Августа Лазар

Ромашка и Старичок-Корешок

Главные действующие лица

Главное действующее лицо тут — маленькая девочка, зовут её Ромашка. Так её прозвала мама потому, что ромашка была её любимым цветком. Правда, мама в этой книжке не участвует — она заболела и умерла, когда Ромашке ещё и месяца не было. И Ромашка осталась без мамы.

А вот Ромашкин отец тут тоже, конечно, главное действующее лицо.

Ромашкин отец очень много работал — и на своём металлургическом заводе и дома. Как придёт домой, сядет за стол, заваленный книгами и тетрадками, и занимается до тёмной ночи. Ему хотелось точно узнать, как устроены те машины, на которых он работает, а потом построить другие машины, ещё лучше этих. А с тех пор как Ромашкиной мамы не стало, он и вовсе с головой ушёл в ученье, отдыхал, только глядя на Ромашку. И потому хотел, чтобы она всегда была где-нибудь тут, поблизости, если захочется на неё взглянуть. А отдай он её в ясли, это было бы невозможно. И Ромашка провела первые годы жизни у старой-престарой бабушки Посошок.

Бабушка Посошок была двоюродной прабабушкой Ромашкиной мамы, а значит, Ромашкиной двоюродной прапрабабушкой. Теперь надо рассказать о ней поподробнее, потому что и она тоже, конечно, главное действующее лицо в этой повести.

Жила бабушка Посошок в домишке, окружённом старым садом, на самом краю нового городского квартала. Домик её стоял, словно позабытый, неподалёку от того огромного многоэтажного дома, в котором жил Ромашкин отец. Бабушка очень любила Ромашкину маму, и Ромашку она растила с любовью и заботой.

Она была очень добрая, но некоторые ребята, увидев её в первый раз, даже пугались — уж очень чудной у неё был вид. Худенькая, маленькая, а шея длинная-длинная, и голова трясётся. Волос у неё почти не было, и она всегда ходила в чёрном беретике — натягивала его на самые уши.

Но чуднее всего было то, что иной раз она бывала очень мудрой, а иной раз наоборот. Вот про цветы и травы она всё понимала, а особенно про травы. В своём саду она выращивала всякие целебные и полезные коренья, а в лесу и на лугу собирала лекарственные травы, каких в садах и не вырастишь. И про грибы она всё знала — какие съедобные, какие ядовитые. На городском приёмном пункте, где грибники сдавали грибы, все её очень уважали. А когда аптекарь на собрании «Общества любителей природы» делал доклад «О значении трав и грибов в жизни человека», он даже назвал её «без пяти минут учёным».

В этом-то она была мудрая.

А вот в другом — нет. Не любила она лечиться лекарствами. А уж если её хотели послать на рентген, то и вовсе слушать не хотела. «Человек не для того создан, — говорила она, — чтобы ему внутренности просвечивали. А то бы он был прозрачный!» Хорошо ещё, что Ромашка попала к ней уже с прививками, а то бы уж она повоевала. Правда, это всё равно бы не помогло: докторша из детской поликлиники всегда добивалась того, что считала нужным. И когда подошло время, пришлось Ромашке проглотить шарик от полиомиелита, несмотря на протесты прапрабабушки. Вот если бы шарик был из целебных трав, бабушка слова бы не сказала.

Но и это ещё было не самое чудное. Самое чудное бабушка Посошок хранила в тайне. В сундуке у неё была спрятана старая-престарая, засаленная колода карт. Она ей досталась в наследство от её бабушки. И от этой-то своей бабушки бабушка Посошок научилась раскладывать карты и гадать по ним, «кому что на роду написано». Так она говорила. А сколько лет тому назад это было, сосчитайте-ка, если можете. Только в это гадание она и до сих пор ещё верила.

Был у бабушки Посошок один-единственный друг, и ему она поверяла все свои горести и заботы, — совсем ещё молодой человек, садовник, а звали его Фридрих. Он был очень худой, высокий и жил в каморке у неё на чердаке. Бабушка всегда про него говорила: «Фридрих хоть думает медленно и говорит мало, но голова у него на месте». И это была правда, потому что Фридрих, хоть и выпал из окна, когда был маленький, но читать и писать всё-таки выучился. А со своей работой в городском садоводстве справлялся даже лучше других и бабушке Посошок всегда помогал в её саду.

У Ромашки была не только двоюродная прапрабабушка, но ещё и двоюродный прапрадедушка — Алоиз Посошок. Он приходился двоюродным братом прапрабабушке. Всю жизнь Алоиз Посошок прожил в горах Тюрингии — там, где родился, мальчишкой пас овец, а когда подрос, стал пасти коров. И хотя учиться ему почти не пришлось, был он человеком очень мудрым, как мы увидим в дальнейшем.

А лучшим другом Ромашки был Вольф, но, когда он был маленьким, все соседи называли его Волчком.

В том большом многоэтажном доме, где жил Ромашкин отец, проживала ещё семья аптекаря. В этой семье росло много детей — и постарше и помладше. А самая младшая девочка была всего на два года старше Ромашки. Имя её было Георгина, но все звали её просто Гина. Гина была девочка задорная и проворная, только бабушка Посошок почему-то её недолюбливала и даже прозвала «хитроумной Гиной». Уж всё-то она перенимала от своих старших братьев и сестёр, во всём-то им подражала. А особенно самому старшему брату, который потом стал Ромашкиным учителем.

Семья эта была очень работящая и деловая. И все, как один, любили порядок. А больше всех — мать, аптекарша. Она умела всё так организовать и распределить, что каждый член семьи выполнял свою часть домашней работы, и жизнь шла как заведённая.

А теперь надо представить вам ещё одно главное действующее лицо, потому что в жизни Ромашки оно сыграло очень важную роль. Это кукольница Лило. Многие даже называли её «Прекрасная Лило», но самой ей это не нравилось. С Лило можно было говорить обо всём, о чём хочешь, и спрашивать всё, что хочешь. Но больше тут пока про неё ничего не будет сказано.

Бабушка рассказывает про Старичка-Корешка

Прошло несколько месяцев после смерти Ромашкиной мамы. Была весна. Яблоня в саду бабушки Посошок расцвела бело-розовыми цветами и простёрла свои большие корявые ветки над коляской, в которой спала Ромашка. Бабушка сидела рядом на низенькой скамейке и разглядывала свою праправнучку. А поскольку садовник Фридрих стоял тут же рядом, ей было с кем поделиться своими мыслями:

— А мать уже не может даже на неё полюбоваться, — сказала она. — Такое и в дурном сне не приснится. Если б я только знала, что она так больна, бедняжка, я бы сама в Тюрингию съездила, к нам на родину, какая я ни есть старая развалина! Уж как-нибудь да выманила бы у Алоиза нашего Старичка-Корешка!

Фридрих пробормотал в ответ не то «Кого?», не то «Чего?». А когда бабушка на него взглянула, он и сам показался ей похожим на большой вопросительный знак. И, кивнув головой, она пояснила:

— Да, корень черемши, Лук победный, — вот что бы нам помогло. А ты про такой, наверно, и не слыхал? Так я и думала. Здесь-то он не растёт, да и у нас в Тюрингии тоже редко встречается. Он любит большую высоту, наши горы для него низковаты. У этого корня волшебная сила, Фридрих. Уж можешь мне поверить… — Тут она испуганно оглянулась: — Нас ведь никто не слышит?

Нет, их никто не слышал. Только маленькая Гина, дочка аптекаря, играла на дорожке в песок своими новыми формочками. Но ей тогда ещё и трёх лет не было. И всё-таки бабушка Посошок стала рассказывать дальше шёпотом:

— Мой двоюродный брат, Алоиз, живёт в горах, в Тюрингии, и у него есть такой корень. Корешку этому уже, наверное, лет сто, и похож он на сморщенного старичка. А одет в панталоны и жилет — по тогдашней моде. Когда мы с Алоизом были маленькие, нам иногда разрешали брать Старичка-Корешка из шкафа — поиграть. Потому-то мы оба и дожили до таких лет и никогда не болели. Только смотри никому об этом ни слова, Фридрих! Ты ведь знаешь, нынешние-то, они в чудеса не верят. Только посмеются над нами. А уж особенно аптекарь со своим семейством. Хотя сам-то он меня уважает из-за целебных трав из моего сада, а аптекарша — из-за Гины, ведь я за ней присматриваю. Ну, а Ромашкиному отцу тем более знать про это нечего — ещё заберёт у меня мою Ромашку. Пусть уж Старичок-Корешок останется тайной, как всё равно карты в сундуке в твоей каморке под крышей. Только ты один про них и знаешь, Фридрих, про эти карты. Ведь хоть одному человеку на свете мне надо довериться!

На это Фридрих кивнул с понимающим видом, бабушка Посошок кивнула в ответ, а маленькая Гина, взглянув на них обоих с песчаной дорожки и увидев, что они кивают друг другу, тоже кивнула. Так они и кивали все трое, пока бабушка не заметила Гину. Тогда она встала со скамейки и, нахмурившись, сказала Фридриху:

— Эта Гина ещё себя покажет, помяни моё слово!

Хотя Гина кивала просто так.

Пока Гина была мала для детского сада, мама часто приводила её в садик к бабушке Посошок, особенно летом в хорошую погоду. И так Гина стала первой Ромашкиной подругой.

Ромашка росла весёлой, почти никогда не плакала, зато часто смеялась и ещё раньше, чем научилась говорить, всегда тоненько подпевала Гине, если та пела песню. Свою прапрабабушку она звала «Прапра».

Как многие старые люди, бабушка Посошок спала очень мало. Иногда Ромашкин отец заходил в её домик за полночь — взглянуть перед сном на спящую Ромашку. Но бабушка все ещё не ложилась, и на голове её, как всегда, красовался чёрный беретик. А если он приходил в самую рань, когда Ромашка, просыпаясь, тёрла кулаками глаза, Прапра была уже на ногах и бодро суетилась в своём чёрном беретике, натянутом на самые уши. «Может, она и спать ложится в этом беретике?» — удивлялся Ромашкин отец.

Но это так и осталось тайной, и в нашей книжке про это больше ничего не будет написано.

Как бабушка стала в детском саду своим человеком

Когда Ромашке исполнилось три года, она пошла в детский сад.

И кто же из ребят первый выбежал ей навстречу? Волчок! Прапра не на шутку испугалась. Потому что один раз, давно ещё, когда Ромашка только выучилась ходить, он прикатил к ним в сад на своём самокате, поставил на него Ромашку и угодил вместе с ней прямо в грядку с шалфеем. Тут они оба полетели на землю, Ромашка набила шишку на лбу и заорала благим матом. С тех пор бабушка всякий раз отгоняла Волчка от забора, когда тот приходил поиграть. «Какой невоспитанный! Язык взрослым людям показывает, да ещё передразнивает… Маленький, а хулиган!»

Но Фридрих всегда защищал этого паренька, а один раз даже сказал в его защиту целую речь:

— Он в этом не виноват, у него тоже нет мамы, как у нашей Ромашки. Но ему не повезло: у него нет такой прапрабабушки.

— И правда, что его жалко, — ответила тогда бабушка.

Фридриха-то она поняла, тот ведь и сам рос без матери. И всё же она старалась не подпускать к своей Ромашке этого Волчка.

Но Ромашка улыбнулась ему теперь как старому другу, и с этой минуты они и вправду стали друзьями. Волчок тут же усадил Ромашку на большую лошадь-качалку. А ведь до сих пор он всегда, бывало, затевал драку, если кто осмелится сесть на коня без его разрешения. Воспитательница сказала об этом бабушке Посошок, но та ничуть не удивилась. «Уж такая у нас Ромашка! — подумала она. — Даже отъявленный сорванец и тот никогда её не обидит! Может, всё-таки надо было иногда пускать его в сад?»

Когда бабушка Посошок одна, без Ромашки, возвращалась домой, она всю дорогу сама с собой разговаривала: «Сколько же там детей! На всех и терпенья не хватит! Тут железные нервы нужны! И воспитательницы-то все какие молодые! А повариха? Готовить-то детям она умеет?..» И вдруг бабушка остановилась как вкопанная, потому что ей пришла в голову одна прекрасная мысль.

Она нарвала в своём саду целый букет самых полезных трав и кореньев и отнесла их в детский сад. Повариха очень её благодарила и терпеливо выслушала, как заправлять ими суп, чтобы всё сохранить — и запах и вкус — и чтобы ребятам понравилось. А на другой день бабушка принесла репки со своего огорода, а на третий — редиски. А когда поспели ягоды, и первые яблоки, и груши, и сливы, она соберёт с утра урожай — и в детский сад. Если же какая воспитательница заболеет или просто ей трудно справиться, бабушка всегда тут как тут. Заведующая, фрау Ирена, очень её за это ценила. А бабушке и самой приятно, что она ещё может так много помочь, и всегда она рада, если кто-нибудь скажет: «В ваши-то годы! И какой же вы молодец!»

«Годы не уроды, было бы здоровье! — отвечала она с гордостью. — Голова пока ещё варит…»

Голова у неё и вправду варила. Если кто и мог иной раз в этом усомниться, то разве только Фридрих, а он скорее откусил бы себе язык, чем выдал свою старую приятельницу. Зато весь персонал детского сада считал её женщиной очень разумной, и, все родители тоже её уважали. Матерям не приходилось теперь бежать со всех ног в детский сад за своими детьми, когда они задерживались на работе. Ребята привыкли к маленькой бабушке в чёрном беретике, которая сперва им казалась такой чудной. И все теперь называли её Прапра, как Ромашка. Особенно привязались к ней старшие. Им всегда не хотелось уходить домой, когда бабушка Посошок рассказывала сказки. Все слушали её затаив дыхание, даже Волчок. И Гина слушала. Но только она одна позволяла себе вставлять замечания. А как-то раз даже сказала:

— Лично я больше люблю правдивые истории. И мой старший брат тоже. А он скоро будет учителем.

