Гамсун Кнут

Скитальцы

Кнут Гамсун.

Скитальцы

Роман

Часть первая

I

Два человека брели вразвалку на север от одного селения к другому, оба смуглолицые, с жидкими седыми бородками, один нёс на спине шарманку.

Жители селения уже ничего не ждали от этого дня, как вдруг на свободном месте перед домами появились эти два чужака, приладили шарманку на подставку, и раздалась музыка. Все устремились к ним: дети и женщины, подростки и калеки, кольцо людей сомкнулось вокруг музыкантов. Теперь, зимой, когда мужчины ушли на Лофотены[1], здесь было мало развлечений, ни танцев, ни песен, и потому приход музыкантов в это бедное и убогое селение стал большим событием, настоящим праздником, и люди запомнили его надолго.

Один музыкант крутил шарманку. У него было что-то неладно с глазом, похоже, он им не видел. Другой, с мешком, просто стоял рядом, глядя на свои стоптанные сапоги с высокими голенищами. Неожиданно он сорвал с головы шапку и протянул её к зрителям. Неужто он ждал, что им что-нибудь подадут в этом захудалом селении, где люди с трудом перебивались до весны, до возвращения рыбаков с промысла? Никто ничего не подал, и он снова надел шапку. Постояв немного, он обратился к шарманщику на каком-то непонятном языке, он говорил громко и резко, словно хотел остановить музыку и увести товарища из этого селения. Но шарманщик продолжал играть, зазвучала новая мелодия, тихая и грустная, и заворожила слушателей. Молодая женщина, жившая побогаче других, повернулась было, чтобы пойти домой и вынести музыкантам денег, но спутник шарманщика, решив, что она просто уходит, крикнул что-то ей вслед и состроил рожу.

Шш-ш! — шикнул на него шарманщик. Шш-ш![2] Но его спутник был не из тех, кто позволяет шикать на себя, он взъярился, бросился на товарища, толкнул его и начал бить. Кривой шарманщик не мог защищаться, потому что держал шарманку, которая качалась на подставке, его руки были заняты, он только низко наклонил голову. От неожиданности по толпе прокатился стон, дети даже закричали от страха.

Тогда из толпы выскочил Эдеварт, тринадцатилетний подросток, веснушчатый и светловолосый, глаза его сверкали от возмущения. Недолго думая, Эдеварт ловко подставил драчуну ножку, но промахнулся, подставил ещё раз, уже удачно, и тот упал на землю. Парень пыхтел, как кузнечные мехи, мать крикнула, чтобы он не вмешивался, но Эдеварт не слышал её. Он был сам не свой от возмущения и даже оскалился, обнажив зубы. Сейчас же ступай домой! — испуганно крикнула ему мать. Это была худая, болезненная женщина, былинка, тихая и кроткая, её слово ничего не значило.

Незнакомец поднялся с земли, злобно покосился на Эдеварта, но не тронул его, напротив, вид у незнакомца был пристыженный, и он с нарочитым старанием принялся отряхивать с себя снег. Потом опять повернулся к своему спутнику, погрозил ему сразу двумя кулаками и побрёл прочь.

Шарманщик остался один, он шмыгал носом, из глаз у него текли слёзы. На щеке виднелась полоска крови странного синеватого цвета, верно, потому, что он был из дальних стран и кожа у него была такая тёмная.

Жаль, никто не огрел его палкой по спине, пробормотала молодая женщина, глядя вслед обидчику, и направилась домой за деньгами.

Другие женщины не захотели отстать от неё, и одна за другой тоже пошли за мелочью. Кто знает, может, шарманщик был побогаче этих женщин — они-то ведь были очень бедны, но сердца их полнились сочувствием, и каждая внесла свою лепту: кто дал шарманщику полшиллинга, кто — большие медные монеты достоинством в два шиллинга, которые тогда были в ходу, — всем хотелось утешить плачущего шарманщика.

Но и музыкант не остался в долгу, он вдруг поднял в шарманке одну стенку, и перед зрителями открылся театр, настоящий рай. У людей вырвался восторженный вопль. Никто в этом селении ничего подобного не видел: на возвышении стояли маленькие фигурки в ярких одеждах; когда шарманщик крутил ручку, они двигались, кружились, делали несколько шажков, снова кружились, на мгновение замирали и опять начинали танцевать.

Наполеон! — сказал шарманщик и показал на фигурку в центре.

Все слышали про Наполеона и с восторгом смотрели на него.

Рядом с Наполеоном стояли два генерала, тоже в ярких одеждах, со звёздами; шарманщик назвал их имена, но все смотрели только на Наполеона. Он был в сером плаще и держал в руке маленький бинокль, время от времени Наполеон подносил бинокль к глазам. Перед этими важными господами стоял странный оборванный мальчишка без шапки, он смеялся и протягивал зрителям пустое блюдце для денег; когда шиллинги упали на блюдце, мальчишка подкинул его и высыпал шиллинги в ящик. Вот чудо, мальчишка выглядел, как живой, а когда он снова протянул к зрителям своё блюдце, то засмеялся ещё больше.

А шарманщик всё играл марши и вальсы, и мелодии плыли над людьми и домами, поодаль на снегу сидела чёрная собака и выла на тучу. Это был незабываемый день.

Но вот денег ни у кого уже не осталось, и мальчишка перестал подкидывать блюдце, тогда какая-то девочка достала блестящую пуговку и положила её на блюдце. У неё ничего не было, кроме этой блестящей пуговки, однако пуговка — не монетка, и тут случилось самое удивительное: мальчишка неожиданно махнул блюдцем и пуговка упала далеко в снег. Все на мгновение оцепенели. Что за чудо, неужто мальчишка и впрямь живой? Одна молодая женщина засмеялась и положила на блюдце крючок для вязания, но крючок тоже полетел в снег. Тут уже засмеялись все, а девочка опустилась на колени и принялась искать в снегу свою блестящую пуговку, которой мальчишка пренебрёг.

Теперь и другие зрители один за другим начали класть на блюдце всякую мелочь — гвозди, камешки, щепки; в конце концов нищему мальчишке это надоело, и он так начал трясти своё блюдце, что на нём уже ничего не могло удержаться. Выходит, он оказался самым умным!

Шарманщик перестал играть, опустил крышку и снял шарманку с подставки. Он тяжело вздыхал.

Зачем вы с ним ходите? — мрачно спросил Эдеварт.

Музыкант объяснил, что шарманка принадлежит им обоим, но его товарищ очень злой, однажды он ткнул шарманщика ножом в глаз. В его присутствии шарманщик не решается показывать Наполеона и другие фигурки, товарищ так вспыльчив, что может изломать весь театр.

Откуда вы? — спросил Эдеварт.

Шарманщик оказался родом из Армении.

Где это?

Очень далеко, надо пройти много стран. Gewiß[3]. Горы, воды, год пути...

Зайдите, подкрепитесь чем Бог послал, пригласила шарманщика молодая женщина.

Люди последовали за шарманщиком, одни зашли в дом, другие остались снаружи и заглядывали внутрь через окна. В шарманщике не было ничего особенного, но его понурый вид вызывал сострадание. Перед едой он прочёл молитву, поел селедки с картошкой, потом — ячменной похлебки, после еды опять помолился и хотел встать, чтобы поблагодарить за угощение.

Будь у меня кофе, я бы угостила вас чашечкой, сказала хозяйка.

У меня найдётся чуток, услужливо предложила одна женщина.

Правда? Тогда дай мне взаймы одну ложечку!

Всё было хорошо, пока шарманщик сидел в доме; женщины хлопотали вокруг него, стараясь подольше не отпускать к его жестокому спутнику.

Куда он ушёл? — спросили они.

А кто его знает! — Шарманщик пожал плечами.

Может, он больше не вернётся?

Ну нет! Шарманщик покачал головой и вздохнул. Потом пошевелил ногами, постучал друг о дружку промёрзшими сапогами.

Женщины спросили, не озябли ли у него ноги? Да, озябли. Потом они поинтересовались, есть ли у него носки, носки у него есть, но худые, все в дырках, в больших дырках. Да-а...

Они переглянулись и покачали головами, и хозяйка, которая была побогаче других, вытащила пару новых носков, высоких, до колена, и протянула их шарманщику. Носки были красивые и добротные, с синей полоской.

Ах, Ане Мария, какое у тебя доброе сердце! — восхитились женщины.

Надень эти носки! — велела Ане Мария шарманщику.

Нет, шарманщик не хотел надевать носки, он словно боялся их испачкать, сперва он прижал их к щеке, а потом сунул за пазуху. Женщины были растроганы.

Эдеварт притаился в тёмном углу, у него созрел план. Наконец шарманщик поблагодарил всех, взвалил шарманку на спину и вразвалку пошёл прочь. Благослови вас Господь! — кричали люди ему вслед. Грустными глазами они провожали шарманщика, пока тот не скрылся из виду. Эдеварт же украдкой последовал за ним.

В лесу шарманщик медленно обернулся и обнаружил Эдеварта.

А ты куда идёшь? — спросил он.

Никуда, ответил Эдеварт.

Никуда? А всё-таки?

Эдеварт: Хочу помочь вам. Защитить от вашего товарища.

Помочь? Мне не нужна твоя помощь.

Я его поколочу!

Шарманщик улыбнулся: Мой товарищ очень силён, он венгр, бывалый вояка, он может пырнуть тебя ножом!

Эдеварт не удостоил шарманщика ответом, обошёл его и зашагал впереди.

Ты дурак... дурак! — сердито крикнул шарманщик. Ступай домой! Нечего тебе здесь делать!

Неожиданно из зарослей можжевельника вышел спутник шарманщика. Оглядев пришедших, он что-то спросил у шарманщика, тот ответил, и они засмеялись.

Эдеварт остановился в изумлении. Венгр грозно шагнул к нему, верно, хотел напугать этого полоумного парня, но и шарманщик, опустив на землю свой ящик, тоже шагнул к Эдеварту. Это ещё почему? Эдеварт не привык ломать голову над загадками, чтение и счёт давались ему с трудом, но кулак у него был тяжёлый, и в ярости он становился смелым до безрассудства. Однако теперь ему пришлось отступить.

Присутствие Эдеварта не смущало чужестранцев, они просто не обращали на него внимания. Шарманщик взял пригоршню снега и начал стирать со щеки кровь, товарищ остановил его, когда щека стала чистой. Потом они открыли шарманку и пересчитали деньги, носки тоже были извлечены на свет Божий и перекочевали в мешок венгра.

Наконец шарманщик снова взвалил шарманку на спину, они кивнули Эдеварту на прощание и зашагали на север к другому селению.

Поведение чужестранцев было непонятно Эдеварту, и он растерялся. Наконец до него дошло, что, скорее всего, они просто-напросто провели его; Эдеварт схватил горсть снега, быстро слепил снежок, однако, когда снежок был уже твёрдый, бросил его на землю.

Возвращаясь домой, он больше не чувствовал себя героем, ему было стыдно, и он досадовал на себя. Девочка всё ещё рылась в снегу, он подошёл к ней и спросил: Нашла свою пуговку?

Нет, ответила девочка.

Ну и Бог с ней.

Девочка промолчала, но искать не перестала.

Учение давалось Эдеварту с трудом, в школе его считали последним из последних, однако он был не лишён сообразительности и потому, став на то место, где стоял шарманщик, мысленно прикинул, как далеко могла отлететь пуговка, и тоже начал искать её. Девочка, обрадованная неожиданной помощью, помогала ему. На ней была корона, сказала она.

Пока они искали, девочку окликнули из дома: Рагна, где ты? Рагна не ответила. Взяв по щепке, дети старательно рылись в снегу; в конце концов они нашли пуговку, сама же Рагна и нашла и, обрадовавшись, побежала домой.

Такая вот история приключилась в жизни Эдеварта. Поначалу он не совсем осознал то, что видел в лесу, однако тот случай заложил основу его жизненного опыта. На другую зиму Эдеварта взяли на Лофотены, предложив ему половину пая взрослого рыбака, хотя он ещё не конфирмовался[4]. Это придало ему уверенности в себе — парни и постарше его ещё не ходили на промысел. Отъезд из дома пошёл Эдеварту на пользу, постепенно он поборол свою застенчивость и начал принимать участие в разговорах рыбаков.

Тем не менее весной пастор не допустил его к конфирмации. В глазах людей это считалось позором, и понятно, что особенно тяжело переживали это родители Эдеварта, люди грамотные и набожные; ему предстояло ещё год проучиться в школе, и всё это опять подкосило его уверенность в себе. Наконец в пятнадцать лет Эдеварт конфирмовался и стал считаться более или менее взрослым. Читал он с трудом и книг побаивался, но был не глупее других. Рослый и сильный, он без труда справлялся с любой работой, к тому же был добрый, обходительный и чем мог помогал родителям, брату и сёстрам.

* * *

В Поллен вернулся молодой человек, довольно поскитавшийся по белу свету, звали его Август, родители у него умерли. Вообще-то Август был из другого прихода, но вырос в Поллене; он много чем занимался за время своих странствий, в том числе несколько лет плавал матросом, повидал диковинные страны и рассказывал невероятные истории, которые с ним приключились. Богат Август не был, да он и не стремился выдать себя за богача, однако на нём было красивое синее платье, серебряные часы, и кое-какие далеры у него в кармане всё же водились. Поскольку родственников у Августа не было, он жил у той женщины, которая его вырастила, но ходил по всей округе, и его везде хорошо принимали, молоденькие девушки мечтали о нём, а ребятишки слушали его рассказы, открыв рты. Между Августом и Эдевартом завязалась дружба.

А началось всё так.

Когда-то в море во время несчастного случая Август лишился передних зубов и, чтобы скрыть этот изъян, отрастил густые усы и вставил золотую челюсть, так называемый мост. Эдеварт в жизни не видел подобной красоты и мечтал обзавестись такими же зубами, когда у него будут на это средства. Август рассказал, в какой стране он сделал себе золотые зубы и сколько они стоили, а деньги были солидные, ему пришлось копить не один месяц и даже не один год, чтобы позволить себе этот расход, говорил он. Девушкам тоже нравились зубы Августа, но парни смеялись над ними, они вообще недолюбливали Августа и ревновали к нему: ишь какой, только приехал и сразу покорил всех девушек!

Шло время, а парни всё не унимались, они так дружно смеялись над Августом, что вскоре и девушки переметнулись на их сторону, даже молодая женщина, Ане Мария, однажды на людях посоветовала Августу не открывать так широко рот, когда он смеётся.

Почему? — удивился Август.

Чтобы не показывать зубы.

Многие засмеялись, а Август — добродушный и невозмутимый, как все моряки, — промолчал.

Но Эдеварт не мог этого стерпеть. Он повернулся к Ане Марии и сказал: Зря ты тогда отдала носки тому шарманщику!

Почему зря? — вспыхнула она.

Что за носки? — поинтересовался её муж, его звали Каролус.

Новые носки, совершенно новехонькие, ответил Эдеварт.

Ане Мария в смущении отошла к окну и спросила, не оборачиваясь: Почему же это я зря отдала ему носки?

Да он в них и не нуждался. Он продал их за восемнадцать шиллингов в одной усадьбе на севере.

А ты всё знаешь!

Знаю. Они ему были не нужны. Я сам видел эти носки в той усадьбе.

Ане Мария: Не понимаю, тебе-то какое до этого дело?

Тут снова вмешался её муж: Я спрашиваю, о каких носках вы говорите?

Выслушав жену, Каролус помрачнел, а Ане Мария заплакала.

Так это было в прошлом году? — сказал он. А когда я вернулся домой, у тебя не нашлось для меня смены носков.

Вот ты какая, отдала, значит, мои носки по доброте душевной!

Прости меня, всхлипнула Ане Мария.

В их разговор вмешался молодой родственник Ане Марии по имени Теодор: Что бы то ни было, а только тебя, Эдеварт, это не касается.

Может, и так. А золотые зубы Августа тебя касаются?

Да не слушайте вы этого молокососа! — воскликнул Теодор. Забыл уже, как опозорился перед пастором?

Эдеварт побледнел, глаза у него загорелись: А сам ты, часом, ничего не забыл? Не забыл, у кого из нас грыжа и кто носит бандаж?

Теодор вскочил и презрительно хмыкнул.

Хозяин дома, Каролус, снова усадил его на скамью. Однако Эдеварт не желал примирения, он разозлился, и ему море было по колено.

Теодор хотел было закончить перебранку и заявил, что у него-то зубы отменные и вставные ему не нужны. На что Эдеварт ответил, что Теодору здорово повезло: вряд ли он когда-нибудь сможет позволить себе сделать такие же зубы, как у Августа.

Тут уже Теодор не мог промолчать и ещё долго продолжал говорить гадости, — может, он и прекратил бы перебранку раньше, если б Эдеварт всё время не возражал ему.

С того дня Август и Эдеварт стали друзьями и вместе ловили рыбу. Они приносили домой много мелкой трески и пикши и, если улов был хороший, щедро одаривали рыбой соседей. Не одна хозяйка благословляла их в ту долгую осень.

Когда пришло время собираться на Лофотены, Эдеварт спросил у Августа: Ты уже нанялся к кому-нибудь на судно?

Нет, ответил Август. Мне никто не предлагал.

А ты сам не хочешь поспрашивать?

Нет. Все мужики настроены против меня.

Ясно. Что же ты будешь делать зимой?

Пойду опять в море, ответил Август.

Я бы тоже пошёл с тобой! — вздохнул Эдеварт.

Но в ту зиму никто из них никуда не уехал, даже Эдеварт на Лофотены, хотя у него уже было место с полноправным паем в улове. Родители Эдеварта были разочарованы.

Его отец рыбой не промышлял, он получал небольшое, но твёрдое жалованье, служа смотрителем на телеграфной линии; выходило, что Эдеварт подвел семью — ведь другой возможности заработать у него не было. Парню следовало раньше подумать о себе, но теперь было уже поздно. Август начал скупать в округе кожи и шкуры, и Эдеварт ходил с ним, помогая таскать тяжести.

Тут-то и выяснилось, что у Августа есть деньжонки и он намерен платить Эдеварту не меньше, чем рыбаки зарабатывают на Лофотенах, так что Эдеварт ничего не потерял, оставшись на зиму дома. К тому же он многое перенял у Августа — опытного моряка и хорошего малого.

Итак, они скупали шкуры, в основном телячьи, реже — овечьи, но иногда и коровьи. Неожиданно в округе у собак началась чумка, эту заразу принесла какая-то приблудная псина и наградила ею местных собак. Августа и Эдеварта приглашали как единственных оставшихся в селении мужчин, и они из сострадания убивали больных животных, а шкуры им отдавали бесплатно. Но торговать шкурами?.. Что понимал Август в таком деле? Сам-то он считал, что кое-что в этом смыслит — помимо всего прочего, чем ему доводилось заниматься в дальних странах, он работал и на овечьей ферме в Австралии.

Ближе к посту Август расширил свою торговлю, стал скупать и дорогие шкуры: бобра, лисицу и горностая. Он раздобыл ружье, два капкана и сам начал охотиться, и небезуспешно: в тех местах уже давно не слышалось выстрелов, лисица и бобёр встречались довольно часто, а в особо удачные дни Август приносил домой и голубого песца, и бобра. Он считал для себя делом чести подстрелить горностая, по его словам, мехом горностая подбивали королевские мантии, однако звери эти пугливы, и выследить их было трудно.

Шло время, Август с Эдевартом возились со шкурами, они распяливали их на стенах или вешали на жердях, чтобы сушить на ветру, а потом сортировали и связывали в тюки. Весной, к возвращению рыбаков с Лофотенов, они забили шкурами все амбары и пустые сеновалы. Горностая они так и не добыли, но однажды, когда лёд уже тронулся и друзья отправились охотиться на морскую птицу, им удалось подстрелить тюленя — редкого гостя в тех местах. Шкура получилась на славу.

Люди только посмеивались над затеей Августа. А почему бы тебе не скупать и мышиные шкурки? — презрительно спросил Теодор. Во всяком случае, такое дело здесь было в новинку, никто раньше этим не занимался, и, когда Август захотел нанять у Каролуса его карбас[5], чтобы отвезти шкуры на ярмарку, Каролус посоветовал ему бросить эту затею — продажа шкур не оправдает даже плату за наём карбаса! Но Август оказался далеко не простачком, шкуры он скупал почти за бесценок и к тому же заранее связался с Клемом, крупным торговцем мехом и кожей, компания «Хансен и К°, Тронхейм[6]», чьё круглое клеймо на синеватой дубленой коже для подмёток было известно всему Нурланну[7], мало того, Август даже получил от Клема задание. Клем собирался приехать на север, летом у него будет своя лавка на ярмарке в Стокмаркнесе, туда-то Август и должен доставить товар. Но у него нет судна.

Август чувствовал, что люди настроены против него. Молодые парни вернулись с Лофотенов с карманами, топорщившимися от денег, и всякими забавными вещицами, у Августа же были только связки шкур на сеновалах и в амбарах по всей округе, а деньги свои он давно растратил.

В тот день, когда вернувшийся с Лофотенов карбас Каролуса ставили в лодочный сарай до следующей зимы, Август опять завёл разговор о найме карбаса, но Каролус отказал ему. Отказ свой он объяснил тем, что карбас новый и дорогой, он даже ещё не до конца расплатился за него, снасти, парус, буксирный канат и якорь тоже пока не оплачены. Август хотел было уйти, но потом повернулся и спросил: А ты не хочешь продать свой карбас?

Продать карбас? Уж не ты ли собираешься его купить?

Я, сказал Август.

Каролус от удивления забыл закрыть рот: Ты?.. Купишь карбас?

Эдеварт стоял рядом, он даже онемел от удивления. Однако, узнав, что Август в состоянии купить карбас со всем снаряжением, Каролус задумался, у него появилась новость, которой он мог поделиться с соседями. Теперь всё селение толковало только об этом, а Август ещё раз оставил в дураках местных парней. Какого чёрта!.. Или этот воротившийся домой моряк так уж набит деньгами?

Неожиданно Каролус сменил гнев на милость и сам явился к Августу. Расстаться с карбасом я никак не могу, сказал он, карбас меня кормит и поит, но, коли хочешь, дам его тебе внаймы на эту поездку.

Да я бы лучше купил его, напыжился Август.

Это никак невозможно, сказал Каролус, однако было видно, что он готов согласиться.

Они обсудили это дело и так и эдак. А что будет Август делать с карбасом, когда вернётся?

Август был намерен расстаться с ним там же, на ярмарке.

До зимнего промысла на Лофотенах ещё далеко, сказал Каролус, летом продать карбас будет трудно.

Август согласился, что это будет непросто. Но у него есть на то свои причины...

Что за причины?

Август дал понять, что находится в затруднительном положении: он потратил на покупку шкур все мелкие деньги, и у него не осталось такой незначительной суммы, какая нужна, чтобы нанять карбас.

Каролус, сбитый с толку: А на покупку карбаса у тебя деньги, стало быть, есть?

Да, ответил Август. Только прошу, не болтай об этом по всей округе, у меня есть весьма крупная купюра, даже две крупные купюры, коли на то пошло. Но чтобы заплатить тебе за карбас, их надо разменять.

Каролус, поражённый: Ну что ж, когда разменяешь на ярмарке свои купюры, тогда и отдашь.

На том они и порешили, и два товарища, Август и Эдеварт, погрузили на карбас Каролуса тюки со шкурами, запаслись провизией и отправились в Стокмаркнес. Вообще, команда из двух человек маловата для такого большого судна, но погода была хорошая, стояло лето, и они не ожидали никаких неприятностей.

Друзья благополучно прошли почти весь Вест-фьорд[8], ветер был попутный, солнце в это время года светило и днём, и ночью, Август и Эдеварт по очереди несли вахту и по очереди дремали на связках шкур. Стоя у руля, Август пел или разговаривал сам с собой по-английски; когда Эдеварт просыпался и поднимал голову, Август от радости даже чертыхался и хвалил поездку: всё идёт так хорошо, что они могли бы хоть сейчас пересечь Атлантику!

У Августа были водянистые голубые глаза, но вообще, Бог свидетель, он ничем не выделялся среди других парней. Правда, надо признать, руки и голова у него работали неплохо, хотя особо сообразительным его никто не считал. Сейчас Август был всем доволен: что за удовольствие вот так, не спеша, идти на карбасе и знать, что заработаешь кучу денег!

Курс их лежал на север, вдали виднелся остров Хиннёй, ночью ветер усилился, но море ещё оставалось спокойным. Август стоял у руля. Однако что это, никак ветер окреп? Август не привык к судам с прямым парусом, и у него началась морская болезнь, к тому же на его беду пошёл град, ветер казался белым, солнце скрылось; Август оглянулся и увидел за спиной чёрное небо. Перед ними лежало открытое море, погода изменилась, начался шторм. Август разбудил Эдеварта. Тот мигом вскочил.

Что ты делаешь? — крикнул он Августу.

Надо повернуть назад, ответил Август. Его мутило не только от качки, но и от страха.

Ты спятил! При таком ветре это невозможно!

Откуда мне знать. Август был посрамлён.

Трави фал! — скомандовал Эдеварт, ему удалось приспустить парус и взять сразу два рифа.

Нет, карбас с прямым парусом — это не судно, на нём нельзя было даже выпрямиться во весь рост, Август то съёживался, то пригибался, а то и становился на колени; хоть и моряк, а перепугался не на шутку.

Господи, что с нами будет? — причитал он.

Меняй галс! — приказал Эдеварт.

Август повиновался. Карбас зачерпнул бортом воды, но снова выровнялся, им предстояло войти в пролив Рафтсуннет.

Август помалкивал, в глазах у него мелькало отчаяние, он крикнул: Господь хочет покарать меня!

За что? Эдеварт удивлённо посмотрел на него.

У меня не было денег, чтобы нанять карбас, и я соврал, что хочу купить его.

Выходит, у тебя нет денег?

Нет. Спаси нас, Господи!

Эдеварт видел, что Август не может вести карбас, они снова зачерпнули бортом воды, вокруг дыбились волны. Иди галсами! — крикнул он и, хотя ему было всего шестнадцать, сам взялся за руль. Он так ловко вёл судно, что волна лишь окатывала ему спину, но не перехлестывала за борт.

Ты вёл карбас как дурак и намочил все шкуры, осмелился он сказать Августу.

Плевать мне на шкуры, лишь бы не погибнуть, ответил Август.

Эдеварт крикнул: Возьми третий риф!

Август опять повиновался, он был рад исполнить любой приказ. К этому он привык. Да, он много плавал, как он рассказывал всем подряд, и старым и малым, однако его жизнь на судне была незавидна, хотя и беспечна; он терпел и перемогался, дрожал в море от страха и любил сушу; ему много раз приходилось менять образ жизни и способ зарабатывать на хлеб насущный. Август объяснял это тем, что у него нет какого-либо особого призвания и потому он может заниматься чем угодно, и в море, и на берегу, и, уж коли на то пошло, даже под землей, в шахте. Так, по крайней мере, утверждал он сам, и, хотя это звучало скромно, на деле могло оказаться его обычным хвастовством. Тут он пахал землю, там работал в городе — часто в трактире, а случалось, и в церкви, и повсюду, по его словам, он ничем не выделялся среди других, был, так сказать, рядовым. Иногда ему выпадали счастливые денёчки — он оказывался в жарких странах, где люди ходили почти нагишом, а чтобы достать еды, достаточно было потрясти дерево, но случалось, его забрасывало и на север, где миска супа была ему не по карману, а из мясной пищи доступной была только печенка. Ну что с такого требовать? Как и всем подобным ему людям, Августу порой приходилось жульничать, в чём он признавался со смехом, но он никогда никого не убил, нет-нет, убивать он не убивал! Его слова звучали искренне и богобоязненно, так что, возможно, он говорил правду. Своё жульничество он искупал в минуты опасности, вот когда он дрожал по-настоящему!

Они забирали один риф за другим, карбас летел полным ветром и почти перестал слушаться руля. Август сидел на шкотах вялый, насквозь мокрый и пытался объясниться с Богом, в том числе и по поводу своих золотых зубов; он признался, что не расплатился за них, дал только небольшой задаток, а потом бежал из того города и из той страны. Я хоть сейчас готов с ними расстаться! — воскликнул он и попытался выломать зубы.

Лучше бы ты вычерпывал воду, — деловито сказал Эдеварт. Раскаяние друга придало ему уверенности в себе, он держал руль и был теперь старшим.

Какой толк её вычерпывать! Август совсем пал духом. Это нас всё равно не спасёт.

Да ты спятил! — заорал на него Эдеварт. Ты что, не понимаешь, что я ищу подходящую бухту!

Август послушно принялся вычерпывать воду, но мысли его были далеко. Он знал, что ждёт человека после смерти, и в последние минуты ему хотелось покаяться в грехах и вымолить у Бога прощения. А больше я ничего такого не припомню! — закончил он свою исповедь.

Так они шли примерно час, близилась полночь, море ярилось, солнца не было видно, град прекратился, но небо оставалось чёрным и грозило новым градом или дождём. Плыть дальше в сумерках становилось опасно, фарватера они не знали; Эдеварт вёл карбас как умел, стараясь держаться ближе к правому берегу. Им по-прежнему были видны очертания Хиннёйя, и он надеялся найти укромную бухту. Конечно, на левом берегу укрыться было бы лучше, но ветер мешал им пойти туда.

Мы уже не так далеко от берега, сказал Август. Видно, у него забрезжила надежда, он покаялся в своих грехах, и на сердце у него полегчало.

Неожиданно загрохотал гром. Эдеварт оглянулся, на тюки со шкурами снова упало несколько градин, новый шквал с воем налетел на мачту, и карбас едва не ушёл под воду. На них опять обрушился град.

Мужество снова покинуло Августа, подняв лицо к небу, он воскликнул: Спаси нас, Господи, только спаси! Если надо, я покаюсь ещё в тысяче грехов!..

Вычерпывай воду! — крикнул ему Эдеварт.

Но Август не слышал его. Когда мы были в стране негров, в отчаянии кричал он, мы там на берегу встретили девушку, нас было четверо...

Вычерпывай воду! — опять крикнул Эдеварт.

Август протянул руку за черпаком, но мысли его были сейчас далеко. На него нахлынули воспоминания, и он безнадёжно покачал головой. Всё равно мы потонем, сказал он.

Они были уже недалеко от берега, когда Эдеварт с ужасом обнаружил, что их уносит опять в море.

Отпусти один риф! — крикнул он. Чтобы отвести карбас от бурунов, надо было прибавить парус.

Август, должно быть, понял опасность и выполнил приказ Эдеварта, судно вновь стало послушным. Прошло четверть часа, карбас был наполовину залит водой, и Август, уже без приказа, начал её вычерпывать. Если бы Эдеварт мог отпустить руль, он бы выбросил за борт несколько тюков, но у него не было времени ослабить найтовы, которыми крепился груз, а объяснять что-либо Августу было бесполезно. Он просто подбодрил товарища: Правильно, правильно, вычерпывай дальше!

Вскоре в сплошной линии берега появилась щель, впереди виднелась ещё одна, похожая на открытую пасть или на чёрную пещеру. Эдеварт переложил руль и направил карбас в пещеру. Это было рискованно, они могли там разбиться, ведь никто из них не знал этих мест, и всё зависело от удачи; но мужество Эдеварта уже исчерпало себя, лицо его посерело, он больше не мог оставаться в открытом море. Увидев рядом землю, Август оживился, он схватил багор и приготовился спасти хотя бы самого себя, если они сядут на мель. Когда я крикну, бросай якорь! — приказал Эдеварт, он ещё пытался вести судно.

Но бросать якорь не пришлось, им повезло, как везёт только безумцам, и они не сели на мель. Чёрная щель, вдававшаяся в глубь суши, сделала поворот и закончилась тихой бухтой, где уже покачивался чей-то карбас, удерживаемый одним обычным якорем. Ветра здесь не было, и, чтобы добраться до берега, им пришлось взяться за вёсла.

Они были спасены.

У Эдеварта не осталось сил даже радоваться, онемевшие губы побелели, он молчал. Август спрыгнул с концом на берег и пришвартовал карбас, потом вычерпал из него воду и расправил парус. Когда всё было сделано, Эдеварт спросил, как бы невзначай: Негры, говоришь, а что это за негры?

О, это было в жарких странах. Август покачал головой. Что было, то было.

Эдеварт не мог допустить, чтобы Август так быстро забыл о своём страхе, но уважение к товарищу удержало его, к тому же сам он вымотался до крайности. Он больше не чувствовал себя взрослым и уверенным в себе мужчиной, каким был в море, на берегу напряжение спало, его замутило и вырвало. Август, как мог, помогал Эдеварту.

Тебе плохо? — спросил он.

Нет, ответил Эдеварт, и его снова вырвало.

До жилья здесь было далеко, на берегу стоял лишь один небольшой лодочный сарай, запертый на деревянный замок. Август хотел было взломать дверь, однако Эдеварт не допустил такого бесчинства. В конце концов они устроились с подветренной стороны сарая, поели и стали ждать рассвета. Эдеварт уже пришёл в себя, и теперь ему захотелось поподробнее расспросить друга о его признаниях. Август отвечал невнятно. Однако Эдеварту уже стукнуло шестнадцать, и он не мог забыть слов о негритянской девушке.

Что вы с ней сделали? — спросил он.

Что сделали? Да ничего!

Но ты сам сказал, что вас было четверо.

Разве я так сказал? Не приставай! Она была совсем ребёнок, так что сам понимаешь, мы ей ничего не сделали. Просто встретили на дороге.

Она кричала? — спросил Эдеварт.

Помолчав, Август сказал: Она была не старше нашей Рагны. Но в южных странах девушки рано становятся взрослыми. Такие, как Рагна, там уже выходят замуж. Там всё не так, как у нас. Ну вот, наконец и солнце!

Август спустился к карбасу и вынес на берег самые мокрые шкуры, чтобы просушить их. Он покаялся в своих грехах и снова чувствовал себя свободным человеком, теперь можно заняться и делом.

Погода установилась, и ночью друзья покинули остров. Был штиль, и им пришлось сесть на вёсла; но, когда они вышли из Рафтсуннета, их снова встретили ветер и волны.

II

На ярмарке царили шум и суматоха. У берега стояло много больших и малых судов, новые суда приходили днём и ночью, среди домов сновали люди, двое намдальцев хватили лишнего и едва не затеяли драку. Полиция где-то пряталась.

Эдеварт никогда не бывал в таком месте, и, пока Август занимался своим делом, он шатался по ярмарке и глазел по сторонам. Здесь были лавки и с простым и с дорогим товаром, и выбор был куда богаче, чем на Лофотенах. Кроме того, тут выступали канатоходцы, играли шарманщики, в зверинце показывали диких зверей, были кегельбан, уличные торговцы, карусель, цыгане, которые гадали всем желающим, можно было выпить кофе и сельтерской и посмотреть на самую толстую женщину в мире и теленка о двух головах. И, как обычно, среди рядов расхаживал Папст, старый почтенный еврей-часовщик, в крылатке с множеством забавных карманов. Это был удивительный человек.

Некоторое время Эдеварт держался неподалёку от старого еврея, он не собирался ничего покупать, но на его блестящие часы было приятно смотреть. Наверное, этот еврей очень богат, если носит сразу столько часов! — думал Эдеварт.

Старый Папст облюбовал Норвегию, хотя торговля в другом месте, может, принесла бы ему большую выгоду. Уже двадцать с лишним лет он колесил по Нурланну из города в город, заезжал в рыбацкие поселки и посещал ярмарки, он бойко говорил по-норвежски, знал все слова, но выговаривал их на чужой лад. Папст всюду был желанным гостем, все знали этого невысокого толстого человека с множеством цепочек от часов, болтавшихся на его большом животе, он разговаривал и с молодыми, и со старыми, у него были золотые часы для богатых и дешёвые, серебряные, для бедных. И к каждому покупателю у Папста был свой особый подход.

Кому-нибудь из молодых людей, толпившихся вокруг него и с удивлением рассматривавших его странный наряд, Папст мог сказать: У меня и для тебя найдутся хорошие часы, вот, пожалуйста, можешь подержать их! Когда парень, узнав цену, отказывался от часов, Папст спрашивал: А сколько у тебя есть? Парень называл половину или даже треть требуемой суммы. Но Папст всё равно не отпускал его, напротив, он был добр и покладист, словно на этот раз решил пойти навстречу и даже одолжить парню немного денег, чтобы тот смог приобрести себе часы; да-да, нередко случалось, что Папст соглашался получить недостающую сумму даже на другой год. Ты из хорошей семьи и ты честный человек, говорил он, ты не обманешь бедного еврея! Перед таким необъяснимым и беспредельным доверием молодой человек устоять, само собой, не мог и проявлял несвойственную ему честность — он отдавал долг на другой год. Папста почти что никогда не обманывали.

Так действовал этот старый еврей-часовщик, из года в год невозмутимо и с достоинством вёл он свою кочевую торговлю. При случае он обманывал покупателей, но, если его уличали, добродушно возмещал ущерб, иногда тут же прибегая к новым уловкам.

У Папста был наметанный глаз на хлыщей, которые строили из себя знатоков и критически разглядывали его часы, — их Папст обманывал без зазрения совести. Они подходили к нему с важным видом и фамильярно называли его Моисеем: Ну что, Моисей, найдутся у вас для меня хорошие часы? Папст доставал из кармана часы и показывал их. Вы только посмотрите, говорил он. Покупатель рассматривал часы, открывал, закрывал и спрашивал, хорошо ли они ходят. Хорошо ли ходят? — удивлялся Папст. Да у меня самого точно такие же! Можете убедиться! И доставал из кармана жилета собственные часы. Оставалось договориться о цене. Папст требовал немало за свой товар, но с этих хлыщей запрашивал втридорога; если ему предлагали половину, лицо у него становилось печальным, словно зло, царившее в мире, доставляло ему страдание, и он забирал часы обратно. В тот день сделка отменялась.

Однако покупатель, зная характер Папста, через некоторое время опять приходил к нему; правда, и Папст тоже знал своих покупателей. Так что вы мне предложите? — спрашивал он. Покупатель накидывал несколько шиллингов или ортов[9]. Нет, нет, нет! — говорил Папст, он снова доставал часы, показывал их, открывал и закрывал крышку и потом прятал в карман. А когда покупатель делал вид, что хочет уйти, Папст тяжело вздыхал над несовершенством этого мира и соглашался на условия покупателя. Он торгует себе в убыток, это точно, это разорит его и сведёт в могилу, но что поделаешь! Когда покупатель кончал отсчитывать деньги, Папст доставал часы и отдавал ему; блестящие, красивые, с гравировкой на крышке, часы победоносно тикали, но это были уже не те часы, рука Папста побывала в одном из его хитрых карманов, где лежали совсем другие часы, они выглядели точно так же, как и первые, но стоили значительно дешевле.

Случалось, хлыщ и впрямь оказывался знатоком или в нём просыпалась подозрительность, он уличал Папста в мошенничестве и начинал кричать. Тогда Папст сокрушённо качал головой над своей рассеянностью и говорил: Какой дотошный человек! Если б не ты, я и не заметил бы, что ошибся. И дабы умаслить покупателя, отдавал ему собственные часы, что, по мнению последнего, должно было служить гарантией. Однако уходил покупатель уже с третьими, но тоже дешёвыми часами!

На ярмарке Эдеварт встретил армянина-шарманщика, которого видел в родном селении, его по-прежнему сопровождал венгр. Однажды после полудня Эдеварт наткнулся на них у причалов, они расположились в людном месте, крутили шарманку и показывали своё представление.

За три года, что прошли после их выступления в селении Эдеварта, они почти не изменились, только теперь у армянина уже оба глаза были затянуты синей плёнкой; значит, он совсем ослеп. Бедняга, несладкая судьба быть шарманщиком на чужбине! Люди жалели его и кидали шиллинги на блюдце нищего мальчишки в шарманке, дети и подростки толпились вокруг этого удивительного ящика с Наполеоном и его генералами в золоте, сверкавшими всеми цветами радуги.

Я их знаю, шепнул Эдеварт своему соседу, я уже видел их раньше! И спросил шарманщика: Так вы теперь совсем ослепли?

Да, совсем. Шарманщик грустно кивнул головой.

Я вам не верю, сказал Эдеварт. Он заметил, что шарманщик, услыхав его вопрос, посмотрел прямо на него.

В их разговор вмешался венгр, он что-то громко сказал и, как в прошлый раз, принялся колотить своего товарища, дети в ужасе отпрянули прочь и стали звать на помощь взрослых. Хотя полиции на ярмарке не было, зато намдальцы оказались тут как тут, они схватили венгра, подняли в воздух, неуважительно обругав оборванцем, и пригрозили бросить в море. С двумя намдальцами одному венгру было не справиться, сперва он сопротивлялся и пытался вырваться, но потом притих и начал просить, чтобы его отпустили. Намдальцы, одержав славную победу, проявили милосердие, они дали венгру пинка под зад и позволили убраться восвояси. Глядя ему вслед, они смеялись и грозили в другой раз приготовить из него фарш на корм курам! Потом намдальцы повернулись к жертве венгра, они надеялись услышать от него слова благодарности. Но армянин не стал благодарить их, он только дрожал и тер щеку.

Ты когда-нибудь видел такую чудную кровь? — спросил один намдалец у другого. Похоже, в неё подмешали синьку.

А это и не кровь вовсе, вмешался Эдеварт. Это он себя чем-то вымазал. Я уже видел однажды этих людей.

Не кровь, говоришь?

Нет. И к тому же он не слепой, сказал Эдеварт.

Его поддержал голос из толпы: Верно, он не слепой. Я тоже видел этих мошенников, в Финнмарке они проделывали те же штучки, чтобы заставить нас раскошелиться.

Намдальцы подошли к шарманщику и оглядели его. Ты слепой? — спросили они.

Он шмыгнул носом: Слепой. Gewiß.

Один из намдальцев выхватил нож и замахнулся, будто хотел ударить слепого, тот заморгал и испуганно отшатнулся. Такого испытания шарманщик не выдержал. Он начал поспешно свёртывать свою шарманку, намереваясь покинуть это место. Намдальцы его не тронули, но им стало как будто стыдно, что они отпустили шарманщика и вообще оказались замешанными во что-то смешное. Пристыженные, они не знали, куда девать свои руки; ведь они чуть было не швырнули в море не того, кого следовало!

Прочь отсюда! — скомандовали намдальцы. Ты такой же слепой, как и мы!

Но я почти слепой, оправдывался шарманщик, правда, слепой.

Убирайся прочь, слышишь!

Так закончились выступления шарманщика, он и его товарищ покинули ярмарку, теперь их путь лежал через Хадселёйен в Мелбу, они играли в усадьбах, показывали свои нехитрые фокусы и потихоньку двигались дальше, на север. Больше им ничего не оставалось. Люди как люди, они перебивались, как могли, приспосабливаясь к обстоятельствам, и так до самой смерти...

А вот у Августа дела, против всех ожиданий, сложились гораздо лучше. Эдеварт потерял его из виду в то утро, когда Август покинул карбас, на котором они провели ночь, и увидел снова лишь на другой день после полудня. Август был весел и пьян. Ох уж этот Август, он опять чувствовал себя моряком, кутившим на берегу!

Он брёл по улице, где Эдеварт стоял и пялил глаза на старого Папста с его часами; Август был счастлив, лицо у него горело, и он разговаривал по-английски сам с собой. На пальце блестело золотое кольцо, а на шею он повязал шёлковый платок, скорее всего женский, во всяком случае, платок был с кистями.

Увидев Эдеварта, Август поманил его и спросил: Ты ел что-нибудь? Идём, я знаю тут одно хорошее место!

Они пришли в трактир, где подавали бутерброды и горячую еду; заправляла всем одна женщина, и ей помогала какая-то девушка. Августа тут знали, он погладил девушку по руке и назвал своей невестой. Принеси-ка мне мою бутылку, Маттеа! — распорядился он. Потом повернулся к Эдеварту и предложил ему заказать себе всё, чего душа пожелает. Ты достоин лучших блюд в мире, сказал он, и Маттеа, моя невеста, мигом принесёт тебе всё, можешь не сомневаться!

Маттеа принесла им еду и бутылку водки. Пока они ели, Август объяснил, почему его так долго не было. Да, он отвёз шкуры Клему — компания «Хансен и Кo, Тронхейм», — и ему захотелось хорошенько погулять с товарищами, которых он здесь встретил.

Эдеварт: Сколько тебе заплатили за эти шкуры? Как всё прошло?

Как нельзя лучше, ответил Август. Он и не надеялся на такую удачу! И раз теперь они с Маттеа обручились, он не уверен, что у него будет время отвести карбас домой.

Эдеварт, испуганно: Но мне одному не справиться!

Одному? Да у меня и в мыслях такого не было! Я его просто куплю.

Но он не продаётся!

Август, с усмешкой: Об этом не тревожься!

Они ели, пили водку и болтали, иногда Август затягивал песню. Эдеварт никогда в жизни не был в таком богатом трактире. Видел бы кто-нибудь из его бедного селения такую роскошь!

Ну ладно, а что ты будешь делать с этим карбасом? — спросил он.

Об этом Август ещё не думал, он хочет купить карбас, чтобы не гнать его домой и не расставаться со своей невестой, к тому же он, наверно, ещё не забыл страха, который пережил в море по дороге сюда. Так или иначе, но ему не хотелось сейчас говорить о серьёзных вещах, сейчас у него на уме были только веселье и забавы. Посмотри на Маттеа, сказал он, красивая девушка, не правда ли? Она заслуживает золотого кольца, что я подарил ей. Видишь, какое оно тяжёлое?

Всегда немногословный, Август вдруг разговорился и болтал больше, чем обычно, на него подействовала водка, мысль стала работать быстрее, он то и дело смеялся, показывая свои золотые зубы, словом, был в ударе.

В трактир вошли два парня, Августу захотелось поважничать перед ними, и он завёл рассказ о далёких странах. В Индии, к примеру, женщины носят на щиколотках браслеты из чистого золота, без всяких замков, их заковывают прямо на ноге, с бриллиантами и всякими побрякушками, которые звенят при ходьбе. Одна женщина сломала щиколотку, и, чтобы наложить ей шины, браслет пришлось распилить!

Идите сюда, выпейте с нами по рюмочке! — крикнул он парням. Август любил делиться с другими, ему не нравилось пировать в одиночку, а Эдеварт насытился слишком быстро. За ваше здоровье, парни! Должен сказать, я много поездил на своём веку, считай, весь свет объехал. Вы небось и не слыхали про такие города, как Калькутта или Сидней. Я же в них побывал. А теперь вот сижу здесь, с вами.

Как вы думаете, зачем я приехал сюда? Шкуры привёз. Да-да. Я деловой человек. Осмелюсь сказать, что торговля шкурами — это вам не обычное ремесло. Спросите вот моего товарища, с каким грузом мы прибыли сюда! Между прочим, Эдеварт, вдруг сказал он, я ещё не расплатился с тобой за этот рейс!

Эдеварт, смущённо: Пустяки, я и так уже много получил от тебя.

Август достал толстый бумажник и небрежно пересчитал деньги. Вот, сказал он, ты это заработал и изволь получить!

Эдеварт совсем смутился. Это слишком щедро, сказал он, здесь гораздо больше, чем мне причитается.

Видишь ли, сказал Август, как-никак я у тебя в подчинении. Он кликнул Маттеа и спросил, не найдётся ли для него ещё одной бутылки.

Нет, ответила она.

Принеси-ка вторую бутылку! дружелюбно сказал он и сжал её руку. Девушка жалобно вскрикнула, тогда он сжал сильнее. Чем громче будешь кричать, тем сильнее я буду жать, сказал он.

Отпусти меня! — покраснев, крикнула она.

Но Август не отпускал, пока она не пообещала принести вторую бутылку, он вообще обращался с ней грубовато, без всякой нежности, словно Маттеа была ничего не значащей вещью, созданной из его ребра. Странные отношения между обручёнными! И ещё принеси сигары, приказал он, самые лучшие, по штуке на брата!

Видно, один из парней близко знал Маттеа, он без конца переглядывайся с ней, и она, наклонившись над столом, без всякой на то нужды нежно коснулась его плеча. Август ничего не замечал, он всё больше входил в раж, важничал и говорил глупости, строил из себя то богача, то безумца. Ни с того ни с сего завёл рассказ о драке, случившейся на борту одной шхуны — правда, может, всё это была чистая выдумка, — матрос-малаец схватился за нож и чуть не зарезал штурмана, но Август вмешался и всадил малайцу в брюхо свайку...

Август замолчал.

Вот чёрт! — воскликнул один из парней. И чем же всё кончилось?

Август не хотел разочаровывать своих слушателей. Ну-ка, дай вспомнить! — сказал он. Чем же тогда всё кончилось? Ну да, малаец покатился по палубе, а потом встал прямо со свайкой в брюхе...

Слушатели ахнули.

Да! Август и сам был поражён своей историей. Такого он от себя не ожидал.

Вы его убили? — в ужасе спросили парни.

Август растерялся, ведь рядом стояла Маттеа и слышала его рассказ, а он не хотел выглядеть в её глазах чудовищем и убийцей. Нет, не убил, ответил он. Все эти малайцы и магометане не умирают от куска железа в брюхе. Нет, он так и ходил с этой свайкой, пока мы не пришли в порт, где был доктор.

Почему же он её не вытащил?

А вот тогда бы он истёк кровью и умер...

Новые истории, одна невероятнее другой. Время шло. Но Эдеварт не забывал о деле, он спросил: Ты сообщил домой о карбасе?

Нет, ответил Август, я не буду писать, пошлю телеграмму, срочную телеграмму с оплаченным ответом и всякое такое. Мы, люди, поездившие по свету, пользуемся телеграфом. Маттеа, подай нам кофе!

Однако ещё до того, как на столе появился кофе, лицо у Августа вытянулось и побелело, ему потребовалось выйти. Вот так-то, наш добрый Август не был заядлым пьяницей, напротив, он плохо переносил спиртное и даже, когда мог, уклонялся от выпивки, но, случалось, беспечность подводила его. Он пахал и боронил моря, снимал с них урожай, а потом на берегу сеял своё семя. Так всё и шло. Он признался, что хватил лишнего, и не скрывал этого.

Я скоро вернусь! — пробормотал он и вышел.

Эдеварт последовал за ним: Ступай на карбас и отлежись там!

Мне, отлеживаться? Да ты спятил! Ни за что!

Если ляжешь, скорее пройдёт.

Август, упрямо: Что пройдёт? Я вовсе не пьян. Это всё сигара...

Эдеварт: Почему бы тебе не поспать? Я бы на твоём месте...

Август: Спать? Днём? Об этом не может быть и речи! Нет, Август не признавал этих новых обычаев и, как все пьяные, вовсе не считал себя пьяным, он трезв, трезв как стёклышко, совершенно трезв, всё дело в этой несчастной сигаре...

Надо сказать, он довольно быстро пришёл в себя, лицо у него снова порозовело, и он твёрдо держался на ногах. Друзья вернулись в трактир.

Их встретило занятное зрелище: в углу зала давешний парень без всякого стеснения обнимал Маттеа!

Неожиданно в потолок полетела табуретка и, упав на стол, перебила чашки и рюмки. Потом Август схватил со стола хлебный нож и бросился к парочке в углу. Парень взвизгнул от страха, отпустил Маттеа и выскочил за дверь; его товарищ, не мешкая, выбежал вслед за ним. Трактир опустел, воевать было уже не с кем; Август долго смотрел на свою невесту — обескураженный вояка, глупый, потерявший дар речи человек.

Ничего и не было! — Маттеа попыталась улыбнуться.

Из кухни вышла испуганная хозяйка и быстро навела порядок. Она не собирается выставлять из своего заведения такого человека, как Август, он щедрый гость, но она вынуждена просить его расплатиться и уйти по-хорошему. Потом он может снова вернуться сюда. Дайте мне нож! — сказала она.

Август долго не мог успокоиться, но всё-таки здесь была не медвежья охота, и он протянул хозяйке своё оружие.

Между нами ничего не было, снова заговорила Маттеа, это мой старый знакомый, он из Уфутена, сын шкипера, его зовут Нильс.

Да... но...

Мы ничего не делали, мы только разговаривали, продолжила Маттеа. Мы ровным счётом ничего не делали.

Но он тебя целовал. Я сам видел.

Нет, нет, ты сошёл с ума! — воскликнула Маттеа. Не было этого! В конце концов Маттеа говорила уже так, будто вовсе и не обнималась в углу с Нильсом, она окончательно запутала Августа и сбила его с толку. Ладно, у него есть глаза, пусть только два глаза, но всё-таки он не слепой! А Маттеа всё хлопотала вокруг него, всё уговаривала и даже заставила сесть, пока он расплачивался. Он договорился с ней о новой бутылке, которую хотел взять с собой, потом обнял её и попросил прощения, которое тут же и получил; словом, Маттеа была необыкновенно нежна и покладиста. И это принесло Августу утешение.

Однако когда он собрался уходить, в нём снова вспыхнул гнев, он потребовал, чтобы Маттеа перестала замечать Нильса и вообще всех парней на свете...

Да-да! — поспешно ответила она. Не буду, обещаю тебе!

Но если ты не сдержишь своего обещания, тебе придётся вернуть мне кольцо, сказал Август.

Маттеа сделала вид, будто хочет снять кольцо, и даже тихонько заплакала. Её покладистость пришлась Августу по душе, он сам чуть не прослезился и сказал: Пока можешь оставить кольцо себе. Ты слышал, обратился он к Эдеварту, она обещала мне вечную верность и преданность.

Эдеварт, польщенный ролью свидетеля, ответил: Да-да, я слышал.

Клянусь жизнью, я больше даже не посмотрю в его сторону! — взволнованно, со слезами сказала Маттеа.

Ладно, можешь оставить кольцо себе! — великодушно разрешил Август.

Однако Эдеварт не очень-то поверил в это обручение. На телеграфе он тихонько спросил у Августа, не лучше ли подождать с телеграммой до завтра? Как ты сам думаешь? — прибавил он, не желая обидеть человека, который объездил весь свет.

Нет, я покупаю карбас, решительно заявил Август. Ты ведь слышал, что я обещал!

А как же я вернусь домой?

На пароходе, ответил Август. Он перепортил много бланков, пока наконец написал телеграмму и отправил её с оплаченным ответом. Чувствовал он себя вполне трезвым.

Вернуться на карбас, чтобы выспаться и отдохнуть? Нет и нет, он свободный человек, у него достаточно времени, и его карманы набиты деньгами. Он не собирается сорить ими и покупать ненужные вещи, но хочет раскошелиться на чёрную куртку, которую мог бы надеть на свадьбу, и ещё ему уже давно нужен револьвер...

Револьвер? — удивился Эдеварт.

Да! Чтобы стрелять. Он вроде пистолета.

Может, лучше купить охотничье ружье? Я так думаю...

Нет, ружье в карман не положишь. Револьвер мне нужен вместо ножа. И Август начал перечислять вещи, которые ему были нужны: например, с его цепочки для часов давно сошла позолота, здесь она ещё годится, а вот за границей даже самый последний капитан или штурман не показался бы на людях с такой цепочкой — долой её, ему нужна новая! Маттеа должна наконец понять, что он за человек! Кроме того, он видел в одной лавке гармонь с двумя рядами клавишей и широкими шёлковыми ремнями, шикарный инструмент, как раз по нему.

Разве ты умеешь играть? — удивился Эдеварт.

А ты как думаешь? — ответил Август.

Эдеварт ничего не думал, он только усомнился. Ну что за парень, этот Август, он ещё и на гармони играть умеет!

Эдеварт не собирался покупать такие дорогие вещи, как его товарищ, однако и у него были свои желания: цветная рубашка со шнуровкой на груди и картуз с лакированным козырьком, если, конечно, хватит денег. Кроме того, он хотел привезти сёстрам ткани на платья. При виде подарков малышки немели от восторга и обычно благодарили его, подавая ему руку.

Вечером, когда Эдеварт уже лёг, Август поднялся на борт карбаса и тоже заполз под парус, под которым лежал Эдеварт. Он и в самом деле купил и гармонь, и золотую цепочку, да ещё угостил Эдеварта сигарой из полной коробки.

Ну что, купил куртку? — спросил Эдеварт.

Август ударил себя по колену: Забыл! Но её не поздно купить и завтра. К тому же, сказал он, эта жалкая ярмарка не идёт ни в какое сравнение с теми, что он повидал, и револьвера он тут не нашёл.

Утром он сошёл на берег, пообещав, что вернётся, как только купит себе куртку. Был последний день ярмарки. Эдеварт ждал Августа, но тот всё не появлялся. Миновал полдень, тогда Эдеварт тоже сошёл на берег и стал бродить среди рядов. По обыкновению, он остановился подле еврея-часовщика.

Из каких ты мест? — спросил его Папст.

Эдеварт ответил.

А кто твой отец?

Эдеварт назвал своих родителей, но Папст их не знал. Он спросил, что Эдеварт делал на ярмарке, сколько ему лет, как его зовут и не собирается ли он зимой на Лофотены. Эдеварт подробно отвечал ему. Поговорив с ним, Папст повернулся к другим покупателям.

Августа нигде не было. Эдеварт пошёл в трактир к Маттеа. Сегодня Август заходил туда дважды, он был очень нарядный, в новой чёрной куртке, с золотой цепочкой, сказала Маттеа. Эдеварт подождал Августа в трактире, но не дождался и ушёл.

Торговцы закрывали свои лавки, упаковывали оставшийся товар и собирались разъезжаться по домам. Они были готовы продать Эдеварту множество вещей по бросовой цене: шейный платок, подтяжки, трубку с длинным чубуком. Заходи, погляди, пока ещё не всё упаковано, смотри, вот бритва, первоклассная вещь, я вижу, тебе уже нужна бритва, бери, заплати, сколько можешь, бери за гроши! Щеки Эдеварта были покрыты пушком, и он купил бритву, покраснев от смущения.

Август явился на карбас только вечером. Да, он был очень наряден в новой куртке, но хорошего настроения у него поубавилось, верно, он ещё перемогался после похмелья. Эдеварт сразу спросил, получил ли он ответ на свою телеграмму? Нет. А ты узнавал? Нет, не узнавал.

Голубизна в глазах Августа как будто поблёкла и слиняла, лицо было жёлтое. Эдеварт считал, что ему следует лечь.

Я встретил нескольких мужиков, которые играли в карты, сказал Август.

Ясно, и ты проигрался?

Сущие черти. Но вообще-то я проиграл совсем немного. Что-то я хотел тебя спросить. Ах да, ты искал меня сегодня?

Да. Спрашивал о тебе у Маттеа.

Правда? И что же она сказала?

Ты был очень нарядный, сказала она. Такого красивого и нарядного парня она ещё не видела.

Да, согласился Август. Уж коли я что-нибудь покупаю, то самое лучшее.

Они поговорили о золотой цепочке, стоила она немало, и Эдеварт захотел взглянуть на неё. Но Август её не показал.

Нет, сказал он, я уже жалею, что купил эту цепочку, потому что её у меня больше нет.

Как нет? Ты её проиграл?

Но у меня остались часы. Август отвернулся, губы у него дрожали.

Тебе надо лечь.

Август пропустил его слова мимо ушей. Ложиться ему решительно не хотелось, он был расстроен проигрышем.

Но, проснувшись утром, Эдеварт увидел, что усталость всё-таки сморила Августа — серый, как покойник, он спал, сидя на скамье.

Большинство шхун и карбасов ещё на рассвете покинули гавань, у причала стоял маленький пароходик, принимая на борт пассажиров и ящики с товарами. Эдеварт тоже мог бы уехать на этом пароходе, но решил, что сперва надо спуститься на берег и узнать, не пришла ли Августу телеграмма. Телеграмма пришла, Эдеварт получил её и побежал обратно на карбас. Август сидел на той же скамье, он проснулся и пересчитывал оставшиеся у него деньги.

Вот телеграмма, сказал Эдеварт.

Август: Ну и что? Она меня не интересует.

Ты не хочешь прочитать, что в ней написано?

Нет, брось её в море.

Ты сошёл с ума! — с уважением сказал Эдеварт. Он посмотрел на пароходик и спросил: Может, мне вернуться домой на этом пароходе?

Август вздохнул и задумался.

Мне здесь больше нечего делать, сказал Эдеварт и начал собирать свои вещи.

Не торопись, остановил его Август.

Почему это?

Неожиданно Август вскрыл телеграмму и прочитал её, или сделал вид, что прочитал.

Я так и знал! — воскликнул он. Каролус считает, что может требовать за карбас любую бессовестную цену, ты только взгляни!

Эдеварт не без труда прочитал телеграмму, но ему цена показалась вполне сходной, ведь карбас был новехонький, со всей оснасткой. Август решил: Нет, лучше мы вместе вернёмся домой на карбасе и отдадим его хозяину!

Это уже другое дело, и Эдеварт был не против такого решения, наконец-то Август спустился с небес на землю и взялся за ум.

В течение дня он ещё больше спустился с небес, можно даже сказать, что он просто рухнул с них, узнав, что Маттеа уехала! Когда друзья пришли в трактир, чтобы поесть горячего, трактир оказался пуст, стены на кухне были голые, плита холодная, хозяйка и Маттеа исчезли.

Август, с глупым видом: Что это? Что тут случилось?

Верно, они уже уехали, предположил Эдеварт.

Август: Уехали? Не может быть! Пойдём поищем!

Друзья отправились на поиски, Август нёс гармонь, ведь он так хотел поиграть для Маттеа. Расспросить им было некого, потому что соседние торговцы тоже разъехались и почти все лавки стояли пустые; друзья обошли всю ярмарку, людей, можно сказать, не осталось, они вернулись в гавань, но и пароходик тоже ушёл.

Обманутый Август принял это так близко к сердцу, что Эдеварту пришлось утешать друга, который то и дело останавливался и не хотел идти дальше. Что ж, может, оно и к лучшему, я не знаю, но коли она такая... — сказал Эдеварт.

Август не ответил.

Вдруг Эдеварт воскликнул: Но ведь она уехала с твоим кольцом!

Ты не знаешь, из каких она мест? — мрачно спросил Август.

Нет! А ты?

Скатертью дорога, моё колечко! Его-то мне не жаль. Но вчера я отдал ей и часы.

Эдеварт, поражённый: Ты шутишь!

Нет, Август не шутил, и ему было совсем не до веселья, его здорово провели. О провизии на обратный путь пришлось заботиться Эдеварту, он опять стал главным — Август ни на что не годился.

Он был мрачен ещё и потому, что им предстояла нелёгкая работа. В Хадсель-фьорде ветер был ещё куда ни шло, но потом он прекратился, и друзьям пришлось на вёслах гнать тяжёлый карбас через весь длинный Рафтсуннет. Для Августа это было тяжёлое испытание, он весь взмок и сбрасывал одну одежку за другой; когда же подошло время поужинать, он лёг на спину и был не в состоянии проглотить ни куска.

У тебя не осталось глоточка спиртного? — спросил Эдеварт. Я слышал, это помогает.

Но Август не был настоящим пьяницей, который лечит похмельное недомогание новой рюмкой, напротив, он даже подумать не мог о таком лекарстве без отвращения.

Неожиданно он спрашивает: И зачем только я еду домой?

Эдеварт, помолчав: Как это зачем мы едем домой? Прежде всего мы должны вернуть карбас.

Это ты так считаешь, а не я.

Да что с тобой творится?

Август, приподнявшись на локте, с отчаянием: Ладно, признаюсь тебе, мне нечем заплатить за карбас.

Эдеварт умолкает, но Август продолжает болтать, несёт какую-то чепуху, злится: Ну чего уставился? Всё так и есть, как я сказал, мне нечем платить!

Наконец Эдеварт решается: А ты ещё хотел купить этот карбас!

Да, отвечает Август, но то было раньше. Неужели ты не понимаешь? Раньше я мог купить его, потому что у меня были деньги.

Что-то не верится, хотел сказать Эдеварт, но промолчал. Что он теперь должен думать о своём товарище? Конечно, он видел, что Август слишком бесшабашно тратит деньги. Ну сколько он мог заработать на продаже шкур? Не больно-то много, настоящего богатства они ему всё равно бы не принесли; даже если его бумажник и распух от далеров, до конца жизни их ему никак не хватило бы, а уж покупать золотые цепочки и кольца!..

У тебя остались деньги? — спросил Август.

У меня? Откуда?

Ты должен помочь мне. А я отдам тебе мою новую куртку.

Столько у меня нет, сказал Эдеварт.

Они пересчитали деньги Эдеварта, и Август сказал: Ладно, бери куртку!

Эдеварт: Зачем продавать куртку за бесценок!

Август, легкомысленно и щедро: Тебе она нужнее, чем мне.

Нет, Август не разбогател после этой поездки, и если он надеялся утереть нос полленским парням, то теперь ему пришлось расстаться с этой мечтой. Тем не менее к нему постепенно вернулось хорошее настроение: неприятностей пока вроде нет, он может расплатиться за карбас и даже сохранил своё золотое кольцо и гармонь, что, по мнению жителей их бедного селения, было совсем немало; к Августу вернулся аппетит, и он сказал, что не прочь отведать того, что Эдеварт припас им в дорогу. Да, он окончательно пришёл в себя. Когда они к утру добрались до Вест-фьорда, задул попутный ветер и им больше не пришлось браться за вёсла.

Чем ты будешь заниматься летом? — спросил Эдеварт. Что-нибудь придумаю, бодро ответил Август. Почему ты спросил об этом?

Я тоже ещё не знаю, чем бы заняться, ответил Эдеварт.

Август задумался, он сидел на шкотах, и, пока они шли одним курсом, делать ему было нечего; казалось, он клюет носом. Чем я займусь летом? — вдруг спросил он. Никак ты тревожишься за меня, Эдеварт? Не стоит!

Эдеварт не был уверен, что у его товарища такой уж большой выбор, но промолчал.

Неожиданно Август вымыл в море руки и тщательно вытер их о штаны, потом схватил гармонь и заиграл бодрый марш. Эдеварт воскликнул: Вот не думал, что ты умеешь играть!

Август сплюнул в море: Только помалкивай об этом дома!

Эдеварт с восхищением смотрел на товарища, Август никогда не говорил, что умеет играть, вот удивительный человек, второго такого не сыщешь — полоумный, безумец, но парень что надо. Кто его поймёт? Не он ли по дороге на ярмарку вёл себя как последняя баба, не он ли плакал от страха, когда налетел шторм с градом? Не он ли признался во множестве грехов и проступков, совершённых им во время скитаний? И вот тот же самый человек сидит здесь и играет замечательные мелодии, какие только можно услышать на танцах или на свадьбе, а напоследок даже спел английскую песню. Воистину, у этого человека полно талантов!

Мне приходилось играть и для важных господ, и для простых людей, сказал Август.

Где ты этому научился?

Август пропустил вопрос мимо ушей и продолжил: Однажды я играл для короля.

Не может быть!

Для одного короля в Задней Индии. Он был чёрный, и изо рта у него торчали клыки, его окружала свита из нескольких тысяч охотников на людей, но мы с ним поладили. Бывало он говорит: Сыграй мне какой-нибудь танец, Август.

Как его звали?

Капхаварипейлинглог.

Как-как? Таких имён не бывает!

А у него было! — гордо сказал Август. Капхаварипейлинглог. А какие у него были серьги! Они висели до плеч и были сделаны из человеческих зубов, принадлежавших его врагам. Я подарил ему свою гармонь.

Отдал гармонь?

Август лукаво улыбнулся: Должен признаться, Эдеварт, что я отдал её не задаром. Взамен я получил много сундуков, притом не пустых.

У Эдеварта от удивления вытянулось лицо: Много сундуков... чего?

Не спрашивай! Я не из тех, кто хвастается такими вещами, ответил Август. И мне не хотелось бы, чтобы ты разнёс это по округе. Эти сундуки стоят в столице Задней Индии[10] и ждут, когда я за ними приеду.

Эдеварт: Ты всё это выдумал?

Выдумал? Разве я тебе когда-нибудь врал? А ты мне поверишь, если я покажу тебе ключи от тех сундуков? — С этими словами Август вытащил из кармана большую связку. В ней было восемь ключей и один штопор.

