Коллектив авторов

Странная женщина

© Воронова М., 2017

© Усачёва Е., 2017

© Улья Нова, 2017

© Аркатова А., 2017

© Нестерина Е., 2017

© Кочерина С., 2017

© Тремасова С., 2017

© Драгунская К., 2017

© Белецкий Р., 2017

© Тронина Т., 2017

© Снегирёв А., 2017

© Юрченко В., 2017

© Шамордин Н., 2017

© Жукова А., 2017

© Лунина А., 2017

© Мавлютова Г., 2017

© Геласимов А., 2017

© Горюнова И., 2017

© Лисковая О., 2017

© Голунова Е., 2017

© Шевченко Г., 2017

© Климова Ю., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Мария Воронова

Николай Иванович

Когда выяснилось, что занятия в нашей группе будет вести Николай Иванович, мы расстроились и испугались: слава об этой преподавательнице шла очень нехорошая. Прозвищем из мужского имени-отчества она была обязана не своему оголтелому феминизму, а всего лишь привычке к месту и не к месту упоминать русского титана хирургии Пирогова, причём каждый раз произнося имя полностью: «как сказал Николай Иванович Пирогов», «Николай Иванович Пирогов впервые в мире» и прочее в том же духе. Впрочем, это была не единственная её странность, и, будучи «белой вороной» в метафорическом смысле, она и чисто внешне тоже очень напоминала эту редкую птицу. Маленькая, сутулая и белобрысая, она даже ходила, по-птичьи подпрыгивая, а длинный нос так и просился, чтобы его назвали клювом. В птичьих круглых глазах читалась странная смесь удивления и мудрости. Необычное лицо, но далёкое от идеала женской красоты. «Страшная, как моя жизнь», – припечатали безжалостные сокурсницы, чьей жизни ещё только предстояло как следует их напугать.

Видимо, сознавая всю безнадёжность ситуации, Николай Иванович не тратила времени и сил, чтобы как-то её спасти. Она не пользовалась косметикой, ходила в джинсах, растянутых свитерах и кедах, а волосы убирала в хвост. А может быть, ей, страстно увлечённой профессией, просто было не до всяких женских глупостей.

Нельзя сказать, что она была очень жестокой и безжалостной преподавательницей. Не всегда отмечала отсутствующих и не проводила допросов с пристрастием, чтобы выбить у студентов признание «не учил». Нет, на это Николаю Ивановичу жаль было тратить время.

Приходя на занятия, мы переодевались и сразу шли в операционную. Кому-то из группы выпадал шанс подержать крючки, остальные наблюдали за работой Николая Ивановича.

Смешно вспомнить, какие мы тогда были глупые и самодовольные! Я только через много лет сообразила, что тогда мы присутствовали при уникальных операциях, которые наша преподавательница, несмотря на свою молодость, делала первой в стране и которые, будучи внедрены благодаря ей в практику, спасут потом жизнь тысячам людей.

Но мы ничего этого не хотели знать, а завидовали параллельной группе, которых не водили в операционную и в половине двенадцатого уже отпускали.

После операции мы возвращались в аудиторию, и начиналось занятие. Николай Иванович рассказывала с увлечением, и чаще всего приходилось напоминать ей, что время вышло и пора заканчивать, если мы хотим успеть на лекцию, тогда она быстро нас отпускала. Лишь много позже я поняла её страстное желание поделиться с нами своим опытом, дать информацию, которая в один прекрасный день поможет нам принять правильное решение.

Все мы судим о людях по себе. Преподаватели, отпускавшие своих студентов пораньше, были в душе такими же ленивыми и нелюбопытными, а нашей просто в голову не приходило, что нам надоело и мы хотим уйти, оставить изучение интереснейшей в мире науки ради бессмысленного сидения в кафе.

Не знаю, почему она выделила меня среди других студентов. Я неплохо соображала, была дисциплинированной студенткой, но и только. Такого вот горения, страсти к науке у меня не было никогда.

И всё же Николай Иванович как-то разглядела, что я прирождённый анестезиолог-реаниматолог, и прежде чем я успела что-то возразить, засунула меня в научный кружок по этой специальности.

«Главное – не пролюби свой талант!» – напутствовала она меня, а я невесело засмеялась. Мне было двадцать лет, и единственное, что мне действительно хотелось сделать со своим талантом, – это именно пролюбить его.

«Я не такая страшная, как она, – думала я печально, – и у меня есть ещё шанс создать семью, а не посвятить себя работе, как приходится делать ей». В годы моей юности на женское счастье смотрели немного иначе, чем сейчас.

Цикл по хирургии закончился, оставив нам усталость, приятные воспоминания и довольно приличный запас знаний.

Я занималась в научном обществе без особого энтузиазма, тратя на это в десять раз меньше сил, чем могла бы, всю энергию посвящая любовным переживаниям.

Вышла замуж, родила и растворилась в житейских заботах, втайне надеясь, что диплом врача больше никогда не понадобится мне. Когда сыну исполнилось два года, я задумалась о втором ребёнке, но прежде, чем поняла, хочу я этого сейчас или лучше немного подождать, муж сообщил, что уходит от меня.

Не буду останавливаться на том, как была сокрушена и растоптана, скажу только, что жизнь моя надолго превратилась в обряд самобичевания, в попытки найти в прошлом «тот самый момент» и перевести стрелку, в мучительный анализ собственных промахов и недостатков.

Спасло меня только то, что ребёнка надо кормить. Всё же гуманные у нас законы, слава Кларе Цеткин и прочим дамочкам. Безжалостное законодательство всяких чуждых нам стран предписывает инициатору развода обеспечивать свою больше не нужную вторую половину, чтобы она не пострадала хотя бы финансово. В результате брошенная жена может с комфортом предаваться унынию и депрессии. Слава богу, у нас не то. Захотел – женился, захотел – ушёл, а как там будет бывшая с ребёнком, её дело. Она такой же человек, как и ты, руки-ноги есть, прокормится как-нибудь.

Вот и приходится крутиться, и на страдание остаётся совсем немного времени и сил.

Выйдя замуж и забеременев, я упустила возможность остаться на кафедре, но впечатление по себе вроде бы оставила хорошее, и теперь меня приняли в штат врачом-анестезиологом с перспективой заочной аспирантуры. Перспектива эта мне сто лет не была нужна. Жизнь кончена и разбита, осталось только поднять сына, и можно спокойно помирать.

Поэтому я равнодушно выслушивала похвалы своей светлой голове и аналитическому уму. Во-первых, я готова была в любую секунду променять все свои мозги на простое женское счастье, а во-вторых, было немножко странно, как маститые профессора умудрились всё это во мне разглядеть, ибо я особенно не утруждалась, делая не больше десяти процентов от того, что реально могла бы.

Выйдя на службу, я снова встретила Николая Ивановича. За эти годы она сделала неплохую карьеру, стала завкафедрой хирургии, что для молодой женщины было тогда фантастично.

Такая же тощая и сутулая, она носилась по всей больнице своей вороньей походкой и успевала за день переделать тысячу дел. Несмотря на то что она была для сотрудников доступна и очень демократична, Николай Иванович ни с кем не дружила и держалась особняком ровно настолько, чтобы не прослыть заносчивой.

Ни разу не было такого, чтобы она участвовала в женских разговорах, а приходя пить чай, брала с собой два куска хлеба. Ни разу я не видела, чтобы она ела что-то другое.

Новая должность мало изменила её привычки, она по-прежнему выглядела так, будто сбежала с фестиваля бардовской песни, впрочем, на официальные мероприятия надевала чёрный костюм, сидевший на ней ужасно и вызывавший ассоциации с деревенской почтальоншей.

Я не думала, что она вспомнит бывшую студентку, но Николай Иванович меня признала. Мы не подружились, но через какое-то время я стала её постоянным анестезиологом. Что-то, наверное, было у нас общее, раз мы на операциях без слов понимали друг друга.

Стыдно сказать, но я тоже оставалась одинока в коллективе. Мужчины-доктора, наверное, подсознательно чувствовали моё отчаяние и боевую готовность создать семью и сторонились меня, а с женщинами мне самой было скучно.

Это был тяжёлый год, мне казалось, что молодость уходит, то, что я считала смыслом и центром жизни, безвозвратно рухнуло, а работа – весьма неполноценный заменитель счастливого брака. Выходя на работу, я надеялась «найти кого-нибудь», даже похудела на пять килограммов, чтобы повысить свою привлекательность, но мужчины будто сговорились считать меня пустым местом.

Как-то, глядя на Николая Ивановича, я вспомнила её фразу: «не пролюби свой талант», и мне вдруг показалось, что это было не пожелание, а проклятие.

Злость вскипела в моей душе, хотя момент для этого был неподходящий – мы как раз находились на сложной операции.

Я знала, что женская часть коллектива не любит Николая Ивановича за то, что она никогда не сплетничает с ними, не ест тортов и конфет и торчит на работе, сколько душа пожелает.

Ну и за то, что добилась в жизни много больше, чем мы, как без этого. Ну и что, что мировая величина, и монографию напечатали в пяти странах, и приглашают на конференции, подумаешь! Зато страшная, ходит как лахудра и пропадает на службе все дни напролёт, значит, никакой личной жизни!

Достоверно мы ничего не знали о семейной ситуации Николая Ивановича, но понятно же, что женщина, обременённая мужем и детьми, не станет пропадать на работе и интересы её сосредоточатся не только в науке, но и в более интересных сферах, таких как воспитание детей, кулинария и сериалы.

Просто она рано поняла, что на неё никто не позарится, ни один нормальный мужик, вот и пришлось стать трудоголиком.

«А мне теперь даже трудоголиком не стать, – подумала я горько, – ребёнок не даст пропасть в работе».

То ли Николай Иванович поймала мой полный ненависти взгляд, то ли просто так совпало, но после операции она позвала меня выпить чаю. Никто не удостаивался такого приглашения раньше, я даже не думала, что у неё есть чайник в кабинете, поэтому согласилась, хоть пора было бежать за ребёнком в сад.

Я думала, мы обсудим какой-нибудь профессиональный вопрос, ибо остальные аспекты жизни мало интересуют Николая Ивановича, но неожиданно увидела в её глазах настоящее сочувствие. Не ту женскую фальшивую жалость, настоянную на самодовольстве и радости, что молния ударила не в тебя, а настоящее участие.

– Мне показалось, вы очень устали, – мягко сказала Николай Иванович.

Злость моя тут же прошла. Я вообще очень чувствительна к заботе о себе, потому что не часто это бывает. Еле сдерживая слёзы, рассказала про развод, про свои бесконечные самобичевания и чувство вины.

– Знаете, есть два глагола, которые нельзя употреблять в семейной жизни, – улыбнулась она, – это удержать и увести. Ваш муж просто оказался слабый и скучный человек. Как говорил Николай Иванович Пирогов: «Жить на белом свете – значит постоянно бороться и постоянно побеждать». Ваш муж не захотел, что теперь поделать?

Я невольно улыбнулась в ответ, подумав, что даже в обсуждении таких лирических дел начальница не изменяет своей отрывистой манере.

– Вы только не…

– Пролюбите свой талант? – перебила я раздражённо.

– Нет, просто не отвергайте его. Не надо думать: «сгорел сарай, гори и хата». Не отбрасывайте то, что дал вам Бог. Боюсь оказаться занудной, но лучше, чем Николай Иванович, всё равно не скажу: «Без вдохновения нет воли, без воли нет борьбы, а без борьбы – ничтожество и произвол!»

Может быть, я послушалась её наставлений или просто исчерпался ресурс горя, но поступила в аспирантуру, и как-то на всё стало хватать времени.

Читать литературу по специальности оказалось гораздо интереснее, чем гладить мужу рубашки, и когда я это поняла, всё встало на свои места.

Я защитилась на год раньше срока, опубликовала несколько действительно новаторских статей и на одной конференции встретила такого же увлечённого доктора.

Через полгода мы поженились, и это оказалось совсем другое дело, чем мой первый брак.

Тогда я играла роль жены и была одна на сцене, потому что мой муж не играл роль мужа, а вольготно расположился в зрительном зале, наблюдая и оценивая, а когда зрелище ему прискучило, встал и ушёл. Теперь же…

Впрочем, рассказ не обо мне.

Я проработала уже года четыре, прежде чем сделать удивительное открытие. Как и большинство великих открытий, оно было обязано случайности. Мы с Николаем Ивановичем написали небольшую монографию и хотели получить отзыв одного академика, который в силу преклонных лет не пользовался компьютером. Вдруг возникла железная оказия, благодаря которой наш труд был бы сунут отсталому академику прямо под нос, а не пылился бы в кипах других бумаг, ожидая, когда корифей до него доберётся.

Терять шанс было нельзя, и мы договорились, что я зайду к Николаю Ивановичу домой, возьму рукопись, а вечером отвезу её к московскому поезду.

Сама она не могла этого сделать, потому что дежурила. Да, несмотря на высокое положение, Николай Иванович не отказывалась от ночных дежурств, говоря, что они её взбадривают.

С детским чувством любопытства я поднялась по лестнице старого питерского дома и позвонила.

Открыл симпатичный дядька с бородой, в джинсах и свитере. Наверное, это у них форма такая, подумала я, пытаясь понять, кем приходится Николаю Ивановичу мой собеседник. Отец? Брат?

Начала объяснять, кто я, но хозяин быстро перебил:

– Да-да, Тусечка сказала, что вы придёте.

Повинуясь его приглашающему жесту, я вошла, не сразу сообразив, кто такая Тусечка, настолько привыкла в своих мыслях называть начальницу Николаем Ивановичем.

Огляделась, ища вокруг признаки разорения и упадка, ибо понятно, что человек, сутками пропадающий на работе, не может держать дом в порядке, но против ожидания вокруг оказалось довольно мило.

Без лишней роскоши, но уютно, и хотелось посидеть подольше, а не уйти скорее под любым предлогом, как бывает в некоторых домах.

Насколько Николай Иванович была замкнута, настолько же бородатый дядька оказался радушен.

К моменту, как вскипел чайник, я уже знала, что зовут его Фёдор, он иллюстратор детских книг и живёт с Тусечкой в любви и согласии уже двадцать лет.

Оказывается, Тусечка много обо мне рассказывала, и он на всякий случай приготовил книги для моего сына, не потому что хвастается своими работами, а просто книги хорошие. Конечно, тяжеловато получается, но он меня проводит до метро.

Вообще он очень рад познакомиться с кем-то из сотрудников жены, так-то она человек необщительный, для семейной жизни это скорее хорошо, но всё же иногда интересно узнать, с кем супруга проводит время.

К чаю Фёдор подал орешки и какую-то странную штуку, пояснив, что они с Тусечкой вегетарианцы.

Ого, подумала я, сколько всего выясняется, и прониклась ещё большим уважением к Николаю Ивановичу. Обычно приверженцы здорового питания все мозги проедают непросвещённым, восполняя, наверное, таким способом недостаток белков, а начальница никому ничего не навязывает.

Пакет с книгами оказался действительно очень увесист, но помучиться с ним стоило. Иллюстрации Фёдора оказались прекрасны.

Прощаясь возле метро, он спросил, не рисует ли мой сын, и предложил как-нибудь привести его на экскурсию в настоящую мастерскую художника.

Всё-таки я не утерпела и спросила, каково это – жить с трудоголиком.

Задумчиво почесав бороду, Фёдор ответил, что семья – островок свободы. Сохраняя семью, сохраняешь и свободу, а разрушая – впадаешь в беспросветное рабство.

Хорошо, что к тому времени я уже снова была замужем и поняла, что он имел в виду.

Мы несколько раз ходили в мастерскую Фёдора, в редкие дни, когда Николай Иванович была свободна. Супруги приглашали нас приходить чаще, запросто, тем более что у сына появился явный интерес к живописи, но я считала неудобным посещать чужого мужа в отсутствие жены, только надеялась, что, если между нами всеми сохранятся хорошие отношения, сын сможет приходить в мастерскую сам, когда подрастёт. А покамест Фёдор записал его в кружок к своему приятелю, развивавшему дарования у маленьких детей.

Своих детей у супругов не было, но, кажется, они не очень страдали по этому поводу. Фёдор очень нравился мне, поэтому порой возникали мысли, что такой милый и домовитый человек заслуживает лучшей доли, и жаль, что не пришлось ему встретить хорошую женщину, считающую брак и материнство приоритетным направлением своей жизни.

Со временем информация о том, что у завкафедрой есть муж, всё же просочилась в наш дружный трудовой коллектив. Готовя к печати монографию, Николай Иванович попросила Фёдора сделать несколько иллюстраций, он приходил к нам в поисках вдохновения и натуры, тут-то всё и открылось.

Некоторое время новость обсуждалась довольно бурно, в ключе: «что она себе думает, он станет сидеть и ждать, пока она на работе пропадает?», «мужика только заботой можно при себе удержать», «что это за женщина такая, которая о муже не думает вообще?», «он потерпит-потерпит, да и найдёт ту, которая ему родит, и только его и видели». Николай Иванович была руководителем не деспотичным, но требовательным, строго спрашивала с подчинённых, поэтому её не очень любили и с удовольствием объявили нерадивой женой. Я слушала эти шедевры бабьей мудрости и думала, что была на волоске от того, чтобы жить по этим постулатам. Какое счастье, что Николай Иванович в своё время со мной поговорила!

Тем временем научные успехи начальницы сопровождались стремительным карьерным ростом. Её назначили проректором по науке, а через год – ректором, но, несмотря на это, она не бросила практической работы, и мы по-прежнему встречались в операционной до того момента, как я забеременела вторым ребёнком и ушла в декрет.

Через год мы всей семьёй перебрались в Красноярск, куда муж получил назначение.

Перед отъездом я навестила Николая Ивановича и застала семейство в радостном предвкушении нового витка карьеры. Ей предложили должность заместителя министра здравоохранения, а там, как знать… Фёдор сиял, и видно было, что он действительно счастлив, что талант и трудолюбие жены получили наконец достойную оценку.

Я обрадовалась не только за наставницу, но и за медицину в целом. На посту ректора она проявила себя прекрасным и мудрым руководителем, наше косное учреждение прямо расцвело, так вдруг и здравоохранение изменится к лучшему, когда она встанет у руля.

В Петербург я вернулась только через несколько лет. Муж был родом из Феодосии, а у меня никого не осталось, так что в отпуск мы ездили к нему, и, стыдно сказать, я почти не скучала по родному городу.

Но пришло время мне подтверждать сертификат, и, оставив детей на мужа, я отправилась в Питер.

Про Николая Ивановича я почти не вспоминала, иногда только мимоходом удивлялась, почему она ещё не заняла пост министра и вообще ничего о ней не слышно в СМИ, а потом думала, наверно, просто я не слежу за новостями.

Если бы она дала о себе знать, я бы откликнулась, но навязываться первой казалось мне неприличным. Но, нагулявшись вдоволь по родным местам, я заглянула на старую работу и навела справки о Николае Ивановиче.

Мне тут же злорадно рассказали, что она больше никакой не ректор, и не министр, и вообще никто, а работает хирургом в поликлинике и страшно довольна, что хоть так удалось устроиться.

«Проворовалась и заигралась!», «нечего было лезть, куда не знаешь», все эти песни были мне знакомы, поэтому, не дослушав, я отправилась по знакомому адресу.

Увидев меня на пороге, Николай Иванович ничуть не удивилась. С тревогой вглядываясь в её лицо, я думала разглядеть в нём следы пережитого разочарования, но круглые глаза смотрели всё с тем же непередаваемым выражением удивления и мудрости, только, кажется, стали мягче.

В доме что-то неуловимо изменилось, не к лучшему и не к худшему, а просто стало немножко иначе.

– Федя спит, – сказала она тихо, – поэтому на кухне посидим, ладно?

Мне было немного неловко начинать разговор, но Николай Иванович сама сказала, что вынуждена была уйти с работы из-за Фёдора. Вскоре после моего отъезда он попал под машину и остался инвалидом.

– Но как же так? – растерялась я, зная, что работа всегда была для Николая Ивановича важнее всего, важнее самой жизни.

– Знаешь, в поликлинике тоже интересно. Главное, график удобный.

– Но вы же так потеряли в деньгах! – выпалила я. – Могли бы нанять сиделку…

– Наверное, Фёдору приятнее, чтобы за ним ухаживала я, а не сиделка, – сказала она строго, – пока мы были здоровы, могли делать что хотели, а теперь иначе. Всё меняется, лето проходит, наступает осень, потом зима, и надо одеваться в соответствии с погодой. Пока я могла быть раздолбайской женой, я ею была, спасибо Федьке. Теперь же, как говорил Николай Иванович Пирогов, «движимая милосердием своей женской натуры…»

Она негромко засмеялась, и вдруг я заметила, как от улыбки хорошеет её лицо.

Я недолго пробыла у неё в гостях. Кажется, Николаю Ивановичу не терпелось приняться за домашние хлопоты, и она не знала, будет ли Фёдор рад меня видеть, когда проснётся, поэтому я соврала, что у меня назначена встреча.

Николай Иванович сказала, что ей приятно было меня видеть и она рада знать, что я всё же не пролюбила свой талант, а стала заведующей реанимацией в краевой больнице и не забываю писать статьи. Но номер телефона она у меня не попросила и не поинтересовалась, долго ли я пробуду в Петербурге.

Подруги ей так и не стали нужны.

На обратном пути я думала о странных капризах судьбы, которая иногда не даёт нам ничего решить, а потом ставит перед труднейшим выбором. Никто бы не осудил мою начальницу, если бы она наняла сиделку и продолжила свою карьеру. Наоборот, все только похвалили бы её, что, превратившись в единственного кормильца семьи, она заботится о процветании, зарабатывает деньги. Самая скверная жена современности вдруг вспомнила о своих обязанностях, надо же! Ладно, если бы она была обычной карьеристкой, но её вело призвание, а вовсе не желание добиться успеха любой ценой. И всё принести в жертву…

Но тут я поняла, что между Фёдором и нею нет такого понятия, как жертва и долг.

Было очень жаль, что Николай Иванович не станет никогда министром, но приходится мириться со многими вещами, на которые никак не можешь повлиять.

Тут мне вспомнилась ещё одна цитата Пирогова: «Без нравственного смысла все правила нравственности ненадёжны».

Перед отъездом я ещё раз навещу бывшую начальницу, возможно, это будет наша последняя встреча. Как же сказать, что я никогда не стала бы счастливой без её помощи?

Елена Усачёва

Анкета участницы передачи «Давай поженимся!»

Я странная? Что вы! Я самая обыкновенная. Это все остальные – да, странные. Я и нормальных-то не видела. Даже не знаю, как правильно описать. Все с чудинкой, все с оторванной крышей. Я даже могу сказать момент, когда эту крышу рвёт. Классе в шестом. Или седьмом. Ага, верный срок. Как историю Средневековья начинают проходить, так их и колбасит. Там про всяких баронов, да князей, да про великую любовь, да про рыцарей, что с мыслью о прекрасной даме в далёкий поход ушли. А все эти трогательные убийства? Пожал руку врагу, уколол ядовитой булавкой из кольца, и всё, дело сделано. Жили-были король и королева, у короля, как водится, любовница. Да не одна. И вот стала одна особо выделяться. Королева ей дарит платье. Та надевает его, и через час шуструю любовницу несут хоронить, потому что платье было пропитано ядом. Или вот ещё тоже про любовь до гроба. Он, значит, весь такой из себя, косая сажень в плечах, ну, и она тоже не из печки вылезла – красавица. Но ему понадобилось на минутку отлучиться. Она кивнула и села ждать. Помните, чем закончилось? Ага. Он вернулся, но через пятьдесят лет. Она ослепнуть, бедная, успела.

И вот с этого времени девчонки покой теряют. А всё почему? Потому что мечтают о большой любви, а соглашаются на то, что есть. «Я его слепила из того, что было…» Видимо, все эти сказки и романтические истории в такое время попадают, что на подкорку записываются, в кровь впрыскиваются. И уже ни калёным железом, ни битьём это всё из баб не вышибить. Нет, есть, конечно, такие, что проболели весь шестой-седьмой класс, или отвлекались на уроках, или думали о математике. Есть счастливицы.

Но я таких не встречала.

Вот у меня одна подружка была – влюбилась в парня. Ну, нормально, парень и парень, в поход вместе пошли, в горы. То ли в «четвёрку», то ли в «пятёрку», тащили рюкзаки, карабкались по ледникам, мёрзли в палатках. Подруга моя как всегда – то ли рюкзак у неё самый тяжёлый, то ли ботинки ногу натёрли, то ли приступ малярии начался – лежит в палатке, помирает. А тут он! Весь такой в ореоле снега, обмороженный, но счастливый, принёс ей в палатку бутерброд. И этот бутерброд подругу мою спас, на ноги поставил, малярию прогнал, приступ икоты вылечил, рюкзак сделал легче. Шли они дальше, уже держась за руки, и все вершины были им как равнины.

Но это было бы ладно, если бы к новоиспечённому прекрасному принцу не была прикреплена некая возлюбленная. Ну, не совсем возлюбленная, а погуливали они. А тут ей такая неприятная новость. И применила возлюбленная запрещённый прием. Как узнала, что принц уже не её принц, а соседский, ударилась в тоску и хандру, пообещала на себя руки наложить, если принц на ней не женится. Все, конечно, сильно удивились, потому что принцы на два не делятся и любит он уже давно мою подругу. Но тут бывшая возлюбленная вытащила козырь. Такой козырь, что всем джокерам джокер. Заявила страдалица, что моя подруга уже два раза была замужем, а сама она, горемычная, ни разу. А так как все мы тут строим светлое будущее с мировой гармонией, то для этой самой гармонии принц просто обязан жениться на ней, страдалице. Не по-настоящему, а так, на чуть-чуть. Моя подруга, конечно, напряглась. Не такая рыба – принц, чтобы его из рук в реку бросать. Этот и уплыть может. Но принц попался жалостливый, пошёл да расписался с нелюбимой. А куда деваться? Справедливость – она такая, она требует, она взывает. Ой, сколько мы с этой подругой валерьянки выпили да бессонных ночей просидели, потому что быть замужней той страдалице понравилось. Хоть и без любви и без супружеских обязательств, а всё же статус. Кстати, о статусе. Была у меня ещё одна подруга, та тоже всё о статусе беспокоилась… Хотя о ней чуть позже. Там тоже история – закачаешься. Так вот о принце, жалостливом нашем. Еле уломали его развестись. А ведь дотерпела моя подруга, оказалась в этом плане способной на длинные дистанции. Бывшая она теперь моя подруга-то. А почему? Да все из-за этого принца. Как заполучила она его себе в руки, даже в походы перестала ходить. А ну как он ещё кому бутерброд понесёт да в палатках заблудится. И вот не понравилось моей подруге, что мы с её принцем как люди общаемся – о том, о сём, о пятом, о десятом. И видимо, вспомнила она, что я тоже ни разу замужем не была. Я и не тороплюсь. Чего мне там делать? Пускай другие средневековые страсти разыгрывают. Вот и подруга моя звонит мне как-то да и говорит, чтобы я больше у неё не появлялась. А мне что – не хочет, не надо. Говорят, женился он таки на ней. И вы утверждаете, что мир не без странностей?

Приехала ко мне как-то другая подруга. Хорошая такая подруга, без башки, правда. Но ничего, разговаривать с ней можно. И вот пошла она по Москве по своим делам – а сама подруга не местная, из маленького городка, а потому слегка диковатая. И вот возвращается эта подруга домой часов уже к одиннадцати вечера. Я ей ужин приготовила, села слушать, где она была да с кем встречалась, а она одно заладила: «Ах, Костя! Как он хорош! Да как умён! Да как неотразим!» А я знаю этого Костю, зануда страшный. Ещё и не красавец. Стихи пишет, но все кривые какие-то. Я слушала. Подруга моя уже стала по дивану от восторга скакать и орать: «О! Костя! Он – бог!» Я не выдержала и написала этому Косте эсэмэс, что я его тут тихо ненавижу уже, потому что подруга моя потолок башкой пробила и все стёкла в округе своим криком расколошматила. Я же говорила, что знаю этого Костю, ничего особенного. Ну, написала я эсэмэс и забыла. Благо моя подруга утомилась скакать и вдруг вспомнила, что есть ещё Миша, так тот вообще красавец, а в придачу ко всему ещё и гений. Мишу я не знала. Так вот утром, не успели мы глаза открыть, как звонит этот бог Костя и ругает мою подругу на чём свет стоит за мою эсэмэс. Мол, мы ему младенца разбудили. А посему отлучает он мою подругу от общения с его непревзойдённой особой. Ты, во-первых, телефон выключай, если хочешь, чтобы младенцы спали, а во-вторых, при чём здесь подруга, если эсэмэс я писала? Ух, какая я была злая. Наорала на подругу, на этого Аполлона – Костю. А подруга моя ничего, жалобно улыбнулась и тихо сказала: «Но ведь он хороший…» Плюнула я на них. Что с этих чудачек возьмёшь?

У меня вот тоже была знакомая, в институте учились вместе. Ничего себе такая, красивая. И имя подходящее – Карина. И был у Карины парень. Ни у кого ещё не было, а у неё был. Фото не показывала, только рассказывала, какой он перспективный. Мы все ждали, что они поженятся, а она загадочно улыбалась. Мол, сначала капитал сколотим, потом и поженимся. И детей родим. И вот проходит год, другой, третий. Она продолжает загадочно улыбаться и всё про красавца своего рассказывает. А потом – хлоп – уж и не знаю, что произошло. То ли кирпич какой прилетел, то ли улицу не там переходил, то ли пироги порченые оказались, только умер он. Вот так взял – и умер. И никакой тебе свадьбы, никакого будущего. А чего ждали-то? Какого чуда? Вон оно всё чудо – на кладбище оказалось.

Зато другая моя подруга дождалась. Я уже говорила – была у меня подруга, очень переживала за статус. Ей к двадцати пяти годам кровь из носу нужно было выйти замуж. Если этого чуда не произойдёт, она жить не сможет, ведь все станут смотреть на неё как на социально опасный элемент. Мол, женатые примутся к ней подкатывать с интимными предложениями, и весь бизнес крупной компании полетит к чертям собачьим. И ведь сделала по-своему – только ей исполнился тот самый срок, через два месяца она вышла замуж. И ладно бы красавца какого нашла. Так нет, толстенький, неуклюженький, машину водил неловко, детей сделать так и не смог. Помню, на свадьбе поманила я подругу в сторону да и повела из загса. Украла невесту, одним словом. И что вы думаете? Этот жених трепыхнулся, побежал её искать? Нет. Так и остался стоять у загса, крепость ботинок своим перетоптыванием испытывать. Пришлось возвращать. Какой смысл красть невесту, которая никому не нужна? Что у них сейчас? Не знаю. Расстались мы с подругой. На что уж она там обиделась, непонятно, но попросила больше её не беспокоить.

Или вот ещё был случай. Помните, та, моя первая подруга, что любила в походы ходить – любит ли сейчас, не знаю, – так вот она первый раз замуж выходила. Студенческая свадьба, вместо платья шорты, муж в кроссовках, на праздничном столе яблоки. Я прибежала пораньше, напекла пирогов. Этим и веселились. И вот у этого молодого мужа был свидетель, видный такой, в теле парень. И была там ещё одна девушка, тихенькая, скромненькая, смотрела на мою подругу с восторгом, всё про любовь говорила – была убеждена, что вот она, самая настоящая да истинная. Знала бы она, что с этой «истинной» через четыре месяца случится да как они проклинать друг друга будут. Короче, зацепился свидетель за эту девицу, стали они встречаться. А свидетель, не будь дурак, давай эту девушку уму-разуму учить. И ходит-то она не так, и говорит не то, и книжки читает задом наперёд, и жить не умеет. Манипулировал ею просто до безобразия. Она и так серенькой была, а с ним ещё и сутулиться стала. А тут возьми и нарисуйся у этого свидетеля папенька. Лихой такой папенька, задорный, всё ходил хихикал, сына поддевал. Разглядел он эту серую мышку, подкатил раз, подкатил два, да и увёл у сына. А она этого свидетеля смерть как любила. Билась она, билась между двумя мужиками, металась, а потом вообще исчезла. И где тот свидетель? Наверное, там же, где и первый муж моей подруги. За горизонтом.

Ой, ну, странные. Ведь странные, а? Вот знала я одну. Жила с мужиком. Жила, жизни радовалась, а потом перестала радоваться. Расстались. А парень видный был такой, косая сажень в плечах. Ещё и прославиться чем-то успел. Долго он один не был, его тут же подхватили. Чего такому красавцу простаивать? Но любовь – дело такое. Страдал он по бывшей. Так страдал, что решил помириться. И даже дату назначил. Хотел повезти на юг, удивить. А жена его, не будь дура, возьми да забеременей. И всё. Ни юга, ничего. Одни удивления.

И вот, кстати, про юг. Была у меня знакомая, всё мечтала выйти замуж в сентябре. Прямо вынь да положь ей этот месяц. Что-то она в нём видела. То ли унылые дожди, то ли склизкие листья, то ли простуды под чашку чая с малиной. Но мечтала. Настойчиво так. Ей ещё декабрь нравился, но про него она меньше говорила. Там и без её свадьбы праздников хватало – один Новый год с Рождеством католическим что стоят. А еще у нас, кажется, день гимна или день флага на этот месяц приходится. Год мечтала подруга, другой. Чтобы потенциальные мужья не ошиблись с прицелом, сразу заявляла о мечте. Сентябрь. И хоть ты тресни. Одни до сентября не дотягивали, срывались раньше, другим месяц этот не очень казался, короче, год на пятый мечты решила она пойти другим путём. Раз никто к ней с интересным предложением не подкатывает, она всё сделает сама. Было у неё тогда на примете трое молодцов. И всем она назначила свидание на 13 сентября. Аккурат пятница была. Хороший день, чтобы начать новую жизнь. И все трое не пришли. Один укатил в Коктебель на фестиваль, второй просто пропал, а третьего мама не пустила. Честное слово! Ему уже под тридцатник, но мама его – дама серьёзная, крупный начальник, любительница покомандовать. Как узнала, сынуля собирается куда-то в пятницу тринадцатого, сразу кулаком по столу. Он и про календарь забыл. А сентябрь так вообще разлюбил на всю оставшуюся жизнь.

А говорят, что мечты сбываются. Либо народа стало больше и мечты в небесной канцелярии в очередь длинную выстроились, либо мечтать надо о монументальном. Как раньше – о мире во всём мире, о том, чтобы зимой зима, а летом – лето, о хорошем урожае злаковых.

Я и сама не понимаю, чего они все вокруг такие странные. Я-то самая обыкновенная. Вот и мужики у меня – странные. Я всем сразу говорю, чтобы следили за своими жёнами. А то жёны у них тоже странные. Был у меня такой Миша, ничего себе Миша, шустренький, на бежевой машинке ездил. Всё на Новодевичье кладбище меня возил. Но жена у него. Позвонила и с порога: «Зачем вам мой муж? Вам что, любви не хватает?» Я опешила. Во-первых, чего звонит? Это значит, Мишенька телефон дал. А во-вторых, на чём он запалился? Вроде мы всё тихо делали. А в-третьих, мне-то как раз любви хватает. Это у неё убыток пошёл. Ну, поговорили мы, вроде мирно, разошлись. А через полгода встречаю я Мишеньку у общих знакомых. Идёт с коляской, жена висит на руке. Я обрадовалась, хотела подойти, а он глаза опустил и головой ещё качнул, мол, я тебя не знаю, ты меня не видела. Нет, ну вот как это, не странно?

Или вот ещё один был. Ах, какой красавец. Тоже шустренький, ласковый, но жена у него – стерва. И как прознала? Я ведь сразу предупредила, он и сторожился. Но жена – ей в полиции работать надо – почту вскрыла, эсэмэс прочитала, мало что в голову не залезла. И что вы думаете? Вместо того чтобы бельишко поинтересней купить да новые покрывала на кровать, она начала из окна выпрыгивать. Конечно же, не выпрыгнула, но угрожала. А куда это годится? Ну, пошёл мой красавец на попятный ход. И вот что странно, будь я мужиком да устрой мне жена такую сцену, я бы плюнула и ушла. А на него подействовало. Перепугался, обратно на полусогнутых пришёл. Она ведь его ещё и побить ухитрилась.

Или вот ещё одна жена – ну, тоже молодец. Уж как прознала, не пойму. Но приходит. Вернее, присылает электронное письмо, мол, я такая-сякая, хочу у неё мужа увести. А я и не собиралась. О чём и написала. Мол, так и так, храните своё сокровище сами, больше никому не понадобится. Она, не будь дура, показала письмо мужу. А он, творческая натура, обиделся. Нет, ну не странная женщина?

Я вообще не понимаю, как среди всех этих странных жить. Вот был у меня один, ничего так, ласковый. Но однажды заявляется ко мне и говорит: «Я женюсь!» Понятно, что не на мне. Я пожала плечами – с людьми бывает разное, а с мужчинами и подавно. Послала я его, стала жить дальше. Слышала, что женился, жёнину дочку в институт пристроил, под ипотеку квартиру купил. Проходит время, получаю я письмо – я прямо маньяк по получению писем, – пишет его жена. О том, что она его жена, в первых строчках написано. И вот пишет она, что мужем мой приятель оказался кривым, а в придачу ещё обманщиком и извращенцем. И чтобы я при его появлении на горизонте тут же вызывала полицию. Я пожала плечами. Бывало, что ко мне нынешние жены приходили. Но, судя по письму, это была уже бывшая жена, да ещё мне её муж совсем никак не был нужен. А всё равно написала. Я пожала плечами, письмо в корзину, мужа странного вон из головы. А тут пересекаемся случайно. Сам обрюзгший, взгляд потух. Подходит ко мне и говорит: «Зачем ты меня куда подальше послала? Я там и оказался!» Пилит теперь его жена эту несчастную квартиру с ипотекой, деньги трясёт, ну и письма всем его знакомым рассылает.

За всеми ними наблюдать вообще одно удовольствие. Вот был у меня один. Сначала всё мечтал о жене, о детях, но девушка его зачем-то сделала аборт, и они расстались. Потом он ухитрился связаться с беременной, но она родила да и вернулась к отцу ребёнка. Потом познакомился он с одной психологиней, уже подпрыгивающей от желания завести ребёнка хоть от кого-нибудь. Он ей ребёнка сделал, в квартире прописал, даже женился. Она у него попыталась квартиру отписать и шантажировать сыном, но потом укатила в свой далёкий Архангельск и больше не показывается. Однако моего друга это ничему не научило. Он снова связался с какой-то, чуть ли не продавщицей, из Брянска. Той жить было негде, он её к себе домой пустил, потом в кровать пустил, потом она его из кровати выгнала, так что он какое-то время спал на балконе. Я так хохотала над этим, что приятель мой обиделся и больше не звонил. Понятно почему. Чего уж там ещё эта подруга от него захотела, даже я не могу представить.

И вот смотришь на этот мир с его странностями и неправильностями и только диву даёшься. Куда он катится? Какую пропасть пытается себе найти?

А потому, пока не поздно, обратите внимание на самую нормальную среди вас! Спокойную, без вредных привычек. И уже даже без друзей. Потенциальным мужьям звонить, писать и приходить. Жён оставляйте дома, не нужны они нам. Верна до гроба. Но главное – всё в рамках нормы и закона. И никаких чудинок или неправильностей! Обыкновенная.

Улья Нова

Махаон – парусник

Потерявшая имя

За неделю до разрыва с Никитой она задумалась так глубоко, что нечаянно прошла сквозь витрину в торговом комплексе на Манежной площади. Это было новое тревожное ощущение – пройти сквозь стекло. В каждой клеточке тела осталась тягостная боль-предчувствие. Тогда она сдалась и признала: расставание неизбежно.

За два дня до разрыва с Никитой она полночи сидела на подоконнике, вслушиваясь в свист вьюги, прижимаясь щекой к ледяному стеклу. Вспоминала свою любовь с первого дня, с первого слова, как будто такой отчаянной дотошностью можно было что-то исправить. Именно в эту ночь она потеряла имя. Незаметно, нечаянно забыла его – окончательно, необратимо.

Почти неделю после разрыва с Никитой она кое-как держалась, существовала кисейной барышней на кофе и халве, порхала по Малой Дмитровке сквозь снегопад. Но к полуночи восьмого дня всё-таки сорвалась, задумалась глубоко и основательно, вследствие чего оголодала до чёртиков и уже за полночь навернула два бутерброда с холодцом и горчицей. На тёмной кухне, под присмотром мерцающих в ночи фонарей и редких светящихся окон, присматривавших за ней как лисьи и волчьи глаза, ела она бутерброд и давилась слезами, всхлипывая и рыдая от предсказуемости всего случившегося.

В первый день весны она торопливо зашнуровала ботинки и поскорей отправилась на улицу. Ожидала, что кислинка наступившего марта вложит ей в душу немного тепла. Угрюмо ковыляла по щиколотку в весеннем месиве. Пропиталась тоской сугробов в чёрных кружевах и размякших окурках. Никакого обновления не случилось. Осталось только удивляться, как же обозлили её эта долгая зимняя размолвка, потеря имени, гибель любви и неизбежное расставание. Ум стал жестоким, пропитался язвительным ядом и превратил её за эту зиму в незнакомое чудовище, которое теперь месило стоптанными ботинками грязь ранней весны. От отчаянья и чтобы хоть как-нибудь утешиться, она занялась инвентаризацией окружающих отталкивающих существ, подсчётом монстров. Стоило только решиться, будто бы на её зов чудовища выползали из укрытий и предъявили себя во всём своём грандиозном безобразии. Чудовище № 1 позвонило в дверь квартиры. Безымянная выглянула в глазок, спросила кто. В ответ ей предложили присоединяться к празднованию «годовщины смерти Иисуса Христа». Чудовища № 2 и № 3 запустили петарду в мусоропровод. Всю следующую неделю в подъезде пахло палёным и жареным, будто здесь располагался экстренный филиал ада. Чудовище № 4 исполняло роль многословного депутата на Первом канале центрального телевидения. Чудовище № 5 писало по скайпу чудовищу № 6: «Я тоскую, дружище. Я вспоминаю, какими мы были раньше. Мы летели. Мы были цветами. Теперь мы сломались, обросли иглами, уродующим панцирем, защитным вооружением вроде косых улыбочек, многозначительных усмешек и сарказма. Мне больно быть монстром. Я тоскую по нам прежним». К концу марта её список чудовищ перевалил за сто.

В начале лета сестра, неожиданно забыв обиды, пригласила за город, погостить в покосившемся, слепленном из заплат доме прабабушки. Наверное, следовало сразу же отказаться. Или пространно пообещать, что заедет на выходных, ближе к августу. Но предстоящим летом потерявшая имя надеялась забыть или как-нибудь обмануть всё случившееся. Она мечтала истощить или как-нибудь нечаянно утратить неподъёмный панцирь цинизма и насмешек, нажитый за зиму. Она мечтала превратиться из монстра обратно, в себя прежнюю. Она так хотела вспомнить своё имя и услышать, как кто-нибудь шепчет его: нежно, растроганно. Именно поэтому она сразу же согласилась.

Через несколько дней после переезда на дачу потерявшей имя впервые в жизни отказал мужчина. Это было так неожиданно и драматично, что она даже не смогла расплакаться. Она окаменела, чувствуя вот это – невыносимое, ртутное в самом центре груди. Как будто там внутри медленно расцветала пепельная роза – доказательство того, что смерть существует. Ведь потерявшая имя была уверена: всякий отказ, любая нескладная любовь – не что иное, как доказательство смерти, тайные зловещие знаки неминуемого исхода.

На этот раз смерть выдохнула ей прямо в лицо в полуночном саду. В тот вечер они с сестрой засиделись на террасе, старательно проговаривая все беды последнего года, словно надеясь таким образом выпроводить их вон из своей жизни. От сестры она нечаянно узнала, что освободилось место в коворкинге, на Цветном бульваре. Украдкой выбежав с телефоном в тёмный шумящий сад, потерявшая имя позвонила Никите, просто так, как будто лишь хотела поинтересоваться, не смогут ли они с осени работать там по очереди. На самом деле ей хотелось услышать его голос. Она надеялась на примирение, она ждала раскаянья. И на всякий случай была как никогда прозрачной, уступчивой, совсем домашней. А он неожиданно прохрипел из трубки неблагозвучное: «Хватит». И резко, грубо прорычал, что не надо больше звонить, что больше ничего никогда не будет между ними, ничего и никогда. Потому что они совсем не про друг друга. На следующее утро потерявшая имя проснулась на террасе, на жёстком диванчике, в скрипучем холоде июньского восхода, в злодейской нехорошей пустоте. Последующие несколько дней ртуть этого разговора отравляла её изнутри. Такое с ней приключилось впервые. И безымянная горевала, горевала бескрайне, так толком и не разобравшись, приснился ей этот разговор или произошёл на самом деле. Вполне возможно, Никита той ночью видел тот же самый сон. И во сне он умышленно отказал ей, окончательно расставив все точки, уничтожив любые обходные пути. С тех пор его номер всегда был недоступен. Это и было окончанием их любви.

Кое-как справившись со свой мимолётной смертью и неминуемым расставанием, потерявшая имя решила посвятить лето возвращению доброты. Она не знала, что надо делать, чтобы осуществить превращение из отравленного чудовища обратно. Она не представляла, как именно сбудется возврат утраченного. Зато она заранее придумала опознавательный знак: если доброта к ней всё же вернётся, если душа и ум снова наполнятся лёгким золотистым сиянием, этим летом она увидит махаона. В поле, распираемом от полуденного жара, когда каждая травинка просвечивает насквозь под пышущим солнцем июля, она увидит махаона, рассекающего крыльями разгорячённое небо. Он явится ей как парусник – мерцающий, играющий с ветром. Он будет искриться на фоне моря трав жёлтым и чёрным. Он будет мелькать на фоне облаков алым и синим. Он будет сама жизнь, все мечты, всё заповедное и невозможное.

В то лето, неторопливо гуляя с сестрой и трёхлетней племянницей Настенькой мимо чужих огородиков, теплиц и беседок, потерявшая имя смотрела во все глаза, ждала появления своего махаона и из-за этого горевала чуть меньше. В то лето она как никогда научилась видеть и замечать живое и мёртвое, тайное и явное, а подчас и вовсе не существующее: восемь белых коз, шествующих по тропинке понурым маршем, ястреба, скользящего над шоссе, умершую три года назад соседку-коровницу, белую колоколенку на том берегу ручья, трёх стариков из разных фильмов Кустурицы, собачий ошейник, обронённый посреди тропинки, далёкие звуки аккордеона – на турбазе, за сосновым лесом. Но заветного махаона нигде не было.

В то лето потерявшая имя смотрела во все глаза, ждала появления своей бабочки, надеялась на возвращение утраченной доброты и привыкала ничему не удивляться. Однажды вечером её печали превратились в стаю воронов, которая несколько дней преследовала потерявшую имя то тут, то там, рассыпаясь по полям обрывками пепла, разлетаясь в вечернем небе чёрными кружевами. В четвёртый раз она заметила стаю на футбольном поле, в посёлке, куда ездила на велосипеде за хлебом и грушами для Настеньки.

По дороге назад, неторопливо крутя педали, чуть сжимаясь, когда мимо проносились шаткие грузовики, потерявшая имя размышляла о дрессировщиках чёрных птиц. Она давно знала: бывают такие особенные, кто умеет обращать свои страхи и гнев в чёрную тушь. Они не позволяют злости изменить себя, а умело превращают её в стежки вышивки, в узелки невесомого кружева. Ей бы тоже хотелось когда-нибудь стать дрессировщицей своих чёрных птиц: сжать грача разлуки в руках, со всей силы подбросить его в розовое закатное небо. Ей бы хотелось научиться превращать грусть и обиду в нерушимый порядок стежков. Но махаона и в тот день не было: ни над полем, ни возле заброшенных коровников, ни вдоль обочины разноликих дач и лоскутного одеяла огородиков.

В тот день человечек в льняной кепке, сокрушённо топтавшийся возле заглохшего мотороллера, сипло попросил донести посылку. Туда, в поселок, по указанному адресу. Судя по всему, это не дачи, а где-то в старой деревне, возле Барского сада. Квадратная коробка оказалась совсем невесомой. Поддразнивая, внутри как будто мерцал перламутровый шифон, одушевлённый, ждущий освобождения. Так показалось потерявшей имя, когда она нерешительно взяла посылку в руки. И всё же согласилась помочь почтальону. Из любопытства. А ещё ей не терпелось проверить интуицию. По дороге она строила самые разные догадки относительно содержимого. Так хотелось узнать, кто же окажется получателем – имени на квитанции не было. К тому же доставка посылки была маленьким происшествием однообразных дачных дней, которое можно будет рассказать сестре – вечером, в полумраке террасы, за круглым столом, между гаданием на картах, вином и сыром.

По дороге она твёрдо решила под любым предлогом напроситься в гости, удовлетворить разыгравшееся любопытство, узнать, что таится в посылке на самом деле. Она долго искала указанный адрес – на дачах, на улочках старой деревни, где дома пронумерованы как придётся. Был жаркий полдень, духота наводила на мысли о вечерней грозе. Почти никого не было на улочках, на лавочках, возле теплиц. Газонокосилки молчали. В тишине стрекотали кузнечики и дребезжал душный парной воздух. Потерявшая имя около часа бродила мимо нескончаемых заборов, калиток и ворот. Распаренная, она хотела пить, чувствовала головокружение. И умирала от любопытства. А потом неожиданно оказалась в этом странном доме.

Лиля

Возле шатра сухофруктов притормозила машина. Та самая. Чёрная, со змеиным блеском, неизвестной Лиле марки (она и в современных не очень-то разбиралась). В сумраке салона коричное пламя – шевелюра мужчины за рулём. Лиля несколько раз видела его и раньше возле рынка. Остренькие усики, худощавое гибкое тело, брюки в мелкую английскую клеточку. У него как будто был привкус мускатного ореха, которым малолетний курильщик надеялся забить горчинку папирос, духоту полудня. Лиля, как всегда заворожённо, следила за передвижением в толпе жилета цвета клейкого тополиного листочка. И нечаянно порвала пакет.

Курага и урюк раскатились по асфальту, украсили лужицу возле ступенек рынка – оранжевые медальоны под ноги в сандалиях и босоножках. Лиля растерялась, но всё равно украдкой высматривала поверх голов коричные вихры незнакомца. Подошёл плюшевый пони с мятым синим бантом в начесанной гриве. Неспешно обнюхивал, мягкими губами степенно подбирал курагу. Лиля присела на корточки, собрала горсть кураги и принялась угощать пони. Большой шершавый язык деликатно слизывал ягоды с её ладони. Потом, неожиданно, в полуметре от прижатой к асфальту Лилиной коленки возникли эти клоунские штиблеты и отутюженные брюки в чёрную и тёмно-зелёную клеточку. Кто-то остановился, кто-то рассматривал Лилю, сгорбленную на корточках, в синих лепестках платья.

Она медленно подняла голову, отметив тонкий ремешок брюк, ониксовые пуговки жилета, бледно-зелёную шёлковую косынку, заправленную под ворот рубашки. Быстро ухватив штрихи костюма, гадала, какого цвета глаза мужчины. Наверняка зелёные – ряска и бархат. На всякий случай, авансом, она улыбнулась – доброжелательно, отстранённо. Но под кустистыми бровями оказался объектив. Чёрный глаз бесстрастно уставился на Лилю. Белёсый паучий палец придавил кнопку, исцарапанную временем, суетой антикварного салона, прикосновениями множества рук, норовивших хоть мельком почувствовать слитную тяжесть немецкого фотоаппарата, которому не меньше века. Лиля, медальоны кураги, пони, в испуге сорвавшийся с места, – всё было поймано. Украдено. И стремительно упрятано в скрипучую проржавелую коробочку, как в ветхий чемоданчик перед отъездом на пароходе, в приморский город, счастья искать. Лиля сдержала негодование – ей-то казалось, что прежде, чем делать снимок, следует просить разрешения. Она сокрушённо провожала глазами плетущегося прочь пони, а незнакомец защёлкнул крышку на объективе и подал ей руку.

Он подобрал с асфальта сумку-корзинку, встряхнул и протянул Лиле со словами: «прозрачным барышням вроде вас нежелательно сидеть на дороге, под ногами всякого сброда». И кивнул головой на серо-синюю толпу взмыленных людей, что протискивалась внутрь крытого рынка, обмахиваясь кепками и газетами. На лицах от жары подтаял воск. Нетерпеливые толкались, налетали друг на друга, с возмущением покрикивали, чтобы Лиля убиралась с дороги.

Незнакомец с усиками обходительно взял её под локоть и увёл в тень сквера, под пыльную листву кленов и молодых яблонь. В руке недоверчивой Лили оказалась визитка на сером картоне. Наверняка постоянный посетитель антикварных салонов. Охотится на старинные фотоаппараты, выслеживает визитки прошлого века, жилеты и шейные платки, потом разыгрывает перед неловкими барышнями маленькие пьесы под открытым небом. Она покосилась на рубашку и штиблеты незнакомца – скорее всего, из лавки старьёвщика или из костюмерной маленького театра.

По словам Бориса (визитка утверждала, что его именно так зовут), недалеко, в переулках, находится его мастерская. Лиля почему-то представила огромную комнату с цементными стенами, на которых кое-где уцелели обрывки выцветших серо-голубых обоев. Внутри дребезжит холодноватый сумрак. И царит беспорядок фотографий – мельтешат ломкие локоны фотоплёнок, хрустящие, пожелтелые от времени корочки чёрно-белых портретов, промозглые сепии пейзажей, игры тел и теней, расплывчатые, размытые, усыпанные тоненькой сеточкой трещин. Борис галантно проводит её в сизую мастерскую, где не существует времени. Пропустит Лилю вперёд, сам задержится на пороге. Она, забывшись, начнёт рассматривать монохромное изображение улыбчивой брюнетки в шляпе со страусовым пером. Немного освоившись, схватит стопку мутных чёрно-белых снимков, на которых река и бегущие по полю дети. Просматривая, будет сбрасывать их как отыгранные карты на журнальный столик. Вспыхнувшие и моментально погасшие окна в чужую жизнь. Потом вдруг различит за спиной лязг щеколды. И через несколько секунд познакомится с очевидностью: её заперли, фотографии были приманкой, теперь Лиля – пленница мастерской. На следующий день, покачиваясь на корточках у стены, она поймёт, что возврата не будет. Возврата туда, в её прежнюю жизнь. У неё и раньше случались вспышки прозрений будущего. Можно сказать, смешливые страхи-предчувствия и на этот раз оправдались. Борис не был похитителем девушек. Но он действительно оказался не тем, кем хотел бы выглядеть со стороны.

– …У меня долгожданный дебют в журнале Photo Time. Четыре разворота с портретами московских попрошаек и небольшая сопроводительная статья. Ради этого я сегодня выбрался в город с дачи. Забрал в редакции журнал, купил шампанское и сыр. Теперь возвращаюсь…

Упрашивать не пришлось, Лиля согласилась отпраздновать вместе с ним долгожданную публикацию и посмотреть его работы. Ей было любопытно. Её окутывал аромат мускатного ореха, забивающий горчинку и пустоту полудня. У неё никого не было в сердце в то лето, от этого всё давалось легко, будто хорошо усвоенный танец или прилежно заученный стих. И вот уже в волосы Лили врывается ветер, рвёт их в разные стороны, а проносящиеся мимо грузовики лязгают и гремят, грозясь завалиться набок. Когда она зажмурилась, показалось, что огромная фабрика поёт своими ржавыми станками – так оглушительно шумело шоссе.

Лиля предполагала, что, просмотрев сначала бодрящие, потом бесконечные журналы и альбомы с его фотографиями, на некоторое время провалившись в неизвестность и вседозволенность, к вечеру она всё же сумеет вырваться с его дачи. Она заранее решила никогда никому не рассказывать, где и с кем провела этот день. Лиля жаждала приключения, маленькой мимолетной безнаказанности, которую со временем можно будет с лёгкостью простить себе, а чуть позже – забыть. Притаившись на переднем сиденье, ощущая локтем холодноватую кожу дверной обивки, она вглядывалась в даль дороги и придерживала волосы, но вихрь ворошил их и набрасывал на лицо тёмно-русой вуалью. Она терялась при каждом очередном вопросе с неизменным «душа моя». Она вспыхивала и отводила глаза при резких, почти непристойных движениях Бориса, словно тело его существовало вне одежды и жило скрытой ритуально-раскрепощённой жизнью. Они быстро миновали окраины заводских подворотен и просторы пыльных девятиэтажек, раскиданных кое-как на призрачных полуживых пустырях. Минут пятнадцать протискивались в пробке по эстакаде. И уже неслись мимо бешеной пляски сосен и зазубренных еловых пик, оставляя позади уходящие куда-то в неведомую даль ветви шоссе.

Беспокойство булькало в горле и начинало слегка душить, но Лиля отвлекалась наблюдением за его профилем на фоне вельветовых полей. Беспокойство нарастало, будто кто-то вытягивал из неё дух – искристым лимонадом через коктейльную трубочку. По сторонам дороги гудели изумрудную песнь луга с шершавой бахромой леса вдали. Машина неслась по истрёпанной тесьме загородного шоссе. Боковые окна были открыты. Ушки шейного платка Бориса превратились в языки бледно-зелёного пламени. Он курил сигарету в роговом мундштуке и смаковал собственный неторопливый рассказ о весенней охоте. Потом резко остановил машину. Легко и складно выпрыгнул, обежал автомобиль, распахнул дверцу с Лилиной стороны. Придерживая под локоток, помог ей выбраться. Тряхнул коричной гривой и указал сигаретой вдаль:

– В тех лесах водится прекрасный зверь, чистый, благородный.

Она прослушала или ветер унёс – какой именно зверь. Волк. Вепрь. Или единорог. Когда он был рядом, всё казалось возможным. Его рука направляла взгляд вдаль. Оставалось гадать, куда именно предполагалось смотреть – узловатые пальцы с округлыми холёными ногтями скользили по горизонту, пепел сигареты отсылал туда, где некогда было имение его прадеда. Пойди разберись, что служит указкой – лёгкий кивок головы на чёрную каёмку леса или мизинец, обращённый в сторону холма с кособокими сараями ближайшей деревни.

Лиля смущалась смешинок в его глазах. Рядом с ним она становилась угловатой и скованной. Перебирая пальцами ремешок сумки-корзинки, она замерла, тем не менее угадав ещё одну, грейпфрутовую нотку его одеколона. Следила за беспорядочными движениями его руки – прадед ездил охотиться в дальний лес за оврагом, навещал приятелей в посёлке у церкви. Жизнь прадеда превратилась в небольшой сеанс гипноза: «посмотрим на тот пригорок, теперь медленно движемся глазами влево…» В зарослях растрёпанных вётел скрывается речушка, где прадед с племянником стреляли уток, разлучали пары лебедей… В какой-то миг Лиля попыталась охватить золотисто-зелёный простор, но поле ускользало, безжалостно уменьшая смотрящую. Борис всё-таки успел сфотографировать её на полароид. Порывисто разрезал холм взмахами руки – сушил квадратную карточку, а на ней – туманную синь, из которой медленно проступала уменьшенная в сотню раз, тоненькая, совсем карманная Лиля.

Они вернулись в машину и отправились дальше. Лиля закрыла глаза, задумалась, задремала. Её вдруг не стало вовсе, как души камня, как разума песка. Потом кто-то дышал ей в щёку и громко звал по имени. Машина стояла у тесовых ворот. Борис легонько тряс её за плечо. Случайно удалось ухватить, каким бывает его лицо, когда он остаётся один. Оно как будто становилось истощённым, совсем усталым. Так разнилось с тонкими нитями солнечных лучей, что пробивались сквозь шумящую листву парка. Громоздкие ворота дачи щёлкнули, медленно и легко отворились. За ними оказалась аллея, усыпанная мерцающими солнечными пятнами. Где-то сбоку, в глубине владений, блестел купол оранжереи. Машина плавно двигалась по дорожке, жуя гравий. Кружевной плоский зонтик от солнца плыл над кустами. Или мерещился. В фонтане застыли три белых медвежонка, усыпанные капельками воды. Дом, оплетённый диким виноградом, казался тёмным плодом земли и небес. Несколько лоскутиков-клумб дремали бутонами табака, терпеливо и покорно пережидавшими день в виде белых сосулек. Лиля распахнула дверцу, выскользнула из машины и понеслась по розовому гравию дорожки. В прикрытых глазах смешались лучи и тёмная зелень листвы. На террасе-крыльце пустовало кресло-качалка с гармошкой раскрытой книги, неторопливо листаемой сквозняком.

Она огляделась, с удовольствием скользнула взглядом по солнечно-зелёной листве молодых вишен, по стриженым кустам шиповника. Покой и ухоженная красота пробуждали и будоражили. Лиля распрямила спину, услышав лёгкий хруст в позвоночнике. Поглубже вдохнула. Вдруг захотелось чудить, красоваться, быть невесомой и безнаказанной. В этот самый момент к ногам метнулась узкая тень. В ответ в самом центре груди сжалось незнакомое беспокойство. Тихим эхом пронеслось в голове: «Не хочу, чтобы этот день изменил меня. Будет несколько приятных, неожиданных часов. Не более…» Не дослушала свой внутренний голос. Почему-то потребовалось противиться, изгонять его – оставь, замолкни.

Борис быстро приближался к дому, подтянутый и очень стройный. Словно прочитав её мысли, чуть насмешливо бросил на ходу:

– Будь осторожна, этому месту присущ особый магнетизм, тут все ведут себя как-то иначе.

Слегка коснулся её спины, скорее почтительно, чем фамильярно.

– Проходите, – переходя то на «ты», то на «вы», пропустил в дверь веранды-крыльца, которая оказалась незапертой. Она вдруг вспомнила недавние опасения или всё же старательно скрываемые от самой себя желания стать его пленницей. И с нетерпеливым любопытством шагнула внутрь.

В сумраке прихожей угадывалась вешалка с дождевиком, трость в углу, створка стенного шкафа. Тёмная прихожая вела в комнату, сумрачную из-за задёрнутых гобеленовых гардин, кос дикого винограда и ветвей раскидистой яблони, затеняющей окна. Лиля тут же уселась с ногами на пологий диван. Три кресла и кушетка тоже были удивительно низкие, с пологими спинками, как шезлонги, приглашающие не сесть, а скорее прилечь, поглаживая ступнями оленью шкуру, расстеленную вместо ковра. Доверчиво прикрыв веки, она начала медленно и покорно уплывать в стылом полумраке гостиной. Но всё же на всякий случай стараясь следить за его быстрыми, резкими движениями. Почти гневно разбросал в стороны гардины, вытолкнул наружу створки окна, плеснув в лицо сквозняк, шум тёмной листвы и мягкий голубоватый свет.

Он был везде – у окна и уже у Лили за спиной. Он кружился возле электрического самовара. Над низким чайным столиком на все лады звенели колокольчики – чашки, ложечки, блюдца. Медленно и точно уронил иглу на пластинку граммофона. Заныла мелодия. Заскулил женский голосок, яростно картавя. Вскоре уже вовсю шипел и булькал самовар. Всхлипнула вода в чашки. Ароматы бадьяна и корицы поплыли по комнате вместе с уютным сиреневым паром.

Он сел в низкое кресло напротив Лили, закинул ногу на ногу, бережно взял двумя пальцами чашечку и принялся рассказывать о переводчице. Да-да, этой Таисе надо удержаться на работе до сегодняшнего дня. На диване, напротив него, Лиля чувствовала себя как никогда скованно, она обожглась чаем, она растерялась. Так ведут себя уже немного влюблённые девушки. Но Лиля старательно убеждала себя, что совсем не была влюблена. Ей было любопытно. Ей хотелось безнаказанности, мимолетности, о которых можно будет со временем забыть. Рядом с ним воздух как будто был немного разряженным, она задыхалась, стараясь скрыть беспокойство. Она не совсем слушала, не вдавалась в подробности, но на всякий случай улыбалась шалостям переводчицы, которая всегда опаздывает, является на совещания в немыслимых нарядах и перевирает слова. Из-за этого Борис вынужден жить в постоянной готовности к маленьким катастрофам. Видимо, так ему даже нравится, он только делает вид, что недоволен. Недавно Таиса объявилась на пресс-конференции по случаю открытия выставки в пеньюаре, отороченном лисьим мехом. Журналисты приняли её за известного на всю Европу и Америку фотографа, а Борис, виновник события, со скромной ухмылкой наблюдал этот маскарад со стороны.

Они пили уже по второй чашке, время не остановилось – настенные часы красного дерева с бронзовым маятником показывали без пяти три.

– Знаете, я давно приметил и несколько месяцев выслеживал вас возле шатра сладостей.

Лиля вскинула брови. Чайный столик незаметно опустел и был насухо вытерт. Борис вовсю шуршал в тёмной прихожей. Вытянувшись во весь рост, привстав на цыпочки, разыскивал что-то в стенном шкафу.