— Зато сказки красивые! — крикнул Волчок.

И другие ребята с ним согласились.

С Волчком бабушка давно уже примирилась — ведь он дружил с её Ромашкой. Да и вообще за последнее время он стал гораздо лучше. «Это оттого, — говорили взрослые, — что у него теперь есть мать и в семье наконец наступил покой». Но бабушка объясняла Фридриху всё по-своему:

— Это оттого, — говорила она, — что он дружит с нашей Ромашкой. Только от этого, больше ни от чего. Уж кого она любит, тот плохим быть не может.

И, сказав это, она, как всегда, кивнула головой. А Фридрих кивнул ей в ответ.

Они отлично поняли друг друга.

Ромашка ждёт не дождётся

Гина уже стала школьницей, а Ромашка всё ещё ходила с бабушкой в детский сад. По дороге она задавала Прапра всякие вопросы, и той приходилось отвечать на них и разбирать все её жалобы.

— Ну почему я не могу ходить в школу, как Гина?

— Мала ты ещё, Ромашка!

— Да ведь я уже до двадцати считаю.

— Не в этом дело. Семи-то тебе ещё нет!

— Ну зачем мне ждать до семи?

— Затем, что ты не можешь ещё так много учить. Доктор из детской поликлиники не позволяет.

— А почему?

— А потому что это не влезет в твою голову.

— Но ведь я знаю все песни и стихи не хуже Гины!

— Да знать-то надо не одни стихи и песни. А ещё много всякого!

— А зачем?

— Чтобы вы, ребята, стали умнее.

— Умнее тебя, Прапра?

— Куда умнее!

Но только Прапра говорила это не совсем искренне. По правде сказать, она была очень высокого мнения о своём уме и о своём тайном искусстве гадать на картах. Правда, теперь она была так занята Ромашкой и её детским садом, что очень редко вспоминала про старую колоду, лежащую на дне сундука в каморке Фридриха. Вот, значит, как хорошо, когда у человека много дела!

Бабушке иной раз нелегко было отвечать на все Ромашкины «почему», но она никогда не теряла терпения. Так уж ей нравилась Ромашка. Она была даже рада, что теперь они с Ромашкой ходят в детский сад вдвоём, без Гины.

— Эта Гина ещё себя покажет! — повторяла она Фридриху. — И что только Ромашка в ней нашла?

Но больше всех радовался Волчок. Теперь, когда Гина ходила в школу, никто не мешал ему дружить с Ромашкой. Правда, она и с другими ребятами дружила, но он был её лучшим другом. Целый длинный год. А потом и Волчку исполнилось семь лет, и он тоже пошёл в школу. Ромашка никак не могла взять в толк, почему же она всё сидит да сидит в детском саду, хотя умеет считать уже до пятидесяти. И все буквы знает, и стихи наизусть, и поёт даже лучше Волчка. Нет, это несправедливо!

Без Гины и без Волчка в детском саду стало совсем скучно.

— Сегодня к нам в сад придут гости, — сказала однажды бабушке заведующая фрау Ирена, когда та привела утром Ромашку.

И они зашептались. Но Ромашка всё равно расслышала: «Придёт Прекрасная Лило».

— А кто это — Прекрасная Лило?

— Тише, тише, это секрет!

Взрослые таинственно улыбались, словно накануне ёлки.

И Ромашка теперь тоже была вроде как взрослая.

— Я знаю, кто сегодня придёт, — сообщила он ребятам, чуть-чуть важничая, — Прекрасная Лило!

Но кто это Прекрасная Лило, она и сама не знала.

Все ребята сели за большой стол, только два места остались не занятыми. Одно-то было для Прекрасной Лило — все догадались! А вот второе?..

Но долго ждать не пришлось. В дверях появилась молодая женщина, и ребята сразу поняли: это Прекрасная Лило. Она улыбалась так весело, что все сразу почувствовали к ней доверие. Она села на один из свободных стульев, а на другой поставила огромный чемодан. Только не такой, как все чемоданы, а похожий на высокий ящик, разрисованный какими-то человечками и зверьми. И ребятам показалось, что они всех этих зверей и человечков где-то когда-то уже видели.

— Давайте познакомимся, — сказала Лило. — Как зовут меня, вы, наверное, уже знаете…

— Прекрасная Лило! — закричали ребята.

Тут Лило сильно покраснела и быстро сказала:

— Нет, меня не так зовут, меня зовут просто Лило, и всё. Так меня и называйте. А кто я, этого вы ещё не знаете. Я директор театра. Мои артисты разъезжают вместе со мной, вот в этом чемодане.

Тут она раскрыла чемодан и сунула в него руку. И над поднятой крышкой чемодана появилась головка с кудряшками в ярко-красной шапочке. Тоненький голосок сказал:

— Здравствуйте, ребята! А я как раз собралась в лес к моей бабушке…

— Красная Шапочка! — закричали все. — Не сходи, не сходи с тропинки!

Красная Шапочка помахала им маленькой рукой:

— Я очень тороплюсь! До свидания!

И вдруг исчезла.

А над крышкой чемодана появились другие старые знакомые: Мать семерых козлят и Серый волк, негритёнок Ноби, Василиса Премудрая и ещё многие другие. Ребята, узнавая их, хлопали и громко смеялись. Даже не верилось, что все эти артисты могли уместиться в расписном чемодане.

Самым последним появился Храбрый Портняжка с козлиной бородкой, в руке он держал ножницы. Но Ромашка крикнула:

— А где же ноги? Храброму Портняжке нужны длинные тонкие ножки!

— Это почему же? — удивилась Лило. — Ведь у других артистов тоже не видны ноги!

— Другим не надо из окна прыгать! А Портняжка прыгает!

— Ну-ка, ну-ка, расскажи, как ты себе это представляешь! Он у меня ещё никогда не прыгал!

— Это неправильно, — сказала Ромашка, — ему ведь надо вбежать в дверь и поскорее выпрыгнуть из окна! Чтобы успеть запереть дикого кабана, пока тот обратно в дверь не выскочил. Прапра мне всегда так рассказывала! Правда, Прапра?

Прапра кивнула — она сидела у стенки вместе с заведующей фрау Иреной и всё внимательно слушала. Тогда и Лило кивнула и сказала:

— Верно, это очень весёлая сцена. Портняжка вбегает в дверь, кабан за ним, Портняжка — раз! — выпрыгивает из окна, подлетает к двери, запирает её на засов — и кабан в ловушке! Да, для этого нам нужен другой артист — проворный, длинноногий. Знаешь что, Ромашка? В другой раз я принесу с собой всё, из чего я делаю кукол, — лоскуты, картон, глину, проволоку, нитки, краски. И мы попробуем смастерить такого Портняжку, как ты говоришь.

Лило мастерила вместе с ребятами новых артистов.

Лило и вправду пришла в другой раз. Она теперь стала приходить в детский сад раз в неделю, и для Ромашки это были самые счастливые дни, потому что Лило мастерила вместе с ребятами новых артистов. Каких только кукол не придумывали ребята! И все у них получались. Только Портняжка никак не получался. Оказалось, что не так-то это просто — сделать Храброго Портняжку с ногами.

— Ничего, получится, — утешала Ромашку Лило. — Обязательно сыграем эту сказку по-новому. А торопиться нам некуда!

И Ромашка с ней соглашалась, а пока помогала делать других кукол. Но интереснее всего были представления. Когда Лило расставляла ширму кукольного театра и скрывалась за ней, а на маленькой сцене появлялись артисты, ребята так и застывали на стуле. Куклы играли свои роли словно живые. Никто даже и не помнил, что это не они говорят — так хорошо говорила Лило за ширмой на разные голоса. Она была настоящим мастером кукольного искусства — так и в газете про неё написали.

Ромашке только одно было досадно — что никак нельзя заглянуть за ширму, когда она играет.

Теперь Ромашка опять с радостью ходила в детский сад. Она была даже не прочь остаться в детском саду ещё на годик — так весело оказалось мастерить кукол с Прекрасной Лило и смотреть её представления. Но потом она узнала, что кукольный театр вместе со своим директором будет приходить и в школу — на пионерские сборы. И тогда Ромашка снова стала мечтать о том, как она будет школьницей.

Страхи

— Прапра, — сказала Ромашка однажды утром, — причеши меня, как школьницу. А то ведь мне скоро в школу.

— Как это — как школьницу? — удивилась Прапра.

— Ну, как Гину.

— Да что ты, Ромашка! Разве из твоих волос получится «лошадиный хвост», как у Гины?

— А почему не получится?

— Да ведь у Гины волосы длинные, гладкие. А у тебя короткие, кудрявые.

— Ну и что ж, что кудрявые? Вот и у Гининой сестры кудрявые, а у неё «лошадиный хвост». Ты меня только больше не стриги!

— А уж тебе обязательно надо всё как у Гины! — сердилась Прапра. Но, как всегда, она понемногу сдалась. Целый месяц Ромашка бегала лохматая, и только первого сентября на голове у неё появился маленький кудрявый хвостик — он то и дело подпрыгивал от волнения. Ромашка гордилась им не меньше, чем своим новым ранцем, и новым блестящим пеналом, и большим кульком со сладостями — как у всех первоклассников. Но больше всего ей понравился новый букварь, который им выдали в школе вместе с задачником и тетрадками. А ещё ей понравилось, что она одна из всего класса знает их учителя — это был старший брат Гины.

После школы к Ромашке пришли Гина и Волчок и ещё некоторые ребята из их детского сада. Даже Ромашкин отец освободился на заводе на несколько часов от всех своих важных дел. Он давно уже закончил ученье и теперь сам изобретал новые машины и испытывал их вместе со своими сотрудниками. Но сегодня, в первый Ромашкин школьный день, он играл с ребятами в саду у Прапра, словно и сам был мальчишкой.

И вообще это был замечательный день. И весь первый школьный год такой уж и был — замечательный.

Училась Ромашка хорошо, а особенно по математике — решать примеры ей очень нравилось. Только Прапра никак не могла взять в толк, почему это для арифметики выдумали новое название и зачем теперь складывают буквы, а не числа, как в доброе старое время. А Ромашка никак не могла понять, чему тут Прапра удивляется, — так ведь и надо! Но ещё меньше она понимала своего друга Волчка. Он совсем не справлялся с этими буквами… Да и вообще к чему они, буквы? То ли дело числа! Числа нужны для автобусных маршрутов и расписаний, объяснял он. А буквы на что? Маршрутам Волчок придавал очень большое значение. Он собирался стать водителем автобуса, как его отец. И отец дарил ему иногда старые расписания автобусов и маршрутные карты. Волчок так рано научился в них разбираться, что все даже удивлялись. Любимая его игра была — представлять себе разные путешествия, поглядывая то в расписание, то на маршрутную карту.

Бабушке незачем было теперь провожать Ромашку. В школу они всегда ходили втроём: Ромашка, Волчок и Гина. Прапра была этому даже рада. Дома и без того дел хватало. А тут ещё сад, и обед, и заботы о двух приёмышах — о Ромашке и Фридрихе. Да и годы давали себя знать.

Но во втором классе Ромашке не повезло. Новый учебный год только начался, а она уже простудилась и заболела. Бабушка уложила её в постель и заварила ей чай из целебных трав. Запах у него был волшебный, а вкус чудесный. Наверно, одна Прапра на всём свете и умела так заваривать чай. Ромашка перестала дрожать от озноба и крепко уснула. Проснулась она оттого, что услыхала голоса за стеной. На кухне шёл громкий разговор:

— Мачеха, она и есть мачеха, — сказала Прапра. — Пусть хоть красивая, пусть хоть порядочная, а мачеха мачехой и останется. — И как бы в подтверждение своих слов Прапра громко чихнула.

— Будьте здоровы! — сказал Фридрих.

«Ещё, чего доброго, насморком от меня заразилась», — подумала Ромашка в полусне и опять закрыла глаза. Но Прапра не умолкала:

— «Мачеха, она и есть мачеха» — так гласит древняя народная мудрость. Раз уж он вздумал жениться, нечего ему девочку к себе забирать. Разве ей у меня плохо? Ведь как хорошо! Ну сам скажи: хорошо?

— Хорошо, — ответил Фридрих. — Ясное дело, хорошо.

— В воскресенье приведи ему Ромашку, да ещё ничего ей не говори — пусть это будет приятный сюрприз. Хорош сюрприз! Мачеха! Бедная Ромашка!

— Бедная Ромашка! — повторил и Фридрих.

— Бедная Ромашка, бедная Ромашка… — пробормотала и сама Ромашка. Она всё слышала, но была так слаба, что даже не могла об этом как следует подумать. «Бедная Ромашка… — повторяла она про себя, словно речь шла о какой-то совсем другой девочке. — Надо спросить у Гины…» — И она снова уснула.