Эдеварт онемел от удивления. Август ни разу и словом не обмолвился, что у него в Задней Индии хранится восемь сундуков. Эдеварт только теперь узнал об этом. Он сдался.

III

Так уж сложилось, что жизнь в этом бедном селении протекала словно в полусне. Никаких успехов, никаких устремлений, люди жили одним днём. Небольшие клочки земли были заняты покосами, картофелем и ячменем, летом скотину выгоняли на пастбища, зимой держали в хлеву, всё было вечным и незыблемым. Дети учились тому, что знали их отцы, ни больше ни меньше; так шли дни, так шла жизнь. Зимой мужчины уходили на Лофотены на промысел, осенью убирали урожай, это было их дело, остальное время в счёт не шло, а чем ещё они могли бы заняться? Лоботрясы и лодыри по натуре, праздные, сонные и голодные, они слонялись из дома в дом и точили лясы. В церковь ходили только затем, чтобы узнавать новости.

В соседних селениях по весне у людей всегда был небольшой, но верный заработок — там на прибрежных скалах сушили рыбу, которую рыбаки привозили с лофотенского лова. На скалах работали и взрослые и дети, и каждый хоть немного, да зарабатывал, что давало лишний шиллинг на муку или кофе. Здесь же в селении никто не озаботился очистить скалы от вереска и мха и сделать их пригодными для сушки рыбы. Стыд и срам, недоступные пониманию, и Август однажды высказал своё мнение по этому поводу: а не взяться ли им всем миром и не очистить ли скалы от их скудной растительности? Мужчины могли бы управиться с этим за несколько дней, он и сам примет участие в этой работе.

Ему никто не ответил. Люди отвернулись и, ворча, занялись своими делами, вот ещё, не хватало, чтобы Август учил их, как жить! Однако Каролус, муж Ане Марии и хозяин карбаса, счёл это неглупой затеей: разве в соседних селениях не поступили именно так, разве несколько лет тому назад тамошние мужчины не взялись и не расчистили свои скалы? Теперь у них скалы пригодны для сушки рыбы на веки веков. Может, оно и так, но в нынешнем году уже поздно чистить скалы, ответили ему. Другое, не менее важное, возражение заключалось в том, что среди них нет человека, знающего толк в сушке рыбы и способного руководить этой работой, а коли так, зачем же им чистить скалы? Август заявил, что умеет сушить рыбу.

Ты? — удивились люди. Я бывал на Ньюфаундленде, ответил он. А где, интересно, ты не бывал? — спросили они.

Август ничего не добился.

Но вот однажды после полудня в солнечное июльское воскресенье — мужчины ждали Иванова дня, чтобы начать сенокос, — случилось нечто из ряда вон выходящее: с сеновала Каролуса послышались звуки музыки. Что?.. Музыка?.. Неужели те два шарманщика из дальних стран снова явились сюда? К сеновалу со всех сторон помчались дети и нашли там Августа и Эдеварта, Август играл на красивой гармони с шёлковыми ремнями, отделанной золотом. Громкая музыка лилась с двух рядов клавишей и двух рядов басов. Пальцы Августа были неутомимы. За детьми сбежались и взрослые, они только что вернулись домой из церкви и намеревались поспать, да вот поди ж ты... Пришёл Каролус, на сеновале яблоку негде было упасть, люди застыли от удивления. Ну и Август, чего он только не умеет! Особенно всех взволновала трогательная песня о девушке из Барселоны.

Август перестал играть и утер глаза. Он соображает больше нашего! — сказал Каролус. Где ты выучился играть на гармони? — спросили люди у Августа. Он не ответил. Немного погодя он спрятал гармонь в футляр и, сколько они ни просили, больше играть не стал.

Многим из мужчин уже приходилось слышать игру на гармони, и на Лофотенах, и в селениях Финнмарка, но от Августа никто не ждал ничего подобного. Он давно жил среди них и ни словом не обмолвился об этом, значит, он не тот человек, за какого они его принимали. Бог знает, может, и всё остальное, что он рассказывал о своей жизни, тоже правда, всё, от начала и до конца, всё, что они до сих пор считали неправдоподобными выдумками и чистой ложью? Теперь на Августа стали смотреть уже другими глазами, он сразу сделался для них эдакой загадочной личностью. А ведь они ещё не видели его связку индийских ключей! Зато они пялились на двойные ряды клавишей на гармони и не могли взять в толк, как это его пальцев хватает на все ряды. Где только он постиг эту премудрость? Не дай Бог, каким-нибудь таинственным способом, может, его учителем был даже сам князь тьмы?

Эдеварт гордился товарищем, но держался в тени. Он подошёл к Каролусу. Ну, теперь все вы видели и слышали, как он играет, сказал он. Но я знаю о нём ещё и не такое. Он нам дело советует, мы должны очистить скалы.

Ты прав, согласился Каролус.

Значит, пойдёшь с нами?

Да.

Хорошо. Тогда завтра же и начнём...

На расчистку скал явились почти все мужчины, даже несговорчивый Теодор пришёл. Уж коли сам Каролус, хозяин карбаса, идёт чистить скалы, то и другим не захотелось отставать от него, и, когда через неделю работа была закончена, они почувствовали удовлетворение. Наконец-то и у них появились площадки для сушки рыбы, которую теперь наверняка привезут в Поллен.

Август сказал Эдеварту: Вот мы с тобой и обеспечены работой на то лето, а значит, и хорошим заработком, не сомневайся!

Зимой Эдеварт ушёл на Лофотены с артелью Каролуса, Август же отправился с ними в качестве пассажира. Ему предстояло руководить вялением рыбы на расчищенных площадках, он сам назначил себя на эту должность. Со своими золотыми зубами и золотым кольцом Август не был похож на обычного рыбака, к тому же он взял у Эдеварта взаймы свою чёрную куртку, и вид у него был весьма представительный; да, ничего не скажешь, Август оказался дельным посредником между Полленом и шкиперами. Ему сопутствовала удача. Поплавав неделю среди рыбацких шхун, ботов и карбасов и поговорив со шкиперами, он отыскал надёжного шкипера-крестьянина из Хардангера, которому принадлежало и судно и весь улов. Шкипер был видный мужчина с чёрной окладистой бородой и волосяной цепочкой с золотым замком; позже выяснилось также, что шкипер человек в высшей степени общительный и недурной собутыльник. Август вступил с ним в переговоры, и шкипер досконально расспросил его обо всём, Август подробно рассказал о себе и о площадках для сушки рыбы; кончилось всё тем, что они заключили соглашение и подписали его. У шкипера была с собой гора сдобных крендельков, бочка самогона и большой запас орехов, всё это угощение предназначалось для тех, кто будет сушить на скалах его рыбу. Шкипера звали Скору, а его судно называлось «Чайка».

Всю зиму Август провёл на борту у хардангерца и помогал ему в закупке рыбы, не отказывался он и от случайной работы, подменяя, если требовалось, какого-нибудь раздельщика рыбы, он был мастер на все руки. Жалованье он получал скромное, но был обеспечен и столом и крышей над головой и выглядел отнюдь не бедняком, который только и ждёт, чтобы ему заплатили за работу; Август скорее напоминал человека, просто заглянувшего на огонек. В светлые летние вечера он играл в карты со шкипером Скору на орехи, то выигрывал, то проигрывал, мог и пропустить стаканчик за компанию, но пить много неизменно отказывался. Надёжный сушильщик рыбы, к нему трудно было придраться. Рассказывая о своих приключениях в дальних странах, Август выбирал истории попроще, но шкипер, не видавший ничего, кроме Хардангера[11], Бергена[12] и Лофотенов, слушал его с большим интересом.

С началом лета лов на Лофотенах закончился, и «Чайка» приняла последний груз. Эдеварт поднялся на борт, чтобы провести «Чайку» через Вест-фьорд, от платы за это он решительно отказался, но кормили его на славу. Ясной весенней ночью, когда на небе сияло солнце и дул лёгкий попутный ветер, «Чайка» вошла в Поллен и ошвартовалась. На берегу на камнях стояли люди и наблюдали за этим великолепным зрелищем.

Мытьё рыбы началось с того, что каждому поднесли по чарке и по крендельку. Август ходил по кругу с бутылью, а Эдеварт с крендельками. За мытьё платили больше всего, это была тяжёлая и грязная работа, мерой служила большая сотня — сто двадцать рыбин. Несколько человек выбрасывали рыбу из трюма, потом её грузили в лодки и отвозили на берег, там по колено в воде стояли мужчины и женщины и мыли рыбу, с неё надо было смыть запекшуюся кровь и удалить чёрную брюшину, чтобы тушка изнутри стала белой. Чистую рыбу мужчины на носилках уносили и укладывали на скальных площадках. Август и Эдеварт наблюдали за работой с палубы «Чайки», отсюда им всё было хорошо видно, иногда они отдавали приказы работавшим в трюме и командовали лодками. Каролус неплохо заработал — его карбас забирал сразу несколько больших сотен. Шкипер Скору часто спускался на берег, осматривал скалы и шутил с женщинами, мывшими рыбу. Они благосклонно принимали его шутки.

Через несколько дней вся рыба была вымыта, а «Чайка» отдраена до блеска. Теперь рыба лежала на площадках небольшими штабелями и ждала, когда сойдут остатки снега. После этого приступили к сушке.

Каждое утро начиналось с того, что мужчинам подносили по чарке, а дети и женщины получали по крендельку или по горсти орехов, спиртного им не давали. Самогон был слабый, угощение служило лишь знаком добрых отношений, такого порядка придерживались всюду, где сушили рыбу. Эдеварт подружился с детишками, сунув украдкой каждому по лишнему крендельку или по горсти орехов, после этого они работали не покладая рук и ни на что не жаловались. Когда рыба была разложена, наступал обед и час отдыха, потом рыбу переворачивали с брюшка на спинку, а вечером снова складывали штабелями. На скалах, где сушили рыбу, всегда толпилось много народу.

Всё шло своим чередом, работа прерывалась лишь по воскресеньям и в дождливую погоду, тогда рыбу не трогали, она так и оставалась лежать в штабелях. Шкипер Скору ещё с Лофотенов отправил домой приехавших с ним из Бергена мойщика рыбы и ещё одного человека, здесь они были бы лишние, работы летом для них тут не нашлось; сам Скору нередко навещал других шкиперов в ближайших селениях, где тоже сушили рыбу, и Август с Эдевартом оставались на борту одни. Однако они не бездельничали и времени зря не теряли: пока Август готовил еду и наблюдал, как идёт сушка, Эдеварт покрасил судно, отскреб и просмолил мачту и бушприт; когда требовалось закрывать рыбу от дождя, они сходили на берег и работали наравне со всеми. Заехав ненадолго в Поллен, Скору не нашёл ни одного праздного человека; ему всё больше и больше нравились эти двое нурланнцев, не последнюю роль сыграло в этом и золотое кольцо, которое Август подарил шкиперу. В глазах шкипера это был слишком дорогой подарок, но добродушный и щедрый Август не видел в том ничего особенного. Во всех селениях шкипер Скору расхваливал своего сушильщика, что весьма способствовало известности Августа.

Однажды вечером шкипер вернулся из очередной поездки особенно весёлый и довольный жизнью. Ему захотелось устроить для своих друзей пирушку с закуской на борту и танцами на берегу. Августа он попросил отыскать музыканта, и тот с улыбкой согласился. Кроме того, ему поручалось найти самый большой сеновал и пригласить девушек для танцев. Август опять кивнул. Но где взять мяса, свежего мяса — ведь морские птицы находятся под охраной, а охота на боровую дичь запрещена. Август показал на овец, что паслись на косогоре среди кустов, и сказал: Выбирай любую!

В северных усадьбах не было постоянных пастухов, и скот часто пасся рядом со скалами, на которых сушили рыбу. Овцы отъелись на свежем корме, и шкипер Скору спросил Ане Марию, не продаст ли она ему кладеного барана для его пирушки. Хорошо, она поговорит об этом с Каролусом. На другой день она сказала, что Каролус согласен, и шкипер попросил её пойти с ним на пастбище и выбрать барана. Ане Мария отсутствовала всего ничего, вернулась она одна, запыхавшаяся, растрёпанная, и снова принялась за работу. Женщины и девушки многозначительно переглянулись, их это как будто позабавило. Ты что, не нашла овец? — спросили они у Ане Марии. Куда ты дела шкипера? Уж не приставал ли он к тебе? Ане Мария не отвечала. Вскоре с пастбища вернулся и шкипер Скору, он сразу поднялся на борт и там приложил к глазу холодную примочку.

Пришлось Августу снова выступить в роли посредника и самому купить барана. Для него это было плевое дело; Каролус и Ане Мария сделали вид, будто ничего не случилось, и тут же продали ему барана; Каролус даже разрешил устроить танцы в своём сеновале.

Пирушка удалась на славу, все веселились от души, гостей угощали самогоном, крендельками, а желающих — вином, купленным у лавочника. К местным кавалерам прибавились гости — два молодых шкипера, дамами были жительницы селения, а музыкантом — сам Август со своей гармонью. Не каждый день можно было увидеть Августа, играющего на гармони, музыка была, как на свадьбе, — даже шкиперы не слышали подобной игры.

Значит, всё устроилось как нельзя лучше? Да, однако у Эдеварта было тяжело на душе. Тяжело потому, что на праздник пришла и Рагна, малышка Рагна, ставшая совсем взрослой и весьма красивой девушкой, да, она тоже пришла на праздник, и шкиперы наперебой приглашали её танцевать. Впрочем, и Каролус не очень-то веселился, глядя, как его жена отплясывает со шкипером Скору, она не пропустила ни одного танца. Ну что тут поделаешь! Ане Мария, молодая, бойкая женщина, любила покружиться в танце и была не прочь, чтобы за ней поухаживали, как до замужества; надо думать, она находила шкипера Скору превосходным танцором, он был силён, как медведь, и легко кружил её в танце. Немало значило и то, что шкипер с поклоном благодарил её за каждый танец, Ане Мария не привыкла к столь любезному обращению, так с ней не обходились, даже когда она была невестой!

Может, пойдём освежимся? — предложил ей шкипер Скору. Нет, не стоит, ответила Ане Мария. У меня есть бутылочка вина, сказал он. Я не пью вина, ответила она.

Шкипер вышел один и прислонился к стене сеновала. К нему подошла Ольга по прозвищу Бисерный Поясок. Сама-то она родилась в соседнем приходе, но жила тут в услужении у лавочника; Ольга была невысокая, темноглазая и гибкая, как ива, хотя хорошенькой её не назвал бы никто. Но что за беда! Слишком курносая, но и это не беда! Шкипер Скору поболтал с ней, угостил вином из своей фляжки, посмотрел на её поясок, потрогал его и сказал, что никогда не видел такой красоты.

А Ане Мария сидела внутри и всё, как есть, видела в открытые ворота сеновала, в конце концов она стала танцевать со своим мужем, но это было совсем не то, что со шкипером, Каролус неуклюже перебирал ногами, не кланялся и не благодарил её за танец — у Ане Марии были причины для недовольства. Почему у него холодные руки, хотя на дворе жаркое лето, почему они такие потные, уж не выпил ли он лишнего — от него несло перегаром, и он даже не попытался это скрыть, пожевав жареного кофе, как сделал шкипер Скору.

Скору вернулся со своей дамой, и теперь они танцевали без роздыха, даже не уходили на место, так и стояли, бессовестные, посреди площадки и ждали следующего танца; Скору совсем обезумел, если танец ему особенно нравился, он кричал музыканту: Играй подольше, сыграй ещё раз!

Да, это было настоящее веселье!

Наконец Августу потребовался отдых, большой палец на правой руке у него побелел и потерял чувствительность — шёлковый ремень был слишком тесен; два незнакомых шкипера вытащили по далеру и дали ему за игру. Они не считали, что это много, — такой игры им слышать ещё не доводилось. Шкиперы поинтересовались, где это Август выучился так играть, но Август и им не ответил на этот вопрос. В перерыве шкиперы курили трубки и болтали с дамами. Эдеварт разносил напитки.

Случайно или нет, но на сеновале вдруг запахло дымом. Свет туда попадал только через открытые ворота, и потому внутри царил полумрак, огня не было видно, но дымом пахло определённо. Все стали принюхиваться и оглядываться по сторонам. Шкиперы прикрыли свои трубки ладонью, потом и вовсе погасили их. Неожиданно в левом углу, где лежало сено, взметнулся огонь. Воды! — послышались крики, воды! Женщины закричали, Каролус и его соседи бросились домой за вёдрами, начался переполох, Эдеварт помчался за вёдрами на борт «Чайки». Шкипер Скору собирался выйти с Ольгой на свежий воздух, но как увидел огонь, он тут же развернулся, сорвал с себя куртку, бросил её на пламя и начал топтать. Это было сделано быстро и ловко, пламя он затоптал, куртка, правда, обгорела, но Скору даже не обратил на это внимания; вот это мужик, герой, его ситцевая рубашка в лиловую клетку так и мелькала в углу, где лежало сено, на поясе блестел нож в серебряных ножнах. Ане Мария не отрывала от него глаз и всё повторяла: Он же испортил свою куртку!

Когда появились вёдра с водой, гасить было уже нечего, и люди выпили воду на дымящееся сено. Однако Каролус долго ещё не мог успокоиться: на сеновале у него хранилось много сена и, сгори оно, благополучию Каролуса был бы нанесён чувствительный урон. Я тебе заплачу за сено! — пообещал шкипер Скору в присутствии всех. Такой он был человек, этот шкипер! Каролус пожал ему руку и поблагодарил, взволнованная Ане Мария тоже подала шкиперу руку и смахнула труху и пепел с его куртки. Скору сказал: Не благодарите меня, это кто-то из нас своей трубкой поджег сено. Он огляделся, ища глазами своих гостей, но шкиперов не было видно, они незаметно улизнули во время переполоха. Двоих девушек тоже не досчитались, но Ольга была тут.

Эдеварт, запыхавшись, принёс с берега два ведра воды, но, увидев, что опоздал, быстро огляделся, поставил вёдра на землю и убежал. Крадучись, он пошёл по кромке ячменного ноля, через лесок, его будто вело какое-то предчувствие. Впереди слышались голоса и шепот, беспокойно колыхался папоротник; Эдеварт подкрался на цыпочках. Так и есть, один из чужих шкиперов целовал Рагну, наверное, он целовал её уже давно, холодный гнев охватил Эдеварта, и он, не помня, что делает, ударил себя кулаком в грудь. Рагна первая заметила его, она вскрикнула, вырвалась из рук шкипера и вскочила.

Это могло бы закончиться печально, но шкипер узнал Эдеварта, который был своим человеком на «Чайке», и не тронул его. По правде сказать, шкипер был сердит и раздосадован, что Эдеварт прервал его забаву, он криво улыбался, но всё же вынул из кармана фляжку и сказал: Иди, подкрепись, приятель! Эдеварт настороженно следил за ним, дружелюбие шкипера не внушало ему доверия. Шкипер угостил и Рагну, она пригубила из фляжки и поблагодарила. Может, он твой жених? — спросил шкипер. Мне об этом ничего неизвестно, ответила она. Тогда что ему здесь надо? — Не знаю.

Эдеварт слышал это, но он был не из тех, кто отступает, и шагнул к шкиперу. Рагна бросилась между ними: Что ты задумал? Шкиперу не следовало презрительно говорить: Да пусть стоит и бьёт себя кулаком в грудь сколько влезет. Он хотел взять Рагну за руку и увести прочь, но от первого же удара скрючился и упал в папоротник, должно быть, Эдеварт подставил ему ножку, этому искусству он научился ещё в школе. Рагна испуганно вскрикнула, потому что внешность шкипера вдруг изменилась. Весь вечер он танцевал, не снимая шляпы, теперь же шляпа с него свалилась, и она увидела его лысую блестящую голову. Рагна зашлась от смеха; нашла над чем смеяться, глупая девчонка! Шкипер встал, надел шляпу и приготовился к бою. Через секунду Эдеварт уже валялся в кустах. Правда, он тут же вскочил и грозно сжал кулаки, шкипер фыркнул: Вонючий молокосос! И они снова схватились. Рагна завопила во весь голос и бросилась наутёк.

Что случилось? Что происходит? К дерущимся подбежали люди. Эдеварт и шкипер катались по земле, то один, то другой одерживал верх, оба явно устали и были в крови. Мужчины разняли драчунов. Поборолись, и хватит, хорошего понемножку, смеялись они. Молодец, Эдеварт, не дал спуску шкиперу!

Что верно, то верно. Шкиперу Эдеварт спуску не дал, пусть он был молод и беден, но мужества ему было не занимать...

Близилось утро, веселье закончилось, даже самые неутомимые танцоры уже ушли, среди них и оба шкипера, а также Скору и Ольга с её бисерным пояском, Юсефине из Клейвы, Берет... Из леса, крадучись, потянулись странно растрёпанные парочки, из сеновала они выходили в обнимку, а из леса возвращались поодиночке. Август спрятал было гармонь в футляр, но потом снова достал её, чтобы сыграть торжественный марш, когда шкиперы, простившись со всеми, направились к берегу. Эту ночь Августу и Эдеварту предстояло провести на берегу, уступив гостям своё место на шхуне; они устроились на сеновале Каролуса, однако проспали совсем недолго и проснулись, когда на площадки пришли сушильщики. Друзьям ещё хотелось спать, хотя чувствовали они себя неплохо.

Кое-кому было гораздо хуже; мучаясь от досады и потеряв покой, Ане Мария пребывала в скверном расположении духа, её терзала ревность, и она никак не могла выбросить из головы Ольгу с её бисерным пояском. Зачем эта девчонка пришла на танцы, кто прислал её сюда из дальнего прихода и что нашёл шкипер Скору в этой дурехе? Уже два года она служит у лавочника, а замуж так и не вышла. Ане Марию душила обида.

Каролус, напротив, был вполне всем доволен и весел — сено его не пострадало, и Скору заплатил ему целый далер за наём сеновала, к тому же он, можно сказать, отбил у Скору свою жену, танцевал с нею весь вечер, веселился и чувствовал себя молодожёном.

Я нашёл в сене трубку, признался он и показал трубку Ане Марии.

В сене? Когда? — удивилась она.

Когда мы гасили огонь.

Это трубка Скору.

Знаю. Я ещё не успел отдать её.

Да, Каролус, несомненно, был доволен, он даже нашёл трубку, которую теперь набил табаком и закурил.

Настоящая пенковая трубка! — сказал он с видом знатока, ему хотелось показать Ане Марии, что и он не лыком шит...

Всё постепенно вернулось в свою колею, гости покинули Поллен, Август и Эдеварт снова перебрались на борт «Чайки», и сушка рыбы продолжалась. Когда рыба была уже почти готова, над штабелями сделали берестяные навесы на случай, если в последние дни пойдёт дождь, деньги шкипер Скору тоже получил, целых две тысячи далеров; ему предстояло заплатить за площадки и рассчитаться с работниками. Скору носил деньги при себе и ходил с оттопыренными карманами. Но люди не понимали, зачем ему сразу столько денег, и считали его заносчивым.

Август сказал Эдеварту: Мало где в мире человек может носить с собой две тысячи далеров, не опасаясь за свою шкуру!

Эдеварт: Не понимаю, как там только живут люди?

Август: Ничего, живут! Иногда там можно даже неплохо заработать. Однажды мне дали двадцать пять долларов только за то, чтобы я держал язык за зубами.

Не может быть!

Я случайно оказался свидетелем драки, а дерутся там насмерть. Когда всё кончилось, они забрали часы и деньги убитого.

И дали тебе двадцать пять долларов?

Да, ни за что ни про что, я только стоял и смотрел. Хорошие были парни, они мне сказали: Или ты будешь молчать, или мы убьём и тебя. Хорошо, буду молчать, пообещал я. Тогда они предложили мне взять часы покойника, большие золотые часы. На это я не решился, ведь их могли найти у меня, дайте мне лучше пятьдесят долларов, сказал я. Они дали мне двадцать пять, а остальные пообещали отдать потом. Но больше я их так и не видел. Это пустяки, если когда-нибудь мне доведётся их встретить, они отдадут мне деньги, такие хорошие парни.

Эдеварт задумчиво покачал головой. Всё-таки убивать людей подло! — сказал он.

Это мы с тобой так считаем, возразил Август, но ведь всё зависит от обстоятельств. Тогда я обрадовался этим деньгам, а теперь мне ничего не нужно, стоит мне вернуться в Индию, и я получу там всё, что пожелаю.

Наконец настал день, когда рыба была готова к погрузке; было ясно, кричали чайки, на берегу суетились люди. Большие и маленькие лодки перевозили рыбу обратно на шхуну, Каролус тоже возил рыбу на своём карбасе и снова неплохо заработал; то лето было благосклонно к Скору, он опередил шкиперов, сушивших рыбу в других селениях, и мог доставить свой первосортный груз в Берген самое малое на две недели раньше их. Укладчицы уже стояли на палубе «Чайки» и ждали первую партию рыбы. Эту работу доверяли только женщинам, они спускались в трюм и укладывали там рыбу аккуратными штабелями; всюду, где сушили рыбу, в укладчицы выбирали самых красивых и ловких девушек и платили им больше, чем остальным. Попасть в укладчицы считалось особой честью, хотя в соседних селениях поговаривали, что работа эта небезопасная, ведь укладчицы ели и пили в каюте, где иногда кое-что случалось.

Ане Мария не попала в число укладчиц, укладчицами были Берет и Юсефине из Клейвы, а также Рагна и ещё одна девушка, которую им дали в помощницы. Но Ане Мария не попала в их число, ей даже не предложили поработать укладчицей. Женщины на скалах спросили Ане Марию, взяли её или нет? Неужели вы думаете, что я пойду на шхуну укладывать рыбу? — ответила она. Такая работа не по мне! Однако она была задета и прибавила злорадно: Пусть укладывает Юсефине из Клейвы, она вдова и может сама распоряжаться собой, а вот у Берет муж ходит здесь на одном из карбасов и дома остался двухлетний ребёнок, ей-то зачем это понадобилось? Но это хороший заработок, возразили ей женщины. Ане Мария бросила ядовито: Вот пусть и зарабатывает... как может!

Погрузка заняла несколько дней. Уже в первый день после обеда шкипер Скору спустился в трюм и спросил у Юсефине из Клейвы: Что с тобой, почему ты такая невесёлая? Дух тут тяжёлый, ответила она. А ты ступай в каюту, полежи, и тебе сразу полегчает. Юсефине начала было возражать, но шкипер увёл её в свою каюту. Вскоре она вышла оттуда, но попросила разрешения не возвращаться обратно на укладку, она боялась, что Берет и Рагна осудят её. Юсефине отвезли на берег, и она призналась женщинам на скалах, что не вынесла рыбного духа в трюме. Кто же теперь будет укладывать вместо тебя? — спросила Ане Мария. Думаю, шкипер решил, что Берет и Рагна сами управятся с укладкой, ответила Юсефине. Её слова заставили Ане Марию задуматься.

Ночью Ане Марию ни с того ни с сего обуяла честность, она достала трубку Скору, которую Каролус спрятал в ящик стола, и утром пришла с нею на скалы. Там она попросила у Августа корабельную шлюпку, чтобы добраться до шхуны.

Шкипер Скору сразу узнал свою трубку, он поблагодарил Ане Марию и налил ей вина. Кажется, это пенковая трубка? — спросила Ане Мария. Нет, она сделана из дерева, которое называется рута пахучая, у нас оно не растёт, ответил шкипер. Они немного поболтали. Ане Мария бросила взгляд в трюм. Там много женщин? — спросила она. Нет, ответил он, а какая разница? Ведь ты туда не пойдёшь? Мне этого никто не предлагал, ответила она. Скору: Да, мы подумали, что ты не пойдёшь на такую работу. А ты пошла бы? Нет, ответила Ане Мария.

Шкипер Скору принялся уговаривать её поработать вместо Юсефине, ему нужна укладчица, сказал он, теперь вот и Рагна обмолвилась, что неплохо бы передохнуть. Ане Мария как будто заколебалась. Разве только, чтобы выручить вас, неуверенно проговорила она. Но ей хотелось, чтобы он ещё разок попросил её об этом, и потому снова отказалась.

Шкипер рассердился: Ну знаешь, на тебя не угодишь!

Нет, он не стал уговаривать её, не сказал больше ни словечка, а просто ушёл в свою каюту.

Ане Мария спустилась в шлюпку и поплыла к берегу.

Она задыхалась от злости и чуть не плакала. Он ещё пожалеет! Может, сказать Каролусу, что шкипер приставал к ней в лесу? Каролус бы этого не стерпел, в этом она не сомневалась. Тогда же в лесу шкипер попросил Ане Марию набрать для него морошки — её в лесу было видимо-невидимо — и принести ему на шхуну; по доброте душевной она пообещала набрать ягод, но сказала, что лучше немного обождать: морошка ещё не совсем созрела. Теперь он получит свою морошку!

Женщинам на скалах Ане Мария призналась: она уже жалеет, что вернула шкиперу его трубку. Остался бы без трубки и поделом ему! Чем это он тебя так обидел? — спросили женщины. Чем обидел? Просил поработать в трюме, можно сказать, умолял! Но мне не по душе укладывать для него рыбу, не на такую напал!

Между тем даже юная Рагна однажды к вечеру поднялась из трюма и тоже заявила, что больше не может выдержать рыбного духа. Надо же, от горшка два вершка, а уже считает себя достаточно взрослой, чтобы вертеть хвостом перед шкипером, подумала Берет. А всё потому, что этот хардангерец любезно позволял уставшим или занемогшим укладчицам отдыхать в его каюте! Вчера у него побывала одна из помощниц, спускавших рыбу в трюм, вот Рагна и решила напомнить о себе, засмеялась Берет. Выйдя на палубу и увидев там Рагну, шкипер поспешил ей на помощь: Ты, кажется, устала, ступай приляг в каюте!

Однако на палубе находился и Эдеварт. Теперь он был на шхуне за штурмана — вёл счета и следил за порядком, а в ту минуту стоял наверху на вантах. Услыхав разговор, он мигом скатился на палубу. Рагна сразу поняла его намерения. Нет-нет, я не хочу лежать, если можно, я посижу тут на свежем воздухе, сказала она.

Долго ей сидеть не пришлось, может, Берет и не была гордячкой, зато злой и завистливой она была точно, Бог свидетель, поэтому она крикнула в открытый люк: С чего это я одна должна укладывать всю рыбу? Рагна поторопилась успокоить её: Не думай, будто я хотела пойти в каюту, я просто сижу на палубе!..

Эдеварт ещё не был искушён в безумствах этого мира, но питал нежную симпатию к Рагне и понимал, что шкиперу Скору едва ли можно доверять, ведь ему ничего не стоило начать целовать Рагну в каюте! Верить ему было никак нельзя. Рагна и сама отказала шкиперу, а когда он ушёл, скорчила ему вслед рожу: Он думает, я из тех, кого легко уговорить! Эдеварту были приятны эти слова. Если тебя внизу мутит, не ходи туда. Я позову кого-нибудь другого, сказал он. Но Рагна ответила, что ей уже лучше, и снова спустилась в трюм.

Наступило воскресенье, укладкой рыбы в тот день не занимались. Многие жители отправились в церковь, но Ане Мария решила, что пойдёт пасти скот, кому-то ведь надо за ним присматривать, вот она и пойдёт. Каролус предложил пойти вместо неё, но она решительно отказалась. Несколько дней Каролус с женой были в ссоре из-за трубки, которую Ане Мария вернула владельцу. Почему ты её вернула? — спросил Каролус. Почему вернула? А ты что, собирался её присвоить? — Я мог бы купить её, отдал бы деньги при расчёте. — Ну что ж, это ещё не поздно. Возразить было нечего, и потому Каролус рассердился ещё больше. Думаешь, он захочет расстаться со своей трубкой, после того как ты вернула её? — сказал он. Кто знает, ответила она. Кто знает? А вот я знаю, что тебе не следовало трогать эту трубку! Прости, я виновата! — сказала Ане Мария.

На том разговор и закончился. Но Каролус продолжал дуться, а его жена несколько дней ходила мрачнее тучи. Нынче она решила помириться с мужем и предложила, что пойдёт сама пасти скот. Я и слышать не хочу, чтобы ты показывался на пастбище в воскресенье, это неприлично, сказала она.

Видно, у Ане Марии был свой расчёт, она порхала вокруг овец и коров, словно мотылек вокруг лампы, а потом погнала их к скалам, на которых сушили рыбу и где поблизости стояла «Чайка», ей хотелось узнать, есть ли кто-нибудь на борту. Она принарядилась, но это не иначе как по случаю воскресенья, а не по какой-либо другой причине. Покрасовавшись перед шкипером Скору, который прогуливался по палубе, она погнала скотину по косогору к лесу и болоту.

И точно — шкипер поспешил следом за ней.

Доброе утро! Ты не забыла про морошку, о которой я просил? — поинтересовался он.

А тебе не терпится?

Да, время идёт. Завтра последний день погрузки, и, если ветер позволит, мы сразу и отправимся.

Я всё ждала, чтобы морошка созрела, сказала она.

Шкипер был настроен добродушно, но выразил сомнение, что она захочет набрать ему ягод. Лучше уж он наберёт сам. Правда, тогда она, верно, заявит на него ленсману[13]?

Ане Мария сделала вид, что не расположена болтать с ним, поэтому она выгнала скотину из болота и пошла следом за ней. Вот чёрт, Скору не мог оставить последнее слово за ней и потому сердито крикнул: Так можно мне набрать немного морошки на вашем болоте?

Да сколько угодно! Она махнула рукой в сторону болота: Там её видимо-невидимо!

Шкипер пошёл, куда она показала, с каждым шагом он всё больше и больше увязал в трясине. Ане Мария была злопамятна и не предупредила его о бездонном окне посреди болота, хотя было ясно, что, если он зайдёт подальше и вовремя не повернёт назад, трясина засосёт его и ему будет уже не выбраться. Ане Мария знала это гиблое место как свои пять пальцев, здесь его все знали; там, среди трясины, была небольшая зелёная кочка, но стоило кому-нибудь ступить на неё, как она переворачивалась и нога срывалась в топь. Однажды на глазах у Ане Марии там погиб бык из чужого селения, который не привык к этому болоту, слышала она и предание — а может, то была чистая правда — о девушке, что когда-то погибла в болоте. Эта молодая девушка решила свести счёты с жизнью из-за несчастной любви и выбрала медленную смерть, чтобы иметь возможность подольше молиться Богу. Когда девушка погрузилась в трясину по шею, она испугалась; люди слышали крики о помощи, доносившиеся с болота, девушка кричала долго, но была ночь, а когда люди наконец добрались до неё, было уже поздно. Помилуй, Господи, её душу!

Люди стали вычерпывать ил, схватили девушку за волосы... и вырвали их с корнем. Потом они снова принялись вычерпывать ил, наконец накинули ей на шею верёвку и потянули, мужчин было много, тьма кромешная, и они оторвали ей голову. Так они её и не вытащили, лишь прочитали над утопленницей «Отче наш». А правда это или нет, кто ж знает...

Шкипер Скору прыгнул как раз на ту коварную кочку, она перевернулась как мяч, и он упал в ил. Ну и что, упал и упал, пусть не думает, будто он испугался за свои сапоги, хотя, конечно, по случаю воскресенья он начистил их до блеска, шкипер даже усмехнулся, ничуть не обеспокоенный. Ну и дорожка тут у вас, сказал он, забавная гать.

Ане Мария не отозвалась.

Шкипер попытался выбраться из трясины, он дрыгал ногами, стараясь их освободить, но всё было бесполезно, он только ещё больше погружался в топь. Что за чертовщина? — воскликнул он.

Вам следовало обойти это место, спокойно ответила Ане Мария.

Шкиперу стало не до смеха, он изо всех сил старался выбраться, трясина доставала ему уже до колен. Рассердившись, он лёг на бок, приподнялся, потом лёг на другой бок и опять приподнялся, но это не помогло, он почувствовал, что во время этих попыток потерял один сапог. Смешно, просто смешно, шкипер заскрежетал зубами, отчаянно замахал руками и зарычал, как собака. Потом затих и сказал, словно про себя: Мне отсюда не выбраться! Наверное, он наконец сообразил, что женщина, стоявшая поодаль, решила его погубить.

Чего смотришь, лучше помоги мне! — крикнул он.

А вы меня об этом ещё не просили, невозмутимо ответила она.

Ах, её, оказывается, нужно попросить? Что же делать? Если громко позвать на помощь, вряд ли его услышат на борту, шхуна стоит в Поллене, и ветер дует с той стороны. А вот в соседних усадьбах его крик могут услышать. Теперь он стоял в трясине уже по пояс, и его засасывало всё больше и больше. Он закричал — не очень громко, скорее для того, чтобы припугнуть Ане Марию.

Как думаешь, что скажут люди, когда придут сюда? — спросил он.

В усадьбах никого нет, все ушли в церковь, ответила она.

Шкипер в бешенстве повернулся к ней и погрозил кулаком: Как ты можешь так спокойно смотреть, как я гибну? Ты просто чудовище!

Вам лучше помолиться Богу! — сказала Ане Мария.

Помогите! — заорал Скору уже во всё горло и с радостью услышал, как его громкий крик отозвался эхом в холмах. Ну, ведьма, когда я выберусь отсюда, я с тобой поквитаюсь! — крикнул он Ане Марии.

Лучше помолитесь Богу, повторила она.

Я привяжу тебя к мачте и излупцую концом каната!

На это вы мастер.

А потом заявлю на тебя властям!

Она села в вереск и невозмутимо расправила платье.

Хочешь, чтобы я утонул? — крикнул он. Зря радуешься. Руки у меня ещё свободны. Помо-ги-и-те!

Ему снова отозвалось эхо, но людей слышно не было.

Шкипер отчаянно барахтался, но лишь глубже увязал в болоте, теперь он стоял в трясине почти по грудь. Он попытался лечь на ил плашмя, чтобы не увеличивать свою тяжесть, однако он погрузился уже выше пояса и не мог наклониться вперёд. По-мо-гите!

Ане Мария встала, смахнула траву с платья и огляделась. Кругом стояла тишина.

Что я тебе сделал, дура? — всхлипнув, спросил шкипер. Даже если я летом и приставал к тебе, это ещё не повод убивать меня, поставила бы мне фонарь под глазом, и были бы квиты. Мы даже не разговаривали после этого. Ну плясали мы с тобой на сеновале, и ты отказалась выйти со мной на воздух, чтобы передохнуть после танцев, так разве я принуждал тебя к этому? Нет. За что же ты меня губишь? У тебя своя жизнь, у меня своя, ты мне вовсе и не нужна. Ты ведь сама принесла мне мою трубку, и я не понимаю зачем, что у тебя было на уме? Он замолчал, глядя на неё обезумевшими от страха глазами, и ждал, что она скажет. Молчишь? Ещё бы, ты слишком глупа. Я скажу тебе, кто ты есть, ты подлая тварь, которая сама не понимает, что делает, у тебя деревянное сердце и дурья башка. Может, ты хоть теперь откроешь рот?

Ане Мария не спеша направилась вслед за коровами.

Иди, иди! Я всё скажу на суде Божьем! — с угрозой крикнул он.

Пойду позову людей, сказала она.

Ты лжешь! — крикнул он ей вслед. Ты идёшь в другую сторону, ты решила погубить меня, и ничего больше!

Оставшись один, шкипер немного успокоился. Он разгреб грязь, вытащил часы, вытер их и переложил в верхний карман, ему хотелось спасти и бумажник с деньгами, где, кроме двух тысяч далеров, лежали важные документы; бумажник был очень толстый, и Скору решил держать его в поднятой руке, а потом, если удастся, швырнуть на сухое место. Кто-нибудь наверняка найдёт его, ведь Скору ещё не заплатил за скалы и не рассчитался с работниками.

Странно всё-таки складывается жизнь: сегодня он встал в радужном настроении и даже что-то напевал, а сейчас должен умереть всего в двух шагах от твёрдой почвы. Зря он бранил Ане Марию, ему следовало предложить ей много денег, чтобы она бросила ему пару жердей, по которым он выбрался бы отсюда. Конечно, следовало. Но подобная мысль ни разу не пришла ему в голову, и он, собственно, не жалел об этом. Он испытывал такую неприязнь к этой женщине, такое отвращение, что добровольно отказался от спасения.

Время шло, Скору отчаянно звал на помощь, но никто не отзывался, стояла мёртвая тишина, колокольчиков коров уже почти не было слышно, даже ветер постепенно стихал, по мере того как солнце удалялось от зенита. Два часа пополудни, три, Скору посмотрел на часы, он вытащил их и держал теперь в руке, топь была ему уже по грудь. Больше он не храбрился, иногда даже принимался плакать, понимая, что скоро ему конец. Руки у него были свободны, но шевелить ногами он уже не мог, они были словно налиты свинцом. Если люди ушли в церковь, как сказала Ане Мария, то теперь они, скорее всего, уже вернулись домой. Путь был неблизкий, и они, конечно, задержались на церковной горке, обмениваясь новостями, однако времени было уже много, очень много. Неужели его не спасут? Скору кричал, звал на помощь, потом умолкал, прислушиваясь, и снова кричал, вопил, плакал и бил по илу руками. Но голос его постепенно слабел, и в конце концов мужество покинуло шкипера.

Но это, судя по рассказу Ане Марии, было уже гораздо позже. Она и не думала уходить, она всё видела и даже слышала, как шкипер разговаривал сам с собой. Вдруг он начал что-то писать на листке, вырванном из записной книжки. Она подумала: верно, он пишет, что это я убила его! Потом с ним произошла перемена, больше он уже ничего не говорил, — но продолжал плакать так, что его даже трясло, наконец он разорвал листок и бросил в болото рядом с собой. Скору как будто смирился со своей участью.

Болото постепенно затягивало его плечи, и вскоре шкипер почти целиком погрузился в трясину. Ане Марию словно что-то толкнуло в грудь, она вскочила и побежала к усадьбам, она бежала и кричала, кричала...

Последнее, что Скору удалось сделать, — это зашвырнуть бумажник на сухое место. Никакой записки он не оставил. У него не было семьи, не было близких родственников, и потому он никому не написал слов прощания.

IV

Норвегия не такая уж маленькая страна, она очень длинная.

Когда шкипер «Чайки» утонул в болоте на севере, газеты на юге откликнулись на эту смерть лишь короткими сообщениями, и, может, один-два читателя даже содрогнулись, прочитав о его смерти.

Поллен же, напротив, маленькое селение, маленькое и скученное. И если человек утонет там в болоте, люди будут долго помнить и говорить об этом, дети и взрослые будут бояться болота и обходить его стороной.

Да, Ане Мария позвала на помощь тех, кто ходил в церковь, не хватало, чтобы она этого не сделала, она бросилась к усадьбам самой короткой дорогой, бежала и звала на помощь, но, когда люди прибежали к болоту, было уже поздно, в бездонной топи плавала только зелёная кочка, слегка наклонившаяся набок. Люди не могли поверить в случившееся: как это шкипер Скору оказался так глуп, что полез в трясину, но в конце концов им пришлось поверить, ведь кто-то даже слышал крики о помощи, но не придал им значения. Да, шкипер погиб в болоте, но его бумажник и часы уцелели.

Августу и Эдеварту, которые находились на борту «Чайки», сообщили о несчастье; Август вызвался сберечь деньги и пересчитал их в присутствии свидетелей, он был самый подходящий человек для такого дела. Ане Мария искренне и без колебаний повторяла одно и то же, рассказывая о случившемся соседям, а потом и ленсману[14]: она сокрушается, что не успела вовремя позвать на помощь, но не понимает, о чём думал этот шкипер, почему он так долго молчал, почему начал звать на помощь, лишь когда его засосало по шею, ей потребовался час или два, чтобы собрать людей и привести их на место, за это время шкипер успел утонуть.

Страшное, непостижимое несчастье.

Август тут же отправился в соседний приход к двум друзьям шкипера Скору, чтобы посоветоваться с ними относительно судна и рыбы, а Эдеварт остался, чтобы закончить погрузку. Теперь укладчицы не капризничали, людей напугала страшная судьба шкипера, все проявляли участие и хотели помочь, даже Ане Мария соизволила сказать, что готова укладывать рыбу, если это потребуется.

Женщины на площадках тихонько судачили и ужасались: Я боюсь даже смотреть в сторону болота, подумать страшно, что ему пришлось пережить! — И не говори, как вспомню, мороз дерет по коже! Я не спала сегодня всю ночь, мне всё слышались его крики. — Ты правда слышала крики? Верно, это потому, что его душа не может обрести покой. — Почему же его душа не может обрести покой? Что вы хотите этим сказать? — спросила Ане Мария. Сама подумай. Он умер и лежит в болоте, никто не помог ему, даже «Отче наш» над ним не прочли, ни одного слова Божия, вот он и просит об этом. Ане Мария: Глупости, он и не кричит вовсе, вам так кажется от страха. — А тебе, выходит, не страшно? — Нет. Я могла бы даже пойти ночью на болото и переночевать там где-нибудь с краю. Женщины ей не поверили, но её слова их задели: Ещё бы, ты всегда была смелей всех!..

Когда с погрузкой закончили, Эдеварт в последний раз пришёл на скалы с выпивкой и крендельками. Всё было весьма торжественно, но никто не радовался и не веселился, люди говорили неохотно и тихо, они со страхом вспоминали погибшего в болоте шкипера — хороший был человек, во всех отношениях хороший. Мы лишний раз убедились, что жизнь может прерваться неожиданно.

Вернулся Август после совета со шкиперами. Он снова оказался незаменимым — находчивый, человек слова и дела, совсем не тот Август, которого они знали раньше. Тот всегда ходил в подчинённых, выполняя чужие приказы, а этот принял на себя руководство и назначил на следующий день расчёт с рабочими. Начнём в обычное время, решил он, а там, может, задует попутный ветер. Кто же поведёт шхуну? — спросил кто-то. А ты как думаешь? — вопросом на вопрос ответил Август.

Он рассчитался со всеми без обмана, тут уж никто ничего не мог сказать; те, кто работали на скалах и сами вели счёт отработанным дням, чертя мелом палочки на потолочной балке, ни в чём не могли упрекнуть Августа. Он принимал в каюте сразу по два человека, чтобы один мог засвидетельствовать, сколько получил другой, не иначе как научился этому, когда плавал матросом. И Каролуса и Эдеварта удивило, что, выплачивая людям деньги, Август справлялся с какими-то цифрами и значками в своей записной книжке, словно вёл свой, отдельный, счёт их рабочим дням. Книжку он каждый раз прятал в карман.

Когда расчёты были закончены, Август объявил, что сам поведёт «Чайку» в Берген. Никто, кроме него, не умеет пользоваться компасом и картой; шкиперы, вялившие рыбу в других селениях, не могут покинуть свои суда.

Люди не очень удивились, услышав эту новость. Август и раньше приводил их в изумление, они верили, что он на многое способен, но тут он превзошёл самого себя. Шкипер, можно сказать, капитан большого судна с полным грузом, вести судно по компасу и карте вдоль всей Норвегии, — видно, этот человек немало постиг за свою жизнь! Эдеварт должен был сопровождать Августа, однако для такой поездки Августу не хватало ещё одного человека. Он выбрал Теодора. Но у Теодора грыжа, и он носит бандаж, возразил Эдеварт. Я решил взять его, твёрдо сказал Август. Эдеварт напомнил, что Теодор больше всех насмехался над Августом и дразнил его, он скверный человек. Вот пусть теперь и поплатится за это, сказал Август.

Было безветрие, и «Чайку» пришлось выводить из Поллена на буксире, это было трудное дело; они наняли Каролуса и ещё одного человека ему на подмогу. Во фьорде подул слабый бриз, и тогда они подняли парус.

Кругом на прибрежных холмах стояли люди и смотрели на них. Они простились со шхуной с чувством тяжёлой утраты. Скалы опустели, Поллен словно вымер.

Пока они шли по Вест-фьорду, Август рассчитался и с Эдевартом, щедро заплатив ему за работу летом. Ты хорошо потрудился, я плачу тебе столько, сколько ты заслужил, сказал он. Эдеварт поблагодарил, но не мог взять в толк, почему ему причитается так много за столь короткое время. Август вытащил из кармана свою книжку, заглянул в неё и сказал: Всё правильно. Эдеварт: Что у тебя в этой книжке? Август: Могу сказать, в ней записано всё, сколько мы с тобой заработали. И объяснил: Помнишь, я говорил, что летом мы с тобой хорошо заработаем? Эдеварт: Помню. Август: Кто ходил на Лофотены, кто привёл в Поллен шкипера Скору с его «Чайкой», кто руководил сушкой рыбы? Ты сам знаешь, никому не под силу то, что сделал я. Эдеварт задумался. Разве что Наполеону, сказал он. Да, согласился Август, только я не хочу быть Наполеоном. Но могу ответить на любой твой вопрос. Летом у меня в голове был целый календарь, и я не потерял ни одного дня.

В этом Август был прав, дни он сосчитал точно. Из длинного объяснения товарища Эдеварт понял следующее: каждый сушильщик проработал на сушке разное количество дней, Каролус, например, пропустил десять дней, Теодор — три дня, в дождливую погоду сушка вообще прекращалась. Всё так и было. И все эти дни хитрый Август прибавил себе, а плату за них присовокупил к своему жалованью. Каждый сушильщик получил то, что ему причиталось, деньги же за пропущенные ими дни Август положил в свой карман. Опасности быть уличённым не было никакой, он так успешно справился с сушкой рыбы, что был готов к поездке в Берген на две недели раньше других шкиперов. Ему повезло, и на его долю пришлось больше, чем он предполагал; из этих денег он щедро заплатил и Эдеварту, так что теперь они связаны одной верёвочкой.

Эдеварт растерялся, но ещё больше зауважал Августа; он позволил себе спросить: А если бы шкипер Скору не погиб и сам рассчитался с людьми, как бы ты тогда смог утаить столько денег? Тогда я вписал бы в список двух или трёх лишних рабочих и получил бы за них деньги, чтобы потом якобы им отдать. Чего уж проще.

Ну и смекалка у этого Августа, ну и голова у этого парня!

Эдеварт взял деньги, но несколько дней провёл в раздумье. Дело было необычное, и его мучила неуверенность, всё-таки был в этом какой-то грех, чересчур уж большая на него свалилась благодать, кто знает, не станет ли теперь ему являться шкипер Скору. Однажды он сказал Августу: Шкипер лежит в том болоте и знает, что мы с тобой сделали.

Да, но я подарил ему своё золотое кольцо, напомнил Август.

Эдеварт удивлённо: Ну и что?

Просто взял и подарил. Разве я должен был это делать?

Эдеварт: Но я-то ничего ему не дарил. Август не замедлил с ответом: Подумаешь! Разве я, работая на него, не сносил твою куртку? Она была совершенно новая! Это не шутки!

Август всё смешал в одну кучу, хорошее и плохое, правду и выдумку, он не делал для себя исключения и говорил только о справедливости: каждому должно воздаваться по заслугам. Он засмеялся, блестя золотыми зубами, и признался, что Каролус выпросил у него трубку шкипера Скору. Сказал, что шкиперу она больше не нужна. Верно, не нужна, согласился Август, но покойный Скору и так много для тебя сделал, он спас твоё сено! Тогда Каролус спросил, не осталось ли от шкипера куртки или какой другой одежды, может быть, шляпы, ему хотелось иметь что-нибудь на память о шкипере. Ты слышал что-либо подобное? Август сказал Каролусу: На такое свинство я никогда не пойду, так и знай! Правильно я ему ответил? — спросил он у Эдеварта.

Эдеварт совсем запутался, он ничего не понял в сбивчивых объяснениях Августа, это для него было слишком сложно. Август во всём разбирается лучше его, он всё знает и совсем не тот, за кого его принимают.

В Будё[15] они запаслись провиантом и теперь ни в чём не нуждались, ночи были ещё светлые, они шли вдоль берега Хельгеланна, по очереди сменяя друг друга у штурвала. Август внимательно изучал карту, даже когда они шли у самого берега, пусть Теодор видит. Иногда Август подходил к компасу, вынимал из кармана часы Скору, считал минуты и секунды, кивал и уходил снова.

Теодор не пользовался у них уважением, Август даже не отвечал, когда такой жалкий человек высказывал своё мнение по тому или иному поводу. В Фолле налетел шторм, волны ярились, и Теодору пришлось несладко. Он никогда не ходил на паруснике, был новичком в этом деле и даже не знал названия такелажа; вначале он делал много ошибок, и шкипер пообещал списать его на берег и взять вместо него кого-нибудь посмышленей. В Фолле им пришлось зарифить и топ, и грот, оставили только фок. Август учил обоих своих матросов, он стоял у штурвала и громовым голосом отдавал приказы. На этот раз он не праздновал труса, его водянистые голубые глаза горели огнём. Стоять на палубе во весь рост совсем не то, что валяться, уткнувшись носом в дно карбаса. Сравнения тут неуместны.

Они миновали Фоллу и снова пошли среди шхер; погода сразу улучшилась, море успокоилось, Август достал свою гармонь и заиграл — первый раз за эту поездку. Настроение у него было превосходное, до сих пор они шли относительно быстро, уже прошли мимо маяка Редё, миновали залив Фрухавет и приближались к Тронхейму.

Ну как, убедился, что я могу вести парусник? — спросил Август у Эдеварта. Тогда скажи, а не махнуть ли нам на «Чайке» в дальние страны?

Как это «махнуть»?

Август оглядывался по сторонам и говорил шепотом, он выглядел нерешительным, даже робким.

Часы Скору у меня, и я никому не намерен их отдавать. Кроме того, у меня больше тысячи далеров, которые тоже принадлежат ему, и ты хочешь, чтоб я со всем этим расстался? Как мне, по-твоему, поступить?

Эдеварт, почти равнодушно: Что-то я не пойму.

Август: Судно и груз тоже стоят денег, это целое состояние. Мы с тобой трудились не покладая рук, а Скору уже ничего не нужно. По справедливости его наследники мы с тобой!

Я смотрю, в твоей голове много планов! — засмеялся Эдеварт.

Вот я и хотел поделиться ими с тобой, сказал Август.

На этом их разговор закончился, но вечером Август опять завёл своё.

В новый рейс я Теодора не возьму, сказал он. Я не такой дурак.

В какой рейс?

Мы пойдём в Испанию. Но сперва расстанемся с Теодором. Мы с тобой должны быть заодно. Если ты чего не поймёшь, я пойму за нас обоих, мне уже приходилось бывать в таких переделках.

Не понимаю, о чём ты толкуешь, сказал Эдеварт.

Он и в самом деле ничего не понимал. На него нашла робость, его товарищ, много поплавал на своём веку и многому научился, в прошлом Августа было что-то таинственное и тёмное...

В Фусенланнете они зашли в один зелёный залив, чтобы запастись пресной водой; было слышно, как в лесу громко шумит водопад. В глубине залива стояла одинокая усадьба, оттуда на берег прибежали двое ребятишек и с любопытством уставились на незнакомцев. Вскоре к ним подошла молодая женщина, она была босиком и одета очень небрежно: рубаха да юбка. У неё к ним просьба — только пусть не обижаются! Что делать, приходится просить добрых людей о помощи: её овца застряла на уступе за домом, уже двое суток не может оттуда выбраться, а самой ей овцу не спасти. В глазах у женщины стояли слёзы, такая хорошая овца, такая красивая.

Август: А что, мужчин здесь нет?

Есть, но сейчас все они работают на острове, ответила женщина.

Этот остров отмечен на карте, с видом знатока сказал Август. А что они там делают?

Кто что, они подёнщики в усадьбе Фусен.

Август задавал эти пустые вопросы, чтобы придать себе весу, он поглядел на дом и постройки, что-то буркнул под нос, но потом повеселел и пообещал помочь.

Они привезли на берег бочку для воды, а также канат и лебедку и снова вернулись к шлюпке. Август захватил с собой ружье и сидел в шлюпке, положив его на колени, но это, главным образом, чтобы покрасоваться перед молодой женщиной.

Они поднялись к усадьбе, и женщина показала им злополучное место. Овца забралась на уступ, где росла сочная трава, но уступ был очень узкий, и она не смогла повернуться, чтобы спуститься обратно. Внизу был обрыв и верная смерть.

Август спросил у женщины: Может, продашь нам свою овцу?

Нет... как можно её продать?

Если продашь, я пристрелю её, и она свалится вниз.

Пристрелишь? Нет-нет, она такая хорошая, крупная, каждый год ягнится.

Август поднялся со своими спутниками на гребень горы и оттуда на канате спустил Эдеварта на уступ. Овца стояла неподвижно, она совсем не боялась людей. Вися на канате, Эдеварт быстро развернул овцу: он схватил животное за шерсть, приподнял его на задние ноги и тут же опустил обратно на уступ. Овца растерялась от такого обращения и не поняла, каким образом её голова оказалась на месте хвоста. Эдеварт дружески похлопал овцу и подтолкнул, чтобы она спустилась с уступа тем же путём, каким забралась на него.

Сам же он, подтянувшись на канате, спрыгнул на уступ. Постояв немного в нерешительности, он развязал канат и отпустил конец. Поднимай! — крикнул он. Наверху жалобно заскрипела лебедка, и канат заскользил вверх. Осторожно ступая, Эдеварт двинулся вслед за овцой.

Возле дома стояла женщина с детьми и смотрела наверх, она плакала — теперь в опасности были и овца и мужчина. Дети то и дело испуганно вскрикивали. Тихо, тихо, останавливала их мать, они могут свалиться! Наконец всё было кончено, и она сама закричала от радости; когда мужчины подошли к дому, она пожала им руки и поблагодарила, а потом велела то же самое сделать и детям, и они протянули мужчинам ручонки, кто правую, кто левую, какую было удобнее. Женщина раскраснелась и смотрела на Эдеварта своими удивительными глазами, его она особенно благодарила — ведь из них троих он был самый красивый. Эдеварт тоже покраснел. Юность, юность, благословенная юность и застенчивость!

Женщина пригласила моряков в дом и угостила молоком, налив Эдеварту первому. Август помрачнел, он вынул из кармана часы Скору и сказал: Пора возвращаться на борт, парни, я должен везти груз дальше!

Женщина от избытка благодарности хотела сварить им кофе, но Август отказался: Не надо, у нас на борту полно кофе, мы запаслись провиантом на всю поездку. Но всё равно спасибо. Это твой возлюбленный там на стене? — спросил он шутливым тоном.

Это мой муж, ответила женщина.

Он тоже работает на острове?

Нет. Он сейчас далеко.

Видный мужчина, заметил Август. Он моряк?

Он уехал в Америку.

Вот как, в Америку? Я тоже был в Америке. И давно он там?

Четыре года.

Значит, скоро вернётся домой?

Это только Богу известно, ответила женщина.

И тебе. Ведь он пишет?

Нет, не пишет. Ни разу не написал.

Август хлопнул ладонью по колену: Ни разу не написал? Так ты даже не знаешь, добрался ли он до Америки?

Добрался. Он приехал в Нью-Йорк.

А потом исчез?

Женщина не ответила.

Сердце Эдеварта защемило от сострадания, видно, у этой женщины была нелёгкая судьба и она несла свой крест. Ей было лет двадцать пять — двадцать шесть, в ней было что-то очень милое, может, даже не милое, а нежное — в наклоне головы, в грустных глазах. Где скрывается её муж, да и жив ли он вообще? На что она живёт? В комнате стоял ткацкий станок, по стенам и на спинках стульев висела разноцветная пряжа, мебель в комнате была некрашеная. Эдеварт не был равнодушным и холодным человеком, в груди у него что-то дрогнуло, может, то было сострадание, а может, любовь, но что-то томительное и сладкое.

Поговорив с женщиной, Август встал и направился к двери. Эдеварт последним покинул комнату, женщина пошла за ним, в сенях она сказала:

Спасибо тебе за овну! Как тебя звать?

Эдеварт, с удивлением: Меня-то?.. Эдеварт. А тебя?

Лувисе Магрете Доппен.

Моё полное имя Эдеварт Андреассен. Всего тебе доброго!

Молодость, молодость! Они даже не пожали друг другу руки, стояли, потупившись, и шептались точно воришки...

Ты её поцеловал? — спросил его потом Август.

Эдеварт онемел на мгновение, однако напустил на себя молодецкий вид и засмеялся. Нет, она не захотела, ответил он. Не захотела, она? Был бы я на твоём месте!.. — сказал Август.

В Эдеварте как будто что-то оборвалось, радуга погасла.

Но думать об этом ему было некогда: шхуна слишком близко придрейфовала к берегу, и её опять пришлось выводить в залив на буксире. Они с Теодором гребли, не жалея сил, Эдеварт сидел лицом к берегу и смотрел на молодую женщину, стоявшую у стены дома, она не помахала ему на прощание — может быть, потому, что в лодке он был не один.

Наконец паруса поймали ветер.

Чёрт побери, сколько времени у нас отняла эта овца! — сказал Август. Теперь мы не сможем зайти в Тронхейм.

Разве мы собирались туда заходить?

У меня там есть одно дело. Ладно, зайдём в Кристиансунн[16]. Он как раз у нас на пути.

Эдеварт: Как думаешь, где её муж?

Её муж? Наверное, сбежал или его убили.

И почему только её жизнь сложилась так неудачно?

Почему? Да кто знает! Красивая женщина, хорошо, что мы спасли её овцу. Хотя мне доводилось встречать и получше.

Эдеварт был задет: Уж во всяком случае, она красивее Маттеа.

Кого?.. Ах Маттеа! Август засмеялся и покачал головой: Та ещё чертовка! Интересно, где она сейчас? Попадись она мне, я бы ей показал, где раки зимуют! Впрочем, Бог с ней, не очень-то она мне и нужна.

Они сделали остановку в Кристиансунне. Август сходил в город, приоделся и купил себе золотое кольцо. Он носил с собой бумажник Скору и, расплачиваясь, широко раскрывал его, показывая всем, что он человек небедный. Из Кристиансунна Эдеварт написал домой; он много чего повидал — настоящее море и бесконечно длинные берега, а кроме того, разных людей, города и корабли. Всем низкий поклон!

На улицах Кристиансунна они снова встретили Папста, старого еврея-часовщика, который теперь торговал в этом городе. Папст выглядел такой же диковинной птицей, как и раньше, — дружелюбный, толстый, с внушительной бородой и бесконечными цепочками на животе. Городские часовщики мрачно косились на него, зато покупателям он нравился; Папст был известной личностью, он продавал часы и важным господам, и простым людям, и все любили поболтать с ним, и молодёжь, и торговцы, и чиновники.

Нужны часы? — спросил у них Папст.

У меня уже есть, ответил Август и показал Папсту часы Скору; тот открыл их и одобрил: Хорошая вещь!

На двадцати пяти рубинах, заметил Август. Может, когда-то и они были куплены у вас.

Папст: Не помню. Может быть. Он повернулся к Эдеварту, спросил, как его зовут, откуда он родом и вспомнил его: В прошлом году на ярмарке в Стокмаркнесе, я тебя часто там видел. Но ты сильно изменился, вырос, возмужал. А часы ты себе уже купил?

Подожду, пока не придём в Берген.

Не стоит. Тебя там надуют, сказал Папст.

Август спросил: Сколько возьмёте за хорошие часы для моего штурмана?

Папст запустил руку в один из своих карманов, пошарил на самом дне и достал пару часов...

Шкиперу нужны хорошие часы? Вот хорошие часы, и эти тоже хорошие часы. Извольте взглянуть, на анкерном ходу.

Август по очереди открыл часы и внимательно осмотрел их. По моему разумению, эти будут лучше, сказал он.

Папст кивнул.

Я сразу вижу, сказал Август. Сколько вы за них хотите, не запрашивая лишнего?

Им цена восемь далеров.

Восемь далеров?.. Вы шутите? Такие часы по карману только шкиперу, но штурман... Откуда ему столько взять?

Вы правы, согласился Папст.

Эдеварт, грустно: А что, другие часы, они тоже хорошие?

Да, очень.

А они сколько стоят?

Их бы я продал в два раза дороже, за шестнадцать далеров.

Товарищи раскрыли рты от удивления. Август недоумевал: Вдвое дороже... простые часы? Как же это так?

Папст протянул ему часы: пусть шкипер посмотрит ещё раз и скажет своё мнение.

Август взял часы, открыл и внимательно осмотрел их. Прекрасные часы, безусловно, это и ребёнок поймёт. Но чтобы они стоили вдвое дороже первых...

И тут Папст удивил их ещё больше. Он сказал: Всё дело в гравировке на крышке, это очень дорогая гравировка, она никогда не сотрётся.

Гравировка?

Да. К тому же в этих часах шестерёнок в три раза больше, чем в первых, шкипер может их сосчитать.

Август попался на удочку и принялся считать. Наконец он сердито воскликнул: Ладно, Эдеварт, в Бергене я куплю тебе хорошие часы, и гораздо дешевле. Ты не пожалеешь!

Папст спросил: Когда шкипер намерен плыть дальше?

Как только переменится ветер.

На этом они и расстались. Август узнал, где в городе лучшая гостиница, и направился туда. Я бы взял тебя с собой, но ты ещё не купил себе приличной одежды, сказал он Эдеварту. Пойду-ка я на шхуну и сменю Теодора, ответил Эдеварт.

В последнее время он сильно изменился и был сам не свой, в кармане у него лежали деньги, но он им не радовался — уже несколько дней он страдал от любви и чувствовал себя несчастным, у него пропал аппетит, он побледнел и осунулся, стал мрачным. Можно было бы написать ей письмо, но он не знал адреса, к тому же Эдеварт не любил писать письма, она наверняка грамотнее его и лишь посмеётся над ним. И зачем только они зашли тогда в Фусенланнет! Он больше не вспоминал Рагну, теперь он не огорчился бы, если б она стала возлюбленной другого, его гордость от этого не пострадала бы, он оказался во власти чего-то более сильного. И с этим ничего нельзя было поделать! Надежд у него не было ровно никаких, на будущее он не рассчитывал, больше он никогда не поедет за водой в тот зелёный залив, Лувисе Магрете Доппен до самой смерти будет жить в своей усадьбе, а ему суждено жить вдали от неё, им останется только вспоминать друг о друге. Жаль, что он не оставил ей потихоньку немного денег...

Неожиданно к причалу подошёл старый Папст и поднялся на борт «Чайки». Он держался спокойно и приветливо, и Эдеварт обрадовался ему.

Вот не думал, что встречу тут старого знакомого! — удивился Папст. Так это ваша шхуна? Не иначе как Папст хочет продать ему часы, Эдеварт оживился, он так мечтал о часах! Папст узнал, сколько у Эдеварта денег, и считал, что тот вполне может выложить за хорошие часы четыре далера. Ладно, бери те, которые я тебе показывал!

Те, за которые вы просили восемь далеров?

Да. Хочу продать тебе хорошие часы. Ты всегда так вежливо здоровался со стариком Папстом, поэтому я отдам их тебе за четыре. Пусть я ничего не заработаю на этом, даже немного потеряю, но дружба есть дружба. Если честно, они стоят шесть далеров, поверь мне. Заводи их аккуратно каждый вечер, смотри, не перекрути, это стоящие часы, я не стал бы продавать тебе плохую вещь, ведь мы наверняка ещё встретимся.

Эдеварт купил часы. Было в нём, верно, что-то трогательное, доверчивое, что произвело впечатление на старого торговца часами; Папст понимал, какое значение молодые люди придают своей внешности, и преподнёс Эдеварту красивую цепочку; счастливый Эдеварт в порыве благодарности так сжал ему руку, что Папст даже вскрикнул.

Они попрощались друг с другом. Только не жми так крепко, попросил Папст, ты слишком силён! Он хотел польстить молодому человеку; похоже, с Папстом случилось что-то необычное: этот бродячий еврей, который, без сомнения, за свою жизнь надул не одну тысячу покупателей, на этот раз оказался более чем честным и продал часы себе в убыток.

Август вернулся на судно и бросил на стол свёрток карт, купленных в городе, он курил сигару и безудержно хвастался, но был совершенно трезв, только очень гордился, что ел в лучшей гостинице телячье жаркое и заграничные макароны. Я встретил в гостинице одного капитана, и мы с ним долго беседовали... Да ты никак купил часы? Дай-ка взглянуть!