– Я волновался, куда вы подевались. Вы три дня не появлялись на рынке, не покупали фиников и инжира, я забеспокоился, – как бы между прочим, не оборачиваясь, бросил он.

Потом принёс в комнату пыльную серую коробку. Поймав вопросительный взгляд, пояснил:

– Шляпная, неужели никогда не видела в фильмах? В них хранили эти хрупкие украшения, чтобы не помять, чтобы не испачкать ленты, рюши, вуали. Ведь некоторые шляпки, они как бабочки – совсем призрачные, безейные дополнения к женщине. Без которых, увы, всё так прозаично. А иногда – почти банально. А ведь банальность недопустима: на фотографиях, во всём, что происходит. Не надо банальности, ну её. Тебе, кстати, пойдёт одна моя шляпка. Если не возражаешь, мы сейчас примерим. Я её тебе потом подарю, если понравится.

Через пару минут из тусклого овального зеркала прихожей на Лилю недоверчиво и восторженно смотрела незнакомая девушка в сиреневой шляпке. Прозрачная, тоненькая, томная, она была похожа на призрак этого загородного дома, в котором царил сквозняк, пропитанный сухим шиповником, и перекатывался топкий голубиный сумрак. Борис замер у неё за спиной, восхищённо затих. Потом, будто опомнившись, принялся фотографировать незнакомку в шляпке своим старинным фотоаппаратом, умышленно наводя фокус на стеклянный купол оранжереи за окном, чтобы изображение девушки получилось ускользающим, безликим, совсем размытым. С этого момента возвращения в прежнюю жизнь действительно не было. Лиля не уехала в тот вечер с его дачи. Она не уехала назавтра. Не уехала через неделю. Она поддалась, изнежилась, очень скоро потеряла волю и осталась насовсем и со временем окончательно стала девушкой-призраком. Одной из трёх странных девушек этого странного дома…

Таиса

Когда очередная сказка заканчивалась моралью: «Судьба ходит за нами по пятам», Таисе хотелось забраться с головой под одеяло и, шурша фантиками, уплетать шоколадные конфеты с многоточиями орешков, с изюмом, с мармеладной и марципановой начинкой. Неудивительно, что судьба вскоре отняла у неё именно эту, главную радость – в больнице усатый эндокринолог строго запретил ей сладкое. А потом приглашённый на консультацию профессор, взывая к здравому смыслу, зловеще подтвердил: «Если, конечно, вы не наметили скоропостижно сгореть».

Через несколько дней после приговора Таиса приняла решение. И вот уже покупала пирожные в маленькой полутёмной кондитерской. Выбрала разные, чтобы попробовать всё, что у них там есть. Расплатилась. Кругленький добродушный продавец бережно укладывал покупку в картонные коробочки. Пирожные были не воздушные, а плотненькие, слоёные, с миндалём и джемом. Их было десять – стремительная, сладкая смерть. В одной коробочке осталось место, продавец с улыбкой положил туда ещё одно, в подарок. Оно было похоже на небольшой сундучок, его аж распирало от крема, джема, глазури, толчёного арахиса. Таиса в нетерпении представила, как, вернувшись домой, сейчас же сварит кофе и вон то, квадратное, с шоколадной крошкой, попробует. А потом ещё одно. И ещё, чтобы умереть сразу. Она уже предчувствовала их вкус… И проснулась в безбрежном, совершенно детском разочаровании. Так её смерть вновь отложилась, отсрочилась на некоторое время.

Теперь оставалось только бежать, хлюпая по весенним лужам в забрызганных грязью ботинках. Спешить на урок французского, потом зубрить глаголы на всех пустых скамейках Бульварного кольца. Прикрывшись от ливня пакетом, спешить в библиотеку за необходимым сию же минуту рассказом Бунина, каким угодно рассказом, утешительно-грустным, где в финале – разлука и скорбь. От профессора она узнала, что запросто могла бы умереть в больнице. Всё шло к тому. Но не случилось. Сейчас этой самой минуты могло не быть вовсе. Таисе просто повезло. Такая вот случайность, почти чудо. За которое придётся расплачиваться всю жизнь строжайшим отказом от конфет и пирожных.

Но всё же у неё остались маленькие, дозволенные сладости каждого дня. Например, вот сладость: мгновение назад спеша, остановиться без причины, увидеть слепую старуху нищенку в серой пуховой шали. Пунктирно шаря палкой по ступеням, старуха шаркает навстречу стене, бормоча: «Подайте, бога ради». В первый миг сердце сожмётся, словно его выжимают в чай. И тут же пасмурный плаксивый мир озарится шкодливой догадкой: «Может быть, бабка репетирует свою коронную сцену из спектакля?» Жестоко, но, с другой стороны, ведь объяснение может оказаться каким угодно, успокаивала себя Таиса. Оказаться каким угодно. Настоящее объяснение всему вокруг.

Ещё одна её любимая сладость – по пути домой тщательно разделать предстоящий вечер на аккуратные порции: ужин, час французского, каток, Флобер в коричневом суконном переплёте. Но нет, обмануть все планы, изменить им легкомысленно и беспечно, выскочив на случайной станции метро. И, напевая под нос французские песни, целый вечер бродить по городу, подслушивая разговоры случайных прохожих и придумывая о них дождливые чёрно-белые фильмы.

Еще одна сладость – чуть сгорбленной от мороза фигуркой притягивать к себе снег. Может быть, снег в такие дни шёл именно потому, что она тянула его к себе бескрайней, нерастраченной, ещё обезличенной своей нежностью. Ей иногда нравилось по пути на французский спешить мимо темных университетских корпусов, едва замечая освещенные окна. И вдруг, остановившись, смахнуть с бампера машины воротник снега, который на пару секунд превращался в ладони в белую хризантему.

Ещё одна сладость – перед экзаменом по французскому читать Чехова. «Степь» и «Палату № 6». В коридоре возле экзаменационного кабинета тоскливо и тягостно. Каждый входящий туда на мгновение теряет дыхание, бочком крадётся к столу с билетами, чуть побледнев, выбирает свой. В напряжении предэкзаменационного коридора самое лучшее – изучать афишу театров на предстоящую неделю. А потом, когда всё позади, как же сладко избавляться от шпаргалок, выбрасывать в урну у театральной кассы целую пачку отработанных, ненужных бумажек, увитых мелкими кудряшками латинских букв.

Однажды вечером, в начале сентября, на всю квартиру трезвонил телефон. Таиса нежилась на ковре в гостиной, раскидав руки в стороны. На лице у неё лежал раскрытый посередине сборник рассказов Чехова. Старый, с пожелтевшими страницами, пахнущий библиотекой и ссохшимися пяденицами её подоконников. Всё вокруг на мгновение стало мертвенно-розовым и немного сизым, как в середине заката. Таиса почувствовала незнакомую сладость. Но телефон звонил безжалостно. Новая сладость была безвозвратно упущена. Алюминиевый мужской голос, каким обычно вещает навигатор, заявил, что она выиграла конкурс на вакансию переводчицы. Конкурс проводился летом в Москве и Санкт-Петербурге, в нём участвовало около пятидесяти человек. На следующий день состоялось собеседование, слишком напоминавшее любительский спектакль. Они с неким Борисом и его секретаршей были единственными посетителями просторного кафе на Ордынке. При первом беглом взгляде Борис показался затаившимся, непрозрачным, многослойным. Хотелось разгадать или хотя бы подробно, во всех узелках и зазубринах расшифровать его. Такая разгадка означала бы наступление мастерства. Со второго взгляда Таиса сочла его наряд довольно вычурным, почти карикатурным, а неторопливую манеру разговора и намеренно старомодную мимику – почти вульгарной. Пожалуй, было в нём нечто отталкивающее. Запашок несвежего, горчинка зарождающейся плесени. Уже через пять минут, во время неторопливой беседы с Борисом и его пожилой секретаршей, похожей на затянутую в твид тумбочку, Таиса зарделась и умолкла, перепутав артикли и переврав спряжения всех произнесённых вслух глаголов. Большего количества ошибок и выдумать было нельзя. Ещё ни разу её французский не был так безнадёжен, как во время краткого, почти молниеносного собеседования. Секретарша-тумбочка насупленно ковыряла салат. Таиса обдумывала, как уместнее будет извиниться на прощание. Но её румянец, её назревающее отчаяние, кажется, забавляли непрозрачного и неуютного человека. Он улыбался и казался почти счастливым.

Секретарша поплелась в мастерскую, а Борису и Таисе было по пути, в сторону реки. Они почти бежали от ветра и переговаривались урывками, будто опасаясь, что их могут услышать. Неожиданно выяснилось, что восьмилетняя племянница Бориса погибла в автокатастрофе. 8 октября. В тот же день, в тот же час, когда Таиса поскользнулась на лестнице в библиотеке. Оступилась. Упала. Ушиблась затылком о ступеньку. Оказалась в больнице. Из-за сотрясения мозга забыла имена всех своих знакомых, потеряла телефон в коридоре. Но теперь неожиданное совпадение дня гибели девочки и падения в библиотеке, переменившего Таисину жизнь, удивили ее. Она затаилась. Она была ужалена в самое сердце.

Отработав первую неделю, Таиса поняла: надо придумать срочную поездку в Петербург, Воронеж или Таллин. И больше никогда не появляться в мастерской – так беспомощен оказался её французский. Но в пятницу, после самой долгой в её жизни недели, полной нелепостей, путаницы и стыда, у Таисы появилась догадка. «Постой-ка», – задумчиво бормотала она, замерев с кружкой остывающего чая у окна. Два года назад, после падения с лестницы, она вдруг полюбила кошек. Прониклась бескрайней слабостью к шифоновым платьям, заколкам с искусственными цветами, серёжкам с ягодками. После больницы сменила алую помаду на розовый блеск для губ. Перекрасила волосы в каштановый. Стала ненасытно и бессовестно спать по утрам. Срочно, поспешно заменила обои в спальне – на перламутровые, с блеском, как у новогоднего шара. Не могла решить, что уместнее: в субботу отправиться на прогулку в парк или всё же пойти в театр на «Чайку». Купить тот серый костюм или всё же платье из серо-розового шифона. И вот сейчас, собрав всё вместе, от неожиданной догадки Таиса замерла у окна. «Постой-ка», – бормотала она самой себе. Почему Борису вдруг понадобилась переводчица? Ради старых друзей из Лиона, ради какой-то старухи журналистки и двух призрачных галеристов… После падения с лестницы у неё такие красочные сны. Ей снится море, незнакомые приморские парки в цвету, пегие лошадки, миндальные пирожные, кружащие по комнате попугаи… Профессор признался, что она могла бы умереть под капельницей. Ей просто повезло – неведомая, нелепая случайность… Неужели с того самого дня её смерти в пустоте остывающего тела нашла приют душа маленькой девочки, погибшей в автокатастрофе в тот же день и час? Поначалу, у окна, наблюдая за осенним парком, над которым кубарем катался ветер и сгущались сумерки, Таиса растерялась. Допив остывший чай, поразмышляв ещё немного, она всё же решила понаблюдать, послушать и убедиться, что не ошиблась. Ради расследования и прояснения она сочла необходимым поработать у Бориса ещё немного. А за окном была уже ночь, и ей захотелось беспечно закружиться на ветру над верхушками кленов. Легко и непринуждённо, в шифоновом платье с пышной юбкой, в назревающем холоде осени.

В октябре они с Борисом целыми днями разъезжали по городу. Каждый вечер принимали гостей в особнячке на Малой Бронной. Или устраивали вечеринки в его мастерской – с разговорами, музыкой, вином и просмотром фотографий. Поговорить с Борисом с глазу на глаз ей за всё это время так и не удалось. В помещении, на улице, в машине присутствовало с десяток непоседливых и неуловимых стрекоз, каждую из которых нужно было поймать самодельным сачком. Задача не из лёгких. Примерно так давался Таисе перевод, особенно когда на французском без умолку болтали парижские студенты, худощавый бельгийский искусствовед и лысоватый антиквар из Туниса.

Борис всегда был обходительным и отстранённым. Его забавляло смущение и отчаянье Таисы, путавшейся во французских глаголах. В неловкие моменты она перехватывала умилённый взгляд, чувствовала добродушную иронию над всем, что рассказывает, во что одевается, как движется. Иногда её приводил в замешательство и на несколько минут превращал в фарфоровую статуэтку брошенный вскользь небрежный вопрос о новом пальто цвета крем-брюле. О пальто, которое она купила на днях, повесила в гардероб до начала весны и о котором уж точно не мог знать ни один человек в мире.

Однажды Борис неожиданно и довольно резко упрекнул её в отсутствии интереса к его работам. Стремясь исправиться, Таиса при первой же возможности отправилась на его выставку. Со старательным вниманием вглядывалась в расплывчатые монохромные портреты. Обошла четыре просторных белых зала минут за двадцать. Но около последнего портрета она остановилась. И простояла, кажется, целую вечность. Пока охранник, подгонявший запоздалых посетителей к выходу сиплым «закрываемся», не заставил её очнуться. Это был портрет той самой племянницы. Девочки с распущенными русыми волосами. С лампочкой в руке, как будто она держит хрупкий экзотический фрукт. Таиса так и не поняла, был это прижизненный портрет девочки или её post mortem. Таису холодила и тревожила неприятная двойственность и топкая сизая неопределённость портрета. Таису холодила и тревожила собственная двойственность и неопределённость после 8 октября, больницы, докторов. Она так разволновалась, что на следующий день заболела ангиной. А через пару дней Борис, скорее из вежливости, предложил погостить в его загородном доме. Бросил вскользь по телефону. Почему бы тебе не… И Таиса, тоже скорее из вежливости, согласилась.

Она прожила у него на даче всю зиму. А потом – всю весну, так ни разу и не надев новое пальто цвета крем-брюле. В начале лета в просторном, окутанном сизым сумраком доме появилась воздушная, совсем невесомая Лиля, сквозь которую всегда шёл снег. Когда Лиля стояла у окна столовой, Таиса замечала её крошечные мерцающие снежинки на фоне чёрного неба. А больше в этой Лиле не было ничего. Бесцветная пустота и чуть шелестящий колкий снегопад.

Ещё в его загородном доме призрачно обитала «Эта». По-кошачьи неторопливая и задумчивая, однажды потерявшая имя. Теперь от неё осталось только отсутствие и сиреневое молчание, будто нарисованное мелком на асфальте, за несколько минут до ливня. Со временем Таиса догадалась, что «Эта» уходит. Для успешной работы он нуждался в трёх девушках-призраках, в трёх музах-тенях своего загородного дома. Таиса долго старалась преодолеть ревность и горечь, разливающиеся внутри от подобных прозрений. Она была уверена и ждала, что со дня на день здесь появится ещё одна, новенькая, ломкая и странная, которой нечего терять и нечем себя увлечь за воротами его дачи. Ожидая со дня на день появления незнакомки, Таиса неторопливо жила в просторной мансарде второго этажа, по соседству с зимним садом. В комнатке с огромным окном было холодно, даже если вечером как следует истопить угловой камин, выложенный гжельскими изразцами.

Пребывание на даче совсем изнежило Таису. Теперь она вся была – только неспешность и сладость. Целыми днями читала французские романы из библиотеки Бориса, без особого усердия училась плести кружева по растрёпанной книжке 1901 года с такой ломкой пожелтелой бумагой, что листать страницы нужно было как можно медленнее.

Дважды в день обитатели загородного дома встречались внизу за чаем. Медленно и таинственно возникали, будто бы проступая из сумрака, на первом этаже. Размещались за большим овальным столом, устланным белоснежной скатертью с шахматными фигурами чашек, молочника и сахарницы из чёрного, белого и розового фарфора. Перенимая друг у друга лёгкую жеманность, склонялись над чашками, передавали по кругу масло и сыр. Борис, Лиля, Таиса, иногда – «Эта», потерявшая имя. Собравшись все вместе, они слаженно и проникновенно молчали, слушали граммофон, закипающий самовар или шум ливня. Иногда они часами беззвучно играли в переводного и подкидного. Лиля надевала шляпу. «Эта» вспыхивала или даже чуть всхлипывала. Таиса раздражалась, всё ещё слегка ревновала, стараясь не меняться в лице. Каждая девушка относилась к другой как к смутной и несущественной грёзе, вполне допустимому капризу. Каждая девушка по-своему смирилась, растворившись в прохладе молчаливого дома его муз.

Поздним вечером на клумбах белыми звёздами расцветал табак. Вдоль дорожек парка загорались фонари, всю ночь они медленно затухали, утрачивая собранный за день заряд солнечных батарей. Сад и дом тонули в сумраке, всё становилось необъяснимым, неожиданным и слегка тревожным. Иногда ночные звуки будто состязались, пугая тех, кто ревниво и трепетно ждёт. Поскрипывала лестница, чёрный ветер завывал в каминной трубе, мерцающий звёздами сквозняк свистел в щёлочки оконных рам. Тут и там раздавался не то сбивчивый стук в дверь, не то это ветви яблони, покачиваясь, колотили в чердачное оконце. Утром комнатка снова наполнялась холодным светом. Нежась в постели перед завтраком, бледная, утомлённая Таиса с рассыпанными по подушке волосами всё чаще и чаще с каверзным недобрым интересом гадала, кто же окажется следующей гостьей. И что произойдёт с «Этой», потерявшей имя, когда новая девушка появится в доме.

Махаон – парусник

Потерявшая имя наблюдает сад и покачивается в кресле-качалке, шурша гравием. Позади, в доме, сквозь треск и песок что-то тоненько грассирует граммофонная певичка. В столовой Борис, Таиса и Лиля разбирают последнюю съёмку. На овальном столе – сотня фотографий, отпечатанных на больших матовых листах. Там серая муть луж, напудренные тела и чернильные контуры деревьев. Потерявшая имя покачивается в звенящем полуденном саду, угадывая спиной каждое их движение. Лиля пожимает плечами, потом наклоняет голову и замирает над фотографией, которую она вытащила наугад, двумя пальчиками. Таиса, раздумывая, какой вариант удачнее, крутит на указательном пальце перстенёк с топазом. И вот колокольчик – Борис размешивает сахар, подливает в чай молоко.

Перед ней не фотография, нет, а клумба с белыми сосульками табака. Старинные липы, каждой из которых сто с лишним лет, главные фигуры этого сада. Их раскидистые кроны разбойничьи ерошит июльский ветер. Между морщинистыми слоновьими стволами танцующие тоненькие вишни, несколько ворчливых старух антоновок, увитая плющом беседка, которую почему-то никто не любит. Оранжерею в этом году совсем забросили, там сейчас беспорядок, склад садовых инструментов и гнезда ласточек. Вдали, у ворот, как будто мерцает капустница. Иногда в сад со стороны речушки нечаянно вторгается рассеянная от жары стрекоза с синими крыльями. Потерявшая имя запрокидывает голову, там бело-голубые взбитые облака. И высота, высота, от которой становишься беспечной. Но не доброй, нет. И не такой, как раньше. Она чувствует позвоночником нахмуренные бобровые брови Бориса, который упер кулаки в клетчатый жилет и в задумчивости склонился над серией снимков. Чувствует лопаткой: вот Лиля пятится к окну, зажигает сигарету и на несколько мгновений становится обособленной, совсем непрозрачной. Чувствует спиной: Таиса, по-детски возмутившись, гоняет влетевшую в столовую осу вафельным полотенцем. Она чувствует нежность к этому странному и не совсем доброму дому, увитому диким виноградом, ставни которого по ночам так тревожно скрипят и постукивают на ветру. В комнатах первого этажа повсюду раскиданы, запрятаны в тумбочки и секретеры тысячи чёрно-белых фотографий, в комнатах второго – обманутые ожидания, сцены ветрености, ревности и воплотившихся грёз. Над клоунскими париками травы, люпинами и редкими ромашками лужайки под липами вьются пчёлы. Потерявшая имя знает наизусть этот сад, дом и характеры его обитателей. Два года, которые пролетели здесь будто неделя, она смотрела во все глаза, каждый день пыталась уяснить, зачем ей это неожиданное добровольное заточение. Она часто гадала: приключение это или всё же особенное испытание. Она старалась видеть, понимать и быть хоть немного добрее в своих разгадках. С каждым днем, утрачивая прежний цинизм и защитный панцирь насмешек, она становилась всё прозрачнее, как будто слегка истончалась. Но махаон всё равно ни разу не появился: ни над дорожкой из розового гравия, ни над клумбой табака, ни возле оранжереи, ни на лугу у реки, куда они иногда все вместе ездили купаться. Сегодня потерявшая имя, наконец, признала: со дня на день здесь появится незнакомка. Новая, молодая, странная девушка. Совсем беспечная, не подозревающая о своих скорых, неожиданных и необратимых превращениях. Боясь даже предположить, что тогда случится с ней самой, потерявшая имя откидывается в кресле-качалке, чувствует спиной, как в столовой они пьют чай с молоком и молчат над кружевной скатертью, кое-где закапанной вареньем и заваленной чёрно-белым листопадом фотографий.

И всё же вспоминается солнечным и одновременно туманным тот день, когда она впервые рассмеялась в этой просторной столовой и залила кофе своё любимое сиреневое платье. Поскорее промокнула салфеткой. Но было уже поздно, кофейный остров проступил, растёкся и накрепко впитался в ткань. Через круглый стол, такой лёгкий, что, казалось, того и гляди сорвётся и взлетит, она уловила внимательный взгляд Бориса. Колкие чёрные глаза – из-под жёстких кустистых бровей. Тишина и прохлада дома царственно поглощали дыхание двух замедленных девушек. В тот день потерявшая имя была уверена: эти хрупкие грации – его племянницы или сестры. Совсем юные девушки-мотыльки. На которых с лёгкостью можно было не обращать внимания, которых можно было с лёгким сердцем не брать в расчёт. Тем более если кое-кто с первого слова, с первого взгляда, ещё у калитки, закружил и оторвал тебя от земли: голосом, движениями, жилетом, к которому не хватало только часов с цепочкой. И тишина ширилась в сумраке столовой, в маленьких уютных комнатах прохладного дома. Лишь звон фарфоровой молочницы. Лишь едва уловимый треск опустившейся на блюдце, почти невесомой чашки. Белая гвардия – кофейник, сахарница, солонка. На опустевшем блюде оладий – тоненький голубой ободок. А потом откуда-то издалека послышалось предложение воздушной, прозрачной Риммы воспользоваться чем-нибудь из её гардероба.

Любимое сиреневое платье с островом так никогда и не отстиранного кофе наверняка и сейчас таится на втором этаже. Потерявшая имя могла бы отыскать его с завязанными глазами. По скрипучей визгливой лестнице, потом два раза свернуть в узком коридоре, на стенах которого – старинный гербарий в рамках. Вторая дверь от окна, бывшая комнатка Риммы. Напротив двери – трюмо и комод. В темноте комода, справа, где на створке тусклое топкое зеркало, – позвякивающий рядок медных вешалок. Потерявшая имя уверена: платье до сих пор ждёт её, окутанное лавандовой отдушкой от моли. Ей всегда казалось, что превращение в себя прежнюю возможно – из любого чудовища, из любой истории, из любой беды. Когда в доме появилась Лиля, прозрачная Римма неожиданно и бесследно пропала. Римма исчезла вечером, сразу после ужина, будто бы растворилась в сиреневом сумраке, пахнущем шиповником и бадьяном. Как будто этот странный и не совсем добрый дом проглотил за ненадобностью растратившую все силы Римму. И уничтожил все её следы. Она больше никогда не появлялась: ни в столовой, ни в библиотеке, ни в гостиной, ни в парке. О ней с тех пор никто никогда не вспоминал. Потерявшая имя давно поняла, что ей тоже придётся смириться – со всем, что уготовано девушке-призраку, его ослабевшей и исчерпанной музе. Потерявшая имя знала: это произойдёт уже совсем скоро, со дня на день. Новая беспечная душа попадёт в свою добровольную и такую желанную западню. И тогда этот странный, не совсем добрый дом без следа проглотит лишнюю, исчерпанную, её самую. С этим невозможно было смириться. К этому невозможно было подготовиться. И потерявшая имя с затаённым ужасом ждала, что же будет дальше.

Через неделю, сбитый с толку, сломленный этим грубым, бессовестным побегом, Борис слёг с аритмией. Лежал один в комнате, утопая в мягкой разгорячённой подушке. Ничего не делал, часами смотрел на чёрную листву яблони сквозь пыльный тюль огромного окна. Поначалу очень вежливо и даже жалобно просил не беспокоить, умолял не входить. Потом даже капризно, совсем незнакомо требовал тишины, будто расхворавшийся старик раздражался от любых звуков. И особенно срывался от любого шёпота, даже не сомневаясь, что они там в столовой обсуждают случившееся. Был день, когда совсем уж задумались о больнице. Но до больницы всё-таки не дошло, постепенно от сердца отлегло, почти отпустило. Но Борис всё равно исхудал, потемнел и редко теперь выходил из комнаты.

Она сорвалась рано утром, намеренно оставив повсюду следы разрушения, настоятельные доказательства поспешного, безоглядного бегства. Ей было тяжело, она как будто силой вырывала из земли все свои корни, безжалостно обрубив наиболее цепкие из них. Было невыносимо, было больно, ведь её место определённо и накрепко было именно здесь, на этой даче. Она бы и осталась здесь покорно, фатально, до самого последнего дня. Но она не вытерпела, была не в силах день за днём дожидаться развязки, которая так тревожила и пугала её. Она много думала, всё-таки решилась и убегала панически, поспешно, перевернув в гостиной светильник. С тех пор повсюду обнаруживались голубые фарфоровые черепки плафона, ранящие осколки её вольности. Она захватила с собой, а иными словами украла, пустую шляпную коробку, отлично зная, что шляпа всегда висит на вешалке, что Лиля так любит иногда надеть её и стоять у окна, разглядывая сквозь балкон деревья и цветы. Она стащила из библиотеки несколько старинных брошюр по вязанию кружев, никогда не собираясь их листать, тем более никогда не собираясь вязать по ним кружева. Она оставила в своей комнате оскорбительный беспорядок. Упавший набок стул, мятые салфетки на тумбочке, пустые жестянки из-под печений, брошенные в комоде платья, мятый клубок осиротевшего белья, мусор из сумочки, высыпанный прямо на подоконник, разбросанные по полу чеки и патроны истраченных помад. Её побег нарушил тишину и сиреневый сумрак дома. О ней не молчали, о её бегстве говорили почти каждый день – за послеобеденным чаем, отвернувшись друг от друга, заглядывая в дверные проёмы, пряча глаза. Ко всему прочему, она как будто взломала ворота, что-то там повредила в проводке. Но совсем другое создало трещину в их устоявшемся размеренном мире. Её самовольное вторжение в неуловимую суть этого места, вот что было оскорбительным. Её способность решиться и осуществить задуманное – поспешно, безжалостно, с умышленной сценографией улик. Ей удалось нарушить устоявшиеся в этих стенах законы тайного равновесия, годами слагавшейся гармонии. Убегая, она всё же сумела качнуть этот устойчивый мир. С тех пор Борис почти каждый вечер запирался в своей комнате с бутылкой сливовицы. И слушал тихую музыку, которая струилась в распахнутое окно, в ночной встревоженный сад.

Вернувшись в тесную, пропахшую безжизненным пластиком и совсем чужую квартирку, Таиса бросила сумку в угол, ногой задвинула пустую шляпную коробку под шкаф, упала на диван и решила никогда не жалеть о том, что сбежала. Таиса была уверена: иногда ты обязан решиться. Как бы это ни было тяжело, как бы ты ни привык к своей жизни, иногда совершенно необходимо сорваться и спасти своим исчезновением, выручить своим намеренным бегством кого-то от большой грядущей беды. Таиса не сомневалась: в этом доброта, в этом заключается акция спасения, которые надо предпринимать хоть иногда, щедро или шаловливо, просто так, чтобы жить дальше. В тот вечер в пустой и бездушной квартире Таиса решила никогда не оборачиваться, не вспоминать и не жалеть те дни, когда она была томной, призрачной, всесильной музой. Она знала, что ей будет очень тяжело по-настоящему вернуться назад.

Прошло несколько месяцев после побега, а она всё ещё пугливо таилась, на всякий случай сбрасывала телефонные звонки. Хорошо, что совсем не осталось подруг из прежней жизни и не надо было никому ничего объяснять, подыскивая слова и упрощая случившееся для большего понимания.

Еще пару месяцев спустя Таиса решила, что справилась. Она снова подолгу бродила по чёрному после дождя асфальту вечернего города, хотя очень часто и чувствовала себя бледной, земной и безгранично усталой. Стараясь справиться с возвращением, со своим одиночеством, со своей неприкаянностью, она снова, как раньше, стала искать маленькие допустимые сладости каждого дня. Покупала серо-розовые платья, читала Чехова, ходила в театр. Она снова занялась французским, на последние деньги накупила учебников, записалась на курсы и уже через месяц почти слилась, свыклась со своим самовольным и преступным возвращением.

Потом было восьмое сентября, жаркий и одновременно прохладный день бабьего лета. Полупустой полуденный поезд нёсся в центр, вёз от силы десятерых полусонных, рассеянных пассажиров. Таиса перечитывала задание к следующему уроку и от этого, как всегда, чувствовала себя цельной и почти счастливой. Потом она немного устала, оторвалась от учебника французского, подняла голову и увидела. Над схемой метрополитена, наискосок от чёрной резины сомкнутых дверей с надписью «не прислоняться», над темнотой мелькающего туннеля. Над схемой, над дверью, на стене вагона, прямо перед Таисой, распахнув жёлтые и бирюзовые крылья, сидел махаон. Притаившись, бабочка будто бы ехала из одного конца города в другой, совсем обычным своим маршрутом. Махаон, в поезде, который нёсся в центр шумного, многолюдного города. Махаон – парусник, светящийся жёлтым, искрящий синим, красными фарами фальшивых глазков и чёрным бархатом каймы крыльев. Поначалу Таиса не могла в это поверить. Она остекленела от удивления. Потом она отмерла и на всякий случай всё же сделала две фотографии айфоном. Первая фотография-доказательство: Papilio мachaon, древняя бабочка из семейства парусников, распахнув крылья, притаился над чёрной дверью несущегося в центр московского поезда. Вторая фотография: Papilio мachaon, махаон – парусник, тайный знак обретения утраченной доброты, доказательство того, что превращение назад возможно – из любого панциря, из любой истории, из любой беды.

Анна Аркатова

«Я знаю пять имён девочек»

Алла

Моя соседка с первого этажа. Символ недосягаемой буржуазной жизни среди югославских чашек, румынских кресел, тёмно-красных кастрюль и дезодорантов «Fa».

Алла была из породы еврейских холёных красавиц с мягкими губами и бархатной запрудой декольте. Про таких моя более поздняя знакомая скажет «смотришь, и смотреть хочется». На Алку действительно хотелось смотреть, и главное – хотелось жить как она – во всём новом с неоторванными бирками.

Правда, посреди Алкиной крохотной квартиры нерушимо сидела её необъятная мать-сердечница с сиреневыми, как у Мальвины, волосами и ругала Алку весь день с остановкой на сон. Алка на маму не реагировала, но этой волной незаметно снесло Алкиного мужа – не помню, как звали, и даже как выглядел, не помню – есть такие мужчины с едва обозначенными стрелками на брюках. Может быть, это на фоне породистой Алки все они терялись – но его преемников различить тоже было невозможно. Выступали они уже, конечно, не в роли мужей, а в сугубо противоположной роли, чем поддерживали незатухающий костёр мамашиного сидячего протеста. Я застала ещё Алкиного отца Семёна Львовича, красивого мужчину, занимавшего в пространстве места ровно в четыре раза меньше, чем его жена. Прав в этом доме он имел соответственно. Как-то при мне разыгралась драматическая сцена возвращения Сёмы из магазина. Сёма с поникшей головой стоял на кухне, где у окна за столом сидела Мальвина и орала в том смысле, что за мясо он принёс. Говно. Сёма не спорил, хотя понять, почему говно, было сложно. Перед Мальвиной лежала приличная замороженная лопатка кило на три. Вдруг наступила пауза. Видимо, Мальвина рассчитывала получить какие-то аргументы в пользу лопатки. Но Сёма, продолжая молчать, позволил себе неверный жест в сторону сигаретной пачки. Тогда Мальвина взяла мяско и швырнула его кирпичом в открытое окно. При мне Сёма прожил года два. Его лёгкое тело неслышно переместилось с первого этажа на еврейское кладбище Шмерли.

Алка работала в пункте приёма макулатуры, где за принятую на вес макулатуру выдавала бесценные талоны на собрания сочинений классиков и даже на импортные сапоги. Так что Алкино место в тогдашней иерархии трудно переоценить. Её дружбы искали все. Но это неправильная формулировка. Импульс поиска тут неуместен. Валентности вокруг таких женщин заполнялись без их участия и согласия, и даже как бы загодя, как воинские чины у потомственных дворян. Приблизиться к этому институту без обменного фонда было немыслимо. Я – исключение, я – соседка. У меня можно отсидеться, перекурить, иногда мне даже можно кое-что сбыть. В общем, не бесполезный гриб. Это незрелое предпринимательство более-менее компенсировало Алкин треснувший семейный сюжет, оболтуса-сына и невыветриваемую Мальвину в проходной комнате. Природа баланс выдерживает.

Питалась Алка мужчинами. Она ела их целиком, и они гибли у неё внутри. Но нам, юным и безграмотным, тогда это казалось неочевидным. Очевидным была не Алкина частная неразбериха и нарушенный метаболизм, а непреходящий Алкин успех. Рецепт его не был загадкой – на такую красоту дурак не слетится. Но иногда ротация зашкаливала, и мы настороженно следили за Алкиным настроением. Где сбой? Где? Какого чёрта она до сих пор с мамой? И только однажды Алка обронила своё выстраданное золотое правило, которое явно нарушала. «Никогда, – тихо сказала она, – не бери в рот на первом свидании. Никогда!»

Гита

Вообще-то она Лигита. Гита – это сокращённо и никак не индийское кино. Хотя вполне могло бы им стать.

Гита жила в моём доме и преподавала домоводство в школе, где я работала. Кабинеты у нас располагались напротив. Вот так мой русский язык, а вот так её домоводство.

После её уроков я уходила с банкой творожного крема или фасолевого салата, а то и половинкой штруделя. Это Гита умела. Ещё Гита умела выходить замуж. Тихо и наглядно. После этой фразы желательно было бы вам на Гиту посмотреть, потому что тогда бы вы вытащили тетради и ручки и принялись списывать слова. Ибо одно дело выглядеть как Алла, а другое… Короче говоря, ни запомнить Гиту, ни отличить её в толпе, если таковую вдруг представить на рижской улице, – невозможно, нет. У Гиты длинное, утяжелённое зубами лицо, длинные бесцветные волосы, длиннобудылое тело и зачаточная мимика. Когда Гита говорила, подбородок её как бы выкатывался вперёд. Впрочем, говорила она предельно экономно. Поэтому неудивительно, что я не помню её голоса, я не помню, как Гита ходит, как она ест, как открывает дверь. Я помню, как она лежит на кровати, а разновозрастные члены Гитиной семьи занимаются вокруг полезным трудом. Включая годовалого младенца по имени Лина. Лина и мой сын – ровесники. Но мой сын в год сидел пупс пупсом с бутылкой жидкой каши или бессмысленно ползал взад-вперёд, в то время как дочка Гиты являла образец самостоятельного жизнеобеспечения. Я уже не удивлялась тому, что эта Лина ползком приталкивала табуретку, чтобы включить свет в туалете и бухнуться там на свой горшок, или тому, что она сама ложкой ест шоколадный сырок, выковыривая его из бумажной обёртки. Но когда ребёнок залез на кухонный стол и потянулся к подвесному шкафу, я всё-таки напряглась. Что она делает? Гита оторвалась от своего чая с единственной целью – ответить мне. «Таблетку ищет, у неё живот болит», – спокойно расшифровала она этот апогей дрессуры. Тогда я, кстати, впервые задумалась о продуктивности лени.

Гитину семью я застала в таком составе. Гита, Гитина бессловесная мама, Гитин муж, студент консерватории, и Лина. Был ещё отец Гиты, какой-то известный латышский кинематографист, но тот жил отдельно. В квартире у них было безукоризненно чисто и пустынно, как в протестантской церкви. Я не без удивления узнала, что муж у Гиты по счёту второй. Первым был хирург. Этот – музыкант. Иногда я видела, как музыкант возвращается домой. Через двор, пошатываясь, помахивая белой хризантемой. Лабал на похоронах, значит. Что-то в их отношениях даже со стороны было неравновесное. Такое, что я даже спросила Гиту – Лина-то его дочь? Имея в виду в анамнезе хирурга, разумеется. Гитин темперамент не подразумевал никаких ответов, кроме да и нет, но тут я услышала нечто античное.

– Пусть думает, что его, – произнесла Гита, далеко расставляя слова, с такой улыбкой, что я тут же почувствовала себя падчерицей у матушки-природы.

Примерно через полгода муж, тупо мнящий себя отцом, исчез, и его место занял Андрис. Скульптор. Та самая странная Алка – как сейчас помню, после очередного аборта – в связи с этим срочно вызвала меня к себе, чтобы хором задать богу справедливый вопрос: чем намазана Гита? Скажите, чем? Скульптор был могуч, бородат, хорош собой и обеспечен натуральным мрамором. Гита никак не праздновала перемены – она выходила из подъезда с тем же лицом, теми же волосами, в одной и той же юбке, той же утиной походкой, только слегка беременная. «Мне неудобно перед соседями», – шепнула как-то её мама мне на лестнице. (Знала бы она Алку!) Родилась ещё одна девочка. Уже определённо похожая на скульптора. Я зашла поздравить молодых родителей. Гита лежала под льняной простынёй в льняной сорочке с домоткаными кружевами. Скульптор на кухне уверенными движениями взбивал пюре. Над колыбелью склонилась бабушка. Всё в порядке.

Однажды Гита пригласила меня с сыном на хутор. Хутор принадлежал её отцу-кинематографисту. Мне показалось, что там было не просто красиво, а этнически и художественно безупречно. В землю врастали витражные окна. Утром выпекался ржаной хлеб, а вечерами варился сыр с тмином. Мы проводили время у клетки с кроликами. Гита, как в фильмах, встретила нас на крыльце, поздоровалась и на следующие пять дней замолчала. Я решила, она на что-то обиделась. Оказывается, нет – просто составляла следующую фразу. Звучала она так: «Что им не нравится? Я самая честная женщина. Я никому не изменяю. Я всегда выхожу замуж».

Еще Гита очень хотела жить в старом доме, а не в хрущёвке, как все мы. Хрущёвку она ненавидела, если в случае Гиты применимы такие радикальные эмоции. Сначала Гита побелила свою квартиру вместе с мебелью и телевизором. Получилось эффектно. Потом выкинула все это и привезла с хутора древний буфет и полотняные занавески. В конце концов, она поменяла свою несчастную двушку на нечто в центре с ванной в кухне и туалетом на лестнице. Я пришла её поздравить с новосельем. Её дети как раз сидели в ванне и на глазах у гостей мыли друг друга. Очень удобно.

Потом я из Риги уехала. А в один из приездов встретила Гиту на улице с подросшими дочками. Гита сменила юбку-универсал на узкие джинсы, тусклые патлы на лёгкое подсвеченное каре – я слегка обалдела. И хотя по-прежнему ни духов, ни косметики – на меня смотрел вполне себе скандинавский стандарт дозированной привлекательности. Кстати, она как раз только что из Швеции – там у скульптора выставка. Ну, не порадоваться ли за девушку? Ну, не выпытать ли, наконец, секрет такого адресного счастья? Ах жалко, Алка уже в Америке! И тут Гита сама открыла рот и неожиданно одарила. «Если бы мне сразу сказали, что все так одинаково, я бы и с первым не разводилась». Ха! А то мы не знали!

А ещё через год я точно так же встретила её шикарного скульптора. Прямо посреди пешеходного перехода! Мы радостно обнялись. Он за плечи перевел меня через дорогу на мою сторону. Ну, что выставка? Девочки? Гита?

– А ты разве не знаешь? – удивился он. – Лигита (он звал её Лигита)… скончалась. – Он так и сказал торжественно – не «умерла», а «скончалась».

Я онемела.

– Встретила мужчину. Собралась замуж. Вдруг заболела чем-то странным – и так быстро… Вот. Я говорил ей: не надо уходить. Не надо уходить. Не надо уходить. Не надо уходить!

Он непрерывно повторял это высоко поверх моей головы и всё запускал огромную пятерню в пружинистую, начинающую седеть бороду.

Лида

Лида мне практически никто. Какая-то там четвероюродная сестра по папиной линии. Дальняя родственница, с которой мы видимся исключительно на семейных сборах у общей тетушки-патриарха, то есть два-три раза в год. Но поскольку на моей берёзе по части родни привит один-единственный родной брат – я как-то бережно держу в уме это скромное ответвление в виде Лиды. Лида живёт жизнью совершенно не похожей на мою, но это мне как раз нравится. Например, Лида никогда никуда не выезжает из Москвы. Никогда. Даже летом. Кроме дачи. И то не своей. И у неё даже желания такого нет что-то там изменить в оконной раме. И рама-то не бог весть, прямо скажем. Лида проживает с мамой, дочерью, маминой незамужней сестрой и ротвейлером Бэлой. Первого и последнего мужчину, Лидиного мужа, с этой клумбы сдуло лет пятнадцать назад, и с тех пор в их трёхкомнатном монастыре воцарилась гендерная монохромность. Лида работает на каком-то производстве – всю жизнь на одном. Инженером. Или бухгалтером. Или менеджером – в зависимости от того, какой строй на дворе обозначен. Лида работает даже по субботам. А три раза в неделю посещает спортзал, что позволило ей похудеть килограмм на пятнадцать и стать стройнее меня, а это уже кое-что.

Отец Лиды (его никто никогда не видел и не знал, включая Лиду, в семейной мифологии мелькнул как еврейский коммивояжер) оставил Лиде перспективу некрасивой, но пикантной француженки с условием, если забьёшь на булочки и потратишься на тренажёр. Это была именно что перспектива, ничего, как говорится, не предвещало, пока Лида действительно не обзавелась абонементом в недорогой фитнес-клуб. То есть вы понимаете – сила воли, реальные цели, жизнь – союзник, а не враг, – ну и подобная непосильная иным персонажам программа.

Лида справилась. И результат теперь налицо. В буквальном смысле. Я смотрю на это лицо не то чтобы с завистью – но да, с безмерным уважением и сложной неловкостью за свою матримониальную карусель, концептуальное безделье и водительские права. Слава богу, Лиде зависть как раз несвойственна. Подозреваю, что она мне даже сочувствует по некоторым пунктам. Вообще природа её аскезы для меня непостижима. Вот Лида не первый год проводит летний отпуск в пеших экскурсиях по Москве. То есть каждый день – новый поход. В одиночку. Ну то есть с группой таких же любознательных гражданок. Денег нет на поездки? Фобии? Перед пожилой мамой неудобно? Ну не может же столичная молодая женщина вааще ни разу не помышлять о пляже или там Париже? Или вот. Самозабвенно дружит с одноклассниками. Исключительно. Такая герметизация жизненного пространства по всем статьям. С чем это связано – не знаю, но так и тянет открыть форточку в этой лаборатории.

Мы с Лидой – как же, как же – пару раз навестили друг друга в удобное для обеих время. Взаимно обогатились кулинарными рецептами и советами по борьбе с древесным жучком. Договорились повторить – но, как это обычно бывает, не случилось. Только у тётушки. Зато со взаимной приязнью. Что-то, очевидно, нас влекло друг к другу, какая-то видовая принадлежность, как у круга и квадрата. Может, нас выталкивает наш семейный геронтологический кордебалет, а может… ну какие-никакие сёстры.

Я фотографии показываю из поездок – Лида вопросы задает. Интересуется. Есть, есть у меня малоумное ощущение, что скудость Лидиного сценария вынужденная, что был бы шанс – ах, рванула бы Лида, хлопнув крышкой ноутбука, на Галапагосские, чо уж там, острова или – на худой конец – на Апеннинский ётить полуостров – ну не дрочить же на третье кольцо до пенсии?

Но манёвренность у Лиды так себе, денег всегда в обрез, рабочий день с девяти до семи, в воскресенье долбаный фитнес или родне помочь. А со Щёлковского шоссе поди выберись, если что. Хорошо еще, дочь выращена на примере практически трёх вегетарианских поколений – никуда не рвётся, в институте исправно учится, замуж не собирается, спит в одной комнате с бабушкой. И ладно.

Короче говоря, образовался у меня тут случайно лишний билет на лучший спектакль года в театр «Современник». Пьеса «Враги. История любви» по роману Бешевица Зингера. Евреи в послевоенной Америке с соответствующим бэкграундом, всё переплетено. Страсть! Чулпан Хаматова, всё такое. Кому, думаю, предложить? Кого осчастливить? И как-то по цепочке добралась искра моя до Лиды. Вот! Остальные как-нибудь попадут, сами с усами, а Лида ввек не доберётся до «Современника», режиссёра Арье и «Золотой Маски». Потому что ей не до суеты, занята она насущным, не позволяет себе того, сего лишнего, и есть у неё стержень, какого у нас нет.

И вот я звоню Лиде на работу её многотрудную. А это буквально, ну, может, второй раз в жизни, чтоб среди дня рабочего. А может, и первый – чтобы просто так, ни к какому родственному юбилею не привязка. И, задыхаясь от ниспосылаемой на сестру благодати, сообщаю о нечаянной радости.

Лида молчит секунд тридцать. Видимо, ушам своим не верит.

– А что за спектакль? – вдумчиво так спрашивает. Серьёзная девушка.

– Лучший, – говорю, – спектакль года «Золотой Маской» признан недавно. Играют такие-то такие-то, Чулпан Хаматова, – как заклинание прям твержу.

– Круто, круто, – пробивает, наконец, на том конце мою Лиду. – Спасибо тебе большое!

А я думаю – Господи, ну зачти мне это ничтожное донорство! Не мужика повела с собой, не подругу дорогую, не коллегу, перед которой в долгу третий месяц, – Лиду! Дальнюю родственницу по папиной линии со Щёлковского шоссе. Зачёл, зачёл Господь-то, это очевидно, потому что сама я сижу счастливая и мысленно уже шампанское в буфете «Современника» для нас с Лидой заказываю.

Через час договорились перезвониться – и вот светится моя Лидия на мобильном экранчике. Я как раз перед шкафом-купе озадаченно притоптываю. Обдумываю наряд – эффектный, но не обидный для скромной спутницы. Вот эта блузка в самый раз. Если без каблуков.

– Ну, – говорю, – к половине седьмого успеешь?

– Нет, – говорит вдруг Лида невозможное, – не пойду, извини.

– Что такое?

– Я почитала в Интернете, там тема Холокоста (пауза) так вот это не для меня (пауза). Спасибо тебе (пауза).

– То есть? – Я просто делаю ласточку в одной колготке. В Интернете она почитала. – Лида, так только курсистки на pin up реагируют в моём представлении! Какой Холокост? Какая тема? Там про любовь несчастную на все времена! Чулпан Хаматова, Лида!

– Нет, прости, – жёстко так.

И дальше пошла себе работать. До семи ноль ноль.

Анжела

В жизни каждого человека должна быть Анжела. У меня была в четвёртом подъезде. Анжела закончила политех, но уже два года работала в торговле. Два, а не двадцать – поэтому вид у неё был ещё вполне интеллигентный. Вид и муж Гера, инженер, дежуривший ночами в пожарной охране. Ничего страшного. Просто базово семья эта не собиралась мириться со всеобщим равенством, ассортиментом соседней галантереи и меню кафе «Синяя птица» на Домской площади. Анжела и Гера – это буквально вызов системе. Они ходили обнявшись – он кудрявый блондин с полнозубой улыбкой, она – на американский манер подстриженная брюнетка. Вдвоем, в сцепке, так сказать, чтобы наверняка таранить силикатную тоску совка. Гера небрежно заворачивал по щиколотку штанины холщовых брюк, Анжела тонким пестиком колыхалась внутри трикотажного сарафана – расцветка «в мелкий шезлонг» – из чекового магазина. На подступах к своему замужеству я этот сарафан у Анжелы одолжила для решающей поездки на юг. Сарафан обеспечил успех. Я вышла замуж. В честь этого события Анжела оставила сарафан мне. Я десять лет носила его в сезон, а потом десять лет спала в нём как в ночной рубашке. Он ни на тон не поблёк, не утратил формы, не выпустил ни одной ниточки из шва. Сейчас на мне майка из его верхней части, нижнюю я собираюсь увековечить в стеклянной витрине.

Анжела с Герой, временно отдыхающим от пожаров, приглашали нас вечерами на мини-пиццу. Разрезалась вдоль трёхкопеечная булочка, слегка трамбовалась мякоть, и туда укладывалась начинка – ветчина, помидор, сыр. Все это запекалось в духовке и поедалось под цепеллиновскую «Whole Lotta Love», шуршащую в магнитофоне Sony из чекового же магазина. Я сказала «разрезалась»? Нет, на самом деле булочка разрезалась и фаршировалась на брудершафт в четыре руки, как и всё, что делалось в этой семье. Наевшись булочек, мы перекочёвывали к нам. Где Анжелу с Герой ждал наш фирменный десерт под названием друг-грейпфрут. Грейпфрут в то время был единственным представленным широкой публике цитрусовым. Я лично, наподобие шимпанзе из популярного фильма, даже пекла с ним пирожки. Грейпфрут, в свою очередь, заранее разрезался мной поперёк, из него аккуратно вынималась внутренность. Дно образовавшейся плошки засыпалось сахаром и снова заполнялось грейпфрутом. Всё это пускало сок и становилось съедобным. Потому что просто так грейпфруты, как известно, можно есть только по медицинским показаниям. На магнитофоне «Маяк» шуршала бобина «Машины времени». «Пока не гаснет свет, пока горит свечаааа…» Все были в тот момент счастливы.

В иное время суток, то есть пока взаимная нежность Анжелы и Геры закономерно укреплялась малодоступными простым гражданам благами, я хоронила молодость на съёмной даче и рассматривала свой выбор как однозначное поражение. А как ещё это рассматривать? Анжела проводит лето в семейных байдарочных походах, а зиму на закарпатской лыжне. Справа от неё загорелый Гера – слева поспевающий сын в люминесцирующем комбинезоне. Надёжно укоренённая в бухгалтерии свекровь исправно поставляет демисезонную обувь. Книжек нет, но всё равно как-то веселее, чем у нас, получается.

Анжела нравилась мне тем, что была начисто лишена материального снобизма. Но не из великодушия, а из контекста. На сегодняшний день все её желания были более-менее удовлетворены или стояли в живой очереди на рассмотрение. Поэтому Анжела искренне радовалась сдвигу в чужом благосостоянии, просила немедленно ей продемонстрировать новый лифчик, или отвоёванный в жестокой очереди набор кастрюль, или польский плафон, а когда мы купили в рассрочку книжные стеллажи, Анжела пришла с бутылкой шампанского и со словами «Не по средства́м, не по средства́м», растягивая «а-а-а», ритуальным жестом смахнула первые пылинки с дешевого ДПС.

Короче говоря, несмотря на лёгкое промтоварное помешательство (а может, благодаря ему), Гера с Анжелой выглядели рекламой идеальной семьи, причём какой-то не совсем даже советской. Улыбчивый Гера пересекал наш двор то с теннисной ракеткой, то с брутальным походным рюкзаком, то на велосипеде. Анжела, даже в дикий мороз не носившая шапок, утыкалась замёрзшим личиком в плечо его невероятно ладной куртки, и на этом месте практически все стандарты гармонии в моём мозгу зашкаливали – было ясно, что тебя просто дразнят. Они разговаривали друг с другом вполголоса, никого не обсуждали, по очереди забирали ребёнка из детсада. Вроде ничего особенного – но было ощущение, что эти люди, твои в принципе одногодки, дрейфуют на какой-то параллельной платформе, запасном старте, о котором остальные ни бум-бум.

Как-то раз после очередного поедания фальшивой пиццы под настоящий «Gettin’ Tighter» 1976 года Анжела задерживает меня в своём крошечном коридоре. Собственно, у нас с ней одинаковые коридоры – двоим в них разойтись нельзя. Они созданы для того, чтобы или целоваться взасос или, на худой конец, сообщать на ухо пароль.

– Можешь, – говорит Анжела, выбрав второе, – ключ завтра дать на час? С двух до трёх.

Я офигела. Не то чтобы второе моё имя было ханжа, но такого от стопроцентно счастливой Анжелы я не ожидала. Видимо, всё-таки моя модель счастья выглядела плосковатой по сравнению с чужой. А главное, в этом чёртовом коридоре невозможно даже повертеть головой, чтобы сказать «нет»!

– Могу, – говорю и тут же начинаю тормозить, – только у нас с диваном проблемы. Ты же видела. Книжки надо подкладывать.

– Книжки? Ты серьёзно?

– Абсолютно. – Мне вдруг стало очень неудобно перед Анжелой.

– То есть ты серьёзно думаешь, что это проблема?

– Ну да, то есть нет, конечно, проблема не в книжках, – я не знала, как остановить поезд, – ещё вода. Вода может быть только холодная.

– А стёкла в окнах есть? Короче – можешь?

– Да, – капитулировала я.

– Значит, в два.

Гера за стенкой мирно молол кофе. Ужас.

До полудня я так и не определилась, как к этому относиться. А главное, кто может сравниться с голливудским Герой? Только настоящий артист, или музыкант, или скульптор, как у Гиты. Впрочем, и так понятно, что такое полнокровная жизнь, нечего из себя строить учительницу младших классов.

Без десяти два, как и договаривались, Анжела позвонила в дверь – я уже стояла одетая. Анжела примчалась с работы – это был её обеденный перерыв. Она чмокнула меня в щёку ароматными по случаю губками и многозначительно зажмурилась. «Потом расскажу, – выдохнула она наконец, – ты меня поймёшь». Сбросила плащик и по-свойски пошла ставить чайник, нарочито гремя его крышкой. Я выложила на видное место стопкой «Бойню номер пять» Курта Воннегута, Ивлина Во и первый том Гончарова, идеально, если что, заменяющих ножку дивана. Дико, просто дико неудобно.

Мне казалось, что, ничего не спрашивая, я выгляжу очень тактичной. Я так и спустилась со своего пятого этажа с запечатанным ртом, чтобы гулкий подъезд не дай бог не разнёс этот позор по бдительным отсекам.

У подъезда сидела обширная Алкина мама по прозвищу Мальвина и, раскачиваясь, доказывала какому-то лысеющему стручку с портфелем, судя по всему из жэка, необходимость ещё одной скамейки перед каждым подъездом. Перед каждым! Вы понимаете? А то все, буквально все сидят у нашего. Действительно, стручок всё порывался пристроить свой обвислый портфель на скамейку, но места не находил. По бокам от Мальвины на скамейке оставалось сантиметров по десять. Портфель оттягивал ему руку, и от этого одно плечо его казалось в два раза выше другого. Через пять минут он зажал портфель между ног, откопал в рукаве часы, развернул от солнца, чтоб не бликовали, и зашёл в мой подъезд. Было ровно два.

Катя

Катина жизненная программа до сих пор поражает этнической логикой. Первый муж Кати был еврей, второй араб, третий негр. Из этой тональной эскалации видно, как Катя бежала от банальности и рутины, как презирала стереотипы и как переживала даже гипотетическое присутствие обывателя в личном пространстве. Строго говоря, полноправным супругом был только первый, Даник, пятидесятилетний счастливый владелец лесопилки где-то под Крустпилсом, отец очаровательной Катиной Дины и ещё пяти дочерей от предыдущих жён. Юная Катя, выпускница Академии художеств, расписалась с ним в разгар токсикоза, не снимая плаща и никогда не романтизируя этих отношений. Она была искренне благодарна Данику за то, что он кормил всю семью фаршированными кабачками, солил грибы и закатывал помидоры. Ещё он уместно шутил. Чувство юмора для Кати было на первом месте.

Впоследствии, однако, выяснилось, что эта позиция не универсальна. Например, выбрать иностранца по этому признаку гораздо сложнее. Пришлось пересмотреть критерий. Доподлинно известно, например, что преемник Даника Сулейман хорошо готовил. То есть он готовил не просто хорошо. Он возил с собою плиту размером с маленькую кухню и чемодан специй. Так что, разведясь с весёлым Даником, Катя интуитивно вывела в фавориты другой мужской навык, способствующий выживанию вернее, чем остроумие.

Cулейман был изловлен в виртуальном заповеднике. Материализовавшись из Интернета, он переехал к Кате из Лондона с контейнером мебели. В контейнере была редкого дерева кровать, ковёр ручной работы и ещё несколько предметов непонятного назначения – то ли книжку раскладывать, то ли позвоночник выпрямлять. Плюс плита. В Лондоне Cулейман преподавал. Он был буквально живым английским профессором. Вёл кружок юного террориста, как шутила Катя. И даже написал об этом книгу. Книгу он посвятил непосредственно Кате. В Риге с такой узкой специализацией было трудно найти работу. Собственно, поэтому он у Кати и осел. Соразмерная плите, в Сулеймановом контейнере перемещалась гигантская плазма. Царь-телевизор. Сулейман увлекался кино. Жизнь с ним была довольно экстравагантной, с бесконечными кинопросмотрами и застольями, которые традиционно проходили на ковре. Была одна неприятность. Религия не позволяла Сулейману пить. Поэтому на ковре между Катиными подружками и подушками стояло подозрительное множество чайников и кофейников, а невинный профессор, глядя на разомлевший гарем, свято верил в пьянящую силу кускуса.

Пардон, забыла, неприятностей было две. Был ещё Катин спаниель Жора, не прошедший теологической экспертизы. Он смертельно раздражал Сулеймана, очевидно, на уровне догматов. Сулейман мучился, запирал его втайне от Кати на балконе. Но плиту с плазмой хранить было совершенно негде, и он, приумножая смертные грехи, шёл на компромисс.

Сулейман мечтал жениться и продолжить род. Катя мечтала жить на хуторе. Это были параллельные мечты. Они не пересекались. В конце концов Катя нашла выход и, глядя в кофейные Сулеймановы глазища, предложила ему сочетаться шариатским браком. Сулейман прослезился. Мустафа, узбек с центрального рынка, в сквере за рыбным павильоном прочитал над ними что-то из Корана, из чего Кате становилось ясно, что жизнь её с этой минуты полна опасностей как никогда. На этот случай Катя уговорила Сулеймана купить в качестве свадебного подарка пару гектаров недалеко от русской границы, чтобы было куда ретироваться. На самом же деле Катя уже внутренне эмигрировала в сельское хозяйство. От травы, бездорожья и рукомойника Катя тащилась, как иные от Лазурного берега. Сулейман ничего не имел против местной природы, но хутором откровенно тяготился. Главным образом он не понимал непосредственной связи природы с сухим туалетом. Поэтому в скором времени Катя задалась целью найти мужчину не просто как эффектный аксессуар, а понятливого настоящего единомышленника. Отъехавший на побывку в Лондон профессор даже не подозревал о таком цинизме. Закрыв за экзотическим мужем дверь, Катя вынесла царь-телевизор на балкон и без труда обновила аккаунты на надёжных сайтах. Почуяв неладное, Сулейман дистанционно вложил оставшиеся деньги в самостоятельный надел, читай ещё один хутор, одновременно продемонстрировав лояльность Катиному курсу. Но было поздно. Появился Бобби.

Бобби был родом из Мали, проживал в Стокгольме и еженедельно курсировал в Ригу на пароме. Постепенно Катина квартира наполнялась костылями и инвалидными креслами – Боб беззастенчиво приторговывал гуманитарной помощью. Спали они на ортопедической послеоперационной кровати с пультом в руках. Что само по себе казалось Кате гораздо более остроумным, чем какой-то там резной альков. Почему нет?

Естественно, Бобу тоже пришлось купить хутор, чтобы доказать Кате свою любовь. На этот раз вложение было искренним – в душе Бобби давно чувствовал себя крестьянином.

Вот они едут в латгальскую глубинку – заливная блондинка Катя за рулём и эбонитовый Бобби с серпом наперевес. Некоторые люди на джипах, знаю, специально прокладывали маршрут по проселочной, чтобы посмотреть, как в контражуре идёт за бледным плугом трудолюбивый сын Сахары.

Что говорили, а тем более думали о Кате эти люди, другие люди, включая родителей и друзей, – Кате было глубоко безразлично. Со временем все как-то свыклись. Расстояния между хуторами в Латвии приличные. Несколько гектаров. Но в вечерней тишине эхо может запросто принести чей-то голос. Сидим мы как-то у костра – я, Катя, Бобби – жарим рыбу, а издалека от такого же, видно, костра слышно: «А у негров картошку сооодют…»

Елена Нестерина

Динамо-машина

Подруга, которая сначала с тобой договаривается, а затем кидает, – это только половина подруги. Даже меньше. Это кусок подруги. Самый настоящий кусок.

Вот уже больше часа я сижу в квартире одного гражданина, пью вино. А этой подруги Светки, которая обещала присоединиться к нам чуть попозже, всё нет. Подруга-то она, конечно, пусть не самая близкая, но неплохая. Ну что это вот такое? Позвонила сегодня, предложила после работы встретиться в кафе возле её офиса. Сказала, что наконец-то купила мне витамины со скидкой, надо передать. Я прискакала, жду. Она звонит, говорит, что сейчас придёт, потом звонит и уточняет, что пакет должен передать её коллега, а когда коллега подсаживается и витамины эти передаёт, Светка опять звонит и интригующе говорит, что на коллегу она хочет обратить внимание, а потому – не буду ли я против того, чтобы сопроводить её к нему в гости, поболтать в спокойной обстановке, понять, подходит ли он. Сам он мирный, квартиру снимает ему фирма, а потому всё рядом, Света быстро свернёт свои дела и тоже примчится. Безопасность гарантирована, а ради подруги я ведь готова на всё, верно?

Да, это было неожиданно, ну да ладно, на всё так на всё. Тем более что в пределах Бульварного кольца. Надеюсь, недолго. Ибо чего не сделаешь ради личной жизни ближнего своего.

И было всё хорошо, мы с этим коллегой хозяйственно смеялись, разгружая купленную еду, я слушала фармацевтические шутки. Стала звонить Светке – потому что ну где она, и тут мой телефон сказал «вяк» и разрядился. Хотя должен был, подлец, до вечера продержаться, двадцать пять процентов заряда – это ж четверть жизни. И ведь не первый раз уже он так делает, но каждый раз неожиданно.

Коллега покрутил у меня перед носом хвостом айфона и ничем помочь не смог. У меня-то не айфон.

Да, я сначала постеснялась попросить его перезвонить Светке. Может, у них в отношениях не принято по сто раз названивать. Подождём…

Но ждать я не умею – и всё-таки не выдерживаю:

– Давайте позвоним Светлане и узнаем, почему же она всё никак не идёт?

Потому что понимаю, что наши ожидательные разговоры иссякли, а этот молодой человек изрядного возраста постепенно подсаживается ко мне всё ближе и ближе.

Опа.

Светкин коллега хватает свой айфон, бодро набирает – и даже мне слышно, что абонент временно недоступен.

– В туннеле, наверное… – пожимает плечами коллега.

Туннель – это переход через дорогу, правда, длинный.

Ладно, позвоним ещё. Подождём, но скоро пойдём. Но то, что я заподозрила, мне уже явно не кажется. И даже возникла уверенность – а Светки-то и не будет! Развей мои сомнения, коза, отзвонись. Скажи, что кавалер это твой, а не дружеская попытка устроить мою личную жизнь! Позвони мне, Света, позвони на коллегин номер, раз я недоступна. Позвони, швабра, дай о тебе думать хорошо, дай!

Но никто нам не звонит. Вместо этого коллега начинает расспрашивать о том, что я люблю и чем занимаюсь. Веселюсь и отвечаю то, что успеваю придумать, – люблю зефир (ах, не купили зефира…), участвую в реконструкции походов Александра Македонского, отвечаю за сегмент саков-массагетов. Вот так.

Светкин коллега не нашёл как отреагировать на полученную информацию, но не теряет надежды и времени – ставит диск с танцевальной музыкой, зовёт меня на танец. Сомнений нет. О, наивный соблазнитель. Так спляшем!

– Ты очень хорошо танцуешь! – зашептал кавалер и попытался страстно прижаться.

Он быстро перешёл на «ты», я специально не перешла. Но он даже не замечает. Романтик, видимо.

– Да, мы, реконстракт-гёрл, такие, – заявляю я, делая резкий выпад и отскакивая подальше. И ещё успеваю подумать, что в подобные моменты абсолютно все женщины танцуют хорошо. «Значит, это кому-нибудь нужно…»

Кавалер улыбается и тащит от стола ещё по бокалу вина. Подпаивает, поросёнок. Жалко, конечно, напрасны его усилия – ведь он не знает того, что, когда я зла, меня берёт только водка. А сейчас я зла, ух, как зла! Ну, Светка! Если уж ей так хотелось пообщаться со мной, то мы давно бы сидели в любом кафе, пили, болтали – и никто, никто, кроме официантов, нас не беспокоил бы! Но вот так вот меня кинуть… Это не первая попытка меня с кем-нибудь познакомить – но сейчас просто лобовая атака какая-то! А вот я сиди теперь тут, прилагай усилия к тому, чтобы беспрепятственно смыться.