Она не совсем проснулась и тогда, когда Прапра подошла померить ей температуру и дать какое-то питьё. Молоко, что ли?.. Она и вкуса-то не почувствовала, только всё глотала, глотала и тут же снова уснула…

Ромашка очнулась. В комнате было полутемно — не то вечер, не то раннее утро. На кухне, позвякивая посудой, возилась Прапра. Пахло кофе… Значит, утро: вечером она кофе не варит…

Ромашка потянулась. А кровать-то уже маловата!.. Ей было так тепло и уютно. Может, она уже выздоровела? В школу ходить ещё, конечно, нельзя, но, может быть, можно вставать?.. И чтобы пришла Гина… «Хитроумная Гина»… Да! Ведь она хотела её о чём-то спросить. Только о чём?.. И тут Ромашка всё вспомнила: «Мачеха, она и есть мачеха… Бедная Ромашка…» И вдруг всё изменилось. Ей уже не было больше тепло и уютно. Может быть, у неё жар? Нет, жар, он какой-то другой. Это страх… Значит, в воскресенье она пойдёт к отцу знакомиться с мачехой. Она так боялась воскресенья… А какой день сегодня? Она задумалась. Наверно, четверг. Тогда ещё есть время…

Вошла Прапра с градусником. Температура у Ромашки оказалась нормальная, и ей разрешили встать. Умытая и причёсанная, сидела она за столом, пила молоко и ела бутерброды. Всё как всегда. И всё совсем по-другому. Она сидела тихая-тихая, ничего не говорила, не пела. Даже когда одевалась, не пела. Бедная Прапра очень беспокоилась, потому что Ромашка оставалась такой и на завтрашний день и на послезавтрашний… Пришла Гина из школы и принесла Ромашке уроки, но она куда-то спешила и сразу ушла. Да и Ромашка всё равно не могла бы её спросить: Прапра ни на шаг от них не отходила.

«Да что же это с ребёнком? — всё думала бабушка. — И есть она ест, и пить пьёт, и занята чем всегда, а вот петь не поёт. И глядит так серьёзно. Может, она ещё нездорова?»

— У тебя, может, горло болит? — спросила она Ромашку, но та покачала головой. Нет, горло у неё не болело. А вот на сердце было так тяжело… Но сказать этого она не умела.

…В пятницу Ромашка пошла в школу и, возвращаясь домой вместе с Гиной, задала наконец ей вопрос, который давно уже собиралась задать:

— А это правда, что мачеха и есть мачеха? Ведь мачехи злые.

— Глупышка, — улыбнулась хитроумная Гина, — Прапра небось опять тебе сказочку рассказала про мачеху и про ведьму?

— Нет, — сказала Ромашка, — никакую не сказочку. У меня будет мачеха. Прапра говорила Фридриху. Она думала, я сплю.

Гина остановилась от изумления посреди дороги.

— Ну да! А кто она?

— Не знаю. Прапра не сказала.

— А ты бы её спросила!

Они уже снова шагали рядом. Ромашка покачала головой:

— Нельзя мне её спрашивать. Я ничего не должна знать. Это будет сюрприз. И ты никому не рассказывай. Пока это тайна.

Уж в тайнах-то Гина толк знала. Но её разбирало любопытство.

— Да я-то не проболтаюсь. Но Прапра твоя хороша! Даже имени сказать не могла!

— Прапра говорит, она красивая. Потому я и боюсь.

— Боишься, потому что красивая? Вот это да!

— У Белоснежки мачеха тоже была красивая. Я про это всё думаю.

— Вот видишь, — хмыкнула Гина, — значит, всё-таки из-за сказок! Верно мой брат говорит: «Забивают детям голову!» Может, у неё, по-твоему, и зеркальце волшебное есть?

Ромашка смутилась:

— Да не зеркальце… А вдруг она мне будет завидовать?

— Ромашка, — строго сказала Гина, — ты просто воображала! Да разве ты красавица? И вообще ты ещё маленькая девочка!

— А ведь правда, Гина! — воскликнула Ромашка, просияв. — Белоснежка-то была уже невеста! А пока она не подросла, мачеха ничего ей не делала. — Но тут вдруг она опять всё вспомнила и тяжело вздохнула: — Мачеха, она и есть мачеха…

Хитроумная Гина опять остановилась и громко сказала:

— Мачехи вовсе не злые. А некоторые даже, наоборот, очень добрые. Вот, например, у Волчка — у него тоже мачеха. Какой он был сорванец! А стал мальчик как мальчик. И вовсе она не строгая. А думаешь, мало таких мачех? — И снова шагая рядом с Ромашкой, она докончила: — Вообще это глупое слово — «мачеха». Волчок зовёт её просто «мама». Он и забыл, что она мачеха.

Но Ромашка всё ещё сомневалась.

— Волчку повезло, — сказала она. — А может всё выйти и по-другому.

— Конечно, может, — ответила Гина с хитроумной улыбкой, — но ведь и родные матери бывают злые.

Ромашка хоть и не совсем успокоилась, но, придя домой, стала вынимать книжки из портфеля, тихонько напевая. «Поёт! — обрадовалась Прапра. У неё словно гора с плеч свалилась. — Что же это с ней было, с моей Ромашкой?»

Мачеха

И вот наступило воскресенье. После завтрака Прапра с Ромашкой пошли в сад. Прапра срезала большими садовыми ножницами разноцветные яркие хризантемы. А Ромашка их держала. Получился такой огромный букет, что Ромашкину голову было уже не видно.

— У нас ведь и вазы такой большой нет, Прапра! Ой, мне его не удержать!

— Держи, держи крепче! Мы отнесём его отцу — у него есть большая ваза.

И Прапра вздохнула. Ромашка тоже вздохнула. Она думала про мачеху. Так, значит, это для неё?..

Скрипнула калитка, но Ромашка из-за букета не могла сразу поглядеть, кто вошёл. И вдруг услыхала весёлый голос отца:

— Ромашка!

Он уже выходил из-за куста. Только не один. Ромашка быстро закрыла глаза и опять открыла. Нет, это не во сне… Она крепко прижала к груди букет.

Рядом с отцом стояла мачеха, которой она так боялась целых пять дней и целых пять ночей. Это была… Прекрасная Лило! Она засмеялась, наклонилась к Ромашке и поцеловала её, а Ромашка и сказать ничего не могла, только тоже её поцеловала, тогда Лило поцеловала Прапра — так крепко, что даже её чёрный беретик съехал немного на ухо и бабушке пришлось его поправлять. Но и Прапра поцеловала Лило. А отец поднял Ромашку вместе её огромным букетом высоко-высоко. Все смеялись, целовались и веселились. А Фридрих глядел на это веселье из окна чердачной каморки и улыбался.

…Теперь у Ромашки была мачеха, и Ромашка была очень счастлива. С Прекрасной Лило можно было говорить обо всём, о чём хочешь, и задавать ей какие хочешь вопросы. На всё она знала ответ. Она ведь была гораздо моложе Прапра и гораздо больше её училась. Но всё-таки Ромашка по-прежнему любила слушать сказки Прапра.

Прекрасная Лило разъезжала со своим кукольным театром по всей стране. Её всё чаще приглашали в школы, пионерские лагеря и детские сады — театр становился знаменитым. Когда она бывала в отъезде, Ромашка всегда жила у бабушки. Для Прапра это было самое счастливое время. Её старый домишко словно просыпался, разбуженный Ромашкиным голосом. Если только Ромашка не делала в эту минуту уроки, она не закрывая рта рассказывала Прапра всякие новости. А если и замолкала, то тут же начинала тихонько напевать или громко распевать какую-нибудь песню. И Прапра с радостью думала; «Вот так-то оно лучше, чем моя воркотня да бормотание». Потому что ворчать и бормотать вошло теперь у неё в привычку.

Когда Ромашка ночевала в старом домике, больше всего она любила вечер. Тогда Прапра садилась у её постели и начинала рассказывать. С некоторых пор она рассказывала Ромашке не одни только сказки. Порывшись в памяти, она вытаскивала на свет разные старинные истории из жизни семьи Посошков в Тюрингии, на их родине. А когда она описывала старый бревенчатый дом на горе, в котором родилась и выросла, и горный луг перед ним, густо поросший лавандой, Ромашке даже во сне потом снился этот сиренево-голубой луг.

Если бы Ромашку спросили: «Кого ты больше любишь — Прапра или маму Лило?», она бы, наверно, ответила: «Я и сама не знаю». А если бы её спросили: «Где тебе больше нравится — в большом новом доме в квартире родителей, где так светло и отовсюду глядят куклы-актёры, или в домишке Прапра, окружённом садом?», ей пришлось бы отвечать то же самое. У неё было целых два родных дома.

Плохо, когда у человека мало дела, — какая только чушь не лезет ему в голову! Бабушка Посошок в последнее время стала туговата на ухо, да и годы давали себя знать. С работой по дому она ещё кое-как справлялась, а с работой в саду справлялся один Фридрих. Станет Прапра ему помогать — то поясницу ломит, то ноги болят. Хорошо, хоть о Фридрихе могла ещё позаботиться.

Но всё равно она очень скучала по Ромашке.

Ромашка, конечно, к ней заходила, как только выдавалась свободная минутка, и молоко ей каждый день приносила, и хлеб, и в магазин бегала. Но ведь известно, как у школьников мало времени. Задерживаться она не могла: то хор, то пионерский сбор, то кружок «Сделай сам», то кукольный театр… Зато уж было что рассказать Прапра!

Как-то раз бабушка ковыляла по саду, опираясь на палку, и вдруг взгляд её упал на низенький кустик с лилово-синими цветами.

— Живокость! — пробормотала она. — И как это мне раньше не пришло в голову! Целебное средство само выросло у меня в саду, а я и внимания не обращаю! Не зря же его прозвали «живокость». Значит, старые кости лечит, жизнь в них вселяет! Только, конечно, надо брать не одни цветы, а всё растение вместе с корнем. Пусть-ка Фридрих мне их побольше накопает!

Но Фридрих на этот раз заупрямился. Он даже сказал длинную речь:

— Хорошие цветы, красивые. Самосевом у нас в саду выросли, жалко!

— Да говорю тебе, Фридрих, они мне для здоровья нужны!

Он ещё немного поспорил, а потом стал копать. Только всё бормотал что-то, покачивая головой.

Бабушка Посошок взяла несколько корешков, хорошенько высушила их в духовке и зашила в полотняный мешочек. Потом подсунула этот мешочек под матрас в ногах своей постели и стала шептать заклинание: «Корень живокости, оживи мои кости, чтобы руки не млели, ноги не болели, поясницу не ломило, прибывала сила, живой сок по жилам тёк». Заклинание это она выучила ещё от своей бабушки, когда была маленькой девочкой.

Как же давно это было!

Ещё до первой мировой войны… А жила она в те времена на родине, в Тюрингии, на горе, поросшей лесом, на самой вершине, на горном лугу, в деревянном доме Посошков. Один раз она пасла овец и вывихнула ногу, и тогда бабушка лечила её сушёным корнем живокости и заклинаниями. Ну и ещё, конечно, компрессами. Её двоюродный брат Алоиз Посошок и теперь там живёт, в бревенчатом домишко на краю луга, у самого леса. Коров-то он, конечно уже не пасёт. Прошлой зимой учитель Герберт старший брат Гины, заезжал к нему, когда ходил большой лыжный поход. Передал Алоизу привет от бабушки Посошок и ей привёз привет от Алоиза Учитель рассказывал про резной старинный шкаф который всякий раз хотят купить у Алоиза туристы. Но старик не соглашается его продать. Вот в этом-то шкафу и живёт Старичок-Корешок. Эх, был бы он здесь!.. Но раз его нет, придётся уж ей лечиться живокостью и заклинаниями.

С живокости всё и началось. Потом она вспомнила про карты… С того дня, как Прапра принесли маленькую Ромашку, она так всегда была занята, что и подумать про карты не успевала. А теперь вот их снова вспомнила. Правда, об этом никто бы не мог догадаться. Только один молчаливый Фридрих был посвящён в её тайну, а он обещал ей молчать.

Как Ромашка пришла в ярость

Прекрасная Лило полюбилась и бабушке Посошок. Будь Прапра чуть покрепче здоровьем, она бы нашла себе много дела в квартире Ромашкиных родителей и стала бы вскоре здесь своим человеком, как когда-то в детском саду. Вот и дни её не проходили бы впустую, и разлука с Ромашкой не была б для неё такой горькой. Но от боли в ногах и от ломоты в пояснице не спасали ни живокость, ни заклинания. Уж не правы ли те, кто считает всё это вздором? Выходить за калитку Прапра теперь не решалась.

Однажды, когда Ромашка опять гостила несколько дней у неё в доме и они сидели за ужином, Ромашка сказала:

— Маме придётся теперь меньше ездить по разным городам. А приглашений так много…

— Почему же? — спросила Прапра.

— У нас будет малыш. Мама только вчера мне сказала. А ты уже это знаешь?

— Да знаю, знаю… — пробурчала в ответ Прапра; голос у неё был словно у старого медведя. И сердито добавила: — А раз так, то самое лучшее для тебя — вернуться ко мне.

— Ну, Прапра, неужели ты правда думаешь, что, когда родится малыш, мама превратится в злую мачеху?

Прапра опять сердито забурчала:

— Гм, да нет, нет… Но отцу-то ты ведь уже не так будешь нужна. Да и ей тоже… Мне ты нужна куда больше.

Последнюю фразу Ромашка и поняла-то с трудом.

— Ну что ты, Прапра, я ведь каждый день к тебе буду приходить, ведь мы не оставим тебя совсем одну, я и мама… А маме я тоже нужна. И папе. И этому малышу.

— Тут большая разница, — бормотала Прапра, тряся головой. — Очень большая разница…

Ромашка готова была расплакаться.

— Да я этого малыша уже так люблю! И ты, и ты его люби, Прапра… Вот как меня!

Прапра откашлялась, и голос у неё стал совсем другой:

— Ну, может, не так, как тебя, но любить-то я его буду.