Когда Август узнал цену, он решил, что дело нечисто, и сказал: Вот увидишь, этот старый мошенник надул тебя. Тебе следовало предложить ему два далера, я бы так поступил на твоём месте, но ты ещё молодой и много чего не знаешь. Часы отрегулированы?

Эдеварт: Не знаю. Он ничего не сказал об этом.

Август: Ещё бы! Ну ладно, сам убедишься, я лучше помолчу.

В тот же вечер они отправились дальше.

Следующая их остановка была в Олесунне. Августу хотелось и в этом городе показаться в новом платье и с золотым кольцом. Пробыв в Олесунне всего несколько часов, они двинулись дальше, но и там Август успел купить несколько морских карт, на этот раз французского побережья.

Было похоже, что хорошая погода им изменила, зарядил дождь, и подул встречный ветер, им пришлось лавировать. Волны были не очень высокие, но — ветер свежий, и в Стадхавете, когда они шли в открытом море за шхерами, они хлебнули лиха; Август чертыхался и отдавал приказы, он не щадил ни себя, ни матросов. Эдеварт и Теодор считали, что лучше повернуть назад. Повернуть? — фыркнул Август. Можно подумать, что мне впервой идти при такой погоде! Они всё время были на ногах, и, лишь когда шхуна снова оказалась в узких проливах, Август разрешил Эдеварту и Теодору по очереди немного поспать. Сам он был неутомим и от сна отказался.

Наконец они добрались до Флурё и бросили якорь. Цель их путешествия была близка, но, как назло, всё время дул встречный ветер.

Флурё оказался красивым и приветливым городком, однако Август был не в духе — он боялся, что другие суда с рыбой, идущие с севера, нагонят его. И жалел, что они потратили слишком много времени на ту злополучную овцу. На третий день Август сошёл на берег и вечером вернулся пьяный, теперь он уже не так мрачно смотрел на жизнь и утверждал, что остальные суда отстали от «Чайки» самое малое на две недели.

Утром Август опять ушёл в город. Вскоре он прислал посыльного за Эдевартом и попросил его сразу же прийти к нему, захватив с собой гармонь.

Итак, Август нашёл себе подходящую гавань, какой-то трактир с хозяйкой, официанткой, девушками и спиртными напитками, и веселился там от души — моряк снова кутил на берегу! И опять повторилось то, что случилось в минувшем году на ярмарке, — он обручился с официанткой и купил ей кольцо; она была бергенка, приятная особа с высокой грудью и весёлыми глазами. Ох уж этот Август! Летом он мог пить самогон из бочки шкипера Скору, сколько душа пожелает, но даже не притронулся к нему, он не был пьяницей, ему нужен был шум, веселье и девушки — матрос сошёл на берег и закатил пирушку! Превосходно!

Дамы лезли из кожи, стараясь угодить Августу, хозяйка называла его капитаном и предложила ему комнату на то время, пока он не покинет город, а девушки получали чаевые, если заглядывали к нему хотя бы на минутку. Эдеварт угодил в самый разгар праздника; когда Август заиграл, официантка подхватила Эдеварта и заставила его вальсировать с ней, Август добродушно смеялся и подбадривал их: Так-так, ну-ка, посмотрим, как ты будешь танцевать с моим штурманом! Эдеварт, однако, не был расположен к веселью, его томило болезненное и сладкое воспоминание, и даже часы с цепочкой, которыми он щеголял, нисколько не радовали его.

Так они веселились, и в конце концов Августу надоело играть, официантка больше не восхищалась им, напротив, она оживлённо болтала с его штурманом и даже танцевала с ним вальс, мало того, она вывела Эдеварта во время танца в тёмный коридор и там обняла его. Август нахмурил брови и убрал гармонь: всё, хорошего понемножку! Давайте передохнем, подай-ка нам кофе! — крикнул он, чтобы занять официантку делом.

Ночью Эдеварт вернулся на шхуну, но Август и слышать не хотел о сне, он потребовал новую бутылку и заставил всех женщин бодрствовать вместе с ним и слушать его истории о необыкновенных приключениях. Наконец под утро слушательницы одна за другой сбежали, и Август, не раздевшись, рухнул в постель. Он злобно бормотал что-то себе под нос и грозил отомстить, потому что нигде не мог найти обручившуюся с ним официантку. Она поплатится за свою неверность, можете не сомневаться!

Прошли ещё одни сутки, Август утомился и заснул. А когда проснулся и узнал, сколько денег пустил на ветер, то помрачнел и больше к спиртному не притрагивался. Вид у него был жалкий. Пришёл Эдеварт и попросил Августа вернуться на судно: он видел сообщения о погоде и полагал, что ветер вот-вот позволит им выйти в море. Они посмотрели на небо, посовещались и решили, что Эдеварт прав. Август вернулся в дом и расплатился за комнату, он отсутствовал долго, а когда вышел, сказал: Не понимаю, куда она могла деться?

Эдеварт: Я видел её сегодня ночью на пристани.

На пристани? Вот, значит, какая она штучка!

Может, она искала тебя? — предположил Эдеварт.

Нет, она знала, где я. Ты говорил с ней?

Эдеварт мог бы ответить: конечно, говорил! Но он пожалел товарища и сказал, что, видимо, она хотела просто прогуляться и подышать свежим воздухом.

Скатертью дорога! — воскликнул Август.

Эдеварт: Ты опять не вернул своего кольца?

Вернул, как же! — сквозь зубы процедил Август. Я тебе вот что скажу, Эдеварт, никогда не верь женщинам...

Они возвратились на судно и сразу же вышли в море.

Август с похмелья был в дурном настроении, однако перемогался, как мог. Погода была хорошая, ветер попутный, но даже это не радовало Августа, он жаловался и стонал: ему никогда не было так плохо, похоже, это от хереса, кофе тоже был скверный, а ещё эти две бутылки «Крема Крамбамбули», которые он выпил с дамами ночью. Так уж получилось. Эдеварт слышал, что в таких случаях помогает стакан чистого спирта, если выпить его маленькими глотками. В ответ Август плюнул за борт и заявил, что у него всё нутро перевернётся от такого лекарства.

Глупый парень, этот Эдеварт! Пьянство Августа было вызвано не избытком жизненных сил, ибо ни избытка, ни даже запаса этих сил у него не было. Его могло излечить только время.

Однажды утром Эдеварт поднялся на палубу, Август, стоя у руля с каким-то безумным видом, поманил Эдеварта к себе. Мы не пойдём в Берген, сказал он. И не смотри на меня так, в Берген мы не пойдём, даю слово, мы пройдём мимо.

Эдеварт, с недоверием: Что ты такое несешь?

Думаешь, я сошёл с ума? Нет, мы получим деньги и исчезнем. Светло-голубые глаза Августа смотрели твёрдо, даже жёстко, он сказал, что решил отправиться на «Чайке» в Испанию, продать там судно вместе с грузом и разбогатеть, Эдеварт отправится с ним, они должны держаться друг друга. Ты только не думай, будто я не знаю маршрута, сказал он, ведь я купил карты! Дойдём до юга Норвегии, а оттуда прямиком через Северное море, потом пойдём Ла-Маншем и дальше вдоль берегов Франции до Сантандера, а это уже Испания. У меня есть добрые знакомые в Барселоне, но туда мы, к сожалению, не попадём, она нам не по пути, пришлось бы идти в Средиземное море, а это вдвое дальше...

Все эти названия не произвели на Эдеварта ровно никакого впечатления, он только предложил: Хочешь, сменю тебя?

Но Август словно не слышал его. Я знаю, о чём ты думаешь, сказал он. Ты боишься, что шхуну станут искать и нас найдут. Но я знаю, что делать, мне уже приходилось бывать в такой передряге: мы отыщем укромную бухту на побережье Шотландии, перекрасим там шхуну и дадим ей новое имя. После этого ни одна живая душа её не узнает.

Грешно даже говорить так, заметил Эдеварт.

А кому от этого будет плохо? — спросил Август. Скору утонул. К тому же он и сам был не ангел и не апостол Господень. Зачем, думаешь, он звал Рагну к себе в каюту? Не будь столь наивным, эта скотина не щадила ни матерей, ни дочерей!

Оставь Скору в покое!

Август: Я просто так сказал. Скору умер, а мёртвым всё равно... Будь он ещё женат, так нет же; мне один шкипер с севера говорил, что семьи у Скору нет, просто к нам явятся его троюродные братья из Хардангера и заберут судно. По-твоему, это справедливо? По-твоему, я должен отдать судно его троюродным братьям?

Эдеварт: Как ты можешь так говорить?

Да, Август мог, и было похоже, что он не шутит. Его не пугала обречённость такой затеи, он хотел завладеть часами Скору, его деньгами и шхуной со всем её грузом, а что тут такого! Я знаю, о чём ты думаешь, Эдеварт, продолжал он, но это пустяки! Теодора мы с собой не возьмём. Этот дурень с грыжей болтлив почище любой бабы, нет уж, спасибо!

Эдеварт устало вздохнул: Так мы с тобой вдвоём поведём шхуну в Испанию?

Да нет, наймём матроса в каком-нибудь шотландском порту.

Ладно, а где мы расстанемся с Теодором?

В Северном море. Выбросим его за борт.

Эдеварт добродушно засмеялся.

Августу не понравился его смех — как можно смеяться над шкипером! Он должен был защитить своё достоинство, однако горячность взяла в нём верх. Только сначала мы его застрелим! — сказал он.

Эдеварт внимательно посмотрел на друга: Точно, ты сошёл с ума!

Не двигаться! — вдруг заорал Август. Это бунт! Неподчинение капитану судна, это бунт! Не двигаться! Менять что-либо уже поздно, Берген мы уже прошли.

Можно повернуть назад, предложил Эдеварт.

Ни за что! — ответил Август.

Лицо Эдеварта побелело, он прошёл к баку и громко крикнул: Давай наверх, Теодор, мы поворачиваем!

Август молчал. Он уступил Эдеварту, но постарался с честью выйти из положения, он даже заставил себя рассмеяться: Ха-ха-ха, а ты и поверил! Я всегда говорил, Эдеварт, что ты слишком доверчив! Ладно, давай поворачивать назад!

На палубу поднялся Теодор, они развернули судно и поплыли обратно в Берген.

Август сделал вид, будто его план был всего лишь шуткой. Однако спросил у Эдеварта, какой, по его мнению, была бы его участь на настоящем судне, если бы он оказал неподчинение капитану? Да его пристрелили бы как собаку!

В Бергенской гавани он рассчитался с Эдевартом и Теодором. Всё было честь по чести. Он снова держался по-товарищески, забыл о своём поражении и дал Эдеварту добрый совет: В Бергене держи ухо востро, не то живо попадёшь в когти к какому-нибудь хищнику. Как твои часы, ещё ходят?

Не жалуюсь.

Значит, скоро остановятся. У меня нет времени пойти с тобой, я должен передать шхуну, но ты сам походи в городе по часовщикам и узнай, чего стоят твои часы, отрегулированы ли они и сверены ли с хронометром. Потом встретимся на борту и уложим свои вещи.

Теодору он не сказал ни слова.

Эдеварт пошёл в город, купил себе всё что нужно из одежды, а также подарки для домашних, не забыл он зайти и в часовой магазин. Там на стенах тикало множество часов, и все они показывали разное время. Два подмастерья за столом возились с золотыми шестерёнками и другими деталями, один из них встал, посмотрел часы Эдеварта и спросил, где он их купил и за сколько. Во время разговора из задней комнаты вышел сам хозяин, он тоже осмотрел часы, потом вставил в глаз лупу и заглянул внутрь. Великолепные часы, сказал он, первоклассная работа! Где ты их купил? У Папста? — удивился часовщик, а узнав цену, удивился ещё больше. Он поставил их по часам, которые лежали в ящичке красного дерева, и вернул Эдеварту.

Какие у вас странные часы, сказал Эдеварт про те, что лежали в ящичке красного дерева.

Это хронометр, объяснил часовщик.

Эдеварт пошёл в другой часовой магазин. Там за прилавком стояла молодая женщина, она позвала старого седого часовщика, который тоже вставил в глаз лупу и осмотрел часы Эдеварта, а потом задал те же вопросы и тоже удивился. В этом магазине у Эдеварта спросили, откуда он и как оказался в Бергене; часовщик смотрел на него с подозрением, словно Эдеварт украл эти часы, и наконец сказал: Если всё, что ты говоришь, правда, то ты сделал на редкость удачную покупку! Он достал из стеклянного ящика пару блестящих часов. Давай поменяемся, даю эту пару за одни твои, предложил он.

Я не хочу меняться, отказался Эдеварт...

Хорошо, что Август покутил в Флурё и уже немного пришёл в себя, в Бергене у него такого желания, к счастью, не возникало. После того как он вернул «Чайку» и рассчитался с двумя троюродными братьями Скору из Хардангера, Август настоял, чтобы они сразу же поехали обратно на север. Ждать больше нечего, эти троюродные братья Скору не те люди, с которыми стоит заводить дружбу, уж очень они внимательно изучали бумаги и расспрашивали о мелочах, хотя любой человек мог видеть, что в расчётах нет ни одной ошибки. Зачем им понадобилось так долго изучать большой счёт из Флурё за починку парусов? Они только что не попросили поднять паруса, чтобы посмотреть, как их там починили. Но так всегда бывает с наследниками, им всегда кажется, что они получили слишком мало!

Когда Август поднялся на борт парохода, идущего на север, вид у него был жалкий: на жилетке больше не было золотой цепочки, не было толстого бумажника с чужими деньгами, а весь его багаж состоял из одного матросского мешка. И всё же он потерял не так много, как можно было подумать, у него остались морские карты, деньги за них вошли в счета за провиант, кроме того, в мешке лежала пара сапог с высокими голенищами, которые Скору были уже не нужны. Если на то пошло, троюродные братья Скору оказались не такими уж и придирами, их поразило, что в бочке после летних работ осталось ещё много спиртного, и они согласились с не очень убедительными счетами Августа лишь потому, что у него во всём был такой образцовый порядок.

На пароходе один день походил на другой, друзья скучали, им хотелось поскорей добраться до дому. Август снова прицепил к жилетке золотую цепочку и, развернув перед пассажирами морские карты, показывал им маяки, мели и навигационные знаки.

Так ты всё-таки оставил себе часы Скору? — спросил Эдеварт.

А может, я их купил, сердито буркнул Август. У Эдеварта мелькнуло подозрение, и он спросил: Тогда почему ты надел их только теперь? И почему ты так спешил уехать из Бергена?

Август, возмущённо: Что ты себе вообразил? Нам всем влетело бы в копеечку, если б мы остались ждать следующего парохода. Скажи спасибо, что я избавил вас от лишних расходов.

И всё же Эдеварт не мог отделаться от своего подозрения, и Август понимал это. Между друзьями пробежала кошка, Эдеварт стал отпускать шуточки по поводу пиратского похода в Испанию, Август оправдывался: Если бы у меня был в руках револьвер, ты, мой дорогой Эдеварт, не посмел бы перечить капитану судна. Я хотел зайти в Тронхейм, чтобы купить там револьвер, но эта чёртова овца задержала нас. Я искал револьверы в Кристиансунне и в Олесунне, но не нашёл там ничего подходящего. Эдеварт: Выходит, ты убийца?

Август, не придав значения его словам: Я даже отвечать тебе не желаю, ты такой же дурень, как Теодор; можно подумать, ты никогда не покидал стен своего дома. Знаешь, что мы могли бы сделать? А я знаю: в Испании мы сразу купили бы клипер, отправились на нём в Тихий океан, и никто бы нас не нашёл...

Август понимал, что не сумел убедить своего товарища, и его мучило, что отношения между ними уже не такие дружеские, как прежде. Пока пароход стоял в Тронхейме, Август отправился на берег, он был задумчив и мрачен. Потом вернулся, чтобы забрать свой мешок: он нанялся на пароход, идущий в Ригу.

Когда Эдеварт понял, что это не шутка, он пожалел, что довёл друга до такого отчаянного шага.

Не делай этого, сказал он, мы должны вместе вернуться домой. Сколько мы с тобой всего пережили, неужели мы теперь расстанемся?

Один рейс в Ригу и обратно, это ненадолго. Барк называется «Солнечная радость», если захочешь мне что-нибудь сообщить, пиши на норвежское консульство в Риге.

Оба были одинаково огорчены, но изменять что-либо было поздно, Августа уже приписали к барку. Он подарил Эдеварту своё золотое кольцо и не стал слушать никаких возражений, а потом завёл разговор об Испании и попросил Эдеварта никому дома об этом не говорить.

Я никогда ничего не рассказываю, заметил Эдеварт.

Я знаю, сказал Август, тогда дашь мне руку?

Эдеварт, удивлённо: Конечно, почему же нет?..

Это будет как клятва на Библии. От неё нельзя освободиться, я точно знаю. Иначе твоя душа станет отверженной...

Прощание с Августом тяжело подействовало на Эдеварта. Он много думал о друге; теперь он был сам себе голова, но нельзя сказать, чтобы это его радовало, он чувствовал какую-то пустоту. Эдеварт кое-чему научился за те два года, что они с Августом были вместе, набрался опыта, родное селение перестало быть для него центром Вселенной, он повидал много новых людей, судов, городов и мест. Август был добрый и странный парень — попутного ему ветра!

Эдеварт в растерянности бродил но пароходу, он грустил и страдал от одиночества. Теодор был не из тех, кому можно довериться.

Во время остановки в Фусенё Эдеварт сошёл в лодку экспедитора, который обслуживал пароходы на рейде, и остался на берегу.

V

Усадьба в зелёном заливе тонула в шуме водопада; Лувисе Магрете Доппен и её дети точно так же, как и в первый раз, стояли у стены дома и смотрели на Эдеварта, небрежно одетые, красивые и притихшие. Эдеварт же был одет с иголочки. Молодая женщина неуверенно улыбнулась и пробормотала: Кого я вижу!..

Эдеварт опустил мешок и смущённо подал ей руку: Добрый день! Вот, по случаю снова попал в ваши края! Ему придавало уверенности, что он был при деньгах и в новом нарядном платье, иначе он от смущения не мог бы вымолвить ни слова.

Вот уж не думала, что снова увижу тебя! Помнишь, как ты выручил меня в тот раз? — сказала она, покраснев. Ты приехал с пароходом? А где же ваша шхуна?

Мы отвели её в Берген. Знаешь, я заехал потому, что твоя овца не шла у меня из головы. Всё думал, что мы не перегородили тропинку и овца снова может забрести на тот уступ. Вот и решил узнать, не случилось ли чего.

Лувисе Магрете всплеснула руками: Неужели ты об этом помнил!

Чтобы она не подумала лишнего, Эдеварт объяснил, что его товарищ, шкипер, покинул его в Тронхейме и собирается снова уйти в море, а вот он остался в одиночестве и смог ненадолго заехать сюда, усмехнувшись, прибавил он.

Боже мой! — прошептала Лувисе Магрете.

Да, не было ни малейшего сомнения, что новое платье, деньги, часы и золотое кольцо помогли Эдеварту чувствовать себя настоящим мужчиной. Он посмотрел на детей и кивнул: У меня для них есть кое-что!

Лувисе Магрете: Сделай милость, зайди в дом, чем богаты, тем и рады!

Молодая женщина тоже не бездельничала, она ткала покрывало и много успела за эти недели, покрывало было великолепное — сложный узор, много разных цветов, — настоящее художественное произведение. На это я и живу, сказала она, сама и пряду и крашу. А шерсть мне дают мои овцы.

Невероятно! Эдеварт не мог взять в толк, как на это можно жить?

Я отправляю их в Тронхейм, а там их продают. Мои покрывала были на выставке, и я даже получила диплом.

Эдеварт с удивлением покачал головой, и она обрадовалась как ребёнок: Тебе оно нравится? Красивое, верно? Но у меня были и получше, это, так сказать, на каждый день.

Где ты этому выучилась? — спросил он.

Где выучилась? Даже не знаю. Везде понемногу. Так уж получилось. Мать научила меня прясть и ткать, когда я была ещё маленькая.

Эдеварт развязал мешок и вручил детям подарки — это были мелочи, которые он купил в Бергене для своих сестёр, а теперь подарил их детям Лувисе Магрете: девочке шелковую косынку, мальчику красивый складной нож и обоим по паре башмаков, которые пока ещё были им велики. Дети так обрадовались этим замечательным подаркам, что даже забыли поблагодарить Эдеварта, и матери пришлось напомнить им об этом.

Ты слишком добр! — сказала Лувисе Магрете.

Она накормила и напоила гостя, а потом показала ему свой маленький хлев на одну корову и десять овец, показала сеновал, тропинку к реке, по которой они ходили за водой, дровяной сарай и вообще всё своё хозяйство, усадьбу она держала в отменном порядке. В двери чулана торчал ключ, Лувисе Магрете важно повернула его и пригласила Эдеварта войти внутрь: там на балках висели несколько готовых покрывал, а кроме того, хранились мука и другие запасы, две юбки, воскресное платье, немного шерсти, немного масла, несколько овчин, — стало быть, она полагала, что не так уж бедна, если позволила чужому человеку взглянуть на своё имущество, в богатых семьях так показывают фамильное серебро. Эдеварт смотрел на всё и, подобно ей, искренне полагал, что это и есть настоящее благосостояние. Невероятно! — воскликнул он.

Счастливые люди! Быть почти ничем — не так уж мало.

Эдеварт подошёл к своему мешку и вытащил рабочую одежду — он хочет подняться на уступ. Лувисе Магрете предложила: он, понятно, волен делать, что хочет, но... может, он заночует у них? Загородить тропу к опасному уступу можно и утром, а сегодня ему лучше отдохнуть, правда, завтра воскресенье... Ладно, пусть поступает, как хочет, но есть ещё и понедельник...

Она проговорила это на одном дыхании, пытаясь скрыть своё смущение, и покраснела.

Спасибо, он и в самом деле мог бы остаться на несколько дней, если она не против. А спать он может на сеновале.

Да-да. Она даст ему красивые покрывала, и подстелить и укрыться, много покрывал...

Так, значит, на фотографии, что висит не стене, её муж? Август назвал его видным мужчиной, наверное, по чужеземным меркам он и впрямь был видным: вьющиеся волосы, нос с горбинкой, лицо, как у дикаря, большой рот. Эдеварт спросил, сколько мужу лет, и тоже сказал: Видный мужчина!

Да, согласилась Лувисе Магрете, он красивый. Он и танцевал лучше всех, и на гармони играл так, что все заслушивались.

Август тоже играет на гармони, заметил Эдеварт, это мой шкипер, ты его видела, вот кто настоящий музыкант!

Вот как? А мой муж был силач и мог сколько угодно ходить на руках. Видишь жердь, на которую вешают одежду? Ему ничего не стоило до неё допрыгнуть.

Да что ты! — недоверчиво сказал Эдеварт.

Правда. Ну, почти так же высоко.

Это непросто.

А как он пел! Но он слишком горячий и несдержанный и всегда влипал в какую-нибудь историю... Я имею в виду, что он уехал в Америку. И выпивкой он не брезговал, у него золотые руки, его всюду звали поработать, а потом угощали.

Непонятно, почему он не пишет.

Да, не пишет. Но ведь письмо может прийти в любую минуту, а то он и сам приедет, как думаешь?

Эдеварт ничего не ответил.

Он так хорошо пел, мечтательно повторила Лувисе Магрете. И стала перечислять достоинства своего мужа, которые когда-то так поразили её, она вообще говорила о нём с большой преданностью.

Но ведь он тебе не пишет!

Не пишет, согласилась она, это у него странность такая. Он сам сказал перед отъездом, что не будет писать, пока не добьется чего-нибудь, о чём стоит сообщить мне, например, что он заработал много денег или стал солидным человеком. Лет через пять, сказал он.

А как ты с детьми будешь жить без денег, он подумал?

Не знаю. Но он понимает, что в Доппене мы не умрём с голоду, потому что я могу ткать. Я начала ткать ещё до его отъезда, он-то почти ничего в дом не приносил.

Молодые люди сидели и беседовали, и любой человек мог бы слушать их разговор, в нём не было ничего предосудительного. Вечером она приготовила ему постель на сеновале, и он сам отнёс туда тяжёлые покрывала. Они вместе устроили ему на сене удобное ложе, Лувисе Магрете держалась немного по-матерински, ведь она лучше знала, как надо стелить постель. Они даже смеялись, она была не из тех, кто унывает.

Когда она ушла, он пошёл следом за ней, ему не хотелось расставаться, так велика была его любовь. Он давал ей это понять и ласковыми словами, и смущённым прикосновением руки, конечно, это было дерзостью с его стороны, но Лувисе Магрете не обижалась, она только качала головой и улыбалась — Эдеварт был такой молодой, красивый и сильный, с детства приучен к тяжёлой работе, и она не отвергала его нежность.

Во дворе Лувисе Магрете заглянула в окно дома, чтобы убедиться, что дети спят и укрыты как следует, а потом предложила Эдеварту, если он хочет, конечно, зайти в дом и поболтать ещё немного, завтра воскресенье, можно встать и попозже.

Но разговаривать в доме оказалось невозможно, дети забеспокоились во сне, они не привыкли спать под разговор, в конце концов девочка открыла глаза. Мама, что случилось? — спросила она. Ничего, спи!

Не желая мешать детям, они снова пошли на сеновал. Между ними ничего не произошло, ровным счётом ничего, они только невинно держались за руки, пока Эдеварт рассказывал, что во время поездки в Берген всё время думал о ней. Он был такой молодой, глупый, красивый, от волнения облизывал пересохшие губы, не поднимал глаз, и сердце у него трепетало. Иногда он громко, по-мужски, хмыкал, чтобы подбодрить себя. Может, в том и не было надобности, она с улыбкой слушала его, и наверняка он ей тоже нравился, потому что перед уходом она позволила ему поцеловать себя. О Господи, ему можно поцеловать её! Он даже не просил о поцелуе, но губы их встретились сами собой.

Не раздеваясь, в чём был, Эдеварт рухнул ничком и зарылся в покрывала, чтобы отгородиться от всего мира со своей тайной.

С тех пор они проводили вечера на сеновале: в доме они мешали детям. У них всегда было о чём поговорить, и они всё время придумывали новые темы. Он рассказал, как ему трудно было её разыскать. На пароходной остановке никто не знал, как попасть в Доппен. Усадьба Доппен? Понятия не имею. И вдруг один молодой человек говорит: Я знал человека, которого звали Хокон Доппен. Да-да, подхватил другой, я тоже его знал...

Так это же мой муж! — воскликнула Лувисе Магрете. Видишь, его всюду знают, у него золотые руки!

Эдеварт, удивлённо: Твой муж? Не может быть! Про того Доппена сказали, что он сидит в тюрьме.

В тюрьме? Нет-нет, тогда это не он, пробормотала она.

Они сказали, что он сидит в Тронхейме.

Она замотала головой: Нет-нет, это кто-нибудь другой!

Ну и ладно, сказал Эдеварт. Словом, я попросил этих парней отвезти меня сюда на лодке. Никто из нас не знал, куда плыть, между пароходной остановкой и Доппеном столько зелёных заливов, и мы всё плыли и плыли. Но потом я вспомнил, что, когда наша шхуна вошла в залив, мы услышали шум водопада, и тогда я узнал это место. Это самый красивый залив на свете!

Правда? Мне тоже так кажется.

Эдеварт: Я хотел бы остаться здесь навсегда.

Я бы тоже этого хотела, задумчиво произнесла она, но...

Так они ворковали целыми вечерами. Днём у каждого было своё занятие, Лувисе Магрете сидела за ткацким станком, Эдеварт наводил порядок в усадьбе. Он прожил здесь уже больше недели и давно перегородил тропу, ведущую на уступ, а потом нашёл и другую работу: привёл в порядок изгородь, поработал на поле, ему осталось только убрать несколько камней с луга, чтобы они не мешали косить.

В одиночку с ними не справиться, считала Лувисе Магрете.

Кто знает, возможно, одному это и впрямь не под силу. Но в любом случае без лома тут не обойтись.

Да, у них хватало тем для разговоров: где, к примеру, взять лом, попросить взаймы или купить? Лавка далеко, в селении за горой, Лувисе Магрете бывает там раз в месяц. Есть поблизости две усадьбы переселенцев, но у них вряд ли найдётся лом. О чём только они не говорили!

Утром Эдеварт попытался сам справиться с камнями: заострил две жерди из рябины и взялся за работу. Что ж, один-другой камень он убрал, а ямы закидал землей и прикрыл дерном; иногда, если у него не хватало сил, на жердь садились дети, а то и сама Лувисе Магрете, и своей тяжестью поднимали камень. Им было весело. Вся семья очищала землю от камней.

После обеда Эдеварт собирался снова заняться камнями. На обед была каша и молоко, хорошая еда, но Лувисе Магрете хотелось получше накормить Эдеварта, и она пожалела, что у неё нет рыбы. Его тешило, что она делится с ним своими заботами, как будто он её муж. Она попросила его сходить в чулан, вырезать из висевшего там окорока мозговую кость, разбить её и принести костный мозг — ей нужно смазать прялку, пора начинать прясть шерсть.

Эдеварт пошёл в чулан, незаметно прихватив с собой большой узел, который лежал в его мешке; там был подарок из Бергена для матери — красивая юбка из мягкой шерстяной ткани и длинная модная безрукавка, в его родном селении такие безрукавки называли «вампе». Он аккуратно повесил одежду на стену и вырезал мосол.

Вернувшись из чулана, он сказал, что сейчас пойдёт в лавку. Он уже давно это задумал.

Она взглянула на него: Что случилось? Ты хочешь уехать?

Нет-нет, просто хочу взглянуть, что там есть, мне нужен лом. От этих деревянных жердей мало проку, они гнутся.

Она, словно с облегчением: А я испугалась, что ты хочешь уехать.

Он засмеялся: Я останусь с тобой, пока ты меня не прогонишь!

Она грустно покачала головой и промолчала.

Я провожу тебя и покажу дорогу, наконец сказала она и встала из-за станка. От нас до ближних усадеб идёт тропинка, а дальше будет уже настоящая дорога. До лавки ты сегодня дойдёшь, но вернуться домой уже не успеешь.

Они остановились на горе и долго смотрели друг на друга. Лувисе Магрете, как обычно, была босиком, в одной рубахе и юбке; она раскраснелась от ходьбы, ноздри у неё подрагивали — Эдеварту она казалась очень красивой. Нельзя сказать, что она не следила за собой, просто привыкла довольствоваться малым и была бережлива.

Узнай на почте, нет ли там письма для меня, попросила она.

Эдеварта не было целые сутки. Лувисе Магрете как заботливая мать перестирала и перечинила его бельё, но время шло, и он должен был вот-вот вернуться. В чулане она нашла нарядную одежду, юбку и безрукавку, и безошибочно поняла, что он хотел этим сказать: её тронула его застенчивость. Любит ли она его, или он ей безразличен? — спрашивала она себя. Головы она, во всяком случае, не потеряла. Лувисе Магрете начала подниматься по тропинке в гору, может, ей хотелось встретить его, помочь ему с его ношей. На перевале она оглянулась и увидела в заливе плывущую лодку, это был Эдеварт. Конечно, он возвращался на лодке, не мог же он тащить лом в такую даль! Она побежала вниз и встретила его на берегу. Да, он купил лом, а заодно и лодку и кое-какие снасти — ему хочется порыбачить в заливе.

Боже милостивый! — воскликнула она.

А что такого? Он не собирается хвастать, но рыбачить для него дело привычное, да и лодка-то не новая...

Боже милостивый, ты столько делаешь для меня, так заботишься!.. От волнения она не находила слов. Повесил в чулане такую красивую одежду, я даже не знаю, что сказать...

Они разгрузили лодку, и она помогла ему отнести домой покупки — продукты, кое-какую одежду, инструменты; детям он привёз сладости, а Лувисе Магрете белый воротничок — если она им не погнушается! Под конец он выложил на стол новые ложки.

Это кстати, ложек у них недостаёт. Обо всём-то он подумал!

Все радовались, и больше всех, несомненно, сам Эдеварт. Лувисе Магрете, проходя мимо его стула, на мгновение прижалась к нему, едва ощутимо коснулась плеча, и его пронизала сладкая дрожь.

Она поставила перед ним тарелку, но кусок не шёл ему в горло, потом они пили кофе с пирожными, которые он купил в лавке, всего было в достатке. Пока Лувисе Магрете открывала пакеты и прятала в шкаф продукты, Эдеварт украдкой допил её кофе, прикасаясь губами к тому месту, которого касались её губы.

Близился вечер, волнение их так и не улеглось, покуда не случилось нечто тяжёлое и странное, даже слишком тяжёлое и странное.

А ты узнал, нет ли для меня письма? — спросила вдруг Лувисе Магрете.

Да-да, он привёз ей письмо. Просто забыл о нём.

Увидев адрес, она вся напряглась и быстро вскрыла конверт. Это от Хокона! — воскликнула она.

Пока она читала, Эдеварт и дети не сводили с неё глаз, она то бледнела, то краснела, иногда восклицала: Боже милостивый!.. Да!.. Нет-нет-нет!..

Это от твоего мужа? — спросил Эдеварт.

Да! — радостно ответила она и встала. Он скоро вернётся! Дети, папа возвращается! Вы понимаете? Папа скоро вернётся!

Эдеварт облизнул пересохшие губы: Но ведь это письмо из Тронхейма, если я не ошибся?

Из Тронхейма? Нет. То есть да... он приехал в Тронхейм... из Америки. Видишь, на штемпеле написано «Тронхейм». Подумать только, он вернётся на целый год раньше! Я хотела сказать, на год раньше, чем обещал. Какое счастье, что ты поехал в лавку, потому что он только немного передохнет... я имела в виду, после путешествия... и сразу же приедет домой! И Лувисе Магрете начала прибирать в комнате.

Эдеварт вышел из дома. Он добрел до реки, посидел там немного, слушая её шум, и всё думал, думал. Что он здесь делает? Зачем ему этот лом... и лодка?

К тому времени, когда Лувисе Магрете должна была уложить детей спать, он вернулся с реки. Она тут же вышла на крыльцо и сказала, что снова перечитала письмо: её муж может вернуться домой в любую минуту.

Вот как? — удивился Эдеварт.

Она даже не предложила проводить его на сеновал, как провожала в прежние вечера, и вообще вдруг переменилась, стала рассеянной и была поглощена своими мыслями. Эдеварт ушёл, она не пошла за ним, он оглянулся, но не остановился, ему не хотелось ни о чём её просить. Несмотря на отчаяние, он разделся и лёг, чтобы не поддаться искушению и не пойти обратно в дом.

Вскоре она пришла сама и робко села рядом с ним, ей было жаль Эдеварта и хотелось как-то его утешить.

Не надо принимать это так близко к сердцу, с этим ничего не поделаешь, но со временем тебе станет легче. Она говорила прописные истины, которыми когда-то, после отъезда мужа, утешалась и сама.

Эдеварт мрачно молчал.

Изменить ничего нельзя, продолжала она, но благослови тебя Бог и спасибо тебе за твою доброту!

Никак не пойму, что мне теперь делать, вздохнул он.

Тебе? Ты скоро найдёшь себе девушку, ответила она. А я что, я замужем и не могу никем для тебя стать. Казалось, она сейчас встанет и уйдёт.

Эдеварт чувствовал себя глубоко и несправедливо обиженным: она нисколько не огорчена и даже не понимает, как виновата перед ним! Он обхватил её и притянул к себе, пусть она даже не подумала о нём, пусть он теперь стал для неё лишним, пусть его бессовестно надули, он хотел только одного — удержать её.

Тебе меня нисколько не жалко, сказал Эдеварт.

Напротив, очень даже жалко! Не жалко! Как ты можешь так говорить! Я больше думала о тебе, чем... Я всё время думаю о тебе, ты такой красивый, у тебя такие синие глаза. Что ты хочешь, чтобы я сказала тебе? Я всё скажу! Кто виноват, что всё так сложилось?.. Милый мой, ты должен найти себе девушку, ведь я замужем, и ты это знаешь. Что же нам делать?..

Мне нельзя остаться? Нет, конечно, нельзя.

Остаться, у меня? — испуганно спросила она. Нет-нет!

А где-нибудь поблизости? В торговом посёлке?

Нет-нет, даже не думай об этом, муж всё поймёт.

Так ты его любишь?

Да. Но мне бы хотелось отблагодарить тебя за твою доброту.

Некоторое время они лежали молча, потом он начал целовать её, и она не противилась, но, когда он робко захотел большего, она испугалась: Не надо, я боюсь.

Пристыженный и жалкий, Эдеварт спрятал лицо у неё на груди; он лежал и слушал, как бьётся её сердце под тонкой рубахой. Неожиданно она обхватила его голову, поцеловала в губы и шепнула, не отнимая губ от его рта: Или не надо бояться?

Не надо, шепнул он в ответ.

Она осмелела и наконец решилась. Что двигало ею: материнские чувства, сострадание, любовь — Бог знает. Она посвятила Эдеварта в таинство любви, и это неповторимое безумие длилось несколько часов, трепет жизни, естественность, отсутствие притворства. Эдеварт был ненасытен, и она ни разу не попросила его сжалиться над ней.

Лишь на рассвете Лувисе Магрете ушла от него.

Но его безумство только усилилось. Он проспал несколько часов и, проснувшись, снова увидел её рядом с собой; как всегда легко одетая, она разбудила его. Боюсь, он вот-вот приедет, сказала она.

Пусть приезжает! — упрямо ответил Эдеварт.

Нет-нет, тебе надо уехать!

Эдеварт протянул руку и хотел привлечь её к себе, но она увернулась. Он жалобно всхлипнул: ну в последний раз, ведь он уедет, и они больше никогда не увидят друг друга...

Она невольно улыбнулась и поцеловала его, поддавшись мгновенной нежности, от которой не стало легче ни ей, ни ему. Боже милостивый, да ты сумасшедший! — прошептала она, уступая...

Было раннее утро, дети ещё спали, Эдеварт торопливо поел и собрал свой мешок.

Сегодня мне будет тяжелее нести его, чем в тот день, когда я приехал, сказал он, поднимая мешок.

Зачем его нести, разве ты не на лодке?

На лодке? А тебе она не нужна?

Я не могу её оставить. Лодку... нет-нет. Но всё остальное я и сама могла бы купить, ничего страшного, если он это увидит.

Эдеварт: Всё равно дети расскажут ему обо мне.

Ну и что? Я сама скажу, что у меня работал один человек, он был очень добрый и убрал камни. Но лом ты должен забрать с собой.

Нет, сказал Эдеварт. Вдруг ему тоже придёт в голову убирать камни. Вот лом ему и пригодится.

Она задумалась над его словами: да-да, лом работник ещё мог оставить, но лодку... нет, это уж слишком.

Наконец Эдеварт собрался. У неё задрожали губы. Неужели я никогда больше не увижу тебя? — прошептала она.

Не знаю, ответил он удручённо. А ты хотела бы, чтобы я вернулся к тебе?

Да, хотела бы... — прошептала она.

Он плакал, пока бежал к морю, но не от горя, а от радости, вызванной её словами, от свалившегося на него счастья. Покуда он плыл по заливу, Лувисе Магрете стояла у стены дома, в конце концов она помахала ему рукой.

Лавочника звали Кнофф. У него была большая усадьба с белым домом и два длинных причала с пакгаузами в четыре яруса; в бухте стояли галеас[17] и шхуна, которые возили купленную им рыбу, на берегу было много служебных построек и мастерских.

Кнофф был делец, он гордился своей усадьбой и своей предприимчивостью; достаточно тщеславный и не слишком честный, он тем не менее пользовался уважением всей округи. Исключительно из тщеславия он величал свою жену мадам Кнофф и при крещении назвал своих детей Ромео и Юлия. Деятельность Кноффа была весьма разнообразна: он держал лавку, строил суда, у него была пекарня и бочарня; больше всего его огорчало, что каботажные суда из Нурланна, исключительно по старой привычке, минуют его посёлок — пароходная остановка была значительно южнее. Мало того что это уязвляло его самолюбие, перевозка товаров с пароходной остановки влетала ему в копеечку. И потому он уже давно прилагал усилия, чтобы изменить такой порядок.

Когда Эдеварт спросил, не найдётся ли для него работы в усадьбе, Кнофф поначалу ответил отказом, держался он настороженно и неприветливо, однако всё же поинтересовался, что Эдеварт умеет. Эдеварт считал, что справится с любым делом, какое ему поручат. А может ли он пилить и колоть дрова, ухаживать за лошадьми, грести, вести в конторе счетоводные книги, помогать в пекарне? Эдеварт с улыбкой ответил, что всё это ему знакомо. Хорошо, сказал Кнофф, но на эту работу у меня уже есть люди.

Однако Эдеварт не зря кое-что перенял от Августа. У вас в бухте стоят два больших судна, а команду на них вы уже набрали? — спросил он.

Кнофф задумался: Они только-только вернулись из Тронхейма, куда ходили с рыбой. Зимой пойдут на Лофотены, но сейчас ещё даже не осень, так что с этим тебе придётся подождать.

Эдеварт промолчал, хотя на дворе уже стояла осень, был конец сентября и по утрам на траве лежал иней. Осень была в разгаре.

Ты почему заговорил о судах? — спросил Кнофф. Может, ты и в море ходил?

Да, Эдеварт и в море ходил, и на Лофотенах его знают.

И ты полагаешь, что мог бы повести судно?

Нет, но я готов делать всё, к чему вы меня определите.

Кнофф посмотрел на него и сделал вид, что ему сейчас не до мелочей. Галеас у меня водит мой старый шкипер, сказал он. А рыбу ты когда-нибудь закупал?

Да, ответил Эдеварт.

Откуда ты пришёл? Не из южного ли посёлка, где останавливается пароход?

Нет, я приехал из Бергена, мы отводили туда шхуну с рыбой.

Эдеварт был молод, красив, хорошо одет, у него было золотое кольцо и часы, он понравился тщеславному хозяину, и потому тот сразу не выставил его за дверь.

Поговорим через час, сказал Кнофф и взглянул на свои часы, сейчас у меня нет времени.

Эдеварт побрёл к причалам и прилег на траву, он был не в духе, устал и ещё не пришёл в себя от последних событий. Пока что его мысли занимал только отъезд из Доппена в торговый посёлок, ему некогда было всё спокойно обдумать, и он не взвешивал свои ответы, когда говорил с Кноффом.

Он вспоминал эту чудесную ночь и, не в силах сдержаться, шептал что-то себе под нос, Эдеварт стал совсем другим человеком, от удивления и благодарности его била внутренняя дрожь. Чудно, положив руку на лицо, он вновь ощутил нежность Лувисе Магрете, увидел её тёмные брови, прямые и тонкие, словно нарисованные, они были особенные и над обычными серыми глазами смотрелись вроде как не на своём месте. Лувисе Магрете, дорогая, любимая, Лувисе Магрете! У него и в мыслях не было вернуться в Доппен и тем самым доставить ей неприятности, он только искал здесь работу, единственное, чего он желал, так это быть к ней поближе...

Словно подчиняясь приказу, Эдеварт следил за временем, и когда он снова предстал перед Кноффом, то знал, что не опоздал ни на минуту. Кнофф достал свои часы, взглянул на них и кивнул: А ты точен! Можешь остаться у меня, пока суд да дело, будешь помогать на причалах, мы как раз получили муку. А там поглядим. Как тебя зовут?

Эдеварт Андреассен.

Ох уж этот Кнофф, он умел держаться свысока и был истинный барин; и Ромео, подражая отцу, тоже как истинный барин, написал для Эдеварта Андреассена записку и сказал: Передашь её старшему по причалу!

Готово...

Эдеварт помогал и старшему по причалу, и пекарю, и лодочному мастеру, его звали туда, где требовалась помощь, и он тут же являлся. Спал он в комнатушке у пекаря, обедал на кухне в большом доме. Всё складывалось как нельзя лучше. И всюду приходилось спешить; уже наступил октябрь, время шло, но он не умер от любви, он выдержал.

В усадьбе было полно народу — работники, рыбаки, приказчики, слуги. Кнофф никому не отказывал, особенно тем, кому не дали работу в южном посёлке, где пароходы делали остановку. Эта пароходная остановка была для Кноффа хуже бельма на глазу! Она находилась в старом торговом посёлке, стоявшем на мысе; тамошний лавочник сколотил себе состояние, потому как имел право торговать крепкими напитками, а ещё там кругом гнездились морские птицы, можно было собирать и яйца, и гагачий пух. Но главное, туда заходили пароходы, идущие из Вадсё в Гамбург, в глазах Кноффа это обстоятельство было особенно важно. Если какой-то человек получал там отказ, он мог не сомневаться, что найдёт место у Кноффа. Как же так, неужто там не ведётся никаких работ? — говорил Кнофф. Неужто им совсем не нужны люди? Не могу же я брать всех, кого они норовят повесить мне на шею. Ладно, передай эту записку моему управляющему и спроси, не найдётся ли для тебя работы в лесу! Так поступал Кнофф.

Эдеварт пришёлся Кноффу ко двору, он был молод и понятлив, служанки на кухне приметили молодого человека из-за его красивой наружности, даже экономка, йомфру[18] Эллингсен, спросила у него, откуда он и как его зовут. Он не мог пожаловаться, что люди обходят его вниманием, дети Кноффа висли на нём и просили помочь им то в одном, то в другом, особенно мальчик Ромео; однажды даже сама мадам Кнофф подозвала Эдеварта во дворе и попросила сходить в лавку за горохом для голубей. По воскресеньям Эдеварт надевал выходной костюм, но держался поближе к равным себе — к бондарю и пекарю; лодочный мастер тоже неплохо относился к нему и всегда был готов помочь, он взял назад лодку Эдеварта и вернул за неё деньги, это было в его силах, он так давно работал у Кноффа, что имел право поступать по своему усмотрению. От лодочного мастера и от других Эдеварт многое узнал о Хоконе Доппене, и даже больше, чем хотел бы.

Побывал Эдеварт и на галеасе и на шхуне, они были хорошо и надёжно оснащены, в оснастке галеаса он почти не разбирался, но шхуны знал неплохо и мог по достоинству оценить судно.

Ему пришло в голову написать Августу — Рига, барк «Солнечная радость» — и рассказать, где он теперь и что делает. Эдеварт скучал по старому товарищу, поэтому он сильно приукрасил и торговый посёлок, и Кноффа, и всех здешних обитателей, он просил Августа приехать сюда, если Август приедет, то найдёт для себя подходящее дело, ему, без сомнения, поручат вести шхуну на Лофотены, подумай об этом и напиши! И последнее: если я не ошибаюсь в тебе, ты не испугаешься сбежать с барка прямо в Риге!

Ответ Эдеварт получил через три недели из Динамюнде. Август ответил отказом: не в его правилах сбегать с норвежского судна, он имеет обыкновение выполнять свои обязательства. Сейчас барк стоит под погрузкой, берёт рожь, потом отправится в обратный путь, в Тронхейме он будет в начале декабря, к тому времени Эдеварт может приехать туда, и там они всё обмозгуют. Барк «Солнечная радость». Дружеский привет от твоего товарища, и да хранит тебя Бог.

Что-то Август заважничал, назначил ему встречу в Тронхейме!.. Может, он ударился в религию? От него всего можно ждать...

Недели пролетали одна за другой, пошёл снег, дороги занесло, и Ромео с Юлией стали кататься на лыжах. Кнофф слег в постель с простудой, слег он, скорее всего, от страха перед болезнью, он был трусливым человеком. Со своего ложа он внимательно следил за жизнью усадьбы и посылал гонца то за одним, то за другим из своих людей. Эдеварт едва не сомлел, когда однажды в воскресенье во время обеда йомфру Эллингсен, экономка, сказала, что Кнофф хочет поговорить с ним. Неужто это означает расчёт? Экономка открыла двери и провела Эдеварта через гостиную в коридор, оттуда они поднялись по лестнице на второй этаж.

Идя через гостиную, Эдеварт с удивлением смотрел по сторонам, незнакомое великолепие поразило его: зеркало от пола до потолка, диван, отделанный бронзой, дочь хозяина, игравшая на пианино, мадам Кнофф с золотыми украшениями на груди, домашний учитель, конторщики Кноффа, на стенах картины в золоченых рамах. Он словно заглянул через ограду в иной мир; может, ограда была не так уж и высока, но только не для Эдеварта, такого, как здесь, он не видел нигде и никогда.

Почему его провели через гостиную? А Бог его знает, может, таков был приказ, может, пройдя через этот рай, он должен был убедиться в собственном ничтожестве, ощутить себя букашкой? Эдеварт много чего наслушался о коварстве хозяина в таких делах.

Он вошёл в спальню и остановился у двери.

Кноффу требовался от Эдеварта сущий пустяк, о расчёте не было и речи. Как крупный делец, время которого на вес золота, Кнофф сразу взял быка за рога: Мне доложили из конторы, что вчера на твоё имя пришёл пакет.

Да, мне прислали непромокаемую робу, с удивлением ответил Эдеварт.

За чей счёт ты её заказал?

Я думал, она пойдёт в счёт аванса.

Аванса? Мы не говорили ни о каком жалованье, сказал Кнофф. И поскольку Эдеварт от удивления лишился дара речи, Кнофф продолжил: Покуда ты ждёшь тут настоящего дела, о жалованье можешь и не заикаться.

Но...

Ты и сам это понимаешь.

Я заплачу за робу, сказал Эдеварт.

Кнофф: Так у тебя есть деньги?

Эдеварт: Кое-что есть.

Вот и хорошо, сказал Кнофф. Жалованье и всякое такое... у тебя есть крыша над головой и кусок хлеба, этого довольно, покуда человек ждёт; здесь, собственно, для тебя работы нет. И пойми, я поступаю так не потому, что у меня нет денег, а потому, что у меня такое правило.

Эдеварт рассердился: Я работаю на вас не за кусок хлеба!

Кнофф, оторопев: Чего же ты хочешь? На носу зима, а тут у тебя, по крайней мере, есть надёжное пристанище.

Эдеварт: Я уеду.

Куда?

В Тронхейм, с первым же пароходом.

Кнофф помолчал, он хотел посильней натянуть вожжи. Ну что ж, езжай в Тронхейм. Но ведь у тебя нет там работы?

Есть, отрезал Эдеварт. И ушёл.

Он тут же сложил свои вещи, а пока укладывался, ему пришла в голову мысль вернуть Кноффу непромокаемую робу, она была новехонькая, неношеная, но тогда Кнофф решит, что у него нет денег, чтобы рассчитаться за неё.

Самое правильное было бы сбежать, прихватив робу с собой и не заплатив за неё. Август поступил бы именно так, он не стал бы дожидаться понедельника, чтобы заплатить в конторе такую пустяковую сумму. Эдеварт уже научился не слишком щепетильно судить некоторые свои поступки, но от мысли бежать отказался только по той причине, что его бегство могло иметь последствия: стали бы интересоваться, чем он занимался в этих краях, и выяснилось бы, что он жил у Лувисе Магрете.

Лувисе Магрете! Странно, что никто из Доппена за это время не побывал в лавке. Эдеварт ждал каждый день, даже спрашивал о них, но хозяев Доппена не видел никто. Лодочный мастер полагал, что Хокону Доппену просто стыдно смотреть людям в глаза, а может, за четыре года, проведённых в тюрьме, он скопил немного денег и всё необходимое привёз с собой из Тронхейма. Однако перед Рождеством Хокон с женой непременно явятся в лавку за покупками...

Не успел Эдеварт в понедельник расплатиться в лавке за робу и уже собирался уехать, как пришёл старший приказчик Лоренсен и передал от имени Кноффа, что с этого дня Эдеварт будет получать жалованье матроса на шхуне. Эдеварт всё ещё был сердит и, поблагодарив, отказался: когда ещё шхуна пойдёт на Лофотены! Он не хочет даром брать деньги Кноффа. Так ему и передайте.

Однако он всё-таки оставил в усадьбе свой мешок — за ним всегда можно вернуться. Взял лишь узелок с необходимой одеждой.

VI

Середина ноября, а барк «Солнечная радость» уже вернулся домой и стал под разгрузку. Его рейс был короткий. Поскольку большая часть команды была из Тронхейма и жила в городе, Августу разрешили поселить Эдеварта на борту, друзья обрадовались встрече — у них нашлось что порассказать друг другу.

Пальцы Августа были унизаны золотыми кольцами, жилетку украшала золотая цепочка, он пренебрёг возможностью отправиться в Фусенланнет и оттуда повести шхуну на Лофотены — нет-нет, у него другие планы! Август напустил таинственность и не сказал, чем предполагает заняться, однако не скрыл от Эдеварта, что в скором времени надеется неслыханно разбогатеть. К примеру, через несколько дней в Левангере начнётся ярмарка...

И что ты там будешь делать?

Там? А вот увидишь!

И больше ни слова, однако махнул рукой в сторону палубы и дал понять, что у него на барке повсюду спрятаны сокровища.

Вечером Август достал из отсека восемь коробок с сигарами, завернул их в какое-то покрывало и поручил Эдеварту нести. Мы пойдём в город, сказал он, там есть одно место, где мы продадим их, но ты всё время должен молчать.

Они вошли в табачную лавку; похоже, Август уже бывал здесь, он поздоровался как свой человек и, к удивлению Эдеварта, почти перестал говорить по-норвежски, время от времени он произносил какие-то непонятные слова и объяснялся жестами. С помощью блестящего перочинного ножа он открывал коробку за коробкой, показывал свой товар и снова закрывал их. Отдав коробки, он получил деньги, небрежно сунул их в карман и сказал: Хотетьещё? Да! — ответили ему. И товарищи ушли.

Ты продал сигары? — спросил Эдеварт.

Пустяки, несколько коробок, ответил Август, мне хотелось немного помочь хозяину лавки.

На другой вечер он продал дюжину коробок в лавку колониальных товаров, Эдеварт сам отнёс их туда, сделку совершили в задней комнате — Август открыл коробки, показал сигары, предложил лавочнику понюхать их и протянул руку за деньгами: Хотетьещё?

Что ты им говоришь перед уходом? — спросил Эдеварт.

Хотите ли ещё, объяснил Август. Меня тут принимают за русского. Пошли быстрей, сегодня мы успеем ещё в одно место, благо, вечер тёмный.

Эдеварт отнёс другую дюжину коробок в маленькую табачную лавку, там за прилавком хозяйничала женщина. На полках были выставлены и бутылки с вином. Когда друзья вошли, она улыбнулась им и сразу провела в боковую комнату, где стояли софа и стол со стульями; хозяйке, высокой, крупной, бойкой и красивой женщине, было лет тридцать. Она угостила их вином; Август опять произнёс свои странные слова, но Эдеварт молчал. Оказалось, что в этот вечер хозяйка не может расплатиться за сигары, Август улыбнулся своей неотразимой золотой улыбкой и дал понять, что это ровно ничего не значит, ни-че-го, подождёт «до другой вечер». Перед уходом Август поцеловал хозяйку за дверью и, очевидно, о чём-то договорился с ней, показав на свои карманные часы и опять произнеся какие-то непонятные слова.

Почему ты выдаёшь себя за русского? — спросил Эдеварт.

Так они больше верят мне и считают, что совершают выгодную сделку, но это и на самом деле так. Я продаю сигары дешевле, чем другие поставщики, и товар у меня лучше, у меня просто превосходные сигары. Понимаешь, мне-то они обходятся совсем дёшево. Я покупаю сигары у рабочих, которые свёртывают их на табачной фабрике в Риге; разумеется, рабочие воруют их и потому отдают за те деньги, что я им предлагаю. К тому же я не плачу таможенных сборов. А должен бы!

Но почему ты заставляешь меня их носить?

А ты ещё не понял? Русский должен иметь слугу. Вот приедешь в Россию и увидишь, там ни один господин не понесёт даже самый маленький узелок. Для этого у них есть слуги. А если ноша большая, господин нанимает двух слуг.

Сколько же у тебя этих коробок с сигарами?

Август важно вскидывает голову: Осталось несколько сотен. Тысячу коробок я продал ещё до твоего приезда.

И кто же тогда был твоим слугой?

Август, опешив: Кем... ах, слугой! Никто, я просил своих покупателей, чтобы они сами приходили на барк за сигарами. А тебе что до этого?

Эдеварт, задумавшись: Да так, ничего. И ты решил разбогатеть, торгуя этими сигарами?

На это я не желаю отвечать, обиделся Август. Я тебе ещё не всё рассказал о своих делах. Но может, ты заработал больше, чем я? Покажи-ка, что у тебя есть?

У меня ничего нет.

Та-ак! Тогда почему ты хочешь поссориться со мной?

Поссориться? Эдеварт уже раскаивался в своих словах. Я тебе вот что скажу, Август, на всём побережье я никого не ставлю так высоко, как тебя. И если у тебя весь трюм набит грузом, который поможет тебе разбогатеть, я буду только рад, честное слово!

Они ещё долго говорили на своём удивительном нурланнском диалекте, употребляя много странных и неожиданных слов, их речь была совершенно неправильной, но прекрасно выражала их мысли. Август опять подобрел, ему больше ничего не мешало хвалиться, как прежде, он и сам диву давался, сколько успел за один этот рейс: Я прибыл в Россию, сошёл на берег и сумел сделать то, чего другому на моём месте ни за что бы не сделать, спроси хоть кого из команды!

Эдеварт: Зачем мне спрашивать, я и сам вижу. Эдаких золотых колец ни у кого больше нет!

Август опять вскидывает голову: Ты ещё даже не знаешь, сколько их у меня!

Эдеварт примерил два кольца, тяжёлые, необычные, одно было в виде змейки, другое украшено камнями; он взвесил кольца на руке и спросил, сколько они стоят. Ох уж этот Август! Теперь всё было иначе, совсем не так, как в тот раз, когда он торговал шкурами и мехом и был вынужден отдать Эдеварту свою куртку, чтобы расплатиться за карбас. Эдеварт уже готов был поверить, что Август побывал в Индии и заглянул в свои сундуки.

Примерь-ка это! — сказал Август и достал из кармана жилетки кольцо в виде змейки. Оно тебе впору? Вот и бери его! Оно твоё!

Эдеварт, не веря: Моё?.. Это мне?

Август сделал вид, что рассердился: Не стоит поднимать шум всякий раз, когда я дарю тебе золотое кольцо. Будто ты мне не веришь! Я же сказал: кольцо твоё. Можешь показать его своему Кноффу, о котором ты мне писал, и спросить, есть ли у него такое кольцо.

Эдеварт, потрясённый: Не знаю что и сказать!

Они заговорили о Кноффе. В своём письме в Ригу Эдеварт расхвалил его и теперь не мог говорить о нём плохо, однако он не стал скрывать слабостей Кноффа, его хитрости и смешных сторон. Больное место Кноффа — посёлок на юге, где пароход делает остановку.

Что ещё за посёлок?

Эдеварт рассказал всё, что знал от Господа Бога и жителей Фусенланнета: посёлок, где останавливаются пароходы, с давних пор имеет экспедицию, которая на рейде обслуживает все суда, следующие по маршруту Вадсё — Гамбург, они проходят мимо Кноффа, не заходя к нему, хотя он и крупный торговец. И пусть это несправедливо, Кнофф не в силах изменить существующий порядок.

Август сразу вник в суть дела; с его богатым жизненным опытом, приобретённым за время скитаний по свету, ему ничего не стоило придумать выход из любого положения. Далеко ли нужно отклоняться от курса, чтобы зайти в бухту Кноффа? Какова глубина бухты? Есть ли поблизости селения или, может, они есть подальше от берега?

Эдеварт полагал, что селений там значительно больше, чем возле теперешней пароходной остановки, которая лежит на мысе.

Значит, Кнофф просто дурак!

Почему?

Август вошёл в раж, в голове у него уже сложился план, и он быстро спросил: Ты сказал, что на остановке экспедиторы обслуживают пароход в море, подплывая к нему на лодке?

Да.

И ещё, кажется, ты сказал, что бухта Кноффа не замерзает?

Да. Бухта не замерзает. Как и в Свольвере, ты знаешь.

Август внушительно: А раз так, Кнофф должен построить у себя пароходную пристань.

Пароходную пристань? Зачем? Эдеварт ничего не понимал.

Август дивился недогадливости Кноффа и потешался над ним. Да если б Кнофф построил эту пристань, пароходы уже давно заходили бы к нему! И пусть никто не говорит, что они пройдут мимо пристани, к которой легко подойти и где они будут в полной безопасности. Любой шкипер предпочтёт пришвартоваться к пристани, а не стоять на рейде в любую погоду.

Мало-помалу Эдеварт всё понял: ох уж этот Август! Ты кого хочешь удивишь, и как это ты всё так быстро сообразил! — воскликнул он.

Август, напыжившись: Мне бы потолковать с твоим Кноффом!

Ну так поедем со мной! — сказал Эдеварт.

Надо бы купить у Кноффа полоску берега и построить пристань, чтобы пароходы заходили ко мне. Тогда Кноффу волей-неволей пришлось бы арендовать у меня пристань, куда ему деваться. Уж я бы попил его кровушки, а потом продал бы ему пристань. Хочешь, покупай! Я человек справедливый.

Нет, ты должен поехать туда!

И не собираюсь! — фыркнул Август. А если хочешь знать моё мнение, так его шхуну на Лофотены должен вести ты сам!

Я?

Ты и никто другой! Пораскинь мозгами! И не забудь, раз этот Кнофф рассердился на тебя и не платит того, что положено тебе по праву, ты тоже можешь не щепетильничать с ним и его потомками до третьего или четвёртого колена. Уразумел? Вернёшь себе всё при покупке рыбы.

Я не могу вести шхуну, решительно сказал Эдеварт.

Как это не можешь? Разве я ничему не научил тебя на «Чайке»? Не объяснил, как читают карту, работают с компасом, ориентируются по банкам и маякам, как вообще ведут парусник? Мне стыдно за тебя, Эдеварт!

Да мне и не хочется вести эту шхуну.

Тогда ничего не поделаешь. Август сдался. Нет в тебе куража, чтобы выбиться в люди и работать головой. И никогда не было. Но в любом случае я не хочу быть шкипером на этой шхуне. Так и скажи своему Кноффу. У меня другие планы...

Друзья отнесли в город ещё несколько коробок с сигарами, они всё время были вместе, и Август даже отказался от выпивки. На этот раз никаких пирушек на берегу, сказал он, теперь я деловой человек. И будет странно, если я не сколочу состояния!

Дня через два он объявил, что собирается в Левангер на ярмарку, и великодушно пригласил Эдеварта поехать вместе с ним. Ранним хмурым и туманным утром они отправились в путь. Вот и хорошо, сказал Август, таможенники и полицейские становятся близорукими в такую погоду! С таинственным видом он поглядывал на небольшой сундучок, который держал под мышкой, и давал понять, что там хранятся большие ценности.

В Левангере на постоялом дворе Август запер дверь их комнаты и подошёл к Эдеварту. Пришло время явить нечто твоим глазам, сказал он — ну точь-в-точь как пророк из Писания — и открыл сундучок. В нём и впрямь оказались сокровища: золотые и серебряные украшения и драгоценные камни. И как только они к нему попали, все эти кольца, табакерки, ожерелья, цепочки, серьги, булавки? Эдеварт онемел от изумления и не мог оторвать глаз от этого богатства — ах, Август, Август! Навряд ли эти старые вещи были дорогими, однако они слепили глаза своим блеском и необычным, чужестранным видом. Август, побледнев от торжественности, время от времени называл цену то какого-нибудь массивного кольца, то медальона, отделанного бирюзой, золотом и мелким жемчугом. Надо думать, эти недорогие украшения и камни были поддельные, тем не менее они производили впечатление. Бог знает, уж не похищены ли они из закладной лавки или антикварного магазина, а то и из частных домов, было видно, что ими немало попользовались. Серебряный ларчик, украшенный причудливым черненым узором, верно, попал сюда из самой глубины России, он поражал изяществом отделки; Август открыл ларчик и достал маленькие золотые часы с синим камнем на крышке. Поменяемся? — предложил он, словно в шутку, сам понимая нелепость обмена такой дорогой вещи. Часы русской царицы, весь механизм из чистого золота, на пятидесяти рубинах! Наконец Август извлёк из своего сундучка длинный кусок шёлковой ткани с золотым узором; блеклая, красновато-голубоватых, словно умирающих тонов, с длинной бахромой на концах, она была прекрасна, как сон.

Эдеварт ничего не понимал, во всём этом была какая-то тайна. Нет сомнения, Август заложил солидную основу своего благосостояния, когда был шкипером на шхуне Скору, да и в последние месяцы он мог откладывать каждый шиллинг из своего матросского жалованья на барке «Солнечная радость», но ведь, кто знает, пожалуй, все эти украшения и бриллианты стоят целый миллион, откуда у Августа такие деньги? Эдеварт сидел как на иголках.

Август понимал, что у его товарища могут возникнуть некоторые подозрения при виде этих драгоценностей, но в ту минуту ему было не до объяснений.

Наконец Эдеварт спросил: Чей это товар? На кого ты работаешь?

Августу пришлось отвечать: Товар мой! И работаю я на себя. А ты что подумал?

Эдеварт: Да нет, меня это не касается.

Август, вспылив: Не касается? Ты не веришь, что эти вещи принадлежат мне? Но это всё моё, не сомневайся, смотри, я готов защищать их! С этими словами Август выхватил из кармана револьвер.

Ладно-ладно. Эдеварт сдался.

Ха, его не касается! Да это вообще никого не касается! — продолжал Август. Пойми, в России всё не так, как у нас. В Риге бывают пожары, иногда может сгореть тот дом, в котором есть драгоценности... Между прочим, там по соседству сгорели ещё три дома. Я вместе с другими парнями помогал тушить огонь, и делали мы это задаром. Однако нашлись среди нас и такие, которые хотели поживиться, всякая шваль, уличные воришки и проходимцы, по ним верёвка плачет, скажу я тебе, никакие они не христиане. А потом они приходили и навязывали нам все эти вещи и даже слушать не желали об отказе, мне пришлось купить это, чтобы они меня не убили. Вот как оно вышло. Хотя были среди них и неплохие парни, те не запрашивали, продавали почти за бесценок. Я дал им свой адрес, чтобы они от меня отстали, решил, что уж в Динамюнде они за мной не поедут. Но не тут-то было, они и там разыскали меня и однажды вечером заявились с кольцами, а в другой раз принесли серебряные табакерки, полные всякой всячины, и сказали, что если я этого не куплю, то купит кто-нибудь другой, они просто умоляли меня выручить их. Что мне оставалось делать? Они даже перекрестились и упали на колени, и я был вынужден оказать им эту услугу, у меня просто не хватило духу прогнать их. А ты бы прогнал?

Нет! — ответил Эдеварт, сраженный рассказом друга. Я бы поступил точно так же, как ты!

Позже Эдеварт задумался над своим ответом — эти слова не выражали его истинных чувств; ещё год назад такой ответ возмутил бы его, теперь же Август, Кнофф да и сама жизнь многому научили его, теперь его понятия о правильном и неправильном были уже не такими строгими, он стал зубастым и мог постоять за себя. Чудо, пережитое с Лувисой Магрете, ещё не померкло в его сердце, но немного сгладилось и потеряло свою остроту, ведь с тех пор прошло уже столько времени.

Ярмарка в Левангере была небольшая. Эдеварт быстро всю её осмотрел. На второй день он снова встретился с Папстом, евреем-часовщиком, они сразу узнали друг друга и обрадовались встрече. Они были друзьями. Эдеварт вынул из кармана часы и показал Папсту, что часы всё ещё у него, что он бережно обращается с ними, а также рассказал, как их оценили два часовщика в Бергене.

Конечно, они были друзьями, единомышленниками, а то как же! Через час добрый Папст уже напялил на Эдеварта свою крылатку, потому как тому было холодно в его тесной куртке, пусть крылатка Эдеварту немного великовата, какая разница, зато она тёплая и добротная, в ней множество карманов, и в них лежат новенькие серебряные часы, которые Эдеварт должен продать, но только пусть не говорит, что получил их от Папста, это лишнее.