Стоп! А может, у Светки что-нибудь случилось? И поэтому она не пришла?

Усаживаюсь на диван, залпом выпиваю полный бокал вина, ставлю его на стол твёрдой рукой и говорю мужчине:

– Светланы до сих пор нет. С ней, наверно, что-то случилось. Позвоните ей ещё раз.

– Нет, нет, – уверенно говорит он, – с ней всё хорошо. Она уже, наверно, у себя дома.

– То есть как это – дома? – поднимаюсь я и делаю шаг вперёд. – Мы же её ждём тут. Мы же втроём хотели посидеть.

Это должно было прозвучать. И чем раньше, тем лучше.

– Разве нам плохо вдвоём? – вкрадчиво говорит соискатель моей взаимности.

Не оригинал этот кавалер, нет, не оригинал. Ой, мне становится весело, ой, мои дремлющие молодые силы мобилизуются на битву! Да, дядя, ты попал.

– Как это – двоим? – удивляюсь я. – Нет, я одна такая.

– Одна? – слышит нужное ему слово Светкин коллега. – У тебя нет парня?

Слегка пожимаю плечами и совершаю отмашку рукой – типа фи, нету, да и очень надо. И чувствую, конечно, чувствую, что мой ухажёр сразу активизируется. Так, по какому варианту будут развиваться события дальше? Вариантов может быть несколько.

Почему я так хорошо в этом ориентируюсь? Почему просчитываю варианты? Да потому что я «динамщица» – в самом лучшем, просто артистическом смысле этого слова. Кто-то и правда реконструкторством занимается, кто-то занимается скрапбукингом – а я с удовольствием (пусть иногда и с некоторым риском для жизни) люблю «динамить» мужчин. Только это тайна. О том, что это у меня хобби такое, ни одна подруга и не догадывается. Они думают, что всё у меня так как-то криво складывается, молодые люди все вокруг не нравятся, отношения не клеятся. А на самом-то деле всё со мной в порядке – но только тогда, когда я этого захочу.

А теперь ладно, раз они со Светкой заранее обо всём договорились, я могу ни за кого не переживать, а смело «динамить» милого дяденьку и получать психологическое удовлетворение. Кажется, это мне попался слабый тип, хоть на вид и ничего, крепкий.

– Ты необыкновенная девушка, ты мне сразу понравилась, – лепечет тип, оттесняя меня к дивану. Конечно, я понимаю, что сидя ему говорить гораздо удобнее.

Итак, он произносит речь, и речь примитивную, – значит, болтун, и не самый решительный. На миг мне даже становится скучно. Я понимаю, что борьба будет недолгой, а потому победа не такой славной.

– Я девушка странная, – выламываясь в сторону, томно говорю я. – Суровая.

– Да, да! – согласно ахает ухажёр и косится на мои военные штаны.

Военные штаны у меня отличные, зябну я в холодную погоду, отлично поддеваются под них толстые колготки с начёсом. А к ним, соответственно, и остальное всё подобрано. И так до мая.

– Да, со мной сложно. Мы, реконстракт-гёрл, все такие. Поэтому мне нужен особенный мужчина.

Нормальный мужчина (нормальный по моим меркам) сейчас бы уже смеялся. Или поддержал игру. Этот же не смеётся, только смотрит на меня страстно и спрашивает:

– Какой?

Дальше мы говорим о мужских положительных качествах, и по тому, как я себя веду и что отвечаю, он догадывается, что все они у него есть. Но я, такая подходящая – любящая свободу в отношениях, ум, а не красоту в мужчинах, смотрю на часы, говорю, что уже десять, и собираюсь уходить. Кавалер меня не отпускает, упрашивает остаться. Говорю, что нет, пора, завтра с раннего утра у меня конный пробег – сако-массагетский марш-бросок на тридцать пять километров со стрельбой из лука по движущейся мишени, поэтому мне надо быть в форме. Грустно улыбаюсь, как будто уходить очень не хочу. Беру свою курточку, рюкзачок, который я сразу, как пришла, постаралась установить на обувной тумбочке как можно более устойчиво, тяну руку за тяжёлыми ботинками с высокой шнуровкой.

Дяденька чумеет. Он бросается ко мне, хватает за руки, умоляет. Что умоляет-то? Остаться у него.

– Почему остаться-то надо? – спрашиваю. – Вспыхнула внезапная любовь?

Дядя слегка шокирован. Мямлит, мнётся. А что? Раз дяде было заявлено, что перед ним «особенная», то вот и пожалуйста – общайтесь! Если сумеете – по-особенному.

Я улыбаюсь, я же такая добрая.

– Но… – хватается он за меня. – Ты же говорила, что ты свободная… Что любишь свободу в отношениях.

Ой, дурачина! Назрел кардинальный вопрос.

– Конечно, люблю.

– Ну так…

– А у вас есть жена? – разбивая его будущую фразу, спрашиваю я.

– Да, – отвечает он, полагая, что на такую его моментальную честность я поведусь.

– И где она?

– Далеко. Там, дома, на Урале.

Я грущу, вздыхаю, просто чуть не плачу. Обуваю ботинок, протягиваю кавалеру ногу: «Завяжите». Завязывает шнурки, снова хватается обниматься. Быстро выставляю ногу вперёд и тяжёлым ботинком упираюсь ему в грудь.

– У… – закусывает он губу. – Только поэтому ты меня не хочешь?

Ай, люли…

– Нет, – низким голосом говорю я. – Не поэтому. Я же реконстракт-гёрл. Мне нужно после боя. У вас есть короткий меч?

– Но, но…

– Без боя точно не могу, адреналин-то за просто так не появится.

– О, это будет, будет!

– Не-е… Я люблю мучить мужчин.

Кавалер даже подпрыгнул.

– О, мучай меня, мучай! – возопил он, пытаясь приникнуть ко мне всем телом, но вжался только в рифлёную подошву моего ботинка.

Вот дурак. Нет уж, пусть жена тебя мучает.

Хитро улыбаюсь:

– Не хочу.

– Давай, давай!

– Не-а.

Вырываюсь из его рук, хватаю рюкзачок, моментально оказываюсь у входной двери. Да, проиграл ты, батенька. Броситься на меня ты не сможешь – темперамент не тот. Давай, выметаемся из квартиры.

В лифте герой-любовник требует поцелуй. На прощанье. На первом этаже зависает у двери и не даёт мне выйти. Отчаялся… Ускользает из его рук так удачно приглашённая девушка, ну что вот ты будешь делать? А самолюбивый, видать, дядька, не нравится ему проигрывать. Сейчас будет «силой вырывать поцелуй». Хотя бы о малюсенькой победке, но вспомнится ему сегодня. Фигушки. Не получится и этого.

Проникновенно улыбаюсь, словно скорблю о неизбежности нашей разлуки, страстно вздыхаю и первая приникаю к его губам. Конечно, подло слюнявлюсь при этом. Но коллега гнусной Светки всё равно радуется. Пытается влезть языком мне в рот, но волна слюней на страже! Вот уж понятно, где он работает – даже язык у него какой-то канцелярский.

Выпустив огромное количество слюней и размазав их по лицу ухажёра (ну вот такие мы странные!), вырываюсь и решительно иду на улицу. Весь в тоске, Светкин коллега вприпрыжку бежит за мной, просит бывать хотя бы у них на работе. Я обещаю. Чего бы не пообещать? Бросаю на него печальный взгляд. Кинутый дяденька, ищущий любовных приключений, остаётся с носом и с остальными своими проблемами.

Я скрываюсь за стеклянными дверями метро, несмотря на то что кавалер пытался схватить меня за руки, но не очень-то решился – я реконстракт-гёрл всё-таки.

В тёплом метро хочется плакать. Эх, а пакет с витаминами я забыла в этой злосчастной квартире! Ну и пропади они пропадом, я и так здорова.

Тем более что я еду, я с каждым метром пути приближаюсь к нужной мне точке, я делаю переходы на нужных станциях. Вот, всё, этот последний – устраиваюсь на сиденье полупустого вагона. И теперь только прямо.

Что я думаю? И конкретно о мужчинах? Да ну их. Плохо я думаю, и от этого нагло улыбаюсь. Я люблю героев, и ничего, видно, с этим поделать нельзя.

…Нет, определённо сегодня мужчины мстят за обиженных мною собратьев. Словно нарочно, они показывают такие картинки, от которых моё мнение о мужчинах падает до самого смешного уровня.

Напротив меня, на пустом сиденье, которое в более многолюдное время занимают обычно три человека, развалился и спит бутуз в расстёгнутой куртке. Шапку свою он не выпускает из рук и сжимает так, что если бы это была кошка, а не шапка, то орала бы она сейчас дурным голосом на весь вагон. Одет бутуз так, как обычно наряжаются коммерсанты среднего достатка. Значит, или на дело ходил, или это дело обмывал да перебрал. И всё бы ничего, только спящий коммерсант совсем себя не контролирует, самозабвенно похрапывает, шлёпает губами и время от времени громко пукает. Вижу, как из дальнего конца вагона на него смотрят и смеются девчонки-школьницы.

А бутузик продолжает спать и не понимает, какое влияние на формирование образа идеального мужчины он оказывает сейчас на этих девчонок. Да и на меня тоже, конечно. Очень хочется его презирать, но я думаю о том, что на его месте могла быть и я, пьяная и противная, если бы пила со Светкиным коллегой водку, а не вино. И ещё вспоминаю о позднем времени и о том, что сейчас тоже не совсем идеальные мужчины из органов охраны порядка выгребут из вагона этот образец особи мужского пола планеты Земля – и не дождётся его сегодня домой семейство (у него на пальце я заметила обручальное кольцо – значит, и этот парень кому-то приглянулся). Я вздыхаю и мысленно прощаю его, а чтобы не смеяться над несчастным, пересаживаюсь так, чтоб не видеть его, горемычного. Но даже сквозь грохот вагонных колёс я периодически слышу его и не могу сдержать улыбку.

Вошедший на очередной станции молодой человек тут же примечает меня и подсаживается. Ну понятно, одинокая девушка, которая улыбается сама себе. Спрашивает, почему я еду одна и так поздно – и тут я понимаю, что это экземпляр весьма прилипчивый. Я устала, я подставлена подругой, а потому расстроена, так что сил на борьбу у меня мало. Но что делать? Я, можно сказать, на работе, значит, смелее в бой! (Это я себе мысленно командую.) Так, ехать мне ещё семь остановок, а назначать свидание, на которое я, естественно, не приду, мой потенциальный кавалер не хочет. Ему надо всего и сразу. Он презрительно косится в сторону копошащегося на сиденье бутузика, мол, фу, какой нехороший, я лучше. Эстет, значит…

Стоп, дорогой эстет, придумала! Почему я свой ранец стараюсь ровно держать, почему грела его, прижимая к себе, на улице? Да потому что есть там кое-что у меня… Остановок осталось теперь шесть, но я всё равно успею выполнить намеченную программу.

Откуда я еду, спрашивает. Ну, пожалуйста.

– Я еду с работы и на работу, – устало вздыхаю я.

– И где же вы работаете, если не секрет? – а вот тут уже на «вы». Приятненько. Да как умильно спрашивает-то! Ещё бы – куда это можно ехать на работу, когда время стремится к полуночи?

– Ах, – отвечаю я, – да вот выступала сейчас в болгарском посольстве, а теперь еду в один ночной клуб. Тоже выступать буду.

– О! – восхищается мой попутчик. Информация явно радует его. – Вы, наверно, танцуете! Что-то такое эротическое?

И дёргает бровями, дурачок, и настроение его становится совсем игривым.

Я томно повожу плечами, не отвечая ни да, ни нет. Это ещё больше заводит его.

– А вы, наверно, в группе танцуете, да? Таких же хорошеньких девчонок?

– Нет, – вяло, но в то же время загадочно отвечаю я, – у меня сольная программа.

Дон Жуан мой даже подпрыгивает на сиденье, немного отодвигается, чтобы более детально разглядеть меня. Я не сомневаюсь, что мои слова произвели должный эффект.

– То есть вы одна, да, возле шеста, да? – И он крутанулся, изображая, как ему кажется, танец-стриптиз.

Мужчина и женщина средних лет, что сидели напротив нас, слышали часть разговора и теперь явно ждали, что я скажу ему в ответ.

Я улыбаюсь:

– Немножко не то. Но вы почти угадали. Хотите покажу?

Молодой человек ошарашен:

– Где? Прямо здесь?!

– А что? Мне ведь скоро выходить, моя остановка скоро. Если хотите, покажу, конечно… – скромно отвечаю ему я, типа как будто это для меня в порядке вещей.

– Да! Покажите!

Я радужно улыбаюсь ему в лицо, раскрываю ранец и вытаскиваю оттуда стеклянную банку с сетчатой крышкой. Краем глаза вижу, как дяденька и тётенька напротив вытягивают головы в мою сторону.

А в банке прыгают в воде и перебирают перепончатыми лапками милые розовые лягушки с выпученными глазами. Замёрзли они всё-таки, маленькие, но ничего, чуть-чуть ехать осталось.

Мой спутник вылупает глаза.

– Что… Что это?

– Это? Кормовые лягушки, – спокойно и деловито отвечаю я и, не дав никому опомниться, вытаскиваю одну из них за нежную лапку. Лягушка трепыхается, норовит выскочить, но я перехватываю её поудобнее и поднимаю над своей головой. – Вот видите: их у меня четыре штуки. Сейчас я до клуба доеду, и в ноль часов тридцать минут я выступаю в программе.

– И… И… что?

– Что? На глазах изумлённой публики я буду глотать их – одну за другой, одну за другой. Все четыре штуки, – всё так же спокойно отвечаю я, подношу лягушку, которая не перестаёт биться, прямо себе к лицу и открываю рот, будто и в самом деле собираюсь её проглотить. Лягушка розовенькая, и кишочки в её брюшке можно хорошо рассмотреть, так они просвечиваются через кожу. А коготки чёрные, лягушка скребёт ими воздух как маленький дракончик.

Молодой человек остолбенел. Про реакцию зрителей напротив я даже говорить не буду.

– Ну что? Я показываю, – уверенно говорю я, но на миг останавливаю руку с лягушкой в воздухе. – Только один момент: сейчас в болгарском посольстве я проглотила тоже четыре штуки, за это мне заплатили двести долларов. Так что я сейчас живую лягушку глотаю, а вы мне пятьдесят долларов даёте. Понимаете? А то тогда в клубе мне только сто пятьдесят долларов заплатят, что ж я буду лягушек за просто так переводить. Это ж моя единственная работа, понимаете?

Бедняга-попутчик завозился на сиденье. Ему даже сказать было нечего. И куда только делся его игривый настрой?

– Ну? Смотрите, – говорю я и подношу лягушку почти к самым губам.

– Нет! – дёргается вконец обалдевший молодой человек. – Раз лягушка такая дорогая, не надо, может быть…

– Ну что вы! – настала пора мне быть великодушной. – Если у вас нет денег… Так и быть. Вы мне понравились, давайте я вам лягушку бесплатно проглочу!

Этого, конечно, он вынести уже не смог бы, даже бесплатно.

Прослушав сообщение о том, какая сейчас будет станция, мой незадачливый попутчик вскочил с места:

– Да, конечно… Только вот сейчас моя остановка, выходить мне надо… Так что до свидания, до свидания, девушка… Успехов вам, да, да…

Каким ясным соколом он вылетел на платформу станции, которая, скорее всего, была не его, я описывать не стану. Вот и всё, а вы говорите, как пристающего мужчину отшить.

Засовываю бедную лягушечку обратно в банку, она в изнеможении опускается на дно, лежит там, а затем вместе со своими подружками принимается грести по стеклу лапками с чёрными коготками. Ишь ты, кормовые, а на волю хотят. Плохо, что я про них в гостях у Светкиного сослуживца не вспомнила, но там и без этого удачно обошлось.

Зрители на сиденье напротив сидят в оцепенении и не двигаются. Ну что ж, я старалась.

Вот гадкая я, конечно, и их испугала, и молодого человека, который теперь, наверно, на неделю расхочет с девушками целоваться. Как представит, что кто-то из них тоже может лягушек… У-ух! Ругайте меня, осуждайте, но правда ведь, зачем приставать к девушке, которая едет, едет…

Вот, наконец, и та станция, которая мне нужна. Беру рюкзак под мышку и выхожу на платформу. Сидите, лягушки, тихо, скоро уже придём.

А на улице снег и дождь, дождь и снег. Да ещё и ветер, ветер, ветер. Вперёд! Потому что я иду… А иду я к дому, в котором живёт мой герой. Он, конечно, ждёт меня. Он звонил мне наверняка раз сто, но что поделать, разрядился телефон так уж разрядился. И он – моя тайна, и про него не будет знать ни одна подруженция, честное слово! Так хорошо, что он есть, но вдруг он передумает – и тогда подружкам придётся жалеть меня ещё сильнее, чем одинокую.

Так что пусть снег залепляет глаза, дождь течёт по лицу, а ветер пробирает до нитки. Я иду, я дойду, с каждым шагом я ближе к дому, в котором ждут меня. Я хотела там сегодня быть, я обещала – а значит, буду. А что ветер и слякоть – так это даже хорошо, он смоет с меня и руки, и взгляды, и дурацкие чужие слова, и поцелуй Светкиного коллеги.

Да, всё-таки слабоват ветер, мне бы сейчас буран как раз подошёл или тайфун. Но ничего, вот я уже вижу дом, и, кажется, в окне, третьем сверху, свет горит!

Ну что ты будешь делать… Всё против нас, только ветер навстречу. Я всегда знала, что дорога от метро проходит рядом со стройкой, но кто это тут свежего цемента успел налить? Или бетона, не знаю, только вляпалась я, кажется, конкретно. По самую щиколотку влипли в незастывший раствор оба мои ботинка.

Козни, всё это козни. Мужики-строители мне подкузьмили, хоть я с ними даже незнакома. Мстят, конечно, за обижаемый мною мужской род.

Но я выбралась. Только куда же я пойду теперь, такая грязная? Втыкаю ноги во все сугробы, какие попадаются на пути, пытаюсь отчистить ботинки, а тут ещё и слёзы наворачиваются. Нет, это не слёзы, это дождь и снег, конечно! Только что же это я такая маленькая и несчастная? Где мои хитроумные уловки? Это же я, всё та же я, которая глумится над мужчинами, та, что заводит свою динамо-машину и вертит её ручку, вертит, вертит…Что делать-то? Не могу я такая показаться…

Но ботинки несут меня вперёд, и вот я уже, вроде и не желая этого, у знакомого подъезда, вот я в лифте, вот…

Рука сама тянется к звонку, открывается дверь – и вот она на пороге я: мокрый и грязный монстр.

И что? Меня обнимают любимые руки, всю, вместе с курточкой и рюкзачком, отрывают от пола, кружат. Летят лепёшки грязи во все стороны, а слёзы текут и тоже разлетаются.

– Я вля-япалась… – вою я.

– Ерунда… – Меня ставят на место, целуют, и я вовсю улыбаюсь сквозь слёзы.

И вот уже чисто вымыты мои ботинки, ни следочка грязи на них не осталось. Набирается в ванну вода, греется чайник, выставляются угощения, выключается компьютер – всё это ради меня. И герой мой вот он. Почему герой? Потому что мне хочется так думать.

– Телефон опять разрядился?

– Да… Было много заряда, но там какие-то неведомые приложения – сами в телефон скачались… Они его сажают, я всё никак их не удалю, телефон – раз, а Светки нет… – говорю я, враз вспоминаю всё, что произошло за сегодняшний вечер, и снова собираюсь заплакать.

– Давай я всё-таки снесу эти приложения, ну невозможно без связи, – предлагает он, и мне становится крайне стыдно. Такой великодушный. А я…

– Надо сначала телефон-то зарядить… – бормочу я. Потому что знаю – наши зарядные устройства совпадают.

– Как твоя Светка? Повидались? – спрашивает он, наклоняясь с моим телефоном к розетке, и тут я вспоминаю, что Светку надо бы хорошенько разогнать.

Я тоже наклоняюсь к этому же телефону, вытаскиваю шнур зарядного устройства из розетки и с этим добром собираюсь идти в ванную. Но спохватываюсь, подбегаю к своему рюкзаку, вынимаю банку и кричу:

– Ой, чуть не забыла! Вот они! Ну-ка, где твой уж? Я ему вкусных лягушек привезла! Сегодня шла мимо зоомагазина и купила! Пируй, аспид!

Лягушки оказались такие, какие надо, и домашний уж давно не ел. Да-да, в этом доме кормят живое живым. Ужа сдуру подарила я – мне казалось, это оригинально. Мужчина со змеем. Это практически первый мой подарок лицу мужского пола, если не считать подарки и отдарки времён младшей школы, когда я была доверчивой и восторженной, а мальчики примерно такими же. С собаками нельзя, с енотами нельзя – а с ужом везде можно. О, как эффектно он вылезает у моего прекрасного друга из рукава, шокируя публику, как пёстрой лентой проползает по шее и загадочно пропадает под одеждой… Без сомнения, мой мужчина должен выглядеть так. Но теперь кто-то платит за это своей лягушачьей жизнью. Да и гуппи-жизнью, их приходится покупать и держать в аквариуме. Рыбка на два дня, лягушка чуть ли не на пять, так что я сегодня больше десятка гуппи сэкономила. Но не думать, не думать больше об этом!

…Погружаюсь в ванну, замираю на дне, как моя лягушка в банке, затем выныриваю, вытаскиваю руки из облака пены, вытираю их о свою голову и аккуратно беру мобильный телефон. Набираю номер Светки. Через некоторое время слышу её голос, полный любопытства:

– Привет, откуда звонишь?

Так я тебе и сказала откуда! Ну уж точно не оттуда, откуда ты думаешь.

– Ой, ты знаешь… – начинаю я загадочным голосом, и на том конце провода уже предвкушают услышать интересную историю. Про отношения мужчины и женщины.

И я начинаю рассказывать Светке всё. Что я думаю о ней и её сотруднике. Но лаконично. Потому что меня ждут. А я не из тех, кто любит помучить и заставляет себя долго ждать.

Светлана Кочерина

Пахлава медовая

Вдоль моря шли торговцы. Первым тащил объёмную клетчатую сумку бородатый мужик, похожий на бедуина.

– Кукуруза! Сладкая сочная кукуруза, – кричал он и степенно сыпал покупателям крупную соль в бумажный кулёчек – как будто одаривал бесценными сокровищами.

Весело галдели две голенастые тётки, мужья которых перед рассветом уходили на лодке в море собирать свой урожай:

– Шашлычки из мидий и рапанов. Креветка! Самая лучшая черноморская креветка!

Брёл унылый сутулый мальчик, тащивший коробку с ракушечными корабликами и зайцами:

– Покупайте крымские сувенииииры, покупайте крымские сувениииры…

Со степи дул сильный горячий ветер, уносил слова и царапал песчинками тела загорающих. Покупали сегодня неохотно – есть было жарко, и пыль хрустела на зубах. Люди уходили с пляжа раньше обычного, прячась под зонтиками и широкополыми панамами от тяжёлого солнца, тускло отражавшегося во взъерошенных мутных волнах. Оксана уже несколько раз тормошила Мишу, говорила, что пора. Пообедаем – и в номер. Не давала ему засыпать, мазала кремом, едко пахнущим химическим персиком, укрывала полотенцем и снова будила, а Миша лежал, не двигаясь, и бормотанье Оксаны, и выкрики торговцев казались ему далёкими и приглушёнными.

– Пахлава медовая с орешками. Пахлава медовая.

Голос легкий, без всякого выражения и призыва. Хочешь – покупай, не хочешь – и не надо.

Пахлаву несла старая женщина в старомодном светло-сером платье с агатовой брошью. В одной руке была плоская белая тарелка с позолоченной каймой, покрытая салфеткой. Другой рукой придерживала шляпку.

– Пахлава медовая, – раздалось ещё ближе.

Спокойные голубые глаза, гладкие розовые щёчки, высохшие губы, подкрашенные помадой, седые кудельки – Миша вспомнил, как бабушка на ночь накручивала волосы на обрывки газеты и однажды, не разглядев, порвала под это дело его тетрадь.

– Давайте сюда! – неожиданно сказал Миша.

– Ты с ума сошёл? – зачирикала Оксана. – Жирное, сладкое, одни углеводы.

Старушка уже приподняла салфетку, показывая что-то золотисто-коричневое с блёстками сиропа, на который сразу ринулись пляжные осы.

Оксана пожала плечами:

– Это вообще не пахлава! Помнишь, мама Аслана пекла? Ромбики из слоёного теста.

– В Азербайджане – ромбики, а у нас лодочки, невесомые, воздушные, – равнодушно прошелестела старушка и посмотрела куда-то за морской горизонт.

Миша полез за деньгами, а Оксана продолжила ему шептать, что это ж обычный хворост, сплошная изжога…

– Миша, ты нормальный вообще? На руки её посмотри – думаешь, она их моет?..

– Мишенька! Бери, для тебя пекла. Ну как? Давно такого не ел? А я вчера специально мёду свежего купила, как чувствовала, что тебя встречу.

Она звенела и пела мультяшным хрустальным голоском, каким Клара Румянова озвучивала своих зайчиков и чебурашек, а покрасневший Миша суетился, совал ей в руки деньги, отмахиваясь от ос и Оксаны, и видел свою бабушку, с которой восемь лет назад не успел попрощаться да и звонил ей редко, говорил нетерпеливо, показывая свою занятость. Бабушка всё понимала, ждала его, пекла к его приходу пирог с яблоками, а потом, когда уже тяжело стало нагибаться к духовке, приноровилась катать шарики-картошки из какао и раскрошенного печенья, добавляя для аромата каплю коньяка. И ещё бабушка умудрялась звонить – не вовремя. Когда Миша сидел на совещании, опаздывал на встречу, покупал Оксане цветы, стоял под душем, отсыпался в воскресенье или просто был усталым и злым до того, что хотелось то ли ругаться, то ли плакать. А потом бабушки не стало, очень быстро – вечером увезли в больницу и позвонили утром, тоже не вовремя. И теперь Миша зачем-то всё это лопотал какой-то неведомой старушке, захлебываясь, заедая хрустящей рассыпчатой пахлавой, а та сидела рядом, гладила его по голове, и почему-то Оксана трясла его, царапая перламутровыми ноготками, – и он очнулся. Во рту было сухо и сладко. Пляж почти опустел, море придвинулось так близко, что намочило полосатое полотенце, густой зной лежал над городом, и лёгкой походкой уходила в сторону голубых холмов маленькая старушка в шляпке.

– Идём, надо догнать.

Оксана вцепилась в него, не пускала, но он вырвался и побежал, вкручивая пятки в раскалённый песок. Пошёл медленнее по самому краю прибоя и, наконец, остановился перед нагромождением камней, где грелась златокудрая девица с витиеватой татуировкой на бедре.

– А бабушка тут не проходила? Такая…

– Баба Валя? Это в шляпке которая? Наверх побежала! – И, махнув куда-то рукой, девица прыгнула в воду.

Первый раз Валя пришла в этот город, когда ей было года четыре. Помнила она это смутно – больше по рассказам мамы Шуры. Как-то дядя Костя – Валя так и не научилась называть его папой – поехал в Каховку, чтобы забрать свою младшую сестру Ксеню, хотел увезти её к себе, на побережье, где можно было хоть как-то прокормиться – до поздней осени висели на деревьях яблоки и груши, в горах зрел синий терн и красный кизил, море давало рыбу, а Шура зорко стерегла пёстренькую курицу, получая к завтраку коричневое яичко. Но дядя Костя опоздал – и веселую вертлявую Ксеню, и двоих её мальчишек уже закопали вместе с другими, умершими от голодного тифа. На обратном пути у обочины он нашёл мёртвую женщину, смотревшую в сторону холма, забравшись на который уже можно было почувствовать запах моря. Рядом с ней спала кудрявая девчонка. Она проснулась, назвалась Валей, послушно взяла незнакомого дядю за руку и пошла за ним лёгкими детскими шагами, не оглянувшись на оставшуюся мать. Странная девочка.

Они шли долго, иногда сворачивали с дороги, чтобы набрать воды из родника и съесть винограду, от которого становилось сладко и весело. Степь была выцветшая и сухая, а впереди стояли горы, серо-синие, как виноградная пыль. Дядя Костя почти всё время молчал и только на третий день пути ткнул пальцем: «Конец гор. Спустимся – и будем дома». Валя помнила, как смотрела себе под ноги, собирая в подол тёмные сливы, а потом вдруг увидела, что дорога повернула вниз, где как в золотисто-зелёной чаше лежал город, а за ним – синее море. Дом она не запомнила. Только запах керосина – мама Шура, показавшаяся ей очень старой, первым делом принялась выводить вшей. И ещё в памяти отпечаталась фотография ангелоподобного отрока Митеньки, сына её новых родителей, который учился в Москве. И еще запомнился, втёрся в дёсны и нёбо вкус незнакомого лакомства – сладкое, хрусткое и хрупкое, лодочкой плывущее по языку. Пахлава – из каких тайных запасов мамы Шуры?

Так и стали жить. Дядя Костя, очень худой, костистый, на весь день уходил работать на табачку – Валя иногда бегала встречать его у ворот розово-кирпичной фабрики и получала в подарок картинку с папиросной коробки. Добродушная мама Шура учила девочку стирать, скоблить пол и трусить половики, а по вечерам показывала, как из шёлковых лоскутов собирать нежные цветы для могильных веночков – в прибрежном городе мёртвых продолжали хоронить красиво.

Валя быстро взрослела. Дом, вычищенный до блеска, суетливый от постоянных хлопот неугомонной мамы Шуры, сделанный весь для мужчины (вот придёт Костя усталый – и скатерть накрахмаленная шуршит, и борщ дымится, и потом тихо-тихо, не разбудить), стал её раздражать. Валя мыла, стирала, скребла – но всё слегка, чуть касаясь пальчиками. И бежала по лестнице к морю, бросала платье на тёплые доски купальни и падала в зелёную солнечную воду. Плыла, чувствуя, как с каждым днём грудь становится сильнее, руки – изящнее, а талия – тоньше. Замечали это и её подружки – Нинка с Галкой. Обе смотрели теперь кисло, кривили рты, будто кто-то, пахнущий чесноком, пытался их поцеловать. Валя теперь часто думала о поцелуях, не чесночных, конечно. Как-то она зазвала Женьку из соседнего дома собирать каперсы. Забрались в овраг, где по склонам свисали темно-зелёные плети с причудливыми цветками – белые хрупкие лепестки, жёлтая сердцевина и, как усики бабочки, белоснежные длинные тычинки с сиреневой пыльцой. В засолку шли маленькие многослойные бутоны. Тысяча штук на одну банку. Сто двадцать шесть, сто двадцать семь… Они старательно считали, а воздух всё тяжелел от жары, запаха травы и шелеста кузнечиков. Двести сорок три… И Валя подвинулась к Жене. Двести пятьдесят… Сняла с его плеча круглого бронзового жучка. Двести пятьдесят один… И поцеловала. Поцелуй оказался скучным и невкусным, с уксусным привкусом пота. Женька дёрнулся, недоуменно бормотнул: «Ты чё?» Ничего. Двести пятьдесят три, двести пятьдесят четыре… Но вечером мимо Нинки с Галкой Валя уже шествовала как настоящая женщина.

Через неделю Женька погиб. Они с Валей забрались в сгоревшее после революции здание Таврического банка, надеясь найти в почерневших стенах клад. Говорили, что монеты из настоящего золота директор спрятал за правой рукой одного из белых строгих дядек, державших крышу над кованой парадной дверью. Внутри пахло гарью и паутиной. Валя осталась внизу на площадке, по краю которой плыли мозаичные рыбины, а Женька стал карабкаться вверх, но тут что-то хрустнуло, затрещало, пошатнулось. Валя успела выпрыгнуть и до вечера смотрела, как портовые рабочие разбирали чёрно-серые камни. Как вытащили такого же чёрно-серого, как будто каменного, Женьку. Валя быстро отвернулась и пошла домой, где ждал её дядя Костя, который вдруг стал страшно кричать, что она гадина равнодушная, и трясти её. Мама Шура кинулась защищать, но дядя Костя вдруг закашлялся, схватившись за горло, и кашлял всю ночь, мешая Вале спать. Утром мама Шура послала Валю на почту отбить телеграмму в Москву, чтобы Митя возвращался срочно, и начала учить Валю жарить пахлаву. Летела сквозь сито пушистая мука, нежно ложился комок сливочной сметаны, рассыпались крупинки соли и сахара. Сплетаясь в косицу, лилась холодная вода. Валя месила тесто до шелковистой гладкости, скатывала в тугой валик, резала наискосок и глядела, как распускается в кипящем масле слой за слоем. А потом окунала золотистую воздушную лодочку в пузырящийся медовый сироп. И на белую тарелку с золочёной каймой… Всё для ангелоподобного отрока Митеньки, который вот-вот прикатит из столицы, да не один, а с невестой, – получать благословение от дяди Кости, который так больше и не встал, только хрипел, выплёвывая кровавые пятна. И Валю, выросшую такой странной и чужой, видеть не хотел, как будто боялся, что она так же спокойно высмотрит и его смерть, чтобы потом уйти дальше.

Митенька Вале понравился сразу, а вот невесту его она невзлюбила – за чужой говор, за кукольность блестящих локонов, за серебристые пряжки на узеньких туфельках. Первым делом девочка невзначай мазнула сочной шелковицей по белоснежному воротничку гостьи, за что получила выговор мамы Шуры, и убежала на чердак – громко рыдать о своей сиротской судьбе. Утешать Валю пришёл Митенька, гладил её по голове, рассказывал про московскую жизнь, а из чердачного окна были видны красные черепичные крыши и худая полосатая кошка, которая катала абрикос, забавляясь с ним как с мышонком. Взяв пример с кошки, Валя затаилась, стала тихой, робкой и жалостной, помогала во всём маме Шуре, работала по дому легко, выметая, вымывая и вытряхивая по пылинке эту совсем не нужную здесь Митенькину невесту. Нет-нет, ничего она не говорила, но знала, что здешний морской воздух уже разъедает их общую чашку, покрывает её сеткой трещин. Одно неловкое слово, резкое движение – и вся их будущая свадьба разлетится на кусочки. Так и произошло в день, когда перестал дышать дядя Костя и Валя разрезала последнюю жёлтую атласную юбку мамы Шуры – на лепестки для венка. Молчала, скручивая лилейные цветочки и подкрашивая сердцевины чаем. Слушала, как шёпотом ссорятся Митенька с невестой, возвращаться ли им в Москву или остаться здесь. Митенька горячился, убеждал, что тут работать ему будет лучше, – вот уже зовут его строить санаторий на набережной. Невеста же считала, что делать здесь нечего, лучше уж тогда похорониться вместе с дядей Костей на старом кладбище возле сенного рынка. А Валечка, затаившись, склонилась над матерчатыми цветочками – и солнце вечернее золотило её так, что поневоле засмотришься. Митенька, как настоящий художник и архитектор, взгляда не отрывал, а как невеста укатила домой, стал Валю рисовать и улыбаться ей ласково. Мама Шура, овдовев и постарев, заметила их сближение, сразу смирилась и начала поучать Валю, как сделать, чтобы жизнь мужская проходила в довольстве и покое. Валя только пожимала плечами: это муж должен делать её счастливой, это он должен быть ей благодарен за то, что выбрала его, подарила ему себя всю, как куколку фарфоровую, что сидела в серванте у Нинки и была похожа на неудавшуюся невесту Митеньки. Кукла была кудрявая, голубоглазая и улыбчивая. Играть с ней не разрешалось. Разве что по праздникам, вымыв как следует руки, можно было подержать её немножко, погладить по волосам, поправить розовый бант на платье – и обратно на полку, за стекло.

И странный найдёныш Валя превратилась в прелестную Валентину, жену Митеньки. Голубые глаза, персиковый румянец, пепельные локоны из-под модной шляпки, лёгкая походка – шла она по жизни быстро, никогда не оглядываясь. Замедлилась только раз – когда родила Мите дочку Верочку, некрасивую, по-лягушачьи разевающую рот в поисках материнского молока. Валя отдала ребёнка маме Шуре, получила от Митеньки в подарок агатовую брошь и продолжила свою прогулку, не придавая значения неприятностям и переменам. В июле сорок первого Митя ушёл на фронт и сгинул, не прислав ни одного письма. Осенью в город вошли немцы, въехали на громыхающих мотоциклах и коричневых мохноногих лошадях, тащивших огромные подводы. Валентина, улыбаясь, получила патент, разрешающий продавать всякие сладости, и с утра отправлялась на базар, стараясь не видеть двух виселиц у входа, а потом в комендатуру – в руках белая тарелка с позолоченной каймой, и чуть колышется вышитая салфетка, намокшая от мёда. Зимой сорок второго влюбившийся в неё Рихард, великан, весело игравший на губной гармошке, отправил её в Бранденбург к своим родителям, а сам вскоре был вколочен бомбой в крымскую землю.

В город Валентина попробовала вернуться в начале пятидесятых, будучи уже женой майора НКВД Петра Гавриловича Орленко, сунула маме Шуре две сотенные, погладила по щеке спящую Верочку и под обидные обзывательства соседок Нинки и Галки вылетела со двора, всё такая же легкая и непонятная. Где была, как выжила? И как посмела явиться на глаза маме Шуре, ежевечерне вместо молитвы рассказывающей ангелоподобному Митеньке, как растит его дочь? Впервые задал себе эти вопросы и железный Петр Гаврилович и, не найдя ответов, задохнулся от боли в сердце в херсонской гостинице. А Валентина поехала дальше – через Одессу в Кишинёв, оттуда в Мурманск, затем в Казань, задержалась немного в Пятигорске, где, пытаясь понять эту странную женщину в шляпке, застрелился из табельного оружия милиционер Серёжа. В Ереване похоронила она Карена, целовавшего ей руки, когда подносила ему свою неизменную пахлаву, присыпав её грецкими орехами. Провожала она в последний путь и щедрого фарцовщика Додика, и гипертоничного ленинградского профессора Зарянова, и директора смоленского гастронома Гнатюка, и многих других, о которых она потом и не вспоминала.

Между тем она перебиралась всё ближе к морю, как будто возвращалась постепенно. Все чаще звонила дочери Вере, узнавала, что стала тёщей, а потом и бабушкой, и получала от всего семейства поздравительные открытки к официальным праздникам. Окончательно решила она вернуться домой, как только в церкви отпели Усова. Усов умирал скучно, ныл, жаловался, просил растирать холодеющие ноги. Требовал, чтобы Валентина готовила ему пшенную кашу с луком и шкварками, ковырял ложкой, брезгливо нюхал и ронял крошки на одеяло: «Убери!» В сентябре, в первый же день, когда в Симферополе подул холодный ветер, он всё-таки ушел – тихо, во сне, не попрощавшись с сожительницей. Валя быстро состряпала простые похороны, отдала ключ от квартиры усовской племяннице и отправилась на вокзальную площадь – такой же лёгкой походкой. Этого самого Усова она заприметила давно. Немолодой, с офицерской выправкой, он несколько раз в год приезжал проведать знакомых в порту, заходил и в отдел кадров, где опрятная Валентина угощала растворимым кофе и вкусно улыбалась. Он стал привозить ей конфеты, приглашал прогуляться по набережной и, наконец, предложил – по-военному прямо – переехать к нему в Симферополь. Валя вышла на пенсию, сложила в чемодан сберкнижку, три платья, пальто, брошку с агатом, подкрасила губы, поправила шляпку и отправилась к Усову. Переезд был совершён на электричке. И Валентина всю дорогу вздрагивала, когда поезд въезжал в туннель, и жмурилась от солнца, когда очередная гора была преодолена. Предвкушая новые перемены в жизни, она вышла на площадь и пошла между людьми, сумками и автобусами – лёгкой, молодой походкой.

С Усовым она прожила долго. Дольше, чем с предыдущими. После его смерти Валентина поняла, что следующего уже не будет и настало время возвращаться домой. А надо звонить Вере, принимать соболезнования, глупые расспросы о здоровье и слышать до сих пор непривычное «Мама». Ну, пусть. Вера хозяйственная, всё вычистит, приготовит. И, может, дом окажется вполне ничего. Больше всего Вале хотелось вернуться победительницей – над временем, над возрастом. Впорхнуть во двор, прощёлкать каблучками. Вся такая тонкая, летящая, глаза сияют, волосы вьются… Но соседки увидели её бабой Валей, сухонькой, седенькой – и причёска одуванчиком. А ведь всю жизнь себя берегла, спала много, ела умеренно, лоб не морщила. Надо было тогда, пятнадцать лет назад, не к Усову, а сюда ехать. Да что там говорить. Не получилось возвращения. Соседки, Галка с Нинкой, только губы поджали, сделали вид, что не любопытно им. Или это не Галка? Сколько лет прошло? Сорок, не меньше. Может, и не Галка это. А Нинку перепутать сложно, точно Нинка. И губы так же в курью гузку сложила, – мол, странная она. Ну, это мы ещё посмотрим!

Первым делом Валентина вычистила дом – как учила её мама Шура. А потом снова тончайшей пылью закружилась мука, посыпались песчинки соли и сахара, еле сползла с ложки жирная сметана, полилась ледяная вода, а на плите зашипел медовый сироп.

…А Миша ту странную старушку в шляпке так и не догнал. Всё побережье изъездил – её видели то возле Керчи, то в Балаклаве. Вроде бы на днях ехала она в евпаторийском трамвае, а сегодня отдыхала в тени Ай-Петри. Не догнал, не нашёл её Миша. Он вернулся в гостиничный номер, лёг ничком возле Оксаны и умер. Тётки, продававшие оранжево-чёрные мидии, нанизанные на палочку, говорили, что от теплового удара, – перегрелся с непривычки. Бывает. А тут ещё эта баба Валя со своей пахлавой. Вечно от неё всякие неприятности. Тут обычно в разговор встревал мужик, торговавший кукурузой, и категорически возражал. Умер он, как же! Это всё жена выдумала, чтоб не обидно было, а на самом деле парень этот просто ушёл. В смысле – развелся. Бросил работу, переехал из Петербурга сюда, к морю. И, говорят, живёт теперь с Натахой. «Это ж которая?» – осведомлялись голосистые тетки. Да такая, белобрысая, вон на том камне все лето загорает, и на бедре у неё цветочки татуированные. А баба Валя – она же всех насквозь видит. Наверное, и шепнула парню, где счастье его. Хотя, конечно, странная она. На том и сошлись.

Светлана Тремасова

Русалка

Эта история случилась прошедшим летом. Меня наконец-то примерно на две-три недели оставили дома одну. Я набрала в библиотеке книг, купила йогуртов, апельсинов и шоколадок, хотя ещё не очень верила, что мама сдержит своё слово и не вернется через неделю, а может, даже через пару дней. Но пока мама слово своё держала и только периодически звонила, спрашивая, всё ли в порядке.

Конечно, у меня всё было в порядке. Моя любимая подруга Ирка уже неделю назад отправилась в Тбилиси навестить свою родную сестру, которая в прошлом году вышла замуж. Ирка уже даже прислала мне фотку: она с беременной сестрой и её мужем на улице Руставели. Все остальные тоже разъехались кто куда, а кто не уехал – как говорится, я не виновата, потому что так давно мне хотелось побыть в этой комнате, которая называется моим домом, совершенно одной, без мамы и без отчима и без ожидания их прихода. Я даже на улицу стала выходить лишь по крайней необходимости.

Самой веской причиной не оставлять меня дома одну на долгое время была Наталья. Она живёт в соседней комнате, то есть года три назад она обменяла свою комнату в другом районе города на эту, в двухкомнатной квартире на первом этаже старенькой трёхэтажки, и теперь с нами вместе ждёт, когда нас снесут и расселят по отдельным квартирам. Но хотя наш дом находится в центре, волна «престижного места» докатится до него ещё, видимо, не скоро.

Наталья появилась в нашем городе где-то лет десять назад: после сельской восьмилетки она приехала учиться в училище на повара. Потом умерла её мать, отец спился и тоже умер, а Натальиного младшего брата Сергея приютила двоюродная тетка. Потом они продали дом, Сергей получил свою долю наследства и уехал с другом в рыбацкий поселок на Сахалин, а Наталья, окончив училище, купила комнату в квартире с общей кухней, вышла замуж и родила Эдика.

Натальин муж тоже был из деревни и приехал в город с мечтой «открыть своё дело». Он каждый месяц менял работу, но ни заводское батрачество, как он говорил, ни маленькая зарплата грузчика ему не подходили. Наталья тогда пригрелась на кухне детского сада: приносила домой обеды и с зарплаты сама платила за квартиру. Наконец муж совсем работать перестал, начал пить, неделями где-то пропадать, Наталья тоже пару раз, может, ему изменила, и они разошлись.

Потом в один прекрасный день детский сад, где Наталья работала, расформировали и сделали в нём бюро трудоустройства. Наталья больше никуда поваром не оформилась, так перебивалась: торговала на рынке рыбой, летом ездила в колхоз полоть капусту, дворником была. Тоже пить начала и потом тоже совсем работать бросила, нашла какую-то подружку, и вместе они (иногда и через окно) приходят в Наташкину комнату с мужиками, которые покупают водку, колбасу, хлеб и сладости для Эдика.

Впрочем, Эдика она постоянно увозит в деревню. Родители мужа его очень любят, и он часто проводит у них всё лето. Вот и теперь она уехала с Эдиком к ним и уверила моих родителей, что вернётся только через месяц; что поживёт там, отдохнет от своей собачьей жизни и пить перестанет, а потом, через месяц, приедет и устроится на работу.

Вернулась, правда, Наталья через несколько дней, но всё равно заметно окрепшая: «Ни грамму, представляешь, Сань, ни единого грамму!» И, кажется, действительно хотела «начать новую жизнь». И жила она первые дни очень тихо, даже, кажется, действительно ходила куда-то работу искать. Но в одно утро Наталья за стеной заорала так, будто кто-то загнал её в угол и уже занёс над ней топор…

За три дня до этого крика к Наталье приходил Морозкин – её бывший муж. Они включили музыку, немного поругались, чуть-чуть поломали мебель, потом посмеялись и, как мне показалось, ушли вместе. Через день, проснувшись к обеду, я крикнула её из коридора, думая, что она уже вернулась, но мне никто не ответил. И вот на третий день раздался этот крик.

Я прибежала к ней. Наталья лежала на полу, паркет вокруг неё был сплошным пятном запекшейся тёмной крови. Ноги Натальи, отрубленные от самого основания, от которого росли, лежали рядом с ней, а вместо них на том месте, где они раньше были, у Натальи отрос довольно большой рыбий хвост.

Увидев меня в дверях, Наталья запричитала и стала рыдать, как по утопленнику:

– О-о-ой… что это такое… что я теперь… куда я теперь… как же это тепе-е-ерь…

Потом вдруг утихла:

– Санька, а может, я сплю? Ущипни-ка меня. – И протянула руку.

Я шагнула вперёд и ущипнула её за белое пухлое предплечье, и мне казалось, что я щипаю утопленника.

– Не сплю, – констатировала она и снова завыла.

– Да не вой ты, – скорее с перепугу, чем со здравого ума, сказала я. – Давай я тебе лучше ванну наполню, вдруг ты без воды теперь засохнешь, да и вымыть здесь всё надо.

Наташка снова заткнулась и, несколько секунд подумав, сказала почти шёпотом:

– Да, да, правда, чё ж я ору-то, живая же, а то ещё соседи набегут, увидят тут всё…

И тут мы обе увидели Морозкина. Морозкин, бывший Натальин муж, сидел в дальнем углу дивана, возле окна, в скомканном покрывале, взъерошенный и опухший от сна и, похоже, долгой попойки. На лице его отразилось все: страх, удивление, любопытство, возможность улизнуть и бросить нас боролась с сомнением. Он сидел, прикрываясь углом покрывала, будто его сейчас собирались ударить, или, может, надеялся, что мы его не заметим, пока он соображает, что ему теперь сделать. Возникла пауза. Наталья, должно быть, тоже не знала, что предпринять, потому что понимала, что если её муженёк сейчас слиняет, то ни она, ни я остановить его не сможем, а помощь, хоть чья-нибудь, сейчас о как пригодится. И тут я честно Наталье сказала:

– Полы я, конечно, вымою, но вот что с твоими ногами делать, я не знаю… И до ванной я тебя дотащить не смогу, придётся ползти самой…

Но, видимо, Наталья подумала совсем не о том, о чём подумала я, и разразилась.

– Морозкин! Сволочь! – заорала она. – Мало ты мне всю жизнь испортил, теперь ещё и калекой сделал! Как я теперь сына кормить буду?! От тебя ж даже алиментов сколько лет жду, зараза!

– Будто ты до этого его кормила, бросила моим родителям на шею, а сама по мужикам… – дребезжащим спросонья голосом отвечал Морозкин.

– Конечно, по мужикам, раз отец родной не кормит!

Оставаться на этой семейной разборке мне было уже как-то неловко, и я ушла к себе, надеясь, что они всё-таки придут к какому-то мирному договору, а не продолжат вчерашний разговор…

Через час любовной ссоры и мирных разборок Морозкин нёс свою бывшую жену на руках в ванную. Наталья ликовала:

– Морозкин! Когда я была нормальной женщиной, ты меня ни разу на руки не поднял!

Сошлись они пока на том, что Наталья не заявляет в милицию, а Морозкин отмывает топор и место преступления и прячет Натальины ноги так, чтобы их никто не нашёл. Наталья, видимо, уже свыкаясь с новым телом, плескалась в ванной и заигрывала со своим бывшим мужем, который шуршал в комнате пакетами, расправляясь с ногами своей бывшей жены.

– А правда, я теперь красивая? – кричала она. – Какой у меня хвост! Блестит, переливается! Меня теперь хоть на обложку журнала, правда, Морозкин?! И обо мне заговорит вся страна! Да что страна – весь мир, это ж сенсация – настоящая русалка! Мне бы вот сюда теперь такую же блестящую маечку… и ещё причёску сделать, подкраситься… – доносилось из ванной.

И так она себя расписала, что Морозкин воскликнул:

– И правда, Наталь, ты бы ведь в цирке теперь стала бы гвоздём программы!

Цирка в нашем городе никогда не было. Конечно, приезжали шапито, а в этом году Московский цирк впервые давал гастроли в новом спорткомплексе. И Морозкин вдруг понял, что вот сейчас к нему пришла та самая возможность, о которой он мечтал всю жизнь – открыть Своё Дело! И Морозкин пошёл восклицать:

– Ведь это такой шанс! Наталь! Блестящая женщина-рыба! Сенсация! Во всех газетах и журналах! Мы с тобой сделаем номер: Морозкин – дрессировщик женщины-рыбы! Гастроли, слава, куча бабок!

– Морозкин, ты чего? – опешила Наталья. – Я те чё, обезьянка, что ли, чтобы меня дрессировать?

– Или нет, – продолжал упоённый мечтами Морозкин. – Я тебя им просто продам, возьму кучу бабок, уеду в Америку, а они там тебя сами натренируют. Но ты тоже внакладе не останешься, отстегну и тебе процентов пять… Хотя нет, не буду отстёгивать, они же тебе платить будут, кормить тебя будут сырой селёдкой, чтобы хвост больше рос, так что, я думаю, ты и без этих процентов жить будешь круто!

– В какую Америку?! – заорала Наталья. – Какие проценты? Морозкин! Вытаскивай меня отсюда!

Морозкин перенёс Наталью на диван. Он уже заметно разгорячился перспективой непыльной и прибыльной затеи, а Наталья была явно испугана. Они орали, обзывая друг друга всеми словами, которых нет в толковых словарях. Наконец, Морозкин хлопнул дверью, ушёл. Но очень скоро вернулся – видимо, добежал до ближайшей автобусной остановки и списал номера с цирковой афиши, потому что сразу принялся звонить. В цирке, видно, подумали, что он сумасшедший. Морозкин обругал их и преданно пообещал своей бывшей жене:

– Ничего, Наталь, я тебя пристрою! Ты у меня такие бабки будешь получать, в соболях будешь ходить! Я тебе такой оклад устрою! Они заплатят!

И снова ушёл.

Наталья полулежала на диване и восхищённо разглядывала своё новое приобретение. Хвост тяжело свисал, переливался.

– Слышь, Сань, красота-то какая! Так светится, как шарики, вот эти, зеркальные, на дискотеке. Красота-а. В жизни такой красоты не видала. И как это ж вот так возможно? Это ж чудо, Сань, настоящее чудо. У бабы хвост вырос! Хе-хе, вот на…

Хвост действительно был замечательный – все цвета радуги в каждой чешуйке! Наталья пыталась поднимать его, опускать, двигать им в разные стороны.

– Вот как будто… будто… – пыталась выразить она свои новые ощущения, – будто позвоночник отрос, а на конце там… – шлёпала она плавниками, – две такие фигулины…

Но скоро Наталья опять завыла:

– Ой, чё ж я теперь делать буду-у! Это ж я теперь и с мужиками не смогу! И на работу – никак! Как же мы с Эдечком теперь жить-то будем, мамка у него теперь безногая!..

– Ничего, Наташ, можно надомную работу брать, вязать, например, или из бисера разные украшения и торшеры делать, – пыталась успокоить я. – А полы мыть и еду готовить, хочешь, я тебе буду…

Потом появился Морозкин с каким-то парнем, который нёс наготове цифровой фотоаппарат. Наталья так выпучила на них глаза, что и впрямь на первых фото получилась как русалка, которую застали врасплох, а нырнуть ей некуда.

– Вот, это моя жена! Мы с ней в Московском цирке скоро будем свой номер ставить! – гордо объяснил парню Морозкин.

Но парень не удивлялся – наверное, подумал, что Морозкин – фокусник, а Натальин хвост – цирковой реквизит.

– Да, классно… – сказал он, сделав несколько снимков с разных ракурсов. – Ну, все, хватит тебе, наверно, пошли?

И они ушли.

– Морозкин! – только и крикнула Наталья вслед, опомнившись. Но дверь за ними уже хлопнула. – Санька! Он же меня продаст! А эти сволочи сожрут меня, как какую-нибудь селёдку, или замучают, как дрессированную обезьяну! Чё ж мне теперь делать-то, а? Ведь я ж одна-одинёшенька, и помочь-то мне некому, и укрыться мне негде, я ж теперь и как баба даж никому не нужна!

Наталья ревела.

В довершение всего она вскоре ещё обнаружила, что хвост без воды начинает вянуть, чешуя на нём блёкнуть, и, ворча:

– Господи, это ж я ещё и тухнуть скоро начну… – она столкнула себя с дивана, шлёпнулась на пол и, тяжело напрягая руки, скребя чешуей о неровный паркет, поволокла «свой тюлений зад» в сторону ванной. Я налила в ванну воды и помогла Наталье подняться и перевалиться в неё.

– Эх, всё-таки как хорошо я жила, – вздыхала она, вспоминая вчерашний день…

Наталья пролежала в ванне весь вечер и сказала, что спать она здесь не сможет, что её уже тошнит от воды, и хоть нижняя часть её рыбья, верхняя осталась человечьей и от такой сырости уже скоро начнёт гнить. Переваливать её обратно из ванны было куда сложнее. Я поставила в ряд табуретки – одну прямо, другую на бок, – настелила на них одеял от самой ванны до пола, и по таким ступеням Наталья с моей помощью кое-как сползла на пол. Обернувшись покрывалом, докарабкалась она до дивана, влезла на него и укрыла пледом свой хвост.

– Сань, а может, утром я опять человеком стану, а? – с надеждой спросила она. И попросила меня остаться на ночь у неё.

Она долго возилась и вздыхала – ворочаться ей было тяжело, но всё же, утомлённая таким нелёгким днем, наконец, заснула.

Хвост и не думал опять становиться ногами, и Наталья, поняв это утром, впала в глубокие мрачные раздумья.

– Всё, может, и было бы хорошо, но ведь этот козёл меня вправду продаст, – заключила она. – Обезьяной я быть не хочу, рыбой тоже не могу. Не смогу я так валяться – всё равно протухну. Санька! Неси топор и водку… А сама проваливай! Иди с подружками погуляй…

Никуда я не пошла. Хлопнула входной дверью, а сама засела у себя в комнате.

Долго-долго было тихо. И я подумала, что Наталья водки выпила и заснула. Тут пришёл Морозкин. Я открыла ему дверь и спросила:

– Ну как?

– Всё путём! – заверил он. – Даже круче, чем я думал! – И с ходу ворвался к Наталье. Я – за ним.

Наталья лежала на полу с отрубленным хвостом.

Морозкин… В общем, все его золотые мечты разом рухнули.

– Тьфу ты, дура, – наконец выругался он. – Ну какая же дура!.. Теперь уж вы тут сами разбирайтесь.

И ушёл.

Но Наталья оказалась жива. Вместо большого старого хвоста у неё появился маленький новый, и теперь она выглядела совсем по-дурацки с этим селёдочным хвостиком на тюленьем заду, зато стала гораздо легче.

Со своим отрубленным хвостом Наталья расправилась по-хозяйски. Она отрубила от него ломоть, которого хватило бы на три большие сковороды, часть я пожарила, мы его поели, и через два часа, выяснив, что мы живы и даже не отравились, она впихнула хвост в самую большую сумку, какая нашлась, и отправила меня на рынок. На рынке я должна была найти то место, где Наталья когда-то сама торговала рыбой, спросить Жана (такой здоровый рыжий грузин) и только ему лично передать от Натальи привет и её рыбий хвост. Сказать Жану, что это Натальин брат с Сахалина привёз, что рыба очень вкусная и что её срочно надо продать.

– Скажи, что это самая большая атлантическая какая-нибудь синдерелла, – наставляла меня Наталья. И я всю дорогу думала, как же мне обозвать этот хвост поправдоподобней…

К счастью, Жану было не до меня. Он тут же выложил хвост на прилавок и воткнул в него свободный ценник, на котором значилось «судак», на чём я его поблагодарила и с ним попрощалась.

Морозкин больше не приходил. Наталье было тяжело без движения и тесно в ванне, несмотря даже на то, что она несколько укоротилась, наоборот, её стало мучить несбыточное желание о свободе в большой воде. Я, чтобы её отвлечь, читала ей о русалках.

– Эх, Санька, – наконец сказала она мне. – Всё это сказки. Вот если б ты сказала, что на самом деле русалки где-то есть…

– Ну, как же, – ответила я. – В Чёрном море живут фараонки, полулюди-полурыбы, ещё с тех времён, когда Моисей выводил людей из Египта…

– Да ну? Прямо вот сейчас живут? Прямо такие же, как я вот?

– Конечно.

– Ну надо же, сколько ж чудес-то, оказывается, на свете. А я вот жила и не знала ни про какие чуды, а они-то и вправду есть?!. А я ведь и на море-то ни разу не была, Санька! А ведь там, наверное, как хорошо!.. Постой, а мужики-то там тоже есть?

– Конечно, есть.

– Хвостатые?! – захихикала Наталья. – А как же они, хи-хи-хи, это… как рыбы, что ль? Хи-хи-хи. Ну-ка, Сань, найди-ка мне картинку, как рыбы размножаются! Ха-ха-ха!

– А что искать – икру мечут.

– Икру? – И Наталья захохотала во всю мочь. – Это что, я теперь икру метать, что ли, буду? Хо-хо-хо-хо! Найду себе фараона и буду икру метать! Ха-ха-ха-ха! Вот умора-то! Хе-хе-хе-хе!

И она так хохотала, так хохотала, что сползла на пол и там продолжала хохотать… до самого вечера.

В этот вечер как раз и вернулись мама и отчим и, увидев Наталью в таком состоянии, всю ночь звонили и дозвонились-таки её брату, который рыбачил на Сахалине. Через три дня брат прилетел на самолете и забрал Наталью с собой на море.

Прошло почти полтора месяца, и от Натальи наконец-то пришло письмо, даже на конверте она подписала: Саньке Черновой от фараонки Морозкиной Натальи. Она писала, что нашла уже себе одного фараона, порядочного, разведённого, что живут они хорошо – торгуют икрой на базаре – и что скоро, как только получше они друг с другом обживутся, она заберёт Эдёчку к себе. Ну вот, а моя мама говорила, что она умерла от белой горячки!

Ксения Драгунская

Бабушка

В кармане у папы хрюкнуло и квакнуло. Папа достал айфон и прочёл письмо от Алисы Тарасовны, моей классной руководительницы.

– «Уважаемый Даниил Никитич, обратите внимание, что Ваш сын Кузьма на уроках не активен, не слушает материал, всё время о чём-то думает…» На то и ребёнок, чтобы думать, – сказал папа и сунул айфон обратно в карман. – Не макакёнок же… Ну, рассказывай, о чём ты думаешь? – спросил он меня.

– Я думал, как бы вывести такую породу собак или, наоборот, породу машин, чтобы… В общем, как бы так скрестить машину, желательно пуленепробиваемую, и собаку? Тогда, во-первых, мы получим пуленепробиваемую собаку, а во-вторых, машину, которая сама отряхивается от снега, дождя и грязи. Вот об этом я и думаю всё время, а Алиса Тарасовна только мешает.

– Какой же ты молодец! – обрадовался папа. – Скрестить машину и собаку – отличная мысль! – Он очень добро посмотрел на меня, и я понял, что сейчас он скажет мне самое приятное. И он сказал: – Ты просто весь в бабушку!

Да, самый нормальный человек из моих родственников и вообще всех знакомых взрослых – это бабушка! Ни у кого такой бабушки нет…

Например, когда моему папе было семь лет и его бабушка ещё называлась просто – МАМА, перед тем, как идти в школу, ровно тридцать первого августа, она провела с ним такой разговор:

– Сынок, завтра ты пойдёшь в школу, а это, между прочим, не сахар. Весёлого мало, прямо скажу. Но ты не беспокойся. Всё будет хорошо. Если тебе на уроке станет скучно или что-то не понравится, не шуми и не мешай учительнице. Тихо и спокойно встань, собери вещи, вежливо попрощайся и иди домой. А если тебя будут пугать завучем или директором – не обращай внимания. Я, твоя мама, гораздо главней директора и завуча. Так что никого не бойся. И когда начнут грозить, что выгонят из школы, тоже не переживай. Запомни – школ на свете много. А ты у меня один.

И папа пошёл в школу.

Там всё было довольно нормально, не считая того, что бабушка терпеть не могла ходить на родительские собрания. То есть она старалась, конечно. Честно шла. Но в последний момент передумывала. Один раз папа вёл её в школу за руку, и всё было в порядке, но в последний момент, уже прямо в классе, бабушка превратилась в кошку, прыгнула на шкаф и оттуда урчала с подвыванием, поглядывая на учительницу не очень добрыми глазами.

Тогда учительница сказала, что сама придёт поговорить с родителями, прямо домой. Бабушка честно навела порядок, приготовила обед из трёх блюд, нарядилась во всё приличное, а сама подговорила дедушку превратиться в большого лохматого барбоса и не пускать учительницу на порог…

Но папа учился в школе довольно долго, года два или три, пока однажды, тёмным зимним утром, глядя в окошко, как папа, маленький, с рюкзачком на спине, переходит улицу и шагает сквозь вьюгу, бабушка не подумала прямо вслух:

– А что, собственно, в этой школе такого уж интересного и важного, что маленький ребёнок должен туда идти почти что ночью, в мороз минус двадцать градусов? Ну чего уж такого может ему рассказать эта тётя? Вообще, что видели учителя в жизни? Учителя – это люди, которые заканчивают школу, поступают в институт, откуда идут на практику в школу, а потом заканчивают институт и идут на работу. Куда? В школу. Что интересного они могут рассказать? К тому же, как известно, учителя питаются шторами, а это не очень-то полезно для умственной деятельности.

– Откуда ты знаешь, что учителя едят шторы? – удивился дедушка.

– А почему, по-твоему, всё время собирают деньги на шторы? Когда я училась в школе (а бабушка, кстати, училась в той же школе, что и папа), каждый год собирали деньги на шторы. И теперь то же самое. Каждый год! Куда они девают шторы? Жуют, конечно же! Учителя питаются шторами, а в шторах маловато витаминов.

Но выбегать за папой на тёмную утреннюю улицу и не пускать его в школу бабушка не стала. Всё само устроилось.

На уроке учительница стала ругать одного там Аркашу за то, что он один до сих пор не сдал деньги на шторы. Папа видел, что Аркашка вот-вот заплачет от стыда и от обиды. Тут-то папа и вспомнил, что ему говорила бабушка перед первым сентября. Папа быстро собрал свой рюкзак, вышел из-за стола, тихо сказал Аркашке: «Ничего не бойся, пошли отсюда», – и стал собирать Аркашкины вещи.

– Так, это что ещё такое? – спросила учительница. – Далеко собрались?