— А я его буду каждый день к тебе в сад привозить в коляске. Поставим его под яблоню — там тень. Я так рада, Прапра! И ты, и ты рада — вижу, что рада!

— Конечно, рада, Ромашка, — сказала Прапра. Ей не хотелось огорчать Ромашку. И так чуть до слёз её не довела своей болтовнёй.

На хоровой кружок, как всегда, пошли все втроём — Гина, Ромашка и Волчок. Ромашка всё время глядела на светофоры и не пускала Волчка бежать на красный свет. А Гина её за это дразнила.

— Паинька, паинька! Хочешь у милиционера пятёрку получить?

Ромашка не злилась, а только смеялась — кудрявый хвостик так и подпрыгивал у неё на затылке. Зато Волчок злился:

— Эй ты, Хитроумная! Ну что ты к ней всё вяжешься! — И удивлялся Ромашке: — И как только ты её терпишь? Я бы ей давно наподдал!

— На то ты и Волчок! — выпалила Гина. — Волчок, Волчок, Волчок!..

Волчок покраснел. Ни на что он так не обижался, как на это старое прозвище. Ведь он давно уже не выл волчонком, а прозвище словно прилипло! Сжав кулаки, он бросился на Гину, и, не схвати его Ромашка за руки, вышла бы драка.

— Ну что из-за слова-то драться! — уговаривала Ромашка Волчка. Но тот, не разжимая кулаков, кричал:

— Пусть попробует ещё меня так назовёт! Воображала! Так влеплю — не обрадуется!

Гина хоть и была выше их обоих, но с Волчком никогда бы не справилась. И потому она сказала с таким видом, как обычно говорят взрослые:

— Ну хорошо, ты не Волчок. Теперь ты удовлетворён?

«Кто умнее, тот и уступит», — вспомнилась ей любимая поговорка её матери, и она скорчила такую важную мину, что Ромашка громко расхохоталась, тут уж и Гина с Волчком не смогли удержаться от меха. И снова они все втроём зашагали по улице в сторону школы. Но перемирие длилось недолго. На Гину и в самом деле сегодня что-то нашло. Возле строительной площадки стояла маленькая уродливая будочка. Показав на неё пальцем, Гина сказала:

— Точь-в-точь — домишко бабушки Посошок. Избушка на курьих ножках! Давно уже пора его снести, этот ведьмин домишко! Только наш современный квартал портит!

Ромашку словно кто в грудь кулаком ударил. Она остановилась:

— Избушка на курьих ножках?! А ну-ка повтори!

Куда только девалось Ромашкино веселье! Лицо у неё вдруг стало совсем чужое, а голос хриплый, тихий…

Гина на миг растерялась. Такого ещё никогда не бывало. Поговорка «кто умнее, тот и уступит» вылетела вдруг у неё из головы.

— Да, да, да! — крикнула она. — Избушка на курьих ножках! А что же, пряничный домик? Нет, старый, трухлявый ведьмин домишко!..

Но тут на неё, словно рысь, прыгнула Ромашка. И хотя Гина была выше её на целую голову, от неожиданности она полетела на землю. Не обращая внимания на её дикие вопли, Ромашка колотила кулаками куда попало. Гина дрыгала ногами, царапалась, но Ромашка от ярости даже не чувствовала боли… Волчок пытался их растащить, но ему это удалось, только когда на помощь подоспела какая-то женщина.

Гина вскочила на ноги и, грязная, в разодранном платье, с рёвом бросилась в обратную сторону — к дому. От её взрослости и следа не осталось. На бегу она кулаком размазывала слёзы.

Ромашка с Волчком тоже повернули назад. Какой уж теперь хоровой кружок! Ромашка шла тихая-тихая, Волчок даже взял её за руку и повёл домой словно маленькую.

Маму Лило охватил ужас, когда, открыв дверь, она увидела на пороге Ромашку. Та стояла растрёпанная, расцарапанная и не говорила ни слова. Пришлось всё рассказывать Волчку.

— Я сперва хотел ей помочь отлупить Гину, — сказал он, — но двое на одного — это не дело. А когда Ромашка так её колотила, я стал их разнимать. Или, может, это было неправильно?

— Абсолютно правильно, — сказала мама Лило, — ты молодец, Вольф.

Она угостила его шоколадом, и он пошёл домой. А Ромашку мама Лило повела в ванную, вымыла её, переодела, причесала.

— Что же это с тобой случилось, Ромашка?

Она села в большое кресло у окна и взяла Ромашку на руки.

Ромашка прижалась к её щеке и заплакала. Маме Лило можно всё рассказать: и из-за чего вышла ссора, и что всё равно этой Гине ещё мало влетело, и что Ромашке стыдно… И спросить её можно всё, что хочешь.

— Значит, Гина хотела сказать, что Прапра — ведьма?..

— Да нет же, Ромашка! Ведьмы ведь только в сказках бывают да ещё в нашем кукольном театре. А уж в семье аптекаря никто и подавно в ведьм не верит. А Гина — меньше всех. Как же она тогда может считать добрую Прапра ведьмой? Нет, она не то хотела сказать.

И правда!

Лило всегда находила верный ответ.

Ромашка уже не так сердилась на Гину.

Как Ромашка узнала тайну Прапра

Однажды Ромашкин класс отпустили домой на час раньше, потому что заболел учитель рисования. «Сперва забегу к Прапра, — решила Ромашка, — не надо ли ей чего купить и вообще как она там поживает…» Был солнечный весенний день. Сирень цвела над заборами палисадников. Молодые деревца, недавно посаженные по краям нового тротуара, уже зеленели. Воробьи громко чирикали, перелетая с ветки на ветку. Но веселее всего было думать дорогой про старый сад Прапра: деревья там высокие-высокие, а в кустах деловито порхают птицы — дрозды, малиновки, синицы. Одни вьют гнёзда, другие уже свили — щебечут, перекликаются. А самые смешные — синицы…

Ромашка отворила калитку — её никогда не запирали. Сад залит солнцем. Наверно, Прапра за домом — сидит на скамейке под яблоней. Ромашка обошла дом. Нет, Прапра здесь не было. Ромашка немного постояла, прислушиваясь к свисту и щебету. Ну и красота! Кусты и деревья словно окутаны зелёным светом, на газонах маргаритки и одуванчики. А вот и фиалка! А вот ещё!.. Ромашка нарвала два букета: один для Прапра, другой для мамы Лило.

Она не стала дёргать за верёвочку, чтобы зазвенел старинный звонок, а просто толкнула дверь — дверь была тоже не заперта, но за Ромашкой она захлопнулась. После зелёного света и весёлого щебета в передней ей показалось как-то особенно темно и холодно. И воздух какой-то затхлый… Всё здесь сегодня не так, как всегда… Ромашка прислушалась. Не слышно ни бормотания Прапра, ни скрипа половиц, хотя дверь в кухню приоткрыта. Домишко и вправду уже совсем ветхий: ни одна дверь не закрывается…

Прапра неподвижно сидела за столом…

Может, Прапра заболела? Ромашка осторожно заглянула в спальню. Нет, и там тоже никого не было. Выходит, она в каморке на чердаке? Ромашке стало как-то не по себе. Потихоньку, словно нарушая чей-то запрет, прокралась она по ступенькам наверх и бесшумно растворила дверь. Прапра неподвижно сидела за столом к ней спиной. Ромашка подошла поближе, заглянула сбоку… Какая-то она не такая, как всегда… И нос словно заострился… На столе были разложены игральные карты. Прапра внимательно их разглядывала. Наконец она пошевелилась, покачала головой, потом глубоко вздохнула, послышалось знакомое бормотание. До слуха Ромашки донеслись такие страшные слова, что она застыла на месте:

— Только б не померла…

«Кто? — думала Ромашка. — Про кого она говорит?»

Прапра снова забормотала, и Ромашка расслышала:

— Старичок-Корешок… Старичок-Корешок… Старичок-Корешок…

«Про что же это она? Какой ещё Старичок-Корешок?»

Ромашка не успела об этом даже толком подумать, потому что снова испугалась — Прапра назвала её имя:

— Ромашка, бедная моя Ромашка!..

Значит, это про неё? И она умрёт? Ромашке хотелось закричать; всё это было как в дурном сне. А Прапра уже снова бормотала:

— Прекрасная Лило… Прекрасная Лило…

И тут Ромашка вскрикнула:

— Нет, нет! Только не Лило!

Слёзы текли по её щекам.

Прапра подскочила. Она хотела встать, но снова опустилась на стул. А Ромашка уже обхватила её шею руками и, плача, повторяла:

— Прапра, Прапра, что ты тут делаешь? Почему она должна умереть? Говори, Прапра, говори! — Она трясла Прапра за плечи.

И вдруг у неё мелькнула страшная мысль… Она отскочила назад и уставилась на Прапра широко раскрытыми глазами.

— Прапра, а может, ты правда ведьма?..

Эти слова подействовали словно удар. Прапра вдруг вся съёжилась, стала старой-престарой. Сгорбившись, сидела она на стуле, голова её тряслась, губы шевелились. Лицо сделалось маленьким-маленьким, по морщинкам текли слёзы. И тут Ромашка снова расплакалась и крепко обняла Прапра:

— Нет, нет, Прапра! Я совсем не то хотела сказать!.. Я ведь знаю, что ведьм не бывает!..

Обе они были так взволнованы, что потом ни та, ни другая не могли даже вспомнить, что говорили, что делали и как помирились. А потому и тут в книжке про это ничего не рассказывается.

Через полчаса всё было уже как обычно. Ромашка распахнула окно, и в комнату вошло солнце, и стало слышно, как щебечут птицы в саду. Прапрабабушка и праправнучка сидели друг против друга за столом, на котором ничего не было, кроме стаканчика с фиалками.

Прапра уже стала снова такая, как всегда, только глаза и нос у неё немного покраснели, да и у Ромашки тоже.

— Ромашка, ты никому не рассказывай про эти карты и что ты… меня за этим застала. А то они больше не пустят тебя ко мне, Лило с отцом… А как же мне тогда жить? Ведь я не могу жить без тебя, Ромашка, ты сама знаешь.

Ромашка пообещала, что никому ничего не расскажет.

— Но только что же это за карты? — спросила она. — И почему ты сказала, что мама Лило умрёт? Ведь это не может быть!..

И тут Прапра начала врать. А что же ещё ей оставалось делать? Но врать она совсем не умела.

— Да неправда это, неправда, — сказала она. — Всё это глупости, я просто так выдумала… какую-то ерунду… Видно, от старости… И ещё потому, что я всё одна да одна… Вот и приходит в голову всякая чушь. Чушь это, чушь… Всё это неверно, что карты показывают.

— Как так «карты показывают», Прапра?

— Да ничего они не показывают, просто сама воображаешь, да и всё… Выдумаешь какую-нибудь чепуху да сама и поверишь. Да нет, Ромашка, неправда это. И отцу не говори, и Лило тоже, что я гадаю на картах и в это верю. Колдовать-то я не умею, но в разные таинственные вещи верю. Да нет, Ромашка, ты-то не верь, это всё чушь, глупости, сожгу я эти карты… — И она показала пальцем на подоконник, где лежали карты, сложенные в две стопочки.

— Да зачем же сжигать? — удивилась Ромашка. — Ведь они ещё совсем хорошие. Будем с тобой в них играть.

— Для игры они не годятся… В них нет джокера.

— А-а-а… Значит, правда не годятся… Только я не поняла, Прапра, ты веришь в это гадание или не веришь? Как-то ты непонятно говоришь.

— Да ведь это всё равно, Ромашка… А вот тебе в это верить ни к чему. Так слышишь, Ромашка: ты, значит, ничего не видала, ничего не слыхала. Поняла?

Нет, Ромашка ничего не поняла. Она всё видала и слыхала такие страшные слова… Такие страшные, что даже спросила:

— А почему ты сказала: «Только б не померла»? Почему мама Лило должна помереть? Это ведь глупости, правда? Или нет?

— Глупости, Ромашка, глупости. Не помрёт мама Лило, когда малыш родится. Всё будет хорошо…

— А разве, когда рождаются дети, мамы умирают? Разве так бывает?

— Да нет, Ромашка, теперь уже не бывает. Раньше-то часто бывало, а теперь никогда. Теперь ведь чистота, врачи… А раньше этого не было. Вот и верили в Старичка-Корешка…

И тут Прапра совсем позабыла, что она хотела притвориться, будто бы ни во что не верит — ни в карты, ни в приметы, и рассказала Ромашке про Старичка-Корешка.

Таинственным шёпотом объясняла она, что им в детстве, ещё там, на родине, в Тюрингии, разрешали иногда поиграть со Старичком-Корешком…

— Ну, корешок такой, корень черемши, Лук победный, понимаешь? Старичок-Корешок!.. Вот поточу-то я и мой двоюродный брат Алоиз дожили до глубокой старости и никогда не болели. Только поэтому. Ведь он здоровых хранит, а больных лечит. Ах, если бы у меня тогда, когда твоя мама заболела, был этот Старичок-Корешок! Ни за что бы она не умерла…

И тут она вдруг увидела испуганное лицо Ромашки и её широко раскрытые глаза, в которых стоял вопрос: «Так, значит, всё это правда? Или, может, Прапра всё выдумывает? Или у неё в голове уже всё перепуталось?»

Прапра так ясно прочла все эти вопросы в глазах Ромашки, что тут же опомнилась.