Как продают часы? Мастер растолковал Эдеварту что к чему, дал много полезных советов, они даже поупражнялись, и Эдеварт оказался способным учеником, остальное ему предстояло освоить самому по ходу дела. О, это был полезный урок, который позволил ему быстро постичь кое-какие хитрости торговли. Эдеварт вырос в собственных глазах, чем он хуже Августа? Теперь и у него есть ценные вещи. Доверие Папста немало льстило его самолюбию, и ему хотелось не ударить в грязь лицом.

Эдеварт продал часы мальчишке-рассыльному и каким-то молодым людям, его ровесникам. Сперва он сильно завышал цену, но потом уступал, и это приносило плоды. Эдеварт научился расхваливать свой товар, открывать покупателям глаза на его достоинства, особенно забавно было менять часы в своих бесконечных карманах, часы то исчезали в них, то снова появлялись на свет Божий, и в конце концов он продавал именно первые часы из трёх или четырёх, которые показывал покупателю, — в этом и заключалась знаменитая хитрость Папста. Хо-хо, тут следовало быть начеку, и Эдеварт посмеивался про себя.

Когда он вечером вернулся домой и отчитался перед Папстом, тот одобрительно кивнул и спрятал деньги в большой бумажник; Эдеварт проявил сообразительность и смекалку, сказал мастер, большего от новичка трудно ждать, продать в первый же день пять часов — неплохо, неплохо, завтра будет ещё лучше!

На другой день Эдеварт продал вдвое больше часов, ещё бы, он уже освоил эту науку, хотя такая торговля была всё-таки ему не по душе. Не таким уж он был жестокосердым, чтобы не отдать одному молодому парню часы почти что задаром, — с голой шеей, посинев от холода, парень считал и пересчитывал свои монеты — одного далера ему не хватало. Начинающий торговец часами чуть не пустил слезу, когда парень в благодарность пожал ему руку. О Боже, невинность всё-таки дар небес, а всё остальное от лукавого! Эдеварта смутило, что этот его поступок, продиктованный состраданием, обернулся к его же выгоде, он даже заработал на нём; восхищенный покупатель не мог умолчать о своей удаче, он рассказывал о ней направо и налево, и это привлекло к Эдеварту много новых покупателей, и, хотя он больше не спускал цену, к полудню все часы были распроданы. Пошёл слух, что Эдеварт продаёт часы удивительно дёшево, откуда, интересно, он берёт свой товар? Уж не краденые ли у него часы? Однако какая разница, так даже лучше, покупателям улыбнулась удача, и они ею пользовались.

После полудня Эдеварт отправился на ярмарку с новой партией часов. Он бродил между рядами, всё время переходя с места на место и продавая часы то здесь, то там. Он прошёл мимо Августа, который сам был занят торговлей. Август опять выдавал себя за русского, он произносил странные слова и предлагал свой товар не так открыто, как Эдеварт. Среди его покупателей были и женщины и мужчины, но главным образом женщины. По всей видимости, торговля у него шла неплохо, он был весьма изобретателен, хотя и делал вид, что плохо говорит по-норвежски. Про одно кольцо он говорил, что оно обладает магической силой, про сережки — что их нашли во время землетрясения, а вот эти синие камни принадлежали когда-то одному великомученику. Фантазии ему было не занимать, и если одни смеялись и недоверчиво качали головой, то другие извиняли его тем, что он плохо знает норвежский. Август протянул шелковую ткань с золотым узором какой-то даме в шляпе и с грехом пополам объяснил ей, что в его стране, России, это была подвенечная фата княжны. Дама с улыбкой ответила, что ей не хочется закрывать себе лицо фатой, но шелковую ткань всё-таки купила.

В начале вечера давешний парень с голой шеей снова подошёл к Эдеварту, он был расстроен и испуган — его часы остановились, совсем перестали идти. Эдеварта словно обухом ударили но голове, ведь он подозревал, что эти дешёвые часы ненадёжны. Когда они остановились, только что? — спросил он у парня. Нет, уже давно, парень даже побывал с ними у часовщика. И что сказал часовщик? Парень застенчиво замялся, и Эдеварт не стал допытываться. Он потряс часы — ничего; попробовал снова завести их — нет, стоят. Эдеварт быстро прикинул, что может дать парню другие часы, Папст не заметит, что среди непроданных часов одни не ходят. Ученик вознамерился обмануть учителя, а почему бы и нет? Я дам тебе другие часы, сказал он парню. Большое спасибо! И они будут хорошо ходить? Эдеварт был тронут такой доверчивостью и решительно сказал: Выбирай, либо возьми другие часы, либо получи назад свои деньги.

Парень просиял: В самом деле? Большое спасибо! Он не знал, на что решиться.

Эдеварт помог ему советом: Не стану клясться, что ты получишь хорошие часы, на твоём месте я бы взял обратно деньги. Сдаётся мне, что так будет лучше.

Парень забрал свои деньги, поблагодарил и ушёл с лёгким сердцем.

А двое других парней подстерегли Эдеварта по дороге домой и пообещали вздуть за такую торговлю, они тоже побывали у часовщика и узнали, что их часам красная цена один далер, а они заплатили по три! Эдеварт не мог ввязаться в драку, потому что во всех карманах его крылатки лежали часы, он только спросил: Ваши часы остановились? Нет, не остановились, но тех денег они не стоят! Эдеварт повернулся и зашагал прочь. Парни пошли за ним и всю дорогу на чём свет стоит бранили его, однако не тронули.

Должно быть, часы и в самом деле были плохие. Рассчитавшись за тот день с Папстом, Эдеварт предупредил, что завтра — а это был последний день ярмарки — он будет занят.

Почему же? — удивился Папст. У тебя так хорошо получалось, а торговать в последний день самое милое дело.

Эдеварт объяснил, что должен помочь товарищу.

Видел я твоего товарища, остерегайся его, он продаёт краденое, сказал Папст. Послушай, не можешь же ты бросить меня одного со всеми этими часами?

Я должен ему помочь. Эдеварт был непреклонен.

Папст сделал вид, что огорчён, что ему трудно с этим смириться. Он напомнил, что, можно сказать, подарил Эдеварту дорогие часы, которые тот теперь носит в кармане, и снова попросил об этой последней услуге.

Эдеварт заупрямился ещё больше: Я продал для вас двадцать пять, тридцать или уж не знаю сколько часов, но не будем говорить об этом. Скажите только, что за часы я продавал?

Дешёвые часы по дешёвой цене.

У них серебряный корпус?

Похож на серебряный, ответил Папст, а уж какой он на самом деле, я не знаю.

Эдеварт: Я тоже не знаю, но сегодня ко мне пришёл один человек, он поцарапал свои часы, и под серебром оказалась медь.

Папст развел руками: Что ты хочешь, дешёвые часы — дешёвая цена.

А почему вы сами продаёте другие часы, а не эти, дешёвые?

Я полагал, что ты мог оказать мне такую услугу.

Да. Но обижаются-то люди на меня, сегодня два покупателя шли за мной и хотели меня вздуть.

Хо-хо! Такого сильного парня! — засмеялся Папст. К тому же ты больше никогда не приедешь в Левангер, а вот я приеду. Старый Папст всё время кочует с места на место и часто возвращается туда, где уже был. Вот так-то.

Бесспорно, Эдеварту следовало выказать старому доброму еврею благодарность и поработать на него ещё один день, но он не мог пересилить себя. Несмотря на это, они расстались друзьями; Папст похлопал его по плечу и сказал: Мы с тобой ещё обязательно встретимся! Он не предложил

Эдеварту никакой платы за его услугу, но Эдеварт и не ждал этого, он вернул крылатку с карманами и налегке отправился к себе на постоялый двор.

Август вернулся домой не в духе.

Здесь невозможно получить за вещь хорошую цену, с горечью сказал он. Даже если не запрашиваешь, всё равно приходится сбавлять цену, пока с тебя не сдерут шкуру! И что тут только за люди? Вердальцы, одно слово, да вердалец заболеет, если не собьет цену. Левангер! Он сделал гримасу. Видел ты ещё где-нибудь таких жуликов? Завтра я опять попытаюсь и, если не получу, сколько прошу, тут же уеду!

Ты продал часы царицы? — спросил Эдеварт.

Продал! Сколько, ты думаешь, мне предложили за них в этой деревне?

Часы идут?

Конечно, идут. А что?

Тогда ты сможешь продать их в Тронхейме, сказал Эдеварт.

Чтобы меня там арестовали?

Август всё видел в мрачном свете, он был недоволен и зол. Он приехал в этот торговый посёлок с пятьюстами жителями в надежде сбыть украшения и драгоценности — и вдруг такое разочарование. Правда, Август всё-таки неплохо заработал на своих золотых вещах, однако неудачи выводили его из себя, теперь о большом богатстве можно было забыть.

Утром Август пересчитал оставшиеся украшения и прикинул, сколько какое стоит по ценам Левангера, надо сказать, весьма сходным. Эдеварт купил у него за наличные маленький золотой медальон, который носят на шнурке, медальон был простенький, и Август не хотел брать за него деньги, но всё-таки взял столько, во сколько сам же и оценил его.

Оставшись один, Эдеварт оделся. У него было чувство, что ему лучше не показываться в людных местах, где его могли узнать и снова начать преследовать, однако дома ему заняться было решительно нечем — от раздумий толку мало, а читать он терпеть не мог, как раньше, так и теперь. Днём Август зашёл поесть и снова ушёл, осмелился выйти из дома и Эдеварт — дни стали короче, и уже начинало смеркаться.

Августа он нигде не нашёл, но увидел идущего впереди Папста; Папст разговаривал со всеми встречными как старый знакомый, иногда он доставал из кармана часы и показывал их то одному, то другому. Эдеварт знал теперь каждое движение его руки и почти мог угадать, что он говорит.

Неожиданно из какого-то дома вышел Август. Уж не пьян ли он? Да нет, ни капли. Но он был возбуждён, словно одержал победу. Я теперь решил ходить по домам, сказал он, с самого начала надо было так делать. Зашёл к золотых дел мастеру и продал ему две вещицы, но купить больше он не мог. Потом пошёл к аптекарю. Между прочим, я продал часы царицы.

Правда?

Август кивнул: И получил за них хорошие деньги. Их приобрела та самая дама, что купила подвенечную вуаль, она оказалась женой аптекаря; она долго не верила, что часы принадлежали русской царице, но я перекрестился, и тогда она позвала мужа. Если тебе нравятся эти часы, ради Бога, купи их, сказал он. Кажется, всё налаживается, Эдеварт, дела пошли на лад, сейчас я отправлюсь в одно местечко, здесь в Левангере живёт много офицеров и есть один богатый капитан... Что этим парням от тебя надо?

К Эдеварту подошли два вчерашних покупателя, они возмущались, что он их надул, всучил им часы, которые гроша ломаного не стоят, так им сказал часовщик, и теперь они намерены расторгнуть сделку, гони обратно деньги!

Но сегодня у Эдеварта не было в карманах часов, которые он мог бы повредить, ввязавшись в драку, поэтому он толкнул самого настырного и велел парням убираться. Если на то пошло, он не отвечает за плохие часы Папста! Его наняли, он продавал чужой товар, может, товар и в самом деле не слишком хорош, но он-то тут при чём? Сделка есть сделка. Все торговцы не больно-то щепетильны, почему же ему быть другим?

Так, переругиваясь, они шли по улице; парни кричали каждому встречному, что Эдеварт продал им томпаковые часы за серебряные и ещё пожалеет об этом! Они встретили Папста и пожаловались ему, что этот тип, который продавал тут часы, обманул их; парни вытолкнули Эдеварта вперёд и ткнули в него пальцем — вот он, полюбуйтесь!

Папст грустно покачал головой — что поделаешь мир несовершенен, — а потом начал уговаривать возмущённых парней: пусть этот торгаш убирается на все четыре стороны, чтобы и духу его здесь больше не было, нечего ему здесь делать! А вы попросите часовщика привести ваши часы в порядок, сказал он парням, это вам станет недорого, зато вы будете при часах!

Что, чинить новые часы? Да это неслыханно! — не унимались парни. Часы остановились сразу, как мы их купили, они и шли-то, только пока он тряс их!..

Да-да! Папст от души сочувствовал парням, продолжал уговаривать их и напутствовал такими словами: Нельзя покупать часы у первого встречного, покупайте только у Папста. Папст вас не обманет!

Эдеварт вернулся домой и больше уже никуда не выходил. Хватит с него! Он опять заглянул за ограду: там не было ни большого зеркала, ни золоченых вещей, там был только мир, в котором все старались обмануть друг друга...

Август вернулся в конце дня. Он продал ещё не всё, но сундучка у него уже не было, и оставшиеся украшения он рассовал по карманам. Сундучок пришлось выбросить, сказал он, так уж получилось. Ну и дыра этот город, помоги нам, Господи, поскорей выбраться отсюда! Надо уезжать, Эдеварт, и, если можно, нынче же вечером!

Вечером мы не можем уехать.

Август рассказал: Я продал тому капитану несколько дорогих вещиц, он живёт далеко за городом, и я еле выбрался оттуда. На обратном пути мне попался один большой дом, и я сунулся туда. А это оказалась школа. Чёрт меня понёс в эту школу! Ко мне вышел директор. Я объяснил, что я русский и хотел бы кое-что продать. Но он лишь мельком глянул в мой сундучок, потому как у директоров школ, сам знаешь, денег не водится. Ага, говорит, ты русский, очень интересно, садись, пожалуйста, я был директором школы в Хаммерфесте и немного знаю твой язык! И, представь себе, заговорил со мной по-русски! Чёрт бы его побрал! Я и кивал, и улыбался, и осенял себя крестным знамением, но он всё пытался что-то у меня узнать, а что я мог ответить ему? Я говорил «хотетьещё» и всякие другие хитрые слова, но он ничего не понял и покачал головой. Конечно, у меня был с собой револьвер, но не мог же я застрелить человека только за то, что он знает русский, потому я махнул рукой, захлопнул свой сундучок и хотел уйти. Однако директор загородил мне дорогу — что-то ему от меня было нужно, и я испугался, что он сдаст меня полиции. Я и сейчас этого боюсь.

А куда ты дел сундучок? — спросил Эдеварт.

Август: На бегу я выгреб из него все украшения и рассовал их по карманам, а сундучок выбросил, чтобы меня по нему не опознали. Поверь, я поступил правильно! Жаль, что я не выдал себя за малайца или сиамца, ведь я знаю и эти языки. Так ты думаешь, мы не сможем уехать сегодня?

Нет, ответил Эдеварт. Но ведь ты не совершил никакого преступления, разве не так?

Август: Какое преступление! Что я такого мог совершить? Я даже револьвер не вытащил! Август никак не мог успокоиться; он давно не ел и хотел бы поужинать, однако не осмелился покинуть постоялый двор и лёг голодный.

Друзья благополучно вернулись в Тронхейм, и на душе у Августа полегчало. Как-никак бумажник его был набит деньгами, да и поездка в общем удалась. Так в чём же дело? Не всё получилось так, как я задумал, сказал он.

Да, не всё: богатства, которым можно было бы похвастать, он не нажил. У Эдеварта желания были скромнее, но Август только презрительно фыркнул в ответ, у него были большие планы: он собирался сделать какое-нибудь выгодное приобретение, а потом продать во много раз дороже. Деньги же, вырученные на ярмарке в Левангере, сущие пустяки! Дай Бог, чтобы их хватило зиму прожить. А хозяйка лавки, которой Эдеварт отнёс дюжину коробок сигар, до сих пор не может за них расплатиться. Дюжина коробок для Августа большая потеря. Хозяйка, конечно, пыталась отдать свой долг, но... Нет, сказал Август, надо опять что-то придумать!

Давай пойдём зимой на север, предложил Эдеварт.

От удивления Август даже рот открыл, но, помолчав, сказал: И как тебе такое взбрело в голову? Да я весь мир объездил! К тому же я ещё не списан с барка, он стоит в Тронхейме и должен сделать ещё один рейс в Ригу.

Значит, ты снова пойдёшь на барке?

Да, я уже всё обдумал. Только теперь я поступлю иначе: закуплю побольше товара и сам зафрахтую целое судно. Что скажешь? То-то все удивятся! Август повеселел и опять начал хвастаться.

А как ты продашь свой товар? Даже то немногое, что у тебя было, ты с трудом продал в Левангере.

Как продам? Не тревожься, есть ведь и другие ярмарки.

Ну что ж, только смотри, не пожалел бы ты потом об этом, помолчав, сказал Эдеварт.

Но эти сдержанные слова лишь усугубили упрямство Августа: что этот птенец понимает в делах? Август сердито отвернулся от Эдеварта — да как он смеет донимать его в такую минуту и сеять сомнение в его душе!

Друзья провели вместе ещё два дня; пока барк загружали вяленой рыбой и разным другим грузом, они сходили в город и продали оставшиеся украшения, оба вели себя чинно, даже посетили церковь и музеи; они обошли весь город, и ничто не укрылось от их глаз. В гавани Август рассказал Эдеварту всё, что знал о портовых пакгаузах; вот бы Кнофф из Фусенланнета послушал сейчас, как он рассуждает о причалах!

Да, Август вёл себя чинно. Теперь, когда его бумажник был набит деньгами, он не позволял себе легкомысленных пирушек на берегу. Вот если бы денег было мало или их не было вовсе, тогда бы ему ничего не стоило за один день спустить всё своё матросское жалованье, а потом мучиться с похмелья, но ведь матросское жалованье для того и существует, его не откладывают на будущее — гулять так гулять! Бумажник с деньгами — совсем другое дело!

VII

Друзья расстались, и Эдеварт вернулся обратно в Фусенланнет, его тянуло туда, к тому же он оставил там свой мешок.

Господи, но кое-что он всё же забыл сделать в Тронхейме! Да-да, он отдал чужим людям подарки, которые вёз из Бергена своим домашним, — красивую одежду для матери, обувь и разные мелочи для сестёр, всё это он раздарил в Доппене. И ни разу за это время он не написал домой и не послал денег отцу. В Тронхейме эту оплошность можно было исправить, послав домой большой пакет, а ещё лучше, целый ящик, он же забыл об этом, иногда это всплывало в его памяти, но всякий раз он откладывал на потом и в конце концов насмерть забыл... Теперь же, вспомнив, Эдеварт аж застонал, стыд ему и позор, домашние, верно, до сих пор ждут от него весточки, отец, усталый, молчаливый, погруженный в свои мысли, мать, кроткая, терпеливая, с нежностью думающая о сыне: может, сегодня придёт от него письмо! Брат Йоаким уже конфирмовался, вот кто, надо думать, вытянулся и вырос из всей одежды, как бы он обрадовался новой куртке!..

В торговом посёлке Кноффа у Эдеварта спрашивали, останется ли он здесь? Этого Эдеварт ещё не знает, он приехал за своим мешком. Но задержался на воскресенье и понедельник. Пришёл Кнофф. Кого я вижу, ты снова у нас? — спросил он. Да, ответил Эдеварт. Больше не было сказано ни слова. Кнофф ушёл, большой и важный.

Бондарь рассказал Эдеварту; что Хокон Доппен приезжал в лавку за покупками, с виду он почти не изменился. Его попросили сыграть на гармони, но он отказался и сказал, что больше не играет. Однако когда ему поднесли выпить да ещё угостили кофе с ликёром, он долго играл в людской разные танцы. Людям было жалко Хокона, и они всячески подбадривали его: Гляди-ка, ты ещё не забыл своего искусства! Хокон остался там на ночь... Эдеварт спросил, была ли с ним жена, Лувисе Магрете? Нет, но они оба обязательно придут за покупками к Рождеству.

Миновал вторник. Наконец-то Эдеварт написал родителям письмо и отправил домой деньги. На душе у него полегчало, он был почти счастлив и в этом счастливом расположении духа пообещал, что вскоре сам приедет домой и привезёт всем подарки.

Кнофф снова пришёл к нему. Чего ты тянешь время, почему не возьмёшься за работу? — спросил он.

А куда спешить? — ответил Эдеварт.

Кнофф, мрачно: Цену себе набиваешь?

И не думаю, но...

Ладно, коротко бросил Кнофф, кто не работает, тот не ест!

Эдеварт нахмурил брови: Я у вас и не ем.

Правда? А где же ты ешь?

Я живу у бондаря и плачу за себя.

Кнофф долго молчал, наконец ему захотелось загладить свою резкость, и он сказал: Нет-нет, я не имел в виду, что ты меня объедаешь! Где ты побывал за это время? Ага, в Тронхейме и на ярмарке в Левангере! Нет, ничего плохого у меня и в мыслях не было, можешь жить у меня, как раньше. А ежели захочешь пойти на моей шхуне на Лофотены, место для тебя найдётся, и жалованье будешь получать, как все. И ещё я хотел спросить: ты пришёл оттуда, где пароход делает остановку? Как там люди, ещё живы?

По-моему, да.

А вот работы там для тебя не нашлось бы.

Я о работе не спрашивал. Я вернулся сюда за своим мешком.

Кнофф, поглощённый своей смешной навязчивой идеей: И когда только эта гнилая остановка рухнет в море!

Момент был подходящий. Эдеварт давно этого ждал, жизнь научила его пользоваться любым удобным случаем. А почему пароходы не останавливаются у вас? — спросил он.

Кнофф покачал головой, в его словах звучала горечь: Мне не разрешили!

Странно. Тогда вы сами виноваты.

Что-что? Да ты понимаешь, о чём говоришь?

Я знаю, что вам следовало сделать.

Кнофф холодно смеётся: Как будто я не сделал всё, что мог!

Вам давно следовало построить у себя пароходную пристань, сказал Эдеварт.

Минуту царило глубокое молчание. Кнофф потянулся было рукой к карману, но рука замерла в воздухе, его словно громом поразило. Построить пристань? — переспросил он.

Тогда бы пароходы останавливались у вас.

Пристань? — не понимая повторил Кнофф. Ты так считаешь? Пристань, со всем оборудованием, да?

Превосходство было на стороне Эдеварта, и он не скрывал этого: Должен признаться, меня удивляет, что вам до сих пор не пришла в голову такая простая мысль.

Пришла или не пришла... А какие у меня гарантии... я хочу сказать...

Эдеварт подробно объяснил: Судам не придётся бросать якорь на рейде, бухта достаточно глубока для всех судов, и она не замерзает. Место у вас подходящее, лавка и всякое такое, округа богатая, а старая остановка расположена на мысе, оттуда до жилья далеко. Постройте у себя пристань, а я посмотрю на тех капитанов, которые предпочтут, чтобы экспедитор приезжал к ним на лодке и чтобы их суда загружали и разгружали в открытом море в любую погоду, вместо того чтобы причалить к вашей пристани и чувствовать себя в надёжном месте.

Пошли со мной, сказал Кнофф, я хочу кое-что показать тебе...

Они спустились на берег и осмотрели место — пристань следовало построить сразу за последним пакгаузом, там было достаточно глубоко, и зафрахтованные суда обычно подходили туда с мукой и солью.

У Кноффа вновь проснулась надежда, он махнул рукой в сторону пакгауза и сказал: Я всегда думал, что пристани здесь самое место, если я когда-нибудь построю её.

Эдеварт счёл за умное промолчать. Его тешило, что Кнофф по дороге обратно в усадьбу был обходителен и смотрел на него уже другими глазами. Эдеварт решил закрепить свою победу и завёл речь о типах пристаней и материалах, которые потребуются, ведь одна пристань отличается от другой, можно построить каменную пристань, а можно и деревянную...

Каменную! — сказал Кнофф. Каменная будет солиднее.

Но и дороже!

Кнофф махнул рукой: Говорю тебе, каменная солиднее! Послушай, если ты согласишься пойти на Лофотены на моей шхуне, то с сегодняшнего дня я буду платить тебе жалованье матроса. И ты съедешь от бондаря, мои люди должны жить у меня! Скоро Рождество, а после Рождества и Нового года до отправления на Лофотены останется всего ничего. Ну как, по рукам?

По рукам, ответил Эдеварт.

Он задумал стать здесь своим человеком и стал. Зачем? А ни за чем, просто, чтобы быть здесь, дышать здешним воздухом; воспоминания овладели им с новой силой.

Ему поручали то одно дело, то другое, что придётся, однако никто не упрекал его, если он бездельничал. Когда началась рождественская торговля, его поставили помощником приказчика в большой лавке Кноффа, в письме он был слаб, зато чертовски быстро считал в уме, а как раз это от него и требовалось, кроме того, он умел ладить с людьми, был хорошо одет и носил два золотых кольца, одно попроще, а другое в виде змейки, три раза обвившейся вокруг пальца, — словом, он вполне соответствовал своему месту. Теперь он с другими приказчиками ел в столовой вместе с хозяином и его домочадцами.

Столь быстрый взлёт радовал Эдеварта.

И вот наконец однажды он увидел Лувисе Магрете. Она была с мужем. Они пришли пешком, проделав в непогоду весь этот долгий и нелёгкий путь. Ноги у Лувисе Магрете были по колено в снегу, на плечах тоже лежал снег. Было непривычно видеть её такой закутанной, она казалась чужой, в ней не осталось ничего детского и привлекательного. Эдеварт поклонился ей, как и всем покупателям, и только потом узнал её. Хокон Доппен тоже показался ему незнакомым и совсем непохожим на свой портрет, что висел у него дома, тем не менее он был видный мужчина, что правда, то правда, и к тому же кудрявый.

Вот не думала, что увижу тебя здесь! — сказала Лувисе Магрете. Она держалась просто и непосредственно, и Эдеварт сразу узнал её голос, но голова была обмотана шалью, на руках шерстяные варежки, и вообще вся эта одежда поверх платья, поверх безрукавки, которую он подарил ей...

Кто это? — спросил муж. И когда Лувисе Магрете объяснила ему, кто такой Эдеварт, он повернулся к нему: Так это ты работал у меня в усадьбе? И как же с тобой за это рассчитались?

Что ты имеешь в виду?

Я спросил, как с тобой рассчитались?

Меня кормили, ответил Эдеварт.

Лувисе Магрете: Верно, я его кормила.

Хокон: Кормила... Только кормила?

Эдеварт уже немного пришёл в себя и сказал: А большего я и не просил. Я тогда ходил по усадьбам и был рад, если мне удавалось поработать за кусок хлеба.

Хокон как будто сдался, однако сказал жене шутливым тоном, но не без колкости: И что же такого дельного он совершил, этот красавец?

Прошу тебя, перестань! — тихо попросила Лувисе Магрете.

Они выбирали товары и складывали покупки каждый в свой мешок, негромко разговаривая друг с другом. Эдеварт спросил про детей. Вскоре Хокон встретил среди покупателей знакомых и разговорился с ними. Эдеварт и Лувисе Магрете ходили вдоль прилавка, и он доставал то, что она просила, наконец они оказались в углу лавки и остались с глазу на глаз, но говорили только о покупках и даже шепотом не произнесли ни одного запретного слова. Куда исчезло то чудо, что случилось с ними, неужели оба уже не помнят, чем они стали друг для друга? Наконец Эдеварт спросил: У тебя всё в порядке?

Она быстро оглянулась: Его нет, он вышел! Да, спасибо, у меня всё в порядке!

Что он сказал, когда узнал, что я живу здесь?

Она: Прости, мне надо приглядеть за ним...

Нет! Подожди, Лувисе Магрете, я так ждал тебя.

Она грустно покачала головой, но не проронила ни слова.

У меня есть для тебя одна вещица...

Ты тут, верно, всякого наслушался про него? — спросила она.

Да, ответил Эдеварт.

Но его помиловали, быстро сказала она, он так хорошо вёл себя, что ему сократили срок на целый год. Ведь это много?

Немало, безразлично ответил Эдеварт.

Только бы ему сейчас не поднесли выпить! — с тревогой сказала она.

Эдеварт: Он вроде разговаривал с какой-то девушкой? Такая рыжая... Она-то его не напоит.

Да-да, я её знаю, неподходящая для него компания, сказала Лувисе Магрете.

Оставь их! Эдеварт пошарил в кармане. У меня тут есть одна вещица...

Нет-нет, мне ничего не надо, я боюсь. Обожди минутку, я только гляну, где они там, и вернусь.

Она выбежала на улицу, Эдеварт проводил её задумчивым взглядом, он был спокоен, но, Господи, куда же всё-таки исчезло то чудо? Суровое обхождение Лувисе Магрете было для него неожиданностью, оно причинило боль, эта встреча как будто лишила Эдеварта всех его заслуг, он опять стал ничем. Эдеварт выдвинул из прилавка ящик и присел на его край.

Вернувшись, она сказала с облегчением: Нет, он там с товарищами... Покажи мне какие-нибудь бусы или шелковую ленту. Я обещала дочке.

Эдеварт показал сначала одно, потом другое, он был словно за тридевять земель отсюда и почти не разговаривал с Лувисе Магрете, только называл цены. Чтобы расплатиться, она пошла за мужем. Вернулись они вместе, Лувисе Магрете была вполне спокойна, хотя Хокон, похоже, уже немало выпил.

Поначалу он держался добродушно и даже шутил с женой, но потом сказал: Ну, ты уже всё купила, а я ещё нет. Покажи-ка мне трубки.

Эдеварт принёс трубки, много трубок, чтобы Хокон мог выбрать.

Хокон: Ещё пару слов, приятель, так ты ни в чём передо мной не провинился? Или как?

Эдеварт молчал.

Ты уже выбрал трубку? — спросила Лувисе Магрете.

Эти трубки никуда не годятся, ответил Хокон. Выбери сама!

Возьми эту, посоветовала она.

Ну, раз ты так считаешь! Потом повернулся к Эдеварту: Я возьму эту трубку, если ты сбросишь на неё цену. И ещё марку[19] табака «Вирджиния». И считай, что ты от меня легко отделался. Небось рад-радешенек?

Эдеварт молчал.

Скажи хотя бы, сколько я за всё должен?

Эдеварт назвал сумму.

Гляди-ка! А мне показалось, что ты вообще ни в чём не смыслишь, всё молчишь да молчишь. Лувисе Магрете, он и дома всё время молчал?

Прошу тебя, образумься, тихо сказала она.

Образумиться? Почему он мне не отвечает? Он ведь был у меня работником!..

Хватит, заплати за покупки, велела она, и пошли домой!

Хокон не спеша расплатился, счёт был длинный, на много мелких покупок, Эдеварт всё держал в уме, но этот пьяный человек потребовал, чтобы он несколько раз пересчитал всё заново. Посреди подсчёта Хокон спросил: Так, значит, ничего худого ты не сделал? А?

Эдеварт отвернулся от Хокона и занялся другим покупателем...

Вечером, когда лавку закрыли, он отправился домой. Путь его лежал мимо людской, откуда слышались звуки гармони, там танцевали, в дверях стояла Лувисе Магрете. Видно, хозяева Доппена так и не ушли домой. Эдеварт хотел пройти мимо, на душе у него было пусто, и ему не о чем было говорить с ней.

Она пошла за ним: Мы остались до утра, он обещал весь вечер играть. Но это не страшно, соседка присмотрит за детьми. Кажется, ты сказал, что у тебя для меня что-то есть? Но я очень боюсь. Ты так добр ко мне, но я боюсь. А что это? Может, это твоя фотография?..

А ты бы её взяла?

Ну, ты ведь сам понимаешь...

Нет, это не фотография, сказал Эдеварт. Её у меня нет.

Правда? Боже милостивый, какой же ты был добрый!

Я был так влюблён в тебя, сказал он неожиданно для самого себя.

Она грустно покачала головой и промолчала.

Он: Неужели ты всё забыла, что было между нами, как ты отдалась мне, и всё остальное, неужели забыла?

Я не могу здесь стоять, шепнула Лувисе Магрете и испуганно огляделась по сторонам.

И ты даже не помнишь, что сказала мне на другое утро?

А что я сказала?

Что хотела бы, чтобы я подольше остался с тобой.

Она вздохнула: Да, но ведь он вернулся домой, сам понимаешь, мы не могли бы... Нет-нет, мне пора.

Ну что ж. Эдеварт был обижен. Ступай к своему мужу!

Она нахмурилась: Он вовсе не такой плохой, как ты думаешь, Эдеварт. Тебе следовало быть с ним помягче, поговорить с ним, поладить...

Эдеварт побелел, его охватило бешенство. Плевать я хотел на него! Пусть только сунется ко мне!

Нет-нет, Эдеварт, берегись его, слышишь! Я так боюсь!

Ха-ха! Я знаю, он любит пускать в ход нож...

Но тогда он был пьяный, она пыталась оправдать мужа, и не забывай, он сделал это ради меня, ты, верно, слышал. Он не хотел никого убивать, тот человек подтвердил это перед смертью, он сказал, что сам раздразнил Хокона. И поклялся в том перед Богом.

Эдеварт, с прежней горечью: Мне уже надоело стоять здесь и говорить о нём. До твоего мужа мне нет ровно никакого дела, так ему и передай!

Эдеварт, прошу тебя, ты был всегда так добр ко мне! Лувисе Магрете положила руку ему на плечо. Ты скоро полюбишь другую девушку и забудешь меня... Вон он! — испуганно шепнула она и побежала к людской.

Выйдя из дома, Хокон спросил, с кем она разговаривала, Эдеварт не слышал ответа Лувисе Магрете, но из сеней падал свет, и он увидел, что Хокон вырвался из рук жены и идёт к нему.

Их драка была короткой, они молча, как безумные налетели друг на друга, и неуправляемое бешенство Эдеварта решило исход: он быстро справился с противником, пустив в ход свой обычный приём — подножку и удар кулаком в ухо, Хокон скорчился на снегу.

Лувисе Магрете позвала людей, они выбежали из дома и окружили Эдеварта и Хокона, но опоздали и лишились занятного зрелища. Их взгляды не предвещали Эдеварту добра: этот пришлый нурланнец слишком быстро возвысился в их посёлке, от простого работника до приказчика в лавке, а теперь вот сбил с ног гармониста и испортил им танцы, они приняли сторону Хокона, как-никак, а он свой, местный, и стали угрожать Эдеварту. Это его не испугало, он не отступил ни на шаг, но один парень из посёлка подошёл к нему слишком близко, и Эдеварт ударил его. Все они были пьяны, в том числе и Хокон Доппен, руки и ноги не слушались его, иначе он постоял бы за себя, наконец Хокон кое-как встал и смущённо засмеялся. Лувисе Магрете стряхнула с него снег.

Мы с тобой ещё потолкуем! — крикнул он Эдеварту; за те минуты, что он лежал л снегу, Хокон почти протрезвел, разозлился и теперь опять начал махать кулаками. Лувисе Магрете закричала, кто-то из друзей пытался образумить Хокона, поднялся шум, но Эдеварт не двигался с места и молчал.

Что тут происходит? — раздался вдруг чей-то голос. Это был Кнофф. Он внимательно оглядывал собравшихся.

Всё в порядке, ответили ему. Но кое-кто счёл, что лучше сказать хозяину правду, ведь он сам возвысил этого чужака и наверняка покровительствует ему: Да это всё Хокон Доппен затеял, ничего страшного.

Кнофф глянул на Хокона: Если хочешь остаться здесь до утра, ступай спать!

Могу хоть сегодня уйти домой! — сердито ответил Хокон.

Твоя воля! — сказал Кнофф и отвернулся.

Уважение к хозяину не позволило никому его ослушаться, Хокона увели спать, и в усадьбе воцарился покой.

Эдеварт долго бродил по усадьбе, всё было залито лунным светом. После всех событий этого дня ему бы тоже стоило пойти и лечь, но в некоторых домах ещё горел свет, в том числе и в небольшом доме, где обычно находили приют оставшиеся на ночь покупатели. Что это означало? Да только то, что было ещё не поздно, и Эдеварт ещё не потерял надежду, что Лувисе Магрете выйдет из дома и поговорит с ним. Он так хотел этого, так ждал её! Но Лувисе Магрете сидит небось там сейчас со своим мужем и даже не собирается выходить на улицу. А коли и выйдет? Неужели он думает, будто она одобрит то, что он проучил её мужа? Она даже не оценила его мужества, всё было напрасно.

Нет, он для неё больше ничего не значил. Август сказал бы: скатертью дорога, и дело с концом, Эдеварт же, человек нежного склада, горевал, и ему было жаль себя. Возбуждение сменилось бессилием, и он стал думать, что Лувисе Магрете, верно, греется сейчас у печки, дым из трубы, правда, не шёл, но сегодня она промочила ноги, и юбка у неё тоже была мокрая от снега, нужно же ей высушить своё платье.

Покойной ночи! — мысленно сказал он ей и ушёл.

Ему захотелось спуститься к пакгаузам. Что он здесь делает, в этом чужом посёлке? Он мог бы жить сейчас дома, в Поллене, и отправиться зимой на Лофотены или летом в Вестеролен на лов сайды, он мог бы войти в артель и запирать сельдь в заливах, мог бы отправиться на лов в Финнмарк, мог бы заняться чем угодно и радоваться жизни. А потом женился бы на юной Рагне и жил в доме своих родителей, держал скот, выращивал картофель и сеял ячмень для своей семьи — и не нужно было бы ему бродить зимними вечерами, как сейчас, терзаясь мукой и любовью...

От беспросветного одиночества в Эдеварте вспыхнула тоска по дому, ему захотелось вернуться в Поллен, пусть его родное селение было бедное, но как там светло и прекрасно летом, сколько там хюльдр[20] и водяных, а зимой можно услышать старинные предания, нет на земле другого такого места! А как дивно смеялась Рагна, когда была маленькой, впрочем, и подростком тоже, да там все дети хорошели, когда смеялись, и опять-таки если подумать, то больше нигде в мире нет таких изумительных гор, как у него на родине. Уже в марте туда прилетают скворцы, вскоре после них — серые гуси, этот волшебный плуг из птичьего гомона и крыльев, бороздящий небо, перед которым отец и мать научили его замирать и снимать шапку! Боже, как ему хотелось домой, домой, он пойдёт на север на шхуне Кноффа и с Лофотенов вернётся в Поллен, тогда он будет там всего через два месяца. В лесу уже будут линять заяц и куропатка, и ручьи вздуются от воды подо льдом, и на вербе опушатся почки... А как называются эти птахи, что кружат вокруг домов, на юге он таких не встречал, серо-желтые, неприметные и до смешного маленькие? Эдеварта охватило горячее сострадание к этим крохам, как голодно им, верно, бывает зимой; он заметил, что плачет, и сердито сказал себе: Какие-то жалкие птицы, да мне безразлично, есть они там, дома, или их давно уже нет. Это всего лишь воробьи и овсянки, мусор, а не птицы, слышишь!

Эдеварт громко шмыгнул носом и запел, чтобы подбодрить себя. Вы так поздно гуляете, да ещё и поете? — вдруг спросил у него кто-то.

Он уже вернулся в усадьбу, и возле людской его остановила экономка Эллингсен. Экономка была в меховой шубке и, судя по её раскрасневшемуся лицу, уже давно вышла из дому; кого, интересно, она тут поджидает и догадалась ли, что с ним творится?

Да, хожу и пою, ответил он. Хотел проверить, заперты ли пакгаузы, и спустился на берег. А вот вы почему так поздно не спите?

Вышла подышать свежим воздухом. Я ведь целый день кручусь в доме.

Он хотел пройти мимо неё.

Здесь был какой-то скандал, сказала она. Вы, стало быть, искали этого Хокона Доппена? Никакого скандала не было.

Был, клянусь Богом! Видно, вы отчаянный человек, если затеяли с ним драку!

Он глуп, да к тому же напился, ответил Эдеварт, но внутри себя весь расцвёл от похвалы экономки. Хоть один человек здесь оценил его! А эта йомфру Эллингсен не так уж плоха: молодая, работящая, одна заправляет таким большим хозяйством и распоряжается прислугой. Не очень красива? Но у неё ладная, статная фигура, высокая грудь, круглые карие глаза, а сейчас она ещё надушилась приятными духами, Эдеварт с удовольствием вдыхал их аромат.

Берегитесь его, сказала она. Вам известно, что он однажды натворил?

Да, равнодушно ответил Эдеварт и прибавил заносчиво: Только я его не боюсь.

Экономка: Ведь вы знакомы с его женой? Гм... я недолго работал у неё осенью. Помогал ей по хозяйству.

Она вам нравится?

Похоже, экономка что-то разнюхивала, она наверняка следила за ним, видела, как он разговаривал с Лувисе Магрете, и, может быть, даже наблюдала из окна за дракой. Нравится, мне? — переспросил он. Мне её просто жаль. Только не думайте, что она жалуется, она никогда слова дурного не сказала о своём муже.

Да вы совсем замёрзли, сказала экономка. Ну-ка, разрешите!.. Она хотела прикрыть его полой своей шубки, но он со смехом уклонился, тогда она предложила ему пойти домой и вообще была очень заботлива. Ступайте спать, сказала она. Я провожу вас. А у двери эта йомфру Эллингсен, эта весёлая бестия сказала ему: Доброй ночи! Вы не пригласите меня зайти?

Он даже рот раскрыл от удивления: Что?..

Ха-ха-ха! — засмеялась она и ушла.

Под утро Эдеварт проснулся, оттого что кто-то бросил снежок в его окно. Он и его друг пекарь вскочили и выглянули в окно, но там никого не было — месяц зашёл за гору, а утро ещё не наступило. Эдеварт поспешно натянул на себя первое, что попалось под руку, и выбежал во двор; он был так влюблён, так тосковал, что в нём снова вспыхнула надежда. И он не ошибся, Лувисе Магрете ждала его за углом дома, дрожала от страха, но ждала.

Пожалуйста, не спи, сказала она.

Я и не сплю, Эдеварт был удивлён.

Понимаешь, он совсем спятил от вина.

Ты позвала меня, чтобы предупредить? — спросил он с благодарностью. Хотела меня спасти?

Нет. Впрочем, да, и это тоже, но... Не спи, пожалуйста. Я так боюсь! Она помедлила и побежала к дому, где ночевала вместе с мужем.

Всё ясно, она хотела спасти не его, а своего мужа, чтобы тот снова не натворил беды, не хотела, чтобы он ещё раз угодил в тюрьму! Эдеварт вернулся к себе, остаток ночи он пролежал без сна и окончательно решил, что покинет это злосчастное место и вернётся в Поллен, как только представится такая возможность. Незадолго до этого Эдеварт получил письмо от отца, который благодарил его за присланные деньги: такая великодушная помощь, щедрый дар, теперь они обеспечены едой на всю зиму и сделали на сарае новую крышу из дерна, старая протекала, осталось и на платьица для сестёр, которые Юсефине из Клейвы им уже сшила, она такая мастерица. Письмо было написано Йоакимом, он-то был мастер и писать и читать, не чета Эдеварту — веснушчатый, смышленый, в борьбе и подножках ему тоже не было равных. О себе Йоаким написал, что идёт с артелью Каролуса на Лофотены, а потом хотел бы попытать счастья с неводом, если, понятно, пойдёт сельдь. Четвёртого августа ему стукнуло четырнадцать, но он уже конфирмовался, раньше своих сверстников, и теперь на Лофотенах у него будет полный пай...

Да-да, Йоаким хороший малый, в нём Эдеварт не сомневался, вот кто не увязнет в мечтах и жалких выдумках и найдёт своё место в жизни.

Утром Эдеварт встал за прилавок, покупателей было мало. Лувисе Магрете и её мужа он увидел в длинном коридоре лавки, где стояли печи, заступы и всякий скобяной товар, она держала его за руку и, похоже, хотела увести прочь, но Хокон всё-таки вошёл в лавку и остановился перед прилавком. Мешок он опустил на пол. Мы уходим домой, сказала Лувисе Магрете, но вчера мы забыли кое-что взять.

Хокон явно проспался, вид у него был пристыженный, глаза красные, он угрюмо попросил то, что они забыли купить, и расплатился без лишних слов. В лавку вошла рыжеволосая девушка, с которой Хокон разговаривал накануне, и один из помощников приказчика занялся с нею; увидев девушку, Лувисе Магрете побледнела и встала между нею и Хоконом, иначе как неприязнью и глупой ревностью её поведение было не объяснить.

Эдеварт невольно проникся жалостью к Хокону; ночью он думал, что, пожалуй, Хокон Доппен просто приревновал к нему свою жену, потому и выказал такую враждебность, он и сам бы не меньше озлился в таких обстоятельствах. Как-никак, а он провёл в доме Лувисе Магрете несколько недель и уехал лишь дня за два до возвращения Хокона. У Хокона были причины сердиться.

Быстро ты вчера ушла с танцев! — обратился Хокон к рыжеволосой девушке.

Да. Она улыбнулась. А что, стоило остаться? Спроси у этого, с золотыми кольцами! Лувисе Магрете: Не надо, пожалуйста! Хокон послушно сбавил тон, но всё же повернулся к Эдеварту: Никак мы вчера с тобой повздорили, приятель? Эдеварту всё ещё было жаль Хокона, и он буркнул: Не о чем говорить!

Ответ Эдеварта разозлил Хокона, в тот день на него никто не мог угодить, тем более что рыжеволосая девушка стояла рядом и всё слышала. Слова, что об их вчерашней драке и говорить нечего, ранили его мужскую гордость, недоставало ещё, чтобы этот добряк Эдеварт и эта рыжая решили, что с ним всегда легко справиться, как вчера. Он спросил: Но ведь что-то всё-таки было, верно?

Эдеварт не ответил.

А то ли ещё будет! — сказал Хокон и засмеялся рыжеволосой девушке.

Лувисе Магрете: Ну, мы готовы!

Хокон посмотрел на неё: Да-да, Лувисе Магрете, я был тебе плохим мужем, ты заслуживаешь лучшего, и я не такой щеголь, у меня нет четырёх золотых колец, которые я мог бы выставлять напоказ, как некоторые, не буду называть имён...

Господи, Хокон, не надо! — простонала она.

Хокон быстро взвалил мешок на плечо и вместе с женой вышел за дверь. Эдеварт слышал, как он говорил, идя к двери: Я только хотел спросить у него, носил ли он свои золотые кольца, когда работал у меня.

Закончилась рождественская торговля, миновало Рождество, и январь, и часть февраля. Теперь Эдеварту поручили осмотреть шхуну и подготовить её к плаванию. Кто же у вас шкипер? — спросил он. Должен приехать один человек, ответил Кнофф.

У Кноффа не было времени заниматься такими мелочами, должен приехать один человек, а уж приедет или не приедет... Кнофф был занят. Он собрал всех своих лошадей, нанял ещё лошадей в посёлке и велел возить камни с полей; камень за камнем, много больших каменных глыб было свезено к самому концу причала — они должны были лечь в основание пристани. Кнофф радовался зимней дороге с морозом и снегом и устойчивой погоде, лучшей погоды для строительства пристани и пожелать было трудно — камни укладывали друг на друга по прямой линии, платформа, поднимающаяся над водой, должна была иметь пятнадцать локтей в вышину, не считая той части, что будет скрыта под водой, специально для этих работ выписали водолазов из Тронхейма; кроме того, там трудились каменщики, ремесленники, работал большой подъёмный кран, паром и телеги. Расходы? О, они были огромны! Кнофф уже получил некоторое представление об ожидавших его расходах, когда по субботам расплачивался с десятью возчиками, возившими на своих лошадях камень, и с десятью работниками, которые взрывали в горах скалы, распиливали каменные глыбы и укладывали их на сани.

Когда судам пришло время отправляться на Лофотены, Эдеварту поручили набрать команду для шхуны. Это должен делать шкипер, возразил он. Кнофф согласился с ним, но шкипер не приехал, тот человек, которого он прочил в шкиперы, прислал отказ, и у Кноффа остался один выход: назначить шкипером Эдеварта. Этого я не могу, сказал Эдеварт. Кнофф взглянул на свои часы, у него было мало времени, но пришлось объяснить: Ты просто поведёшь шхуну за галеасом, а галеас поведёт мой старый шкипер. Разве ты не говорил, что тебе приходилось покупать рыбу на Лофотенах? Вот и хорошо, закупишь рыбу, деньги получишь у шкипера галеаса, советуйся с ним во всём. На новые возражения Эдеварта Кнофф только сказал: Ты же не хочешь, чтобы шхуна осталась дома? Нет, но... Недосуг мне толковать тут с тобой, поведёшь шхуну и баста!

Эдеварту предложили почётную должность, и больше он не отказывался. Само собой, Август научил его водить шхуну, иначе и быть не могло; и читать карту, насколько это требовалось для поездки на Лофотены, Эдеварт тоже мог, вот он и решил отважиться на такое путешествие.

Он нашёл Кноффа и спросил: У вас в пакгаузе висит старый невод для сельди, на что он вам?

Невод для сельди? А почему ты спросил о нём?

Я бы взял его.

Кнофф думал недолго. Бери, сказал он. О цене мы столкуемся потом.

Хозяин снова оказал ему доверие, не каждый получил бы невод для сельди под честное слово. Но и не каждому, как Эдеварту, пришла бы в голову блестящая мысль построить пристань.

Шли последние дни, за всем приходилось следить, и провиант, и бочка со спиртным, и хлеб, и бочонки с солью доставлялись на борт. Эдеварту предстояло по-доброму проститься с экономкой Эллингсен, избежать этого было невозможно, ведь он несколько раз дружески разговаривал с нею за последнее время, и чёрт её знает почему, но экономка придавала особое значение этой дружбе, словно ей предстояло длиться вечно. Эдеварт вовсе и не думал об экономке, он не был влюблён в неё, однако немало гордился тем, что такая женщина не гнушается иметь с ним дело и что в лавке она не замечает других приказчиков, а смотрит только на него. Это придавало ему уважения к себе.

Он быстро сошёлся со шкипером галеаса Нуремом, седым, пожилым, весьма состоятельным человеком, в селении у него была небольшая усадьба. Шкипер пригласил Эдеварта к себе домой, и Эдеварт прогостил у него целые сутки, на угощение шкипер не поскупился. Уже позже, на Лофотенах, Эдеварт уразумел, что именно крылось за этим гостеприимством. У шкипера были только сыновья, он не искал жениха для дочери, но хотел заручиться дружбой Эдеварта с другой целью.

Наконец они отправились в путь, впереди шёл галеас, шхуна под названием «Хермине» — шкипер Эдеварт Андреассен — следовала за ним. Это было проще простого, ясная погода, звёзды, безделье. Эдеварт побывал в Будё и купил новые подарки для своих домашних: платье с безрукавкой для матери, обувь и разные мелочи для остальных, слов нет, до чего приятно было держать в руках эти вещи и воображать себе, как их примут дома, сёстры, конечно, благодарно вложат свои ручонки в его ладонь.

Добрых три недели шли они до Лофотенов, потому как погода была тихая и безветренная, наконец они добрались до Скорвена, старого, богатого селения на Лофотенах. Эдеварту уже случалось бывать в нём. Промысел только-только начался, мало рыбаков и мало покупателей. Кнофф приказал им всё время узнавать, как идёт лов и на Западных Лофотенах, и, если там рыбы больше, отправиться туда.

Когда на Лофотены прибыл Каролус со своей артелью и на своём карбасе, сердце Эдеварта дрогнуло, ведь все они были знакомые и соседи из Поллена; его брат Йоаким стал совсем взрослым парнем, он унаследовал тяжёлые отцовские кулаки, а вот своим круглым конопатым лицом не походил ни на кого. Встреча с Эдевартом удивила всех, полленцы не верили своим глазам: Эдеварт — шкипер на чужой шхуне и будет скупать их рыбу, да это даже в голове не укладывалось, как же так получается? Уж не свалилось ли на него наследство от какого-нибудь богатого дядюшки, или ему посчастливилось побывать в самой земле Ханаанской? Вся артель явилась к нему на борт, и он всех угощал и поил. С артелью пришёл на Лофотены и Теодор, тот самый, с грыжей, -что ходил с Августом и Эдевартом в Берген и потому считал себя в морском деле опытнее других, Теодор говорил всем об Эдеварте: Он парень не промах, я видел его в море! Теодор спросил об Августе. Что Август, ответил Эдеварт, Август колдун, оставь его в море на голой шхере, у него тут же вырастут крылья и он перелетит на сушу! То он был в Риге, а то уже в Левангере, и с каждым разом становится всё богаче и богаче! Рыбаки с большим удивлением разглядывали снаряжение Эдеварта, ему даже пришлось показать им своё золотое кольцо в виде змейки, три раза обвившейся вокруг пальца. Вот что значит повидать мир и стать большим человеком! — сказал Каролус. Один из его артели, старый Мартинус, который всю жизнь был шкотовым матросом на карбасе, поддакнул ему: Да-да, Каролус, ты вот стал у нас в Поллене старостой, важным человеком, и все считают, ты многого добился, а что мы? Ничтожество, прах!

Они полюбопытствовали, не думает ли Эдеварт сушить свою рыбу в Поллене, да, есть у него такое намерение. А сколько он собирается платить за день, спросили они, и он ответил, что платить будет столько же, сколько платят в других местах, где сушат рыбу. На этом они поблагодарили его за угощение и ушли.

Йоаким остался на шхуне, он рассказал Эдеварту о родных и ещё раз поблагодарил брата за присланные домой деньги, теперь на сарае новая крыша, а девочки ходят в церковь в нарядных платьях. Мать всю зиму хворала, да и нынче, когда Йоаким уезжал из дому, она лежала в постели, но сама она говорит, что это неопасно. Отец здоров и зимой однажды прошёл вдоль всей телеграфной линии. А так в Поллене перемен никаких нет, впрочем, старостой у нас теперь Каролус, потому как прежний староста, лавочник, хотел, чтобы мы построили дорогу, а Каролус полагал, что мы этого не потянем, вот его и выбрали старостой. Но у самого Каролуса дома не всё ладно, сказал Йоаким, его жена стала чудить.

Как же она чудит? — поинтересовался Эдеварт.

Разговаривает вслух сама с собой, стала вроде дурочки, люди полагают, что без нечистого тут не обошлось.

Ане Мария?

Да, кто бы мог подумать, что с ней такое случится? — воскликнул Йоаким. Всегда такая гордая, самостоятельная, зимой, когда мужчины уходили на Лофотены, ей ничего не стоило самой зарезать теленка. Люди в толк не возьмут, что с ней сталось. Ей всё слышатся крики с болота; это, мол, Скору кричит, душа его никак не обретёт покой, говорит она. Когда Каролус вернулся домой и стал старостой, она велела ему снарядить всех мужчин, чтобы они перекопали болото и нашли Скору. Уж так она близко к сердцу приняла гибель Скору, хотя и сделала всё, что было в её силах, чтобы спасти его. Нет, Каролусу сейчас нелегко, он и на Лофотены боялся идти, как её оставишь одну...

Эдеварт показал брату вещи, которые намеревался весной, когда вернётся домой, подарить родным, Йоакиму он тут же отдал блестящий нож в ножнах, а потом отвёл его в трюм и показал ему невод. Бери, коли хочешь! — сказал он.

Как это, бери? Йоаким растерялся и начал перебирать невод; большой, тёмный, он высился горой — настоящий невод для сельди. Как же это?.. Я не могу!..

Он твой! Эдеварта распирало от гордости.

Йоаким, не в силах опомниться: Господи, ну и брата ты мне послал!

Они засмеялись, на глазах у них блестели слёзы, оба были взволнованны. Юный Йоаким представил себе такую картину: он хозяин невода, вокруг него взрослые мужчины, и он каждому указывает его место, теперь он может загородить неводом пролив и запереть в нём невиданное богатство, половина взятой сельди, по обычаю, принадлежит хозяину невода... Братья потолковали о неводе — какова его длина, откуда он взялся, сколько стоит; Йоакиму хотелось тут же забрать его с собой, но невод для сельди не носовой платок, его в кармане не унесёшь, в конце концов они порешили, что его заберёт Каролус на своём карбасе. А пока суд да дело, они сняли на берегу сарай, чтобы хранить там невод.

Дни шли, промысел был не слишком удачен, да и погода всё время менялась. У Эдеварта всё было готово: место для разделки рыбы, бочки для рыбьего жира, соль, один из его людей, раздельщик, каждый день проверял свои ножи. Но рыбы по-прежнему почти не было. Эдеварт скупал всю, какую мог, но она едва покрывала дно трюма.

Однажды к Эдеварту пришёл шкипер Нурем и сказал, что получено сообщение с запада — там рыбы не больше, чем здесь, но зато нет и закупщиков, и он считает, что одному из них стоит попытать счастья на западе, по его мнению, лучше пойти галеасу. Шкипер оставил Эдеварту денег, он был по-отечески добр и заботлив. Между прочим, он хотел бы кое-что сказать Эдеварту... сказать своему молодому другу... надо кое о чём договориться, так, пустяки, ничего важного, но... Он давно работает на Кноффа, уже двенадцать лет покупает для него рыбу, и всегда всё обходилось, вот и нынче им следует показать, что они не глупее других шкиперов и не упустят своей выгоды — одно судно даёт на шиллинг больше, другое — на шиллинг меньше, судовладельцу не под силу уследить за ценами, они меняются день ото дня, а у Кноффа и своих дел хватает...

Словом, шкипер Нурем хотел узнать у Эдеварта, не договорятся ли они, чтобы самую малость обмануть Кноффа на закупке рыбы, что думает на сей счёт его молодой друг?

Поначалу Эдеварт не знал, что и сказать.

Вся хитрость в том, что если им удастся купить рыбу на два шиллинга подешевле, то эти два шиллинга они положат себе в карман, понятно?

Понятно, сказал Эдеварт. Но разве рыба может вдруг оказаться на два шиллинга дешевле? Да никогда. На каждый день своя цена.

Верно. Нурем был поражён такой неопытностью. Но ведь мы сами и назначаем цену на каждый день, что нам стоит поднять её на два шиллинга, чтобы и нам тоже кое-что перепало?

Ах вон оно что! Эдеварт вспомнил, как Август, его товарищ, говорил, что при закупке рыбы можно позаботиться и о себе; выходит, этот способ давно известен, и Август знал о нём, а уж Август дока в таких делах.

Вот и договорились, продолжал Нурем. Кнофф не станет узнавать у других закупщиков, сколько они отдали за рыбу в такой-то или такой-то день, а коли и спросит, то наверняка получит от других шкиперов тот же самый ответ, потому что все шкиперы поступают так же, они-то меня этому и научили.

Ну, коли все так делают!.. Эдеварт сдался.

Всё будет хорошо, считал Нурем, этот пожилой, всеми уважаемый шкипер и состоятельный землевладелец. Нужно только договориться между собой и писать одну и ту же цену. А то, что их суда теперь разделятся и галеас пойдёт на запад, им только на руку, лишь бы цены на рыбу не слишком отличались одна от другой.

Перед уходом шкипер Нурем пожал руку своему дорогому молодому другу, и Эдеварт принял это как своего рода клятву в верности. А что ему ещё оставалось? Если он сообщит об этом плане хозяину, ему наверняка не поверят — Нурем уже давно работает на Кноффа, и с чего это Эдеварту быть лучше всех остальных, с чего он станет мешать самому себе? Ясное дело, Нурем хитрец, дружбу и гостеприимство, оказанное им Эдеварту, он использовал для того, чтобы втянуть его в свои махинации.

Таковы люди.

Наконец рыба пошла всерьёз и шла некоторое время; Эдеварт всё покупал и покупал, и благословенные шиллинги уютно чувствовали себя в потайном ящике стола, аккурат до середины марта, когда разразился шторм и остановил промысел. Штормовое предупреждение оставалось поднятым три дня.

Люди долго потом вспоминали тот шторм, погода на равноденствие словно сошла с ума, ветер сотрясал землю и перепугал людей. Началось с небывалого в тех местах затишья: всё словно вымерло, даже морские птицы молчали, мир походил на спеленатого ребёнка. Эта тягостная неподвижность была хуже всего, она не позволяла думать ни о чём другом, людей давило это бессмысленное ожидание. На двенадцать часов миропорядок по какой-то причине нарушился, и одного этого сбоя было бы достаточно, чтобы души не выстояли, — но вот вздрогнул стебелек на дерновой крыше рыбацкой избушки, вздохнул ветер, тишина даёт течь, море опять оживает, вдали что-то возникает... что-то приближается, как шлейф, как шумный поток, приближается, приближается, вступает одна труба, её голос пробуждает другие трубы, звучат трубы, тромбоны и органы, они ревут, воют и неистовствуют. За два часа море превращается в белый ад.

Люди не пострадали, у них было двенадцать часов, чтобы спасти снасти и укрепить тросами крыши домов и рыбацких избушек. Третий день оказался самым тяжёлым, грохот моря не умолкал ни на минуту, месяц, бегущий среди туч, напоминал раскосый глаз. Наконец штормовое предупреждение сняли.

Только через неделю промысел начал налаживаться, отчасти в том была вина и самих рыбаков. Они пошли за рыбой на свои старые места, но там рыбы не было, прошли дальше в море — нет, пусто. Рыбаки снова стали искать её ближе к берегу, тут и нашли, она шла в море, оказалось, рыба пережидала шторм у берега. И снова недели две рыбаки брали большие уловы, Эдеварт покупал и покупал, шиллинги превращались в крупные купюры, которые ложились в бумажник.

На Пасху Каролус со всей артелью отправился домой, он хотел проведать жену, вдруг ей полегчало. Йоаким воспользовался случаем, чтобы переправить домой через Вест-фьорд свой невод. Эдеварт послал с ним отцу два далера из накопленных им денег. Ах этот отец, никогда-то он ничего не просил, лишь всякий раз, получая небольшую помощь, изумлённо качал головой!

Но Пасха прошла, а Каролус с артелью так и не вернулись. После праздников промысел возобновился, и Эдеварт опять стал скупать рыбу, однако и на седьмой день Пасхи Каролуса всё ещё не было в Скорвене. Что там дома стряслось? Эдеварт послал телеграмму, но ответ пришёл только на десятый день Пасхи; Йоаким телеграфировал, что загородил неводом залив Хоммельвикен, недалеко от Поллена, сельдь замечательная, и заперто её в заливе видимо-невидимо, несколько перекупщиков уже есть, соль и бочки тоже, этой зимой артель в Скорвен больше не вернётся. Низкий поклон...

Об этом случае писали и говорили — дар Провидения, послание Небес, сказочная удача.

Чёртов Йоаким, глаз у него оказался зорче, чем у других, к тому же никто, кроме него, не промышлял там сельдь; когда они, возвращаясь из Скорвена домой, шли мимо Хоммельвикена, Йоаким приметил птиц и фонтаны двух китов, направлявшихся к берегу. В минувшем году ему довелось быть на лове сельди, он узнал приметы и крикнул Каролусу, чтобы тот остановился. Поначалу Каролус воспротивился, он спешил домой к Ане Марии, но киты и птицы, они хоть какого нурланнца насторожат. И Каролус уступил. Они посовещались, действовать следовало незамедлительно. Как им удалось раздобыть в Нижнем Поллене четырёхвесельную шлюпку, как удалось набросить один конец невода на береговую скалу и изготовиться вовремя принять косяк — они и сами потом удивлялись. Киты и птицы шли за сельдью в глубь залива — только бы косяк не повернул назад! Йоаким, хозяин невода и глава артели, ждал решающего момента: он должен был рассечь косяк на две части и протянуть невод с берега на берег. Птицы были уже у них над головой, со всех сторон их окружала сельдь. Гребите! — крикнул Йоаким, и рыбаки налегли на вёсла. Они гребли среди сельди, которая шла в залив. Каролус счёл, что они отсекли слишком малую часть косяка, но Йоаким показал вперёд. Давай к берегу, прямо вперёд! — крикнул он. А то мы запрём и китов! Это было чудо, постепенно рассечённый неводом косяк разделился, и киты стали преследовать ту часть, которая снова повернула в море. Когда невод достиг другого берега залива, в запасе осталось ещё не меньше дюжины футов.

Залив был заперт, но люди трудились до вечера, пока не убедились, что всё сделано правильно. У них не было водяного бинокля, но они и так знали, что дно в заливе чистое и белое, они проверили два места, где сельдь могла бы просочиться, и, представляя себе огромную мощь косяка, усилили крепления на берегу. Теперь всё зависело от прочности невода!

Запор был поставлен, и артель надеялась на удачу. Староста Каролус и другие опытные рыбаки заключили, что, верно, тот же благословенный лофотенский циклон побывал и здесь и пригнал к берегу и сельдь и китов. В Поллене люди рассказывали всякие страсти про этот шторм, с небес доносился неслыханный доселе гул, такой силы шторма никто и припомнить не мог: одна женщина везла из леса дрова, так ветер свалил с ног и её и лошадь; крыши со многих домов унесло в море — неудивительно, что люди плакали, жались друг к другу и молились Богу. И неудивительно также, что Ане Мария, которая и до того была почти как дурочка, теперь помешалась окончательно, она легла в постель и завязала себе рот, точно боялась что-то выболтать.

Но стоило шторму утихнуть, как люди пришли в себя, а добрая половина даже устыдилась, что молилась Богу. Мало того, когда артель Каролуса вернулась домой вся в чешуе от сельди и сообщила, что они заперли залив рядом с Полленом и теперь загребут кучу денег, души в этом бедном селении возликовали, даже Ане Мария встала с постели, сняла со рта повязку, и страха в ней теперь было не больше, чем во всех остальных.

VIII

Зима была на исходе, и для запертой в заливе сельди это было опасно; следовало спешить, пока сельдь не наестся планктона, долго без корма в Хоммельвикене она прожить не могла.

Йоаким сбегал ночью к лавочнику — надо послать телеграммы, сообщить новости и заказать для артели соль и бочки. Лавочник Габриэльсен был в обиде на то, что не его выбрали старостой, он сказал: А почему бы тебе не обратиться с этим к новому старосте? Они посмеялись над этой мыслью, и всё кончилось тем, что Габриэльсен взялся выполнить поручение, и, хотя была ночь, во все стороны полетели телеграммы. Уже на второй день в Хоммельвикен пришёл небольшой грузовой пароход и забрал сельдь, а на третий день пришли сразу два парусника.

В том году жителями Поллена было не до Пасхи, не до сладкого сна с похрапыванием, не до лени и не до посещения церкви, с утра и до ночи они солили и заливали рассолом сельдь; подходили всё новые и новые суда, такое небывалое оживление привлекло даже жителей соседних селений. Деньги? Деньги не заставили себя ждать, их привозили суда, они приходили по телеграфу и по почте, усадьба Хоммельвикен прославилась на всю округу, там в большом жилом доме и даже на сеновале жили обработчики сельди, деньги сыпались на хозяев прямо с небес, хозяйка брала с гостя по два шиллинга за ночь, а хозяйская дочь умудрилась обручиться сразу с двумя обработчиками, хотя ей было всего шестнадцать.

Даже лавочник Габриэльсен урвал свой кусок на этом пиру жизни. Товары к нему поступали с каждым судном, и всё-таки их было недостаточно, не хватало до прихода следующего судна; в конце концов он отправил свою жену в Тронхейм и велел ей закупить великое множество всяческого платья, стекла, лакомств, ковров, длинных трубок и шёлковых шалей, а также феле[21] и шарманок, она всё закупила и вернулась с товаром домой. Тут выяснилось, что лавка Габриэльсена мала для такого изобилия, и хозяину пришлось перестроить её; он купил жерди, доски, пригласил плотников с юга, и за несколько недель они возвели такой дом, о каком Габриэльсен даже и не мечтал. Вот так один успех влечёт за собой другой. У людей появилась возможность приобретать дорогие вещи и одежду из заграничных тканей. Его служанка Ольга, которая прежде носила бисерный поясок, купила ни больше ни меньше как накрахмаленную нижнюю юбку и чулки фабричной выделки, вошли в моду жилетки из каракуля и особые варежки из американской шерсти, нарядные, чтобы ходить в церковь; фруктовое вино из бочек больше не брали, теперь бутылки с вином, на которых красовались золотые и разноцветные этикетки, привозили с юга в ящиках. Раньше самым большим праздником в Поллене были свадьбы, теперь же люди стали отмечать крещение детей, конфирмацию, устраивали пышные поминки по усопшим; для этих торжеств лавочник Габриэльсен в своей новой лавке продавал сыр рокфор из Франции и яйца из Дании, повышая жизненный уровень полленцев...

