лицо отца, нахмуренное и мрачное.

Я провожу родителей в комнату и пытаюсь успокоиться с помощью «заклинаний»: открыть шкаф, вынуть банку с чаем, поставить чайник, засыпать чай… Мария негромко представилась у меня за спиной.

Почему мы поссорились? Сейчас это кажется таким смешным, незначительным после того, что случилось, после того, как мир рухнул. Им не нравился Пол, они прямо в лицо называли его ни на что не годным бездельником. Я отказалась от университета, чтобы уехать с ним, открыть свое дело, начать новую жизнь. Я тоже была единственным ребенком в семье, может быть, это сыграло свою роль? Они не просто огорчились, они пришли в ярость, как будто Пол – коварный похититель, Свенгали[2], который загипнотизировал меня. Я пригласила их на свадьбу. Мама позвонила и спросила, будет ли свадьба проходить по католическому обряду. Даже если бы мы венчались в церкви, они все равно не приехали бы, чтобы только не видеть, как я выхожу за него замуж. После рождения Кармел даже телефонные звонки прекратились, так что они не видели ее с пеленок. Пол, как я теперь понимаю, очень бережно относился ко мне, помогал пережить разрыв. Для него самого полный разрыв отношений с моими родителями стал благом – и кто рискнет его обвинять? Каково ему было, когда они звонили – и сразу бросали трубку, если отвечал он. В последнее время я часто размышляла, мог ли этот конфликт способствовать нашему расставанию. Возможно, обида Пола не прошла, а ушла на дно, стала глубокой, черной трещиной, исподволь разрушавшей нашу жизнь. Пол за несколько дней до того, как уйти к Люси, говорил, как легко ему дышится рядом с ней, там его не поливают презрением.

Я заварила чай, Мария вышла, и мы остались за столом, как три совершенно чужих человека, которыми, собственно, и стали. Они срочно прилетели из Испании, прервав свой отдых, и их расширенные от потрясения глаза выделялись на ухоженных загорелых лицах.

– Ужасное происшествие. Чудовищное, – нахмурил брови отец. – Что-нибудь можно сделать?

Ему никто не ответил, и он замолчал.

Мама протянула руку и положила на мою, на ее коже виднелись старческие пятна.

– Я видела в газетах ее фото. У меня есть фотография моей матери в детстве, те же кудряшки, те же огромные глаза, они похожи так, что трудно поверить. Она прекрасна, Бет. Такая милая и невинная. Кто посмел совершить такое?

– Не знаю, – тихо говорю я. – Не знаю.

У отца по-прежнему сердитый вид.

– А где пребывает твой, с позволения сказать, муж?

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду – где он?

– Папа, Пол бросил меня около года назад. Он ушел к другой женщине. – Я сделала паузу, чтобы они переварили эту новость. Почудилось мне, или действительно отец усмехнулся и дернул кончиком подбородка, покрытого аккуратной седой бородой, словно хотел сказать: «Я же тебя предупреждал!»

– Ах, Бет. – Мамина прохладная ладонь снова касается моей руки.

– Я уже успокоилась. Правда. Все, что меня беспокоит сейчас, – это как найти Кармел. Все остальное такая… ерунда. И то, что Пол бросил меня, ерунда, честное слово, ерунда. – И я умолкаю.

– Ну что ж, может быть, оно и к лучшему… – бормочет мама.

Я вскакиваю на ноги, у меня в голове не укладывается, как они могут обсуждать эту старую историю, в такой-то момент.

– У меня похитили дочь! – ору я, наклоняясь над чашками. – Вы что, не понимаете?

Отец закрывает лицо руками и начинает рыдать.

– Мама, папа, простите. Пожалуйста, не осуждайте Пола. Он больше не мой муж, но он всегда останется отцом Кармел, а ей нужны мы оба.

Я подхожу к отцу, который продолжает плакать, и кладу руку ему на плечо:

– Успокойся, папа. Ее ищут, ищут повсюду. Есть кое-какие зацепки, только не говорите никому. Видели девочку в красном, она выглядывала из окна. По описанию она очень похожа на Кармел, и вид у нее был растерянный. Туда уже едут, вот прямо сейчас, пока мы тут разговариваем.

Какая-то убежденность росла во мне. Я понимала, что она мнимая, но быстро превращается в настоящую. Я буквально видела свою Кармел – измученную, растерянную, не сводящую глаз с окна. Тени на ее лице.

Вошла Мария. Бьюсь об заклад, она слышала наш разговор.

– Произошла небольшая заминка, Бет. Эта дама очень преклонного возраста. Она не вполне здорова и… боюсь, немного не в своем уме. Мне очень жаль, но необходимо дождаться шести часов вечера, тогда ее сможет сопровождать дочь. Планируется пройти вместе с ней ее маршрутом и стучаться в каждую дверь.

Нет, больше я не в силах это выносить. Им не нравится, когда я ухожу из дома, но я сказала, что мне нужен свежий воздух, пусть позвонят мне, если появится что-то новое.

Конечно, вовсе не свежий воздух мне был нужен, мне необходимо было искать, искать, искать. Заглядывать под камни, в бочки для дождевой воды, в сараи и амбары, под прилавки магазинов. Я выскользнула за ворота, одержимая потребностью искать. В этой одержимости мне мерещилось, что дочка уменьшилась до размеров крошечной фигурки в красном пальто, которую можно повесить на новогоднюю елку как игрушку или на сумку как брелок. Вот почему я не могу найти ее – она очень маленькая. Она выскользнула, а я не заметила этого, и теперь нужно искать ее в дуплах деревьев или в трещинах земли. Нужно приложить ухо к земле и прислушаться – наверное, она зовет меня, и голосок ее не громче мышиного писка.

Я перепрыгнула через низкую каменную стену и пошла среди колосков. Когда я раздвигала стебли, чтобы увидеть землю, их зеленые макушки щекотали мне пальцы. Я, как охотничья собака, крутила головой из стороны в сторону, выслеживала добычу, я искала: след ноги, прядь волос, красный лоскут. В ту минуту мне это не казалось безумием, я полагала, что выполняю важную задачу, что в моих действиях есть смысл. Но когда я добралась до угла поля и вскарабкалась на стену, то масштаб задачи обескуражил меня. Поля простирались передо мной одно за другим, одно похоже на другое, они уходили за горизонт, сколько видел глаз.

Я взглянула на телефон: никаких сообщений. Как будто она растворилась в воздухе.

– Где ты? – кричала я, обращаясь к пустынным полям. – Ну где ты?

К тридцатому дню мы снова стали единой семьей – я, мама, отец. Они жили у меня, приносили из супермаркета пакеты с продуктами. Отец красил забор перед домом, я говорила ему – брось, но он ответил, что ему легче, когда он занят делом. Какой нелепой кажется теперь наша вражда.

– Хватит тебе бродить, – говорили они мне, когда я надевала пальто, чтобы снова уйти из дома.

– Не могу, – отвечала я.

Девочка, которую видели в окне полицейского участка, оказалась никакой не Кармел. Ее разыскали, но выяснилось, что она внучка местных жителей. И одета она была в красное платье, а не в пальто.

В тот день я обследовала деревья в округе. Я обессилела, как принцесса, которую туфельки заставляют танцевать по холмам и по долам, а снять туфельки она не может. Уже темнело, когда я прилегла рядом с ручьем, прижалась лицом к земле с такой силой, что песок забился в рот, и я стала отплевываться.

Я долго лежала там. Так долго, что предметы вокруг меня из темных стали светлыми. Лучи солнца медленно опускались, мягкий серебристый свет пробивался меж деревьев. Этот серебристый свет напоминал мне о чем-то, я пыталась вспомнить о чем, и в это время меня привлек негромкий шум. Я подняла голову – на другом берегу ручья сидела девочка. Она сидела на корточках и бросала камушки в воду, они падали с плеском, и я подумала – как она оказалась одна в таком безлюдном месте, о чем думают ее родители, почему разрешили уйти одной так поздно и так далеко от дома? Пока я смотрела на нее, меня постепенно осенило. Я прекрасно знаю эту девочку, она не чужая. Это Кармел, моя дочь.

Я села.

– А, это ты, – фыркнула она и снова бросила камешек.

Я чуть не рассмеялась, так смешно она фыркнула, и какая-то благодать разлилась по всему моему телу до самых косточек, словно целительный бальзам, словно эликсир жизни.

– Кармел, где ты пропадала все это время, родная?

Она поднялась. Вместо красного шерстяного пальто на ней была красная куртка поверх белого платья с оборками. А куртка была расшита кругляшами, которые в серебряном свете вспыхивали рубиновым.

– Не знаю. Ты же потеряла меня, – ответила она и бросила камешек в воду. – Ты потеряла меня, словно я бусинка. Мелкая монета. Ты водила меня в такие места, где легко потеряться. Ты нарочно это делала.

Еще несколько камешков упали в воду.

– Нет! Это неправда! Ты сама хотела в такие места. Вспомни, лабиринт – это твоя затея.

Она прищурилась, потом взглянула на меня растерянно:

– Может быть. Значит, мы обе хотели потерять друг друга?

– Нет, конечно, нет. Не говори так. Иди ко мне, и мы вернемся домой.

– Я не могу перебраться через ручей, – покачала она головой. – Вдруг замочу новые туфли.

Она поворачивается и идет прочь между деревьями, ветер шевелит ее волосы, и они прядками приподымаются над головой.

– Кармел, Кармел!!! – кричу я вслед удаляющейся фигуре.

От собственного крика я просыпаюсь, крик смешался с землей у меня во рту, вскакиваю и смотрю на другой берег – кажется, там воздух еще колышется от ее недавнего присутствия.

– Я увижу тебя снова, увижу, – клянусь я себе, глядя на тот берег, словно она по-прежнему там. – В этой жизни или в следующей, но я увижу тебя!

Это был последний сон про нее, в котором она уходила прочь.

20

В ночь после пира, который устроила Дороти, я осознала, что умерла. Я поняла это в один миг, словно в темноте зажегся свет. Пошатываясь, я иду в кухню, падаю на стул и стучу ладонями по столу:

– Нет, нет, нет! Я не хочу быть привидением. Спасите меня. Спасите меня.

Дороти стоит передо мной, она прижимает руки к лицу:

– Что стряслось, дитя мое?

– Ты видишь меня? Точно видишь? Я живая?

– О господи боже мой, конечно, живая! Надо же, и Денниса, как назло, нет. Что стряслось? – Дороти садится рядом со мной и крепко обнимает меня.

Я плачу и долго не могу успокоиться. Потом, доплакав, все же сажусь прямо.

– Я нашла старые фотографии каких-то детей и догадалась, что все они уже умерли, и стала думать об этом, – говорю я, хотя понимаю, что звучит это глупо.

– Ты очень много времени проводишь одна, вот в чем беда, – вздыхает она.

– Дороти, сколько я еще буду оставаться тут? Мне ведь в школу уже пора, наверное.

Все дни похожи один на другой, как бусины, и я сбилась со счета, сколько их, но, по-моему, из них можно составить очень длинную нитку бус, и даже не одну. Много дней и много ночей, и каждую ночь я тайком устраиваюсь на лестнице.

От моего вопроса она слегка вздрагивает, и мне приходит в голову мысль – может, с мамой случилось самое страшное, а они не хотят мне говорить.

– В чем дело, дитя мое? Мы тебе не нравимся? Тебе плохо с нами? – Она смотрит на меня уголком глаза. – Может, нам надо придумать что-то веселое? Чтобы развлечь тебя.

– Я хочу поговорить с папой. Дедушка ведь знает его номер. – Я так давно не видела папу, что сама, наверное, уже не вспомню его.

– Да, я полагаю.

– Почему я не могу поговорить с ним? – Мне хочется снова начать молотить руками по столу.

– Ты огорчишь дедушку, – бормочет она. Дороти смотрит на меня с каким-то страхом, словно боится того, что еще я могу натворить.

– Я. Хочу. Позвонить. Папе. – Я икаю оттого, что долго плакала.

Она трет лоб пальцами.

– Ах да, я вспомнила. У меня ведь тоже есть его номер – на случай крайней необходимости.

– Да? Ты можешь его набрать? Давай, прямо сейчас.

Она достает телефон из своей сумки, нажимает на кнопки, протягивает мне, и я дрожу при мысли, что сейчас услышу папин голос. Дороти убирает посуду в шкаф, но посматривает на меня. Гудки, гудки, двести гудков подряд.

– Кармел, ты ждешь уже двадцать минут. Он никогда не берет трубку, когда мы звоним ему. Мы не хотели тебе говорить – но он никогда не отвечает.

Я замахиваюсь, хочу швырнуть телефон на пол, но спохватываюсь в последний момент и бросаю его на стол. Он подпрыгивает и выключается.

– Кармел, не хулигань, – говорит Дороти.

Я съеживаюсь на стуле, прячу лицо в ладонях, потому что снова чувствую себя привидением – если даже папа ведет себя так, будто меня нет на свете.

– Что, если нам пойти погулять? – быстро спрашивает Дороти.

– За ворота? – Я поднимаю голову.

Когда мы подходим к воротам, Дороти запускает руку за шиворот своей синей блузки и что-то там нащупывает. Потом вытягивает длинный синий шнурок, на котором висит серебристый ключ. Так вот где она его прячет, думаю я, прямо на теле.

– Мы ничего не скажем дедушке о нашей маленькой вылазке. Это будет наш с тобой секрет. Он чересчур бдителен, считает, что в этих местах небезопасно. Ты знаешь, что значит «бдителен»?

Я киваю, и этот секрет, который появился у нас с Дороти, наводит меня на мысль, что я была права, когда решила, что она немного побаивается дедушку. С виду бабушка делает все, как он велит, а в душе с ним не согласна, скрывает от него свои мысли. Иногда я вижу эти мысли в ее янтарных глазах, они порхают, как крошечные коричневые бабочки. Тогда она опускает веки и моргает, чтобы прогнать этих бабочек.

Она толкает ворота, и металлические створки распахиваются.

– Ох! – вздыхаю я, потом еще раз. – Ох!

Потому что я потрясена тем, что увидела, и у меня кружится голова, как будто земля ушла из-под ног. Но самое странное – то, что у меня появляется желание, на какой-то миг, но все-таки появляется желание убежать обратно, спрятаться за воротами, запереть их на замок.

Дороти шагает впереди, в руках у нее оранжевый полиэтиленовый пакет из «Сэйнсбери» с припасами для пикника.

Она оборачивается:

– Что сейчас не так, Кармел?

– Все такое огромное, – отвечаю я.

Там, где я живу, земля плоская, как блин, а тут земля будто вспучилась волнами, да так и застыла, и поэтому кругом, куда ни посмотришь, холмы, холмы.

– Ты хочешь вернуться?

– Нет, – быстро отвечаю я и выхожу за ворота, ступаю на траву.

– Мы прогуляемся вокруг стены, – говорит Дороти.

Мы отправляемся в путь. Ее черная юбка развевается на ветру, когда она шагает. Скоро мы оказываемся высоко в лесу, а серебристая речка остается под нами, она кажется маленькой, как в игрушечном наборе. Я опираюсь рукой на стену дома, камни горячие от солнца, ветер дует в лицо, и мне хочется кричать: «Я живая, живая, живая!»

Интересно, догадается ли дедушка после своего возвращения, что мы выходили за ворота? Вдруг нас что-нибудь выдаст – например, свежий ветер, который спрятался в складках одежды, или особенное выражение, которое останется в глазах. После возвращения вид у него еще серьезнее, чем обычно. Он все так же хромает, но сейчас хромота сильно раздражает его – как тяжелый мешок или велосипед, который приходится таскать за собой. Мысли у него тоже тяжелые, неповоротливые, это я точно могу сказать. Лоб насуплен – над переносицей словно выросла головка чеснока, и под кожей проступила голубая жилка.

Он говорит Дороти: «Начинаем подготовку». Я хочу спросить: «К чему?», но что-то в дедушкином лице удерживает меня от вопросов последние дни. Наверное, это взгляд его больших совиных глаз – они смотрят на тебя, как будто ты в чем-то виновата. Опять сделала что-то стыдное. Подглядывала, шпионила. Поступала, как непорядочные люди.

Мы с Дороти прибираемся на кухне, а он звонит по мобильному телефону и каждый раз выходит во двор или в другую комнату, чтобы поговорить. Дороти молчит и поглядывает искоса на дверь. Иногда она протягивает мне чашку или швабру со словами: «Подожди, я сейчас вернусь» и тоже выходит. Когда они оба выходят, я проделываю свой фокус с ушами – настраиваю их, как антенны. Но в этот раз мой способ не помогает – не слышно ничего, кроме бормотанья, оно похоже на гул стиральной машины, а слов не разобрать.

Я вытираю чашки очень медленно, очень осторожно, стараюсь не шуметь, чтобы не заглушать их разговор. И все равно ничего не слышно. Все тело покрывается иголками, они впиваются даже в подошвы на ногах. Я ужасно боюсь дедушку – с этими его бледно-голубыми глазами, вздутым лбом и взглядом, которым он смотрит на меня. Чуть что не так – он сразу сердится, и когда это случается, ты готова сделать все, лишь бы он успокоился и тихо-мирно щелкал свой любимый арахис. Вдруг мне приходит в голову – он снова рассердится, потому что я подслушиваю, опять веду себя непорядочно.

Тут раздается шарканье шагов, и вот они оба стоят на пороге кухни, смотрят на меня.

– Кармел, дитя мое. Оставь тарелки. Давай присядем. – Дороти говорит очень ласково, но почему-то от ее слов иголки впиваются в меня еще сильнее и мурашки бегут по спине.

Я делаю, как мне говорят. Дороти складывает в кучку разноцветные вещи, которые они мне купили. Дедушка сидит во главе стола, на нем его черный костюм. На Дороти мягкая блузка красного цвета, та самая, в которой она была в первый вечер, когда дедушка привез меня. Дедушка сидит на своем тяжелом деревянном стуле, он нервничает. Я чувствую, что его неуемная энергия снова вернулась к нему, она наполняет комнату, и это из-за нее он такой нервный.

– Кармел. Милая, милая Кармел. – Дедушка прикладывает к лицу платок, и мой страх становится все сильней и сильней.

– Что? Что случилось? – Мой голос вырывается из груди, как вздох ветра.

– Боюсь, сегодня у меня плохие новости, Кармел. Очень плохие. Ужасные новости, – говорит дедушка, и у меня горло сжимается так, словно он схватил меня руками и душит до полусмерти.

– Мама? – шепчу я.

Дедушка кивает. Я поворачиваюсь к Дороти, но она отводит глаза в сторону.

– Боюсь, что да. Мне нелегко говорить тебе об этом, Кармел. Но твоя мама умерла сегодня ночью.

Так вот о чем они шептались за дверью и что хотели мне сообщить! Я вскакиваю и кричу:

– Нет!

– Кармел, милая. Ты должна успокоиться. Послушай…

Я не хочу слушать. Я отталкиваю от себя стол – непонятно как, он ведь такой тяжелый, – но он скользит по полу и врезается Дороти в ребра.

– Нет, нет, нет!

Что мне делать? Я не знаю, куда деваться, как быть вообще. Я выбегаю из кухни. Дедушка кричит:

– Постой, дитя, послушай!

Но я не могу остановиться, я бегу куда-то по лестницам, то вверх, то вниз. Нарочно бьюсь головой о стены. Бью себя по голове своими собственными руками.

– Это неправда, неправда, – кричу я с лестницы вниз. – Я хочу видеть ее!

Внизу расплывчатым пятном маячит лицо Дороти.

– Ради бога, дитя. Тебе выпал тяжелый крест, но ты должна смириться и нести его. Мы понесем его вместе.

Она поднимается по лестнице и протягивает одну руку ладонью кверху – словно я белка, которую она хочет покормить.

Слова Дороти убеждают меня в том, что это правда. С дедушкой никогда не знаешь, что в другой раз услышишь – то ли песенку про кровь ягненка, то ли песенку про трассу В, – но Дороти всегда говорит понятные и разумные вещи, как мама или учительница. Если она произносит что-то, значит, так и есть. Я пробегаю мимо нее, она прижимается к стене, ее глаза и рот как три большие буквы «о». За спиной я слышу ее крики и слова дедушки: «За ней, Дороти, за ней!» Потом раздаются дедушкины шаги: попеременно то шарканье больной ноги, то стук здоровой. Дороти куда проворней. Я слышу ее быстрый топот и представляю, как она подхватила гармошкой свои длинные юбки, чтобы не мешали бежать.

Но им не угнаться за мной. Моя мучительная, невыносимая боль – словно вспыхнувший бензин, и я, будто горящий автомобиль, с воем мчусь по дому. Вверх по лестнице, мимо своей спальни, мимо рядов окон и мимо разбитого окна, через которое, как я однажды видела, влетали и вылетали птицы. Я бегу в ту часть дома, где я еще не была, там лестница с резными перилами. На верхней площадке я упираюсь в большую коричневую дверь, она открывается со скрипом, как дверь холодильника.

Я влетаю в комнату, в которой, наверное, лет сто не было ни души. Вокруг камина стоят стулья с бархатными сиденьями. Когда я с криком врываюсь, они, мне кажется, вздрагивают, как вздрогнули бы живые люди, если бы кто-то с воплями ворвался к ним. Толстый красный ковер поглощает звук моих шагов.

Эта комната – комната страдания, думаю я. Это комната смерти. На стенах – черные обои с букетами зловещих пурпурных цветов, словно отовсюду смотрят тысячи кровавых глаз.

– Моя мама умерла, – сообщаю я комнате.

Она молчит, не знает, что сказать в ответ.

– Умерла, умерла!

Я бегаю кругами, опрокидываю деревянные столики с цветочными горшками – цветы в них засохли много лет назад, горшки разбиваются, и земля, похожая на пепел, рассыпается по ковру. Комната, которая еще недавно растерянно молчала и не знала, что мне ответить, просыпается после своего многолетнего сна, похожего на смерть. Она гонится за мной, устраивает ловушки, подставляет стулья, о которые я спотыкаюсь. Я рву старый пыльный бархат на стульях зубами. Я царапаю ногтями обои, но они такие толстые, что забиваются мне под ногти.

– Ты всего лишь мебель! – кричу я и снова начинаю все ломать и крушить, потому что хочу все разнести в щепки. Я ударяюсь об углы, набиваю шишки и кричу: – Мама, мама, мама! Не оставляй меня здесь, не оставляй!

Когда я слышу голоса Дороти и дедушки, комната уже наполовину порушена. Я здорово над ней поработала после того, как она сотню лет простояла нетронутой, но мне мало. Мне бы хотелось вырвать из стены каждый кровавый глаз. Над камином висит зеркало, и я замечаю в нем свое лицо – искаженное и белое, с горящими глазами, и вид у меня такой странный, что я не сразу понимаю, что это я.

Когда я распахиваю дверь и выскакиваю на лестницу, Дороти с подобранными юбками уже ставит одну ногу в старомодной черной туфле со шнуровкой на верхнюю площадку. Когда я пролетаю мимо, она пытается ухватить меня на лету, но напрасно. Я проскакиваю с такой скоростью, что она на миг превращается в визжащий клубок волос, глаз, зубов, юбок, который остается позади.

Вырвавшись из дома, я бегу по саду, но на полпути электрический заряд, который питал меня, заканчивается, и я падаю на землю. Я тяжело дышу и лежу без сил, даже не могу поднять голову. Когда я это все же делаю, то вижу, что лежу рядом с домиками хоббитов. Большая капля дождя плюхается рядом со мной, она так близко, что я вижу, как она дрожит и переливается на зеленом листке, а потом скатывается на землю. Я ползу к дальнему домику. У задней стены есть скамейка, но я валюсь на каменный пол и прикрываю за собой дверь ногой. Паук вздрагивает, смотрит на меня, а потом прыгает мне на голову, но я даже не стряхиваю его.

Постепенно на улице сереет. Слышится шум дождя, через круглое отверстие тянет свежестью – запахом влажной зелени. «Мама», – всхлипываю я и хватаю воздух ртом, как рыба на берегу.

У меня появляется какое-то чувство, точнее, мысль, которую я не могу отогнать: если бы я не переступила порог комнаты смерти с пурпурными цветами, ничего бы этого не произошло. Это глупо, потому что они сообщили мне о маминой смерти до того, как я оказалась в этой комнате, но мне кажется, что эта комната проникла в меня, как ядовитый газ, через поры моей кожи. Я дрожу и плачу по всей своей прошлой жизни: прогулки, Рождество, сад, «ах ты, чудилка», мамины подружки попивают вино за столом на кухне, чайник закипает утром, миссис Бакфест стоит у доски. А больше всего – по ласковым синим огонькам в маминых глазах.

Я слышу звук шагов, потом в дверном отверстии появляется янтарный глаз и смотрит на меня сверху, как луна.

– Дитя мое, ты там? Мы с дедушкой изволновались, испереживались. Что ты там делаешь, по уши в грязи? Тебя так долго не было, мы уж подумали, что ты растворилась в воздухе.

Я смотрю на этот говорящий глаз, но сама застыла и превратилась в кусок льда.

– Дорогая моя, ну же. – Я слышу, как Дороти переступает с ноги на ногу, налегает на дверь, тяжело дышит, но я лежу с другой стороны и придавливаю дверь, мешаю ей открыться.

Снова появляется глаз.

– Дитя, тебе нужно подвинуться. Я не могу открыть дверь. Ты плохо, очень плохо себя ведешь.

Она налегает на дверь с такой силой, что отшвыривает меня, как мешок, которым закладывают щель под дверью, чтобы не дуло. Протягивается рука, ложится мне на плечо, и меня извлекают из моего убежища.

– Ну же, ну же.

Яркий свет слепит глаза, Дороти поднимает меня – мои ноги, руки и голова болтаются в воздухе, когда она меня несет.

– Вот так, дитя мое. Скажи, что хорошего в таком поведении? Ничего. Одна глупость, и все. – Дороти поднимает меня повыше, пытаясь сохранить равновесие и удержаться на своих тонких ногах.

Меня закутывают в одеяло и укладывают спать. В этот раз на раскладушку, которую Дороти ставит в ногах их с дедушкой кровати. Чтобы они могли присматривать за мной.

Потом я оказываюсь в их кровати, завернутая в простыню. За окном утро. Яркий свет падает на чемоданы с разноцветными ярлыками, привязанными к ручкам. Я поворачиваю голову – больно. Моргаю – тоже больно. Я сжимаю губы – и это тоже больно.

Я не слышу, как они входят.

Дедушка улыбается мне:

– Ну, как ты себя чувствуешь? Лучше?

Я трясу головой и бормочу:

– Папа.

Он садится на кровать возле меня. Лицо у него грустное и озабоченное.

– Мы разговаривали с твоим папой. Он до глубины души потрясен тем, что случилось, Кармел. Но ты понимаешь, понимаешь… ты сама говорила, что сейчас он живет с другой женщиной… Помнишь, ты призналась, что он долго не приезжал к тебе…

Одежда вылетает из окна, пустые рубашки планируют и приземляются где-то в саду, где – не видно. Насмешливый голос папы, его самого я не вижу, только слышу: «Воображаешь, что ты вся из себя средний класс! Можешь теперь засунуть свой класс в задницу. Сыт по горло этими песнями». Потом смех. Не папин, а совсем чужой – как будто смеется какой-то джинн.

– Понимаешь, он считает, что так будет лучше… Он думает, что нам следует… Мне жаль…

Мне все понятно. Зря я радовалась, что он ходит в больницу к маме. Это было глупо, по-детски. Все равно он любит Люси. Мама пыталась развеселить меня, когда он не приходил много-много дней, даже недель, но я все время знала, знала, что происходит. Одежда не вылетает из окна без причины.

На Дороти желтая блузка с розовыми розочками, в глазах у нее порхает тревожная мысль: «Чем все это обернется?» Дедушка ничего не подозревает об этих ее тайных мыслях.

– Дороти! – говорю я. – Дороти, можно я буду жить с тобой?

Громкий вздох облегчения, он выражает радость. Это она? Нет, это дедушка.

– Почему же нет? Конечно… Это замечательно, просто замечательно… – радуется дедушка.

Дороти молчит. Я поворачиваюсь к ней. Она наклоняется ко мне, прижимает меня к своей костлявой груди. Я вцепляюсь в нее покрепче, и меня накрывает россыпь ярко-розовых роз.

Потом я сижу на кухне. Я одета, и Дороти уговаривает меня съесть что-нибудь. Я отворачиваюсь от яичницы – «тут в серединке солнышко», меня тошнит от одного вида еды. Дороти пожимает плечами и возвращается к своим делам. Я не хочу, чтобы она оставляла меня, хочу, чтобы снова баюкала, как маленькую, но ей не до меня. Она выгребает все подряд из шкафов и бросает в большой черный полиэтиленовый мешок. «Мусорный бак», – называет она его.

Это все происходит еще до таблеток. До этих слов: «Выпей, Кармел. Это поможет тебе успокоиться. Просто проглоти, детка. Запей водичкой…» До моего падения на самое дно тяжелых снов. На самое дно океана, под тяжестью которого невозможно пошевелиться.

Дороти вышла куда-то, и я сижу за столом на кухне, передо мной стоит тарелка с яйцом, огромным и вязким, оно остывает. Вдруг я замечаю на серых плитках пола яркое малиново-красное пятно. Я встаю, чтобы рассмотреть его. Наклоняюсь пониже. Это моя любимая футболка. Ее намочили, а теперь она высохла и превратилась в заскорузлый грязный комок. Дороти мыла ею пол. Как будто сто лет прошло с тех пор, как я ее носила. Как будто в музее видишь табличку на стеклянном ящике: «Футболка, которую носила Кармел».

Однажды мы с мамой ходили на прогулку к месту, которое называется Стоунхендж. Там был холм, который мама называла «погребальный курган». У подножия холма росло дерево. К дереву было привязано много-много ленточек, тряпочек и бумажек, некоторые висели в полиэтиленовых пакетиках, чтобы дождь не замочил их. На всех были написаны какие-то слова, я попыталась прочитать, но их трудно было разобрать – все равно дожди размыли буквы. «Это пожелания, – сказала мама. – Люди оставляют их здесь. И каждая ленточка, и каждый обрывок ленточки – это чье-то желание».

Я достаю из комода ножницы, раз, раз – и в руках у меня красно-малиновая ленточка.

Я бегу, пока мне не помешали, к дереву, которое растет у стены, забираюсь повыше и обматываю ленту вокруг ветки несколько раз, потом завязываю двойным узлом для надежности. И загадываю свое желание, хотя я понимаю, что оно невыполнимо – мама же не может ожить. Но я все равно загадываю желание, потому что никто, даже дедушка, не может запретить человеку мечтать. Моя ленточка свисает с ветки, а потом налетает ветер, подхватывает ее, и она развевается, как грязный красный флаг.

Я спускаюсь с дерева. У двери торчит воткнутая в землю лопата. На ней висит черное дедушкино пальто. Судя по тому, как отвисает карман, в нем лежит что-то тяжелое. Я знаю, что это непорядочно, но я засовываю руку в чужой карман. Это телефон. Я думаю про папу. Может, он передумал? Может, если я поговорю с ним, он приедет на своей красной машине и заберет меня? Я достаю телефон и смотрю на цифры, как тупая. Как будто из моей головы вынули мозги и положили вместо них густую вязкую кашу. Я смотрю на цифры и пытаюсь сосредоточиться. Я ведь знала его номер, но это было давно, сто лет назад. Я же знала его номер, знала. Вспоминай же, приказываю я себе, вспоминай быстрей. Вот он – ноль семь восемь один. Я морщу лоб – а что там после единицы? И выскакивает, вся из загогулинок, шестерка.

Я оглядываюсь. Дедушка стоит у двери, скрестив руки на груди. Я начинаю дрожать, потому что знаю, что веду себя плохо. Моя рука крепче сжимает телефон, и я набираю номер, не обращая внимания на то, что все время раздаются короткие гудки.

Дедушка не сердится на меня, как ни странно. Он спускается с лестницы, присаживается рядом со мной на одно колено, хоть ему и больно.

– Кармел, солнышко, детка. Что ты делаешь? – Голос у него ласковый, добрый.

Я изо всех сил сжимаю телефон.

– Кармел?

– Папа… – У меня выходит какой-то писк.

– Мне очень жаль, детка. Мне очень жаль, что твой папа так поступил. Может быть, со временем он раскается. Но он сказал – я понимаю, как тяжело тебе это слышать, – что ты должна начать новую жизнь. И мы тоже.

Он протягивает руку, разгибает мои сжатые пальцы и забирает телефон.

21

ДЕНЬ ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВЫЙ

Случались дни, когда бывало даже хуже, чем обычно. На пятьдесят первый день я не смогла одеться, и Элис застала меня в халате.

– Бет, я долго думала, но решила прийти.

Она растерянно стояла на пороге, с гостинцами в руках – баночка домашнего джема из черной смородины и букет ароматных гиацинтов, пунцовые упругие лепестки которых торчали как щетка. Дневной свет, казалось, огибал ее, ветерок шевелил ее красивые рыжеватые волосы, как будто невидимый ребенок парил над ее головой и ворошил их. Плетеные браслеты, которые она всегда носит, выглядывали из-под манжет розового пиджака, когда она протягивала мне свои подношения.

– Как мило, спасибо, – сказала я, пытаясь удержать цветы и джем.

Я пригласила ее войти, предложила чай, хотя чувствовала себя отвратительно и не знала, как дотянуть до вечера.

– Прости, что раньше не приходила.

Я уставилась на нее. Зачем она здесь? Элис всегда находилась на периферии моей жизни, она не была моей подругой. Я жалела ее, пожалуй, поскольку в жизни ей несладко приходилось, и считала ее трудности достаточным основанием, чтобы терпеть ее странности, пока у меня были силы. Даже когда она кокетничала с Полом, я не брала это в голову – в конце концов, он красивый мужчина, многие женщины с ним заигрывали, мне это даже льстило. Время от времени я пыталась завести с ней разговор о том, что нужно что-то делать с домашним насилием, которому она подвергается. Но она только уклончиво улыбалась, или меняла тему, или утверждала, что у нее все прекрасно.

Но ведь это замечательно, убеждала я себя, просто замечательно, что она пришла сегодня. Теперь я соберусь, возьму себя в руки.

Она обвела взглядом кухню, где было чисто и вполне пристойно – если не считать пустой подставки для яиц в сушилке для посуды.

– Я рада, что у тебя порядок, – сказала она.

Я не стала уточнять, что со вчерашнего утра не заходила на кухню и ничего не ела.

– Прости, что побеспокоила тебя, – произнесла она, садясь за кухонный стол. Она сильно нервничала, хотя старалась этого не показывать. Может, причиной тому была неловкость, вызванная лицезрением человека, у которого пропал ребенок.

– Нет, что ты, не извиняйся. Все прекрасно. Хорошо, что ты пришла. – Заварочный чайник выпустил тонкую струйку ароматного пара, когда я приподняла крышку. – Я понимаю, что людям трудно со мной. Они не знают, о чем говорить.

На самом деле мне было еще труднее о чем-то говорить с людьми.

Она пила чай, отхлебывая маленькими глоточками.

Потом вдруг ни с того ни с сего объявила:

– Бет, я долго собиралась с духом, чтобы сказать тебе это. Ты должна знать. Мне нужно тебе кое-что сообщить.

– Про Кармел?

– Да.

– Что? Что? – Я изо всех сил вцепилась в ворот халата, напрягла слух. Я даже поверила, что сейчас получу ключ к разгадке – которого так не хватало, который я так искала.

– Твоя девочка… Кармел. – Она замялась, потом приступила снова: – Ну, я была тогда вся в синяках, помнишь. Он опять меня избил. Совершенно озверел, ну, ты знаешь, на него находит.

– Да, да, я помню.

– А вечером через два дня мы сидели у тебя, и она подошла ко мне. Все много говорили, давали советы, а она положила на меня руки, подержала их, и на следующий день – клянусь тебе, Бет, я не вру! – на следующий день от синяков не осталось и следа. Вообще ни следа – а ведь я была вся багрово-синяя. Помнишь ведь? Ты должна помнить. Пожалуйста, только не сердись, но я думаю, что у нее был прямой канал связи с Богом.

Она остановилась, чтобы перевести дух.

– Канал связи с Богом? – переспросила я, – она не уловила горького разочарования в моем голосе.

– Да, такое бывает, знаешь. Дети в каком-то смысле ближе к Богу. И я хотела тебе сказать… я уверена, что она сейчас рядом с Ним, я имею в виду…

– Что?

– Она стала ангелом, одним из божьих ангелов, Бет. – У нее на глазах блеснули слезы. – Ты разве не видишь? Я думаю, что…

Моя раскаленная добела ярость белым пламенем обожгла мне глаза.

– Ты хочешь сказать, что моя дочь мертва? – Ужасная мысль пронзила меня: неужели я тоже соучастник убийства?

– Ради бога, не сердись. Я просто… Я хотела сказать, если вдруг, то… Я думала, тебе станет легче… если ты узнаешь…

– Прекрати! – Я встала и зажала уши руками. Я рассчитывала услышать жизненно важную подсказку, а получила бред свихнувшейся приятельницы. – Прошу тебя, замолчи.

– Ты должна признать это, Бет. Должна. – Пока она говорила, ее запястья в этих браслетах мелькали у меня перед глазами, и ненависть поднималась во мне и комом подкатывала к горлу.

– Нет! – крикнула я. – Убирайся отсюда. Я думала, ты хочешь сказать что-то дельное, а ты… Убирайся вон из моего дома, оставь меня, идиотка. Тупая, свихнувшаяся идиотка! И Бога своего забирай с собой и больше никогда ко мне не приходи!

Да, эти провода, серебристые и светящиеся. Откуда мне было знать, что Элис – именно Элис – держит один из проводов в своей руке, он поблескивает и переливается между ее пальцами. И что в те минуты, когда мы с ней говорили, проводок становился все тоньше и тоньше, рассеивая в темноте серебристые блестки.

22

Когда я просыпаюсь, мне снова кажется, что я умерла – глаза у меня плотно закрыты, будто заклеены, а губы сжаты. Я лежу на спине, но при этом куда-то двигаюсь – вперед, что ли, куда указывает моя голова. Внутри у меня большой тяжелый камень, он тянет меня вниз.

Наверное, думаю, я оказалась в туннеле, который ведет к перламутровым воротам – я слышала рассказы людей о смерти. Ты попадаешь в длинный черный туннель, потом видишь яркий свет в конце него, там тебя встречают друзья и родственники, которые умерли раньше, и еще где-то там есть жемчужные ворота, но я не помню точно где.

Я и правда вижу ворота перед собой, только они не из перламутра. Это серые металлические ворота, от них веет холодом. Где-то я их раньше видела. Потом ворота исчезают, перед моими глазами появляются красные цветы на черном фоне. Я снова засыпаю, как будто проваливаюсь в кучу пуховых подушек.

Когда я просыпаюсь, я вспоминаю, что меня зовут Кармел.

На этот раз какая-то сила толкает меня вперед. Как будто я на фабрике, лежу на конвейере, как мотор или шоколадка, и двигаюсь к тому месту, где меня подхватят металлические руки и упакуют в коробку. Мне кажется, что я вот-вот упаду с конвейера, неизвестно куда – просто буду падать вечно. Все падать, и падать, и падать.

Потом я снова засыпаю и снова просыпаюсь.

Я пытаюсь понять, что я вижу перед собой. После долгих раздумий решаю, что это потолок, по которому движутся полоски света и тени. Я закрываю глаза, чтобы дать им отдохнуть – я устала ужасно, но я не хочу снова засыпать, поэтому моргаю, пока не прихожу в себя.

В полумраке я начинаю различать четыре глаза янтарного цвета, которые смотрят на меня сбоку. Глаза расположены не один рядом с другим, как это бывает на человеческом лице, а один над другим. Я даже не особо пугаюсь. Просто смотрю на четыре глаза, один над другим. Они тоже смотрят на меня, иногда мигают.

Затем слышу голос:

– Мы тут уже сто лет ждем, когда ты проснешься, а ты все спишь и спишь.

Одна пара глаз переворачивается и занимает нормальное положение – как у всех людей на лице, – только лица никакого нет, глаза сами по себе висят в воздухе. Другая пара глаз не двигается, только смотрит и мигает.

– Не понимаю, как человек может так крепко спать. Ты как будто умерла или что-то в этом роде, – раздается голос, как из телевизора, писклявый голос из американского мультика.

Я что-то бормочу. Получаются не слова, а какое-то дурацкое кваканье, и четыре глаза смеются в ответ.

– Какие смешные звуки. – Похоже, разговаривает только верхняя пара глаз, а нижняя смотрит, и все.

И только тут я действительно прихожу в себя. На двухъярусной кровати напротив меня лежат, одна над другой, две девочки, они похожи друг на друга, словно две капли воды. Девочка на нижней полке положила голову на подушку, а девочка на верхней полке села и пригнулась, чтобы разглядеть меня. Она спустила ноги с кровати и болтает ими. На ней черные лаковые туфли и платье с пышными кружевными оборками, оно окружает ее, как парашют, как будто она на нем прилетела.

Нижняя девочка впервые открывает рот:

– Силвер, нельзя в туфлях залезать на кровать. Тебя снова накажут.

– Подумаешь! Откуда она вообще узнает?

Верхняя девочка вскакивает на кровати. Ей приходится пригнуться, чтобы не удариться головой о потолок, кровать так трясется, что, кажется, вот-вот развалится…

– Плевать я хотела! Я буду танцевать на кровати, вот вам «лунная походка». – И она начинает прыгать на ярком покрывале, сгибая и разгибая ноги. На мой взгляд, это совсем не похоже на «лунную походку».

– Эй, ты, девочка! Смотри, как я танцую в туфлях на кровати, смотри!

Она продолжает танцевать, и мне делается страшно, что ее кровать обрушится и она упадет прямо на меня.

Девочка с нижней кровати смеется и начинает отстукивать ритм рукой.

– Танцуй, Силвер, танцуй. Задери ноги повыше, покажи свои трусики.

Танцующая девочка задирает ноги все выше и выше. Ее кружевное платье раздувается, длинные черные волосы подпрыгивают. Внезапно она останавливается и падает на кровать.

Я хочу поговорить с ними, но, похоже, они не понимают меня.

– Что-что? – спрашивает «верхняя» девочка. – Что она говорит?

Я осматриваюсь. Наши кровати находятся у противоположных стен. За головой висит занавеска. Она в красных, зеленых, розовых узорах, и мне в голову почему-то приходит слово «кашемир». Окно находится очень высоко. Через него проникает свет, который собирается под потолком.

– Меня зовут Кармел, – пытаюсь я сказать. Я не столько им это говорю, сколько себе – пытаюсь вспомнить самое важное.

– Меня зовут Мелоди, – говорит девочка с нижнего яруса, но девочка с верхнего перебивает ее:

– Да мы и так знаем. Кармел – какое смешное имя.

Ничего смешного, хочу сказать я, на себя лучше посмотрите – не имена, а лошадиные клички, писклявые голоса. Но тут место, в котором мы находимся, сильно встряхивает, так что мы чуть не падаем с кроватей, а затем раздается скрип тормозов.

23

ДЕНЬ ДЕВЯНОСТЫЙ

Началась моя жизнь в полном одиночестве.

Родители решили вернуться в Лондон, и я их всячески поддержала. Наладить отношения с Полом гораздо сложнее в их присутствии – а мне необходимо убедить его, что я уже не та жаждущая мести бывшая жена, нужно заручиться его поддержкой.

Я старалась как можно больше времени проводить в саду. Почему-то отсутствие потолков, картин, мебели, всей привычной обстановки, включая чашки, коврики и подушки, приносило облегчение.

Сад, в отличие от дома, выглядел обновленным. Незаметно он приобрел летний облик – цветы, хоть остались без моего ухода, распустились, их красные и оранжевые пятна расцвечивали стену. Пчелы с лепестка перепрыгивали на тычинку и исчезали внутри, словно проглоченные цветком.

Я разыскала свои инструменты, которые терпеливо лежали в сарае, и обрушилась с лопатой на сорняки, которые наступали на цветы. Я выкапывала траву вдоль длинной клумбы, не разгибая спины, а потом подняла голову и увидела осыпавшийся участок стены, камни валялись под ногами, как неразорвавшиеся снаряды, присыпанные землей. Я остановилась, вытерла пот с лица, подняла самый маленький камень, взвесила его в руке, вглядываясь в выбоины на стене. Вот оно – углубление, которое по форме точно соответствует камню. Я вставила камень на место и принялась заделывать следующую выбоину. Я работала методично, медленно, пока не починила весь кусок стены. Последний камень был больше прочих и более плоский, он должен был служить опорой остальным. Я отряхнула руки и полюбовалась пазлом, который с таким успехом собрала.

И тут меня что-то кольнуло. Что? Я осознала, что в какой-то момент вообще забыла о Кармел. На время я так погрузилась в свое занятие, что для меня не существовало ничего, кроме камней. Я видела только их холодную и влажную нижнюю сторону, обращенную к земле, их поверхность, согретую солнцем. Сколько времени продолжалось это забвение? Две минуты, три, десять? Чувство вины нахлынуло на меня, и я опустилась в траву на колени. Сейчас это кажется невероятным, но, возможно, наступит такое время, когда я смогу пить кофе, читать книгу, смеяться с друзьями, смотреть на новые туфли, выбирать краску для стен, касаться бархатной шторы и получать от этого удовольствие.

Между тем солнце садилось, сумерки пропитали воздух, и мне ничего не оставалось, как вернуться в дом.

Внутри было невероятно тихо – время замерло, сжалось, словно его заковали в наручники. Оставшись одна, я вдруг почувствовала себя брошенной, как пассажир на покинутом всеми полузатонувшем корабле, заваленном ненужными вещами.

Я с трудом поднялась по лестнице и села на кровать дочки. Рядом стояла одна из самых ее любимых вещей – фарфоровая настольная лампа в виде пятнистого мухомора, спереди – окошко, через которое виднелось семейство фарфоровых барсуков в уютной кухне. Мы наткнулись на эту лампу в благотворительном магазине, притащили домой, заменили провод. Вот какая я умница, думала я тогда, независимая, самостоятельная, одинокая женщина, мастер на все руки, зачем такой нужен мужчина?

Я щелкнула выключателем, лампа зажглась. Папа-барсук в клетчатых шлепанцах читает газету, сидя за столом, на котором лежит буханка хлеба, разрезанная пополам, и треугольник сыра. Мама, в голубом фартучке с оборкой, держит румяный пирог, только что вынутый из печи. Малыш тоже сидит за столом, с ложкой наготове. Идеальная семья, неудивительно, что Кармел так любила эту лампу.

Я то выключала, то включала свет, каждый раз надеясь, что среди фарфоровых фигурок появится еще одна – Кармел, крошечная, неподвижная, стоит возле печи на полосатом коврике. «Все в порядке, господин детектив. Она теперь живет в домике у барсуков. Пьет из крошечных чашек, греется у нарисованного огня. Зато она на виду, мы можем наблюдать за ней. Она к нам вернется, не может же человек вечно питаться раскрашенным фарфоровым хлебом».

Под лампой лежал лист бумаги – один из рисунков Кармел. Я вытащила его, чтобы посмотреть: мужчина сидит, изо рта у него вылезает мыльный пузырь со словами внутри, а у ног расположилось длинноухое существо. Я приподняла лампу, чтобы подсунуть под нее рисунок, и лампочка ударилась о фарфоровую стенку и чуть не разбилась.

Я вышла из ее комнаты, оставив за спиной ее дыхание, которое заполняет пространство, ее мысли, которые до сих пор порхают под потолком. Кажется, она сама витает вокруг меня. Вдруг на долю секунды я усомнилась – а существовала ли она на самом деле? Может, вся ее жизнь привиделась мне во сне? Я вбежала в ванную, дернула за шнурок, зажглись лампочки над зеркалом, в их свете я увидела свое отражение. Я задрала футболку: вот здесь, в этом животе, она когда-то сидела, от той поры остались отметины – как будто отпечатки крошечного тельца – тонкие полоски с перламутровым отливом.

Откуда ни возьмись в пустом доме – звуки, запахи, тоска. Воспоминания? Кармел вернулась с прогулки, и ее вырвало прямо за столом. Ничего, ничего, сейчас уберем. Сломалась игрушка – заводная утка все кивает и крякает, никак не останавливается. Пол попытался ее починить – безуспешно. Тогда он сдался и вынул батарейку, заставил игрушку замолчать навсегда. Воспоминания выныривают из темноты, сплетаются в паутину, подстерегают меня, куда ни пойду, везде утыкаюсь в них лицом. Кармел смотрит на меня: «Так мы едем?» Надежда написана на ее лице. «Да, едем. Мы поедем на поезде».

Снова подымаюсь в ее комнату, замечаю, что трудно дышать, открываю окно, чтобы глотнуть свежего воздуха. Лунный свет заливает сад. Отечная физиономия луны смотрит вниз, она распухла – не то от воды, не то от крови, ее рот как трещина, он может в любой момент открыться, и из него вырвется крик. Я схватилась за оконную раму, чтобы не упасть. Возьми себя в руки, сказала я себе.

Я нашла в ящике ее комода материалы для рисования – коробку с фломастерами, кисточки.

– Мне нужна карта, – обратилась я к пустоте. – Я нарисую схему, отмечу всех наших знакомых и знакомых наших знакомых. И возможно, эта схема подарит мне ключ к разгадке.

Я развернула рулон бумаги и прикрепила огромный лист к стене над ее кроватью. Красным фломастером я написала в центре пустого белого пространства: Кармел.

Лиловыми линиями нужно отметить знакомых. Линий все больше и больше, образуется путаница людей и связей: Пол, его братья Шон и Даррен. Люси. Мои подруги – Белинда, Несса, Джулия, остальные, под именем Кармел образуется гнездо, фломастеры ручейками соединяют нас всех. Элис. Человек в лабиринте. Теперь ее друзья – я постаралась вспомнить как можно больше имен ее одноклассников и всех разместила рядами сбоку от нее.

– Где же ты? – я спросила у карты. – Где линия, которая приведет меня к тебе?

Я водила пальцами по нарисованным линиям:

– Эта? Или эта? Должна же быть такая.

Я как можно дальше гнала от себя мысль, что все эти имена не имеют никакого отношения к исчезновению Кармел, что это событие из другого ряда, лишенное связи с нашей жизнью. В конце концов я снова присела у столика рядом с ее кроватью, силы меня покинули, но я осознала – рисование так увлекло меня, что я снова, на какой-то миг, попала в зону забвения.

Наступила моя первая ночь в одиночестве, спала я крепко, ни один сон не нарушил непроглядную темноту. Утром с чашкой чая я поднялась в ее комнату и увидела на стене свою запутанную схему. Карта моей дочери, подумала я. Карта напоминала гигантского диковинного паука, который стремится своими лапами охватить весь мир, чтобы нащупать Кармел.

Пока я стояла и рассматривала цветные линии, эти связи между людьми, я подумала, что передо мной карта и моей жизни тоже, на ней показаны все, кто знал меня и кого знала я, и эта мысль поразила меня. На стене – все, что существует без меня, а меня как будто выплюнули. Теперь нужно найти способ жить одной – или засохнуть и умереть.

24

Слышатся голоса. Створки дверей распахиваются, становится светло. В проеме стоят двое, их фигуры кажутся черными на фоне оранжевого неба.

Я понимаю, что нахожусь в фургоне.

Один из этих двоих наклоняется, его голова попадает в луч света, и я узнаю дедушку. Я прищуриваюсь – они оба здесь. И дедушка, и Дороти.

Я рада, я счастлива видеть их, мне хочется закричать от радости. Я помню дедушку и Дороти, но не могу сказать ни слова. Я лежу и смотрю, как дедушка опускает металлическую откидную лестницу из фургона на землю. Дороти стоит позади него.

Дедушка широко разводит руки, приглашая выйти. Он кажется больше и сильнее, чем запомнился раньше. Он высоко держит голову, а до этого всегда горбился, и глаза смотрели исподлобья. Сейчас, в розовато-оранжевых лучах, он выглядит довольным – здоровым и счастливым, седые волосы стали длиннее и шевелятся от ветра, бледные глаза светятся. Ладони у него огромные, как лопаты, и он, похоже, очень рад жить на свете.

Я смотрю на Дороти.

Странное дело. Если бы меня спросили, кто мне понравился больше, кто был добрее ко мне, я бы сказала – Дороти. Она обнимала меня и однажды устроила мне пикник по секрету от дедушки, но она тоже изменилась. Я не могу объяснить, как это произошло, но я с первого взгляда поняла, что она изменилась. Очень сильно. Ее лицо в тени, и глаза похожи на черные дыры. Мне с первой секунды ясно, что она перешла на темную сторону.

За спинами дедушки и Дороти садится солнце, оно освещает даже не поля, а просто какую-то дикую местность, из земли повсюду торчат огромные камни. Мой ум обращается внутрь, и я чувствую там, в глубине, каменное яйцо, оно называется «мама умерла, и жизнь изменилась навсегда».

Все это я понимаю в считаные секунды.

Двойняшки вприпрыжку спускаются по лестнице. Они скачут вокруг Дороти и разговаривают с ней на чужом языке, который мне непонятен.

Мне становится страшно. Даже плакать не хочется. Я просто насекомое, которое положили в банку и встряхнули, что было мочи, и теперь оно лежит кверху лапками и даже взлететь не может. Медленно вылезаю из кровати, кое-как спускаюсь по лестнице – не то что двойняшки, без прыжков и танцев, как дряхлая старушонка ползу, еле-еле, как будто ноги вот-вот подломятся.

Дедушка поддерживает меня одной рукой, помогает спускаться.