– Мне мама разрешила уйти, если что-то не понравится, – вежливо ответил папа и надел на Аркашку его рюкзак. – А мне вот очень сильно не нравится, что вы Аркашку ругаете. Потому что у него одна только мама, и они бедно живут. Небось Надю Собачатинову никогда не ругаете…

(В одном классе с папой училась дочка директора колбасных заводов, и её привозили на машине с охранником.)

– Правда, – сказала эта самая Надя. – Ругайте лучше меня, если очень хочется, а Аркашку ругать – нечестно и несправедливо! И вообще – куда вы шторы каждый год деваете?

И Надя тоже стала собирать свой розовый девчонский портфельчик.

– Точно! – решили все, собрались и ушли, вежливо попрощавшись.

Родители некоторых папиных одноклассников обиделись на нашу бабушку – ведь надо было куда-то девать детей, в другую школу. К тому же все дети почему-то очень хорошо запомнили, что в школе должно быть интересно. Если скучно и неприятно, надо встать и уйти. И поэтому запихнуть их в какую-то скучную школу со злыми глупыми учителями было уже невозможно.

И бабушка придумала новую школу. Такую, где географию преподавал бы капитан дальнего плавания. Для изучения зоологии часто ходили в зоопарк. Литературу пусть преподаёт настоящий писатель, который любит и понимает слова, математику с физикой и химией – настоящие учёные, которые обожают все эти пробирки, циферки и штучки. А изучать иностранные языки можно поехать в разные страны. Или к нам гостей оттуда пригласить. И вообще, в школе должны работать только те, кто хочет быть с детьми и их учить, а не те, кого просто больше никуда не взяли.

Такую школу бабушка придумала, и оставалось только её организовать.

Однажды на Новый год, вообще без пятнадцати минут двенадцать, бабушка оглядела ёлку с подарками, полный угощений и вкусностей стол и скомандовала всем идти на улицу – вдруг там кто-то гуляет, кому негде встретить Новый год, и мы их сейчас пригласим в гости.

Все вышли на улицу. Там никого не было. Только светофоры перемигивались и уличные ёлки светились, а кругом валялся мусор от салютов и фейерверков. «Ну вот, что ты всегда выдумываешь, все уже сидят по домам, люди живут хорошо, весело и все встречают Новый год», – сказал дедушка, и все ушли.

Бабушка побыла на улице ещё немножко и привела большого барбоса в ошейнике – наверное, он испугался грохота от салютов и сорвался с поводка – заплаканную девушку в ватнике поверх длинного прозрачного платья и дядьку, который не мог самостоятельно вылезти из сугроба. Этот дядька сразу захрапел и храпел до самого утра. А заплаканная девушка как-то развеселилась и спела песенку под гитару. Пса через два дня забрали хозяева и дали бабушке вознаграждение. Девушка помирилась с женихом и пригласила бабушку на свадьбу. А пьяный дядька оказался начальством. Утром, когда все спали, он ушёл, а потом прислал письмо. Спасибо, люди добрые, что вынули меня из сугроба, куда я попал совершенно случайно, и выпил-то всего ничего, это всё давление, экология… И подпись – первый помощник начальника по вопросам содействия противодействию. Что-то такое. Он так расчувствовался, что помог бабушке построить правильную школу. Ну, ту, где работают только те, кто хочет быть с детьми, а не те, кого больше никуда не взяли. А на оставшиеся деньги построила кафе, чтобы там всё стоило дёшево, для стариков, зверей и детей.

Оно до сих пор работает.

«В ребёнка надо вкладывать, – говорила бабушка. – Вкладывать вкусности, сюрпризы, подарки, поездки к морю… Вкладывать в ребёнка надо побольше чудесного и приятного, а не трясти у него перед носом учебниками и нотными тетрадками!»

Когда папа болел в детстве, бабушка лечила его щенками и котятами. Просто пошла куда-то и вернулась с целой охапкой котят и щенков. Когда я представляю себе эту охапку, мне уже становится весело и приятно. А папа вообще тут же выздоровел, просто от радости, от приятной неожиданности и сюрприза. Да если играть со щенками и котятами, гладить их и прижимать к простуженному организму, то выздоровеешь гораздо быстрее, чем от лекарств. А если дышать котятами и щенками, запахом их тёплой шёрстки – то вообще никогда не заболеешь. Слух про лечебных щенков и котят пошёл по белу свету, и в городе стало гораздо меньше бездомных животных.

Бабушка и папа, когда он был маленький, ставили капканы на гостей, которые приезжали к ним на дачу в деревню. На самых любимых, конечно. Например, на Дмитрия Владимировича. Он умный, добрый, у него очень красивый голос, и этим голосом он всегда рассказывает только интересное. Ни разу ничего скучного не рассказал. Или на дядю Юру и тётю Зою Нечипоренко, с ними весело и хорошо, и тётя Зоя – очень угощательная, столько всяких вкусностей готовит! На этих гостей папа и бабушка ставили капканы, чтобы они подольше не уезжали. Но те гости, на которых капканы не ставились, начали обижаться. Решили, что их меньше любят. И пришлось ставить много капканов, чтобы хватило на всех гостей. По участку и дому ходили толпы пленных гостей и звякали капканами на ногах. Снять капканы они не умели, а с капканом далеко не уйдёшь и на машине рулить неудобно. Капканы папа и бабушка делали из дыроколов.

Бабушка знала рецепт от грустного настроения. Рецепт этот ей передала одна старушка. Это было очень давно, когда в нашем городе было навалом старушек. Тогда ещё не вышел приказ, что в столице должны жить только молодые или те, кто нарядно одет и хорошо выглядит. Этот приказ вышел, кажется, перед каким-то чемпионатом мира или Олимпиадой, и всех старичков куда-то девали. Ну вот. Давным-давно старички и старушки спокойно расхаживали по городу, сидели на лавочках или продавали возле метро у кого что было – яблоки, солёные огурцы, варежки… Бабушка тогда училась в институте, шла к метро и встретила там маленькую старушку с корзинкой яблок.

– Хотите, я у вас куплю все яблоки, то есть заплачу за целую корзинку, а себе могу вообще ничего не брать, вы ещё кому-нибудь продадите? Это я в смысле, чтобы вам помочь, ведь старые люди живут бедно… – предложила бабушка старушке.

– Что ты, дочка, – ответила старушка. (Ведь бабушка тогда была ещё почти маленькая, после школы, и вообще тогда люди часто называли младших дочками или сынками, да, да, такое было.) Яблочки свои я не продаю, а дарю всем, кто хочет.

– Почему? – удивилась бабушка.

– Потому что мне грустно. А когда грустно, надо кому-нибудь что-нибудь подарить… Тут же печаль пройдёт. А от денег – какая радость?

Бабушка запомнила это на всю жизнь. И когда ей вдруг становилось грустно, она пекла большой пирог и шла на улицу всем его раздавать. Все очень удивлялись, а бабушка радовалась. А если могла, то даже покупала специальные подарки. Так, например, дедушке она, когда вдруг загрустила, подарила настоящий тягач с прицепом. То-то дедушка обрадовался… От радости он разрешил бабушке взять с помойки бородатую собачку. Её назвали Мусорский. Из мусора потому что.

«Запомни, когда становится грустно, лучший способ развеселиться – это что-нибудь кому-нибудь подарить», – говорила бабушка. Мы с папой и мамой теперь всегда так делаем.

Когда на зиму бабушка, дедушка и папа уезжали из деревни, бабушка оставляла гостинцы и письмо для воров. «Товарищи воры», – писала бабушка, объяснявшая папе, что слово «товарищи» очень подходит ворам, так давным-давно кричали друг другу жулики, нападавшие на караваны с товарами» – «товар ищи!». «Товарищи воры, вот вам бутылка вина, пачка макарон и две банки консервов. Ведите себя прилично. Поели – и убирайтесь вон»! Самое интересное, что никакие воры не приходили. Один раз залез какой-то чудак, смотревший старинные диафильмы. Он, кстати, починил выключатель и забыл кепку. Но больше не возвращался.

Однажды у папы, когда он ещё не был папой, а был просто мальчиком, наступил день рождения. Пришли гости и родственники, только бабушки, в смысле мамы мальчика-папы, всё не было и не было. И вот когда все уже совсем заждались, к воротам дома (дело было летом в деревне) подъехал грузовик, целая фура, доверху полная старых автомобилей. Вот это было подарок так подарок! Папа, как любой нормальный парень, обожал машины. И он с друзьями стал в них играть, чинить, красить, из двух маленьких машинок бабушка сделала клумбы, а в старом маршрутном такси поселились бродячие кошки.

Бабушка тоже любила машины. Она называла их «машинки» и считала, что они живые и понимают всё. Каково это – состариться, стать ржавым, некрасивым или даже вообще без колёс, стоять где-нибудь в дальнем углу под снегом и ждать, когда увезут под пресс…

Нет, никакого пресса, машинки должны быть с людьми, и если не могут ездить, то пусть просто так живут в саду, радуют мальчишек…

Бабушка вообще всегда собирала всё старое и лишнее. Она считала, что старое и лишнее – это как раз самое нужное и важное. Однажды рано утром бабушка возвращалась домой из гостей, шла через парк и увидела на скамейке большого крокодила из ярко-зелёного плюша. Здоровый, во всю длину скамейки, немножко облезлый, но всё равно очень симпатичный. Грустный только. Ясно, что кто-то его нарочно забыл, чтобы выбросить. И бабушка взяла его с собой. Заскочить домой, крокодила положить, не было времени. И бабушка так и таскала его целый день повсюду. А ведь надо было к доктору за справкой, что всё в порядке с головой, в полицию за новыми водительскими правами, в телевизор дать интервью и в Государственную думу. И всё у неё хорошо в этот день получалось, с крокодилом в охапку. А крокодил потом поселился в деревне, в кресле-качалке у печки…

«Надо тренироваться быстро-быстро есть курицу, – говорила бабушка. – Ведь прогресс не остановить, поезда будут ходить всё быстрее и быстрее. А есть курицу в поезде – наша национальная традиция». Когда заговорили про телепортацию, бабушка даже стала устраивать соревнования по поеданию жареной курицы на время. Ведь съесть курицу за несколько секунд, пока тебя телепортируют, это целая наука. Надо тренироваться.

Бабушка собирала купоны на скидки в косметические салоны. Кто наберёт сто купонов, тому большая скидка на пластическую операцию. И бабушка собирала, собирала… Но бабушка ничего не думала себе отрезать или наращивать. Купоны она копила, чтобы подарить папиной невесте, когда такая у него появится. Ведь невесте наверняка надо будет подрезать нос или удлинить ноги. «И она сразу поймёт, что я люблю её, как родную дочь…»

Бабушка любила деревья, собак, кошек, траву и реки. Собак и кошек особенно. Учила уважать собак и помогать им. Ведь не всех после смерти берут на небо, это надо ещё заслужить… Надо, конечно, стараться, надеяться, но быть готовым и к другому. Может быть, в один прекрасный день ты проснёшься совсем не тётенькой и не дяденькой, а голопузым недотёпой щенком, случайно уцелевшим после отстрела родной стаи… Да и вообще… Некоторые остаются на земле навсегда – в собаках, кошках, птицах и ёжиках.

Бабушка говорила, что скоро станет модно быть бедным. А для очень многих людей в нашей стране «модно» – самое важное слово в жизни.

И вот богатые будут стесняться своего богатства, всё попрячут или раздарят второпях… И у всех всего станет поровну. Старики, бездомные собаки и все дети будут есть досыта, не спеша и не стесняться…

Этого пока что ещё не случилось. Наверное, всё-таки случится, наступит. Бабушка никогда не обманывала. Она вообще такая… Лично мне ужасно жалко, что мы с ней так и не познакомились по-настоящему.

Дело в том, что мой папа сильно вдруг заболел, когда ему было двадцать два года. Прямо ну вот совсем заболел. Но тогда коррупцию ещё не побороли, и можно было договориться. И моя бабушка договорилась с Богом, что она умрёт вместо своего сына. Тогда ещё можно было так. И мой папа стал вообще как новый. Ему вот сейчас уже почти сорок, а он всё равно молодой. А бабушка умерла. Тихо так, чтобы никто сильно не огорчался. Тихо очень стало дома. И на учителей никто не рычал с подвыванием.

А для нас она записала эти истории, чтобы мы всё-таки знали её и помнили.

Мы точно не знаем, где теперь наша бабушка, надеемся, конечно, что на небе, но на всякий случай всегда помогаем собакам и всем зверям. Любая собака или кошка, да любая зверюга может прийти к нам в сад в деревне или подойти на улице в городе, и мы обязательно поможем.

Однажды к нам пришла меховая рыжая собака, всех нас обнюхала, как будто проверила и пересчитала, лизнула меня в щёку прямо с причмоком и пошла дальше. Мы звали её, обещали угостить, а она обернулась, подмигнула и ушла в сторону реки…

Родион Белецкий

Хамство

Муж Гели зарабатывал довольно много. Так, что на жизнь хватало, да ещё и оставалось.

Геля любила листать цветные журналы и ходить по ресторанам и кафе. Там она подолгу сидела, пробовала понемногу незнакомые блюда и думала о том, как всё-таки удачно она вышла замуж. А ведь до этого ей с мужчинами не особенно везло. Был, например, один, который прямо во время секса спрашивал: «Хорошо тебе?»

После еды Геля доставала зеркальце и вооружалась зубочисткой. Второй год она носила брекеты, выправляла зубы.

Геля никогда не посещала один и тот же ресторан два раза. Каждый раз это было своего рода приключение, каждый раз салат «Цезарь» имел свой индивидуальный вкус.

В тот день она обнаружила новый ресторан, который, впрочем, сильно смахивал на кафе. В ресторане было мило. Но одна официантка вывела Гелю из себя. Начать с того, что она не подходила к её столику целую вечность. Хотя еду на соседние столики носили постоянно.

Наконец, когда Геля очень-очень строго посмотрела на группу болтающих друг с другом официантов, к ней направилась девушка с азиатской внешностью и с плохо выбеленными волосами. Девушка небрежно положила, или даже, можно сказать, бросила, меню на стол.

– А побыстрей нельзя было подойти?

Официантка ничего не ответила и отошла к своим. Она даже не извинилась. У Гели сразу испортилось настроение. Но уходить она не собиралась. Уйти означало проиграть. С независимым видом она пролистала меню и небрежным жестом подозвала наглую официантку. Вот в чём между ними разница. Она клиент и платит деньги. Следовательно, её просто обязаны уважать официанты. Потому что официанты – это, в сущности, обслуга, и они существуют для того, чтобы угодить клиенту. От этой мысли Геля снова повеселела и встретила наглую официантку милой улыбкой.

Официантка подошла нехотя, выражение лица недовольное.

– Заказывать будете?

– А вы как думали?

– Я никак не думала, – сказала официантка раздражённо. Геле это понравилось. «Она уже злится, – подумала Геля, – это забавно».

– Значит, так. – Геля специально делала большие паузы между словами, чтобы позлить официантку. – Я хочу зелёный чай.

– Это всё? – Официантка, должно быть, имела в виду, чего ж ты так мало заказала, денег, что ли, нет? Но Геля их злобные интонации знала наизусть. Они на неё давно не действовали.

– Да. И побыстрее, пожалуйста.

Геле понравилось, как официантка разозлилась, но не решилась ей ответить, поджала губы, пошла выполнять заказ. Геле вообще нравилось ставить обслуживающий персонал на место. Сейчас, например, она чувствовала себя победительницей.

Но через секунду Геля пожалела о том, что выбрала этот ресторан. Она заметила, что прямо перед ней через два столика сидит Трайковская.

В своё время они учились в одной школе, Трайковская училась на класс старше. В школе Геля отчаянно завидовала Трайковской и её подружкам. Все они были очень красивые, на них обращали внимание мужчины. И, судя по всему, между ними и мужчинами было много чего интересного.

Геля и все девочки из её класса стремились подражать Трайковской. Тоже начали курить и ходить на рискованные свидания. У Трайковской был безумный роман с одноклассником. И Геля, глядя на неё, тоже завела роман со старшеклассником. Почти шесть лет он потом её мучил. Она не уходила от него примерно по той же причине, по которой не уходит сейчас из ресторана. Ушла – значит, проиграла.

Закончился этот период тем, что она заставила себя выйти замуж за другого. А её мучитель предпринял нелепую попытку покончить с собой, после зачем-то поменял фамилию и исчез из Гелиной жизни.

Трайковская сильно изменилась с тех пор. Выглядела она плохо. Опухшее лицо. Не одета, а как-то глупо наряжена. Вместо бровей татуировка по контуру. Геля слышала, что Трайковская очень неудачно вышла замуж. Родила больного ребёнка, да ещё и муж от неё сбежал. Сейчас она была похожа на утомлённую жизнью тётку. Непонятно, как в школе её считали первой красавицей.

Наглая официантка стала послушной. Принесла и аккуратно поставила перед Гелей фарфоровый чайничек.

Геля пила чай и наблюдала за старой знакомой. Трайковская ни разу не посмотрела в её сторону. Она говорила по мобильному телефону. Слов было не разобрать, но было понятно, что она общается с ребёнком. Трайковская сюсюкала, кивала головой и широко улыбалась. Улыбку её Геля видела впервые в жизни. В школе Трайковская больше походила на Снежную королеву.

Убрав телефон, Трайковская встала и направилась к выходу. Путь её лежал как раз через столик, за которым сидела Геля. Стесняясь брекетов, Геля плотно закрыла рот и кивнула. Трайковская равнодушно посмотрела на неё, отвернулась и прошла мимо. Для Гели это был удар. Её обожгло внутри, как будто она выпила большую рюмку коньяка, а на глазах от досады выступили слёзы. Такого унижения она давно не испытывала. Какого чёрта она решила с ней поздороваться? Ей что, плохо сиделось? Какая сволочь эта Трайковская! Какая она сама дура!

Геля жестом подозвала наглую официантку.

– Я вас слушаю, – вежливо сказала та, подходя.

– Вы почему мне счёт до сих пор не принесли? Я же вас просила!

– Вы ничего не просили.

– Неужели? Мне-то лучше известно, что я делала, а что нет! Менеджера вашего позовите.

Появился менеджер – бледный молодой человек в рубашке, один рукав короче другого. Геля пожаловалась на официантку и на «отвратительное обслуживание». Менеджер согласно кивал, но отказывался смотреть Геле в глаза. Когда он ушёл, Геля специально выгребла из сумочки всю мелочь и назло расплатилась за зелёный чай исключительно мелочью.

Когда, стоя возле гардероба, Геля надевала пальто, она увидела, как к ней решительно направляется официантка с выбеленными волосами. Геля испугалась и сделала несколько маленьких шагов назад. Официантка подошла к ней совсем близко, высыпала со звоном монеты на деревянную стойку гардероба и сказала:

– Сдача.

Гардеробщик, глядя на это, мерзко усмехнулся.

Дома Геля пожаловалась мужу.

– Ну что я могу с ней сделать? – усмехнулся муж. – Не убивать же её.

Он не помог. У него не было времени. У него никогда не было времени.

Татьяна Тронина

Одержимость

Ира росла в очень хорошей, интеллигентной семье. Папа был врач, мама – учительница. Жили бедно (советские ещё, дефицитные времена!), но весело. Летом ходили в походы с палатками, зимой – всей семьей вставали на лыжи. Сдавали макулатуру, добывали дефицитные книжки – Дрюона, Дюма, Пикуля, Ефремова… Читали, чуть не вырывая их друг у друга из рук – такими жадными были до всего нового, интересного! Выписывали кучу газет и журналов и тоже прочитывали их от корки до корки.

Иру все окружающие считали и умницей, и красавицей, что редко случается. Во-первых, отличница, окончила школу с золотой медалью, поступила сама, без блата, на филологический факультет МГУ. Во-вторых, высокая, фигура спортивная, черты лица идеальные, очень женственные (как у популярной в то время молодой актрисы Алферовой, Ириной тёзки). Длинные, густые, тёмно-каштанового оттенка, чуть вьющиеся волосы (так трогательно выглядели эти завитки, когда Ира укладывала волосы вверх!).

В-третьих, и в-главных, – юная девушка на фоне своих сверстниц выделялась тихим нравом и скромностью.

Словом, и родители, и все окружающие прочили Ире необыкновенное будущее. Такая просто обязана стать счастливой и выбрать себе в спутники наидостойнейшего молодого человека. Конечно, после того, как девушка окончит университет.

Но случилось странное.

Осенью, когда Ире только-только исполнилось восемнадцать, она влюбилась в работягу. Да-да, в самого настоящего работягу из автомастерской.

Дело было так – Ира после лекций в университете возвращалась домой. Вышла из метро, встретила подружку, а та направлялась в гараж к деду (ключи дома забыла, а родители на работе). Тому, как ветерану войны, недавно выделили гараж для его «Запорожца».

Подруги отправились к деду вместе. Нашли его, подружка раздобыла, наконец, ключи. Но остались – дед хвастал гаражом и машиной, девушки с прилежными улыбками слушали старика.

Надо отметить, что гаражи эти, находившиеся на заднем дворе многоквартирного дома, были своего рода мужским клубом. Тут собирались автолюбители, чинили своих железных коней, болтали за жизнь, выпивали (но культурно все, не алкаши же какие подзаборные!) и играли в домино.

Пока Ира слушала излияния подружкиного деда, она невольно наблюдала за компанией, собравшейся вокруг столика с домино, неподалёку.

Ясный, тёплый октябрьский денёк. Солнце, листва ещё не успела опасть – и переливалась золотом на ветру. И среди прочих людей, невыразительных и скучных, он, молодой мужчина, с насмешливой улыбкой на лице. Сначала слушал, как говорит что-то его товарищ, потом выругался нехорошим словом и расхохотался.

Ира не считала себя кисейной барышней, многое понимала, обо всём знала (в теории, конечно), в обморок от грубостей жизни не падала, просто инстинктивно сторонилась их. Обходила неприятных людей, пропускала мимо ушей забористые фразы, отворачивалась, когда замечала что-либо непристойное. Грязь не прилипала к ней.

Но тут… С Ирой случилось нечто, когда она услышала это переперчённое словечко, произнесённое молодым мужчиной.

Ей показалось, будто её насквозь пронзила тонкая, острая игла – и больно, и сладко… А потом игла медленно вышла наружу, оставив после себя ощущение мучительно сжимающейся пустоты. Никогда подобного с Ирой не случалось! Жила в душевной невинности, а тут вдруг – раз, и потеряла её, впервые ощутив тёмный, страшный и манящий зов своей женской сущности. Ира передёрнула плечами, едва сдержав стон – не хотелось уже возвращаться в привычный, скучный мир.

– Что с тобой? – удивленно спросила подружка.

– Так, озноб какой-то, – соврала Ира.

А сама продолжала смотреть на молодого мужчину – уже вполне сознательно, с жадным интересом. Ведь они были теперь связаны невидимыми нитями…

Ему на вид было лет двадцать пять – двадцать семь. В джинсах, модной кожаной куртке. Руки держал в карманах джинсов, ноги чуть расставлены – поза непринуждённая, нахальная. Вообще, всё в нём было нахальным, хулиганистым, вызывающим – помимо модного прикида, ещё неформально длинные волосы – до плеч, смуглая кожа, цыганистые тёмные глаза, чёрные брови… И белоснежные крупные зубы.

Судя по матерку – уж точно не из интеллигентов!

Молодой волк. Опасный зверь. Опасный и невероятно желанный…

Ира потеряла голову. Она думала только о нём, о белозубом хулигане. Повадилась ходить в тот двор, якобы гуляла со своей собачкой – рыжим шпицем.

Молодой мужчина её заметил, и они познакомились.

Звали его Сергей. Автослесарь. Потому и в гаражах часто пропадал, возился с чужими машинами. Хотя совсем не бедный, при деньгах (гегемон же!). А всё потому, что не дурак был выпить-погулять, а гаражный люд расплачивался бутылками.

Сергей ничего не боялся и никого не стеснялся, имел фарцовщиков в друзьях. Жил в своё удовольствие, по принципу «ты – мне, я – тебе», как многие в те времена жили.

Иру всё это дико смущало, вызывало ужас и отвращение и одновременно – восторг. Она ещё никогда не испытывала подобных чувств. И точно бабочка летела на огонь, не думая о том, что может опалить свои крылья.

Сергей тоже влюбился в Иру, наверное, по тому же принципу – противоположности притягиваются. Но его любовь не имела ничего общего с тем, как представляла себе любовь (в теории) Ира. И совсем не о таком женихе мечтала раньше романтичная девушка. Весь её прежний мир полетел в тартарары.

Сергей – грубый не только в словах, но и в поступках. Но чем грубее и циничнее он был, тем сильнее заводилась Ира. Она позволяла ему абсолютно всё, потому что только так чувствовала дикое, ни с чем не сравнимое, острое наслаждение… Какой, к чёрту, романтизм, какие ещё вздохи при луне и совместные прогулки, взявшись за руки…

Тем более что пальцы у Сергея были чёрные, с навек въевшейся в поры сажей и ещё чем-то там автомобильным, едким, химическим. Жёсткие, с железными заусенцами пальцы. И вот этими пальцами он впивался в Иру, играл на ней, словно на некоем музыкальном инструменте, – а она вибрировала и дрожала, чуткая к каждому прикосновению.

Уже при первом знакомстве, когда Ира с Сергеем крутились в замкнутом пространстве гаражей, кустов и решёток, обвитых багровыми лианами дикого винограда (а несчастный шпиц тащился, упираясь, за парочкой), – молодой мужчина позволил себе многое, очень многое. Но Ира и не думала сопротивляться, протестовать. Она молчала, покорно закусив губу, и только вздрагивала, когда Сергей слишком сильно сжимал её своими железными ладонями. На втором свидании Сергей повёл Иру в квартиру своего друга. Там все и случилось, окончательное.

Ира не жалела ни о чём и ни о чём не думала. Её словно сама судьба влекла за собой – а разве судьбе можно сопротивляться? Так надо.

Родители Иры были в шоке. Их девочка связалась с плохим парнем! Как, почему? Что они упустили в воспитании? То, что Сергей являлся именно «плохим парнем», ни у кого не вызывало сомнений – ведь именно такой образ рисовало советское кино: в импортных шмотках, с наглой улыбочкой, патлатый. И ещё момент – пусть и носил Сергей почётное звание «гегемона», но пропасть между сытыми работягами и нищей, но гордой интеллигенцией существовала всегда, эта пропасть даже при советской власти не смогла затянуться.

Учёбу Ира забросила, а в скором времени забеременела.

Их в срочном порядке поженили. Сергей по-своему любил Иру, но о браке не думал. Просто отец – его, Сергея, отец – заставил сына. Будущий свёкор, начальник цеха на заводе, мечтал о внуках и о том, что девушка из приличной семьи исправит молодого негодяя, его сына.

Новоиспечённую семью поселили в квартире Ириной бабушки, сама бабушка добровольно переселилась к Ириным родителям, в однушку.

Первое время Ира с Сергеем жили в ладу, но потом, когда любовная горячка прошла, Сергей заскучал, стал чаще пропадать из дому. Ира, на сносях уже, бегала за ним, проверяла и ревновала. Но к чему-то особо серьёзному придраться не могла, Сергей ловко заметал следы.

Родилась девочка, Маша. Сергей на радостях ушёл в запой и пропадал где-то целую неделю. У Иры от огорчения чуть не пропало молоко…

Потом потянулись утомительные, долгие дни – когда молодой маме ни сна, ни отдыха. Сергей гордился дочкой, любил её, но как от отца от него никакого толку не было.

Однажды Ира, вконец замученная, послала мужа на детскую кухню, хотя обычно сама туда ходила по утрам, с коляской. А тут уж совсем силы кончились.

Сергей ушёл из дома, а вернулся… в два ночи. Пьяный, грязный. Вывалил из карманов куртки смятые пакетики с молоком и кефиром, произнёс с гордостью:

– Вот, Ируська, принёс твой заказ!

Ира ахнула, заплакала и обозвала мужа скотиной. Сергей страшно обиделся. Он ожидал, что его похвалят за усердие. От обиды он ударил Иру по лицу, сломал ей нос.

Ира, в крови и слезах, убежала с Машей к родителям.

Через две недели Сергей появился там. Стоял на коленях, извинялся, звал Иру обратно (позже выяснилось, что свёкор, обожавший внучку, заставил сына это сделать).

Родители отговаривали Иру, но она их не послушалась. Она смотрела на Сергея и ничего не могла с собой поделать… Она вернулась к мужу.

Некоторое время молодые супруги жили спокойно. Маше был год, когда Ира почувствовала странные симптомы. Побежала к доктору, и выяснилось, что у неё – нехорошая болезнь. Излечимая, слава богу, но стыдобища-то… Откуда она, эта болезнь? Ведь в жизни Иры был лишь один мужчина – Сергей. Она немедленно поделилась этим фактом с докторшей.

– От мужа-кобелюки, от кого… – хмыкнула венеролог, пожилая тётка, навидавшаяся всякого.

Ира была в шоке. Конечно, Сергей часто задерживался, а то и вовсе на несколько дней пропадал из дому. Да, он был любителем выпить, посидеть в компании… Но с мужиками же! Откуда в их компании женщины, да ещё лёгкого поведения, совсем пропащие, если подобной гадостью болели? Ира всё-таки не верила в то, что муж ей может изменять, да ещё со столь отвратительными созданиями.

Теоретически, рассудком, Ира знала, что мужчины изменяют. Но сердцем поверить в то, что её обожаемый Сергей способен на это… Как он мог променять её, чистую, верную, любящую, – на какую-то…

Сергей всё отрицал. Он боялся отца. Ире заявил – не виновен. Пил, да. С мужиками в автомастерской. Много пил. «А там, во дворе, перед ремонтным цехом, такая грязь, ты видела, видела? Я упал прямо в лужу. Датый же был… А чего, не имею права, что ли? На свои же пью. Работаю, как вол, вот этими руками! Ты дома сидишь, отдыхаешь как на курорте, а я пашу на вас с Машкой! Ну, лежал я в этой луже. Мужики меня потащили под навес. По земле, по грязи по этой, по всем лужам. Ты видела, видела, в каком виде я пришёл тогда? Сама меня свиньей обозвала… А чего в той грязюке водится, какие бациллы – представить страшно! Там, видно, в той луже, и подхватил инфекцию!»

Ира про то, что венерические болезни можно подхватить бытовым путем, слышала. А что, ведь правда, в автомастерской такая грязь, что немудрено заболеть…

И она – поверила. Простила. Поклялась ничего не говорить свёкру.

Вылечились оба. Сергей даже завязал с алкоголем на время – видимо, сам напуган был. Ира ходила счастливая.

А потом… Как-то муж задержался, Ира привычно легла спать с Машей. Среди ночи открыла глаза – вроде какие-то звуки с кухни. Сергей вернулся наконец?

Ира встала, на цыпочках побежала туда. Открыла дверь и ахнула. Своими глазами увидела то, во что боялась поверить. Голая задница мужа. И отвратительная, красная, с зажмуренными глазами рожа какой-то девахи. Прямо на полу ведь! Ира схватила нож, лежавший тут же, в раковине. Деваха открыла глаза, заорала, столкнула с себя Сергея…

Ира бросилась с ножом на соперницу.

Крик, грохот, звон разбитой посуды… Сергей выхватил у жены нож, не дал свершиться смертоубийству. Соседи вызвали милицию. Но толку-то – стражи порядка приехали, посмотрели, пожурили Сергея. Забирать никого не стали. Деваха убежала, Сергей остался.

Ира тут же, в горячке, хотела отравиться – он опять не позволил. Избил – за то, что кайф ему обломала, и за то, что дурила.

Дальше… Дальше потянулись несколько лет липкого кошмара. Сергей пил, гулял, поднимал руку на Иру. Она терпела – а что делать, никуда же не денешься? И продолжала любить его. Ничего не могла с собой поделать, хотя уже понимала, с кем связалась и чего ещё можно ждать от этого человека. Больше Ира уже ничему не удивлялась.

Работала Ира в садике – в том же, куда ходила Маша. Потом Маша пошла в школу, а Ира осталась воспитательницей в том же саду. У нее была мечта – получить высшее образование. Но откуда свободному времени взяться? Или на заочное пойти? Но Сергей не позволил. Как это так, он без образования, а жена чего, самой умной решила стать?

В стране тем временем происходили перемены. Перестройка, гласность, плюрализм. Митинги. Пустые полки в магазинах.

Сергей продолжал пить, хотя водку достать теперь было практически невозможно. Он, пока трезвый, все ещё красавцем смотрелся… Всё ещё любил импортные шмотки, пижон.

Но постепенно деградировал. Стал опускаться. Когда понял, что либо на шмотки надо тратиться, либо на водку, перестал следить за собой.

Ира его бесила. Она тоже от такой жизни не хорошела. Вечно на нервах, взвинченная, готовая в любой момент отнять у мужа деньги – чтобы было на что накормить ребенка…

Когда Маше исполнилось десять, жизнь стала совсем беспросветной – Сергей поднял руку на дочь.

И вот тогда, только тогда, утешая плачущую, избитую дочь, Ира поняла, что дальше так жить нельзя. Она подала на развод, попыталась разменять бабушкину квартиру. Но не тут-то было. Оказалось, что Сергей прописал туда кучу каких-то незнакомых людей.

И бороться было нельзя, в стране царил хаос. Ира пыталась ходить по судам – бесполезно.

Вскоре мстительный Сергей и вовсе умудрился продать квартиру! Вернее, его, пьяного, заставили подписать какие-то бумаги. А он и подписал – назло жене. Квартира ушла за тысячу долларов и ящик «Сникерса». Сергей месяц пил, закусывал «Сникерсом», а потом, нищий и никому не нужный, вернулся в дом к отцу, ставшему к тому времени пенсионером.

Ира с Машей теперь жили у родителей. В однушке. (Бабушка умерла незадолго до того.)

У отца случился инфаркт, как узнал, что дочь потеряла свою квартиру, и скоро отец тоже умер. Мать заболела раком на нервной почве, но вроде вылечили её, пожилая женщина старалась, как могла, помогала с внучкой.

Жили на копейки, голодали. Гречка да картошка.

Сергей чуть не каждый вечер устраивал у дверей жены концерты, пытался ловить её на улице, требовал денег, угрожал, бил сколько раз, таскал за волосы. Однажды ворвался в дом, когда Маша в школе была, а мать – в очереди стояла, в гастрономе, и… Лучше не вспоминать.

Однажды Ира, доведённая до самого дна отчаяния, села и задумалась. И мысли её были самые горькие. Это ведь её вина во всём происходящем, не Сергея. Тот с самого начала негодяем и пьянчужкой являлся. Но зачем она связалась с ним, зачем? Ведь с самого начала было ясно, что он не исправится, что ничего хорошего не выйдет.

Тем не менее она, дурочка, связалась и даже замуж за него вышла. Потери Иры из-за того, что она стала женой Сергея:

1. Так и не смогла получить высшее образование. Пусть оно и задаром в эти тяжёлые времена, когда даже академики с хлеба на воду перебиваются, никому не нужно, но как совсем без него? Себя только не уважать…

2. Потеряла квартиру, доставшуюся от бабушки.

3. Потеряла отца из-за той самой квартиры.

4. Мать стала инвалидом, не вынеся всех переживаний.

5. В сущности, в «смертный» список можно и бабушку занести, ведь последние годы старушка ютилась с родителями, без своего угла, всем пожертвовав ради внучки.

6. В буквальном смысле Ира потеряла также красоту и молодость, раньше срока постарев и потускнев внешне. Сломанный когда-то нос шарма тоже не добавлял. Здоровье тоже потеряла, почки что-то барахлили – верно, отбил их Сергей. Теперь синюшные мешки под глазами, и ничем их не запудришь. Левая рука плохо двигается из-за перелома.

7. Маша. Маша… Господи, сколько бедная девочка тоже потеряла здоровья и нервов из-за своего папаши! Теперь уроки делает на кухне, между плитой и мусорным ведром.

Вот сколько потерь…

А что из приобретённого?

Опять же, только дочь. Любимая, дорогая, единственная. Красавица. Краше матери получилась. Умница, отличница. Единственная радость!

Но ведь Ира же могла родить ребёнка от нормального мужчины… Здоровая красивая девица – окончила бы свой МГУ и нашла бы пусть не самого лучшего, но приличного парня, по крайней мере. А может, и за границу бы Ира уехала, получив высшее образование. Жила бы там припеваючи, родителей бы туда с бабкой перевезла. Вон, вся Америка на чужих мозгах живёт, и Ира бы там тоже пригодилась.

Нашла бы в США мужа, поселились бы где-нибудь в Майами, где солнце круглый год. Детей бы родили. Кстати! Надо ещё пункт с потерями добавить:

8. Не родила других детей. Да, да, по сути, Ира из-за того, что связалась с Сергеем, потеряла возможность ещё родить. Раньше боялась (второй ребёнок в семье алкоголика, куда ещё), а потом уже у самой здоровье испортилось.

«Какая же я дура, боже мой… – плакала Ира, схватившись за голову. – Что я наделала! Я же жизнь себе сломала, себе и своим близким…»

Она вернулась памятью в тот самый злосчастный день, когда впервые увидела Сергея. Да, тот был хорош собой, но что Иру тогда завело? Её завёл мат из его уст! А еще наглая улыбка, наглая поза. По сути, Ира с первого взгляда влюбилась в негодяя. Почему? Почему она, приличная девочка из приличной семьи, обратила на этого подонка внимание?

Ира долго думала над этим вопросом и не находила ответа. Никакой логике её тогдашнее поведение не поддавалось. Наверное, ответ прост: она, Ира, – дура. И, если оглядеться, вокруг полно таких же дур.

Хотя многие из этих дур вовсе ими не являются. Нет, тут не в дури дело, в другом… Наверное, это особенность женской психики – терять голову, идти на поводу своих чувств и не думать о будущем.

Точно, это закон природы. Без него человечество вымерло бы давно.

Ире стало немного легче, когда она пришла к этому выводу.

Но вот если бы можно было вернуться в тот тёплый октябрьский вечер! И исправить все. Она бы не стала смотреть на Сергея, отвернулась бы. И пошла бы по жизни своим путём. Хотя… чего тут можно исправить?

Тем не менее синдром отличницы уже вновь проснулся в Ире.

И тогда Ира, которой исполнилось уже тридцать лет, поступила на заочное в один из вузов. Не МГУ, попроще, не на возвышенного филолога, а на скучного экономиста, но что ж теперь… Работала и училась. Маша уже взрослой, вполне самостоятельной девочкой была, и мама ещё помогала. Жили они хоть и в тесноте, втроём в своей однушке, но очень дружно. Любили друг друга, не скандалили по пустякам. И мама, и дочь поддержали Иру в её стремлении учиться. Они гордились ею.

А скоро и новое чудо случилось – Серёгу женила на себе одна женщина из Подмосковья. Предпринимательница, у неё свой бизнес был. Дама строгая, крутая на расправу. Отмыла, почистила Серёгу, заставила его кодироваться. Увезла к себе, подальше от той компании, с которой он хороводился на заднем дворе, среди гаражей. Этот задний двор, кстати, из мужского клуба по интересам превратился в лихие 90-е в жутковатое местечко, притон под открытым небом.

И вот, как только Ира освободилась от страстей, её пожиравших, от мучительной, злой любви, от самого человека, эту любовь вызвавшего, Сергея, так Ирина жизнь сразу стала налаживаться.

Словом, наступили мир и тишина. Ира, получив образование, теперь работала бухгалтером. А поскольку всегда отличалась ясным умом, то работодатели её быстро оценили. За несколько лет Ира сделала неплохую карьеру, от простого бухгалтера в жэке до главбуха на большом московском рынке. Там её ценили на вес золота. Рискованная работёнка, навидалась всякого. Но зато платили хорошо, Ира даже смогла продать однушку и купила трёшку – пусть на окраине, но в хорошем, чистом районе.

Дочь Маша училась на одни пятерки и росла умной, спокойной девочкой, с плохими компаниями не водилась, читала книжки дни и ночи напролёт.

Одно только горе посетило Ирину семью – промучившись ещё несколько лет, умерла мама. Это был удар, конечно, но он не сумел выбить Иру из колеи.

В начале двухтысячных жизнь в стране уже наладилась. Ира ушла с рынка на работу в совместное предприятие, где обстановка была спокойнее и меньше проблем. Женщина получила права, купила приличную иномарку, одевалась в хороших магазинах, ездила с Машей на отдых за границу.

О том, чтобы вступить в брак второй раз, Ира даже не мечтала. Она к своим сорока годам полностью освободилась от иллюзий и видела людей насквозь. И легко могла представить, что вышло бы из тех или иных отношений, какое будущее её бы ждало. Идеальных мужчин не существовало, а жертвовать хоть капелькой своей свободы и независимости Ира не желала.

Она часто вспоминала своё прошлое и сама себе ужасалась каждый раз. Как она могла связаться с Сергеем? Почему ей нравилось купаться в той грязи? Быть униженной и избитой? Зачем понадобилось столько лет терпеть всё это безобразие?

Наверное, всё потому, что родители в своё время не поговорили с ней, ещё девочкой, об ужасах семейной жизни с таким вот негодяем и садистом. А может, родители и не видели всей той грязи, что творилась вокруг, – потому что сами были счастливы! И вообще, в те времена женщины слишком уж цеплялись за мужчин. Быть одной считалось несчастьем ещё большим, чем быть рядом с алкоголиком.

Вероятно, именно поэтому родители не протестовали в своё время против брака Иры и Сергея, из тех же «средневековых», устаревших соображений – ну как же их девочка будет матерью-одиночкой, её надо поскорее выдать замуж…

Теперь мнение общества переменилось. Уж лучше быть женщине одной, чем рядом с каким-то уродом. Но всё равно, сколько ещё вокруг несчастных, то ли сражённых дурью, то ли охваченных одержимостью девушек и женщин… Ломают свои судьбы и судьбы детей, цепляясь за негодяев.

А книги? Как в них преподнесена любовь? Враньё! Всё враньё…

Поэтому Ира считала своим долгом как матери вести с Машей частые беседы на тему семейной жизни и любви.

Ира объясняла дочери: не стоит идти за желаниями. Надо быть умнее и расчётливее, иначе можно всё потерять – как потеряла когда-то она, Ира.

Слава богу, Маша, при всей своей склонности к художественной литературе с её романтичными героями, росла умной девочкой. К тому же дочь помнила несчастливые годы жизни с отцом и потому избегала знакомств с «плохими» мальчиками – знала, чем это может закончиться.

Маша после школы поступила в Литературный институт. Она писала стихи. Преподаватели находили в ней талант. Хотя, конечно, в наше время стихами не проживёшь… Маша собиралась работать в издательстве, а в свободное время писать стихи, что мудро – и без куска хлеба не останется, и для души дело будет.

Красива Маша была необычайно. От матери ей досталась стройная фигура, роскошные волосы, от отца – чёрные цыганские глаза и лоснистые брови. Тихая и одновременно смешливая девушка. Умная и лёгкая. Необидчивая и озорная…

Парни бегали за ней табунами, но Маша, воспитанная строгой матерью, не теряла головы. Было у неё несколько юношеских романов, но, к счастью, Маша подонков сторонилась, выбирала приличных мальчиков. И потом, Ира держала под контролем личную жизнь своей дочери.

После института Маша, как и рассчитывала, нашла себе место редактора в хорошем издательстве, занимающемся детской литературой.

И в её жизни появился Володя.

Маша с ним познакомилась на вечеринке у друзей.

Потом привела домой, к матери – показать.

Сказать, что Ира была потрясена, пообщавшись некоторое время с молодым человеком, – это ничего не сказать. Ира была сражена. В хорошем смысле. Потому что Володя представлял собой того самого идеального мужчину, о котором Ира мечтала – но не для себя уже, а для дочери. Словно высшие силы стремились вознаградить Иру за все её мучения, послав столь чудесного зятя!

Итак, подробно о Володе.

Тридцать лет – ни больше, ни меньше для современного жениха. Прекрасный возраст, когда ещё не успел дров наломать, но и некоторый опыт приобрёл. Высокий, статный. Не урод (в люди с ним выйти не стыдно), но и не красавец (уже жене спокойнее будет). Из хорошей семьи. С хорошим образованием. При хорошей должности – начальник отдела в крупном банке. И, судя по всему, Володя был из тех современных мужчин, что не ленились, любили работу и всеми силами стремились сделать карьеру. Но и не трудоголик, готовый поступиться интересами своих близких.

Опрятный. Скромный. Вежливый. Аккуратный. Законопослушный даже в мелочах. Абсолютно лишённый агрессии, которой отличаются «плохие» мальчики.

Не курит и не пьёт.

И главное. Судя по всему, Володя был представителем того редкого типа мужчин, который отличается моногамией. Да, у него до Маши, насколько могла узнать Ира, было несколько романов – но романов вялотекущих, коротких (когда совсем уж без романов, то тоже подозрительно). И только с Машей Володя расцвёл. Её он любил по-настоящему – пылко, самозабвенно, жертвенно.

Он был очень, очень чуток с Машей. Читал ей стихи, делал подарки, устраивал романтические сюрпризы… То есть не только словами, но и делами доказывал свою любовь.

Володя сделал Маше предложение и намекнул, что мечтает о детях.

Ну разве это не идеальный мужчина?!

– Если ты его отвергнешь, то будешь круглой дурой, – сказала Ира дочери, когда та пришла с ней посоветоваться. – Я тебя, конечно, заставлять не собираюсь, но лучше мужчины ты не найдёшь.

– А я и не собираюсь от Володи отказываться! – испугалась Маша. – Он такой надёжный, добрый! С ним очень спокойно. Как за каменной стеной.

Они поженились – Маша и Володя. Ира на свадьбе плакала от счастья, а все Володины друзья удивлялись – надо же, какая удача, повезло мужику… Мало того, что женился на красавице, так ещё и теща обожает своего зятя!

Маша ушла жить к мужу. Да, кстати, у Володи имелась собственная квартира.

Ира чувствовала себя абсолютно счастливой. Её личная жизнь потерпела крах, зато у Маши – она удалась.

Через год в молодой семье родилась девочка, ещё через год – вторая. Здоровенькие и красивые малышки-погодки… И беременности, и роды у Маши протекали без проблем и осложнений. Без боли и страданий. Девчонки – Лиза и Катя – оказались некапризными, спокойными. С ними практически не было проблем.

Кроме того, Маше помогала нянька, да и сама Ира частенько сидела с внучками.

Чувства Володи не изменились за всё это время. Он продолжал нежно и пылко любить Машу. Он не изменял ей, не преподносил тех подленьких «сюрпризов», на которые способны большинство мужей. А сама Маша, словно в благодарность мужу, оставалась всё такой же воздушно-прекрасной, как в девичестве. Материнство никак не отразилось на её внешности.

Отношения же Володи и Иры стали ещё лучше, ещё крепче. Ире он был как близкий родственник, как сын, которого у неё никогда не было.

Володя частенько заезжал к Ире с подарками и просто так, повидаться, посоветоваться. Мнением тёщи он чрезвычайно дорожил, считая Иру мудрой женщиной.

Словом, Ира купалась в счастье, радуясь тому, как счастливы её близкие.

…Это случилось осенью. Катя ещё посещала детский садик, подготовительную группу, а Лиза уже пошла в первый класс. Однажды, в начале октября, Ира решила навестить старшенькую внучку. По договорённости с дочерью, Машей, Ира забрала внучку из школы, погуляла с Лизой в парке, потом они посидели в кафе, потом подъехал Володя, сердечно пообщался с тёщей, Лизонька крепко расцеловала бабушку – и зять с внучкой отправились домой. А Ира поехала к себе, довольная и по-хорошему взволнованная – ведь каждое свидание с родными дарило женщине необыкновенный подъём. В такие моменты она особенно остро чувствовала, что жизнь прошла не зря, что она сумела преодолеть своё гадкое, тяжёлое, бессмысленное прошлое – когда была женой Сергея.

Но параллельно с радостью опять неотвратимо всплыли эти мысли, отравляя душу, – почему, почему, почему она была такой дурой? За что любила это ничтожество? Словно ложка дёгтя в бочке меда…

Повинуясь порыву, Ира повернула руль и направила своё авто в тот район, где её семья жила когда-то.

Свернула в переулок, весь забитый припаркованными машинами (раньше их тут столько не было!), хотела подъехать к бывшему своему подъезду, но поняла, что не получится… Пришлось объезжать дом, другой, третий и… останавливаться на заднем дворе большого многоквартирного дома. Того самого, где когда-то впервые увидела Сергея.

Ира вышла из машины, огляделась – прежние гаражи снесли, власти разбили на этом месте детскую площадку. Уютно, чисто. Никакого напоминания – ни о меланхоличных и благостных временах застоя, ни о смутном хаосе криминальных девяностых.

Клумба, безопасные качели, разнообразные горки. Мамаши с колясками, малыши в песочнице. А хотя вон оно, напоминание о прошлом, – чуть в стороне столик с лавками, там вполне себе опрятные пенсионеры играли в домино. Но даже эта сценка выглядела столь идиллически, мирно, что Ира почувствовала, как защипало глаза.

Потому что её прошлое исчезло. Было стёрто с лица земли. А весь мир вокруг был прекрасен, словно чья-то волшебная кисть нарисовала на старом холсте новую картину.

Тепло, листья ещё не опали, и в лучах вечернего солнца они трепетали на ветру… Женщина смахнула со щеки слезинку, улыбнулась. И вдруг услышала:

– Ирк, ты, что ли?

…Её всю передернуло, чуть не скрутило. Этот голос!

Ира увидела, как прямо к ней, от столика с пенсионерами-доминошниками, топает мужик в тренировочных штанах, в стеганой куртке нараспашку. Полноватый, приземистый, лысоватый, с красным круглым лицом…

Это был Сергей тем не менее.

Первым делом он обратил внимание на машину, рядом с которой, привалившись к капоту, стояла Ира.

– Твоя? – коротко спросил он.

– Моя, – выдохнула Ира.

– Бли-ин… Шикуешь, как посмотрю. Отличная тачка, недешёвая, – с видом знатока, но и вместе с тем недовольно произнёс бывший муж. – А ты какими судьбами здесь, Ирк?

– Мимо ехала… А ты что тут делаешь?

– Что я тут делаю? Я тут живу. Ну ты даёшь, мать! – захохотал Сергей.

Половина зубов у него были железными. Ира сглотнула. Заставила себя справиться со страхом, вернее – с приступом неконтролируемой паники. Напомнила себе, что этот человек теперь ей никто и он не сможет причинить ей вред, ведь она – взрослая, самостоятельная женщина. Умная. Мудрая. С опытом. Знающая закон, умеющая теперь отстаивать свои права.

Если Сергей вздумает к ней хоть пальцем притронуться – она живо упечёт его в кутузку!

– Надо же… Не думал, что ещё тебя встречу, – продолжил Сергей. – Сколько лет-то прошло?

– Двадцать.

– Вот это да! Ой, Ирк, главное-то… Как там Машка? Вот ты бесчувственная женщина какая, могла бы позвонить как-нибудь, рассказать о дочери… Я ж отец ей!

Ира хотела сказать, что Маша живёт прекрасно, замужем, счастлива, растит двух девочек, но потом поняла – ни единым словом не порадует этого человека.

– А я думала, ты давно спился и умер, – холодно произнесла Ира. – Потому и не звонила.

– Я умер?! – С уст Сергея сорвалось матерное словечко. Ира поморщилась – словно ступила невзначай в собачье дерьмо. И гадко ей так стало, чуть не до тошноты.

– Ну да. Я думала, что ты умер, – четко повторила она.

– Не дождешься! Вот ты, Ирк, как была сучкой, так и осталась… А я нормально живу, у меня семья, жена, сыну восемнадцать… У меня всё путём, ничем не хуже других людей живу… Тачка вот только, может, не такая крутая. Но я ж не ворую, я честный человек.

– Я тоже не ворую, – возразила Ира, набрав в лёгкие воздуха. – Я сама зарабатываю. И на машину, и на квартиру свою, трёхкомнатную, сама заработала. Два раза в год в отпуск езжу. Бали, Мальдивы, Доминикана…

– А поделиться не хочешь? – Сергея даже перекосило от зависти.

– Нет. Скорее даже наоборот, – улыбнулась Ира (а улыбка у неё, кстати, была безупречная, голливудская). – Я хочу на тебя, Серёженька, в суд подать. За то, что когда-то квартиры меня лишил. Пожалуй, отниму у тебя твою, ту, в которой сейчас живёшь.

– Шутишь? – Сергей теперь побелел.

– Нет. Я серьёзно. Ты думаешь, не смогу? Смогу. У меня связи есть, знакомства. Деньги есть, чтобы судиться и самого лучшего юриста найти. Тебя на выселки отправят, милый. Я ведь специально сюда приехала, чтобы тебе это сказать. А ты: «Ирк, ты, что ли?» – передразнила она. – Я, я это. По твою душу. С женой побираться пойдёте. И сына твоего выселят, тем более совершеннолетний он уже, закон его не защищает.

– Ах ты… – Сергей опять выругался. И даже замахнулся.

– Ну, ударь, ударь! Ты же умеешь это делать, – ласково произнесла Ира. – Вон сколько свидетелей вокруг. – Она повела рукой. – А вон и видеокамеры. Ты у меня не только без квартиры останешься, а ещё и в тюрьму сядешь.

Сергей был теперь уже не белый, а какой-то зеленовато-серый. Ира не собиралась с ним судиться, ей ничего не надо было от этого человека, но не поставить его на место она не могла.

Сергей быстро сменил тактику. Заговорил смиренно, ласково. Скороговоркой поведал, как он честно и правильно жил все эти годы. Из его речи Ира сделала вывод – новая жена держала его в ежовых рукавицах.

А Сергей торопливо делился подробностями, явно призванными разбудить в Ире добрые чувства, – как они держали с женой автомастерскую в Челобитьево, честно работали и несколько лет жили хорошо, а потом конкуренты их под себя подмяли, и супруги вернулись в Москву и теперь вот тут живут втроём, с сыночкой, в квартире покойного отца. И жестоко их теперь выгонять на улицу… Да и за что их выгонять, чем Сергей так обидел Иру?!

– А то ты не помнишь, – усмехнулась Ира. – Как ты пил, как ты бил меня, как сифилисом заразил… Как врал. Как проституток домой приводил, при ребёнке. И как однажды… – Она не договорила, горло перехватило при том воспоминании.

– Не было такого! – завопил Сергей. – Любите вы, бабы, наговаривать!

– Было, было, – переведя дыхание, снова сухо произнесла Ира. – Давай, вставай на колени. Извиняйся.

– Сдурела?

– Нет. А не извинишься, по миру пойдёшь.

– Вот ты сука какая! – плачущим голосом закричал Сергей. А потом вдруг – бах, упал на колени и глухо забубнил, опустив голову: – Прости меня, дурака, за то, что я с тобой делал. Прости за все. Прости!

Весь двор с любопытством наблюдал со стороны за этой сценкой. Пенсионеры за столиком, забыв о домино, жадно смотрели, как их товарищ извиняется перед какой-то незнакомой женщиной.

– Ладно, живи, – отвернулась Ира. – Вдруг решишь объявиться – у меня или у дочери, – знай, я свою угрозу выполню, бомжом тебя сделаю.

Она оттолкнула Сергея, села в машину, нажала на педаль газа. И рванула вперёд, как можно скорее, как можно дальше от своего бывшего мужа.

…Она была уверена, что никогда больше не увидит Сергея. Он и раньше не изъявлял желания встретиться, а теперь-то уж точно не появится. Даже если вдруг, случайно, увидит её где на улице – свернёт, убежит.

Потому что трус и подлец.

Женщине хотелось и плакать, и смеяться после этого разговора. В сущности, она ведь всегда хотела, чтобы Сергей покаялся, хотя бы формально. И Ира своего добилась, пусть и шантажом.

Несколько дней Ира места себе не находила, а потом потихоньку начало отпускать. «Я забуду его, если прощу. Да, это единственный способ избавиться от воспоминаний о нём, смириться со всем тем, что было в моей жизни. Я не смогу изменить своего прошлого, но только так забуду о нём. Если прощу…»

– Я тебя прощаю, – немедленно вслух произнесла Ира. – Я тебя прощаю, Сергей.

Это было ночью. Утром Ира проснулась уже новой, другой. Встала и, напевая, принялась варить себе кофе – утро воскресенья, никуда не надо идти.

Звонок в домофон.

– Мама Ира? Это я… Извините, что рано. Надо поговорить.

– Володечка? Ничего, я уже встала, поднимайся скорее!

Через минуту зять уже топтался в прихожей, стряхивая капли воды с плеч.

– Зонт забыл… А там дождь, – неловко пробормотал он.

– Сейчас и на тебя кофе сделаю. А всё в порядке? – Сердце у Иры вдруг сжалось. Зять выглядел скверно – бледный, с воспалённым взглядом, губы дрожали.

– Нет. Все очень плохо, мама Ира. Я ничего не понимаю.

– Маша заболела? Девочки? Да что случилось, говори!

Володя пожевал губами, а потом изрёк:

– Маша меня бросила. Забрала девчонок и ушла.

Ира оцепенела. Потом встряхнулась:

– Володечка, да что ты такое говоришь? Маша ушла? Вы поссорились? Ну ничего, с кем не бывает… Ладно, разберёмся. Ты оставайся тут, а я к ней поеду и поговорю. Помиритесь.

У Володи вдруг затряслись плечи. Он стоял, опустив голову, и рыдал.

– Кто кого обидел? Кто чего сказал? – затеребила его Ира. – Молодые, глупые ещё…

– Вы не понимаете, мама Ира… Она… Маша ушла к другому. К другому мужчине, понимаете?

Меньше всего Ира ожидала подобного ответа. К кому Маша могла уйти, если Володя – идеальный муж? И вообще… Маша не могла совершить подобного поступка – она порядочная, воспитанная… И детей ещё взяла с собой?!

– Ты что-то путаешь. Этого не может быть, Володя.

– Она влюбилась, мама Ира. Она вчера вечером пришла домой, сказала, что встретила мужчину, что любит его и что уходит навсегда. Взяла девочек и уехала.

– Бред какой-то… И как же ты её отпустил?

– Я не знаю, – тихо ответил зять. – Меня словно обухом по топору… обухом по голове. Парализовало. Я потом ночь не спал, всё ждал, что Маша вернётся.

– Ты ей звонил?

– Звонил. Но она на звонки не отвечает.

– Володя! Я поняла, – потрясённо произнесла Ира. – Её похитили. Вернее, её шантажом заставили уйти из дома.

– Точно! – дёрнулся Володя. – Господи, как мне сразу в голову не пришло… Надо срочно в полицию!

– Да! Срочно… – Ира выхватила свой мобильный, но, секунду помедлив, всё-таки нажала на кнопку с номером дочери. В полной уверенности, что Маша ей тоже не ответит.

Но трубка отозвалась голосом дочери:

– Мама? Что так рано?

– Машенька… Машенька! С тобой все в порядке?

– Мама, со мной все хорошо. А… я понимаю. Ты с Володей говорила. – Смех, чей-то игривый полушёпот. Явно мужской голос. Ира, вытаращив глаза, с изумлением прислушивалась к звукам в телефонной трубке. – Да, я ушла от него. Я влюбилась, мам! Это так здорово…

– Маша!

– Мам, ты не волнуйся. Завтра встретимся, поговорим. Только умоляю, Володю с собой не бери, ладно? А то я развернусь и уеду.

Короткие гудки.

– Что? – дрожащим голосом спросил зять.

– Похоже, это правда. Говорит, что влюбилась. И голос у неё… – Ира хотела сказать – «счастливый», но передумала. – …И голос у неё нормальный. Обещала встретиться со мной.

* * *

За два дня до разрыва Встреча матери и дочери произошла в одном из кафе на Садовом. Маша появилась в зале одна, красивая и весёлая. Цыганские её глаза светились от счастья. Обняла Иру:

– Мамочка, не осуждай меня. Мне так хорошо!

– Значит, правда влюбилась… – потрясённо произнесла Ира. – Давно вы с ним знакомы?

– Нет. Три дня назад познакомились. Случайно, на улице, – ответила Маша.

– Три дня? Погоди-ка… Три дня?!

– Да, – спокойно ответила дочь. Заказала у официантки кофе, затем повернулась к матери: – Я никогда такого не испытывала. Я словно летаю… Я теперь – другая. И все вокруг меня – другое, новое. Я живая. Я живу, а не… а не существую.

– Машенька, ты с ума сошла… Миллионы женщин мечтают о таком хорошем муже, как Володя! Чем он тебе не угодил?

– А я не спорю, мамочка, Володя – прекрасный человек. Хороший муж, отец детям. Но я-то, я хотела вовсе не этого, когда один день похож на другой… Когда семейная жизнь – это лишь череда распланированных событий. Свадьба, медовый месяц на тёплом море, беременности, роды, кормление, садик, школа, оценки, выпускной у детей, выходные на даче, новая квартира, новая должность, детей в вуз запихнуть, пенсия, детей удачно сплавить замуж, отметить совместный юбилей с супругом, опять дача, и – смерть…

– И что в этом плохого?

– Всё! Это как распорядок дня, только растянутый на десятилетия. Ни шагу в сторону. Все пункты должны быть соблюдены. Строгая последовательность. За выполнение каждого пункта – только хорошая оценка. Если где сплоховала, чего-то упустила – значит, жизнь уже не совсем удалась! – раздувая ноздри, произнесла Маша. – Противно. Это не жизнь людей, это жизнь насекомых.

– Машенька! А ты чего хочешь?

– Чтобы сердце билось, – не задумываясь, ответила дочь. – Чтобы восторг всё время чувствовать. Чтобы было это самое ощущение полета… А с Володей я этого не чувствовала. Я с ним скучала. Скучала до такой степени, что даже скулы сводило. Всё правильно, всё идеально. Сердце ни на удар сильнее не бьётся.

– А, поняла, – с горечью сказала Ира. – Ты страстей захотела. Но помнишь, Машенька, как у нас с твоим папой…

– Мой папаша – урод, – перебила дочь нетерпеливо. – С тобой, мама, просто затмение случилось – когда ты с ним связалась. А я влюбилась в мужчину яркого, сильного, благородного. Я знаю его всего лишь три дня, но я счастлива. Я за одни сутки рядом с ним испытала счастья больше, чем за девять лет жизни рядом с Володей.

«Ну вот… – обречённо подумала Ира. – И с Машей это случилось. А я так берегла её, столько времени и сил потратила на то, чтобы объяснить – нельзя женщине терять голову, нельзя! И ведь как странно – только я об этом дураке, Сергее, забывать стала, сердцем успокоилась, как на тебе – теперь Машка голову потеряла! Одно за одним, ни дня покоя. Получается – нет счастья в жизни…»

– Как его хоть зовут, твоего принца? – спросила Ира.

– Его зовут Игорь, – улыбнулась дочь.

– А кто он по профессии?

– Так, бизнесмен… – неопределённо ответила Маша.

Ира хотела уточнить – в какой именно сфере вертится этот бизнесмен, но сбилась, думая о внучках. И совершенно напрасно сбилась, как потом выяснилось… Вместо этого она спросила:

– А дети сейчас с кем?

– Дети с его матерью. И няньку мы уже наняли.

– А где вы живёте?

– В замке! – засмеялась Маша. – Правда-правда, в настоящем замке. За городом.

– А школа?!

– Да есть там школа, отличная. Закрытая. Словом, ты не волнуйся, мама. Ну всё, мне пора. Меня ждут. Потом ещё встретимся…

Дочь торопливо вышла из кафе. Ира повернула голову – там, за окном, на Садовом, стоял огромный чёрный джип с тонированными стеклами. Какой-то мордатый лысый амбал в чёрном костюме распахнул почтительно перед Машей дверцу. Захлопнул, сел в машину. Охранник, водила, судя по физиономии и выправке. Не он.

Джип рванул с места, затерялся в потоке машин, едущих по Садовому.

А Ира так и осталась сидеть с открытым ртом. Кем он был, загадочный новый возлюбленный Маши? И чем сумел приворожить дочь? Ведь она была совсем не дурочкой, Маша, и мало что её – достаточно искушённую, разборчивую, тридцати двух лет женщину – могло поразить, смутить, заставить перевернуть всю жизнь… Тем более за столь короткий срок.

…Конечно, Ира рассказала всё зятю. Всё, без утайки, с обидными для него подробностями. А как иначе, он имеет право знать.

– В общем, я думаю, у неё снесло крышу, – в заключение произнесла Ира. – Это бывает с женщинами. Словно затмение… Обычно в молодости, но иногда, как в Машином случае, позже. И со мной когда-то случилось подобное. Я не знаю, дурь это или одержимость… Но это пройдёт, рано или поздно, Володечка. И Маша сама раскается и поймёт, сколько дров наломала. А ты держи себя в руках. Будь мудрым. Прости её. Вот увидишь, Маша сама вернётся к тебе, скоро.

– И девчонок увезла… – пробормотал Володя. – Это ж надо так меня возненавидеть! Скучно ей было, видите ли…

Володя обещал не сдаваться и выяснить всё про своего соперника.