Недели катились, словно на колёсах, и Йоаким, хозяин невода и глава артели, спал лишь самую малость, а всё остальное время был занят сельдью. Забыв обо всём на свете, он с головой окунулся в это сказочное изобилие сельди и потому сообщил Эдеварту о случившемся лишь на десятый день Пасхи. Он был ещё так зелен, так поглощён делами, да и его новое положение тоже изрядно кружило ему голову. Девушки не давали Йоакиму проходу, несмотря на то что ему было только пятнадцать и он был конопатый, а отцы семейств и пожилые люди беспрекословно повиновались всем его приказам. Он приобрёл куртку, из тех, что носили взрослые мужчины, по сравнению с его ещё детскими, слишком короткими штанами она выглядела огромной — но что за беда, такие мелочи не имели значения! Продавая сельдь, Йоаким был внимателен и точен. Со временем ему пришлось немного скинуть цену, это верно, но в счёте и письме он был дока, и никто не мог обмануть его. Чудно, ведь это был тот самый Йоаким, который ещё недавно бегал беззубый и сопливый! Бог помог ему, и Йоаким сотворил чудо, ведь теперь каждый дом так или иначе работал на него, даже его родные сёстры тоже разделывали и солили сельдь и зарабатывали на ней, хотя сами были чуть повыше бочки. С Божьей помощью юный Йоаким всех вовлёк в эти великие перемены, всем обеспечил золотой век — вот только его мать лежала в муках и никак не могла умереть.

Последняя небольшая часть сельди пришла с планктоном. Другого и быть не могло, солнце грело уже по-весеннему, снег начал таять, стоял конец апреля. Эту сельдь Йоаким продавал для освещения, иными словами, на жир для светильников, помимо того он научил полленцев кормить сельдью животных, и сейчас, в бескормицу, это было настоящим благословением Небес, животные стояли по колено в рыбе, от молока и свинины попахивало сельдью, лавочник Габриэльсен держал кур, и от яиц тоже несло сельдью. Наконец из невода достали последнюю сельдь, эту уже пустили на удобрение.

Великие времена, золотые времена. Правда, Хоммельвикен снова опустел, но это уже никого не огорчало, потому как пришёл Эдеварт со своей шхуной и бросил якорь в Поллене.

Эдеварт приехал слишком поздно, чтобы порадовать мать красивым платьем и безрукавкой, приди он на два дня раньше, она бы ещё успела кинуть на его подарки отрешённый взгляд и улыбнуться — нежно улыбнуться своему сыну в последний раз. Эдеварт привёз подарки, но ему казалось, что он явился с пустыми руками, его душу терзала непоправимость содеянного: тёплая одежда могла бы спасти жизнь матери, а он в любовном угаре раздарил в Фусенланнете купленные для родных вещи. Он мог ещё из Тронхейма отправить свои подарки посылкой, взял бы большой ящик... эта мысль не раз приходила ему в голову, однако он так и не удосужился это сделать.

Он отдал сёстрам башмаки и другие вещи, которые привёз для них, это был настоящий праздник и радость для сестёр, но... но всё-таки он приехал слишком поздно. Его маленькие сёстры сами неплохо заработали и могли купить у Габриэльсена и башмаки, и всякую мелочь, да кое-что они уже и купили. Их прежде открытые шейки были повязаны шёлковыми косыночками — зачем им теперь синие косыночки Эдеварта? Будь они ещё красные! Да, но мои-то куплены в городе, сказал Эдеварт и прибавил в отчаянии, он был совершенно растерян: Постойте-ка, у меня тут есть ещё кое-что! Он вспомнил о маленьком золотом медальоне, его он тоже хотел подарить Лувисе Магрете, но она не посмела его принять. Это тебе! — сказал он старшей из сестёр. В её глазах зажглись огоньки, губы задрожали от радости, о! Младшая сестра сидела рядом и лепетала радостные слова, но у неё губы не дрожали. Эдеварт снял с пальца золотое кольцо в виде змейки и вложил ей в. руку: А это тебе! Девочка растерялась от удивления: золотая змейка, три раза обвившаяся вокруг пальца, но как же она будет его носить? На шнурке на шее, объяснил Эдеварт. И прибавил то, что, по его мнению, сказал бы Август: Так носят в России! А-а!.. — протянули сёстры. Эдеварт догадался, что они его не поняли, и сказал: Но если тебе хочется носить его на пальце, можно его немного сжать щипцами, вот так, и тогда змейка обовьётся вокруг пальца уже четыре раза! Сёстры с волнением следили, как он сжимает кольцо, примерили его, да, теперь змейка обвилась вокруг пальца почти четыре раза и доставала до самого сустава, но кольцо всё равно было девочке велико. Тогда вам придётся поменяться подарками, сказал он сёстрам. И они сделали так, как им посоветовал брат.

И всё же с подарками вышла осечка, единственное, что пришлось ко двору, — это два далера из сокрытых от Кноффа денег, которые он отдал отцу. Они оказались как нельзя кстати, похороны обошлись дорого, пастор взял целый далер за то, чтобы встретить покойницу у ворот кладбища и проводить гроб до могилы, да и надгробное слово стоило целый далер. Все эти расходы Йоаким взял на себя.

Словом, Эдеварт, вернувшись домой, испытал разочарование.

Прежнего чистосердечия уже не было и в помине, семейные узы ослабли, простодушие почти исчезло, образ мыслей изменился. Понятно, что его сёстры от всего сердца радовались золотым украшениям, иначе и быть не могло, но они уже не пожали ему руку в знак благодарности. Раньше они всегда протягивали ему свои ручонки, и это трогало его до слёз, теперь же они просто сказали «спасибо». Вот отец, человек старомодный и неиспорченный, получив два далера, ничего не сказал, но был явно взволнован, он-то пожал Эдеварту руку. Нет, что-то переменилось. Эдеварт сказал Йоакиму: На мой взгляд, ты своей сельдью испортил людей! Теперь в Поллене больше не радуются возможности заработать на сушке рыбы. Нет, люди уже привыкли к большим деньгам, ведь на разделке сельди они заработали вдвое больше.

Когда Эдеварт собрался приступить к мытью рыбы, Каролус и другие работники потребовали увеличить им поденную плату. Но ведь мы договорились о цене ещё в Скорвене, возразил Эдеварт. Да, но с тех пор многое изменилось, ответили они, теперь люди были уже не так бедны, как раньше. Они потребовали также и более высокой платы за площадки, на которых сушили рыбу, опять же потому, что времена изменились. Эдеварт пригрозил им, что уйдёт вместе со шхуной. Куда ты пойдёшь? — поинтересовались они, зная, что все площадки в соседних селениях уже заняты. На юг, ответил Эдеварт. Ну что ж, твоя воля, сказали полленцы, нет, теперь они были уже далеко не бедные. Они были не прочь летом отдохнуть, побездельничать; артель Йоакима, больше всех разбогатевшая на сельди, вообще не желала заниматься сушкой рыбы. Пришлось Эдеварту отбить телеграмму Кноффу — не лучше ли ему пойти на юг? Кнофф сомневался, что Эдеварт найдёт на юге свободные площадки на скалах, впрочем, решить этот вопрос Эдеварт должен сам. Либо он увеличит плату и подёнщикам и за использование скальных площадок в Поллене, либо, что не исключено, останется вообще ни с чем, если пойдёт на юг.

Нет, Поллен и вся округа были уже не те, что раньше, люди изменились. Даже Йоакима опьянила собственная удача. Эдеварт предложил ему место на своей шхуне, он отослал домой матросов из Фусенланнета, и ему требовался новый человек. Займёшь тоже место, что я у Августа на «Чайке». Нет, отказался Йоаким, он вкусил, что значит быть хозяином невода и запирать сельдь в заливе, и хотел летом попытать счастья в Вестеролене, он уже нанял судно для невода и приготовил снаряжение. Эдеварту оставалось только посерчать на брата, своевольный мальчишка вообразил, что он уже взрослый. Сколько у тебя осталось денег? — спросил он. Йоаким ответил. Будет надёжнее, если ты отдашь мне эти деньги на сохранение. Да, Йоаким отдал ему деньги, без которых мог обойтись, хотя предпочёл бы иметь их при себе, но Эдеварт — старший брат, к тому же он побывал в Бергене и всякое такое, и уж коли на то пошло, невод для сельди Йоаким получил от него.

Мытьё рыбы шло туго, Эдеварт ждал большего усердия от своих земляков. Он выполнил их требование и поднял поденную плату, что их ещё не устраивает? Они являлись на работу поздно и заканчивали её рано, каждый приходил и уходил, когда ему вздумается. Впрочем, и денег они получали только за каждую вымытую большую сотню; Эдеварт злился, что его работники тянут канитель, он мог опоздать со своим товаром, а тогда и сам потерял бы на этой задержке.

Он выговаривал им за нерасторопность. Они отвечали, что это распроклятая работа — от соли распухают руки и пропадает одежда. Эдеварт возразил, что в этом году работа ничем не отличается от прошлогодней, но, оказывается, отличалась, она стала куда хуже, во-первых, потому, что теперь настали другие времена, а во-вторых, в нынешнем году рыба крупнее, много линька и лумпенуса, солить её потруднее. Да-да, кивал головой Эдеварт с серьёзностью умудрённого опытом человека, как бы теперь в Поллене не случилось семи лет голода! Люди оскорбились и, припомнив, что первый раз Эдеварт провалился на конфирмации, ядовито спросили, неужто он так хорошо усвоил уроки, полученные в детстве, ха-ха-ха? Эдеварт прикусил язык и замолчал, но у него появилось неприятное чувство, что в Фусенланнете, среди чужих, ему жилось куда лучше, чем дома в Поллене. И в самом деле, лучше — там его поставили в лавку приказчиком, и он ел за одним столом с хозяином.

Будь здесь Август, он бы заставил этих людей повиноваться, а в случае чего пригрозил бы им револьвером, при нём бы они не посмели так тянуть время. Август на многое способен, он явился из тумана и морских глубин, и никто не знает, где и как он проходил выучку.

Мытьё рыбы закончилось бы плачевно, не появись там Берет. Эта чертовка Берет была молода, проворна, и ей хотелось заработать, муж её был тихий скромный человек; она привела с собой и Юсефине из Клейвы, молодую вдову, и обе женщины принялись за работу не хуже настоящих мужчин, стояли по колено в воде и мыли рыбу. И заработали большие деньги, а как же иначе; Эдеварт щедро угощал их спиртным и крендельками, но и работали они, не щадя сил, и посрамили многих мужчин. Оказалось, что эти две молодые женщины, имевшие не самую безупречную репутацию, а может, и в самом деле легкомысленные, проворнее и ловчее других исполняли любую работу. Надо думать, они просто хотели угодить шкиперу Эдеварту, красивому восемнадцатилетнему парню. Или надеялись, что летом, когда рыба высохнет, их выберут укладчицами, они посетят каюту шкипера и узнают, как это бывает. Всё может статься, но они перемыли рыбу и до блеска отдраили шхуну «Хермине».

Теперь началась обычная сушка, и мужчины стали ещё реже приходить на скалы, дело было предоставлено исключительно женщинам и детям, даже маленькие сёстры Эдеварта участвовали в этой работе. Эдеварт был единственным мужчиной и на борту и на берегу. Ему следовало отскрести шхуну снаружи и покрасить её, но это пришлось отложить, сейчас главное было высушить рыбу; он мог бы нанять кого-нибудь, чтобы ему готовили пищу, но и это тоже было не главное, он ел всухомятку, пил кофе и не жаловался. Понятно, что он спал с лица и почти перестал смеяться, разве когда уж очень было смешно, но репутация серьёзного человека не повредила Эдеварту. Он чувствовал ответственность за порученное дело, ему доверили дорогой груз, сушить рыбу он научился в прошлом году, когда работал вместе с Августом, опыт у него, правда, небольшой, но основа всё-таки была, и он, не щадя себя, старался узнать как можно больше. Ночью он мучился бессонницей от беспокойства и даже по воскресным дням ходил на скалы проверять рыбу.

Артель Йоакима ушла наугад: никаких сообщений о местонахождении сельди они и в глаза не видели. Теперь Каролус уже мог спокойно оставить жену, она справилась со своим недугом, начала нормально есть и спать; пришла весна, дни стали длиннее, и денег в доме было достаточно, Ане Мария снова помолодела и похорошела, да-да, она даже побывала у лавочника Габриэльсена и купила себе какое-то украшение. Она приходила на скалы не потому, что хотела заработать, а только затем, чтобы побыть на людях и заставить их забыть о её чудачествах. А какой она стала красавицей в последние недели, ну просто очаровательной, и очень доброй, ох уж эта Ане Мария! Люди разговаривали с ней так, будто ничего и не было, а она находчиво отвечала им и даже улыбалась их шуткам. Видно, и впрямь недуг с неё как рукой сняло.

И тут произошло одно событие, совсем незначительное, так, мелочь.

На скалы пришла бабушка Рагны, старая женщина с морщинистым лицом и маленькими руками, это она вырастила Рагну. Бабушка не могла работать наравне со всеми, в прошлом году она на скалах даже не появлялась, а вот нынче, постарев ещё на год, пришла и молча встала в сторонке. Конечно, она получила работу, и Эдеварт поставил её на самое лёгкое дело, какое мог придумать.

Однажды он спросил у неё, почему Рагна не приходит на скалы?

Так уж получилось, ответила старуха.

Она больна? Или её нет дома?

Почему же, она дома.

Не получив больше никаких объяснений, Эдеварт сказал: Я только подумал, что она могла бы работать вместе с нами.

Нет, покачала головой старуха.

Что-то с Рагной было неладно, но Эдеварт был занят собственными заботами и больше ни о чём не спросил.

На другой день было воскресенье, и он, по обыкновению, отправился на берег, чтобы взглянуть на рыбу. Из селения навстречу ему шла женщина, она сделала круг, чтобы никого не встретить, большой круг. Никак это Рагна, подумал Эдеварт, конечно же Рагна! Когда-то он был влюблён в неё, в школе она считалась самой красивой девочкой, и вот теперь она шла на скалы. Он принялся перебирать рыбу, чтобы не смотреть в её сторону, но, когда она подошла поближе, сказал: Кого я вижу! Ты здесь гуляешь?

Ох эта молодость! — оба покраснели.

Рагна прятала глаза и помалкивала, но Эдеварт понял: она знает, что накануне он спрашивал о ней. От смущения они не знали, о чём говорить, и тогда Эдеварт, поддавшись тщеславию, вдруг предложил ей съездить к нему на шхуну. Ты могла бы сварить нам кофе, сказал он. Но Рагна отказалась: нет, она хочет только немного пройтись, как-никак воскресенье, нет-нет, она и не одета как подобает. Эдеварт с удивлением смотрел на неё: никак она рехнулась, разве она плохо одета? Да, сказала она. Помаленьку до него дошло, почему она отказывается, и он осторожно объяснил ей, что с хозяйством у него на борту дело обстоит неважно, вот воскресенье, а он ещё даже кофе не пил. Это помогло, Рагне, верно, стало жаль его, и она сказала: Бедняга, ну коли так...

Эдеварт повёз её на лодке. Она неловко поднялась на шхуну по раскачивающемуся трапу и подождала на палубе, пока он привязывал лодку. Эдеварт привёл её в камбуз и начал разводить огонь. Кажется, ты сказал, что это моя работа? — попробовала пошутить Рагна. Она села на ящик с дровами и смотрела, как он возится с плитой.

До чего ж она изменилась! Нет, он не ошибся. Даже её красивое личико стало незнакомым, огрубело, беременность не пощадила её.

А ты пока намели кофе, сказал он и протянул ей кофейную мельницу. Это не по моей части.

Она засмеялась. Подумать только, она ещё не разучилась смеяться! Эдеварт украдкой рассматривал её: да-да, смеющиеся глаза были похожи на глаза прежней Рагны. Ему хотелось помочь ей справиться со смущением, поэтому он сказал: Честное слово, когда я мелю кофе, он весь высыпается мне на колени.

Рагна опять засмеялась и показала, как нужно держать мельницу, чтобы ящичек не выдвигался; Эдеварт поблагодарил и обещал запомнить её наставления. Она поинтересовалась, есть ли у него сливки, сливок нет, но он может предложить ей патоку, если, конечно, она хочет. Да, хочет, спасибо.

Они пили кофе на палубе и ели крендельки с маслом. Спасибо, очень вкусно, сказала Рагна. От спиртного она отказалась.

Хороший завтрак приободрил их, и постепенно они разговорились. Однако они сами чувствовали, как сильно изменила их жизнь. В школе, да и потом тоже, Эдеварт был влюблён в Рагну, но то была лишь детская влюблённость, теперь же они сидели рядом, и ему было безразлично, что ей пришлось пережить, он только жалел её и потому ни о чём не спрашивал.

Не хочешь взглянуть на мою гостиную? — спросил он.

Рагна согласилась, и они спустились вниз. Эдеварта она не боялась, да и сама не представляла для него опасности, в её теперешнем положении Рагна никому не показалась бы соблазнительной.

Она села на лавку в маленькой, до смешного похожей на пещеру, каюте: тут была койка, стол, печурка, на переборке висел шкафчик и больше ничего.

Знаешь, я всё же выпью, даже если ты не составишь мне компанию, по-взрослому сказал Эдеварт и принёс бутылку и рюмки. Рагна тоже выпила чуток слабой водки, и она ей не показалась противной. Они поболтали немного о том о сём, так, ни о чём особенном. Зачем она пришла? — думал он. Она спросила, который час, он ответил. Можно ещё немного поболтать, а потом ты приготовишь нам обед, предложил Эдеварт. Рагна улыбнулась и покачала головой — ну и прожорлив же он, неужели уже проголодался? Покуда нет, но ведь стряпня займёт много времени. А что ему приготовить? Да что обычно: горошек, свинину.

Не в силах больше притворяться, Рагна вдруг восклицает: Ну скажи, что мне делать?

Как это, что делать?

Ты же видишь, что со мной, и я одна должна это расхлёбывать.

Эдеварт понял, что она имеет в виду своё положение, но ему не хотелось знать подробности, поэтому он спросил: О чём это ты? Тебе что, от водки стало плохо?

Он и слушать ни о чём не хочет, только смеётся, сказала она.

Эдеварт, видя, что избежать этой темы ему не удастся, спросил: Кто он?

Да тот шкипер, ты же знаешь, ответила она.

Шкипер? Нет, я ничего не знаю.

Ну шкипер же! Ты ещё застал нас в кустах.

Эдеварт, задумчиво: Это не может быть он!

Почему же не может? Он и есть.

Но ведь ты не хотела, даже дралась с ним, я же видел.

И всё-таки это он, твёрдо сказала Рагна.

Что-то я не пойму.

Благослови тебя Бог, Эдеварт, а только никого другого у меня не было!..

Ну что ж... Эдеварт сдался. Значит, говоришь, он смеётся?

Да, он мне не верит. Думает, как и ты, что ребёнок не от него.

Ты встречалась с ним после того?

Да, я была у него. Нынче он сушит рыбу в Нурдвогене.

И он смеётся? Чудно как-то!

Что тут чудного? Ведь это он!

Не понимаю. Я сам видел, как ты отбивалась от него!

Рагна, со слезами: Так то было уже во второй раз!

Эдеварт долго не мог вымолвить ни слова. Ну, коли так... — сказал он наконец.

Выходит, он тогда всё же опоздал, и почему только он замешкался? Эдеварт припомнил все подробности: на сеновале Каролуса начался пожар, он побежал на «Чайку» за вёдрами, а когда поднялся с берега, Рагны нигде не было, и он побежал искать её. И нашёл в кустах. В кустах, хотя она была ещё совсем малолетка. Стало быть, всё случилось, покуда он бегал за водой, и, верно, с её согласия. Почему ему так нравилась Рагна? Ведь она даже не вспомнила о нём, просто взяла и отдалась тому шкиперу. Она и в школе не больно-то привечала его, читал он плохо, соображал ещё хуже и ничего не мог запомнить наизусть, все смеялись над ним, и она тоже. Он даже устыдился, что уже после того случая в кустах однажды выставил себя в глупом свете, когда бросился защищать её от шкипера Скору, который пытался зазвать её в свою каюту. Нечего было и ввязываться! Август сказал бы: Скатертью дорога! Скору так Скору!

Неужто в нём говорит раненое самолюбие? Она так нравилась ему, он столько лет нежно хранил её образ в своём юном сердце, не так давно это и было, всего несколько месяцев назад, — и вот она пришла к нему со своим несчастьем. Эдеварту не хотелось оказаться в дураках ещё раз.

Ты об этом думаешь? — с испугом спросила она.

О чём? Нет, холодно ответил он, меня это не касается.

Ты прав, покорно согласилась она, не смея продолжать дальше.

Но Эдеварт тут же устыдился своих мыслей. А сам-то он чем лучше её? Что, если бы он рассказал ей о своих любовных похождениях? Ничуть он не лучше её, пожалуй, даже хуже. Не знаю, что тебе и сказать, растерянно промолвил он.

И всё же Рагна немного воспряла духом, она так верила в него! Эдеварта вдруг охватил гнев: как на это ни посмотри, а всё получается так, будто большая сильная овчарка вцепилась ребёнку в лодыжку. Но он быстро взял себя в руки, потому что уже придумал, что надо сделать. Сейчас мне никак отсюда не вырваться, сказал он.

Я понимаю, поспешила согласиться она.

Но дождись следующей субботы — я вечерком съезжу в Нурдвоген.

Благослови тебя Бог, Эдеварт! — воскликнула она и хотела было обеими руками пожать ему руку. Этот беспомощный жест растрогал Эдеварта, губы у него задрожали.

Не думаю, что ему захочется смеяться, после того как я поговорю с ним, жёстко сказал он.

О нет!..

Перед ним сидела Рагна, маленькая Рагна, которую он постоянно встречал на дороге в школу, на пастбище, они часто играли вместе, она была такая хорошенькая и так мило смеялась. Он вспомнил сладкий толчок в груди, который всегда чувствовал при виде её.

Она сидела перед ним в коричневом клетчатом платье, поношенном и давно вылинявшем; работать на сельди она не могла и потому ничего не заработала, как другие. В вырезе платья виднелся ворот рубахи, потемневшая от времени роговая пуговица была пришита белыми нитками. Может, это было сделано от небрежности, но, скорее всего, ни другой пуговицы, ни другой нитки у Рагны просто не было. Выглядело это неряшливо. На ногах у неё были башмаки на деревянной подошве, какие носили в Поллене.

Эдеварта охватило сочувствие к этому обиженному ребёнку, и он вытащил из-под койки свой сундучок. У него уже была такая мысль: как только он узнал о смерти матери, ему захотелось отдать Рагне безрукавку и платье. Вот возьми, грубо сказал он, чтобы она не заметила его слабости, возьми себе эти тряпки!

Это было сказано без обиняков, но Рагна не поняла, она замешкалась, глядя то на него, то на одежду. Тогда он бросил вещи ей на колени и объяснил, что купил их для своей матери, но она умерла, так и не попользовавшись ими. А сёстры его ещё слишком малы...

Да, но отдать их ей!.. Она слушала его, глядя на вещи, потом заплакала и, чтобы скрыть слёзы, глупо засмеялась, отчего стала совсем не похожа на себя. Потом пожала ему руку, говорить она не могла, только всхлипывала, рука у неё была большая, опухшая, но какая-то вялая. Рагна совсем растерялась и словно забыла о застенчивости, она даже не заметила, что у неё течёт из носа и что она уронила безрукавку на пол, пока рассматривала платье.

Примерь их, сказал Эдеварт, но тут же спохватился. Он понял, что платье на неё сейчас не налезет, и отложил его в сторону, потом бесцеремонно поднял Рагну со скамьи и надел на неё безрукавку.

О, эта безрукавка, как раз то, в чём она так нуждалась последние полгода, чтобы скрыть свою беременность! Она стояла в обновке и оглядывала себя; красивая безрукавка, отделанная шёлковым шнуром, какой здесь ни у кого не было, скрыла её полноту, казалось, будто Рагна уже родила. Если бы утром кто-нибудь сказал мне, что я получу такой подарок! — твердила она. Если бы кто-нибудь хоть намекнул мне об этом! Как была, в безрукавке, Рагна без сил опустилась на скамью.

Эдеварт: Гм! Значит, договорились, в следующую субботу. Я выйду ближе к ночи. Тогда я успею встретиться с ним в воскресенье и вернуться в понедельник рано утром.

И всё это из-за меня! — пробормотала она. Но теперь её как будто больше не занимало, что произойдёт вечером в следующую субботу, она думала только о безрукавке, о своём новом наряде, перед Эдевартом опять был ребёнок.

Пора готовить обед! — вспомнила она.

Но когда они поднялись на палубу, Рагна вдруг замолчала и несколько раз сплюнула за борт; она пыталась держаться, побороть недомогание, однако Эдеварт понял, что ей хочется вернуться на берег. Он бережно отвёз её на лодке к сараям.

Всё шло неплохо, Эдеварт занимался рыбой, питался всухомятку и пил кофе. В четверг утром к нему пришла бабушка Рагны и сообщила важную новость. Эта новость повергла Эдеварта в глубокое раздумье, и некоторое время он размышлял, не отменить ли задуманную поездку в Нурдвоген. Может, отказаться от этой поездки? Может, в ней уже нет надобности? Эдеварт думал, думал и наконец решил: никуда он не поедет! Однако в субботу вечером всё-таки сел в лодку и отправился в Нурдвоген. Добрался он туда уже ночью. В воскресенье утром Эдеварт поднялся на борт к шкиперу, но никакой драки на этот раз между ними не случилось, обе стороны проявили готовность прийти к соглашению. Поначалу дерзость Эдеварта заставила шкипера слегка побледнеть: что он себе позволяет, этот щенок! Эдеварт: Я приехал сюда не лясы точить, ребёнок уже родился. Шкипер засмеялся: Ребёнок? Какой ещё ребёнок? Шкипер был невозмутим. Езжай на берег, щенок! Эдеварт: Я приехал, чтобы получить для неё деньги, вы должны ей помочь хотя бы на первых порах. Убирайся к чёрту! — рявкнул шкипер. Однако Эдеварт не испугался. Шкипер рванул ворот рубахи так, что одна пуговица отлетела, дышать ему стало легче, но толку от этого было мало. В каюте на баке находился один человек, тоже бергенец, которому ни к чему было знать об этом деле, и шкипер не осмеливался говорить громко, чтобы не привлечь его внимания, он только процедил сквозь зубы: Ты и сам в тот вечер был не прочь побаловаться с ней, а теперь хочешь всё свалить на меня! Эдеварт бросил на него взгляд, жёсткий и гневный, как удар кулака. Шутки в сторону! — сказал он, еле сдерживаясь от гнева, на его побелевшем лице заходили желваки. Шкипер: Что ты за важная птица, что являешься сюда с такими требованиями?

Предупреждаю тебя, убирайся на берег подобру-поздорову! У меня на баке есть человек... Так и быть, я не стану сразу выпускать вам кишки! — крикнул Эдеварт. По я никуда не уйду, покуда не получу для неё деньги! Потише, крикун! — рыкнул на него шкипер. Тебя слышно даже в селении! Эдеварт, дрогнувшим голосом: Давайте зовите сюда вашего человека! Пусть послушает!

Именно этого шкипер и хотел избежать, любой ценой он должен был не допустить вмешательства своего земляка. Шкипер был не робкого десятка и мог бы сказать Эдеварту: Ладно, допустим, ты выпустишь мне кишки, а я что, по-твоему, буду сидеть и смотреть на тебя? Однако он не осмелился ещё больше разозлить этого сумасшедшего парня, который был готов позвать в свидетели кого угодно. Но и повторять без конца, что он тут ни при чём, что такого просто быть не могло, верно, парень сам виноват, а теперь решил всё свалить на него и что в любом случае ещё рано требовать от него помощи, ему ещё не предъявили никаких бумаг, он тоже не мог. Пожалуй, шкипер нашёл бы, что сказать. Но ему отнюдь не хотелось, чтобы к нему домой пришли эти проклятые бумаги от ленсмана, это был бы конец, тогда все узнали бы о его делишках, а главное, у него дома был кое-кто, кому ни в коем случае не следовало знать об этой истории! Положение было безвыходное, и шкиперу пришлось подчиниться обстоятельствам — он полез в карман. Прекратив перебранку, он протянул синенькую бумажку — пять далеров — и сказал, что на первых порах этого хватит. Они немного поспорили, и кончилось тем, что Эдеварт отправился домой с десятью далерами.

Дело сделано. Это был чертовски смелый поступок! Тем более что ребёнок у Рагны родился мёртвым.

Утром в понедельник Эдеварт пришёл на скалы, и женщины рассказали ему, как всё было. Он сделал вид, что ничего не знает. На бабушку Рагны можно было положиться, она вообще почти ни с кем не разговаривала, только кивала, слушая болтовню женщин, и занималась своим делом. Так, значит, ребёнок родился мёртвым? — спросил он у старухи. Да, и слава Богу, ответила она.

Эдеварта распирало от гордости, иначе и быть не могло, его мысли, слова и поступки словно обрели новый смысл; да, он с добрыми намерениями обманул шкипера в Нурдвогене, и сделал бы это ещё раз, если бы потребовалось, не след Рагне одной расплачиваться за то, в чём повинны были оба. Только бы она теперь с умом потратила эти деньги, а не пустила их на ветер! Бабушка сказала, что Рагна уже встала с постели и сегодня ходила в лавку.

На другой день Рагна пришла на скалы, чтобы работать вместо бабушки; она осунулась и побледнела, но в общем выглядела неплохо. Эдеварт поглядел на неё: да, выглядит она неплохо, но едва ли у неё хватит сил, чтобы работать, согнувшись в три погибели, и ворочать тяжёлую рыбу, к тому же она наверняка вчера устала, когда ходила в лавку. Он приказал ей отправиться на шхуну и приготовить обед, мальчишка отвёз её туда на лодке.

Ане Мария подошла к Эдеварту и шепнула: Ты мог бы позвать кого-нибудь другого. Рагна нездорова.

Эдеварт опешил: Не понимаю, о чём это ты? Да, она нездорова, поэтому я и поручил ей работу полегче — приготовить обед.

Молчи лучше про этот обед! — рассердилась Ане Мария. Я знаю, что у тебя на уме!

Эдеварт удивился: Ане Мария была очень бледна. Верно, она сама ещё не совсем оправилась от своего недуга, подумал он и не стал отвечать, чтобы не рассердить её ещё больше. Вскоре он заметил, что она плачет.

Много же перемен произошло в Поллене — появились душевнобольные, произошли всякие несчастья. В чужом месте Эдеварт и внимания бы на это не обратил, но здесь был его родной дом, и во времена его детства такого здесь не бывало, он не узнавал Поллена. Однако куда хуже было то, что полленцы, кажется, вознамерились напомнить ему, что значит жить дома. Он вернулся в Поллен умудрённым жизнью человеком, побывал в Бергене и всякое такое, вернулся на шхуне, груженной рыбой, вернулся с работой для всех, он вернулся сильным... а встретил только упрямство, сопротивление и неблагодарность, люди хотели работать на своих условиях, а не на его, они без конца ныли и жаловались. Как было понять, что у них на уме? Ане Мария, жившая в соседней усадьбе, совала свой нос в его дела, ему следовало выгнать её с работы, это было в его власти. Дайте только срок, в тот день, когда рыбу высушат и погрузят на шхуну, он покинет это место. А если будет штиль? Ну и что? Он и часа не станет ждать здесь ветра, в открытом море всегда есть ветер, он за любые деньги наймёт буксир, чтобы его вывели на фарватер, там-то уж ветер будет наверняка.

Рагна крикнула со шхуны, что обед готов, и Эдеварт махнул ей в ответ. Он не торопился, не поспешил на шхуну, нисколько, как-никак, а он шкипер, приедет, когда ему будет удобно. Одно то, что ему покричали: обед готов, уже было не по правилам; он придёт, когда часы покажут время, его дорогие карманные часы. Что они себе думают, эти люди!

Когда он наконец собрался плыть на шхуну, ему опять попалась на глаза Ане Мария. Только не давай ей спиртного, сказала она, это опасно.

Он рассердился: Не лезь ко мне со своим вздором!

Тише-тише, я только хотела предупредить тебя.

Ещё бы, ведь ты столько раз рожала, всё знаешь!

Нет, сказала она, бросив на него многозначительный взгляд, не рожала... и не собираюсь.

Что это, намек, приглашение? Хочет сказать, что с ней это безопасно? Голос Ане Марии звучал спокойно, она больше не плакала, но держалась вызывающе. Во всяком случае, он смутился. Я не собираюсь ни угощать её спиртным, ни приставать к ней, сказал Эдеварт.

Раздражённый, он поднялся на шхуну. Рагна приготовила хороший обед, но нынче угодить на него было трудно; оказалось, что вчера в лавке она купила себе новую одежду, на ней была городская рубаха с вышивкой по вороту. Куда же делась та рубаха с роговой пуговкой? Но разве Рагна была не вправе покупать себе что хочет на свои десять далеров?

А ты сама будешь есть? — спросил он.

Нет... я уже поела в камбузе, тебя так долго не было.

Такое проявление неуважения и неблагодарности ещё больше вывело его из себя. Пусть это его родное селение, пусть к нему никто не обращается на «вы», пусть все молодые люди были товарищами его детских игр, но теперь-то они не могли считаться ему ровней и должны были бы это помнить, думал он.

За обедом Эдеварт молчал и, соблюдая приличия, ел ножом и вилкой, как было принято за столом у Кноффа. На столе должна стоять вода, сказал он.

Я сейчас сбегаю! — сказала Рагна и убежала.

Эдеварт мог бы остановить её, ведь ему вовсе не хотелось пить, но он промолчал. Она вернулась и протянула ему цинковый ковш, который всегда висел на бочке с водой. Что ж, он взял у неё этот ковш, но не мог отказать себе в удовольствии ещё немного поучить её: встав, он достал из шкафа, висевшего на переборке, стакан, налил в него воды, а потом молча вернул ей ковш. Она решила, что ковш следует повесить обратно на бочку, и ушла. Да так и осталась на палубе.

Когда он поднялся на палубу, она робко спросила: Что ещё я должна сделать?

Прежде всего вымыть посуду, ответил он. А потом вымой и прибери мою каюту.

Рагна хотела спуститься вниз, но он остановил её: Чёрт бы побрал эту Ане Марию, вот вредная баба! Она что, уже совсем избавилась от своей дури?

Да, а что?

Она считает, что тебе не следовало варить на шхуне обед.

Вот как, горько заметила Рагна. Небось сама хотела бы это сделать?

Этого она не сказала, но...

Но подумала. Сам видишь, какая она стала, бросается на всех мужчин подряд. Я бы не решилась повторить тебе то, что Каролус, её муж, сказал о ней перед тем, как уехал.

Эдеварт вернулся на берег.

Когда Рагна к вечеру навела чистоту в каюте, она снова покричала, и Эдеварт велел мальчишке съездить за ней. Она отчиталась перед Эдевартом: Я вымыла каюту, вымыла трап и окна, а потом вынесла постель на палубу и выбила из неё пыль.

Хорошо, сказал он.

А ты её опробовала? — не удержавшись спросила Ане Мария.

Что опробовала?

Постель, ясное дело. Ты хоть полежала на ней?

Ну и дрянь же ты! — ответила Рагна.

Вспыхнула ссора. Эдеварт решительно потребовал, чтобы они замолчали, но Рагна и Ане Мария продолжали перебранку, не обращая на него никакого внимания, и много чего сообщили друг о друге; женщины возле штабелей рыбы перестали работать, они слушали и посмеивались, а дети за это короткое время узнали много нового. Ане Мария продолжала подзуживать Рагну, и добром это кончиться уже никак не могло. Разозлившись, Рагна выкрикнула то, что Каролус перед отъездом сказал о собственной жене: у неё вечно зудит между ногами, сказал он. Стоявшие вокруг женщины закивали: Каролус и в самом деле так сказал, они сами слышали! Однако, когда ссора улеглась, а Ане Мария всё ещё рыдала в три ручья, женщины одна за другой взяли её сторону, как-никак, а она пользовалась большим уважением, чем Рагна, никогда не скупилась и щедро насыпала им кофе, если они её просили.

Эдеварт не питал такого уважения к Ане Марии и чуть не сказал ей: Не приходи больше работать на скалы! О, ему очень хотелось произнести эти слова, но он не мог отказаться ни от одной пары рабочих рук и должен был думать только о том, как бы поскорей закончить дела в Поллене и покинуть его. Однако кое-что он всё же предпринял: после того дня ни Ане Мария, ни Рагна больше не поднимались на борт шхуны; он взял к себе коком парнишку, чтобы впредь обходиться без женской помощи. Всё обернулось к лучшему: парнишку звали Ездра, ему было лет двенадцать, он был смышленый и постепенно всему научился. Теперь этот малец мог есть вволю, что редко случалось дома, он отъелся и пополнел, а главное, перед мальчишками Ездра изображал адмирала и по-мужски сплевывал через поручни. Они спрашивали у него с берега, может ли он подняться на мачту, может ли повернуть флюгер? Нет, этого Ездра ещё не мог, к тому же на шхуне и не было флюгера; но Ездра украдкой упражнялся — оставаясь ночевать на борту, он босиком выходил на палубу и лез на мачту, парнишка был на диво упорный.

Некоторое время всё было спокойно, сушка шла хорошо, рыба обещала получиться белоснежной, высшего качества. Хватало и берёсты, чтобы накрывать штабеля, и денег для расчёта, ещё несколько денечков рыбу придётся открывать днём, а на ночь пригнетать большими камнями, ещё день-два, и, если повезёт с погодой, её уже можно будет грузить на шхуну.

Вернулся домой Йоаким со своей артелью. Нет, этим искателям удачи больше не удалось запереть сельдь, всё лето они простояли в Вестеролене, проедая свои запасы и тратя попусту время. Они не жалели об этом, потому как деньги у них ещё не перевелись, однако спеси всё же поубавилось. Тем не менее никто из них не захотел работать на Эдеварта, в том числе и Каролус. После его возвращения Ане Мария, не желая расставаться с мужем, тоже перестала ходить на скалы. Ни за что, ноги её там больше не будет, пока на скалах работает Рагна! — сказала она. К тому же Каролус был теперь староста, а это означало, что ему приходилось заниматься бумажными делами — письмами, счетами, да и решение разных вопросов тоже лежало на нём. Каролус терпеть не мог эту работу, разумеется, он собирал у себя членов местной управы, но так как в письме он был несилен, то наладил Йоакима помогать себе. Таким образом Эдеварт лишился многих рабочих рук, и в довершение всего Каролус не разрешал без него пользоваться его карбасом. Словом, куда ни кинь, всюду одни неприятности и неблагодарность. А рыбу следовало грузить на шхуну.

Тогда Эдеварт, недолго думая, взял Йоакимову дору[22] и довольно быстро собрал команду из Теодора и подростков, укладчицами у него были Берет и Юсефине из Клейвы, а Ездра помогал им обеим и работал за двоих.

Ещё не хватало, чтобы Эдеварт не осмелился взять принадлежавшую его брату дору!

Однажды в полдень, когда работники отдыхали, устроившись со своим обедом, на скалах возник шум, послышались крики: Господи, это ещё что такое? Смотрите! Смотрите! Все глядели на залезшего на мачту Ездру. Мальчишка поднялся на опасную высоту; выпустив из рук последний канат, Ездра продолжал подниматься, цепляясь руками и ногами, всё выше и выше. Люди на берегу притихли, девочки от, страха закрыли лица руками. Там, наверху, Ездра сделал вид, будто повернул флюгер, и полез дальше; вот ненормальный, всыпать бы ему сейчас по первое число, смотрите, он уже может дотянуться до клотика. Только бы он благополучно спустился оттуда! Но Ездра на желает спускаться, он искушает судьбу, вот проклятый мальчишка, розги по нём плачут, и он их дождётся! Уж не решил ли он подняться на небеса? Только, ради Бога, не кричите, не произносите ни слова, предупреждают друг друга люди на скалах. Ездра, словно обезьянка, поднимается дюйм за дюймом по тонкой, прогибающейся под ним мачте; снизу кажется, будто он стоит в воздухе; кто-то внизу, не удержавшись, громко стонет. Ш-ш-ш, шикают на него сквозь зубы. Наконец Ездра достиг цели: он медленно наклоняется и ложится животом на клотик.

Эдеварт и укладчицы на шхуне оцепенели, боясь пошевелиться. А что они могли сделать, если не смели даже окликнуть его! Эдеварт в растерянности немного поднялся по вантам и позвал: Ездра, сейчас же спускайся! Дрожащим голосом он, как ребёнка, уговаривал Ездру. Слушаюсь! — отвечает парень сверху, теперь этот проклятый мальчишка висит вниз головой, он ещё получит взбучку, концом каната по заднице, но он отвечает только: Слушаюсь! — и отрывает живот от клотика. Спускается он быстро, будто с трудом огибая воображаемый флюгер, а потом, схватившись за канат, скользит по нему на палубу.

Эдеварт дерет ему ухо, но это так, для острастки, и тут же обещает негоднику, что тот поплывёт вместе с ним на юг...

Утром в последний день погрузки пришёл Каролус и предложил Эдеварту свои услуги: он не мог прийти раньше, у него было много важных дел — собрание управы и другая работа. Вместе с ним пришёл и Йоаким. Чертыхаясь про себя, Эдеварт не решился отказать им — если не будет ветра, ему потребуется мужская помощь, чтобы вывести шхуну на фарватер. Йоакима он как будто не замечал.

Люди работали вяло, разленились после летнего безделья и то и дело присаживались отдохнуть. Вечером Эдеварт, как и в прошлом году Август, объявил, что завтра утром в девять часов он рассчитается с каждым сушильщиком.

Всю ночь Эдеварт просидел над счетами. Писал он с трудом, но в уме считал быстро и неплохо справлялся с двумя кассами: своей собственной и хозяина судна. Он должен закончить это дело состоятельным человеком! Утром он отправил Ездру на телеграф и предупредил Кноффа о том, что покидает Поллен, кроме того, Ездра должен был узнать сообщение о погоде.

Когда пришли работники, сушившие рыбу на скалах, Эдеварт по очереди расплатился с каждым, с Берет и Юсефине из Клейвы он расплатился особенно щедро, они это заслужили, он и своим сёстрам дал каждой по лишнему далеру — всё было предусмотрено заранее и числилось в счетах под той или иной графой.

К полудню он расплатился со всеми; Ездра вернулся и сообщил, что погоду обещают не слишком благоприятную — в море изморозь и туман. Ладно, ясная погода им ночью и не нужна, они не собираются высаживаться на берег в широком Вест-фьорде.

Ну а теперь выведите меня на вёслах на фарватер! — сказал Эдеварт.

Вывести на фарватер? Вечером? — удивились Каролус и Йоаким.

Да, нынче же вечером! — ответил Эдеварт.

Он взял трос и пошёл с Теодором и Ездрой к брашпилю. Увидев, что он не шутит, они дали согласие и больше уже не возражали.

Буксировка прошла легче, чем они думали, в заливе был небольшой ветер, и они поставили фок, это облегчило дело; солнце не успело зайти, как они были уже в открытом море.

Когда мужчины поднялись на борт за деньгами, они помогли Эдеварту поставить также и грот. Йоаким до последней минуты ждал, что брат предложит ему идти вместе с ним, он даже поинтересовался, не слишком ли у него мало людей для такого дальнего плавания, только Теодор и Ездра? Нет, людей у Эдеварта достаточно. Ну и ладно, пусть не думает, будто Йоаким хочет пойти с ними, он собирается снова идти за сельдью. Йоаким убрал деньги. Эдеварт дал ему несколько лишних далеров, но, когда Йоаким отказался их взять, попросил брата только сохранить эти деньги.

IX

Много трудностей, а главное, нелёгкая работа ждали маленькую команду в открытом море, но вообще шли они быстро и без особых неожиданностей. Никаких новых приказов от хозяина им не поступало, и поначалу они полагали, что придут к Кноффу, передадут ему шхуну с грузом и будут свободны, однако, когда они шли мимо Фусенланнета, произошло нечто непредвиденное: день был ясный, ветер попутный, но они так запутались, отыскивая бухту Кноффа, что ушли далеко вперёд. Теодор, тот даже заподозрил, что Эдеварт сделал это не без умысла.

В Тронхейм они пришли ночью, и Эдеварт только утром отправил Кноффу телеграмму. В ответ Кнофф выразил удивление, поздравил их с завершением поездки и дал распоряжения относительно груза. Кроме того, он ждёт письмо! У местного купца Эдеварт узнал, что галеас ещё не пришёл. Эта новость вызвала у него чувство гордости — молодость и отвага опередили старого Нурема. Узнал Эдеварт также, что барк «Солнечная радость» потерпел кораблекрушение в Балтийском море, команда спаслась в шлюпках и уже добралась домой, но они потеряли всё.

Эдеварт тут же бросился искать Августа, найти его оказалось нетрудно, Август сидел в трактире, навеселе, без гроша в кармане, постаревший, в потрёпанном платье. Эдеварт был при деньгах — как-никак шкипер, он заказал для себя и своего товарища отдельный кабинет, и Август поведал ему о своих злоключениях. Я и раньше уже попадал в такие переделки, в океане без этого не бывает, но на этот раз моё судно потерпело кораблекрушение в гусином пруду, сказал он с презрительной усмешкой, имея в виду Балтийское море. Он всё говорил и говорил, не слишком связно, в середине одного рассказа вдруг заводил речь о другом, но всё вертелось только вокруг того, что он пережил: Ума не приложу, что мне теперь делать, так, разом, потерять всё! Вижу, ты получил моё письмо и уже знаешь, что со мной стряслось. На моём небе не видно ни звёздочки, а ведь никто не преуспел в жизни так, как я, скажу я тебе, ещё несколько дней, и я сидел бы здесь богач богачом. Да-да. Настоящее, честное кораблекрушение — это пустяки, я много раз попадал в кораблекрушения и не терял ни золота, ни серебра, но на этот раз мне удалось спасти только свою шкуру.

Так ты ничего не спас?

Что я мог спасти? У меня было пять больших сундуков, набитых ценными вещами, бриллиантами и шёлком, разве мог я распихать всё это по карманам и прыгнуть за борт? Август в отчаянии замотал головой, это кораблекрушение окончательно добило его. Он был голоден и жадно поглощал всё, что им приносили, запивая еду пивом. И всё время говорил, говорил: Почему бы и не поесть, хотя толку мне от этого никакого. Что я спас? Никто ничего не спас. Капитан оказался на берегу даже без фуражки, мы все остались ни с чем.

Ты не смог захватить даже деньги?

Какие деньги? У меня их и не было, я всё вложил в золото и драгоценные камни, десять больших сундуков...

Ты сказал, пять.

Пять? А ты забыл те пять, что у меня были раньше? Они были гораздо больше и стояли на борту в другом месте. Вот так-то! В одном из этих сундуков и лежали мои деньги... и всё отправилось на дно!

Эдеварт не больно-то всему верил, однако сочувственно покачал головой.

Да, такого ещё ни с кем не бывало! — воскликнул Август. Ты небось думаешь, что у меня всё было застраховано и, когда я вернулся домой, мне поднесли на подносе мои десять тысяч далеров? Скажи я так, перед тобой сидел бы самый последний лгун. Я был идиот и ничего не застраховал, дурак, сам себя подвел, и поделом мне! Август сплюнул, он презирал себя и бранил на чём свет стоит. Вот будь моё имущество застраховано! Тогда даже если б небеса обрушились на судно, я по возвращении домой получил бы свои деньги. Я же понадеялся на авось, у меня в сундуках был замечательный товар, большие ценности, но Бог наслал на нас непогоду.

Неужели буря была такая сильная?

А то нет! — Август презрительно фыркнул. Я, конечно, попадал в бури и посильнее этой, но там так и полагалось, в этой же грязной луже, которая называется Балтийским морем, всё было иначе. Барометр упал и замер, всё равно что часовая стрелка на шестёрке. Это были уже не шутки, и мы хотели зарифить паруса, но, думаешь, успели? Всё это походило на подлое убийство из-за угла, мы не успели даже оглянуться. Ураган? Плевать мне на любой ураган, будь я в настоящем море и будь у меня под ногами крепкое судно, плевал бы я тогда на любой ураган. Но этот! За одну минуту мы лишились и фок-мачты, и грот-мачты и поняли, что обречены. Когда барометр падает до предела, ураган налетает мгновенно, ты и до десяти не успеешь сосчитать, даже до пяти, как он уже у тебя над головой, не больно-то он станет слушать, что ты о нём думаешь, и будет он чернее ночи. Его не поймёшь, и с ним не совладаешь. Официантка, give me a trifle more of that meat[23]! Она понимает по-английски. Почему бы и не поесть, хотя толку мне от этого никакого, да-да. Понимаешь, беда в том, что судно оказалось гнилым. Ничего твёрдого у него в брюхе не было, оно было загружено рожью, на нём не было даже гвоздя, способного сделать дырку, но оно получило пробоину длиной с эту комнату от одной только тяжести. Дело дрянь, если судно не может везти даже рожь, ведь рожь всё равно что пуховая подушка, если можно так выразиться. Спасти... не понимаю, как ты можешь говорить о каком-то спасении. Мы пошли ко дну, как свинец, как камень. Что ты хочешь, капитан не спас даже вахтенный журнал! А капитан у нас был опытный, и я слышал, что ему дадут новое судно. Он оставался на тонущем барке, пока вода не дошла нам до колена. По шлюпкам! — крикнул он тогда, а они у нас уже были готовы. Но в такой ураган и в шлюпку не сядешь, одну из них чуть не сорвало со шлюп-балок и не унесло в море, мы до конца оставались на судне и покинули его только в самую последнюю минуту, можно сказать, на пороге смерти, потому что судно — это всё-таки судно, а шлюпка — это ничто. Между прочим, ты получил моё письмо?

Письмо? Нет, Эдеварт не получал никакого письма.

Я написал тебе в Фусенланнет.

Я был на Лофотенах и привёл сюда свою шхуну только сегодня вечером.

Но Август не слушал друга, он был поглощён только своим несчастьем. Все мои сундуки пошли на дно! — сказал он. Я и сам чуть не отправился вслед за ними — и поделом бы мне, потому что я не хотел садиться в шлюпку. Капитан спустился в шлюпку, а я всё ещё оставался на судне, они силой скрутили меня, я кричал, и они решили, что я лишился рассудка, но это они, а не я лишились рассудка, они не понимали, что шлюпка — это ничто. Мне случилось однажды плыть на шлюпке, она перевернулась, а в море кишели акулы, одного негра акула перекусила пополам. Но они-то ни о чём таком не знали. Понимаешь, пополам! Я боюсь шлюпок, а вот на палубе мне ничего не страшно, никто не поверит, но в шлюпке мне бывает страшно, им пришлось силой спустить меня в шлюпку. Видел бы ты, как акула перекусила того негра, и он в ту же секунду ухватился за меня руками, ведь верхняя половина его туловища была ещё над водой! Ты говоришь, что в этом гусином пруду нет акул? Верно, нет, я этого и не говорю, но я недаром поплавал по морям и не раз смотрел смерти в глаза, я знаю, что шлюпка — это ничто, и мы все отправились бы на дно, как пивная кружка, если бы буря не стихла в одно мгновение. Такие чёрные ураганы иногда неожиданно стихают, и всю черноту сразу уносит прочь. Когда стало светло, нас спасло эстонское судно. Я называю это спасением, но спасли-то мы только свои шкуры. Самое меньшее десять сундуков! Я и русскому-то выучился только затем, чтобы говорить с русскими и продавать им свой товар, теперь ничего такого уже не будет. Если у меня болит голова, я говорю это по-русски! Если хочу продать свои украшения, я тоже говорю по-русски. А если торговля не получается, потому что какому-нибудь мерзавцу не хватает денег, чтобы расплатиться, я говорю: прошу зайти ко меня завтра! Я пытался поговорить по-русски со здешней официанткой, но она понимает только английский. Да и говорить-то мне больше не о чем. Но какой позор — в Балтийском море, в пресной воде, перед самым Каттегатом, мы не дошли даже до Скагена! Должен сказать, что я не раз попадал в кораблекрушения, я знаю, что это такое, и мог бы кого хочешь научить, как вести себя во время шторма. Но тут!.. Нет, судно было гнилое, и как только оно лишилось мачт, так сразу и затонуло. И вот я сижу здесь гол как сокол. Золотое кольцо ещё у тебя?

Да. Возьми его, сказал Эдеварт. Оно тебе нужнее, чем мне.

Ты не должен отдавать его! — возразил Август, однако позволил уговорить себя и взял кольцо.

Эдеварт: А теперь пойдём и купим тебе новое платье.

Август: Нечего презирать меня из-за того, что я всё потерял. У тебя что, много денег?

Кое-что есть.

Они оба были растроганы, и Эдеварт сказал: Я поступаю так, как ты сам поступил бы на моём месте.

Я? Пустяки! Не припомню, чтобы я что-то такое для тебя сделал, запротестовал Август. Но мы с тобой давно дружим, и, если б я спас свои сундуки, можешь не сомневаться, тебе досталась бы изрядная доля их содержимого. А где кольцо в виде змеи? Ах, у сестры? Но оно слишком велико для неё; глупо, что я не подарил ей три или четыре кольца с настоящими камнями, с бриллиантами, пока они у меня были.

Друзья пошли в город и купили Августу новое платье, оттуда они отправились на шхуну. Хорошо, что я оделся по-человечески до того, как меня увидел Теодор, сказал Август. Теперь он будет думать, что я всё ещё богач! Он не удержался, чтобы не похвастаться перед Теодором, и похлопал по карману жилетки, словно у него там что-то лежало: Я мог бы купить всю эту шхуну только за один из моих бриллиантов!

Август воспрял духом и даже решил устроить в Тронхейме концерт — он будет играть на гармони и, надо думать, заработает несколько далеров. Если написать на афишах, что концерт даёт потерпевший кораблекрушение русский моряк, соберётся много народу. Но ведь тогда повидаться с ним придёт и русский консул, и что же, вместо русского он найдёт норвежца? Август отказался от этой мысли. Потом он загорелся желанием обзавестись инкубатором, какие видел в Америке, купит десять тысяч яиц, выведет цыплят, а потом вырастит их и продаст богатым людям в городе. Словом, голова у Августа опять заработала, и это было самое главное. Иногда он с сожалением вспоминал свои пять или десять сундуков, кто знает, сколько их там было на самом деле, но о кораблекрушении больше уже почти не говорил.

Шхуну «Хермине» разгрузили, и Эдеварт со своими людьми без дела слонялся по городу. Он получил письмо от Кноффа — длинный список товаров, которые ему следовало привезти домой, Кнофф экономил на фрахте. Эдеварт передал список названному в письме купцу, и снова ему нечего было делать. Пока шхуна стояла пустая, он её вымыл и ждал товаров, но они всё не поступали. Он поинтересовался у купца, почему товар задерживается, купец отговорился тем, что у его приказчиков не было времени. Когда же оно у них появится? Там видно будет, ответил купец.

Август побывал у той дамы, которая в прошлом году не расплатилась с ним за дюжину коробок сигар. Она и нынче не может расплатиться со мной, сказал он. Не мог же я пойти к ней, пока у меня не было порядочного платья, и пусть я знаю русский, пусть мне всегда удавалось всё уладить, денег я так и не получил. Она хочет стать моей любовницей и таким образом рассчитаться со мной за сигары, как я к ней ни приду, всегда одна и та же песня, может, оно было бы и неплохо, но на это не проживёшь. В конце концов я пошёл сам посмотреть, что там у неё на полках, но мои сигары, конечно, уже давно проданы, а ведь то были царские сигары, так что сам понимаешь. Пожалуй, я мог бы применить силу, но что делать, если она каждый раз начинает меня целовать и заливается слезами, как ребёнок? Нет, я же не злодей какой-нибудь, а сегодня я отдал ей и золотое кольцо.

Эдеварт от удивления широко раскрыл глаза.

Я понимаю, это глупо, и ты вправе на меня сердиться, сказал Август. А что делать? Но я найду выход. Думаю, мне стоит пойти поработать у одного мясника; а что, я могу и скот забивать, и туши свежевать не хуже любого другого. За меня не тревожься! Я этому выучился в Австралии.

Товара всё не было, и конца ожиданию не предвиделось; Эдеварт снова отправился к купцу. Купец извинился: он занят и не может поговорить с Эдевартом; но от его людей Эдеварт кое-что узнал и сделал вывод: Кнофф не может сейчас получить нужный ему товар — большую партию муки и колониальных товаров, — нет, и в ближайшее время он их тоже не получит. Купец отправил Кноффу телеграмму с просьбой подтвердить его платёжеспособность, и Кнофф сослался на большой торговый дом, который купил у него всю рыбу. Что ж, это было справедливо, но торговый дом отказался давать поручительство на такую крупную сумму — большую часть денег за рыбу Кнофф получил авансом, и ещё неизвестно, сможет ли вся рыба с галеаса покрыть этот аванс...

Что за чёрт! Эдеварта вдруг осенило: выходит, положение Кноффа покачнулось? Вот уж о чём он и помыслить не мог. Тем временем Кнофф, видно, уладил дело с кредитом, как бы там ни было, Эдеварт получил распоряжение забрать назад список и отнести его другому купцу, который и отпустит ему товар. Так оно и вышло. Новый купец отвешивал поклоны, расшаркивался и не сомневался в надёжности Кноффа, мол, Кнофф верный человек! Он тут же отправил товары на шхуну. Стало быть, всё было только досадным недоразумением.

Шхуна была готова выйти в море, но что делать с Августом? До сих пор он ночевал и питался на шхуне, теперь же он останется ни с чем.

Жаль, что Индия так далеко, сказал Эдеварт. Он до сих пор верил рассказам друга, которые слышал в самом начале их знакомства.

Но Август уже не помнил о них, поэтому спросил с удивлением: Индия? А что ты там забыл?

Я?.. Это у тебя там большое богатство!

Ах да! — вспомнил Август. Когда-нибудь я туда заверну и проверю свои сундуки. Ключи я потерял во время кораблекрушения, но замки можно открыть и отмычкой. Целых двенадцать ключей! Между прочим, я встретил здесь одного важного господина, и он решил записать всё, что мне довелось пережить, я буду ему рассказывать, а он всё запишет. Мы с ним познакомились на одном из причалов и долго разговаривали. Я обещал ему подумать. Но чтобы человек умел так быстро писать, такого мне встречать не доводилось, а уж я-то повидал немало. Как бы быстро я ни говорил, он всё успевал записать. Обещает, что это будет целая книга, с моим портретом и всякое такое. Вчера мы побывали у хозяина одной типографии и поинтересовались, не напечатает ли он эту книгу, он согласился подумать. Тот человек обещает, что мы заработаем на этой книге большие деньги, он сам будет ходить и продавать её тысячами. Ну это мы ещё поглядим. Почему же у нас не получится, сказал он, если Йест Бордсен продал толстую книгу о всех кражах, какие совершил в жизни? Ты как думаешь?

Эдеварт ничего не понимал в этом деле, сам он не особенно бойко читал и писал, книги были для него чужим миром, потому он только покачал головой. Но чутьё-то у него было, он сразу уловил опасность и посоветовал товарищу быть осторожным и не рассказывать всё подряд — как бы он не навлёк на себя беду, не дай Бог, его упрячут в тюрьму до конца жизни.

Август фыркнул: вот ещё! Что он, дурак, что ли! Мысль о книге, в создании которой он примет участие, была ему по душе, особенно Августа тешило, что его портрет украсит книгу и о нём узнает вся страна. Вот тогда и в Поллене, и повсюду, где он побывал, увидят, кто он есть на самом деле, и все девушки, которые его обманули, пожалеют об этом — короче, его ждёт немалая слава.

Но уже вечером, поразмыслив над предложением написать книгу, Август решил отказаться от этой затеи. Как бы этот писака не выудил у него какие-нибудь опасные сведения о его жизни. Ведь только он их расскажет, как они тут же будут записаны на бумагу. А его портрет, который увидит полиция во всех странах. Нет уж, благодарствуйте, он не дурак!

Август опять раздумывал, строил планы и отвергал их, выбирал то одно, то другое и в конце концов решил опять пойти в моряки. Он не слабак какой-нибудь, пусть Эдеварт не думает, его в любую минуту возьмут на любое судно, ты за меня не тревожься! Но судно должно плавать в настоящем море, а не в Балтийском, уж об этом-то он теперь позаботится! Не может ли Эдеварт одолжить ему несколько далеров? Он намерен отправиться в Берген и там наняться на судно.

Несколько далеров? Разумеется. Но почему бы Августу не наняться на судно прямо здесь, в Тронхейме?

Можно и здесь. Но для начала ему хотелось бы остаться на берегу и поработать зимой в какой-нибудь усадьбе.

Это был его самый последний план.

В Фусенланнете произошли большие перемены. Шхуна Эдеварта причалила к большой каменной пристани с подъёмным краном и лебедками, к обоим причалам были проложены железнодорожные рельсы. Тут суетилось множество людей, которые заканчивали работу над пристанью, подъёмный кран брал со шхуны по дюжине кулей с мукой зараз, и люди радовались, что, оказывается, даже такую тяжёлую работу можно делать легко и быстро.

Кнофф пришёл на шхуну, он дружески кивнул Эдеварту, но был как всегда занят и отдавал приказы своим людям: Сверните этот канат! Уберите оттуда бочки, туда надо сгрузить всё, что пришло со шхуной! Он повернулся к Эдеварту: Ты не встретился ночью с галеасом? Нет? Значит, вы разминулись. Как ты думаешь, где он может сейчас находиться? Верно, застрял там, где сушил рыбу.

Всё может быть, ответил Эдеварт. У нас на севере многие суда ещё ждали рыбу, когда я ушёл оттуда! Его распирало от гордости, по тону хозяина он понял, что старому шкиперу Нурему негоже было позволить новичку, мальчишке, так себя обогнать.

У тебя там в Тронхейме возникли некоторые трудности, сказал Кнофф, зато теперь я знаю, что собой представляет тот уважаемый купец! Мог получить выгодный заказ, но повел себя так, что мне пришлось обратиться к другому. Полагаю, что с ним у тебя не было никаких недоразумений?

Нет, никаких. Эдеварт засмеялся. Он поклонился мне и даже расшаркался.

Эдеварт сразу понял, что зря засмеялся; Кнофф нахмурился и спросил: Сколько у тебя груза?

Тридцать семь мешков. И ещё двести кулей муки.

А людей?

Двое. Оба с севера.

Рассчитайся с ними и отправь их домой. Но ежели им захочется остаться и поглядеть на наш посёлок, милости просим. Сегодня, как покончишь с разгрузкой, ты свободен. А завтра жду тебя со счетами и наличностью.

Кнофф ушёл.

Он явно важничал. Эдеварт вернулся после долгой и тяжёлой поездки и всё равно не стал бы работать сегодня, ему хотелось повидать знакомых и потешить себя уважением, которое все оказывали ему как шкиперу. А наличность? Какой такой наличности ждёт от него хозяин? Кое-какая мелочь у него, понятное дело, осталась, но больших денег... нет.

Он рассчитался с Теодором и Ездрой, оба захотели остаться до утра и переночевать на шхуне. Эдеварт проверил, как прошла разгрузка, поговорил со знакомыми, прошёлся по берегу, посмотрел, как на пристани работают каменщики и мостильщики. Им осталось завершить последнюю часть пристани; каменщики пели, ворочая каменные блоки, так поют матросы, когда ставят парус, — весело и жизнерадостно. Тем не менее от глаз Эдеварта не укрылось, что постоянные работники Кноффа мрачны и чем-то озабочены. В пакгаузе один работник сказал, быстро оглянувшись по сторонам: Да, тут у нас много чего изменилось после твоего отъезда! И покачал седой головой. Ничего, как-нибудь обойдётся! — вмешался в их разговор другой работник. Первый работник: Хорошо молодым, они могут поехать в Америку. Я-то уже слишком стар для такого дела.

Эдеварт пошёл к бондарю, они разговорились. Бондарь был свободен и с чем-то возился на своём огородике. Да, перемены у нас большие, сказал и он. Только Бог знает, к лучшему ли это! Ты не зайдёшь в дом?

Я, верно, отрываю тебя дела?

Бондарь улыбнулся: Это от какого же дела, от огорода, что ли? Нисколько! А другой работы у меня больше нет, бочарную мастерскую прикрыли.

Как это прикрыли?

Здесь у нас много чего прикрыли, лодок тоже больше не делают, люди ладят ехать в Америку. Вскоре и пекарня встанет.

Быть того не может! А я привёз двести кулей муки, сказал Эдеварт.

Ну, значит, ещё чуток поработает, а потом так и так встанет. Дело не только в муке, нужно ещё и за работу платить. Вон домашний учитель уже уехал.

Эдеварт и сам видел, что Кнофф переживает не лучшие времена, его бодрая озабоченность на пристани была напускной. Ну вот и есть у него пристань, сказал бондарь, а что толку? Пристань большая, каменная, с кранами и лебедками, погрузка-разгрузка за одну минуту, а пароходы сюда всё равно не заходят. Во сколько, Эдеварт думает, такая пристань могла обойтись Кноффу? Ужас! Вообрази, сколько в неё вбухали с самого начала строительства, сколько он выплачивал наличными каждую субботу! Кнофф всегда занимался сразу несколькими делами и, когда требовалось, одно дело вытягивал за счёт другого. Но платить всё лето наличными, такого, как и предполагали, даже заведение Кноффа выдержать не смогло.

Где же он брал деньги?

А кто его знает! Может, кредит взял? Или заложил дом вместе с лавкой? Неохота даже думать об этом. Господи, и зачем только ему понадобилась эта пристань? Всё это одно зазнайство и тщеславие, хотел, чтобы у него останавливались пароходы, а ничего из этого не вышло!

Так и не заходят?

Нет. Потому что там, где они всегда делали остановку, тоже построили пристань.

Быть того не может!

У нас ещё не успели по-настоящему развернуться со строительством, как они там тоже зашевелились: Им-то это было просто, люди там богатые, денег им было не занимать, да и строили они деревянную пристань, из брёвен, а это куда как дешевле. Чтобы её укрепить, они купили у Стёренской железной дороги негодные рельсы и заплатили за них как за металл. О, там люди ловкие и осторожные, они не стали надрываться, их пристань давно готова, она раз в восемь меньше нашей, но всех устраивает, и ею уже вовсю пользуются.

А ты сам-то хоть понимаешь, почему пароходы не заходят сюда? Разве здесь не удобнее?

Нет, не будут они у нас останавливаться, пока в компании сидит нынешний директор... Многие не любят Кноффа. Его вообще мало кто любит, уж слишком он важничает, смеётся над всеми. Конечно, пароходы должны останавливаться у нас, и все это понимают: селение большое, богатое, да и округа небедная. Но только говорить об этом бесполезно. И пока в пароходной компании сидит нынешний директор, этого не будет... Понимаешь, Кнофф однажды оскорбил его, посмеялся над ним на каком-то большом собрании, уже давно...

В конце разговора бондарь сказал, что намерен в скором времени уехать отсюда. Ясно, что не по доброй воле, он прожил здесь столько лет, здесь у него и свой дом, и земля... Кстати, хозяева Доппена два раза наведывались сюда и спрашивали о тебе.

Этот ненормальный опять небось был пьян?

Нет, приходила его жена. Я слыхал, они ладят ехать в Америку, просили у Кноффа денег на дорогу, а в залог предлагали ему свою усадьбу, только у Кноффа сейчас и без них забот хватает.

А зачем я им понадобился?

Чего не знаю, того не знаю.

Эдеварт ушёл от бондаря в глубокой задумчивости: одному Богу известно, сможет ли Кнофф с ним рассчитаться и выплатить положенные ему деньги! А вдруг дела Кноффа и в самом деле так плохи, вдруг эта проклятая пристань вконец разорила его? Ведь это Эдеварт подал ему мысль построить пристань, на особую признательность он и не надеялся, однако же немного гордился собой, а теперь вот не смел даже заикнуться об этом, люди, оставшись с пустыми руками, не простили бы ему этого. Всё складывалось хуже некуда, и Эдеварту захотелось куда-нибудь уехать отсюда.

В усадьбе он встретил экономку Кноффа йомфру Эллингсен, кареглазую бойкую девушку, которая раньше благоволила к нему и с которой он несколько раз дружески болтал, она одна была здесь весёлым и надёжным человеком; экономка посмеялась с ним и порадовалась, что он выполнил её пожелание вернуться живым и невредимым, — даже хозяин похвалил его за обедом на прошлой неделе. Эдеварт не без удовольствия выслушал её слова; придя через некоторое время в пекарню, он громко крикнул старому приятелю, с которым некогда делил комнату: Давай, дружище, работай, я привёз тебе двести кулей муки!