– Кармел, как приятно видеть, что ты пришла в себя и встала на ноги, – говорит он.

Я хочу ответить, что не очень-то я пришла в себя, а это ползание на полусогнутых вряд ли можно назвать «встала на ноги».

– Добро пожаловать в нашу маленькую семью. Я смотрю, ты уже познакомилась с девочками Дороти. Славные близняшки, милые малышки.

Я киваю. Почему Дороти не говорила мне, что у нее есть дочери-двойняшки? Почему бы ей не сказать: «У меня есть две девочки твоего возраста»? Почему бы не признаться: «Я умею говорить на другом языке»?

Дороти наклоняется над кучей вещей, которые лежат на земле, а двойняшки бегают вокруг нее, как собачонки, которые засиделись взаперти и вот вырвались на волю.

Я чувствую сильную боль в сердце, каменное яйцо становится тяжелее. Мне хочется, чтобы Дороти подошла ко мне, обняла, сказала: «Все будет на пять с плюсом», чтобы мы с ней стали друзьями, как раньше. Но она открывает коробки, вынимает тарелки и банки, ее коричневая кожа блестит на солнце, и мне кажется, что она нарочно не смотрит в мою сторону.

Уже близок конец лестницы, моя рука лежит на дедушкином рукаве. На дедушке, как обычно, белая рубашка, а поверх нее короткое пальто. Это пальто дедушка называет «толстовка». Ткань толстая, на ощупь – как войлок. В этом одеянии дедушка и вправду выглядит толстым и солидным.

– Привет, дорогая, – тихо говорит он мне.

– Привет, – отвечаю я. Похоже на то, что мы обменялись приветом по секрету ото всех, от Дороти и ее шумных двойняшек.

– Как ты себя чувствуешь? – Лицо у него серьезное, он смотрит на меня так, словно важнее меня в его жизни ничего нет. От этого взгляда мне хочется плакать, потому что давно на меня никто не смотрел так. Так на меня смотрела мама. Но я не хочу давать волю слезам. Я думаю, как мне раздробить каменное яйцо в груди на мелкие кусочки – мужайся, Кармел, мужайся, – потому что вряд ли я смогу носить в себе такую тяжесть долго.

От бескрайности просторов вокруг у меня кружится голова.

– Дедушка, – спрашиваю я, – ты что, живешь в фургоне?

Он улыбается, ветер закидывает волосы ему на глаза, потом обратно.

– Бывает, бывает. Нам достался этот фургон, и мы свили в нем гнездо. Фургон гораздо лучше, чем дом, потому что в нем можно путешествовать.

У меня больше нет сил терпеть, внизу живота даже больно.

– А есть в нем… есть в нем туалет? – спрашиваю я, и лучше бы не спрашивала, потому что по выражению его лица понимаю, что туалета нет, а признавать, что у его фургона есть недостатки, он не хочет.

– Боюсь, что это не автодом миллионера. Не отель на колесах класса «люкс». Нам ни к чему эти излишества. Если нужно облегчиться, мы можем сделать это на природе.

Я осматриваюсь. Я поняла, что он советует мне пописать прямо на землю, но рядом нет ни забора, ни кустика, за которыми можно спрятаться. Я делаю последний шаг по лестнице, и, когда моя нога касается земли, дедушка вдруг говорит:

– С прибытием на землю Соединенных Штатов Америки!

Я смотрю на него, ошарашенная. Я даже забыла, что хочу писать.

– Мы в Америке? Ты шутишь?

Он мечтательно улыбается:

– Не шучу. Это правда. Ты очень долго болела, Кармел, очень долго. Но, я вижу, сейчас тебе гораздо лучше. Молитвы, которые мы возносили, были услышаны Господом, и Кармел ступила на землю жизни.

Я ежусь, когда слышу это, потому что если есть земля жизни, то должна быть и земля смерти, и у меня в голове проносится, как она выглядит. Это розовато-кровавое месиво, которое усеяно тысячами глаз, каждый из которых мигает и смотрит. Дедушка не замечает, как я поежилась.

– Ты можешь зайти за фургон, дорогая, а потом присоединяйся к нам. Мы разожжем костер и будем вкушать трапезу под звездным небом, хвала Творцу. – Он улыбается мне очень по-доброму. – Ступай, дорогая, ступай.

Я отхожу на другой конец фургона, туда, где кабина водителя. Ноги болят, подкашиваются от слабости и кажутся чужими. Я присаживаюсь на корточки над каменистой землей, приподымаю ночную рубашку и писаю. Я в первый раз вижу эту рубашку. Белая с розочками, достает до земли. На меня надел ее кто-то другой, не я сама, думаю я. Из-под меня вытекает струйка, от нее идет пар, пыль скатывается в катышки на ее пути. Мне не по себе – сижу с голой попой в диком месте, как будто я маленький беззащитный кролик, на которого кто угодно может напасть.

Пописав, я иду к остальным. Дороти поджигает спичкой кучу хвороста. Я медлю за углом фургона, смотрю на них какое-то время, потому что я вдруг застеснялась. Дороти снова садится на складной стульчик, вынимает из пакета, который стоит на земле, коробку с соком. Она разливает сок по четырем пластиковым стаканчикам и раздает. Воздух становится темным с оттенком синевы, языки пламени поднимаются над костром, освещают их лица. Мне холодно стоять в одной ночной рубашке босыми ногами на каменистой земле, покрытой жесткой травой, и я начинаю дрожать. Дедушка поворачивает голову.

– Кого мы там видим? Взошла еще одна бледная луна? Иди к нам, дорогая. – Лицо у него очень довольное, и я прямо чувствую дедушкины чувства – они кружатся вокруг костра, спокойные, круглые и сладкие, как сахар. Он раскладывает еще один походный стульчик, усаживает меня. Потом приносит вязанное крючком одеяло из фургона и укутывает меня.

Дороти втыкает большую вилку с тремя зубцами в банку, которая стоит рядом с ней, что-то подцепляет – с вилки свисает огромная змея.

– Что это? – Я вскрикиваю, вскакиваю со стула и дрожу.

Все смеются надо мной.

– Это сосиска, дитя мое. Как можно бояться сосисок?

Дороти болтает змеей в воздухе, и я вижу, что это и правда сосиска – только очень длинная.

– А ты что подумала? – спрашивает Дороти.

– Что это змея.

Они опять смеются. Я сажусь обратно на стул.

– Не надо бояться, дорогая. – Дедушка встает и снова укутывает меня в одеяло. – Тебе нечего бояться. Хочешь сока?

Его руки бережно прилаживают одеяло. Я так благодарна ему за заботу, что горло перехватывает.

– Да, спасибо.

– Ну, давайте пожарим змею, – говорит Дороти.

Она кладет сосиску на сковороду, переворачивает ее туда-сюда, и на огне она закручивается колечками. Очень скоро она начинает шипеть и брызгать соком, и вкусно пахнет мясом. Дороти улыбается мне, но улыбка у нее какая-то странная.

Когда сосиска готова, она разрезает ее на куски и засовывает каждый внутрь длинной мягкой булки, потом поливает красным соусом из бутылочки. Я ужасно хочу есть. Но когда она кладет на пластиковую тарелочку, которая у меня на коленях, кусок мяса, аппетит пропадает, едва я надкусываю его. Огненный дракон врывается мне в рот, и я бросаю кусок обратно в тарелку.

– Кармел, мы любим добавлять в нашу пищу огонь, разве ты не помнишь? – Лицо Дороти плохо видно из-за костра.

– Помню.

Но тогда это было весело. Я касалась языком разных кушаний, и мы вместе хохотали над рожами, которые я корчила. А сейчас похоже на то, что Дороти добавила в еду какое-то колдовское зелье. Я смотрю на Дороти и думаю: ну, пожалуйста, почему ты не предложишь мне баночку с картофельным пюре или с томатным супом «57 вкусов» и немного крекеров? Дороти, почему ты больше не любишь меня? Да хоть бы и помятый банан. При мысли о ванильном мороженом у меня щиплет в горле.

Но даже через костер я вижу выражение глаз Дороти. В этих глазах написано – «ты помеха». Так и написано большими буквами: «Ты помеха, ты мешаешь Мелоди, Силвер и мне». Хотя чем я им мешаю, не понимаю.

Все едят. Потом дедушка достает свой пакет с арахисом и начинает его щелкать, скоро у его ног вырастает целая гора пустых скорлупок, кончики которых похожи на женские соски. Двойняшки едят и болтают с набитыми ртами, так что видна полупережеванная пища. Потом их большие глаза, того же цвета, как у Дороти, начинают слипаться. Они прислоняются к Дороти, одна с одной стороны, другая с другой. Я тоже устала. Я чувствую себя слабой и маленькой в этих диких бескрайних местах.

Становится совсем темно, на небе появляются звезды, они крупные, тяжелые и блестящие, мне с трудом верится, что это те же самые звезды, которые светили у нас над домом. Они мерцают, и кажется, что небо колышется и вращается. И на всем белом свете остались только мы, сбившиеся в кучку у маленького огня.

Я обнаружила, как различать двойняшек. Об этом даже они сами не догадываются. Но я никому не скажу.

Перед тем как мы встали сегодня утром, они дурачили меня, кто из них кто. Менялись именами. Так что научиться определять разницу между ними очень полезно. Секретная примета прячется в уголке рта Мелоди. Когда она говорит или улыбается, а порой и когда молчит, уголок ее верхней губы дергается и приподнимается, так что становится виден клык. Потом губа опускается и закрывает зубы. Это длится всего мгновение, и поэтому, наверное, никто до сих пор этого не заметил. Двойняшки уже в платьях, а я по-прежнему в белой рубашке в розовый цветочек.

Мелоди не сводит с меня глаз.

– Мамы не было очень-очень долго. Где она была, с тобой?

– Да, – отвечаю я. Она как будто обижается, что надолго лишилась мамы из-за меня.

– А мы жили у пастора Рэймонда.

– Кто это? – спрашиваю я.

– Он крестил нас. У него золотой телефон и огромный автомобиль.

Силвер говорит – подумаешь, огромный автомобиль. Все равно, заверяет она, фургон – лучше всех автомобилей на свете, и как здорово, что они снова в нем.

– Это моя кровать, а это кровать Мелоди, – объясняет она мне.

Потом становится на полоску красного коврика между кроватями и показывает:

– А это твоя.

– Я знаю. Я же проснулась в ней вчера утром. И легла в нее вчера вечером.

Мелоди сидит на своей нижней кровати, у нее дергается губа и показывается клык.

– После того как поела змеи? – спрашивает Силвер.

– Мне показалось. – Я не знаю, что еще можно ответить.

– А вот окно, – показывает Силвер.

Я только вздыхаю. Силвер хмурится: она недовольна тем, что я порчу ей экскурсию. Она показывает мне все, что я и так вижу, потому что показывать тут нечего.

– Хорошо, мисс. Маленькая мисс. А вот на это что скажешь? Это ты видала, а?

Она резко отодвигает кашемировую занавеску. За ней – деревянная кровать с лоскутным покрывалом. Над ней – полка с книгами и золотые часы. На полу – хорошенький овальный коврик с бахромой по краям и букетом алых роз в центре. Он очень удачно лежит – чтобы ноги утром опустить как раз на него.

Силвер стоит у кровати спиной ко мне и указывает на зеленую книжку в кожаном переплете.

– Папина записная книжка, – говорит она. Они называют дедушку папой. Хотя он им вовсе не папа, как они мне уже объяснили.

– Что за книжка?

– Иногда он что-то пишет в нее, целыми часами, – говорит Мелоди.

Силвер прячет руку за спиной.

– Нам запрещено прикасаться к ней.

Мне нравится эта спальня за занавеской.

– Похоже на комнатку бабушки из «Красной Шапочки», – говорю я.

Силвер морщит нос и громко фыркает мне в лицо.

– Слыхали мы про это. Сказочки… – Она говорит, как будто слишком взрослая для таких глупостей.

– Силвер, зачем ты так, – произносит Мелоди. Мы с девочкой оборачиваемся к ней, и я успеваю заметить клык.

– Сказки – это для малышей, – заявляет Силвер. – К тому же они неугодны Богу.

Я хихикаю – мне трудно поверить, что Бог, если он вообще существует, думает про «Трех поросят» или про «Красную Шапочку» и осуждает их. Но девочки не понимают, что меня рассмешило, они с недоумением смотрят на меня, и их блестящие туфли тоже.

– Интересно, как вы разговариваете с Дороти? – вспоминаю я.

– Что значит «как»? – спрашивает Силвер.

– На каком языке? Я его не знаю.

– На испанском, – отвечает Силвер. – На каком же еще.

Я поворачиваюсь в другую сторону. Дверь в фургон открыта. За ней видны огромное небо и Дороти, она раздувает угли в нашем вчерашнем костре.

Я вздрагиваю, ощупываю шею – волос нет, голая кожа.

– Мои волосы! – кричу я. – Куда они подевались?

Не понимаю, как я вчера этого не заметила.

– Стрижка тебе идет, – говорит Мелоди с кровати и с любовью проводит рукой по своим волосам, которые достают до талии.

Я ощупываю голову, волосы острижены так коротко, что закручиваются в мелкие колечки.

– Когда меня подстригли?

Силвер пожимает плечами, ее пышная юбка поднимается и опускается на попе.

– Тебе нужно одеться, – говорит она. – Вот твои вещи.

Она открывает деревянный шкаф в изголовье моей кровати, и я вижу там те самые платья конфетных цветов. В голове проносится, как я бегу по огромному дому, несусь и кричу. Мне становится так больно от этого воспоминания, что я опускаю голову, чтобы двойняшки не видели моего лица.

– Одевайся скорей, – говорит Силвер. – И пойдемте играть.

Я надеваю желтое платье. Вспоминаю, что забыла задать один важный вопрос.

– Как я сюда попала? – спрашиваю у Мелоди.

Она, сидя на кровати, играет с куклой, без конца расчесывая ее длинные волосы.

– Не знаю, – равнодушно отвечает она, продолжая расчесывать куклу. – Также, как все, наверное.

У меня пересохло в горле, хочется пить. Я слышала, что бывают травмы головы. Может, со мной тоже стряслось что-то такое. Я ставлю одну ногу перед другой, и тут происходит совершенно непонятная вещь. Кто-то толкает меня со всей силы, и я попадаю в кинофильм, где все движется с большой скоростью. Мои ноги мелькают так быстро, как будто я еду на невидимом велосипеде. Уже через секунду я оказываюсь рядом с Дороти и сама удивляюсь своей скорости.

– Можно мне соку, пожалуйста? – прошу я у нее.

Она наливает апельсинового сока в синюю пластиковую чашку и подает мне. Надпись на пакете мне незнакома. Это не «Тропикана», которую мы пили дома. Мне нравилось это слово, «Тропикана», иногда я могла просидеть целый час, глядя на него. Пока мама не скажет: «Давай-ка я уберу сок в холодильник, пока он не испортился».

Это другой сок. На пакете написано «365. Польза каждый день».

Я держу чашку. От мыслей о маме болит горло.

– А еще медленней пить ты не можешь? – Дороти смотрит на меня и ждет, чтобы забрать чашку. Мне кажется, что я пью нормально, совсем не медленно, но она сердито постукивает ногой по земле, как будто прошла целая вечность.

– Ты как Дедушка-время, никуда не торопишься. А тут гора грязной посуды, уйма дел. А я должна стоять целый час и ждать, пока девочка напьется.

Я отдаю ей чашку, в которой осталась еще половина, потому что не понимаю, чего она от меня хочет.

Я дрожу от холода и спрашиваю:

– Где мое пальто?

– Твое пальто пришлось выбросить. Обойдешься пока чем-нибудь из старых вещей двойняшек, а потом что-нибудь купим.

Горло болит невыносимо.

– Я хочу свое пальто, – говорю я, но она меня больше не слушает, отворачивается.

Я даю слово себе и маме, что, когда мне будут покупать новое пальто, я обязательно выберу красное. Мне почему-то кажется, что это очень важно.

Ускорения и замедления, как в кино, происходят то и дело. Вот я сажусь в фургон, а в следующую минуту я уже за много миль от этого места, стою под обгоревшим деревом без листьев, которое торчит из земли, на стволе черные следы от ожогов. Эти четверо далеко в стороне, машут мне и зовут к себе. Или я лежу в кровати, смотрю, как капли дождя скользят по стеклу, – и так целый день проходит. За окном гриб вырастает буквально у меня на глазах. Или мы играем с двойняшками в чаепитие, сидим за складным столиком, вдруг они начинают говорить очень быстро и неразборчиво, как будто верещат бурундуки, подносят чашки к губам и делают вид, что пьют, опускают их на стол, и снова, и снова, и снова, их руки мелькают перед моими глазами ту да-сюда, туда-сюда, и у меня начинает кружиться голова. Силвер обращается ко мне, но единственное слово, которое я понимаю, – свое имя в конце. Я хватаюсь за наволочку, которую они постелили вместо скатерти, закрываю глаза, а в ушах раздается их бурундучье верещанье, потом недовольный визг и звон падающих чашек.

Сегодня мы ложимся спать, когда еще не совсем стемнело. Я смотрю на двойняшку на верхней кровати и вижу, как у нее растут волосы. Ее длинная черная коса перевешивается через край кровати, и кисточка ползет все ниже и ниже, как струйка мазута.

Что происходит? – спрашиваю сама себя. Я вижу, как растут волосы на человеческой голове!

25

Я подружилась с двойняшками. Иногда, правда, они убегают куда-то, и Силвер не хочет разговаривать со мной. Но даже тогда Мелоди заходит в фургон и берет меня за руку. Однажды мы сидели и играли в куклы, и тут дедушка позвал меня, чтобы я вышла.

– Я хочу знать, дорогая, о чем ты думаешь?

Мы сидим на сухой траве, она колется через тонкое платье. Может порвать колготки, но мне не до этого.

– Вот в эту минуту? Ты хочешь знать, о чем я думаю в эту минуту?

– Да, дорогая.

Я смотрю на белый крашеный бок фургона. Из-под краски проступают черные буквы: «Дракертон, высочайшее качество…» Но что имело высочайшее качество – неизвестно, потому что остальные буквы плотно закрашены и их не видно.

– Я думаю – интересно, а что имело высочайшее качество?

– Вот как… – Голос у дедушки разочарованный, как будто я думаю совсем не о том, о чем следует.

У меня возникает чувство, что события вот-вот ускорятся или замедлятся и наш разговор с этим как-то связан.

– А ты что думаешь, дедушка? Я видела печенье в клетчатой коробке, на ней было написано «высочайшее качество», как ты думаешь…

– Я думаю, что тебе не следует теперь называть меня «дедушка», – прерывает он меня.

– Почему? – Я поворачиваюсь к нему. – Ведь ты же мой дедушка, разве нет?

– Да, конечно, я твой дедушка, дорогая. Но здесь люди этого не поймут… Двойняшкам это кажется странным. Да и другим может показаться, не угадаешь заранее.

– Но как мне тогда тебя называть? – спрашиваю я и думаю: Деннис, что ли, но мне не нравится это имя.

– Может, папа? Как ты считаешь? Двойняшки меня называют так. Ты тоже могла бы называть меня так.

– Папа?

– М-м-м? – Он смотрит так, будто я уже согласилась.

Я считаю, что есть такие особые слова – например, как «дедушка» или «папа», они очень важные. Они не просто слова. Они изменяют мое отношение к людям и отношение людей ко мне. Может, мой папа и непутевый, он больше хочет проводить время со своей подружкой, чем со мной, и долго не приезжал на своем красном авто, но все равно он не перестает быть моим папой.

Я специально трогаю пальцами колкую траву.

– Нет, я считаю, что это не годится. Я не смогу. У меня не получится.

– Вот как. – Он мрачнеет. – Может, отец?

Звучит чудовищно.

– Э-э-э… Как-то не очень…

– Почему?

– Похоже на дразнилку: «Отец-молодец».

Он вздыхает, разговор явно начинает его раздражать.

– Дядюшка?

– Не думаю, что это хорошая идея. – Я вцепляюсь в стебелек травы и тяну его, но он сильный, не поддается и не хочет вылезать из земли.

– Давай я буду называть тебя… Додошка[3].

– Как?

– Додошка. Так Сара называет своего дедушку. – Я вспоминаю про Сару. – Можно я напишу своим друзьям? Я бы написала Саре письмо, рассказала, где я, а ты бы отнес на почту, хорошо?

Он молчит, только медленно поводит головой из одной стороны в другую, словно высматривает что-то на горизонте. Наконец, он открывает рот:

– Хорошо, хорошо. Но сейчас не об этом речь. Не отвлекайся, пожалуйста, от темы нашего разговора. Это очень важно.

– Я же сказала – Додошка.

– Ну что ж. Давай остановимся на этом. – Он явно расстроен.

Я улыбаюсь ему, чтобы подбодрить:

– Мне нравится – Додошка. Это звучит по-доброму.

– Ну, полагаю, это важно…

– А Дороти я тоже должна теперь называть по-другому?

– Нет. – Он снова вздыхает и подымается с земли. Видно, что нога у него сегодня болит сильнее обычного. – Нет, полагаю, что Дороти может оставаться Дороти. Хватит проблем с тем, как называть меня. Хотелось бы, конечно, чего-то получше.

Я не хочу создавать проблем. Но я правда не могу называть его папой.

Он возвышается надо мной, стоя спиной к солнцу. От этого его фигура оказывается в тени, и когда он говорит, не видно рта:

– Пойдем, дорогая. Предлагаю немного прогуляться вдвоем. Только ты и я.

Я отрицательно трясу головой. Я не хочу оставаться с ним наедине.

– Почему, дитя мое? Почему ты не хочешь?

Не могу же я сказать, что порой он наводит на меня ужас? Это будет грубо, невежливо. Особенно после того, как он начал заботиться обо мне.

– Я хочу поиграть с девочками.

Он наклоняется и – раз! – тянет меня за руку, как выдергивают сорняки из земли. И не отпускает мою руку, а он сильный.

Мы идем по этой бескрайней земле вдаль, и я чувствую спиной, как три пары глаз с любопытством провожают нас.

Небо над головой огромное, большие валуны выступают из земли, которой, кажется, нет конца. На горизонте что-то смутно голубеет – может, горы, может, облака. Иногда встречаются деревья, но вид у них такой, будто они растут здесь помимо своей воли. А некоторые обгорели, как то дерево, которое я видела во время приступа ускорения. Даже дедушка кажется маленьким в этом бескрайнем пространстве, да к тому же ему с его больной ногой очень трудно идти по камням и жесткой траве. Он вспотел и то и дело останавливается, чтобы вытереть очки платком. Он сильно хромает, его лицо морщится от боли. Я оглядываюсь назад. Фургон превратился в маленькое белое пятнышко, а девочек и Дороти вообще не видно.

Мы останавливаемся у дерева. Это голое кривое дерево, оно обгорело и почернело. Дедушка прислоняется к нему и закрывает глаза. Я думаю, что он отдыхает, поэтому сажусь на землю рядом и обрываю кисточки с травы. Его, однако, не упускаю из виду. Посматриваю на него через плечо.

– Подойди, – слышу, наконец, его голос.

Я не двигаюсь с места, сижу.

– Подойди, я сказал, – повторяет он.

Я не хочу, чтобы он сердился, поэтому подхожу, но чувствую, как сильно колотится сердце. Мы, дети, – как зомби, я с папой видела фильм про них. Мы должны делать, что нам говорят, и подчиняться без раздумий, как будто наш мозг выскребли и съели.

Под деревом нет места для двоих. Я стою сбоку и смотрю на носки своих блестящих лаковых туфель, покрытые пылью.

– Ну, ну, – говорит он и подтягивает меня к себе, так что мы стоим, прижимаясь друг к другу боками. Он снял очки и, наверное, положил их в карман, потому что их не видно. Его бледные глаза блестят.

– Нам нужно поговорить с тобой, Кармел. Разговор будет очень странный, очень необычный. Нам нужно поговорить.

– О чем?

– О боли. – Он пристально смотрит на меня.

– О боли?

– Да, дорогая. О боли. О моей боли. – Он касается ноги. – Ты ведь видишь, как я хожу? Иногда с трудом. С большим трудом.

– Что случилось с твоей ногой, Додошка? – спрашиваю я.

– Меня сбил автомобиль.

Я собираюсь с духом, чтобы не расплакаться, потому что сразу представляю пару коричневых ботинок, которые торчат из-под грузовика.

– Ой… как?

– Это не имеет значения. Только то, что здесь и сейчас, имеет значение.

Он смотрит на меня так пристально, что я боюсь упасть в обморок. Потом тихо вздыхает, но это радостный вздох. Он взбудоражен.

– Пожалуйста, деду… Додошка… Может, пойдем домой?

– Нет, – он отвечает решительно. – Пробил час, понимаешь?

– Пожалуйста, Додошка. – Я обхватываю себя руками и прижимаюсь к дереву. – Я не понимаю… не понимаю, о чем ты говоришь.

– Вот как? А по-моему, ты все прекрасно понимаешь.

Что-то в глубине его глаз наводит меня на мысль о деревьях, которые качаются в штормовую ночь. Мускулы на его лице так напряжены, что мне кажется – если я коснусь его щеки рукой, она отпрыгнет, как резиновый мячик. Под короткими волосами мою голову колет как иголками.

Мне вдруг кажется, что он хочет меня убить прямо сейчас.

Я не знаю, с чего я это взяла, но пытаюсь убежать, однако он хватает меня и тащит обратно.

Он крепко держит меня за руку, а сам меняет выражение лица. Делает его добрее.

– Не убегай, Кармел. Зачем ты убегаешь? Обещай, что ты не будешь так делать.

Я молчу.

– Обещаешь?

Я киваю. Не могу же я признаться, что боюсь, что он хочет убить меня.

– Не знаю, известно ли тебе это, но ты особенная девочка. Исключительная, я бы сказал. Не все это видят, но я вижу. Я-то знаю, что ты необычная.

Он делает несколько шагов.

Я совсем не хочу быть особенной. Я тру руку в том месте, где он сжимал ее.

Может, дедушка знает про приступы ускорения времени, которые случаются у меня, и сейчас говорит про них. Но я никому об этом не рассказывала, а он вряд ли умеет читать мысли. Я пытаюсь сообразить, о чем он, потому что у дедушки такой вид, будто он ждет ответа. У меня есть еще один секрет – я вижу энергию внутри человека, как она прибывает или убывает, и люди бывают полные или пустые, как стакан. Но об этом я тоже никому не рассказывала. Я никому не говорила об этих вещах, это мои тайны, я даже не знаю, как выдать их.

– Я… я не понимаю, Додошка.

– Все ты понимаешь, – он качает головой.

Мне хочется плакать.

– Нет, не понимаю… Пожалуйста, пойдем назад, к Дороти. Я хочу пить.

– В ту самую минуту, когда я увидел тебя, я понял, что ты особенная. И я ждал, ждал момента. Я ждал, когда представится возможность. Я был терпелив, как Иов многострадальный, а это нелегко, Кармел. Знать, как прекрасна может быть жизнь, и ждать. Но иногда приходится ждать, потому что время не наступило, час не пробил. Сегодня я проснулся и увидел это ясное, свежее утро, как будто природа умылась и обновилась. И я подумал: час пробил, сегодня тот день, которого я ждал. Дай мне руку.

Я стою неподвижно.

– Кармел, дай руку. Дай руку, я сказал, перестань упрямиться.

Я хочу спрятать руки за спину, чтобы он даже пальцем не мог коснуться меня. Я хочу убежать назад, к Дороти, хотя знаю, что Дороти больше не любит меня, у нее есть двойняшки. Но если я попытаюсь убежать, он снова схватит меня. Так что я в ловушке. Я начинаю плакать, тихонько всхлипывая.

Он медленно, с трудом, присаживается на корточки. Ему очень больно.

– Кармел, дорогая. Сейчас не время плакать. Это же такое счастье – дар, которым ты обладаешь. – Его лицо приближается к моему.

– Какой еще дар? – всхлипываю я.

– Успокойся, ну же. Я не могу сказать тебе. Я могу только показать.

Он поднимается, его лицо искажается от боли. Он берет меня за руку, очень нежно и осторожно. Пальцы у него жесткие, а ладонь мягкая.

– О, эта рука… – Он замирает и закатывает глаза к небу.

Наверное, я шевелюсь, потому что он вздрагивает и наклоняется ко мне:

– Кармел, стой смирно. Что ты крутишься, как уж на сковородке? Я не могу сосредоточиться.

– Что ты делаешь, Додо?

Он смотрит на меня, его глаза расширяются, становятся огромными. У меня снова иголки вонзаются в голову и возникает чувство, что волосы сами собой шевелятся, как щупальца.

– Возложи руки на меня, дитя мое. О Господь, взгляни на это дитя, которое есть сосуд твоей благодати… – говорит он, а потом начинает бормотать что-то про себя.

Я кладу свою руку на его ладонь и боюсь – вдруг время сейчас замедлится или вовсе остановится и я навсегда останусь в этом страшном кинофильме. Так бывало, когда папа нажимал в видеомагнитофоне кнопку «пауза», и картинка останавливалась, только мигала.

– Нет, не сюда. На ногу, туда, где болит. О Господи…

Я делаю, как он велит, потому что думаю – чем скорее я соглашусь, тем скорее он разрешит вернуться к Дороти. Я еле-еле касаюсь рукой того места, которое он показал. На бедре, сбоку. Его брюки сделаны из грубой черной ткани. Он замолкает и закатывает глаза.

Тут происходит то, чего я ожидала давно, – время до ужаса ускоряется. Облака, как бешеные, мчатся по небу, солнце гонится за ними. Становится жарко, когда солнце взлетает высоко, потом холодно, когда оно падает вниз. Трава шелестит и колышется, следуя за солнцем, все растет на глазах – даже деревья распрямляют ветки и тянутся вверх.

Когда время опять начинает течь с нормальной скоростью, воздух уже оранжевый. Солнце наполовину опустилось за край земли, видна только его огромная верхушка. Лицо у дедушки покрыто потом. Он медленно открывает глаза.

– Убери руку, Кармел.

Рука у меня онемела и прилипла к его ноге, как будто прошло много часов. Я пытаюсь разогнуть пальцы, но они скрючились, как когти. Рука болтается туда-сюда со скрюченными пальцами, я ничего не могу с ней поделать.

Теперь у дедушки совсем другое лицо – спокойное, он улыбается. Как будто никогда в жизни у него ничего не болело.

– Сейчас мы убедимся, что я был прав. Я не обращал внимания на ругань Дороти, потому что сердцем чувствовал свою правоту. Мы с тобой сейчас станем свидетелями того, что выше человеческого разумения. Это дар небес, дитя мое. Это дар небес.

Я надеюсь, что эти слова означают близкий конец. Я просто не выдержу, если мне придется пробыть с ним здесь, вдвоем, еще какое-то время.

– Почему ты грустишь, дитя мое? – Он гладит меня по щеке. – Не надо. Нам с тобой следует ликовать. Прекрасный и благостный момент наступил. Сейчас, вот сейчас.

Он кряхтит. Его тело онемело, он столько времени простоял, прислонившись к дереву.

– Сейчас, погоди. – Он отрывается от дерева, распрямляется, расправляет плечи. – Вот так.

Он похлопывает по своему туловищу, обеими руками приглаживает волосы назад. Ставит одну ногу в коричневом ботинке со шнурками перед другой, словно проверяет что-то.

– Ну, с божьей помощью, – говорит он, а потом его голос становится таким тихим, что я ничего не могу расслышать.

Он начинает отходить от дерева, шаг за шагом, медленно и неуклюже. Он делает пять шагов, останавливается и снова приглаживает волосы и снова начинает двигаться в ту сторону, откуда мы пришли.

Только хромает теперь он гораздо сильнее. Земля очень неровная, и на каждом ухабе он вздрагивает всем телом. Он шагает все медленнее и медленнее, я стою сзади, поэтому не вижу его лица, но думаю, что лоб у него снова начинает походить на головку чеснока.

Он останавливается и медленно поворачивается, чтобы увидеть меня.

– Кто же ты, дитя?! – кричит он.

Мои ноги начинают дрожать так сильно, что я боюсь, как бы они не сломались.

Он ковыляет ко мне, то и дело оступаясь и спотыкаясь, и лицо у него страшное, черное, как туча. Какие-то странные хнычущие звуки вырываются из моего рта, хотя я вроде бы молчу. Я изо всех сил, до боли в спине, прижимаюсь к дереву, вжимаюсь в него.

– Ты на самом деле ребенок?! – визжит он, его голос отражается от камней. – На самом деле?

– Конечно, а кто же я. Ты же знаешь, кто я. Я твоя внучка.

Он подходит вплотную ко мне, кладет руки мне на плечи, его лицо приближается к моему. Я не вижу ничего, кроме его глаз, а они слились в одно сине-багровое пятно. Я больше не могу терпеть и кричу. Я кричу прямо ему в лицо.

На секунду мне кажется, что он хочет ударить меня. Но нет, он распрямляется и требует:

– Ты должна признаться.

– Пожалуйста, Додошка, отпусти меня. Ты мне плечо раздавишь. Мне больно.

– Скажи, кто ты такая.

– Я Кармел. Ты сам знаешь, кто я. Додошка, пойдем обратно…

– Ничего, ничего, ты еще откроешь, кто ты есть, как и все мы вынуждены будем открыться в свой час. Я не мог ошибиться в тебе, это исключено. Через что я только не прошел – я не могу ошибиться. Я побывал в аду. Я дошел до предела. Я согрешил. – Он дергает меня за руку, и я чуть не падаю. – Когда я впервые увидел тебя…

Он пристально осматривает меня, с головы до ног и обратно. Если бы мог, он бы разрезал меня и заглянул внутрь.

– Что это значит? Как это понимать?

– Я не знаю, Додошка. Правда, не знаю.

– Так оставайся здесь и подумай об этом. Поразмысли, Кармел, поразмысли хорошенько.

– Не оставляй меня!

– Ты останешься здесь. Тебе следует хорошенько подумать, поразмышлять и помолиться. Это все, что я могу сделать для тебя сейчас. Когда я думаю о…

Он не договорил и заковылял прочь. Хромает он теперь сердито, спотыкаясь о камни, хромает сильнее, чем прежде. Он кричит что-то злое, но он далеко, и я не слышу. И вот случается ужасное: он со всего размаху падает на землю и лежит на спине, как огромное перевернувшееся насекомое.

И ноги, и руки у меня дрожат. Я понимаю, что нужно пойти помочь ему. Но это все равно как помогать скорпиону – он может ужалить, если подойдешь слишком близко. Он перекатывается с боку на бок, пытаясь встать, и, судя по всему, он ругается, хотя слов разобрать я не могу.

– Кармел, Кармел! Иди сюда! – доносится вопль. Я слышу, потому что он орет нечеловеческим голосом.

Я не двигаюсь с места, только вжимаюсь в дерево и смотрю, как он катается по земле, пока, наконец, ему не удается приподняться и, опираясь на руки, встать.

Он стоит и смотрит на меня, головка чеснока вспучилась у него на лбу, потом разворачивается и хромает прочь, камни осыпаются под его ногами, так быстро он идет.

Спустя некоторое время наступает тишина. Он ушел так далеко, что шум его шагов больше не слышен. Все, что я слышу, это шум ветра. Я поворачиваюсь лицом к дереву. От ствола отходят три толстые ветки, и в этом месте они образуют что-то похожее то ли на блюдо, то ли на чашу.

– Чаша слез, – говорю я. Иногда бывает легче, если давать вещам названия. Я наклоняюсь и заполняю чашу слезами. Они ручьем стекают в нее, и от влаги запах горелого дерева становится сильнее. Образуется небольшая лужица, как на парте у Тары. Я стараюсь остановить слезы, но в голову приходит мысль о маме, и я все плачу и плачу, и не могу успокоиться. Теперь мама не скажет: «Мужайся, Кармел, мужайся» или что-нибудь в этом роде.

Она вообще ничего не скажет, потому что она умерла.

Я добралась до фургона, когда от солнца остался уже совсем узкий ломтик. Белое пятно фургона увеличивалось, пока я шла. Мелоди выбегает ко мне, протягивает руки и крепко-крепко обнимает.

– Ой, Кармел, я так боялась за тебя.

Я прижимаюсь лицом к ее шее и тоже обнимаю ее.

– Все в порядке, – говорит она. – Он больше не злится. Когда пришел, слова не мог сказать. Но сейчас уже все нормально.

Я оглядываюсь назад и вижу дедушку. Он ходит туда-сюда, опустив голову.

– Ничего, – говорит Мелоди. – Заходи в фургон, будем играть.

Дедушка стал со мной очень ласков. Говорит – ему жаль, что «немного погорячился». А сам то и дело пытается уговорить меня, чтобы я приложила руки к его ноге.

– Так не лечатся, – говорю я ему. – Нужно пойти к доктору.

– Лечатся, Кармел. Иногда такое возможно, это чудо – и дар свыше. Ты не должна скрывать этот дар от людей. Это было бы эгоистично с твоей стороны. Хочешь, попробуем еще раз?

– Нет, пожалуйста…

Я начинаю плакать и отвечаю, что больше не хочу, прячу руки за спину и говорю:

– Додошка, я не думаю, что могу вылечить тебя.

– А я знаю, что можешь, – улыбается он.

А вдруг он прав? Я начинаю чувствовать себя виноватой оттого, что не хочу помочь ему, а ведь он думает, что могу. Я вытягиваю ладони перед собой, чтобы проверить – отличаются они от ладоней других людей или нет. Ничем не отличаются, но оттого, что я долго, пристально смотрю на них, мне кажется, что они отделились от моего тела и сами по себе висят в воздухе.

Можно подумать, что я не помогаю дедушке нарочно. А ведь он заботится обо мне – я не знаю, что со мной стало бы, если б не он, и где бы я оказалась. Он становится все больше похож на папу, и я подумала, может, и правда начать называть его папой, как делают двойняшки. Но потом передумала.

Однажды утром мы просыпаемся – а все вещи упакованы.

26

ДЕНЬ СОТЫЙ

Я записала число «сто» в своем дневнике красным фломастером, которым пользуюсь все время. И уставилась на нее. Пока писала два нуля-близнеца, рука начала дрожать, и эта дрожь передалась и в сердце, и в мозг.

Я листаю блокнот то вперед, то назад, сидя на краю кровати, и красные числа то убывают, то возрастают, оживая – как в той игре, когда на краю каждого листа рисуют фигурки, а потом оживляют их, быстро перелистывая блокнот большим пальцем. Когда я дохожу до сегодняшней страницы, число «сто» кажется мне очками, в которые я смогу разглядеть Кармел. Нужно что-то предпринять, нужно поговорить с Полом.

Он ответил после первого гудка.

– Пол, только не извиняйся за то, что не хочешь общаться со мной.

В трубке молчание, но он на связи. Это ясно по слабому электрическому треску, как будто пчела жужжит на линии.

– Прости, Бет, – говорит он наконец.

– Ты избегаешь меня.

– Ты права. Просто я не хочу обсуждать это. Все слишком тяжело. От разговоров все это становится реальностью. – Голос у него слабый, как будто он неизлечимо болен или попал в автомобильную аварию.

– Но ведь это и есть реальность. – Энергию, которая внезапно меня наполнила, я пытаюсь по спирали телефонного шнура передать Полу, чтобы побудить его к действию. – Слушай. Я хочу позвонить Джулии. Хочу попросить ее собрать вечером всех, кого получится.

– Всех?

– Да, всех моих подруг. Ты помнишь их – Несса, Белинда. – Я помедлила. – Кроме Элис.

Я пробормотала это очень тихо, вряд ли он услышал.

– Они звонили мне, но я никого не хотела видеть.

– А почему сегодня? – хмыкает Пол.

– Сегодня исполнилось ровно сто дней, Пол.

– А, прости.

– Не нужно постоянно извиняться, ты ни в чем не виноват. Я хочу, чтобы ты пришел, и Люси тоже. Нужно напечатать листовки.

– Листовки? – Его голос то приближался, то удалялся. Я подумала, что он лежит на диване, прикрыв глаза рукой.

– Да, и раздавать их. Или подкладывать под двери. Расклеить на фонарных столбах. Ты помнишь, что Несса – графический дизайнер? Я хочу попросить ее, чтобы она помогла мне сделать листовку на компьютере. – Я барабаню пальцами по столу. – Короче, постарайся прийти.

Джулия, Кирстен, Рози, Несса, Белинда – старая компания. Почти все они звонили мне. Не все, правда. Салли не позвонила. Несколько человек предпочли остаться в стороне, но почему-то именно молчание Салли задело меня. Я прекрасно помню, как Кармел гладила ее по волосам, а Салли запрокинула голову, безвольно свесив руки: «Боже мой, Кармел, это потрясающе. Только не останавливайся, прошу».

Положив трубку, я окинула взглядом дом и как будто увидела его впервые. Иллюзия порядка существовала только потому, что все вещи оставались на своих местах. Я прошлась по комнатам, везде зажгла лампочки, так что свет залил дом. Все поверхности были покрыты толстым слоем пыли. В дверных проемах висела паутина – забавно, что пауки неустанно трудились все это время, не обращая внимания на мое скорбное присутствие. Я наполняла ведро за ведром мыльной водой и скребла все подряд – полы, столы. Мне пришло в голову, что мой дом – это сцена, на которой должен состояться спектакль. Сцена должна быть подготовлена. Нужны декорации. Я спустилась в подвал, но в шкафу нашла только рождественские украшения. Я выбрала кое-что и развесила искусственные ветви пихты с позванивающими шишками над камином, а гирлянды разноцветных лампочек – между крючками с кружками.

Первой пришла Джулия, я увидела ее пухлую фигурку в розовом пальто, выбежала на дорожку и обняла.

– Я так рада видеть тебя, – сказала она. – Как ты похудела. Смотри, что я принесла!

Она протянула торт и вино. Несса принесла бездрожжевой хлеб, козий сыр, красный виноград. Каждая что-нибудь захватила, и стол ломился от еды. Странный банкет. Мои подруги напомнили мне птиц из стаи, которые подлетают к раненой товарке, подхватывают под крыло и помогают взлететь. Они ничего не сказали по поводу моих декораций – хотя со стороны могло показаться, что я тронулась рассудком. Прохожие, завидев столько автомобилей перед домом, думали, наверное, что у нас вечеринка – у нас и была вечеринка, только особого рода.

Несса принесла принтер, который мог напечатать разом тысячи листовок. Ах да – еще свечи, они взяли с собой множество свечей, их сумки и пакеты были забиты ими.

– Это на поздний вечер, – сказала Несса. – Если ты не против. Мы просто не знали, что еще может пригодиться.

– О… о… – Мне вспомнились церковные службы и как печально они выглядят, когда смотришь по телевизору – слабый свет свечей, тонкие голоса. Все печальное и чувствительное окончательно добивало меня.

– Мы не настаиваем, это не обязательно. Просто пришло в голову. – Ее темные, почти черные глаза с тревогой смотрят на меня.

– Конечно, конечно, – киваю я. Что-то внутри меня то ли растаяло, то ли хрустнуло. Я ломаю хлеб и засовываю в рот, впервые за сто дней мне хочется есть. – Это замечательно, мы зажжем их все. Как раньше делали.

Вечер был холодный и безоблачный. Мои подруги расставляли свечи на дорожках у парадного входа – как будто сажали в землю грибы, сотни грибов. Потом мы зажгли их. Боже мой, думаю я, неужели они сейчас запоют или еще что-нибудь в этом роде. Боже мой, упаси их от этого. Я не то что не смогу подпевать, я просто не выдержу этого. Я не знаю, что со мной будет и как они со мной справятся.

Но они тихо стоят позади меня, мы смотрим, как слабые огоньки разгораются, освещают темные уголки сада. Телевидение не в состоянии передать атмосферу, которую создает пламя свечей – оно отгоняет злых духов, заставляет отступить тьму. Воздух наполнился запахом горячего воска, пламя вспыхнуло, выхватило из темноты забор и фигуру человека за штакетником.

– Пол! – бросилась я к нему.

Он стоял по ту сторону забора. Его лицо поразило меня. Даже в слабом свете свечей, доходившем сюда, я увидела, как он постарел – я и помыслить не могла, что такое возможно. Передо мной стоял Пол, постаревший на десять лет.

– Ты пришел! Как я рада! А Люси? Люси с тобой?

– Нет. Она хотела прийти, но я отговорил. Я стараюсь оградить ее от всего этого, насколько возможно.

Кто я такая, чтобы объяснять ему, что его усилия тщетны.

– Я без машины. Пешком пришел, – сказал он, словно это имело значение.

– Жаль, – ответила я. – Я хотела извиниться перед ней. Проходи. Садись за стол, угощайся.

Он отрицательно покачал головой, и я поняла, что он категорически не хочет заходить в дом – словно тогда у него не останется возможности для бегства. Мы стояли по разные стороны забора, молчали, смотрели на пламя, а мои подруги бродили между свечами и, если какая-нибудь гасла от ветра, зажигали ее снова.

– Что тут происходит? Что ты творишь, Бет?

– Я пытаюсь растопить лед, Пол. Мне нужно что-то сделать… какое-то движение. Иначе я окончательно покроюсь коркой льда и умру. В один прекрасный день кто-нибудь придет и найдет меня окоченевшей в кровати. Я должна что-нибудь сделать. Что-то ведь лучше, чем ничего. Как ты думаешь?

Он не отвечал. Я подумала – интересно, а как это выглядит сверху, этот мерцающий, дрожащий огонь. Я подняла глаза и представила себе, что моя дочь там, что она – мотылек, невидимый на фоне ночного неба. Я засмеялась, а Пол уставился на меня, как будто я и правда тронулась умом.

– Я только что все поняла.

– Что?

– Чем мы тут занимаемся сейчас. Мы приманиваем ее обратно с помощью света.

– С помощью света?

– Да, света. – Я сжала его руку. – Разве ты не понимаешь? Мы указываем ей дорогу домой.

Спустя две недели мы стояли с Полом в ее комнате. Мы держались за руки, словно пытались образовать канал, по которому поступит информация о том, где находится наша дочь. Тот вечер со свечами вернул мне не дочь, а Пола, но мы не были больше мужем и женой, мы не были даже бывшими мужем и женой. Мы были теперь братом и сестрой, объединенными общей трагедией.

Ничего. Только под порывами ветра скрипят створки открытого окна. Я пошла закрыть его.

Он повернулся к стене и рассматривал мою карту, потом прижался к ней лбом.

– Прости, что оставил тебя одну. Что обвинял. Это чудовищно с моей стороны.

– Ничего страшного. – Я положила руку ему на плечо. – Пойми – наши с тобой отношения больше не имеют значения, их больше нет. Не переживай из-за этого. Но мне очень нужна твоя помощь – ты ведь отец Кармел.

– Я отвезу тебя к консультанту, – сказал он, помолчав.

– Спасибо, Пол. Ты очень добр, правда.

В машине мы какое-то время молчали. Я открыла окно и впустила теплый летний ветерок.

– Вот уж сколько недель нет никаких новостей, – сказал Пол. – Ни одной новой зацепки, ничего.

– Я знаю.

Зацепки – это невидимые провода, которые могли бы привести нас к ней. Крошки хлеба указали путь Мальчику-с-пальчику. Наши крошки разметал ветер, склевало время. Пол прав, никаких новостей.

Загородная дорога привела в пригород. Вдоль улицы выстроились в два ряда дома 1930-х годов.

– Этот? – Пол притормозил.

– Похоже, да. – Я выглянула из окна: номер 222.

– Где ты нашла его?

– В «Желтых страницах».

– А другой психолог тебе не подходит?

– Нет, – я потрясла головой. – Нужен этот. Я имею в виду – такого рода.

Полиция дала мне координаты психолога, который специализируется на таких случаях, как мой. Он в чем-то помог. Но меня не покидало чувство, что все это – лишь часть формальной процедуры.

– Я хочу поговорить с человеком со стороны. Который не знает меня. Тебе тоже нужно к кому-то обратиться, Пол.

– Возможно.

Когда я шла по дорожке, гравий хрустел под ногами. Позвонила в звонок. Пока ждала, успела прочитать выгоревшую табличку под стеклом. Мужчина, который открыл дверь, оказался моложе, чем я ожидала. Я даже усомнилась, что это сам психолог-консультант, а не его помощник, который открывает двери.

– Вы, должно быть, Бет. Проходите, – сказал он.

На нем джинсы и красная футболка с надписью, на ногах только носки без ботинок. Мы неловко пожали друг другу руки в коридоре.

– Меня зовут Крэг.

Комната была нейтральной – стены кремового цвета, ковер овсяного оттенка. Два стула, между ними кофейный столик. Единственное цветное пятно во всем интерьере – пачка ярко-розовых бумажных платков на столе.

– Итак, Бет. – Он сел на свой стул. – О чем вы хотите поговорить?

Я посмотрела через французское окно в сад. Среди листьев виднеется статуя Пана, который подглядывает за нами. Крэгу двадцать с чем-то лет. Есть ли смысл разговаривать с ним? Что он может знать о родительских чувствах и тому подобных вещах? Я еще раз взглянула на него: в темно-карих глазах – терпение, доброта. Кто, в конце концов, сказал, что молодой человек понимает меньше, чем старый? Ведь пример Кармел доказывает обратное.

Что-то зашевелилось у меня внутри. Я должна разделить свое бремя с кем-то.

– Моя дочь…

– Да?

– Она пропала.

– Что вы имеете в виду? – Он поерзал в кресле.

– Исчезла. Четыре месяца тому назад. Никто не знает, где она.

– О боже… – Он провел ладонью по глазам и стал еще моложе, когда луч солнца высветлил карие глаза и брови.

– Простите. Я не предупредила вас заранее.

Мне это даже в голову не пришло. Кокон, в котором я жила, был таким плотным, таким непроницаемым, что я почти забыла, что другие люди тоже могут чувствовать, да и вообще существуют.

– А разве вы не читали в газетах?

– Я провел год в Южной Америке. Я вам очень сочувствую, поверьте. – Он тяжело вздохнул. – Есть, кажется, специальные психологи, которые занимаются такими делами.

– Вы что, хотите от меня отделаться? – Я обиделась.

– Нет, ни в коем случае. Давайте начнем сначала. Что случилось?

– Скажите, кто к вам обычно обращается? – резко спросила я.

– Люди, которые недовольны своей жизнью. Они несчастливы и хотят все изменить, вы понимаете.

Я перевела взгляд повыше его плеча на единственную картину, которая висела на стене. Раньше я не заметила ее. Это был лес, а за чащей деревьев виднелся свет.

– Люди не ценят того, что имеют. Теперь я это понимаю, – произнесла я.

Мы помолчали минуту.

– Я вам очень сочувствую, – сказал он. – Мне не положено терять голову. Но ваша история… она меня выбила из колеи. Я действительно хотел бы помочь вам, если это в моих силах.

Я снова посмотрела ему в лицо, он выглядел… хорошим человеком.

– Да, да. Спасибо, – я кивнула ему.

– Расскажите мне все. Начните с того места, откуда пожелаете.

Я опять помолчала немного, потом заговорила:

– Ну, хорошо. Тогда так. Я хочу, чтобы кто-то сказал мне, что я сама виновата.

– Я не могу этого сделать, Бет.

– Вот, и никто не хочет. Только мой муж осмелился однажды. А потом извинился. Я постоянно думаю об этом и хочу, чтобы мне это подтвердили.

– Почему вы думаете, что это ваша вина?

Я закрыла глаза и долго молчала, прежде чем заговорить:

– С того самого дня, когда она родилась, меня преследовала мысль, что мне суждено ее потерять. После развода с мужем этот страх целиком заполнил меня – и заметьте, она не раз терялась, так что мой страх имел под собой основания. Да, я понимаю, что в это трудно поверить, но эта мысль постоянно присутствовала у меня в голове, и теперь, когда это случилось, мне кажется, что причина кроется во мне. В моих мыслях.

Я никому не говорила об этом.

– Давайте обсудим это.

– Нет, не могу. – Я почти не слышала своего голоса. – Давайте просто посидим.

Мы сидели, пока стрелки часов не показали, что час подошел к концу.

– Спасибо. – Я резко встала со стула.

Он проводил меня к выходу.

– Я хотел бы вам помочь. Приходите еще, если захотите, – проговорил он, стоя на пороге. – Скажите, что-нибудь приносит вам облегчение, хоть что-нибудь?

– Да. Это началось нечаянно, а теперь превращается в манию. Еще бывают провалы, я их называю – провалы забвения, но не знаю, помогают ли они на самом деле. Есть только одна вещь, которая помогает. Да, одна вещь. Мелкие дела.

27

У нас новое место стоянки – в лесу.

Мы помогаем Дороти распаковывать вещи. У нее есть холодильник, который включается в дырку на передней панели, продукты в нем не портятся, всегда свежие. Еще у нее есть специальный шкаф, над кроватью Мелоди и Силвер, в нем стоят пластмассовые контейнеры с едой. В деревянном ящике она хранит разные консервные ножи, ложки, вилки – все аккуратно разложено рядами. Большущий котел, в котором она греет воду, чтобы нас помыть, забит сложенными полотенцами и салфетками. Мне нравится, в каком порядке Дороти содержит вещи. «Всему свое место и все на своем месте», – любит повторять она.

– А ну-ка, ступайте в лес да принесите еще хворосту, чтобы развести костер, – командует она.

Мы втроем бежим в лес с розовой пластмассовой корзиной, которую она нам вручила. В лесу деревья растут очень часто, и сразу становится темно и тихо.

Дедушка сказал, что скоро состоится важное событие.

– Как ты думаешь, что это за событие? – спрашивает Силвер. Она подобрала ветку и бросает ее в корзину.