Прошло около двух недель. Маша звонила матери пару раз, счастливым голосом сообщала, что все в порядке. Было ясно, что «затмение» ещё задержится на некоторое время.

Ира жила как на иголках, ждала…

Потом не выдержала, позвонила зятю – тот упорно вёл своё расследование. И что же?

Володя сдавленным голосом сообщил Ире, что Маша связалась с бандитом.

У Иры чуть ноги не подкосились…

– Она точно спятила, – тем временем продолжал Володя. – Я, когда узнал это, попытался вернуть себе девочек. Ну да. Я стал угрожать Маше судом… И что же? Меня поймали возле подъезда, избили… Обещали убить, если я продолжу лезть не в своё дело.

– Володя…

– Да что Володя! – заорал несчастным голосом зять. – Она неблагодарная скотина, эта ваша Машенька! Эмоций ей, видите ли, захотелось…

Володя тем не менее попыток вернуть детей не оставил. На самом деле затеял суд, но ничего не получилось. Зять столько нервничал, переживал, что в середине зимы свалился с инфарктом, а ведь ему чуть больше сорока только было…

Маша же жила в подмосковном замке своего чёрного принца припеваючи, судя по всему. Когда звонила, изредка – то голос у неё был счастливый, безмятежный. Ира говорила и с внучками – те тоже особо несчастными ей не показались.

Володя весной сообщил, что развёлся с Машей и больше не намерен с ней поддерживать отношений, даже ради детей. Зять был зол и заявил, что не собирается жертвовать своей жизнью ради этой негодяйки и ему проще раз и навсегда проститься со своей прежней жизнью.

А ещё через некоторое время дочь пригласила Иру на свадьбу с этим самым загадочным Игорем.

Это было грандиозное, жуткое зрелище. Тьма народу в загородном ресторане, фонтан из шампанского, известные исполнители пели на сцене живьём… Господа в смокингах, дамы в потрясающих нарядах от кутюр. Причём дамы, как на подбор, были в большинстве грудастыми блондинками с ногами от ушей. Носились с воплями дети – тоже в шикарных нарядах, с навороченными гаджетами в руках… Новые друзья Кати и Лизы.

На первый взгляд всё шикарно, на второй… Ира ловила обрывки разговоров солидных господ, пыталась болтать с грудастыми блондинками. Но чем дальше, тем больше у неё внутри рос страх. Она по прежней своей работе на рынке, главбухом, примерно знала эту публику и ничего хорошего не ждала. Это – другой мир. Это опасные люди.

Но, что хуже, Маше на всё это было наплевать.

Она висела на своём Игоре и выглядела безу-у-у-мно счастливой. Кстати, Игорь – красавчик, настоящий мачо, словно только что с обложки мужского журнала. Неудивительно, что Маша потеряла от него голову. Он много говорил, смеялся. Не слишком образованный, но зато – абсолютно свободный внутри. И Маша с ним чувствовала себя свободной.

Оно и правда, они вместе – Маша и Игорь – выглядели вольно парящими птицами. Между ними всё время шла какая-то игра, борьба, противостояние. Да, в подобных отношениях точно не заскучаешь.

Ира, как только увидела этих двоих вместе, сразу поверила в то, что дочь потеряла от Игоря голову с первых минут. От этого мужчины шло ощущение силы, необычайной энергии.

И, надо сказать, Игорь был в какой-то степени благороден – взял Машу с двумя детьми, хорошо все устроил, нанял нянек, завалил дорогими подарками… Потом устроил свадьбу, взял Машу в жёны. Честь по чести.

После свадьбы Ира несколько раз ездила в замок молодожёнов. Строго охраняемый посёлок, каменные стены, видеокамеры, свора ротвейлеров, набыченные охранники… Роскошные интерьеры. Маша, конечно, не работала с тех самых пор, как сошлась с Игорем.

Лизу возили с охраной в школу, Катя сидела дома с Машей и нянькой. И с Раисой Викторовной, матерью Игоря, но о той следует рассказать отдельно, потом.

У девчонок было ВСЁ. И им многое позволялось – вероятно, именно поэтому они столь легко пережили перемены.

И всё бы ничего, но Иру неотступно преследовала эта мысль, что её новый зять – бандит. Отчаянный парень. В нём было много хорошего, вызывающего восхищение, но вместе с тем его вид вызывал в Ире страх. Вот так любуются диким зверем – красив, мускулы под шкурой играют, шерсть лоснится на солнце золотом, но чуть зазеваешься – горло тебе перегрызёт.

А для Маши, видимо, это и было самым сладким – ходить по лезвию бритвы.

В сущности, в Игоре не было ни добра, ни зла, как позже решила Ира. Просто если он чего хотел, он это получал. И не думал о средствах.

Они были даже похожи, Маша и Игорь, словно брат и сестра. Два диких животных, играющих на поляне. Две птицы в свободном полёте…

Только сейчас Ира поняла, что есть её дочь, что за силы и страсти скрывались в ней до поры до времени.

О Раисе Викторовне, матери Игоря, проживающей вместе с ним. Это была невероятно полная женщина, с лицом, без всяких переходов перетекающим в шею, и подбородком, складкой лежавшим на груди. С чугунно-чёрными подглазьями. И она безбожно красилась – самой лучшей косметикой, естественно. Сама рисовала себе ярко-красные губы, выбеливала до алебастра щёки, рисовала на отёчных веках чёрные тучи. Обожала бархат и парчу. Кружева и золото.

Раиса Викторовна выглядела столь чудовищно, что вызывала в людях посторонних оторопь и страх. А если ещё и прибавить к тому её мрачный, гневливый взгляд – то впечатление от неё было совсем уж гнетущим.

Раиса Викторовна, насколько поняла Ира, в своей жизни делала только то, что хотела. Ни о чём не жалела и ни о чём не переживала. Жила по принципу – после нас хоть потоп. Формально Раиса числилась православной, но, по сути, она была тоже вне добра и зла. Никаких душевных терзаний, рефлексий, размышлений о жизни… Животное – вот кем и она являлась. Разожравшаяся ленивая медведица. Раиса позволяла себе всё, словно не для неё были написаны заповеди, она вела тот образ жизни, который был ей удобен, – и плевать на то, что артерии забиты холестерином и суставы с трудом работают.

На завтрак – эклеры из дорогого ресторана, на ужин – свиной эскалоп. Как следствие – многочисленные болячки, ожирение, диабет. Но своей вины Раиса не чувствовала, ругала докторов – те, видите ли, не могли её вылечить, только деньги качали. Она сменила кучу врачей, каждый раз начиная лечение заново, а потом – не в силах продолжать его – бросала, потому что не терпела никаких ограничений.

Раиса любила только своего сына. На всех прочих людей ей было глубоко плевать. Иру Раиса презирала. За что? А ни за что. «Сучка же интеллигентская», – однажды за своей спиной услышала Ира вердикт в свой адрес. Но скандалить с Раисой не стала – ради Маши.

А Маша ничего не замечала… К самой Маше Раиса относилась вполне терпимо, выбор сына она уважала. Кроме того, Маша уже ждала её внука…

Да, да, через некоторое время Маша родила мальчика. Костей назвали, по святцам.

Игорь был вне себя от счастья, завалил жену подарками, какими-то немыслимыми бриллиантами…

И надо бы уже Ире успокоиться, смириться с происходящим, но – не могла. Потому что знала – ничем хорошим все эти страсти не могут закончиться. Потому что столкнулись два характера. Эмоциональная, страстная Маша, которая навёрстывала все упущенное в юности, и он, Игорь, отчаянный и не признающий никаких ограничений.

Любовь – это зло, вот такой вывод сделала Ира в зрелые свои годы. Все несчастья и трагедии от неё, и только глупые старые девы да несчастливые разведёнки (как будто собственный опыт их ничему не научил!) любят романы с хеппи-эндом, где герои женятся.

На самом деле правильный хеппи-энд – это когда герои наконец расстаются и живут в одиночестве и покое. Не колотятся в страстях, не разбивают сердца своим родным и близким, наломав дров…

И что?

Так оно и вышло, как предчувствовала Ира.

Умер Володя, не вынеся переживаний. Он ведь был очень чувствительным человеком – из тех как раз, кто много думает и переживает, сам себя и съел, получается. За первым инфарктом последовал второй, а потом и третий. И крепкий на вид, ещё относительно молодой мужчина – ушёл из жизни. Его хоронила Ира, на кладбище были только она и девочки – их привезли туда на очередном чёрном джипе, под охраной одинаковых амбалов. Привезли и тут же увезли… Хорошо, что Маши там не было, а то бы Ира ей всё высказала…

Потом Маша, ревнивая и страстная, вздумала следить за Игорем – и получила от него по шее. Буквально – молодой женщине пришлось с месяц ходить в ортезе, таком специальном ошейнике. Нравы в том мире были довольно жёсткие, и женщина должна была знать своё место… естественно, Маша обиделась.

Они и раньше с Игорем ссорились, спорили, но как-то без злобы; если можно так выразиться – в поисках истины. Маша много читала, заставила и Игоря прочитать пару книжек, потом они бурно обсуждали прочитанное…

Новые же споры позитива в себе не несли. Они являлись разрушительными, бессмысленными, когда один из пары желал подчинить другого, а тот сопротивлялся. Маша, изнывающая от скуки (не работала, если куда и выбиралась, то только под конвоем из амбалов), безумно ревновала мужа. А Игорь и долей своей свободы не желал пожертвовать, ведь он, по его понятиям, и без того позволял Маше многое (что правда, поскольку большинство из блондинистых грудастых жён в том мире своё место знали).

А потом случилась какая-то криминальная разборка (в подробности Иру, естественно, никто посвящать не стал), и Игоря ранили, причём серьёзно. Маша буквально не отходила от мужа, пылинки с него сдувала, а тот называл её ангелом-хранителем. Пока Игорь лежал в больнице, всё было превосходно.

Но затем Игорь выздоровел и решил мстить своим обидчикам. Развернулась своего рода война, и Маша вздумала отговаривать Игоря от решительных действий. А Игорь не терпел, когда ему указывают. Они стали с Машей отчаянно скандалить, и несколько раз он её избивал.

Причём, как поняла Ира, её дочь сама лезла на рожон, провоцируя мужа. Скандалы сменялись бурными примирениями.

Когда маленькому Косте исполнилось три года, Маша вздумала ему подарить пони – настоящего, живого.

К несчастью, пони оказался злобным, мстительным животным, совершенно не поддающимся дрессировке. Он укусил Костю за руку, серьёзно повредил её – пришлось долго лечить… Но до того Игорь застрелил пони, а потом избил Машу – за то, что вздумала подарить мальчику животное, оказавшееся опасным.

Ира уже и не знала, за кого ей переживать – за внука, за дочь ли… Зять, Игорь, внушал ей страх, поскольку, как выяснилось, в своих страстях был совершенно неуправляем и ничем себя не сдерживал.

Маша совершенно забросила воспитание девочек, и те росли, как трава под забором.

Однажды Ира приехала к Маше и принялась всерьёз уговаривать дочь уйти от мужа. Но это было совершенно невозможно… Игорь, по-своему продолжавший любить жену, пригрозил – вздумает жена уйти, он Машу «на иглу» посадит, и она закончит свою жизнь героиновой наркоманкой.

Маша плакала, не знала, что ей делать, но при всём при том – продолжала любить мужа этой странной, извращённой любовью.

Они бы точно друг друга поубивали – либо Игорь забил Машу до смерти, либо Маша отравила Игоря, но тут произошло новое событие.

Поскольку Игорь отличался характером несдержанным и упрямым, он умудрился поссориться с каким-то очень важным криминальным авторитетом, с которым ссориться никак нельзя было, а тот решил Игоря наказать.

И что случилось? Игоря посадили, приписав ему все возможные существующие и несуществующие грехи. Посадили аж на двадцать лет.

Ира хотела обрадоваться, но не тут-то было. Маша рыдала, ездила к мужу в тюрьму, чуть не побег ему пыталась устроить…

Ира вела долгие разговоры с дочерью, умоляла её одуматься, ведь эта любовь была слишком разрушительной, губительной для всех… Умом Маша понимала, что мать права, а сердце её по-прежнему рвалось к Игорю.

Чего только Ира не предпринимала! Водила дочь к психологам, психотерапевтам, экстрасенсам… Однажды случайно узнала об одном докторе, психиатре, обладающем даром магнетизма. Грек по национальности, с бездонными чёрными глазищами – его голоса беспрекословно слушались что люди, что животные.

И вот он, именно он сумел помочь Маше. Поговорил с ней, велел успокоиться – и вроде ничего особенного и не сказал, но Маша удивительным образом после сеанса с ним изменилась.

Раз – и одержимость сошла с неё. Исчезла любовь к Игорю, исчезло наваждение!

Ира обрадовалась до безумия, когда Маша заявила, что разводится с Игорем и переезжает с детьми к матери. Но тут Ира совершила одну ошибку… надо было молча, без лишних разговоров выехать из подмосковного замка. Но Ира вздумала напоследок высказать матери Игоря, Раисе, всё, что она о ней думает.

А накопилось в душе у Иры многое. В сущности, эта жирная, эгоистичная бабища была виновата в том, что случилось с её сыном. Игорь, если подумать, не таким уж плохим мужиком был… Даже жалко его. И это его мамаша с её принципом – после нас хоть потоп – исковеркала характер Игоря, а значит, и судьбу. Высказала Ира и то, что думает о характере и жизни самой Раисы, живописала, каким безобразным чудовищем выглядит Раиса со стороны…

И то, что Раисе не позволено будет видеться с Костей, своим внуком, поскольку ей и на пушечный выстрел нельзя подходить к детям. Словом, Ира отыгралась за всё.

Уехали они в Москву, Раиса не смогла их удержать, поскольку после того, как посадили Игоря, главной в доме оказалась Маша.

Уехали. Маша устроилась на работу, в издательство, девочки пошли в новую школу.

И новое событие – Игоря в тюрьме убили. И опять и жалко его, и облегчение – ну вот, теперь-то уж точно совсем свободны! Маша поплакала, конечно, но как-то без надрыва. Верно, тот грек-психиатр являлся настоящим волшебником!

Свобода длилась всего две недели.

Потом исчез Костя. Прямо с детской площадки. Маша отвернулась на мгновение – и нет мальчика!

Полиция, розыск… Скоро стало понятно, что к похищению причастна Раиса – поскольку та тоже исчезла без следа. Вероятно, потеряв сына, поняла, что лишилась всего, ведь и общение с внуком ей запретили, и её мстительная, эгоистичная натура взбунтовалась…

А деньги у Раисы были, то, что осталось от сына. Маша к этим деньгам и не притронулась, надо сказать. (Отказалась от всего, не столько из альтруистических побуждений, сколько из страха.)

Костю так и не нашли. Следователь говорил, что старуха, скорее всего, вывезла мальчика за границу.

Ира плакала, корила себя – за то, что была несдержанной с Раисой. Маша чувствовала себя раздавленной.

Чем дальше, тем сильнее Маша раскаивалась в своём поступке – что связалась с Игорем. Ведь сколько потерь вызвал этот союз… Девочки потеряли родного отца, и она, Маша, потеряла сына. А счастье, то безумное женское счастье, от которого крылья вырастают за спиной, длилось так недолго…

Однажды Ире в руки попалась интересная книга. История одной немки из Швейцарии, написанная ею самой. Эта немка, образованная, вполне обеспеченная, со всех сторон нормальная, однажды отправилась в путешествие по Африке.

Там она где-то в кенийской деревне увидела воина-масаи, влюбилась в него. Бросила всё, продала бизнес, осталась в Кении. И чего только не натерпелась, чтобы быть рядом со своим воином. Чудовищные условия жизни, дикие нравы, болезни… Странные обычаи – женщины там, например, писали стоя, и моча текла по их ногам. Никаких благ цивилизации. Даже туалетной бумаги не было – приходилось подтираться камнем. Докторов нет. Немка едва не умерла, заболев гепатитом во время беременности, и т. д. и т. п. А интимная жизнь супругов? Совершенно странная, непривычная, дикая для европейского человека…

Немка промаялась со своим масаи четыре года, а потом вернулась с дочкой к себе на родину. Книга так и называлась – «Одержимая» (другое название – «Белая масаи»).

И в самом деле, что, если не одержимость, заставляет женщину быть с мужчиной, рядом с которым она испытывает муки и лишения?

Под конец своей жизни Ира окончательно убедилась в том, что любовь – это нечто вроде психической болезни. Любить – нельзя, всё равно всё закончится плохо. Чем сильнее страсть в начале отношений, тем больше скандалов и драм в конце. Более-менее счастливы только те пары, которые осознанно вступают в брак и понимают, что брак и любовь – совершенно разные вещи. То есть, конечно, люди с симпатией друг к другу относятся, уважают, и всё такое… Но не колотятся в диких страстях, спокойны.

Вот только тогда получается что-то путное из семейной жизни…

Однажды Ира простудилась, а слабый организм ответил осложнениями. Она умерла в одночасье. Причём, самое интересное, умерла со счастливой улыбкой на устах.

Дочь, Маша, провожая мать в последний путь, могла только гадать, что перед смертью вспомнила та, что могла увидеть в бреду.

А Ира увидела вот что.

Ранняя осень. С деревьев сыплется золотая листва… А под деревьями ходит молодой мужчина, улыбается нахально и белозубо.

А она, Ира, стоит неподалеку, смотрит на этого мужчину, и сердце у неё замирает. И чувствует, как крылья за спиной вырастают…

Почему Ира вспомнила перед смертью тот день, когда впервые увидела Сергея? Непонятно. Может быть, потому, что ничего ярче этого воспоминания, ничего другого, сравнимого по силе переживаний, – в жизни Иры не было.

И именно оно, это воспоминание, пронеслось перед глазами немолодой уже женщины в тот последний, смертный миг.

Александр Снегирёв

Разделение и чистота

Её подтолкнул уход мужа. Как-то стронул с фундамента. До этого она была вполне, а после его ухода изменилась. Тяга к чистоте, конечно, присутствовала, но разумная. Например, собаку в гостях погладит и сразу руки моет. С мылом. А если собака опять на ласку напросится, она опять помоет. И так сколько угодно раз. Аккуратистка, одним словом. Это мужа и доконало. Ведь он не к другой ушёл, а просто ушёл, лишь бы от неё. Правила без исключений кого угодно с ума сведут.

Детей у них не было, и с его уходом она осталась наедине с собой. Решив не отчаиваться, она в свободное от работы время стала прибираться в квартире. Как-то раз разговорившись с соседкой и узнав, что той не с кем оставить годовалого сына, она предложила помощь. Лучше чужого малыша нянчить, чем рыскать в поисках нового самца.

Няня из неё получилась хорошая, она играла с подопечным в развивающие игры, стерегла сон и, конечно, убирала. Об уборке в их договорённости с соседкой речи не шло. Чистоту наша героиня наводила по зову сердца. Соседка благодарила, но, получив по прошествии некоторого времени повышение и прибавку, от услуг отказалась.

Другая бы, лишившись права нянчить и убирать, захирела, только не эта. Сделав на всякий случай копию ключей от двери соседки, она некоторое время поддерживала ставший привычным образ жизни. Когда мастер изготовлял дубликаты, она не могла сама себе объяснить, зачем ей это, очень волновалась и даже возбудилась заметно от совершения недозволенного.

Подслушивая через дверь, ненароком сталкиваясь возле лифта, она изучила график няни и стала навещать квартиру соседки тайно. Уйдёт, к примеру, няня с малышом на прогулку, а она шасть к ним и убирает с наслаждением. Моет, драит, отскребает. То дверцы шкафа до блеска отполирует, то зеркало натрёт. Посуду грязную никогда не трогала, боялась подозрения вызвать. Иногда она заставала малыша одного, когда тот спал. Тогда она любовалась им и тихо складывала разбросанные игрушки. Неизвестно, что думала сама няня или соседка, обнаруживая вместо забрызганного фаянса сверкающий, а вместо пыльной поверхности чистую. Возможно, что некоторое беспокойство у женщин возникало.

Примерно в тот же период она стала разделять мусор. Трудновато делать это в городе, где все сваливают отбросы в одну кучу, но трудности не пугали. Она разузнала, где принимают стекло, где макулатуру, куда свозят металл. Собирала пальчиковые батарейки и ртутные лампы, чтобы доставить их в один из редких пунктов утилизации. Свободного времени не хватало, стала получать нарекания на работе. В тот период её и застала соседка. Натирая столовые приборы специальной жидкостью, наша чистюля увлеклась. Да и соседка вернулась домой не по расписанию. Произошла неловкость и обмен вопросами: «Ты что здесь делаешь?», который в устах соседки звучал куда более легитимно. Обошлось без обращения в полицию, но ключи соседка изъяла, а на следующий день сменила замки. Няня стала смотреть презрительно и как-то иронически, остальные жильцы дома шептались за спиной.

Она стала разделять отходы тщательнее, отмачивала бутылки, чтобы соскоблить бумажные этикетки (кстати, бутылок в её рационе прибавилось), срезала с горлышек алюминиевую оплётку, расчленяла банки из-под чипсов на картонную гильзу, жестяное дно и пластиковую крышку. Позже она начала выковыривать металлические скобки из бумаги, а проходя однажды мимо переполненного мусорного контейнера и увидев царящий там беспорядок, решила регулярно сортировать мусор всего дома.

В пунктах приёма её уже знали и даже немного за неё тревожились, жильцы дома открыто насмехались, а соседка, выгуливая своего подросшего сына в компании с новым спутником жизни – южным человеком в дублёнке, брезгливо кривилась и, не понижая голоса, рассказывала, что ещё недавно оставляла с этой своего единственного ненаглядного. Зрелище и в самом деле представало жалкое и даже пугающее – ещё опрятная, но уже растрёпанная женщина сидит возле горы мусора и рассовывает по мешкам чужую мерзость.

Дома она стала ещё аккуратнее, разобрала бытовые приборы, чтобы протереть изнутри. Собрать обратно не смогла. Расстроила утрата телевизора, зато сколько пыли удалось из него вымести. Выливая воду в раковину, подумала о том, какая грязь покрывает сливные трубы. Разобрала те, которые шли вдоль стен. Промыла ёршиком, но на место, чтобы опять не загрязнились, не поставила.

Откуда-то, из недоступных для её тряпок и губок уголков, проникло чувство бессилия. Допустим, свои двухкомнатные сорок восемь метров она отмоет, допустим, разделит безупречно всё, от чего ежедневно избавляются жильцы дома, но остальной город да и весь мир так и будет копошиться в грязи и нерациональной переработке отходов. Да что мир, она сама нечиста, полна микробов и вирусов.

Она отволокла все свои мешки с бумагой, пластиком, стеклом, металлом и органикой к мусорному контейнеру и ссыпала вперемешку. А вернувшись к себе, стала пить из горлышка средство для снятия известкового налёта.

Тут бы эта история и могла закончиться, но некоторые из предыдущих обстоятельств обеспечили её продолжение. Разборка и мытьё канализационных труб привели к тому, что у жильца снизу стало капать. Он знал, что сверху прописана психованная, и если стук и скрип, сопутствующие делу разделения мусора, его не слишком раздражали, то пятно на потолке показалось недопустимым.

Он стал звонить в дверь и услышал звуки, напомнившие ему те, которые он сам издавал, скорчившись над школьным унитазом на выпускной. Этот непроизвольный экскурс в юность вызвал в нём прилив нежности, и он дёрнул дверь. Та оказалась не заперта, в результате чего сосед снизу оказал первую помощь.

Из больницы она вернулась, как водится, бледной, но тот, что снизу, взялся повышать её гемоглобин. Теперь у них всё хорошо, разве что её немного раздражает его манера полоскать рот последним глотком чая. Но она понимает – это ради чистоты.

Валентина Юрченко

Сглаз

Надя шла, пряча от прохожих глаза, – осознание того, что нормальные люди так себя не ведут, рождало в ней устойчивое ощущение дискомфорта.

В пластиковой бутылочке, лежащей на дне её сумки, предательски хлюпала тёмно-бурая жидкость, которую Надя ранним утром слила из тазика: в нём она выстирала не менянную в течение почти трёх недель маечку.

О том, что в одной и той же одежде (маечке, сорочке, пижаме – неважно), не стирая её, можно спать девятнадцать ночей кряду, Надя узнала ровно девятнадцать суток назад, окончательно разуверившись в том, что ей светит простое женское счастье.

Точнее, не светит вообще, если жить одной лишь надеждой на встречу со своей половиной. А ещё точнее – оказалось, что её сглазили и что все обломы с мужчинами происходят из-за того…

– Деточка, как от тебя фонит! – такой приговор вынесла ясновидящая, к которой Надя попала по совету близкой подруги.

Вот тут-то Надя и вспомнила!

Во-первых, начальница с её прежней работы! Та дико завистливая была – и Надю невзлюбила с первого взгляда. Между прочим, всё совпадает: высокая, волосы густые, прямые, имя на нужную букву – ту, которую разглядела гадалка на блюдце после ритуального сожжения скомканного листа бумаги.

Во-вторых, совсем недавно с Надей произошёл странный случай. Дело было летом, в ночи. Из-за жары Надя спала с открытыми окнами. Квартира на втором этаже, тишина, спальный район – и вдруг…

Её разбудил звук рассыпающихся по полу бусин – он ворвался в глубокий сон так нежданно, что Надя не сразу поняла, как проснулась. Ненадолго страх сковал её тело.

Выждав некоторое время и уверившись, что никого под окнами нет, Надя включила свет. Слух не подвёл: весь её балкон был усыпан мелкой белой крупкой, по размеру похожей на горошины, которые назначают гомеопаты.

Так и не сумев найти произошедшему хоть какое-то логичное объяснение, Надя собрала шарики на совок и выбросила в окно.

– Ни в коем случае! Никогда так больше не делай! – в нервной судороге скрючилась ясновидящая, выслушав Надин рассказ. – Это же твоя энергетика! Кто-то явно хотел подпитаться! Такое надо отмаливать, а ты концы в воду!..

Оставив без внимания Надин вопрос «Кому это было надо?», гадалка шумно выдохнула и торжественно объявила о результатах своей «диагностики».

– Да я невооружённым глазом вижу! Это типичный венец безбрачия! – победоносно выпалила она.

О том, за какие грехи рода Наде в своё время пришлось мучиться то с женатым, то с уголовником, она выяснять не стала, но с тем, что «всё у неё через пень-колоду», с ясновидящей согласилась.

– Ну и что теперь делать? – коротко спросила Надежда.

Абсолютно рациональный вопрос поначалу чуть было не поверг гадалку в депрессию, но, и Надя с восхищением это отметила, профессионализм взял в сложной ситуации верх – на следующий сеанс ясновидящая велела явиться с полотенцем для лица и верхней частью пижамы, в которой Надя чаще всего спит. А чего не сделаешь ради личного счастья?..

– Вот и умница! Давай сюда. Сама-то чего стоишь? Сядь, дело небыстрое.

И пока Надя устраивалась на неудобном поскрипывающем пуфике, гадалка разложила перед собой на столе полотенце и майку, извлекая из сумочки шариковую ручку. «Неожиданный поворот», – подумалось Наде, ожидавшей чего-то вроде заговоров-шептаний над личными вещами с целью снятия сглаза. Но когда из-под пера вершительницы её судьбы на кремовой хлопчатобумажной ткани полотенца, а после – и маечки – стала появляться арабская вязь… «Чуяло моё сердце, не надо было нести новую…» – мысленно попрощалась с пижамой Надежда…

Но это ещё что!

В изуродованной чернилами майке Наде предстояло спать девятнадцать ночей, а после, выстирав, вылить грязную воду под плодовое дерево и выбросить полотенце в реку – непременно через плечо и развернувшись к течению воды спиной…

* * *

Ветер крупными хлопьями бросал в лицо снег. Надя шла, пряча от прохожих глаза, – осознание того, что нормальные люди так себя не ведут, рождало в ней устойчивое ощущение дискомфорта. В пластиковой бутылочке, лежащей на дне её сумки, предательски хлюпала тёмно-бурая жидкость.

– Простите, вы не подскажете, как пройти в сад имени Баумана? – этот простой вопрос, заданный случайным прохожим, окончательно выбил Надю из колеи.

Она остановилась, машинально поправила капюшон и уставилась на мужчину так, будто он являл собою Христово пришествие. За его головой розовели стены храма святых апостолов Петра и Павла.

– Мне сказали, недалеко. Вам, случайно, не по дороге? – ещё раз обратился к Наде мужчина.

И несмотря на то что обычно этой дорогой Надя по утрам не ходила, её осенило: сад Баумана! Вот куда надо, чтобы наконец избавиться от бутылки!

Спешно доведя до центрального входа мужчину и выждав, пока он, часто оглядываясь, исчезнет из поля зрения, Надя подняла голову. Голые ветви деревьев одинаково качались из стороны в сторону. Почти одинаковыми были и их стволы, и их высота…

С полчаса плутала Надя по исхоженным летом дорожкам, тщетно пытаясь вспомнить, что тут цвело, росло и… давало плоды! Однако из всего плодоносящего в её памяти всплывала только рябина, найти которую Надя отчаялась после третьего прогулочного круга по парку. Окоченев и остановившись у заметённой снегом скамьи, она неожиданно узрела под ней высохший желудь. На мгновение к ней вернулся оптимизм, но определить, к которому из четырёх близрастущих деревьев ранее принадлежал одинокий плод, Надя не смогла, даже если бы при ней оказался учебник ботаники.

«Дитё асфальта!» – выругала себя Надежда, посмотрев на часы: времени до работы хватало только на то, чтобы выбросить полотенце, – и она направилась к троллейбусной остановке.

Электрозаводский мост кишел утренними прохожими. Дойдя до его середины и попытавшись сбавить шаг, Надя тут же поняла, что нарвётся на неодобрительные вздохи и чертыхания. А уж о том, чтобы остановиться и прислониться спиной к перилам, не могло быть и речи.

Враждебно поглядывая на холодную сталь воды, Надя дошла до конца моста и выскочила из толпы. Вытащив из сумки несвежее полотенце и развернувшись в обратную сторону ради второй попытки, она выбрала самую близкую к каналу «полосу». «А ты концы в воду!» – вспомнились ей слова гадалки, и Надя собрала волю в кулак.

Вот и середина моста. Идущие позади люди немного отстали.

Закрыв глаза, чтобы не видеть недоумения на лицах прохожих, и на мгновение прижавшись к перилам, Надя отчаянно метнула полотенце через плечо.

* * *

Вторую половину рабочего дня Надя решила посвятить изучению стволов плодоносящих деревьев. Но, похоже, Интернет был с ней не заодно, упорно предлагая взору цветущие белым черешни и абрикосы да усыпанные плодами яблони. «В Москве в принципе поди найди яблоню!» – расстроилась Надя и отправилась с сотрудницами на дежурное чаепитие.

– Ой, девочки, ну и погодка! Где наша весна? Совсем душа заледенела, затосковала… – заливая кипятком заварку и лениво потягиваясь, выдала чернявая Олечка. – Хоть в парк вышли бы погуляли, а то сидим тут, лишние кэгэ набираем.

– Почему это сидим, я вот гуляла с утра, например, – неожиданно для себя самой призналась Надежда.

– Надюх, ты чё? По метели такой… Утром? С ума сошла! – манерно растянула последнюю фразу кадровичка Татьяна.

– А что? Сад Баумана прекрасен в любую погоду… – попыталась пошутить Надя.

– И что ты там с утра пораньше, интересно, делала? – подключилась острая на язык бухгалтерша Вера Петровна – и Надя снова будто бы наяву увидела, как та, брызжа слюной, хрипло нашёптывает закадычной подруге-кассирше: «Говорила тебе, странная! А ты всё оправдываешь её, защищаешь. Мозг у ней набекрень!» – когда-то случайно довелось услышать Надежде через их хилые картонные перегородки, создающие иллюзии кабинетов.

– Мужчина дорогу спрашивал, вот и пошла показывать, – теряясь, сказала Надежда.

– Ха! Так и скажи, что с утра мужика подцепила. Или он тебя? – сочно гыкнула Вера Петровна.

Волна жара покатилась к Надиному лицу, но она заставила себя промолчать.

– Надюх, хоть ничё мужичонка? Достойный? Ты телефон дала? Или просто так ноги в парке морозила? – снова перехватила инициативу чернявая Олечка.

– Действительно, а то вдруг это судьба, а ты с не накрашенными губами? – сочно залилась смехом бухгалтер.

Припоминая, как неоднократно оборачивался уходящий в снега мужчина, Надя молча вышла из кухни.

– Вот! Пожалуйста! Скажите мне, нормальные люди так реагируют? Ни пошутить, ни постоять за себя не способна! – провожали её в кабинет саркастические выводы Веры Петровны.

* * *

В тишине и одиночестве сидя за рабочим столом, Надя смотрела в окно. Там, в темноте, тычась в мрачное небо, светились купола Андроньевского монастыря.

Сотрудники давно разошлись – и пустой кабинет казался просторнее, чем обычно. Домой идти не хотелось.

В очередной раз перемалывая в голове неприятные мысли, Надя встала и подошла к окну: «Верно подметила Олечка, уже очень не хватает тепла, зеленеющих газонов, цветущих…»

Ну конечно! Как же она сразу не вспомнила! Каждый год, вот так же стоя у этого окна, Надежда любуется… вишней! Цветущей вишней! И хотя вишен на ней, кажется, практически не бывает…

На улицу Надя выскочила, даже не застегнувшись. «Ещё чуть-чуть, совсем чуть-чуть – и всё будет хорошо, очень хорошо, просто чудесно!» – как молитву повторяла она про себя, скручивая пробку пластиковой бутылки.

Никита Шамордин

Родинка на правой щеке

Первое, что я сделал, – выставил её из кабинета и объявил, чтобы до обеда даже не появлялась. Боже, какой это был кошмар! Сваленные вповалку коробки, книжки, бутылки… В коробках громоздились книги отцов церкви, между ними были засунуты пустые бутылки из-под водки и пива, в бутылках почивали давно истлевшие окурки… Я собрал все бутылки и вынес их на помойку. С первой партией Ирниколавна, поджидавшая окончания разгрома за углом, пыталась меня перехватить, потому что бутылки – это живые деньги, их можно было сдать, если предварительно хорошенько отмыть. Но я был безжалостен и выдал ей примерно ту сумму, которую могли стоить её покрытые, как мне казалось, доисторическим пеплом и пылью бутылки с плававшими или слежавшимися внутри бычками. Ирниколавна сразу радостно потрусила в магазин обналичивать нежданный гонорар. Затем, выставив коробки с книгами в коридор, я принялся за влажную уборку. На подоконнике обнаружилось скопление литровых банок с давно недоеденными супчиками и салатиками, которые успели зарасти буйной растительностью чёрного или серого цвета, а сверху были присыпаны сигаретным пеплом и окурками. После того как всё это мракобесие было отправлено на помойку, пришёл черёд полов, покрытых чёрным – от грязи – линолеумом. Я был так увлечён процессом изучения орнамента юрского периода под слоем вулканического пепла, что не заметил появления в кабинете Веры Сергеевны, подруги хозяйки кабинета. Она скептически оглядела меня и мою работу и изрекла: «Ты думаешь, ты первый? Я делаю это раз в полгода!» Мой энтузиазизм упал и крепко ударился об пол, но виду я не подал. Всё-таки результат моей работы радовал глаз и, конечно, ужаснул Ирниколавну.

– А где всё? – робко спросила она.

– Бумаги в столе, книги в коробках, банки и бутылки на помойке! – задорно отрапортовал я.

– Оййй, – выдохнула она, схватилась руками за голову и безвольно опустилась на стул.

У неё были распахнутые глаза слегка провинившегося и от этого немного несчастного ребёнка. Наверно, в молодости она была привлекательной, но следов этой привлекательности почти не осталось. Разве что трогательная родинка на правой щеке. Она успела получить, по слухам, четыре образования, была композитором, литературным критиком, научным сотрудником в музее, потом ушла в журналистику и от корреспондента заводской многотиражки доросла до обозревателя городской газеты. Впрочем, карьера её не интересовала совершенно. Возраст её определить не представлялось возможным, а некоторые путали даже пол. Мешковатые одежды, бесформенно лежащие на ней, не выдавали ничего женского и уж тем более интеллектуального, а кеды на ногах и вовсе наводили на мысль о безумии. «Бабка в кедах», – назвал её однажды молодой музыкант, забегавший ко мне поболтать. Только те, кто соприкасался с тонким духовным миром Ирниколавны, знали о ней немного больше, но всё-таки далеко не всё.

Род её происходил от древних иностранных наёмников, принятых на службу ещё великим Петром, а дальний предок был даже губернатором одного стратегически важного городка. Немногочисленные родственники, будучи людьми практичными и не склонными к духовной жизни, старались её сторониться. Сама Ирниколавна когда-то обрела свою веру в православии и с тех пор неуклонно ей следовала. Изредка, правда, питая интерес к различным нетрадиционным проявлениям духовности вроде общества «Память». Она редактировала один монастырский листок, вела по этому поводу бесконечную переписку с внезапно пришедшими к вере сидельцами бесконечных российских тюрем, некоторые из них потом даже наведывались к ней домой, так как в листке был указан её домашний адрес. Но, увидав бесформенное бесполое создание с сигаретой в зубах и нетрезвым взглядом на мир, обычно ретировались на улицу, которая предоставляла бо́льшие возможности.

Попадаться ей под руку утром, с глубокого бодуна, не рекомендовалось никому. Она ненавидела весь мир. Ирниколавна мрачно ходила по своему кабинету из угла в угол, курила и пыталась осознать действительность. Но действительность не осознавалась. Тогда она заходила ко мне с видом человека, решившегося на всё, и говорила: «Никита, дай три рубля!» Я знал, что деньги ей нужны на опохмел и что долги она никогда не отдаёт, поэтому давал неохотно, проведя с ней предварительную беседу о вреде пьянства. Она соглашалась, кивала, иногда приводила цитаты из Писания и святых отцов, а потом вопрошала утвердительно: «Так дашь?» Иногда я сам был на мели, или меня доставали эти почти ежедневные утренние поборы, или меня отчитывала за слабость характера Вера Сергеевна, и тогда я говорил нерешительное «нет». Это была катастрофа, осмыслить которую я был не в силах. Никто в редакции давно не давал ей денег, потому что каждому из коллег она была должна вполне осязаемую сумму, и все прекрасно знали, что это чистое спонсорство. И тем не менее любили её почти все. Даже главный, который, как говорили, когда-то с ней учился, и она писала за него курсовые, поэтому из необъяснимого чувства несвойственной ему благодарности он был вынужден терпеть её в коллективе. Писала Ирниколавна редко. Иногда главный всё же вызывал её и заставлял выдать что-то на-гора́. И она выдавала фантастические тексты, похожие на стихи. Когда же она решалась сама что-нибудь подкинуть в редакционный котёл, главный в ужасе отдавал мне текст и говорил: «Пожалуйста, сделай с этим что-нибудь! Лучше всего потеряй!» Речь в нём могла идти о проблемах экуменизма с точки зрения православия, или о сравнительном богословии католиков и протестантов, или о других подобных невероятных вещах. Формально я считался начальником Ирниколавны, но субординации для нас не существовало. Она знала, что, если главный отдавал её текст мне, он непроходной. Даже я был согласен, что от её рассуждений о богословии у городских обывателей, думающих о хлебе насущном и о том, как его украсть у соседа или государства, просто-напросто оплавится мозг. Ирниколавна забирала у меня статью и обиженно-молча уходила к себе в соседний кабинет. Через некоторое время раздавался стук в стену, означавший просьбу зайти. Я заходил к ней, и она примирительно улыбалась: «Отдам в «Русскую мысль», только и всего!» – и протягивала мне рюмку водки. Первую бутылку она всегда выпивала сама, зато второй, которую обычно приносил к обеду кто-то из почитателей её таланта, делилась щедро со всеми. Обед в литровых банках ей приносила Вера Сергеевна, которая гоняла всех поклонников с бутылками, если заставала.

Вообще-то именно Ирниколавна была причиной моего появления в редакции. Она давно заманивала меня в свою газету, рассказывая о том, какая у них полная творческая свобода, и однажды самовольно провела какие-то переговоры с главным о том, что он возьмёт меня к себе чуть ли не замом, и позвонила, добавив голосу загадочности: он согласен, приходи на собеседование. Главный был тёртым и трусоватым парнем из семидесятых, успел поработать в обкоме коммунистической партии референтом главного по области, выжил в перестроечные гнилые годы, уцепился за ростки демократии, возглавил городскую газету и уж теперь держался за неё так крепко, как только мог, – последний оплот, впереди – пенсия! Я сдуру купился на его располагающую отеческую улыбку, вкрадчивый голос, кошачью походку. Однако за внешней кошастостью скрывался хищник, уничтоживший не одного противника. А во мне он увидел именно такового. Зачем ему надо было переманивать меня из моей родной газеты, так и осталось непонятным. Возможно, для поддержания адреналина в крови и ощущения рядом соперника. Но карьера не интересовала меня до такой степени, что со временем мы перестали замечать друг друга. Я мог неделями не ходить на работу, потому что мои материалы главный всё равно держал в столе месяцами. Ответсек газеты, шестидесятилетний Валя, к которому я иногда заходил узнать новости, плотно прикрывал за мной дверь, с ходу наливал по рюмке и кивал: ну, будем! Потом выдёргивал из стопки бумаг какой-нибудь листок и читал стихи юной даровитой поэтессы. На вопрос, что с моим материалом, он молча разводил руками и предлагал налить вторую рюмку. Я обычно отказывался и уходил к себе писать нетленку или заходил поболтать об актуальных проблемах богословия с уже задушевной к тому времени Ирниколавной.

Ирниколавне в наследство от предков, включая, вероятно, петровского воеводу, досталась шикарная трёхкомнатная квартира с большой библиотекой в мажорном доме на улице начальников в достославном городе Т. Но поиски смысла жизни завели её так далеко, что квартиру она втайне от близких обменяла на двухкомнатную с доплатой. Доплата пошла на благотворительность и финансирование базы поисков смысла. Годы шли, доплата куда-то испарилась, а смысл всё никак не находился. Не было рядом и мужчины, были только коллеги и, как правило, собутыльники по совместительству. Пришёл черёд и двухкомнатной квартиры обеспечить поиски смысла необходимой доплатой. В то время у неё и завелась новая необычная подруга – дрессировщица тигров из местного цирка Матильда, уморившая пятерых мужей и живущая вместе с братом-акробатом в покосившемся деревянном доме где-то в старых забытых кварталах города. Ирниколавна стала иногда по нескольку дней не появляться на работе, чего за ней раньше не водилось, а когда приходила, была мрачнее прежнего.

Однажды она спросила:

– А ты можешь мне дома люстру повесить?

Никогда в жизни не вешавший люстр, я был готов помочь Ирниколавне в чём угодно, поэтому взялся попробовать. Мы поехали к ней после работы, на улице темнело. Однокомнатная квартира, в которой практически не было мебели и вообще не было книг, производила странное впечатление, будто здесь никто не живёт. Люстра была вырвана с мясом, с потолка зловеще свисали оборванные провода.

– Что здесь произошло? – недоумённо спросил я.

– Это Матильда вырвала. Из ревности, – ответила Ирниколавна. – Только никому не говори! Она хорошая, она меня любит!

Я понял, что это тот случай, когда нужен специалист. Впрочем, специалист был нужен не только по люстрам. Самое глубокое впечатление произвёл на меня санузел. Открыв плотно запертую дверь, я отшатнулся от спёртой вони, которая обычно преследует путешественника по России в придорожных туалетах. В комнате стоял застоявшийся запах мочи и говна, и я непроизвольно зажал пальцами нос. Вместо унитаза увидел дыру в полу. А обернувшись в ту сторону, где должна быть собственно ванна, я увидел, что она наполнена до краёв чем-то бурым. Догадка пришла сразу, и я выскочил вон.

– Ирниколавна, ты с ума сошла??? – закричал я. – Ты зачем в ванну говно выбрасываешь?

– А потому что оно в дырке не смывается, – растерянно, опустив глаза в пол, пробурчала она.

Я открыл все окна в комнате и на кухне и перевёл дыхание. И тут взгляд мой упал на ветвистые оленьи рога, висящие на стене.

– А это ещё что? – в ужасе спросил я Ирниколавну, которая была убеждённым пацифистом и защитником животных.

– Наташа подарила, – ответила она, – не могу выбросить. Хоть и противно. Только ты не подумай, она же от всего сердца.

До меня начало доходить, в каком аду она живёт. Находиться в уже тёмной и провонявшей говном квартире не было никакой возможности, мы вышли на воздух, и я сам купил бутылку водки и нервно отхлебнул из горла. Мы примостились на лавочке во дворе чужого дома.

– Рассказывай! – строго приказал я, протянув ей бутылку.

Она сделала большой ответный глоток и рассказала.

– Однажды она меня изнасиловала, – с трудом произнесла она свою самую страшную тайну.

– Чтооо??? Но это же подсудное дело, ты можешь написать заявление в милицию! – искренне возмутился я.

– Да кто мне поверит… к тому же у неё всё везде схвачено, у её дочери круглосуточная палатка, к ней менты ночью за водкой ездят. Так что это бесполезно.

– Так выброси её из своей жизни! Прекрати всякие отношения!

– Не могу.

– Но почему?

– Не могу, и всё! Она хорошая. К тому же она в любой момент может ко мне приехать и увезти к себе.

– Как это? Ты же можешь ей не открывать, не отвечать на звонки.

– У неё есть ключ от моей квартиры. Она сама переставила в квартире замок, и теперь у неё есть свой ключ.

– Какой кошмар! Но ты можешь снова поменять замок, и у неё не будет ключа.

– Она всё равно у меня его выманит и сделает себе копию. Или сделает новый замок, а мне ключ не даст.

– Это как? Это же твоя квартира!

– Я ей должна много денег.

– Много – это сколько?

Я нервно сделал ещё один глоток из бутылки и протянул ей.

– Много, не знаю, но много. Она говорит, что я должна ей отдать квартиру.

– Ты с ума сошла? Это же полный криминал! Ирниколавна, надо идти в прокуратуру, в милицию, в суд! Надо выяснить, сколько ты ей должна, и постепенно выплатить этот долг. И пусть она забудет о твоей квартире!

Ирниколавна вытерла рукавом набежавшую слезу, отхлебнула из горла водки и обречённо сказала:

– Ничто уже не поможет.

Неожиданно Ирниколавна пришла в редакцию накрашенная. Выглядело это нелепо, тем более что накладывать макияж она не умела. Ярко-синие веки и чёрные ресницы выглядели по-клоунски смешно или даже, скорее, пугающе на неухоженном, не знавшем крема лице. Тем не менее она сияла и улыбалась во весь рот.

– Ирниколавна, что это? – спросил я в ужасе.

– Это Матильда меня накрасила, – с застенчивой гордостью призналась она. От неё пахло алкоголем. А Матильда со своими тиграми, видимо, тоже не умела краситься.

– Я тебя очень прошу никогда больше этого не делать! – со всей возможной убедительностью сказал я.

– Но почему? – обиделась она, и на глаза у неё навернулись слёзы.

– Потому что это ужасно, – честно признался я.

А однажды Ирниколавне пришла в голову идея познакомить меня с Матильдой, чтобы доказать мне, какая она хорошая. Я представлял себе, что это за чудовище, и идти категорически не хотел. Но Ирниколавна меня очень просила. «Ты увидишь, что она совсем не такая, как тебе кажется!..» Ну да, ну да, думал я.

Но любопытство взяло верх, и одним глубоким летним вечером после работы я отправился в трущобы города Т. Ряд не снесённых вовремя доисторических домов одно– и двухэтажного типа вдоль немощёной грязной улицы выглядел убого и угрожающе одновременно. Некогда улица зажиточных жителей города теперь была пристанищем их по большей части опустившихся потомков. Старинные высокие обшарпанные ворота с калиткой во двор были заперты, пришлось долго стучать в них, прежде чем в доме что-то услышали. Минут через десять, наконец, кто-то, ругаясь, кого это принесла нелёгкая, прошелестел по двору и застучал запорами. Калитка внутрь отворилась, и я увидел Ирниколавну во всей красе – с сигаретой в зубах, едва стоящую на ногах.

– О, Никита, заходи! – радостно закричала она и бросилась обниматься.

Я уже начал подумывать, не уйти ли мне сразу, пока не поздно, но она обхватила меня крепко-накрепко и уже повела в дом, на ходу приговаривая:

– Сейчас ты её увидишь, сейчас ты её увидишь, какая женщина!

Возле дома из конуры выбежала и бросилась на меня здоровенная немецкая овчарка.

– Кыш, Жребий, тише, не видишь, свои! – прикрикнула на него Ирниколавна, прикрывая меня собой. Но Жребий не унимался и пытался ухватить меня за ногу. Тогда Ирниколавна схватила его за ошейник и швырнула на террасу, закрыв на щеколду дверь. Жребий и там продолжать бесноваться, давясь пеной изо рта. Лай сотрясал стёкла террасы, и казалось, что они вот-вот рассыпятся.

– Проходи, проходи, – подтолкнула меня Ирниколавна внутрь дома.

Уже изнутри дома донёсся грубый, резкий, с высокими срывающимися нотами женский голос:

– Ну, кто ещё там?

– Матильда, это Никита, из газеты, я о нём тебе рассказывала! – Ирниколавна была на пределе человеколюбия.

Сначала я увидел стол, на котором была развалена по тарелкам и мимо них разнообразная еда и выпивка – среди развалов варёной картошки и хлеба, ошмётков селёдки и сигаретных бычков гордо реяли бутылки водки и пива, практически уже законченные в своём высоком паренье, утомлённо накренившись выглядывали из-за их спин стаканы и рюмки. Потом я увидел её. Она была на голову выше меня и на две Ирниколавны, шире в плечах нас обоих, талия равнялась у неё ширине плеч. Если бы не выдающая вперёд грудь, я бы назвал эту бабищу «товарищ полковник» и ни разу не пожалел.

– Очень приятно, – неожиданно произнесла она вкрадчивым голосом, в котором послышались даже заискивающие нотки, – премного о вас наслышана.

Это было так неожиданно, что я опешил, тоже промямлил что-то вроде «очень приятно» и сел к столу. Ирниколавна засуетилась, побежала за чистыми тарелкой и рюмкой, робко посмотрела на Матильду «может, холодненькой?», и та поступью командора удалилась в комнаты, откуда вынесла заледеневшую бутылку «Столичной».

– Эх, под огурчик, Никита, да?

Я согласился под огурчик, тем более что, кроме огурчика, на столе мало что осталось.

В комнате, кроме нас, была какая-то старуха, которую Матильда представила как свою мать. Мамаша пила наравне со всеми, хотя лет ей было, наверно, уже под сто. Ирниколавна тут явно была по хозяйству, тогда как Матильда и мать были хозяйками, барынями.

Разговор как-то не клеился, и тогда я решил спросить то, что меня действительно интересовало:

– Матильда, говорят, вы работаете дрессировщицей в цирке? Не страшно женщине управляться с дикими животными?

– Это они меня пусть боятся, – усмехнулась товарищ полковник.

Повисла неловкая пауза. И тут у меня за спиной, где я не разглядел никакой двери, что-то заскрипело, крякнула половица и глухой мужской голос произнёс:

– Привет честно́й компании!

Я обернулся. Позади меня в каком-то неожиданно открывшемся тёмном проёме стоял человек-гора, вдвое больше Матильды, с грубо слепленным лицом и хищным носом. Казалось, изо рта его капали слюни.

Ирниколавна в этот момент как-то съёжилась и стала меньше, чем была.

– Ну, заходи, коли сам пришёл, – как можно более равнодушно сказала Матильда, цепляя на вилку солёный огурец. – Водку будешь?

Человек-гора погрузился в диван, широко зевая, развёл руки, чуть не задев меня и не сбив со стола бутылки, внутри его что-то хрястнуло, он удовлетворённо свёл руки со сжатыми кулаками к голове, поиграл мышцами, затем расслабился и коротко сказал:

– Наливай!

Ирниколавна метнулась к столу и разлила по стопкам ему, Матильде, мамаше, мне и в последнюю очередь себе. Проклюнулась какая-то иерархия.

– Познакомьтесь, Никита, брат мой, Степан, акробат в прошлом. А теперь… – начала Матильда.

– Перестань! – оборвал её брат.

– А Никита – журналист, коллега Ирины, – завершила представление Матильда.

– Аааа, – глубокомысленно произнёс брат-акробат и самостоятельно налил себе по новой.

От него шёл дух чего-то животного, плотоядного, хищного. Мамаша, бросив на него испуганно-презрительный взгляд, удалилась в свою комнату. Мы остались вчетвером.

– Ну и о чём же вы пишете, товарищ журналист? – ехидно спросил он, загребая рукой со стола картофель, хлеб и что там ещё подвернулось и запихивая себе в рот.

– Обо всём, – спокойно ответил я, – да хоть о вас!

– Обо мне неинтересно. – По его лицу скользнула тень не то ухмылки, не то скрытой угрозы.

– А мне было бы интересно сделать с вами интервью о цирке, – уже настойчиво сказал я.

Брат-акробат налил себе водки в пустой стакан, стоявший на столе, и, занюхав куском хлеба, кивнул на Матильду:

– Вон с ней сделайте! Она на цирке не одного тигра съела!

С этими словами он встал, махнув рукой на прощанье, и удалился в тёмную нишу, из которой пришёл. За ним глухо ухнула невидимая, но тяжёлая, судя по звуку, дверь.

– К себе ушёл, в номера, – язвительно сказала Матильда, как будто оправдываясь за свой испуг, своё молчание и сомнительное гостеприимство.

Ирниколавна перекрестилась:

– Сегодня хоть без драки.

– А что, бывает и с дракой? – заинтересовался я.

– Молчи! – прикрикнула на неё Матильда.

Ирниколавна уже некоторое время жила у Матильды. В связи с чем редко появлялась на работе. Главный терпел её ещё полгода, а потом перевёл на полставки. Но свой любимый кабинет с книгами, бутылками и окурками она никому не отдавала. Писать перестала вовсе, приходила только за урезанной зарплатой или занять денег. Однажды пришла с фингалом под глазом, пряча глаза в один и тот же поношенный свитер.

– Что случилось? – с сочувствием спросил я.

– Матильда меня побила, – тихонько поскуливая, призналась Ирниколавна.

– За что?

– Да ни за что! Просто поругались.

Её потрясывало.

– Может, чая? – предложил я.

– Нет, лучше водки, – глубоко вздохнула Ирниколавна. И я не смог отказать.

Теперь она всё чаще стала приходить побитой. Мне удалось разговорить её и выяснить, что Матильда обвиняла её в том, что она мало приносит домой денег, подозревала, что Ирниколавна пропивает их сама или где-то прячет.

– Она не верит, что главный перевёл меня на полставки. Пойдём со мной, тебе она поверит.

– Извини, но при всей любви к тебе я в этот дом больше ни ногой!

И Ирниколавна тягостно вздыхала, выпивала рюмку, утиралась рукавом свитера и смотрела в окно.

– Ушла бы ты от неё, – сказал я, – добром это всё не кончится.

– Куда мне идти? – серьёзно спросила Ирниколавна.

– Как куда? Домой. У тебя же квартира есть!

– Нет у меня квартиры, – выдохнула она из себя новую страшную тайну.

– Как нет?

– Я её Матильде продала, точнее, её дочери.

И тут у меня голова закружилась, перед глазами поплыли разноцветные пятна.

– Зачем?!

– Я же говорила, я была ей должна. Она меня кормила, одевала, поила…

– И что?

– Ну и деньги за полквартиры я ей отдала в счёт долга, а вторую половину она положила в банк под проценты.

– А почему не ты?

– Ну я же не умею этого всего. У неё лучше получается. Потом в любое время смогу снять.

– Как же ты снимешь, если положила она?

Ирниколавна пожала плечами и жалобно посмотрела на меня. Я налил ещё стопку.

Через неделю она пришла вся в синяках и поцарапанная.

– Что с тобой?

– Матильда меня выгнала из дома.

– И где ты живёшь?

– В будке. С собакой.

– Это конец, Ирниколавна! Ты понимаешь, что это конец? – Я думал, у меня треснет голова от ужаса. – Пойдём в милицию!

– Нет, Никит, поздно, – покачала она головой, – ничего уже не поделаешь. Милицию однажды вызывали соседи, когда мы дрались на улице и орали друг на друга. Они посмотрели, развернулись и уехали. Поеду к ней на дачу, буду там жить. А там как Бог подаст.

– А зимой? – Голос мой дрожал.

– Там печка есть.

В отчаянии я позвонил Вере Сергеевне и всё рассказал. Она поехала к Матильде, но та её не пустила даже на порог. Вера Сергеевна написала заявление в милицию. Те отмахнулись рукой. Бомж – он и в Африке бомж.

Я всё ждал, что однажды распахнётся дверь, войдёт Ирниколавна и скажет: «Никита, займи трояк!» И я сам с радостью сбегаю ей за водкой. И мы посидим, как бывало, по душам, и она скажет, что помирилась с Верой Сергеевной, ушла от Матильды и у неё всё хорошо.

Но больше она не приходила.

Через месяц из-за личных проблем я уехал из города Т и занялся обустройством новой жизни. Однажды утром на работе раздался звонок.

– Никита, только что сообщили, что она сгорела. – Я не узнал голос Веры Сергеевны.

– Кто? – не понял я.

– Ирниколавна… – На том конце провода было не разобрать, рыдания ли раздаются в трубке или телефонные кабели в ужасе обсуждают эту новость. – Вчера. У неё на даче. У Матильды.

В голове пронёсся весь прошедший год со всеми его кошмарами, проданная квартира, отнятые и положенные в банк деньги Ирниколавны за полквартиры на имя Матильды, побои, жизнь в собачьей будке, брат-акробат с тёмным настоящим, дочка, купившая квартиру и дружившая с ментами… Паучья сеть заманила её к себе и замкнула кольцо.

В некрологе в той самой газете, где она работала, было написано: «Причины пожара установить не удалось». Соседи по даче вроде бы слышали ночью какие-то крики, но выйти из своих домов побоялись. Пожарных вызвали только утром, когда от дачи уже ничего не осталось, кроме развалившейся печки. Опознала её останки Вера Сергеевна по опалённому куску вечного свитера и чудом уцелевшей родинке на правой щеке.

Алёна Жукова

О женском начале и мужском конце

То, что Милочка нравится всем вокруг, было ясно с её пелёнок. Воспитательница детского сада, накручивая на пальчик Милочкин локон, приторно сюсюкала: «А кто у нас такой хорошенький? У кого щечки яблочки, а губки ягодки, у кого глазоньки синие, а волосики золотые?» Милочка сосала палец, слушала и запоминала. На зимних утренниках она была незаменяемой Снегурочкой, а в спектаклях Принцессой. Когда она пошла в школу, то буквально самый первый школьный звонок оторвал её от земли. Директриса, несмотря на серьёзность конкуренции девочек из «нужных» семей, выбрала именно её, вручив медный колокольчик и усадив на щуплое плечо десятиклассника. Тогда Милочка ещё не поняла, но уже почувствовала своё женское предназначение: надо сесть на мужскую шею, cвесить ножки, и пусть носит, пока не надорвётся.

Обычно там, где она появлялась, возникало что-то наподобие электрического разряда, такая небольшая шаровая молния, отскакивающая от её сияющих глаз и мгновенно ослепляющая оказавшихся поблизости представителей противоположного пола. Но очень скоро зрение у них восстанавливалось, и они, прозрев, исчезали в неизвестном направлении. Не потому, что она была, например, глупа, всё было в пределах нормы, даже выше. Просто у неё были принципы, и отказываться от них она не собиралась. Школу почти на отлично закончила. Могла в любой институт поступать, но по причине красоты решила попробовать в театральный. Не взяли, но предложили в модели пойти. Она сходила на фотопробы, намучилась, устала и плюнула. На кой ей сдались эти психи-фотографы. Так и сяк вертят, да ещё хамят, мол, глаза у вас пустые, а пальцы короткие, хорошо бы ручки за спину спрятать. В кино сниматься хотелось. На кинопробах уж точно самая красивая была, но после никто не перезвонил. Потом захотелось в конкурсах всяких красавиц поучаствовать, да рост и рельеф телесный не позволил. В ней всего было как положено, а не так, как требуется. «И чего хорошего в жирафках этих тощих, – думала она, разглядывая свои сочные прелести, – у них что сзади, что спереди плоско, только кости торчат». И так думали многие, но не признавались, иначе бы Милочка без всяких там конкурсов стала Королевой красоты, по крайней мере, их микрорайона. Но так и не стала, может, потому, что знала себе цену или сама её назначила, но к телу всяких там желающих за просто так не допускала. А влюбляться не получалось. Это было вроде как не про неё. А как влюбишься, когда подбородок только вверх, спинка прямо и шаг от бедра? А ещё волосы могут растрепаться, косметика размазаться. Видела она своих подруг влюблённых. Смотреть страшно. Сначала вроде даже ничего, хорошеют, но потом всё хуже и хуже. Даже если замуж вышли, дурнеют прямо на глазах. В общем, дело подходило к тридцати, неказистые подружки влюблялись без памяти, сходились и расходились, обзаводились мужьями и детьми, а вот Милочка всё никак. Уже и планку понизила с большого бизнеса до среднего, на свидания ходила, но ни разу голову не потеряла. Тот факт, что она ещё в девушках ходит, радовал только православную бабушку да маму – заслуженного работника дошкольного воспитания. Сама Милочка относилась к этому как к несомненному преимуществу в поиске потенциального мужа, способного щедро оценить её женскую стойкость.

Целый год она всерьёз занималась вопросами семьи и брака и решила, что правильнее всего создавать семью с русскими мужчинами, живущими за рубежом. Почему так решила? Да очень просто. Российские мужчины делились на тех, кто мог себе позволить всё, в том числе покупку новой жены, когда старая пришла в негодность, и на тех, кто не мог даже старую привести в порядок так, чтобы она выглядела как новенькая. А вот зарубежные соотечественники настолько напуганы финансовыми последствиями разводов и судебными исками о сексуальных посягательствах, что жён почём зря не бросают. Всяким там брачным агентствам она не доверяла. Всё сама. Поискала в Интернете и нашла. Симпатичный, под сорок, детей нет. Развёлся до отъезда в Канаду. Пишет, что материально обеспечен и без вредных привычек. Ещё канадский жених писал, что предпочитает длинноногих блондинок до тридцати, и, что самое интересное, – для серьёзных отношений и создания семьи. Ничего странного Милочка в этой формулировке не заметила. Она была то, что ему нужно. Написала приветливое, но сдержанное письмо и фотографии свои поместила – стоя, лежа, крупно лицо, улыбка. В общем, этот канадский гражданин, в недалёком прошлом киевлянин, был убит наповал. Он не мог понять, как такая красавица – и до сих пор не замужем. Надо сказать, что и Милочка тоже не понимала, но предоставила Анатолию возможность исправить это упущение.

Анатолий был парень весёлый и погулять любил. Перешерстив чуть ли не всю женскую часть русскоязычной общины, решил, что за женой съездит на Украину. Он считал, что женщины в Канаде чрезвычайно быстро портятся, как внешне, так и внутренне. Внешне, потому что сразу перенимают местные привычки – спортивные шаровары и кроссовки на все случаи жизни, а внутренне – начинают стремиться к финансовой независимости и распределению семейных обязанностей в быту. Ему хотелось осчастливить ту, которая по гроб жизни будет благодарна за всё, что получит. А получит она дом с бассейном, не кривясь, что это не в самом дорогом районе, а точнее, в Миссисаге, а не Форест-Хилле. Ещё он отдаст ей свою старенькую «Тойоту», а она не заявит, что в такую не сядет, так как мечтала об «Ауди». При этом он получит красавицу, слава богу, с этим на бывшей родине всё в порядке, и никакие родители не будут морочить голову по поводу неуважительного отношения зятя к их сединам.

Милочка была то, что надо. Красавица из неполной семьи со скромным доходом. Замужем не была и, что абсолютно невероятно, дала понять, что в интимные отношения с мужчинами не вступала и не сделает этого до брачной ночи. Надо было лететь в город Херсон, где жила непорочная красавица, и убедиться, что и в личном общении она не хуже. В этом он убедился на все сто, только немного был разочарован фактом категоричной неприступности невесты. Несмотря на дорогие подарки, рестораны, на официальное предложение и кольцо с брильянтом, Милочка не сдалась. Прощупал он её всю, насмотрелся на пляже со всех сторон, мысленно раздел, одел и сглотнул слюну, но вот того самого не получил. Обижаться было не на что, его об этом предупреждали. В общем, теперь она должна была приехать в Торонто, и там уже… От этого дух захватывало.