— Ромашка, если ты меня любишь, забудь всё, что сегодня я тут на чердаке говорила… Забудь ты про эти карты! У меня, наверно, жар, вот и приходят в голову всякие фантазии. Не думай ты больше об этом, Ромашка! А главное, никому не говори, ни одному человеку. Обещай мне, Ромашка, что ты никому не расскажешь, а то у меня ни минуты покоя не будет! Ведь если это откроется, тебе не велят ко мне приходить. А что со мной тогда будет?..

И она снова съёжилась и стала маленькой-маленькой и старой-престарой, и тогда Ромашка стала её уверять, что никому на свете никогда ничего не расскажет про карты. А потом она пошла домой. Но это была уже не та Ромашка, которая час назад вошла в калитку.

Что случилось с Ромашкой?

До конца учебного года оставалось всего две недели. Но в этом году у Ромашки всё складывалось совсем не так, как в прошлом.

— Что случилось с Ромашкой? — спрашивала Лило отца. — Она стала какая-то совсем другая. Иногда поглядит на меня так боязливо, а потом вдруг спросит: «Ты хорошо себя чувствуешь, мама Лило?» Может, её кто-нибудь напугал?.. Не Прапра ли ей чего-нибудь наговорила?

— Не думаю. Прапра ведь такая умница…

«Что случилось с Ромашкой? — удивлялся и учитель Герберт. — Она стала невнимательна на уроках, отвечает невпопад, а последний диктант написала на тройку…» Он спросил свою младшую сестру Гину:

— Ты не знаешь, что это с Ромашкой? Ведь ты её подруга.

— Нет, — ответила Гина. — Не знаю. Какая-то она не такая, как была. Это я, конечно, заметила. Всё сидит дома со своей мамой Лило или торчит у Прапра. Даже на хоровой кружок вчера не пошла, сказала, что охрипла. Только это враньё, меня-то не проведёшь!

— Ах ты, Хитроумная Гина!.. — рассмеялся старший брат.

Учитель Герберт посоветовался с Лило, как быть с Ромашкой.

— Может, ей было бы полезно поехать в лагерь? — предложил он. — Ведь скоро каникулы. Перемена обстановки, новые друзья, природа, игры, развлечения — всё это наверняка ей поможет. Правда, мы пока ещё не знаем, где у нас в этом году будет лагерь. Возможно, что в горах. Но одно известно точно: начальницей лагеря едет фрау Ирена, бывшая заведующая детским садом.

— Об этом я и сама уже думала, — сказала Лило. — И даже пробовала говорить с Ромашкой. Но она только плачет и повторяет, что ни за что никуда не уедет, пока не родится малыш. Хотя знает, что в родильный дом всё равно никого не пускают. Что же нам с ней делать?

И Прапра тоже очень беспокоилась. Ей-то не приходилось ломать голову над тем, почему Ромашка так изменилась. Но от этого ей было не легче, а только ещё тяжелее — ведь она чувствовала себя виноватой. И поделиться ей было не с кем, кроме как с Фридрихом. Только ему одному она и рассказала, что случилось с Ромашкой.

— Фридрих, — заключила она свой рассказ, — ты ведь знаешь, я врать не люблю. Никто, кроме тебя, раньше не знал, что я гадаю на картах. Да никто меня об этом и не спрашивал. Вот мне и врать не приходилось. Ведь тайна — это не враньё? Как ты считаешь, Фридрих?

— Не враньё, — твёрдо сказал Фридрих.

— А теперь мне пришлось врать, Фридрих. Ромашка была сама не своя, так что уж пришлось мне соврать. А хуже всего, что теперь мне и дальше приходится врать, чтобы она не боялась. Я ей всё повторяю и повторяю, что с Лило и с ребёнком ничего не случится, а ведь карты-то показывают, что случится беда. А уж раз карты показывают, значит, правда…

— Правда? — переспросил Фридрих, недоверчиво покачав головой. Больше он ничего не сказал. Но Прапра очень удивил его вопрос: никогда ещё Фридрих не сомневался в том, что она говорила.

— Ты что же, картам не веришь?

Фридрих покраснел.

— Не знаю… — пробормотал он.

— Чего ты не знаешь, Фридрих? Ну-ка, скажи!

— Не знаю, правда ли это. Гаданье ведь всякое бывает…

Такое сложное рассуждение Прапра услыхала от Фридриха в первый раз. Она даже не нашлась что ответить. Два раза открывала рот, а слов не находила.

— Как же это так ты не веришь? — спросила она наконец.

А из-за живокости…

— Как так? При чём тут живокость?

— Хорошие были цветы, красивые. Сами в саду у нас выросли.

— Ах вот оно что! Ты цветы жалеешь. Да ведь я корешки взяла, чтобы ноги лечить.

— А не помогло…

Тут Прапра пришлось согласиться:

— Да, помочь-то не помогло, это правда…

— И заклинанье не помогло. А цветы все выкопали, — хмуро сказал Фридрих и поглядел на Прапра с горьким упрёком.

— Да ведь одно дело заклинанья и живокость, а другое — карты, — убеждала его Прапра. — Ведь когда я карты раскладываю, они мне сами показывают, что будет.

Но Фридрих продолжал сомневаться. Крутя свой чуб, он сказал в раздумье:

— С живокостью не сбылось, с заклинаньями не сбылось и с картами не сбудется.

И тут Прапра, к его удивлению, очень обрадовалась.

— Хоть бы ты оказался прав, Фридрих! Хоть бы ты оказался прав! — Но вдруг она опять помрачнела: — Я так боюсь, Фридрих, что это сбудется… Только бы Ромашка не заболела… Уж так она беспокоится!.. А во всём одна я виновата — зачем карты спрашивала? Да ещё вслух сама с собой разговаривала!..

На это Фридрих кивнул. И Прапра кивнула в ответ. Но согласия на этот раз у них не было.

Разговор с Волчком

И Ромашка осталась совсем одна со своими страхами. Ночью она, не смыкая глаз, всё думала, думала и никак не могла уснуть. Если б не драка с Гиной, она бы, может быть, с ней посоветовалась. Правда, они давно уже помирились, но дружба у них теперь была какая-то не такая, как раньше. Конечно, Ромашка никогда бы не нарушила обещания и не выдала ей, что Прапра гадает на картах, а так, словно между прочим, спросила бы: «Как ты думаешь, Гина, можно по этим картам, которыми мы в дурака играем, предсказать судьбу человека?» Да нет, так она тоже не могла бы спросить. Гина бы сразу догадалась: «А что, небось твоя Прапра гадает на картах?» Гина ведь хитроумная. Только бы посмеялась над старыми бабками да малыми детками, которые верят в колдовство, сказки и гадание.

Ромашка вздохнула и повернулась на другой бок. И тут вдруг ей вспомнился Старичок-Корешок, который здоровых хранит, а больных лечит. Тот самый Старичок-Корешок, который спас бы тогда Ромашкину маму, будь он здесь. Так ведь сказала Прапра. Если бы Ромашка могла хоть с кем-то поделиться!

Но она обещала Прапра… Стой! А про Старичка-Корешка разве она обещала? Ромашка даже села на постели. Нет, она же обещала Прапра никому ничего не говорить только про карты, а про Старичка-Корешка речи не было… Да, она помнит это совершенно точно. Значит, про Старичка-Корешка можно поговорить… Только с кем? С Гиной никак нельзя, а уж с мамой Лило и подавно.

И тут Ромашка вспомнила про Волчка. Ведь он её лучший друг. С ним-то она всё и обсудит!.. «Как же это я раньше про него не подумала?» — удивилась Ромашка.

Она положила голову на подушку и наконец-то уснула.

В саду у Прапра поспела смородина. Ромашка и Волчок собирали урожай. Сидя на корточках у куста, они обрывали маленькие красные грозди и складывали их в эмалированное ведёрко. Вот тут-то Ромашка и завела разговор про Старичка-Корешка. Много-много лет назад его выточили из корня, нарядили в жилет и панталоны по тогдашней моде, и с тех пор он живёт в старом доме на вершине горы, в Тюрингии. Он и сейчас там живёт — у двоюродного брата Прапра, старого Алоиза Посошка. Так Прапра говорит. Ромашка рассказала всё, что знала про Старичка-Корешка, а потом спросила:

— Как ты думаешь, он правда здоровых хранит, а больных лечит?

Волчок покачал головой:

— Это такая же сказка, как про ковёр-самолёт. Красивая выдумка. Но всё-таки не правда. Конечно, есть растения, которые лечат. Вот и твоя Прапра готовит из них всякие настои. Но волшебный Старичок-Корешок из корня, который сам лечит… нет, этого быть не может, уж точно не может!

— Жалко, — огорчилась Ромашка. — А как было бы хорошо!

— Конечно, хорошо, — согласился Волчок. — В сказках всегда всё хорошо. И красиво. Ведь тогда можно было бы засеять таким растением целое поле. На вершинах гор тоже есть поля. Ты сама говоришь, у них на горе там поле лаванды. А потом — в каждую семью по Старичку-Корешку, и всё в порядке. Не надо ни докторов, ни аптек, ни больниц. Все здоровы.

— И мне бы тогда не пришлось так бояться, — сказала Ромашка со вздохом.

— А чего ты боишься, Ромашка?

— Я тебе это расскажу. Только сперва поклянись, что ты никому на свете не скажешь…

— На меня ты можешь положиться, Ромашка, без всякой клятвы. Но если хочешь, то вот — я клянусь.

— Я боюсь за маму Лило. А вдруг она умрёт, когда родится малыш?

Волчок от изумления даже перестал обрывать смородину. И Ромашка тоже перестала.

— И как только тебе это пришло в голову? — спросил он. — И зачем ты такое выдумываешь, Ромашка?

Вид у Ромашки был виноватый.

— Может быть, потому… что у тебя и у меня так случилось. Прапра говорит, моя мама была красивая, добрая, и никогда бы она не умерла, если бы у нас тогда был Старичок-Корешок. Прапра положила бы его к ней в постель…

И тут Ромашка испугалась, что сказала гораздо больше, чем хотела.

Но Волчок покачал головой.

— Это ведь сказка, Ромашка, — сказал он. — Старичок-Корешок не может помочь, если кто заболеет. Ты это и сама понимаешь. Или, может, не понимаешь?

Ромашка почувствовала себя пристыжённой. Она немного подумала, потом сказала:

— Но ведь он и повредить не может, правда?

— Нет, повредить он не может, разве только если он старый и грязный и на нём много микробов. Тогда его, конечно, нельзя класть в постель…

— А если завернуть в чистый платок?

— Гм… Пожалуй, можно. Только зачем зря ломать голову? Ваш Старичок-Корешок так далеко — в Тюрингии, у Алоиза Посошка. И вообще всё это глупости. Ты ведь согласна, Ромашка?

— Согласна, — сказала Ромашка.

Но прозвучало это как-то не очень уверенно.

Маршруты Тюрингии

Лагерь, как узнала Ромашка на следующий день в школе, будет в этом году очень далеко — в Тюрингии. Это её заинтересовало. И вдруг она твёрдо решила: «Поеду в лагерь, а оттуда проберусь к прапрадедушке Алоизу и попрошу у него Старичка-Корешка. Может, он и вправду помогает! Расскажу прапрадедушке, зачем он нужен, и тогда он мне его обязательно отдаст. Только как же объяснить папе и Лило, почему я вдруг передумала и решила ехать?»

Но ей повезло. Лило сама завела об этом разговор, и Ромашке оставалось только согласиться. Лило так обрадовалась, что купила Ромашке самую красивую спортивную сумку, какую только нашла в магазине. Ромашке было немного стыдно, что она хитрит и скрывает от Лило, почему вдруг переменила решение. А когда отец подарил ей маленький кошелёчек, в котором лежали настоящие деньги, ей стало ещё стыднее.

Но всё-таки хорошо, что у неё теперь были деньги — она-то знала, на что они ей пригодятся.

А ещё очень радовался Волчок. Его третий класс объединили с Ромашкиным вторым в один пионеротряд.

— Два сапога пара, — дразнила их Гина. Она окончила четвёртый класс на одни пятёрки, и теперь её посылали совсем в другой лагерь. Ромашку это радовало. Уж кто-кто, а Гина наверняка бы заметила, что у них с Волчком какая-то тайна.

Всё складывалось словно нарочно, чтобы Ромашка могла осуществить свой замысел. А то бы, пожалуй, Старичок-Корешок так никогда и не вылез из своего старинного шкафа и эта книжка не была бы написана.

— Я тебе во всём помогу, Ромашка, — сказал Волчок, — хотя, по-моему, это вообще-то пустая затея. Прямо сегодня попрошу у отца расписание автобусов и маршруты Тюрингии, как только он придёт домой.

И на следующий день Ромашка встретилась с Волчком в саду у Прапра. Ромашка принесла Прапра из магазина разные продукты: молоко, масло, яйца. А Фридрих нарвал целую корзину вишен.

Прапра испекла пирог с вишнями и очень радовалась, что он всем так понравился. А потом ребята сели на скамейку под яблоней, и Волчок развернул немного потрёпанную карту Тюрингии — это было приложение к расписанию, которое дал ему отец. Расписание, правда, было не новое, но пока им годилось и это. Ведь сначала надо было разобраться, где находятся разные города и деревни и на каком они расстоянии друг от друга. Волчок объяснял Ромашке, что означают линии на карте — где тут железные дороги, а где шоссе. И какие точки — города, а какие — деревни.

— Я и не думала, что Тюрингия такая огромная, — сказала Ромашка, — и что ты знаешь столько названий.

Она смотрела на него с восхищением. Больше всего её изумляло, как это он разбирается в расписании и находит там все города и деревни, которые ищет. И как только он не запутается во всех этих цифрах! Когда какой автобус прибывает, когда отправляется… Это казалось ей прямо каким-то волшебством.