– Не знаю. Может, дадут конфет? – с надеждой высказывает предположение Мелоди.

– С дедушкой никогда не знаешь, чего ждать. Может, конфет, а может, и ничего, – предостерегаю их я, чтобы напрасно не надеялись.

Но что-то тут должно произойти, это точно, это я почувствовала сразу, как только мы приехали.

Мы продолжаем собирать ветки.

– Смотри, Кармел, какая огромная! – Мелоди поднимает толстую ветку. – Давай, отнеси ее. Мама тебя похвалит.

– Спасибо. – Я беру ветку. Какая все-таки Мелоди добрая. Ее зубы блестят в темноте.

– Хорошо все-таки, что у нас есть Кармел. Правда, Силвер?

Мелоди просовывает свою ладонь в мою и сжимает ее.

Силвер поднимает ветки за самый кончик, старается не запачкать руки.

– Еще бы… – Она бросает ветку в корзину и потирает ладони друг о друга, счищает грязь.

– А я очень рада, что есть вы, – шепчу я. Здесь, в лесу, кажется, что мы остались одни среди густых деревьев и можем спокойно говорить. – Я рада, что здесь есть дети.

– А я вот не понимаю. – Силвер упирает руки в боки. – Почему мы должны колесить по свету? Это нечестно. Я хочу, чтобы было много детей, и школа была, и учебники, и коробочка с завтраком, и все, как раньше.

– Как, вы не ходите в школу? Так не бывает, все дети должны ходить в школу.

– Бывает, еще как бывает. Мы вот не ходим. Да ну ее, эту школу, без нее даже лучше, зачем она нам нужна, эта школа, – говорит Силвер вдруг совсем противоположное тому, что говорила только что.

– А коробочка с завтраком и вообще? Как вы учитесь?

– Мама учит нас. И папа занимается с нами Библией. Он говорит, что больше ничего для жизни не требуется.

– А чему вас учит Дороти?

– Иногда математике. Мы должны уметь сосчитать доллары, которые она скопит для нас. Или там сколько миль до Мексики.

– Вот если бы здесь была библиотека, мы бы туда ходили! – вздыхаю я.

Я краем глаза посмотрела книги, которые стоят на полке, над кроватью Дороти и дедушки. Все они наподобие Библии.

– фу, – фыркает Силвер, как бы показывая, что книги – это чепуха.

– Зато теперь у нас есть подружка. Кармел стала нашей подругой, правда же? Как будто мы познакомились в школе, – смущаясь, говорит Мелоди.

У меня рождается мысль.

– А давайте сами себе устроим школу, – предлагаю я.

Им нравится эта идея, сразу видно. Они забывают про хворост и смотрят на меня.

– Как это? – спрашивает Силвер.

– Да хоть в фургоне. Будем проводить занятия. Можно найти какие-нибудь книги и делать по ним уроки. А на переменках есть сэндвичи из коробочки. И решать примеры, и все такое. И еще работать над художественными проектами.

Мы в школе работали над кое-чем таким – делали динозавра из папье-маше всем классом, каждый изготавливал какую-нибудь часть. Это было уже давно, и с тех пор динозавр пылился на книжном шкафу, но миссис Бакфест сказала, что в следующей четверти повесит его на веревочках под потолком. Наверное, я никогда не увижу, как он болтается у ребят над головами. Я делала чешуйки на его хвосте.

– Давайте! – говорит Мелоди. – А ты что думаешь, сестра?

– А кто будет учительницей? – неожиданно спрашивает Силвер.

Подумав, я отвечаю:

– Все по очереди. А если Дороти будет свободна, то, может, и она нас поучит чему-нибудь. Тому, что сама знает.

– У мамы есть картинки с черепами, – говорит Мелоди. – Но она их прячет.

– Как? С человеческими черепами? – У меня мурашки бегут по спине.

Мелоди кивает, глаза у нее расширяются.

– Ага. Похожи на человечьи. – Мелоди растопыривает пальцы и прикладывает их к лицу, ногтями вниз, изображая оскал.

– Зачем они ей?

– Не знаю, – отвечает она через растопыренные пальцы.

– Ну при чем тут черепа? Мы же говорим про школу, – напоминает Силвер.

Мы замолкаем ненадолго.

– Так ты правда хочешь школу? – спрашиваю я.

– Давайте завтра же и начнем, – отвечает Силвер. – Ну, хватит. Мы уже насобирали целую кучу.

Мы все вместе бежим к фургону.

– Умницы, девочки, умницы, – говорит Дороти, когда видит нашу корзину. Она присаживается на колени и начинает разбирать хворост.

Высокие деревья раскачиваются под ветром, неподалеку от нас течет широкая река, ее берег усыпан галькой. Я бреду по камням в своих жестких туфлях и смотрю на воду. В середине течения она закручивается черными воронками, и кажется, что там нет дна. У меня снова возникает это чувство – что должно произойти что-то, а коричневые листья кружатся передо мной и падают на туфли.

Дороти хозяйничает и командует:

– Дайте сковороду… нет, не эту, а вон ту, с длинной ручкой. Принесите дров для костра. Присмотрите за огнем, девочки. А теперь открой вон те банки с бобами, Силвер. Выложи в большую сковородку. У нас сегодня будет ковбойский ужин. Совсем не жгучий, слышишь, Кармел, – окликает она меня.

Я думаю – может, Дороти снова меня полюбила? Она широко улыбается, и я гоню подальше мысль про черепа, о которых рассказала Мелоди.

Каждому находится занятие. Моя работа – вынимать вилки и ложки и раскладывать на чистой скатерти, которая расстелена на земле.

В этот момент дедушка появляется из-за фургона и произносит слово «крещение».

У некоторых слов есть цвет. «Тропикана» – оранжевого цвета, конечно же.

«Крещение» – белое, белое, белое. Только не когда его произносит дедушка – тогда оно становится черным. Черным, как его Библия. Дедушка как будто подрос. Плечи стали широченными, огромные руки опущены вдоль тела.

Дедушка снимает ботинки и носки, стоит на гальке босыми ногами, они синие и костлявые. Он заставляет меня разуться и берет за руку.

– Дух святой в реке, Кармел! – кричит он. Дороти с девочками подходят ближе и становятся в ряд, смотрят на нас.

От холода я не могу произнести ни слова. Я дрожу, дедушка крепко сжимает мою руку, мы заходим в воду так глубоко, что моя юбка пузырем всплывает кверху. Дедушка читает что-то из Библии, которую держит в другой руке, и большая капля повисает на кончике его носа и дрожит, пока он произносит слова.

На усыпанном галькой берегу Дороти с девочками поют:

Омылся ли ты в крови,

Омылся ли ты в крови,

В очистительной крови агнца,

Очистительной крови…

Их голоса разносятся над рекой, смешиваются с плеском воды.

Кровь агнца, вода реки – я чувствую их запах. Я даже чувствую их вкус.

Потом он убирает Библию в карман, его большая ладонь ложится на мое лицо, от нее тоже пахнет кровью агнца, и речная вода заливается мне в уши…

– И ее старое имя будет отринуто. Отныне наречена она будет во имя господа, и имя ей будет Мёрси[4]…

Он закрывает мне глаза рукой, сильно толкает, и я падаю навзничь в воду.

Дух у реки, наверное, очень сильный. Течение подхватывает меня и несет прочь.

Я выныриваю, человечки вокруг похожи на раскрашенных кукол – дедушка протягивает руки, кричит: «Она ударилась головой». Мелоди на берегу тоже что-то кричит, продирается через заросли ежевики, расцарапывает лицо о колючки, разрывает платье.

Я снова погружаюсь под воду, долго-долго опускаюсь и вижу там, внизу, белое лицо и руку. Это мама, моя мамочка, мама. Это ее прекрасное лицо, и со дна реки доносится ее голос: «Кармел». И все.

Наступает чернота, как будто дедушкина Библия проглотила меня.

Дедушка давит мне на грудь, а галька впивается в спину.

– Мама. – Из моего рта выливается вода.

– Я достал тебя, дитя, – говорит дедушка, продолжая нажимать мне на грудь. – Я спас тебя. Я спас тебя.

– Не ты, а мама. – Я хочу оттолкнуть его, и он хватает меня за руки.

У Мелоди через все лицо идет глубокая царапина, из которой течет кровь. Дороти относит меня в фургон. Она раздевает меня, закутывает в одеяло, кладет в постель.

– Кармел чуть не умерла, – всхлипывает Мелоди.

Она стоит рядом в разорванном платье, через дырки видны на коже капельки крови от колючек. Я дотрагиваюсь пальцем до одной, и мой палец становится красным.

Дороти снимает с Мелоди платье, у нее все тело в царапинах и ссадинах.

– Ах, боже мой, дитя, – вздыхает Дороти.

Мелоди остается в одних желтых трусиках и начинает плакать еще громче.

– Чшш, чшш, – говорит Дороти.

Она идет к костру, наливает горячей воды в кувшин, потом возвращается в фургон, капает что-то в него из синего пузырька и протирает царапины тряпочкой.

– Все в порядке. Царапины неглубокие, – говорит она. Но все равно вода в кувшине сначала розовеет, потом краснеет.

– Стой спокойно, моя девочка. Я вытащу колючку. – Дороти берет какие-то щипцы и, нахмурив лоб, вынимает колючку. – И еще одну. И еще. Дитя мое, да ты просто как подушка для иголок.

Дороти вытаскивает колючку за колючкой, а я сворачиваюсь клубочком под одеялом, чтобы согреться.

Покончив с колючками, Дороти велит Мелоди в одних трусиках постоять на воздухе, чтобы остановилась кровь. Скоро кровь перестает течь.

– Все в порядке, ты быстро вылечилась, Мелоди, – говорит Дороти. Она надевает на дочку ночную рубашку и посылает к костру.

Потом поднимает с полу мое платье.

– Испорчено, – заключает она.

Я вижу, что в порванные кружева забились камушки, мелкие ракушки и ярко-зеленые водоросли.

Длинные волосы Дороти распущены. Улыбка куда-то подевалась с ее лица. Я вспоминаю мамино лицо, которое светилось добрым ясным светом, и ее голос, который назвал меня под водой моим настоящим именем. Я хочу умереть. Вернуться в эту реку и остаться там с мамой.

– Лучше бы дедушка меня не спасал, – говорю я. – Лучше бы я умерла.

– Глупости говоришь. Для кого это может быть лучше – умереть?

– Для меня.

– Ты глупая, злая и… – Она вытирает мне волосы полотенцем, трет просто зверски, так что смещается кожа на голове. Я молчу. Мне кажется, что вот она-то и спасает меня по-настоящему, этим своим трением возвращает к жизни.

Как только она прекращает, мне снова становится плохо.

– Я хочу обратно в реку. Я не хочу оставаться здесь.

Дороти смотрит мне в глаза:

– Ты привыкнешь.

Я замолкаю.

– Ты привыкнешь ко всему, даже к имени Мёрси. У меня тоже чужое имя. Я выбрала Дороти, это из кино. Они хотели дать мне имя из Священного Писания, но я сказала – ни за что, только Дороти.

– А какое у тебя настоящее имя?

Она не отвечает на мой вопрос, продолжает говорить:

– Человек может привыкнуть ко всему… к имени… ко всему. – Заметно, что она переводит взгляд внутрь себя и рассматривает что-то, видимое ей одной. – Я же привыкла. Когда мы приехали, у нас была только одежда, которая на нас, и… Боже, у нас там все такое яркое, цветное… как я скучаю.

Она перестает тереть мне голову, вид у нее такой же несчастный, как у меня.

– Почему же ты не вернешься домой?

– Потому что я спасаюсь от психа. И потом, я приехала сюда за лучшей долей, чтобы поймать свой шанс.

– Какой шанс?

– Ну, ты, например, такой шанс. От тебя требуется одно: быть хорошей девочкой, делать, что велят, и все будет распрекрасно, просто на пять с плюсом, у нас появится славный домик и, может, даже автомобиль – «Мерседес». Мёрси ездит на «Мерседесе» – что ты на это скажешь? По-моему, очень даже неплохо.

Я не понимаю, о чем она говорит.

– У меня есть имя. – Я говорю медленно, как можно спокойней, чтобы она не рассердилась и не ушла, потому что уж очень мне нравится, как она трет мою голову. – Меня зовут Кармел. Мама сказала, так называется место, которое считается райским. Это католическое имя, как у родителей. Папе оно нравится, потому что напоминает «карамель».

У Дороти такой вид, словно ей нет дела ни до моего имени, ни до его значения, лишь бы поскорее отделаться от меня. Она растирает полотенцем все мое тело, тоже изо всех сил, до боли, но я, по крайней мере, начинаю согреваться. Я даже не возражаю против того, что она откинула одеяло и я лежу голая перед ней, полотенце не в счет.

Потом я сижу у костра, закутанная в одеяло, мои зубы постукивают друг о друга, как будто пытаются что-то сказать. Я чувствую вкус реки во рту и даже в носу. На лбу у меня вырастает огромная шишка. Я трогаю ее – она торчит так, как будто ее приклеили. Они едят бобы ложками из пластмассовых мисок. Только Мелоди не ест – она сказала, что ей больно пошевелиться. На мне моя ночная рубашка, та, что с розовыми цветочками. И теплые носки, большой толстый свитер кого-то из двойняшек, и еще кофта Дороти, а поверх все этого – одеяло, и все равно я никак не могу согреться до конца, до самого нутра.

Дедушка утратил свою лучистую энергию. Снова посматривает искоса, уголком глаза. Дороти набирает поварешку бобов со сковороды, которая висит над костром, и кладет в пластмассовую миску.

– На вот, поешь бобов, Мёрси. Подкрепи свои силы.

Ну, кажется, я ведь ей объяснила…

– Кармел. Меня зовут Кармел, – говорю я.

– Я полагаю, Мёрси – прекрасное имя, вы согласны, девочки? – спрашивает дедушка.

– А можно нам тоже поменять имена, как маме и Мёрси? – интересуется Силвер.

– Нет! – почти кричит Дороти. – Ваши имена менять не будем!

– Мёрси – особенная, Силвер. Не всем девочкам требуется новое имя, – говорит дедушка.

Дороти опять начинает ненавидеть меня, это точно. Ее глаза становятся узкими, как щелки, и сверкают из-за костра.

– Так, значит, мы скоро сможем внести деньги в кондоминиум? – спрашивает Дороти.

И хотя я понятия не имею, что такое кондоминиум, она при этом склоняет голову в мою сторону и поглядывает на меня так, будто я имею к нему какое-то отношение.

Дедушка поднимает руки, успокаивая всех.

– Тихо, тихо. Разве не довольно того, что Мёрси пришла к нам, что она с нами теперь, и мы празднуем сейчас обретение ею нового имени?..

Ну все, с меня хватит. Я вскакиваю с места:

– У меня уже есть имя. Меня зовут Кармел. Вы хотите, чтобы я забыла его, но я не забуду, никогда.

Не могу же я им сказать, что встретилась с мамой на дне реки, и она назвала меня по имени, и отказаться от него – все равно что признать, будто мама никогда не жила на свете. Но они не поймут.

– Тихо, дорогая, – говорит дедушка. – Не следует так волноваться. Сядь, успокойся, поешь бобов. Немного еды пойдет тебе на пользу.

– Не хочу я ваших бобов! – кричу я. – Я хочу к маме! Хочу к маме! И двойняшек тоже не кормите бобами! А то они будут пукать всю ночь!

Мелоди прижимает ладошку ко рту и хихикает, когда я это произношу.

Убегу от них, думаю я. Убегу куда глаза глядят, спрячусь, и они меня никогда не найдут. Я получше заматываюсь в одеяло и делаю шаг за шагом в сторону леса. Носки становятся влажными. За спиной раздаются крики, но уже поздно. Одеяло падает на землю, я не подбираю его.

В лесу я сгибаюсь в три погибели, задыхаюсь, прячусь в зарослях папоротника. Сквозь листья видно, как они толпятся в отблесках костра, машут в сторону леса. Дедушка – отсюда он кажется ростом не больше куклы – идет в фургон за толстовкой, надевает ее.

Я зажмуриваюсь, стараюсь не шелохнуться и впиваюсь пальцами в мягкую землю. «Трак, трак, трак» – дедушка все ближе и ближе. Когда он проходит мимо меня, листья папоротника хлешут меня по лицу.

Мне слышно, как он еще долго бродит по лесу. Он принюхивается и фыркает, как волк на охоте, – я слышу, когда он приближается. Но даже волки сдаются. Он возвращается к костру и сидит, глядя на огонь. Иногда Дороти встает, уперев руки в боки, и смотрит в сторону леса, ее длинная юбка почти касается земли.

Совсем стемнело. Я вылезаю из убежища как можно тише и крадусь глубже в лес. Тут ничего не видно, из темноты доносятся разные звуки, бегают какие-то животные. Что мне теперь делать? Бродить по лесу, пока меня не съест настоящий волк? Заблудиться и умереть с голоду? У деревьев в темноте вид очень страшный. В них живут привидения, которым нравится безобразничать – они хватают меня за волосы, тычут в меня своими костлявыми пальцами. Я чувствую, как они высовывают между зубами свои невидимые языки и дразнят меня.

Я смотрю на нашу стоянку, туда, где четверо человек сидят вокруг костра, освещенные пламенем. Я долго-долго смотрю, как они разговаривают, кипятят воду в чайнике, поглядывают в сторону леса, помешивают угли в костре.

Я возвращаюсь к ним. А что мне еще остается делать?

Дороти лишает меня ужина и велит идти спать голодной. Дедушка говорит, что я должна как следует обдумать свое поведение, покаяться в грехе, который я совершила своим побегом. Но я не собираюсь каяться. Ночью Мелоди забирается ко мне под одеяло, мы обнимаемся.

– Не могла бы ты называть меня Кармел? Можно по секрету, когда никто не слышит, чтобы тебя не наказали, – шепчу я.

– Это очень важно?

– Очень.

– Тогда буду.

– Спасибо, что хотела спасти меня.

– Да ладно, чего там.

28

ДЕНЬ СТО ПЯТИДЕСЯТЫЙ

Я думала, что на сто пятидесятый день Пол позвонит. Потом сообразила, что он не ведет учет, как я. Я-то отмечаю красным фломастером в своем дневнике каждый день. И я даже испытала смутное облегчение оттого, что он не позвонил. Вверху листовок, которые напечатала Несса, я вставила слова «Потерялась 150 дней назад». Я собиралась раздавать листовки на паромной станции в Харвиче – по одной из версий, Кармел увезли именно оттуда. Пол стал бы отговаривать меня. Он считал, что эти непрерывные поиски плохо отражаются на моем здоровье. Он нанял частного детектива, который производил впечатление неглупого человека, но ему не хватало рвения, которое переполняло меня.

И вот я стояла и смотрела, как причаливают большие величественные паромы. Люди в растянутой дорожной одежде высаживаются с детьми и чемоданами, с бутылками воды и сумочками для документов на поясе. Я стояла у колонны и раздавала им листовки. Некоторые останавливались, заговаривали со мной: «Ой, боже мой, дорогая, какой ужас, а я и не слышала!», или: «Помню, помню эту историю. Как, она до сих пор не нашлась? Я поставлю свечку за вас обеих. Как зовут малышку? Буду молиться за нее».

И шли прочь, катили чемоданы, глядя в мою листовку, покачивая головами. И крепче сжимали ладошки своих детей.

Мне не хотелось вступать в разговоры. Как только я понимала, что человек ничего не знает, у меня возникало желание, чтобы он поскорее ушел и не мешал мне искать того, кто знает.

Спустя час я заметила, что одна сотрудница, женщина в форме с ярким галстуком, переговаривается с охранником и они поглядывают на меня. К глазам подкатили слезы. Неужели они хотят меня выгнать? Своими поисками я беспокою людей, создаю неудобства в общественном месте. Они подошли, прочитали мою листовку и спросили, чем могут помочь. Охранник принес мне бумажный стаканчик с кофе и разрешил стоять у колонны.

Зазвонил телефон. Это был Пол.

– Бет, где ты?

– На паромной станции.

– Что? Зачем? Впрочем, неважно. Послушай, Ральф кое-что нашел.

Ральф – это частный детектив.

– Да, да? Что? – Я смяла пустой стаканчик из-под кофе.

– Одна видеозапись. Ты где конкретно находишься? Сейчас я подъеду за тобой.

– Итак, что случилось? – спросил Крэг.

– Ральфу прислали пленку. Одна семейная пара во время отпуска снимала на видеокамеру. Им показалось, что там, на заднем плане, Кармел.

– И когда вы поняли, что это не она?

– Сразу, как только увидела запись.

– Это ужасно. Такое разочарование…

Я кивнула. Я была возбуждена, окрылена надеждой. С видеозаписью были проблемы: из-за устаревшего формата нам, чтобы посмотреть ее, пришлось ехать в офис Ральфа в Ипсвиче. Пока мы ехали в автомобиле детектива, напряжение с каждой минутой возрастало. От запаха кожаных сидений у меня першило в горле. Кончился бензин, и остановка для заправки длилась вечность.

– Красное пальто, видите ли. Они увидели девочку в красном и подняли переполох, это просто смешно. Семейная пара вернулась из отпуска и наткнулась на объявление в газете, из тех, которые опубликовали Пол с Ральфом. Семейная пара снимала в отпуске, как их дети играют в крикет на траве, и в кадр попала девочка, она видна на заднем плане. В чем-то красном и идет вроде одна, без взрослых. Но в любом случае она была в красной ветровке, а не в красном шерстяном пальто.

– Вы говорите, не видели ее лица?

– Нет. Она отвернулась, смотрела в другую сторону. Да мне и не нужно лицо. Я узнаю Кармел и со спины, я помню каждую ее черточку как свои пять пальцев, я распознаю ее и по фигуре, и по походке. Люди принесли видео в полицию – они хотят помочь, хватаются за все – это понятно. Но я-то знаю свою дочь. Пол просто хотел лишний раз удостовериться, я думаю.

Еще одна зацепка, которая оборвалась в самом начале.

– Бет, вы размышляли над тем, о чем говорили раньше – о вашей вине в том, что случилось?

– Да. – Я как-то обессилела, даже говорила с трудом.

– Мне кажется, есть смысл вернуться к этому.

Я посмотрела в окно на статую Пана под деревом. Листья стали больше с тех пор, как я в последний раз видела его, и один лист закрыл ему глаз, а другим глазом он подмигивал мне.

– Я пытаюсь изменить ход своих мыслей, но у меня не получается. Потому что… потому что я всегда боялась потерять ее. Может, это заставляло меня чересчур опекать ее.

– Все родители опекают своих детей, это естественно.

– Да, конечно. Но… в общем, не знаю… – Я сидела прямо, как кол проглотила, и вдруг мне стало жарко. – Понимаете, а что, если я повлияла на события? Если я их вызвала? У меня такое чувство, словно я их вызвала – не знаю как, но вызвала, и это чувство не проходит. Я сама так считаю, никто мне этого не говорил, но… – Я споткнулась и замолчала, задумавшись.

Я вспомнила слова Кармел, которые она произнесла в моем сне: «Может, мы хотели потерять друг друга». Да, я разговаривала с ней очень строго в тот день, когда это произошло, тут двух мнений быть не может. Теперь я прекрасно осознаю это: «Нет, Кармел. Стой тут, Кармел, не отходи от меня. Держи меня за руку, Кармел, или мы сию секунду поедем домой». Строго, сердито говорила, кого угодно это взбесило бы. Говорила с тревогой, со страхом. Разве кто-нибудь предупреждает тебя – каково это, быть матерью. Никто не предупреждает, что это тревога, тревога, тревога, тревога. Тревога без конца. Ребенок держит твою судьбу, твою жизнь в своих руках, а ведь раньше ты была свободна и не осознавала этого. Если с ним что-нибудь случится, твоя жизнь будет разрушена, и это осознание постоянно с тобой. Постоянно.

– Никто мне этого не говорил, – повторила я.

– Я тоже не скажу, – кивнул Крэг. – Даже если мы с вами просидим здесь сто лет, я этого не скажу. Мы с вами можем обсуждать это мнение. Но это не значит, что я разделяю его.

Мы посидели какое-то время молча.

– Хорошо, – вздохнула я, у меня почти заболела голова от этих мыслей. – Может, поговорим о «начинаниях»?

– Полагаете, что вы готовы?

Я кивнула. Мы с ним разговаривали о том, что мне пора переходить к важным делам. Начинать снова ходить на работу, ездить иногда за покупками.

– Собственно, я уже. Я сама пойду в город. Скоро. Даже на следующей неделе, наверное. – Я сжала ручки стула. – Ну, или через неделю.

29

Наутро после крещения я не смогла встать с постели.

Во рту по-прежнему чувствовался вкус реки. Шишка на лбу стала больше. Один глаз почти не открывался.

Я не слышала, как Мелоди вошла в фургон. Я поняла, что она тут, только когда раздался ее голос:

– Кармел, ты будешь вставать?

Я открываю глаза. Она стоит рядом, смотрит на меня, скрестив руки на груди. Царапины на теле не видны – она в платье. Видна только одна – та, что рассекает лицо от лба до подбородка. Как будто кто-то фломастером нарисовал красную полосу.

– Почему ты называешь меня Кармел, это же наш секрет?

– Нет, не секрет. Папа сказал, что имя Мёрси оставим для особых случаев. До поры до времени.

– О… – Я сажусь на кровати.

– Он боится, что ты снова убежишь.

Я опять ложусь на подушку. Похоже на то, что я вступила в борьбу с дедушкой и победила, но полной уверенности нет.

Она начинает теребить свою юбку, проводит по подолу, просовывает палец в отверстия на кружевах.

– А что у нас со школой, интересно знать?

– Силвер тоже интересно?

– Да. Она хочет начать. Даже больше, чем я. Только признаваться не хочет, вот что.

Веки у меня становятся тяжелыми, вот-вот упадут на глаза, я с трудом их удерживаю. Трогаю шишку на лбу, в середине у нее образовалось что-то твердое.

– Давай не сегодня.

– А… – Голос у нее разочарованный. – Тогда завтра?

– Да, завтра…

Мои глаза закрываются.

Наступило завтра, и Мелоди тоже заболела, даже сильнее, чем я. Дедушка кладет ее на мою кровать.

– Это столбняк, – причитает Дороти. – Она заразилась в колючках. Ее нужно везти в больницу, Деннис.

– У нас нет страховки, – говорит дедушка. – Бог позаботится о ней. Он не оставит. Не волнуйся.

Дороти плачет, а дед идет на берег реки и читает Библию.

– Если бы я умела водить этот кусок железа, – бормочет Дороти и вытирает пот со лба Мелоди. – Я же угроблю всех, если сяду за руль.

Она смотрит на широкую дедушкину спину, в глазах у нее, острая, как лезвие ножа, блестит ненависть, потом выбегает из фургона, и их голоса разносятся над рекой, которая сегодня такая тихая и спокойная.

Я закутываюсь в покрывало, связанное из синих, розовых, бордовых квадратов, и опускаюсь на колени у изголовья Мелоди. Когда она чуть приоткрывает веки, ее глаза напоминают две влажные янтарные бусины. Ее челюсти крепко сжаты, лицо пересекает полоса, которая набухла и страшно покраснела.

Я чувствую какой-то ветерок в груди. Он проникает в меня через рот и шевелит мои внутренности. Ладони начинают чесаться так, что я царапаю их ногтями, чтобы успокоить этот зуд.

Я склоняюсь над Мелоди и говорю слова, которые говорила мне мама:

– Солнышко мое, ангел, душа моя, пирожок любимый, тыковка. – Ветерок из моего рта касается ее лица.

– Чудилка, – добавляю я, потому что у нас с мамой это тоже было ласковое слово.

– Я люблю тебя, Мелоди! – выдыхаю я с силой ей в лицо.

Ее волосы черными лентами распластались по подушке, а лицо и руки одеревенели, как будто она хочет превратиться в куклу. Я залезаю к ней под одеяло и обнимаю ее – она страшно горячая, я сжимаю ее в своих объятиях, словно игрушку, мои веки закрываются…

Мелоди тормошит меня, сидя на кровати.

– А школа, Кармел? Когда мы уже начнем?

– Что? – бормочу я спросонок.

Она больше не собирается превращаться в куклу – нормальное лицо, и руки, и ноги. Она откидывает одеяло, я пытаюсь подняться, но сил не хватает, я ужасно устала, сажусь, опираясь на локти. На улице уже день вовсю.

Мелоди перепрыгивает через меня и сбегает по лестнице.

– Дитя мое, дитя мое! – Дороти смеется, вытирает глаза и прижимает Мелоди к груди. – Дай-ка я посмотрю на тебя. Сейчас дам тебе попить!

– Тебе лучше, Мелоди? – спрашивает Силвер.

Я обращаю внимание, что у дедушки вид очень торжественный и серьезный.

– Надеюсь, ты понимаешь, что это значит, Дороти?

– Что, Деннис?

Он смотрит на меня, потом переводит взгляд на Дороти.

– Всего два часа назад Мелоди была очень, очень больна. Она лежала, распростертая на ложе болезни, и не могла подняться с него…

– Ах, Деннис, дети выздоравливают сплошь и рядом.

– Я знаю, что ты сама не веришь своим словам. Ты знаешь правду в глубине души, и мне, женщина, ведомы твои мысли.

Дороти прижимает пластиковый стаканчик с соком к щеке и постукивает по нему кончиком пальца. Она думает. Тук, тук, тук. Интересно, читает ли дедушка ее мысли. Они колеблются туда-сюда.

– Я ведаю, что тебе все ведомо, с меня и этого довольно, Деннис. Ты у нас спец по таким вещам.

– Но разве ты не убедилась только что сама, своими собственными глазами? Мелоди было так плохо, что она глаз открыть не могла, а сейчас – посмотри на нее. Ты видишь ее сейчас?

Тук, тук, тук, тук. Дороти улыбается, как будто съела что-то сладкое и очень вкусное.

– Ну да. Может быть…

На его лице нет ни тени улыбки.

– Кармел возложила на нее руки, и вот она абсолютно здорова.

Краешком глаза я смотрю на свои руки, они лежат поверх вязаного покрывала, розовые такие, повернуты ладошками вверх. Пальцы дрожат, как будто через них пропускают ток. Возможно ли это? Дедушка считает, что да, он опускается на колени и начинает молиться.

Дороти вскрикивает, апельсиновый сок пролился ей на щеку.

– Ах, Деннис. Правда ли, нет ли, но теперь я вижу. Как же, ты же такой умный, мудрейший человек – мы же теперь сделаем состояние.

Но он не слышит ее. Он погрузился в молитву.

– Так кто у нас будет учительницей? – спрашивает Силвер, она сидит на краешке моей кровати.

– Давайте по очереди. Для начала ты, – отвечаю я.

– М-м-м. А я думала, что это будешь… – Она тычет пальцем в меня. – Ты!

– Да? Ну ладно. – Я морщу лоб. Нужно же придумать, чему я буду их учить.

Мы обустраиваем фургон так, чтобы он как можно больше походил на классную комнату. Мне приходит мысль разложить книги, но никаких книг не обнаруживается, кроме дедушкиных Библий и сборников молитв. А их трогать запрещено, поэтому мой план отпадает. Вместо этого мы берем альбом для рисования, вырываем свои рисунки и приклеиваем их липкой лентой на стены фургона. Получается очень даже красиво. Дороти ушла в магазин. Ни с кем не попрощалась, кроме дедушки. Он сказал нам, что магазин в пяти милях отсюда и она просто ненормальная. Он бы прекрасно ее отвез, но она привыкла бродить пешком по белу свету. Ей нравится.

Двойняшки страшно возбуждены – как будто готовится что-то невероятное. Не хочется их разочаровать. Соображаю изо всех сил, чему их можно научить. Вспоминаю, вспоминаю. Ага, вот. Миссис Бакфест рассказывала нам про Тюдоров.

– Итак, у нас будет урок истории. Про короля. – Я смотрю на дедушку. Он сидит на расстоянии примерно мили на складном стульчике.

– Как его зовут? – спрашивает Силвер.

– Генрих. Король Генрих Английский.

– А он был добрый король? – Мелоди быстрыми движениями поглаживает вязаное покрывало на кровати. Полоса у нее на лице стала бледно-розовая.

– Нет. Он был очень-очень злой.

Они дружно вздыхают: «Ооо!»

– У него была рыжая борода. И он любил пировать. Он ел очень-очень много и ужасно растолстел.

– Из-за этого он стал такой злой? – спрашивает Силвер.

– Нет, не из-за этого, а из-за жен. У него было шесть жен…

– Этого не может быть! – кричит Силвер. – Как у человека может быть шесть жен?

– Это же не одновременно.

– Все равно не может быть!

– Послушай, а ваш папа? Я имею в виду того, который был до дедушки.

– Да, но он исчез. Не умер. Просто исчез, – говорит Силвер.

– Ну вот, видишь…

– Мама говорит, он был ленивой мексиканской свиньей. Напивался до смерти, а потом бил посуду на кухне, мы слышали. Поэтому мама собрала нас и сбежала однажды ночью. Она говорила, что хочет получить развод. Еще она говорила, что Америка – страна, где текут реки млека и меда, и если ты не дурак, то денежки сами приплывут к тебе. А потом она повстречала дедушку.

Я думаю о старинных одеждах, которые развеваются у меня в голове, и не вникаю в ее слова.

– Ну вот, ты сама говоришь, что можно получить развод. Но Генрих Английский, он не всегда получал развод.

– Не всегда? – Рука Мелоди гладит покрывало с удвоенной скоростью.

– Не всегда. Некоторых жен – некоторых – он убивал.

– Ты сама это все придумала? – спрашивает Силвер с надеждой, что все-таки я не сама.

– Нет, конечно. – Я замолкаю.

В следующей четверти мы собирались с классом на экскурсию в один из замков короля Генриха, который называется Хэмптон-Корт. Мы с Сарой очень ждали этой поездки, потому что там есть лабиринт и я ей рассказала про него. Может, как раз сейчас они гуляют по Хэмптон-Корту. На минуту мне кажется, что я вернулась в Англию и мы с Сарой идем по лабиринту, я вспоминаю, как он выглядит, прямо вижу его перед собой. Я моргаю, и все исчезает, передо мной сидят Силвер с Мелоди, смотрят на меня, ждут.

– Как-никак нам об этом рассказывала миссис Бакфест, так что все это чистая правда. Одной жене отрубили голову топором. А другой жене отсекли голову мечом.

Дороти просовывает голову в дверь, и мы подскакиваем от неожиданности. У нее за плечами оранжевый рюкзак.

– Чем вы тут, детишки, занимаетесь?

– У нас школа.

– Это хорошо, не шумите, и слава богу.

Она направляется к дедушке, и я слышу, как она говорит:

– Одиннадцать долларов и пятьдесят один цент, чтоб ты знал, – хотя он ее ни о чем не спрашивал.

Мы просим Дороти упаковать нам бутерброды, как будто для школы, и она соглашается. После похода настроение у нее заметно улучшилось. Мы помогаем ей делать бутерброды, кладем их в бумажные пакеты вместе с яблоком. Сок, правда, наливаем в чашки, тут нет сока в маленьких коробочках с соломинками, какие я брала с собой в школу. У нас начинается перемена для ланча. Мелоди звонит в колокольчик, который висит на шее у плюшевого медведя, потому что я сказала, что перед переменкой должен быть звонок. После ланча снова начинаются уроки.

– А сейчас переходим к творчеству на изученную тему. – Миссис Бакфест часто произносила эту фразу, но я вижу, что двойняшки меня не понимают, поэтому поясняю: – Нарисуем картинки про то, что мы узнали.

– Ты очень хорошая учительница, Кармел, – улыбается Мелоди. – Хочешь быть учительницей, когда вырастешь?

– Не знаю. Может быть.

Одно время я думала об этом. Но миссис Бакфест очень внимательная и организованная, а мои мысли иногда уносят меня куда-то, и я даже не сразу понимаю, где нахожусь. Поэтому вряд ли из меня получится хорошая учительница. Вдруг такое на меня накатит, когда я буду учить детей, стоять у доски, прямо на глазах у всех.

Мы вырываем из альбома по листу. Я рисую, как Генрих обгладывает куриную ножку. В бороде у него застряли крошки еды. Я заглядываю в листочек Мелоди и вижу, что она нарисовала королеву с отрубленной головой и топор. Все вокруг залито кровью.

Сегодня мы упаковываем вещи и опять переезжаем на новое место. Я смотрю на реку и тихо прощаюсь с мамой, чтобы никто не слышал. Мне так грустно уезжать – как будто я оставляю ее одну в этой реке.

– До свидания, – шепчу я. – Я люблю тебя.

Двойняшки зовут из фургона:

– Эй, Кармел! Иди скорее, давай снова устроим школу.

Когда я вхожу в фургон, они уже сидят и ждут. Им нравится играть в школу.

– Мы уезжаем? А где дедушка с Дороти?

– Они пошли в лес, погулять, – говорит Силвер.

– Чтобы поругаться, – добавляет Мелоди.

– Ладно. Кто будет учительницей?

– Сегодня опять твоя очередь, – говорит Силвер.

Вообще-то выражение «по очереди» означает не это. Но я не возражаю. Ни капельки не возражаю. А чем еще здесь заниматься?

– А давайте рисовать королев с отрубленными головами, – предлагает Мелоди, ее рука скользит по покрывалу.

– М-м-м. Это мы уже рисовали. Может, сегодня займемся письмом? Вы знаете, что такое сочинение?

– Не очень… – отвечает Силвер.

Мы разрываем листы бумаги пополам, берем карандаши и затачиваем их, чтобы кончик стал острый-острый.

– Пусть каждая сочинит свою историю. Но нам нужна тема, – говорю я.

Я не уверена, что поступаю честно – ведь я даю такое задание, которое интересно мне самой, вряд ли учителя так делают, – но двойняшки не против. Держат карандаши наготове, ждут.

– Как вам такая тема: «Вся правда обо мне»? – Я снова копирую миссис Бакфест – это она давала нам такую тему. – В верхней части листа напишите свою фамилию и класс.

– А какой у нас класс?

– Ну, пусть будет 5 «Б».

Мы замолкаем, обдумываем, что написать. Я даже посасываю кончик карандаша, чтобы лучше думалось. Скоро, правда, я начинаю строчить, не отрывая руки от бумаги:

«Меня зовут Кармел. Мне восемь лет. Больше всего на свете я люблю читать. Я прочитала «Алису в Стране чудес» пять раз и очень хочу перечитать снова. Мое любимое животное – собака моей подруги Сары, ее зовут Шейла, она породы колли. Еще я люблю мелких животных вроде лис и летучих мышей».

Когда все дописали, я говорю:

– Теперь сдайте мне свои работы, я проверю их, а потом каждая прочитает свое сочинение вслух.

Двойняшки кладут свои сочинения рядом с моим на пол, и у меня глаза лезут на лоб. Я даже не знаю, что сказать. Почерк у них ужасный – как каракули пятилетнего ребенка. Но хорошие учителя никогда не обижают учеников. Только плохие учителя так поступают.

– Вы очень, очень старались, – говорю я и прячу свой листок, потому что мне неловко. Мне не хочется, чтобы они сравнивали свои детские каракули с моим сочинением. Я не хочу, чтобы им стало стыдно или завидно. Я беру листок Мелоди, читаю. Она написала сверху свое имя, но дальше идет набор слов, который не имеет никакого смысла. «Кошка. Собака. Мама. Машина» – да еще «машина» написано через «ы».

– Я думаю, нам следует чаще заниматься письмом.

Двойняшки кивают и берутся за карандаши, как будто готовы прямо сейчас приступить.

И тут Силвер открывает рот.

– Кармел, ты гораздо лучше, чем та, другая Мёрси, – говорит она.

Я сдуваю крошки грифеля с их листков – они нажимали с такой силой, что карандаш крошился.

– Какая другая Мёрси?

Силвер бежит к двери фургона и выглядывает, нет ли поблизости взрослых. Потом прикладывает палец к губам, залезает на дедушкину кровать и что-то достает с полки. Это маленькая книжечка с золотыми буквами на обложке.

– Вот эта.

Силвер открывает книжечку, на странице наклеена маленькая фотография девочки, что-то напечатано на машинке, вложена старая вырезка из газеты. Я дотрагиваюсь до своих коротко остриженных волос.

– Но она похожа на меня! Волосы такие же… и лицо… Очень похоже.

– Она тоже Мёрси, – говорит Мелоди. – Мы ее не любили. Правда, сестра?

Силвер кивает в знак согласия.

– Кто она такая? – Я опять чувствую иголки по всему телу.

– Она была с папой, когда он повстречал маму.

– А что с ней случилось? Где она сейчас? – Я касаюсь пальцем лица на фотографии.

Двойняшки пожимают плечами.

– Они куда-то уехали с папой, – произносит Мелоди. – А потом он позвонил маме и сказал, чтобы срочно прилетала к нему. А потом они появились с тобой. Мы спрашивали у него, куда подевалась Мёрси, а он ответил: «Теперь у нас есть Кармел. Я запрещаю вам говорить о Мёрси. Никогда не смейте говорить о ней».

Силвер кивает, подтверждая слова Мелоди.

– Поэтому ты не признавайся им, что мы тебе рассказали.

– Но ведь… – начинаю я и сама не знаю, что «но ведь». Только иголки чувствую по всему телу.

– Ты не должна им говорить, Кармел. Дай честное-пречестное слово. Поклянись. А то мы больше тебе ничего не будем рассказывать, – бубнит Силвер.

– Может, она моя сестра? – Сама не знаю, почему у меня это вырвалось. Может, потому, что она похожа на меня и все такое.

– Нам откуда знать? – Силвер пожимает плечами.

– Постой… постой, а почему вы ее не любили?

– Все молчит да молится. Вечно с папой стоит на коленях. Не поиграет даже. Скучно с ней было, – заключает Силвер.

Потом кладет книжечку с фотографией Мёрси на место.

– Эй, дай мне еще посмотреть. Я хочу прочитать газету, которая там.

– Нет, они скоро вернутся. Еще застукают нас. Поклянись, что не скажешь им, – а то мы не будем с тобой водиться.

– Мне нужно взглянуть еще разок… – Я протягиваю руку к полке, но Силвер хватает меня:

– Нет! Так и знала, что не нужно тебе говорить, теперь хуже будет.

Я наваливаюсь на Силвер, хочу бросить ее на кровать, но Мелоди умоляет:

– Не надо, не надо, не надо! – и дергает меня за юбку с такой силой, что я чуть не падаю на пол.

Лица у них белые, как молоко.

– Я знала, что из-за тебя нам влетит, – говорит Силвер. – Дедушка прямо бесится, когда мы подходим к его вещам. Не надо было тебе ничего показывать.

– Поклянись, что ты не будешь брать эту книжку, – говорит Мелоди. – Пожалуйста, а то тебя застукают.

Мы все трое тяжело дышим.

– Хорошо, не буду. Обещаю, – вру я.

Я спускаюсь по лестнице и смотрю, как течет река, в которой я чуть не утонула, думаю о девочке на спрятанной фотографии, о том, кто она. Она так похожа на меня, и теперь – теперь – я ношу ее имя.

Я оглядываясь на фургон, и мне кажется, что даже отсюда я вижу, как книжечка лежит на полке и подмигивает мне. Я шепчу:

– В один прекрасный день я как следует рассмотрю все. Детектив Уэйкфорд придет и все узнает.

Я должна раскрыть все секреты, думаю я, и в животе у меня покалывают иголки.

– Мёрси, кто ты? – спрашиваю я, как будто она может ответить. – Как здорово, если бы ты была тут и все мне рассказала. Меня зовут Кармел.

Внутри у меня что-то обрывается, потому что, когда я произношу свое настоящее имя, все затихает – только река продолжает журчать, как будто ей нет никакого дела. Звук растаял в воздухе, и я боюсь, что мое имя исчезло вместе с ним. Я вынимаю шариковую ручку из кармана и бью по ней камнем, пока не получается пластмассовый нож. Выбираю три камня и царапаю на них, царапаю три слова. Когда все готово, я выкладываю камни в ряд, но в таком виде они напоминают мне могилы на кладбище, и я кладу их друг на друга в таком порядке:

Уэйкфорд

Саммер

Кармел

30

ДЕНЬ СТО ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТИЙ

Начинания. Начинаю сама ходить в город, сегодня иду первый раз.

Пойду пешком, решаю я, это послужит мне зарядкой, хотя кого я обманываю – на самом деле причина в том, что по дороге я смогу продолжить поиски.

Какое странное ощущение испытываешь, когда оказываешься наедине с природой. Просторное небо с серо-голубыми разводами акварели было неподвижно. Отовсюду как ни в чем не бывало доносились птичьи голоса. Я находилась в мире, который знать не хотел ни о чем, кроме смены времен года. Интересно, принюхалась я, пахнет ли воздух осенью? Наступило уже это время года или нет?

Звук моих шагов отбивал четкий ритм. То и дело мне хотелось остановиться, вздернуть нос по ветру и начать описывать круги, как ищейка, которая берет след. Превратиться бы в пару зрительных датчиков, в прибор, предназначенный для поиска, а ноги – это просто средство перемещения для передвижной поисковой станции. Прекрати, ругала я себя, ее здесь нет.

Я шла по знакомой проселочной дороге, пока не очутилась в пригороде. Беспорядочно разбросанные домики постепенно выстроились в ряд и образовали улицу. Я остановилась и склонила голову набок, прислушиваясь. До меня донесся неразборчивый гул детских голосов с игровой площадки. Я с ужасом сообразила, что нахожусь недалеко от школы Кармел, еще несколько шагов – и я увижу викторианское здание красного кирпича и веселые коллажи из бабочек на окнах.

– Боже мой, боже мой, – пробормотала я и повернула в другую сторону, чтобы обогнуть школу.

Я оказалась на улице посреди магазинов и людской толчеи – кто-то просто нес пакеты с покупками, кто-то курил или ел роллы – капли плавленого сыра, как снежные хлопья, падали на лацканы, кто-то разговаривал по телефону или спокойно смотрел в пространство. Когда я оказалась среди такого множества людей, у меня возникло ощущение такое же странное, как час назад, когда я шла одна по проселочной дороге. Ощущение было таким сильным, что закружилась голова, и я подвинулась к тому краю тротуара, вдоль которого стоят дома, и шла, придерживаясь за стену руками, чтобы не упасть. Вскоре я догнала пожилого господина в твидовом пальто, который двигался со скоростью улитки точно таким же способом, и мы даже на минуту замешкались, чтобы поделить участок спасительной стены.

Я знала, что меня ждет впереди, и неуклонно приближалась к цели, и хотела скорее туда взглянуть, и запрещала себе это. Потому что я затеяла глупую игру – я загадала: если красные туфли на месте, это знак, что она жива. Хотя как они могут быть на месте, если прошло столько времени? Но я решила – если красные туфли стоят в витрине, я их куплю. Это будет мой талисман.

Конечно, я твердила себе, что невозможно жить, повсюду выискивая знаки свыше и предзнаменования, что если я не прекращу заниматься этим, то просто сойду с ума. Но все равно я должна увидеть эту витрину. Вот знакомый зеленый навес «Кларка» впереди, еще шаг, еще – я с трудом передвигала ноги, и вот передо мной витрина, и зеленая войлочная трава, и подставка, на которой так долго стояли красные туфли. Их не было, их место заняли коричневые, прошитые белым зигзагом, с пышными розами на носу. Одна туфля стояла чуть впереди другой, словно они были готовы по первому зову спрыгнуть с подставки и зашагать по улице. Я обшаривала взглядом витрину – синие, коричневые, розовые, черные… и ни одной пары красных туфель, ни одной. Я присела на подоконник, потому что испугалась, что упаду и разобью витрину.

– О… о…

Дышать было трудно. Я взялась за медную ручку и толкнула дверь, ввалившись в темноватую прохладу магазина. Тишина, разноцветные, как леденцы, туфельки расположились на белых жердочках. Яркие пластмассовые определители размера в форме ноги, пластмассовое приспособление в углу, с помощью которого мы как-то измеряли ногу Кармел, а она смеялась, потому что было щекотно.

Молодая женщина за прилавком внимательно изучала свои ногти.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – спросила она. – Или вы просто посмотреть?

– Просто посмотреть, – ответила я хриплым голосом.

Я бродила по магазину, иногда останавливалась, брала что-то в руки и притворялась, что рассматриваю – бог знает зачем. Я скользила взглядом по детской обуви: коричневые ботиночки с завязками, кожаные лаковые туфли с круглыми носами, балетки, усеянные вырезанными лаковыми цветочками, мягкие синие сандалии. Да, все эти дни я выискивала взглядом что-нибудь красное – красное пальто, красные туфли, – и перед глазами иногда мелькало что-то красное, как пятно крови. Но сейчас, в эту минуту, мне нужны были именно те самые туфли, никакие другие не годятся, и я бродила по магазину и высматривала их, прекрасно понимая, что мучаю себя напрасно, ведь прошло столько времени. Я брала в руки какую-нибудь пару, хотя она не имела ничего общего с теми туфлями, которые я и в темноте узнаю, с дырочкой-ромбом впереди и круглыми отверстиями по бокам, словно безусая мордочка какого-то зверька.

Обойдя весь магазин, я снова оказалась у прилавка с продавщицей. Ее глаза из-под век, покрытых серебристыми, словно иней, тенями, оценивающе взглянули на меня. К счастью, она меня не узнала.

Я прочистила горло и заговорила:

– У вас тут на витрине были туфли…

– Да, какие?

– Красные. – Наверное, я перешла на шепот, потому что она наклонилась ко мне через прилавок, чтобы лучше слышать. – Сто лет стояли на витрине.

– Для мальчика, для девочки?

– Для девочки. С ромбовидным вырезом на носке. На застежке. Сандалии.

– Сандалии? О нет. Сейчас уже пошел школьный ассортимент.

– Школьный?

– Да. Сандалии закончились. Была распродажа.

– А как вы думаете… как вы думаете, вдруг одна пара случайно завалялась?

Она тяжело вздыхает:

– Ну, не знаю. Хилари! – она кричит в сумрак за приоткрытой дверью у нее за спиной.

Появляется Хилари – пожилая женщина в очках на цепочке, и мне приходится объяснять все сначала: витрина, вырез-ромб на носке, застежки, кожа красного цвета.

– Да, все верно. Распродажа закончилась. Впрочем… Почему бы тебе не поискать, Хлоя? Взгляни-ка под витриной. Я туда все убираю.

Хлое очень не хочется утруждать себя, это видно невооруженным глазом. Но она начинает открывать одну за другой зеленые коробки, которые стоят под витриной, и каждый раз, поднимая крышку, она произносит: «Нет. Нет. Нет». Словно ее вынуждают заниматься бессмысленным делом, заранее обреченным на неудачу.

– А почему вы пришли без девочки? Обувь же нужно примерять, – говорит Хлоя, открыв последнюю коробку и произнеся свое «нет».

Пожилая женщина резко ее обрывает:

– Хлоя, ступай, посмотри в кладовке. Может быть, они там.

И я понимаю, что Хилари меня узнала, просто из деликатности не подает виду.

– Не волнуйтесь, мы непременно найдем их. Если они остались.

У меня перехватывает горло от ее доброты, от ласкового голоса. Я стою и жду, пока Хлоя закончит весьма беглый, как я подозреваю, осмотр кладовки.

– Я пойду помогу ей. – Хилари исчезает в темной глубине кладовки и там, я полагаю, делает внушение Хлое, потому что в дверном проеме мелькает ее изменившееся лицо.

Какое-то время из кладовки доносится шорох открываемых коробок, потом появляется Хилари, которая торжественно несет в руках свою находку, а за ней следует Хлоя, которая пристально смотрит на меня из-за ее плеча.

– Я, конечно, не уверена на все сто процентов, но вы их искали? – Она поднимает крышку, и я вижу пару упитанных туфелек, они уютно устроились в коробке, словно птенцы, которые досыта наелись, пока сидели на жердочке в витрине, и теперь улеглись спать в гнезде, выстланном белой папиросной бумагой.

Я прижимаю одну руку к губам, а другой хватаюсь за прилавок, чтобы не упасть.

– Да, эти самые.

– Вот видите, какая удача. Вы успели в последний момент. В кладовку мы складываем всю непроданную обувь, которую отправляем обратно.

– Я могу их купить?

Я снимаю с плеча сумку, запускаю в нее руку в поисках кошелька. Хилари считывает штрих-код.

– А как же примерить, вы, что ли… – начинает было Хлоя, но пожилая леди перебивает ее:

– Двенадцать девяносто пять. Карточкой или наличными?

– Карточкой.

Мне даже удается вспомнить свой пин-код, и Хилари осторожно, нежно укрывает туфли папиросной бумагой и закрывает коробку.

– Прошу вас. Вот видите, нам удалось их найти, – говорит она.

«Нам удалось их найти». Я прижимаю коробку к груди. Можно ли считать это знаком? Если да, то что он означает? Я рассчитывала найти их на витрине, или если не их, то хоть что-нибудь красное. Но нашлись именно они, те самые, только в глубине, в темноте.

Я еще крепче прижала коробку к груди, чуть не раздавила ее.

– Благодарю вас. От всей души благодарю.

Домой я шла с коробкой в обнимку, не отпуская ее от груди. «У меня есть туфли, у меня есть туфли», – твердила я про себя, и сам факт обладания ими подстегивал меня, заставлял шагать быстрее. На этот раз я прошла мимо школы из красного кирпича – в первый раз за все время прошла так близко, – итак, целых два начинания в один день.