Свадьба была красивой, а какой ещё могла быть свадьба с Милочкой в роли невесты. Ей чрезвычайно шли кружева, букеты роз и белый лимузин. Жених был в тумане и думал только о предстоящей ночи. Надо сказать, что его сильно подогревала миссия первопроходца. Он нервничал и не мог справиться с возбуждением. Под столом он сжимал Людмиле колено, дышал в ухо, целовал в шею и со всеми выпивал «за здоровье молодых». Свадебный банкет закончился выносом тела в дымину пьяного Толика, который всем по секрету обещал утром простыню показать, всё как положено…

Наутро показывать было нечего. Молодые заснули, не раздеваясь. Бездыханного Толика перенесли в брачное ложе, а Милочка всю ночь рассматривала подарки. Осталась довольна. Конечно, очнувшись, Толик попытался исправить положение, но Милочка после бессонной ночи крепко спала, и добудиться её было невозможно. Шикарный номер в «Хилтоне» с розовым джакузи в виде сердца и видом на Ниагарский водопад надо было освободить к полудню, доплачивать за лишние сутки Толе не хотелось. Пришлось растолкать жену и ехать домой. Миле это не понравилось. Она надулась, в его сторону не смотрела, а Толику и не особо хотелось. Болели голова и живот. Пока ехали, успели разругаться, у жены оказался на редкость тяжёлый характер. Она заявила, что с алкоголиком и импотентом жить не собирается, что он храпел и пукал всю ночь, а изо рта у него воняет. Толя возмутился и предупредил, что за такие заявления он ей и врезать может. В дом они зашли врагами и разбежались по разным комнатам. Конечно, такое начало ничего хорошего не предвещало. Очень скоро они развелись. И что самое удивительное – Милочка так и не лишилась своей застарелой девственности, но не потому, что Толик не пытался, а она отказывала, нет. Дело обернулось странной особенностью её организма. Когда обиды первых дней улеглись и молодые наконец улеглись тоже, а Толя, дрожа всем телом и трепеща душой, попытался осторожно произвести необходимое действие, жена чихнула. У нее сильно зачесались нос и глаза. Вскочив с постели, она чуть не задохнулась от непрерывного кашля. Подумали, что грипп, решили подождать. Через неделю опять попробовали, теперь добавились слёзы, зуд по всему телу и понос. Так промучились пару месяцев. Врачи разводили руками, делали тесты на аллергию – всё было в порядке. Милочка и так не особо стремилась к семейным ласкам, считая, что Толик груб, глуп и всё меньше ей нравится. А Толик остыл к своей жене настолько, что при мысли о сексе с ней его подташнивало. В общем, через полгода они разошлись. Толик фиг бы ей чего дал, но промахнулся. Мила оказалась умнее. Застукала она его. Бедный Толя, измученный воздержанием и потерявший бдительность, отправил жену на экскурсию в Квебек, но не учёл Милочкиной осведомлённости и проницательности. Откуда ему было знать, что она уже проконсультировалась у адвоката и кнопку фотоаппарата нажмёт не для того, чтобы запечатлеть красоты французской провинции, а щёлкнет затвором, когда, вернувшись на день раньше, увидит то, в чём не сомневалась, – голый зад Толика, ритмично колышущийся между широко раздвинутых женских ног.

После развода Милочке досталась приличная сумма, а вот если бы родился ребёнок… И тут она испугалась, а как же теперь, а вдруг и с другими мужчинами так будет. Надо было срочно проверить. Найти желающего не составило большого труда, но глаза зачесались уже в процессе стягивания трусиков, а дальше, как обычно, – сильный кашель, слабый желудок, слёзы и сопли… Когда традиционная медицина бессильна, приходится прибегать к народным способам. Первым делом она обратилась к знаменитому китайцу, снявшему напряжение в нижнем отделе, всадив в этот отдел дюжину иголок, потом к знакомому гомеопату, давшему три шара под язык, и, конечно, к гадалке, которая ясно увидела рождение мальчика в скором времени. Ещё эта самая гадалка наплела про Червонного Короля, который потом всю ночь снился Миле. Он бесстыдным образом пытался склонить её к близости, после чего Мила проснулась с распухшим носом и красными глазами. Дело становилось всё серьёзней, если бодрствуя ещё можно было себя как-то контролировать, то во сне – никак. Нужно было справиться с подсознанием… Что-то такое она читала или слышала про нирвану, когда уже нет желаний и всё хорошо без всего. Записалась на курсы йоги. Инструктором оказался средних лет индус с тонкими, длинными конечностями, эластичной мускулатурой и маленькой головой. Он напоминал ей змея. Взгляд его глубоко посаженных глаз действовал гипнотически, и она поняла, что полной нирваны в её понимании – это когда мужика уже не только не хочется, но даже мысли такой не возникает, – с таким учителем не достичь. О чём можно было говорить, когда при медитации на свечу в его присутствии в голову лезли всякие глупости вроде соотношения длины и диаметра, и тут же начиналось – глаза, руки, живот, в общем, было понятно, что это не её путь. Тайский массаж и гимнастика у-шу тоже не принесли желаемых результатов – сексуальные фантазии возникали спонтанно, и сразу за ними следовала стойкая реакция. Подруга посоветовала обратиться к психологу.

Доктор оказалась моложавой брюнеткой и очень сочувственно отнеслась к Милочкиной проблеме. Она даже сказала, что у неё тоже иногда возникают похожие реакции на секс с мужем, но чтобы вообще на секс – это, конечно, патология. Отложив в сторону ручку и бумагу, доктор загадочно улыбнулась, отчего на щеках образовались симпатичные ямочки, и задушевно сказала:

– Я думаю, что лекарство тут одно – любовь. Вы ведь никогда, судя по всему, не любили. Поверьте, не вы одна. Не каждому дано. Я где-то прочла, что человек может, если повезёт, встретить настоящую любовь один раз в жизни, а если очень повезёт, то ни разу. Вы понимаете? Это испытание, сильнейшая встряска для организма. Заставить полюбить невозможно. Это так же, как невозможно заставить себя не потеть. Ужас! Вы понимаете, какой это кошмар! Ты ничего не можешь с собой поделать. Любишь и потеешь, хоть застрелись. Когда вы влюбитесь, всё будет иначе. Какой там насморк! У вас сердце может разорваться от счастья в постели с любимым человеком.

Милочка ушла от доктора, терзаемая сомнениями. Ничего себе лекарство – любовь! Поди достань. Его ни за какие деньги не купишь. Где искать, как?

Прошло много лет, она уже и думать забыла про рецепт молодого доктора. Так и жила вместе с мамой, которую к старости перевезла из Херсона в Торонто. Маме не нравилось всё: еда, климат, квартиры и люди. Только одно радовало – дочкино поведение. Она бы ей поставила пять с минусом. Пять – за то, что по мужикам не бегала, а минус – что до сих пор замуж не вышла. Сначала все удивлялись, что такая красавица, и на тебе, а потом уже не удивлялись, сколько таких, невезучих. Но, наконец, Милочке повезло – или не очень. Это с какой стороны посмотреть. Познакомилась она с Алексом, а по-нашему Сашей, в турпоездке по Неваде и Аризоне. Он был невысокого роста, лысеющий толстяк, умно и много шутивший. Ходить долго не мог, страдал одышкой, иногда хватался за сердце. Все семь дней он развлекал унылую компанию путешествующих пенсионеров, не потому, что старался, так получалось. Его случайные реплики и замечания вызывали приступы смеха, и в конце концов строгая экскурсовод, которая вначале косила на него недобрым глазом, начала кокетничать и подсаживаться поближе. Но Алекс, он же Сашенька и Сан Саныч, с первой минуты, как только в серенькой кучке экскурсантов разглядел Милочку, стал на неё «работать», как первоклассный актёр. Совсем недавно он пережил тяжёлый развод и чувствовал, с одной стороны, недоверие, а с другой – непреодолимую тягу к женскому полу. Можно сказать, что в поездку они отправились одинокими, а вернулись оттуда вдвоём. Рядом с ними находиться было небезопасно, могло током ударить. Милочка заливалась краской, у неё горели щёки и уши, а Саныч вытирал постоянно потевшую лысину. Им тогда перевалило чуть за… Миле за сорок, Санычу за шестьдесят, в общем, самое время вспомнить почти забытое и броситься в приятные глупости внезапного романа, но кому глупости, а для кого – вопрос жизни и смерти. Для Сашеньки и Милочки всё обернулось именно так. Той же ночью, которая последовала за днём возвращения с утомительных экскурсий, они оказались в одной постели. Жаль, что рядом не было доктора, которая совершенно была права, обещая Милочке полное излечение. Больше ни о каком насморке речь не шла. Она изнывала от желания, и слёзы счастья стояли в глазах. Да, жаль, очень жаль, что не было доктора рядом. Когда Саша понял, что это роскошное, слегка увядшее тело принадлежит самой настоящей девственнице, он опешил, растерялся и как-то поник. Пришлось собрать всё самообладание, ещё немного выпить, незаметно добавить ещё одну таблеточку виагры и, наконец, решиться… Милочка в нетерпении ждала. Она так давно этого ждала, если бы он только знал! Сашенька сразу понял, не успев толком начаться, сейчас всё закончится. Силы и твёрдости не хватало, зато сердце схватило так, что дышать стало нечем. Он наткнулся на упругое препятствие, судорожно дернулся и почувствовал, что жизнь вылилась слабенькой струйкой из души и тела. Ноги дрыгалась, руки скребли одеяло, а из горла вырвалось хриплое бульканье. Мила закричала. Что было дальше, страшно рассказывать. «Скорая» увезла труп Алекса, полиция допрашивала Милочку. Хоронили его через три дня. Бывшая жена и двое детей попросили Милочку на похороны не приходить. Потом на могилу – сколько угодно, но на похороны – зачем, только ненужные разговоры.

Первое время она ходила на кладбище чуть ли не каждый день, потом реже, потом стала ужасно уставать, голова кружилась, мутило и хотелось спать. Врач послал на анализ крови, в том числе гормональный, возможно, это было начало раннего климакса. Анализы показали нечто абсолютно противоположное. Всё указывало на возможную беременность. Гинеколог-поляк, когда приготовился осмотреть будущую немолодую мать, чуть не лишился дара речи. «Матка Боска!» – прошептал он и перекрестился. Лежащая перед ним женщина была девственницей! Потом, конечно, выслушав печальную историю Милы, доктор с научной точки зрения объяснил, как такое могло случиться. Просто её возлюбленный не успел пройти природой созданный барьер, но вот его клеточка оказалась очень активной и нашла щёлочку в мембране, несколько повреждённой временем и неудачными попытками прежних партнёров. Но у Милы было другое объяснение, которым она не поделилась с доктором. Она знала точно, что без любви всё бы закончилось, как всегда, ничем.

Когда пришёл назначенный срок и Милочку привезли в больницу, то весть о чуде разнеслась в мгновение ока. Как бы случайно в палату заходили медсёстры и врачи, посетители и роженицы. Всем хотелось рассмотреть её и подойти поближе. Многие пытались коснуться, как бы невзначай, её руки. Мальчик родился крупным и красивым. Он улыбался маме, миру и всем вокруг, а тем, кто смотрел на него, тоже хотелось улыбаться. Люди хотят видеть чудеса там, где их и вовсе нет. А просто любовь, разве это не чудо?

Алиса Лунина

Эта странная Дроздова

Варвара Дроздова вышла из лифта на свою лестничную площадку и остолбенела – дверь её квартиры и примыкающую стену парадного разукрасили надписями, из которых самой приличной было требование вернуть кредиты. Писали эту матерщину с умыслом – краской, чтобы так просто не оттереть, вдобавок ко всему эти интеллигентные люди перерезали телефонный провод, который был проложен в квартиру Дроздовых. Варя вздохнула: всё ясно – опять резвились коллекторы. Это уже третья «чёрная метка» за последний месяц. Кредиты в банке взяла Любовь Дроздова – мать Вари, но отдуваться приходилось всем жильцам квартиры, и в первую очередь Варе, потому что ни Варина мать, ни Варин брат Славик словно и не замечали психологический терроризм коллекторов. Варя всё замечает и болезненно реагирует на происходящее, но исправить ситуацию не может – не возвращать же материнские долги самой?!

Пока Варя возилась с ключами, открылась дверь соседней квартиры, и на площадку вышла тётя Тамара с помойным ведром в руках. Увидев надписи на стене, соседка взмахнула ведром, словно хотела огреть им Дроздову по голове, и заголосила:

– Варька, вы деньги отдавать собираетесь? Из-за вас, сволочей, нам житья не дают!

Варя взглянула на Тамару: цветастый халат в райских птицах, каждая величиной с попугая, пучок седых волос, похожий на луковицу, насупленный взгляд из-под широких, сведённых гневом бровей, на лице привычное выражение человека, подозревающего, что этот мир ему сильно недодал любви, денег, здоровья…

– Тётя Тамара, это не я брала кредит, – оглядев привычную красоту, вздохнула Варя.

Тамару Варина реплика лишь раззадорила. В присущей ей хамской манере, тряся райскими попугаями на халате, соседка прокричала, что, кто бы из Дроздовых ни брал кредиты, платить всё равно придётся Варе.

– Почему? – удивилась Варя.

– По кочану! – хмыкнула Тамара и победно громыхнула ведром.

Варя Дроздова поспешила скрыться за своей обезображенной дверью. Повесив в прихожей куртку, прислушалась – из комнаты матери доносилось бормотание телевизора, из комнаты брата – звуки компьютерных игр; усмехнулась – всё как всегда! И пошла на кухню. Открыв холодильник, она поняла, что ужин отменяется: в холодильнике повесилась мышь, из продуктов был только соевый соус. Варя растерянно застыла с соусом в руках, не зная, как объяснить эту странную пустоту, ведь не далее как вчера она принесла домой большие пакеты с продуктами, где были и сыр, и яйца, и масло, и кефир… Интересно, в какую чёрную дыру это всё исчезло?

В кухню вошёл Варин старший брат Славик с пустой тарелкой в руках. Своим сытым видом Славик подтверждал подозрения сестры. Да, именно он был той «чёрной дырой», в которую каждый день исчезала еда. Вариному брату тридцать три года, он компьютерщик, при этом уже пять лет Славик использует профессиональные навыки исключительно в собственных целях, в смысле, он не работает по специальности, а проводит жизнь за компьютером у себя в комнате. Славик – потерянный в Интернете человек. Однажды он ушёл в Интернет и больше оттуда не вернулся. Иногда, впрочем, Славик выходит на кухню – поесть. Тем, откуда берётся еда, не интересуется. «Будьте как птицы небесные…» Варя брата не укоряет – ей не жалко покупать еды на троих. Ей лично Славик не доставляет особого беспокойства – он тихий. Его даже можно вовсе не замечать, как он уже годы не замечает ни мать, ни Варю.

Славик поставил тарелку в мойку и ушёл к себе.

Варя включила чайник – нет еды, хоть чая выпить.

На кухню заглянула мать. Варя спросила, собирается ли та выплачивать кредиты.

– Собираюсь, со временем… – не очень уверенно сказала мать.

– Со временем?! Сегодня нам дверь разрисовали, завтра на лбу поставят клеймо в виде процентов, послезавтра, может статься, казнят! – раздражённо выпалила Варя. Дочь не понимала поступков своей инфантильной мамы Любы, с Вариной точки зрения, они были абсолютно иррациональны. Последние три года её мать нигде не работает, при этом она умудрилась взять несколько кредитов и своеобразно их потратить, накупив кучу шмотья. Маме Любе – пятьдесят пять лет, в принципе поезд уже уехал; это понятно всем, но не ей самой. В её понимании хризантемы в саду ещё не отцвели; ей кажется, что с помощью нарядов она вернёт молодость и обретёт заслуженное женское счастье. Её шкафы буквально ломятся от тряпок. При этом проблему «на что купить» мама Люба, взяв кредиты, решила; вторую – куда всё это носить – решить не может, потому что особо никуда не ходит. «Зачем покупаешь столько вещей?» – однажды спросила её Варя. «А шоб було!» – ответила мама Люба.

Чайник забулькал. Варя потянулась к шкафчику, где хранился чай, и обнаружила, что его нет. Конечно, Славик любит чай. Крепкий и часто.

– Слушай, Варь, у тебя ведь есть деньги, – начала мама Люба, – дай в долг, я кредиты выплачу…

Варя испугалась:

– Ты что? Это же мне на обучение!

…С некоторых пор Варя копит деньги на свою «мечту». Люди мечтают о разном, мечта Дроздовой – поступить во ВГИК, с блеском отучиться, стать режиссером и снимать фильмы. Даже нынешняя работа в большом магазине электроники, где она работает продавцом-консультантом, для Вари лишь средство для осуществления мечты, поскольку все заработанные деньги она откладывает на оплату обучения. Дроздова знает – вот она соберёт необходимую сумму, уедет из своего Петербурга в Москву, поступит во ВГИК, потом получит диплом режиссёра и начнётся для неё другая жизнь. В принципе до осуществления её мечты уже рукой подать, потому что на первый год обучения в институте Варя накопила. Глядишь, и на второй скоро насобирает, особенно если не будет делиться деньгами с такими вот деятелями, бездумно нахватавшими кредитов (и зачем только их дают в этих чёртовых банках?!).

– Я не могу дать тебе денег, – сказала Варя матери.

Та пожала плечами и молча ушла к себе.

И снова из одной комнаты – телевизионная трескотня, из другой – компьютерное бу-бу-бу. Разбить бы эти телевизор с компьютером! Варя вздохнула – ей уже тридцать два, совсем взрослый человек, а совсем взрослому человеку нужно жить отдельно от родителей. Как говорится, если тебе кажется, что ты достиг просветления, – поживи неделю со своими родителями. Дроздова живёт с матерью и старшим братом, и ей отнюдь не кажется, что она достигла просветления; напротив, исходя из тягот их совместного бытования, Варя понимает, что сознание её катастрофически темно.

Увидев, что в доме нет даже хлеба, Варя пошла в магазин за продуктами.

Пересекая двор, она увидела неприятную сцену. Группа подростков прицепилась к парню, выгуливавшему собаку. Нагловатые шумные подростки, перекрикивая друг друга, сообщили парню с собакой, что и он, и его собака – редкостные уроды; и снова весело и на все лады: чучело, чучело! Варя не выдержала и остановилась. Честно говоря, незнакомый парень и впрямь был неказистый (худой очкарик в потёртых джинсах и видавшем виды свитере), и его чёрная, заросшая шерстью дворняга тоже не была из себя красавицей (извините, не разберёшь, где у неё морда, а где задница), однако же в Варе вскипело негодование и обострённое чувство справедливости – нельзя унижать человека! И она немедленно влезла:

– Эй, молодые люди! Вам делать нечего?!

Подростки от изумления замолчали и вытаращились на Варю, а потом пожелали ей идти туда, откуда не возвращаются. Варя, словно увидев себя со стороны их глазами – странноватая тётка с экстремально короткой стрижкой, в грубых армейских ботинках и рваных джинсах (видок ещё тот!), усмехнулась, махнула рукой – зачем метать бисер перед столь очевидными свиньями?! – и не стала вступать в прения с подрастающим поколением. Кстати, тот – униженный и оскорбленный, с кудлатым псом – даже ухом не повёл – ни когда его оскорбляли, ни когда Варя за него вступилась. Очкарик всё это время с гордым видом что-то сосредоточенно слушал в наушниках, будто происходящее его вообще не касалось. «Должно быть, правильно говорят, что унизить можно лишь того, кто на это согласен», – хмыкнула Варя и потопала в супермаркет.

В магазине она решила отступить от правила жёсткой экономии, которое ввела для себя, решив копить деньги на курсы, и разорилась на текилу.

* * *

Домой Дроздова возвращалась через парк. Возле пруда с утками она невольно притормозила: её внимание привлекли молодые мужчина и женщина, шедшие ей навстречу. Оба высокие, стройные, тёмноволосые, на обоих одинаковые чёрные плащи, такие длинные, что подметают аллею. «Эту парочку вполне можно снимать в фильме о городских ангелах», – улыбнулась Варя. Какие-то они были нездешние. Не отсюда. Да, словно бы они недавно спустились с небес – погулять, покормить уток в пруду, поесть мороженого, да мало ли ещё какие дела у ангелов могут быть тут, на земле. Шли «ангелы» молча и гордо – три сантиметра над землёй.

Варя заворожённо смотрела им вслед, стараясь запомнить каждую черту, любую деталь (умение видеть странное и необычное в обыденном она считала необходимым качеством для кинорежиссёра). Она научилась из ничего – из любого образа или случайной встречи – придумывать маленькие кинозарисовки и вот уже два года, с тех самых пор, как она поняла, что у неё есть мечта и эта мечта связана с кинематографом, собирала эпизод за эпизодом, кирпичик за кирпичиком в копилку своего будущего фильма.

…На самом деле она мечтала о кино с самого детства, просто долгое время не понимала, что ей делать с этой мечтой, не знала, как воплотить её в жизнь, а потому не умела свою мечту и право на неё отстоять. Когда-то в юности Варя послушала маму Любу, советовавшую ей получить «нормальную специальность», и отправилась учиться на менеджера по рекламе. Отучившись в институте, Варя устроилась работать в рекламное агентство, где ей пришлось сочинять рекламные слоганы, убеждать покупателей в необходимости приобретения тех или иных товаров, а себя в том, что реклама – это то, чем она хотела бы заниматься всю жизнь. Через семь лет Варя возненавидела эту работу и поняла, что скоро возненавидит и себя как человека, согласившегося на унизительный, жалкий компромисс. Дроздова вспомнила свою мечту, и мечта отозвалась в ней с новой силой. «Я буду кинорежиссёром!» – сказала себе тридцатилетняя Варя и, сочтя, что работа в рекламном агентстве отнимает у неё слишком много времени и энергии, которые стоило бы направить на воплощение мечты, решила уволиться.

– Ты это серьёзно? – удивился Варин директор, когда Варя принесла ему заявление об уходе.

Варя кивнула. Директор поинтересовался, чего Дроздовой не хватает в его агентстве, а выслушав её ответ, хмыкнул:

– Какое кино, когда я хотел сделать тебя начальником отдела?! Может, передумаешь? Нет? Шизанутая ты, Дроздова, вот не пойму я тебя…

Варя пожала плечами – она и сама себя порой не понимает – и уволилась.

В тот же вечер Варя сообщила маме Любе, что уволилась, и объяснила свой поступок тем, что вот у неё мечта, а к мечте надо идти навстречу. Мама Люба не поняла сложных Вариных порывов и просто спросила: «Ты чо, дура?» – а потом добавила, что Варе тридцать лет и куда-то рыпаться поздно. «И вообще, от добра добра не ищут! Когда у тебя хорошая, денежная работа – нечего мудрить и мечту какую-то выдумывать!» – заключила мама Люба, всю жизнь проработавшая на нелюбимой работе – служащей в метрополитене.

Нечто в том же духе, хотя и в других выражениях сказала Варе и её лучшая подруга Катя. «Дроздова, ну какой ВГИК, я тебя умоляю?! Всё это мечты, а в реальности – закончишь, а дальше что? Пополнишь армию безработных режиссёров?! И с чего ты взяла, что у тебя, извините, талант и призвание? Варь, хочешь, я тебе как человек с большим жизненным опытом дам совет? Не хочешь? А я всё равно дам. Тебе, Дроздова, замуж пора, тем более что твой-то – завидный жених! Замри и не выдыхай от счастья! Иди за него, пока зовёт, и сделай ставку на тихое семейное счастье. Кстати, помяни моё слово – он не поймет твоих творческих метаний».

Не иначе Катя и впрямь обладала большим жизненным опытом, потому что она оказалась права – серьёзный мужчина, за которого Варя в ту пору собиралась замуж, творческих исканий своей девушки не одобрил. Варин красивый и самоуверенный избранник сказал, что всё это глупость и блажь. «Варя, алё, тебе тридцать. Извини, конечно, я понимаю, что невежливо напоминать женщине про её возраст, но в этом возрасте уже поздно менять жизнь. И потом, женщина-режиссёр – это как-то странно. Много ты их видела?! То-то!» Варя вздохнула: какой он всё-таки красивый и самоуверенный! И заметила, что, с её точки зрения, скорее странно заниматься делом, которое ты не любишь, странно жить без мечты и тем более странно давать такие категоричные советы другому человеку, в особенности если ты ни черта о нём не знаешь.

Тогда Варин любимый мужчина уточнил:

– Что тебе надо от жизни, Дроздова?

Варя пожала плечами:

– Жизни. В смысле, ощущения, что я проживаю свою жизнь, а не чужую, понимаешь?

– Не понимаю, – сказал её серьёзный мужчина, – тебя в принципе сложно понять, ты странная.

Варя усмехнулась: о! хорошее слово – странная. Главное, ничего не объясняет. Вообще ничего! И, в конце концов, что такое эта ваша усредненная норма?!

Непонимание и стало причиной их разрыва. Впрочем, особенной мелодрамы не вышло, казалось, что и Варя, и её жених восприняли их расставание спокойно – ну встретились люди, потом расстались, что здесь такого? Серьёзный мужчина вообще в голову не брал – вскоре после разрыва с Варей переключился на Варину подругу – ту самую Катю с большим жизненным опытом и большим бюстом. И всё – минус любимый мужчина, минус подруга, что остаётся? Ты сама. Это не мало. Проехали. Живём дальше. Вот разве что после этой истории Варя стала смотреть ещё больше фильмов; кино – как уход от реальности, кино – как альтернативная и куда более совершенная реальность или вообще способ её менять.

Зато теперь Варю ничто не отвлекало от её мечты, и поскольку мечта требовала служить ей и изо всех сил идти ей навстречу, Варя стала готовить себя к будущей профессии, тем более что её новая работа – продавец-консультант в магазине электроники с удобным графиком «день работаешь, два отдыхаешь» – отнимала у неё куда меньше времени, чем прежняя работа в рекламном агентстве. За два года Варя пересмотрела весь золотой фонд кинематографа, перечитала книги по киномастерству, прослушала множество лекций маститых кинорежиссёров, но главное – всё это время она искала историю для своего будущего фильма: объёмную, сложную, трагическую, смешную, с обнажённым нервом, с ощущением жизни на кончиках пальцев. И если бы такая история появилась, Варя бы сразу отправилась снимать фильм (за неимением камеры пока хотя бы просто на камеру телефона).

В поисках своей истории Варя бродила по городу, собирая ритмы, вкусы, настроения, осколки, картинки в единую мозаику жизни. Иглы соборов, прошивающие жемчужное небо, глухие дворы-колодцы, петербургские чудаки (ни в одном городе мира нет такого количества чудаков и сумасшедших), бродяги, старушки, серьёзные мужчины с кейсами, ослепительно прекрасные дамы, гордо прячущие красоту за стёклами дорогих машин, туристы, уличный музыкант дядя Миша (его в этом городе знает каждый!), реки, каналы, разъеденные временем ржавые крыши, сюда же – в это разноцветье – дворцы и памятники; и вот – мозаика складывалась, выстраивалась единая картина большого города со всем прекрасным и ужасным, что в нём есть, с его энергией, величием, тайнами, с его угрюмой тоской. Всё-всё – до последнего атланта и льва – Варя старалась собрать в альбом своих впечатлений, чтобы однажды сложить их в одну историю, которая могла бы случиться только в этом городе.

Из сегодняшнего вечернего парка она добавила в свой странный альбом образ нездешней пары; ангелы прошуршали плащами и исчезли в глубине парка. Варя подошла к пруду. Небо уже взрывал закат такой невероятной красоты, словно бы свет в этом кадре ставил лучший оператор на свете; верхушки сосен плыли в алом, пунцовом море, и пруд наливался тревожным красным пламенем. И этот закат, и летний вечер тоже были сценами из удивительного, придуманного кем-то фильма.

Варя закрылась у себя в комнате, чтобы, как всегда, провести вечер за просмотром очередного киношедевра; рюмка текилы и кружок лимона удачно дополняли выбранный ею мексиканский артхаусный фильм – жёсткий и честный, без всякого намека на слащавый третий акт в финале. Надо сказать, что все фильмы будущий режиссёр Дроздова делит на трёхактные и двухактные, при этом настоящие – артхаусные фильмы, по её мнению, состоят строго из двух актов. Варя считает, что третий акт – в виде присобаченного ко второму приторному хеппи-энду – делает фильм низкопробным и массовым, и презирает всякий «счастливый финал» – развесистую клюкву в сахаре – за неправдоподобность и фальшь. Она-то сама смотрит и в будущем сбирается снимать только фестивальное, глубокое, умное кино, а не ту сериальную муть, что крутят по ТВ.

Мексиканский фильм заканчивался, трагедия, которую главный герой с первых кадров носил в себе, как косточку диковинного плода, вызревала, намечался неотвратимый трагический финал; Варя чувствовала, что к горечи текилы уже примешивается солоноватый вкус слёз, и в этот самый неподходящий миг реальность ворвалась в комнату в обличье мамы Любы.

– Варвара, надо поговорить…

Варя нехотя поставила фильм на паузу. Мать присела на диван рядом с ней – волосы завиты как у барана, частокол густо накрашенных ресниц, кукольная розовая помада… Бедная мама Люба – увядшая маленькая девочка.

– Ну что ты все время смотришь эти киношки? – вздохнула мама Люба.

Варя промолчала, не имея желания разговаривать. Мама Люба обиженно поджала розовые губы:

– Малахольная ты, Варька! Всё-таки в жизни есть что-то помимо кино! Надо жить реальной жизнью!

Варя пожала плечами – а что такого есть в «реальной жизни», кроме кинематографа, на что имело бы смысл тратить время? Вот её близкие распоряжаются своей жизнью весьма своеобразно: брат тратит её на Интернет, мать – на телевидение и шмотки. И то и другое Варе неинтересно. Когда-то она пробовала погрузиться в Интернет, вести собственный блог в социальной сети, но не смогла преодолеть комплексы. Она не понимала, откуда люди берут темы для постов, потому что у неё с этим сразу возникла проблема, ей казалось, что ни её посты, ни она сама, ни её жизнь ни-ко-му не интересны («и это так, Дроздова, давай смотреть правде в глаза!»). Какое-то время Варя утверждалась в собственной незначительности, а потом стёрла свои аккаунты в пыль и с тех пор Интернетом пользовалась весьма редко. Вариант матери – шопоголизм – ей тоже не подходит (ей вообще по барабану, во что одеваться), а телевизор она не смотрит уже несколько лет. Итак, Интернет и ТВ исключаем, и что остаётся? Мечта! В человеке должна жить мечта. Прорастать как цветок. А если в человеке нет этого цветка, он с годами рискует озлобиться на весь мир, как соседка Тамара, или потеряться, как мама Люба со Славиком.

– Я про личную жизнь! – пояснила мама Люба, переживающая за незамужнюю дочь.

Варя пожала плечами – все закончилось два года назад, и незачем бередить старые раны. Просто её личная история оказалась двухактной, без хеппи-энда, ну так что с того? Жизнь это вам не индийское кино, где в финале все находят друг друга, поют и танцуют. Варя не стала говорить матери, что творчество осталось для неё единственным не скомпрометировавшим себя смыслом, и пробурчала, что у неё все нормально – не стоит беспокоиться. Мама Люба горестно покачала головой, дескать, ничего нормального – одни сплошные странности. У Вари не было желания продолжать этот бессмысленный разговор. Она поднялась с дивана, подошла к окну. По двору ходил её недавний знакомец – очкастый парень со страшной собакой. Собака была при нём.

– Ты не знаешь, этот красавец из какой квартиры? – спросила Варя. – Случайно, не над нами живёт?

Мать выглянула в окно:

– Нет. Этот с девятого этажа. Со Славиком в одном классе учился, Гаврилой зовут.

– А чем он занимается? – без особого интереса поинтересовалась Варя.

– Он – художник-реставратор в каком-то музее. Кстати, хороший, умный парень. Мне кажется, вы с ним чем-то похожи.

Варя чуть не открыла рот:

– Интересно, чем?!

– Да вот он тоже такой… сдвинутый. Говорят, помешан на своём музее. Хочешь, я вас познакомлю?

– Нет, – мотнула головой Варя и задёрнула штору, – не хочу.

В конце концов, общие странности ещё не повод для знакомства.

* * *

Лето закатилось под гору, город сдался осени.

Осенью в квартире Дроздовых завёлся новый жилец. Мама Люба где-то встретила «любовь всей жизни» и привела избранника к себе жить. Материнский избранник Варе не понравился, но она оставила своё мнение при себе – у всех разные представления о прекрасном, и если мать считает этого лысого кривоногого мужичка – зубы через раз – принцем, зачем её переубеждать? Тем более что мама Люба прямо светилась от счастья. Даже Славик заметил отблески её сияния, и на целых пять минут вернулся из Интернета в реальность и поздравил «молодых». «Неужели хеппи-энд?» – удивилась Варя.

Как вскоре выяснилось – нет. Судьба безжалостной рукой отсекла третий акт со счастливым концом в истории мамы Любы; её избранник оказался проходимцем – через неделю он обобрал любимую женщину, оставив ей только её наряды. Как-то днём, когда Варя была на работе, а мать ушла в магазин, этот тип привёл в квартиру приятелей, вместе с ними закрыл в ванной ничего не понимающего и даже не сопротивляющегося Славика, а после вынес из дома всё, что смог унести. Включая компьютер Славика. Вернувшись вечером домой, Варя стала свидетелем сцены из жанра «чистой трагедии» – лишённый компьютера, а значит – целого мира, Славик отчаянно завывал, ему вторила разочарованная в любви и жизни мама Люба. Узнав, что стряслось, Варя вздрогнула: деньги! Она метнулась в свою комнату, открыла ящик стола, где ещё утром лежали не просто деньги – путевка в другую жизнь, иная судьба… Денег не было. Варя молча закрыла ящик.

На кухне по-прежнему рыдали мать со Славиком. Казалось, общее горе сблизило их. Варя же молчала, будто она немая; чего реветь – слезами горю не поможешь. Одевшись, она ушла из дома.

Варя долго сидела на скамейке в парке, смотрела, как ветер гоняет рыжую листву. Ей было жалко и мать, и Славика, и вообще всех людей на свете: почему все так несчастны?

Промёрзнув до самых костей, она сползла со скамейки и побрела домой. В тот вечер ей казалось, что жизнь закончилась. Но жизнь так просто не заканчивается. Она продолжалась.

На следующий день, рассудив, что ей теперь как никогда нужны деньги, Варя перевелась в своём магазине на другой рабочий график – на полную неделю без выходных. А ещё через день она оформила кредит в банке, для того чтобы начать выплачивать материнские долги, и на льготных условиях «для сотрудников» взяла в магазине, в котором работала, компьютер в кредит – для Славика. Правда, перед тем как купить компьютер, Варя сказала брату, что не собирается поощрять тунеядство, и заставила его дать обещание устроиться на работу.

Узнав о том, что Варя собирается выплачивать её долги и что она купила брату компьютер, мама Люба покачала головой:

– Странная ты, Варька!

Варе и прежде часто приходилось слышать эту фразу в свой адрес из уст матери, однако в этот раз мама Люба сказала их с другой интонацией – не с упреком, а, пожалуй, с удивлением. Варя хотела отделаться привычным: «всё нормально, мать», но почему-то голос дрогнул:

– Мама, всё будет хорошо… вот увидишь.

Однако в хорошее мама Люба теперь не верила. Казалось, она потеряла всякий интерес к происходящему – дни напролёт безучастно сидела у телевизора – не человек, а безжизненное чучело телезрителя, наряды пылились в шкафах. Поняв, что в жизни мамы Любы любви-то и не было, дочь пожалела мать и, чтобы ей как-то помочь, накупила для неё много дисков с фильмами, каждый из которых заканчивался абсолютным хеппи-эндом. Варя даже согласилась пару фильмов посмотреть вместе с матерью.

Однако на просмотре незамысловатой бразильской мелодрамы – одной из сотен ей подобных, видя, как мама Люба переживает, схватившись за сердце, киногурман Варя не выдержала:

– Мам, ты что?! Неужели ты воспринимаешь эту муру всерьёз?

– Ты не понимаешь! – отмахнулась мама Люба. – Это же фильм про меня!

Варя застыла от удивления: казалось бы, что общего может быть у пятидесятипятилетней работницы метрополитена из Санкт-Петербурга и сироты, жертвы злых обстоятельств и адского злодея дона Хуана, – юной Марии из Бразилии?! А вот поди ж ты, «фильм про меня!». Наблюдая за тем, как мама Люба во время просмотра фильмов радуется, льёт слёзы и расцветает в несокрушимо счастливом финале (сто пудов оптимизма и ещё один – для надёжности), Варя призадумалась: может, не стоит так категорично относиться к третьему акту в кинематографе да и в жизни?! В конце концов, куда нам без утешения?

Постепенно мама Люба оттаивала. Чтобы закрепить эффект её выздоровления, Варя решила отправить мать в путешествие к морю – погреться (любой женщине осенью это нужно, особенно если последний раз она видела море двадцать лет назад), и на часть кредитных денег купила ей путевку в Крым. Мама Люба собрала чемодан с нарядами и, довольная, уехала. Так что всё как-то устраивалось, хотя Варе было понятно, что осуществление её мечты на время откладывается и со ВГИКом придётся повременить. Тем не менее внутри её была спокойная уверенность в том, что цветок её мечты не завянет. Всё случится, нужно просто ждать и искать свою историю.

…Однажды вечером, вскоре после отъезда мамы Любы в Крым, возвращаясь после работы домой, Варя ещё в лифте услышала шум, а затем увидела дикую сцену, разыгравшуюся прямо перед её дверью. Тот самый парень-очкарик с лохматой собакой кричал на незнакомого Варе мужика, требуя, чтобы тот немедленно убирался восвояси. Варя мгновенно догадалась, что незнакомый мужик – косая сажень в плечах – это коллектор, который опять пожаловал к Дроздовым «взыскать по счетам», хотя выплаты по маминым долгам Варвара осуществляла в соответствии с графиком. Поздоровавшись с Варей, очкарик объяснил ей, что, поднимаясь пешком к себе на девятый этаж, на площадке седьмого этажа он увидел, как этот вот здоровый тип расписывает Варину дверь ругательствами и режет телефонный провод. Варя не успела ему ничего ответить, потому что коллектор тут же посоветовал очкарику валить подобру-поздорову, пока тот не схлопотал по шее. Парень ответил, что никуда не уйдёт.

В этот миг соседняя дверь приоткрылась и на площадку высунулась охочая до скандалов Варина соседка Тамара и прошипела, что от Дроздовых одно беспокойство.

– Идите к себе! – решительно и твёрдо сказал Тамаре очкарик.

Его собака, словно поддерживая хозяина, угрожающе зарычала: да!

– И закройте дверь с той стороны!

Тамара задохнулась от возмущения, но что-то в выражении лица очкарика заставило её сдержаться и действительно закрыть дверь. С той стороны.

Варя изумлённо наблюдала за происходящим. Во-первых, она была удивлена тем, что очкарик, оказывается, знает её и то, где она живёт, а во-вторых, её удивила его реакция, оказывается, не у неё одной обострённое чувство справедливости. И вот, пожалуйста, история: щуплый очкарик воинственно наступает на громилу-коллектора, а кудлатая собака исступлённо лает (может, у неё тоже чувство обострённой справедливости, а может, ей просто охота погавкать за компанию). В конце концов, дюжий коллектор былинного типа: ему бы палицу в руки – и вышел натуральный богатырь, разъярился и толкнул очкарика. Увидев это, Варя с собакой – натуральной Баскервилихой дворовых кровей, – не сговариваясь, пошли на коллектора. Если верить буддистам, есть только одна сила, с которой тигр бросается на кролика и на слона, – это сила искренности; очкарик и Варя с собакой бросились на врага со всей силой искренности, и этой силы хватило, чтобы громилу если не испугать, то смутить настолько, что он отступил к лифту, а потом и вовсе ретировался.

– Ещё раз замечу у этой квартиры – убью! – вслед ему прокричал очкарик.

«А неплохо для ботаника-задрота!» – подумала Варя.

– Меня Гаврилой зовут! – представился очкарик.

Варя назвала своё имя, а потом вдруг, неожиданно для себя самой, спросила:

– Слушай, Гаврила, а ты любишь кино?

Гаврила кивнул, и даже его собака утвердительно тявкнула, будто тоже отвечая на Варин вопрос. Варя улыбнулась. Она смотрела на Гаврилу (хм, а он довольно симпатичный: приятное лицо, умные, живые глаза!); Гаврила смотрел на Варю, собака – на них обоих.

В этой тишине что-то рождалось. Зрел финал. Он мог закончиться вторым актом – без хеппи-энда, а мог и третьим – с неоднозначным, но всё же – хеппи-эндом. Пока было неясно.

Лучшие режиссёры – жизнь и время – сами определят финал.

Галия Мавлютова

Цугцванг по-жарарачьи

Разные бывают люди, и разные случаются истории. Эта произошла на моих глазах и в моём присутствии. До сих пор вспоминаю и давлюсь от смеха, хотя смешного, в общем-то, ничего здесь нет.

Странная она была женщина, странная. И имя, и фамилия, и нос, и подбородок – всё в ней было странное. Вся такая оглушительная, неповторимая. Пришла и принесла за собой хвост чего-то необъяснимого, а люди не любят непонятное. У нас не принято быть белыми воронами. Мы люди простые. У нас со всеми всё ясно, жизнь наша служащая, скромная; в корпорацию мы пришли, чтобы деньги зарабатывать, детей кормить. У кого они есть. А у кого нет – себя. Впрочем, приходится содержать не только себя, но и государство: мы платим ипотеки, кредиты, кормим пенсионеров и учителей. Хобби и увлечения у всех простые: редко – кино, пикники, ещё реже корпоративы. Скидываемся на праздники и веселимся, кто как умеет. Форма одежды офисная, ничего лишнего. Президент корпорации у нас женщина, а дамы органически не переносят, когда подчинённые щеголяют в изысканных нарядах. Ходим на работу в чём попроще, чтобы не выделяться из массы. А Васса Юнная явилась на работу в оранжевом джемпере.

Мы все упали. Мало того, что на голове у неё не разбери что огненного цвета, так ещё и джемпер под стать; в общем, пожарная девушка. Позже разглядели: она вовсе не девушка, а женщина вроде бы лет к сорока, а может, к пятидесяти. Сразу не понять. И не девушка, и не женщина, нечто пространное. Стали присматриваться. Мало ли, вдруг сожжёт что-нибудь или взорвёт: опасная она, странная же. Но нет, тихо себя ведёт, не высовывается. Сидит, в монитор пялится, словно разглядела там что-то интересное. Ни с кем не разговаривает. Мы подумали, что стесняется, но ошиблись: она немножко привыкла, стала беседы заводить. Заговаривает всё о высоком, о нематериальном. Или сядет в подсобке, где мы еду поглощаем из контейнеров – опять-таки, из экономии, – и примется строить из себя гранд-даму.

– О, кофе – это актуально!

Но кофе не пьёт. Это она с нашим программистом заигрывает. А то, что мы рядом сидим и всё слышим, и не подумает. Мы смеёмся, но тихо, беззвучно, во избежание скандала. Программист слился от греха подальше, а мы вежливо объясняем: мол, программист Лёша у нас давно и крепко женатый. На дамское кокетство не ведётся, хоть его на кусочки разрежь, бесполезно на прочность испытывать.

Васса нас не поняла, пошла дальше кокетничать, блеснув огненным затылком, только её и видели. Впрочем, к пожарной окраске мы быстро привыкли, зато высказывания Вассы доводили нас до исступления, особенно женскую часть коллектива крупной, в общем-то, корпорации. Зачем её взяли? Для чего? Толку от неё никакого, в этом мы быстро убедились. Потом рукой махнули: сидит и пусть сидит. Президенту виднее. Но косточки ей перемыли. Только она засядет за компьютер – мы сразу за мытьё принимаемся.

– Она явно что-то задумала!

Это наша бухгалтерша за свою жизнь опасается. Она всего боится. Взрывов в метро, террористов, уличных беспорядков, скандалов на кухне и других безобразий.

– Да перестаньте вы, Марина Геннадиевна! – злится кадровичка, симпатичная, но взрывная и самоуверенная особа. Про таких говорят, женщина с характером. – Эта Васса из себя ничего не представляет.

– Это ты так думаешь, Лена, а она уверена, что она не Васса, а целая королева Марго, – вздыхает бухгалтерша, покачивая стройной ножкой.

Марина Геннадиевна и сама странная женщина. У неё в отчестве вместо мягкого знака стоит буква «и», и если кто не знает и в документе поставит злополучный мягкий знак, тому на свете не жить. Марина Геннадиевна его со свету сживёт. Ну, со свету не со свету, а с горизонта нашей корпорации тот несчастный исчезнет, как кролик в удаве. Бухгалтерша гордится тонкой талией и стройными ногами. Ходит в коротких юбочках, обтягивающих лосинах и обширных декольте, несмотря на свои глубоко к пятидесяти. При этом считает себя нормальной женщиной, но к другим странным относится с недоверием, если не сказать больше. Ну не любит бухгалтерша всё инакомыслящее.

– Да пусть думает, что она королева, – успокаивает бухгалтершу кадровичка, – нам-то что!

– Да нам ничего, а вот ребята от неё стонут. Она им работать не даёт. Пристаёт с разговорами. Пишет в личку. Задаёт разные вопросы. Попробуй не ответь. Обидится. Вот они и возятся с ней.

– Несчастная она женщина. Ни семьи, ни детей. Одиночка. И вопросы у неё садистские.

– Садистка? Точно! Змеюка она. Как говорит наша баба Роза – жарарака.

– А кто это? – испугалась кадровичка Лена. – Жарарака эта?

– Змея есть такая. Чрезвычайно ядовитая змея из семейства ямкоголовых. Желтовато-бурая. По бокам в два ряда с-образные тёмные пятна. Водится в Перу и Бразилии. И к нам вот приползла. Она ещё нам покажет!

– Баба Роза всё знает! У Вассы не просто ямка на голове, а целая впадина!

Дамы замолчали, мысленно рисуя в воспалённом воображении грозные картины неясного будущего. Картины пылали пожарами и плавились чёрным дымом. Кто там горел и дымился, осталось за кадром, ясно было одно: жизнь корпорации оказалась под угрозой. Эта оранжевая жарарака опаснее атомной бомбы. Хуже отряда террористов. Лучше с такой не связываться. Милая и опрятная офисная кухонька превратилась в газовую камеру. Вместо уютного чаепития дамы сделали себе невроз. Погремели чашками, пошумели водой из-под крана и отправились подсчитывать баланс и изучать анкетные данные.

Следом за ними явилась змеюка Васса. Недовольно повела длинным носом и чихнула. Вечно эти тётки из промышленных финансов приносят жуткие запахи из дома. Васса открыла пластиковый контейнер и принюхалась. Из контейнера потянуло морскими водорослями. Васса Юнная была активной сторонницей здорового образа жизни. В это время в подсобку шумной толпой ввалились голодные ведущие специалисты, у которых в корпорации были самые низкие оклады. В кухне запахло дешёвой шаурмой и готовыми блинчиками. Васса недовольно покрутила носом.

– Это вредно для организма! Это нельзя кушать! – изрекла она, испепеляя взглядом дурно пахнущие блинчики. И большой палец задрала, как римская матрона.

Ведущие специалисты на миг застыли, подрожали тарелками на вытянутых руках, затем, как по команде, встали и коллективно выбросили вредную еду в мусорный бак.

– Кушать надо морские водоросли и рис! Мясо тоже вредит здоровью. Вы поедаете трупы. Вы – трупоеды!

Васса шумно потянула носом и открыла окно. В кухню хлынул холодный августовский воздух, больше похожий на ноябрьский. Ведущие специалисты, улучив момент, когда Васса отвернулась, покрутили пальцами у висков и покинули холодное помещение, вмиг ставшее неуютным, а Васса доела обед и отправилась на поиски новой жертвы. По пути она прислушалась к беседе двух специалистов из сектора тестирования. Женщины рассуждали о трудностях воспитания малолетних детей.

– Вы неправильно воспитываете ребёнка! – с укором обратилась Васса к одной из женщин.

Нерадивая мать побледнела. Вторая собеседница налилась желчью. Обе собрались отчитать Вассу: мол, сначала заимей собственных, а потом учи других, как правильно воспитывать, но Юнная успела покинуть поле битвы прежде, чем женщины придумали, как отбрить сотрудницу, сующую длинный нос не в свои дела.

В общем, невзлюбили у нас Вассу Юнную. Более того, сотрудники злились, что компьютеры упорно убирают одну «н» из злополучной странной фамилии. Приходилось исправлять, чтобы не натолкнуться на глупое замечание. Юнная спокойно отнеслась к мнению коллектива, поняв, что её избегают – на это её ума хватило, – и принялась выступать на совещаниях. Ох, и утомила она всех своими спичами. Если речь заходила о реконструкции какого-нибудь отдела или об установке нового сервера, Васса брала слово и менторским тоном объясняла, как нужно правильно устанавливать серверы и реконструировать отделы и управления. Остановить её было невозможно. Впрочем, тоже приспособились. Молча слушали, пережидая, пока иссякнет источник красноречия, затем продолжали совещание в обычном режиме.

Однажды на корпоративе по случаю бывшего революционного праздника, обещавшего длительные выходные, Васса заявила, что всё в этом мире устроено не по правилам. Даже в управлении страной допускаются непростительные ошибки. Все похолодели. В корпорации было не принято обсуждать политические вопросы – любые дебаты на тему власти руководством не допускались и карались самым жестоким образом, включая лишение премиальных субсидий. Корпоративное правило строго соблюдалось президентом корпорации. А тут вдруг Татьяна Евгеньевна, та самая, президент и просто женщина, прислушалась к речам Вассы Юнной. Никого никогда не слушала, чужого мнения для неё не существовало, а к этой чумной прислушалась.

– Я хочу стать президентом! – заявила Васса и внимательно осмотрела присутствующих, но немой внутренний хохот заставил сотрудников согнуться почти до пола, и бедная женщина не смогла прочесть в их глазах ни строчки о самой себе. Ни плохой, ни хорошей.

– Президентом чего вы хотите стать? – удивилась Татьяна Евгеньевна, припоминая, откуда в корпорации взялась эта странная женщина по имени Васса.

– Страны, – пояснила Васса клокочущим от гнева голосом, как объясняют тупым и недоразвитым. – России! Я бы обустроила страну так, что все люди стали бы счастливыми.

– Вот как!

Сотрудники перестали внутренне хохотать и невольно прислушались.

– Да. И я стану президентом!

Васса ещё долго распиналась о трудностях управления страной, но, естественно, она бы справилась с этим хозяйством без особых усилий.

– Надо только ручки приложить! И всё будет нормально.

Раздался общий рык, переросший в бешеный хохот, но президент Татьяна Евгеньевна задумалась. А почему бы и нет? Креативно мыслит женщина: Васса явно в тренде, открыто предлагает свой товар, не комплексует, не стесняется. Не строит глазки. Говорит прямо, как Александра Коллонтай на майской демонстрации начала прошлого века. Если есть товар, отчего же его не купить?

– Хорошо, – улыбнулась президент, – поскольку вы уверены, что справитесь с управлением страной, мы вам доверим сложный участок.

– Какой? – выдохнули сотрудники вместе с Вассой.

– Мы назначим вас начальником службы жизнеобеспечения. Сложный участок, люди на нём не задерживаются. Поработаете, а потом, кто ж знает, может, и дорастёте до президента страны.

Татьяна Евгеньевна милосердно улыбнулась, мысленно похвалив себя за креативное решение. Пусть начнёт с завхоза. Именно на эту должность назначила президент странную Вассу. Нормальные люди долго на этой должности не задерживаются. Татьяна Евгеньевна была довольна собой. Вот как нужно управлять коллективом крупной корпорации. Идеи витают в воздухе – стоит лишь уловить их движение. Народ застыл в немом ужасе, ожидая продолжения диалога. Он не преминул состояться.

– Когда приступать? – слегка охрипшим, но командным голосом провозгласила Васса.

– А прямо после выходных и приступайте. Ваш кабинет на четвёртом этаже. Номер одиннадцать.

Васса торжественно кивнула в ответ: мол, всё понятно. Справлюсь. Мне всё по плечу. Даже страной смогу управлять. А пока – отвоевала первую должность. Она состоялась. А вечеринка тихо угасла. Праздника не получилось. Сотрудники погрустнели и перестали веселиться. Да и какое тут веселье, коли на глазах творится полное безобразие. Очень не любили Вассу в коллективе. Очень.

Праздники пролетели стремительно, словно кто-то подгонял их поганой метлой. Настали трудовые будни, с утра залитые проливным дождём. Лето в этом году не задалось.

В отличие от рядовых сотрудников, напрямую зависящих от атмосферных влияний, Васса летела на работу на всех парах. Птицей летела. Кометой. Лифт подозрительно медленно поднимался на нужный этаж. Васса подгоняла его, даже пнула ногой, но тихонько, чтобы не обиделся, боясь сглазить первый день на новом рабочем месте. Она открыла дверь и поморщилась. В кабинете возила шваброй по полу уборщица баба Роза, старушка дряхлая, но боевая.

– Вам на пенсию давно пора! – рявкнула Васса и уселась за длинный могучий стол красного дерева.

Кабинет номер одиннадцать выглядел достойно, если не сказать солидно, и если бы не бабка с ведром и шваброй, вполне можно было считать утро летним и добрым, несмотря на осенний дождь за окном.

– А тебе что за дело? – удивилась баба Роза.

Втайне от всех уборщица подружилась с самой Татьяной Евгеньевной, и они часто обсуждали мировые проблемы в общем и целом и женские в частности. По этой причине баба Роза никого не боялась.

– Попрошу обращаться ко мне на «вы»! – взревела Васса и пристукнула массивным пресс-папье.

В этом году именно такие вошли в большую моду у больших начальников.

– Да кто ты такая? – не на шутку рассердилась уборщица и, отодвинув стул ногой, медленно пошла на Вассу.

Юнная на всякий случай прикрылась монолитным пресс-папье: мол, мало ли что сумасшедшая старуха выкинет. В это время в кабинет вошёл Иван Иванович Резвый. Он являлся бессменным заместителем Татьяны Евгеньевны. Увидев в кресле Вассу Юнную, Иван Иванович сильно удивился.

– А что вы тут делаете? – спросил он голосом юного пионера, что в общем-то соответствовало его фамилии.

– А я тут работаю! – заявила Васса с ударением на букве «у» в слове «тут» и, немного помолчав, кивнула на бабу Розу: – А кое-кто мне мешает.

– Это я-то мешаю? – изумилась баба Роза. – Иван Иваныч, да что ж это такое творится?

– Сам не пойму, – растерялся Резвый.

В это время включилась видеоконференция. На одном экране возникло лицо Татьяны Евгеньевны – на другом лица сотрудников корпорации в общем зале. Президент в немом удивлении уставилась на непонятную сцену.

– А что вы тут делаете? – удивилась президент корпорации.

– Я тут работаю! – крикнула Васса недовольным голосом.

– Иван Иванович, переведите, пожалуйста. – Лицо с экрана вежливо обратилось к заместителю.

– Да не пойму я, – буркнул Иван Иванович, покачиваясь на носках дорогущих туфель из кожи питона.

– Цугцванг, – засмеялась Татьяна Евгеньевна, – Васса, уступите кресло Ивану Ивановичу.

– Нет, не уступлю, это моё кресло! Вы сами назначили меня сюда!

Иван Иванович покачнулся, но баба Роза подхватила падающее мужское тело, умело подперев его шваброй. Резвый опёрся на бабу Розу и возмущённо крикнул:

– Такого не может быть!

– Спокойно. Может. Теперь я здесь буду сидеть!

– Васса, покиньте кабинет, вы ошиблись номером! – голосом автоответчика сообщило лицо Татьяны Евгеньевны.

Экран недовольно зашумел. Лицо слегка поплыло.

– А вы ничего не перепутали, госпожа президент? – ехидным тоном осведомилась Васса, всем своим видом демонстрируя нетерпимость к сложившейся ситуации.

Видеоконференция остолбенела, сотрудники на втором экране с трудом сдерживали смех. Лица прыгали и скакали, как резиновые мячики.

– Да ты же этаж перепутала, жарарака бестолковая! На третий припозла, дура! – язвительным тоном пояснила баба Роза. – Садись, Иван Иванович, на свой трон. Эта лахудра всем головы заморочила.

В этом месте видеоконференция грянула хохотом. Казалось, от смеха затряслись оба экрана. Васса встала, слегка запнулась о ковёр, но выправилась и вышла, сохраняя королевскую осанку, облив на выходе презрением и видеоконференцию, и Ивана Ивановича. Однако больше всех досталось бабе Розе.

– Исчадие ада, – прошипела Васса, проходя мимо уборщицы. – Исчадие ада, – продолжала она шипеть, забирая трудовую книжку в отделе кадров.

В корпорации, славившейся достижениями в области высоких технологий, проштрафившихся сотрудников по старинке провожали на вольные хлеба выдачей трудовых книжек образца тридцать шестого года прошлого столетия.

Андрей Геласимов

Жанна

Больше всего ему понравилась эта штучка. То есть сначала не очень понравилась, потому что он был весь горячий и у него температура, а эта штучка холодная – он даже вздрагивал, когда её к нему прижимали. Поворачивал голову и морщил лицо. Голова вся мокрая. Но не капризничал, потому что ему уже было трудно кричать. Мог только хрипеть негромко и закрывал глаза. А потом всё равно к ней потянулся. Потому что она блестела.

– Хочешь, чтобы я тебя ещё раз послушала? – говорит доктор и снимает с себя эту штучку.

А я совсем забыла, как она называется. Такая штучка, чтобы слушать людей. С зелёными трубочками. Кругляшок прилипает к спине, если долго его держать. Потом отлипает, но звук очень смешной. И ещё немного щекотно. И кружится голова.

А Серёжка схватил эту штучку и тащит её себе в рот.

Доктор говорит:

– Перестань. Это кака. Отдай её мне.

Я говорю:

– Он сейчас отпустит. Ему надо только чуть-чуть её полизать. Пусть подержит немного, а то он плакал почти всю ночь.

Она смотрит на меня и говорит:

– Ты что, одна с ним возилась?

Я говорю:

– Одна. Больше никого нет.

Она смотрит на меня и молчит. Потом говорит:

– Устала?

Я говорю:

– Да нет. Я уже привыкла. Только руки устали совсем. К утру чуть не оторвались.

Она говорит:

– Ты его всё время на руках, что ли, таскаешь?

Я говорю:

– Он не ходит ещё.

Она смотрит на него и говорит:

– А сколько ему?

Я говорю:

– Два года. Просто родовая травма была.

Она говорит:

– Понятно. А тебе сколько лет?

Я говорю:

– Мне восемнадцать.

Она помолчала, а потом стала собирать свой чемоданчик. Серёжка ей эту штучку сразу отдал. Потому что у него уже сил не было сопротивляться.

Возле двери она повернулась и говорит:

– В общем, ничего страшного больше не будет. Но если что – снова звони нам. Я до восьми утра буду ещё на дежурстве.

Я ей сказала спасибо, и она закрыла за собой дверь.

Хороший доктор. Серёжке она понравилась. А участковую нашу он не любит совсем. Плачет всегда, когда она к нам приходит. Зато участковая про нас с Серёжкой всё знает давным-давно. Поэтому не удивляется.

Но в этот раз я позвонила в «Скорую». Оставила его одного на десять минут и побежала в ночной магазин, где продают водку. Там охранник сидит с радиотелефоном.

Потому что в четыре часа я испугалась. Он плакал и плакал всю ночь, а в четыре перестал плакать. И я испугалась, что он умрёт.

– А мать твоя из-за тебя умерла. Это ты во всём виновата, – сказала мне директриса, когда я пришла к ней, чтобы она меня в школу на работу взяла.

Потому что аттестат мне уже был не нужен. Мне нужно было Серёжку кормить. Молочные смеси стоили очень дорого. Импортные. В таких красивых банках. А участковая сказала, что только ими надо кормить. В них витамины хорошие. Поэтому я в школу пришла на работу проситься, а не на учебу. Тем более что я всё равно уже отстала. А деньги после мамы совсем закончились. Она всегда говорила: «Какой смысл копить? Уедем во Францию – заработаем там в тысячу раз больше». И слушала свою кассету с Эдит Пиаф.

– Ты ведь знала, что у неё было больное сердце, – сказала мне директриса. – А теперь стоишь здесь, бессовестная, на меня смотришь. Как ты вообще могла снова сюда прийти?

Я смотрю на неё и думаю – а как мама могла так долго сюда ходить? Тоже мне – нашла себя в жизни. Учитель французского языка. Они ведь тоже знали, что у неё больное сердце. И всё равно болтали в учительской обо мне. Даже когда она там была. Потому что они считали, что она тоже виновата. Педагог – а за своей дочкой не уследила. Она плакала потом дома, но на больничный садиться отказывалась. Включала свою кассету и подпевала.

А потом умерла.

– Значит, не возьмёте меня на работу? – сказала я директрисе.

– Извини, дорогая, – говорит она. – Но это слишком большая ответственность. У нас тут девочки. Мы должны думать о них.

А я, значит, такая проститутка, которую нельзя детям показывать.

– Ты знаешь, это не детское кино, – говорила мама и отправляла меня спать.

А сама оставалась у телевизора.

Я лежала, отвернувшись к стене, и думала – какой интерес смотреть про то, как люди громко дышат? Слышно было даже в моей комнате.

И когда Толик упал со стройки, он тоже так громко дышал. Только у него глаза совсем не открывались. Просто лежал головой на кирпичах и дышал очень громко. А стройка, откуда он упал, была как раз наша школа. И теперь там сидит директриса.

Мы все потом в эту школу пошли. Кроме Толика. Потому что он вообще никуда больше не пошёл. Даже в старую деревянную школу не сходил ни одного раза. Просто сидел у себя дома. А иногда его выпускали во двор, и я тогда ни с кем не играла. Кидалась камнями в мальчишек, чтобы они не лезли к нему. Потому что он всегда начинал кричать, если они к нему лезли. А его мама выходила из дома и плакала на крыльце. Им даже обещали квартиру дать в каменном доме, но не дали. Пришла какая-то тётенька из жэу и сказала – обойдётся дебил. Поэтому они остались жить в нашем районе.

А мама всегда говорила, что здесь жить нельзя.

– Все жилы себе вымотаю, но мы отсюда уедем. Бежать надо из этих трущоб.

Я слушала её и думала о том, что такое «трущобы». Мне казалось, что, наверное, это должны быть дома с трубами, но очень плохие. Неприятные и шершавые, как звук «Щ». И я удивлялась. Потому что в нашем районе не было труб. Печку никто не топил. Хотя дома на самом деле были плохие.

Но потом я начала её понимать.

Когда пришли милиционеры и сломали нам дверь. Потому что они искали кого-то. Того, кто выстрелил в них из ружья. И тогда они стали ходить по всем домам и ломать двери. А когда они ушли, мама в первый раз сказала, что надо уезжать во Францию.

– Здесь больше нечего делать. Ну, кто нам починит дверь?

Она стала писать какие-то письма, покупала дорогие конверты, но ответов не получала никогда.

– Мы уезжаем в Париж, – говорила она соседям. – Поэтому я не могу больше давать вам в долг. Тем более что вы всё равно не возвращаете, а пьёте на мои деньги водку.

Поэтому скоро мне стало трудно выходить на улицу. Особенно туда, где строили гаражи.

– А ты пошла вон отсюда, – говорил Вовка Шипоглаз и стукал меня велосипедным насосом. – Стюардесса по имени Жанна.

И я уходила. Потому что мне было больно и я боялась его. Он учился уже во втором классе. Правда, ещё в деревянной школе. А на гаражах он был самый главный. Его отец строил эти гаражи. Поэтому, если кто-то хотел попрыгать с них в песочные кучи, надо было сначала спросить разрешения у Вовки.

Мне он прыгать не разрешал.

– Пошла вон, стюардесса. Во Франции будешь с гаражей прыгать вместе со своей мамой. Она у тебя придурочная. Вы обе придурочные. Пошла вон отсюда.

И стукал меня своим насосом по голове.

Он всегда с ним ходил. Хотя на велосипеде никогда не ездил. Никак не мог научиться. Всё время падал. А потом бил мальчишек, которые над ним смеялись.

Но Толик никогда не смеялся над ним. Просто однажды подошёл к нему и сказал:

– Пусть она остаётся. Жалко, что ли, тебе?

И они начали драться. И потом дрались всегда. Пока Толик не упал со стройки. Потому что нам нравилось лазить на третий этаж. Мы там играли в школу. А когда он упал, я посмотрела наверх, и там было лицо Вовки Шипоглаза. А Толик громко дышал, и глаза у него совсем не открывались.

– А ну-ка посмотри, как у него глазки открылись, – сказала мне медсестра и показала Серёжку. – Мальчик у тебя. Видишь, какой большой?

Но я ничего не видела, потому что мне было очень больно. Я думала, что я скоро умру. Видела только, что он весь в крови, и не понимала, чья это кровь – моя или его?

– А ну-ка держи его… Вот так… Давай-давай, тебе к нему теперь привыкать надо.