Бывшая турбаза, в которой должен был расположиться их лагерь, находилась неподалёку от деревни Ласточкино Поле. Деревню эту они нашли очень быстро, а потом стали искать деревню Златогорье, где жил на горе Алоиз Посошок, и тоже нашли её довольно быстро. Правда, оказалось, что деревни эти довольно далеко друг от друга и прямой автобусной линии между ними нет. От Ласточкина Поля надо доехать автобусом до ближнего города, а от него расходится множество автобусных линий. И одна из них ведёт в Златогорье.

— Как же ты поедешь одна? — с сомнением спросил Волчок. — А вдруг ты запутаешься?

— Не запутаюсь, — сказала Ромашка. — Главное, ты разберись, когда отходит автобус из Ласточкина Поля в город. И на каком автобусе мне из города ехать. И когда приезжает в город автобус из Ласточкина Поля. И когда отходит из города автобус на Златогорье.

— В этом-то я разберусь. Ведь мы будем проезжать через город, когда поедем в лагерь. Я или куплю там новое расписание, или рассмотрю то большое расписание, которое висит на автобусной остановке. Ты же знаешь — я в этом понимаю. А деньги у нас есть.

Волчку тоже отец положил в кошелёк деньги, и он радовался, что они пригодятся Ромашке.

Лагерь в Ласточкином Поле

Бывшая турбаза, в которой расположился пионерский лагерь, стояла неподалёку от шоссе — всего в десяти минутах ходьбы от автобусной остановки. Но здесь был уже лес. Сосны подходили к самому дому. Сосен было больше всего, а между ними попадались и берёзы, и клёны, и дубы, и буки. Чуть поглубже в лес — речка. Все, кто ещё не умеет плавать, — научатся.

Приехали вечером. После долгого путешествия сперва поездом, потом на автобусе — ребята так устали, что даже не обратили внимания на всю эту красоту. А взрослые только о том и думали, чтобы ребята поскорей вымылись, поужинали да легли спать.

Проснулась Ромашка поздно и сразу подумала: «Да что же это такое? Почему моя кровать стоит наоборот? Где же окно?» Она села и огляделась по сторонам. Вокруг стояло много кроватей, и на всех спали ребята… Только тут Ромашка вспомнила, где она. Далеко-далеко от дома, далеко-далеко от Лило и от отца, далеко-далеко от Прапра. В первый момент ей хотелось расплакаться. Этого ещё не хватало. Уже не маленькая. Даже когда она и вправду была совсем маленькой и пришла первый раз в детский сад, и то не плакала. Прапра сколько раз ей про это рассказывала.

А потом она вспомнила, зачем сюда приехала. Надо как можно скорее приступать к выполнению плана. Скорей бы увидеть Вольфа и поговорить с ним… Но он, наверное, спит — ведь все ещё спят.

Вокруг стояла тишина. Ромашка снова легла на подушку.

— Лило, Прекрасная Лило… — пробормотала она и снова уснула.

С расписанием всё оказалось гораздо проще, чем ожидали Волчок и Ромашка. В вестибюле лагеря висело на стене новое расписание автобусов и схема маршрутов. Никого не удивило, что Вольф стал внимательно разглядывать схему. Все знали, что маршруты и расписания — его конёк.

Он выписал на листок время прибытия и отправления тех автобусов, на которых могла уехать Ромашка. Девочка спрятала этот листочек в свой кошелёк и на всякий случай выучила наизусть всё, что там было написано: «Отправление из Ласточкина Поля в шесть часов, прибытие в город в семь. Автобусная станция возле вокзала. Пересесть в автобус на Златогорье. Отправление в семь тридцать, прибытие в Златогорье в восемь тридцать».

Только в восемнадцать часов отправлялся автобус из Златогорья обратно в город, а вскоре после его прибытия отправлялся автобус из города на Ласточкино Поле. Времени достаточно. Можно успеть добраться до дома Алоиза Посошка на вершине горы, погостить у него несколько часов и спуститься с горы в Златогорье к автобусной остановке. Трудно только одно — незаметно исчезнуть из лагеря на целый день.

Но неожиданно Ромашке помогло то, что всему лагерю помешало, — ангина. Первым заболел Волчок — к вечеру он не мог глотать, и его уложили в постель. Потом заболело горло ещё у нескольких ребят, у всех у них поднялась температура. А потом заболела и сама начальница лагеря фрау Ирена. Доктор из поликлиники Ласточкина Поля приказал отделить больных от здоровых, и во флигеле устроили изолятор. Тут-то Ромашка и решилась: «Теперь или никогда!» Их отряд из-за болезни фрау Ирены разделили на две группы и каждую присоединили к другому отряду. Значит, завтра будет не трудно обменяться с кем-нибудь из ребят и убежать.

Продумав этот план, Ромашка уснула. Но — вот ужас! — проснувшись на следующее утро, она почувствовала, что в горле у неё что-то царапает, а глотать очень больно. Голова немного кружилась, но, твёрдо помня своё решение отправиться сегодня в Златогорье, она нашла в себе силы встать. Другие ребята ещё спали. По распорядку дня на утро было назначено купание, но сейчас было ещё рано — часы в вестибюле пробили половину шестого.

Внизу негромко хлопнула дверь. Это учитель Герберт отправился в дальний поход с кружком археологов. Они хотели сегодня добраться до развалин старинного замка. Сейчас на рассвете они бесшумно покидали дом, чтобы не разбудить спящих ребят.

В одну минуту Ромашка оделась и, выскользнув из комнаты, спустилась вниз. В вестибюле ей встретилась повариха и удивлённо спросила:

— В такую рань уже на ногах?

И Ромашка, хоть никогда в жизни ещё не врала, ответила:

— Я подумала, что лучше тоже пойду с учителем Гербертом. Побегу догонять — они ещё далеко не ушли!

— Так ты ведь не завтракала. Скорей пей молоко! И вот бери этот пакет с бутербродами, как раз один остался.

— Пожалуйста, передайте вожатому, что я пошла с учителем Гербертом, — попросила Ромашка.

Она большими глотками допила молоко, сунула пакет с завтраком в спортивную сумку и бегом бросилась к двери. На дорожке она ещё раз обернулась, — нет, никто не смотрел ей вслед! — и со всех ног помчалась к автобусной остановке. А вот и автобус на шоссе! Она помахала рукой, автобус остановился, Ромашка вспрыгнула на ступеньку. Автобус тронулся.

Так началось её путешествие.

В Златогорье

— Златогорье! — услышала Ромашка в полусне голос кондуктора. Оказывается, она заснула, убаюканная мерным покачиванием автобуса.

Вскочив, она схватила спортивную сумку и вслед за несколькими пассажирами вылезла из автобуса. Только здесь, на свежем воздухе, она окончательно проснулась. Автобус уже катил вперёд по шоссе, люди расходились.

Ромашка огляделась по сторонам. Она стояла рядом со стеклянным киоском. В одном окне продавали открытки с видами и газеты, в другом бутерброды, кексы и куски пирога в целлофановых пакетах, в третьем висела картонка с объявлением: «Свежее молоко». Ромашка достала из спортивной сумки кошелёк с деньгами. Ей хотелось пить. А хорошо бы сейчас стакан холодного молока!

Но продавщица принимала товар, и Ромашке пришлось подождать.

Какая-то женщина с большой кожаной сумкой через плечо подошла к киоску и подала в другое окно толстую пачку газет. Ромашка сразу догадалась, что это почтальон. Высокая, сильная женщина, ещё не старая, а лицо загорелое и дружелюбное. Ромашка тут же почувствовала к ней доверие.

— Ну и жара, — сказала почтальонша продавщице молока. — Налей-ка мне, что ли, стаканчик!

И тут она поглядела на Ромашку, стоявшую возле окошка со спортивной сумкой за спиной.

— Ну что, путешественница, автобусом к нам приехала?

Ромашка кивнула.

— Одна? Или ждёшь кого?

— Я в гости… Дайте мне, пожалуйста, молока и кусок кекса, — попросила Ромашка продавщицу, достававшую из большого холодильника бутылки с молоком.

Продавщица налила второй стакан:

— Вот, получай, путешественница!

— К кому же ты в гости приехала? — спросила почтальонша.

— К Алоизу Посошку, — ответила Ромашка.

— Да ну! К нашему дедушке Алоизу? Вот он удивится! Таких молодых гостей он давно уж не видывал. Откуда же ты его знаешь?

— Я его не знаю. Он мой двоюродный прапрадедушка. А вы его знаете?

— Конечно. Почтальон всех знает, кому письма носит. Сам-то он теперь в деревню не спускается. Ему ведь, поди, уже лет девяносто. Но так-то он жив-здоров. Бодрый старик.

— А далеко его дом?

— Да если быстро идти, за час дойдёшь. Только под конец в гору, подъём крутой. Доберёшься ли?

— Доберусь! Мы со школой сколько раз на экскурсию ходили. А как туда пройти?

Почтальонша задумалась.

— Не так-то это легко объяснить. А мне сейчас как раз в другую сторону. Ну ладно. Сперва пойдёшь по Деревенской улице до водокачки — вон она и отсюда видна, старый домишко с башенкой. А там развилок — дорога на три дороги расходится, столбик такой со стрелками. И на одной написано: «Лавандовый луг». По этой дороге и пойдёшь.

Она замолчала и стала прислушиваться к далёкому позвякиванию колокольчиков — звук этот быстро приближался и становился всё громче и громче.

Колокольчиков было много-много, они звенели переливаясь, то заглушая, то перебивая друг друга, и всё-таки они приближались все вместе, нестройной волной звона. Одни колокольчики гулко гудели, другие звонко звенели, и всё это сливалось в волшебный звон — звон колокольчиков огромного стада деревни Златогорье. Коровы шли словно лавина, растянувшись во всю ширину шоссе. А рядом со стадом — пастух и овчарка. Пастух поздоровался с продавщицей и с почтальоншей, а та спросила:

— Куда сегодня гонишь стадо, Мартин?

— К подножию Драконовой горы.

— К Драконовой горе? Тогда, значит, ты пройдёшь по Лавандовому лугу? Вот этой девчушке тоже туда, она к Алоизу Посошку в гости приехала. Не возьмёшь ли её с собой?

— Почему не взять? — сказал пастух. — Пошли, попутчица! А как тебя звать-то?

— Ромашка, — ответила Ромашка.

Она сказала это очень громко, потому что коровы толпились вокруг неё, обходя киоск. Первые уже сворачивали на Деревенскую улицу, словно знали дорогу, колокольчики их гудели, звенели, пели. А пастух говорил басом — его голос сливался со звоном.

— Вот оно что! Ромашка? У нас так зовутся только цветы. Ну пошли, мои коровы ждать не умеют!

Он помахал на прощание продавщице и почтальонше, а Ромашка еле успела сказать им «Спасибо!» и крикнуть на ходу «До свидания!».

Овчарка Мориц, словно поняв, что Ромашка тоже стала теперь как бы членом стада, ткнула её влажным носом в ногу, будто говоря: «Ну, давай-давай побыстрей!» И Ромашка бросилась догонять пастуха.

Вот уже она зашагала с ним рядом.

Они шли по Деревенской улице, пока не дошли до водокачки. Здесь они свернули налево и вскоре вышли из деревни. Теперь они шагали по узкой долине, с обеих сторон окружённой густым лесом, лес этот медленно взбирался в гору. Долина вилась широкой лентой между его высокими стенами, и среди сочной зелёной травы журчал, сбегая вниз, весёлый ручей. В траве было так много ярких цветов, что у Ромашки глаза разбегались — такого она ещё не видела. Разноцветные водосборы, белые полянки тысячелистника и жёлтые наперстянки, васильки, маки, крупные синие колокольчики и её тёзки — нежные и ясные ромашки. А по берегам ручья целые выводки незабудок… Пастух всё поглядывал на Ромашку, а потом сказал:

— Оно и видно, что ты из семьи Посошков. Они с давних пор с травами да с цветами на «ты». Это ведь они посеяли лаванду на горном лугу. Давным-давно дело было, никто и не помнит когда… Лет сто назад, а может, и больше.

— А я тут не вижу лаванды, — сказала Ромашка. — Прапра, моя двоюродная прапрабабушка, всегда кладёт сушёную лаванду в шкаф под бельё. Потому оно у неё и пахнет так хорошо.

— Увидишь ещё лаванду, как придём на луг, — ответил пастух. — Там они её и посеяли, Посошки. Правда, теперь уже не весь луг от неё голубой, другие цветы её повытеснили…

Пастух стал расспрашивать Ромашку про её житьё…

Пастух стал расспрашивать Ромашку про её житьё, и она рассказала ему про отца, про Прекрасную Лило и Прапра.

Солнце уже поднялось высоко, и в долине было так жарко, что даже говорить не хотелось. Долго шли они молча, а потом пастух остановился и сказал:

— Ну, пришли. Вон он, Лавандовый луг. А на самом верху, на краю леса, дом Посошков.

Словно широкий ковёр, расстелился Лавандовый луг по крутому склону горы. Со всех сторон его обступает лес. А на вершине горы — островерхая крыша.

Теперь они поднимаются в гору по самому краю луга. Луг ещё пестрее долины. Но на нём так много одичавшей лаванды, так упорно она пробивается среди ярких цветов, что чудится, будто весь он окутан голубоватой дымкой.

Стадо мирно бредёт по краю леса, взбираясь всё выше и выше. Нет, оно не вытопчет голубой луг: овчарка Мориц без труда удерживает коров на границе леса — они ведь любят тень, да и тут сколько хочешь сочной травы.