На игровой площадке уже никого не было, и школа была окутана дремотной тишиной, пока я стояла и смотрела на нее через ограду. Я представляла, как уставшие к концу уроков дети сидят за партами, ждут, когда прозвенит звонок. Скоро на игровой площадке начнут собираться родители, и, подумав об этом, я поспешила уйти.

– Ну что же, – разговаривала я сама с собой, обнимая коробку. – Все не так уж плохо, правда? Ты еще покажешь, на что ты способна!

Я понимала, что причиной всему туфли, эта невероятная удача, которая позволила их найти.

31

Я почти не бываю одна.

Когда все вышли из фургона и занялись какими-то делами снаружи, я, наконец, остаюсь одна и смотрю на зеленое озеро, возле которого мы разбили стоянку на этот раз, и тихонько напеваю.

Я прислушиваюсь к себе – не шевелится ли у меня внутри этот камень, похожий на тяжелое яйцо, но нет – в том месте, где он обычно находился, я чувствую только ссадину. На одну секундочку мне становится стыдно, но я говорю себе: это не значит, что я забыла маму. Это значит, что я должна жить, потому что этот камень медленно убивал меня.

Оставшись одна, я снова подумываю о том, чтобы повести себя как непорядочный человек. Этот фургон – настоящая шкатулка с секретами, он ими битком набит, и все они обращаются ко мне и хотят что-то рассказать. Черепа, Мёрси – все так перемешалось, что иногда мне кажется – если я открою маленькую зеленую книжечку, то вместо фотографии Мёрси увижу череп. От этого по коже бегут мурашки.

– Детектив Уэйкфорд снова тут, – говорю я, и от этих слов мурашки проходят, зато я начинаю дрожать от волнения. – Мёрси, где же ты?

Я ищу глазами на полке зеленую книжечку, но она такая маленькая, что затерялась среди других книжек. Одну за другой я выдвигаю их, чтобы проверить, нет ли ее между ними. Я касаюсь дедушкиной записной книжки и чувствую, что она зовет меня даже громче, чем все остальные. Осмелиться или нет? Я не знаю, сколько времени есть у меня. Я закусываю губу и вынимаю записную книжку.

Дедушка пишет крупными буквами, размашисто, сплошь петли и завитушки, и таким почерком исписаны целые страницы. Я очень хорошо читаю, как-никак в классе по чтению я была лучше всех. Вообще, дедушкины писания похожи на молитвы. И вдруг в глаза мне бросается мое имя – я впиваюсь в него и перестаю дышать. Я читаю и не могу остановиться – дедушка пишет обо мне, и от того, что я узнаю, меня начинает колоть иголками.

«Это ты, Господи, повелел мне отправиться на этот туманный остров.

Долгое время я не понимал зачем. Но как только я увидел Кармел, я все понял. Я разгадал твой замысел, Господи, разгадал, разгадал. Благодарю тебя, Боже. Я пребывал в таком смятении и томлении духа. Прости мне мои сомнения. Меня одолевала мысль: мне предуказан божественный путь, но как мне сделать первый шаг, Господи, ведь ты не снабдил меня картой? Как же я заблуждался. Я был подобен Фоме неверующему. Признаю это сейчас. Но едва я увидел ее, я понял – вот она, моя карта, я нашел свою карту, свой компас, свой путь. И возможно, со временем она излечит меня от моей боли? Может быть, это эгоистично с моей стороны? Несправедливо? Нет, я уверен, что нет.

Это потребовало времени. Это потребовало тщательного планирования. Моя встреча с ней в этом городе, именуемом Бостон, явилась знаком, я не сомневаюсь. Ведь я даже не подозревал о существовании еще одного Бостона – кроме того, в котором я родился, и что второй Бостон находится на этом благословенном острове, хвала Господу. Но я не смог забрать ее тогда, сразу. Спокойно, спокойно, говорил я себе после первой встречи – может, тебе придется ждать месяц, может, год. Может, всю жизнь. Она воистину мое дитя, и она принадлежит мне по праву. Я направил свое внимание на ту идиотку, которая была с ней, все запястья у нее были в браслетах, похожих на косички, они, без сомнений, выдавали жалкую безбожную попытку наладить собственную жизнь. «Пол и Бет, – говорила она, – Пол и Бет, конечно, не отнеслись бы к этому всерьез». Чуть погодя я догадался, что речь идет о родителях девочки. Эта идиотка разболтала все, что мне требовалось, я узнал про расставание родителей и все прочее, так что она, сама того не зная, явилась орудием в твоих руках, о Господи. Я изменил облик до неузнаваемости, у меня уже тогда созрел план, идея зародилась мгновенно, как происходит зачатие ребенка… Мой голос стал звучать глуше, чтобы не выделяться, лицо я прикрывал рукой, когда говорил. Малышка Кармел сидела возле алтаря, среди цветов, и когда она подошла ближе, у меня перехватило дыхание, я отступил в тень и затаился там – в темном углу, как паук, и оттуда созерцал чудо ее явления.

Последовало мучительное время, и вот, наконец, я оказался возле их дома. Я могу ждать много дней, мое терпение бесконечно. Я был как одержимый. Увидев, как они вышли из дома и поспешили на поезд, я последовал за ними, только я да Святой Дух. Этот безбожный фестиваль историй! Какие могут быть истории, когда есть только одна история – история крестного страдания.

Никому дела не было до моих брошюр – а я наполнил их Твоим словом, Боже. Я видел, как люди бросают их в грязь, топчут ногами. Я преисполнился гневом, глядя, как грязные ботинки втаптывают Твое слово в землю. Я чувствовал, что с каждым таким шагом раны Христа кровоточат сильнее.

Мёрси больше не существует для меня. Она не была истиной, она была послана как… как предтеча. Ей суждено навеки остаться на этом холодном острове. Она была как Иоанн Креститель перед явлением Христа, и ей уготована судьба Иоанна Крестителя. Она потеряна для меня. Потеряна.

Я должен был снова сесть в машину, и все время, пока я ехал, страх не покидал меня, что я могу упустить свой шанс, могу опоздать. Я был так одержим божественной волей, что с трудом владел собой. Бродил по полю с душой, разъедаемой болью и страхом, что потеряю ее. И вот – мелькнуло пальто кроваво-красного цвета, и больше я не упускал его из вида. Это был вещий знак от Тебя – как иначе бы я разглядел ее в толпе? Хвала Господу.

Казалось, она окружена антеннами. Тонкие серебристые антенны, как лучи, исходили из нее и окружали ее, словно кокон. Они даже в тумане светились. Она их не видела, и никто их не видел. Только я. Девочка, окруженная людьми, которые не ведают, не ведают Бога. Которые забивают свою голову сказками, бреднями, вымышленными историями, когда есть только одна история – это история Твоих, о Господи, страданий на кресте, одна только подлинная история, которую стоит рассказывать, я никогда не устану это повторять.

Я преследовал ее, охваченный смертельным страхом, что она потеряется в толпе, в толпе глазеющих, жующих, отсчитывающих свои деньги идиотов. Но ее красное пальто, мой путеводный талисман, помогало мне.

Она обернулась и улыбнулась мне, и сердце мое охватило вожделение. Я вожделел ее дара, ее божественного дара. Прости мне, Господи, мое себялюбие. Да, я желал ее ради себя – но не только. Я снова подумал: обычное дитя? До тех пор, пока я не завладел ею. Я завладею ею. И она откроется миру через меня.

Больше я не терял ее из виду. Даже когда она залезла под стол. Я чуть не схватил ее, но… «терпение, терпение», сказал я себе. Воистину Ты на каждом шагу руководил мной в тот день. Нет, я не терял ее из виду ни на минуту, не то что ее беспечная мать. Да, я получил главный знак – когда она мне улыбнулась.

Потому что, когда она улыбнулась, серебристые антенны задрожали вокруг нее, удлинились и переплелись, испуская сияние, окружили ее нимбом.

А красное – это ведь Твое божественное сердце, как раз в средоточии не верующих в тебя животных.

Ты свершил это, Господи, через меня.

Да святится имя Твое, Господи».

Когда я дочитывала страницу, за дверью послышался шорох, и я быстро-быстро запихнула книжку на место. Показалось лицо Дороти в приоткрытой двери, она смотрит на меня с подозрением:

– Чем ты тут занимаешься, дитя?

– Ничем.

Она внимательно глядит на меня, а я изо всех сил стараюсь не покраснеть. Все-таки я поступила не очень красиво. Уши и щеки горят, словно их жгут огнем.

– Если узнаю, что ты тут чем-нибудь занималась, высеку. У меня на родине детей секут, пока кожа не слезет.

Может, она думает, что я смущена, хотя на самом деле я чувствую только страх и стыд. Может, у меня правда такой вид, потому что она говорит:

– На вот яблоко, – и протягивает мне на ладони большое желтое яблоко, какие дают лошадям. – Сладкое, сочное…

Я трясу головой. Слова-то у нее вроде хорошие, добрые, а вот голос злой. Дома у меня есть книжка про Белоснежку, в ней картинка – злая мачеха протягивает Белоснежке отравленное яблоко. Если откусить кусочек – а Белоснежка откусывает, – то заснешь на сто лет.

Дороти забирает яблоко и уходит. Я смотрю, как длинная коса подпрыгивает на ее худой спине. В эту минуту я ненавижу ее. Тебе наплевать на меня, думаю я, и бегу за ней. Она слышит, что я бегу сзади, и ускоряет шаг.

– Я все знаю про тебя! Знаю, что ты прячешь картинки с человеческими черепами! – Я даже не успеваю подумать, как слова вылетают у меня изо рта. Я делаю глубокий вдох и зажимаю рот руками, как будто пытаюсь затолкать слова обратно.

Она резко поворачивается, скрещивает руки на груди и смотрит на меня:

– Что ты знаешь, дитя? Ровным счетом ничего. Из ничего не выйдет ничего. Ступай в фургон.

Ее темное лицо выделяется на фоне озера.

У меня на глазах появляются слезы. Наверное, теперь Дороти по-настоящему станет мне врагом.

– Чего тебе надо? – спрашивает она, потому что я не двигаюсь с места.

– Чтобы ты меня полюбила. – Я громко плачу. – Ведь ты же мне вместо мамы должна быть. А у моей мамы не было картинок с черепами.

Она молчит. Видно, что обдумывает что-то.

– Хорошо. – Она берет меня за руку и ведет в фургон.

Там засовывает руку под свой матрас и вынимает квадратные листки бумаги. Одни черепа как будто смеются, другие как будто кричат. Мне противно на них смотреть, ничего противнее в жизни не видела. Теперь они будут все время у меня в голове крутиться.

– Ну что, довольна?

– Но, Дороти, – я прижимаю ладони к лицу, – скажи, кто они? Зачем ты их держишь у себя?

– Мои предки. День мертвых. – Она смотрит на них, потом говорит: – Пошли.

Я иду за ней. Она берет пластмассовую зажигалку, которой зажигает костер, и поджигает уголок картинки. Птицы, которые плавали в озере, начинают шуметь и драться, я вздрагиваю, потому что в первый момент мне кажется, что это черепа ожили и завизжали.

– Вот, смотри. Что ты на это скажешь?

Огонь лижет костлявые лица, разинутые рты беззвучно визжат, черепа съеживаются и превращаются в черные хлопья на земле. Дороти наступает на них ногой, хлопья рассыпаются в черную пыль, и ее уносит ветер.

– Вот и все. Из ничего не выйдет ничего, так ведь, дитя? – Она повторяет те же самые слова. – А если что, то я скажу ему. Скажу, что ты роешься в книгах. Он это ох как не любит. Поняла?

Она уходит, а я смотрю, как черный пепел скользит по озеру.

Я сижу на лестнице, меня всю трясет. Когда Дороти злится, мне становится так плохо, что хочется умереть. Слезы текут по щекам. Постепенно я успокаиваюсь и даже чувствую себя сильнее. Ведь это из-за меня Дороти сожгла свои черепа.

Я в уме перебираю вещь за вещью и внимательно их рассматриваю, как полицейский. Я даже думаю, не посмотреть ли еще раз книжечку, в которой наклеена фотография Мёрси, но потом решаю не делать этого. И так достаточно неприятностей для одного дня.

К тому же я прочитала дедушкины секреты, хоть и ничего не поняла. В своей записной книжке он очень странно выражается, как сумасшедший. Даже если это все библейская чепуха. Я вспоминаю, что дала себе слово не спускать с него глаз, и, когда меня перестает трясти, иду его искать. Он рубит дрова топором, и я наблюдаю за ним, пока он меня не видит.

Он замечает меня:

– Кармел, ты что опять? Стоишь там и смотришь.

Он распрямляется. Рядом с ним лежит горка нарубленных поленьев, на которых выступает сок. Вокруг его головы лениво кружатся мухи.

– Так, ничего.

Он замечает по моему лицу, что что-то произошло. Дедушка, он все замечает и начинает действовать, но не так, как я, – он выспрашивает и наблюдает.

– Пойдем, дорогая. Ты мне все расскажешь.

– Додошка, а почему вы с мамой поссорились? – спрашиваю я быстро, пока не передумала.

В своей записной книжке он назвал маму «беспечная», но я не могу сказать ему, что он ошибается, потому что тогда он догадается, что я читала. А то бы я обязательно заявила ему, что он ошибается.

Он ставит чурбан, чтобы я могла сесть.

– Кармел, не имеет смысла возвращаться в прошлое. Сейчас мы…

– Но почему ты не можешь мне просто ответить? Это что, секрет?

Глаза у него светлеют, и мне даже становится страшно, но он обнимает меня и говорит мягким ласковым голосом:

– Я не одобрял то, как она строит свою жизнь, и ее замужество тоже. Сейчас я сожалею об этом, очень сожалею, в своих молитвах я обращаюсь к Господу с раскаянием…

Его плечи то поднимаются, то опускаются, руки прижимаются к лицу, из груди вырываются глухие рыдания. Он собрал все энергию внутри себя, и слезы сочатся между пальцами. Он похож на большое животное, подстреленное охотником.

– Додошка, не плачь, не надо, – прошу я.

– Дитя мое, ты права, какое нелепое зрелище я собой представляю. – Он вытирает лицо ладонями.

Я кладу свою руку на его.

– Ты просто скучаешь по ней, вот и все. Я тоже скучаю, – говорит дедушка.

И хотя он страдает, мне приятно узнать, что он тоже скучает.

32

ДЕНЬ СТО ВОСЬМИДЕСЯТЫЙ

Я купила учебники в букинистическом магазине.

Учебники по биологии. Я стряхнула пыль с зеленых обложек и отнесла стопку к деревянному прилавку, за которым стоит старик. В магазине мы вдвоем – он не может похвастаться наплывом покупателей.

– Все берете? – спросил он.

– Да, пожалуйста.

Я открыла книжку, которая лежит сверху. Она издана в 1969 году.

– Постойте-ка… – сказала я, но потом улыбнулась: – Впрочем, вряд ли информация устарела. Человеческое тело – оно ведь не сильно изменилось с тех пор, правда?

Это была задача, которую я поставила перед собой. Круг «мелких дел», о которых я говорила Крэгу, расширяется. Теперь я скажу ему: «Мелкие дела для других людей».

У меня возникла идея: может, выучиться на медсестру? Может, «дела для других людей» станут моим спасением? Все говорили, что пока рано об этом думать, и это правда, но я все же купила книги. Я постараюсь положить конец рысканью и займусь биологией, если смогу сосредоточиться. Расследование, которое ведет полиция, продвигается вяло, и кто знает, пойдет ли оно когда-нибудь активнее.

Изучение человеческого тела помогало в какой-то степени: «Позвоночный столб – основная часть осевого скелета человека. Состоит из 33–34 позвонков, соединенных между собой хрящами, суставами и связками. Глазное яблоко состоит из ядра, образованного тремя оболочками… мышечные сокращения бывают произвольными (управляемыми волей) и непроизвольными (автоматическими или рефлекторными)».

Иногда мне казалось, что я приближаюсь к тайне человеческого существа: глаза, руки, ноги, желудок, ногти. Как будто Кармел не исчезла, но распалась на фрагменты. Как будто после взрыва образовалось множество частиц, крошечных осколков, и я должна понять, как их собрать, чтобы снова получить единое целое. Я ощущала ее плоть под своими пальцами. Крутой завиток волос. Косточка на лодыжке – ободранная и торчащая. Тем временем карта, которую я составила, пополнялась. Откуда-то всплывало то или иное имя, я даже не задумывалась об этом – наверное, какие-то позабытые знакомые, – просто шла в ее комнату и вписывала. Пришлось даже приклеить два новых листа, чтобы уместить расширяющуюся сеть. Я продолжала составлять эту карту, хотя уже сама не понимала, какой от нее может быть толк, какую подсказку она сможет мне дать.

Случались хорошие дни, когда выпадали минуты покоя. Но бывали и плохие, когда мне хотелось наложить на себя руки, хотя я понимала, что обязана оставаться живой и здоровой. Что обязана жить, несмотря ни на что. Я отпускала мысли на свободу. В голове проносились разные картины. Бензопила перепиливает мой позвоночник пополам. Голова раскалывается от удара о стену, кровь стекает дорожкой по стене, собирается в лужу на полу. Я разбиваю окно, прижимаю запястья к острому краю стекла, и еще раз, и еще. Эти картины приносили мне облегчение. Но я понимала, что нельзя это цветное кино смотреть слишком долго.

Нужно сохранить рассудок.

Мелкие дела. В ящик перед входной дверью я высадила луковицы тюльпанов для следующей весны.

– Очень славно, – сказала мне мама, придя из магазина. В каждой руке она держала по пакету из универсама «Уэйтроуз».

Теперь родители часто навещали меня. Мама готовила на кухне, папа возился в саду. Мы как будто вернулись в прошлое, назад, в те времена, когда нас было только трое. Мама, папа и Бет. Родители также оплачивали мои счета, потому что вернуться на работу я пока была не в состоянии.

– Очень славно. Сейчас я приготовлю тебе что-нибудь поесть. Что-нибудь легкое, для поддержания сил. Мы должны жить дальше, дорогая.

Мы и жили.

«Сердце – фиброзно-мышечный полый орган в форме перевернутой груши, подразделяется на четыре камеры…»

Следующей весной, подумала я, исполнится ровно год.

33

Возле белой деревянной церкви дедушкина лучистая энергия возвращается к нему, но на этот раз она не рассеивается в разные стороны. Она собрана в один пучок света.

– Там, внутри, хватит места всем. Там, внутри, вы обретете покой.

Он напоминает мне зазывал перед цирком, которые приглашают прохожих на представление.

Когда я училась в школе, мы ходили в одну старую церковь на праздник урожая. Видели там могильный камень, на котором было написано «Элиза». Элиза умерла, когда ей было всего пять лет и шесть месяцев. Но эта церковь недавно выкрашена белой краской, стоит на вершине холма, и ее хорошо видно посреди желтых полей, потому что других холмов тут нет.

Дедушка выстроил нас в ряд перед входом.

Женщина в темно-розовой шляпе кричит дедушке:

– Здравствуйте! – И еще: – Какой прекрасный, прекрасный день!

Когда она говорит, цветы на ее шляпе наклоняются на своих проволочках в нашу сторону, как будто они тоже хотят поговорить. Она продолжает:

– Какая благая весть! Какое счастье, что вы решились проделать такой дальний путь и добрались до нас.

Дедушка берет ее руку и прижимает к своей груди.

Он волнуется, что люди не соберутся. Мы пришли рано, но его знакомый по имени Билл уже стоит там и курит, и дым поднимается в воздух прямой струйкой. Время идет, больше никого не видно, и дедушка спрашивает Билла, все ли листовки он раздал, а мужчина говорит – да, все, не волнуйтесь.

И вот на другом конце поля, вдалеке, показываются люди, фигурки совсем крошечные из-за большого расстояния, с каждым ударом колокола – «бом, бом, бом» – разносится с крыши – они приближаются, как будто змеи сползаются к обеду по сигналу. Когда люди приблизились, я вижу, что некоторые на инвалидных креслах, некоторые опираются на палки. Кое-кто поет.

– Дева Мария, о Дева Мария! – говорит дедушка женщине в шляпке таким голосом, словно вот-вот заплачет. Я надеюсь, что он все-таки удержится.

Эти люди приближаются к нам с таким видом, словно мы какие-то особенные, и я не знаю, чего от них ждать.

Муж женщины в шляпке выходит вперед, и я зажимаю рот рукой, чтобы не закричать: из глаза у него свисает огромное яйцо, наполненное каким-то желе.

– Пастор Пэйтрон. – Он ни за что не хочет отойти от дедушки. – Мы безумно, безумно рады, что вы приехали к нам, поверьте.

Видно, как трудно ему говорить. Яйцо закрывает одну сторону рта, и он со свистом выдавливает слова через щелочку с другой стороны. Отвращение, которое вызвал у меня его глаз, когда я подумала, что это мешок со слизью, проходит, мне просто жалко его, и все. Когда они с женой проходят в церковь, цветы у нее на шляпке покачиваются.

– Додошка, а что все эти люди здесь делают?

Но он не слышит меня. Он занят тем, что треплет по щекам детей в детских колясках и гладит по волосам детей постарше в инвалидных колясках.

Дороти особо не разговаривает. На ней нарядный красный костюм с юбкой до колен, шелковые чулки, туфли на каблуках и жемчужные серьги в ушах. Прическа тоже другая – волосы собраны в пучок, и она вообще не похожа на себя.

Когда люди заходят в церковь, дедушка говорит:

– Пора, наш час пробил!

Он подталкивает нас по очереди рукой в спину, заставляя одного за другим переступить порог. Сам он, похоже, хочет войти последним.

Внутри находится сцена с микрофоном, ряды стульев, синий ковер тянется от входной двери прямо к сцене. Еще есть проигрыватель, который надтреснуто играет какую-то музыку. С каждым поворотом пластинки от нее отражается солнце.

Все оборачиваются, смотрят на нас. Я вижу мужчину с яйцом вместо глаза и женщину в шляпке с цветами. Я улыбаюсь им, они улыбаются в ответ, и цветы на шляпе качают головками.

Дедушка поднимается на сцену, но мы не идем за ним. Я сажусь рядом с Мелоди с краю на одну из скамеек, стараюсь прижаться к ней поближе.

– Что тут будет? – спрашиваю я у нее.

– Сейчас увидишь. Мы будем петь и молиться. Потом папа скажет слова, и сойдет дух.

Все поднимаются, мне почти ничего не видно из-за спины высоченного мужчины, который стоит передо мной, его синяя рубашка вся мокрая от пота. Я слышу дедушкин голос – он, судя по всему, говорит в микрофон, потому что звук очень громкий и разносится по всему залу:

– Великий день! Великий день, когда исцеляющий дух Господа нашего снизойдет на это место…

Кто-то громко выкрикивает с задних рядов:

– Аминь!

Я чуть не подпрыгиваю от неожиданности, этот вскрик словно заводит всех, люди начинают завывать.

В церкви очень жарко, у меня кружится голова, мне страшно. Я впиваюсь в руку Мелоди, она крепко сжимает мою. Билл меняет запись в магнитофоне, теперь только музыка без пения. Он включает какой-то прибор, и на стене за спиной у дедушки высвечиваются слова, и все поют про стебель травы, который будет срезан.

Пение заканчивается, все остаются стоять. Я пытаюсь выглянуть из-за спины человека в синей рубахе на сцену, но так, чтобы не выпустить руку Мелоди. Мне кажется, что дедушка плачет. Он закрыл лицо руками, плечи содрогаются, люди подвывают и покачиваются из стороны в сторону. Мне кажется, что прошла целая вечность, когда он, наконец, отводит руки от лица, широко разводит их в стороны, и я перевожу дыхание. Он смотрит в потолок.

– Сойди, сойди, Дух Святой, мы призываем тебя!

Пластинка продолжает крутиться без музыки, слышен только треск. Никто не шевелится, все замерли, словно должна разорваться бомба.

У меня кончаются силы, мне кажется – я больше не выдержу, и тут выскакивает мужчина и бежит к дедушке на сцену. Он молодой, чернокожий, на нем блестящий синий костюм, который ему маловат.

Билл включает новую запись – медленное, низкое пение.

Дедушка берет микрофон.

– Скажи мне, сын мой, как тебя зовут? – задает вопрос он.

Его голубые глаза смотрят на нас, как будто он нас спрашивает.

Мужчина называет свое имя в микрофон, но так неразборчиво, что я не понимаю, что-то вроде «Флим». Он широко улыбается народу.

– Чем ты болен, сын мой? Что мучает тебя?

Непохоже, чтобы Флима что-то мучило, особенно когда он вспрыгивал на сцену. Он ничего не отвечает. Судя по всему, ему просто приятно стоять на сцене, он улыбается и машет нам. Вряд ли он догадывается, что дедушка начинает злиться, ведь они незнакомы. Но я прекрасно знаю эти признаки. Его шея надувается, начинает выпирать из воротника, скрещиваются руки на груди и сжимаются локти. Но дедушка говорит только:

– Сядь, пожалуйста.

Билл садится на один из деревянных стульев, которые стоят на сцене.

Дедушка просит в микрофон:

– А теперь, сын мой, вытяни ноги.

Флим послушно вытягивает ноги, как палки, так что все могут видеть его ярко-желтые носки и коричневые ботинки.

Дедушка отдает Биллу микрофон, приподнимает ноги Флима и покачивает на весу, сильно нахмурившись. Потом он начинает дергать и тянуть их, хмурясь все сильнее. Билл подносит микрофон дедушке, и все слышат, как дедушка говорит:

– Сын мой, ты знаешь, что у тебя ноги разной длины?

Флим перестает улыбаться. Он широко открытыми глазами смотрит на свои ноги, словно на самую диковинную вещь.

Билл подносит микрофон Флиму, и тот говорит:

– Нет, сэр. Не знаю. В первый раз слышу.

Дедушка смотрит на потолок, в каждой руке он держит по ноге Флима, его губы шевелятся. Потом он подскакивает, взмахивает руками, выхватывает микрофон у Билла и выкрикивает:

– Встань, Флим, и иди!

Флим встает очень медленно, на лице у него снова широкая улыбка. Но когда дедушка протягивает ему микрофон, он говорит плачущим голосом:

– Благодарю тебя, Господи, благодарю!

И с таким видом, словно его переполняют чувства, которых он не может выразить, хватается руками за голову и сбегает со сцены.

А потом происходит такое, что я уже не могу сдержаться и подскакиваю, и рука Мелоди выскальзывает из моей руки. Мужчина передо мной в синей рубашке, мокрой от пота, падает на ковер в центре зала. Его подбородок дрожит, рот открывается, и из него вырываются нечленораздельные звуки.

Кроме меня, на него никто не обращает внимания. Никто не говорит: «Давайте вызовем «Скорую помощь» этому несчастному». Все продолжают кричать и хлопать в ладоши, как будто его тут вовсе нет, и покидают свои места, и идут к сцене, так что я совсем больше не вижу дедушку из-за их спин. Пахнет потом.

И тут Дороти хватает меня за руку.

– Пусти, – говорю я, потому что не понимаю, что у нее на уме.

Она сжимает мою руку крепче и тащит вперед.

В просвете между людьми мелькает дедушкино лицо, он улыбается такой улыбкой, какой я никогда раньше не видела. Все зубы наружу, на щеках розовый румянец, он протягивает руку и кладет ладонь на голову какой-то женщине. Она худая, в длинном синем платье, с шапкой кудрявых волос, и ее кудряшки, как пружинки, отталкивают дедушкину ладонь, так что ему приходится поднажать. У меня захватывает дух: как будто электрический заряд пробегает по ее телу, и выходит он из дедушкиной ладони. Она падает на пол. Люди столпились, смотрят на нее. Они что-то бормочут, кто-то даже дотрагивается до нее пальцем, но она не шевелится. Тогда двое мужчин – у них лица покрыты потом – поднимают ее и относят в сторону.

Я не хочу подходить к дедушке, а то вдруг он и меня повалит на пол. Мое сердце бьется очень быстро, к тому же у меня такое чувство, что оно стало в два раза больше обычного и подпирает горло. Но Дороти крепко держит меня своими тонкими цепкими пальцами. Она намного, намного сильнее, чем кажется.

Дороти тащит меня не на сцену, а в боковой проход. Большая толстая женщина в разноцветном платье – на нем синие, желтые, розовые треугольники – перегораживает нам путь. Когда она отодвигается, я вижу мальчика, светленького и бледного, он сидит в инвалидном кресле. Он очень худенький, маленький, ножки-прутики. Коричневые брюки кажутся пустыми, такой он тощий. Его бледные руки лежат на зеленых пластмассовых подлокотниках кресла-каталки. Волосы у него тонкие и золотистые, как у младенца. Мне кажется, он вот-вот хрустнет и сломается, я никогда в жизни не видела такой хрупкости. Даже стеклянные ангелы, которых мы с мамой вешали на елку на золотистых шнурках, кажутся более прочными, чем он. Дороти толкает меня к нему, а он держится за свои пластмассовые подлокотники и смотрит на меня, лицо у него вспотело.

Дороти берет мои ладони и кладет ему на голову, а сверху прижимает своими, так что мне деваться некуда.

Его череп напоминает яичную скорлупку. Как бы не раздавить его, думаю я. А то пальцы окажутся в жидком желтке, который внутри. Дороти грудью налегает на меня сзади, и я всем телом чувствую ее горячее дыхание. Волосы у него мягкие, шелковистые, а под ними чувствуется череп-скорлупка, мне кажется, что сейчас я упаду в обморок.

Я начинаю падать на мальчика и вот-вот раздавлю его, как птичье яйцо, но в этот момент шум вокруг меня затихает, словно куда-то удаляется. Я открываю глаза.

Остаемся только мы вдвоем. Я забываю про Дороти, про толпу, которая кричит и визжит, про магнитофон, который шуршит и потрескивает. Губы у него как будто нарисованные – как на манекене в витрине магазина, а лицо терпеливое, будто он давно привык к тому, что с ним происходит, и не протестует, только ждет, когда все закончится. Его губы шевельнулись, мне кажется, он хочет мне что-то сказать, и я наклоняюсь, подставляю ему ухо, но слышу только какой-то шипящий звук.

– Что ты говоришь? Повтори.

– Шшш, шшш, шшш.

Чего мне на самом деле хочется – так это вывезти его отсюда, вытащить на свежий воздух, на солнышко, чтобы мы сели рядом и смотрели вниз с холма. Мне кажется, что ему тоже этого хочется гораздо больше, чем находиться тут.

Рядом появляется дедушка, откуда ни возьмись. Дороти отдергивает мои руки от головы мальчика, но не выпускает их из своих цепких пальцев.

Дедушка склоняется над мальчиком сзади, нависает над ним.

– Все смотрите сюда. Встань, мальчик, встань и иди.

С минуту ничего не происходит, потом мальчик пытается пошевелить своими ножками-прутиками, они дрожат и трясутся.

– Встань, мальчик. Встань! – кричит дедушка.

Несчастный, правда, старается. Он сжимает изо всех сил зеленые подлокотники своей каталки и становится еще бледнее.

– Да! Видите? Видите, как мальчик встает!

Дедушка как-то смешно пританцовывает у него за спиной.

Мальчику удается чуть-чуть приподняться над креслом, все его тело содрогается, по лбу катится пот. Посмотреть на него собирается толпа.

– Прекратите! – кричу я. – Хватит его мучить!

Но они не обращают на меня внимания, даже голос мой не слышен в этом шуме. Все хотят, чтобы мальчик встал и пошел по залу, а они бы смотрели на это чудо. Они продолжают кричать ему: «Встань, встань», убеждают, что ему уже лучше. Я больше не в силах на это смотреть. Я не могу закрыть глаза руками – Дороти сжимает мои руки, поэтому я отворачиваюсь. Когда я поворачиваю голову обратно, мальчика больше нет.

Как только Дороти отпускает меня, я выбегаю за дверь и большими порциями глотаю свежий воздух.

Возле белой церкви по-прежнему шумно, все бурлит, как во время бури. Я зажимаю уши руками.

– Куда ты собралась, дитя? – окликает меня Дороти. Я оглядываюсь, она стоит, прислонившись к двери.

– Погулять.

Вокруг на много миль желтые поля, поля, поля, и самолет в небе.

– Не уходи далеко.

Тень от крыльев движется по желтому полю, становится больше и накрывает меня, холодная и темная.

– Слышишь, нет?

У меня в голове мелькает какое-то воспоминание.

Маленькое окошечко, шум двигателей. Женщина в кукольной шляпке на голове. Я удивляюсь, как она не падает у нее с головы, такая крошечная. На пиджаке у нее серебристый значок, на котором написано имя: «Шелли». Она наклоняется ко мне, у нее доброе и милое лицо с блестящими розовыми губами, она обращается ко мне:

– Привет. У тебя все в порядке?

Дедушка, он сидит рядом, широко улыбается ей и говорит:

– Все в порядке, просто ее немного мутит.

Но леди, похоже, не до конца верит ему, она наклоняется ниже ко мне:

– Принести тебе чего-нибудь? Воды или, может, колы? Хочешь кока-колы, солнышко?

Почему-то я без всякой причины, сама не понимаю отчего, начинаю хохотать ей в лицо. Я смеюсь и смеюсь, на ее лице появляется испуг, она выпрямляется, придерживая поднос кончиками пальцев, и идет прочь от нас, бормоча на ходу:

– Позовите, если что-нибудь понадобится…

Тень самолета перемещается дальше, теперь черные крылья отпечатались на белой стене церкви.

– Я прилетела сюда на самолете? – спрашиваю я у Дороти.

Она пожимает плечами:

– Ясное дело. А как еще сюда можно добраться, по-твоему?

– Но… но… почему я ничего не помнила про полет до сих пор?

– Полет как полет, – говорит она, и в этот момент я чувствую себя, как пойманная букашка, потому что мне только что удалось заполнить огромную дыру в головоломке, и никто даже не понимает, как это важно.

Самолет пролетел, остался только звук, похожий на гудение пылесоса, который становится все тише и тише.

Я снова подумала о том, чтобы сбежать… но поглядела на бескрайние поля. Я вспоминаю темный лес и что мне некуда пойти и понимаю, что бежать бессмысленно. Мне хочется увидеть папу, но он далеко, за миллион миль отсюда. Дороти, дедушка, двойняшки – вот теперь моя семья. И только дедушка заботится обо мне, и больше никто на свете. Если я убегу, то просто натерплюсь страху и останусь одна-одинешенька.

Я брожу возле церкви по траве, медленно переставляю ноги в туфлях. Две бабочки резвятся у меня перед носом, я их прогоняю.

– Не сегодня, – сердито говорю им.

Вдруг на склоне холма я вижу огромный коричневый орех. Я мигаю, и он превращается в голову.

Я забываю про бабочек и наклоняюсь.

– Эй! – кричу я.

– Привет. – На меня смотрят карие глаза, потом появляется рука, которая рвет траву.

Скользя в своих жестких туфлях, я спускаюсь вниз. Это мальчик в черном костюме и галстуке, но ему, похоже, плевать на свой костюм. Он валяется на траве, и вся спина у него облеплена травой.

– Ты был в церкви?

Он кивает. Я сажусь рядом с ним. Похоже, он тоже рад, что вырвался оттуда.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я.

– Нико.

– Вот как. – Я не знаю, что еще сказать, поэтому просто смотрю на него.

Солнце освещает его смуглую кожу, черные волосы. От длинных ресниц падают тени на щеки. Я думаю, что его можно назвать – хоть это, конечно, и неподходящее слово для мальчика – хорошеньким. Я быстро отвожу взгляд в сторону, чтобы он не подумал, будто я пялюсь на него.

– Мне стало жарко, – говорит он.

– Мне тоже.

У меня до сих пор звенит в голове от шума и крика. Руки дрожат.

Я утапливаю носки своих черных лаковых туфель глубже в мягкую траву.

– Меня зовут Кармел. Мне восемь лет, – говорю я и чувствую себя ужасно глупо – меня ведь никто не спрашивал, зачем я это сообщила?

– А мне одиннадцать. Две недели назад исполнилось, – просто говорит он.

Вид у него какой-то одинокий и немного печальный, но это почему-то делает его еще симпатичней, и я спрашиваю:

– А что ты делаешь здесь? Ты пришел с мамой и папой?

Он кивает:

– Да, они там, в церкви. И еще сестра, у нее церебральный паралич. Они пытаются ее вылечить. Она правда очень сильно болеет.

Я смотрю на землю. Я не знаю, что такое церебральный паралич, и мне не интересно спрашивать, зато интересно, почему он так необычно говорит по-английски.

– Ты приехал из другой страны?

– Из Румынии, – кивает он.

– Не знаю такой страны.

Он улыбается, и я чувствую солнечное тепло на своей коже.

– А я из Норфолка, это в Англии. – Я снова зачем-то сказала ему то, о чем он не спрашивал. Я тоже начинаю рвать траву, как он.

Но он как будто не слышал моих слов.

– Никогда они ее не вылечат. Ничего у них не получится. – Он сильно хмурится. – Лучше бы оставили ее в покое.

– А вдруг? – тихим голосом спрашиваю я. Мне хочется, чтобы он надеялся на лучшее, но я вспоминаю мальчика в инвалидном кресле. – Да, это не всем помогает. Но дедушка говорит, что иногда калека встает с постели и начинает ходить. Он верит, что и слепой может прозреть на оба глаза. Он встречал такое. Он говорит, что я тоже могу… – Я замолкаю и закусываю губу.

– Ты можешь? – Он произносит это с таким сомнением, словно я сболтнула ужасную глупость.

– Ну, не знаю… – Я пожимаю плечами. – Так дедушка утверждает.

Слышно, как народ повалил из церкви, и мы быстро скользим вниз по склону.

– Я верю, что ей станет лучше, – говорю я горячим шепотом.

Сверху раздается голос:

– Эй, вы, чем вы там занимаетесь? – Это Дороти. – А ну, иди сюда.

Нико встает.

– Пошли, – говорит он, берет меня за руку и тащит наверх.

Мне смешно от того, что меня так волокут, и от того, что у него такая сильная рука. Я вижу, как удаляется узкая спина Дороти, и мне очень-преочень хочется, чтобы она забыла про нас, и мы бы с Нико остались вдвоем и побыли вместе еще какое-то время. Но Дороти останавливается и ждет нас, а потом хватает меня за запястье, и Нико выпускает мою руку.

Двойняшки бегут нам навстречу, их волосы развеваются на бегу.

– Идем скорей, Кармел! – кричит Мелоди. – Мама сказала, что ты совершила исцеление. Она говорит, благодать божья снизошла на нас сегодня.

Я думаю про мальчика-тростинку в инвалидной коляске.

– Это правда?

– Да, да. Пошли скорей.

Я оглядываюсь. Нико уходит прочь, засунув руки в карманы. Мне хочется догнать его. Сказать ему – а вдруг это правда? И его сестра тоже поправится? Но к нему подходит его мама и обнимает за плечи. Она смуглая, как он, на ней шаль – яркие цветы на черном фоне, в ушах золотые кольца. Нико не хочет разговаривать с ней. Он смотрит вниз, в землю, словно хочет проткнуть ее взглядом.

Дороти снова выстраивает нас в шеренгу перед дверью, из которой выходят люди, покачиваясь. Многие держат в руках хрустящие доллары и – я не верю своим глазам – протягивают их ей. Она засовывает их в специальную сумку с молнией, такой я никогда раньше у нее не видела и понятия не имею, откуда она ее взяла. Они приговаривают: «Спасибо, спасибо».

После того как Дороти издевалась над мальчиком-тростинкой, я не хочу даже стоять рядом с ней. Каждый раз, когда я вижу, как она запихивает доллары в свою сумку, у меня в груди клокочет злость, я отхожу от нее и встаю рядом с Силвер.

Дама в шляпе с цветами выходит со своим яйцеглазым мужем. Цветы на шляпе помяты. Я улыбаюсь ей, она отвечает мне печальной улыбкой, и я смотрю им вслед, когда они спускаются по дорожке. Муж всей тяжестью навалился на нее, и не будь она такой большой и сильной, они бы просто упали. Силвер внимательно глядит на меня:

– Что с тобой, Кармел?

– Иногда мне хочется убить вашу маму, – говорю я. Ну, все. Я перестаю дышать. Сейчас она побежит и все расскажет. Вместо этого глаза у нее вспыхивают, и она хихикает:

– Понимаю! Мне тоже.

Мелоди стоит с другой стороны от нее.

– О чем вы там шепчетесь? – спрашивает она.

Теперь, если я больше говорю с одной, другая как будто завидует.

– Ни о чем, – отвечает Силвер. – Кармел, можно у тебя кое-что спросить? Только ты поклянись, что скажешь всю самую честную правду.

Они обе склоняются ко мне:

– Скажи, ты ангел?

Дороти стоит за нами, она все слышала.

– Девочки, оставьте Кармел в покое. Ей нужно отдохнуть.

– Мам, ну, правда же она ангел? – Силвер хочет разобраться во что бы то ни стало. – Папа говорит, что да.

Дороти сверлит меня взглядом:

– Ну, скажи нам, кто ты? Мы ждем.

Я рассматриваю свои ладони. Они в зеленых разводах от травы.

– Я Кармел, – отвечаю я. – Кармел, и больше никто.

Мне ужасно хочется увидеть Нико еще раз, но его уже увели.

34

ДЕНЬ ДВЕСТИ ШЕСТИДЕСЯТЫЙ

Когда старый год приблизился к новому, меня потянуло на море. Все утро я занималась тем, что… искала дочь, естественно. Чем же еще?

Я припарковалась у берега. Хоть родители и считали мои поиски бессмысленными, они все же купили мне машину, чтобы облегчить их. Учебники по биологии пылились под кроватью. В своих поисках я никогда не удалялась на большие расстояния, потому что не могла сопротивляться внутренней тяге – иди домой, возвращайся, вдруг она дома, ждет тебя. Но в округе, пожалуй, не осталось ни одной травинки, под которую я бы не заглянула. И даже в трех соседних округах. Но это не имеет значения. А вдруг я пропустила нужную травинку? Ту самую?

Побережье Кромера: плоское серое небо, нависшее над серым морем; я: жалкий розовый червяк, ползущий между ними. Составление карты и раздача листовок, поиск средств для публикации объявлений в газетах и высадка тюльпанов в ящике, бесконечные чашки чая и звонки по телефону – все, все превратилось в тот день в бесполезную суету, которая обречена и будет смыта всевластной волной обстоятельств. Канун Нового года вернул меня в прошлое – я почти ощущала резкий, приятно терпкий ветерок перемен, который подул в нашей жизни год назад. И тогда он действительно подул. Мысль о том, что Новый год опять разверзается впереди, была нестерпимой.

Я не собиралась совершать самоубийство, просто ничто не казалось таким заманчивым, как это серое море. Я сбрасывала с себя одежду на ходу, пока, оступаясь на гальке, бежала к нему. Прыжок в воду, погружение и – «ой, ой, ой» – холодная вода. Необыкновенное ощущение – эта боль, которая, казалось, была не только в моем теле, но и вокруг. Я плыла, все дальше и дальше от берега, за горизонт, волны разбивались о мое тело, я устала и ослабела. Одна мысль застряла у меня в голове: может, сдаться здесь, сейчас, в эту минуту? Мысль настойчиво тикала и не покидала меня. Она стремительно росла, как распускается цветок при ускоренной съемке, и вот уже заняла все пространство черепной коробки, вытеснила все остальное.

Может, если там, за ровным горизонтом, есть другая жизнь, то моя девочка ждет меня там, а не на крыльце нашего дома.

Я позволила себе погрузиться под воду, рот наполнился морской водой, соленая жидкость хлынула в носовые пазухи. Я пыталась, изо всех сил старалась опуститься на дно. Но каждый раз тело непроизвольным, судорожным усилием выскакивало на поверхность, и я, задыхаясь, отплевываясь, втягивала живительный воздух, которого не хотела. Это все равно что пытаться убить робота.

После того как море пресытилось этой игрой в мяч, которым была я, оно вынесло меня на берег, и вдалеке я увидела Пола, который вглядывался в горизонт. Заметив меня, он побежал. На нем было длинное черное пальто, которое развевалось на бегу. Когда он подбежал ближе, я услышала, что он бормочет: «Бет, господи. О боже, сделай так, чтобы она была жива». Подбежав еще ближе, он понял, что я дышу.

Он поднял меня на удивление легко и понес подальше от опасной воды. Трусики от купальника на мне остались, а лифчик проглотило море. Но не это меня тревожило. Он кричал, держа меня на руках, обращаясь не ко мне, а к миру в целом:

– Что теперь? Что еще, ради бога?

Он положил меня на гальку и закутал в свое пальто, а потом отправился искать мою разбросанную по берегу одежду. Я оцепенело смотрела, как он резкими, сердитыми движениями поднимает мои вещи и перекидывает через руку, как будто прибирает за нашкодившим ребенком.

Пол сложил стопку у моих ног, а сам сел рядом.

– Один ботинок не смог найти, – сказал он. Он посмотрел на меня с испугом: – Господи, Бет, у тебя губы совершенно синие!

Он сильнее закутал меня в пальто, растер мне щеки и ноги своими большими ладонями.

– Как ты разыскал меня? – Голос из живота проходил через стиснутые зубы и окоченевшие от холода губы, как будто я была чревовещательницей.

– Я заехал к тебе утром, навестить. – Он взял мою руку в свою ладонь, сверху накрыл другой, чтобы согреть. – Не застал и поехал искать. Я хотел убедиться, что с тобой все в порядке. Новый год такое странное время. Кружил по окрестностям, а потом увидел твой автомобиль тут. – Он дернул головой, показывая в сторону. – Боже мой, Бет, ну как же так можно! Что ты творишь? Кому от этого будет лучше, скажи?

Он почти кричал, и я снова подивилась тому, что его типичная реакция во многих ситуациях – гнев, а у меня – печаль. Я почти позавидовала ему: в гневе, по крайней мере, есть запал.

– Прости меня, Пол, – пробормотала я, не разжимая зубов. – Не то чтобы я хотела утопиться… нет. Я хотела сделаться… не знаю, как сказать… пустой, что ли. Чтобы стало легче.

Какое-то время мы не знали, о чем говорить, и паузу заполнял только шум прибоя. Я видела, как гнев медленно покидает его, он становится вялым, безвольным.

– Пол, тебе никогда не хотелось, чтобы она вовсе не рождалась на свет?

У него изумленный вид, он не ожидал такого вопроса.

– Нет. Никогда. Ни разу.

– А мне – да.

И это чистая правда. Иногда я не могу избавиться от мысли: если бы я не родила ее, то ничего этого и не случилось бы. А теперь… теперь я обречена, меня всегда будет преследовать маленький призрак в красном, наступать мне на пятки, и так до конца дней, пока я не умру, и даже после… если после что-нибудь существует. Покой? Быть может. Вряд ли. Потому что даже там она может ускользнуть от меня, и я буду искать и искать ее, и так без конца, целую вечность.

– Я знаю, что так думать плохо. Но я так думаю, иногда.

– Я считаю, что мы не должны обвинять себя, Бет, за свои мысли или за свои поступки. Никто ничего не знает. Никто. А тот, кто утверждает обратное, просто лжет.

– Иногда я думаю, что причина в моей рассеянности.

– В рассеянности?

– Да. Из-за ревности. Это моя вина. Я ревновала тебя. Поэтому все время думала о прошлом. Вместо того чтобы думать о настоящем. Быть внимательной. Тогда ничего бы не случилось. Да еще это чувство, что мне суждено ее потерять. Все это кирпичики, понимаешь, из них и сложилось событие. Один на другой, один на другой, и вот… – Я и сама слышала, что мой голос звучал надрывно, истерически.

– Бет, ты не виновата.

– Раньше ты сказал, что виновата.

– Я же объяснял тебе, что был сам не свой, ничего не соображал.

Вдруг на меня накатывает приступ вроде того, который заставил броситься в море, я хватаю в руку камень и бью изо всех сил по другой руке, по среднему пальцу, который лежит на плоской гальке. Пол даже не шевельнулся, чтобы остановить меня. Я понимаю, что сделала, только когда мой палец начинает напоминать синюю сливу. Я швыряю камень подальше.

– Черт подери, Бет. – Он придвигается, обнимает меня. – Ничего. Я понимаю, почему ты это сделала. Больно? Очень?

Инстинктивно я тяну палец в рот, чтобы успокоить боль.

– Дай-ка я посмотрю. – Он берет мою руку и нежно обследует ее. – Нет, перелома нет.

Я прячу руку под пальто. Он снова обнимает меня, и мы вместе смотрим на море.

– Я думаю о ней все время, каждую минуту. Я пытаюсь найти ответ. Я… – Он делает паузу. – Тебе никогда не казалось, что Кармел была, как бы это сказать, несколько необычным ребенком?

– Допустим. Я даже говорила тебе, кажется. А тебе казалось?

– Разумеется. Иногда это беспокоило меня. Я бы хотел, чтобы она стала более приспособленной к жизни. Я даже думал, знаешь, что она немного похожа, ну, на детей с синдромом Аспергера, ты знаешь. Она была такой умной, а с другой стороны, в чем-то не очень.

– Может быть, она в каких-то проявлениях была необычной. Но не думаю, что у нее синдром Аспергера.

– Тогда что?

– Не знаю.

– Иногда я думаю…

– Что?

– А вдруг эта ее необычность как-то связана с ее исчезновением? Но как?

Я снова качаю головой:

– Не знаю, Пол. Я больше ничего не знаю, у меня уже не осталось ни мыслей, ни догадок.

– Люси хочет помочь. Она многое осознает, но есть вещи, которые только мы с тобой можем понять.

– Ей, наверное, нелегко.

– Да. Она хотела детей, но теперь, знаешь…

– Ей, наверное, приходится очень нелегко, – снова повторяю я.

Мы посидели еще немного, и тут я сообразила, что за все годы нашей совместной жизни у нас не было такого откровенного разговора. Потом он помог мне встать и усадил меня в свою машину, а мою одежду и один ботинок положил в багажник.

– Я отвезу тебя. Твою машину заберем потом.

Люси встречала нас в дверях своего домика, пока Пол вел меня по узкой дорожке. Даже если она ужаснулась, увидев меня босиком, в пальто Пола, с мокрыми и растрепанными волосами, то не подала виду.

– Ей нужно принять горячую ванну, – сказал Пол.

– Ни в коем случае, – возразила Люси. – Это худшее, что может быть. Я сделаю прохладную, и мы будем медленно погружаться в нее. Горячая вода – слишком большой стресс для организма.

– Люси работает сиделкой в больнице, – пояснил Пол.

– Вот как, – удивилась я.

Этого я не знала. Фактически я ничего о ней не знала, за исключением того, что я ненавидела ее когда-то, в туманном прошлом, которое больше не имело значения. Я осознала, что стою на том же кремовом ковре, на котором когда-то отпечатались следы моих ботинок. На этот раз были перепачканы песком и землей мои босые ноги.

– Простите, Люси, – произнесла я.

Но ее уже не было в комнате, а из ванной доносился шум льющейся воды.

Что это такое, как это назвать? Когда случается беда и приходят женщины с пирогами и бинтами, с чаем и ласковыми руками. Эта сопричастность, которая возникает у колыбели в родильной палате или при положении в гроб. Женщины собирают осколки после трагедии и пытаются собрать жизнь заново, придать ей какой-то образ, как я пыталась заново собрать Кармел. Пусть новый образ будет неказистый, не такой ладный, как прежде, но, по крайней мере, это будет что-то целое. Мелкие дела, которые я совершала, повторяя, как заклинание: подмести, помыться, прибраться, поесть, заправить кровать, одеться, спрятать рану. Люси снимает с меня пальто и ведет в ванную. Я знала, что вода холодная, да и пар не поднимался над ней, но все равно она обожгла мне кожу.

– Сейчас мы помоем голову, – сказала Люси.

Она включила душ и начала поливать мне волосы. На дно ванны вместе со струями воды хлынул песок и плюхнулась крошечная улитка. Люси нанесла мне на волосы шампунь, подняла улитку и посадила ее на кафель, к которому та быстро приклеилась, как жвачка.

– Люси, вы такая добрая. – Я заплакала.

– Вот так, вот так, – приговаривала она, ее проворные пальцы выбирали мелкие камушки из моих волос.

Пол хлопотал на кухне, в ванную не заходил.

– Я приготовлю нам чего-нибудь горячего выпить! – крикнул он.

Крошечные одежки Люси были мне малы, она дала мне вещи Пола – брюки-чиносы и флисовую куртку. Я прижалась лицом к мягкому рукаву и снова ощутила этот химически-цветочный запах кондиционера.

Потом я лежала на кожаном диване, а они сидели по обе стороны от меня.

– Пол. – Мне необходимо было задать ему этот вопрос. – Как тебе кажется, она жива?

– Да. – Он произнес это так решительно, что даже брызнул чаем на колени.

Его уверенность поразила меня:

– Откуда ты знаешь?

– Нутром чую, Бет. А ты разве нет?

«Нет», – хотела ответить я. Все, что я чувствую, – огромная, бездонная, зияющая тайна. Разверстая воронка, в которой разноцветным вихрем кружатся мелки, красные туфли, люди из поезда, блестящая юбка рассказчицы. Они кружатся днем и ночью. Это пропасть, на краю которой я стою, в любой момент готовая сорваться.