Но я никак не могла привыкнуть. А мама говорила, что она про маленьких детей тоже все позабыла. Она говорила:

– Боже мой, неужели они бывают такие крохотные? Ты посмотри на его ручки. Смотри, смотри – он мне улыбнулся.

А я говорю:

– Это просто гримаса. Нам врач объясняла на лекции. Непроизвольная мимика. Он не может ещё никого узнавать.

– Сама ты непроизвольная мимика, – говорила она. – И врач твоя тоже ничего в детях не понимает. Он радуется тому, что скоро поедет во Францию. Ты не видела – куда я засунула кассету с Эдит Пиаф? Её почему-то нет в магнитофоне.

А магнитофон у нас был очень старый. И весь дребезжал. И кассету я специально от неё спрятала. Потому что я больше не могла терпеть этот прикол. Нас даже соседские дети французами называли. А тут ещё Серёжка родился. Надо было с этим заканчивать.

Но она весь вечер слонялась из угла в угол как не своя. Пыталась проверять тетрадки, а потом села у телевизора. Стала смотреть какие-то новости, но я видела, что она всё равно сама не своя. Просто сидела у телевизора, и спина у неё была такая расстроенная. А Серёжка орал уже, наверное, часа два.

Я говорю:

– Вот она, твоя кассета. На полке лежит. Только ты всё равно ничего не услышишь. В этом крике.

А она говорит:

– Я на кухню пойду.

И Серёжка перестал орать. Сразу же.

Я положила его в коляску и стала слушать, как у нас на кухне поёт Эдит Пиаф. Очень хорошая музыка.

Но у меня руки затекли. И спина болела немного. И мне все равно казалось, что он не может ещё никого узнавать. Слишком маленький.

А Толик меня узнал, когда ему исполнилось одиннадцать. Прямо в свой день рождения. Мама сказала:

– Поднимись к ним, отнеси ему что-нибудь. А то они там опять все напьются и забудут про него.

Она боялась, что он снова начнёт есть картофельные очистки и попадёт в больницу. Потому что ему совсем недавно вырезали аппендицит.

Я не знала, что ему подарить, и поэтому взяла кошкин мячик и старую фотографию. На ней было несколько мальчишек, Толик и я. Нас сфотографировал дядя Петя – мамин друг, у которого была машина.

Он всех нас катал тогда вокруг дома, а после этого сфотографировал на крыльце. И фотография сразу же выползла из фотоаппарата. Я раньше никогда такого не видела. Но потом мама сказала, чтобы я о нём больше не спрашивала. Она сказала:

– Перестань. Мне надоели твои вопросы.

И закрыла уши руками.

А на фотографии нам было шесть лет. Ещё до того, как мы играли в школу на стройке.

– Подожди, – сказала я. – Не надо толкать её в рот. Смотри – вот видишь, здесь ты. А рядом стоит Мишка. Видишь? Он высунул язык. А рядом с ним – Славка и Женька. Помнишь, как они спрятались на чердаке на целую ночь, а их папа потом гонялся за ними с ремнём по всей улице? А вот это я. И кто-то мне сзади приставил рожки. Это, наверное, Мишка-дурак. Он всегда так делал. А теперь он здесь не живёт. Его родители переехали в центр города. Мы с мамой, может быть, тоже когда-нибудь отсюда уедем. Подожди, подожди, что ты делаешь? Не надо перегибать её пополам. Она ведь сломается, и тогда ничего не будет видно на ней. Зачем ты её тянешь? Что? Я не понимаю тебя. Ты только мычишь. Что? Ты хочешь что-то сказать?

А он тянул у меня из рук фотографию и тыкал в неё пальцем. Я посмотрела в то место, куда он тычет, и отдала ему фотографию. Потому что он показывал на меня.

Вот так он меня узнал. Прямо в свой день рождения.

– Рождение ребёнка, – сказала нам врач на лекции, – это самое важное событие в жизни женщины. С первых минут своего появления на свет младенец должен быть окружён вниманием и любовью.

А я сижу там и смотрю на всех нас – как будто мы воздушные шарики проглотили. Сидим и слушаем про любовь. В таких больничных халатиках. Только мне уже было неинтересно. Я думала про то, что, может быть, я умру. И про то, как мне будет больно. А любовь меня уже тогда не волновала совсем.

– Ты знаешь, – сказали девчонки, когда я приехала в летний лагерь, – он такой классный. Он даже круче Венечки-физрука.

Я сказала:

– Кто?

А они говорят:

– Ты что, дура?

Я говорю:

– Сами вы дуры. Откуда мне знать про ваших Венечек. Я ведь только приехала. Маме помогала в классе делать капитальный ремонт.

А они говорят:

– Венечка работает лётчиком на самолёте. У него есть машина, и ему двадцать пять лет. А когда у него отпуск – он физрук в этом лагере, потому что ему надо форму поддерживать. Но даже он всё равно не такой классный, как Вовчик. Потому что Вовчик – просто нет слов.

Я сказала:

– Да подождите вы, какой Вовчик?

А они говорят:

– Ты что, дура? Он же из твоей школы. Он нам сказал, что знает тебя.

Я говорю:

– Вовка Шипоглаз, что ли?

А они говорят:

– Мы его называем Вовчик.

Я им тогда говорю:

– Вовка Шипоглаз – последний урод. Самый уродливый из всех уродов.

А они засмеялись и говорят:

– Ну, не знаем, не знаем.

Но я приехала в лагерь, чтобы летом денег заработать. Мне надо было в одиннадцатый класс в новых джинсах пойти. И ещё кроссовки купить хотела. Поэтому я осталась.

А мама всю жизнь мне говорила – любовь зла. Но тут даже она не подозревала – насколько.

В первую же неделю девчонки мне все уши про него прожужжали. На кого он из них посмотрел, с кем танцевал, кому из парней надавал по шее.

Я, когда его встретила наконец, говорю:

– Ты тут прямо суперзвезда. Джеки Чан местный. Мастер восточных единоборств.

А он смотрит мне прямо в глаза и говорит:

– Приходи сегодня на дискотеку. Я тебя один прикольный танец научу танцевать.

Потом улыбается и говорит:

– Стюардесса по имени Жанна.

И я почему-то пошла.

– Нормальный ребёнок, – сказала мне участковая, – должен был пойти в десять месяцев. А твоему уже целых два года – и он у тебя все ещё ползает, как… таракан.

Она не сразу сказала, как он ползает. Подумала немного, а потом сказала. И оттолкнула его от себя. Потому что он всё время карабкался к ней. Обычно ревёт, когда она приходит, а тут лезет к её сапогам и цепляется за край халата.

– Ну вот, – говорит она, – обслюнявил меня совсем. Как я теперь пойду к другим детям?

Я говорю – извините.

А она говорит:

– Мне-то что с твоих извинений. Это тебе надо было раньше думать – рожать его или не рожать. Сделала бы аборт – не сидела бы тут сейчас с ним на руках одна, без своей мамы. И школу бы нормально закончила. Ещё неизвестно, как у него дальше развитие пойдёт. С такой родовой травмой шутки не шутят. У вас ведь тут живёт уже один дебил этажом выше.

Я говорю:

– Он не дебил. Он просто упал со стройки, когда ему было шесть лет.

Она говорит:

– Упал не упал, я же тебе объясняю – с травмами, дорогая, не шутят. Хочешь всю жизнь ему слюни вытирать? Тебе самой ещё в куклы играть надо. Нарожают – а потом с ними возись. Где у тебя были твои мозги? И нечего тут реветь.

Я говорю:

– Я не реву. У меня просто в глаз соринка попала.

А она говорит:

– Тебе в другое место соринка попала. Через неделю ещё зайду. В это же время будьте, пожалуйста, дома.

Я говорю:

– Мы всегда дома.

Она встала в своих сапогах и ушла.

А как только она ушла, я взяла Серёжку, поставила его на ноги и говорю:

– Ну, давай, маленький, ну, пожалуйста, ну, пойди.

А сама уже ничего не вижу, потому что плачу, и мне очень хочется, чтобы он пошёл.

А он не идёт и каждый раз опускается мягко на свою попу. И я его снова ставлю, а он улыбается и всё время на пол садится.

И тогда я его ставлю в последний раз, толкаю в спину и кричу:

– Всё из-за тебя, чурбан несчастный. Не можешь хоть один раз нормально пойти.

И он падает лицом вперёд и стукается головой. Изо рта у него бежит кровь. И он плачет, потому что он меня испугался. А я хватаю его и прижимаю к себе. И тоже плачу. И никак не могу остановиться. Вытираю кровь у него с лица и никак не могу остановиться.

– Не останавливайся! – кричу я Толику. – Не останавливайся! Иди дальше! Не стой на месте!

Но он меня не понимает. Он слышит, что я кричу, но думает, что мы все ещё с ним играем. А лёд под ним уже трещит. Он кричит мне в ответ и машет руками, а я боюсь – как бы он не стал прыгать. Потому что он всегда прыгает на месте, когда ему весело. А я ему кричу:

– Только не останавливайся. Я тебя умоляю.

Потому что лед совсем тонкий, и он идёт по этому льду за кошкиным мячиком, который я подарила ему на день рождения всего два дня назад. А он теперь с ним не расстаётся. Даже ест, не выпуская его из рук. Потому что это мой мячик. Потому что это я его принесла.

А когда мы вернулись, мама посмотрела на меня и сказала:

– Ну что ты с ним возишься? За тобой твои друзья приходили. Играла бы лучше с нормальными детьми.

А я говорю:

– Толик нормальный. Он меня на фотографии узнал.

Она говорит:

– Надо всё-таки похлопотать, чтобы его определили в спецшколу. А то здесь за ним, кроме тебя, действительно никто не смотрит. Дождутся эти пьяницы, что он у них куда-нибудь опять упадёт и сломает себе шею. Хотя, может, они этого как раз и ждут. И котлован возле школы никто засыпать не собирается. Ты туда не ходи с ним. А то выбежит вдруг на лёд и провалится. Знаешь, какая там глубина?

Я говорю:

– Знаю. Мы туда не ходим играть. Мы с ним почти всегда во дворе играем.

Она говорит:

– А когда я тебя во Францию увезу, кто за ним присматривать будет? Надо же, как бывает в жизни. Не нужен он никому.

А потом я тоже стала никому не нужна. Мамины деньги к зиме закончились, и надо было искать работу. Но меня не брали совсем никуда. Даже директриса в школе отказалась меня принять. Сказала, что я буду плохим примером для девочек.

А я и не хотела быть никаким примером. Мне просто надо было Серёжку кормить. И сапоги к этому времени совсем развалились. Поэтому я бегала искать работу в кроссовках, которые купила тем самым летом. Они были уже потрёпанные – три года почти. И ноги в них сильно мёрзли. Особенно если автобуса долго нет. Стоишь на остановке, постукиваешь ими, как деревяшками, а сама сходишь с ума от страха – плачет Серёжка один в закрытой квартире или ещё нет?

А на улице стоял дикий холод. Только что справили двухтысячный год. Но я не справляла. Потому что телевизор уже продала. И швейную машинку. И пылесос. Но деньги всё равно заканчивались очень быстро, поэтому я стала продавать мамины вещи. Хотя сначала не хотела их продавать. А когда дошла до магнитофона, почему-то остановилась. Сидела в пустой квартире, смотрела, как Серёжка ползает на полу, и слушала мамину кассету с Эдит Пиаф. Серёжке нравились её песни. А я смотрела на него и думала – где мне ещё хоть немного денег найти.

Потому что, в общем-то, уже было негде.

И вот тут пришло это письмо. Где-то в середине марта. Ноги уже перестали в кроссовках мёрзнуть. Я сначала не поняла – откуда оно, а когда открыла, то очень удивилась. Потому что я никогда не верила в то, что это письмо может прийти. Хотя мама его ждала, наверное, каждый день. А я не верила. Я думала, что она просто немного сошла с ума. Я думала, что чудес не бывает.

В письме говорилось, что в ответ на многочисленные просьбы мадам моей мамы посольство Франции в России сделало соответствующие запросы в определённые инстанции и теперь извиняется за то, что вся эта процедура заняла так много времени. По не зависящим от них причинам юридического и политического характера французское посольство было не в силах выяснить обстоятельства этого сложного дела вплоть до настоящего момента. Однако оно спешит сообщить, что в результате долгих поисков им действительно удалось обнаружить мадам Боше, которая не отрицает своего родства с моей мамой, поскольку у них был общий дедушка, оказавшийся во время Второй мировой войны в числе интернированных лиц и по её окончании принявший решение остаться на постоянное жительство во Франции, женившись на французской гражданке. Трудности, возникшие у посольства Франции в связи с этим делом, были обусловлены тем, что дети интернированного дедушки и вышепоименованной гражданки Франции разъехались в разные страны и приняли иное гражданство. В частности, родители мадам Боше являются подданными Канады. Однако, поскольку сама мадам Боше вернулась во Францию и вышла замуж за французского гражданина, французское посольство в России не видит больше никаких препятствий к тому, чтобы мадам моя мама обратилась к французскому правительству с просьбой о переезде на постоянное место жительства во Францию. Все необходимые документы посольство Франции в России готово любезно предоставить по следующему адресу.

А дальше шёл номер факса. И какие-то слова. Но я не умею читать по-французски. А мамины словари все уже были проданы. Потому что мама к тому времени уже почти полгода как умерла.

И что такое «интернированный» – я тоже не знала.

Зато конверт был очень красивый, поэтому я отдала его Серёжке. Он любит разными бумажками шуршать.

Схватил его и заурчал от удовольствия. А я смотрю на него и думаю: ну почему же ты не начинаешь ходить?

Потому что я не собиралась ехать ни в какую Францию. Кому я там нужна? И про Толика я уже знала, что не смогу его бросить. У него родители к этому времени совсем с ума сошли. Напивались почти каждый день и часто били его. А он не понимал, за что его бьют, и очень громко кричал. Соседи говорили, что даже в других домах было слышно. Тогда я поднималась к ним и забирала его к себе. И он сразу же успокаивался. Ползал вместе с Серёжкой по комнатам и гудел как паровоз. А Серёжка переворачивался на спину, размахивал ручками и смеялся. Маленький, перевёрнутый на спину смеющийся мальчик. Так что я не собиралась никуда уезжать.

Вот только за маму было обидно.

Поэтому на следующее утро я снова пошла искать работу. Одна моя бывшая одноклассница сказала, что её хозяин хочет нанять ещё одного продавца. Чтобы сидеть ночью. И мне это как раз подходило. Потому что Серёжке уже исполнилось два года и он всю ночь спал. Даже не писал до самого утра.

И платить, она сказала, будут прилично.

Но в итоге, как всегда, ничего не получилось.

– Ты знаешь, – сказала она. – Он не хочет нанимать продавца с ребёнком. Говорит – с тобой мороки не оберёшься.

– Не будет со мной никакой мороки, – сказала я.

Но она только пожала плечами.

А я опять говорю – не будет со мной никакой мороки.

И вот так мы стоим и смотрим друг на друга, и она ждёт – когда я уйду, потому что ей уже жалко, что она меня пригласила. А вокруг теснота и «Сникерсы», «Балтика № 9». Но мне всё равно хочется там остаться. Потому что я знаю, что денег мне больше нигде не найти.

И тут я вижу в углу совсем маленького мальчика. Года четыре ему или чуть больше. И он подметает огромным веником какую-то грязь. Вернее, он не совсем подметает, потому что веник размером почти такой же, как он, и ему очень трудно передвигать его с места на место.

Я говорю:

– А он что здесь делает? Это твой племянник, что ли? Не с кем дома оставить?

Она смотрит на него, смеётся и говорит:

– Да ну, какой там племянник. Просто заколебали уже. Ходят и ходят. То одно клянчат, то другое. Заколебали. Теперь пришёл, говорит – тетя, дай йогурт. А я ему веник дала. Пусть заработает. У него там ещё сестра есть.

Я обернулась и увидела, что у порога стоит девочка. Ещё меньше, чем он. И тоже чумазая вся. Стоит и смотрит на нас. И глаза у неё блестят.

А когда я вошла, то я их совсем не заметила. Потому что мне очень хотелось про работу узнать.

Я наклонилась к этому мальчику и говорю:

– Ты что, йогурт хочешь?

Он остановился и очень тихо мне сказал:

– Да.

Я говорю:

– Ты его пробовал?

И у него щёки такие чумазые.

А он говорит:

– Нет.

И смотрит на меня. И ростом почти с этот веник.

Я тогда выпрямилась и говорю:

– Ты им дай, пожалуйста, йогурт. Вот деньги.

А она смотрит на меня и качает своей головой. И ещё улыбается.

Я говорю:

– Дай им йогурт. Я тебе заплатила.

Потом вышла на улицу, стою возле остановки и плачу. Потому что мне обидно стало за этих детей.

Как будто рабы. Только совсем маленькие.

А на следующий день пришёл Вовка Шипоглаз. Я даже не знала, что он опять в нашем городе. Мне сказали, что он с отцом уехал в Москву. У них там какой-то бизнес.

Я дверь открыла, а он стоит передо мной весь такой в дублёнке и в норковой шапке. Хотя на улице уже всё бежит. А я в маминых спортивках. И футболка у меня на плече порвалась.

И ещё у меня из-за спины в коридор выползает Серёжка. Боком, как краб. Одну ножку закидывает вперёд, а потом другую уже к ней подтягивает. Но очень быстро. Потому что он ведь уже большой и ему хочется быстро передвигаться.

Я взяла его на руки, чтобы он у открытой двери на полу не простыл, и вот так мы стоим, друг на друга смотрим.

И он наконец говорит:

– Я слышал, у тебя мать умерла.

Потом ещё несколько раз заходил. Приносил еду, конфеты и памперсы. Игрушки тоже приносил, но они все были какие-то странные. Он вообще был немного странный. Почти не разговаривал. Объяснил только, что прилетел на неделю продать отцовскую дачу, квартиру и гараж. И больше ему в этом городе делать нечего.

Это он сам так сказал.

Сказал и смотрит на меня. А потом на Серёжку.

И говорит:

– А почему он до сих пор не ходит?

Я говорю:

– Родовая травма.

Он говорит:

– Да? А что это такое?

Я говорю:

– Мне было слишком мало лет, когда он родился. Таз очень узкий. Когда его тянули, пришлось наложить щипцы. От этого голова немного помялась. И шейные позвонки сдвинулись с места чуть-чуть.

Он смотрит на него и говорит:

– А может быть, операция?

Я говорю:

– Пока неизвестно. Врачи говорят, что надо ждать. Время покажет.

После этого он исчез. Перестал приходить, и я подумала, что он продал свою дачу.

А потом я наконец работу нашла. То есть я уже даже и не искала. Просто сидела дома, и мы доедали то, что Вовка принёс нам за несколько раз. Конфеты доедал Сережка.

Тут, как всегда, приходит участковая и начинает на нас кричать.

Она кричит, что я дура, что меня надо было в детстве пороть, что Серёжке нужно совсем другое питание и что я никакая не мать. А мы сидим на полу и смотрим на неё, как она кричит. И Серёжка уже не боится. Потому что он к ней привык и больше от её голоса не вздрагивает. Он только смотрит на неё, задрав голову, и рот у него открыт. Глаза такие большие, но видно, что он уже не боится. Только взгляд от неё не отводит. А я смотрю на него, и мне его жалко, потому что он голову все время к левому плечу наклоняет. А у меня от этого дыхание перехватывает.

И тут она спрашивает:

– На что мне можно присесть?

А я говорю, что не на что.

Потому что я стулья тоже все продала. Сначала кресло, потом стулья, а после этого – табуретки. Всё равно нам с Серёжкой они были не нужны. Мы с ним в основном на полу тусовались.

А она говорит:

– Тогда я на кровать сяду.

Я говорю:

– Садитесь, пожалуйста.

Она села, а Серёжка пополз к её сапогам. Я хотела его забрать, но она сказала, не надо. И я удивилась, потому что раньше она не любила, когда он к ней лез.

– Мой муж нашёл для тебя работу, – сказала она. – Будешь у него в банке прибираться и мыть полы. Там очень хорошо платят. Во всяком случае, больше, чем твоя мать зарабатывала в своей школе. Ты только должна мне пообещать, что не подведёшь нас, потому что мой муж за тебя поручился. У них очень строгая политика по отношению к подбору обслуживающего персонала. Они должны тебе доверять. Ты можешь мне дать обещание?

– Какое? – сказала я.

Потому что я правда не совсем её понимала. Хотя мне очень хотелось её понять. Очень-очень.

– Нет, ты всё-таки дура. Я говорю – ты можешь пообещать мне, что не подведёшь моего мужа? Он за тебя просил.

И тогда я сказала: «Конечно. Конечно, я не подведу вашего мужа. Я буду делать всё, что мне скажут, и буду очень аккуратно мыть все полы. И выбрасывать все бумажки».

И она сказала:

– Ну вот, молодец. Наконец поняла, что от тебя требуется. Послезавтра придёшь по этому адресу в пять часов. Работать будешь по вечерам. Тебе есть с кем оставить своего мальчика?

И дала мне бумажку.

Я говорю:

– Да, да. Всё в порядке. За Серёжу можете не беспокоиться. Он уже очень большой.

Она говорит:

– Вот и ладно.

Потом встала и пошла к двери. У самой двери обернулась.

– Да, кстати, как у него дела?

– У него всё хорошо, – сказала я. – Большое спасибо.

А когда она ушла, я заплакала.

На следующий день ближе к вечеру снова пришёл Шипоглаз. Я думала, что он уже улетел, поэтому немного удивилась. И ещё растерялась. Потому что наверху с обеда началась пьянка, и мне снова пришлось забрать Толика к себе. Иначе бы он кричал на всю улицу.

Серёжка сразу пополз к Вовкиной сумке. Он уже привык, что там должны быть конфеты. Но Вовка на этот раз не дал ему ничего. Он только смотрел, как Серёжка с Толиком ползают на полу, и молчал.

А потом спросил у меня:

– Он разговаривать хоть умеет?

И я поняла, что он спрашивает не про Серёжку. Потому что про Серёжку он уже давно все спросил.

– Не умеет, – сказала я. – Может только кричать, когда ему страшно. Но меня узнает.

– А других? – спросил Вовка.

– Других, по-моему, нет.

Он посмотрел на Толика ещё немного, а потом сел на кровать. Туда, где вчера сидела участковая.

– Ты знаешь, – сказал он, – нам надо поговорить.

– О чём? – сказала я.

Потому что я видела, как он нервничает. И сама я тоже нервничала немного.

Он говорит:

– Я завтра улетаю в Москву.

А я говорю:

– В Москву – это круто.

И смотрю – как бы Серёжка с Толиком не перевернули его сумку. Они уже очень близко к ней подобрались.

Он говорит:

– Нам надо что-то решать.

Я поворачиваюсь к нему, и в этот момент всё, что было у него в сумке, вываливается на пол. Я бросаюсь в их сторону, но он хватает меня за руку и говорит:

– Подожди, это неважно. Там ничего такого серьёзного нет. Мне надо с тобой поговорить.

И тогда я сажусь рядом с ним на кровать. А Серёжка с Толиком смеются и разбрасывают по всему полу его вещи.

Он говорит:

– Ему нельзя здесь оставаться.

И я понимаю, что он не про Толика говорит. Потому что Толика он всего пять минут назад увидел. И, может быть, даже совсем не помнил о нём ничего.

Но я помнила.

Он говорит:

– Короче, я все придумал. Мы с тобой поступим вот так.

А я смотрю на них – как они там возятся рядом с дверью – и думаю: только бы они не порезались чем-нибудь. Вдруг у него в сумке есть что-нибудь острое.

А он говорит:

– Ну как? Ты согласна?

Я говорю:

– На что?

Он смотрит на меня и говорит:

– Я же тебе объяснил. Ты что, разве не слушала?

Я говорю:

– Я слушала, но просто я устала чуть-чуть. И у меня голова сегодня болит немного.

Он говорит:

– Главное, чтобы ты подписала эту бумагу, в которой отказываешься от всяких претензий на то, что я Серёжкин отец. Я узнавал у здешнего адвоката. Такую бумагу составить можно. И тогда я смогу забрать вас с собой. Снимем для вас квартиру. Однокомнатную – но ничего. Главное, что я буду помогать Серёжке. Только моему отцу пока ничего говорить не надо.

Я поворачиваюсь к нему и говорю:

– Так ты хочешь, чтобы мы поехали с тобой в Москву?

А он говорит:

– Ну, да. Только надо сначала подписать эту бумагу. Чтобы потом в суде никаких косяков не возникло.

Я говорю:

– В каком суде?

Он говорит:

– Ну вдруг ты захочешь со мной судиться. Насчёт того, что я Серёжкин отец.

Я смотрю на него и говорю:

– Так ты и есть его отец.

А он говорит:

– Я знаю. Но только это неважно.

Я говорю:

– Как это неважно? Он же твой сын.

Он говорит:

– Я знаю.

Потом встал, походил по комнате и говорит:

– Короче, решай. Или ты едешь со мной в Москву, или не едешь.

А я смотрю на Серёжку – как он ползает вокруг Толика, и потом на Вовку – как он посреди нашей комнаты стоит – в своей дубленке и даже норковую шапку не снял, и потом говорю – мы уезжаем во Францию. Теперь уже совсем скоро. И Толика, наверное, с собой возьмём.

Вовка смотрел на меня, смотрел и наконец засмеялся.

Говорит:

– Ты такая же дура, как твоя мать. Тоже с ума сошла. Проснись, её больше нету.

Тогда я пошла на кухню и взяла там на подоконнике письмо. Отдала ему и говорю:

– Правда, оно уже без конверта. Но все печати стоят. Сам посмотри, если не веришь.

Он прочитал письмо, и лицо у него стало другое. Как в детстве, когда он падал с велосипеда и над ним смеялись пацаны.

Мне даже стало жалко его.

Он говорит:

– И когда собираешься ехать?

Я говорю:

– Не знаю ещё. Надо последние вещи продать. Ну и ещё кое-какие дела тут уладить.

Он говорит:

– Понятно.

И наконец снимает свою шапку. А волосы у него под ней слиплись уже. И на висках побежал пот.

Я говорю:

– Спасибо тебе за предложение. Может, когда-нибудь увидимся ещё.

Тогда он стал собирать свои вещи. А Толик с Серёжкой ползают вокруг него и сильно ему мешают. Потому что они подумали, что он с ними начал играть.

Наконец он собрал всё, выпрямился и достал из дублёнки маленький телефон.

Говорит:

– Возьми. Если нажмёшь вот на эту кнопку, то сразу соединит с Москвой. Я отдельно живу от отца, поэтому можешь звонить мне в любое время. За звонки плачу я.

Я говорю:

– А зачем?

Он смотрит на меня и говорит:

– Ну, не знаю. Мало ли?

Потом посмотрел на Серёжку, на Толика. Перешагнул через них и вышел. А я закрыла за ним дверь.

Постояла немного и чуть-чуть успокоилась. Но тут они стали капризничать. Потому что Вовка у них все игрушки забрал, а им нравилось копаться у него в сумке.

Я присела к ним и отдала Толику телефон. А Серёжке дала письмо. Чтобы они замолчали.

И они притихли. Потому что детям нравится всё ломать. А Сережке нравится рвать бумагу.

Я смотрела, как Толик стукает телефоном об пол, и ни о чем не думала. Мне просто нравилось на него смотреть. И еще мне нравилось смотреть на Серёжку. Как он толкает себе бумагу в рот, выплевывает её и смеётся.

А потом он пополз к кровати, уцепился за спинку и встал. Постоял немного, разжал ручки, покачнулся и вдруг сделал один шаг ко мне. Я замерла, чтобы не напугать его, и протянула к нему руки. И тогда он шагнул ещё. А я не могла даже с места сдвинуться и только смотрела на него. Он опять покачнулся и сделал ещё один шаг.

И тогда я сказала:

– Иди ко мне. Иди к маме.

Ирина Горюнова

Капричос

У неё тогда опять прорезалось чувство обделённости: а как же я, как буду писать свои буковки, нанизывая их, словно бусины, чтобы составить текст-бусы, ювелирный шедевр, если проклятый разум диктует свои условия, финансовый вопрос жгучий, не даёт покоя ни днём, ни в полночный час. Когда другие собратья по перу рьяно пьют vodka, услаждают свои тела чувственными удовольствиями разнообразного характера, она читает денежные мандалы, воскуривает свечи и благовония, формирует намерения состоятельности, да всё без толку, эрогенная зона мозга, заточенная на money forever, не отзывалась с должной похотливостью, она лишь возбуждала (сволочь), но оргазм отсутствовал. Разделительная полоса между ней и достатком не желала сокращаться, несмотря на магические пассы. И её траблы не обнулялись, сколько она ни билась рыбой о стены своего аквариума. «Сны разума рождают чудовищ», – сказал Гойя, как он был прав, этот безумный художник! Сон, её безденежный сон не прекращался.

Она просачивалась на одну-другую-третью работку, знакомилась, подсовывала буковки мэтрам, но, увы, количество затраченных усилий оставалось не сравнимым с результатом.

Изредка пролетавшие мотыльками молодые люди на homo capiense не тянули по определению. Ненаигранности в них было только либидо, остальное подвергалось сомнению из-за излишней театральности жестов, слов, обещаний… Прошлые благоневерные рассосались сами собой за ненадобностью при несоответствии поставленных целей: требовали ласки и домашнего очага в обмен на своё присутствие в её жизни, что совершенно не устраивало. К тому же они не страдали чистоплотностью, предпочитали отвисшие на коленях треники и носили сменяемые раз в неделю трусы. Аборигены литературных тусовок, киношных мероприятий, менеджеры среднего звена походили друг на друга подобно однояйцевым близнецам.

Она перестала замечать их окольцованные лапки, помеченные штампами в кожуре паспортов, не обращала внимания на их явный интерес, отстранённо наблюдая жующие, глотающие, чавкающие рефлексы их жвал. Они смачно пожирали друг друга, чувствуя конкурентов, и не трогали её, пожалуй, лишь потому, что она была слишком незаметной, серенькой добычкой, не стоящей особого внимания.

Она понимала: рожать детей в этом безумном-безумном-безумном мире она не намерена. К чему плодить их на страдания и смерть? Негуманно. Хотя в глубине души признавала, что главной причиной являлось её эго: детёнышу нужна любовь и забота, тогда её буковки отойдут в сторону, заплесневеют и почиют вечным сном, а это самый большой грех перед матушкой-природой, давшей ей такой неуёмный талант.

«Это все сны разума, – повторяла она себе. – Стоит проснуться, как тут же всё изменится, карма очистится, искомая гармония духовного и материального совместится в единую точку на плоскости, что и требовалось доказать».

Но сон оказался упрямым затяжным кошмаром, не желающим рассеиваться в туманном утре при крике оголтелого петуха. Она прошла сквозь тысячи дежавю пробуждения, включая ашрамы Индии и Тибета, но ни одна мантра не сработала должным образом, несмотря на усердие и растущую/убывающую луну.

Счастливое детство с Па и Ма не давало повода усомниться в том, что будущему так же подобает показать и свою светлую сторону, причём это отнюдь не должна быть лишенная загара Ж… Тем не менее садо-мазо активно просачивалось в её жизнь окольными путями и намеками скорее духовного толка. Оно выкручивало руки, связывало, подвешивало, било плетью, ухмылялось, изображая пси-доминирование над жалкой человечьей плотью. Оно беззубо щерилось бомжеватой хмельной улыбкой, засаживало скрюченные пальцы под дых и наслаждалось действом, режиссируя дальнейшие сцены телесериала «Капричос» для одного актера. Моноспектакль на второстепенной сцене зачуханного театра. И она, она видела лишь тени и архетипы в занебесном, заадовым хоре, ликующим очередной сценой посредственной пиески.

Мучимая вопросами бытия, страдающая, она мысленно примеривала на себя оранжевый жилет гастарбайтера, лелея иные мыслеформы, разлетающиеся вдребезги от какофонии собственного симфонического оркестра.

Разлагая ощущения на пазлы, она боится сойти с ума, чтобы не оказаться в скорбном доме раньше положенного срока. Со стороны, конечно, любо глянуть, но почувствовать на своей черепной коробке принадлежности для лоботомии – увольте.

Встретив любовинку, она быстро ощипывает её на корпию, дабы не превратилась в очередной сон, рождающий тех же чудищ из детско-взрослых сновидений. Материя расползается под пальцами и становится легче, спокойнее. Новые треволнения посещают всё реже. Зеркало занавешено чёрным во избежание проникновения извне сущностей, а также за-ради отсутствия ненужных портретов, дориангреевских, разумеется.

Повествования о прошлом она записывала в разлинованную тетрадочку эзоповым языком, чтобы информация о её приоритетах, сексуальных наклонностях и пр. оставалась за кадром. Плавление души в эротических страданиях и предвкушениях оказывалось лишь игрой мозга, сама она оставалась холодной, мертворождённой, не способной к тому, что воспевали великие умы много тысячелетий. Но посчитать себя ошибкой природы она не могла.

Любые истории заканчивались одинаково, и приводить их ради красного словца не представляется уместным. Задаваясь вопросом «кто я, тварь дрожащая или…», она находила удобный ответ, не заморачиваясь посещениями богоугодных заведений.

Пока другие пели, смеялись, рожали детей, радовались солнцу, она выписывала иероглифы буковок, видя исключительно в них червивую первозданную красоту.

Как и когда она исчезла, не заметил никто. Говорят, её призрак иногда появлялся на работе, мелькал на значимых мероприятиях и презентациях с пачкой разрозненных листков, судорожно прижатых к груди. Сами мемуары и тома неизданных книг оказались утеряны. Очевидно, съёмная хатка оказалась основательно почищена владельцем, а мусор в виде продавленного дивана, бумажек и нескольких книжек снесён на помойку. Возможно, пара бесприютных душ, прежде чем пустить их на отопление для костра, вгляделась в неоценимые буковки, но, пожав плечами, хладнокровно бросила шедевры на растопку, согревая тщедушные тела в лютые январские морозы.

Оксана Лисковая

Усыль!

Одна дама пошла на концерт симфонической музыки. Она сидела на балконе, который был расположен так, что сцена с музыкантами оказалась ровно под дамой. Музыканты сели, дама замерла от восторга.

В конце первого отделения дама была так потрясена, что кричала «Браво», немного перегнувшись с балкона.

– Браво! Плаво! Флафо! – кричала дама, не сразу поняв, что маленькая белая штучка, летевшая вниз, – это её верхняя коронка на шесть зубов.

– Ой, посе пой! – вскрикнула дама, прикрыла рот и побежала в гардероб. Надев шубу, она позвонила мужу. – Я пеку томой, я натела супу, у меня упала коконка, я талоилась, – всхлипнула, наконец, дама жалобно.

– Я ничего не понял, – раздражённо и растерянно ответил муж.

– У меня фыпала коконка, я пес супов, исиот. Я усе фышла, усе у мессо. Латно?

– Ладно, придёшь, поговорим, – утомился муж.

– Ну что, Котик? Что случилось, – произнесла, покачиваясь на котике, обнажённая Фея, – женуська спешит домой? Почуяла опасность?

– Хрен знает, я ничего не понял, связь, наверное, плохая.

– Связь у нас ничего, мы такие сильные, такие вкусные, закончим?

Котик приподнял обнажённую Фею за бёдра и пересадил себе на живот.

– Нет, тебе на всякий случай лучше уже одеваться.

– А как же я брошу Котика в таком интересном положении?

– Оййй, бросай уже на сегодня, – сказал Котик и потеребил её левую грудь, которую особенно любил.

– Ну, тогда не трогай меня.

Котик раскинул руки в стороны и закрыл глаза. Фея соскользнула с него и пошла одеваться. Она была абсолютно прекрасна, но рассеянна, как все красивые женщины. Она куснула Котика напоследок за указательный палец и помахала ему рукой. Котик закрыл дверь, застелил кровать, сполоснулся, надел трусы, футболку, халат, включил телевизор, насыпал чипсов на ковер и наступил на них. В дверь, наконец, позвонили.

– Фшто ты лсошь? Это ты финофат, – злилась жена, кидая на пол шубу, в глазах у неё дрожали слёзы.

– Виноват, – неожиданно согласился муж.

Он действительно был виноват, потому что полгода назад жена просила дать ей сорок тысяч на новые коронки, а он дал двадцать, потому что потратил остальные на Фею. И вот что вышло. Жена сделала дешёвые коронки у дешёвого мастера и вернула котика на землю. Фея испарилась, а жена фыркала и брызгалась различными звуками, объясняя, что случилось.

– Я займу у папы, – вспоминая Феины ноги и пушистые волоски на попе, пообещал котомуж.

– Ты иссе у моей мамы сайми, мутак! – возмутилась жена, роняя суп изо рта обратно в тарелку.

Муж засмеялся. Жена заплакала и резко отодвинула суп, расплескав его по столу.

– Хорошо, что у нас нет детей, – нечаянно сказал муж.

Жена замерла, приоткрыла рот, чтобы ответить, но вместо этого встала со стула, посмотрела на мужа в упор и как можно точнее произнесла:

– Эфо у сепя нёс тисей, хосёл!

– Сиси у меня как раз есть, – сообщил он почти шёпотом.

– Сосина!

– Сосина, да.

– Некотяй!

– Некотяй.

– Усыль!

– Это что? – возмутился муж.

– Не нлависа? – злобно просвистела жена.

– Нет. Но возможно, понравилось бы, если бы я понял.

– Суситса!

Муж заикал от смеха. Жена взвизгнула, схватила салфетку и стала махать ею в сторону мужа. Котик продолжал икать, не защищаясь.

– Суситса! Суси! Тса!

– Да, – икал мужекот, – я найду денег, не волнуйся.

– Не фолнуся! Кте найтёсь? Фих! Усыль!

– Опять! Ну уж.

Муж обиделся. Непонятное слово стало нагнетать обстановку.

– Знаешь, что… Я не виноват, что ты потеряла коронку, хотя тебя это не портит. Понимаешь? Никакой разницы! И не смей меня оскорблять!

– Осколять? Осколять? Мелусафес! Осколять! Потумать солько, он осколпился!

– Послусай! Тьфу. Ну себя, тебя. А может, потумаем?

Дама села в кресло и закрыла глаза, она боялась врачей и предпочитала не смотреть на них, тем более что свет лампы бил в глаза. Дама открыла рот и стала терпеть.

– Сплюньте, прополоскайте.

Дама сплюнула, взяла одноразовый стакан с подставки, а рот прополоскала, стакан уронила.

– Ой!

– Не волнуйтесь. Это у нас стаканы такие.

Дама закрыла глаза и расстроилась.

– Сплюньте и прополоскайте.

Стакан упал снова, вода из него выплеснулась даме на плечо и на пол.

– Не волнуйтесь, это типичная ситуация.

Дама поверила и закрыла глаза в надежде, что стаканов больше уже не будет, а будет тепло и приятно, вот как сейчас.

– Ну вот и всё на сегодня, Елизавета Львовна.

Елизавета Львовна вздохнула и поняла, что на её груди что-то лишнее. Она открыла глаза и посмотрела вниз. На её груди, обтянутой неудачным пёстрым свитерком, лежала нежная, немного волосатая стоматологическая рука.

– Со ето? – растерянно спросила Елизавета Львовна и поняла, откуда было приятное тепло.

– Где?

– Фот!

– А это… рефлективно. У моей жены такой же свитер.

– Аааа, у тота латно.

– Сегодня вторник. В пятницу придёте, примерим новые короночки, – с сожалением убирая руку, прожужжал стоматолог-ортопед второй категории, у которого не было никакой жены, и увлёкся письменной работой.

Елизавета Львовна выбралась из кресла, кивнула, подхватила сумку. Но вдруг остановилась, огляделась – никого, опять вздохнула, поставила сумку обратно на стул и сняла свитерок.

– Как доктор, что говорит, – поинтересовался муж, – не надо ещё денег?

– Кафолит, сто потконяет, сто-то у их не полушаеса, слоссный слусай, – жена уронила кусок сосиски, – ты сашем есь сосисхи? Тенех тафаий. Кте ты фсял тенех?

– Каких тенех? А слусай кто?

– Тенех, тулак, а не тенех! Слусай… – жена покраснела, – сфисел тах… не офитал нихто… – растерялась жена. – Хте ты фсял тенех?

– Аааа… заработал.

– Хах?

Муж махнул рукой, ему не очень хотелось вспоминать, как он заработал денег. Он собственно тоже имел отношение к медицине.

Откланявшись, оркестр стал покидать сцену, виолончелист привстал и заметил возле своего нового лакового ботинка что-то беленькое, наклонился и схватил это. Разжав пальцы, он обнаружил, что на ладони лежит коронка на шесть зубов. Аккуратно завернув её в платок, он зачем-то спрятал короночку в карман концертных брюк и, обняв виолончель, ушёл под хилость последних хлопков. Жена, которую он ласково называл Гриф, неожиданно оказалась дома и даже стояла у плиты, на которой что-то горело. Виолончелист срочно вымыл руки и поспешил отогнать Грифа от плиты.

Гриф была взята в жёны из поклонниц. Нельзя сказать, чтобы она была младше своего мужа, но точно не старше. Гриф была потрясающе хороша. Абсолютно прекрасна. Особенно хороши были бёдра. Виолончелист дрогнул и женился на ней по требованию её мамы, папы, бабушки и самой Гриф. Одна была беда – Гриф жгла всё на плите, часто вместе с плитой. А один раз сожгла концертную рубашку, потому что, когда желание быть хорошей женой ещё не остыло, она поставила кипятить эту рубашку в большом тазу с крахмалом – бабушка научила, а рядом в кастрюле варить сгущенное молоко для «моего Майэстро» по рецепту тётки. Банка сгущенки «по рецепту тётки» вдруг выпрыгнула из кастрюли, облетела кухню, ударилась в витражное окно между кухней и ванной, попрыгала на полках и затихла там. Рубашка сделала проще, она выпила всю воду из таза, потемнела и прилипла ко дну навсегда. Гриф прибежала на вопль и сквозь вонючий дымок обнаружила, что кухня обляпана липкой бежевой гадостью, витраж разбит, рубашка уже не рубашка, но и не ужин.

И рубашку, и кастрюлю, и таз, и сгущенку, да и кухню пришлось выбросить и купить всё новое. Но главное, что Гриф во время полёта сгущёнки и обжарки рубашки стояла на балконе, раскачивала бёдрами перед соседом сверху-сбоку и долго думала, чем это у кого-то пахнет и чем гремит.

– Послушай, Гриф, какой потешный вышел случай, – стал рассказывать виолончелист, домывая плиту и выбрасывая макароны.

– Дашь посмотреть? Кто-то из ваших потерял? – после завершения нелепого рассказа спросила Гриф.

– Не знаю, надо спросить завтра. Сама знаешь, как они сразу по домам несутся.

– Есть хочется.

– Сейчас я водичку вскипячу и сварю нам макарончиков.

Гриф покачала бёдрами, которые ещё помнили котика, и села на стульчик поиграть вилкой.

– А что ты сегодня делала, Грифульчик?

– И соус свари! Так, с котиком играла, потом вот неожиданно ему позвонили…

– Котику?

– В квартиру.

– В квартиру?

– Позвонили нам в звонок, сказали, что их котик, и забрали.

– Где же ты взяла чужого котика? Зачем?

– Чужое хорошее всё такое, притягательное. Мягонькое. Я не удержалась.

– Нельзя так, больше не бери чужое, – по-взрослому отчитал её виолончелист.

Гриф задумалась и с любопытством посмотрела на мужа.

– А сам? Зачем зубы взял?

Виолончелист доделал соус и разложил ужин по тарелкам.

– Не знаю, думал, может, кому-то неудобно без них.

– Кто-то стал некрасивенький без них. И говорить стал: «ссссыыыльь». Или петь?

Гриф неожиданно бросила вилочку, встала, ловко сняла всю одежду и свалила мужа на пол. Она была очень красивой и считала, что раз уж так вышло, то нужно пользоваться своей красотой и тут, и там.

* * *

Фея вернулась. Котик обрадовался. Жена, слава богу, была занята зубами, которые никак не могли изготовить, и ходила в поликлинику, почти как на работу, а там ведь никогда не принимают по времени: вечно надо пропустить кого-то заслуженного или кормящую. Так что у них с Феей было почти три часа. Фея тёрлась спиной о его коленки и смеялась:

– Ты представляешь, принёс после выступления зубы! Коронка! Дорогущая такая на золотом сплаве. На шесть зубов! Говорит на сцене нашёл! Я себе так и представляю, выпадает у скрипачки… у певицы… шшшшш… уссссыыыыы… ся…. Как смешно.

– На шесть? – неожиданно нахмурился котик.

– Да. И бережно так её в платочек завернул, он любит эти платочки хлопковые, а я сперла её сегодня. Хочешь, покажу?

Фея подпрыгнула и, сверкнув задом, улетела в коридор. Котик натянул трусы и включил телевизор, почему-то ему это всё не понравилось.

На ладонь Котику упала металлокерамическая коронка на шесть зубов.

– Когда он её принес?

– Я не помню, кажется, в тот день, когда мне пришлось срочно уйти. Он вообще не должен был в тот день играть, но там заболел кто-то, и он срочно поехал, а я к тебе. Так удачно всё вышло.

– Думаешь, он её вот так вот просто нашёл на сцене? Не странно ли?

Фея пожала плечами и решила выпросить колечко или брошечку, можно и часики, муж всё равно не заметит. Котик в обмен на обещание выпросил коронку и отвёз Фею в торговый центр.

Елизавета Львовна целовалась со стоматологом в новых коронках под клёнами, недалеко от поликлиники. Тянуть было уже нельзя. Пришлось ставить. Конечно, пока на пробу, на временную основу, чтобы посмотреть. А через неделю придётся с этой коронкой расставаться.

– Сколько есе сепеляфить?

– Мало, – тяжело вздохнул стоматолог, – исчезнет быстро, не заметишь.

– Холосо, сто бутем телать? Рассанемся?

– Не знаю. Надо.

– Нато. Нехолосо. Мой усыль…

Елизавета Львовна побелела от злости: ей вдруг стало совершенно понятно, что муж – настоящий кровопиец – выпил из неё не кровь, нет. Он сделал для неё нечто большее – высосал, оставив на шее два маленьких пятнышка, всю её настоящую. Даже не женственность, которую она ещё тайно хранила в себе, а саму её – живую, правдивую, ту, которая могла когда-то вызывать восхищение. Она закусила губу. Стоматолог опять загрустил, и они снова стали целоваться. Во рту был привкус пасты для временной установки коронок и чего-то постоянно-земляничного, с чем никак не хотелось расставаться. Утешало только любопытство: «Будет ли такой же привкус у следующей? Или не пробовать? А вдруг попадется мята или груша?» И Елизавета Львовна подумала: «А мне нравится шепелявить!»

Ночью Елизавете Львовне пришла в голову необыкновенная мысль. Она соскользнула с кровати, вытащила из попы пижамные штаны в ромбик, прокралась к компьютеру и написала на своей странице в Фейсбуке про тот концерт и про упавшую коронку: «Всем жалеть!» Ткнула туда хештег мероприятия, увидела, что афиша прошедшего концерта прикрепилась, опубликовала и выбралась на кухню. Открыла шкафчик, достала оттуда коньячок и ловко опрокинула стаканчик, совсем как в первые годы постстуденчества, когда они раз в полгода встречались с неженатыми и назамужними однокурсниками и пили на спор. Спорить сейчас ей было не с кем, она давно вышла из этого клуба, поэтому она решила преобразиться. Она сняла пижаму, прошла в ванную, взяла косметику и разрисовала себе лицо. Не то чтобы Елизавета Львовна сильно накрасилась – нет. Елизавета Львовна мастерски создала себе совершенно новое лицо – карнавальную маску. Лицо её стало необыкновенно молодым, ярким и жутким: между двумя кроваво-коричневыми губами сияли новые зубы. Она вернулась, опрокинула стаканчик уже без всякого спора. И с криком: «ЙОООХООООО-УСЫЛЬ!!!!» – ворвалась в спальню.

Муж-котик совершенно ошалел. Он включил свет и заорал: возле кровати прыгала жуткая голова с телом жены и кричала ненавистное слово. Он не сразу сообразил, что делать, а жена с разрисованной рожей уже сидела в кресле и хохотала.

– Тварь! Уродина! Не смей называть меня так! Ненавижу это твоё «усыль»! – заорал он, подскакивая с кровати, но запутался в пододеяльнике, неудачно грохнулся, разбил губу, придавил сам себе руку и снова попытался встать, опёрся на придавленную руку, заорал от боли и отключился.

Когда он открыл глаза, то увидел спокойный белый потолок и огромное лицо в маске и белом колпаке.

– Фигня вопрос, – сказало лицо, – разрыв связок, зашили, гипс наложили, недельки через две придёшь, а счас, прямо счас, поедешь домой, везунчик.

– Кто?

– Повезло, говорю, некоторые, падая с кровати, ещё и не такое получают. Так ломаются – обхохочешься. Иногда знаешь, чё ломают? Умрёшь тут со смеху от вас.

– А это??? Жена.

– Сидит в коридоре, плачет. Пришлось капельки накапать. Сильно испугали вы её. Вы бы поменьше пили бы.

– Чееегооо??

– Коньяк, говорю, надо пить аккуратно, серьёзный напиток, да. Вставай, везунчик, вали домой.

Муж-котик сполз откуда-то и, пошатываясь, выполз в коридор, не зная, как пристроить загипсованную руку. Жена смотрела на него преданными ненакрашенными глазами.

– Я тасси фысфала, метсесла высла, скасала, сто усе мошьно, сколо фыйтешь. Тлафма пустясофая, две нетели и фсе – зашывфёт.

– Я тебе не усыль!

Жена вздохнула и подала мужу пальто, потому что он был в трусах и гипсе, в меру волосатый, в меру кривоногий, в меру мускулистый – вполне себе можно ходить без пальто, но всё равно заставила влезть в него. Муж закусил губу и застонал.

Пост Елизаветы Львовны получил 56 лайков и одно сообщение в личку: «Я нашёл вашу коронку, могу вернуть в любое удобное для вас время. Вот мой телефон для связи». Елизавета Львовна записала телефон, но позвонить так и не решалась. Ей надоело шепелявить, и она решила, что помолчит. Будет жить в тишине. Соберётся с мыслями и как-нибудь позвонит.

Муж жил на диване в гостиной и старался пристально следить за женой. Больше он ей не доверял. Звонки Феи пришлось игнорировать, и после трёх неотвеченных вызовов он получил одно сообщение: «Мужу срочно нужна коронка, вышли хоть почтой, придурок».

Гриф совершенно не предполагала, почему Котик не отвечает на звонки. Не так больно нужен ей был этот котик, но ссориться с мужем, который внезапно стал требовать коронку обратно и страшно нервничать, она не хотела. Муж Грифу был просто необходим, и терять его из-за искусственных зубов она не планировала, впрочем, как и терять всё остальное в своей жизни. Гриф терпеливо прождала двадцать минут после отправленного послания и написала ещё одно: «Не вернёшь коронку – твоя жена всё узнает». Ответ она снова не получила и, сняв с себя абсолютно всё, подошла к мужу, который готовил к ужину телячьи котлетки и картошечку, потёрлась о его широкую виолончельную спину и сказала: «Прости, милый, я её потеряла, но я могу купить новую».

– Хому она нусна, – ответил виолончелист, – пробуя котлетку, – все усло, усло, как мусыка.

* * *

Утром виолончелист получил эсэмэску: «Коронка мне больше не нужна. Но я могу встретиться с вами в любое удобное время, пока мой усыль готовит».

Елена Голунова

Расставание для встречи

Это произошло более пятнадцати лет назад, и главные герои до сих пор вместе и счастливы…В одно из воскресений, отправляясь в Москву, Лида решила прогуляться по Коломенскому. Она шла по платформе и с удивлением оглядывалась по сторонам. Сегодня всё вокруг неожиданным образом вдруг преобразилось. Голубой цвет разных оттенков бил в глаза, ровными полосами ложась на тельняшки, мягким бархатом на погоны и береты, полупрозрачной лазурью на флаги. Из реплик прохожих Лида поняла, что сегодня отмечают свой праздник десантные войска. Молодые ребята, ровесники Лиды, и солидные мужчины, некоторые даже в парадных кителях, встречаясь, хлопали друг друга по плечам, смеялись и, ещё минуту назад незнакомые, шли дальше уже друзьями. Это было чем-то похоже на книжное мушкетерское братство и казалось почти неправдоподобным.

Поднимаясь по лестнице эскалатора, Лида услышала песню, которая разрушила атмосферу приподнятой яркой радости.

Афганистан – красивый горный дикий край:

Приказ простой: вставай, иди и умирай,

Но как же так, ведь на Земле весна давно,

А сердце лишь тоски и горести полно.

А дальше было самое страшное. Шагнув под арку ярко освещенного перехода, Лида увидела тех, кто исполнял эту песню. Невысокий черноволосый парень в гимнастёрке, прикрыв глаза и прислонившись к стене, бил по струнам гитары, а пел с каким-то истерическим надрывом, почти выкрикивая слова, его товарищ, молодой мужчина со спутанными светлыми волосами, падавшими на узкое бледное лицо. В его облике было что-то неестественно жуткое. И только мгновенье спустя Лида поняла, что именно заставило её содрогнуться от ужаса. Этот странный человек, случайно встань она рядом с ним, оказался бы ей по пояс. Калека. Его изувеченные ноги (вернее, то, что от них осталось) крепились ремнями к доске на колёсиках. Продолжая петь (а точнее, кричать), бедняга отталкивался руками от пола, двигая нехитрую конструкцию, на которой сидел, то взад, то вперёд. Да, всего за несколько секунд Лида успела увидеть и это, и свежую багровую царапину на щеке, и пронзительный взгляд светло-серых, почти бесцветных, воспалённых глаз, и едва заметную кривую усмешку тонких губ. Москвичи не были равнодушными людьми. Если не каждый второй, то уж каждый четвёртый точно останавливался рядом с этими двумя, чтобы положить в раскрытый чехол для гитары купюру или горсть монет. Положить и, отведя глаза, поспешить дальше.

Вскоре поток спешащих к очередному поезду рассосался, и Лида увидела, как к музыкантам подошли двое слегка подвыпивших мужчин в десантных беретах.

– Ну, здорово, дружище, – с какой-то странной, едва ли не угрожающей интонацией проговорил один из них, остановившись рядом с калекой. – Афган, говоришь? Значит, братки мы с тобой? И где служил?

– В Кандагаре, – глухо ответил тот. – А что?

– В Кандага-аре? – насмешливо протянул его собеседник и вдруг, рванув безногого за воротник, резко притянул к себе. – А то, мразь уголовная, что я давно за тобой слежу и всё про твой Афган, который ты на зоне отбывал, знаю. От такого прошлого не скроешься, Андрюха Потнявый. Такая, что ли, у тебя кликуха? Или после того, как, дури обкурившись, ты себя уродом сделал, тебя теперь только Кузнечиком зовут?

Куда вдруг подевался спутник безногого певца, Лида не увидела, поняв лишь, что он остался один, без защитника. Десантник, распалившись, продолжал трясти его за ворот куртки:

– Не смей, понял? Не смей трепать про Афган своим поганым языком! Если не сгинешь отсюда…

Бросив взгляд в сторону, он неожиданно замолчал, и Лида, не отрывавшая глаз от участников этой отвратительной сцены, тоже повернула голову. По переходу шла целая ватага (человек семь, не меньше) молодых десантников, а один из них, чуть опережая друзей, ехал на инвалидной коляске. Лида успела разглядеть лишь край голубого берета и пшеничного цвета чёлку. На спинку коляски был наброшен китель, и Лида машинально сосчитала количество звёзд на погоне: их было три, две в ряд и одна посередине, что, впрочем, говорило ей только о том, что, кажется, владелец кителя был офицером.

Вид у безногого певца был теперь совсем жалкий. Угрожавший ему десантник брезгливо стряхивал невидимую грязь с ладони, которой держался за одежду безногого. Потом сделал шаг навстречу мужчине в коляске и протянул ему руку.

– Кундуз.

– Баграм, – прозвучали вместо приветствия незнакомые слова (впрочем, можно было догадаться, что десантники называют места своей службы).

– Слава ВДВ! Ура! – это хором грянули уже все остальные.

Ах, какие у этих мужчин были лица! Нет, определённо, они должны были жить во времена мушкетёров!

– Вы в Парк культуры? Мы тоже. А с ним что будем делать? – кивнул в сторону безногого певца десантник, что появился здесь первым. – Он, знаешь…

– Да, я слышал, – перебив его, коротко бросил мужчина в коляске. – Я хотел бы поговорить с ним, ты не против?

Кажется, этому человеку и невозможно было возражать. Теперь Лида видела его в профиль: прямую спину, гордую посадку головы, крепкие мускулистые руки. Его ноги… их тоже почти не было… Лида заставила себя смотреть на это… Брюки защитного цвета заканчивались чуть ниже сиденья коляски. Он тоже был… нет, даже в мыслях Лида не смогла назвать его безногим, беднягой, калекой. Что-то в нём было такое…

– Андрюха, – обратился он к певцу как к давнему знакомому, – как же так, у тебя даже коляски нет?

– А что, хочешь свою отдать? – вызывающе усмехнулся тот.

– Слышь, ты, рожа уголовная, – вскинулся по-прежнему стоявший рядом десантник.

– Подожди, – с досадой остановил его удивительный незнакомец и спокойно продолжил, обращаясь к безногому: – Свою отдать не могу, её мне друзья подарили. Но как воину-интернационалисту мне положены кое-какие льготы. Знаешь, наверное. Так что коляску я тебе достать смогу.

– А как же ваш Афган, о котором я треплю своим поганым языком? – саркастически поинтересовался безногий.

– Да трепи на здоровье, – чуть усмехнувшись, отозвался он. – Нашему Афгану, да и нам тоже, от этого ни жарко ни холодно. Живи так, как можешь. Тут никто тебе не судья. В общем, с коляской я готов помочь. Надумаешь – звони. – Наклонившись, он достал из чехла для гитары купюру и, вынув из кармана кителя ручку, что-то быстро на ней написал. – Вот телефон. Меня Виталий зовут. Ну, бывай. – Он протянул безногому руку.

Чуть помедлив, тот в ответ подал свою.

Ещё несколько минут – и переход практически опустел. Ушла шумная компания десантников. И почти сразу после этого подбежал к безногому певцу его черноволосый товарищ. О чём они говорили, Лида уже не слышала, торопясь к подходящему электропоезду.

Да, конечно, она вышла на станции метро «Парк культуры», хотя строила на сегодня совсем другие планы. Обычных отдыхающих здесь оказалось немного, похоже, этот парк был негласным местом встречи тех, кто отмечал сегодня рождение ВДВ.

Когда Лида миновала фонтан и свернула на боковую аллею, глазам её предстала следующая картина: возле чугунной решетчатой ограды примостился пластиковый столик, за которым, тесно сгрудившись, сидели… ну, конечно же, снова десантники. Слышались задорные отрывистые возгласы и весёлый смех. Кажется, собравшиеся здесь мерились силой на руках, только не один на один, а всей компанией. Эта по-мальчишески азартная возня молодых мужчин заставила Лиду улыбнуться. А потом вдруг один из них поднял голову, и Лида, встретив его внимательный, глубокий взгляд, не смогла отвести своего. Они смотрели друг на друга всего несколько секунд, пока Лида шла мимо, но она сразу поняла: это было то самое, чего она ждала всегда, стопроцентное узнавание, после которого не остаётся сомнений: тот, без кого твоя жизнь… возможна, конечно, но никогда не будет по-настоящему счастливой и яркой.

Она шла вперёд, а сердце стучало так сильно, что ей даже было больно. Голоса десантников становились тише. Она уходила от своего счастья все дальше и дальше – но что тут можно было сделать? Не подойдёшь ведь и не скажешь: «Здравствуй, я твоя судьба». Это смешно и нелепо.

Услышав за спиной торопливые шаги, Лида обернулась и лицом к лицу встретилась с незнакомым мужчиной, высоким, немного полноватым, разумеется, в тельняшке и десантном берете.

– Да, я бежал за вами, – встретив её вопросительный взгляд, прямо сказал он. – Просто вы… такая одинокая и грустная. А у нас очень весело. Может быть, с нами и вы развеселитесь? Пойдёмте. Не бойтесь, никто вас не обидит. Мы надёжные ребята. Ну, согласны? Меня, кстати, зовут Сергей.

– Я Лида, – ответила она нерешительно, не зная, как поступить дальше, но Сергей уже по-свойски подхватил её под руку, увлекая за собой и продолжая болтать.

– Нашей компании прибыло. Прошу любить и жаловать. Это Лида.

Если ещё мгновение назад Лиду и тяготили какие-то сомнения, то теперь они улетучились без следа. Люди с такими хорошими, открытыми лицами не могли замышлять ничего плохого. Она идеалистка? Ну и пусть! Но им нельзя было не верить.

– Алексей! – представился голубоглазый улыбчивый блондин с россыпью огненных веснушек на щеках.

– Александр! – насмешливый, но безобидный взгляд, тонкие чёрные усики, аккуратные баки…

– Виталий. – И тут Лидино сердце снова дало сбой. Ведь она вернулась, словно примагниченная тем самым взглядом из-под чёлки цвета спелой пшеницы. Мозаика сложилась. Судьба.

Удивительно, но Лиде было легко и спокойно в компании этих незнакомых мужчин. Она вместе с ними смеялась, понемногу пила сладкое вино, которое купили специально для неё, только сердце каждый раз больно толкалось в груди, когда её глаза случайно встречали взгляд Виталия. Впрочем, он почти не смотрел на неё, увлечённый общением с друзьями. Из их разговора Лида поняла, что почти все они живут в разных городах и эта встреча – чуть ли не первая после их армейской службы.

Потом вдруг откуда-то появилась гитара, и веселье достигло своей наивысшей точки. Её передавали из рук в руки и от души горланили, поодиночке и хором, все, а потом: («Уезжают в родные края дембеля, дембеля, дембеля. И куда не взгляни, в эти майские дни всюду пьяные ходят они»), что-то из современной эстрады и даже частушки, которые, правда, заставили Лиду слегка покраснеть и испытать некоторую неловкость.

– Всё, ребята, – неожиданно взмахом руки прервал шумный гомон Алексей, тот самый, с веснушками. – Виталь, теперь твоя очередь, спой свою любимую.

– О, точно, давай, – с готовностью поддержали остальные, а кто-то тихо добавил:

– Правда, мне от неё в Афгане иной раз выть хотелось.

– А я сейчас, когда её пою, наоборот, вспоминаю Афган, – задумчиво сказал Виталий, осторожно проведя рукой по струнам.

Он произнёс это с сожалением и даже каким-то едва уловимым отчаянием. Впрочем, возможно, Лиде только так показалось, потому что уже через мгновение Виталий улыбался. Поддразнивая друзей, он нарочито медленно наиграл мелодию про веселых гусей, потом «В траве сидел кузнечик», затем что-то энергичное и завораживающе прекрасное в стиле фламенко.

– Слышь, парни, старлею больше не наливать. – Черноглазый Александр, тот, с забавными усиками, демонстративно отставил стакан Виталия в сторону. – Он игнорирует просьбы ближних. Я так чувствую, дальше в репертуаре «Танец маленьких лебедей» и опера «Жизель»?

– Ладно, ладно, – рассмеялся Виталий. – Я понял.

Он коснулся пальцами струн… и вдруг стало очень тихо, словно все эти люди и вправду разом перенеслись туда, в далёкий, неизвестный Лиде Афганистан, памятью о котором они, похоже, по-настоящему дорожили. И музыка, плавные негромкие переборы, казалось, возникла из этой тишины, а потом зазвучала песня:

Я устал без грибного дождя, я смертельно устал

Без цветов полевых, без пьянящего запаха леса

После ливня, когда вся природа чиста, как уста,

Не целованные мимолётно залётным повесой.

Уж давно обжились, просочившись в афганские сны,

Эти тёплые краски дождливой российской весны.

На прощание дождь лил не случайно,

Суету, как пыль, прибила грусть.

Расставание всегда печально.

Я согласен. Ради встречи – пусть[1].

Едва он закончил петь, как крупные тёплые капли медленно, а потом всё быстрее застучали по столу, по дорожкам, по плечам и спинам сидящих.

– Правда, дождь, – растерянно проговорил кто-то. – Старлей, что ты натворил? Прекращай немедленно!

– Нет уж, сами просили, – рассмеялся Виталий.

– Тут рядом, в киоске, музыку крутили. Пойду попрошу сделать погромче, – сорвался с места Алексей. – Будут танцы под дождём.

А дальше всё случилось так быстро, что Лида даже не поняла, как это получилось, что они с Виталием остались вдвоём. Волей-неволей им теперь пришлось смотреть друг на друга… и да, надо было разговаривать.

– Наверное, это странно, но я совсем не умею танцевать, – невпопад ляпнула Лида, впрочем с облегчением решив, что начало разговору положено.

– Ну, под такую музыку танцевать только они могут, – кивнул Виталий в сторону друзей. – Это же не просто рок, а афганский рок. Послушай.