Пекарь ответил не сразу, он был мрачен. Да, пекарь тоже был мрачен, жалованье его урезали, и ему грозило остаться без работы. Уже на этой неделе он намерен уехать в Тронхейм и осмотреться там, пусть чёрт плавает на этом судне и ждёт, когда оно пойдёт ко дну!

Где бы Эдеварт ни побывал, всюду царило уныние, даже окружившие его дети держались тише обычного, в том числе и сын Кноффа Ромео, несмотря на то что избавился от учителя и его уроков.

Эдеварт зашёл в лавку. Ты привёз много товаров, сказали ему там. Это вроде порадовало приказчиков, хотя им тоже уменьшили жалованье. Приятно, что полки и ящики больше не будут стоять пустые, сказали они. Но старший приказчик Лоренсен, которого беспокоило будущее, только покачал головой, даже он начал подумывать об Америке, а что ещё остаётся делать? Эдеварт посоветовал ему найти здесь, дома, какое-нибудь небольшое местечко и самому открыть лавку, но Лоренсен грустно улыбнулся: для торговли нужны наличные деньги, а их у него нет.

Люди, привыкшие к другой жизни, не могли смириться с маленьким жалованьем и новыми порядками. Им всё виделось в чёрном свете, пусть чёрт живёт здесь на эти гроши, а они подадутся в Америку! Всё изменилось и стало непривычным, раньше они хорошо зарабатывали и теперь не соглашались на меньшее, почему кончились хорошие времена? Неужели какая-то пристань пустит их всех теперь по миру? Старший приказчик Лоренсен так выразил их настроение: Нам всем надо уезжать из этой страны, мы тут лишние, и делать нам здесь больше нечего. Вот и поедем в Америку все как один, да ты и сам вскоре последуешь туда за нами! — сказал он Эдеварту.

Нет. Это последнее, что могло бы прийти Эдеварту в голову. Никогда.

А что ты здесь будешь делать? — спросил старший приказчик. Опять пойдёшь зимой на Лофотены? Может, и так. Коли к тому времени шхуну не продадут с молотка, как и все остальное... но я тебе этого не говорил!

Скорее всего, старший приказчик Лоренсен был прав, ему-то лучше других было известно, как обстоят дела, но он плохо знал Эдеварта. Америка? Только не по доброй воле! Эдеварт и раньше не думал об этом, не хотел думать и теперь.

На другое утро он простился со своей командой. Ездра перестал храбриться, он протянул Эдеварту маленькую крепкую ладонь, но не смог произнести ни слова — у него вдруг задрожали губы. Вот чёрт, башмак жмёт! — сказал он и наклонился. Но в кармане у него лежало немало денег, и это его быстро утешило. Счастливого пути! — пожелал им Эдеварт и прибавил: Может, и я тоже скоро отправлюсь вслед за вами!

Он явился в контору со всеми счетами и небольшой наличностью, слишком небольшой! Да и откуда было взяться большой? Он заплатил за рыбу на Лофотенах, заплатил работникам, которые сушили её на скалах в Поллене, сюда же входили провиант, жалованье команды, расходы на буксировку и канаты, что он купил в Тронхейме.

В эти же расходы вошли и суммы личного характера, которые Эдеварт расписал по разным статьям, и таким образом они вроде как исчезли, но расходы они тем не менее увеличили. Нет, большой наличности взяться было неоткуда.

Когда Эдеварт, постучав, вошёл в контору, Кнофф встретил его нетерпеливой улыбкой. То ли это была его обычная манера: он занят, у него сейчас нет времени заниматься мелочами. То ли он предчувствовал, что касса окажется пустой.

Может, мне лучше зайти позже? — спросил Эдеварт.

Нет. Счетами мой управляющий займётся потом, а ты сдай кассу. Это что же, всё, что у тебя есть? — спросил он, переводя взгляд с нескольких купюр и серебряных монет на Эдеварта и обратно.

Да, это всё. Всё, что у меня осталось.

Из всех-то денег? Из тех, что ты получил от Нурема на покупку рыбы, и той тысячи, что я прислал тебе, чтобы ты мог расплатиться за сушку рыбы?

Эдеварт уже умел ловчить и выкручиваться, он научился этому у многих людей — у Августа, у старого Папста, у шкипера Нурема, да у кого угодно, поэтому сказал обиженно: Больше у меня ничего не осталось. Можете проверить по книге.

Кнофф помолчал, полистал книгу, заглянул в начало и в конец, просмотрел последние записи и спросил: Но хоть жалованье матросам ты выплатил?

Эдеварт: Да, всем. Кроме себя.

Ты не выплатил себе жалованье?

Как я мог это сделать? Я же не знал, сколько вы мне положите.

Сколько положу? Мы же договорились: жалованье простого матроса.

Я так и получал, пока вы не поставили меня шкипером.

Какой из тебя шкипер? Кнофф с укоризной покачал головой.

Это задело Эдеварта: Пусть я плохой шкипер, но вся ответственность была на мне.

Что ж, надменно заметил Кнофф, может, ты и прав. Однако рисковал-то я, а не ты!

Но у нас всё сошло благополучно, буркнул Эдеварт.

Кнофф молчал.

А сколько вы платите Нурему? — вдруг спросил Эдеварт.

Шкиперу Нурему с галеаса? Тебя это не касается. Он — другое дело. Он давно служит у меня и не сразу стал получать столько, сколько сейчас.

Да-да! Эдеварт кивнул, поджав губы.

Кнофф, твёрдо: Нет, всё будет так, как мы договорились: жалованье простого матроса. Тебе полагается за шесть с лишним месяцев. И ещё следует вычесть за пользование неводом для сельди.

Эдеварт, разозлившись: Какое там пользование! Невод был старый, и вы хотите вычесть за него деньги?

Мой управляющий проверит, во сколько он мне обошёлся, и скажет, сколько он стоит. Старый, говоришь? Разве это не тот самый невод, которым запирали сельдь на севере? Об этом ещё газеты писали.

И что с того? — сказал Эдеварт. Мне он был не нужен, и я его отдал.

Кнофф полистал книгу: Я заметил, что шхуна не отдраена.

У меня не было на это времени.

Но по твоим записям видно, что ты всё лето держал двух матросов, чем же это они были так заняты, что даже не отдраили и не покрасили судно?

Эдеварт молчал. Это было самое уязвимое место в его отчёте, он и сам это знал. Не было у него летом никаких двух матросов, он был один как перст, вплоть до последнего месяца, когда он взял на борт Ездру в качестве кока. В книгу же он записал, что выплатил жалованье двум матросам, но на самом деле он эти деньги присвоил. Эдеварт часто думал: такое ли уж это преступление? Ему случалось совершать поступки и похуже! А тут он прожил всё лето на шхуне, питаясь всухомятку, только чтобы положить в свой карман жалованье кока. Что же касается второго человека, то на борту любой рыболовецкой шхуны на севере, кроме шкипера, есть ещё один человек; и если Эдеварт справился в одиночку, это его заслуга. Его единственным упущением было то, что он не отдраил и не покрасил шхуну, но это мелочь. Зато «Хермине» на две-три недели опередила другие рыболовецкие суда и тем самым сберегла хозяину уйму денег!

Дело в том, что на борту мне был необходим один человек, сказал Эдеварт, или вы хотели, чтобы я обходился без горячей пищи? Он готовил, прибирался, и мы поочерёдно несли вахту. Второй нужен был мне на берегу, он работал на одном конце сушильных площадок, а я — на другом. Там нам обоим хватало дела, у нас на севере трудно найти на эту работу мужчин, рыбу сушили только женщины и дети, всё остальное лежало на нас двоих; несколько суток прилив был такой сильный, что вода доходила почти до площадок и едва не смыла всю рыбу... Думаете, мне одному было бы справиться? Да один я бы никогда и не взялся за это.

Кнофф молчал. Эдеварт разошёлся и продолжал: Но коли вы считаете, что шхуну надо отдраить и покрасить, я готов отказаться от жалованья за две недели, ради Бога. А коли вы вообще решили, что всё, что я сделал летом, не в счёт, поступайте как знаете.

В контору принесли телеграмму. Кнофф открыл её и вскочил со стула. Известие, которое он получил, разом заслонило всё остальное: галеас потерпел кораблекрушение!..

Потом уже Эдеварту пришло в голову, что любое несчастье для кого-то непременно оборачивается добром. Что выражало лицо хозяина, когда он узнал о кораблекрушении? Кнофф произнёс несколько слов: беда, судно пошло на дно вместе с грузом, так неожиданно, несчастье, крах; но лицо его не выражало горя, скорее, наоборот. Он никогда не пускался в беседы с Эдевартом, а тут завёл с ним долгий разговор: Подумать только, Нурем потопил галеас! От судна остались одни щепки. Видно, Нурем уже слишком стар, не удивлюсь, если ты скажешь, что он глуп, ха-ха-ха, старый порядочный человек, но набитый дурак. Согласен? А я-то думал на тот год послать галеас прямо в Балтийское море, с этими посредниками в Тронхейме одни неувязки, смех да и только. А теперь всё, теперь галеаса больше нет. Где это случилось? Здесь написано, что севернее маяка Вилле. Хорошо хоть, люди спаслись. На совести старика Нурема нет хотя бы ничьей жизни. Я тебе вот что скажу: возьми себе в подмогу человека и начинай сразу же драить и красить шхуну. Не хочу, чтобы она стояла у новой пристани в таком виде. Ещё не хватало...

Добро бы хозяин на этом остановился, думал потом Эдеварт, но под конец он уж слишком разоткровенничался, с чего бы это? Неужто кораблекрушение так мало его огорчило, что он мог тут же заговорить о посторонних вещах? Ты вчера не заходил со шхуной туда, где пароход делает остановку? — спросил он Эдеварта. Так ты ещё не знаешь, что они себе тоже построили пристань? Тебе следует съездить туда и посмотреть на неё.

Ладно, съезжу.

Пристань там деревянная, сказал Кнофф, я слышал, они сколотили её на скорую руку, да им и такая сгодится...

Бондарь и другие работники полагали, что хозяин неплохо заработает на гибели галеаса. Всё зависит от суммы, на которую был застрахован галеас и его груз, но, если они не ошибаются в хозяине, он оценил свою собственность раза в два больше того, что она стоила на самом деле, — хотя бы из гордости, вот, мол, какое у него судно и какой груз! На этот раз тщеславие сыграло Кноффу на руку: он не жаловался, не останавливал больше работ и по субботам расплачивался с каждым рабочим.

Как ни странно, но то, что Кнофф снова как будто набрал силу и его пакгаузы были полны муки, а лавка ломилась от новых товаров, преобразило и его усадьбу, и всю округу. Люди оживились, в глазах у них загорелась надежда. Эдеварт поначалу не заметил этой перемены, днём он драил шхуну, а ночью спал на борту, но в субботу его помощник, молодой парень, сказал, что вечером в людской будут танцы. Может, и Эдеварт сходит туда? Пришёл Хокон Доппен, он будет играть на гармони.

Эдеварт не посмел задать вопрос, вертевшийся у него на языке, но, наученный горьким опытом, он и не собирался идти в людскую. Упаси Бог, там небось опять вспыхнет драка. Из слов парня он заключил, что ему следует быть осторожным, потому как его подозревают в связи с хозяйкой Доппена, но о Хоконе Доппене он мог говорить без опаски: Вот как? Пришёл Хокон Доппен? Верно, понадобилось в лавку? Когда он явился? Нынче утром? Так ведь сейчас он, поди, уже пьян? Нет, ответил парень, он теперь почти что не пьёт. Эдеварт не мог удержаться, чтобы не спросить о Лувисе Магрете, конечно, не мог, но он не назвал её имени: Хокон пришёл один или, может, с кем-нибудь из детей? Парень: Этого я не знаю. — Я думал, может, он пришёл с той рыжей, которая была здесь в прошлом году, кажется, её зовут Северине? — Ещё чего! Он пришёл с женой, ответил парень и пристально глянул на Эдеварта.

Эдеварт остался на борту. Он тянул время; когда-то он, не задумываясь, отдал бы за неё жизнь, теперь же внушал себе, что он уже взрослый и должен вести себя подобающим образом. Ясно тебе? До чего же он был глуп, с какими дурацкими мыслями мотался между Полленом и Фусенланнетом, не находя себе места. Она значит для него не больше, чем какой-нибудь куст в Поллене. У неё двое детей, на что они ему! К тому же она замужем...

Время шло, он зажёг лампу. Выйти на палубу он боялся, его могли заметить с берега и заподозрить неладное, увидев, что он не спит. А время шло, ночь была долгая, и ему наскучило сидеть в каюте, точно он сам себя арестовал, — почему он не может выйти на палубу, этого ещё не хватало, вот он сейчас выйдет и будет громко топать по настилу, или это не его судно? Однако, хотя он неутомимо мерил палубу шагами, время никогда не тянулось так долго и его замечательные часы никогда не шли так медленно. Может, всё-таки сойти на берег и заглянуть в усадьбу? Нет, сказал я тебе!

Он снова вернулся в каюту и задремал сидя.

Шаги на палубе. Надо было бы притвориться, что он вовсе не ждал этих шагов, впрочем, Эдеварт так и сделал и даже позволил себе удивиться: кто это мог прийти на шхуну в такое время? Но ведь он ждал её! Разве она не заходила к бондарю и не спрашивала о нём?

Когда Лувисе Магрете спустилась по трапу в каюту, он обратил внимание на то, что она не спешила, будто и не ушла украдкой, чтобы повидаться с ним, нет, она поздоровалась с ним за руку и попросила прощения за неурочный приход. Ты ещё не лёг? — спросила она.

Он сделал удивлённый вид, но она сказала, что другого и не ждала. Потом достала из-за пазухи какую-то бумагу.

Сперва Лувисе Магрете повела речь о нём: он так возмужал, наверняка он самый молодой шкипер в стране.

Оглядевшись, она нашла, что у него даже уютно, в каюте было чисто, стекло на лампе блестело.

Ты не побоялась прийти сюда? — спросил он.

Нет.

Она говорила тихо и ласково; прошёл год с тех пор, как он жил у неё, она стала ещё красивее, нежные губы слегка дрожали. Что ей сказать? Он спросил о детях, потом обнял её и поцеловал. Целовать её было так же приятно, как и раньше, и она искренне ответила на его поцелуй. Лувисе Магрете! — прошептал он.

Она сказала, что пришла по делу, он не должен ей отказать. А как же, он всегда понимал, что ей от него что-то нужно, но случалось, его одолевали нелепые мечты о другом: она хочет покинуть Доппен и приехать к нему, остаться с ним навсегда, жить и умереть рядом с ним. Нелепые мечты... Теперь она пришла с просьбой помочь ей и её семье уехать в Америку! Лувисе Магрете выложила всё как есть: он оказал бы им настоящее благодеяние, они обращались к Кноффу и ко многим другим, но понапрасну, никто никогда не был к ней так добр, как Эдеварт, он получит гарантии, вот бумага, это черновик купчей, такую же бумагу они напишут завтра утром, и оба подпишут её, Хокон и она, они готовы на всё. Им так трудно живётся, Хокон выучился на жестянщика, когда сидел в тюрьме, он умеет делать такие красивые вещи — ситечки, ведёрки, ковши, но всё это развешано дома по стенам, Доппен лежит в стороне от дороги, и к ним никто не приезжает, чтобы что-нибудь купить. Словом, им так трудно. И никто никогда не был так добр к ней, как Эдеварт...

Всё это она проговорила на одном дыхании, боясь, что он сразу откажет ей, теперь всё зависит от него. Она схватила его руку.

Что и говорить, Эдеварт был польщен тем, что она считает его таким богатым и всесильным, но в ответ только отрицательно покачал головой.

Ты не можешь? — спросила она.

Нет.

Она упала духом: Что же нам делать?

Почему вы не можете жить, как раньше, тогда ты ткала, а он... он ведь и раньше не приносил денег в дом, верно?

Здесь его слишком хорошо знают, ответила она, каждый встречный знает, что он сделал. А ведь это случилось из-за меня, и он, можно сказать, без вины попал в тюрьму, но теперь об этом уже никто не помнит. Хокон верит, что на новом месте, где его никто не знает, нам будет лучше и он станет другим человеком. Ведь он мастер на все руки.

Я оставил в Доппене лом. Ну и как, пригодился он твоему мужу, убрал Хокон камни с луга?

Молчание.

Я спросил, пригодился ли ему лом?

Нет, теперь у него есть ремесло, и если он попадёт в новую страну...

Эдеварта вдруг осенило: Так пусть уезжает один!

Несмотря на свою беспомощность, Лувисе Магрете мыслила чётко и ясно; она говорила мягко, но решительно — предложение Эдеварта неприемлемо. Хокон хочет забрать с собой меня и детей, ведь мы женаты, у нас семья. С этим уже ничего не поделаешь. Без нас ему будет трудно стать порядочным человеком.

Эдеварт, многозначительно: Без тебя и ещё кое-кому будет трудно. Но, как я понимаю, ты об этом не думаешь.

Нет-нет-нет! — воскликнула Лувисе Магрете и прижалась к его груди. Я так мучаюсь, как подумаю о тебе, но что же нам делать! Скажи!

Эдеварт: Пусть едет один, а ты останешься здесь!

Долгое молчание. И что это даст? — прошептала она и покачала головой. Это обернётся против меня, ведь мы не сможем скрыть наших отношений. Нет, это не годится.

Эдеварт: Выходит, ты просишь, чтобы я помог тебе уехать от меня?

Молчание... Я ничего не понимаю, с отчаянием наконец произнесла она.

Он расстегнул пуговку на её корсаже, и она не воспротивилась этому, но, когда он захотел расстегнуть ещё одну, нежно поцеловала его и снова села на скамью.

Ты спешишь? — спросил он.

Нет. То есть да, ведь он знает, где я.

Как, он знает, что ты здесь? — воскликнул Эдеварт.

Да. Он же сам и попросил меня сходить к тебе. Не такой уж он сумасшедший, как ты думаешь.

А по мне, он ещё хуже сумасшедшего. Эдеварт был совсем сбит с толку.

Лувисе Магрете: Да нет же, просто ему тяжело, никто не хочет нам помочь, а ведь мы готовы отдать весь Доппен, вот здесь всё написано, прочти, если хочешь. Он сказал, что я должна пойти и уговорить тебя. У него и в мыслях не было ничего такого!..

Было или нет, какая разница! Разве не так?

Не знаю.

На палубе опять послышались осторожные шаги. Лувисе Магрете испуганно прислушалась. Эдеварт, не обращая на это внимания, продолжал: Ни капельки ты меня не любишь!

Нет-нет! Люблю. Там кто-то ходит на палубе!

Тебе надо одного... уехать с ним. Вот чего ты хочешь!

Что же мне делать? Мне тоже тяжело, не одному тебе, трое детей и вообще...

Как трое?

Она опускает глаза: Трое. Но последний ребёнок не от него.

Шаги на палубе стали отчётливее, однако Эдеварт думал только о её словах, он вдруг словно проснулся: Откуда ты это знаешь?

Она, со смущённой улыбкой: Кому же это и знать, как не мне?

По его лицу пробегает тень гнева, но тут кто-то стучит ногтем в окно. Эдеварт, сердито: Эй, кто там, убирайся оттуда!

Кто там? — шепотом спрашивает Лувисе Магрете.

Какая разница, нечего ей здесь делать!

Ей? К тебе пришла женщина?

Не знаю. Может, это йомфру Эллингсен.

Вот как, йомфру Эллингсен?

Пойду посмотрю. Сиди тихо, тогда она тебя не увидит.

Он поднимается на палубу и сталкивается с Хоконом Доппеном.

Хокон шепотом поздоровался с ним и сказал: Я только хотел... Она ещё здесь? Прости мне ту прошлогоднюю драку, ради Бога, прости, вот моя рука!

Эдеварта изумила перемена, произошедшая с Хоконом, — перед ним стоял припертый к стене бедняк и молил о прощении. От него разило спиртным. Чего тебе надо? — спросил Эдеварт.

Чего надо? Она ещё здесь? Хотел помочь ей уговорить тебя, но, ради Бога, она не должна знать, что я был здесь! Мне не хотелось, чтобы она одна просила тебя, ей и так слишком тяжело, вот я и пришёл. Я буду играть в людской, пока она не вернётся. Мы дошли до последней крайности, помоги нам уехать отсюда, и ты получишь весь Доппен, как сказано в бумаге. Ты прочитал черновик? Завтра спозаранку она принесёт тебе эту бумагу, ты не пожалеешь об этом. Только, ради Бога, не говори ей, что я был здесь, скажи, что приходил кто-то другой, а я пойду, прибежал только на минутку. Прости за ту драку, прошу тебя, вот моя рука!

Хокон быстро спустился на пристань и исчез.

Он пьян и хотел проверить, не раздет ли я, думал Эдеварт, возвращаясь в каюту. Трое детей, спросил он, ты, кажется, сказала, что родила третьего ребёнка?

Да.

И когда же ты его родила?

Она назвала число и месяц, но спокойно, без упрёка. Сейчас её интересовало только, кто приходил на шхуну. Ты велел ей уйти? — спросила она.

Да... она ушла.

Я так испугалась, прошептала Лувисе Магрете, что хотела уже спрятаться в твоей койке. Значит, она бывает тут у тебя?

Это ты хорошо придумала, насчёт моей койки!

Она пропустила его слова мимо ушей и опять повторила свой вопрос: Значит, йомфру Эллингсен приходит к тебе но ночам? Часто? В её словах не было горечи, она сидела, задумчиво опустив голову. Он возразил ей: Йомфру Эллингсен приходила сегодня по делу, а вообще её здесь никогда не было. Ну же, Лувисе Магрете, пожалуйста, раздевайся! Смотри, какая наволочка чистая...

Она по-прежнему сидела, задумавшись, и даже не смотрела на него.

Ну что ж, понятно, тебе надо только уехать от меня, нетерпеливо сказал он.

Мне? — воскликнула она. Да я бы хотела прожить с тобой всю жизнь, о большем я и не мечтаю! Боже милостивый, пойми же...

Ему стало нестерпимо жаль себя, и когда наконец он сдался и пообещал помочь ей уехать из страны, то не узнал собственного голоса. Да, он всё понимает, для него её отъезд — горе и крушение надежд, но, раз ей на это наплевать, что ж, пусть так, пусть он погибнет, но поможет ей, она получит все деньги, какие у него есть, теперь она довольна?

О! — воскликнула Лувисе Магрете и снова прижалась к нему, он ощутил, как тяжело дышит её грудь, так страстно она не целовала его ещё никогда. Она всхлипывала, лепетала слова благодарности и называла его всякими ласковыми именами: Мальчик мой, любимый, благослови тебя Бог!

В эту немыслимую минуту он снова попытался снять с неё платье, но она воспротивилась ему и заплакала. Ничего не понимая, Эдеварт рассердился и оттолкнул её от себя: Ладно, будь по-твоему!

Нет-нет, я хочу! — воскликнула она. Раз ты поможешь нам уехать...

Вот, значит, почему. Он коротко бросил: Я же сказал... Вот все мои деньги, забирай! Он выхватил из кармана бумажник и швырнул на стол пачку денег: Считай сама!

Нет... Сколько тут?

Я же сказал, считай сама!

Нет-нет, Эдеварт! Благослови тебя Бог, сколько тут?

Он назвал сумму.

Боже милостивый! — воскликнула она с прежней, знакомой ему интонацией. Я всю жизнь буду благодарна тебе, буду молиться за тебя... Мы и не надеялись получить столько за Доппен. И ты отдашь нам все эти деньги? Подумай, может, оставишь немного себе?

Я же сказал, бери всё! — жёстко приказал он.

Возможно, он и ждал, что она тут же кинется в его объятия. Ждал, но так и не дождался. Лувисе Магрете отдала Эдеварту черновик, но он бросил его на стол. Она пообещала завтра утром принести ему заверенную купчую.

Плевать мне на твою купчую! Он всё ещё ждал.

Она поняла его, конечно, поняла, снова заплакала и начала раздеваться.

Он: Почему ты плачешь? Разве это в первый раз? Но ведь тогда ты не плакала.

Тогда не плакала, согласилась она. Смотри, я уже раздеваюсь, я сейчас... Она плакала всё сильнее, слёзы градом катились у неё из глаз, но она делала вид, что спешит раздеться, что и ей этого тоже хочется.

Эдеварт был задет, он грубо помог ей одеться, схватил за плечо и приподнял со скамьи. Бери деньги и уходи! — сказал он. Я не трону тебя!

Она попыталась задобрить его, жалобно лепеча ласковые слова, но он, сердито топая башмаками, поднялся по трапу. На палубе была кромешная тьма. Лувисе Магрете многозначительно сказала: Эдеварт, я не могла!

Что значит не могла?

Сегодня нельзя... Мне так жалко.

Тебе сегодня нельзя? Стало быть, ты всё рассчитала заранее?

Нет, я не хотела, но Хокон так велел. Прости меня.

Молчание. Эдеварт, наконец: Почему ты не сказала мне этого там, внизу?

Она: Там... там было так светло.

X

Наступила осень. Эдеварт привёл в порядок шхуну и снова помогал в лавке. Некоторое время торговля шла бойко, но постепенно, по мере того как полки и ящики пустели, а новый товар не поступал, люди поняли, что Кноффу пришёл конец. Правда, пристань была уже готова, рабочие и повозки исчезли, но их отсутствие лишь подчёркивало наступившее затишье. Старший приказчик Лоренсен ушёл от Кноффа и вовсю готовился к отъезду в Америку, уехать он собирался ещё до начала зимы. Он соблазнил ехать с ним двух своих помощников из лавки. Некоторые молодые люди в селении тоже высказали желание присоединиться к отъезжающим, набралось много народу, целая колония, и семья из Доппена была в их числе.

Всех охватила Американская лихорадка.

Кнофф потешался над этим недугом: какие у них основания для отъезда, эти неприкаянные ещё пожалеют, что уехали, но Кноффа больше никто не слушал, он потерял былое уважение, даже старый шкипер Нурем, вернувшись домой, только покачал головой, увидев в каком состоянии пребывает хозяин. Надорвался он с этой пристанью, сказан Нурем, даже гибель галеаса его не спасла!

Страшная тень близкого конца накрыла этот большой и богатый торговый посёлок, и только один хозяин как будто не замечал этого. Пристань раздавила его, но он ещё дышал. Управляющий конторой был уволен, пекарь собирался уехать на Рождество, у экономки Эллингсен стало одной служанкой меньше.

Эдеварту всё здесь было не по душе и тоже хотелось уехать. Он чувствовал себя опустошённым, денег у него не осталось, в кармане лежал пустой бумажник, он отдал не только свои деньги, но и чужие, те, что должен был вернуть брату Йоакиму. Правда, Эдеварт получил Доппен, и теперь у него в руках была купчая и расписка об уплате; но едва ли Йоаким одобрит такую сделку, Эдеварт и сам не понимал, зачем он это сделал. Доппен, зачем ему эта усадьба? Вот раньше другое дело, но теперь?..

Настал день, когда все, кто уезжал в Америку, собрались на пристани и поднялись на борт большого карбаса, который должен был доставить их к пароходной остановке. Люди взяли с собой кой-какие пожитки, а вот Хокон Доппен с женой и тремя детьми вёз большой багаж. Он беспокоился за свои мешки и следил, чтобы никто ненароком не сел на них: там были жестяные изделия, которые он надеялся продать в Тронхейме. Всего уезжали четырнадцать мужчин, пятеро женщин и много детей; наконец погрузка закончилась.

Эдеварт решил не ходить на пристань, пока люди прощались; он стоял на дороге, ведущей к пакгаузам, и ждал; лишь увидев, что судно уже отчалило и вышло в залив, он медленно спустился на пристань. Какая-то женщина на палубе помахала ему рукой. Эдеварт махнул ей в ответ. Его словно подрезали на корню, он даже не горевал, уехала и уехала, что с того!

На пристани стояли Кнофф и шкипер Нурем. Эдеварт удивился, что хозяин пришёл на пристань, видно, не хотел, чтобы люди решили, будто он прячется, вот ещё! Кнофф резко повернулся и бросил, уходя: Здесь надо поставить два больших фонаря, тогда можно будет грузить пароходы даже ночью!

Нурем поглядел ему вслед и покачал головой. Они с Эдевартом поговорили о хозяине; Нурем считал, что Кнофф малость повредился в уме: Ты слышал, он хочет поставить на пристани два больших фонаря? Очередное безумство, но это ему влетит в копеечку. А недавно он просил меня поручиться за него.

Поручиться? Не может быть!

Да, как тебе это нравится? Судовладелец просит поручительства у своего шкипера!

И ты согласился?

Шкипер Нурем: Поручиться за него? Нет. Я пока не сумасшедший. А то отправился бы вместе со всеми в Америку. Но, слава Богу, я ещё кое-что соображаю, могу прокормиться и дома.

Про себя я этого сказать не могу, пробормотал Эдеварт.

Нурем спросил: Ты получил деньги за плавание?

Нет. Пока нет. А ты?

Я? Прежде всего я блюду свои интересы. Я не стану сушить рыбу, пока не получу денег.

Эдеварт отпрянул от шкипера: Ты хочешь сказать, что рыба ещё не была высушена, когда ты ушёл оттуда?

Нет, разумеется! Зачем её сушить, если ей всё равно идти на дно!

Эдеварт, чуть не шепотом: Как это, идти на дно?

Нурем: Я так понял хозяина. Но я тебе ничего не говорил!

Эдеварт усомнился, что Нурем сказал ему правду, и ушёл от шкипера в полном смятении. Может, этот старый хитрец выгораживает себя, намекая, что потопил галеас по приказу хозяина? Ещё в первый день их знакомства внешность Нурема показалась Эдеварту какой-то зловещей, заросшая седой щетиной шея внушала страх; самоуверенный, бесстыжий, шкипер открыто говорил о своих проделках и хвастался ими. Мне бы хотелось, чтобы он умер, исчез, подумал Эдеварт. Это он научил меня зимой красть при покупке рыбы, и что у меня в результате осталось?

А вот отношение Эдеварта к хозяину, несмотря ни на что, было иным: во времена своего величия этот человек тоже не чурался мошенничества и обмана, теперь же он бился, как вытащенная из воды рыба, но даже сегодня безграничное тщеславие не покидало его. Эдеварт сам не понимал, почему в нём вдруг проснулось сострадание к хозяину, уж не потому ли, что он и себя считал причастным к его разорению, кроме того, он по-простецки сострадал этому разорившемуся богачу. Он вспомнил, как во времена его детства один ленсман из-за пьянства лишился в Поллене своей должности, Эдеварт тогда плакал от жалости к ленсману и молил Бога помочь ему. По слухам, доходившим до Эдеварта со всех сторон, дела Кноффа шли из рук вон плохо, мадам Кнофф похудела и осунулась — теперь ей приходилось помогать йомфру Эллингсен по хозяйству. Сам Кнофф по-прежнему ходил с золотой цепочкой на жилетке и золотыми часами, но скоро должен был лишиться и их.

Эдеварт начал всерьёз беспокоиться за своё жалованье; кто знает, сможет ли Кнофф рассчитаться с ним, как положено, а если нет, что тогда ему делать? У него было хорошее платье, карманные часы и новое золотое кольцо, но ведь помимо этого — ничего. Правда, теперь он стал хозяином Доппена. Но зачем ему эта усадьба? Ладно, будь что будет, на худой конец всегда можно вернуться в Поллен и пойти зимой на Лофотены, как раньше; во всяком случае, он решил быть покладистым при расчёте и не спорить с хозяином, которому сейчас и так приходилось не сладко. Больше он ничем не мог помочь Кноффу.

В воскресенье он взял взаймы лодку и отправился «к себе», в Доппен. Зелёный залив стал серым. Дом стоял пустой, загонов для скота больше не было, только водопад шумел по-прежнему. Эдеварт постоял на сеновале, вспоминая всё, что он там пережил, потом закрыл ворота и пошёл в чулан; оказалось, что Лувисе Магрете оставила ему покрывало. Господи, как будто ей не о чем было думать накануне отъезда! Он осторожно свернул покрывало и унёс с собой; в дровяном сарае по-прежнему стоял его лом, но Эдеварт не стал его трогать — камни на лугу так никто и не убрал.

Когда-то здесь жили люди, они пустили корни в этом доме, здесь они горевали и радовались, теперь же дом опустел. Кругом тишина, ни звука, только шум водопада в лесу. Оборванные корни тянутся за скитальцами туда, куда они уехали, но здесь этого не видно...

В понедельник утром Эдеварт пошёл в лавку, покупателей там не было. Младший приказчик Магнус снимал с полок оставшиеся рулоны ткани, смахивал с них пыль и клал обратно, для этой работы за глаза хватало одного человека.

Эдеварт постучал и вошёл в контору, поздоровавшись, он спросил: Может, мне теперь лучше уехать, как по-вашему?

По-моему, тебе следует остаться, ответил Кнофф. Хочешь, чтобы я тут крутился один? И что только творится с людьми? На носу рождественская торговля! Однако Кнофф тут же ухватился за его слова: Значит, ты хочешь уехать? Ладно, тогда давай рассчитаемся! Мы так ничего и не решили про этот невод для сельди, но давай начнём с конца: сколько времени ты проработал в лавке и сколько времени у тебя ушло, чтобы отдраить и покрасить шхуну? Кнофф с воинственным видом взял карандаш, готовясь отстаивать свою выгоду.

За это я денег с вас не возьму, сказал Эдеварт. И когда Кнофф с удивлением поднял на него глаза, объяснил: Это и работой-то назвать нельзя.

Из Кноффа словно выпустили воздух, воевать было не с кем. Он улыбнулся почти грустно: Первый раз кто-то из моих людей по своей воле отказывается от платы за работу; напротив, обычно все считают, что я плачу слишком мало.

Эдеварт дорого дал бы сейчас, чтобы быть чистым перед хозяином, не чувствовать вины перед ним. Он не сомневался, что люди Кноффа использовали его каждый на свой лад, обманывали, как могли, и спекулировали на его тщеславии. Ничего удивительного, что хозяину приходилось быть начеку и пользоваться приёмами своих служащих! Эдеварт был растроган и всё простил Кноффу. А ведь совсем недавно тот же Эдеварт задирал нос перед людьми и никому не давал спуску, теперь же он смирился. Что с ним, неужели он спятил? Этот богатый предприниматель Кнофф был вынужден постепенно свернуть своё дело, остался почти что ни с чем, последний год сильно состарил его, он больше не выглядел важным барином, к тому же он был небрит, и Эдеварт заметил у него в ушах кустики седых волос. Выглядел Кнофф жалко. Однако хозяин не сдался, неожиданно грустная улыбка пропала с его лица, он, как обычно, сделал вид, что спешит, вынул свои золотые часы, взглянул на них и снова закрыл: Значит, жалованье за шесть с лишним месяцев. Не мешай мне! Он что-то посчитал на бумаге. Не переставая писать, сказал: Этот невод — я уж и не знаю... управляющий так и не выяснил, сколько я в своё время за него отдал. А сколько бы ты заплатил за него?

Эдеварт пожал плечами.

Кнофф: Положим за него десять далеров, согласен?

Эдеварт: Хорошо, спасибо. Если, по-вашему, это справедливо...

Кнофф щедро рассчитался с Эдевартом. На прощание он сказал: Мне жаль, что ты уезжаешь! И строго прибавил: Возвращайся ко мне, вот наладятся дела, и возвращайся.

Дома Эдеварта ждало много новостей, одна из них была просто жуткая, она так напугала людей, что весь Поллен и окрестные селения бурлили, как море во время шторма.

Кто бы подумал, что некоторые уважаемые люди способны жить, тая страшные злодеяния до самой смерти и Божьего суда! Жители Поллена негодовали, они не привыкли к такому. Год за годом они, поеживаясь от страха, пели песню о жестоком убийстве, совершённом где-то в Страсбурге; они помнили Андреаса Менсу, который был казнён на Лофотенах, за десять округов отсюда; не забыли они и о девушке Эллен, задушившей своего ребёнка, но и это случилось не у них, а в соседнем приходе. Даже старые времена не оставили ни одного предания о жестоких злодеях и преступлениях, которые совершились бы на их бедном и мирном клочке земли, — теперь пришла очередь Поллена.

Совсем недавно арестовали и увезли в тюрьму Ане Марию.

Эдеварт со всех сторон слышал историю об угрызениях совести и признании Ане Марии. В летнее время, когда было светло, она с грехом пополам ещё несла свой крест и даже не сгибалась под ним, но с наступлением осенней темноты душа Ане Марии надломилась. Началось с того, что однажды ночью она страшным криком перебудила всех соседей, а когда сбежался народ и зажгли свет, она встала с постели и, как была, в одной рубахе, призналась перед своим мужем Каролусом и другими людьми, что виновна в смерти шкипера Скору, погибшего в болоте полтора года тому назад.

Неслыханное дело! Люди решили, что ей это приснилось. Видать, к ней вернулась прошлогодняя болезнь, когда она была как дурочка и разговаривала сама с собой, но Ане Мария поведала столько подробностей, что ни у кого не осталось сомнений в её вине. Позже она повторила своё признание перед пастором и судьёй, она ни в чём не запиралась и хотела понести наказание. Но даже после этого Ане Мария держалась гордо и с достоинством, нет, она не пала духом, она плакала, словно её хлестали розгами, но не жаловалась. На вопрос судьи, имела ли она что-нибудь против шкипера Скору, Ане Мария ответила: Нет, напротив! А на вопрос, почему же тогда она дала ему погибнуть, сказала, не моргнув глазом: Он хотел овладеть мной, но не проявил должной настойчивости! Словом, Ане Мария явила такое бесстыдство, что судья только головой покачал; даже вдова Юсефине из Клейвы и молодуха Берет, не отличавшиеся примерным поведением, казались невинными овечками по сравнению с Ане Марией. Не будь всё столь страшно, они бы захихикали, прикрыв рот рукой.

Судья и сам не знал, как ему поступить с Ане Марией. Эта несчастная женщина не имела детей, которые нуждались бы в её заботе, была неудержима в своих пороках, падка до удовольствий, но сильна и простодушна. Вбив себе в голову, что хочет покарать шкипера Скору, она хладнокровно смотрела, как он всё глубже и глубже погружается, в бездонную трясину; с другой стороны, свидетели подтвердили, что в конце концов Ане Мария побежала за людьми, чтобы снасти шкипера, и, хотя она бежала сломя голову, помощь подоспела уже поздно, из чего вытекает, что она не торопилась. То, что она считала, будто у неё есть причины для мести шкиперу Скору, объяснялось её душевным смятением; однако в её пользу, безусловно, говорит то, что она сама открыто призналась в своём поступке... Приговор суда был относительно мягкий — тюрьма, а потом содержание в особом приюте.

Но Поллен ещё долго не мог успокоиться. Если такие страсти творятся в селении, неудивительно, что даже взрослые с опаской выходят поздно из дому, а дети, когда стемнеет, не смеют принести два ведра воды. Хотя с болота и не слышно никаких криков!

А Каролус, что с ним? Вот уж кому пришлось несладко. Можно считать, Эдеварту повезло, что всё селение было занято случившимся, на него никто не обращал внимания; брат Йоаким, к примеру, вместе с другими день и ночь не отходил от Каролуса, а потому не мог сразу же потребовать у Эдеварта свои деньги.

Поступок жены тяжело подействовал на Каролуса, в этом не было никакого сомнения. Он перестал есть и пить, ушёл в холмы и жил там среди камней и кустов, лежал на земле и разговаривал сам с собой. Помилуй, Боже, всех, кто, как Каролус, терзается искушением свести счёты с жизнью.

Покуда разум ещё не совсем покинул Каролуса, люди нашли беднягу и попросили его вернуться домой. Нет, пробормотал он, ни за что! Они побранили его и сказали, что не пристало хозяину карбаса и местному старосте жить среди холмов. Нет, это его не тревожит! Но так жить нельзя, сказали они, ты не ешь, не пьёшь, мёрзнешь и в конце концов умрёшь от голода. Да, он рад уйти в иной мир, всё равно жизнь его уже кончена! Наконец, они объяснили ему, что он искушает Бога, оставаясь здесь ночью, ведь в любую минуту с болота могут послышаться крики. Верно, согласился Каролус, всё может быть, но он в руках Божьих!.. Так ничего и не добившись, люди были вынуждены оставить его в покое.

Но как бы то ни было, а тёмной ненастной ночью Каролус сам, видимо, почувствовал, что не стоит полагаться только на Бога, и, услыхав, верно, крики с болота, в кромешной тьме прокрался в селение и уселся поближе к домам, а под утро схватил в сарае буханку хлеба, ещё кое-что из съестного и снова убежал в холмы. Его заметили и окликнули из одного дома, но он не отозвался. Да, Каролусу было несладко, он так и жил среди холмов и, казалось, не собирался возвращаться домой. Каждый день люди приходили к нему и уговаривали вернуться, но однажды они увидели, что он окончательно сошёл с ума. Каролус лежал на животе, не на боку, как обычно, нет, он лежал, уткнувшись носом в землю, и нисколько не походил на разумного человека. К тому же он лежал на своей жёлтой зюйдвестке, которую измял и перепачкал, совершенно новенькую зюйдвестку, а когда люди перевернули его на спину, он так и остался лежать, свернувшись в клубок, смотреть на него было страшно. Они заговорили с ним, но он больше не отвечал им. Наверное, ему было неудобно лежать с поджатыми коленями, спрятав между ними голову, кто-то даже предположил, что Каролуса свело судорогой, но тут он перевернулся и на четвереньках пополз по кругу, причём голова его всё время оставалась в центре круга, наподобие ножки циркуля, который описывает окружность. Потом Каролус лёг и выставил локти вперёд, ни дать ни взять животное, которое лежит, выставив передние лапы. Грустное зрелище. Вдруг он вынул из своего кошелька бумажку в один далер и разорвал её пополам, хотя это были его последние деньги. Вот тогда люди поняли наконец, что дело плохо и надо увести Каролуса домой силой. Кто-то побежал за верёвкой — на тот случай, если Каролус окажет сопротивление, — а оставшиеся тем временем договорились по очереди дежурить возле него. Ясно было, что Каролус помешался от горя.

Но им не пришлось связывать Каролуса, он не противился, когда его поставили на ноги. Где обрывки? — спросил он. Какие обрывки? Ах, далера!.. Их подобрал Теодор, они у него! Ослабевшего и обессилевшего Каролуса повели домой, за одну руку его держал Теодор, за другую — Йоаким. Он не сопротивлялся и покорно шёл с ними. Верно, в минуту просветления Каролус и сам решил, что жизнь среди холмов иначе как собачьей не назовёшь, а может, счёл, что уже отдал дань скорби, никто не спорит, ему до слёз жаль Ане Марию, но — прости, Господи, грехи мои тяжкие — она была чересчур уж докучлива и требовательна.

Теперь всё должно было наладиться, но душевнобольной человек враз не поправится, так не бывает, этого никто и не ждал, и люди продолжали дежурить у него. Ведь Каролус в приступе безумия мог уничтожить архив местной управы! Человек, который разорвал на кусочки крупную денежную купюру, не пожалел бы и важных распоряжений амтмана[24] и счетов, да-да, он мог бы даже вырвать страницы из толстой тетради с протоколами — и что тогда делать? Вот уже целый год Йоаким писал эти протоколы, и ему не хотелось, чтобы его работа пошла насмарку. Я этого не допущу! — сказал Йоаким и бессменно дежурил у Каролуса. Когда придёт время, он запишет в протокол, что ему должны выплатить вознаграждение за эти дежурства. Денег-то у него уже почти не осталось.

Однажды Йоаким всё-таки спросил у брата, не может ли тот вернуть ему немного денег? А как же, сказал Эдеварт и дал ему несколько бумажек. Видимо, Йоакиму показалось, что этого недостаточно, но у Эдеварта при себе больше не было. Вообще, Эдеварт перебивался в Поллене чем Бог пошлёт и уже не пользовался тем уважением, каким пользовался несколько месяцев тому назад, ведь он вернулся домой без шхуны, без груза, только что не с пустыми руками, однако нельзя сказать, чтобы его совсем сбросили со счетов. Когда возникли опасения, что Каролус не сможет зимой пойти на Лофотены во главе артели на своём карбасе, кто-то попросил Эдеварта занять его место. Как-никак, а опасно вверять свою жизнь в руки душевнобольного человека. Эдеварт обещал подумать; у него не было снастей для лова на Лофотенах, но уже одно то, что его сочли достойным возглавить артель, успокоило его относительно будущего: что-нибудь да подвернётся, не одно, так другое. Жители селения оценили и то, что свою кровать дома он застлал новым покрывалом, роскошным цветным покрывалом с бахромой, каких в Поллене до тех пор ещё не видели. Они удивлённо качали головами: верно, у него и ещё кое-что есть, думали они, нет, Эдеварту ещё не конец! Но это было не так, Эдеварт связал себя по рукам и ногам покупкой усадьбы в Фусенланнете. Больше всего ему было жаль своих сестёр, которым на этот раз он ничего не привёз из далёких краев. Правда, у одной из них был золотой медальон, а у другой висело на шее кольцо в виде свернувшейся змейки, но девочки выросли из своих воскресных платьев, и Юсефине из Клейвы пора было бы сшить им новые. Эдеварт видел нужду сестёр и переживал за них, ведь он понимал, что деньги, которые они заработали летом на сушке рыбы, ушли на хозяйство.

Однажды он собрался в лавку, и сёстры радостно оживились. Он знал: они не сомневаются, что такому человеку, как их старший брат, ничего не стоит купить им красивой ткани на платья. Однако теперь Эдеварту это было не по карману, и он жалел сестёр.

Новая большая лавка Габриэльсена была заперта, на ней висел замок. Эдеварт прошёл на кухню, где встретил служанку Ольгу, ту самую, с бисерным пояском, она-то и отвела его к Габриэльсену.

Чего тебе? — с мрачным видом спросил Габриэльсен. В лавку пришёл? Ладно, пойдём! По дороге Габриэльсен не закрывал рта: зачем ему целый день торчать в лавке, туда не заходит ни один человек, а если кто и придёт, то норовит взять в кредит. Такие покупатели ему не по нраву. Я что хочу сказать: хорошего старосту мы получили в Поллене! Он, видите ли, лучше, чем я, и вдруг говорят, что его жена убила человека, а сам он, как зверь, ходит на четвереньках! Извольте радоваться! Так что ты хотел? — спросил он у Эдеварта, приготовившись отмерять и взвешивать.

Эдеварт всё ждал, пока лавочник выговорится, и в конце концов ему удалось вставить, что ему нужны снасти для лова на Лофотенах, но деньги у него будут только весной, когда он вернётся домой.

Катись к чёрту! — сказал Габриэльсен.

Это был отказ, но Эдеварт не собирался отступать и выложил перед лавочником купчую на Доппен.

А что мне с ней делать? — спросил Габриэльсен. Это же не купюра в сто далеров. Снасти, говоришь? Здесь до тебя побывало уже десять, двадцать, а то и тридцать идиотов, и каждый хотел получить снасти для зимнего лова под залог своей усадьбы. Всё селение враз обнищало, здесь ни у кого не найдётся даже одного далера. Какой залог? Я не беру залогов, я беру деньги, а нет денег, так и ступай с Богом.

Эдеварт буркнул, что его залог покроет сотню снастей, беда в том, что сейчас он находится в затруднительном положении...

Габриэльсен: Я и сам нахожусь в затруднительном положении. Выстроил этот чёртов дворец вместо лавки и просчитался, раньше или позже мне конец, со дня на день этого жду. Я не Господь Бог, чтобы спасать всех, кто попал в затруднительное положение. Это же чушь! Ступай домой, да побыстрей! Куда ты дел все заработанные деньги? Разве не ты стоял здесь летом со шхуной, на которой был шкипером? Снасти, говоришь? Да это ж нелепо: я для себя получил снасти под месячный вексель, а ты хочешь получить их под вексель на четыре-пять месяцев. А если с тобой что случится на Лофотенах?

Эдеварт: На тот случай у вас в залоге останется усадьба.

Засунь себе этот залог знаешь куда? Где она находится, эта твоя усадьба?

В Фусене, ответил Эдеварт.

Это всё равно что на луне. Не нужны мне нигде никакие усадьбы, я не могу оплачивать свои векселя усадьбами. Нет, я уже сказал, ступай домой, у меня тебе делать нечего!

Я вижу, у вас на полках лежит ткань, сказал Эдеварт.

Ткань? Ну лежит! А ты что, ещё не ушёл?

Может, продадите мне немного ткани за моё кольцо?

Продать? За кольцо? Габриэльсен растерялся. Нет, кольца мне тоже не нужны.

Эдеварт: Но оно золотое. И какая вам разница, что у вас на полке лежит, ткань или кольцо?

Золотое, говоришь? Дай-ка взглянуть! Габриэльсен взвесил кольцо на руке, проверил пробу и постучал им по прилавку: Несколько локтей ткани я тебе за него, пожалуй, дам. Какая тебе нужна?

Шерстяная. Сёстрам на платья. Я покажу, что мне нужно. Эдеварт зашёл за прилавок. Я знаю, сам был приказчиком в лавке.

Сделка состоялась. В конце концов Габриэльсен сообразил, что золото проще хранить, чем ткань, а для оплаты оно годится не хуже денег, и уступил. Неожиданно он сказал: А вот твоего братца Йоакима я бы придушил собственными руками. Я тебе это прямо скажу. Он зимой запер сельдь, и люди у нас словно ума решились. Мы все спятили, я и сам ничем не лучше других. Упаси Боже всех от такого безумия, цены поднялись, жалованье служанки взлетело аж до небес, мы разом разбогатели и бросились покупать всё, что попадалось нам на глаза, сорили деньгами направо и налево. Так продолжалось несколько месяцев, а теперь мы опять нищие, как были, и даже хуже, наши души тронула порча. У меня оставался дорогой заграничный сыр, что мне было с ним делать? Догадайся, как я поступил? Я съел его сам! Да-да! Взял и сожрал! Это всё порча. Говоришь, что сыр сгнил бы? А почему, я мог бы, к примеру, отдать его пастору в счёт церковной подати. Да-да. А мы с женой его сожрали. И, думаешь, я от этого дольше проживу? Скорее наоборот, потому как в нём были черви. О нет, от заграничной пищи никто долго не проживёт! А брату своему скажи, что впредь, когда он вздумает запирать сельдь, пусть не просит меня, чтобы я передавал его телеграммы и поставлял ему покупателей, хватит, я уже учёный!

Эдеварт собрался идти домой, но Габриэльсен всё говорил и говорил: А наш староста, смех да и только, да я его десять раз могу обвести вокруг пальца. Дорога... разве нам не нужна дорога, по которой все могли бы ездить? Вот что нужно было сделать, пока у нас водились деньги, и, будь я старостой, мы бы обязательно её проложили. Неужели вы там в своём Поллене верите, что Каролус и впрямь помешался? Да он такой же сумасшедший, как ты или я! Дурит он вас, и всё тут, сам небось до смерти радешенек, что избавился от жены, которая и шагу не давала ему ступить. А вы там у себя в Поллене всё принимаете за чистую монету. Каролус староста! Ступай домой и вылей на него ведро холодной воды да пни его под зад, и у него мигом всю дурь как рукой снимет! Хотя толку от него всё равно не будет, он и никогда-то ничего не мог, и теперь не сможет. Так всем и скажи!

Эдеварт ушёл. В проулке он встретил поджидавшую его Ольгу, ей хотелось поболтать с ним. Она оставила работу и притаилась в укромном месте. Эдеварт молодой парень, они давно знакомы, а теперь в лавку молодые люди почти не заходили. Для такого случая Ольга умылась и причесалась, на ней не было больше ни бисерного пояска, ни корсета, ни туфель с кисточками, ничего нарядного — обычная темноглазая девушка, которой хочется немного развлечься. Будут ли в Поллене в этом году танцы на Рождество? Эдеварт должен вспомнить о ней и пригласить её на танцы. А весной к ним приедут те шкиперы? Вот щедрые люди, им ничего не стоило отвалить Августу за игру целый далер! Как жаль, что Рагна родила ребёнка, Рагна дурочка, она была слишком молоденькая и не знала, что можно сделать. Слава Богу, ребёночек умер. Говорят, его задушила её бабушка.

Что ты болтаешь! — воскликнул Эдеварт.

Так говорят. Бабушка понимала, что ей не под силу прокормить и мать и ребёнка, вот она и придушила его. Неужели ты ничего не слышал? Ах да, тебя ведь не было дома, а у нас тут все об этом знают. Я вот ещё что хотела спросить: куда ты пошёл на своей шхуне, когда покинул Поллен? А-а, в Тронхейм! Много же ты поездил. Я тоже хотела уехать в Тронхейм, да вот не вышло, попробую ещё раз. Как думаешь, возьмёт меня кто-нибудь из шкиперов, если они снова приедут в Поллен? Ты сам тоже уйдёшь на своей шхуне, но меня ты не возьмёшь, я знаю, у тебя там на юге есть возлюбленная, и ты к ней поедешь, да-да, не отпирайся...

Эдеварт вернулся домой без золотого кольца, но чувствовал себя богачом — он принёс ткань для сестёр, и Юсефине из Клейвы, приглашённая сшить девочкам платья, восхищенно покачала головой, увидев красивую ткань. Девочки всегда знали, что, если Эдеварт пошёл что-нибудь им купить, он выберет самое лучшее.

Словом, Эдеварт ушёл на Лофотены на карбасе Каролуса и с его снастью. Каролус согласился, он почти пришёл в себя, понимал всё, что ему говорят, и даже больше: сам заметил, что команда не доверяет ему, и потому не возражал против того, чтобы остаться дома, отправив своё судно на заработки, вот так-то; в конце концов он оживился и даже сделал вид, что дела местной управы никак не позволяют ему идти на Лофотены. Он начал заниматься архивом и протоколами и уже не пытался ничего рвать.

Но Эдеварт смотрел мрачнее тучи: на чужом судне и с чужой снастью он был всего лишь наёмник, небольшие преимущества, положенные ему как главе артели, мало что значили для человека, уже побывавшего шкипером. Но выбора у него не было. Если рыба пойдёт, он и так неплохо заработает, а в деньгах он нуждался как никогда, потому как в голове у него созрел один план.

Ничего особенного или странного в его плане не было, просто он решил уехать из Поллена. Навсегда? А Бог его знает, может, и навсегда. Оставаться здесь ему было невмоготу.

Эдеварт и помыслить не мог, что его родной Поллен может внушать ему такой ужас; чего здесь только не случилось за последнее время — и убийство, и помешательство, а какая тут царила испорченность, безнадёжность давила людей, бедность была вопиющая, нечем было кормить даже детей; в Нижнем Поллене ночью взломали дверь сарая и украли вяленую сайду, на снегу остались следы детских ног. А ведь в той сайде не осталось ничего питательного, есть её — всё равно что жевать стружку! Удача с сельдью прошлой зимой лишила людей рассудка и здравого смысла и в конце концов разорила их; теперь Поллену конец, здесь нельзя оставаться! Эдеварт жил и питался дома, проедая те жалкие шиллинги, что его отец получал на телеграфе. Ему было не на что даже закупить себе провиант для поездки на Лофотены.

Один только юный Ездра ещё мог смеяться и веселиться. Он с утра до вечера ходил за Эдевартом, как сам Эдеварт два года назад ходил за Августом; Ездра хотел снова работать у него, и потому Эдеварт взял его на полпая в свою лофотенскую артель. Ездра был ловкий парнишка, он ещё не конфирмовался, но выпросил у пастора отсрочку, купил себе снасти и рыбацкую робу, и у него ещё остались деньги. Тогда дай мне немного взаймы, попросил Эдеварт. Это я могу. Ездра засмеялся, приняв эту просьбу за шутку. Но у Эдеварта не было иного выхода, как взять взаймы несколько далеров у своего бывшего кока, — а что поделаешь, если его собственные деньги были вложены в недвижимость на юге и он не мог ими воспользоваться.

Хотя бы это было улажено. Теперь оставался Йоаким.

О, Йоаким обладал завидной проницательностью, он уже давно понял, что у старшего брата не всё ладно: случайно он увидел его пустой бумажник, а когда старший брат вернулся домой с тканью на платья для сестёр, на пальце у него не было золотого кольца. Йоаким был неглупый парень, ему тоже нужно было обеспечить себя на зиму продовольствием и снастями, и, когда Эдеварт наконец пришёл к нему поговорить и признался, как плохо обстоят у него дела, Йоаким уже придумал выход. Какой выход? — спросил Эдеварт. Не твоё дело, ответил Йоаким.

Эдеварт был огорчён. Он не мог открыть брату тайну приобретения Доппена, но показал ему купчую и рассказал про усадьбу: крепкий дом, хозяйственные постройки, гора позади усадьбы, большая чистая река, водопад, из которого можно брать воду, неплохие поля, покос, способный обеспечить кормом не меньше двух коров, и всё это на берегу удивительно красивого зелёного залива. Хозяева уехали в Америку, вот и продали усадьбу за те деньги, какие им предложили. Удачная сделка, иначе не скажешь. Усадьба называется Доппен[25], смешное название...

Йоаким молча слушал. На деле всё оказалось не так страшно, как он боялся. Эдеварт хотя бы не потерял свои деньги и не проиграл их в карты где-нибудь в далёких краях, он просто вложил их в недвижимость, а это уже неплохо. Однако Йоаким огорчённо покачал головой — он бывал старшим на лове и понимал, что к чему.

Эдеварт: Зря головой качаешь, подожди, увидишь Доппен!

А зачем он тебе? — спросил Йоаким. Думаешь там поселиться?

Ещё не знаю, но это удачное приобретение. Ты бы тоже от такого не отказался.

Не думаю, по-взрослому ответил Йоаким.

Молчание. Эдеварт был рад, что разговор с братом уже позади, всё обошлось лучше, чем он думал; он сказал: Как только начнётся лов, я верну тебе твои деньги, это я обещаю! И хотя он был старший, чтобы польстить младшему брату, говорил с ним как с равным: да, у него есть план, он хочет уехать из Поллена, куда-нибудь подальше, и уже не возвращаться обратно, всё в руках Божьих, но он хочет уехать, здесь жить невозможно.

Йоаким: И куда же ты поедешь?

Куда? Мне нагадали, что я тоже поеду в Америку, но я ещё не решил...

Шли недели, миновало Рождество, грустное Рождество, без праздника — время не располагало к веселью и танцам, всем приходилось туго. Эдеварт сам удивлялся своему желанию уехать из Поллена, что это на него нашло? Может, он слишком часто переезжал с места на место и привык к скитаниям? Все места были для него равно хороши или равно плохи, любовь к родному дому поблёкла, корни Эдеварта в родной земле были подрублены. Его больше не трогали знакомые места, холмы, тропинки, горы вдали, море, Поллен, даже друзья детства стали ему чужими.

Однажды воскресным утром к нему пришла Рагна и позвала его к своей бабушке, он обязательно должен пойти, она совсем не знает, что делать...

Ему больше не было дела и до Рагны, она почти перестала существовать для него. Теперь воспоминания о том, как они играли в детстве или возвращались домой из школы, представлялись ему сном, он только помнил, что однажды помог ей найти в снегу блестящую красивую пуговку с короной.

Бабушка Рагны сидела у стола, привалившись к стене, и не шевелилась. Эдеварт в замешательстве смотрел на неё.

Она умерла, прошептала Рагна. Я ходила за водой, а когда вернулась, она так и сидела, но уже мёртвая.

Старуха была очень бледная, один глаз залит кровью, но выражение лица спокойное, она только что не улыбалась, и казалось, даже не успела понять, что умирает.

Мне страшно оставаться с ней одной, сказала Рагна, помоги мне положить её, пока она не застыла.

Эдеварт никогда не видел покойников, и ему хотелось убежать подальше, но он боялся показать себя трусом, а кроме того, ему оказали доверие, позвав к покойнице, и он должен был вести себя как взрослый мужчина. Вот Август и не подумал бы о бегстве, тем более что за окном было светлое утро. Эдеварт поднял покойницу и как ребёнка перенёс на кровать, он был сильный, а бабушка маленькая и худая, словно кукла, она даже похорошела, черты лица у неё разгладились.

Рагна ловко захлопотала над покойницей, закрыла ей глаза, подвязала подбородок, чтобы рот не открылся, и, наконец, прикрыла ей лицо фартуком. Когда они вышли из дома, она перевернула перед порогом корытце, как того требовал обычай.

Теперь Рагна осталась без крова, и ей пришлось пойти домой к Эдеварту.

В те дни, что они жили под одной крышей, пока тело бабушки не предали земле и Эдеварт не ушёл на Лофотены, он несколько раз беседовал с Рагной. Иногда ему казалось, что он ей нравится, но сам больше не испытывал к ней никаких чувств, это раздражало его и отталкивало от неё. Так было до того дня, когда Рагна сказала ему, что Теодор хочет на ней жениться.

Что? — испугался Эдеварт.

Да, он много раз делал ей предложение, и теперь, на Рождество, она пообещала, что выйдет за него замуж.

Почувствовал ли Эдеварт укол ревности? А может, в нём ещё теплилась детская влюблённость? У Теодора грыжа! — сказал он.

Я слышала об этом, сказала Рагна. Но не знаю, что это такое.

Он тоже не знал точно, но ведь и так ясно — с Теодором что-то не в порядке.

Ничего не поделаешь, покорно вздохнула Рагна. Мне больше не на кого положиться.

Скатертью дорога, сказал бы Август и приготовился бы к следующей любви. Эдеварт же сказал: В жизни не слышал такой глупости!

Почему? — удивилась Рагна.

Эдеварт вскочил, словно хотел уйти: Да нет, это не моё дело! Поступай, как знаешь!

Я не могу жить одна в том доме, грустно сказала она.

И потому хочешь наплевать на себя?

Рагна не знала, что ответить. Разве плохо, что у них будет бабушкин дом, а на кусок хлеба Теодор сможет заработать не хуже любого другого. Он не безобразен, этого про него не скажешь.

Замолчи! — со злостью сказал Эдеварт. Если ты влюблена в Теодора, так и бери его вместе с его грыжей! Меня это не касается! Конечно, он ревновал, и у него не хватило сил скрыть свою ревность. Поняв это, он хотел презрительно засмеяться, но ему это не удалось, губы у него искривились, в душе бушевала буря. Подумать только, Теодор! Значит, для неё хорош Теодор! Ему вдруг захотелось обидеть её, помучить, спросить о ребёнке — о том ребёнке, которого она зачала в кустах, неужели она уже забыла его? Так быстро? Но ведь твоя бабушка его задушила?

Рагна побледнела, как смерть. Что ты такое говоришь! — заикаясь, произнесла она.

Что твоя бабушка задушила ребёнка.

Нет-нет, неправда... я ничего не знаю...

Тогда только ты об этом и не знаешь!

Она слушала его, склонив голову, а он с горечью говорил всё те же глупости, он всегда был вспыльчив и скор и на добро, и на зло. Перед уходом он презрительно бросил Рагне: Выходит, ты не знала? Небось лежала и смотрела, как она это делала. Не удивлюсь, коли так.

Потом он, конечно, раскаялся в своих словах. Зачем он с ней так? А ведь всё вышло потому, что ей всегда было наплевать на него, он ошибся, думая, будто нравится ей, он вообще никогда ей не нравился, она просто не замечала его, это у неё осталось ещё со школы, ещё тогда она поняла ему цену, учился он плохо, его никто и в грош не ставил.

Несколько дней спустя, уже перед самым выходом на Лофотены, он снова увиделся с Рагной. Вся его команда, Йоаким, Теодор, Ездра и старик Мартинус, собрались возле лодочных сараев; они принесли туда свои сундучки с провиантом и были заняты каким-то делом, пришла туда и Рагна.

Маленькая Рагна больше не грустила, напротив, была весьма оживлённа, ей было весело, так весело, что она даже посмеялась над командой Эдеварта. Одни мальчишки, сказала она, лишь один, можно сказать, взрослый на всю артель! Этот взрослый был не кто иной, как Теодор, её жених, потому что старый Мартинус совсем одряхлел за последнее время.

Все посмеялись её шутке, никто на неё не обиделся, но Рагна не унялась и сердито напомнила Эдеварту, как прошлым летом, когда он был шкипером, она приготовила ему обед. Он тогда так важничал, что пожелал пить воду только из стакана...

Эдеварт мог бы кое-что ответить на это, но сдержался. Где же её благодарность, кто, как не он, помог ей тем летом получить деньги у её шкипера? Но Рагна и сама как будто вспомнила об этом, она закрыла лицо руками, быстро повернулась и ушла. По её согнутой спине было видно, что она плачет.

Случись какое добро, это относят на счёт Провидения, но случись что-нибудь плохое, это тут же назовут судьбой.

На сей раз судьбе было угодно, чтобы на Лофотенах Эдеварт опустился до главы артели на карбасе, тогда как в прошлом году он был шкипером на шхуне «Хермине» и мог угощать у себя земляков самогоном и крендельками. Что немало значило и в его собственных глазах, и в глазах людей. В том году он вызывал удивление и пользовался хорошей репутацией, в нынешнем же от этого не осталось и следа, команда относилась к его словам не более уважительно, чем к словам друг друга. Самый старый в артели, шкотовый матрос Мартинус, имел большой опыт и мог порассказать много полезного о рыбе, о ценах на неё, о погоде — когда выходить в море, а когда лучше переждать на берегу, а вот Теодору впору было бы помолчать, но говорил больше всех именно он. Хотя ничего собой не представлял.

В праздничные дни или пережидая на берегу ненастье они сидели в рыбачьем домишке и болтали о всякой чепухе, и тогда глава артели говорил не больше, чем любой другой из команды. Старик Мартинус, спокойный и мудрый, невежественный, как животное, но не без смекалки, был человек набожный. Йоаким, известный книгочей, часто уходил в посёлок и возвращался с новой песней или газетой, которыми развлекал товарищей. Эдеварт мог бы рассказать им о Бергене или о Тронхейме, но там вместе с ним побывал и Теодор и, похоже, повидал больше, чем Эдеварт.

Вот вы всё плаваете, плаваете, видите разных людей и величие нашего мира, сказал однажды старый Мартинус, а я ничего не знаю, я человек неученый, убогий...

Что он этим хочет сказать?

Да нет, ничего. Просто мне странно, как вы обращаетесь со своей жизнью, зачем ищете разнообразия? Бог создал каждого из нас на его месте, там мы и живём, а вы всё стремитесь неведомо куда. Вот я прожил в Поллене всю жизнь, там жил и мой отец, и мой дед, и отец деда тоже жил там. Мы там и состарились, вот уже три сотни лет мы видим одно и то же небо, одну и ту же землю. Один дом ветшал у нас за другим, но мы строили новые, чтобы было, где жить. Провидение всегда было с нами. Мы не плавали по всему свету, мы жили в Поллене, только зимой уходили на лов, жили, как могли, год за годом. И были довольны. У нас нет причин жаловаться на Бога, Он поддерживал в нас жизнь и не оставлял нас.

Всё так, но для молодых это были пустые слова, и Теодор начал насвистывать.

Слыхал, сказал Йоаким брату, ты не должен уезжать из Поллена!

Он говорил не только об Эдеварте, но и обо мне, напомнил о себе Теодор.

Взять, к примеру, хоть нашего Эдеварта, продолжал старик, нимало не смутившись, он много поплавал, повидал разные города и разные края. В прошлый год его шхуна стояла в Поллене, он был на ней шкипер и хозяин. И уж так он был известен, что Каролус, которого мы выбрали старостой нашей местной управы, был ничто по сравнению с ним. Однако же бывает, что человек взлетает выше, чем ему позволяют крылья, и тогда он падает на землю.

Эдеварт: Выходит, опять пойти на лов ты называешь упасть на землю?

Старик: Нет-нет, насчёт лова ты прав. Но как ты тогда объяснишь всё, что с тобой произошло? Ты уехал, стал большим человеком, а потом вернулся и опять стал таким же, как мы. Провидение не позаботилось о тебе.