35

У нас зима. Мы дрожим от холода под нашими вязаными одеялами, ветер бушует за стенами фургона. Дороти говорит, что у нас нет ни гроша. Все вышло совсем не так, как обещал дедушка. Мы больше не совершаем никаких исцелений в церквях. Билл заболел, а дедушка, говорит Дороти, не способен добыть даже снегу зимой. В крыше откуда-то взялась дыра, дождь мочит кастрюли и сковородки Дороти, и они ржавеют. Бабушка в сердцах вышвыривает их за дверь. «Дешевка, хлам! – кричит она. – Будет ли у меня когда-нибудь комплект кастрюль из нержавеющей стали, как у нормальных людей?» Дедушка ничего не отвечает. Он сидит на кровати в большой задумчивости. Задумчивость его столь велика, что выползает из него наружу, заполняет фургон, и кажется, в ней можно увязнуть. Дождь барабанит и барабанит. «Это все ты и твои идеи!» – кричит на него Дороти, а он ей не отвечает, только еще ниже опускает голову и даже мимолетного взгляда на нее не бросает.

Кастрюли всю ночь стоят под дождем, наутро в них полно дождевой воды и насекомых с лапками тонкими, как линии в моих школьных тетрадках, они плавают в кастрюлях, как в бассейне.

Мы, девочки, подросли, все трое. Платья нам стали коротки, жмут в талии и задираются кверху. Колготки тоже малы, но они, наоборот, сползают вниз. Резинки врезаются в попы, попы выглядят смешно, как воздушные шарики, надутые и перетянутые продавцом. Если подумать, в этом году мне исполнится девять лет, а в девять лет ты уже большая девочка. Ничего удивительного, что я выросла из своей одежды.

– Какой же здесь зверский холод, – стонет Дороти. Она сидит на кровати и кутается в одеяла. – У меня на родине не бывает таких холодов.

Когда дождь ненадолго прекращается, дедушка лезет на крышу фургона и заделывает дырку кусками какой-то черной ерунды. Мы слышим, как он топочет на крыше, словно медведь.

– Ой, он сейчас проломит крышу и свалится на нас, – говорит Силвер.

Но он не провалился, все починил, и дождь перестал капать внутрь.

Мы с двойняшками дрожим в платьях и в дождевиках. На мне старая синяя ветровка на молнии, которая принадлежала Силвер.

– Ты должна купить им новые пальто, – говорит дедушка.

– Пальто? На какие шиши? – поднимает крик Дороти. – Пальто на грядках не растут!

Дедушка снимает с полки Библию, и мне сперва кажется, что он хочет ее читать – какой-нибудь отрывок о том, что пальто и взаправду вырастут на грядках, коли положиться на Господа и довериться ему. Если он сделает это, думаю я, то Дороти точно огреет его по голове какой-нибудь своей ржавой сковородкой. Но когда он открывает Библию, она оказывается внутри пустой, как дыня, а в углублении ее лежат бумажные доллары. Теперь я понимаю, что Дороти имеет в виду, когда говорит «поживиться за счет Библии».

– Вот, возьми. Купи им все, что нужно. Я не выношу, когда люди думают, что я не могу о них позаботиться.

Городок, в который мы пришли, очень маленький, в нем всего одна улица. Но мне он нравится. Люди ходят с магазинными пакетами, улыбаются. А Дороти здесь не нравится. Хозяин бакалейного магазина смотрит на нас из окна, когда мы проходим мимо.

– Думает, поди, что мы бродяги, шаромыжники, – ворчит Дороти.

Мы с девочками не понимаем, что это значит, но по ее тону можно догадаться, что это плохо.

В магазине с одеждой я с порога замечаю то самое пальто, которое мне и нужно. Оно красное, красное, красное! Даже без примерки, просто, видя его на вешалке, я понимаю, какое оно мягкое и теплое. Я подхожу к нему, пока Дороти с двойняшками выбирают что-то в другом конце магазина. Оно не совсем такое, как мое прежнее пальто, которое выбросили. Оно даже лучше, у него есть мягкая, как подушка, желтая подкладка.

Оно мне так нравится, что я надеваю его, быстро застегиваю продолговатые деревянные пуговицы и говорю:

– Мне вот это.

Дороти натягивает на Силвер бордовый пуховик. Она мгновенно оглядывается, услышав мои слова. Когда она видит меня, ее глаза становятся черными и блестящими, как чернила, и я боюсь, что они начнут стекать каплями по ее щекам.

– Нет, только не это.

– Почему не это?

Мне так хочется это пальто, что я возражаю, хотя знаю, как Дороти этого не любит. Но я помню, что теперь она мой враг, поэтому какое мне дело, чего она любит или не любит. Я скрещиваю руки на груди и прижимаю пальто к себе.

– Нет и нет. Потому что нет. Это вообще не то, что нужно. – Дороти подходит ко мне и вытягивает из-за шиворота ярлык с ценой. – К тому же очень дорого.

Дама за прилавком прислушивается к нашему разговору. Она надевает очки, которые висят у нее на золотой цепочке, подходит к нам и тоже смотрит на ярлык.

– Давайте подумаем. Эта модель висит уже довольно долго. Не понимаю почему. Пальто действительно прекрасное. Наверное, дело вкуса. Я готова сделать хорошую скидку. И этим двум девочкам я тоже продам со скидкой, – она указывает на двойняшек, которые стоят в своих пуховиках.

Я улыбаюсь даме, она улыбается мне в ответ. Она немолодая, у нее яркая розовая помада и кожа вся в веснушках. Волосы выкрашены в чудесный золотистый цвет и поблескивают на солнце, которое падает в окно.

– Спасибо вам, – говорю я. Мы нравимся друг другу, в этом нет сомнений.

Но Дороти недовольна тем, что я поблагодарила ее, как будто вопрос уже решен.

– Ну, я не знаю, не знаю… – бормочет она. Даже краснота проступила на ее смуглом лице, такое я впервые вижу.

– В чем дело? Я не хочу быть навязчивой, но не могли бы вы объяснить, что вас останавливает? Это прекрасная покупка, – говорит дама. – И прослужит это пальто гораздо дольше, чем те, – она показывает на пуховики и оборачивается ко мне: – У тебя такой чудесный выговор, детка. Откуда ты приехала?

– Хорошо, мы берем, – внезапно говорит Дороти, и я удивляюсь.

Она вдруг начинает дико спешить, считать деньги еще до того, как дама подходит к прилавку. Она делает это торопливо, совсем не так, как обычно обращается с деньгами – бережно, уважительно. Мне не хочется уходить из этого магазина вообще. Остаться бы здесь навсегда, помогать пожилой даме раскладывать трусики под стеклом на прилавке. Или наряжать вместе с ней мальчиков и девочек с яркими нарисованными лицами, которые стоят в витрине, поправлять им руки-ноги.

Дама-продавщица провожает нас до дверей. Мы выходим на улицу, она стоит на пороге, смотрит на меня и спрашивает:

– У тебя все в порядке, детка?

Дороти хватает меня:

– Все у нее в порядке. Она наша приемная дочь. Мы ее взяли из… Спасибо вам за пальто. Теперь девочкам будет тепло и уютно.

Она тащит нас по улице. Издалека я оглядываюсь еще раз на даму из магазина. Она покачивает золотистой шевелюрой, и мне почему-то кажется, что она пытается выбросить меня из головы, и в какой-то момент ей это удается, и я выпадаю оттуда, выпадаю на землю, а она захлопывает дверь магазина, и колокольчик еле слышен отсюда.

– Хочу есть! – говорит Мелоди.

Дороти останавливается посреди дороги.

– Черт, будь оно все неладно… – говорит она. Мы заходим в кафе с желто-синими пластмассовыми столиками, и Дороти заказывает нам бургеры и молочный коктейль.

– Попробуй только не съешь! – говорит она мне.

Я не отвечаю. Я уже привыкла к тому, что она то милая, то противная. Чаще всего противная. Я жую бургер, смотрю на нее, не говорю ни слова, а мое новое пальто застегнуто на все пуговицы до самой шеи. Я не хочу расставаться с ним никогда.

Когда мы поели, Силвер начала плакать и жаловаться, что у нее никогда не бывает новых вещей. Это потому, что она насмотрелась на витрины магазинов. Видно, что Дороти очень хочется отшлепать ее, но она не может – кругом же люди. Она шипит: «Чтоб я еще… это в последний раз» – и дает нам несколько монет, чтобы мы купили, что захотим. Мы идем в универмаг, где продают всякую всячину, и долго-долго выбираем. Силвер перерыла целые горы игрушек. Я начинаю думать, что Дороти все-таки отшлепает ее прямо тут, у всех на глазах. Наконец, Силвер откладывает набор пластмассовых предметов для куклы – бутылочки, подгузники, крошечный горшок. Мелоди следует ее примеру. Я выбираю несколько открыток. Когда мы выходим из магазина, я прячу их в карман нового пальто.

– Зачем они тебе? – спрашивает Дороти.

– Пошлю папе и Саре, – говорю я.

Дедушка выходит из-за фургона, он возился с мотором. Руки у него в масле, он вытирает гаечный ключ тряпкой.

– Дороти говорит, ты хочешь послать привет домой, дорогая?

Значит, она ему сообщила. Лучше бы Дороти этого не делала, потому что дедушка не любит, когда я завожу разговор про дом. Обычно он говорит что-то вроде: «Есть вещи поважнее, Кармел, о них сейчас нужно думать. Например, о нашей новой жизни».

На этот раз он, как ни странно, говорит:

– Очень хорошая мысль, Кармел. Может, тебе нужна моя помощь?

Я не сразу киваю.

– Давай так поступим. Ты напиши, что хочешь, а я отвезу открытки на почту.

Я раскладываю открытки на кровати. Картинки не то чтобы очень – белки и коты в шляпах. И краска кое-где вылезает за границы рисунка. Но мне и такие сгодятся. Я пишу красивым, аккуратным почерком, а на открытке, которая для папы с Люси, приписываю: «Пожалуйста, приезжайте и заберите меня, если можете». Я заклеиваю конверты, потому что не хочу, чтобы дедушка с Дороти читали. Я отдаю оба послания дедушке, и тут мне приходит мысль:

– А как же они узнают, где я? Я ведь не знаю нашего адреса.

– Не волнуйся, дорогая. Я напишу его на обороте, четко и ясно.

Даже в новых пальто мы не можем как следует согреться. Дедушка купил печку, которую топит бензином, он включает ее каждый вечер на час, чтобы прогреть фургон перед сном. Дороти говорит, что он хочет нас угробить, а он отвечает: «А что еще я могу поделать?» Двойняшки подбираются поближе к печке и просят: «Не уноси ее, папа». Они прикладывают к ней окоченевшие пальцы и смотрят на него жалобными, несчастными глазами. У Дороти такой вид, как будто она сдалась. Она начинает готовить еду на этой печке.

– На юг, мы едем на юг, – заявляет однажды дедушка. Он говорит это после того, как все утро смотрел на дождь. Дороти обнимает его и сразу преображается.

– На юг. – Она чуть не плачет. – Конечно, на юг! Я слышала, там много братьев во Христе, подлинно верующих.

– А как же мои письма? – спрашиваю я. – Как папа узнает мой новый адрес?

– Ничего страшного. – Она усмехается сквозь слезы, как будто я пристаю к ней с какими-то пустяками. – Я попрошу сотрудницу почты переслать нам письма.

Надо будет потом напомнить про это дедушке, потому что я не уверена, что Дороти все сделает.

Одна хорошая новость – в новом красном пальто я снова чувствую себя настоящей Кармел. Я ношу его целый день, снимаю только перед сном. Дороти спрашивает:

– Может, ты хоть за ужином разденешься?

Я трясу головой. Я всегда хочу быть в красном, всегда – это цвет Кармел. Непохоже, чтобы Мёрси могла любить этот цвет.

Все-таки у меня не выходит из головы Мёрси, поэтому я решаю выкрасть маленькую книжку с ее фотографией – это последний секрет в шкатулке с тайнами, до которого я пока не добралась. На этот раз я даже не затеваю игру в детектива Уэйкфорда и не жду, когда они уйдут подальше. Когда все выходят из фургона, я залезаю на кровать и шарю между книгами. Мне везет, я сразу нахожу то, что нужно. Вся кожа на голове покрывается иголками, пока я крадусь, чтобы уйти подальше от фургона и спокойно все изучить. Я прячусь за большим камнем, смотрю на фотографию Мёрси, трогаю пальцем ее личико. Потом беру вырезку из газеты, разворачиваю и делаю глубокий вдох, потому что там тоже ее фотография. Она сидит, за спиной у нее стоит дедушка, он положил руку на спинку ее стула. Заголовок: «Церковь истины. Девочка ступает на путь целительства».

Мёрси на этой фотографии вышла размыто, бледно. Дедушка, напротив, получился ярко, отчетливо. Вот что я читаю:

«Воистину благословенны! Собственное чадо нашей Церкви истины вскоре покинет нас, отправившись к чужеземным берегам. Пастор Деннис, который проповедовал в нашей маленькой общине последние три месяца, угадал в Мёрси Робертс сверхъестественный дар целительства. Он дал согласие развить этот Богом данный ей дар. Он возьмет ее с собой, обучит всему, что знает сам о силе духа в целительстве, и приобщит ее к опыту церквей всего мира. Наша община собрала тысячу семьсот долларов для этого путешествия. Мы провожаем их обоих в путь, посылая им вослед наше благословение и надежду на будущую встречу с Мёрси, когда она вернется к нам оперившимся целителем, вернется, чтобы оказывать помощь ближним и спасать несчастных членов нашего братства. Хвала Господу!»

Всю ночь я лежу без сна, прижимаю к груди маленькую книжку, и мое сердце колотится от страха – вдруг они заметят пропажу, прежде чем мне удастся вернуть ее на место.

36

ДЕНЬ ТРИСТА ШЕСТОЙ

То, что я считала абсолютно невозможным, произошло. Мы стали друзьями – я, Люси и Пол. Более того, мы стали большими друзьями. Пол как сексуальный объект полностью исчез для меня, это место оставалось незаполненным, как та зияющая пустота, что образовалась после исчезновения Кармел.

– Ты совсем исхудала, – сказала Люси, когда мы собрались вечером за столом – еженедельные трапезы стали нашей традицией. Розовый лепесток ее личика брезжил среди паров, которые поднимались от блюда с ризотто.

– Все в порядке.

Она встала, обошла вокруг стола, вставила ложку мне в кулак и погладила меня по плечу.

– Ешь, – произнесла она.

Я стала есть – ради нее. Каждую неделю происходило это благословенное приобщение к цивилизации. Люси делала все, как положено: вкусная домашняя еда, серебряные приборы, хрустящие салфетки.

– Очень вкусно. – Пол улыбнулся ей через стол.

Она стала нам с Полом вместо матери. Иногда я просто не понимаю, как она это выдерживает и надолго ли ее хватит. Мне невыносимо вспоминать те вечера, когда я занималась тем, что перемывала ей кости за кухонным столом в кругу своих подружек. Горькая усмешка кривила мой рот, когда я говорила: «Вы только представьте – кремовые ковры от стены до стены, спортивный автомобильчик – малютка. Каждое утро выпрямлять волосы утюжком. Какая посредственность!» Я раскалывала Люси, размазывала по столу и запускала пальцы в это месиво. Бьюсь об заклад, что она обратится к пластическому хирургу. Бьюсь об заклад, что между месячными она носит эти прокладки, которые защищают тебя от собственного белья. Бьюсь об заклад, что она черпает идеи для своего дома из глянцевых журналов. Как мой Пол может терпеть ее – мой безбашенный, романтичный, свободолюбивый Пол, который презирает мещанский уют! Нет, это долго не продлится.

Теперь я хотела, чтобы это длилось без конца. Люси спасала меня, помогала мне выжить, и ее великодушие каждую неделю заново покоряло меня.

При всем при том мой аппетит по-прежнему не хотел просыпаться. В тот вечер Пол задерживался, и я надеялась, что он не притащит с собой никого, как делал это уже не раз. Я хотела, чтобы Люси и Пол принадлежали только мне, моя мамочка и мой братик-медвежонок.

– Где это Пол? – проворчала я, нарезая спаржу малюсенькими кусочками в надежде, что так она легче проскочит в желудок.

– Он уже довольно давно ходит в каякинг-клуб. Наверное, остался там пропустить стаканчик с приятелями. Скоро придет. Мы оставим ему ужин.

– Каякинг-клуб? О нет, только не это! Это значит, он опять приведет кого-нибудь. Терпеть не могу, когда он так делает.

Стук ее ложки, брошенной на тарелку, напугал меня, и я даже вздрогнула.

– Ради бога, Бет. Такое впечатление, будто вы с Полом по-прежнему женаты, честное слово!

Глаза у нее ярко заблестели. В ней чувствовались отвага и решимость, которых я раньше не замечала, и я поняла, что могло привлечь Пола. Я опустила голову.

– Я слишком злоупотребляю твоей добротой, – сказала я. – Мне нужно перестать ходить к вам…

– Прекрати! Конечно, нет. Дело не в этом. Мы хотим тебя видеть, но… Он должен проживать свою жизнь, понимаешь? Я знаю, это звучит резко… – Она вытирала слезы салфеткой.

– Прости, – произнесла я. – Когда каждый день превращается в задачу на выживание и утром нужно заставить себя встать с кровати и все начать сначала… Становишься эгоистичной, понимаешь?

Она вздохнула:

– Ты же знаешь, я хотела детей.

Я выпрямилась:

– Ты не должна отказываться от своего желания.

– Но как я могу? Это же будет, как будто я пытаюсь заменить ее…

Раздались оживленные голоса в прихожей, я поднялась и начала собирать тарелки. Обойдя вокруг стола, чтобы взять ее тарелку, я успела шепнуть, пока гости не вошли:

– Ты не должна отказываться от своего желания.

Еще трое человек, кроме Пола, стояли в носках на пороге идеальной комнаты, их глаза слегка поблескивали от выпитого, все четверо словно принюхивались к происходящему.

Я выскользнула в сад, за спиной слышалось: «Мы ворвались не вовремя. Вы обедаете. Мы уходим». Потом протесты Пола, потом согласие: «Хорошо, спасибо. Останемся ненадолго».

Я сидела в саду, облизывала клейкий обрез сигареты, когда послышался шорох за спиной. Мне захотелось вскочить со скамейки и по-детски дать стрекача. Вряд ли это Пол или Люси, а кроме них, я никого не хотела видеть.

В поле зрения показалась высокая фигура. В оранжевом свете городских фонарей я смогла разглядеть, что это Грэм, я встречала его раньше.

– Можно к вам присоединиться? – В последнее время мужчины не часто искали моего общества, и все же я предпочла бы остаться одна.

– Пожалуйста.

– Если честно, хочу у вас сигарету стрельнуть. – Он наклонился ко мне. Его бородатый профиль в полумраке напоминал гравюру.

– «Стрелок»? – Я протянула ему пачку.

– Боюсь, что да.

Он приступил к делу так неумело, что я прекратила издевательство над сигаретой и сама свернула ее. Он зажег сигарету, и мы оба сидели и курили. Я вспомнила, что при первой встрече он заговорил со мной, рассказал, что преподает инженерное дело в местном технологическом колледже, что он никогда не был женат, но у него есть дочь, с которой он встречается два раза в месяц по выходным. Я ничего не говорила ему о себе, даже то, что я бывшая жена Пола. Где найти слова, чтобы все рассказать? В другой раз, когда мы пересеклись, он заставил меня смеяться, и я оказалась к этому не готова. Я не хотела, чтобы меня смешили. Я очень рано ушла, а позже осознала, что была в его глазах какая-то человечность, которая меня зацепила. Этим вечером я не видела толком его глаз в слабом оранжевом свете.

– Я мать той самой пропавшей девочки, – выпалила я. Это его сразу отвадит от меня, подумала я.

– Я знаю, – тихо заметил он.

Когда два дня спустя он появился в моем доме, я опять предложила ему сигарету.

– На самом деле ненавижу курить. Бросил двадцать лет назад. Я просто искал повод заговорить с вами. Прескверно себя чувствовал после той сигареты.

Как многие высокие люди, он сутулился, даже сидя. Его борода при дневном освещении отливала темным золотом. Я пошла приготовить чай и остановилась у бокового окна, глядя на ворота и ощущая его присутствие за спиной. Внезапно по моему телу пробежала дрожь, почти болезненная. Я обернулась и стала быстро расстегивать ему рубашку, пока не успела одуматься. Охватившее меня чувство было таким горячим, что я испытала боль, когда промерзшее до костей тело стало оттаивать.

А потом я лежала и задавалась вопросом: это попытка спасти свою шкуру или еще один способ потерять себя? А мой ум уже бежал впереди событий, и я представляла, что придется рано или поздно знакомиться с его семьей, с его дочерью. А потом обедать друг у друга, вместе путешествовать. А потом он заговорит о переезде ко мне и заполнит собой все пространство, которое принадлежало Кармел.

– Прости, – сказала я, садясь. – Но я думаю, что это не должно повториться.

– Все прекрасно, – ответил он. – Ничего не объясняй.

И я с облегчением снова уткнулась в сгиб его локтя, вдыхала запах его кожи, пока мы оба не заснули чудесным глубоким сном.

37

«Дорогая доченька»,

так начиналось письмо, которое пришло сегодня утром. Дедушка его распечатал до меня. Папа написал на компьютере:

«Я не могу приехать и забрать тебя. Мы с Люси собираемся пожениться. Я очень рад, что твой дедушка и Дороти согласились приютить тебя. Они позаботятся о тебе лучше, чем кто-либо. Я им полностью доверяю. Будь хорошей девочкой, слушайся их во всем…»

Ответа от Сары не было. Я думаю, что у нее появилась другая лучшая подруга. Наверное, Скарлетт.

Я скомкала письмо и пошла подальше от нашей стоянки, никому ничего не сказав. Я залезла на дерево, на котором не было листьев, и устроилась здесь, чтобы подумать наедине.

Это место, которое они называют «юг», на самом деле самое странное место на свете из всех, какие я видела. Внезапно налетают черные тучи посреди ярко-синего неба. С деревьев почти до земли свисают плети растений. Вокруг нашего лагеря сплошной песок и грязь. Я не понимаю, почему здесь такая жара, а раньше был такой холод. Почему там, откуда мы приехали, зима, а тут лето. Я вообще ничего не понимаю. По ночам так душно, что мы спим без одеял. Иногда по воскресеньям мы бываем в церквях, где все раскачиваются и кричат. Иногда дедушка устраивает церковь в фургоне и заставляет нас стоять на коленях, пока сам читает Библию. Мне кажется, что такая церковь ему нравится больше всего.

Дедушка говорит, что Бог вокруг нас. Правда ли это? Мне почудилось однажды, что я вижу его краешком глаза, но это оказалась дедушкина тень на траве. Я смотрю в небо, и мне ужасно, ужасно хочется, чтобы Бог был там. Я знаю, что должна верить дедушке. А если не верю – значит, я дурная девочка? Я тяну руку как можно выше к небу, как будто могу коснуться пятки Бога и убедиться, что он там.

– Кто ты такой? Кто ты такой? – обращаюсь я к небу. – Покажи мне, что ты правда есть. Если что-нибудь сейчас произойдет, я поверю в тебя, обещаю.

Проходит много времени, но ничего не происходит. Насекомые тут и там, а я сижу под жарким синим небом и жду. На песке под деревом загогулинами я написала «Кармел», как будто змея проползла и оставила эти буквы.

Дедушка говорит, что я ангел. Ну какой я ангел? Ангелы, что ли, сидят на старых голых деревьях, как я? Мама тоже меня так иногда называла, но она совсем другое имела в виду. Когда дедушка называет меня ангелом, мне делается страшно. Меня зовут Кармел, и я всего-навсего человек. Вот и все. Бог не смотрит на меня с неба, ему безразлично, что мне плохо. Папе тоже.

Дороти идет искать меня, наступает на «К», потом на «а», топчет буквы. Ей даже невдомек, что она стоит на моем имени. Она поднимает голову, видит меня, а я раскачиваю ногой в лакированной туфле и делаю вид, что сейчас ударю ее по лицу.

– Вот ты где, – говорит она. – А мы волновались. Подумали, что ты потерялась.

Дедушка собирается на целительство. Он хочет взять меня с собой.

– Мне что, обязательно идти? – спрашиваю я.

Ведь будет то же самое, что с тем мальчиком-тростинкой. Наверняка он уже умер. Он был такой слабенький, в нем жизни оставалось на донышке, я почувствовала это, когда касалась его головы. Он был как фонарик, в котором батарейка почти совсем разрядилась.

Однако все уже решено. Дедушка надел свою лучшую белую рубашку, черный костюм, под мышку положил Библию с блестящими золотыми буквами. Он прикрывает глаза ладонью от солнца и велит мне выходить.

Мы беремся за руки и отправляемся в путь, вдвоем. Я ничего не решаю. За меня все решают дедушка и Дороти. Они прячут свои решения в карманах и вынимают, когда вздумают. Небо синее-синее-пресинее, мои следы отпечатываются на пыльной дороге рядом с дедушкиными. Он из-за хромоты оставляет неодинаковые следы.

Мы подходим к какому-то дому. Он построен из дерева, и вокруг него растут деревья, они свесили ветки ему на крышу, как будто очень устали расти и теперь нуждаются в отдыхе. Трава по обе стороны дорожки выросла выше моей головы, в ней насекомые стрекочут и жужжат так громко, что у меня кости начинают жужжать в ответ. Если я сойду с дорожки хоть на шаг, они окружат меня со всех сторон стеной. Они набросятся на меня, искусают, и через пять минут от меня останется только кучка белых косточек. Высоко вверху деревья шумят под ветром. Откуда-то доносится журчание ручья. Это место полно звуков. Автомобилей не видно, кроме одного синего, сломанного, он ржавеет возле дома, но здесь куда более шумно, чем на автостраде.

Дедушка стучит в дверь. От его прикосновения отваливается большой кусок розовой краски и падает на землю. Ответа долго нет. Наконец, женщина в фартуке чуть-чуть приоткрывает дверь и одним глазом выглядывает в узкую щелочку:

– Что вам надо?

Дедушка откашливается и говорит:

– Это пастор Пэйтрон. Мы договорились.

Она открывает дверь пошире и кричит через плечо:

– Селия, проповедник пришел.

Сейчас, когда на нее падает больше света, я вижу, что она чернокожая. Поверх платья на ней передник, весь в узорах из красных и зеленых яблок.

Из открытой двери раздается кашель. Следом нас обдает густым запахом болезни. Этот запах забивает мне ноздри, такой сильный, что чуть не валит меня с ног. Это запах крови агнца. Дедушка не чует никакого запаха, он кивает и улыбается женщине. Мне страшно входить в дом, из которого так пахнет, поэтому я стою на пороге. Но дедушка торопит меня:

– Заходи, заходи, нас ждут.

Я оглядываюсь назад, туда, где стрекочут кусачие насекомые, и заставляю себя войти в дом. Я плетусь позади, в темном коридоре их головы превращаются в черные пятна.

– …ее зовут Мёрси, – доносятся до меня дедушкины слова, его голова склоняется к женщине в переднике.

У меня перехватывает горло, и в нем застревает «Кармел».

Хоть мы не поднимались на второй этаж, но все равно очутились в спальне, она в задней части дома. У дальней стены на кровати лежит что-то скрюченное, накрытое розовыми одеялами. Рядом комод, над ним на гвозде висит деревянный крест. Ставни закрыты, свет проходит через щели и ложится полосками. Одно насекомое пролезло в щель, сидит на ставне и загорает себе. Кажется, кроме него, в эту комнату редко кто заходит. А куль на кровати предоставлен сам себе. Мне очень хочется поскорее выйти во двор, пусть даже там полно этих кусачих насекомых, и я делаю шаг к двери. Но дедушка тут как тут – захлопывает ее, кладет руку мне на шею сзади и выталкивает меня в центр комнаты.

– Селия, вот они, – говорит женщина в яблочном фартуке.

Ком на кровати шевелится и хрипит.

– Хорошо, Селия. Но я не могу ждать целый день, – усталым голосом говорит яблочный фартук.

Из-под груды одеял выглядывает большой карий глаз. Потом показывается рука. Рука отодвигает одеяла, и я вижу обезумевший взгляд.

– Ой, дедушка, нет, – шепчу я.

– Тсс, дитя, – говорит он. – Она больна.

Дедушка идет в другой конец комнаты, деревянные половицы поскрипывают под его черными зашнурованными ботинками. Он положил руку мне на шею сзади и направляет меня за собой. Он садится на деревянный стул рядом с кроватью и держит Библию перед собой.

– Только не сегодня, – бормочет куль.

– Нет, именно сегодня, дорогая. Ты должна воспользоваться присутствием Святого Духа. Ты должна приветствовать его и сказать: «Да, сегодня!»

Он кладет Библию на кровать. Одной рукой он держит меня, а другой, освободившейся, пытается откинуть одеяла, но куль отчаянно сопротивляется и натягивает их обратно.

– Кармел, если я отпущу тебя, ты обещаешь стоять на месте?

– Да, – неуверенно говорю я.

– Ребенок не хочет быть целителем? – спрашивает яблочный фартук.

Дедушка улыбается широкой деланой улыбкой:

– Конечно, хочет. Просто Святой Дух переполняет ее сверх меры, вот и все.

Дедушка решает, что меня можно отпустить. Я остаюсь в комнате, но делаю шаг назад подальше от кровати.

– Мы с вами знаем, что ее болезнь происходит от духа. Но что говорят доктора? – спрашивает дедушка у яблочного фартука.

Женщина поджимает губы:

– Говорят, рассеянный склероз.

– Молода она еще для этого. – Дедушка начинает говорить таким же тоном, как яблочный фартук.

– Да, молода. Теперь вот и на голову перешло.

– Это доказывает, что духовная порча проникла очень глубоко.

Яблочный фартук кивает и вытирает глаза своими яблоками:

– Бедная Селия!

– Как вы думаете, нам удастся освободить ее от этих одеял?

Селия в постели трясет головой – я вижу, как волосы на макушке, густые и черные, подпрыгивают туда-сюда. Она натягивает одеяла до самого носа.

– Давай, детка, не упрямься, – говорит яблочный фартук.

Интересно, кем она приходится Селии – мамой? Очень трудно определить возраст существа в постели. Она похожа то на старушку, то на девочку. Яблочный фартук обхватывает Селию худыми руками и пытается усадить в кровати.

– Послушай, Селия, может, ты поможешь мне хоть немного? – просит она.

Я чувствую: яблочный фартук сыт по горло. Ей надоело возиться с этим существом в постели и хочется, чтобы все поскорей закончилось. Чтобы она могла освободиться, сидеть на крыльце в сломанном кресле-качалке и спокойно пить чай. И курить сигарету, глядя, как струйка дыма вьется среди деревьев, и не думать ни о чем, и знать, что больше не надо ни о чем думать и беспокоиться.

Я все это прекрасно понимаю, и она смотрит на меня с подозрением, как будто догадалась, что я понимаю.

Кое-как ей удается поднять существо и усадить его на кровати. Выясняется, что это девочка, а не старушка. Ее губы потрескались, а тело, вынутое из-под одеял, оказывается худым и костлявым, руки-ноги торчат под разными углами, словно она пыталась сложиться, как перочинный ножик, но не получилось. Я вспоминаю, как Мелоди превращалась в куклу во время болезни.

– Такое бывает, – поясняет яблочный фартук. – Доктор называет это «мышечный спазм».

Селия вытягивает руку. Она хорошо видна сейчас, когда одеяла отброшены. Кожа у нее на руках такая изболевшая, что в первую минуту мне кажется, будто на ней сморщенные черно-красные перчатки. На Селии нежно-голубая ночная рубашка с оборками повсюду. Видно, какую боль причиняет ей собственное тело. В ее больших круглых глазах застыл страх – как у зверька, который вообще ничего не понимает. Мне становится стыдно, что я про себя называла ее «куль на кровати».

Дедушка открывает Библию, но не читает, а кладет ладонь на страницу и говорит собственными словами:

– Я взываю к тебе, о Господи, к тебе! Исцели эту несчастную, страдающую душу…

Он талдычит и талдычит это без конца, его слова сливаются у меня в ушах в далекое невнятное бормотание, которое не заглушает даже насекомого на окне. Насекомое жужжит все громче и громче, вся комната наполняется этим звуком, и мне кажется, что я тоже наполняюсь им и даже превращаюсь в насекомое, мне хочется взмахнуть крылышками или потереть шею лапкой.

Дедушка просит Святого Духа сойти на Селию. Он запрокидывает голову и смотрит на пыльный вентилятор, который все крутится и крутится под потолком. По-моему, это смешно. Как будто он обращается к вентилятору и просит его прислать к нам Святого Духа.

Потом дедушка велит мне сесть на кровать. Она скрипит, когда я сажусь, как будто звон проникает и в нее.

В комнате находится кто-то еще, кроме нас. Такое рыхлое, студенистое, его нельзя видеть, но можно чувствовать, как оно плавает вокруг нас в воздухе, посверкивая искрами. Мне становится страшно – как будто в комнате завелись призраки. Я сижу и не шевелюсь – может, они уйдут.

– Пусть наши руки обратятся в орудие… – тихо говорит дедушка.

Он кладет ладони на лоб Селии, на ее густые черные волосы, и у меня в теле начинается покалывание.

– Делай, как я, дитя мое, – приказывает мне дедушка, совсем как учитель. – Повторяй все в точности за мной.

Я опускаюсь на колени возле кровати и делаю то же самое, что и он, потому что на самом деле очень хочу помочь Селии. В этот раз я действую не как зомби. Я по-настоящему хочу помочь. Я стараюсь прикасаться к ней очень нежно – судя по всему, ей очень легко причинить боль. Дедушка прикрывает сверху мои ладони своими, я касаюсь ее ушей, чувствую пальцами их изгибы. Вокруг все гудит и звенит, насекомое время от времени взмахивает крыльями. Я, кровать, Селия, солнечный свет – все пронизано этим звоном. Призраки пролетают сквозь меня. Кажется, будто они хотят отбросить меня от кровати, поэтому я крепче прижимаю ладони к ушам Селии и закрываю глаза.

Вспыхивают огни. Огни внутри ее тела, целые гирлянды огней, и, когда я прикасаюсь к ним, они вздрагивают и загораются ярче. Я заставляю их светиться, как фейерверк. Звон затихает, становится ниже и глуше, не сверлит больше мне мозг, мы притягиваемся друг к другу, как два магнита.

Я не знаю, сколько времени это продолжается.

Внезапно я отключаюсь от нее. В комнате стоит тишина. Яблочный фартук открывает окно, я слышу, как поют птицы на деревьях. Мои руки все еще касаются головы Селии, они влажные. Ее голова тоже, по лицу у нее льется пот, ее синюю ночнушку можно выжимать.

Я смотрю ей глаза в глаза. Они у нее ясные, яркие, как коричневые камушки. Она улыбается мне, и я больше не боюсь ее. Она такая же девочка, как я. Я чувствую себя невесомой, как будто могу взлететь под потолок и оттуда разговаривать со всеми.

– Теперь убери ладони от нее, дитя мое, – говорит дедушка.

Мои руки так онемели, что я с трудом выполняю дедушкин приказ.

Селия моргает. Она тянется к столу рядом с кроватью, берет стакан воды и выпивает его залпом. Мы все глаз не сводим с нее. Она отбрасывает одеяла подальше, и нам видны ее прямые коричневые ноги. Она касается руками головы, приглаживает волосы. Потом приподнимает ноги, перекидывает их и становится обеими ступнями на коврик.

– О Боже! Я никогда не видела ее такой, сколько живу на свете. Ребенок излечил ее. Селия выздоровела, Господь тому свидетель! – кричит женщина в яблочном фартуке. Она падает посреди комнаты на колени, сжимает обе руки и поднимает их кверху. Она раскачивается на полу и твердит: – Хвала тебе, хвала тебе, хвала тебе…

Идти назад мне очень трудно, нет сил переставлять ноги. Дедушка делает остановку возле магазина при дороге, покупает для Дороти целый мешок продуктов и новую плиту, а к ней баллон с газом. Он перекидывает мешки с покупками через плечо и несет их с такой легкостью, как будто они ничего не весят. Такого довольного лица, как сейчас, я ни разу у него не видела. Он улыбается, выглядит супер-суперсильным, забывает про свою хромоту и даже почти ни капельки не хромает.

Дороти принимает оранжевые магазинные мешки с покупками и стонет от счастья. Там спелые фрукты, зеленые, красные, желтые. Бутылка чего-то коричневого. Коробка конфет, двухэтажная, из розового картона. Дороти перебирает фрукты, поглаживает блестящие рычажки на новой плите.

Силвер протягивает мне конфету, у нее губы перемазаны шоколадом. Но я ничего не беру.

– Ты совсем белая, Кармел, – говорит она. – Ты чего, хочешь упасть в обморок? Хочешь упасть?

Я качаю головой, и мои глаза, хоть я и сижу на ступеньке, закрываются, а перед глазами всплывает Мёрси – перед каждым глазом головка, размером с марку. Две Мёрси смотрят на меня и словно что-то хотят сказать, но не могут.

На следующий день звонит дедушкин телефон. Он отходит в сторонку, чтобы поговорить. А потом объявляет Дороти:

– Доктора осматривали ее, они в изумлении.

Дороти сидит на складном стульчике.

– И что же они сказали?

– Они не могут в это поверить. Ученые люди народ неверующий, как известно. Но они говорят, что доказательство у них перед глазами.

Дороти постукивает пальцем по своему носу – тук, тук, тук.

– Значит, имеется подтверждение? Это можно считать им?

Он кивает.

– Медицинское подтверждение?

– Да, да, говорю же тебе. Они сказали, что не верят тому, что это совершил ребенок. Что, должно быть, сыграли роль какие-то другие факторы. Но какие – они объяснить не могут. Неудивительно, что они не могут объяснить, ведь они не имеют веры.

Тук, тук, тук.

– Что ж, это замечательно. Подтверждение. Прости меня, Деннис, но раньше я ведь не верила тебе, не верила в глубине души. Зато теперь дела наши пойдут на лад, главное, мы сами наконец знаем настоящую правду. Кармел! – она поворачивается ко мне: – Отныне ты должна быть очень послушной девочкой. Никаких выкрутасов. Подумай о доме, который мы можем купить, о трех пони – у каждой из вас будет свой пони.

Я не понимаю, о чем она говорит, поэтому молчу. Я рассматриваю свои руки. Хоть это и невероятно, но теперь я чувствую, что они многое могут. Я нюхаю ладошки – может, запах у них какой-то особенный, и даже лижу их, но они просто соленые, и все. И еще как после того случая с Мелоди – они подрагивают, как будто от разрядов тока. Такое случалось, если честно, когда я была маленькая, но тогда я не понимала, что это такое.

Если я и поверила в свои руки, то не потому, что дедушка или Дороти что-то сказали. Я поверила из-за Селии.

Какие-то люди подходят и бросают камни в наш фургон.

– Думают, что мы бродяги, шаромыжники, – говорит Дороти. – Нужно уезжать отсюда.

Мы с девочками замечаем мужчину, который нас фотографирует. Решаем ничего не говорить взрослым, пусть это будет наш секрет. Мы сочиняем истории про него. Я говорю, что он шпион, Мелоди – что он дьявол, а Силвер – что он похож на крысиную задницу. Мы хохочем до колик в животе так, что валимся на траву и катаемся.

Мы делаем надрезы на пальцах ножом, который стащили у Дороти, смешиваем нашу кровь и клянемся никому никогда не говорить об этом.

– Теперь мы кровные сестры, – говорит Мелоди.

Мне становится жарко от ее слов.

– Правда? А ты что скажешь, Силвер? – спрашиваю я.

– Наверное, – не очень уверенно соглашается она, но, вытерев нож о свои трусики, берет меня за руку.

Мы бежим, хохоча, и кладем нож на место.

Но Дороти говорит, что она знает про человека с камерой, она его тоже видела. Потом опять приходят люди с камнями, и мы с двойняшками так напуганы, что прячемся под кроватями. Пока я, скорчившись, лежу там, я мечтаю о том, как приходит Нико и спасает меня. Позже мы вылезаем из укрытия. На стенках фургона видны вмятины в тех местах, куда попали камни. Дедушка увозит нас в другое место. Он говорит, что это даже к лучшему, потому что у него есть там знакомства.

38

ОДИН ГОД И СОРОК ТРИ ДНЯ

Элис испарилась из моей жизни. Встретив ее снова, я осознала, как долго мы не виделись. Раньше мы постоянно пересекались – это особенность жизни в маленьком городе. И тут только до меня дошло, что она, наверное, избегает меня – завидев издалека, сворачивает в переулок.

Фермерский рынок: зал, залитый солнцем, острый запах яблочного сока в воздухе. И Элис – шныряет между прилавками, с корзинкой на локте. Ее деловитая фигурка в коротком бордовом пальто, казалось, находилась одновременно в разных концах огромного гулкого зала. Что за идиотский на ней наряд? – подумала я. Но при виде ее я не испытывала той ярости, что в прошлый раз. Так, электрический след пережитой эмоции, выброс искр из оголенного кабеля.

Она была уже совсем близко, выбирала эфирные масла и нюхала образцы в бутылочках. Я подошла к ней вплотную:

– Здравствуй, Элис!

Она обернулась и чуть не выронила бутылочку из руки.

– Бет. – Ее глаза испуганно забегали в поисках спасения.

И тут она на меня все-таки накатила, волна бешенства. Она догадалась по моему лицу, вытянула губы в трубочку. Я заметила в ней какое-то упрямство, убежденность, что она знает правду, даже если другие не хотят с ней считаться.

– Прости, Бет, тебе не понравились мои слова, а ведь я хотела объяснить, что произошло. И не я одна так считаю, другие люди из церкви тоже думают так. Ну, мне пора идти…

– Что? Что ты городишь? Будет лучше, если ты расскажешь все толком. Немедленно…

Она сидит за столиком напротив меня. Неподходящая обстановка для такого разговора: кафе с белеными неровными стенами, столики со скатертями в цветочек. Спокойные вежливые разговоры за соседними столиками.

– Я же пыталась тебе объяснить, Бет, а ты не захотела слушать! – Она отжала пакетик с травяным чаем о край чашки и плюхнула его на блюдце, где он растекся зеленой жижей.

– Но я же не знала, что ты действительно водила ее в церковь. Боже, Элис!

Мы стараемся понизить голоса, потому что на нас начинают поглядывать из-за соседних столиков.

– Да знала ты. – Она делает глоток и морщится. – Я тебе говорила.

Да, она права. Я вспомнила. Это было вскоре после разрыва с Полом. Я ушла из дома в выходной, чтобы он мог спокойно собрать остатки вещей и провести время с Кармел без скандалов. Когда я вернулась, то, к некоторому своему неудовольствию, узнала, что приходила Элис. Она, похоже, прибежала сразу, как только пронюхала, что меня нет дома. «Как ты справляешься, бедненький? – спросила она. – У тебя столько дел. Отдай-ка мне Кармел, а сам займись делами». Как будто Пол не в состоянии присмотреть за собственной дочерью. Но он, озабоченный и расстроенный, согласился: «Хорошо, спасибо». Потом Кармел рассказала мне, что Элис водила ее в церковь, и я была очень недовольна, потому что она не спросила у нас с Полом разрешения. Но Кармел поведала мне об этом походе с улыбкой, и я подумала, что ничего страшного, любой опыт может быть полезен, а потом это вообще забылось.

– Хорошо, но я же не знала, что это была не обычная служба. Не такая, как всегда. – Я старалась говорить ровным голосом, чтобы не вспугнуть ее. Мне нужно разузнать у нее как можно больше фактов.

– Ну да, Бет, это был сеанс исцеления.

– И что произошло?

– Ничего. Ничего не произошло. Я просто хотела, чтобы она посидела, посмотрела, как это бывает. Она прошла вперед, села, и я видела, как она наблюдает, за спиной у нее были прекрасные лилии. Потом она вдруг сказала, что у нее зудят ладони. Я хотела тебе рассказать в прошлый раз, но ты так рассердилась. – Она слегка поежилась.

Как ты посмела, думаю я, таскать мою дочь куда-то без моего согласия? – но спрашиваю самым мягким тоном:

– Элис, ты сказала: «Другие люди из церкви тоже так думают». Кого ты имела в виду? Кто эти люди?

– О! – Улыбка озаряет ее лицо. – Там был очаровательный мужчина. Он сказал, что Кармел вся наполнена светом, и мы с ним болтали о ней…

– Болтали?

Она увлеклась и наконец-то расслабилась, стала трещать без умолку:

– Да, болтали. Очаровательнейший мужчина, несмотря на возраст. Такой харизматичный, ты знаешь этот типаж. Совершенно изумительные голубые глаза. Я не помню в точности, о чем мы говорили. О Кармел, да… Еще я ему рассказала, как возила свою мать к Богоматери Лурдской, его очень заинтересовала эта история.

Я знаю, что она готова обожать каждого, кто проявит к ней хоть малейший интерес.

Что-то произошло у меня в голове. Как будто бледный свет упал на стену, расписанную фреской. А через минуту картина предстала во всей яркости своих красок, ослепительных, как драгоценные камни в настольной шкатулке.

– Что еще ты сказала ему? Чем он интересовался, Элис?

Она замолкает и испуганно смотрит на меня:

– Честное слово, не помню. Ничего особенного…

Улыбка снова скользит по ее лицу. Она сгибает запястья, чтобы поднести чашку ко рту двумя руками, и в глаза мне бросаются ее браслеты. Я хорошо их могу разглядеть сейчас. Такие необычные – кожа, скрепленная кнопками, переплетенная косичками из шелка… На обеих руках одинаковые браслеты, которые что-то скрывают.

…Мое сердце вздрагивает, как могла я раньше не понимать этого? Эти браслеты были такой закономерной частью ее существа, наряду с кристаллами, ловцами снов, разговорами о духовности, контактами со Вселенной, каббалой… По крайней мере, религия моих родителей была выше этой мишуры и отличалась постоянством.

Кровь Христа… Я закрыла глаза, и красная волна поглотила меня.

– Элис, я плохой человек?

– Бет, я не понимаю… не понимаю, о чем ты…

– О том, что я, наверное, это все заслужила.

Я открываю глаза. Она побледнела и замолчала.

– Ты сама понимаешь, наверное, что со всем этим мы должны пойти в полицию, – говорю я.

Элис допросили, а вслед за ней и других людей, которые посещают эту церковь. Элис плохо запомнила внешность того человека, она была слишком увлечена разговором.

Как мне сказала Мария, специалист по работе с родственниками, эти люди представляют весьма своеобразную компанию: старые дамы с длинными развевающимися шарфами и бутылочками святой воды в карманах. В тот день, когда Элис привела Кармел, в церкви было много незнакомцев, сказали эти дамы, но в этом нет ничего особенного, потому что их церковь хорошо известна «в кругах». Да, был и мужчина, все верно. О нет, нет, он не мог совершить ничего дурного, такого не бывает в их церкви. Он пришел заранее. «Мэри, ты разговаривала с ним?» – «Да, конечно. Я думаю, что он был иностранец, не знаю точно откуда. Он назвал свое имя, но что поделать, что поделать… Память уже не та, голубушка. Прошло столько времени. Да и потом, не мог он совершить ничего дурного, ну что вы. Такое исключено в нашей церкви. Все во имя добра, понимаете. Все, что мы делаем, мы совершаем во имя добра…»

Я лежу в постели и размышляю, вспоминаю то впечатление – поток света, проявляющий изображение на стене, – которое возникло у меня во время рассказа Элис. Я думаю, причина того, что меня отнесло в сторону, заключается в этих пропущенных мной кадрах из кинофильма жизни Кармел.

Мне представляется отчетливо, как на экране: будто мы с Кармел опять в лабиринте, как тогда. Нас с ней разделяла всего лишь живая изгородь из тиса, но увидеть, что мы так близки, можно только сверху.

«Мы будем молиться», – сказали церковные старушки Марии на прощание. Они любезно улыбались своими искусственными зубами и сгорали от нетерпения, когда же она уйдет и они смогут вернуться к своим занятиям – составлять подагрическими ручками букеты, семенить подагрическими ножками по церкви и расставлять стулья ровными рядами. Твердить свои волшебные заклинания. «Мы будем молиться за малышку. Повторите, как, вы сказали, ее зовут?»

Карта контактов Кармел, которая висит на стене, пожелтела, уголки загнулись. Давно я ее не пополняла. Я пишу «церковные старушки» высокими узкими буквами – такими я представляю самих старушек – и аккуратной линией соединяю новый пункт с именем «Элис».

Потом добавляю еще одну линию и ставлю жирный вопросительный знак на конце.

39

Дедушка испытывает радостное волнение. Какой-то человек – очень важная птица, хочет меня видеть.

– Мы встречаемся с пастором в городе. Нужно одеться получше, а ты, пожалуйста, веди себя прилично, – говорит дедушка.

– А нам можно с вами? – спрашивает Силвер.

– Нет, только мы с Кармел.

– Ясненько… – Силвер зло смотрит на меня. Все-таки она не до конца подружилась со мной, хоть мы и поклялись быть сестрами. Не то что Мелоди.

Сегодня очень жарко, небо белесое. Дедушка приводит меня в красивую гостиницу – как будто из голливудского фильма, колонны по обе стороны от входа, деревья в горшках. Он крепко сжимает мою ладонь, и я чувствую, что его рука дрожит. В вестибюле прохладно, ковер как будто из красного бархата.

Дедушка подходит к стойке:

– Мы к пастору Монро.

– Да-да, он ждет вас, – отвечает хорошенькая девушка за стойкой, с крошечными золотыми серьгами-листьями в ушах. – Привет, малышка. Какая она у вас куколка!

Она наклоняется из-за стойки и улыбается мне, на меня веет вкусным фруктовым запахом ее духов, и я стараюсь втянуть его побольше, сколько влезет в нос, так он мне нравится.

– Да-да. Благодарю вас. Мы пройдем к пастору. Где он находится?

Она указывает налево:

– Вон там, пьет кофе. Пока, солнышко, – говорит она мне в спину, потому что дедушка меня уводит. Я оглядываюсь через плечо и вижу, как она уменьшается и уменьшается, пока мы удаляемся.

– Деннис!

Дедушка застывает на месте. Голос раздается из-за дерева.

– Монро? Это вы?

Из-за дерева показывается голова:

– Деннис, проходите, садитесь. Покажите ребенка.

Мы подходим и садимся. Кожа у Монро очень чистая, розовая, даже «мешок», который свисает из-под подбородка на воротник его белой рубашки, бел. Зубы очень большие для такого лица.

Девушка в черно-белом платье приносит серебряный чайник.

– Тебе чего-нибудь принести, девочка? – спрашивает она у меня. У нее очень красивый мелодичный голос.

– Молока, – говорит дедушка. – Принесите ей молока.

Они разливают чай, но вот чудеса: оказывается, никакой это не чай, а кофе, судя по запаху. Никогда в жизни не видела, чтобы кофе наливали из чайника. Монро все время смотрит на меня и улыбается.

– Итак, вот она, Мёрси.

Я хочу сказать – нет, никакая я не Мёрси, а Кармел, но дедушка не дает мне рот открыть, отвечает:

– Да, вы угадали. Это она, хвала Господу.

Я до боли впиваюсь ногтями в ладони и смотрю на него большими глазами, но он не обращает на меня внимания.

– Да. Хвала Господу! – Монро выкрикивает эти слова, и мне становится неловко, потому что люди оглядываются на нас.

Они тихо беседуют о чем-то, склонившись головами друг к другу, слов не разобрать. Я смотрю на свое молоко и не пью его, только гляжу, как оно затягивается толстой пенкой. Я вспоминаю, что на стене за стойкой висел календарь – из тех, на которых числа перескакивают каждый день. И сегодня по календарю тридцатое мая. Мне становится нехорошо.

– Дедушка, – говорю я. Я даже не успеваю подумать, прежде чем спросить, само вырывается. – А как же мой день рождения?

Оба поднимают на меня глаза, и глаза у них блестят, как будто они пили пиво.

– Твой день рождения? – Вид у дедушки растерянный.

– Да, мой день рождения. Он же в марте бывает, а я что-то не помню…

Мы отмечали Рождество и ходили в церковь. Это был ужасный день, когда я тосковала по маме, по всем нашим новогодним затеям, которые мы с ней устраивали.

– Мой день рождения всегда празднуют после Рождества.

– Ах, день рождения…

Дедушка снова наклоняет голову к Монро, и они посмеиваются стариковским смехом, и покачивают головами, словно хотят сказать: «Ох уж эти дети! Им бы все подарки, да шарики, да сюрпризы».

Мушка – очень черная – кружит над моим стаканом и падает в молоко.

Они разговаривают по-прежнему очень тихо, только один раз дедушка произносит довольно громко: «Нет, не надо телевидения». Монро протягивает руку и жестом просит его успокоиться.

У меня ноги и руки начинает пощипывать, они становятся как чужие. Неужели мне девять лет? Неужели мне исполнилось девять лет, а я даже об этом не знала? Как такое возможно?

Я понимаю, что муха борется за жизнь. Она пытается переплыть стакан с молоком, ее лапки – они похожи на волоски, которые у некоторых торчат из носа, – быстро движутся над поверхностью молока вверх-вниз, но все напрасно, сейчас она утонет. Я знаю, что мне следовало бы ее спасти, и я могу ее спасти – чего проще, взять ложку из дедушкиной чашки, подцепить ее и вынуть. Но я этого не делаю. Я чувствую себя плохой, виноватой, но я просто смотрю, как она барахтается, гляжу, и все, и пот выступает у меня над верхней губой все сильнее. Монро прекращает разговор с дедушкой и смотрит на меня. Когда он улыбается, его зубы кажутся пластмассовыми.

Я вытираю верхнюю губу пальцами, и они становятся влажными. Я представляю, что это Монро тонет в молоке, дрыгая руками и ногами. Я думаю, что они с мухой поменялись местами, он стал малюсеньким, а она большой, как он, и вот она сидит в красном бархатном кресле, скрестила нижние лапы и потягивает кофе из чайника.