Быстро идти никак нельзя. Поднялся ветер, он шумит и свистит в вершинах деревьев, сливаясь со звоном колокольчиков в настоящий волшебный хор. Ромашка и сама бы запела, только тонкий её голосок всё равно не расслышишь в этом лесном оркестре.

Прапрадедушка Алоиз Посошок

Перед бревенчатым домом с зелёными ставнями сидит на скамейке старый-престарый Алоиз Посошок. Маленький, высохший, сгорбленный, сам похожий на Старичка-Корешка. Старичок-Корешок этот мирно попыхивает трубкой — длинной-предлинной, до самой земли. Борода и усы у него совсем белые, и нависшие брови тоже белые, а из-под них ясно и зорко глядят весёлые серые глаза — совсем такие же, как у Прапра. Только у Прапра на голове чёрный беретик, а у прапрадедушки Алоиза — вязаный голубой колпак. И тоже натянут на самые уши — видно, и у него уже нет волос.

Овчарка Мориц и коровы никакого внимания на домик не обращают; звеня колокольчиками, стадо проходит краем луга и снова сворачивает в лес, словно зная, что путь лежит к подножию Драконовой горы. А пастух берёт Ромашку за руку и торжественно подводит её к прапрадедушке Алоизу.

— Алоиз! К тебе гости! — говорит он. — Твоя двоюродная праправнучка Ромашка. Она привезла тебе привет от своей прапрабабушки. Той самой, которая полвека назад уехала отсюда так далеко, что вы с ней больше уже ни разу не виделись. Помнишь, ты сам мне рассказывал…

Маленький старичок вынул трубку изо рта и рассмеялся:

— Хо-хо-хо, Мартин! Какие ты мне всё новости сообщаешь! Так, значит, это наша Ромашка! Видеться-то мы с тех пор не виделись, да ведь письма друг другу пишем!.. Гляди-ка, что это с Морицем?

Овчарка Мориц громко лаяла, и пастуху пришлось поскорей распрощаться и бежать к стаду.

— Спасибо! — крикнула ему вдогонку Ромашка.

Лай утих. И звон колокольчиков становится всё тише и тише, а потом вдруг прапрадедушку с праправнучкой обступает такая тишина, какой нигде никогда не бывает, кроме как на вершине горы, на лугу, окружённом лесом.

— Ты у меня погостишь, Ромашка? — начал разговор Алоиз Посошок.

— В шесть часов мне уже надо быть внизу у киоска — автобус отходит… Поеду обратно в лагерь, в Ласточкино Поле.

— Так, значит, ты в лагере? Как же это они тебя одну отпустили?

Ромашка покраснела как рак.

— Прапрадедушка Посошок… — пробормотала она.

— Можешь звать меня просто дедушка Алоиз, Ромашка… У тебя есть часы? Главное — это не опоздать на автобус. Ласточкино Поле ведь далеко отсюда. А тебе ещё пересадку в городе делать.

— Нет, у меня часов нет… Но ведь у вас, наверно, есть, дедушка Алоиз?

— Дедушке можно говорить «ты», Ромашка! Ну конечно, у меня есть часы… Погоди, вот сейчас они будут бить.

И правда, через открытую дверь до них донеслось из дома сперва какое-то тихое шипенье, а потом громко и чётко, хоть и немного хрипло прозвучало: ку-ку, ку-ку, ку-ку… И так двенадцать раз.

— Двенадцать часов, — сказал дедушка Алоиз. Он встал и выбил из трубки пепел. — Пора обедать. Пойдём-ка посмотрим, сварилась ли картошка.

— Уже двенадцать? — изумилась Ромашка. — Значит, так долго мы к тебе взбирались?..

Они вошли в дом. Всё здесь сияло чистотой. В печке горел огонь.

На обед была яичница-глазунья, картошка и земляника с молоком.

Дедушка Алоиз хорошо хозяйничал, да и с людьми умел ладить, а особенно с детьми. Не прошло и пятнадцати минут, а Ромашка уже чувствовала себя как дома. И она призналась ему, что убежала из лагеря. А через полчаса он уже знал чуть ли не все её тайны. Она говорила и говорила, а он не перебивал, только глядел на неё весёлым взглядом, и, ободрённая, она продолжала рассказывать… Как она любит Прапра, и как она сперва боялась мачехи, а потом её мачеха оказалась самой хорошей, самой красивой, самой доброй, и как Прекрасную Лило все любят. И Прапра её любит, а она, Ромашка, их одинаково любит — Прекрасную Лило и Прапра. И даже не знает, где ей лучше — в старом домишке Прапра, окружённом садом, или в квартире родителей в большом новом доме, где живут куклы-артисты. И ещё, как она боялась, что Прекрасная Лило умрёт, когда родится малыш…

— Откуда же у тебя такие мысли? — спросил дедушка Алоиз.

Ромашка смолкла. Как же это она проболталась?.. Она попробовала как-нибудь вывернуться, но ничего не вышло. Дедушка Алоиз задал ей несколько вопросов, и она не сумела увильнуть от ответа… Так и выяснилось, что она застала Прапра за гаданием и что карты показывают беду.

— Тьфу ты! — проворчал дедушка Алоиз. — Я и думать забыл, что в наше время есть ещё такие дурехи! И это в семье Посошков! Ну, ну, рассказывай!

И Ромашка, запинаясь, продолжала свой рассказ.

— Потом-то Прапра сказала, что она и сама картам не верит и что всё это чепуха. Но ведь я точно знаю, что она верит. И за Лило она боится. Только не хочет, чтобы я боялась. А я всё равно боюсь. А вдруг это правда, что карты показывают? А ты так не думаешь, дедушка Алоиз?

— Нет, — сказал дедушка Алоиз. Он сказал это очень твёрдо. — Нет, я не верю в такую ерунду. Не верю — и всё! И не пойму, почему твоя Прапра верит. Правда, она всегда уж была такая чудная: в чём мудрая, а в чём и глупая. А теперь вот и тебя заразила. Только одно мне ещё неясно, Ромашка: почему ты с этим пришла ко мне?

— Из-за Старичка-Корешка, дедушка Алоиз. Ведь он у тебя, Старичок-Корешок! Ну пожалуйста, дай его мне… Пожалуйста, дедушка Алоиз!

— Какой такой ещё Старичок-Корешок?

И тут оказалось, что дедушка Алоиз давно позабыл про Старичка-Корешка. Уже много-много лет подряд даже не вспомнил про него ни разу.

— Да вы с ним играли, когда были маленькие, — ты и Прапра! Потому вы и дожили до глубокой старости и никогда не болели. Так Прапра говорит…

Дедушка Алоиз сдвинул на лоб свой вязаный колпак и с досады почесал в затылке.

— Да, да, припоминаю… был такой высохший корешок, — пробурчал он. — Да на что он тебе?

— Он здоровых хранит, а больных лечит. Так Прапра говорит.

— И какую же ерунду она тебе говорит! Старичок-Корешок — просто игрушка, и всё! И здоровых он не хранит, и больных не лечит. Да и где его искать, знать не знаю… Сохранился ли он вообще в нашем доме…

По щекам Ромашки поползли две большие слезы. Дедушка Алоиз смягчился:

— Да ты не плачь. Если мы его найдём, я тебе его обязательно подарю. Только уж обещай, что не станешь совать его под подушку Прекрасной Лило или ещё какие глупости делать. Ведь он старый, грязный — кто его знает, какие на нём микробы!

«Вот и дедушка Алоиз про этих микробов! — подумала Ромашка. — Слово в слово с Вольфом». Она пообещала, что никаких глупостей делать не станет. А сама уже придумала новый план: положить Старичка-Корешка в целлофановый пакет и покрепче завязать пакет резинкой. Ни один микроб не пролезет!

Где же Старичок-Корешок?

И вот начались поиски Старичка-Корешка.

— Он где-нибудь в том большом шкафу, который стоит в самой большой комнате, — сказала Ромашка. — Прапра говорит, что ты этот шкаф никогда никому не продашь ни за какие деньги, потому что в нём живёт Старичок-Корешок.

— И опять твоя Прапра чепуху мелет! — буркнул дедушка Алоиз. — Я этот шкаф никогда не продам, потому что я его люблю. А ещё потому, что он такой же старый, как этот дом. Если Старичок-Корешок и вправду в шкафу, то на самой верхней полке — там лежит всякое старьё, которое мне уже не понадобится. Я и добраться-то до этой полки давно не могу. Да и для тебя она чересчур высока. Даже если на стол влезешь, и то не достанешь.

— А давай тогда стул на стол поставим! Я знаешь как хорошо лазить умею! У меня ведь по физкультуре пятёрка!

— Ну-ну, давай попробуем, — согласился дедушка Алоиз и открыл дверь в комнату.

Ромашка вошла вслед за ним.

Тут стоял огромный старинный шкаф. Широкий, высокий, он занимал всю стену и доходил до самого потолка. И весь он был разрисован разноцветными птицами, бабочками и цветами. Краски яркие-яркие — ничуть не поблёкли. А ведь шкаф этот был куда старше самого прапрадедушки Алоиза.

— Гляди, гляди на него, Ромашка, — сказал дедушка Алоиз. — Такого красивого шкафа ты наверняка ещё ни разу в жизни не видела. Я каждый день сметаю с него пыль метёлочкой из перьев. И внутри полный порядок, только на самой верхней полке, наверно, немного пыльно. А ну-ка глянь!

И он раскрыл дверцы шкафа. Ромашка сразу почувствовала знакомый запах сушёных трав и лаванды. А ещё здесь слегка пахло табаком.

— Я достану, — сказала Ромашка. — Пододвинем стол, поставим на него табуретку из кухни, а ты дашь мне тряпку — заодно я и пыль вытру.

— Хо-хо-хо, — засмеялся дедушка Алоиз, — а ты, оказывается, деловая особа! Погоди-ка, я подержу табурет.

Щёки у Ромашки горели, но не только от усердия. Глотать было больно. Кудрявый хвостик на затылке взволнованно подпрыгивал. Стоя на шаткой табуретке — хорошо ещё, дедушка Алоиз её крепко держал, — она смогла заглянуть на самую верхнюю полку. И правда, немного пыльно, а вообще-то полный порядок!

Ромашка заглянула на самую верхнюю полку.

Вот какие-то старинные весы с чашами на тоненьких шнурочках, а рядом коробочка с гирьками.

— А-а, весы? — сказал дедушка Алоиз. — Это ещё из тех времён, когда Посошки засеяли лавандой луг и готовили из неё «лавандовую воду». Меня тогда и на свете не было, моих родителей тоже. Только то, что они на этом заработали, они очень быстро потеряли. Какой-то крупный предприниматель из дальнего города разузнал обманным путём их рецепт приготовления ароматной воды и начал продавать её в хорошеньких пузырёчках по более дешёвой цене. И вскоре тюрингская «лавандовая вода» вышла из моды, а Посошки опять стали такими же бедняками, какими были всегда. Так же получалось и с целебными настоями из трав, которые они готовили. В травах-то и в кореньях мы, Посошки, всегда толк знали — мы ведь спокон веку пастухи. Тут хочешь не хочешь, а травы различать научишься. А вот деньги зарабатывать — нет.

Про каждую вещь, которую Ромашка находила на верхней полке, дедушка Алоиз мог рассказать целую историю. Вот медная ступка — в ней когда-то толкли корни и пряности.

— Твоя Прапра хотела захватить её с собой, когда уезжала отсюда, да уж больно тащить тяжело!..

А вот глиняные кувшины и кружки, покрытые блестящей цветной глазурью. И стопка книг. Одна книга — «Кулинарные рецепты», другая — «Целебные рецепты»… А ещё маленький затрёпанный томик «Корни и травы», старый «Календарь с мудрыми изречениями и поучительными историями», «Руководство для гадания на картах»… Когда Ромашка прочла вслух это название, дедушка Алоиз только и сказал, что «Ага!». Но Ромашка прекрасно поняла, что он имел в виду. Теперь они оба знали, откуда Прапра и её старая бабушка почерпнули свою премудрость.

Но где же Старичок-Корешок?

Наконец, в самом дальнем углу Ромашка нашла продолговатый фанерный ящичек. Так и есть! Вот он! Словно в маленьком тесном гробу лежал он здесь, высохший и совсем некрасивый. Дедушка Алоиз вытащил его на свет и, держа двумя пальцами, поднял высоко над головой.

— Хо-хо-хо! — рассмеялся он. — Старый знакомец! Теперь-то я тебя узнаю! Не слишком ты похорошел за эти годы, лёжа тут в тёмном ящике. Хо-хо-хо! Зато ты рыцарского рода! Из благородной семьи Луков победных! И в какой-нибудь из старых пропылённых книжек, там, наверху, написано, какой ты удалец! Скорее всего, в томике «Корни и травы». Хо-хо-хо! Дурачки да простачки во все времена водились на свете, они всему верили: и раненых на войне ты оберегаешь, и женщинам рожать детей помогаешь, здоровых хранишь, а больных лечишь — на все руки мастер! Дурачки да простачки — они ведь не вымирают! Они и детей предрассудками заражают, даже самых смышлёных. Хо-хо-хо! Правильно я говорю, Ромашка? Ну что, всё-таки возьмёшь с собой этого пыльного уродца? Или, может, лучше бросим-ка его в печь, как ты считаешь?