Эдеварт: Бог с тобой, Провидение не может находиться сразу во всех местах, оно должно было заботиться о тебе!

Ха-ха-ха! В доме грянул смех.

Верно, верно, терпеливо сказал старик, пусть так! Но вот ты вернулся домой, и Поллен уже недостаточно хорош для тебя, здесь невозможно жить, говоришь ты. Неужто же там, откуда ты приехал, намного лучше? Что ж тогда ты там не остался? Я что-то не пойму. Вот Август тоже из тех, кто всё плавает, плавает и нигде не остановится, а придёт его час, и его похоронят в чужой земле. Для чего же он тогда плавал? Жил бы себе дома. В детстве он был добрый и хороший мальчик, в нашей лодке он был бы на своём месте...

Нет-нет! — прервал его Эдеварт. Август до смерти боится лодок.

Что ты болтаешь? — воскликнул Теодор. Я сам плавал с Августом и что-то не припомню, чтобы он в море боялся.

А ты, болтун, заткнись! — рявкнул на него Эдеварт. Я знаю, что говорю!

Вспыхнула ссора, они разругались и долго осыпали друг друга грубой бранью, но всё утихло, когда рыбаки уселись за общий котел с кашей и стали по очереди макать в неё куски хлеба. Нет, они были люди незлые и одинаково бедные, но к этому они привыкли с первых дней жизни, небольшая удача да хороший улов радовали их и поднимали настроение, словно им улыбнулось счастье. А большего никому и не требовалось.

Вскоре после начала путины Эдеварт вернул Ездре свой долг, а ещё через некоторое время смог вернуть долг и Йоакиму. Сколько я тебе должен? Этого Йоаким не знал. Вот твои деньги! Йоаким не захотел их брать, и братья поссорились, оба кипятились, ни один не желал уступать другому. Что это за деньги? — спросил Йоаким, побледнев от волнения. Ступай и купи себе на них каши! Эдеварт заявил, что Йоаким беден как церковная крыса и живёт на пособие прихода, а потому не может позволить себе отказываться от денег, но Йоаким ответил, что денег у него хватает, ему не пришлось, как некоторым, влезать в долги, чтобы обеспечить себя на промысел провиантом. — Ну так небось ты их просто украл! Уж не ты ли это стащил вяленую сайду в Нижнем Поллене? Нет, ответил Йоаким, я человек порядочный, а деньги мне заплатила местная управа за то, что я вёл протоколы и дежурил у старосты. Чёрт бы тебя побрал! — крикнул Эдеварт. Возьми деньги, пока я не рассердился! Можешь вложить их в свою усадьбу, вскочив, ответил Йоаким. И если ты сейчас же не замолчишь, прости меня, Господи, я за себя не отвечаю!

Эдеварт глянул на брата и сдался. Йоаким был так же вспыльчив, как и он сам. Ещё молоко на губах не обсохло, а туда же! — буркнул он. Братья не церемонились друг с другом, они желали друг другу добра, но старались не показать этого. Само собой, Йоаким не был транжирой, который сорит деньгами, но он понимал, что брату для отъезда понадобится всё, что тот сможет здесь заработать; сам он ещё не трогал свою лофотенскую долю, промысел был удачный, и заработали они неплохо.

Зима шла к концу; Эдеварт нашёл судно, которое должно было пойти в Поллен, чтобы сушить там рыбу, и подписал контракт. В нынешнем году это был незнакомый шкипер из Уфутена, человек пожилой, надёжный и серьёзный, и шхуна, и груз принадлежали ему. Он хотел сам сушить свою рыбу. Йоаким должен был провести его шхуну в Поллен через Вест-фьорд.

Однажды в середине апреля Эдеварт поговорил с глазу на глаз со старым Мартинусом и сказал ему, что собирается в дальний путь.

Я так и знал, сказал старик, этого я и боялся. Кто же поведёт карбас домой?

Эдеварт засмеялся: Кто поведёт карбас? Да это под силу даже ребёнку. Ты сам и поведёшь.

Нет! Старик покачал головой. Не поведу. Я руль отроду в руках не держал. Всю жизнь был шкотовым, сидел на краю борта, и этого мне было довольно. Это вас носит по морям да по океанам! Куда ты теперь направишься?

Куда мы все направляемся! Ясное дело, в Америку! Хоть у тебя и были только дочери, одна из них ведь тоже уехала в Америку.

Да, с мужем. Там она и померла и лежит теперь в чужой земле.

Как бы то ни было, а только когда промысел закончился и карбас нужно было вести домой, Эдеварт исчез. Он позаботился о снасти Каролуса и приготовил её для отправки домой, свою рыбацкую робу он оставил висеть на крючке, а сам исчез. Он ни с кем не попрощался.

Часть вторая

I

Немногочисленные пассажиры парохода спустились с палубы в салон. Они забились по углам и дрожали от холода, кое у кого началась лёгкая морская болезнь, которую они старались скрыть, те же, кому морская болезнь была нипочём, свысока поглядывали на страдальцев. Эдеварт тоже спустился с палубы.

Трое мужчин играли в карты на мелочь, они смеялись, болтали и хлопали картами по столу; игроки расположились на ящиках и мешках, а столом им служила перевёрнутая вверх дном бочка, время от времени они прикладывались к бутылке.

Молодая женщина, с головой закутанная в шерстяные платки, стонала от морской болезни, других признаков жизни она не подавала. Скоро море успокоится, утешил её Эдеварт. Она молча подняла на него безжизненные глаза. Эдеварт пристроился рядом с ней и задумался, глядя на свои сапоги. Пароход перестало качать, женщина оживилась, и они разговорились, она ехала в Будё на операцию, у неё что-то с горлом. А ты куда путь держишь? — спросила она. Эдеварт ответил неопределённо: он ещё не решил, может, даже весьма далеко. Женщина была занята своими мыслями и больше ни о чём не спрашивала. Время шло.

Картежники предложили Эдеварту: не хочет ли он присоединиться к ним? Нет, пожалуй, не хочет. Может, у него морская болезнь? Эдеварт улыбнулся и покачал головой — он бывалый моряк. Иди, выпей с нами! — позвали они. Он подошёл к ним и сделал глоток из бутылки. Спиртное было некрепкое, пьяных среди игроков не было. Все они были с юга, их списали с судна, которое закупило рыбу на Лофотенах и теперь, загрузившись, собиралось идти на места сушки. Игроки получили деньги за плавание, пребывали в хорошем расположении духа и радовались возвращению домой. А куда направляется он? Эдеварт опять ответил неопределённо.

В самом деле, куда он направляется?

Он оставил свою робу в рыбачьем домишке, давая тем самым понять, что едва ли она ему ещё понадобится, но в глубине души ни в чём не был уверен. Уехать, далеко-далеко, вот только куда? Да, ему хотелось уехать, и он не скрывал этого, но, когда дошло до дела, он заколебался. Где он возьмёт денег на такое путешествие? Покуда всё не решено окончательно, не стоило и прощаться с товарищами по промыслу.

Что с ним творится? Сильный, здоровый человек, но душа его не находит покоя. Он едет прочь с пустыми руками; бездомный, утратив постепенно связь с каким-либо местом, он стал человеком ниоткуда и, где бы он теперь ни скитался, укорениться уже не сможет нигде.

Расположение картежников к Эдеварту не нашло у него отклика, играть с ними в карты он не пожелал, выпивать тоже, в конце концов у них сложилось впечатление, что он человек книжный, и они завели глубокомысленный разговор, чтобы понравиться ему. К игре в карты все относятся по-разному, сказали они, некоторые считают её грехом. А иные считают грехом также и выпивку, и они строго поглядели на него. Эдеварт не хотел выглядеть перед ними святошей, он громко засмеялся и сказал, что выпить всегда неплохо, так что спасибо им за угощение! Он воспользовался опытом своего друга Августа и решил немного прихвастнуть: однажды он, по правде сказать, сильно перебрал и состояние у него после этого было — страшно вспомнить, бр-р! Матросы засмеялись, закивали головами и похлопали его по плечу. Не хочешь ли поменяться часами? — спросил один. Эдеварт отрицательно помотал головой. Но они не отставали от него и спросили, есть ли у него часы. Эдеварт расстегнул тужурку и показал часы. Он думал, что это их успокоит, но не тут-то было, у другого тоже были часы, ходят минута в минуту уже много лет, ни разу не требовали ремонта. Ты свои где купил? У Папста, ответил Эдеварт. У Папста? — Да, а чем он плох, торгует часами ценой от одного до двухсот далеров, но обманывает он только богатых. Я тоже купил свои часы у Папста, сказал один из них, лучшие, какие у него были, гарантия на всю жизнь. Покажи-ка твои! Эдеварт дал им послушать свои часы — слышите, какой у них ход? — но открыть их не разрешил. Матросы обиделись. Да твои часы вовсе и не золотые! — сказали они. Потолковав об этом, они отошли от Эдеварта; теперь все были настроены против него. Потом они снова принялись за игру, Эдеварт смотрел на них. А кончилось тем, чем обычно заканчивается игра: игроки рассорились из-за нескольких шиллингов, тогда вмешался Эдеварт. Сказать вам, что я думаю? — спросил он. Валяй! — согласились матросы. И Эдеварт оказался в дураках — спор их он решил, но приобрёл врага в лице проигравшего.

Время шло.

Пароход сделал остановку. Женщина, страдавшая морской болезнью, оправилась настолько, что встала, поправила свои юбки, а потом открыла жестяную коробку с едой и начала есть вафли. Эдеварт принёс ей из камбуза чашку кофе, это её подкрепит, сказал он, она поблагодарила и угостила его вафлями. Они разговорились.

Да, ей в Будё должны сделать операцию, муж приедет туда и встретит её, сейчас он на юге, торгует вразнос, он коробейник. Его не было дома уже много месяцев, и она не выдержала, сны, тоска. После свадьбы они прожили вместе всего несколько недель, и он снова ушёл торговать, где он там ходит, какие искушения подстерегают его... Правда, на нём обручальное кольцо, но, кто знает, не прячет ли он его в карман, прости, Господи, мой язык! Нет, теперь пусть изволит встретить её...

Во время разговора она размотала платки, закрывавшие ей лицо и шею. И оказалась молодой и красивой, всё было при ней, .даже зубы были у неё безупречные.

Эдеварт с удивлением уставился на женщину: А, по-моему, я тебя знаю!

Я Маттеа! — кивнула она.

Да, это была Маттеа с ярмарки в Стокмаркнесе, невеста Августа на один день.

Эдеварт не находил что сказать: Надо же, где мы с гобой встретились... после двух-то лет...

Трёх, поправила она. Я-то сразу узнала тебя, потому и замотала голову платками, но ты принёс мне кофе и был так внимателен ко мне; впрочем, с чего бы тебе таить на меня зло. А где теперь твой друг Август?

Не знаю, плавает где-то, он ведь то здесь, то там, то богат, то беден...

Он тогда рассердился на меня?

Эдеварт: Мы всё последнее утро искали тебя, обшарили весь Стокмаркнес.

Я тоже искала его, сказала Маттеа, но у меня было мало времени. Господи, это было так давно! Вот я ещё что хотела спросить: куда ты едешь?

Эдеварт: Лучше не спрашивай. Знаешь, как поётся в песне: столько надежд в душе у меня!

Но как достучаться до сердца любимой, смеясь закончила Маттеа. Она тебя обманула?

Она уехала.

Бедняга! — посочувствовала ему Маттеа. Да брось ты о ней думать, такой видный парень, такой красавец.

Эдеварт, польщенный: А что у тебя с горлом? По тебе что-то ничего не заметно.

Если б ты только знал! Она лукаво засмеялась.

Это тайна?

Да, тайна, ответила она. Ничем я не больна, всё это я просто придумала и написала мужу, что боюсь оперироваться без него.

Эдеварт даже онемел от изумления, он не знал что и подумать. Невероятно! — пробормотал он.

Маттеа решила загладить впечатление, которое произвело на Эдеварта её признание: Ну, не скажу, чтобы я совсем его обманула. Когда я писала ему, у меня и вправду болело горло, а теперь я в самом деле должна показаться доктору. Но главное, мне хотелось, чтобы он встретил меня, я, считай, не больно-то много и придумала. Все соседи в один голос твердили, что мне нужна операция.

Эдеварту было приятно её общество, и он даже пошутил: Хотелось бы посмотреть, как тебя будут резать!

Она: Не шути так! Может статься, моя болезнь серьёзнее, чем я думаю.

Глупости! Ты такая здоровая, красивая. Мне бы такую жену!

Они оживлённо болтали, фарватер в этом месте проходил в шхерах, пароход почти не качало, и Маттеа заметно повеселела. Они говорили о своих родных селениях, он поведал ей, что купил усадьбу намного южнее и даже показал купчую, весь вечер до самого сна они провели вместе. Заметив, что она вложила свою руку в его, Эдеварт наклонился и поцеловал её. Поодаль на переборке горел единственный фонарь. Кое-где дремали одинокие пассажиры.

Ночью Эдеварт и Маттеа просыпались, перешептывались и теснее прижимались друг к другу, он обнимал её, это согревало их обоих. Утром они были уже лучшими друзьями.

В Будё Маттеа ещё издали увидела на пристани своего мужа: Вон мой муж! Ты его знаешь, это Нильс, мы с ним были помолвлены, ты видел его на ярмарке. Он сын одного шкипера из Уфутена. Ха-ха-ха, смешно вспомнить, как я натянула нос Августу!

Вот оно что, так это тот самый парень, который заставил Августа схватиться за хлебный нож, а потом запустить в потолок табуреткой. Незабываемое было зрелище! И эта чертовка Маттеа считала, что в том не было её вины, и даже торжественно поклялась, что будет принадлежать Августу всю жизнь.

Как думаешь, мы больше уже не встретимся? — спросила она у Эдеварта.

Это была простая вежливость, она ничего не означала, но в последнюю минуту Маттеа сумела незаметно протянуть руку назад и нащупать его руку, от этого он потерял голову и сказал: Мне всё равно, пожалуй, я тоже сойду здесь!

Планов у него не было никаких, определённых желаний тоже, он не изменял своим намерениям, поддавшись первому случайному порыву. Легкомысленно, не задумываясь, он быстро предъявил свой билет и сошёл на берег.

Им руководило безразличие, но там, в Будё, он нашёл выход...

Нильс-коробейник поначалу немного смутился при встрече с Эдевартом: В Стокмаркнесе?.. Неужели ты не помнишь того полоумного с золотыми зубами? — удивилась Маттеа. Здорово мы его тогда провели!

Болтая, они вместе дошли до города, остановились перед постоялым двором и вошли внутрь. Позже они опять встретились и вообще часто встречались, потому как жили в одном месте. Маттеа побывала у доктора, слава Богу, операция ей не нужна, но она получила капли и добрый совет, а потому повеселела и приободрилась. У Нильса появился план: они с Эдевартом должны стать компаньонами и торговать вместе, ведь у Эдеварта есть усадьба, под которую они смогут брать в кредит любые товары. У него самого отец, шкипер в Уфутене, далеко не бедный, но получить что-нибудь у отца трудно.

Эдеварт не возражал против такого плана, наоборот, ему было приятно чувствовать себя состоятельным, удачливым человеком, который мог согласиться, а мог и отказать. Маттеа не спускала с него глаз и горячо расхваливала план Нильса; было похоже, что ей не хочется отпускать от себя Эдеварта, но она печётся только о его благе.

Я подумаю, пообещал Эдеварт.

Он подумал. И, всё взвесив, не мог взять в толк, зачем ему с кем-то объединяться, чтобы торговать вразнос? Нильс жаловался на недостаток кредита, он распродал почти весь свой товар, его мешок был пуст, но Эдеварту-то что до этого? Почему ему самому не воспользоваться своей небольшой усадьбой, чтобы набрать под неё товару и самостоятельно начать торговать? Это был выход. Маттеа напирала на то, что у Нильса есть опыт, он торгует вразнос уже два года. Эдеварт улыбнулся: он тоже не новичок в торговле, прошёл хорошую школу у самого великого Кноффа в Фусенланнете. Маттеа: Но у Нильса есть свои маршруты, он знает в селениях каждого человека, знает, какой к кому нужен подход. Да и отец поддержит его.

После полудня Нильс побывал у купцов в Будё, чтобы раздобыть новый товар для своего опустевшего мешка. Оставшись наедине с Эдевартом, Маттеа сумела уговорить его — да-да, она уговорила и опутала его так, что он уже не мог отказаться. Чертовка Маттеа! Но Эдеварт не продешевил и на этот раз не наделал никаких глупостей, потому что не был влюблён. Вернувшись домой и узнав новость, Нильс обрадовался, но Эдеварт охладил его пыл: Мы с тобой составим договор! Договор? А зачем он нужен? Эдеварт только покачал головой в ответ.

Они пошли к адвокату и заключили настоящий договор на бумаге, Эдеварт настоял на своём: усадьба принадлежит ему и кредит получает он, Нильс участвует в деле исключительно как наёмный работник.

Маттеа, эта чертовка, побледнела и рассердилась. Можешь сжечь этот договор! — сказала она мужу.

Эдеварт не имел ничего против, Маттеа уже порядочно надоела ему своей липучей предприимчивостью, он помнил, как три года тому назад она сбежала от Августа с его золотым кольцом и часами.

Сожги, если хочешь! Мне всё равно! — сказал он.

Нет-нет, Нильс и не думал жечь договор. Они должны остаться друзьями, всё решит время. Кто знает, может, вскоре Нильс уже сумеет освободиться от этой зависимости!

Коробейники набрали в городе товару и отправились каждый своей дорогой, Эдеварт сел на каботажный пароход и поехал на юг, в Хельгеланн. На одной остановке он сошёл на берег с мешком и аршином — пора попробовать свои силы; было раннее утро, уже рассвело, на полях лежал снег; от пристани к лавке была протоптана тропинка, а оттуда в селение вела проезжая дорога. Эдеварт остановился у небольшого ручья и, слушая его грустный плеск, загляделся, как ручей трудолюбиво пробивается под коркой льда; позже, днём, он заметил, что на вербе, стоявшей в снегу, уже появились пушистые почки, — знакомая картина, Эдеварт с детства любил её, она трогала его сердце. Он ещё не совсем очерствел душой.

Торговля Эдеварта шла неплохо; продвигаясь на юг, он продавал одежду, шнурки для ботинок, гребни и другие необходимые в хозяйстве вещи, на жизнь ему хватало, и даже кое-что оставалось. Мешок полегчал и уже не тяготил его, такая работа была Эдеварту по душе, он мог по своему желанию либо идти, либо останавливаться; в больших селениях он задерживался на несколько дней и ходил с товаром по окрестностям. Его бумажник распух от денег. Молодой красивый парень располагал к себе, он хорошо держался, был вежлив и легко сбавлял цену, ночлег и питание обходились ему почти задаром. Воистину Эдеварту никогда не было так хорошо, как теперь, даже в ту пору, когда он был шкипером на шхуне «Хермине».

Он отправил свой долг купцу в Будё, и у него ещё остались деньги. Время от времени он посылал домой отцу один или два далера. О Нильсе не было ни слуху ни духу.

Эдеварт шёл и шёл, весна ощущалась всё сильнее, дорогу развезло, и идти стало трудно, он начал подумывать о лодке, но эту затею пришлось отложить до лучших времён. Когда он добрался до Фусенланнета, весна была уже в полном разгаре, он думал было заглянуть в Доппен, но и это отложил на другой раз. Что нового он мог увидеть в Доппене, да и какое удовольствие заходить в заложенную и ещё не выкупленную усадьбу? Нильс должен был прислать ему деньги, но почему-то не сделал этого. Наверняка он уже продал большую часть товара; у самого Эдеварта мешок был уже почти пуст, теперь он нёс его не на плече, а под мышкой, как обычный узел.

Путь Эдеварта лежал мимо усадьбы шкипера Нурема; залаяла собака, кто-то уже стоял у окна, и Эдеварт не мог незамеченным пройти мимо, он быстро решился, почистил снегом свои грязные сапоги и вошёл в дом. Приветствия, радость, вопросы и ответы, большое удивление и дружеские шутки: Что это ты тащишь? Ах вон оно что, заделался коробейником! Давай, показывай свою лавку, жене опять требуется четыре аршина ситца для крестильного платья ребёнку — разве не видишь, как она растолстела?

Седая грива на голове Нурема растрепалась, и, как всегда, он выглядел довольным собой греховодником — ни он сам, ни его близкие ещё не знали, что маленькое белое пятнышко на кончике его языка таит опасность. И несёт с собой смерть. Нет, этого они ещё не знали.

Эдеварту рассказали все новости: о Кноффе и его большой усадьбе, о пристани, лавке, уволенных работниках и слугах, о шхуне «Хермине», которой уже не было и в помине, о том, что вся деятельность Кноффа остановилась.

Эдеварт: Вон оно как всё обернулось. Выходит, Кнофф обанкротился?

Нет, только покуда он вроде как связан по рукам и ногам, ответил Нурем, так сказать, покачнулся, но не упал. Тут самому чёрту не разобраться, но всё вышло, как в сказке: его сын получил капитал, Ромео, мальчик Ромео, пятнадцать лет, толковый парнишка. В школу ему не пришлось ходить, и он взялся за дело, конфирмовался, стал взрослым и принялся ворочать делами. Никто такого и не упомнит, ведь ему всего пятнадцать! У него есть опекун и он на всё должен получать разрешение, но парень такой смышленый, что умеет всё повернуть по-своему. Ты же его помнишь, раньше он вроде никакими талантами не отличался.

Откуда же взялись деньги?

Говорят, будто от дяди, брата отца, он там на юге был важной шишкой. Все Кноффы люди непростые, тот Кнофф владел большой усадьбой, был холостяк, скупердяй и уже не раз отказывал брату в помощи. И вот в прошлом году, когда дела шли особенно плохо, хозяин отправил Ромео на юг к дяде за помощью, но дядя помогать отказался, нет, мол, у него на это средств. Однако Ромео, видимо, пришёлся ему по душе и растопил его сердце; дядя дал парню и денег и надарил подарков, а когда в марте он умер, то отписал племяннику всё своё состояние. Сейчас Кноффы хлопочут, чтобы продать богатую дядину усадьбу и получить большой капитал.

Невероятно!

Нурему было что рассказать и об уехавших в Америку, об этих скитальцах; от многих из них пришли письма и кое-какие деньжонки оставшимся дома старикам. Да, они там неплохо устроились, в этой Америке, одни работали в городе, другие — в деревне, но никто не жаловался. Домой возвращаться они не собирались, пока не разбогатеют, и то правда, что им дома делать? Они ещё на забыли, с каким трудом выпрашивали в кредит марку кофе, когда в кармане у них было пусто. Удачи им с их американскими деньгами, сказал Нурем, а только я с ними не поменяюсь. Возьми хоть этого Хокона Доппена, он написал одному из моих сыновей, что играл на гармони на какой-то свадьбе и получил за это восемь далеров. Восемь далеров за один вечер, я никогда столько не зарабатывал! А что толку, другой из наших пишет, что Хокон пропивает все легко достающиеся ему деньги и ничего не откладывает впрок.

Эдеварт: У него там жена и дети.

Верно, ты же их знаешь, продолжал Нурем. Хокон и в Америке такой же, каким был здесь, нисколько не изменился. Просидел здесь четыре года в тюрьме, а лучше не стал! Он и в Америке влипнет в какую-нибудь историю. Да и у Лоренсена тоже дела идут не лучшим образом. Помнишь Лоренсена, старшего приказчика в лавке у Кноффа? Так вот, он жалуется, что поездка влетела ему в копеечку. Его никогда нельзя было назвать хвастуном, а теперь он, верно, прослышал, что Кнофф опять при деньгах, и жалеет о своём отъезде. Ведь никто не сомневается, что Ромео снова поставит дело на ноги.

Ну а ты сам, спросил Эдеварт, ушёл на покой?

Нурем: Ушёл на покой? Ты это о чём? Но что прикажешь мне делать без судна? Я просто жду. Договорился с Ромео, думаю, через годик-другой он снова обзаведётся судами, и тогда я ещё поплаваю на Лофотены. Зачем мне уходить на покой? Нет, и не жди. Может, мы с тобой ещё сходим на Лофотены для Кноффов. Не станешь же ты всю жизнь таскаться с кулем под мышкой и продавать ситец для крестильных платьев!

Не знаю. Мне это нравится.

Но ведь у тебя нет товара?

Я всё распродал. Куплю новый. Может, ещё и лодкой обзаведусь.

У Нурема шевельнулось подозрение: никак парень ищет поручителя? Лодку, сказал он, ты можешь найти у Ромео. Он продаёт. А если у тебя нет денег, так ведь он знает, что ты человек честный.

У меня есть деньги, сказал Эдеварт.

Нурем, с облегчением: Есть деньги? Так за чем дело стало? Я не хотел спрашивать, но ходят слухи, у тебя в наших краях есть небольшая усадьба?

Верно, Доппен.

Ну, коли так, деньги у тебя должны быть. Впрочем, меня это не касается.

Эдеварт, холодно: Не очень много денег, но... Несколько тысяч, думаю, наберётся. Он с равнодушным видом оглядел комнату, давая Нурему время опомниться от удивления.

Несколько тысяч? — спросил Нурем. Я не ослышался?

У меня широко поставлено дело, объяснил ему Эдеварт. В Нурланне два работника продают мой товар вразнос.

Ну, коли так! Нурем сдался.

Эдеварт направился в лавку. Здесь его все знали, он сам стоял за этим прилавком, продавал товар, получал деньги. Младшим приказчиком, как и прежде, был Магнус, но он вырос и стал настоящим мужчиной; Эдеварт намеревался попросить его написать письмо Нильсу-коробейнику, чтобы потребовать у него деньги — Магнус сильно превосходил Эдеварта в умении писать, — но при виде Эдеварта он насторожился и приветствовал его едва заметным кивком. Эдеварт купил какую-то мелочь, чтобы оправдать свой приход, и ушёл из лавки.

На дворе усадьбы Эдеварт встретил йомфру Эллингсен, он хотел остановиться и протянуть ей руку, но она прошла мимо. Нет, разумеется, она узнала его и кивнула и тем не менее прошла мимо. Эдеварт удивился, ничего не понял, однако задумался над таким отношением. Он долго смотрел ей вслед, но она не оглянулась.

Он пошёл в пекарню. Да, пекарня работала, в печи пылал огонь, два человека пекли хлеб — сам пекарь, с которым Эдеварт некогда делил комнату, и работник. Всё было, как положено. Пекарь рассказал, что он и в самом деле уехал в Тронхейм и нашёл там работу, но несколько месяцев назад Ромео позвал его обратно, и вот он здесь. Приятные перемены, всё помаленьку налаживается.

Эдеварт спросил про бондаря. Да, бондарь жив, живёт по-прежнему в своём доме, бочарная мастерская пока не работает, а сам бондарь занят теперь другим делом, теперь он заделался работником на усадьбе и днём заготавливает в лесу дрова.

Эдеварт собрался идти и сказал вроде как в шутку: Ну что ж, хотел только повидать тебя. Узнать, не нужно ли тебе чего, может, муки.

У меня есть мука, ответил пекарь.

А то я мог бы привезти две сотни кулей.

У бондаря он застал его жену и спросил, не приютит ли она его на несколько дней, как в прошлый раз, она согласилась. Они поболтали, обсудили перемены у Кноффа; жена бондаря говорила, главным образом, о том, что обычно интересует женщин: да, мадам Кнофф больше не приходится работать по дому, они снова держат двух служанок, Ромео не хочет, чтобы его мать надрывалась по хозяйству. О, Ромео со временем наведёт здесь порядок, ведь он так богат! А йомфру Эллингсен обручилась с Магнусом из лавки...

Да что ты!

Они обменялись кольцами, всё чин чином. Правда, она будет постарше его, но женщина она работящая. Ты её помнишь? Говорят, она не давала ему проходу, приходила в его комнату и днём и ночью, да мало ли что люди болтают... я-то сама ничего не знаю. Стало быть, теперь ты останешься у нас?

Нет, я только хочу купить лодку.

Эдеварт вернулся в лавку, уже посвящённый во все дела и потерявший охоту просить Магнуса о какой-либо услуге; без лишних слов он прошёл в контору к Ромео.

Кого я вижу!.. Ромео удивился и, как в детстве, протянул ему руку. Решил нас проведать?

Ромео не слишком возмужал, он был высокий, худой, необычно длинные руки торчали из рукавов куртки. Что делаешь? — спросил он. Куда путь держишь? Я слышал, ты обзавёлся усадьбой в наших краях, как она называется?

Доппен, ответил Эдеварт, но углубляться в эту тему не стал. Зато рассказал, что занялся торговлей вразнос, — чем-то ведь нужно заниматься, и под конец спросил о лодке.

Ромео: Нужна лодка? Лодку я тебе дам, а как же. На два весла или на четыре?

На четыре. С парусом, кошкой, словом, с полным снаряжением. Но я пришёл к вам не только за этим. Хотя мне и неловко просить вас и отрывать от...

В чём дело?

Эдеварт объяснил: на севере он нанял человека, чтобы тот продавал его товар, тот взял много товару, но с тех пор не подаёт о себе вестей и денег не вернул. Прошло уже почти полгода. Не сочинит ли Ромео ему письмо с настоятельным требованием вернуть деньги?

Ромео тут же согласился и написал; это было очень серьёзное и деловое письмо. Ромео постарался, как мог; по-видимому, он был польщен тем, что Эдеварт, за которым он в детстве бегал, как собачонка, обращался теперь к нему на «вы» и был так почтителен. Приходи в любое время, сказал он наконец, и мы с тобой посмотрим лодку. Можешь жить у нас и спать в комнате пекаря, как и раньше.

Я уже устроился у бондаря.

Зачем же? — удивился Ромео. Отцу это не понравится, он часто вспоминает тебя, ты был хорошим шкипером. Ты уже видел его?

Ещё нет.

Пойдём со мной обедать и заодно повидаешься с ним!

Эдеварт извинился: сейчас он выглядит неподобающим образом, дороги развезло и одет он соответственно погоде. Но у него нет слов, чтобы выразить свою благодарность и почтение!

Он остался у бондаря, и его никто не тревожил. Дня через два он начал вечерами бродить по усадьбе, делал вид, что направляется к своему другу пекарю, но душа его была далеко отсюда. Его немного задевало, что йомфру Эллингсен переметнулась к приказчику Магнусу, ей это не подобало. Пусть Эдеварт и не заслужил с её стороны лучшего отношения, но приказчик Магнус!.. Эдеварт не сомневался, что экономка выказала бы ему прежнюю доброту, если бы они с ней встретились наедине.

Но встретить её никак не получалось, она решительно пряталась от него, скрывалась, то ли у себя комнате, то ли в комнате приказчика, и вне дома не показывалась. Эдеварт даже зауважал её за это: она не морочила ему голову и держалась того, кого выбрала. В былое время она порхала туда-сюда — как там её звали, кажется, Каролине? — словом, порхала туда-сюда, кружилась... а уж до чего она вся была крепкая, не ущипнешь! — ну что ж, но человек она верный, теперь вот она верна приказчику.

Это распаляло Эдеварта, уж не без того; добиваясь экономки, он даже забыл о своих планах, ради неё он отложил отъезд, и ещё неизвестно, чем бы всё это кончилось! Эдеварт задержался на неделю.

Однажды ему сообщили, что на его имя пришло письмо и деньги. Он этого не ожидал, что сие означает? Письмо оказалось от Маттеа, грубое, оскорбительное, ложь в нём перемешалась с правдой, а в целом оно было деловое, необыкновенно деловое: вот деньги, которые Нильс ему должен, слава Богу, Нильс больше не работает на него, он сын важного человека, писала эта чертовка Маттеа. Ещё она позволит себе спросить, а подал ли он хоть раз весточку о себе и оставил ли им свой адрес? Ежели нет, то куда бы Нильс мог направить деньги, ведь коробейники всё время переходят с места на место. Деньги уже давно лежат у неё, похвасталась она и прибавила в праведном гневе, что если он пожалуется на Нильса властям, то наживёт себе много неприятностей!

Вот чертовка эта Маттеа!

Ладно, Эдеварт отправил купцу в Будё все до последнего шиллинга, и у него ещё кое-что осталось, отправил он и домой Йоакиму десять далеров, но и после этого его ещё можно было назвать состоятельным человеком. Если у Ромео сложилось впечатление, что он хочет получить лодку в кредит, то он заблуждается, и Эдеварт решил пойти и сказать ему об этом.

Он застал в конторе и отца и сына. Старик Кнофф приосанился, но руки не подал, хотя держался благожелательно и тепло поздоровался со своим бывшим шкипером: Я рад, что ты запомнил мои слова о том, что ты должен воротиться к нам, когда наши дела пойдут в гору. Не знаю, пригодишься ли ты мне сейчас, но уверен, что ждать осталось недолго.

Ромео сказал отцу, что Эдеварт занимается торговлей, он поехал с товаром на юг, а его работник торгует на Лофотенах. Теперь вот Эдеварт хочет купить лодку.

Да, я пришёл относительно лодки, сказал Эдеварт.

Ромео: Ясно. Я обещал, будет у тебя лодка.

Эдеварт улыбнулся и посмотрел на него: Я не собираюсь покупать в кредит.

Вот как? — удивился Ромео. Нет-нет. Ты получишь её на своих условиях. И тут этот высокий мальчик Ромео показал, что он человек деловой и соображать умеет быстро. А товар у тебя уже есть? — спросил он.,

Нет.

Ромео: Мы сейчас как раз распродаём всё, что осталось в лавке, вот мы с отцом и подумали, что ты мог бы взять товар у нас, наш товар не хуже, чем в любом другом месте.

Старый Кнофф кивнул, но лицо у него было удивлённое, словно он в первый раз услышал об этом.

Эдеварт: Я думал взять товар в Тронхейме.

Зачем? — удивился Ромео. Тебе выгоднее купить всё у нас и здесь же загрузить лодку.

Старик Кнофф подал голос: Дорогой Андреассен, неужто ты полагаешь, что я возьму с тебя дороже, чем какие-то купчишки в Тронхейме?

Нет, я совсем так не думал...

Ромео: У нас залежался кое-какой товар, и тебе бы мы отдали его по бросовой цене: ткань, одежду, всякие мелочи. Они совсем новые, но долго лежали, ты продашь их с выгодой для себя, а нам их здесь не продать, у наших покупателей на них уже глаза не глядят. Пойдём в лавку, посмотришь, там много вещей, которые остались ещё с тех времён, когда ты сам стоял у нас за прилавком.

Они пошли в лавку и осмотрели полки, начался торг, прилавок завалили товарами; Эдеварт растерялся, ему пришлось отбиваться от Ромео: Нет-нет, мне не по карману купить всю вашу лавку, нет, не двадцать, десять кусков этой полушерстяной ткани ещё куда ни шло, Боже мой, где я всё это продам! Он прикидывал и так и эдак. Цены были не совсем бросовые, но достаточно низкие, и Ромео без устали повторял: Бери, бери всё, нам этого никак не продать, а деньги отдашь потом!

Магнус, приказчик, один раз сунулся было к ним, чтобы помочь хозяину; покраснев, как рак, он сказал: Это несправедливо, вы скидываете больше чем на половину, а вы только взгляните на качество...

Ромео даже не ответил ему.

Они ещё не закончили, когда старый Кнофф встал, открыл свои золотые часы, защёлкнул их опять и предупредил: Время обеда. Милости просим, Андреассен! Эдеварт опять отклонил приглашение, но Кнофф сказал только одно слово: Пошли!

Эдеварт снова стоял в красивой гостиной и заглядывал через ограду в чужой ему мир. Он поздоровался с мадам Кнофф и её дочерью, неловко поклонился и не нашёлся что сказать им в ответ на их добрые слова. Для него не был поставлен прибор, но йомфру Эллингсен, покраснев, тут же принесла всё, что нужно. Эдеварту было неловко, он хотел бы очутиться подальше отсюда, но Ромео сел рядом с ним, и старый Кнофф тоже то и дело обращался к нему: Собираешься по-настоящему заняться торговлей, Андреассен? В таком случае всегда можешь ссылаться на меня!

Эдеварта занимало, что йомфру Эллингсен пришлось прислуживать ему за столом, она наливала ему суп, меняла тарелки. Он досадовал, что на нём будничное платье, и даже золотого кольца нет на пальце, какое мнение сложится о нём у йомфру Эллингсен? Что он обычный небогатый коробейник, который по пути берёт товар у мелких сельских лавочников? С другой стороны, первого попавшегося коробейника не приглашают в дом Кноффа, не сажают за обеденный стол — это придало ему мужества и возвысило в собственных глазах. Кто знает, не пожалеет ли вскоре эта экономка, что оттолкнула его? Ему помогли случайно сказанные Ромео слова о том, что Эдеварт живёт здесь уже несколько дней; старый Кнофф удивился, узнав об этом: Вот как? А я тебя не видел.

Он живёт у бондаря, объяснил Ромео.

Кнофф: У бондаря? А почему не здесь?

Эдеварт, уклончиво: Так получилось... я полагал...

Полагал!.. Кнофф был задет.

Ромео: Видишь, Эдеварт, я тебя предупреждал, что отцу это не понравится!

Пусть йомфру Эллингсен послушает. Может, после этого она бросит своего Магнуса.

После обеда Эдеварт больше не видел экономку. Он продолжал отбирать товар в лавке, выбрал себе лодку и расплатился за что мог. Магнусу пришлось помочь ему погрузить всё в лодку; он делал это молча, по приказу хозяина, и не шутил с Эдевартом, как в былые дни, когда они работали вместе.

Когда уезжаешь? — спросил Магнус, не глядя на него.

Эдеварт понимал, что парню не по себе и что ему хочется поскорей избавиться от него, а потому он напряжённо ждёт ответа на свой вопрос. Эдеварт снова заколебался, его будто что-то толкнуло: перед ним стоял терзающийся ревностью парень, которому он легко мог перебежать дорогу и доставить страдания, а ведь Магнус всегда был добрым малым, зачем он его мучит? И Эдеварту пришла в голову мысль, придавившая его своей тяжестью: а благословит ли Бог его поездку на перегруженной лодке, если он плохо обойдётся с Магнусом? Неужто и Бог ему уже не указ?

Сейчас и поеду, ответил он. Больше мне здесь нечего делать. Этим всё было сказано! Он и так потерял много времени, ища встречи с йомфру Эллингсен. Вот Август, тот не стал бы мучиться угрызениями совести, того интересует только минутное удовольствие. Эдеварт считал себя куда более честным.

Магнус, с облегчением: Значит, сейчас и едешь? Тебе больше ничего не нужно?

Осталось только расплатиться с бондарем. Между прочим, Магнус, что ты думаешь о моей сделке? — спросил Эдеварт, желая выказать доброту к Магнусу и узнать его мнение. Что я думаю? — переспросил Магнус. Мне бы такой товар понравился, я бы тоже взял его.

В самом деле? Ну что ж, спасибо тебе за помощь!

Они расстались. Эдеварт пошёл расплачиваться с бондарем, а потом — в путь. У него на борту была целая лавка.

Пожалуй, и у лодки тоже есть свои недостатки: теперь ему придётся приставать в крупных селениях и обходить окрестности с товаром, а потом возвращаться к лодке и плыть до следующей остановки. Пешком он передвигался бы куда быстрее. Зато лодка служила ему складом, где хранилось всё, что он не мог унести с собой в мешке.

Эдеварт плыл на юг, он продавал свой товар по весьма умеренной цене и всё равно неплохо заработал, его сделка оказалась очень удачной. Уже к Иванову дню он смог вернуть Ромео часть своего долга и всё равно остался в барыше. Но больше всего его радовало само дело — свободное и неспешное, он был сам себе господин, мог плыть дальше, а мог и задержаться в одном месте, это была настоящая бродячая жизнь, и она как нельзя лучше соответствовала рассеянности и безразличию, владевшими его душой.

Он добрался до Тронхеймс-фьорда, прошёл по его западному берегу, миновал Иннерёй, добрался чуть не до Намдалена и вернулся обратно через селения Иннхерреда. Лето кончилось, давно наступила осень, пошёл снег.

Во Фросте он в одной усадьбе неожиданно встретил Августа.

II

Август, здесь?

Он работал в усадьбе, значит, не уехал в Берген, чтобы наняться на судно, идущее в далёкие моря, а бродил с места на место по Трённелагу, берясь за любую случайную работу.

Август вошёл, когда все ужинали, тихо и незаметно, сунув шапку под мышку, поискал глазами свободное место — он принадлежал к челяди.

Эдеварт уже договорился с хозяйкой, что ему предоставят ночлег, теперь он сидел и осматривался: в большой кухне хлопотали две служанки, занятые своей работой, играли несколько малышей и подростков. На столе стояли две большие миски с кашей и молоко. Над столом горела лампа.

При виде Эдеварта на лице Августа застыла растерянная улыбка, он даже наклонился, чтобы получше разглядеть его. Эдеварт ответил ему долгим взглядом: Господи, Август! Вот не ожидал!

Тяжёлым внушительным шагом вошёл хозяин усадьбы, крупный, медлительный, в рабочей куртке и сапогах с высокими голенищами, это был ещё молодой человек, со светлой бородой, курносый. Он с удивлением посмотрел на двух друзей, которые неожиданно встретились у него в кухне и теперь разговаривали в сторонке.

Это коробейник, он у нас заночует, объяснила хозяину жена. Может лечь в людской вместе с работниками.

Хозяин промолчал, он занял своё место и взялся за ложку; постепенно за стол уселись и остальные, последним робко сел Август.

Во время ужина молоденькие служанки потихоньку подшучивали над ним, и Август даже приободрился, он не обижался на девушек и вместе со всеми посмеивался над их шутками, было видно, что он привык к такому порядку. Эдеварт помнил, что и в Поллене Август тоже добродушно смеялся, когда над ним шутили, — но это был совсем не тот Август, который стоял на палубе «Чайки» и отдавал команды не хуже самого адмирала. Жизнь скрутила его, он терпеливо сносил шутки служанок и ребятишек, а те старались вовсю, потому что за столом сидел незнакомый торговец и слушал их, порой их шутки становились совсем уж глупыми: может ли Август своими золотыми зубами щёлкать кашу, спросили они.

Дурачки! Август засмеялся, но тут же с опаской взглянул на хозяина: не слишком ли много он себе позволил?

Ребятишки передразнивали его нурланнский диалект и без конца поправляли — и это жители Трённелага, говорившие на самом отвратительном из всех диалектов Норвегии!

Эдеварту стало обидно за товарища.

После ужина хозяйка спросила: Откуда вы знаете друг друга?

Мы земляки. Эдеварт решил поддержать приятеля. Жили в одном селении, я был штурманом у него на шхуне.

Август: Ну, что я вам говорил? Теперь-то вы верите, что я был шкипером и водил шхуну?

Всё может быть, неопределённо ответила хозяйка. Меня это не касается.

А вы мне не верили, сказал Август.

Молчание.

Хм! — хмыкнул хозяин. Мы вправе сами решать, чему нам верить, а чему нет.

Август замолчал и опустил голову, но Эдеварт сказал с вызовом: А зачем тебе что-то выдумывать, Август? Ежели ты расскажешь всё, что тебе довелось пережить, у жителей Фросты от удивления глаза на лоб полезут.

Снова молчание. Даже хозяин ничего не сказал, но нахмурился.

Девушки решили разрядить обстановку, и одна из них напомнила, что как бы то ни было, а Август хорошо играет на гармони.

Лучше всех! — подхватила другая. Только уговорить его трудно.

Август: Я не играю каждый день.

Каждый день? Да ты и играл-то всего раз!

И больше не буду, сказал Август.

Девушка сердито: Твоё дело.

Наконец Август и Эдеварт ушли в комнату для работников.

Ну и в дыру же ты угодил! — сказал Эдеварт.

Говори потише! — попросил Август.

Да плевать мне, пусть слышат! Ты здесь долго задержишься?

Нет, ещё две недели, такой был уговор.

Эдеварт: Я тебе уже сказал, что торгую вразнос. Поехали со мной на лодке.

Что?.. Нет...

Неужели тебе здесь нравится?

Говори потише! Нет, не нравится. Осталось потерпеть две недели. Я не знаю...

Думаешь, хозяин не отпустит тебя раньше?

Может, и отпустит. Раз ты меня забираешь. Но только я не могу плыть с тобой на лодке.

Понятно.

Пойми, я не гожусь для лодки. Мне в лодке страшно.

Но в Тронхеймс-фьорде Августу нечего бояться непогоды. Эдеварт сказал: Ты что-то сдал за последнее время. Август: Нет, но и крепче тоже не стал. Теперь, уж верно, таким и останусь.

Они проговорили полночи. Август рассказал о своей жизни после того, как они расстались в Тронхейме, обо всех усадьбах и селениях, в которых работал. Но на этом не разбогатеешь, сказал он, хватало разве что на одежду и какое-какую мелочь, не больше. А у тебя что, много товара?

Нет, большую часть я уже продал. Однако хватит на нас обоих, пока мы не доберёмся до Тронхейма.

Я бы предпочёл идти по суше, сказал Август.

Утром Эдеварт завёл разговор с хозяином. Хозяин заупрямился, напыжился от самодовольства и ушёл, ничего не сказав Эдеварту, Август пошёл за ним с лошадью и волокушей для дров. Эдеварт подождал, пока они не вернулись к обеду, и снова заговорил о деле. Я уж и не знаю, ответил хозяин. Пускай уезжает, решила жена, зимой он нам не нужен.

При расчёте возникло недоразумение: Август, пока жил здесь, брал кое-что у лавочника в кредит, хозяин заплатил за него и теперь вычел эту сумму, кроме того, Август взял небольшой аванс.

Август, с подозрением: Какой кофе? Не брал я у лавочника никакого кофе, зачем он мне?

Служанки засмеялись.

Хозяин: Здесь записано: два раза по марке кофе, значит, две марки.

Ничего я не брал. Верно, это кто-нибудь из ваших работников, которые работали здесь летом.

Нет, тут написано, что брал ты, а не кто-то другой! — настаивал хозяин.

Право, не знаю... Август сдался. Не брал я никакого кофе, но спорить не буду, запишите на мой счёт.

Эдеварт сделал вид, что не слыхал этого разговора, он рассчитался с хозяйкой за ночлег и завтрак, вынес свой мешок на двор и вернулся в дом.

Теперь спор шёл о платке.

Платка я тоже не покупал, протестовал Август. Наверно, вы не туда записали.

Хозяин стукнул кулаком по столу: Думай, что говоришь!

Август, словно извиняясь: Да, я ничего такого не думал... я только прошу вас проверить, на меня ли это записано...

Смотри сам! — громовым голосом приказал хозяин и протянул ему какой-то листок. Что здесь написано? Или ты собственное имя не можешь прочесть... Слова вдруг увяли у него на губах, он смотрел на бумагу, ничего не понимая. Наконец сказал: Да-да, похоже, это не твой счёт! И начал рыться в бумагах.

Август засмеялся, он был счастлив, что оказался прав, и с торжеством повернулся к хозяйке и служанкам: А что я говорил? Ха-ха-ха!

Вот твой счёт! — объявил хозяин. Вышла ошибка. И нечего скалить свои золотые зубы!

Эдеварт этого не стерпел и крикнул Августу: Дай ты ему в нос, пусть вздёрнется ещё выше!

Хозяин вытянул шею, не веря собственным ушам, Август даже задохнулся от страха. Хозяин вскочил со стула и шагнул к Эдеварту, но Эдеварт не отступил; мужчины, побледнев, замерли друг перед другом. Не обращай на него внимания, Эдеварт, примирительно попросил Август.

Хозяин оказался в ловушке: впереди Эдеварт, сзади стол. Он приказал жене: Ступай и отвори дверь! Пошёл прочь!.. — крикнул он, когда дверь была открыта. Вон из моего дома!

Эдеварт: Никуда я не уйду. Я свидетель, как вы рассчитываетесь со своими работниками.

Что было делать хозяину? Его жена, прижавшись к стене, пыталась уговорить Эдеварта: Но ведь вышла ошибка! Август тоже просил его: Оставь, Эдеварт, плевать нам на него!

Свидетель? — повторил хозяин. Обычно я не приглашаю свидетелей, чтобы они присутствовали при моём расчёте с работниками. Это была ошибка.

Я и говорю, ошибка, поддержала его жена.

Хозяин: В его башку этого не вколотишь!

Эдеварт: А вы попробуйте!

Ладно, сказал хозяин. Хватит. Давай кончим по-хорошему.

Эдеварт напоследок сказал: Будь я на твоём месте, Август, я бы ему показан!

Расчёт закончился мирно.

Ох уж этот Август! Он и здесь умудрился влюбиться в одну из служанок. Навряд ли он ей нравился, как и все остальные, девушка не ставила его ни во что и насмехалась над ним, однако посмеявшись она обнимала его и вообще, по мнению Августа, всячески задабривала. Как бы то ни было, но он убедил себя, что ей приходится вести себя именно так, чтобы никто ничего не заподозрил. А потому их можно считать женихом и невестой, хотя и на свой лад. Из-за неё он и терпел такое отношение к себе обитателей усадьбы, ему приходилось подчиняться и помалкивать, чтобы, если повезёт, остаться здесь на всю зиму. Чего только не делал Август для своей любимой! Он с тяжёлой душой покидал усадьбу во Фросте. Она такая хорошая, всегда мне помогала. Каким это образом? — поинтересовался Эдеварт. Мне показалось, ты перед уходом оставил ей деньги? — Два-три далера из того, что получил от хозяина. Думаешь, ей легко остаться тут без всякой поддержки? Разве ты не видел, что она плакала?

Из Фросты они вышли на вёслах, погода была хорошая, но дальше Август всё-таки предпочёл идти сушей. Он взял мешок с разными товарами для продажи, а Эдеварт объяснил ему маршрут и дал несколько добрых советов. В назначенное время они должны были встретиться в Тронхейме.

Из Августа получился знатный коробейник, он пришёл в город с пустым мешком и большой суммой денег в кармане. По пути в Тронхейм он часто заходил в те усадьбы и селения, где раньше работал, там его знали и были рады встрече с ним; Августа никогда ниоткуда не выгоняли, он всегда уходил сам, когда хотел; подчиняясь любви к скитальческой жизни, он прощался с хозяевами и уходил. Теперь Август вернулся в эти места с товаром, он смеялся и раскланивался направо и налево, его все знали — да это же Август, один раз он играл у нас на гармони, но только один раз, помните, у него ещё золотые зубы, это тот нурланнец, который потерпел кораблекрушение и потерял всё, смотрите, он снова вернулся! Людям он нравился, и они охотно покупали у него товар.

Торговля шла бойко. Август научился завышать цену, а потом снижать её до разумного предела, а как же иначе в его деле, он болтал, балагурил, препирался с покупателями и отпускал смачные шутки, и, когда Август покидал очередное селение, ему желали счастливого пути и удачной торговли.

Да, у Августа всё получалось, у него был дар, призвание, он был прирождённый купец.

В Тронхейме друзья купили по золотому кольцу и добротное платье, потом походили по лавкам и набрали всякого товара, чтобы торговать на обратном пути на север. Эдеварт выплатил Кноффу последнюю часть долга, теперь он чувствовал себя сильным, свободным и состоятельным человеком, ещё бы, своя лодка, товар, деньги! Немалый успех для одного года. И притом вольная и приятная жизнь странника.

Они отправились на север, один шёл сушей, по дорогам, другой плыл вдоль берега. Эдеварт снова заехал к Кноффу в Фусенланнет и закупил у Ромео новый товар, сделка опять оказалась удачной, и он позволил себе отдохнуть несколько дней.

Жена бондаря поведала ему последние новости. Из Америки писали теперь реже, их земляки прижились в чужой стране, стали настоящими янки, освоились в новой жизни, и в карманах у них уже бренчали серебряные далеры. Молодые там стали бережливыми и редко посылали деньги оставшимся дома старикам, они жаловались, что и в Америке сейчас трудные времена: пшеница пострадала от долгой засухи, урожай табака обманул ожидания из-за дождей с градом. А вот старший приказчик Лоренсен написал Ромео, что хотел бы вернуться в лавку Кноффа на свою прежнюю должность, там, в Америке, ему себя не обеспечить. Значит, и в Америке не всё так уж хорошо, заключила жена бондаря.

Шкипер Нурем говорил об этом ещё в прошлом году, сказал Эдеварт. Он бы не променял Норвегию на Америку.

Да, Нурем! Жена бондаря покачала головой. С ним самим тоже не всё ладно!

А что такое?

Женщина опять покачала головой: Ему сделали операцию. У него рак. Даже сказать страшно. Его увезли в Тронхейм, и тамошние доктора сделали всё, что могли, но, кажется, его это уже не спасёт.

Невероятно! Он лежит в постели?

Не знаю. Он ещё в Тронхейме.

И как себя чувствует?

Вот именно, как! Он ведь не может говорить! Ему отрезали язык!

Эдеварт всплеснул руками.

Да, продолжала жена бондаря, сперва ему отрезали половину языка, а вот совсем недавно отрезали и всё, что осталось. У кого рак, тому нет спасения.

Подумать только, подумать только! — вздохнул Эдеварт и порадовался в душе, что сам он и в Америку не уехал, и ни в какую другую беду не угодил. Нурем говорил мне в прошлом году, что ждёт нового судна, чтобы снова начать плавать. Вот уж воистину, человек полагает, а Господь располагает!

Они заговорили о Кноффе, это была вечная тема. Потом о йомфру Эллингсен и приказчике Магнусе; весной они хотят пожениться, а жить будут в небольшом доме, где раньше останавливались приезжие, службу у Кноффа они не бросят.

Эдеварт, улыбнувшись: Выходит, она и замужем останется экономкой?

И не говори!

А когда пойдут дети, она станет таскать их за собой?

Жена бондаря: Говорят, будто она не может родить.

Они засмеялись, как единомышленники.

Загрузив лодку, Эдеварт снова покинул Фусенланнет, он и на этот раз не наведался в Доппен. Друзья встретились на севере Хельгеланна. Август опять всё распродал, он оказался мастером торговать вразнос и зарабатывал для Эдеварта намного больше, чем получал у него. Он набил свой мешок новым товаром, договорился о следующем месте встречи и снова ушёл.

Поздней осенью они встретились в Будё, почти что дома. Эдеварт не хотел являться в Поллен с пустой лодкой и потому был вынужден пополнить свои запасы на мелких складах в Будё; ему это было совсем невыгодно, но другого выхода не оставалось. Он понял, что надо заключить контракт с каким-нибудь торговым домом в Тронхейме, который в любое время мог бы высылать ему товар, куда он попросит.

Внутренняя часть фьорда уже замёрзла, поэтому им пришлось пристать в Нижнем Поллене и пешком проделать весь долгий путь до своего селения. Друзья не торопились, позволив новости об их приезде обогнать себя, ноша у них была тяжёлая, и они шли медленно, болтая и помахивая аршинами; изредка они останавливались отдохнуть.

Оба принарядились, как могли. Что ни говори, а они были не совсем обычные жители Поллена и потому хотели выглядеть получше, этакими щедрыми благодетелями, благо такая возможность у них была; Эдеварта больше всего радовало, что он несёт великое множество подарков своим домашним. Они всегда так благодарили его за любую малость, что же они скажут теперь при виде всей этой груды подарков, да они просто онемеют от изумления!

Было очень холодно, друзья не останавливались и шли, сдувая с носа капли и утираясь самыми пёстрыми носовыми платками, какие только у них нашлись. Август особенно постарался, он спрыснул себя пахучей туалетной водой и расчесал волосы на прямой ряд. У него не было отца и сестёр, наряжаться ему было не для кого, но он не хотел отстать от Эдеварта; глупо говорить по-русски в селении, где не понимали даже английского, но ведь это ещё не означало, что он должен выглядеть, как бродяга! Август хорошо знал заграничную жизнь и её обычаи и, имея склонность к щегольству, повязал себе на бёдра ярко-красный платок. По его словам, это была последняя мода в Южной Америке. Как думаешь, что они скажут, когда мы придём? — спросил он у Эдеварта.

Перед самым селением Август потребовал, чтобы они сделали привал, — им не пристало выглядеть утомлёнными. Он достал из кармана две сигары, которые приобрёл в Будё нарочно для этого случая, и предупредил Эдеварта, чтобы тот не спешил и не выкурил сигару раньше времени. А вот пойдём мимо дома Каролуса, там дыми посильнее! — велел он.

Когда придём, ты войдёшь первым, попросил Эдеварт.

Август: Почему?

Эдеварт, жалобно: Я не могу!

Тёмное и притихшее селение совсем обеднело и пришло в упадок. Не осталось ни следа от богатства, принесённого великим уловом сельди, краска на домах облупилась, ни в одном доме не слышалось музыки или веселья. К чему тогда всё это было? Было и сплыло! Но у людей уже появился вкус к богатству, они стали важными и беспечными, привыкли ни в чём себе не отказывать, привыкли курить табак и гордо поплевывать. Так было, но было и сплыло — а тогда к чему всё это?

Холодным зимним днём в селение пришли два его не совсем обычных жителя, и сразу всё преобразилось. Люди проели всё, что заработали в прошлом году на Лофотенах, и теперь опять сосали лапу. Они бродили по селению из дома в дом, узнавали друг у друга новости и грустно качали головами. Эти хорошие добрые люди были ленивы и бедны. Ни заработков, ни сельди, ни работы у них не было, только зима и короткие тёмные дни. Кое-кто ещё хорохорился: лавочник Габриэльсен хоть и разорился, но дома своего не потерял и ещё мог позволить себе красоваться в белом воротничке; звонарь Юнсен тоже ещё не настолько обнищал, чтобы отказаться от трубки, он курил её по воскресеньям, когда шёл в церковь. Ему-то что, у него было твёрдое жалованье, и он не огорчался, если святым не приносили пожертвований. Вот они и в селении, друзья прошли мимо дома старого Мартинуса, мимо домишка Рагны, оставшегося ей после бабушки — Теодор стоял на пороге и смотрел на них, — мимо большого дома Каролуса, в окнах которого виднелись чьи-то лица, и направились к дому Эдеварта.

Постой-ка, я ничего не понимаю, не останавливаясь сказал Эдеварт, здесь что-то изменилось. Где же наша скала?

Август тоже смотрел во все глаза: Ты прав. Здесь была скала, я помню! Уже у самого дома он обернулся к Эдеварту и сказал: Ты только погляди, у них теперь каменное крыльцо!

Вся семья была дома, её собрал слух об их прибытии, пришли и ближайшие соседи: Ездра, тот смешной парнишка, две соседки, Каролус собственной персоной и ещё несколько человек. Когда Август открыл дверь и хотел войти с мешком на плече, то сразу понял, что это ему не удастся, — комната была набита битком. Пришлось друзьям оставить свои мешки снаружи.

Несколько человек встали, чтобы освободить им место.

Не беспокойтесь!.. Не беспокойтесь! — отказывались друзья, они держались скромно и старались не привлекать к себе внимания.

Их всё-таки усадили, а Йоаким и Ездра сели прямо на стол.

Смущённое молчание.

Первым заводит разговор Йоаким — конопатый, весёлый, он сидит на столе и болтает ногами. Вы хотели войти в дом вместе со своими мешками? — спрашивает он.

Застенчивые улыбки. Старый отец, растерянно: В жизни не видывал таких огромных мешков!

Йоаким, ещё сохранивший детскую непосредственность, громко шепчет Ездре: Видно, придётся снести наш амбар и заместо него построить побольше!

Каролус, староста Каролус, с достоинством: Не придётся. Мой дом достаточно велик.

Многие поспешили угодить старосте и согласились с ним: Твой дом, ясное дело... о чём туг толковать!

Пошёл обычный разговор, Каролус спросил, как они прибыли, морем или сушей, ему ответили. Узнавали небось, где есть сельдь? Нет. Какой в море ветер? Норд-ост. В доме было слишком жарко, и Август расстегнул куртку, явив всем южноамериканскую моду.

Вот они и дома. Здесь не было принято встречать гостей на крыльце, выражать радость или говорить «добро пожаловать», в Поллене это считалось притворством и глупостью. Не дай Бог проявить чувствительность, а то и прослезиться, это было бы уже совсем непростительно! Эдеварт опасался, как бы отец, разволновавшись, не заразил и его своим волнением, однако, вопреки всем опасениям, всё прошло спокойно, уж слишком много здесь было посторонних, это их спасло. Он сказал сёстрам, и это была чистая правда: Вы так выросли, что я не сразу и узнал вас! Сёстры покраснели и захлопотали у плиты, они готовили кофе.

В конце концов соседи начали прощаться. Они до последнего надеялись узнать, чем же набиты мешки Августа и Эдеварта, но никто из друзей даже не шелохнулся, чтобы принести мешки в дом и открыть их. Они словно не слышали намеков, которые им делали сгоравшие от любопытства соседи, даже староста Каролус сказал перед уходом: Думаю, у вас в мешках найдётся много полезных вещей? Да уж немало, ответил Эдеварт. Ясно-ясно, надеюсь вы мне первому покажете ваше добро? Можешь не сомневаться!

Но людям хватило и того, что они увидели, теперь им было о чём поговорить, они ходили из дома в дом и рассказывали, какими важными господами стали Эдеварт и Август: у обоих карманные часы и золотые кольца, добротная одежда, шляпы набекрень, высокие сапоги с блестящими пуговками на голенищах.

Дни приходили и уходили, весёлые дни в маленьком доме, праздник. Юсефине из Клейвы тут же усадили шить платья для сестёр Эдеварта, старик отец щеголял в новой шерстяной куртке, в кармане которой лежали две купюры, а Йоаким получил полностью свои деньги. Больше за Эдевартом долгов не числилось. И Доппен теперь принадлежал только ему одному.

Расчёт между братьями произошёл не без перебранки, оба сердились и каждый опасался уронить своё достоинство, по чистой случайности Юсефине из Клейвы слышала их разговор и могла составить о нём своё мнение. Зачем, интересно, старшему брату понадобилось производить этот расчёт в присутствии постороннего человека? Да исключительно по той причине, что ему хотелось, чтобы его услышали, и Йоаким сразу насторожился. Кредитор Йоаким, конопатый, худой, небрежно одетый, долго притворялся, будто не понимает, зачем брат сует ему какие-то деньги, нет ли здесь подвоха?

Что ты задумал? — спросил он.

Это то, что я тебе должен.

Ты просто дурак! — сказал Йоаким.

Бери, тебе говорят, велел Эдеварт. Это остаток моего долга.

Ты ничего мне не должен. Я взял у тебя невод. И кроме того, ты прислал мне деньги из Фусена.

Эдеварт отодвинул от себя бумажки: Я не собираюсь играть с тобой!

В конце концов Йоаким взял деньги, но с таким видом, будто его сейчас стошнит. О, он вовсе не чувствует себя побеждённым, он знает, чем можно уязвить брата, и неожиданно бросает ему: Ну что ж, добро пожаловать домой из Америки!

Удар попал в цель. Юсефине из Клейвы с улыбкой склонилась над шитьем.

В селении все знали, что Эдеварт намеревался совершить большое путешествие, — и вот оказалось, что из этого ничего не вышло, все разговоры были не чем иным, как болтовней и хвастовством, иначе и не скажешь. Юсефине подняла глаза от шитья и прислушалась.

Эдеварт пошевелил губами. Я передумал, сказал он.

Йоаким: Как не передумать, небось струсил.

Струсил? Думай, как хочешь. А по мне, так я поступил правильно.

Как это? — не понял Йоаким.

Ты же видел, что я принёс в мешках. А в лодке товару и того больше.

Юсефине из Клейвы не утерпела: У тебя, верно, и бёрдо для кросен найдётся?

Эдеварт: Есть и бёрда, и грубые и тонкие, тебе какое нужно?

Ты настоящий купец, Эдеварт! — воскликнула она. Как хорошо, что ты вернулся! После того как Габриэльсен разорился, у нас тут ничего не купишь.

Лодка нагружена по самый борт, сказал Эдеварт, думаю, у меня хватит товару на весь Поллен и ещё останется.

Где ты его взял? — поинтересовался Йоаким.

Что взял? Товар?

Да, надеюсь, ты его не украл?

Не желаю даже говорить об этом!

Смотри, а то тебя арестуют! — продолжал Йоаким. И наденут на тебя наручники, неплохое будет украшение для нашего дома!

Юсефине из Клейвы засмеялась и снова вмешалась в их разговор: Неужели у тебя и ситечко найдётся?

Ситечко? Подожди, у меня в лодке ещё и не то есть!

Ну надо же! А я так просто не знала, что делать, корова отелилась, а ситечка у меня нет... Потом Юсефине захотелось сказать приятное и Йоакиму, уж больно удручённый у него был вид. Между прочим, Йоаким у нас тоже не сидел сложа руки, сказала она.

Эдеварт: Небось торчал всё время в Вестеролене со своим драным неводом?

Нет. Он камень за камнем разобрал скалу и сложил новое крыльцо. Разве плохо?

То-то он так разжирел! — с откровенным презрением заметил Эдеварт. Видать, хорошо заработал!

Юсефине и не думала сдаваться. А весной, продолжала она, когда сойдёт снег и всё зазеленеет, увидишь и ещё кое-что. Йоаким убрал камни с вашей земли и вскопал её, теперь у него прекрасное поле...

И что же он там сеет, соль? — спросил Эдеварт.

Не обращай на него внимания! — сказал Йоаким.

Но Юсефине была далеко не глупа, от неё ничего не могло укрыться. Эта ловкая и трудолюбивая женщина знала, что вот уже два года Йоаким снимает со своей земли богатый урожай; она расхваливала его и дивилась его успехам: такой крохотный клочок земли дал ему корм ещё для одной коровы! Даже не пойму, как ты до этого додумался, сказала она Йоакиму.

Йоаким: Прочитал в одной газете на Лофотенах.

Да-да, ты ведь всё читаешь, и газеты и книги, чего-то разыскиваешь, чего-то узнаёшь, сказала она. Ты бы его только послушал, Эдеварт!

Эдеварт ответил, что у него нет времени на всякую чепуху, его ждут дела поважнее, Йоаким прекратил разговор, однако последнее слово осталось за ним: Чего толковать с дураком, Юсефине! Он даже читать не умеет...

Эдеварт и Юсефине заговорили о жителях селения, она знала всё обо всех: о ком он спросил, ах да, о Рагне... Так он ещё не знает? Рагна вышла замуж за Теодора, у них уже двое детишек. Живётся им трудно, земли у них нет, и никакой скотины они не держат, даже козу не завели, но вот как-то перебиваются... А у старого Мартинуса всё вроде в порядке, их теперь осталось трое. Жаль только, его корова оказалась яловой, но она была такая гладкая, такая откормленная, что он отдал её пастору на мясо, а взамен получил хорошую молочную корову... Тебе небось хочется узнать про Ане Марию. А знаем мы только то, что всё у неё хорошо, она там в надёжных руках. Мужу своему она пишет редко, но, говорят, наш пастор получает иногда письма от тюремного пастора, и тот сообщил ему, что Ане Мария стала очень набожной, читает Библию и поёт весь Псалтырь от корки до корки. Как к этому относится Каролус? А вот об этом спроси лучше у Йоакима, своего брата, это он, можно сказать, и читает и пишет за всех в селении. А Ане Мария, она хочет жить с мужем, тоскует по нему, говорит, что муж и жена должны быть едины. Но нельзя же Каролуса посадить к ней в тюрьму, он-то ведь никого не погубил.

Эдеварт: Как думаешь, чего ей от него надо?

Чего от него надо? Нечего смеяться! — со смехом ответила Юсефине. Верно, хочет обратить его к вере. А сейчас я тебе скажу кое-что забавное. Ты уже знаешь, что твоя сестра Осия собирается выйти замуж за Ездру? Неужели ты и этого не знал? Да-да, они уже обручились. И подвенечное платье ей буду шить я, кто ж ещё, если, правда, ты дашь на него ткани.

Дам, ясное дело, сказал Эдеварт. Ездра не самый плохой муж, какого она могла себе выбрать.

Господь с тобой, конечно, нет! Он купил у Каролуса клин земли. Ладит поставить там дом. Коли будет на то благословение Божие! Юсефине многозначительно покачала головой.