– Чем ты занимаешься, дитя мое? – спрашивает дедушка.

Я схватила серебряную ложку из его чашки, выловила муху и плюхнула ее на белое блюдце, на котором стоит мое молоко. Она лежит в молочной луже, подергивается. Она пытается стряхнуть с себя пленку и освободиться.

– Мухи – разносчики инфекции и болезней, – говорит Монро. Он наклоняется и прихлопывает ее салфеткой – я даже не успеваю его остановить, и остается только черное пятнышко на белом.

Я снова в фургоне. Лежу на кровати, уткнулась лицом в вязаное покрывало. Дверь открыта, я слышу, как Мелоди с Силвер играют на улице, хоть и собирается дождь.

– Выходи, поиграй с нами! – зовет Силвер.

Я не отвечаю. Я ни с кем не хочу разговаривать.

– Что она вытворяет на этот раз? – слышится голос Дороти. Она стоит подальше от фургона, поэтому ее голос тише.

– Это потому, что она не получила подарка на день рождения, – говорит Силвер.

– Не потому, не потому, не потому! – вдруг кричу я, хотя только что думала, что больше никогда не произнесу ни слова.

– Этого еще не хватало, – говорит Дороти, как будто я добавляю ей неприятностей.

Но Силвер не умолкает. Я хочу, чтоб она заткнулась, немедленно заткнулась.

– Она взбесилась, потому что ничего не было. Она хотела, чтобы был торт со свечками, большой праздник, много-много гостей с подарками, коробки с розовыми ленточками.

Я понимаю, что Силвер описывает день рождения, о котором мечтает сама.

Слышится голос Мелоди:

– Я испеку тебе торт, Кармел. Нарву травы, сложу в коробку. А вместо свечек возьмем прутики…

Шепот Мелоди совсем близко. Наверное, она стоит на пороге и смотрит на меня. Но я лежу, уткнувшись лицом в кровать, стараюсь поглубже зарыться в нее. Я не хочу тут больше оставаться. Мне не нужен торт. Мне не нужны подарки. Но как такое возможно – чтобы человеку исполнилось девять лет, а он даже не знал об этом? Как такое вообще возможно? Мама говорила, что девять лет – очень важная дата, потому что после нее начинаются уже двузначные числа, и в честь такого события мы устроим что-то совершенно особенное.

– Оставьте меня! – кричу я, не отрывая лица от вязаного покрывала, я так надышала, что оно становится горячим и влажным. – Мне исполнилось девять лет, и никто не позаботился сказать мне об этом. Убирайтесь все, оставьте меня! Я хочу к маме!

Я так скучаю по ней, что просто сил никаких нет.

Снова слышен голос Дороти, его уносит ветер:

– Не трогайте ее, девочки. Пусть себе лежит. Авось перебесится.

Некоторое время спустя Дороти ведет нас на заправку купить мороженое. Мы с двойняшками выбираем зеленый рожок, а Дороти белый. Мы сидим на скамейках возле заправки и едим мороженое – Дороти с двойняшками на одной скамейке, я напротив.

Дороти лижет свое мороженое медленно, смакует его, притянув к себе двойняшек. Двойняшки прижимаются к ней с двух сторон, а она иногда прижимается к их макушкам подбородком. Видно, как приятно ей касаться нагретых солнцем волос своих девочек и как сильно она их любит. Мелоди задирает голову и улыбается матери, а та целует ее в один глаз, потом в другой.

– Сначала одну девочку, потом другую, – говорит она и точно так же целует Силвер. – Мои сладкие горошинки.

Потом она говорит с ними по-испански – смеясь и тиская их.

Я заглатываю мороженое почти целиком в один прием.

– Куда это ты собралась? – спрашивает Дороти, когда я встаю со скамейки.

Я швыряю остатки мороженого в урну.

– Посмотрю, нет ли тут туалета.

Старик, у которого мы покупали мороженое, смотрит, как я иду, и кажется, будто его голова плывет в ларьке, как в аквариуме. Туалет находится в дальнем конце под навесом, ручка для смывания висит не на цепочке, а на веревочке. Муха сидит на стене и что-то лижет. Я смываю, потом опускаю крышку унитаза, сажусь на нее и наблюдаю за мухой. Она перелетает с места на место и жужжит. Такое впечатление, что она совершенно счастлива и даже не догадывается, что заперта в темной холодной каморке, куда люди заходят по большим и маленьким делам. Я нащупала ручку, которую теперь всегда ношу в кармане, и корябаю на стене «Кармел была тут». И снизу пририсовываю сердечко. Мне потребовалось много времени, а когда я закончила, муха переползла на букву «К», и почему-то меня это очень обрадовало, словно мы с ней заодно.

Мелоди стучится в дверь, я впускаю ее и жду снаружи, когда она выйдет.

– Ты снова писала на стене, Кармел? – спрашивает она, выходя и вытирая руки бумажным полотенцем.

– Угу.

– Надеюсь, маме не захочется в туалет, а то тебе опять влетит.

Дороти взбесилась, когда однажды обнаружила мое имя, написанное блестками на табличке рядом с номером фургона. Я сделала буковки совсем маленькими и была уверена, что Дороти не заметит, но у нее такое острое зрение, что просто невероятно.

Я смахиваю жука, который сел мне на руку.

– Ну и пусть.

Мы сидим на бетоне возле двух старых заправочных колонок. Синяя краска на них облупилась, и я подцепляю ногтем большого пальца кусочек краски и отколупываю его. Интересно, почему делать это так приятно?

– Мне так жалко, что мама забыла про твой день рождения.

Время к вечеру, поэтому Мелоди надела свитер, который связала ей Дороти. Не знаю, где она раздобыла такие нитки – они розово-оранжевые. От этого цвета у меня ломит зубы, как от холодного мороженого, но Мелоди он нравится, она часто носит этот свитер.

– Это не важно, – говорю я. – В любом случае ты-то не виновата.

За ларьком начинаются какие-то джунгли, на некоторых деревьях растут огромные красные цветы.

– Но все равно это же несправедливо.

– Ну… – Я не знаю, как объяснить ей, что меня это больше не волнует. Я смотрю на скамейку, где сидит Дороти и по-прежнему обнимает Силвер.

– Твоя мама похожа на мать Иисуса Христа, только у нее не сын, а две дочки.

Только сейчас я сообразила, что дедушка без конца рассуждает про Бога, про Христа и никогда ни слова не говорит про мать Христа.

– Ну да, похожа. У нее тоже длинные волосы, – говорит Мелоди, молчит минуту и спрашивает: – А ты себя чувствуешь как-то по-другому, когда тебе девять лет?

– Да, мне так кажется.

Я поднимаю голову и принюхиваюсь – в воздухе сильно пахнет бензином, мне нравится этот запах, как запах спирта. Или как аромат женских духов, только к нему примешивается еще и опасность.

Тут, рядом с синими колонками, красными цветами, жутким свитером Мелоди, головой старика в ларьке и запахом бензина, я осознаю, что мне уже девять лет, и становлюсь взрослой, но не так, как обычно бывает, не постепенно, а одним прыжком, сразу.

К тому же мне не просто девять лет, мне уже девять с хвостиком – может быть, даже девять с четвертью. Я прижимаю ладони к горячей металлической стенке синей колонки.

– Па говорит, что в этих ладонях сосредоточена сверхъестественная сила, – заявляет Мелоди, лицо у нее очень серьезное.

Мои ладони, кажется, стали больше, чем раньше. Это ладони человека, которому исполнилось девять лет.

– Да. Теперь я чувствую эту силу. Когда я касаюсь кого-нибудь, что-то происходит.

– А на что это похоже?

– На электричество. Я могу его вызвать.

– Тебе это нравится? – Она тоже ковыряет краску на колонке.

Я пожимаю плечами:

– Потом у меня кружится голова.

Я подцепляю хороший кусок краски и отрываю от колонки целую полосу. Я откидываюсь назад, прижимаюсь спиной к горячему металлу и всей спиной ощущаю тепло. Все вокруг живет, даже воздух, и тепло наполняет меня, мне и больно, и приятно в то же время. Теперь я точно знаю, что Дороти любит своих двойняшек, а меня нет, хоть я и пыталась добиться ее любви. И я понимаю, что, возможно, так даже лучше, что она не стала мне мамой. Если бы она захотела заменить мне маму и мы с ней полюбили бы друг друга, то у нас началась бы общая жизнь: она навсегда превратилась бы в мою мать, а я в ее дочь, и я бы изменилась, потому что слушалась бы ее и делала, как она велит. А теперь я ей не дочь – значит, я сама по себе, у меня своя жизнь. Могу делать, что хочу.

В конце концов Дороти все же устраивает праздник. Она покупает торт с розовым кремом, вставляет в него девять розовых свечек. Вручает мне подарок, завернутый в красивую бумажку. В пакете белое платье с нейлоновыми кружевами повсюду – вокруг горла, спереди, сзади, и еще несколько наклеек с бабочками и божьими коровками. Я делюсь ими с двойняшками, мы клеим их повсюду, даже на лицо. Я клею себе на переносицу бабочку.

– Надень-ка новое платье, – говорит Дороти. – Девять лет – особенный день рождения, поэтому пастор Монро заедет за тобой и отвезет в свою церковь. Там все тебя ждут.

Хорошо хоть туфли у меня красные. Когда мы ходили покупать обувь, я надела красную пару, спрятала ноги под стул и отказалась мерить другую. Я решила – больше никаких дурацких лаковых туфель, теперь мне девять лет, и я сама могу выбирать. Дороти сдалась. Наверное, вспомнила историю с пальто.

Дедушка говорит:

– Сегодня величайший день. Слово Божье будет услышано.

– Ладно, – соглашаюсь я.

Поездка в церковь пастора Монро – разве об этом мечтаешь в свой день рождения? Лично я люблю лабиринты и все такое. Мама говорила, что на мой девятый день рождения мы вообще поедем куда-нибудь на пароме. Не думай об этом, Кармел.

Дороти внезапно заявляет:

– Это что за выражение лица? Веди себя прилично. И посмотри на свои волосы. Это же ужас, что такое – как будто птица свила гнездо. Нужно привести голову в порядок.

Я поднимаю руки, чтобы ощупать птичье гнездо. Волосы отросли, поэтому завитки немного распрямились. Дороти берет щетку и с силой расчесывает мои волосы. Мне все равно нравится, когда она что-нибудь делает для меня, даже если злится при этом. Она сдирает наклейки с моего лица.

От расчески мои волосы потрескивают, пощелкивают и встают дыбом.

– Гляньте-ка! – говорю я двойняшкам, указывая на свою голову.

Они хохочут.

– Ой, как будто тебя током ударило! – говорит Силвер.

Я тоже смеюсь. Силвер приклеила на лицо божью коровку, и кажется, будто та заползает ей в глаз. Силвер называет ее божьим жуком, и мне это ужасно нравится. Я теперь тоже буду божьих коровок так называть.

Дороти не видит ничего смешного. Она приносит из фургона брызгалку и пшикает водой мне на волосы.

– Стой смирно, обсохни на солнышке. Не смей бегать. Не смей больше кушать торт. Не смей клеить бабочек на лицо. Впервые встречаю такого ребенка, который за пять минут устраивает полный тарарам.

Я стою, а двойняшки носятся вокруг меня как угорелые, так что я снова не могу удержаться от смеха.

Пастор Монро приезжает в большой машине, на которой много разных блестящих серебристых штучек. Он стоит рядом с фургоном, а Дороти протягивает ему на тарелке кусок бело-розового именинного торта. Он стоит с тарелкой в руках, и, похоже, торт не вызывает у него никакого аппетита.

– А как поживает наше чудотворное дитя? – Он переводит взгляд на меня.

– Хорошо, спасибо, – отвечаю я очень вежливо. Я смотрю вниз. На мне новое платье, оно достает почти до щиколоток. Я уже совсем забыла, каково это – носить брюки.

Дороти забирает у него тарелку – ясно, что он не будет есть торт. Он похлопывает себя по животу в том месте, где белая рубашка граничит с брюками, в них вдет коричневый кожаный ремень.

– Начал день с плотного завтрака, – поясняет он. – Не осталось места для торта.

Он заглядывает в наш фургон.

– Какой кошмар! Как вы тут живете, да еще впятером… – начинает он и обрывает себя, словно сказал, не подумав.

Я смотрю на дедушку. Я знаю, что он стыдится того, как мы живем, нашей одежды и вообще всего этого.

– Это же весело! – быстро говорю я, и трое взрослых оборачиваются на меня.

– Весело?

– Да. Гораздо лучше, чем в доме. Можно ехать, куда хочешь.

Я не выношу, когда у дедушки смущенный вид. Такой бывает, например, когда Дороти пилит его из-за кондоминиума, о котором она так мечтает. Говорит, что ипотечный кредит сейчас получить легко, его дают кому попало, даже таким, как мы.

– Ну что же, – произносит пастор Монро, потирая руки. – Тогда, может, поедем? Верующие ждут нас.

Перед тем как отправиться в путь, мы все молимся, закрыв глаза, а по дорожке мимо нас снуют люди – они идут в туалетную кабинку и обратно. Так жарко, что мне кажется – мы вот-вот расплавимся, но в машине уже через секунду становится прохладно. Я машу Мелоди и Силвер из окна, они с Дороти не едут с нами. Я думаю, что двойняшки теперь мои лучшие друзья.

– Додошка, а какой была моя мама в девять лет? – спрашиваю я.

Он отвечает, немного подумав и не поворачивая головы. Я вижу его спину в лучшем черном костюме и замечаю, что он потерся на воротнике.

– Она была такой, как ты, Кармел. Точь-в-точь, как ты. Маленький ангел.

Ну, я-то никакой не ангел. Значит, мама тоже им не была. С самого начала поездки я думаю – а вдруг в церкви я встречу Нико? Я так думаю каждый раз, когда мы едем на новое место, хотя прошло уже сто лет с тех пор, как я видела его.

Дедушка и пастор Монро разговаривают на переднем сиденье.

– Нужно начать со слепого нищего, который прозреет, – говорит пастор Монро.

– Да, и еще можно…

Пастор Монро прерывает дедушку:

– Всегда полезно для начала получить эмоциональный отклик. Может быть, вы позволите мне руководить ситуацией в этот раз?

– Хорошо, – соглашается дедушка и смотрит в окно.

От мысли про Нико я перехожу к мечтам о нем. Я не обращаю внимания на то, что мелькает за окном, потому что представляю дом, в котором мы с Нико будем жить вдвоем, только я и он, и мысленно обставляю его. Вешаю на окно оранжевые занавески, как у нас с мамой, ставлю большой удобный диван, на котором можно валяться и смотреть телевизор. На ужин мы с Нико готовим спагетти.

Машина подъезжает к церкви, и я вынуждена расстаться со своими мечтами. Церковь сложена из блестящих новых кирпичей, перед ней ровный газон – я таких никогда не видела. У каждого конца дорожки установлено по белому кресту.

– Вот мы и приехали, – говорит пастор Монро. Он огибает церковь и останавливает машину на стоянке.

– У вас тут чудесная церковь, друг мой, – замечает дедушка и высовывает голову в окно, чтобы получше разглядеть. – Весьма впечатляет.

Пастор Монро издает хмыканье, которое означает «еще бы».

Хотя сзади есть дверь, мы направляемся к парадному входу. Дедушка идет с одной стороны от меня, пастор – с другой.

– Готовы? – спрашивает пастор Монро.

Дедушка ничего не отвечает, только кивает, и мужчина открывает дверь. В центре зала лежит красный ковер, все стулья заняты людьми. Когда дверь открывается, они дружно оборачиваются и смотрят на нас. Смотрят мгновение, а потом начинают кричать, некоторые вскакивают с мест.

– Добро пожаловать, – говорит Монро, и, судя по голосу, он улыбается. Он пропускает нас с дедушкой вперед, а сам идет следом.

40

ОДИН ГОД СТО ШЕСТЬДЕСЯТ ДВА ДНЯ

Именно море спасло меня.

Я пристрастилась к плаванию – вдоль побережья Кромера, в том самом месте, где пыталась утопиться. Это было проявлением протеста. Смерть, ты не возьмешь меня. По крайней мере, пока есть хоть малейший шанс, хоть малейшая надежда. Горе, множество выкуренных сигарет, недосыпание и недоедание сделали мое тело слабым и вялым. Я должна снова стать сильной.

Я работала руками и ногами, непрерывно двигалась в такт то с большими белыми облаками, которые проплывали по огромному небу, то с розовато-серыми, которые проливались дождиком на мою голову, пока я плыла.

Иногда небо было абсолютно чистым, безоблачным.

Такой же чистой, как небо в это утро, я должна сделать свою жизнь, я слишком долго уходила в тот мир, где меня не знают, где меня не могут достать.

Наступил первый день учебы – я поступила на курсы медсестер. Слишком рано, говорили все. Я отвечала – боюсь, как бы не было поздно. Может, я провалилась в подвал и застряла там, и единственный способ выбраться из этой ловушки, который я смогла придумать, – курсы медсестер. Делать что-то для других людей.

И все равно я чуть не сбежала домой в этот первый день. Я припарковала машину возле курсов – одноэтажное здание шестидесятых годов. Шел дождь, от воды асфальт стал блестящим и множил двойников всех тех, для кого сегодня тоже был первый день учебы. Они выглядели такими – не могу подобрать слово – нормальными… В хорошем смысле слова обыкновенными. Какой мне уже никогда не бывать. Они закидывали сумки, тяжелые от книг, на плечи и шлепали по лужам, и поднимались ко входу по лестнице из трех ступенек. Я замедлила шаг. Разве смогу я присоединиться к ним, с их восхитительной обыкновенностью? Моя затея показалась мне безумной.

Я повернула обратно.

По мере того как я удалялась от этих людей и от этих трех ступенек, приближаясь к автостоянке, я еще раз передумала. Мужайся, сказала я себе, мужайся. Мужайся, говорила я и делала шаг вперед. Мужайся — еще один шаг. Мужайся — я нашла нужную аудиторию. Мужайся — и я открыла дверь.

Несколько человек взглянули на меня и улыбнулись, я улыбнулась в ответ.

Я заняла место за последним столом, вынула тетрадку и ручку, разложила перед собой. Другого способа нет, сказала я себе. Нужно что-то делать. Это единственный способ выжить. Если я буду делать что-то полезное, то, возможно, это хоть немного повлияет на то, что произошло. Да, это магическое мышление, но именно так я и рассуждала – если я предложу миру добро, мир ответит мне тем же и вернет Кармел. Вместо того чтобы беспрестанно рыскать, нужно делать добро. И тогда стрелка невидимых весов дрогнет и склонится в мою пользу. Я не могу сидеть день за днем в этом большом пустом доме, в котором половицы вздыхают и спрашивают: где она? – и буковое дерево стучит ветками в окно и спрашивает: она вернулась? И в который я не пускаю даже Грэма, который мне так нравится, держу его на расстоянии вытянутой руки.

Помимо всего прочего, есть еще одна причина, о которой я никому не говорила. Настоящая причина того, что я сижу в этой аудитории. И не убегаю домой.

Однажды я проснулась на диване. Уже был полдень, я плохо соображала, потому что накануне вечером перебрала виски. Я включила телевизор, не вставая с дивана, и увидела, как самолеты врезаются в башни. Увидев это, я подскочила, у меня перехватило дыхание, и в голове стучала одна мысль: «Ну, слава богу». Кажется, я даже крикнула: «Ну, слава богу!» Мне показалось, что наконец-то в мире произошло событие, по трагизму сопоставимое с катастрофой, которая разрушила мою жизнь.

Позже я отправилась на прогулку. Я шла по дороге, и, должна признаться, настроение у меня было хорошее. Какого же человека обнаружит Кармел, когда вернется? Монстра, который пропах виски и жадно набрасывается на человеческую трагедию, как собака на кусок мяса. А когда я возвращалась домой, загребая по тропинке своими пыльными «Веллингтонами», я подметила за собой еще кое-что.

Впервые за все время я просто шла по дороге, шла и никого не высматривала.

41

Запах болезни больше не напоминает мне кровь ягненка. Я привыкла к нему.

В церкви так часто называют меня Мёрси, что имя «Кармел» забывается. Когда это происходит, я беру лист бумаги и пишу на нем сто раз «Меня зовут Кармел». И кладу его в карман.

Далеко не все люди похожи на больных. Я слышу, как уголком рта они шепчут дедушке на ухо «рак». Дедушка всегда стоит рядом со мной. Я возлагаю руки на человека, чувствую, как протягиваются между нами провода, и зажмуриваю глаза, чтобы сосредоточиться и наполнить их энергией.

Иногда я думаю о том, что папа никогда не верил в Бога, да и мама сомневалась. Мне тревожно за них, все говорят, что человек после смерти попадет в ад, если не уверует.

Сегодня мы идем в больницу, хотя уже полночь и совсем темно. Дедушка и Монро подводят меня к боковой двери. Фонарь над ней не горит, и на лицо Монро, пока мы ждем, струится откуда-то бледно-зеленый свет. Человек в форме, похожей на синюю пижаму, выходит к нам. Пижама с трудом сходится на его толстом животе.

– Пойду проверю, свободен ли путь, – говорит он и уходит.

– Кто это? – спрашиваю я у дедушки.

– Медбрат, – улыбается дедушка в мою сторону.

Мужчина возвращается.

– Все в порядке, можем идти, только очень тихо, – говорит он.

Мы идем за медбратом по длинным освещенным коридорам. По обе стороны – комнаты, в которых спят люди.

– Мы здесь зачем, исцелять? – шепотом спрашиваю у дедушки. – Так тут слишком много больных.

– Не волнуйся. Нам нужен один, – отвечает он.

Наконец, мы останавливаемся и входим в комнату. Приборы гудят, как насекомые, они дышат вместо старика, который лежит на кровати.

– О нет. Нет. Только не этот человек, – говорю я еле слышно.

Медбрат стоит у двери.

– У нас мало времени, – говорит он через плечо.

Дедушка вынимает Библию из большого кармана своего пальто и начинает читать. Монро улыбается мне.

– Я не могу, – протестую я.

Они не слышат меня. Дедушка завершает чтение и говорит:

– Давай, дитя мое, возлагай руки.

– Я не могу, – уже громче говорю я.

– Почему, дитя мое? У нас нет времени на капризы. Мы должны управиться по-быстрому.

Над кроватью висит черное облако, ворочается, переваливается с боку на бок – медленно, грозно, тяжело. Монро и дедушка его не видят.

– Он мне не нравится. Я думаю… я думаю, он совершил много зла.

– Что такое ты говоришь, дитя? – Монро начинает сердиться. – Мистер Петерс – истинный христианин, добрый и верующий слуга Божий.

Мой мозг работает очень быстро и подсказывает мне: «Они не могут заставить тебя, Кармел, потому что без тебя они вообще ничего не могут. Сила в твоих руках, а не в их», – я впервые отчетливо осознаю это. Как будто луч света падает на эту мысль, как на предмет, который всегда находился на своем месте, но у меня не было случая заметить его.

– Я не буду ничего делать. Я не хочу, чтобы он выздоравливал, – заявляю я, и они изумленно смотрят на меня.

– Слушай, девочка… – Монро подходит вплотную ко мне, но я снова вижу черное облако над кроватью, и живот у меня сводит судорога.

– Нет, – произношу я. – Я…

Я пытаюсь подобрать правильное слово.

– Я отказываюсь, – говорю я и задерживаю дыхание. До сих пор я никогда не отказывалась.

Монро расстегивает свой пиджак и запускает руку под мышку. У меня мелькает мысль: может, он прячет там пистолет? Я застываю на месте, но Монро только говорит дедушке:

– Повлияйте же на нее, Деннис. Чего вы ждете?

Однако дедушка не успевает повлиять на меня, потому что за дверью слышится крик, и медсестра в маленькой белой шапочке отталкивает медбрата в синей пижаме:

– Какого черта здесь происходит?..

Монро поднимает руки и делает успокаивающий жест:

– Все хорошо. Наш христианский долг – помочь ближнему, мы исполняем…

Но она не дает ему договорить:

– Я получила строжайшее указание от членов семьи – никаких гостей вроде вас. Немедленно убирайтесь! Убирайтесь прочь со своими фокусами-покусами, благословениями и проклятиями! Еще минута – и я вызову полицию.

На ее щеках пылают два красных пятна, прядка волос выбилась из-под шапочки и падает на глаза.

– И еще ребенка втянули. Как не стыдно! Посреди ночи. Она в школу-то хоть ходит? Как ее зовут?

– Меня зовут Кармел, – отвечаю я как можно быстрей. – Меня зовут Кармел!

Я хочу, чтобы люди это узнали и запомнили.

– Хорошо, мы уйдем, – говорит дедушка. – Но на вашу совесть ляжет тяжкий грех: вы отказали этому человеку во спасении и отвергли исцеляющий дар, исходящий от Господа нашего.

– Ничего, я переживу это.

Нахмурившись и скрестив руки на груди, медсестра смотрит, как мы идем по коридору. Мимо меня проплывают комнаты со спящими людьми, похожие на ульи; я видела однажды улей на картинке в школе. Я гляжу на спины дедушки и Монро и думаю, что я совершаю ужасную ошибку, следуя за ними, что мне надо было бы повернуть обратно и побежать к той медсестре. Как было бы хорошо и спокойно – носить белую шапочку и белый халат и своими руками помогать людям в таком месте, как это, и самой принимать решения. Но дедушка в эту самую секунду оборачивается и говорит:

– Чего ты там плетешься? Пошевеливайся.

Мы заезжаем в закусочную, хоть уже и глубокая ночь. Мне покупают колу. Мужчины помешивают свой кофе и рассуждают о том, какое чудовище эта медсестра. Она напомнила мне маму – у мамы были такие же каштановые волосы, и она так же вспыхивала, когда считала, что кто-то поступает неправильно. Поэтому мне совсем не нравится, когда они говорят, что медсестра заслужила того, чтобы гореть в адском огне.

– Вот ведь твою чертову мать, – говорит пастор Монро. Он смотрит на меня, когда произносит эти слова, так что я не думаю, что они относятся к медсестре.

Дедушка поперхнулся и пролил горячий кофе себе на пальцы, когда услышал, как пастор сказал нечто грубое. Вот уж чего дедушка точно никогда не делает – он не ругается плохими словами и не чертыхается и терпеть не может, когда это делают другие. Он встает со своего места рядом со мной и идет к прилавку за салфетками, а мы с пастором Монро остаемся за столиком вдвоем и смотрим друг на друга, нас разделяет только шейкер с сахаром.

– С каких это пор ты так обнаглела? Тебя нужно посадить на короткий поводок, чтобы слушалась старших. Целительство, конечно, Божий дар, но он требует порядка и подчинения. Твое дело слушаться, а не решать, кого лечить, кого нет.

– Кого угодно, только не мистера Петерса, – бурчу я себе под нос, но он слышит.

– Твой старик позволяет тебе огрызаться?

Я молчу, только моргаю.

– Мёрси, я спрашиваю – твой старик позволяет тебе так разговаривать?

Кола, которую я выпила, подкатывает обратно к горлу и пузырьками выскакивает в рот, потому что пастор Монро наклоняется вперед, его пиджак оттопыривается, и я действительно вижу у него под мышкой пистолет. Дедушка возвращается и с тревогой смотрит на нас:

– Что случилось?

Монро откидывается назад на спинку стула, и я думаю – может, мне почудился этот пистолет под мышкой, хотя до сих пор стоит перед глазами его металлический блеск.

– Ничего, друг мой.

Дедушка садится, и они снова заводят разговор, но я едва слышу их голоса, потому что пустой стул рядом с Монро больше не пустует. Что-то темное ворочается на нем, лениво, тяжело.

Я сосу свою соломинку, и кола опять подкатывает к горлу, громыхая по пути, как поезд.

– Вот ведь твою чертову мать, – повторяет Монро. Он отхлебывает кофе и вытирает губы тыльной стороной ладони так, будто разрывает лицо.

Дедушка говорит:

– Ну не надо так. Не надо…

Глаза у меня начинают слипаться. Темное облако поднимается выше, зависает над головой Монро. Надувается, как шар, становится больше. Оно никуда не спешит. Я уверена, хоть и не вижу, что где-то там у него есть глаз, который вращается в разные стороны, неторопливо ощупывает все кругом, как луч прожектора. Это то самое облако, из больницы.

– Нельзя допускать безбожников в больницы, Деннис. Безбожники должны работать там, где им самое место, – в барах и казино.

– Мне нужно в туалет, – говорю я и слышу свой голос издалека, словно из соседней комнаты.

– Ступай, – произносит дедушка. Он откинулся на спинку красного стула и вытирает лицо платком.

Ноги у меня тяжелые, как будто к ним привязаны железные гири. На полпути я застываю. Я не знаю, куда идти – вперед или назад. Сзади у меня появилось другое лицо – лицо Мёрси, оно как будто приклеено к моей макушке, и она хочет идти в противоположную сторону, поэтому мы не двигаемся.

Я заставляю себя поднять ногу и сделать шаг в ту сторону, куда хочу я, и это так трудно, что мое лицо покрывается потом. Так, шаг за шагом, я добираюсь до туалета, закрываю за собой – за нами – дверь. Пластик на стене вокруг зеркала и на раковине блестит, словно покрыт бриллиантовыми каплями. Темно, горит только лампочка над зеркалом, которая освещает мое лицо. Бледное маленькое личико. Огромные глаза, как два булыжника. Рот – который так много может рассказать, но всегда молчит. Кармел исчезла. Я поворачиваюсь боком – нет, на макушке ее тоже нет, там только волосы. Из зеркала на меня смотрит Мёрси, это ее лицо. А там, в зале, темное облако караулит нас и ищет меня своим глазом-прожектором.

Оно хочет меня проглотить. Дедушка и пастор Монро тоже хотят. Они мечтают, чтобы Кармел превратилась в Мёрси. Чтобы две девочки стали одной.

– Прости, – заявляю я девочке в зеркале. – Но я хочу, чтобы Кармел вернулась сию же секунду.

Я начинаю говорить, и говорю очень горячо. Я должна успеть высказать все, пока не забыла:

– Ты вот что должна запомнить. Меня зовут Кармел Саммер Уэйкфорд. Я жила в Норфолке, это в Англии. Мою маму зовут Бет, моего папу зовут Пол. У него есть подруга, ее зовут Люси. Под окном нашего дома растет дерево, а возле задней двери живет паук в паутине. Умами была стеклянная кошка, она сидела на столике у кровати. А на стене висела картинка со словами: «В гостях хорошо, а дома лучше». Занавески на первом этаже нашего дома были оранжевые. Имя моей учительницы – миссис Бакфест. Однажды мы с папой плавали на лодке. Меня зовут Кармел. Меня зовут Кармел Саммер Уэйкфорд.

Я замолкаю и оглядываюсь.

Я Кармел. Я тут одна, больше никого нет.

42

ДВА ГОДА ДВЕСТИ ДЕСЯТЬ ДНЕЙ

У моих новых книг по анатомии были блестящие, яркие обложки. Я сидела вместе с Люси на диване и искала в них сведения о ребенке, который рос у нее в животе.

– Смотри, смотри, – говорила я. – Вот пуповина. Видишь, как она прикрепляется.

Она удивленно водила пальцем по рисунку.

Перед УЗИ она призналась:

– Я не хочу знать, мальчик это или девочка.

Я не стала расспрашивать почему. Если честно, я вздохнула с облегчением, когда у них родился мальчик, Джек: упакованный в конверт шумный сгусток здоровья, сильных конечностей и рано прорезавшихся зубов. Я рассматривала крошечное личико в поисках каких-то знаков, словно он мог принести послание из того первичного бульона, из которого возник, из той невидимой страны, в которой зарождаются младенцы и исчезают маленькие девочки. Но я видела только еще большую тайну.

– У Люси нет близких родственников, – сказал Пол. – Так что, если ты будешь рядом, ей будет легче.

Теперь они включали меня в свою жизнь уже не по доброте, а по необходимости. В тот день я подрулила на своей потрепанной машинке, с баночкой крема календулы в ящике для перчаток. Голос Люси по телефону был полон отчаяния и паники.

– Слава богу, – встретила она меня. – Он плачет не переставая.

Джек лежал на полу на пеленальном матрасике, в комнате пахло болезнью.

– Сними с него подгузник и помажь кремом, – сказала я. – И оставь полежать голеньким, пусть кожа проветрится. От этого раздражение пройдет.

Она склонилась над ним, сняла ползунки и расстегнула подгузник, нанесла крем на покрасневшую кожу.

– Какой ужас, правда?

– Немного свежего воздуха, и все пройдет.

В комнате был жуткий беспорядок, повсюду валялись зубные кольца, погремушки, груды неразобранной детской одежды, стояла ванночка с остывшей водой, хлопьями пены и пятнами талька на поверхности. У Люси волосы посеклись на концах – теперь не было времени раз в две недели посещать парикмахера, она до сих пор не сняла халат. Пола эти изменения в Люси ничуть не огорчали, но я понимала, что они огорчают саму Люси, всегда такую ухоженную и аккуратную.

– Спасибо, что пришла, – произнесла она. – Я совсем замоталась, и потом, у него так тяжело режутся зубки.

– Всегда готова помочь. Ты же знаешь.

Она рухнула на диван, так и не сняв полотенце с плеч.

– На прошлой неделе заходила Лорна. Мы с ней были такие закадычные подруги, а теперь не знаем, о чем поговорить. Джек все время срыгивал, и она не могла дождаться момента, чтобы уйти. С тобой я себя чувствую гораздо лучше. Странно, правда? – Она рассмеялась.

– Детские болячки такая ерунда по сравнению с тем, что я вижу на работе.

Джек успокоился, больше не плакал, дрыгал ножками, а красная кожа побледнела до розовой.

– Я представляю. – Она помолчала. – Грэм опять спрашивал о тебе.

– Вот как?

Я перевела взгляд на окно. Я ничего не говорила им о той ночи, которую мы провели вместе, и уверена, что он тоже. Мне было неловко, я не хотела, чтобы они подумали, будто я плохо отношусь к их другу.

Джек снова заплакал.

– С ним нужно пойти погулять. На свежем воздухе он успокоится, – сказала я.

– А не могла бы… – Она помолчала, потом продолжила: – Не могла бы ты с ним выйти? Я бы полчасика побыла одна, дух перевела.

Я вскочила, комната начала опрокидываться, угрожая сбросить Джека с его матрасика.

– Нет, не думаю, Люси.

– Хорошо. Не переживай. Я же так просто, пришло в голову. Я понимаю, у тебя дела.

– Нет, что ты. Не в этом дело…

Я не могла подобрать слова, руки бессильно повисли вдоль тела. Мне хотелось крикнуть: «Я же теряю детей, ты разве не знаешь?» Вместо этого я стояла, сжав губы, и молчала.

– Бет, спасибо тебе в любом случае. – Она вдруг догадалась: – Если хочешь, давай погуляем с ним вместе.

– Ты действительно доверяешь мне его? Ты готова? – выдохнула я.

– Ну конечно. О чем речь?

Она показала жестом – это же не твоя вина, Бет, и мне захотелось оправдать ее доверие.

Я сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, и сказала:

– Я пойду.

Люси надела на него стеганую курточку, шапочку, усадила в дорогущую коляску в форме корзины и пристегнула ремнями.

– Ну как, ты в порядке? – спросила она.

– Да, да. Можешь спокойно переводить дух. Видишь, – я взялась за ручку коляски, – мы в полном порядке. Правда, Джек?

Мы оказались на улице, дверь за нами закрылась. Мы с Джеком смотрели друг на друга в свете холодного серого дня. Накрапывал дождь, дорожка намокла.

На улице Джек, как я и предполагала, перестал плакать. Очутившись на свежем воздухе, он и думать забыл про свои пустяковые болячки и предался созерцанию мира, который проплывал мимо коляски, пока ее колеса оставляли две параллельные линии на дорожке. Я мысленно успокаивала себя, а вслух подбадривала разными словами: «Вот так мы гуляем, запросто и в свое удовольствие. Мы просто вышли прогуляться, чтобы мамочка могла отдохнуть. Она устала». Я пыталась заглушить другой, мерзкий голос, который твердил: «Потеряла одного ребенка, можешь потерять и другого. Моргнешь, на секунду отвернешься – и он исчезнет в эту секунду».

Мы прошли две, три улицы. Дома стали походить один на другой. Я подумала, что пора возвращаться. «Прекрати. Вы гуляете всего пять минут», – отругала я себя. Джек высвободил ручку из-под одеяла и помахал мне. Рукавичка слетела и повисла на веревочке. Впереди виднелись яркие синие конструкции игровой площадки, о которой упоминала Люси.

Я никогда не была на ней, тут стояло совершенно новое, прочное оборудование, покрашенное в цвета «Лето». Когда мы ехали, я чуть не задела мешки с собачьими какашками, которые кто-то повесил на перила.

– Вот почему люди так поступают, Джек? Хулиганы, правда же? – Я разговаривала для поднятия духа.

На площадке никого не было, я подвезла коляску к качелям, вытерла краешек своим шарфом и присела. Джек был прикован к коляске ремнями, как узник. Рискнуть, что ли? Я встала, огляделась вокруг. Мы были одни. Мои пальцы немного дрожали, когда я отстегивала пряжки, вынимала его из коляски и сажала себе на колени.

– Привет, Джек! – Я улыбнулась ему, он агукнул и потянул ручки к моим волосам, радуясь обретенной свободе.

Я пыталась найти в его синих глазах, в его крепеньком носике черты Люси или Пола, но никакого сходства не находила.

– Значит, ты у нас ни в кого не пошел, ты сам по себе, да?

Как странно, думала я. Вот новый человечек, который почти часть меня через Пола, а он совсем не знает Кармел. В нем нет никаких следов ее. Когда он подрастет, ее имя будет для него звучать как имя сказочного персонажа. Он станет взрослым, мир будет вертеться, жизнь будет продолжаться. Что-то мелькнуло перед глазами, словно будущее замаячило, и пропало.

– Может, я даже позвоню Грэму, – сказала я. – Что ты думаешь об этом?

Он ткнул в меня пальчиком, и я рассмеялась:

– Да нет, ты прав, я, конечно же, пошутила.

– У вас обоих такой довольный вид, – заметила Люси, когда мы вернулись.

Она была в платье, волосы аккуратно собраны в конский хвост.

– Да, так и есть. Скоро мы опять пойдем гулять, – сказала я. – Если ты не возражаешь. Дадим тебе отдохнуть.

Залезая в свою машину, чтобы ехать домой, я чувствовала в себе какую-то звенящую энергию, которая даже вызывала тревогу. Это ощущение, которое возникло, когда я держала Джека на руках, как будто ослабило тугой узел, затянутый на моем сердце, и мне стало легче дышать.

43

Дедушка говорит: «Айдахо – последнее место на земле, где человек может жить свободно. Власти тут не чинят препятствий».

По его тону, когда он говорит про власти, которые чинят препятствия, ясно, что ничего хорошего в этом нет. Поэтому мы приехали сюда. А еще потому, что он хочет отделаться от пастора Монро, я это точно знаю. Пастор Монро вообразил, что он начальник над дедушкой. Я знаю, потому что дедушка мне как-то сказал:

– Он хочет забрать тебя, мы должны держать ухо востро.

– Так почему ты не скажешь ему, что ты мой дедушка? – спрашиваю я.

Но дедушка только закрывает глаза руками, как будто ему невыносима даже мысль, что меня могут забрать.

Никакой пастор Монро нам больше и не нужен, потому что денег у нас теперь навалом. Доллары не умещаются в полую Библию, торчат из нее. Мы даже обложку не можем закрыть. Дороти прячет доллары у себя под подушкой, а потом поглаживает ее, как будто баюкает ребенка.

Я смотрю в поле, а растения как будто кивают мне и Мелоди, которая сидит рядом на лестнице. Что-то такое есть в солнечном свете, в покое природы вокруг, отчего я чувствую себя счастливой. Сначала я даже не распознаю это чувство, так долго жила без него. На мгновение я испытываю чувство вины от того, что счастлива, хотя мама умерла, но я знаю, как она хотела всегда, чтобы я была счастлива, и от этой мысли мне снова становится хорошо.

Вдалеке я вижу старого фермера. Мы остановились на его поле. Он подходит к Дороти, протягивает ей оранжевый горшок с крышкой:

– Ужин для вас и вашей семьи.

Он взглядывает на меня, и я замечаю в его глазах страх.

– Ну, как она? – спрашивает Дороти.

Прошлым вечером я ходила возлагать руки на его жену. Ее кожа была сухой и шершавой, как лист старой бумаги. В доме пахло очень странно, а когда я рассказала об этом Силвер, она захихикала и сказала: «Свинячий корм». Я не поняла, что она имеет в виду, пока не увидела у них в саду сегодня утром свинью.

– Она выглядит бодрее. Попросила на завтрак яйцо. Клянусь вам, не помню, когда она в последний раз ела яйцо.

Он снова встречается взглядом со мной и опускает глаза. Мне становится не по себе. Неприятное чувство не проходит, пока он не отправляется восвояси.

– Мелоди, я тебе что-то скажу по секрету, только ты поклянись, что сохранишь это в тайне.

Глаза у нее становятся большие, но она кивает.

– Когда я вырасту, я больше не буду этим заниматься с дедушкой и с Монро.

– Почему?

– Я хочу лечить людей, но нормально – без завываний и молитв. В приличном месте. Например, в больнице.

– А папа и Монро об этом знают?

– Нет. Только ты. Никому не скажешь?

– Нет, конечно. Но все же ты будь осторожна. Мне кажется, им это не понравится.

Дороти подходит с оранжевым горшком в руках.

– Смотри-ка, ты прямо звездой заделалась!

Она произносит это, как будто осуждает меня.

Как будто я специально выставляюсь. Я ничего не говорю в ответ, и она поднимает горшок повыше.

– Ну, хватит болтать. Давайте посмотрим, что притащил нам старик. Достойна ли его стряпня того, чтобы попасть нам в рот.

На щеках у нее проступили красные пятна, такое впечатление, что она куда-то торопится, хотя мы никуда не собираемся. Утром мне становится известно куда.

Едва проснувшись, я понимаю – Дороти с двойняшками сбежали. В фургоне тишина. Я вспоминаю ночные шорохи, скрип кроватей, шепот. Я сижу, выпрямившись на кровати, тяжело дышу. Фургон кажется таким зловещим. Откидные кровати пусты. Многие вещи исчезли.

– Додошка? – зову я. Может, он тоже сбежал? Может, я осталась одна на свете?

Я иду на цыпочках, останавливаюсь за занавеской и прислушиваюсь. До меня доносится чье-то дыхание.

– Додошка! – зову я громче. – Это ты?

Никакого ответа, поэтому я проскальзываю за занавеску. Дедушкино тело возвышается под одеялом – на кровати он один.

– Додошка, вставай! У нас беда.

Он спит в спортивном костюме и выглядит спросонок не так, как обычно. Лицо у него розоватое, и вид без очков смешной. Я ведь никогда раньше не видела его в постели, хотя она совсем рядом, за занавеской.

– Что случилось? – Он тянется к полке и пытается нащупать свои очки.

– Дороти и двойняшки. Они сбежали. – Я чувствую, что сейчас расплачусь.

Он садится, надевает очки. Теперь он выглядит более привычно.

– Может, они отлучились на прогулку? Или купить что-нибудь.

Он вылезает из кровати, покачивает ногами в воздухе, чтобы попасть на коврик с цветами. Ногти на ногах у него старые и корявые. Странно находиться так близко от него – я даже чувствую его странный запах. Дедушка выходит за занавеску прямо в спортивном костюме, так он раньше никогда не поступал.

– Посмотри, сколько вещей они взяли с собой. – Я открываю их шкаф: там пусто, если не считать пары совсем старых платьев.

Я начинаю хлюпать носом. Пусть Дороти бывала злой и я понимала, что мамой она мне не станет, я все же совсем не хотела, чтобы она уходила, а тем более – Мелоди. Я не хочу оставаться с дедушкой один на один.

Лицо у него становится напряженным, лоб надувается под растрепанными седыми волосами, он до сих пор не причесался.

– Аки тати в нощи… – тихо говорит он.

– Может, еще вернутся? – надеюсь я и вытираю нос рукавом ночной рубашки.

Он идет за занавеску и возвращается с денежной Библией. Открывает – она пуста, как кокосовый орех. Он стоит какое-то время неподвижно, смотрит на нее. Мы озираемся, чтобы проверить, что еще пропало, и перечисляем друг другу:

– Новые кастрюли.

– Хорошие наволочки и рюкзаки.

– Мои часы. – Лоб у него надулся так, что того и гляди лопнет. – И моя записная книжка.

– А книжка-то ей зачем? – Я так хотела перечитать ее еще раз.

Он опять заходит за занавеску, и оттуда доносится «как улика», но я не уверена, что правильно расслышала. Он одевается, и я делаю то же самое по свою сторону занавески. Потом он велит мне сесть рядом с ним в кабину на то место, которое обычно занимала Дороти, и мы долго-долго едем, высматривая их по сторонам дороги. Мы доезжаем до автобусной станции, бродим среди людей с рюкзаками, которые ждут автобусов. Машины приходят и уходят, но Дороти нет среди людей вокруг. Ни Дороти, ни девочек.

– Наверное, она поехала к себе в Мексику. Ей нравится, что там все время тепло, – говорю я.

Теперь мы едем обратно. Как странно сидеть в кабине на ее месте. Это означает, что жизнь на самом деле полностью переменилась.

– У них тяжелый багаж, – прибавляю я.

Я представляю, как они бредут по пыльной дороге, сгибаясь под тяжестью рюкзаков, к которым привязаны кастрюли.

– Она, верно, хочет найти двойняшкам мужей, прожаренных на солнце, – говорит дедушка. Его губы вытягиваются в ниточку, а глаз за стеклами очков я не вижу – в линзах отражается белесое небо.

– Да что ты, им же только одиннадцать, – удивляюсь я. – Они маленькие.

– У них там замуж выходят рано. Чертова Мексика, будь она неладна. Они же язычники, варвары.

Я никогда раньше не слышала, чтобы он чертыхался. Я вспоминаю черепа, которые прятала Дороти, и думаю, что он, наверное, говорит об этом. Если он, конечно, знал о них, но это неважно.

Дедушка продолжает:

– Язычники. Девочек выдадут замуж, едва им исполнится двенадцать. Таков был ее план, она задумала это с самого начала. Лгунья, воровка.

Я выглядываю в окно. Бедная Мелоди, бедная Силвер. Выходить замуж, когда тебе всего двенадцать лет. Я представляю их в день свадьбы, обе в одинаковых белых платьях с пышными растопыренными юбками. Мужья у них взрослые, волосатые. Может, Дороти даже найдет для них близнецов, ведь она всегда покупает им все одинаковое. Девочки не будут любить своих мужей, не будут чувствовать то, что я чувствую к Нико, они будут дрожать под своими пышными белыми платьями.

Это ужасно глупо, но я никак не могу отделаться от одной мысли: Мелоди не сможет теперь учиться письму. А ведь она добилась в последнее время больших успехов, и ей оно нравилось больше всего.

Когда мы возвращаемся на нашу стоянку и дедушка идет за водой, я смотрю на всю ту пустоту, которая осталась после их бегства, и вспоминаю бабочек, которые порхали в глазах у Дороти, – ее тайные мысли, которые она прятала от дедушки. Я сижу на кровати, вокруг тишина, мне так одиноко без них, что кажется, я не вынесу этого. Я беру подушку, чтобы хоть к чему-то прижаться.

И тут я замечаю ее. Маленькая книжечка с приклеенной фотографией Мёрси внутри – ее паспорт. Он лежал у меня под подушкой, и я знаю, знаю точно, что это Мелоди засунула его туда перед тем, как бежать.

Она не хотела, чтобы я оставалась одна. Она хотела, чтобы со мной рядом был другой ребенок. Я открываю книжечку, и личико Мёрси смотрит на меня. Я засовываю паспорт в карман и решаю никогда не расставаться с ним. Теперь Мёрси будет моей сестрой – вот что хотела мне сказать Мелоди.

44

ДВА ГОДА ТРИСТА ОДИН ДЕНЬ

Пятнадцать лет прошло с тех пор, как я была в родительском доме последний раз.

Черно-белая плитка на дорожке блестит после дождя, который прошел десять минут назад. Я не ступала по ней со времен ранней юности. Вест-Хемпстед. Вилла.

Холл все тот же. Приглушенный зеленоватый свет, под зеркалом позолоченный столик с перекрещенными ножками, пухлые белые губы шелковых орхидей рядом с телефоном цвета авокадо. С этого телефона я обычно звонила Полу, заправляя прядку волос за ухо, улыбаясь в кругляшок трубки и поворачиваясь спиной к закрытой двери в гостиную, где, я знала, мама прислушивается изо всех сил. Я встретила его, когда мы с подругами ходили в поход. «Я так и знала, что нам не следовало тебя отпускать, так и знала». Охваченная страстью, я предпочла Пола университету в Эдинбурге или другому ВУЗу где-то на восточном побережье. Подразумевалось, что я должна учиться где-то там, а я, если честно, опасалась, что его любовь не выдержит моего пребывания в холодном шотландском городе в течение четырех лет.

Тот же самый запах у нижней площадки лестницы, раньше я его никак не определяла, даже, наверное, не замечала, но сейчас, после стольких лет отсутствия, легко разложила на составляющие – консервированные фрукты и полироль для мебели.

В гостиной мы с мамой расположились на чистейших, без единого пятнышка, серых бархатных креслах с зеленой бахромой на подушках. Обе сели не глубоко, на край. Мамины синие глаза осматривали меня с головы до ног, как будто она не могла до конца поверить, что я после стольких лет снова дома. Цвет ее глаз похож на папин просто до неприличия, и, когда я подросла, они подчас казались мне не столько мужем и женой, сколько братом и сестрой. Но ведь и у меня глаза такого же синего цвета. Упаковочные коробки стояли одна на другой возле стены. Они продавали свою виллу, а на вырученные деньги собирались купить квартиру в Лондоне и домик в Норфолке. Я была им очень благодарна за их поддержку и вот теперь приехала, в свою очередь, помочь с переездом.

– Как подвигаются дела? – спросила я.

– Прекрасно. Ты знаешь, сколько вещей накапливается с годами. Так странно встречаться с ними снова, рассматривать.

Потом мы молчим. Когда мы встречались в Норфолке, все было по-другому, там мы чувствовали себя легко друг с другом. Но мое возвращение в отчий дом после стольких лет отсутствия, казалось, раздуло какую-то еле тлевшую искру. В атмосфере ощущалось некоторое замешательство. Ведь в таких семьях, как наша, раздоры и скандалы исключены. Хотя, безусловно, бывало всякое – в том числе исчезновение дочерей. Как в любой другой семье.

Я заметила тележку с напитками и предложила, чтобы разрядить атмосферу:

– Может, выпьем за встречу?

Тележку явно приводили в движение только ради гостей, бутылки и бокалы выстроились шеренгами и сияли, отсвечивая зеленью оливкового ковра, который лежал на полу. Мама колебалась, и я сказала:

– Я не алкоголичка, ты же знаешь. Я просто хотела выпить для настроения.

Я покончила с вечерами, а то и с целыми днями, проведенными в парах виски, они остались в прошлом.

– Почему бы и нет?

Она сходила за льдом и подвезла тележку поближе к нам, а на ковре, где та стояла, остались четыре ямки. Толкая тележку, она слегка покачивала бедрами, изображая официантку, специально, чтобы рассмешить меня. И я действительно рассмеялась.

– У тебя до сих пор прекрасная фигура, – сказала я, потому что меня поразили ее стройные бедра в элегантных серых брюках.

– Спасибо, – ответила она, слегка покраснела и дотронулась рукой до ключицы.

Потом отвинчивание крышек, шипение, звон бокалов – на этот раз мама изображала учительницу химии, которая ставит эксперимент, и я снова рассмеялась. Мы пригубили, вдыхая запах можжевельника, и с бокалом в руке я стала бродить по комнате, рассматривая старых знакомцев: вот огромная китайская ваза – когда это на ней появилась трещина? Вот персидский ковер с узором золотисто-лососевого цвета. Что было новым для меня – так это скучный лондонский свет, падавший из окон.

Я подошла к коробкам, еще не запечатанным, и стала перебирать их содержимое – вот поваренные книги, чуть замасленные, потому что стояли на кухне, вот фигурки – лица проступают через упаковочный полиэтилен с пупырышками, вот медный отросток настенного бра торчит, как олений рог, а вот и мягкий бархат фотоальбома. Как будто мои пальцы именно его искали все это время, к нему прокладывали путь. Мягкое прикосновение обложки к моей коже, вынимаю альбом и листаю, пока не встречаю фотографию Кармел – черно-белую, перламутровую, крупным планом.

Я не видела раньше этой фотографии. Глаза Кармел, мягкий и лучистый взгляд, особый студийный свет. Ей тут лет одиннадцать-двенадцать, она постарше, чем была тогда…

В дверях появилась мама. Она выходила за льдом, но, увидев мое потрясенное лицо, мгновенно оказалась рядом со мной.

– Бет, дорогая, это же моя мама. Разве ты не помнишь – я говорила тебе, что Кармел с ней на одно лицо?

Я трясу головой.

– Дорогая, ты сама не своя. Присядь.

Я беру альбом с собой в кресло.

Мама делает еще один коктейль – на этот раз без спектакля – и протягивает мне влажный бокал.

– Я всегда считала, думала, что Кармел похожа на своего отца.

Черно-белое лицо смотрит на меня – оно не веселое, не грустное и даже не безмятежное. Я не могу определить его выражение.