Ромашка еле сдерживала слёзы. Ну зачем он так насмехается над Прапра и над Старичком-Корешком! А сейчас, когда Старичок-Корешок чуть не угодил в огонь, она и вовсе расплакалась. И опять дедушка Алоиз сразу сдался. Он, оказывается, тоже имел свои слабости — видеть не мог, как плачут дети. Вытащив из кармана свой огромный красный носовой платок, пропахший табаком, он вытер ей глаза и принялся её утешать:

— Ладно, ладно, ведь это я в шутку!.. Уж помилуем твоего Старичка-Корешка, пусть живёт хоть ещё сто лет!.. Да и огонь-то в печке давно потух — сама погляди! Получай своего уродца, раз уж ты за ним на край света ехала. Только смотри: не верь больше побасёнкам твоей Прапра и не суй его под подушку Прекрасной Лило. Она и так будет жива и здорова. А может, и вообще ты вернёшься домой, а малыш уже тут как тут, и все твои страхи были напрасны! Вот увидишь!

Так он её утешал и уговаривал, пока она не перестала всхлипывать и не пообещала бросить свои глупые затеи со Старичком-Корешком. Она вынула Старичка-Корешка из ящичка — ящик занял бы слишком много места в её спортивной сумке — и завернула его в большой синий носовой платок, который подарил ей дедушка Алоиз. А потом нашла у себя целлофановый пакет и, засунув в него Старичка-Корешка, положила его на самое дно сумки.

На всё это ушло так много времени, что Ромашка успела ещё только выпить стакан молока да наспех проглотить бутерброд. И вот уже надо прощаться с дедушкой Алоизом. Она поцеловала его в колючую белую бороду — ей было так жалко с ним расставаться…

— Я ещё приеду, обязательно, вот увидишь…

Но тут что-то зашипело, и часы пробили — ку-ку, ку-ку… — пять раз. Надо было бежать.

Дорогу найти оказалось нетрудно. Спустившись с горы в долину, она помахала рукой дедушке Алоизу, а он, стоя на краю Лавандового луга, всё махал и махал ей своим красным носовым платком. Но надо было бежать…

Вот уже показалась вдали башенка водокачки, а вот и сама водокачка, и поворот на Деревенскую улицу. Ромашка быстро дошла до киоска и остановилась — теперь надо ждать на автобусной остановке… А вот и автобус! Он прибыл и отбыл точно по расписанию.

Последнее приключение Ромашки

С мамой Лило можно говорить обо всём. Её можно что хочешь спросить — никогда она не смеётся, а всегда всё объяснит. И ничего нет хуже, чем держать от неё что-нибудь в тайне. Уж кто-кто, а Ромашка это знает.

Они сидят вместе в большом кресле перед открытой балконной дверью — Ромашка и Лило. Малыш спит в детской, а Прапра на скамеечке рядом с коляской охраняет его сон. Хотя, по правде сказать, охранять его не от кого. Но ей это доставляет радость.

Теперь Прапра уже не ждёт так подолгу Ромашку одна в своём домике. Ромашкин отец заезжает за ней по утрам на небольшой машине, которую совсем недавно купил, а по вечерам отвозит её домой. Днём она помогает Лило по хозяйству и с малышом. Как и раньше, когда Ромашка была ещё маленькой, Прапра проявляет себя с самой лучшей стороны. Все знакомые только диву даются: «В ваши-то годы! Ну какой же вы молодец!»

А Ромашка рассказывает Лило обо всём, что с ней случилось. Прапра сама ей это позволила и даже велела. Ромашка то и дело запинается, и тогда уж Лило просто догадывается, что было дальше, — так понемногу всё и выясняется. И Ромашка чувствует, что ей становится всё легче и легче, а когда рассказ подходит к концу, она снова превращается в ту весёлую Ромашку, какой была раньше. Вот-вот запоёт!

Она уже рассказала, как автобус из Златогорья остановился на кругу перед самым вокзалом — там, где начинаются все автобусные линии. Теперь ей надо было пересесть в автобус, отправляющийся на Ласточкино Поле.

— Автобус уже подошёл, — продолжала она, — я могла бы сесть в него и поехать, но я не села. Я так устала, и горло болело, и голова… И я всё думала, думала, мысли у меня как-то скакали и разбегались… Только про что я думала, я теперь и сама не знаю. И не знаю, как мне вспомнить…

Лило помогала ей:

— Погоди, может, я угадаю? Наверно, это были мысли о том, что тебя и раньше весь день тревожило. Но ведь обо всём сразу думать нельзя, вот ты и думала то об одном, то о другом понемножку. А теперь тебе кажется, что у тебя мысли скакали. Ну и потом у тебя уже тогда, конечно, был жар.

— Но о чём же это я думала — то об одном, то о другом? Одно-то я знаю… Я за тебя боялась… Ну, а ещё о чём?

— Вот видишь, Ромашка, одно ты вспомнила. А ещё ты, наверно, сама с собой спорила, что гаданье на картах — это чепуха. А Старичок-Корешок! Как над ним смеялся дедушка Алоиз! Может, тебе иногда приходило в голову, что он прав?

— Да это-то мне ещё в долине приходило в голову и возле водокачки, только страх за тебя всё равно был сильнее. Но я ещё про что-то всё думала, а про что — не помню…

— Может быть, тебя мучила совесть? Ты ведь знала, какой переполох поднимется в лагере, как только заметят, что ты исчезла. А ещё ты, наверно, вспомнила Вольфа и думала, что его про тебя станут спрашивать…

— Конечно, я его вспоминала, но я ведь знала, что он лежит во флигеле, в изоляторе, из-за ангины. Значит, к нему приставать не будут. А вот совесть меня и правда мучила. И я боялась возвращаться в лагерь. Не то чтобы наказания боялась или так уж переживала, что они там волнуются — ведь они бы сразу увидели, что я жива и здорова, — а вот всякие вопросы… Мне об этом подумать и то было страшно. Ну что бы я им ответила?.. А теперь я вдруг вспомнила, чего я так испугалась там, на площади, в толпе, среди всех этих автобусов. «Ведь мне глотать больно, у меня, наверно, ангина! — подумала я. — Значит, как только я приеду в лагерь, меня положат в изолятор, во флигель, и я не смогу убежать!» И тут мне вдруг показалось, что без Старичка-Корешка ты совсем пропадёшь… А потом всё пошло так быстро, словно во сне. Толпа людей входила в двери вокзала, и я тоже пошла со всеми. У кассы меня чуть не задавили… Тут кто-то крикнул: «Да осторожнее! Тут ребёнок!.. Куда тебе, девочка?» Помню только, что в руках у меня была спортивная сумка, и кошелёк, и билет, а как это вышло, сама не знаю. А потом я сижу уже в поезде, в углу, и ощупываю сумку — здесь ли Старичок-Корешок? Да, здесь!.. Какая-то женщина смотрит на мой билет и говорит, что она едет в тот же город, и спрашивает, где я живу… А потом я, наверно, всё время спала. Женщина меня разбудила, ночью, и посадила к себе в такси. Она даже со мной по лестнице поднялась. А папа открыл дверь — и прямо остолбенел… Они про что-то говорили, только я ничего не поняла. И она сразу ушла. Папа на меня смотрит, а я на него смотрю. Я спрашиваю: «Где мама?» А он говорит: «В роддоме». А потом всё закружилось, и папа понёс меня на диван. А что дальше было, я не знаю.

— А дальше я могу тебе рассказать, — сказала Лило, — хотя меня там и не было. Папа мне всё подробно описывал. Он совсем растерялся, не знал, с чего начать. И вдруг звонок в дверь, входит аптекарь, а за ним аптекарша, и оба сияют — поздравляют его с сыном. Звонила из родильного дома старшая сестра — сказала, что родился мальчик и что мы с ним чувствуем себя хорошо. Папа просто не знал, плакать ему или смеяться. Сперва ты — как снег на голову, и ясно, что больная, а тут вдруг эта новость. Хорошо ещё, что здесь был аптекарь и, главное, аптекарша. Ты ведь знаешь, она никогда головы не теряет, даже в самую трудную минуту. А тут как раз начался переполох. Ты очнулась и давай кричать: «Хочу к Лило, хочу к Лило!» Ну она и поняла, что начинать надо с тебя. Задала несколько вопросов и установила, что ты удрала из лагеря. Тогда она стала распоряжаться: аптекаря послала звонить по телефону в лагерь — там, оказывается, все до того были ошеломлены твоим исчезновением, что уже собрались спустить воду в пруду. Думали, ты утонула. А ещё ему сказали, что в лагере несколько случаев ангины…

— Мама Лило, — перебила её Ромашка, — ведь с ангиной это так… отговорка… Теперь все думают, что я из-за ангины убежала, потому что в жару сама не знала, что делаю… А ведь я и в лагерь только затем поехала, чтобы раздобыть Старичка-Корешка и привезти тебе. Я ведь с самого начала убежать задумала…

— Да, я это знаю, Ромашка. И учитель Герберт знает, и фрау Ирена. Я с ними говорила. И они тоже со мной согласны, что не стоит об этом никому рассказывать, пусть уж это останется тайной. А то все будут смеяться над Прапра, и никто не станет её уважать, как раньше. Ну давай я тебе расскажу дальше. Аптекарша осмотрела тебе горло — оно было красное и воспалённое — и сразу же распорядилась: тебя перевезти к бабушке Посошок, а в квартире сделать дезинфекцию, чтобы микробы тут не плясали, когда я с малышом вернусь домой. Обо всём она подумала. Аптекарь дал тебе лекарство, а потом ты уснула и даже не заметила, как папа перенёс тебя вместе с твоей спортивной сумкой, которую ты всё прижимала к себе, в новую машину и отвёз к Прапра. Да, а где твоя спортивная сумка?..

Ромашка вскочила и принесла сумку. Никто из неё ничего не вынимал, потому что она была почти пустая. Ромашка вытащила из неё целлофановый пакет и положила его на колени Лило.

— А ну-ка посмотрим, какой он, — сказала Лило, — это мне очень интересно!

Она сняла целлофановый пакет, развернула большой синий носовой платок дедушки Алоиза и вынула из него Старичка-Корешка. Потом подняла его повыше, чтобы получше разглядеть, и тут с ней случилось то же самое, что с дедушкой Алоизом, — она громко рассмеялась. Правда, смех у неё был совсем другой — не хрипловатое «Хо-хо-хо!», а весёлый, звонкий и такой заразительный, что Ромашка сама залилась радостным смехом. Как раз в эту минуту в комнату вошёл отец и, увидев Старичка-Корешка, удивлённо воскликнул:

— Это что же у вас за уродец?

— Уродец? — смеясь, переспросила Лило. — Ничего он не уродец! Он такой смешной и забавный!.. Ромашка, ты что же, не видишь, кого ты привезла? Да ведь это Храбрый Портняжка! А мы так давно его ищем! Скорей, скорей тащи мой ящик с лоскутами и инструментами! Сейчас мы за него возьмёмся!

В умелых руках Лило Старичок-Корешок с помощью проволоки, нескольких ярких лоскутков, клея и краски за полчаса превратился из хмурого, морщинистого человечка с мрачно опущенными уголками губ в задорного Храброго Портняжку. Из-под пол его фрака торчали длинные тонкие ножки в больших башмаках, и никто никогда бы не догадался, что совсем недавно это были просто высохшие длинные отростки корня.

Эпилог

Вот и вся история про девочку Ромашку и Старичка-Корешка.

Храбрый Портняжка занял почётное место среди кукол в разрисованном человечками и зверями чемодане Лило. Его положили в специальный ящичек, хотя с ним вообще-то ничего не могло случиться — проволока и приклеенные лоскутки держались крепко.

Школьный кукольный кружок поставил по-новому старый спектакль про Храброго Портняжку — так, как его давно задумала Ромашка. Храбрый Портняжка, заманив в дверь дикого кабана, выскакивал в окно; и когда он прыгал, всем были хорошо видны его длинные тонкие ножки, и все громко смеялись. И глядя на его лицо, все тоже смеялись — такое оно было весёлое и задорное: уголки его губ загибались теперь не книзу, а кверху, и каждому было ясно, что он смеётся. Тот, кто ничего не знал, никогда бы не догадался, что это Старичок-Корешок — корень, похожий на человечка. Все говорили, что это лучшая кукла в труппе кукольного театра — самый весёлый актёр!

На премьере спектакля в первом ряду сидела Прапра, а по бокам от неё — Фридрих и Ромашка, а рядом с Ромашкой — Вольф. Ведь он тоже участвовал в добывании Старичка-Корешка, превратившегося в Храброго Портняжку. Разве без его помощи Ромашка добралась бы до дедушки Алоиза? Ведь она ничего не понимала ни в маршрутах, ни в расписаниях. Как же мог бы тогда Старичок-Корешок попасть в руки Лило?

Все смеялись и хлопали. А Храбрый Портняжка выходил всё снова и снова из-за занавеса и кланялся публике. Громче всех хлопал Фридрих. Правда, если б Прапра была чуть-чуть посильнее, она хлопала бы ещё громче Фридриха. Голова у неё немножко тряслась — но это от радости за своего старого любимца, который из всеми забытого Старичка-Корешка превратился в молодого актёра кукольного театра Лило и пользовался теперь у зрителей таким успехом.

Content

Августа Лазар
Ромашка и Старичок-Корешок

Главные действующие лица

Бабушка рассказывает про Старичка-Корешка

Как бабушка стала в детском саду своим человеком

Ромашка ждёт не дождётся

Страхи

Мачеха

Как Ромашка пришла в ярость

Как Ромашка узнала тайну Прапра

Что случилось с Ромашкой?

Разговор с Волчком

Маршруты Тюрингии

Лагерь в Ласточкином Поле

В Златогорье

Прапрадедушка Алоиз Посошок

Где же Старичок-Корешок?

Последнее приключение Ромашки

Эпилог