Да, действительно, казалось бы, в обычную рок-музыку вплеталось нечто тревожное. Прислушавшись, Лида поняла, что неизвестные исполнители изменяли слова известных песен и пели о пустых флягах из-под воды, жажде и нестерпимом зное афганской пустыни.

К веселящимся в дожде и музыке десантникам присоединялись ещё и ещё. Один из них, проходя мимо, вдруг остановился, постоял, пошатываясь, и нетвёрдым шагом направился к Лиде.

– Ух, какая краля хорошенькая, – пьяно рыгнув, проговорил он, опёршись о стол. – Дай-ка я тебя поцелую.

– Слушай, парень, – хмуро бросил Виталий, – ты ведь, кажется, шёл куда-то, вот и давай топай дальше.

– Ну нет, – заупрямился тот. – Хоть ты и вэдэвэшник, брат мне по оружию, так сказать, но птичку эту я тебе не уступлю.

Ещё ниже склонившись над Лидой, он обхватил руками её талию, дыша в лицо табаком и перегаром.

– Вот из-за таких о нас потом и говорят всякую дрянь, – сквозь зубы процедил Виталий, резко выехав из-за стола и коротко вскинул руку.

Лида не поняла, что он сделал потом, только пьяный вдруг охнул, нелепо согнулся и, что-то пробормотав, заковылял прочь.

Виталий теперь неожиданно оказался очень близко от Лиды. Она видела его дрогнувшие и тут же сжавшиеся губы, вздымавшуюся от прерывистого дыхания грудь. Да, опустить глаза на коляску Виталия у неё едва хватило мужества. Наблюдая за тем, как Виталий разговаривает с друзьями, смеётся и играет на гитаре, Лида почти забыла о главном. Хотя… нет, главным было другое, не причина, из-за которой этот красивый, сильный и гордый мужчина сидел сейчас в инвалидном кресле, а то, что, глядя на него, действительно легко было об этом забыть.

– Зря вы расстраиваетесь из-за такого пустяка, – неожиданно для себя, улыбнувшись, спокойно сказала Лида. – Этот человек совсем пьяный был. Я вот нисколько на него не обиделась.

Виталий улыбнулся.

– А что вы сделали, что тот человек умчался, будто ошпаренный?

– Да есть одно такое хитрое местечко, куда можно нажать в случае необходимости. Вот здесь, на запястье.

Рука Лиды оказалась в его ладони, горячей и жёсткой.

– Я закурю, можно? – прервав долгое молчание, произнёс Виталий. – Там, на скамейке, зажигалка лежит. Подай, пожалуйста.

Он отпустил Лидину руку, и девушка вдруг подумала, что он нарочно отправил её за зажигалкой. Конечно, они знакомы всего какой-то час, который для него, похоже, ничего не значит, так, ни к чему не обязывающий лёгкий разговор. С какой стати он должен иметь продолжение?

Вынув из пачки сигарету, Виталий так и не закурил.

– Знаешь, – не глядя на Лиду, проговорил он, – мне кажется, тебе не стоит больше оставаться здесь. Скоро стемнеет, а народ, как видишь, веселится по полной программе. Мало ли что. Я попрошу сейчас Серёгу, пусть проводит тебя до метро.

– Не нужно, – вспыхнула Лида. – Я прекрасно дойду сама. Рада была знакомству. До свидания.

Она боялась расплакаться, поэтому не сказала больше ничего и, круто повернувшись, зашагала прочь.

Новый учебный год в колледже стал для Лиды просто спасением. Наконец-то можно было отвлечься от мыслей о Виталии.

Шел уже конец октября, когда однажды её лучшая подруга Зоя, собрав после занятий девчонок, предложила выслушать невероятно важное сообщение.

– Ну, можете считать меня добрым волшебником, – начала она, выдержав, как ей представлялось, интригующую паузу. – С позволения наших педагогов я побывала вчера в соседней воинской части, мило побеседовала с её командиром, договорилась о дружеском сотрудничестве… И, девочки, можете прыгать от счастья – двадцать невероятно симпатичных солдатиков станут гостями у нас на осеннем балу, который состоится, как вы помните, в конце недели. Готовьте наряды и хорошее настроение!

Девчонки, конечно, обрадовались. В прошлом году осенний бал (как, впрочем, и другие праздники) получился скучноватым, несмотря на весёлые конкурсы и розыгрыши. Всё-таки неинтересно учиться, а тем более что-то праздновать, когда в колледже почти нет ребят.

Вечером Зоя пришла к Лиде домой, чтобы обсудить программу вечера.

– Представляешь, как мы все перезнакомимся, перевлюбляемся и будем дружить одной большой компанией, – тараторила Зоя.

Наверное, Лида недостаточно активно поддерживала разговор, потому что подруга, неожиданно прервав свою болтовню, вдруг спросила:

– А что у тебя случилось? Ты с начала года сама не своя. Расскажи. Он кто?

…– Значит, клин клином вышибать не хочешь? – дослушав Лиду до конца, заговорила Зоя. – Лидуська, да ведь это хорошо, что получилось именно так. Странный ты человечек, тебе бы не в наше время жить. Подумай, ну что бы ты стала делать с этим своим Виталием? Вот представь, вы собрались в кино или там на прогулку. Ты видишь эту картинку? Вы идёте не обнявшись и даже не под руку.

– Ну и что, – тихо, но твёрдо сказала Лида.

– А будущее ты себе представляла? У этого человека наверняка нет работы, только жалкая пенсия по инвалидности, на которую и одному-то прожить вряд ли возможно.

– Ну и что, – упрямо повторила Лида.

– Да ничего, – уже раздражаясь, произнесла Зоя. – Глупая ты. Связать свою жизнь с калекой, пусть даже он трижды герой, совсем не романтично. Хорошо, хоть этот Виталий порядочным человеком оказался, нашёл правильные слова, чтобы от тебя избавиться. Выбрось его из головы, Лида. Это правильно. Постарайся, когда приедут парни из воинской части, с кем-нибудь познакомиться. Метод клина, он на самом деле хорошо работает, уж я-то знаю.

Когда пригласивший её танцевать парень назвал своё имя, Лида чуть не расхохоталась: бывают же такие совпадения! Не иначе как его миссия предопределена.

– Рада познакомиться, Клим. Очень приятно.

Клим оказался, что называется, стоящим парнем: прекрасно танцевал, сыпал остроумными шутками, и Лиде уже казалось, что он был её давним другом, а не пятиминутным знакомцем. Зоя, отхватившая себе сразу двух ребят, наперебой пытавшихся завладеть её вниманием, одобрительно поглядывала на подругу и улыбалась.

Когда вечер закончился, Клим вызвался проводить Лиду домой. Всю дорогу они болтали и смеялись. Возле её дома, где на всю ширину пешеходной дорожки разлилась огромная грязная лужа, он мастерски прошелся по тонкому бордюру, а потом, вернувшись, подхватил Лиду на руки и снова виртуозно проделал этот путь.

– Ты мне очень понравилась, – прощаясь в подъезде, сказал Клим. – Я и не думал, что в первый же вечер встречу такую девушку. Ты согласна со мной встречаться?

У него был открытый весёлый взгляд, смешливые губы, пухлые румяные щёки. И последние эти слова он сказал так, что в их искренности трудно было сомневаться. Но перед глазами Лиды стояло другое лицо: сжатые губы, полный затаённой боли взгляд, взлохмаченная ветром чёлка цвета спелой пшеницы. И когда Клим взял Лиду за руку, ей показалось, что она чувствует прикосновение других пальцев, горячих и сильных.

– Почему ты молчишь? – спросил Клим. – Ты согласна?

Лида посмотрела в его глаза и медленно покачала головой.

Ребята из воинской части стали в колледже частыми гостями, многие действительно «перезнакомились и перевлюблялись». За Зоей по-прежнему увивались два ухажёра. И как только она умудрялась их обоих держать при себе? А Клим больше не приезжал. Зоя разобиделась на подругу и уже несколько недель почти с ней не разговаривала, сменив гнев на милость только сегодня, в последний день зимней сессии, в честь окончания которой девчонки решили устроить романтический вечер при свечах.

– Я не пойду. Что мне там делать? – заупрямилась Лида, когда Зоя попросила её заняться покупкой тортов.

– Пойдёшь как миленькая, – заявила подруга. – Саня и Макс сегодня не приедут, они заработали по наряду вне очереди, представляешь? Хочешь сказать, я из-за них дома сидеть должна? Нет, Лидуська, мы с тобой будем праздновать. Как раньше. Я поплачусь тебе в жилетку, ты мне. Идёт?

– Идёт, – развеселилась Лида. – А то я и правда совсем заучилась. Какая же ты у меня славная, Зойка!

Выходя из дверей колледжа, она чуть не столкнулась с высоким светловолосым мужчиной, неожиданно шагнувшим ей навстречу. Машинально бросив быстрое «извините», Лида подняла голову и… В это невозможно было поверить, но она видела его своими глазами, чувствовала едва уловимый запах крепких сигарет и аромат одеколона. Опираясь на лёгкую белую трость, перед ней стоял Виталий.

– Здравствуй, Лида. Я хотел… Мне нужно было… Я все время думал о тебе и… приехал вот, – неуклюже скомкав конец фразы, проговорил он.

Она стояла и молча смотрела на него, не в силах произнести ни слова. Всё это казалось невероятным, словно она очутилась во сне или сказке. Он, этот необыкновенный человек, думал о ней и приехал сюда ради неё. Разве такое возможно?

Молчание, наверное, слишком затянулось, и Виталий истолковал его по-своему.

– Извини. Я понимаю. Это было слабостью с моей стороны. – Его голос звучал спокойно и твёрдо. – Но все равно, здорово, что я увидел тебя.

Виталий сделал шаг в сторону, и только тогда Лида опомнилась.

– Нет! – испуганно вскрикнула она. – Нет! Пожалуйста, не уходите! Ещё одной сессии на «отлично» я не выдержу. А что было делать? Ведь я не знала, где искать вас.

Она порывисто схватила его за руку и неожиданно для себя добавила:

– И вообще, мне поручено купить целых десять тортов. Как я их одна донесу?

Губы Виталия тронула едва заметная улыбка, а через секунду они уже смеялись вдвоём.

В кондитерской в этот день проходила дегустация новинок, и покупка тортов у Лиды с Виталием затянулась до вечера. А чудеса продолжались.

Они уже собирались уходить, когда к ним подошла пожилая официантка и поставила на столик поднос с двумя чашками кофе и блюдцем с пирожными.

– Мы ничего не заказывали, – хором проговорили они и, посмотрев друг на друга, уже в который раз расхохотались.

Женщина улыбнулась и, погладив Лиду по голове, сказала:

– Кушайте, милые.

Какими длинными теперь казались будни, и как быстро пролетали выходные, которые они могли провести вдвоём!

Зоя теперь утро каждого понедельника начинала с вопроса:

– Ну что, целовались, наконец?

Лида смеялась и отрицательно качала головой.

– Не понимаю я ваших отношений, – бурчала Зоя, скептически поднимая брови. – Что же вы тогда делаете? Всё разговариваете?

Нет, Лида с Виталием не только разговаривали, иногда они подолгу молчали, и эти минуты общего молчания были так же чудесны, как время, проведённое за разговорами. А ещё Виталий помогал ей делать английский, который Лида, так уж повелось со школьных лет, ненавидела всей душой. Пару раз они ходили в кино, где, по утверждению Зои, было самое место устроить час тайных поцелуев.

Лида не могла объяснить подруге, что у них с Виталием всё иначе, что для того, чтобы стать по-настоящему близкими, им необходимо время. Время и уверенность друг в друге. За плечами Виталия лежало трудное, страшное, почти неизвестное Лиде прошлое, о котором он упорно избегал говорить. Этот его непростой жизненный опыт, ну и возраст, конечно (хотя при других обстоятельствах разница в шесть-восемь лет не была бы столь ощутимой), не давали им возможности общаться на равных. Лида только-только с трудом перешагнула условную черту, наконец перестав говорить Виталию «вы». Какие уж тут поцелуи?

– Знаешь, мне иногда бывает страшно за тебя, – сказала ей как-то Зоя. – Ты слишком серьёзно ко всему относишься. Повстречались и разошлись – такой вариант не для тебя. А ведь он, Виталий этот, не такой, как все. Ну, ты понимаешь, о чём я. Не спорю, наверное, он неплохой, может быть, даже очень хороший, но… это его увечье… Зачем ты, красивая, здоровая, вся такая хорошая, должна нести этот крест?

– Крест?! Ты сказала, крест?! – дрожащим голосом отозвалась Лида. – Зойка, спасибо, конечно, что ты думаешь обо мне, но давай больше не будем говорить об этом! Да, он действительно не такой, как все. Ты и не представляешь, какой он! И то, о чём ты говоришь… Я этого почти не замечаю. Он не позволяет мне замечать.

Лида не лукавила. Конечно, она старалась незаметно приспособиться к тяжёлому неровному шагу Виталия, прислушивалась к его дыханию, чтобы вовремя увидеть лавочку, на которой ей хотелось бы посидеть. И в то же время часто забывала, что он, как выразилась Зоя, «не такой, как все».

Последний конфуз случился всего пару дней назад. Увидев шагающего навстречу мальчишку с коньками под мышкой, Лида, завистливо вздохнув, сказала:

– А у нас недавно новый каток открыли, большой, с музыкой. Говорят, там очень здорово. Давай сходим, пожалуйста!

Она даже не сразу поняла, почему её сердце вдруг ухнуло вниз. Подсознание, похоже, сработало быстрее.

Задержав дыхание, она едва осмелилась взглянуть на Виталия. Но он был безмятежно спокоен, словно Лида предложила ему угоститься мороженым.

– Давай, конечно. А ты хорошо катаешься?

– Кажется, неплохо, – уцепившись за его слова, как за спасительную соломинку, с облегчением отозвалась Лида. – В прошлом году я даже научилась всякие сложные штуки делать, на одной ноге и вокруг себя. Почти как настоящая фигуристка. Я все вечера тогда на катке проводила. Это такие ощущения, ты не представляешь.

– Прямо так уж и как фигуристка? – мягко улыбнулся Виталий. – Ну, пойдём скорее за коньками, покажешь, хвастунишка, свои сложные штуки.

Отказываться от похода на каток, куда ей теперь совершенно не хотелось, уже было невозможно. Лида изо всех сил изображала весёлость, а Виталий делился с ней воспоминаниями о своём детстве:

– А мне коньки достались от деда, старинные. Их к валенкам нужно было привязывать. Надо мной тогда многие смеялись, а я всё равно гордился. Мой дед был кавалером трёх орденов Славы. Он служил в дивизии сибиряков, которые защищали Москву. Я ещё тогда решил, что стану военным, как он.

Виталий сам зашнуровал Лиде ботинки и потуже завязал шарф.

– Зря ты думаешь, что мне больно видеть, как ты радуешься жизни. Я радуюсь этому вместе с тобой, – вдруг сказал он и, взяв лицо Лиды в свои ладони, коснулся её губ лёгким быстрым поцелуем.

«Сложные штуки», которым Лида научилась год назад и которые с того времени не повторяла, получались у неё без всякого труда, и она, как это ни удивительно, даже ни разу не упала. Виталий стоял, прислонившись к ограде, и смотрел на неё тёплым, согревающим взглядом. И Лида не могла понять: неужели от этого по её телу разливается сладко томительный, волнующий жар?

Приближалось лето. Всё было залито солнцем и ароматом сирени.

– Что-то мне сегодня совсем не хочется идти на консультацию, – лениво потягиваясь, сказала Зоя Лиде, когда они встретились у дверей колледжа. – Что толку, всё равно перед экзаменом придётся шпоры писать.

– Да, и такой день пропадет зря. Давай прогуляем, – азартно подхватила Лида, поняв вдруг, что ужасно соскучилась по Виталию.

– Куда пойдём? – оживилась Зоя.

– Зой, ты не обижайся…

– А, понятно, – холодно усмехнулась подруга. – К супермену своему помчишься? Ну давай, продолжай ломать себе жизнь. Счастливого пути.

Маленький ювелирный магазинчик, где работал Виталий, оказался совсем недалеко от метро. Лида ещё издали заметила неброскую вывеску в обрамлении вспыхивающих многогранных фонариков. Войдя в открытую дверь, она увидела за прилавком Виталия и эффектную покупательницу в изящной белой шляпке. Лида, которая почти не пользовалась косметикой и одевалась более чем просто, никогда не комплексовала по поводу своей внешности, но сейчас, глядя на эту холеную красавицу, поняла, что испытывает и невольную обиду, и зависть, и… Да, наверное, ревность, потому что незнакомка, сто процентов, строила Виталию глазки, совсем не торопясь уходить, хотя покупка, маленький бархатный футлярчик, уже перекочевала в её усыпанный стразами клатч.

– А правда, что в этом магазине работают афганцы? – томно протянула ненавистная покупательница, искоса поглядывая на своё отражение в зеркале.

– Правда, – коротко ответил Виталий.

– Значит, вы тоже были в Афгане?

– Эта страна называется Афганистан, – медленно проговорил он. – Да, я служил там.

– Как интересно, – не унималась назойливая клиентка. – Получается, вы…

– Простите, вы уже сделали покупку? – Лида вдруг решительно шагнула к прилавку, чуть не налетев на красавицу. – Молодой человек, покажите мне вот это ожерелье. Там что, бриллианты?

Виталий удивленно взглянул на неё, и его губы дрогнули, сдерживая улыбку.

– У вас безупречный вкус, – невозмутимо проговорил он, протягивая Лиде ожерелье. – Это украшение – лучшая новинка в нашей коллекции. И вам оно очень подойдёт.

Когда звякнул колокольчик, возвестив, что входная дверь захлопнулась, Виталий весело рассмеялся.

– Привет, хулиганка. Ты откуда взялась?

– Откуда-откуда? Я так и знала, что к тебе тут ходят… всякие…

– Всякие какие? – сыграв в недоумение, поддразнил её Виталий.

– Такие… Мымры. Она ведь мымра, скажи?

– Конечно, кто же ещё? – улыбаясь, подтвердил он.

– И уродина.

– Да, да.

– И выглядит лет на сто.

– Ну уж никак не меньше.

Посмотрев друг другу в глаза, они рассмеялись.

– Я прогуляла консультацию. Потому что соскучилась. И потому что мне очень хотелось сделать вот это. – Лида провела рукой по его щеке, невольно подавшись вперёд, когда Виталий на мгновение задержал её ладонь у своих губ.

– Ну, прогульщица, я взять с тебя пример не могу. придётся ждать конца моей смены.

В гостях у Виталия Лида оказалась впервые. Конечно, она тут же вызвалась сварить кофе, но спорить с Виталием было делом бесполезным.

– Можешь пока рыбок покормить, – проводив Лиду в свою комнату, кивнул Виталий на стоявший возле окна большой аквариум. – И… поболтай с ними. Они скучают без общения.

Когда дверь за Виталием закрылась, Лида с интересом огляделась, и первым, что ей бросилось в глаза, была стоящая на книжной полке чёрно-белая фотография в рамке. Виталий в обнимку с друзьями – все трое в безрукавых тельняшках и панамах-афганках. Четвёртый персонаж – огромная овчарка, на голову которой шутники нахлобучили десантный берет, – растянулся на земле. Лида взяла фотографию в руки, вглядываясь в лицо тогдашнего Виталия. Ей подумалось, что в то время, наверное, он улыбался чаще. Сколько же лет назад это было?

– Его звали Джек, – негромко сказал Виталий, неслышно появившись у Лиды за спиной. – Мы с ребятами сшили ему тельняшку. Он вместе с нами прибегал на построение и по команде «смирно» вставал на задние лапы. Очень умный и верный был пёс.

– Был?

– Однажды он не вернулся из разведки, – коротко бросил Виталий. – Но это… давно было. Пойдём пить кофе.

– Подожди. – Лида удержала его за плечи. – Ты всегда уходишь от этих разговоров. Почему? Почему ты никогда не рассказываешь мне про Афганистан? Это часть твоей жизни, о которой я ничего не знаю.

– А что про него рассказывать? Афганистан – страна чудес, зашёл в кишлак и там исчез, – мрачно пошутил Виталий. – Пойдём. Кофе остынет.

– Порой ты так со мной разговариваешь, – вспыхнула Лида, – будто я ребёнок или недоумок какой-то. Неужели я не заслуживаю ни доверия, ни откровенности? И со мной нельзя говорить на серьёзные темы?

– А что ты хочешь услышать? – сухо спросил Виталий. – Рассказ о подвигах? Так их не было. Ничего не было такого, что могло бы тебе понравиться. Пыль, вши, мат, жара под пятьдесят, туалет – просто яма и две жердочки посередине, без всяких стен и тем более дверей – вот вся романтика. Дальше продолжать?

В глазах Виталия появился тот самый, уже знакомый Лиде, жёсткий стальной блеск, сразу делавший его чужим, отстранённым и неприступным.

– Не нужно, – холодно ответила Лида. – В таком тоне и с таким настроем не нужно. Я думала, что гораздо больше значу для тебя. Но теперь вижу, что ошибалась. Близких людей не унижают недоверием. И почему ты решил, что мне требовались какие-то подвиги? Были они, не были – что это меняет? Хотя, похоже, ты лучше меня знаешь, какая я. Восторженная дурочка, которой нужен стопроцентный герой. А ты ведь не герой? Жаль. Ну тогда пока.

Виталий хотел что-то сказать и попытался было взять Лиду за руку, но она резко дёрнула плечом и почти бегом, на ходу сунув ноги в туфли, выскочила в подъезд.

Быстрым шагом идя по улице, Лида продолжала злиться, и солнечный яркий день теперь уже казался не радостным, а утомительно знойным, пропитанным назойливым запахом сирени, от которого у неё почти сразу начала болеть голова. Только очутившись рядом с метро, Лида вдруг поняла, что её сумочка, в которой были и документы, и деньги, осталась в квартире Виталия. Назад она шла медленно, ругая себя и растяпой, и недотепой, и всякими другими словами, какие только приходили на ум. Ей совсем не хотелось сейчас встречаться с Виталием.

В квартире было тихо. Лида открыла дверь в комнату Виталия и… Да, она не готова была увидеть то, что предстало её глазам. Виталий с искажённым от боли лицом сидел в инвалидной коляске, обнаженные культи его ног пузырились кровавыми мозолями. Он не сразу увидел Лиду, а когда поднял голову и встретился с её взглядом, судорога болезненного отчаяния пробежала по его лицу.

– Подожди, я сейчас, – едва слышно проговорила она и бросилась на кухню. Подавив рвущийся из груди всхлип и вытерев глаза тыльной стороной ладони, она торопливо принялась одну за другой открывать дверцы шкафчиков. К счастью, то, что она искала, нашлось быстро: перекись водорода, вата, бинт. Подхватив всё это и наполнив водой маленький тазик, Лида снова вернулась в комнату.

Виталий сидел, откинувшись на спинку кресла, и выражение отрешённости на его лице испугало Лиду больше, чем всё остальное. Она не знала, что сказать, и промолчала, опустившись рядом с ним на колени и поставив таз на пол.

– Не смей. Лида, не смей! Ты не должна делать этого, – глухим сдавленным голосом произнёс Виталий, чуть наклонившись к ней.

Лида мягко толкнула его рукой в грудь и почти шёпотом сказала:

– Сиди спокойно.

Виталий даже не вздрогнул, когда смоченный в перекиси бинт коснулся пораненной кожи, но Лида всё равно несколько раз с силой подула на это место, как когда-то делала мама, обрабатывая ей ссадины. И вот тогда Виталий вдруг зажмурил глаза и закусил губу.

– Очень больно? – испугалась Лида. – Я быстро, мой родной, потерпи ещё чуть-чуть.

Через пару минут она поднялась с колен и улыбнулась, вернее, постаралась улыбнуться:

– Ну вот, всё в порядке.

– Спасибо, – негромко отозвался Виталий. – Послушай, я должен сказать тебе… должен сказать, что не имел права взваливать на тебя груз своей жизни. Это было бы нечестно. И… да, мне не хватило мужества отказаться от тебя, от возможности стать счастливым. То, что было сегодня, – тебе это всё ни к чему. Поэтому давай…

– Ну нет, – перебила его Лида, – я больше даже слушать это не стану. Ты снова всё решил за меня! Да откуда ты знаешь, что мне нужно? И кто? Мужество? Да, порой тебе его очень не хватает. Ты, такой сильный и практически совершенный, боишься показаться слабым, боишься, что тебя пожалеют. Ты со всеми трудностями хочешь справляться в одиночку, но ведь так не бывает. И можешь что угодно думать обо мне, только я всё равно не уйду: ни сейчас, ни потом – никогда. Ты в ответе за меня, я уже приручилась накрепко. Поэтому… пойду варить новый кофе, тот-то уже давно остыл.

Когда Лида вернулась из кухни, Виталий сидел у раскрытого окна и курил. Она подошла ближе и, робко заглянув в его лицо, проговорила:

– Я, может быть, что-то обидное сказала. Сгоряча. Ты ведь не сердишься? Нет?

Виталий взял её за руку и, немного помолчав, произнёс:

– Знаешь, я ведь тогда тебе не всю правду сказал. Не проходило и дня, чтобы я не вспоминал службу в Афгане. Это в самом деле очень трудное было время, но и счастливое тоже. Причём, странно, вспоминаются сейчас какие-то, казалось бы, незначительные, бытовые моменты, но теперь я понимаю: это и было настоящей жизнью. Вот мы спускаемся с гор, на этот раз без потерь, а ребята уже ждут нас с праздничным ужином: жареная картошка и торт. Мы торты делали из раскрошенного печенья и сгущёнки. Вкуснота необыкновенная. А однажды Серёга поймал варана около метра длиной. Он жил у нас целый месяц, мы для него жуков и скорпионов ловили, а потом отпустили – загрустил он, есть перестал… Я когда-нибудь всё тебе расскажу. Когда буду готов вспомнить это.

– Да, – благодарно улыбнулась Лида. – Я и не тороплю. А сейчас можешь спеть мне ту, свою любимую? Про дождь и расставанье, которое ради встречи? Ведь эта песня про нас, ты не догадался?

Ганна Шевченко

Зачёт

«Финансовый мониторинг – это комплекс мер, направленных на борьбу с отмыванием грязных денег…» Всё, больше не могу, через три дня зачёт, а у меня в голове каша. Откладываю инструкции, иду на кухню, включаю чайник и прислушиваюсь. У Нинки тихо. Обычно у неё на кухне работает радио.

Нинка – это моя соседка снизу. Она профессиональный журналист, но вот уже четвёртый год сидит без работы и без денег. Как ей удаётся выживать да ещё сохранять аппетитные формы – для меня загадка. Считает себя совестью города, большим поэтом и говорит, что работает над венком сонетов. Обычно, когда я прихожу с работы и сажусь ужинать, приходит Нина и начинает возмущаться новым указом президента или несанкционированными действиями местных властей. И, конечно же, посматривает на стол. Ну а я, конечно же, приглашаю присоединиться. Нина никогда не отказывается. В общем, она мне нравится.

Последний раз она приходила несколько дней назад, заняла пятьдесят рублей и попросила лак для ногтей. Потом слышался запах жареной картошки и пьяный смех. И вот пару дней тишина. Не случилось ли чего? Выключаю чайник, иду к Нине.

Лестничная площадка – ступеньки – пролёт – ступеньки. Звонок не работает. Стучу опознавательным стуком: тук-тук, тук-тук-тук, тук. Тихие шаги. Стучу ещё:

– Нина, это я.

Открывает. Осунувшаяся, под глазами тёмные круги. Я, как водолаз, погружаюсь в сумрак квартиры.

– Почему ты без света?

– Обрезали за неплатежи. Счётчик опломбировали. У меня долг – две тысячи.

– Зачем ты им открыла? Ты никогда им не открывала.

– Я думала, это сын. Увидела его в окно и решила, что идёт ко мне извиняться. Открываю, а это они. А Владик так и не зашёл.

Нина поворачивается, идёт в спальню, я за ней. Белые футболка и трусы, больше ничего. Волосы растрёпаны, чёлка накручена на две пластиковые бигуди. Она ложится на двуспальную кровать, я сажусь рядом. На тумбочке блокнот, ручка, жидкость для снятия лака, кусок ваты, мой розовый лак.

– Мой сын обозвал меня и не думает извиняться. Все меня бросили, все! Даже ты не приходила несколько дней!

– У меня зачёт через три дня. Инструкции учу.

Её нижняя губа дрожит, как у ребёнка. Сквозь футболку просвечивают тёмные соски.

– Я хотела занять у него сто рублей, а он сказал, что мне давно пора устроиться на работу, и назвал идиоткой. А сегодня Кириллова звонила. Говорит, что на моём месте пошла бы мыть подъезды. Они ничего не понимают. Я – профессиональный журналист! Я – поэт! Я – прирождённый главный редактор! Почему я должна соглашаться на унизительную работу? Я пять лет не работаю. Всё это время Бог укрывал меня своими крылами. Не давал умереть от голода. Моя жизнь – доказательство того, что Бог есть. Пару недель назад у меня совсем не было денег. Просидела голодная два дня. Пошла в храм на утреннюю службу. Возвращаюсь, вижу, лежат на дороге сто рублей. Я хлеба, картошки купила. Даже на кефир хватило. Есть Бог, есть! Почему ты не ходишь в церковь? Давай сходим сегодня на вечернюю службу?

– Не могу, мне инструкции нужно учить.

Нинка берёт с тумбочки блокнот:

– Я стихотворение написала. Вот, послушай:

Не усложняю жизнь,

Она и так сложна без меры.

Без веры я ничто!

Разрушены химеры.

Я жить иллюзией не стану.

Мир – ад. Но я любить не перестану.

Ну, как тебе?

– Хорошо, – говорю, чтобы не обидеть.

– Хоть кто-то меня понимает. Эти старые бездари из литстудии слушают и молчат. Не хотят признать, что я давно их духовно переросла. Им до меня не дотянуться. Я скоро закончу венок сонетов, и тогда все поймут, что за человек живёт рядом с ними. Ты давно видела Сергея с шестого этажа?

– Алкоголика, что ли?

– Он не алкоголик.

– Давно. А зачем он тебе?

– У меня с ним было. Только он почему-то исчез.

– Расскажи.

– Я зашла неделю назад к Лариске с седьмого попросить подсолнечного масла, а он сидит на кухне. Выпивает с Ларкиным мужем. Троица была. Предложили мне рюмочку. Я выпила, закусила и пошла домой. Через час – стук в дверь. Открываю, стоит Сергей. Взял меня на руки и отнёс в спальню. Такого у меня давно не было. А потом он исчез.

– Он говорил тебе что-нибудь?

– «О, какая женщина, какая женщина!»

– Да он, наверное, пьяный был и все забыл.

– Ну, не знаю, у нас отлично получилось. Он так страстно целовал меня. Неужели он оказался подлецом? Неужели воспользовался мной и выбросил, как ненужную тряпку? Почему я всё ещё отношусь к людям хорошо?! Почему я смотрю на них глазами ребёнка, а потом удивляюсь и страдаю, получая нож в спину?! Почему мир враждебен ко мне?! Что мне делать?

– Поступай как я.

– Как?

– Относись к людям плохо, а потом удивляйся, если они поступают хорошо.

Нина стонет и массирует виски.

– Весь день голова болит и в глазах темнеет. Принеси, пожалуйста, воды.

Иду на кухню. В холодильнике пусто, опять голодная сидит. Налила из крана воды, отнесла.

– Полежи, – говорю. – Я минут через двадцать приду.

Поднялась к себе, открыла кошелёк. Триста рублей осталось. Аванс через пять дней. Ладно, займу у кого-нибудь. Взяла пакет, пошла в магазин. Бодлер писал: «избивайте нищих». Батон, подсолнечное масло, кило картофеля. Упаковка вермишели, кефир, селёдка. Продавщица с хмурым лицом даёт сдачу. Как раз на маршрутку. Возвращаюсь: подъезд – лестница – дверь. Иду на кухню, выкладываю продукты, захожу в спальню.

– Я принесла тебе кое-что. Иди, перекуси.

– Спасибо, ты одна меня понимаешь. У тебя нет сигаретки? Мозги опухли, никак не могу бросить.

– Я же не курю.

Нина стонет и массирует виски. Выгребаю из кошелька всё, что осталось, кладу на тумбочку. Завтра выйду на полчаса раньше, пойду на работу пешком.

– Это последние.

– Дай мне в долг пятьсот рублей.

– Я же говорю, это последние.

– Возьми в кассе.

– У меня ревизия на днях, – вру я.

Возле двери спотыкаюсь об Нинкины босоножки на огромной платформе.

– Чёрт! Как ты на них ходишь?

– Тебе хорошо, у тебя рост о-го-го. А мне каково с моим сто пятьдесят?

Лестничная площадка – ступеньки – пролёт – ступеньки – лестничная площадка. Я дома. Кладу в сумку пустой кошелёк, иду в кухню, включаю чайник. Окно открыто, делаю глоток воздуха. Из подъезда выходит Нинка. Та же футболка, короткая юбка, босоножки на платформе. Чёлка, освобождённая от бигуди, реет надо лбом. Большой поэт, совесть города и прирождённый главный редактор, зажав в кулаке двадцать рублей, преодолевает пространство враждебного ей мира.

Прав Бодлер или не прав? Завариваю чай, иду в зал, ложусь на диван. «Финансовый мониторинг – это комплекс мер, направленных на отмывание грязных денег…» Ничего не лезет в голову. Через три дня зачёт.

Юлия Климова

Чудо на каблуках

Я фея добра и радости. Если меня нет рядом, значит, кругом бескрайняя пустыня, где каждая жёлтая травинка надеется достать корнями воду, где каждый путник мечтает об оазисе и постоянно прогоняет настойчивые миражи прочь, где жизнь перемешана с серо-коричневым песком, который мучительно хрустит на зубах. Я – надежда. Я – шанс.

Вот так красиво я иногда думаю о себе. Знаете, помогает. Сразу расправляются плечи и появляется ощущение собственной значимости – важности, нужности. Мне, честно говоря, очень не хватает этого, когда приходится работать… м-м-м… талисманом. Даже не знаю, с какого места биографии начать, чтобы хорошенько всё объяснить…

Ещё в школе я заметила, что Витька – дремучий двоечник – получает четвёрки на контрольных, если Варвара Ильинична сажает его рядом со мной. Нет, он у меня никогда не списывал, и я ему не помогала. Какое там! Я даже голову в его сторону повернуть боялась. Поговаривали, будто Витька и червяков ест, и пауков, и крыс. Кого-то живьём, запросто, а кого-то на костре жарит… Я верила. Сидела и не шевелилась, практически не дышала, а он пыхтел, пыхтел над тетрадкой, зубами скрипел, бросал на меня короткие взгляды, а потом чудесным, невероятным образом получал четвёрку.

Надо сказать, что мои способности талисмана распространяются не на всех, мне как бы на этого человека настроиться нужно. Про Витьку, например, я все сорок пять минут урока думала. Это точно. Ну… ест он этих червей или нет…

На свадьбах я вообще незаменима. И лучше меня свидетелем приглашать – это стопроцентная гарантия счастья в личной жизни. Взять, например, Ленку с Андреем. Мне иногда их даже треснуть чем-нибудь хочется, невозможно же так жить. Позовут к себе, а сами как два голубя на одной ветке, точно в загсе вчера были, и глаза сияют. Но уже восемь лет прошло, пора бы уже как-то по-другому… Или Томка с Сашкой. Три года страсти кипели, дверьми хлопали, посуду били, слова нехорошие говорили, а потом поженились, и вот… четверо детей. «Голубчик мой сладкий», «Любимочка моя».

Я больше на свадьбы не хожу. Страшно. Пусть сами разбираются и разводятся, если нужно.

А лет с двадцати пяти моя жизнь значительно ухудшилась. У меня появилась аллергия на тяжкое горе, беду и болезни. Глаза стали краснеть и слезиться, сопли – ручьём, отчего нос мгновенно приобретал помидорный цвет, а в мусорной корзине росла гора одноразовых носовых платков. С такой аллергией никакая работа не совместима, уж поверьте…

Сначала я предположила, что простыла. Окно в кабинете постоянно закрывала, в шарф куталась, чай с мёдом пила, но проблема заключалась не в сквозняках. Просто нашему фотографу – рыжему Павлику – грозил перелом ноги, и именно я должна была его спасти. Должна, но не спасла, так как многого не знала и не понимала.

Ногу он сломал, аллергия мгновенно прекратилась.

Позже, когда начальница отдела кадров собралась в командировку, у меня воспалились все слизистые оболочки. Однако я и тогда не сообразила, что это знак. Да и кого бы осенило на моём месте?

Через два дня Вера Петровна не вписалась в поворот и врезалась в иномарку, хорошо, врачи помогли… Можно сказать, исправили мою тупость. Аллергия опять исчезла без следа.

По минутам или даже по секундам вся моя жизнь стала укладываться в голове заново. Я заподозрила… боялась поверить… мучилась… крутила пальцем у виска и… купила десять упаковок одноразовых платков, потому что глаза опять чесались и слезились.

«Кто следующий?» – задалась я вопросом и отправилась бродить по офису в поисках человека, которого должна спасти.

Около уборщицы стало легче: задышалось свободнее, сопли молниеносно высохли. И что делать? Какие ваши предложения? Не знаете? И я не знала тоже. Поэтому забралась на подоконник и стала разговаривать с тётей Машей. А у неё как-то жизнь не ладится: муж пьёт, сын оболтус, дочь в институт не поступила и мается… Ну и кого именно спасать, и главное – как? А потом она тряпку отжимает, выпрямляется и говорит: «Тянет что-то последнее время в животе, съела, наверное, гадость какую-то».

Десять пачек носовых платков – очень мало. Особенно когда слёзы где-то там в глубине копятся, а потом в секунду брызгают из глаз. Я даже говорить ничего не стала, а прямо с подоконника вызвала тёте Маше «Скорую». Врач позже сказал, что дня через два аппендикс бы точно разорвался и по лечению была бы совсем другая история… Нет, я не чувствовала себя суперособенной и ничему не радовалась – нос чесался вновь.

Хорошо, что спасать мне нужно было не всех, а выборочно. И их выбирала не я, а кто-то там наверху… Может, не все заслуживали спасения, а может, их спасали другие талисманы, такие же, как я. Честно говоря, меня всегда мучил вопрос: а есть ещё такие, как я? Где они, как живут, как справляются?..

В офисе я часто сидела с красными глазами и протяжно сморкалась, за чужим спасением теперь приходилось выходить на улицу и искать, искать, искать… Затем случались небольшие передышки (вот оно, моё личное спасение!), и каждый раз я со страхом ждала: когда же «опять в бой»?

Вам приходилось приставать к совершенно незнакомым людям и пытаться спасти их от того, о чём вы понятия не имеете? Нет? А я стала так жить.

Через полгода меня уволили за частые отлучки (напоследок посоветовали поправить здоровье), и я даже с радостью заперлась в квартире, надеясь, что сюда – в мою крепость – не проникнет ни одна молекула ничьей беды. Не проникнет и не призовёт меня.

Но как же я ошибалась…

Приблизительно раз в две недели, а то и чаще, я просыпалась с уже привычными симптомами своего неизлечимого «заболевания». До обеда традиционно сморкалась, сопротивлялась, затем сжимала губы, мысленно повторяла нелепые фразы: «Извините, я должна вас спасти. Только, пожалуйста, не считайте меня сумасшедшей» или «Подождите, у вас ничего не болит в данную минуту? Куда путь держите?» – и открывала дверь с тяжёлым прерывистым вздохом. У талисманов нет выбора, они обязаны… м-м… светить. Спасать. Пару раз закрадывалась мысль: а не махнуть ли рукой на свои обязанности перед человечеством, всё равно же насморк пройдёт после того, как мой подопечный получит сотрясение мозга или ещё что-нибудь потрагичнее, но… Как потом жить? Как есть и спать?

Сейчас мне тридцать три, и за столько лет непосильного труда я порядком истрепалась. Морально и физически. У нормальных людей бывают отпуска, у ненормальных – мыслей о солнце и пляже не возникает.

Когда я перестала мечтать о своём прекрасном светлом будущем?

Вряд ли получится вспомнить, моя личная жизнь давно покрыта толстым слоем ватной пыли, похожей на одеяло. И пыль стирать категорически нельзя, она помогает чувствовать себя будто в коконе, почти защищённой. Приноровилась, так сказать.

Я теперь вяжу. В основном спицами, реже крючком. То есть вязать я начала давно, потому что талисманам зарплату не платят… И знаете, я даже не считаю это несправедливым. Можешь ковать – куй, можешь лепить – лепи, можешь делать столбики с накидом – делай. Иначе сойдёшь с ума. Трудотерапия – великая вещь, особенно когда хочется кушать или забыться. Попробуйте набрать двести семьдесят восемь петель спицами, а потом пересчитайте их. Помогает? Да, помогает.

На заказ у меня хорошо получаются шапки, снуды, варежки, носки, гетры, жилетки, юбки, простые свитера. А вот кофты и кардиганы с аранами выходят не очень: часто путаюсь в схемах. Но я не останавливаюсь на достигнутом и продолжаю учиться и пробовать. Конечно, я бы могла сдаться и вязать только простое, но в душе такое ощущение, будто я бессмертна и позже мне будет стыдно перед вечностью за мелкие слабости и огрехи.

Три последние недели выдались очень хорошими, я вообще люблю тёплый сентябрь и тишину. Меня ничто не беспокоило, мышцы расслабились, синяки под глазами исчезли, морщины на лбу почти разгладились. Такой длительный психологический отдых непременно должен был пойти на пользу, и результат не заставил себя ждать. Но, проснувшись сегодня в восемь тридцать, я долго не позволяла себе открыть глаза, медлила около получаса. Ошибки быть не могло – кончик носа зудел, обещая все прелести острого насморка, в горле щипало, точно его смазали горчицей. Мысленно перечеркнув завтрак, я неторопливо оделась, почистила зубы, причесалась, сунула ноги в туфли на высоком каблуке, тяжело вздохнула около зеркала, поморщилась, мгновенно подмечая появившиеся минусы во внешности, и вышла из квартиры.

Наверное, покажется странным, что для длительных прогулок я выбираю неудобную обувь. Но как ещё можно защитить себя перед незнакомым человеком? Каблуки придают хоть какую-то значимость и часто заставляют «избранника» слушать меня. Я в это верю. Если расправить спину, то вместе с каблуками получится один метр семьдесят восемь сантиметров – явный плюс для переговоров.

Привычно я направилась к метро, не особо прислушиваясь и приглядываясь. Практика показывала, что к нужному человеку я приду в любом случае. Как говорится: было бы желание. Я всегда легко определяю, что передо мной именно он или она, тот, кого я ищу: аллергия отступает, становится легче. А когда обнаруживается непосредственно сама проблема и она исправляется, то во мне, наоборот, происходит воспалительный взрыв, который длится минуты три. Как видите, все просто. Не перепутаешь.

Мужчина, женщина, ребёнок? Так я гадала лет семь назад, теперь к своей работе отношусь поспокойнее. Главное, чтобы не мешали. По-разному же бывает.

Около метро я свернула к кинотеатру, перешла дорогу, села в трамвай и поехала куда глаза глядят. Через пять остановок вышла и преодолела около километра, минуя магазины и дома. Сопли текли, глаза слезились – ничего нового, обыкновенные будни самого обыкновенного талисмана.

Я встретила его около стеклянной остановки-коробки, мужчина непрерывно расхаживал от урны к рекламному щиту, с раздражением поглядывая на поворот, откуда должен был появиться автобус. Так обычно ведут себя люди, которые либо опаздывают, либо по какой-то причине вынуждены пользоваться общественным транспортом, а не личным. Ну, полдела сделано, осталась самая малость – спасти.

Усевшись под крышей остановки, вытянув ноги, обняв сумку, я принялась изучать мужчину. Следовало принять решение: как себя вести. Обычно я таскаюсь за своими подопечными и жду подсказки, чтобы дальше действовать точно и решительно. Но не со всеми этот номер проходит, есть люди наблюдательные, чувствующие слежку, а есть такие, которым лучше сказать правду в лоб, возможно, даже напугать. Они и помочь могут, подсказать. Правда, и ошибки случаются: мне не раз пытались вызвать «Скорую» и отправить на глубокое излечение.

Идеально, когда всё идёт без дополнительных сложностей и решается практически само собой. Был у меня совсем уж лёгкий случай: женщина лет шестидесяти пяти. Мы ходили с ней вместе полдня (она впереди, я тенью сзади) по магазинам, рынкам и киоскам, а потом оказалось, что она записана на приём к терапевту. Я сидела с ней в очереди, затем ждала её возвращения из кабинета, не сомневаясь: дело в заболевании. Женщина вышла от врача с тихими словами: «Как проблем не наблюдается, болит же… Что значит, возраст уже не малый…» В руках она держала три направления: кровь, моча, гинеколог, но данные бумажки ничего не значили, потому что по предназначению её спасти должна была я.

Женщина направилась по коридору прямо, поднялась на этаж выше, порылась в сумке, медленно развернулась, прижала бумажки к большой груди и рассеянно посмотрела на меня.

– Извините, очки вчера сломались, плохо вижу… – произнесла она, щурясь. – Вы не подскажете, где кабинет гинеколога?

Автоматически оглядевшись, я испытала то самое облегчение, которого ждала с утра, – аллергия отступила. Я махнула рукой на ближайшую дверь и уверенно ответила:

– Вам сюда.

Только после того, как женщина постучала и зашла в кабинет, я ознакомилась с надписью на табличке: «эндокринолог». Потом у меня случился трёхминутный слезный поток, затем я села за тощий фикус и принялась терпеливо ждать. Видимо, не перевелись ещё хорошие понимающие врачи: мою подопечную не выгнали, а выслушали. Она находилась в кабинете минут двадцать и вышла из него уже с приличной пачкой всевозможных направлений. Я знала, что теперь у неё найдут, мягко говоря, нехорошее заболевание, но главное – найдут вовремя. Она поправится, иначе и быть не может.

Мой мужчина. Теперь я могу его так называть, как ни крути, его судьба находится в моих руках. Если б он только знал, насколько меня это не радует… Думаю, ему около сорока двух лет, не пенсионер, к сожалению (с ними обычно проще). Он все же не выдержал ожидания, развернулся и зашагал… неизвестно куда. Жаль, я бы предпочла автобус. Поднявшись, сунув сумку под мышку, я направилась следом. Собственно, покой мне не светит, с людьми, пышущими здоровьем, очень тяжело. Тут анализами не отделаешься.

Метров пятьдесят я пыталась пристроиться к его ритму, а затем плюнула на бессмысленную беготню и крикнула:

– Мужчина! Подождите!

Если у него есть машина (скорее всего, есть), мне за ним не угнаться, да и скоро слежку он обнаружит. Лучше уж сразу – вперёд и с песней.

На миг оглянувшись, посмотрев сквозь меня, он стремительно продолжил свой путь. Похоже, каблуки не сработали. С каждым годом я становлюсь все незаметнее и незаметнее для окружающих, практически сливаюсь с природой…

– Мужчина! Я зову именно вас! Мужчина!

Резко сбавив шаг, притормозив, он развернулся, встретился со мной взглядом и ткнул пальцем себе в грудь:

– Меня?.. Вы мне?

– Да.

Вот он – практически первый контакт с другой цивилизацией.

– Что вам нужно? Я спешу.

– Да ничего особенного. Мне необходимо вас спасти. Всего один раз, – устало ответила я, гадая: обзовет или махнёт рукой и рванёт дальше. Работа же превыше всего. Он наверняка трудится не покладая рук в офисе, а я – на улице, под ветром, дождём, солнцем, снегом. В любую погоду.

Мой мужчина шумно вздохнул (мол, откуда тебя принесло, дорогая) и переложил сумку с ноутбуком в другую руку. Я бы не назвала его приятным: прямой нос и тонкие губы не слишком хорошее сочетание. Зато выше меня сантиметров на пять и стройный. Волосы чёрные, без седины.

– Вам нечем заняться? – спросил он с огромной порцией раздражения. – Машина сдохла, автобус не соизволил приехать, а тут ещё всякие…

– Хотите вы того или нет, но я вас спасу, – перебила я, не желая слушать оскорбления в свой адрес. Наслушалась уже за короткую жизнь, лишнего не надо. – В самое ближайшее время с вами случится беда, выслушайте меня, пожалуйста, это и в ваших интересах.

Нос в этот момент меня бессовестно предал, я полезла в сумку за платком и протяжно высморкалась.

* * *

Какого лешего ей надо? Удивительно… Откуда берутся такие женщины? Видимо, падают с неба и поэтому имеют такой помятый вид. Кофта вытянута до колен, зато каблуки нацепила. Что она несёт? Мне нужен переводчик, который поможет понять этот вдохновенный бред. Махнув рукой, чтоб отстала, я быстро пошёл дальше, не обращая внимания на гундеж за спиной. Денег ей не дам, пусть не надеется. Треклятый день: машина не завелась, яичница сгорела, Славка задерживается в Питере на два дня (а работать кто будет?!), Вика написала эсэмэску, что явится к обеду, так как у неё болит живот, и она идёт к врачу. «Я, наверное, йогуртом отравилась. Он вроде горький был…» На фига мне эти подробности! Вчера просила повышения зарплаты, я отказал, а теперь у неё резко начались проблемы со здоровьем. По собеседованиям поскакала, без сомнения. Похоже, мне нужна другая секретарша.

– …Если бы вы мне немного помогли, то я бы вас спасла гораздо быстрее. Подумайте об этом. Вы же не хотите, чтобы я ходила за вами целыми днями и дежурила под окнами, а придётся…

Она ещё здесь и тащится сзади? Может, всё же дать денег, чтоб отстала? Нет, дело принципа. Если пойти быстрее, то никакие каблуки подобного ритма не выдержат. Да, так проще. Я ускорил шаг и тем самым перешёл практически на олимпийскую ходьбу, хотелось обернуться и получить удовольствие от её поражения, но в этом не было смысла, потому что из-за спины по-прежнему неслось:

– …Бег ничего не изменит. У меня большой опыт и сильные ноги. Это я только кажусь слабой.

Точно, видок у неё действительно болезненный, а на ноги я не посмотрел. Какие могут быть ноги у такой…

Она мне надоела. Просто надоела.

До офиса уже рукой подать, но я пересёк газон, подошёл к проезжей части и поднял руку, желая поймать машину.

– Не выйдет, – раздался её голос. – Никто не остановится. Потом, приблизительно через час, остановятся, но не сейчас. Понимаете, начало встречи всегда… попробую объяснить… м-м… оно закрепительное. В данный момент отделаться от меня не получится. Лучше выслушайте, сбережёте и время, и здоровье.

Я упорно её игнорировал и ловил машину. «Не получится…» Сейчас ты увидишь, как у меня всё получится!

Простояв с поднятой рукой минут десять, я стиснул зубы – машины равнодушно неслись мимо.

Женщина молчала, да и вообще не подавала признаков жизни. Даже учащённое дыхание и шмыганье носом больше не долетали до моих ушей. Голова против воли повернулась в её сторону, странно, я не увидел радости или злорадства (конечно, не факт, что моль с красными слезящимися глазами умеет испытывать подобные чувства) – практически равнодушие.

– Вы кто? – спросил я, надеясь вопросом выбить её из колеи.

– Я фея добра и радости… – Она сморщила нос. – А если проще, то талисман. Дайте я вас спасу, и идите куда хотите. Если бы не вы, я бы сейчас сидела с чашкой кофе и вязала шапку… Мои слова звучат странно, это понятно. Но вы вроде человек дела, так давайте всё и решим побыстрее. Если хотите, я могу объяснить подробнее.

Вязание ей очень подходило, я бы ещё очки на неё нацепил и чепец, но, кажется, со зрением у моли всё в порядке. И вроде трезвая, спиртным не пахнет. Хотелось бы сорвать на ней злость, но настроение уже не то, перегорело… Кстати, ноги у неё нормальные.

– Значит, так. Мальчики налево, девочки направо, и чтоб я больше вас не видел и не слышал.

Она шла до офиса упорно и молча, но я, переключившись на телефонные звонки, больше не оборачивался и вообще никак не реагировал. Лишь около охраны помедлил и не отказал себе в маленьком удовольствии – хлопнул дверью.

* * *

Я фея добра и радости. Как омытый дождём осенний листок прилипает к плащу, так и я прилипаю к вам… Если, конечно, в самое ближайшее время вам грозит смерть, болезнь или ещё что-то трагическое. Талисманы не сидят дома, когда Его Величество Печальный Случай спускается на землю и стучится в чей-то дом, они, рискуя собой, устремляются в самое пекло…

Он ушёл.

Практически послал меня куда подальше и ушёл совершать свои великие офисные подвиги. Нет, я не удивлена и не расстроена, такое случалось и ранее (да и похуже бывало!), по сути, мне ничего не светило этим утром – «объект» был сильно раздражён. «Машина сдохла, автобус не соизволил приехать, а тут ещё всякие…» Превеликое горе! Машина не сдвинулась с места! Лучше скажи спасибо, что ты пока сам ходишь, видишь и дышишь.

Я злилась, и тому было простое объяснение – он задел меня. Сильно.

Знаете, на меня смотрят по-разному: удивлённо, рассеянно, сердито и так далее и тому подобное. Но этот мужчина смотрел оценивающе, перебирал мои черты лица, волосы, кости, мышцы и делал выводы. На его лице было крупно и безапелляционно написано: «Нда, хуже некуда».

На себя бы посмотрел. Без пяти минут труп.

Меня злило, что он выглядел хорошо, а я, в силу своей работы, уже давно не имела возраста и цвета. Какой смысл краситься, если косметика стечёт разноцветными ручьями при первом же приступе аллергии. Что делать с красными глазами и носом? И что делать с кофтами, которые у меня не получаются, но кто-то же должен их носить?

А сезон дождей? Он скоро начнётся, а значит, я буду выглядеть ещё хуже – дождевик и зонт помогают лишь частично, от мокрого ветра спасенья нет. Зато у меня хороший иммунитет, простудными заболеваниями (впрочем, и другими) я никогда не страдаю. Это был бы уже перебор: два вида насморка одновременно.

Сидеть на скамейке – наискучнейшее занятие, но я не могла позволить себе уйти. Существовала маленькая вероятность, что в обед или вечером получится пообщаться ещё раз, а значит, выбора нет. С тех пор как я осознала своё предназначение, ещё никому не удавалось избежать моей помощи. И этот мужчина не станет исключением – слишком много чести.

* * *

Блага цивилизации содержат в себе не только хорошее, но и плохое. Когда-то я специально подыскивал помещение для офиса поближе к дому, чтобы каждые утро и вечер ходить пешком. Но прошли годы, и я уже не вспомню тот день, когда вышел из подъезда и бодро направился к цели. В голову такое не приходит. Просто сажусь в машину и еду. Днём у меня даже промелькнула мысль: а не вызвать ли такси часам к семи?

Теперь, когда я, наконец, пришёл к определённым договоренностям с «ВестИнс», можно расслабиться – крупная рыбёшка уже не уплывёт. Во всяком случае, передышка дня в три обеспечена. С одной стороны, иллюзия свободы, с другой – всё же короткий отдых для мозгов. И без Славки управился, хотя с его хитрой дипломатией всегда лучше. Так витиевато изъясняться и долго терпеливо улыбаться я не умею – нервы уже не те.

Работа… Её слишком много (причём всегда), и нужно вытаскивать себя из-за стола и идти домой. Если вернуть время назад, открыл бы я собственное дело? Определённо да. Иначе бы умер от скуки.

Когда я вышел на улицу, то не поверил собственным глазам – утренняя моль сидела на скамейке около клумбы и читала книгу. Между нами было метров тридцать, но я практически услышал, как она шмыгает носом и сморкается. Не-е-ет… Утренние кошмары не должны переваливать отметку двенадцати часов, это нарушение всех существующих законов!

Она ждала меня?

Почему не ушла?

За целый день я ни разу не вспомнил нашу встречу, и меньше всего мне хотелось думать о том, что нужно этой женщине. Какие-то предложения на тему спасения… Надоедливая муха. Неужели она сейчас встанет и пойдёт за мной до дома? Забавно, но это вполне можно предположить.

В раздумьях я потерял важные минуты, и осторожный побег был уже исключён – моль подняла голову, и мы встретились взглядами. Жаль, не вызвал такси, сейчас было бы неплохо ещё раз хлопнуть дверью перед её носом. Не то чтобы я недолюбливал женщин, но не терплю назойливость, да и сколько можно испытывать моё терпение?

На лице моли опять не отразилось никаких эмоций, она просто встала, убрала книгу, повесила сумку на плечо и замерла. Нет, я не собирался от неё бегать (по крайней мере, это глупо), но и о тесном общении тоже не мечтал. И всё же она просидела в парке перед офисом целый день. Мировой рекорд практически!

Наверное, надо ещё раз, более доходчиво, объяснить, что меня беспокоить своими бреднями по утрам и вечерам совершенно не нужно…

– Здравствуйте, я вас ждала, – услышал я, как только прошёл мимо.

Это и ежу понятно. Конечно, ждала и явно на что-то надеялась.

– Напрасно.

– Ошибаетесь, мои действия нельзя расценивать подобным образом. Я, между прочим, не так много прошу у вас. Могли бы сделать великое одолжение и выслушать, тем более что речь идёт не о моей жизни, а о вашей.

Ввязываться в длительный разговор я не планировал (это бы преумножило «агонию»), однако моя моль изъяснялась хорошо, что вызывало некоторый интерес. Надо же, я уже начинаю называть её – моя моль. Интуиция подсказывала, что нормальное образование у этой женщины имеется.

Любопытство взяло верх, остановившись, я сел на выкрашенную в стандартный зелёный цвет скамейку, закинул ногу на ногу и с долей иронии сообщил:

– Слушаю. У вас есть три минуты.

Расстегнув верхнюю пуговицу кофты, она устроилась рядом, достала огромный платок и высморкалась. Ну, как же без этого!

– Извините. Но насморк у меня из-за вас. А одноразовые платки – удовольствие дорогое.

Отлично! Нашли виновного в её соплях. Что дальше?

– Ближе к теме.

– Ладно, но только не перебивайте, раз у меня всего три минуты. Ситуация очень простая: с вами в ближайшее время должна случиться беда, а я обязана прийти на помощь и спасти вас. Скажу сразу, сократить этот процесс можно, но не всегда… – Она говорила быстро, будто и правду боялась не уложиться в выделенное время, а я изучал её и слушал. Глаза красные, нос красный, кожа бледная. Прямые светлые волосы, жаль, чёлки нет, наверное, она бы скрасила узкое лицо. Хотя я придираюсь, мою моль можно назвать симпатичной, ещё бы она не несла всякую чушь… – Если вы расскажете о себе, о событиях последних дней, то я, возможно, довольно быстро пойму, в чём проблема. Или есть ещё долгий путь: ходить за вами и ждать ясности… Я талисман. Не знаю, как назвать мою работу иначе… И так случилось, что сейчас я именно ваш талисман, и не будет мне покоя, пока я не выполню свой долг. Повторяю, всё просто. Я должна вас спасти, уберечь и так далее.

– А с чего вы взяли, что со мной должна случиться беда?

– У меня аллергия на горе. Насморк, глаза болят, текут слёзы – это если кратко.

– Сейчас что-то не текут.

– Да, потому что вы близко. Когда рядом со мной человек, нуждающийся в спасении, аллергия немного отступает.

– И давно это с вами?

– С детства. А спасением занимаюсь около восьми лет.

– И сколько я буду вам должен… после оказанных услуг?

Она скривила губы, отчего на правой щеке появилась ямочка, скомкала платок и посмотрела на меня так, будто я главный придурок на земле. Очень красноречиво получилось, в душе я даже порадовался.

– Мне абсолютно не нужны деньги. Оставьте их себе, пожалуйста. Мне надо вас спасти, что здесь непонятного? У каждого своя работа. Вот и всё.

Без сомнения, она свято верила в то, о чём говорила, и, похоже, деньги действительно не имели значения.

– Но вам же не обязательно таскаться за людьми по улицам? – Я поймал себя на том, что вопросы задаю с удовольствием, мне нравилось «прощупывать почву» и угадывать ответ. Хотя я не очень-то угадывал.

– Не обязательно. Аллергия пройдёт, когда вы сломаете пару рёбер или ляжете в гроб.

Она произнесла это так просто, что я не сдержался и захохотал. Талисман… Аллергия на горе… Зачем она это придумала? Верит же, верит… Мне захотелось дотронуться до её локтя (почему-то именно до локтя) и потрясти немного. Эй, спустись на грешную землю!

В подобную чушь я не верил. Похоже, отделаться от моей моли будет не так-то просто.

– Вы где-нибудь работаете?

– Да. Я работаю талисманом.

Упрямая.

– Давайте вернёмся к нашему разговору. Если аллергия всё равно пройдёт сама собой, то к чему вам столько стараться и ходить за совершенно посторонним человеком? Его рёбра, его гроб – сам разберётся.

Чуть приподняв ровные брови, она долго и внимательно смотрела на меня с насмешкой и укором. Наверняка, по её мнению, я заслуживал и то и другое, а то и больше.

– А вы бы так смогли? – Шмыгнув носом, она опустила руки на колени ладонями вниз и выпрямила спину. – Только представьте: вам известно, что с кем-то скоро случится беда и что помочь в силах только вы, и никто другой… Понимаете? Только вы. Таковы правила – железобетонные.

– Смогу ли я проигнорировать этот факт и жить дальше?

– Да.

Мы оба знали: ответ лишь один (если, конечно, воспринимать разговор всерьёз), но до чего же не хотелось произносить то, что она желала услышать. По душе разливалась приятная тягучая ядовитая вредность, и понадобилось много силы воли, чтобы не улыбнуться.

– Давайте так. Я освобождаю вас от обязательств по отношению ко мне. – Кивнув, ставя тем самым итоговую точку, я поднялся и нарочно посмотрел на часы. Она тоже встала и подхватила сумку. – То есть всю ответственность за собственную судьбу я беру на себя, это моё торжественное решение. Мой выбор. Теперь вы можете со спокойной совестью идти домой. – Я развёл руками, мысленно празднуя победу (аргументов «против» нет и не будет). – Вы мне обо всём рассказали, я, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, от помощи отказался. Согласны?

Немного помедлив, раздумывая, она тоже кивнула, а затем настойчиво спросила:

– Вы уверены? Не пожалеете потом?

– Уверен, не пожалею.

– Знаете, вы первый, кто отказался… И-и… освободил меня. Я странно себя чувствую, непривычно. Честно говоря, ноги ватные стали от неожиданности. И руки немеют.

– Идите домой, отдохните. Купите по пути какое-нибудь лекарство… Ах да, лекарства в вашем тяжёлом случае не помогают. Только сломанные рёбра или гроб… До свидания, то есть прощайте. Удачи!

– До свидания. Спасибо за понимание, – ответила она и неторопливо застучала каблуками в противоположную от моего дома сторону.

Я смотрел ей в спину и не мог отвести глаз. Моя моль уходила, оставив в душе смешанные чувства. Ощущение, будто я должен был что-то понять и ни фига не понял, подкатило к горлу и вышло наружу коротким хриплым кашлем. Отличная парочка. Она сморкается, а я кашляю. Гармония!

* * *

Поверил. Сразу видно, что опыта общения с талисманами у него нет. Разве я могу согласиться на его предложение? Разве могу отказаться от своего долга? Сейчас пройду метров двадцать (пусть расслабится и решит, что освободился), а потом опять в бой. Представляю выражение его лица.

Он идёт за мной?

Нет… Не может быть…

Да. Точно. Идёт за мной. Зачем? Такого в моей практике ещё не было… Это же я хожу за ними…

– А хотите, я вас от чего-нибудь спасу? – слышу его весёлый голос, и ноги действительно становятся ватными, а руки немеют. И… я почему-то улыбаюсь в ответ.

Примечания

1

Слова М. Михайлова.

Content

Коллектив авторов
Странная женщина

Мария Воронова Николай Иванович

Елена Усачёва Анкета участницы передачи «Давай поженимся!»

Улья Нова Махаон – парусник

Потерявшая имя

Лиля

Таиса

Махаон – парусник

Анна Аркатова «Я знаю пять имён девочек»

Алла

Гита

Лида

Анжела

Катя

Елена Нестерина Динамо-машина

Светлана Кочерина Пахлава медовая

Светлана Тремасова Русалка

Ксения Драгунская Бабушка

Родион Белецкий Хамство

Татьяна Тронина Одержимость

Александр Снегирёв Разделение и чистота

Валентина Юрченко Сглаз

Никита Шамордин Родинка на правой щеке

Алёна Жукова О женском начале и мужском конце

Алиса Лунина Эта странная Дроздова

Галия Мавлютова Цугцванг по-жарарачьи

Андрей Геласимов Жанна

Ирина Горюнова Капричос

Оксана Лисковая Усыль!

Елена Голунова Расставание для встречи

Ганна Шевченко Зачёт

Юлия Климова Чудо на каблуках

Примечания