– Ну и весьма безосновательно. – Ее губы чуть кривятся, когда она говорит о Поле, с этим она ничего не может поделать. – Когда я увидела фотографии Кармел в газетах, я просто не могла поверить своим глазам.

– Расскажи мне о ней, о твоей маме, – прошу я, мне не терпится узнать все про нее.

– Не знаю, что тебе рассказать.

– Все. Почему ты никогда не говорила о ней, когда я была девочкой? – До меня только сейчас это дошло.

– Да, пожалуй, не говорила.

– Но почему? Почему?

– Ну, она была… она… – Я вижу, как темнеет мамино лицо, как будто она погружается в туннель воспоминаний. – Она была… Мне всегда вспоминается, как я иду позади нее, а заколки из ее волос выскакивают и падают на землю. Представляешь?

Мама улыбается в бокал со льдом.

– Она была совершенно не похожа на других мам.

– Чем не похожа?

– Ну, не знаю, как сказать. Рассеянная, что ли. Не от мира сего. Например, наденет свое великолепное красное пальто, а воротник забудет пристегнуть, и он болтается на одной пуговице. Или печет кекс, а яйца забудет положить. Мелочи, конечно. Но я стеснялась ее – да, нужно честно признаться в этом. Я не любила говорить о ней, потому что испытывала стыд за нее, а стыд рождал чувство вины – как-никак она моя мама. Проще было все это забыть. Я хотела, чтобы она была обычной, как все.

– А она не была?

– Нет. И чем дальше, тем хуже. Папа тогда служил во флоте, поэтому она творила, что хотела. Она вбила себе в голову эти идеи… ну, она связалась с этими людьми. Что-то вроде спиритов, я думаю. Мы сновали по всему городу. Из одного дома в другой. Среди них были такие бедные и страшные, что описать невозможно. Война давно закончилась, но ты имей в виду, что люди все еще жили в антисанитарных условиях, и болезни косили целые районы Лондона. Она вообразила себе, что способна как-то помочь этим людям. Это все была чистая фантазия, конечно. Но она входила в спальню какой-нибудь больной, закрывала за собой дверь, а мы с братом оставались сидеть за дверью и смотреть на всклокоченного мужа больной и старались не дышать, чтобы не вдыхать смрадный воздух. В конце концов, я отказалась заходить с ней в дома, тогда она стала запирать меня в машине. – Моя мама делает большой глоток. – Потом я подросла, и твой дедушка вышел в отставку, и я оставалась с ним, и смотрела, как он мастерит что-нибудь – модели кораблей, например. Мне это так нравилось… такое облегчение.

– А что стало с ней?

– Она умерла довольно молодой. В страшных мучениях – какой-то рак по женской части. Я не знаю подробностей, потому что об этом избегали говорить. А ее «друзья», – мама фыркает, – исчезли без следа, насколько мне известно. Ни один не пришел ей помочь. Да и что они могли там, где медицина бессильна.

Мы посидели еще немного молча, перекатывая кубики льда в бокалах, потом я извинилась и вышла. Я хотела остаться одна и в тишине, в ванной, переварить все, что узнала, привести в порядок мысли. Когда я шла по коридору, меня привлекла приоткрытая дверь, в которой мелькнул оранжевый свет.

Я толкнула дверь в мою девичью спальню, и мое сердце сжалось второй раз за этот день, потому что здесь ничего не изменилось. Прозрачное сари висело на окне, где я его когда-то повесила, и превращало серый лондонский свет в оранжевый тропический. Россыпь фотографий моих школьных подружек на стене над комодом, все улыбаются, позируют на камеру. Большая золотистая банка лака для волос «Элнет» и щетка для начесывания волос. В корзине на тумбочке возле кровати – груда бус из секонд-хенда и дешевых ожерелий. Я опускаюсь на кровать, она покрыта другим сари – я всегда стремилась добавить красок в этот дом, и пытаюсь сосредоточиться. Сначала Элис со своим рассказом, теперь эта история. Но как я ни пыталась привести свои мысли в порядок, они рассыпались, как пирамидка из домино.

Я взяла из стопки диск – Pet Shop Boys, – и провела пальцем по пластмассовой обложке – идеально чистая, ни пылинки. Значит, мама приходит сюда и вытирает пыль. Неужели смириться никогда невозможно? Я окинула взглядом комнату, которая содержалась в такой чистоте и порядке, и подумала: возможно, не только я, но многие матери превращают комнаты своих дочерей в святилище.

45

Когда у меня пошли первые месячные, я знала, что это такое, потому что мама когда-то говорила мне о том, что рано или поздно такое случается с каждой девочкой.

Я не знаю, тринадцать лет – правильный возраст или нет, детали я не запомнила. Когда это произошло впервые, мне страшно не хватало Дороти. Если бы она была рядом, она бы подсказала, что делать, дала совет. Но рядом нет никого, кроме дедушки, а с ним не станешь обсуждать такие вещи, как месячные.

Я запихиваю в трусы комок туалетной бумаги.

– Можешь здесь остановиться?

Дедушка смотрит в окно на одноэтажный город – по сути, единственная улица с магазинами.

– Зачем?

– Мне нужно кое-что купить.

Из-за туалетной бумаги в трусах я переваливаюсь, как утка, когда иду к магазину. На продавщице за прилавком надет розовый фирменный халат поверх обычной одежды.

– Мне нужен ваш совет, – говорю я. – Что полагается делать, когда начинаются месячные?

– О, моя дорогая! У тебя нет мамы, тебе не с кем посоветоваться? И никаких родственниц?

Я хватаю с витрины упаковку жвачки и бросаю на прилавок:

– Нету. Вот это тоже посчитайте, пожалуйста.

Она с сочувствием смотрит на меня, вынимает из ящика тугие упаковки.

– Начать лучше с прокладок, – говорит она. – Для большего комфорта.

Когда я возвращаюсь в фургон, дедушка спрашивает:

– Чего ты там накупила?

Продавщица сложила прокладки в большой мешок с розовыми полосками, чтобы не видно было, что я несу.

На такую тему с дедушкой сложно говорить. Я напрягаю мозги, чтобы придумать ответ.

– Кое-что для женщин, – наконец, выдавливаю я.

– Но ты же еще маленькая! – Он очень удивлен.

Я ничего не отвечаю, он продолжает вести фургон, при этом выражение удивления не покидает его лица.

Я думаю о продавщице из магазина, о том, какая она добрая. Как сочувственно на меня посмотрела, когда узнала, что у меня нет матери и обо мне некому позаботиться.

Я привыкла сама заботиться о себе.

Мы едем, пока не оказываемся в окрестностях какого-то городка. Дедушка сказал, как он называется, но я забыла, а переспрашивать не хочу. В последнее время он мучается от сильных болей, не только в хромой ноге, но и в руках тоже. Когда он просыпается, пальцы у него скрючены. Ему требуется два часа, чтобы разогнуть их, но и тогда они болят. Иногда я пытаюсь возлагать руки на него. Я закрываю глаза и жду, когда появятся покалывание и звон, но никогда ничего не происходит. С дедушкой у меня ничего не получается. Он, правда, больше не сердится, как в первый раз там, под деревом. Он просто грустит оттого, что я не могу помочь ему, как помогаю остальным.

Когда мы выезжаем из города, с этими дымящими трубами, дедушка просит меня сесть за руль. Бывает, что я веду машину сама. Он научил меня, потому что часто его руки болят так сильно, что он не может держать руль. Конечно, я сажусь за руль в безлюдных местах, чтобы никто не видел. Я спросила его, когда я смогу сдать экзамен на права, а он ответил «никогда». Никогда – потому что я въехала в страну нелегально. А это значит, что мы должны соблюдать осторожность, иначе меня депортируют. По этой же причине я вряд ли смогу когда-либо устроиться на работу и все такое.

Из окна фургона местность кажется грязной, как будто покрыта черной пылью. В полях стоят какие-то механизмы, дедушка говорит, что они предназначены для горной разработки.

– Давай остановимся, – говорю я. – Я проголодалась, поедим где-нибудь.

Мы останавливаемся и меняемся местами, прежде чем подъехать к закусочной. Я знаю, куда мы направляемся, – я узнала эти места, а мы всегда бываем в одной и той же закусочной, когда проезжаем по этой дороге. Мы с дедушкой не так умело, как Дороти, ведем хозяйство и готовим, поэтому питаемся в основном пиццей, куриными крылышками и тому подобной едой. Я беру с собой умывальные принадлежности.

– Закажи мне «Маргариту», Додошка. А я пока помоюсь.

Я наполняю раковину чудесной горячей водой, снимаю куртку и вешаю на крючок для полотенец. Куртка у меня теперь на манер солдатской. На груди – золотые пуговицы, на плечах – погоны. Я нашла ее в секонд-хенде. Я по-прежнему ношу одежду красного цвета. Мне нравится красный, и он напоминает мне, что я Кармел. Я требую, чтобы дедушка так меня называл, когда мы не работаем. Я снимаю футболку и намыливаюсь, стоя в джинсах и майке. Окунаю голову в раковину и мою волосы. Потом сушусь под горячим воздухом из сушилки.

Две женщины с сильно накрашенными лицами очень пристально наблюдают за мной, пока моют руки в соседних раковинах, но это меня не волнует. Меня волнует моя чистота. Теперь, когда у меня начались месячные, соблюдать гигиену стало трудней, тем более что я должна скрывать их от дедушки. Эти любопытные тетки, которые пялятся на меня, не знают жизни и не понимают, каково это – жить так, как я. Я полагаю, что они каждый день моются в нормальных ваннах. Плещутся в горячей воде, сколько хотят, как дельфины.

Я бросаю на них суровый взгляд, они перестают пялиться на меня и переключают все свое внимание на собственные руки с накрашенными ногтями, которые намыливают под струей воды.

За едой я выдавливаю для дедушки кетчуп из пакетика, потому что пальцы его не слушаются. Он сидит и смотрит в окно. В последнее время он больше молчит.

– Куда ты смотришь, Додошка?

Я выдавливаю кетчуп на свою картошку фри. Я так люблю кетчуп, что взяла себе целых три пакетика.

– Так, на людей, на машины, – говорит он.

Я тоже гляжу в окно – автомобили и фургоны подъезжают и отъезжают после того, как люди поедят, и на их место приходят новые. Дедушка уже минут десять держит пиццу в руке и не прикасается к ней.

– Ты бы лучше ел, а то твоя пицца совсем остынет, – напоминаю ему я.

Но он что-то бормочет и смотрит на пиццу с таким недоумением, словно впервые ее видит.

– Ну, что будем теперь делать? – спрашиваю я.

Меня очень беспокоят наши дела. Обычно мы зарабатываем деньги моими руками, но дедушка всякий раз начинает психовать. Стоит нам задержаться в каком-то месте, как он говорит, что нас тут слишком хорошо знают, что меня непременно отнимут у него. Когда он начинает психовать, мы садимся в фургон и уезжаем, а это значит, что на новом месте приходится все начинать сначала. Еще это значит, что в Библии у нас не осталось ни одного доллара.

Дедушка откашливается.

– Скоро состоится большой съезд верующих, мне сообщили.

– Вот как?

– Я связался с Монро, он организует.

– Но мне казалось, что ты больше не хочешь иметь с ним дела, разве нет?

– Нищие не выбирают.

Я обдумываю его слова. Да, пожалуй, мы немного похожи на нищих.

– Нужно ехать. Это наш шанс.

– Что-то мне это не по душе.

– Ты и вправду стала слишком независимой. Ты должна слушаться меня.

– Нет. Ты же знаешь, я терпеть не могу больших сборищ. Толпа бесит меня.

Мы постоянно спорим друг с другом. И ничего не можем с этим поделать.

Он расплачивается и идет заправлять фургон, а я, чтобы чем-то заняться, собираю грязную посуду на поднос и несу на прилавок. Там мужчина надевает фартук – он только что заступил на смену.

– Привет, – говорит он. – А у меня что-то есть для тебя.

Он протягивает руку на полку, где лежат бумажные цыплята и запасные солонки, и достает письмо.

– Я знал, что рано или поздно вы заедете сюда. Я помню тебя.

На письме написано: «Для Кармел Мёрси Пэйтрон (девочка, которая всегда носит красное пальто и всегда ходит со стариком-проповедником). Закусочная Сту, Питтсбург, США».

Я хочу сразу вскрыть конверт, но дедушка с улицы машет мне рукой, показывает, что нужно спешить. Я прячу письмо в карман, чтобы он не увидел.

46

ПЯТЬ ЛЕТ СТО ПЯТЬ ДНЕЙ

Ночью, во время дежурства, люди превращаются в куски плоти, прикрытые тонкими больничными одеялами.

Ночью в больнице начинается особая жизнь. Она напоминает подземное царство: тусклый свет ночников, скрип дезинфицированных половиц под ногами докторов, напряженные моменты кризов, когда персонал и пациенты состязаются со смертью – чья возьмет, покашливание, которое разносится по коридорам, вскрики больных во сне, неожиданные взрывы смеха из комнаты медсестер.

Я предпочитаю работать по ночам. Я лучше чувствую себя в такой обстановке, когда ощущаешь: обыденность хрупка, как яичная скорлупа. Сверни за угол – и от нее не останется и следа.

Все мои поиски не привели меня к Кармел. Они привели меня сюда. Здесь я приобрела репутацию знающей, выдержанной, профессиональной медсестры. Когда я думаю о Кармел, перед глазами возникает образ блестящей иголки: кругом огромный мир, а в нем крошечная иголочка.

Дважды мне показалось, что я видела ее в больнице, краешком глаза.

Однажды она стояла возле кровати безнадежно больного ребенка. Ее голова наклонена к нему, глаза серьезно глядят ему в лицо, руки в карманах красного пальто. В другой раз – в конце коридора, с поднятой то ли в приветствии, то ли в прощании рукой.

Все прочее время она присутствовала как постоянно ощущаемая мной пустота в пространстве, что-то вроде призрака.

Сначала я верила, что мои штудии помогут мне разгадать загадку человеческого существа, понять, как мы зарождаемся, как находим друг друга… живая протоплазма возникает из другой, ранее существовавшей протоплазмы… В результате возник еще один ребенок. Пол зашел ко мне на дежурство сказать, что Люси увезли рожать.

– Она быстро разродится, – произнес он. – В прошлый раз было так.

Его глаза ярко блестели.

Однако, как ни странно, вторые роды оказались затяжными. Я заставляла себя думать о работе, заполняла медкарты, готовила их к утреннему обходу. Но каждый раз, когда в сестринской звонил телефон, кидалась к нему.

Утро уже занималось за окнами, когда Пол снова пришел ко мне.

– Ей пришлось нелегко, – сказал он, под глазами у него залегли черные круги. – Бет, это девочка. Родилась девочка.

– Девочка… – тупо повторила я.

Он протянул руки ко мне, через его плечо я видела тележку с лекарствами, сегодня была моя очередь развозить их, красные и синие пластиковые баночки выстроились рядами. Мне показалось, что из здания откачали воздух, а в родильное отделение выше этажом в прозрачную кроватку подложили бомбу, завернутую в розовое одеяльце.

– Девочка, – еще раз повторила я, и тут мы прижались друг к другу, и смочили шеи друг друга слезами, толком не понимая, это были слезы горести или радости, и те, и другие смешались.

– Пойдем, ты посмотришь на нее.

Я затрясла головой и схватилась за ручку тележки с лекарствами.

– Люси нужен отдых.

– Всего на минутку, прошу тебя. Лучше это сделать сразу. Я хочу, чтобы все было хорошо, Бет. Не надо, чтобы какая-то тень нависла над ней, она всего лишь ребенок.

Ну да, злая волшебница пришла на крестины и наложила на девочку проклятье – вот чего они боятся, в глубине души, конечно. Они хотят заручиться моим благословением.

Люси улыбнулась усталой улыбкой и протянула розового младенца, который спал у нее на руках.

– Познакомься с Флорой, – сказала она.

Я взяла живое тепло в руки.

– Здравствуй, Флора, – прошептала я, и, конечно, никакая это была не бомба, а младенец, обессилевший после тягости рождения. – Будь счастлива, Флора, будь счастлива.

Когда они втроем покидали больницу, я стояла на крыльце и махала им, а потом вернулась к своим заботам, мелким делам: напоить среди ночи лежачего больного, расправить скомканные простыни, вынести судно, чтобы поддержать гигиену и спасти человеческое достоинство.

Когда я ехала домой после смены, вставала алая заря, и я представляла себе – сзади сидит Кармел, мы вместе могли бы возвращаться домой. Вернется ли она? Нет, не в этот раз. Так когда же? Я бросила ключи в медное блюдо у входа и мельком взглянула на себя в зеркало. Волосы: короткий боб, деловая стрижка соответствует профессии медсестры. Лицо: более худое, чем прежде. Деньги, которые я теперь зарабатывала, позволили мне заняться домом. Я купила краски и покрасила стены на первом этаже в теплый дынный цвет. Ей понравится этот цвет.

Наверху, в комнате Кармел, я вписала на карту имя «Флора» ярким фломастером. Джек, Флора, Грэм – новые имена на карте, и я отметила про себя, как разветвляется, усложняется, преобразуется схема по мере того, как вбирает в себя новых людей и новые места.

Я оглядела комнату, вспомнила свою спальню в родительском доме. Каждый вечер, отправляясь спать, я останавливаюсь на лестничной площадке возле комнаты Кармел. Обычно я не открываю дверь, но иногда захожу и рассматриваю ее одеяло, ее сложенные футболки, ее рисунки, ее книги, нежно глажу их. Разворачиваю папиросную бумагу и смотрю на новые красные туфли. Раз они со мной, она не может уйти от меня навсегда.

47

Весь день я сгораю от желания прочитать письмо, но не могу выбрать момент, потому что дедушка все время рядом. Кроме того, наш фургон сломался. Авария случилась прямо посреди дороги, в чистом поле.

Мы вылезаем из машины, в последний момент я прихватываю одеяло на случай, если дедушка захочет присесть отдохнуть.

– Давай притормозим какую-нибудь попутку и попросим помощи, – предлагаю я.

Дедушка останавливается.

– Этого нельзя делать! Откуда мы знаем, кто в машине – друг или враг. Нет, я помню, тут неподалеку, в нескольких милях, есть город. – Он дергает головой в сторону каких-то холмов. – Мы там попросим помощи.

Мы бредем по дороге, и я думаю – может, он и прав, потому что, когда редкие машины проезжают мимо, люди из них смотрят на нас такими глазами, словно думают про себя: «бродяги, шаромыжники», как говаривала Дороти.

Вокруг тихо и пустынно, так что делается даже страшновато, а небо как будто давит на нас. Холмы начинают чернеть. Я иду следом за дедушкой, шаг в шаг. Я думаю: мы двое ковыляем среди этих холмов, как два разбойника, скованных одной цепью. Даже если бы я раздобыла самую острую в мире пилу, я не смогла бы перепилить эту цепь. Эта цепь страшной тяжестью висит на моих ногах, не дает жить.

Я решаю смотреть только на дедушкину спину, большую и неуклюжую в черном пальто. На толстой ткани начинают образовываться пятна от холодных капель.

– Ты что-нибудь видишь? – спрашиваю я в конце концов.

Он смотрит вперед.

– Не очень, но виднеются огни.

Я выступаю из-за его спины и смотрю вдаль. Там и правда мигают яркие огни, но ясно, что они находятся очень-очень далеко от нас.

– Похоже, тут расстояние гораздо больше, чем несколько миль. Может, нам лучше выбрать другой путь? Вернуться в тот город, откуда мы уехали.

– Нет, что ты! Он еще дальше, и потом, разве можно входить в него без машины и без оружия. На нас могут напасть. Нас могут избить и ограбить.

– Могут. Что ж, тогда идем дальше.

И мы идем, наши следы отпечатываются на обочине дороги. Мне почему-то это приятно, что мы оставляем какой-то след. Мы отходим подальше от дороги, когда приближается какой-нибудь автомобиль, и стоим неподвижно, пока он не проедет, чтобы нас не заметили. Дедушка идет все медленнее и медленнее, от хромоты все его тело содрогается, капли на его пальто раскачиваются, как сотни ребятишек, повисших на своем любимом папочке.

– Додошка, давай я пойду впереди. Ты голову повесил и ничего не видишь, кроме своих ботинок.

– Я больше не могу, – стонет он. – У меня нет сил. Давай устроим привал.

– Давай. Отдохнем, и тогда, может быть, к тебе вернется твоя энергия, и мы сможем идти дальше. А может, возвратимся в фургон, там переночуем, а утром подумаем, как дальше быть?

– Нет, у меня нет сил, – повторяет он. – Я больше не могу сделать ни шага. Нога горит огнем. Нам нужно помолиться. Никогда мы не нуждались в помощи так, как сейчас.

Я вижу его лицо в закатном солнце, оно перекошено от боли. И мне становится не на шутку страшно, мы ведь здесь совсем одни.

– Давай, садись тут, с краю, – говорю я, и дедушка с трудом усаживается на траву. Устраиваясь, он держится за мою руку, чтобы не упасть.

– Вот ведь как дела обернулись, Кармел. Нас подвергают жестоким испытаниям. А все ведь могло быть иначе. Когда я думаю, как все могло бы сложиться…

– Нам нужно помолиться, ты сказал, – напоминаю я ему, потому что он отвлекся. – Будем просить о помощи?

– Да, да. Только…

– Что?

– У меня совсем не осталось сил. Не могла бы ты произнести молитву вместо меня? Только в этот раз?

Я думаю с минуту. Это, конечно, нарушает наши обычаи.

– Хорошо, попытаюсь. По-твоему, это поможет?

Я присаживаюсь рядом с ним, чтобы он мог сжать мои ладони между своими. Я знаю, что он любит так делать, и думаю, что он пытается при этом украдкой ухватить частицу моей целительной энергии, но мне не жалко, пусть.

– Просто говори, что тебе подсказывает сердце, – просит он.

Я закрываю глаза.

– Дорогой Бог. – Я напряженно думаю, что же сказать. – Иногда ты делаешь этот мир таким, что в нем очень трудно жить. Если можешь, пошли, пожалуйста, нам новый грузовик. И несколько долларов нам тоже не помешают.

Потом я молчу какое-то время, потому что прошу о встрече с Нико и не хочу, чтобы дедушка слышал эту часть молитвы. Потом я открываю глаза – дедушка смотрит на меня, и вид у него крайне недовольный.

– Это не слишком благочестивая молитва.

– Но ты же сам велел – говори, что подсказывает сердце.

– Ты не смеешь требовать у Бога земных вещей, словно обращаешься в службу доставки. Бог – это тебе не торговый каталог. И собственного гаража у него нет.

– Ну ладно, давай попробую еще раз, – вздыхаю я.

– Нет, я думаю, с тебя хватит.

– Но…

У меня вдруг возникает желание помолиться о маме, но я не хочу ему говорить об этом. И признаваться, что мне кажется, будто она видит нас сейчас, хотя я и понимаю, что это невозможно.

– Хватит молитв на сегодня. Я не уверен, что Богу вообще угодно слушать такие вещи.

Я решаю отложить свою молитву и помолиться о маме позже. Я поднимаюсь с корточек и тут кое-что замечаю.

– Смотри, Додошка, смотри! Там канава, у тебя за спиной.

Мы вовремя перестали молиться: если бы продолжали еще какое-то время, то стало бы совсем темно и я бы не заметила эту канаву.

Никогда в жизни я не приходила в такой восторг при виде канавы. Я прыгаю в нее, присаживаюсь на корточки и ощупываю дно.

– Тут сухо. Совершенно сухо. – Я выпрыгиваю обратно. – Мы можем здесь устроиться на ночь.

Дедушка, похоже, доволен тем, что за него решают, что делать.

– Ну что ж, давай, если ты так считаешь, дитя мое.

Я помогаю ему спуститься в канаву. На дне даже растет что-то вроде папоротника, так что мы будем спать не на голой земле. Я закутываю его в одеяло, а уголок сворачиваю, чтобы получилась подушка ему под голову. Он так устал, что засыпает в то же мгновение, как только вытягивает ноги. Я помню про письмо, но побаиваюсь его достать. Наконец решаюсь и тихонечко лезу в карман. При звуке разрываемого конверта он начинает ворочаться и что-то бормотать во сне, я замираю. Но я должна хотя бы взглянуть, от кого письмо. Поэтому я жду, пока он заснет покрепче, и надеюсь, что к тому моменту еще не стемнеет окончательно и хватит света хоть что-то разобрать.

И вот, наконец, когда он захрапел, я читаю:

«Розовый дом

Дуранго

Чихуахуа

Мексика

Дорогая Кармел!

Я очень надеюсь что ты получишь мое письмо. Я разослала целых десять штук по разным местам где мы обычно останавливались. Может хоть одному письму повезет и оно попадет в твои руки.

Ой Кармел ты видишь как хорошо я пишу теперь? Я сделала все чтобы продолжить занятия. И вот теперь я довольно хорошо пишу и читаю по-английски и по-испански. Я часто вспоминаю тебя Кармел.

Мама купила нам дом тут. У него два этажа. Цвет у него темно-розовый. Это самый яркий дом в городе. Люди всегда называют его когда объясняют как пройти. Говорят поверните направо у розового дома или поверните налево у розового дома. Это потому что наш дом стоит на перекрестке. Мама говорит она получила все о чем только мечтала и теперь никогда в жизни не будет никому прислуживать сыта по горло. Наш папа хотел вернуться к нам когда узнал что у нас дом. Сидел под окнами три целых дня пока мама не облила его со второго этажа кипятком. Он и убежал с воем по улице. Он был такой злой. Я подумала что нам снова придется прятаться от него как раньше. Но мы больше его не видели. Мама говорит она живет как в раю. Она разводит цветы перед домом а за домом помидоры. Иногда я вижу тебя во сне. Один раз ты приснилась мне животным которое умеет говорить. Но только я не разобрала какое животное.

Иногда мама говорит надо было тебя забрать с собой. Я думаю она тоже скучает по тебе. Еще она говорит ты бы тут сделала состояние если учесть какой у мексиканцев характер. Они такие падкие на все религиозное. А иногда она говорит что с тобой мы бы проблем огребли по полной. Я все время скучаю по тебе Кармел. Интересно ты все еще везде пишешь свое имя? Ты все еще хочешь работать в больнице как помнишь ты говорила?

Силвер носит модные платья и гуляет или сидит на скамейке. Надеется завлечь кавалеров. Но тут нет кавалеров. Целыми днями только старая желтая собака ходит по улице и самое интересное что происходит – если вдруг она остановится и начнет выкусывать блох. Мне все равно что тут такая скука. Я хочу только чтобы ты была с нами Кармел. Мы бы снова читали и писали про всякое-разное вместе. Я думаю увидимся мы снова или нет. Скорее всего что нет.

Твоя любящая сестра

Мелоди».

Я касаюсь пальцем ее имени на бумаге и думаю о розовом доме под ярким солнцем, который удалось купить на те доллары, которые Дороти украла. Я рада за Мелоди, но мне кажется это несправедливым по отношению к нам с дедушкой – мы ночуем в канаве, наш фургон сломан. Я натягиваю на себя краешек дедушкиного одеяла и молюсь за Мелоди и за маму. Маме я говорю, что люблю ее и надеюсь, что она видит нас сверху, если находится на небесах. Но потом я беру последние слова обратно, потому что понимаю – это совсем ни к чему, чтобы она видела, как я сплю в канаве, укрытая краешком одеяла.

Утром я просыпаюсь гораздо раньше дедушки. У неба необычный и красивый цвет – серый с пурпурным, и поэтому кажется, что воздух вокруг такой же. Я выскальзываю из-под одеяла, которое во сне сбилось. Я окоченела от холода после сна на земле и, чтобы согреться, подтягиваю колени к подбородку и дышу на руки.

Дедушка мирно спит. От дыхания одеяло на груди поднимается и опускается. Птичка садится ему на грудь, прыгает и клюет одеяло, как будто ищет там пропитание. Дует приятный легкий ветерок, пошевеливает траву. Дедушка постепенно просыпается – начинает ворочаться и кряхтеть, птичка вспархивает и улетает. Дедушка садится, до половины прикрытый одеялом.

– Где это мы? – озирается он, потом вспоминает. Лицо напрягается и мрачнеет. – Что теперь будет, Кармел? Что с нами будет?

Я не знаю, что отвечать, поэтому продолжаю дышать на свои руки, согревая их.

Он поднимает глаза к небу:

– Молю тебя, Господи, обрати свой взор на нужду нашу…

Я тоже поднимаю глаза к небу и наблюдаю за тем, как плывут пурпурно-серые облака. Он все молится и молится. Наконец, он прерывает молитву, чтобы сказать:

– Мы должны соединить наши ладони в молитве.

Я отмахиваюсь, потому что считаю, что от молитв уже пора перейти к делу. Считаю, что нужно составить план действий, а не молиться. И вообще, сегодня я сердита на Бога и вспоминаю, что папа не верил в его существование, да и мама сильно сомневалась.

Дедушка вынимает очки из верхнего кармана пальто и протирает их. Без очков его глаза выглядят какими-то голыми и бледными.

– Упрямое дитя, Бог видит и слышит нас. Как ты смеешь думать, что Его не существует?

Иногда мне кажется, что он читает мои мысли. От этого мурашки бегут по спине.

На этот раз я не хочу вступать с ним в спор – хотя он, как видно, не прочь поспорить. Я начинаю прыгать, чтобы размять онемевшие ноги.

– Нет, ты скажи, что на самом деле думаешь, – пристает он, решительно не желая оставить меня в покое.

– Все эти разговоры с небом – пустая трата времени. Небо не занимается нашими делами, ему хватает своих дел, и скоро оно устроит дождь. Так что нам лучше пошевеливаться.

Но дед хватается руками за голову и восклицает:

– Как это можно, чтобы ты, именно ты говорила такие слова? Я взрастил тебя, воспитал тебя, а теперь ты городишь такую ересь – что небу нет дела до нас! Ты отрицаешь Бога, который избрал тебя среди всех людей и сделал своим орудием. Это тягчайший грех, дитя мое. Ты убиваешь меня такими словами. Я сражен до глубины души.

Я терпеть не могу, когда дедушка выставляет меня ангелом или святой. Я хочу быть нормальным человеком.

– Все дело в людях, Додошка. Такие мысли сами приходят в голову.

– А я? Почему мне за все годы не приходили в голову такие мысли?

Его плечи поднимаются, как будто он собирается заплакать.

– Ну, так уж получилось. Как есть, так есть. Откуда я знаю почему. – Больше я ничего не могу сказать.

Какое-то время мы молчим, потом он начинает говорить сквозь пальцы, потому что его руки прижаты к лицу:

– Иногда мне кажется, что кто-то преследует нас, Кармел.

– Что это значит?

– Я вижу его. Иногда, мельком. В зеркале фургона, например. Или в окне…

– Кого ты видишь, Додошка? О чем ты говоришь?

– Ему нужна ты. Он покушается на мою собственность. Он не отстанет никогда…

Я кричу, чтобы пробиться к нему, потому что иначе он меня не слышит:

– Додошка, ты о ком? Кто преследует нас? Зачем?

– Чтобы спасти тебя. Чтобы вернуть.

– Спасти – от кого?

– Отмени…

– Додошка, ты сошел с ума. Кто он такой? Как выглядит?

Он раздвигает пальцы, и я вижу один его глаз:

– Не знаю. Я видел только шляпу. Иногда плащ. Каждый раз он выглядит по-другому.

Я вздыхаю:

– Додошка, мне кажется, что это твои фантазии. Успокойся и перестань думать про людей в шляпах. Почему ты все время боишься, что меня отнимут у тебя? – Теперь, кажется, у меня лоб походит на головку чеснока.

– Ты права. Ты же принадлежишь мне.

– Нет, я не принадлежу тебе. – Я пинаю ногой высокую траву. – Я же не посылка. И вообще, я никогда не спрашивала, но почему ты забрал меня к себе?

– Ты прекрасно знаешь почему, дитя мое. Потому что твой отец отказался от тебя. Я взял на себя это бремя, эту ответственность, потому что твой отец повел себя как эгоист.

– Да, но с тех пор он мог и передумать, – выпаливаю я то, что не раз приходило мне в голову.

Я ковыряю носком ботинка землю, потому что знаю – не следовало этого говорить. Он молчит, но, когда я поднимаю глаза, у него такое выражение лица, что я леденею. Иголки вонзаются в мое тело сразу, без подготовки.

– Может, нам лучше положить этому конец прямо сейчас? – говорит он.

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, покончим сейчас, одним махом. Раз – и готово.

Я истошно кричу:

– Заткнись! Ты, старый идиот! Ты…

Он быстро встает, как будто нога у него совсем не болит, одеяло падает на землю. Я вижу дикий прилив его прежней силы, его плечи расправляются, его руки становятся большими.

– Ты не ребенок, ты дьявол!

И тут у меня вылетает:

– Кто такая Мёрси, старик? Кто она?

– Это ты.

– Нет, та, другая Мёрси. Настоящая Мёрси по паспорту. Что ты сделал с ней? Где она?

Он тихо спрашивает:

– Что ты знаешь про Мёрси, шпионка?

Иголки впиваются в мое тело с такой силой, что я с трудом стою на ногах.

– Ничего. Я хочу знать, что она жива. Это так? Или ты убил ее? – Я уже не кричу, я визжу. – Что произошло?

У него такой вид, что ясно: если он сейчас ударит кого-нибудь, тот упадет замертво.

– Замолчи, дьявол! – рычит он.

Но я не замолкаю, не могу.

– Так теперь я, значит, дьявол? Ну, так живи сам!

Я выпрыгиваю из канавы, засовываю руки в карманы и шагаю по дороге. Потом останавливаюсь и оглядываюсь:

– И еще знаешь что? Правильно мама не хотела с тобой разговаривать. И ссору ведь ты затеял, верно? И мама не захотела бы, чтобы я жила с тобой.

Я поворачиваюсь и продолжаю путь.

– Кармел! – кричит он вслед. – Кармел, вернись! Никому ты не нужна, кроме меня. Это правда, поверь!

Моя голова опускается все ниже и ниже.

– Кармел, пожалуйста! Прошу тебя!

Я слышу его жалобные крики, делаю еще несколько шагов, а потом решимость покидает меня. Я оглядываюсь – он стоит по колено в грязи, торчит из нее, большой и черный. Но он не кажется смешным. Он кажется зловещим и опасным, как колдун.

– Кармел, помоги мне! Помоги выбраться отсюда. Ты же не можешь бросить меня.

Я больше не чувствую злости, только усталость и безнадежность.

– Нужно позвонить пастору. У него на съезде верующих нас хотя бы накормят и напоят. Нам помогут.

Я не знаю, как это объяснить. Наверное, сказались годы, проведенные с ним, когда я так старалась не забывать, что я Кармел, а не Мёрси. И тоска по маме с папой. И моя идиотская одежда, в которой я выгляжу, как клоун из цирка. Но внезапно я поняла, что, наверное, ему все же удалось проделать со мной этот фокус. Однажды ночью он вскрыл меня и вынул Кармел. Бывают такие русские куклы: одна вставляется в другую. И он вставил вместо Кармел, у которой было мое лицо, куклу со своим лицом, и запустил таймер, и точно знал, что в нужный момент эта кукла появится по его зову на обочине этой дороги.

Я начинаю себя жалеть. Как мне хочется быть нормальной, такой, как все. Болтать с друзьями, носить нормальные шарфы и ботинки, нормально праздновать дни рождения, получать нормальные подарки вроде мобильных телефонов. Собирать портфель на завтра, а потом спать в нормальной кровати под цветным абажуром. Я вижу таких детей в каждом городе, который мы проезжаем. Они сидят в кафе и хихикают, обсуждая свои секреты, как раньше мы с Сарой. Они болтают и смеются и при этом помешивают длинной ложечкой молочный коктейль в высоком бокале. У девочек розовые ногти под цвет свитера, а на веках перламутровые блестки.

Я чувствую спрятанную внутри меня куклу с дедушкиным лицом и думаю, смогу ли я когда-нибудь избавиться от нее. Он больше не выглядит сильным, он согнулся пополам и всхлипывает, как котенок.

– Все в порядке, Додошка. Я не брошу тебя.

Я вздыхаю, моя энергия сочится на дорогу, капает в канаву и стекает к его ногам.

– Не переживай, – говорю я ему. – Все будет хорошо.

– Ты моя девочка, – произносит он и протягивает мне руку, чтобы я помогла ему выбраться из канавы. – Мы не должны больше ссориться. Мы же остались вдвоем на всем белом свете, мы обязаны заботиться друг о друге.

48

Дедушка говорит, что Монро ждет нас и сгорает от нетерпения заключить в свои объятия. Похоже, дедушка забыл, как мы стремились отделаться от этого Монро. Когда я слышу, что Монро нас ждет, я представляю себе паука, который раскинул паутину и ждет добычу. На этот раз пастор раскинул свою паутину в Техасе, и вот, пожалуйста, мы тут как тут.

– Так и знала – все закончится тем, что мы вернемся к нему, – ворчу я, пока мы с нашими жалкими пожитками в руках идем по подъездной дорожке к его дому.

– Что опять такое? Чего ты там бубнишь?

Может, дедушка и глуховат на правое ухо, но, когда ему надо, он все прекрасно слышит.

Я говорю:

– До чего же миленький домик у нашего друга мистера Монро. А денежки откуда? Обобрал этих несчастных, которых созывает, чтобы я возлагала на них руки – дети со spina bifida[5], мужчины со скрюченными руками, женщины с выкидышами и парни, которые думают, что раннее облысение нуждается в целительстве…

Дедушка останавливается посреди дорожки и пристально смотрит на меня.

– Мистер Монро – божий человек. Мы должны относиться к нему с почтением. Он дает нам приют в своем доме в год бедствий. Ты должна вести себя прилично, Кармел. Может быть, теперь у нас начнется новая жизнь. Если мистер Монро захочет нас оставить при себе, то можно считать, что небо услышало наши молитвы. Не вздумай все испортить своим гонором. Честное слово, я не знаю, какой бес вселился в тебя в последнее время.

Я отвечаю, что тоже не знаю – я и правда не знаю.

– Это очень важно для нас, Кармел. В самом деле важно.

Он стоит прямо перед входной дверью мистера Монро, но не звонит, медлит. Белые колонны возвышаются по обе стороны от входа – как в той гостинице, где мы впервые встретились с пастором много лет назад.

Я смотрю на дедушкины очки, заклеенные пластырем. Он разбил их, протирая, когда мы ехали на рейсовом автобусе. Я смотрю, как дрожит его рука, в которой он держит свой нехитрый багаж – запасная рубашка, Библия, носки, все влезло в старую спортивную сумку. Я смотрю, как он то подносит свободную руку к дверному звонку, то снова опускает.

– Ладно, Додошка, – говорю я, мне хочется утешить его. – Все будет на пять с плюсом.

И сама нажимаю на звонок.

Монро везет нас на своем огромном внедорожнике на съезд верующих. Мы с дедушкой словно король с королевой восседаем на заднем сиденье, наши колени укрыты уютным пушистым пледом. Мы сидим так высоко, что мне хочется помахать людям, которые идут мимо нас по дороге. Они задирают головы, чтобы взглянуть на нас, когда мы проезжаем мимо, и я улыбаюсь им.

Монро ведет машину, но все время оглядывается назад, потому что очень возбужден и хочет поговорить.

– Нет, ну ты только посмотри на них, Деннис. Только посмотри. Наша маленькая техасская община, а народу-то сколько идет! Это что-то библейское. Да, именно так. Вспоминается въезд Иисуса в Иерусалим. Его встречала такая же толпа.

– Только Иисус вроде не на джипе въезжал в Иерусалим. – Когда я говорю это, дедушка бросает на меня взгляд. Угрожающий взгляд. Хоть бы уж очки себе починил. А то вид совершенно дурацкий.

Дедушка меняет тему, чтобы отвлечь пастора от моих слов, хотя я не понимаю, что плохого в них – это же факт, с ним не поспоришь. Я ведь не говорю о том, что вообще-то вся эта история ложь. Это совершенно взбесило бы дедушку, я знаю.

– Я слышал по радио, что приближается снежная буря. На севере большие разрушения. – Голос у дедушки встревоженный.

– Ах, это! Ну, что вы хотите. Они ведь там такие безбожники, в этом вся причина. До нас ураган не дойдет, затихнет по дороге. А им пощекочет пятки своим ледяным дыханием, чтобы помнили об адском пламени, которое будет лизать их в Судный день.

Дедушка посмеивается. Он всегда соглашается с пастором Монро, хотя мне кажется, что в каком-то смысле он умнее. Странным образом разговоры про ад настраивают дедушку на бодрый лад, как будто ему ничего не угрожает. Как будто он считает, что попадет в число избранных, которые спасутся и от ледяного озера, и от огненного. Но я знаю, что бывают минуты, когда он не очень-то уверен в этом.

– Да-да! Вокруг нас воздвигнется стена изо льда, и они останутся по ту сторону, а мы будем внутри. Они будут смотреть на нас, мечтать присоединиться к нам, но будет уже поздно. Мы будем во внутреннем круге, а они во внешнем…

Монро поглядывает на него через плечо. По правде говоря, в эти дни дедушка часто производит странное впечатление. Говорит невпопад, несет что-то несусветное. Как будто пытается играть какую-то роль, которая ему не подходит, и, как ни старается, получается ужасно. Мне становится немного жаль его – Монро смотрит на него сверху вниз и наверняка думает: «Что за урод?» Я не раз слышала, как он говорит о ком-то эти слова. Поэтому я выкрикиваю: «Аминь!», и дедушка вздрагивает так, что чуть из кожи вон не выскакивает, – от неожиданности, до сих пор-то я сидела тихо.

Монро усмехается. Он успел отвыкнуть от дедушкиных странностей.

– Аминь! – кричит он вслед за мной. – Аллилуйя!

А дедушка отворачивается и смотрит в окно, как будто мы оскорбили его уши. Я вижу, что он готов впасть в это свое мрачное настроение. И правда, он поворачивается ко мне и внимательно смотрит.

– Ты пользуешься косметикой?

Он угадал, это губная помада и немного пудры. Я нашла в ванной у Монро косметику его жены и решила чуточку попробовать, совсем капельку. Я была уверена, что дедушка ничего не заметит.

– Что ты, дедушка! Откуда у меня косметика?

Он хмыкает и наклоняется ближе ко мне:

– Ты сегодня выглядишь совсем как женщина.

– Перестань, Деннис. Она же большая девочка, – вмешивается пастор Монро, но дедушка уже глубоко впал в свое настроение. Он понимает, что очередная попытка произвести впечатление на Монро провалилась.

– Дьявол содержит фабрику, на которой изготавливает косметику для женщин, чтобы те размалевывали себе лица. Там есть цех, где демоны делают помаду и придумывают ей названия вроде «Пылающее сердце», хотя единственное пылающее сердце бьется в груди Иисуса!

Ох, дедушка, что-то твои демоны, которые делают подарки, чтобы соблазнять женщин, больше похожи на гномов Санта-Клауса. Кроме того, косметика принадлежит жене пастора Монро, и твои слова, что она от дьявола, означают, что жена пастора Монро тоже от дьявола. Поэтому я говорю, хоть и знаю, что дедушка разозлится:

– Ой, правда? А я думала, что косметику делает «Л’Ореаль».

К моему удивлению, пастор Монро фыркает от смеха, и я думаю: тебе нравится, когда дедушка выглядит дураком, потому что тогда ты чувствуешь себя на высоте. Дедушка снова отворачивается к окну, и мне его жалко, потому что у пастора Монро огромный дом, а у нас нет ничего, так как дедушка не умеет устраиваться в жизни. Я засовываю руку под плед, нащупываю его руку, сухую и шишковатую, и кладу свою сверху.

Толпа, которая движется по дороге рядом с джипом, становится гуще. Впереди едет автобус, на его дверцах нарисован большой крест, из которого вырываются языки пламени.

Мы паркуемся в VIP-зоне, которая отделена натянутой веревкой. На многих машинах имеются надписи вроде «Я отдал свое сердце Иисусу. А ты?» и картинки – большое сердце в виде огненного шара. Увидев это, я прижимаю руку к своему сердцу, потому что оно тоже начинает пылать.

Я смотрю на небо.

Раньше оно было голубое, а теперь побелело. Сегодня такой день, когда дышится тяжело и воздух наполнен какой-то тревогой, – вроде того, когда мы ночевали в канаве.

Дедушка достает из джипа потертую синюю спортивную сумку.

– Тут твое платье.

То самое платье, которое я получила на свой поддельный день рождения, когда мне исполнилось девять лет. Тогда оно подходило мне по размеру и сидело хорошо, как все вещи, которые покупала Дороти. Но сейчас я с трудом влезаю в него. Если есть что-то хорошее в бегстве Дороти, так это то, что я снова стала носить джинсы.

– Это старье, – говорю я. Поверить не могу, что он таскает за собой такой хлам. – Зачем ты взял это барахло?

Я заметила его в сумке, разложенное поверх других вещей, еще когда мы были у Монро. Мое платье с кружевными оборками, которое напоминает старомодную нижнюю юбку. А под ним галстуки. Библия с выемкой. Шмотье из нашей прежней жизни с Дороти.

– Ты сможешь переодеться, если захочешь.

– Ладно, посмотрим, – бурчу я.

Дедушка с Монро перестают обращать на меня внимание. Они оба устремляются вперед, притворяясь перед самими собой, что они молоды и полны – как бы это выразиться – напора. На обоих длинные черные пальто, а на Монро еще и шляпа. Они занимают очень много места, пока идут между машинами от парковки к палаткам, туда, где люди собрались и ждут их. Дедушка сегодня хромает гораздо меньше, как это бывает всегда, когда он возбужден.

Я снова смотрю на небо.

– Чего ты там высматриваешь? – спрашивает Монро, обернувшись. Улыбка сошла с его лица, так что больше не видны его зубищи. А с закрытым ртом его лицо похоже на гладкую желто-розовую дыньку с моргающими глазками.

Я не могу сдвинуться с места ни за какие коврижки. У неба ненормально белый цвет, мои ноги приросли к земле. Я вижу в воздухе завиток ледяного ветра, он касается моего лица. Белое небо набухает, колышутся тени, вспышка выхватывает дедушку и Монро, которые стоят рядом со мной. Давно такого не было. Когда-то я говорила дедушке об этих состояниях, а он ответил, что это, наверное, побочный эффект от тех лекарств, которые мне давали, когда везли сюда, потому что я тогда сильно заболела. Но я думала, что все давно прошло.

– С ней такое бывает иногда, – суетится дедушка и с кряхтением опускается, несмотря на боль, на колени передо мной. Он берет меня за лодыжки и пытается оторвать мои ноги от земли. – Ничего страшного, сейчас пройдет. Это не продлится долго.

Монро засовывает руки в карманы, спирали холода завиваются вокруг него, как будто он нюхал что-то белое и чихнул. Он их не видит, как я, но чувствует и слегка дрожит.

– Я надеюсь, что не продлится, Деннис. У меня были, конечно, сомнения на ваш счет. Но я рискнул, поставил на карту свою репутацию. Если она будет выделываться…

– Нет, нет, она не будет. Кармел, ну помоги же мне немного!

Бац! И я прихожу в себя, а мои ноги вновь подчиняются мне.

– Не волнуйся, Додошка. – Я протягиваю руку и глажу его седые волосы, они оказываются неожиданно шелковистыми, как будто он воспользовался бальзамом-ополаскивателем «Пантин», который стоит в ванной у Монро. Может, мы с дедушкой не так уж сильно различаемся?

– Вот, видишь, – говорю я и отрываю ногу от земли.

Монро вынужден подать дедушке руку, чтобы помочь ему подняться.

Мы переходим через дорогу и направляемся к палаткам. Между ними протоптаны пыльные тропинки. Валы холода еще не докатились сюда, или, может, они находятся так высоко, что я не в состоянии их ощутить. Из палаток доносятся молитвы и песнопения. Это звучит примерно так: бормотание – вскрик, бормотание – вскрик. Я знаю, что бормотание – это проповедник, который говорит про Господа, а вскрик – это толпа, которая возглашает «Аллилуйя».

– Смотри, Додошка, смотри! – Я останавливаюсь, и дедушка с тревогой глядит на меня – не приключилось ли что-нибудь со мной опять, но я указываю ему на другой конец поля, где из земли торчит огромный черный крест, который вонзается в белесое небо.

Монро усмехается:

– Эффектная декорация, как считаете?

Я киваю, но дедушка стоит как вкопанный и не сводит глаз с черного креста.

– Это орудие Высшего суда, – говорит он.

– Что еще такое? – спрашивает Монро. Очевидно, что мы с дедушкой его раздражаем. Все эти осложнения и остановки, вместо того чтобы быстро дойти до места и начать.

– Сегодня. Сегодня свершится суд надо мной.

Дедушка трясется весь с головы до ног, и, по правде говоря, мне делается страшно. Он старый и слабый, но ближе его у меня никого нет после мамы и папы. Бог знает, что бы вообще со мной стало, если бы не он.

– Да за что тебя судить? – спрашивает Монро.

– За Мёрси. За то, что бросил ее там…

– Да вот же она, стоит перед тобой.

Дедушка переводит взгляд на мое лицо:

– Ах… да.

Но я-то знаю, что он говорит не обо мне, и вся покрываюсь мурашками.

– Ну ладно, старина. – Монро разговаривает с дедушкой, как с домашней скотиной. – Успокойся, старина. Не будет сегодня никакого суда. Это просто декорация, для эффекта.

Мы заходим в палатку, которая раскинута в самом углу поля. Я сижу на сцене, которая покрыта синим ковром, болтаю ногами.

Из микрофонов доносится шум, голоса. «Слышно, слышно меня?»

Монро с дедушкой возятся с микрофонами, настраивают их. Слышно, как они посмеиваются. Они похожи на двух проказничающих школьников, пока дедушкин смех не переходит в кашель, а затем в хрип.

Я смотрю в пустой зал. Скоро все стулья заполнятся. Дедушка будет произносить проповедь, но все будут ерзать, скучать и ждать главного аттракциона. Главный аттракцион – это я. Сейчас они придут. Притащат свои больные ноги и руки. Своих больных детей. Свои больные кости и незаживающие ожоги. Свои болезни, с которыми они не могут обратиться к врачу, потому что у них нет страховки. Я уже слышу, как они шумят, галдят, требуют начинать, и от их натиска мне хочется лечь прямо тут, на сцене, и уснуть.

49

ПЯТЬ ЛЕТ ДВЕСТИ ОДИН ДЕНЬ

Дом сегодня переполошился. Все ходит ходуном. Не знаю почему, но ни я, ни он никак не можем успокоиться. Дерево под ветром стучит в окно. Половицы скрипят и стонут, и даже стены как будто вздыхают.

Вдобавок ко всему в холле звонит телефон. Тенорок телефонного звонка сегодня звучит не так, как обычно: резко, настойчиво, и я бегу вниз по лестнице, чтобы взять трубку. Наверное, где-то открылось окно, пальто на вешалке под лестницей безостановочно танцуют, словно их надели духи-невидимки, желтые страницы телефонной книги открываются и закрываются, и я начинаю опасаться, как бы трезвонящий телефон не свалился со столика.

Я думаю – может, это Грэм. Я ведь действительно позвонила ему на следующий день после прогулки с Джеком. Мы не стали любовниками, но примерно раз в месяц мы встречаемся и гуляем или обедаем вместе. Он напоминает мне, как однажды ради меня выкурил сигарету. Но вряд ли это он: сейчас день, он учит своих оболтусов в большом светлом классе.

Подняв трубку, я понимаю, что успела в последний момент, на том конце уже собирались дать отбой. Связь у нас ужасная, на линии всегда шум и треск.

– Бет?

– Да, слушаю.

Хрипы в трубке, потом я слышу:

– Это Мария. Бет, мне нужно к вам приехать и кое-что сообщить. У меня тут… – Опять хрипение, которое заглушает слова Марии, я трясу трубку, как будто пытаюсь вытряхнуть из нее помехи на пол.

– Что-что? – кричу я в трубку. – Что вы сказали?

Треск, щелчок, гудок. Связь прервалась.

– Нет! – Мой голос эхом отдается на лестнице.

Я кладу трубку, после этого телефон звонит еще дважды. Но слышимость становится еще хуже, как будто в телефоне поселились злобные электрические призраки, и все, что я слышу, – их насмешливое хихиканье.

На мгновение я застываю на месте. В голову лезут фантазии – незваные, неотвязные, – как будто телефон звонит, и голос в трубке говорит: «Мам, это ты? Я еду к тебе. Я уже совсем рядом. Мам, мам, мам, мам, мам, мам».

Мария перезванивает на мобильный и говорит, что есть информация по делу, она приедет ко мне.

– Городской телефон у вас живет своей жизнью, – смеется она.

Я меряю шагами гостиную. У меня предчувствие, что дело наконец-то сдвинулось с мертвой точки. Я напоминаю себе, что такие предчувствия у меня уже бывали не раз и все они не оправдались. Дом согласен со мной, он молчит. Хандрит под жидким холодным солнцем.

– Как ты можешь оставаться в этом доме? – спросила как-то подруга.

– А как я могу уехать? Она же придет сюда, куда еще? Однажды я открою дверь, а на пороге стоит она, – ответила я.

На следующее утро я просыпаюсь на диване с кисловатым вкусом виски во рту, чего давно уже не случалось. Я давно себе этого не позволяла. Подлокотник врезался в шею, она так затекла, что голову не повернуть. Я чувствую себя разбитой и опустошенной. Опять пустые надежды, как всегда. Как я дошла до этого состояния? Постепенно, за долгие годы, шаг за шагом. Знаки и зацепки, которые выныривают, как головы тюленей из воды, чтобы снова исчезнуть, оставив меня всматриваться в пустой горизонт. Первые годы: опознания – Шотландия, Бельгия, Южная Америка. Полиция пыталась отсеять самые нелепые варианты, но все равно они попадались, порой часто. А иногда неделями вообще ничего. «Красное пальто» – то, что люди запоминали лучше всего, и из девочек в красном пальто, выловленных на разных континентах, можно было бы составить целую армию. Примета превратилась в помеху, которую полиция пыталась обойти, ибо кто знает, куда могло подеваться красное пальто. Но еще долго после своего исчезновения Кармел оставалась для журналистов «девочкой в красном пальто».

Конечно, каждый раз я сходила с ума от волнения и надежды. Но каждый раз опознание заканчивалось ничем – еще одна девочка, чужой ребенок. А иной раз и опознавать-то было некого: призрак мелькнул и более не появлялся, как изображение Девы Марии в облаках. Пол основал местный фонд, чтобы оплачивать частного детектива. «О, мы напали на горячий след, – говорили нам детективы, – она замечена в автобусе в Люксембурге, Швеции, Брисбене». Часто приходят письма: «Милая, я знаю, где твоя девочка. Я экстрасенс с двадцатилетним стажем, и я отчетливо вижу ее. Она до сих пор носит красное пальто».

Я получила столько ложных сигналов, что у меня выработался против них иммунитет. Впрочем, кого я пытаюсь обмануть? Кофе пробуждает меня и взбадривает. Звонит Грэм, и я сообщаю ему новость.

– Ты хочешь, чтобы я приехал? – спрашивает он. – У меня сейчас «окно».

К своему собственному удивлению, я отвечаю согласием.

Я принимаю душ, переодеваюсь и жду с полчаса у окна. В конечном итоге они подъезжают одновременно. Я чувствую прилив симпатии к Марии, когда смотрю, как она идет по дорожке, ветер раздувает ее плащ. Ее волосы очень коротко подстрижены, и мне становится ясно, что она отказалась от забот о своей женственности, а вместе с тем и от аккуратного боба, отбросила все это как лишнее, когда оно стало отвлекать от дела. Грэм наклоняет к ней голову и что-то говорит ей, улыбаясь, и меня охватывает внезапная нежность к нему, от которой я задыхаюсь.

– Бет, как приятно видеть тебя, – начинает она.

Вблизи, конечно, заметно, что она постарела.

И еще одно изменение. В ней отчетливо проступила серьезность. Занятно отмечать после того, как долго не видел человека, что его характер и ежедневные мысли отпечатались в его скелете, проникли в мышцы.

Она сидит на краю дивана.

– Как твои дела, Бет? Выглядишь хорошо.

– Моя работа поддерживает меня все это время. Не знаю, что бы я делала без нее.

– Хорошо. Итак, это предварительный результат, но я не хочу ходить вокруг да около, потому что понимаю, как это важно для вас. С другой стороны, шансы невелики, поэтому не хочу, чтобы вы питали напрасные надежды.

Я улыбаюсь. Формальности не изменились. Я дожила до того, что стала относиться к ним снисходительно. Мария использует стандартные процедуры, когда затрудняется подыскать свои слова, теперь я это понимаю.

– Конечно.

Она достает папку из портфеля, пластиковую папку на молнии. В ней – фотография, увеличенная до формата A4. Грэм опирается на подлокотник моего кресла одной рукой, а другую кладет мне на плечо.

– Посмотрите и скажите, что вы думаете.

Передо мной лицо девочки. Ее голова обращена к камере вполоборота, виден только один глаз. Копна волос, кудряшки крупными спиралями падают ей на лицо. Снимок довольно расплывчатый, сделан с расстояния.

Жуткая боль пронзает мне живот, внезапно, неожиданно. Я даже вскрикиваю.

Мария мгновенно подскакивает ко мне:

– Бет, что с вами? Мне очень жаль, что я расстроила вас…

Она присаживается на корточки, смотрит на меня, ее лицо полно сочувствия.

– Это она, – шепчу я.

– Пока ничего нельзя утверждать наверняка. Мы построили компьютерную модель по фотографии, которую вы передали нам. Имеется соответствие, но, если честно, Бет, полной уверенности нет. Волосы с одной стороны, воротник с другой – они мешают нам замерить челюсть…

Я сжимаю фотографию с такой силой, что она мнется, и Мария осторожно вынимает ее из моих пальцев.

– Где вы это нашли? – Я тянусь к руке Грэма, и его сильные тонкие пальцы переплетаются с моими.

Мария снова садится на диван. Я вижу, что она обеспокоена тем, что поспешила и зашла слишком далеко.

– Это группа бродяг из Америки. Полиция их как-то сфотографировала, но с тех пор прошло уже несколько лет. Фотография хранилась в полицейской базе данных, а моя подруга там работала одно время. Потом уволилась, но ей забыли закрыть доступ к базе, и она время от времени заходит туда. Просто так, посмотреть. Я думаю, любопытство – это наша профессиональная черта. Когда она наткнулась на эту фотографию, позвонила мне.

– Боже мой, дайте я еще раз взгляну.

Она дает мне снимок, но на этот раз неохотно. Это заметно по тому, как она протягивает его. Фото черно-белое, поэтому цвет волос не определить. Зато благодаря контрасту лучше видно строение лица, его костяк. Я касаюсь пальцем снимка. Теперь я уже не так уверена. Или ее образ начинает стираться из моей памяти? Эта мысль ужасает.

– Она красивая.

– Да, Бет, очень.

– А что еще известно? Что еще вам удалось узнать? – лихорадочно требую я. Мне нужно продемонстрировать Марии полное самообладание, чтобы она смело продолжила разговор, не опасаясь, что я лишусь рассудка.

– Не так много. Я говорила с полицейским, который сделал этот снимок. Это было в одном из южных штатов, они разбили там лагерь нелегально. Он думает, что это были или цыгане, или мексиканцы без виз. Это было пару лет тому назад, поэтому он кое-что успел подзабыть. Но он запомнил эту девочку, потому что она отличалась от остальных. На следующий день они уехали, и, я думаю, он вздохнул с облегчением, потому что проблема решилась сама собой.

– А зачем он их фотографировал?

– Я думаю, это была… такая тактическая хитрость.

– Он хотел припугнуть их? – Мне уже хочется взять эту девочку под свою защиту.

– Да, чтобы они уехали.

Вечером все опять оживает. Я подхожу к окну, но ничего не вижу. Огни в доме, огни снаружи – в окне отражается мое собственное лицо.

– Все хорошо, моя родная, – горячо говорю я. – Я знаю, что ты там.

50

Платье лежит на сцене. Наверное, дедушка разложил его, когда я выходила в туалет. Смешно смотреть на пустое платье. На нем пятна от света, голубые на белом. На шее и груди серебристое нейлоновое кружево, оно поблескивает. На минуту мне кажется, что это я лежу на сцене, плоская и пустая, а настоящая я исчезла.

Думаю, что мне придется его надеть, другого выхода нет. Сил, которые заставляют меня это сделать, очень много. Это Монро и дедушка. Это пустующие стулья. Это все библии, которые приготовлены для продажи, и каждый верующий на этом поле. Но если я сделаю то, чего они требуют, боюсь, что я исчезну, а платье займет мое место.

Я выхожу на улицу, чтобы проветриться. Больше всего на свете я хочу разорвать это платье в клочья, но последуют такие неприятности, что лучше не думать. Я понимаю, что до сих пор боюсь Монро, и вспоминаю, как мама советовала мне: если боишься человека, представь его в глупой ситуации – например как он в пижаме чистит зубы, и страх пройдет. Когда я была маленькая, я представляла себе в таких случаях, что у человека лицо измазано какашками, ничего глупее я не могла придумать. Но Монро с лицом, испачканным какашками, выглядит еще страшнее, поэтому я побыстрее стираю этот образ, засовываю руки в карманы красной куртки и иду по дорожке, пиная камушки.

Тут слышится чудесный голос, мне не сразу удается разглядеть, кто это, поэтому кажется, что это архангел Гавриил спустился с небес и обращается ко мне лично.

– Кармел!

Рядом никого.

– Кармел, а, Кармел! Это ведь ты?

Я оглядываюсь – это Нико. Я уверена, что это он. Он стал выше ростом и превратился в настоящего красавца. Он стоит возле входа в одну из палаток, такой высокий и красивый, он гораздо лучше архангела Гавриила.

Мои заботы мне кажутся смешными, когда я вижу его. Я столько лет ждала этого момента.

Нико подходит ко мне, и он такой высокий, что мне приходится задирать голову, чтоб видеть его лицо.

– Привет, – говорит он. – Мы не виделись с самого детства.

Во время разговора я размахиваю руками, как будто плыву, потому что боюсь потерять равновесие и упасть.

– Нико. Ты теперь говоришь, как настоящий американец.

– Ты тоже.

– Правда?

Странно, что человек обычно не понимает, как его речь воспринимается со стороны.

Я вспоминаю его сестру, но не уверена, что о ней следует спрашивать сейчас. И все же спрашиваю:

– Как твоя сестра, она… здесь?

– Нет, но она жива. – Он улыбается, и я покрываюсь мурашками, мурашками счастья.

Он хочет перевести разговор на другую тему и раздумывает, что бы сказать, потом говорит:

– Посмотри на себя – у тебя все пуговицы застегнуты неправильно.

И он медленно расстегивает блестящие желтые пуговицы на моей куртке и застегивает их, как положено. Пока он делает это, я дрожу и надеюсь, что он этого не замечает.

– Кармел? – До нас долетает дедушкин голос из палатки. Как мне хочется, чтобы он убрался куда-нибудь.

– Что, старикан с теткой по-прежнему таскают тебя за собой?

– Дороти ушла от нас.

– Кармел… – В дедушкином голосе появляется недовольство.

– Ну, пока. – Нико пальцем щелкает по моей пуговице, она тихонько тренькает. – Найду тебя потом.

– Кармел…

Я смотрю, как Нико уходит, руки в карманах. Мне хочется вернуть его или побежать за ним, но я стою и просто смотрю. И мне так грустно видеть, как он уходит, так печально, словно он и впрямь архангел и только он один мог бы спасти меня.

– Кармел, ты нужна нам…

Нико ушел далеко, стал совсем маленьким, и мое внимание переключается на небо. Какой странный свет. Неужели его вижу только я? На минуту все поле окутывает тишина. Даже палатку, где продают будильники для напоминания о времени молитвы, футболки с надписью «СПАСЕННЫЙ» на груди, распятия, которые подвешивают в автомобиле, маленькие белые библии, которые кладут в гроб с младенцами. И даже большую палатку у входа, в которой каждый час проводятся часовые молебны. Затем налетает порыв ветра. Потом слышится голос. Непонятно чей. Кажется, будто говорят по радио.

– Доктора сняли бинты с Чэндлера и не поверили своим глазам. На месте ожогов третьей степени, которые еще два дня назад покрывали все его тело, виднелась абсолютно здоровая кожа. Все были потрясены…

Это Монро репетирует свою речь, догадываюсь я. Ветер крутит и подбрасывает его голос, как полиэтиленовый пакет.

Вот оно, платье, опять. Лежит, ждет.

– Где ты ходишь, девочка? Уже скоро люди придут. – Дедушка снял свое пальто и закатал рукава рубашки, как рабочий.

– Ты сегодня какой-то встревоженный, Додошка.

На лбу у него гармошкой собрались морщины, лицо блестит от пота и кажется зеленоватым, потому что место, где он стоит, освещает зеленый прожектор. У меня невольно вырывается смешок.

– Что смешного, Кармел? – резко спрашивает он.

Я жалею, что не удержалась. Теперь придется объяснять.

– Так, вспомнилось кое-что.

– Что именно?

Я не знаю, что отвечать. Он не любит, когда я говорю о прошлой жизни. Он прямо не запрещает, но я и так знаю, и жизнь до Дороти и дедушки понемногу расплывается в памяти, хотя мне по-прежнему хочется говорить о ней.

– Мама как-то водила меня на пантомиму…

– То есть?

– Ну, это вроде театра. Там были принц с принцессой. И две смешные женщины, их, по-моему, изображали мужчины. – Я пытаюсь вспомнить. – Но мне больше всего понравился джинн. Он появлялся неведомо откуда, его окружало облако дыма и зеленого света. И одежда у него была зеленая. Вот только я забыла, добрый он был или злой…

Дедушка прерывает меня:

– Ясно, бесовское кривляние, и ничего больше.

Я так и знала, что ему не понравится.

– Пора переодеваться, Кармел.

Он выходит, но мне кажется, что его лицо по-прежнему дрожит в зеленом свете прожектора. Я подхожу к платью, и из его складок на меня выглядывает его лицо. Я хватаю платье и как следует встряхиваю. Это всего-навсего дурацкое старое платье, говорю я себе, к тому же я из него выросла.

Струи холодного воздуха врываются через открытые полы палатки. Я расстегиваю куртку, но кроме нее не собираюсь ничего снимать. Не та погода. А еще я не хочу, чтобы платье касалось моей кожи – а с ним и те жаркие месяцы, все те люди, которые тянули ко мне свои руки. Я не хочу, чтобы даже Дороти снова касалась меня. Поэтому я натягиваю платье поверх джинсов и футболки, на ней написано «Цыплята Фрэнка», нам ее дали бесплатно, когда мы заказали две порции куриных крылышек.

– Вот она, вот она, моя девочка. Моя девочка. – Дедушка почти завывает из дальнего конца палатки. – Давай, дитя мое, поторапливайся. Дело только за тобой.

Он подходит и начинает застегивать мне пуговицы на спине. Тесное платье душит меня.

– Почему ты не сняла одежду?

– Холодно, Додошка. Разве ты не чувствуешь, как похолодало?

Он трясет головой и вытирает пот со лба, чтобы показать, что не понимает, о чем я говорю.

– Она перетянута этим платьем, как трофейный олень ремнями. Тебе, Деннис, давно пора сводить ее в магазин, – ворчит Монро, и дедушка хочет ему ответить, я точно вижу, что хочет, но пастор уже отвернулся и идет к проигрывателю. Он вставляет CD, и бодрая музыка заполняет палатку. Мы трое смотрим друг на друга, каждый из нас много чего хотел бы сказать другим, но не может, и мы облегченно вздыхаем, когда на пороге появляется семейная пара, которая катит перед собой девочку моих лет в инвалидной коляске.

На лицах дедушки и Монро расцветают фальшивые улыбки, а я сажусь на ступеньку сцены и молча сижу.

Люди идут и идут, и кажется, что поток никогда не кончится. Уже заняты все стулья, люди стоят и сзади, и в проходе, и возле сцены. Монро потирает руки. В палатке теперь не холодно, а жарко – кажется, что крыша расплавится.

Наконец, Монро выходит на сцену, покашливает, и зал затихает. Он молча прохаживается по сцене – настраивает себя. Когда он проходит мимо микрофона, слышно, как он дышит: хэээхааа, хэээхааа.

Настроившись на нужную волну, он встает к микрофону и брызжет слюной, весь на взводе:

– Я ощущаю присутствие Святого Духа в этом зале. Рядом с нами. Я опасаюсь, что крыша сдвинется с места, так велика его сила…

Из зала раздаются крики, но Монро меняет пластинку. Свое выступление он репетировал заранее, я видела.

– Жил-был маленький мальчик. Назовем его Чэндлер. Однажды, когда родителей не было рядом, он затеял очень плохую игру. Он решил поиграть со спичками. Дети в зале, никогда не поступайте так. Это очень плохая игра, и вы узнаете почему, когда дослушаете мой рассказ до конца. Чэндлер не знал того, что его пижама – а он был в пижаме, потому что готовился ко сну, – была сделана из легковоспламеняющегося материала…

Я просовываю пальцы под воротник, чешу шею изо всех сил. И вижу девочку, которую ввезли в зал первой, ту самую, на инвалидной коляске, она смотрит на меня из первого ряда. Улыбается мне чуть заметно. Ее худые коленки в черных колготках наполовину прикрыты красным платьем в белый горошек, она в нем похожа на Минни-Маус. На ней потрясающие туфли – золотые, с красными камушками, на высоких каблуках, и хотя ее ноги опираются на металлическую подставку кресла, я не думаю, что она совсем не способна ходить.

Я уже люблю ее. Я не могу объяснить почему, но я полюбила ее с первого взгляда, и она тоже смотрит на меня и улыбается, и я улыбаюсь в ответ, поднимаю руку и слегка машу ей, и она приветствует меня в ответ своей худенькой рукой.

Монро закончил свою историю про Чэндлера, который был весь охвачен пламенем с головы до ног, и даже пальцы на руках превратились в горящие свечи, как будто он досрочно праздновал свой десятый день рождения. Он уже перешел к другой теме:

– У всех у нас в кармане лежит мобильный телефон, и в списке контактов на букву «б» у всех должен значиться «Бог». Между нами и Богом существует прямая связь, и мы можем к нему обратиться в любую минуту, в любую секунду…

Его слова про телефон заставляют меня задуматься. У меня есть потайной карман, а в нем немного денег, о которых дедушка не знает, – одна старая дама незаметно сунула мне несколько долларов за то, что я лечила ее мужа. Я хочу накопить на свой собственный мобильный телефон. Конечно, пока денег мало, но, может, со временем мне удастся скопить, и тогда уж дедушка мне не помешает. Я соберусь с духом и позвоню папе. Вспомню ли я его номер? Я помню только самое начало, но ведь должен же быть какой-то способ узнать его. Может, он обрадуется, а может, и нет. Может, у них с Люси родилась другая девочка, но все равно можно же просто поболтать: привет, вот это сюрприз, как поживаешь?

Я смотрю на всех этих людей, которые сидят передо мной, и путь до той минуты, когда я смогу позвонить папе, кажется таким долгим и сложным, что я сомневаюсь, удастся ли мне его одолеть.

Наступает дедушкина очередь. Когда Монро уступает ему место у микрофона, я слышу, как он говорит: «Покороче, Деннис». Мои щеки вспыхивают от обиды за дедушку. Он довольно долго молчит, и толпа начинает ерзать от нетерпения. Ну давай же, давай, про себя я подбадриваю дедушку, а то ты потеряешь их. Я уже хочу вскочить и крикнуть «Аллилуйя» или «Аминь», как утром в машине. Но дедушка, наконец, открывает рот:

– Деяния, глава восьмая, строки с двенадцатой по шестнадцатую. «И вынесли они своих больных и увечных на улицы, и положили их на простынях и носилках так, чтобы, когда Петр пройдет, хотя бы тень его коснулась их».

Дедушка поднимает палец, указуя вверх, и, качнувшись, оказывается вне круга, освещенного белой лампой, его лицо опять становится зеленым. Я вздыхаю.

Мы с девочкой снова смотрим друг на друга и не можем насмотреться. Как будто мы влюбились друг в друга. Только это не так, как с Нико, без дрожи и страсти. Я люблю ее, словно я рыцарь на коне и хочу забрать ее с собой, сделать счастливой, заботиться о ней и защищать. Она смотрит на меня из-под рыжей челки большими ласковыми карими глазами. Ладони мои горят, зудят. Я сосредотачиваю все внимание на ней, чтобы разглядеть свет у нее внутри, но это трудно, мешают разноцветные прожектора в зале. Я надеюсь, что в ней достаточно света, но не уверена. Все сегодня идет наперекосяк. Чего стоит хотя бы этот зеленый прожектор или история про бедного Чэндлера, о котором я слышу в первый раз.

Я чувствую удар в сердце, потому что мне в голову приходит мысль – а что, если это неправда? Что, если эта штука, эта штука, которую я считала даром, есть только выдумка, которой дедушка заразил меня? Я беру эту мысль, кладу перед собой и внимательно рассматриваю ее безобразный комок. Я не хочу, чтобы эта мысль оказалась верной, поэтому сжимаю руки, стараюсь ее раздавить, уничтожить, но она не поддается, и это ужасно. В тот самый раз, когда я действительно хочу ощутить, как мои ладони наливаются теплом, как тело пропускает через себя силу, в тот самый раз, когда я так хочу коснуться этой славной девочки, возложить на нее руки и сказать: «Теперь ты можешь встать. Сними только каблуки, потому что в первый раз на них будет тяжело, но ты можешь ходить. Встань с кресла и иди», – я ничего не могу, потому что ничего не чувствую, кроме холода и онемения в руках. Стоп, я должна сосредоточиться, а не хныкать, что мне так плохо.

Я и не заметила, как дедушка закончил свою речь и вместо разноцветных прожекторов включили яркие белые лампы. Я слышу, как дедушка говорит:

– Итак, сейчас каждый в свой черед причастится. Постройтесь в очередь.

Но никто не строится в очередь – люди рвутся вперед, давят друг друга, некоторые сжимают доллары в руках и потрясают ими в воздухе. Дороти была бы рада.

Похоже, они собрали слишком много народу, задние ряды напирают на передние, и я чувствую себя маленькой и беспомощной, толпа прижимает меня к сцене и расплющивает. Где дедушка? Я озираюсь, чтобы найти его, и тут замечаю – он спустился со сцены и пробивается через толпу к выходу, но его не пускают. Из микрофона вдруг раздался дикий визг, и люди, закрыв глаза, отпрянули, так что я могу хоть немного вздохнуть. Я прижимаю руки к глазам – похоже, я плачу, потому что пальцы становятся мокрыми. Я поняла сейчас, что единственный человек, которого я хотела бы исцелить – возложить руки и привести в порядок все раздавленные и скрученные внутренности, – это моя мама. Но если это невозможно, если не маму, то тогда эту девочку.

Микрофон снова издает визг, а потом голос Монро: «Отступите назад, прошу вас. Братья и сестры, сделайте шаг назад. Мёрси посмотрит всех. Нужно просто дождаться своей очереди».

Толпа из стаи кровожадных волков превращается в стаю собак, которые принюхиваются и выжидают, что будет дальше. От них и запах исходит особый. Запах теплой шерсти. Я думаю, это не со мной что-то не так, вся причина в них. Если бы я смогла побыть в тишине и покое, все бы наладилось. Я принимаю решение: сегодня последний раз, когда я работаю на дедушку и на Монро. Сегодня же скажу об этом дедушке, и, как бы он ни кричал и ни злился, я не изменю своего решения. Потому что, если так будет продолжаться, я не выдержу.

Дедушка оказывается возле меня, а я твержу без конца: «Где она? Где она?» Потому что я не хочу видеть никого из этих волков. Я хочу найти девочку в золотых шпильках, и чтобы все остальные исчезли и оставили нас вдвоем. Я бросаюсь в толпу.

– Кармел, вернись! – кричит дедушка.

Но я не могу вернуться. Я должна найти ее. Как будто моя жизнь зависит от этого, и вдруг среди груды тел мелькают ее рыжие волосы, а среди сотен ног – ее золотые туфли.

– Немедленно сдайте назад! – рычит дедушка так грозно, что толпа послушно подается назад, как свора собак. Но запах никуда не девается, горячий и тяжелый.

Когда я протискиваюсь сквозь толпу, люди тянут руки, чтобы коснуться меня, но я отталкиваю их. Некоторые протягивают мне деньги, но их я тоже отталкиваю. В какой-то ужасный момент мне кажется, что ее сейчас раздавит высокий мужчина в потертом костюме, которого так обуял Святой Дух, что он еле держится на ногах. Но он, качнувшись, падает в другую сторону, и вот я уже стою рядом с ней, сжимаю ее худенькую руку, которая напоминает сломанную птичку. Я смотрю вниз и вижу цветы, которые распускаются у нее на пальцах, и не сразу понимаю, что это кольца, и я чуть не порезалась о лепесток пластмассовой розы.

– Все хорошо, все хорошо. Прости. – Я немного разжимаю руку и наклоняюсь к ее уху: – Как тебя зовут?

Она что-то отвечает еле слышным голосом, и я прижимаю свое ухо к ее губам:

– Повтори.

– Максин.

Я безумно хочу помочь Максин, но ужасная мысль, что мой дар – это выдумка, отравляет меня, и, чтобы прогнать ее, я говорю:

– Это правда. Это самая настоящая правда. Я помогу тебе, Максин. Я могу.

А она ничего не говорит, только улыбается мне и кивает, и ее рука дрожит в моей, и я подхожу к ней совсем-совсем близко, от нее пахнет детской присыпкой.

Я опускаюсь перед ней на колени. Идиотское платье натягивается и врезается мне в шею. Я хватаю подол и выдергиваю его из-под коленей одной рукой, а другой рукой держу Максин. Я боюсь, что эта ужасная толпа разлучит нас, потому что никому нет дела до Максин, она тут не имеет никакого значения, а для дедушки с Монро значение имеют только деньги, которые они потом за дверью сгребут в мешок.

– Позволь я дотронусь до твоего живота, – говорю я.

Она расстегивает ремень на кресле, и я прикасаюсь к ней, живот под платьем в горошек у нее совсем впалый. Я закрываю глаза и пытаюсь поймать свои обычные ощущения: свечение, световые канаты, но не чувствую ничего. Я открываю глаза – она терпеливо ждет. Я плачу, жму сильнее, чтобы вызвать свечение, но боюсь сделать ей больно, поэтому не давлю слишком сильно.

Она снова что-то говорит, я наклоняюсь, чтобы расслышать. Она шепчет:

– Не волнуйся, это неважно. Неважно.

Я вытираю слезы.

– Нет, это важно, – произношу я. – Это важнее всего на свете.

Я и кричу, и плачу, мне все равно, что обо мне подумают. Есть только я и Максин. Я заставляю толпу раствориться, вместо ее волчьей вони вдыхаю детский запах Максин, иду за ним. Эта чудесная девочка, в платьице Минни-Маус, от которой так сладко, по-детски, пахнет, я должна вылечить ее. Пусть я больше никогда никому не помогу, но ей я должна помочь. И вот постепенно возникают свечение и звон, сначала очень слабые, но я не теряю их, мысленно раздуваю и усиливаю, чтобы они превратились в фейерверк.

Продолжай в том же духе, говорю я себе, продолжай. И огонь разгорается, вырывается из-под моих рук.

Я проникаю в нее. Ее тело смыкается вокруг меня, я погружаюсь в ее телесные жидкости, красные и золотые. Я в самом ее нутре, ползу по сосудам, ударяюсь о кости, извиваюсь вместе с кишками.

Я заглядываю ей в голову и работаю с ее телом изнутри, то есть мы работаем вместе. Я поднимаю ее веки, смотрю через ее глаза и вижу – вижу себя, как я стою на коленях перед Максин.

Я чувствую ее губы на своей щеке, она улыбается. Но Кармел, Кармел снова плачет. По ее лицу текут слезы, мы говорим: «Все хорошо, все будет хорошо». Но я вижу, что Кармел – ведь я отлично знаю ее – Кармел чувствует себя плохо. Потому что знает – встать на ноги и пойти сможет только она, но не Максин.

Сейчас, думаю я, соберусь с силами и вдену руки в ее руки, как будто надеваю свитер, а ноги вставлю в ее ноги, как будто надеваю джинсы. Мы сбросим эти высокие каблуки, они полетят через весь зал и шлепнутся на сцене – хлоп, хлоп, а после этого я вскочу и натяну на себя ее тело, как платье. Я буду ходить в нем, и, пока я буду это делать, она поймет, что она тоже может ходить. А потом я как-нибудь, пока не придумала как, выскользну из ее тела, а она останется стоять, сильная и прямая, как дерево, и даже после того, как мы разделимся, моя энергия останется в ней и будет в ней всегда.

Но вдруг в ее тело вторгается какая-то помеха, посторонняя сила встряхивает меня, как бутылку с молоком, и выталкивает из Максин наружу. Бац – и я снова оказываюсь в собственном теле, на коленях перед креслом Максин.

Начинается суматоха. Какой-то человек, которого мне не видно, резко разворачивает кресло Максин. Подлокотник бьет меня с размаху по лицу, голова резко дергается в сторону.

Я прижимаю руку к щеке, потому что удар очень сильный. Крики и столпотворение напоминают историю про Вавилонскую башню, о которой так любит говорить дедушка. Снизу, с пола, среди множества ног мне видны только туфли Максин, которые подскакивают на перекладине, пока ее кресло толкают прочь из зала, на воздух, на свет, и на пороге ее золотые туфли вспыхивают. Потом она исчезает. Я по-прежнему стою на коленях, держусь рукой за щеку и плачу, а люди все бегут и бегут мимо меня. Наконец, я приказываю себе: «Встань, Кармел». И я встаю.

Дедушки нигде не видно.

Я вливаюсь в толпу, которая больше не обращает внимания на меня – на Мёрси, девочку-чудотворицу. Я лишь еще одно тело, зажатое среди других тел, которые пытаются прорваться к выходу, на свободу.

На улице холод щиплет щеки, а каждый глоток воздуха причиняет боль, потому что он ледяной. Я не сразу понимаю, почему все кучей, как муравьи, ринулись к воротам. Но потом замечаю кое-где черных муравьев большого размера. Это полицейские в форме. Один держит какую-то штуку у рта и говорит в нее голосом, как у робота:

– Это незаконное религиозное собрание, на которое не было дано разрешения. Разойдитесь немедленно…

Слышится ропот недовольных голосов, потому что многие не хотят расходиться. Кто-то хочет купить Библию, кто-то – исцелиться, кто-то ждет общей молитвы у гигантского креста, назначенной на четыре часа. Монро сказал, что ожидаются чудеса, эпилептические припадки и тому подобные явления, которые вызывает Святой Дух, когда он нисходит. Бывает, люди валятся наземь замертво. По-моему, Монро предвкушал все эти «явления».

Я вижу, что Нико идет мне навстречу. Я так рада снова видеть его, что готова прямо у всех на глазах обнять и расцеловать. По правде говоря, мне хочется этого с восьми лет, так что в этом нет ничего нового. Нико сам, наяву обнимает меня, и у меня кружится голова, когда я чувствую его руку, сильную, как у мужчины. Я мечтала об этом столько лет.

– Быстрей, – говорит он. – Тебя тут раздавят, Кармел. Люди сошли с ума.

Я киваю:

– Да, Нико.

Потому что мы с ним вдруг стали заодно, как влюбленные, и мы сообща принимаем решения.

Люди окружают полицейского с громкоговорителем, кто-то кидает в него камень, но промахивается, а он вынимает пистолет и начинает стрелять в воздух.

– Немедленно разойтись. Всем немедленно разойтись. Это незаконное сборище.

Кто-то из толпы кричит:

– Иисусу Христу тоже не давали разрешения. Что же, он после этого незаконный?

Толпа хохочет, освистывает полицейского, а некоторые молятся, глаза у них закатились и ничего не видят вокруг. Вид у полицейского становится испуганный, и я прекрасно понимаю, что он чувствует, потому что сама испугалась и не поверила своим глазам, когда в первый раз стала свидетелем говорения на других языках. Теперь, конечно, я не боюсь всех этих «явлений», они стали для меня обычным делом.

Я чувствую руку Нико на своей спине, и мой позвоночник в том месте трепещет и извивается, как змея.

– Давай, солнышко, я отведу тебя куда-нибудь, где безопасно.

Я киваю ему, и напирающая и толкающая толпа исчезает на миг, даже полицейский исчезает, потому что Нико назвал меня «солнышко».

– Вон туда. – Он хватает меня за руку и ведет к одной из палаток, которая растянута на тугих веревках, привязанных к колышкам. Мы присаживаемся на корточки между веревками, как в укрытии, но люди пинают нас ногами, чуть ли не опрокидываются на нас. Если честно, то сама я нашла бы убежище и получше, но ничего не говорю Нико, потому что я счастлива оттого, что он заботится обо мне, и готова просидеть тут целую вечность, чувствуя прикосновение его теплой груди к своей спине.

Мысли об укрытии вызывают в памяти домики хоббитов, которые я видела там, куда привез меня дедушка в первый раз.

– Я помню одно укрытие…

Я говорю так тихо, что Нико переспрашивает:

– Что?

Я поворачиваюсь к нему:

– Так, ерунда. Просто мне вспомнилось, как я пряталась однажды, когда была маленькая. Там был ряд маленьких домиков с дверцами, а в дверце круглое окошечко.

– Это было в таком месте, где держали бедняков?

– Вроде того.

– В Румынии тоже такие есть. Я видел, а мой дядя сказал, что людей запирали там и заставляли дробить камень. А поесть давали, только если осколки были такие мелкие, что пролезали в отверстие.

Не знаю, почему меня это так поразило.

– Так эти домики – тюрьма? Это не укрытия?

– Если ты о тех самых говоришь, то да. – Когда Нико произносит слова, его дыхание щекочет мне ухо.

И тут я замечаю дедушку.

– Что он делает?

Он кидается к полицейскому, к тому самому, который стрелял в воздух.

– Не надо, Додошка, уходи! – кричу я, хоть и понимаю, что это бесполезно, из-за шума он меня не услышит. Дедушка тянет полицейского за рукав, у него такой вид, словно он пытается что-то объяснить, и я, хоть убей меня, не понимаю, что он затеял.

– Додошка, не надо! – кричу я снова. – Иди к нам!

– Успокойся ты, все равно он тебя не слышит, – говорит Нико мне в ухо. – Он, наверное, объясняет, почему здесь собралось столько верующих, чтобы полиция оставила нас в покое.

– Нет, нет. Он бы не стал этого делать. Он дико боится полиции. Он готов на все, лишь бы не встречаться с ней.

Дедушка шарит глазами повсюду и в то же время дергает полицейского за рукав и что-то лепечет. Полицейский – огромный мускулистый мужчина – выпячивает подбородок и мясистой ручищей теребит рукоятку своего пистолета. Его светлые брови цвета песка сходятся все сильней и сильней, но дедушка не видит этого, он продолжает теребить полицейского и бормотать.

– Я боюсь за него. Чего он добивается?

Нико крепко обнимает меня.

– Ты ничего не можешь поделать, Кармел. Они сами разберутся. По-моему, дело пахнет керосином.

Дедушка, не переставая, высматривает кого-то, шарит глазами, и мне приходит в голову – может, он ищет меня? Странное выражение у него на лице – отчаяние, страх и в то же время какое-то глубокое облегчение. Полицейский что-то говорит по рации, протягивая руку к поясу.

И тут я вижу, как смыкается металлический браслет на дедушкином запястье.

Мне хочется выскочить из укрытия и крикнуть: «Та-дам, сюрприз!», как я делала, когда была маленькой, чтобы все наладилось и всем стало хорошо. Я и выскакиваю, и дедушка замечает меня, я точно знаю. Он поднимает свободную руку, не прикованную наручником к полицейскому, и делает какой-то жест, похожий на взмах, но не взмах. Как будто посылает мне издалека, через все поле, благословение. Полицейский защелкивает наручник на другой руке, и дедушка дергается, как рыба на крючке. Полицейский идет и ведет за собой дедушку, как быка на бойню, как быка – потому что у него нет выбора.

– О нет. Нет!

– Что такое? – Нико стоит за моей спиной.

– Дедушка говорил, что сегодня настал день суда.

На минуту мне кажется, что на меня обрушился небесный свод, и меня даже не волнует, рядом Нико или нет.

– А чего натворил этот старый болван? – спрашивает Нико, и когда он произносит эти слова, мне вдруг становится безразлично, что у него такие сильные руки и такие добрые глаза.

– Не смей называть его так, – выпаливаю я, и слезы льются из моих глаз.

Нико пожимает плечами. Мы больше не похожи на влюбленных, теперь мы как мама с папой в последнее время перед разводом, и мы готовы вцепиться друг в друга. Я задираю подбородок, а он прищуривается. К нам идет его мама и кличет его по имени, как будто он пятилетний малыш. В ушах у нее больше нет цыганских колец, на ней куртка с капюшоном, отделанным белым мехом, а на необъятной американской заднице – розовые вытянутые слаксы. Мы снова превращаемся в детей.

– Пока, Кармел. – Он наклоняется и целует меня в губы так быстро, что я не успеваю сообразить, что произошло, как все уже закончилось.

– Иди, ищи того типа, который привез тебя. Найди его – он о тебе позаботится.

Меньше всего на свете мне хочется искать Монро, но Нико уже перешагнул через веревку, подошел к своей маме, и они вместе уходят, а я смотрю им вслед, пока они не исчезают в толпе. И тут меня осеняет, что Нико, наверное, не думал обо мне день и ночь напролет, из года в год, как я о нем.

Дует ледяной ветер. Он идет с той стороны, где установлен крест, порывы такие сильные, словно ветер хочет сорвать с людей не то что куртки, а кожу, и все бегут к парковке. К своим машинам, где можно включить обогрев и согреться, вернуться к себе, в свой мир. Вернуться домой, где ждут кровати и микроволновые печи, и разогреть в них пиццу на ужин. Вернуться к своим садикам с качелями, которые раскачиваются, или батутами, которые подпрыгивают на ветру.

Мимо меня пробегает толстая тетка.

– Идет буря с градом, – кричит она. – Ищи свою родню, детка. Поскорее ищи, если хочешь целой и невредимой добраться до дома, с божьей помощью.

– Нет у меня родни, – отвечаю я. – И дома тоже нет.

Но она не слушает меня, она уже убежала. В щеки врезаются кристаллики льда. Я дрожу. Только поцелуй Нико согревает меня своим теплом – мой первый в жизни поцелуй, он горит на губах, и ледяные кристаллики, касаясь губ, тают.

Я иду через поле. Почти все разъехались, только несколько отставших спешат к своим машинам. Холодный ветер как будто напевает какую-то песенку, и сначала мне кажется, что он повторяет мое имя. Потом я соображаю, что слова этой песни могут понять только лед да ветер, больше никто. Но мне вспоминается другая песня. Песня, которую иногда пела мама, если за окнами нашего домика дул ветер, а в окно стучались ветки дерева: «Ветер дует с севера, снег валом валит. Дрозд где заночует, головку где склонит?»

Однажды, когда я была маленькой, мне стало ужасно жалко бедного дрозда – я представила, как он дрожит под ветром, клюет мерзлую землю, пока я нежусь в теплой постельке. Тогда мама сказала мне надеть халат, мы вышли с ней на заднее крыльцо – сад стоял черный и замерзший – и покрошили хлеба для дрозда.

Моя куртка – отличная, теплая куртка. Я возвращаюсь в палатку, которая колышется под ветром. Внутри повсюду разбросаны опрокинутые стулья. Женская шляпа высится как розовый торт. Прожектора еще горят, один из них освещает то место в зале, где я присела перед Максин. То место на сцене, где стоял дедушка, когда пытался вызвать Святого Духа, подсвечено зеленым. Какой уж тут Дух, в такую-то холодину. Палатка ходит ходуном, как лодка в шторм.

Я отыскиваю свою куртку за сценой, она лежит, свернутая, среди катушек с проводами. Когда я вдеваю руки в рукава, я чувствую сбоку что-то тяжелое. Дедушка положил в карман питье. Он так делает, знает, что во время работы порой пересыхает во рту. Банка кока-колы холодная как лед, но я все равно открываю ее. Ледяные пузырьки, упругие и блестящие, подпрыгивают у меня на языке, я чувствую во рту вкус коричневых бриллиантов.

Я сижу на краешке сцены, потягиваю колу из банки, палатка хлопает и трясется. Я думаю: больше никогда я не увижу дедушку. Он решил сдаться полиции. Когда он сделал это, на лице у него было написано облегчение. Металлические наручники защелкнулись у него на запястьях, но он этого и хотел – почувствовать, как металл впивается в кожу и в кость. Сначала я подумала, что он поднял руку, чтобы благословить меня или пожелать удачи. Но теперь я понимаю, что он прощался со мной. Мне больше не нужно сообщать ему, что я не буду с ним работать.

«Прощай, Кармел», и, поняв, что он ушел, я даже почувствовала радость на мгновение – теперь моя жизнь может измениться.

Ветер затих. Палатка перестала сотрясаться. Я пытаюсь открыть створки палатки, они стали твердые и звенят, как стекло. Я понимаю, что палаточная ткань заледенела.

Снаружи все белым-бело, и я не сразу узнаю это место. Палатки похожи на корабли, которые застыли в замерзшем море. Я думаю: я вошла в одну дверь, а вышла в другую и оказалась в прекрасной стране, хоть и понимаю, что это неправда. Ноги не слушаются, выписывают круги на льду, я хватаюсь за шест, чтобы не упасть, и моя рука чуть не примерзает к нему.

Я дрожу и кутаюсь в свою куртку и тут замечаю, что белое платье по-прежнему на мне, оборки торчат из-под красной куртки. Но какая разница – все равно вокруг ни души. Я чувствую себя, как Снежная Королева. Постоянно поскальзываясь, я бреду по дорожке. В конце ее на фоне неба выделяется крест, и мне становится страшно. Я медленно подхожу к нему, изо рта вырываются клубы пара от моего дыхания. Крест покрылся льдом, с концов свисают сосульки.

Я задумываюсь – что мне делать теперь, когда дедушка оставил меня и, похоже, навсегда. Хочется плакать, но слезы замерзают в глазах, не успев пролиться. Мне нужно выбраться отсюда, иначе я замерзну, как дрозд зимой. Интересно, когда найдут мое оледеневшее тело? Мне и страшно, и весело, потому что я никак не могу решить, что обрушилось на меня: одиночество или свобода.

51

Возможно, все совсем не так. А вдруг можно быть свободной и при этом не быть одинокой. Я думаю про маму с папой. Про Мелоди. Про Нико. Про дедушку. Я не хочу умирать, чтобы быть свободной. Или я остаюсь здесь и превращаюсь в ледяную статую, или я отправляюсь в путь. Я выбираю второе.

Я отправляюсь в путь.

По обледеневшему шоссе автомобили едут очень медленно, лед ломается у них под колесами и разлетается в разные стороны. Я иду по траве, потому что тут нет обочины. Наступает вечер.

Я кутаюсь в куртку и гадаю, где же я. Скоро совсем стемнеет – я вспоминаю канаву, в которой мы ночевали с дедушкой. Но вдоль этой дороги не видно ни одной канавы. Да и не хочется мне провести там еще одну ночь. Однако еще больше не хочется, чтобы подъехал Монро в своем джипе и забрал меня. Тебе выпал шанс, думаю я. Используй его, не упусти.

Шоссе поворачивает, за поворотом в стороне виден дом. Можно подумать, что он возник тут еще до появления шоссе и всех прочих построек и поэтому стоит на отшибе сам по себе. В окне на первом этаже горит свет.

Я останавливаюсь перед входом. Окно чуть приоткрыто, оно находится почти на высоте моего роста. Слышен звон тарелок и шум воды. Стучу в окно.

– Кто там? – спрашивает женский голос.

– Пожалуйста, помогите мне. Прошу вас! – кричу я в щель.

В окне появляется фигура и смотрит на меня. Это женщина с седыми волосами и широким лицом. Вид у нее недовольный, даже рассерженный.

– Не могли бы вы помочь мне? – снова говорю я, хотя не уверена, что она меня слышит, голос у меня тоньше писка.

– Убирайся отсюда, – сердито отвечает женщина.

– Прошу вас, – произношу я громче. – Мне только позвонить. Мне нужно позвонить папе. Вы не скажете, как можно узнать номер…

– Убирайся. Пошла прочь с моего двора. Уходи, а то я вызову полицию.

Окно захлопывается.

Я ухожу прочь и снова оказываюсь на шоссе. Уже порядком стемнело, и машины проезжают мимо, кроша подтаявший лед.

Вдруг, вся в огнях, как рождественская елка, – закусочная. «Последний привал» – вывеска светится розовыми неоновыми лампочками, и буквы отражаются во влажном асфальте. Я так устала, мне необходим отдых.

Внутри везде красный пластик. Я единственный клиент, больше никого. Мужчина стоит за прилавком, смотрит. У него такой вид, как будто он только меня и ждал. За его спиной на стене висят большие часы.

Я подхожу к прилавку и нащупываю окоченевшими пальцами несколько долларов в нагрудном кармане.

– Пирог, пожалуйста.

– Вишневый или яблочный?

– Вишневый.

– Со сливками или с мороженым?

– Со сливками, пожалуйста.

Он отрезает кусок пирога, кладет сверху сливки, я беру тарелку, залезаю на высокий стул и начинаю есть. Каждый кусочек такой теплый, сладкий. Я гляжу вниз на белый кружевной подол своего платья, который болтается поверх джинсов, весь грязный и мокрый. Я касаюсь лица и чувствую синяк, который набила о подлокотник кресла Максин. Я хочу написать свое имя на салфетке и лезу в карман за ручкой, но ее там нет. Я всегда пишу свое имя: на пакетиках из-под соли в кафе, на стенах туалетов, на обороте меню, на пыльных дверцах грузовиков. Целая сеть из моих имен накрывает эту огромную страну.

Я поворачиваюсь боком, чтобы человек за прилавком не видел мое грязное лицо с синяком. В зале тихо, и тиканье часов на стене кажется очень громким.

Доев, я снова поворачиваюсь. Человек за прилавком стоит неподвижно, желтый свет лампы падает на его лицо. Он стоит и молча смотрит на меня.

52

ПЯТЬ ЛЕТ ДВЕСТИ ДЕВЯТЬ ДНЕЙ

Все ли тайны разрешимы, или есть такие, которые не имеют разгадки? Например, что случается с нами после смерти. Или что случилось с моей девочкой. Есть ли ответ на этот вопрос? Или неведение будет продолжаться вечно?

Я отработала ночную смену. Сижу дома, за окном зимний рассвет. Я еще не сняла белую хлопчатобумажную униформу и белые сабо.

Я сижу на диване и прислушиваюсь к звукам на верхнем этаже. Это старый дом, поэтому у него богатый репертуар своих собственных звуков. Но такого мне слышать еще не доводилось – как будто кто-то бегает по доскам. Я стараюсь сохранять спокойствие – дом имеет право на личную жизнь.

Громкий стук в дверь.

Я открываю, на пороге стоят мужчина и женщина. Оба отвернулись и смотрят на оранжевый шар, который вырастает из-за горизонта. Но даже когда они поворачивают ко мне лица, я не узнаю их, я с ними незнакома, понимаю только, что они из полиции.

Женщина представляет себя и спутника:

– Инспектор Йен Карлинг. Энни Уоллес…

Они пришли без звонка: у них есть новости. Я не знаю пока, хорошие или плохие. Если без предупреждения, значит, что-то срочное. Меня тошнит ни с того ни с сего, кружится голова. В ушах начинает звенеть.

– Можно войти? Нам нужно поговорить…

У них есть новости. Есть новости.

Потом – я даже не предполагала, что такое бывает в реальной жизни, – ноги становятся буквально ватными, и я валюсь ничком.

Мужчина ловко подхватывает меня, умудряясь не уронить при этом папку, которую держит в руке. Я смотрю на его свежевыбритый подбородок и вижу черные корни волосков, от которых ему так и не удалось избавиться. Он поддерживает меня и усаживает на диван. Наливает мне стакан воды, и когда я пью, мои зубы стучат о стекло.

– Можно присесть? – спрашивает Энни.

Я киваю, зубы все еще стучат по стеклу. Они садятся с официальным видом. Мужчина крепкий, высокий, с темными волосами и бледным лицом. Женщина – Энни – очень тонкая, в черном пальто, светлые волосы собраны в аккуратный хвост.

– Вам лучше? – спрашивает она.

– Да, – бормочу я. – Мне нужно отлучиться в ванную.

Я ковыляю по лестнице наверх. Нарочно тяну время. В ванной я склоняюсь над раковиной и выпускаю едкую тошноту на белый фаянс. Потом открываю воду, чтобы помыть раковину и смочить холодной водой рот. У меня возникает острое желание выпрыгнуть из окна и ничего никогда не знать.

Они ждут на первом этаже, в тех же позах. Женщина начинает говорить:

– Бет, мы понимаем, что было бы лучше, если бы пришел кто-то из знакомых вам сотрудников. Но Мария в отпуске, а мы не можем ждать. Я кратко изложу суть дела – найдена девочка, которая…

– Она… она жива? – выдыхаю я.

– Да, конечно. – Она садится рядом со мной на диван и кладет свою руку на мою. На пальце блестит помолвочное кольцо. – Да, Бет. Она жива, и мы полагаем…

– Так она жива? – снова спрашиваю я.

– Да, жива, но…

Я не могу соображать. Тупо смотрю на пуговицу на ее пальто.

Мужчина, откашлявшись, вступает в разговор:

– Девочка найдена. У нас есть все основания полагать, что это ваша дочь.

– Боже мой, боже мой, боже мой…

– Мы не уверены до конца, Бет. Но мы обязаны вам сообщить. Девочка найдена в США, она жива и здорова. У нас есть все основания полагать, что это ваша дочь, Кармел.

– Где она?

– В Штатах. В тот же день был арестован мужчина…

– В Штатах! Она здорова? Она в порядке?

– Да, здорова. Хотя она была одна…

– Значит, она здорова, а мужчина…

– Он арестован по другому обвинению. Он признался в другом преступлении…

– Где она?

– В Штатах, я же сказал…

– Нет, я имею в виду – где конкретно?

– Ее готовят к отправке домой…

– А мужчина признался, что похитил ее?..

– Нет, он признался в другом преступлении. Которое совершил раньше. Но очевидно, что…

– Значит, она вылетает домой…

Энни кивает и улыбается мне. Ее глаза полны слез. Я фокусирую взгляд на ее пуговице и задерживаю дыхание.

– Но почему… почему вы решили, что это она? Как вы узнали?

Полицейский открывает папку и начинает читать:

«Меня зовут Кармел Саммер Уэйкфорд. Я жила в Норфолке, это в Англии. Мою маму зовут Бет, моего папу зовут Пол. У него есть подруга по имени Люси. Возле нашего дома росло дерево. Умами была стеклянная кошка, которая сидела на столике возле ее кровати. На стене висела картинка со словами «В гостях хорошо, а дома лучше». Занавески на первом этаже нашего дома были оранжевые…»

53

ПЯТЬ ЛЕТ ДВЕСТИ ПЯТНАДЦАТЬ ДНЕЙ

Моя тайна должна разрешиться здесь. «Здесь» – это полицейский участок в двух часах езды от дома.

Прошлой ночью я видела во сне нас троих – Пола, себя и Кармел. И впервые за долгие годы она не уходила прочь. Ей снова было восемь лет, и она сидела на качелях между нами. Потом взрыв, ядерный по мощности. Наши фигуры побелели, а потом обуглились. Земля ушла из-под ног. Я и теперь чувствую дуновение этого сна – когда стою за стеклянной перегородкой в коридоре. Грэм, Люси и дети ждут нас дома. Мы решили, что так будет лучше.

За моей спиной сидит Пол. Он мечется между двумя противоположными настроениями, впадая то в ярость: «Дайте мне этого скота и оставьте на пять минут с глазу на глаз», то в плаксивость. Как ни странно, я кажусь спокойней, чем он.

Я очень тщательно продумала свой наряд. Лучшие золотые серьги. Лучшее синее платье. Туфли с ремешками. Я хочу, чтобы она увидела меня красивой.

Но я переживаю, узнает ли она меня. Я постарела, и очень. Волосы теперь подстрижены коротко, в них появилась седина.

Скоро. Уже совсем скоро. Пока ждем, пьем кофе из пластиковых стаканчиков с бутербродами. Я иду в туалет, смотрюсь в зеркало. Как сделать, чтобы я больше походила на себя? Вытягиваю волосы, чтобы казались длиннее, и немного подкрашиваю губы помадой.

Возвращаюсь к кофе и недоеденным сэндвичам. Ждать осталось совсем чуть-чуть. У меня в голове возникает странная картинка. Как будто все эти годы мы были как крошечные насекомые, а мир – как такое огромное животное, вроде коровы. И вот мы ползали по спине этой коровы и даже залезали на ее рога, чтобы оттуда разглядеть друг друга. Но мы были такие крошечные, а пропасть такая огромная, что мы ничего не видели и не могли перекинуть мост через нее, добраться друг до друга. И все это время на стене спальни висела карта, и Кармел была там – пряталась в ковшике жирного вопросительного знака.

Шаги по коридору, звуки за дверью в другом конце комнаты. Я облизываю пересохшие губы, смотрю через стекло. Мне хочется выскочить из этой стеклянной комнаты и побежать туда, откуда слышатся звуки, но я не могу сдвинуться с места.

Дверь открывается, и девочка – точнее, девушка – входит в комнату, рядом с ней полицейский.

У нее короткие кудрявые волосы. Прекрасные глаза. Очень тоненькая. На ней черные джинсы и красная куртка с медными пуговицами, в которой она похожа на маленького воина. Восьмилетняя девочка, образ которой хранился в моей памяти, исчезает. У меня такое чувство, словно я заглянула через телескоп времени в будущее.

Она смотрит на меня, я безотчетно поднимаю руку и машу ей, она делает то же самое. Ну как я могла подумать, что она не узнает меня, ну как?! – Мы с первого взгляда узнаем друг друга.

Примечания

1

В оригинале: I’ll take the В roads and you take the low…

Take the low road – фразеологический оборот, означающий в том числе «перестать сопротивляться обстоятельствам». – Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, прим. ред.

2

Зловещий гипнотизер, герой романа «Трильби» Джорджа Дюморье. – Прим. перев.

3

Додо – персонаж книги «Алиса в Стране чудес» Л. Кэрролла. Чудаковатый дронт, весьма мудрено изъясняющийся. В точности как «дедушка». – Прим. перев.

4

Mercy (англ.), произносится как Мёрси; здесь – в значении благодать.

5

Расщепление позвоночника, незаращение дужки позвонка (лат. Spina bifida) – порок развития позвоночника, часто сочетающийся с дефектами развития спинного мозга.

Content

Кейт Хэмер
Девочка в красном пальто

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

Примечания