Ты это о чём?

Хватит, я и так уже наговорила лишку. Но вся беда в том, что к той земле принадлежит и бездонная трясина, в которой погиб шкипер.

Эдеварт: Дурак Ездра, зачем же он купил эту землю?

Юсефине: А он и не хотел покупать эту трясину, но Каролус упёрся и без неё землю не продавал, ему хотелось избавиться от этого болота, и его можно понять — ведь это из-за него с Ане Марией случилась беда.

Ты не знаешь, сколько Ездра отдал за землю?

Нет. Но говорят, Каролус продал её дёшево.

Мог бы купить у меня, сказал Эдеварт. У меня есть усадьба недалеко от Тронхейма.

Юсефине покачала головой: Боже милостивый, Эдеварт, у тебя ещё и усадьба есть?

Эдеварт, с гордостью: И не такая уж маленькая, скажу я тебе.

До конца зимы друзья ходили со своим товаром по ближним усадьбам и соседним селениям, кое-что даже продавали, купить-то хотели все, да денег почти ни у кого не было, и многое они отдавали в кредит до возвращения мужчин с Лофотенов. Часто им приходилось наведываться к своей лодке в Нижний Поллен, но, когда наконец-то началась весна и лёд тронулся, они перегнали свою плавучую лавку к лодочным сараям в Верхнем Поллене и прочно пришвартовали её к берегу с помощью двух кошек и одного каната. Когда рыбаки вернулись с Лофотенов, Теодор не удержался и посмеялся над такой швартовкой: Поглядите на галеас Эдеварта, он готов к непогоде с Атлантики!

Теперь коробейники обошли своих должников и получили с них почти все деньги, нагрудные карманы рыбаков топырились от распухших бумажников. Эдеварт был доволен, да он и не думал жаловаться, он послал на юг два денежных перевода и попросил прислать новых товаров, это было дерзко с его стороны, и, когда из Тронхейма пришли два больших ящика, он даже растерялся от такого изобилия.

Построй себе лавку дома и торгуй здесь, в Поллене, подал ему совет Август.

Ты скажешь!

А чем плохо? Почему бы тебе не открыть в Поллене лавку, ведь Габриэльсен там, у себя, разорился и больше не торгует. Вот, правильно, тебе нужно открыть лавку!

Эдеварт ответил, что не намерен слушать такие глупости.

Постепенно его дом стал местом, где любили собираться люди. Развлечений в Поллене не было почти никаких, лишь старый уфутенец, который сушил у них на площадках свою рыбу, нарушал однообразие их жизни, но он приходил сюда уже не первый год, и люди к нему привыкли. Время шло, не суля никаких неожиданностей. Йоаким работал на поле и был занят севом, Ездра неутомимо расчищал свою землю и закладывал краеугольные камни в фундамент будущего дома. Нет, у коробейников было куда интереснее. Пусть старый отец Эдеварта человек набожный и тихий, но поговорить он любил и не имел ничего против гостей в своём доме. Особенно много людей собиралось по воскресеньям после службы, всё это были добрые соседи, заглянувшие к ним, чтобы обсудить новости, услышанные на церковной горке. Им хотелось побеседовать с коробейниками о том о сём, у них можно было спросить о новой звезде, обнаруженной на небе, или о войне между Германией и Францией[26]. Эдеварт, тот стал теперь состоятельным человеком, у него были и товары и деньги, он водил шхуну, и его ставили выше других, а что касается Августа, так тот много поскитался по белу свету. Оба они были люди незаурядные, что Август, что Эдеварт. Когда Теодор, прославившийся своей грыжей и больше ничем, начинал посмеиваться над историями Августа, его быстро одёргивали. Эдеварт выставлял друга на первое место как мог, расхваливал его, при всех просил у него совета и старался всем внушить уважение к нему — так что пусть Теодор не хорохорится!

Эдеварт часто просил Августа рассказать о своей жизни, одобрительно кивал, слушая его истории, или что-нибудь спрашивал и, как бы безудержно тот ни хвастался, никогда не прерывал его. Историй хватало на все воскресные вечера, слушатели были довольны! Одно так и осталось неизвестным — где Август выучился играть на гармони, но он свято хранил эту тайну, которая и по сю пору окружала его, он рассказывал о деревьях с серебряными листьями и о дожде из манны, падавшем в пруды, о судах с дюжиной мачт и о людях с зелёными лицами, которые жили по четыреста лет...

Ты сам-то их видел? — спросил Теодор.

Ещё бы не видел — он и не такое видел! Назови любую страну, любое королевство в мире, Август непременно там бывал. Эдеварт сам держал в руках связку из восьми индийских ключей. Разве не так?

Эдеварт кивнул.

Да, сказал Август, и ты же видел меня нищим, после кораблекрушения, когда я потерял всё, однако вскоре я отправился на ярмарку в Левангер с целым сундучком жемчуга и бриллиантов, там меня принимал и пастор, и другие важные люди. Помнишь, Эдеварт?

Эдеварт опять кивнул.

Теодор: Не понимаю, откуда у тебя такие деньги?

Август таинственно умолк, но кто-то из слушателей ответил Теодору: Ещё бы тебе не хотелось это узнать, но только не наше с тобой это дело! Август широко улыбнулся, сверкнув золотыми зубами, и вновь дал волю своей фантазии, Боже мой, это стоило послушать! И Эдеварт не мешал его торжеству.

Как его звали, того царя в Индии? — спросил он. Спросил только для того, чтобы жители Поллена услыхали это невероятное индийское имя.

Но Август задумался: Царь Ахаб? Нет, не помню. Да и как я могу помнить имена всех царей и людей, с которыми встречался! Ни один человек не удержит в голове столько имён. Но ты мне напомнил один случай, это произошло ясной лунной ночью там, где встречаются Претория и Колумбия...

Что встречается? — спросил Теодор.

Август: Я понимаю, ты мне не веришь...

Заткнись, Теодор, не мешай! — гневно воскликнул один из слушателей.

Я только спросил, что там встретилось.

Претория и Колумбия, ответил Август. Они там встречаются. Это две реки, они большие, как море, и мчатся друг на друга, словно враги, их гул разносится на десятки миль, в воздух летит пена, так что солнца там никогда не видно. Я понимаю, Теодор, тебе не терпится спросить, как же там люди живут без света. И ты прав. Но у них есть лунный свет. Правда, тот лунный свет отличается от нашего, их и сравнить-то невозможно, потому как их лунный свет ярче нашего самого яркого-преяркого солнечного света.

И что же там с тобой случилось? — спросил Эдеварт.

Август задумался: Я уж и не помню. Кажется, это там я ходил по золоту?

Ходил по золоту? Эдеварт и сам заинтересовался.

Благослови тебя Бог, Эдеварт, по чистому золоту! Я поначалу этого не заметил, а потом увидел, что мои сапоги сплошь покрыты золотом. Я стал топать ногами, чтобы стряхнуть его, бесполезно. Тогда я всё понял и быстро побежал к нашему судну, чтобы предупредить капитана. Но мне бы никто не поверил, если бы на мне не было этих сапог.

Август умолк. Слушатели напряжённо ждали. А что дальше, чем дело кончилось?

Чем кончилось? А тем, что ни капитан и вообще ни один человек не осмелился пойти туда со мной ночью. Мы пошли только на другой день, но к тому времени золото уже исчезло.

Вот так история! — воскликнул Теодор. Значит, у тебя ничего не осталось?

Август пристально глянул на Теодора: А ты как думаешь?

А что мы должны думать? — спросил другой слушатель, сбитый с толку уверенностью рассказчика.

Нет, я не такой дурак, за какого вы меня принимаете, сказал Август. После того как они побоялись пойти со мной, я всю ночь провёл в раздумьях, а утром повел их кружным путём, но того места им не показал.

Как ты мог! — воскликнули слушатели.

А что? Это было моё золото, и я не обязан был ни с кем им делиться. Благодарю покорно! Пусть меня поцелуют пониже спины!

Кое-кто посчитал, что Август прав, они на его месте поступили бы точно так же, лишь неугомонный Теодор возразил: А зачем же ты тогда предупредил капитана?

И Август ответил серьёзно: Это был мой долг.

Долгое молчание. Эдеварт как будто кое-что понял. Так вот откуда Август брал средства, когда жизнь выбрасывала его на мель, теперь ясно, каким образом не раз терпевший кораблекрушение матрос смог привезти на ярмарку в Левангере целый сундучок бриллиантов! Хитёр этот Август, выходит, он знал такое место, где золото лежит прямо под ногами, вот оно в чём дело, он разоблачил сам себя.

А сам-то ты нашёл потом это место? — спросили слушатели.

Будьте уверены! — ответил Август.

Ну и хитрец же он, этот Август, да, он совсем не тот, за кого все его принимали. Тем не менее люди так до конца и не поверили его истории. Вот если б он показал им сапоги! А где твои сапоги? — спросили они.

Сапоги? Их у меня забрал капитан. Дай мне твои сапоги, Август, сказал он мне по-английски. Носите на здоровье! — ответил я ему тоже по-английски. И с того дня мне было позволено ничего не делать на судне и есть за капитанским столиком!

Опять долгое молчание, Август и сам задумался, сцепив руки. Вдруг он встряхнул головой, словно его одолели воспоминания, и сказал: Потом капитан продал эти сапоги в Сакраменто и получил неплохие деньги за золото, которое к ним прилипло. Вот это сапоги! Всем золотых дел мастерам в городе пришлось скинуться, чтобы купить их.

И где же всё это случилось? — спросили слушатели.

Август поглядел на одного, потом на другого и хитро улыбнулся: А вам это зачем?

Само собой, никто и не ждал, что он тут же откроет им свою тайну. Ведь тогда любой смог бы поехать туда и походить по его золоту, правда, у Теодора в пути непременно началась бы морская болезнь, и ему пришлось бы вернуться обратно.

Но ты-то сам, спросили они, наведываешься туда порой или так с тех пор ни разу там и не был?

Август: Один раз был, и снова поеду, коли нужда припрет. Но имейте в виду, в любое время туда не попадёшь. И пытаться не стоит! Жители той страны не такие порядочные и набожные люди, как мы с вами, там в лесах кишмя кишит убийцами и злодеями, и каждый шаг может стоить тебе жизни. Сказать страшно, но уж коли они напали на христианина, то непременно его убьют, таков там обычай. Что тут поделаешь! Убьют и съедят.

Там едят людей?

Да, варят и едят.

И ты сам это видел? Теодор даже встал, от волнения он не мог усидеть на месте.

Август: А то как же, своими глазами. Мы с одним матросом сошли на берег, чтобы пособирать жемчуг, кругом росли пальмы, винные ягоды и всякие там фрукты. Но им, видите ли, понадобился мой приятель, на него накинулась целая дюжина злодеев, но меня они не тронули, ведь у меня в руках был револьвер. Что вам от меня надо? — спросил мой приятель. Оуа, оуа! — ответили они, и это означало, что они хотят убить его. Вы мерзкие негодяи и разбойники, сказал он, потому что не испугался этих дикарей и даже разбил одному нос, одна дырка осталась, я сам видел. Но всё-таки их было слишком много, они стали бить его по голове баграми, а он кричал, что они убийцы и мерзавцы; правда, их это не остановило. Тогда я застрелил одного из них. Однако они даже не заметили этого, так много их было. Приятель крикнул мне, что они не шутят и сейчас убьют его, и тогда я застрелил ещё одного, но тут они свалили моего матроса на землю, и я уже больше не стрелял, потому как мог попасть и в него. Вскоре он был уже мёртв. Дикари танцевали и прыгали от радости, а я спасся лишь потому, что шёл задом наперёд и грозил им револьвером, пока не поднялся на борт. Потом вся команда взяла оружие, спустилась на берег и напала на лагерь этих дикарей. Но было уже поздно, они успели разделать нашего товарища и сложить мясо в котел.

Слушатели замерли от ужаса, а отец Эдеварта с тревогой спросил: Неужели ты стрелял в них, Август? Так прямо и стрелял?

Август: А что мне ещё оставалось? Ведь они были язычники.

Это верно, сказал хозяин дома, но всё же у них были бессмертные души.

А чёрт его знает, были или нет, мне про это ничего не известно. К тому же я никого не убил, я стрелял только в руки, в пальцы и в ноги, а это не грех.

Я не ошибся в тебе, Август! — удовлетворённо кивнул хозяин.

Эдеварт решил поддержать друга, ведь он видел, что и Теодор, и Ездра, и даже Йоаким сомневаются в правдивости этой истории, и тут же вмешался: Невероятно, Август! Чего только ты не повидал! Мы это даже представить себе не можем!

Август закинул руки за голову, равнодушно зевнул и заявил, что хвастать не любит, для него всё это дело привычное. Но что верно, то верно, такие приключения немного скрашивают однообразие жизни. В скором времени он снова поедет в те края, надо проверить, на месте ли его сокровища.

III

Ни в Поллене, ни в его окрестностях денег летом уже ни у кого не осталось, и коробейникам давно следовало покинуть его, но проходила неделя за неделей, а они всё не уезжали. Им было хорошо дома, их окружал почёт и уважение, а в чужих краях это надо ещё завоевать. К тому же старый уфутенец, как и в прошлом году, снова сушил в Поллене рыбу, осенью он рассчитается с людьми, и у них снова появятся деньги. Утро вечера мудренее.

Вот только Августом вновь овладела тревога, дни казались ему слишком однообразными. Нельзя сказать, чтобы он бездельничал или спал до полудня, совсем нет, он бродил по селению, приходил на скалы, где сушили рыбу, заводил разговоры, навещал Ездру на его пустоши и давал советы относительно работы на земле и начатой постройки дома.

Что ж, ему случалось видеть и более неудачное начало, что верно, то верно, здесь же видно, чего хочет хозяин. Надо только на склоне повыше дома прорыть канаву, чтобы вода не стекала в картофельный погреб, а краеугольные камни и для дома и для хлева следует вкопать поглубже, чтобы мерзлота не вытолкнула их из земли. Ездра как раз укладывал камни в фундамент хлева.

Август сказал: Хлев слишком мал.

Ездра возразил, что едва ли у него будет много скота.

Всё же ты строишь не собачью конуру. Сделай фундамент побольше и со временем сможешь поставить сюда четырёх коров.

Ездра расхохотался: Где я, по-твоему, накошу сена на четырёх коров?

Август бросил взгляд на земли Ездры, и у него тут же родилась блестящая мысль. Ох уж этот Август, его выдумки частенько выручали его в жизни, вот и теперь его вдруг осенило. Ты должен осушить это болото! — сказал он.

Ездра с испугом поглядел на него. Ты шутишь? — спросил он.

Нет, не шутит. Август долго убеждал этого маленького полленца Ездру послушаться его совета; Ездра отнюдь не загорелся его идеей, однако слушать рассуждения этого много повидавшего на своём веку моряка было забавно.

Ладно, допустим, Август прав, а для чего это нужно ему, Ездре?

Стало быть, он ничего не понял? На его земле есть прекрасное большое болото, которое легко превратить в плодородную землю, достаточно только перекопать торф. Камней в болоте нет, земля там нетронутая, илистая, её можно сразу же и засевать. Идём поглядим на твоё болото! — предложил Август.

Они продирались через можжевельник, шли лиственным лесом. Август загорелся и говорил без умолку, холодная голубизна в его глазах потеплела. Они остановились у площадок, где сушили рыбу, по скалам от века струилась вода, стекавшая из болота; перед ними открылась чистая, безлесая гладь болота, и Ездра усмехнулся: Глубоко же тут придётся копать!

Август с ним не согласился: ведь трясина здесь только в одном месте. Нужно вырыть канаву вокруг болота, затем прорыть посередине глубокий ров и, наконец, пересечь болото поперёк дренажными канавами, соединив их со средним рвом. Здесь хороший уклон, вода сама побежит в море. Представь себе на месте этого болота зелёное поле! — закончил Август. Тут можно заготовить корму не меньше чем на трёх коров.

Ты видел, как это делается? — спросил Ездра.

Тысячу раз.

А если они выроют труп?

Август на минуту растерялся: Труп? Я как-то не подумал... Ты почему вспомнил о нём?

Ведь я могу потревожить того, кто лежит в болоте? Что скажешь?

Ну... Август заколебался. Коли на то пошло, никто так не боялся этого покойника, как он сам, ведь это он в своё время обхитрил Скору при расчёте за рыбу, да ещё присвоил карманные часы покойника, сапоги с высокими голенищами и костюм. Но что с того? Разве он не подарил шкиперу золотое кольцо? Август тянул с ответом, он спросил у Ездры: Скору когда-нибудь причинил тебе вред?

Мне? Никогда.

Разве он не кричит с болота, не просит, чтобы его вытащили отсюда? Да его всё селение боится.

С тех пор как Ане Марию увезли в тюрьму, здесь стало тихо.

Август подвел итог: И всё же его надо достать и похоронить в освящённой земле.

Через неделю произошёл странный случай, не суливший Ездре добра. В воскресенье после полудня, когда люди возвращались домой из церкви, с болота послышался крик... жуткий крик. О Господи, он был такой протяжный, зловещий, словно доносился из-под земли; девушка, которая пасла на холме скот, в ужасе прибежала домой и забарабанила в дверь, жители Нижнего Поллена, возвращавшиеся из церкви, тоже услыхали крик и бросились наутёк, все переполошились. Ездра примчался в селение, обезумев от страха, он работал на своей стройке и тоже услыхал крик. Весь вечер люди толковали об этом событии, ох не к добру это, если с болота опять слышится крик, бедный Ездра, разве он теперь осмелится построить дом и жить там; а что будет с остальными, со всем Полленом, теперь ни один человек ночью глаз не сомкнёт! Это ведь не бык Каролуса мычал, и не гагара кричала, та крикнет раз и умолкнет, нет, это наверняка жаловалась не обретшая покоя душа. Все думали о шкипере Скору.

По-моему, нам надо осушить это проклятое болото, предложил Август. Что скажешь, Каролус?

Каролус помедлил с ответом, ему не хотелось говорить о шкипере и снова напоминать о преступлении своей жены. Уж и не знаю, стоит ли нам тревожить этого покойника, сказал он.

Август: Если мы его найдём, то похороним на кладбище, и он найдёт покой в освящённой земле, и тогда уже больше никто не услышит его жалоб. Я так полагаю.

Одни согласно кивали, другие считали это дело рискованным — какое они имеют право вытаскивать труп и перечить воле Божьей? На том дело и заглохло. Никто не спорит, речь идёт о мире и покое всего Поллена, но труп... Лишь Ездра, хоть это и касалось его больше всех, не мог постоянно жить в страхе, он успокоился и снова принялся за работу; и даже, как ни странно, после того случая он послушался совета Августа и сделал хлев вдвое больше, чем собирался. Что, интересно, он при этом думал?

Потом случилось несчастье со старым Мартинусом. В пасторской усадьбе ему дали новую корову, её звали Фагерлин, она паслась вместе с остальным скотом и давала молоко утром, в полдень и вечером; казалось, всё шло хорошо. Правда, другие коровы не приняли Фагерлин, они её бодали и сталкивали с дороги; такова уж судьба всех новичков в стаде, постепенно к ним привыкают и перестают замечать. Но Фагерлин провалилась в болото. Как ни жаль, а спасти её не удалось, помощь подоспела слишком поздно. Что ж, ведь бедняжка Фагерлин не знала этого пастбища, не привыкла с детства обходить стороной ту бездонную топь, а может, её туда столкнули другие коровы, кто знает; так или иначе, а корова Мартинуса погибла. Что же Мартинус и его семья? Сам-то он покорно принял несчастье и утешался тем, что жить ему осталось недолго, однако люди толковали между собой и решали, как быть.

Может, всё же осушим это болото? — ещё раз предложил Август.

Разве это вернёт Мартинусу корову? — ответили ему.

Так вы хотите, чтобы шкипер Скору покоился рядом с бездушной скотиной?

Все даже вздрогнули при этой мысли; нет, этого они не хотят, но должен же быть какой-то выход, неужто ничего нельзя придумать? И опять дело на этом заглохло. Однако Ездра принял сторону Августа и стал убеждать людей осушить болото, эту чертову дыру, творящую чёрные дела средь бела дня, но он говорил с глухими. Ездре ничего не осталось, как продолжать строить свой хлев на четырёх коров, раз уж он заложил под него фундамент.

Но вот наконец случилось то, что уже никак не могло не склонить людей на сторону Августа: в воскресенье после полудня с болота опять донёсся крик, на этот раз крик повторился дважды, один за другим.

Полленцы насмерть перепугались, надо было принимать меры. Крики послышались в то же самое время, что и в прошлый раз; люди обратили внимание, что как раз в это время шкипер Скору провалился в болото, не иначе как он взывал о спасении, никого другого тут быть не могло. То, что шкипер на этот раз крикнул дважды, объяснялось тем, что он страдал от позора и бесчестья, особенно после того, как рядом с ним в болото провалилась корова.

Пастушка со всех ног бросилась домой, пастор и его люди на этот раз тоже слышали крики; прибежал Ездра и, рухнув без сил на землю, объявил, что вынужден бросить свою работу над домом, он и подумать не может, чтобы жить в этом кошмаре.

Староста Каролус серьёзно отнёсся к этому происшествию и тотчас отправился к пастору за советом. На тот случай, если понадобится что-нибудь записать или он чего-нибудь не поймёт, Каролус взял с собой Йоакима.

Осушать болото собралось много народу, все мужчины Поллена; лето, светло, а потому им не страшно, ведь они делают то, что сделать необходимо. Руководит всем Август; он натянул верёвку от берега до вершины холма, чтобы все видели, где копать, и расставил вдоль неё людей, сам он работает без устали и себя не щадит. О, сегодня у него нет ни красного платка на бёдрах, ни сигары во рту, он весь взмок; похоже, что он в чём-то виноват перед покойным шкипером Скору и хочет загладить свою вину, вот и усердствует; он сморкается в руку и вытирает её о штаны и нисколько не бережёт свои замечательные сапоги с блестящими пуговками.

Во время работы люди почти не разговаривают, а если что и скажут, то тихо, как того требует торжественная серьёзность их дела.

Приближаясь постепенно к тому бездонному месту, они осторожнее опускают лопаты в болото, кто знает, на что они могут там наткнуться. Ездра идёт впереди и первый поддевает торф на лопату, за ним следует цепочка мужчин; медленно, по мере того как канава становится глубже, они скрываются из виду, самые последние почти исчезают на дне канавы.

Ездра уже достиг опасного места. Он кладёт перед собой на землю жерди и доски и становится на них, болото колышется от взмахов его лопаты. Ездра бросает взгляд назад — в случае чего помощь рядом, — потом делает большой шаг и становится на то злополучное место. Его лопата зачерпывает только жидкую грязь, он переворачивает и поддевает предательскую зелёную кочку, но её место тут же заполняет чёрная жижа, лопата не оставляет в ней никаких следов, словно он мешает ложкой жидкую кашу. Но вот он выбирается на твердую почву. В конце натянутой верёвки он отходит в сторону, его сменяет следующий за ним человек, а Ездра идёт и становится последним. Такой порядок установил Август.

К полудню через всё болото уже прокопана широкая канава, а к вечеру, можно сказать, половина работы позади. Люди, переговариваясь, расходятся по домам. Они углубились в бездонную топь уже на четыре заступа, но не обнаружили в ней ничего, кроме ила. По прорытой канаве журчит вода.

Утром они снова принимаются за работу.

И наконец...

Человек, который на этот раз идёт первым, с криком выскакивает из канавы. Он что-то нашёл? — спрашивают люди. Да, он что-то задел лопатой, похоже, это одежда. Теодор, который идёт вторым, презрительно усмехается и предлагает поменяться местами. О, Теодор хочет показать, что он настоящий мужчина; он делает несколько взмахов лопатой, и обнажается что-то круглое. Это всего лишь корень, говорит он и хочет выдернуть его из канавы. Корень не поддаётся, он сидит крепко, Теодор отпускает его и пытается счистить с него ил — открывшаяся картина заставляет его отшатнуться: он держит за руку мертвеца!

Бедный Теодор, ему пришлось расстаться с содержимым своего желудка, его одновременно и вырвало и пронесло, уничтоженный, он рухнул на землю. Август обошёл лежавшего Теодора.

Он единственный из всех мужчин осмелился взяться за лопату и откопать труп, да-да, у Августа хватило мужества посмотреть покойнику в глаза.

Просто удивительно, как хорошо выглядел погибший шкипер, его сохранил ил, от Скору пахло только болотом, даже одежда на нём не истлела, на пальце блестело золотое кольцо; руки были раскинуты в стороны, их пришлось осторожно согнуть, чтобы сложить на груди, один сапог шкипер потерял. Труп лежал на каменном дне всего в трёх аршинах от поверхности болота, здесь было что-то вроде большого котла! Из трещины на дне котла пузырясь поднималась вода — родник.

Они перенесли труп на сухое место, смыли с него ил и прикрыли его. Двух человек Август отрядил домой, чтобы они сколотили гроб.

Самое страшное было уже позади, и кое-кто стал говорить, что на этом работу можно и закончить. Ездра же возражал им, у него были на то свои причины, и он пожаловался Августу. Как это закончить? — не понял Август. Об этом не может быть и речи, ни в коем случае, гиблое место следует осушить до конца, чтобы в нём больше не сгинула ни одна живая душа!

Потому и второй день они работали до самого вечера и вырыли поперёк болота большой ров. Вода по нему бежала рекой, дно его представляло собой твердую горную породу, только котёл всё ещё был полон воды и ила. Корову старого Мартинуса так и не нашли, зато нашли потерянный сапог шкипера Скору.

Вечером, после работы, стали думать, кто останется охранять труп. Все решительно отказывались от этого опасного дела, впрочем, может, оно и не было таким уж опасным, но тем не менее внушало людям необъяснимый ужас. Ездра согласился покараулить покойника, только пусть с ним останется кто-нибудь ещё; вызвался Теодор, который уже пришёл в себя. Ему хотелось, чтобы все забыли о его слабости, он успел сбегать на берег и привести себя в порядок.

Стояла летняя, по-северному светлая ночь. Ездра и Теодор ходили взад и вперёд, страшно им не было, напротив, они вызвались посторожить покойника из добрых побуждений, упрекнуть их было не в чём. Разве что Ездра втайне радовался, что вода из его болота уже спущена, и эту радость едва ли можно было назвать благочестивой.

Потом они сели на землю и задремали, солнце спустилось за холм, стало прохладно, пришлось им застегнуть куртки. Последнее, о чём они говорили, так это о том, что никогда ничем не обидели шкипера Скору, за что бы он стал мстить им? Нет... И труп — это всего лишь труп, а не шкипер. Да, но...

Теодор вздрогнул и проснулся, верно, ему что-то приснилось.

Что с тобой? Ездра быстро вскочил.

Ничего особенного. Только вот глянь туда вниз. Там что-то шевелится!

Что шевелится?

Покрывало Скору. Может, спустимся и посмотрим.

Давай, ответил Ездра, однако он не спешил.

Полночь уже миновала, начало светать, они напряжённо вглядывались в полумрак. Что-то красноватое, может, зверь какой, сказал Теодор.

Ездра: Наверняка это лисица.

Ты прав, согласился Теодор. Скорее всего, лисица, но...

Пойдём посмотрим, шепнул Ездра.

Пойдём... А ну как это нечистый?

Чего-чего? Ездра вздрогнул. Ты это всерьёз?

Может, он, а может, и не он. Но ты не хуже моего знаешь, что нечистый, выискивая жертву, может принимать любое обличие, так почему бы ему не обернуться лисицей? Так все говорят.

Ездра заколебался: Скору погиб уже давно, и все эти годы его душа была на небесах, с чего это он вдруг понадобился нечистому?

На этот вопрос Теодор ответить не мог.

Или ты думаешь иначе? — опять спросил Ездра.

Теодор: Мало ли что я думаю!.. А только зверь этот мне подозрителен. Я тебе вот что скажу: Скору был далеко не ангел, не думай. Уж он-то достаточно нагрешил в своё время, я точно знаю. Вот нечистый и явился к нему.

Но Ездра был не робкого десятка, он взял в каждую руку по камню и начал спускаться к трупу.

Ты пошёл? — спросил Теодор и нерешительно двинулся за ним.

Увидев человека, рыжая лисица тут же отскочила от трупа, мелькнув в воздухе красной полоской; Ездра швырнул в неё камень, лисица взвизгнула, может, только от страха, но, как бы то ни было, всё-таки взвизгнула, и Ездра был доволен.

Они подошли поближе, теперь от трупа шёл гнилой дух, они зажали носы. Теодор осмелел, он убедился, что то была лишь жалкая земная тварь, нечистый не стал бы убегать, а тут же растворился бы в воздухе или прикинулся муравьем.

Ты только взгляни, что эта дрянь натворила! — воскликнул он.

Пытаясь добраться до тела, лисица разодрала на шкипере одежду, правда, лица она не тронула, но одежду потрепала изрядно, даже пуговицы погрызла. Не лисица, а истинное чудовище! Они быстро привели в порядок одежду шкипера и снова прикрыли труп. И договорились больше не спать.

Просто чудо, что я проснулся, пока она не натворила чего похуже, сказал Теодор, не сомневаясь, что именно ему принадлежит честь спасения трупа...

Утром люди снова пришли на болото, но не все, некоторые уже устали копать. Хватит того, что они выкопали труп и теперь мир будет избавлен от этих нечестивых криков, а больше им ничего и не нужно. А как же корова Мартинуса, спросил Август, разве её не надо найти, разве её шкура ничего не стоит? И как быть с теми людьми или животными, которые ещё могут погибнуть в этом болоте? Он подошёл к мертвецу и приподнял покрывало, но страшное зловоние заставило его отшатнуться. Ночным стражам повезло, Август не обнаружил на трупе ничего подозрительного и занялся болотом, наметил две поперечные канавы, которые шли от котла, и другие, выше по склону, он показывал, командовал и давал указания. Копая левую канаву, они нашли Фагерлин, корову Мартинуса. Она тоже хорошо сохранилась, люди смыли с неё ил и сняли шкуру. К полудню два человека принесли гроб и уложили в него тело Скору. Надо было спешить, тело распадалось на глазах, его держала только одежда...

Август работал быстро и решительно, Эдеварт же, напротив, почти ничем не занимался, тратил время попусту, обленился и изнежился; он вёл праздную жизнь и любезничал с женщинами. Вот и теперь он не участвовал в осушении болота. Хотя это делалось на благо всего Поллена, он даже не прикоснулся к лопате и оправдывал себя тем, что у него нет рабочей одежды. А кроме того, он дал всем понять, что его больше не интересует родное селение, какое ему до него дело? Пусть он здесь родился и вырос, но он больше не чувствовал привязанности к этому месту, да и ни к какому другому тоже, его дом был повсюду. Если он где и должен осушить болото, то перво-наперво в собственной усадьбе в Фусенланнете. Там хоть покойника не будет.

Вот так благодаря стараниям Августа началось осушение болота Ездры; когда прорыли большой ров посередине и две поперечные канавы, стало ясно, что самая важная часть работы уже позади, вода в болоте начала опускаться и высыхать. Правда, ещё предстояло выложить канавы камнем, а на это требовались месяцы и даже годы.

Однако начало было положено, и Ездра разохотился не на шутку, Август помогал ему и словом и делом. Ездра часто работал вместе с Йоакимом, оба были прирождённые крестьяне: когда Йоакиму требовалось убрать с поля большие камни, он звал на помощь Ездру, и наоборот, иногда Йоаким выкраивал время и день-другой работал на болоте Ездры. Дело потихоньку продвигалось вперёд. Ездра и Йоаким хорошо ладили друг с другом, иначе и быть не могло, больше ни для кого не было секретом, что в скором времени они породнятся — Осия, сестра Йоакима, уже носила обручальное кольцо, деваться ей теперь было некуда.

Но вот пришло время, когда Август остался без дела и стал подыскивать что-нибудь новенькое, к чему он мог бы приложить руки. Он снова принялся уговаривать Эдеварта открыть в Поллене лавку — подумай сам, твоя лодка с полным грузом всё ещё стоит у лодочных сараев, нельзя же оставлять её там на зиму, её скует льдом. На этот раз Эдеварт согласился, он уже успел всё обдумать. Но тогда надо начинать, не откладывая, чтобы успеть до зимы, чего он ждёт? Да, сказал Эдеварт, но прежде нужно купить строительный материал. Давай напишем письмо сегодня же, сейчас же, требуется столько-то брёвен, столько-то досок, столько-то планок такого и такого размера...

Йоаким написал письмо.

Эдеварт, похоже, воспрял духом, и у него появился интерес к жизни, он вставал спозаранку и работал до позднего вечера. Соображал он неплохо, и ему пригодились те знания, что он приобрёл в лавке Кноффа в Фусенланнете; с помощью Августа и Йоакима он выложил камнем вместительный погреб для бочки с керосином, небольшого бочонка с листовым табаком, бочонка с зелёным мылом и всего другого, что должно было там храниться. Август и здесь сделал замечание, что фундамент маловат, но Эдеварт не хотел замахиваться на большее, лучше не спешить.

Когда материалы прибыли, двум плотникам, тем самым, что смастерили гроб для шкипера Скору, потребовалось совсем немного времени, чтобы поставить небольшую лавку, примыкавшую одной стеной к жилому дому; это было простое сооружение, обшитое тесом изнутри и снаружи, без печки и без каких-либо украшений. Той же осенью Эдеварт получил разрешение на открытие постоянной лавки и начал торговать; время было самое подходящее — старый уфутенец высушил свою рыбу и рассчитался с работниками, у людей снова появились деньги.

Ну а Август? Он опять остался без дела, и тревога как никогда снедала его, он помрачнел, сделался раздражителен, и никто не мог на него угодить. Чего тебе недостаёт? — спросил у него Эдеварт. Августу хотелось уехать.

Эдеварт предложил ему отправиться торговать на север, он может дойти хоть до Тромсё[27], а товар Эдеварт будет присылать ему по мере надобности, но Август отрицательно помотал головой. Чего же он хочет? Хочет освободиться. Как это? Ну так, не по душе ему больше торговать вразнос... Эдеварту не хотелось расставаться с Августом, и он предложил ему стать компаньоном: они будут на равных и торговать в лавке, и вести торговлю вразнос. Август отказался.

Нет, Август опять жаждал перемен, ему хотелось уехать, ни о чём другом он и не помышлял. Он привык скитаться, менять работу, Поллен больше ничего не мог ему дать, и Августа снова начало томить беспокойство. Ты мог бы сходить в Тромсё и вернуться обратно, а потом отправился бы на юг, останавливайся, где хочешь торгуй, где понравится. Опять идти по старым местам! — возразил Август. А что в этом плохого? — Встречать одних и тех же людей, вести одни и те же разговоры, знай стучи себе аршином по голенищу да изображай бодрость. — Ты же говорил, что тебе это нравится. — Правда? Ну а теперь мне охота выпрячься из этой упряжки! Что же с тобой будет? — спросил Эдеварт. И Август ответил, как обычно: За меня не тревожься!

Но когда он уехал из Поллена, никаких планов на будущее у него не было.

Всё обходится, конечно, всё как-то обходится. Но кое-что и гибнет. Иначе и быть не может.

Эдеварт торговал в Поллене. Он пристроил лавку прямо к своему дому, чтобы обойтись только тремя стенами, от этого старый дом стал вдвое длиннее и выглядел теперь ничуть не меньше, чем хоромы самого старосты Каролуса. Эдеварту было приятно, что вид его лавки внушает людям уважение; он выкрасил всё здание в белый цвет, так же был выкрашен и дом пастора, и усадьба Эдеварта выглядела теперь богато и красиво, он даже велел тщательно подметать двор, потому что из ящиков с товаром постоянно сыпалась солома. Его старый отец втайне гордился своим важным сыном, хотя и сознавал, что это грешно. Он говорил иногда: Посмотрела бы на тебя сейчас наша мать!

Зимой жизнь в селении замерла, мужчины ушли на Лофотены, денег в Поллене ни у кого не осталось. Эдеварта больше ничто не тревожило, он ел да спал. Ему было хорошо, и он не мог нахвалиться такой жизнью. После девяти вечера ни в доме, ни на улице ничего не происходило, все укладывались спать, и уже ничто не нарушало тишины.

Эдеварт всегда был сердобольным парнем, так им и остался, в ту трудную зиму он помогал многим беднякам то мукой, то кофе, отпуская их в кредит, а Рагне, которая вышла замуж за Теодора, подсовывал ещё и головку сахара к кофе, и сахар тот редко записывал в книгу.

Ну тогда приходи вечером ко мне, и я угощу тебя кофе, пригласила она.

Он ответил: Сегодня же и приду!

Этого не могло не случиться, и, как бы глупо это ни было, он пошёл к Рагне, жившей в бабушкином домишке; да, тёмными ночами он ходил к ней и подолгу у неё оставался. В селении все знали об этом, но он и не думал ничего скрывать, у него есть деньги, он богат, разве все они не одалживаются у него мукой или кофе? Что же касается Рагны, то ей просто повезло, что он выбрал её, а не Берет или Юсефине из Клейвы. Так всё и шло.

Ну а сам Эдеварт? Всё как-то обходится. Его всё меньше и меньше заботило, что и как он делал; Рагне было далеко до Лувисе Магрете, таких, как Лувисе Магрете, вообще больше не было, он так и не смог забыть её, но скатертью дорога, как говаривал Август, а Рагна была здесь, под рукой, и у неё такой красивый рот, особенно когда она смеётся. Душа Эдеварта разрывалась на части, Рагна не дарила его жгучей радостью, однако он всё-таки продолжал ходить к ней. Мысли о Лувисе Магрете ни на один день не покидали его, хотя он и отказался от неё, а что ещё он мог сделать? И что ещё ему оставалось, как не вспоминать её? Она ранила его глубоко и навсегда, теперь между ними пролегли уже годы, слабая, вся в сомнениях, ушла она от него со шхуны «Хермине», и таким же слабым, терзаемым сомнениями, остался и он. Он легко мог бы узнать её адрес, когда был в Фусенланнете, но не узнал, ему не хватило мужества и решимости, а теперь, живя дома, он мысленно сочинял письмо, которое так ей и не отправил и даже не написал. Его не привлекало веселье и развлечения, он забыл, как смеются, и совсем упал духом, хотя тело его оставалось молодым и сильным от доброй пищи. Как-то раз Август сказал ему: Ты похож на покойника, которого ещё не предали земле.

Однако Эдеварт не совсем ещё умер, не одеревенел окончательно. Когда весной рыбаки вернулись с Лофотенов, он, поручившись за старого Мартинуса, помог ему купить новую корову. Большая радость для старика! А вот Теодора как громом поразила новость, что Рагна ждёт ребёнка.

Где ты его нагуляла? — мрачно спросил он.

Ха-ха! Где нагуляла? — смеясь переспросила Рагна. Где же, как не дома!

И кто же это у нас такой мастер?

Она засмеялась ещё громче и повторила: Такой мастер!

Чья это работа, спрашиваю я!

Подумай получше! — ответила она. Разве ты не приезжал домой на Пасху?

Ну и что, то было три недели назад. А ты глянь на себя!

Молчание.

Я хочу знать! — крикнул он и вскочил.

Но Рагна не зря в школе соображала лучше других, она и потом неплохо соображала, умела быстро считать в уме и могла постоять за себя. Ну, значит, это случилось раньше. Ты ушёл на Лофотены в феврале, а нынче у нас Обретение[28]. Посчитай сам!

Она совсем задурила ему голову, у неё, как у лисицы, всегда было два выхода из норы; так ничего и не добившись, Теодор снова сел. Потом она даже шутила с ним по этому поводу и высмеивала его мрачные подозрения. Маленькую Рагну не так-то просто было сбить с толку.

Всё обошлось, ведь всё как-то обходится. Теодор не стал долго мучиться, все мужчины были довольны богатым уловом, взятым на Лофотенах, люди хорошо заработали и теперь могли ходить в лавку Эдеварта и расплачиваться наличными. Когда Теодор пришёл, чтобы заплатить за всё, что было записано на имя его жены, он был приятно поражён, увидев, как мало она задолжала и как экономно прожила зиму. О, Рагна толковая женщина, этого никто не мог отрицать!

Несколько недель полленцы опять были при деньгах, Эдеварт получил новые товары, и дела у него шли хорошо. Ему была нужна настоящая контора, не какой-нибудь роскошный кабинет, а небольшая контора со стеклянной дверью, выходящей в лавку, и, если уж на то пошло, ещё и комнатушка для себя, он бы ночевал в ней и освободил место в старом доме, где и без него людей хватало. Эдеварт опять занялся строительством. И его старый отец повторял без конца: Посмотрела бы на тебя сейчас наша мать!

Постепенно Поллен оживился, в нём началась незнакомая прежде деятельность, селение потихоньку просыпалось и потягивалось, головы заработали быстрее, чем раньше. Хороший пример подал Ездра. Маленький, крепкий Ездра оказался на диво настырным, он продолжал осушать болото, как его научил Август. Пока у него были деньги, заработанные на Лофотенах, он нанял лошадь, чтобы возить камни, выложил камнем первые поперечные канавы и засыпал их землей; теперь у него был небольшой сухой участок, он вскопал его, проборонил, унавозил и посеял на нём ячмень, чтобы убедиться, что он на верном пути, и через три недели его поле зазеленело. Чудо и благословение Божие на этой бездонной трясине!

За работой Ездру одолевали мысли. Он понимал, что со временем осушенная земля потребует больше навоза, чем он сможет достать в селении, значит, ему придётся держать больше скотины. Но чтобы держать больше одной коровы, ему нужен хлев. Ладно, допустим, он построит его, и что дальше? А зимой, пока он зарабатывает деньги на Лофотенах, кто будет ходить за коровами? Его жена? Жена... Господи, спаси и помилуй, ведь ему нет ещё и двадцати! Но даже если красотка Осия и ответит ему согласием, какова будет её жизнь в Новом Дворе вдали от селения — одна с коровами? Вот и выходит, что перво-наперво надлежит построить небольшой домишко, что было непосильной задачей, и всё это ради навоза! У Ездры просто ум заходил за разум.

На Вознесение он всё ещё ломал голову, ища выход, и тут он заметил, что в последние дни Йоаким затеял что-то необычное: взял да и разбросал но своему лугу водоросли, морские водоросли, фукус. Вот хитрец этот Йоаким, уж точно это сделано неспроста. На Лофотенах он вечно читает всё, что под руку подвернётся, и становится всё учёнее, скоро он будет знать больше, чем сам пастор, у которого он конфирмовался. Но водоросли на лугу, на покосе?..

Да, сказал Йоаким, мало того, я и на пашне тоже разбросал водоросли, запахал их и посеял ячмень.

Это что, удобрение такое?

Так говорят. Но пока не знаю.

Откуда ты это взял?

Вычитал зимой. Это старый способ, у нас в стране так делают уже больше двухсот лет. Захотелось проверить.

Хорошо, что я узнал об этом, сказал Ездра, и тут же прикинул, что если способ Йоакима окажется хорош, то постройку дома можно будет отодвинуть на то время, когда у него появятся деньги, тогда он и коров купит, и свадьбу сыграет. Почему же Йоаким до сих пор молчал о своём открытии? Ездра спросил: Ты узнал об этом зимой и ничего не сказал мне?

Нет. Боялся втравить тебя в это дело. Хотел сперва сам во всём убедиться. Да ты и не поверил бы, что на твоём болоте можно что-то вырастить только на одних водорослях. Вот если бы водоросли с навозом...

Его слова снова изменили планы Ездры. Вижу, что это всё пустое, сказал он. И не понимаю, зачем ты разбросал водоросли на своём лугу? Осенью они попадут в сено.

Голова Ездры раскалывалась от забот, он не знал что и думать. Однако на всякий случай принялся за постройку жилого дома, он взял помощника и работал не покладая рук. Дом следовало покрыть крышей до того, как пойдёт снег.

Тут случилось маленькое событие, сущий пустяк, который тем не менее имел серьёзные последствия: Эдеварт получил письмо из Америки. Прихожане, ходившие в церковь, принесли ему с почты письмо — жёлтый твёрдый конверт из бумаги, похожей на пергамент, с множеством штемпелей и печатей, письмо было переслано Кноффом из Фусенланнета. Эдеварт прочитал его в своей новой конторе, а дочитав до конца, пошёл в свою комнатку и сунул под подушку.

Письмо было старое, оно долго пролежало в Фусенланнете. Ничего не поделаешь, Эдеварт был не из тех, кто считает нужным оставлять свой адрес. Но всё как-то обходится. Письмо из далёкой Америки нашло-таки своего адресата, оно начиналось словно издалека — это было так на неё похоже, благослови её Бог! Она писала, что не забыла его, но хотела сначала посмотреть, как сложится её жизнь, ведь здесь совсем не так, как в Норвегии, однако все они, оставшись одни, после того как Хокон уехал на Запад, живы и здоровы. И мальчик и девочка за эти годы выросли, но не конфирмовались, здесь это не принято, мальчик работает в фактории и зарабатывает много денег, девочка тоже работает на мотальной машине. Прости, если некоторые слова непонятны, здесь в городе говорят только по-английски, и дети почти забыли норвежский. А младшую девочку, о которой я тебе говорила, зовут Хобьёрг, в честь Хокона, он так пожелал. О себе рассказывать нечего, за эти долгие годы со мной ничего не случилось. Могу только сказать, что мне здесь не нравится и не нравилось ни одного дня, но я уехала ради него, надеялась, что в чужой стране он изменится. Мне так хочется увидеть тебя и Доппен, мой дом, в котором теперь живёшь ты, и всё это так странно. Но дети уже взрослые и не хотят уезжать отсюда, а вот маленькую Хобьёрг я бы взяла с собой и вернулась бы к тебе в Доппен. Что ты скажешь на это? Я бы тогда всё устроила. Но может, ты женат и живёшь в Доппене, тогда я не приеду. В этот вечер я думаю о тебе и пишу это письмо. Сердечный привет от всех нас, но самый сердечный от меня.

Лувисе Магрете Доппен

Что делать Эдеварту? Ответить, сейчас же ответить! Август, тот наверняка послал бы телеграмму, он всегда говорил, что, после того как компания «Грейт Истерн» протянула кабель через Атлантику, в Америку можно посылать телеграммы, но Эдеварту это казалось чем-то таким непостижимым, чем нельзя было пользоваться. Он постеснялся просить Йоакима написать за него письмо и попробовал написать сам; разве он не вёл счета на промысле, не писал сам в своих бухгалтерских книгах? Но на этот раз он писал не счета и, перепортив много бумаги, бросил это занятие. Упав духом, он вспомнил о своей младшей сестре, не о старшей Осии, а о Поулине, той, что недавно кончила школу и так хорошо писала, он был готов отблагодарить её по-царски, лишь бы она написала для него письмо... и потом сохранила бы это в тайне.

Братья и сёстры стеснялись друг друга, показывать свои чувства считалось позорным, уж лучше провалиться сквозь землю. Он попросил Поулине написать письмо, но при этом сидел рядом с презрительным выражением лица и делал вид, будто эта Лувисе Магрете из Америки вроде как дурочка, но ему хочется угодить ей, доставить радость, домой она всё равно не приедет. Эдеварт продиктовал письмо и сообщил, где живёт, — он держит лавку в родном селении, а в Доппене не бывал, кроме того раза, когда нашёл оставленное ему покрывало, за которое сердечно её благодарит. Ему было грустно стоять там на дворе, слушать шум водопада и не видеть...

Её? — подсказала Поулине.

Её? Нет, ответил Эдеварт. Впрочем, да, напиши так, она обрадуется.

Поулине написала, как он сказал. О, эта юная Поулине всё понимала; девочка сидела с невозмутимым видом, но чувствовала, что творится с братом.

Рад был узнать, что ты собираешься приехать, диктовал дальше Эдеварт, я всё приготовлю к тому дню, когда ты вернёшься в свой старый дом.

Поулине: Ты не хочешь написать, что тоскуешь по ней?

Нет, ты с ума сошла! Разве что ты напишешь об этом вроде как в шутку. Да, пожалуй, напиши так. Должна же она понимать шутки.

Поулине написала и спросила: И в конце: остаюсь любящий тебя?

Гм... Ну раз уж ты написала всё остальное! Эдеварт вскинул голову. Я уверен, что она покажет это письмо всему городу. Она глупая женщина.

Он дал сестре за работу серебряную монету и велел молчать о письме как рыба.

Лето прошло. Трава на покосе Йоакима выросла, какой ещё не бывало, и, к удивлению Ездры, никаких водорослей в сене не оказалось. Вот что значит вовремя скосить траву, недоверчиво думал он. Но Ездра ошибся, водоросли просто сгнили. Правда, они сгребали сено осторожно, не нажимая на грабли. И ячмень уродился густой и высокий. Вот уж не думал! — признался Ездра.

У него и у самого лето было удачным; возвращаясь из церкви, жители Нижнего Поллена дивились на его небольшое ячменное поле — а что они скажут, когда будет возделано всё болото! Кроме поля, Ездра мог похвастаться и домом в три окна, дверь, дымок над трубой, поднимавшийся в полдень, когда Ездра варил себе кофе! И разве тот же Ездра в своей безрассудной заносчивости не начал в то же время строить ещё и хлев? Чувство меры было ему неведомо, от Ездры остались кожа да кости, но он был неутомим. Однако, положив несколько венцов, Ездра вынужден был остановиться. Ведь он строил большой хлев, непомерно большой, на четыре коровы и лошадь — лошадь! — это не считая мелкого скота. Чистая заносчивость и глупость, даже у старосты Каролуса не было такого хлева. Ездра не подсчитал, сколько брёвен потребуется на такой большой хлев, и промахнулся. Он работал, работал и в запальчивости не видел, что его занесло. Даже когда сам хлев был всё-таки закончен, Ездре не хватило брёвен для сеновала наверху, а когда он справился и с этим, крыши-то всё равно ещё не было. О, этому не было видно конца!

Однажды вечером Ездра пошёл к старому Мартинусу, безхитростному и мудрому человеку, который всю свою долгую жизнь прожил в стеснённых обстоятельствах, словом, Ездра пришёл к нему и грустно признался, что в этом году должен свернуть работу и отложить её до лучших времён. Ну что ж, сказал Мартинус, ты и так вон уже сколько успел понастроить за короткое время. Не такое уж и короткое, уже два года, как я приобрёл эту землю и начал работать. Но ты ещё не старый. Я помню, как ты поднялся на мачту и лёг животом на клотик, будто это было вчера. А теперь ты взрослый мужчина, у тебя есть дом, земля и всякое такое. Неужто тебе этого мало? Беда в том, что мне не хватает материала, чуть не плача сказал Ездра, будь у меня материал, я мог бы работать до самого ухода на Лофотены. Мартинус задумался над его словами: Сперва тебе следует поблагодарить Бога за то, что Он даёт тебе здоровье, а выход, выход всегда найдётся. Вот у меня утонула корова, но шкура-то всё равно мне досталась, а нынешней весной я приобрёл и новую корову. Сказать по чести, я отдал за неё ещё не все деньги, что правда, то правда, но ежели Бог даст мне здоровья, то после Лофотенов я за неё рассчитаюсь. Добрый человек Эдеварт, он за меня поручился, теперь вся моя семья молится за него...

Слова, слова; всё, что сказал этот мудрый человек, Ездра мог бы сказать и сам. Но ему было не до того, он был горячего нрава, и ждать ему было недосуг. Однажды ранним утром люди видели, как Ездра вышел из своего дома и скрылся в лесу, отсутствовал он долго, а когда вернулся, по лицу у него тёк пот. Ездра побывал у лавочника Габриэльсена, бегом туда и обратно, он был горячего нрава, и ждать ему было недосуг. Да, лавочник Габриэльсен разорился, и его усадьба шла на продажу или на снос, на этой усадьбе было много добротных хозяйственных построек, и Ездра вознамерился купить одну из них, разобрать и морем перевезти к себе, чтобы достроить хлев и сеновал. Такой у него был план. Но хорошо ли он всё взвесил? Да, он всё взвесил, все разговоры и раздумья были уже позади, и вот после бессонной ночи он вскочил спозаранку и начал действовать.

Лавочник не имел права продавать ни одну из своих построек, к тому же он рассердился, что кто-то пришёл осматривать его усадьбу. Ступай к ленсману и поговори с ним, сказал он, увидишь, он тебя просто вышвырнет! Не хватало только, чтобы какой-то полленец приходил и осматривал мои службы!

Ленсман сказал Ездре, что не собирается продавать постройки по отдельности, он продаст всю усадьбу целиком.

И кто же, по-вашему, её купит? — спросил Ездра.

На это ленсман не ответил.

Тогда Ездра заявил, что усадьба Габриэльсена расположена в неудачном для торговли месте, там нет селения. Люди живут в Поллене и его окрестностях, а в Поллене торгует Эдеварт.

Может, ты и прав, согласился ленсман и спросил: А у тебя есть деньги?

Нет, ответил Ездра, но после Лофотенов будут. Это ещё как сказать, улыбнулся ленсман. Всё в руках Божьих.

Ездра: Кое-что зависит и от меня. Если у нас на промысле всё сложится неудачно, я могу потрошить рыбу для других или наймусь на судно, но без денег домой не вернусь. А коли на Лофотенах море окажется пустым, пойду в Финнмарк.

В этом я не сомневаюсь, сказал ленсман. Но ты уверен, что вернёшься живым?

Вернусь живым? Да, уверен, ответил Ездра без улыбки и без тени сомнения.

Ленсман засмеялся: Думаю, ты должен получить одну из построек! Ему понравился этот парень, он был уверен в себе, горяч и ничего не боялся. Вот если бы ты мог представить ещё и гарантии, сказал ленсман.

Гарантии? Гарантии Ездра представить мог, и не такие уже маленькие. У него есть свой дом и земля, посмотрел бы ленсман, какое он возделал поле на месте бездонной трясины, такого поля никто не видел. Если бы вы пошли со мной, чтобы увидеть это своими глазами, сказал Ездра, я бы провёл вас по твёрдой почве, а через самую грязь перенёс бы вас на спине.

Ленсман опять засмеялся, на этот раз весело, он весь затрясся от смеха при мысли, что этот юнец, которому ещё далеко до взрослого, понесёт его на спине. Ты, я вижу, за словом в карман не полезешь! Так сколько ты намерен отдать за одну постройку?

Ездра: Сколько вы назначите, столько и отдам. Ленсмана это тронуло. Он достал какие-то бумаги: Я уже оценил все постройки. И имею право выставить их на аукцион и продать тому, кто больше предложит. Но даже не знаю...

Ездра: Это займёт слишком много времени, а мне материал нужен сейчас, осенью.

До аукциона мы не можем продать ниже оценочной стоимости, буркнул ленсман. Но, кто знает, не оценил ли я их слишком высоко? Всё возможно. Даже наверняка слишком высоко, если учесть, что усадьба продаётся на снос... Ладно, денёк надо подумать, сказал он. Я поговорю с другими оценщиками. И сообщу тебе...

Вот так. Ездра получил свою постройку и нанял карбас Каролуса, чтобы перевезти её в Поллен; строить он начал сразу же, два плотника из селения помогали ему, им хотелось поддержать Ездру. Время шло.

IV

К Эдеварту пришёл старый уфутенец с рыболовецкой шхуны, он уже высушил свою рыбу и собирался грузить её на шхуну; ему предстояло расплатиться с работниками, и он боялся, что у него не хватит денег, — не даст ли Эдеварт ему немного взаймы?

Эдеварт дал ему денег.

Они разговорились; старый шкипер был огорчён: в нынешнем году у него всё складывалось не слишком удачно, в первый месяц на Лофотенах, когда казалось, что рыбы будет немного, он, боясь остаться с пустыми руками, покупал её по слишком высокой цене. Ему бы подождать недель шесть, а уж тогда покупать. Теперь же, узнав, сколько за сушеную рыбу даёт Рённеберг в Олесунне или Николай Кнудцен в Кристиансунне, он стал подумывать, чтобы продать её на юге.

Старый уфутенец был надёжный и порядочный человек, и Эдеварт проникся к нему сочувствием: У вас есть рыба и есть судно, чего вам бояться?

Не знаю, задумчиво ответил уфутенец. Мой сын торговал вразнос, и это мне дорого обошлось; даже не понимаю, почему у него так плохо идёт дело, может, ему не хватает усердия, мне уже не раз приходилось платить за него.

Как его зовут? — поинтересовался Эдеварт.

Нильс. Сейчас-то он бросил торговлю и работает у меня в усадьбе. Там тоже нужны рабочие руки.

Эдеварт понял, что речь идёт о его прежнем напарнике Нильсе, и быстро сообразил, откуда были те деньги, которые эта чертовка Маттеа прислала ему с дерзким письмом. Он постарался ободрить шкипера: у торговли вразнос есть свои трудности, куда надёжнее иметь своё судно и торговать рыбой, надо только идти на юг и получить там за рыбу наличными — больше или меньше, но обязательно наличными.

Шкипер смотрел в пол. Он не собирается становиться богаче, объяснил он. Тем более ему принадлежит не весь груз, а около двух третей. Как Эдеварт смотрит на то, чтобы зимой вместе закупить рыбу?

Эдеварт отрицательно покачал головой, но предложение старого шкипера польстило ему. Закупка рыбы и оснащение рыбаков всегда были частью нурланнской торговли, без этого он был бы всё равно что торговец вразнос. Эдеварт поколебался, но ответил: У меня нет для этого средств.

Я слышал, у вас недалеко от Тронхейма есть усадьба и земля? — спросил шкипер.

Верно, есть.

Стало быть, вы человек состоятельный. Это я так, между прочим.

Эдеварт сразу сообразил, к чему клонит шкипер: Об этом нечего и думать. На это я не пойду.

Нет-нет, это я только так, к слову сказал. А что до моего займа у вас, так я верну вам деньги первому из всех моих кредиторов...

Может, Эдеварт и упустил выгодную сделку, но он больше не сомневался. Снова заложить Доппен, тем более сейчас, когда он каждую минуту мог сорваться с места и уехать туда, чтобы привести усадьбу в порядок, — да он был бы круглый дурак, пойди он на такое! Доппен в зелёном заливе, шумящий водопад, там, на скалистом уступе за домом, он однажды рискнул жизнью лишь потому, что она стояла внизу и смотрела на него.

Но часы и дни складывались в недели и месяцы, время было тихое и безрадостное, мужчины ушли на Лофотены, о покупателях не было и речи, только еда да сон, селение словно вымерло, одни старики, женщины и дети. Прошлой зимой Эдеварт мог подсунуть Рагне то марку кофе, то головку сахара, теперь же он не желал этого делать, нет-нет, только не это безумство. Общаться ему было не с кем, для богатых людей прихода он был слишком беден, а для бедных слишком богат. Письма из Америки больше не приходили, ожидание сердило и томило его, от Августа тоже ничего не было слышно; Эдеварту казалось, что его все покинули, он был так одинок, что, умри он сейчас, никто и не заметил бы этого. Он побывал на Лофотенах лишь затем, чтобы хоть на неделю вырваться из дома, но это не принесло ему облегчения, рыба шла плохо, артель Каролуса во время последнего шторма потеряла одного человека, старого Мартинуса. Да-да, говорили люди, он своё уже отработал, всю жизнь был шкотовым, и вот Господь не дал ему вернуться домой в Поллен, как всем остальным!

Да, конечно, но Эдеварт поручился за него.

Домой он возвратился с горечью в душе; зима шла на убыль, и Эдеварта больше ничто не заботило. В этом мире не было ни справедливости, ни порядка.

Каролус и ещё несколько рыбаков приехали домой на Пасху — Йоаким, Теодор и Ездра — конечно, Ездра, которому хотелось взглянуть на свой Новый Двор и повидать невесту. Рыба теперь шла хорошо, и промысел ожил, уфутенец взял большой груз и собирался, как и в прошлые годы, прийти со своей шхуной в Поллен; жаль, Мартинус умер, теперь он мог бы полностью расплатиться за свою корову.

После Пасхи Каролус и его люди ладили вернуться на промысел, они приезжали ненадолго, им захотелось побывать в церкви ещё и на второй день Пасхи, чтобы уж всё было по правилам. Именно в тот день они вернулись из церкви с письмом для Эдеварта. Жёлтый конверт, словно из пергамента, негнущийся и тяжёлый, с фотографией. Так как же, есть или нет в этом мире порядок и справедливость?

Эдеварт тут же уехал из дома, хотя спешить было некуда. Он узнавал берега, мимо которых когда-то проходила его шхуна, и спал только урывками. Им, как в юности, владело нетерпение. Уже поднявшись на борт, он узнал, что пароход теперь делает остановку на удобной каменной пристани Кноффа; это получилось само собой, после того как деревянную пристань на месте прежней остановки унесло в море во время шторма. Директор из Тронхейма хотел было, чтобы суда опять обслуживались с лодок, но капитаны воспротивились этому, да и местная управа вмешалась; к тому же юный Ромео Кнофф сам поехал к директору, поговорил с ним разумно и почтительно и произвёл на него наилучшее впечатление. У парня не было отцовского высокомерия, он ни разу не позволил себе улыбнуться словам директора, но делал вид, что они производят на него сильное впечатление и он почти с ними согласен. Славный малый, у него просто дар улаживать спорные вопросы, светлая голова, настоящий купец. На борту парохода говорили: Это он добился, что пароход теперь останавливается у них, только он, ему давно следовало этим заняться.

Эдеварт порадовался победе юного Ромео.

Вечером пароход причалил к пристани Кноффа, на борту и на берегу горели фонари; приказчик Магнус поднялся на борт с картами и бумагами, на нём лежали обязанности экспедитора. Не так уж много пассажиров, приехавших с севера, собирались сойти тут на берег, зато большой груз отправлялся отсюда на юг — масло, шкуры, шерсть, пустые бочки и говяжьи туши, — посёлок и его окрестности пробудились к новой жизни.

Ещё стоя на пароходе Эдеварт узнал некоторых старых знакомых, среди них был один Грузчик, на которого он несколько раз взглянул с недоверием, неужели... неужели этот грузчик Август?.. Август!

Невероятно! Август тоже был поражён и не сразу улыбнулся, блеснув золотыми зубами: Ты здесь? Не может быть!

И ты тоже?

Да.

Подошёл приказчик Магнус, он кивнул Эдеварту, потом важно, громким голосом начал отдавать распоряжения. Когда пароход отвалил от пристани, он понёс в дом мешок с почтой.

Вот обезьяна! — засмеялся Август.

Я вижу, ты его не жалуешь? А сам ты что здесь делаешь?

Что я тут делаю? — переспросил Август. Не так давно приехал сюда с пароходом, сошёл на берег да так тут и застрял. Я ведь помнил всё, что ты рассказывал мне об этом месте, уже с парохода было видно, что посёлок тут большой, вот я и сошёл на берег, хотя билет у меня был до Тронхейма. И чёрт с ним! Я здесь уже больше года. А ты зачем сюда пожаловал? Небось решил взглянуть на свою усадьбу, о которой столько рассказывал? Здесь тебя все знают, и я слышал о тебе только хорошее.

Почему ты не писал? — спросил Эдеварт.

Писать? Ну нет! Но в прошлом году я переслал тебе письмо из Америки; скажи мне спасибо, иначе оно валялось бы здесь до сих пор, потому что Магнус дурак. Что в нём было, в том письме?

В письме-то? Да так, ничего важного.

Я сразу понял, что оно от женщины, сказал Август. Там, верно, лучше, чем здесь, я тоже подумываю съездить туда. А о чём мне было писать? Это место не по мне, и я не намерен задерживаться здесь ни одного лишнего дня, вот только доработаю положенный срок. Я даже собирался телеграфировать тебе об этом. Так ты приехал, чтобы взглянуть на свою усадьбу? Должно быть, там к весне надо кое-что сделать? Нет, зачем мне здесь оставаться? Ромео — хороший парень, да и все его домашние тоже, старый папаша Кнофф и мадам. А вот Магнус дерьмо. Видел бы ты, как он боится мышей! Пойдём в усадьбу?

А ты можешь сейчас отсюда уйти?

Да, они теперь и сами управятся, беспечно ответил Август. Это уже не моё дело.

Похоже, Августу уже надоело работать грузчиком на пристани, его душа опять жаждала перемен. За меня не тревожься! — обычно говорил он. Нет, он нигде не задерживался, он всегда знал, что ему делать. Он не был изобретательным и не отличался учёностью, но брался практически за любую работу, а так как по натуре он не был ленив, то всё делал быстро и хорошо. Вольная птица, перелетная птица, он в любом месте всегда мог всё начать заново.

По дороге в усадьбу Август продолжал рассказывать: Не думай, я тебя тут не подвел. Сперва я потолковал с Ромео и рассказал ему о себе: что объездил весь свет, что водил шхуну и знаю русский и многое другое. Ромео неплохо отнёсся ко мне и пообещал, что я смогу у них остаться, но попросил сперва зайти в контору к его отцу и поздороваться с ним. Так я и сделал, но уже на другое утро. Я умылся три раза, надел часы и золотое кольцо и отправился к нему. Старому папаше я понравился, он был любезен и сказал: Добрый день, капитан! Я сразу понял, что Ромео рассказал ему обо мне, и захотел, чтобы всё было по-честному. Ну это громко сказано, возразил я и объяснил, что был всего лишь матросом и ещё торговал вразнос, что знаю много языков и объехал весь свет, а также занимался сельским хозяйством в Трённелаге и многим другим, но капитаном, сказал я, капитаном я никогда не был. Но ты же водил шхуны, возразил он. Только один раз, объяснил я. Это не имеет значения, сказал он. Хочешь поработать у нас? У нас большое дело, и как раз сейчас мне нужен такой человек, как ты; я поставлю тебя старшим, будешь руководить всем на пристани и в пакгаузах и помогать в лавке, когда там бывает много народу. Так что оставайся у нас, сказал он. И я остался. Но, понимаешь, этот вонючий пес Магнус позавидовал, что меня поставили на такую высокую должность, что я старший над ним и над всеми другими, и с того дня эта обезьяна только и делает, что насмехается надо мной. Приказчик, который до смерти боится мышей! Придёт время, я ещё поквитаюсь с ним! Знаешь, по-моему, это он украл у меня часы.

Быть того не может! Неужели?

Похоже на то...

А кольцо? — спросил Эдеварт. Почему на тебе нет кольца?

Кольца? Ах, кольцо... Август явно замялся с ответом. Нет, с кольцом всё в порядке. А вот часы он стащил у меня, когда мы с ним были на рыбалке.

На рыбалке?

Да, мы поехали как-то поразвлечься, ещё летом. Погода была хорошая, море спокойное, мы хотели наловить рыбы для дома. Во время рыбалки поднялся ветер, а ты знаешь, я боюсь лодок. Ветер усилился, пошёл град, налетела непогода, я, конечно, испугался, а этот вонючий пес Магнус только смеялся надо мной. Представляешь себе? Я бросился на дно лодки и вцепился в борт руками, а он потешался надо мной. Ну ничего, я ещё поквитаюсь с ним, он у меня попляшет! Вот тогда-то на рыбалке я и потерял часы.

Так они, верно, выпали у тебя из кармана?

Кто знает? Но тогда бы они лежали где-нибудь в лодке? Нет. На берегу? Нет... Давай зайдём и узнаем, где тебе можно остановиться, предложил Август.

Я остановлюсь у бондаря как всегда, ответил Эдеварт.

Вот как, у бондаря, ну-ну. А я вот снимаю комнатушку у пекаря, у меня с ним добрые отношения, да и со всеми остальными тоже. Только этот вонючий пес Магнус!.. Мало ему, теперь он ходит и повсюду болтает, будто я боюсь моря и никогда в жизни не плавал. Как тебе это нравится?

И опять Эдеварт попросил приюта у бондаря; жена бондаря обрадовалась его приезду — с тех пор как бочарня снова заработала, она целыми днями сидит одна, скоро совсем разучится говорить.

Где же её муж?

А то ты не знаешь, в мастерской, понятно. Работы невпроворот, они работают сверх всякого времени, чтобы закончить заказ для Финнмарка. В восемь вечера я ношу мужу ужин, он поест и снова за работу, домой возвращается только в десять. Такая здесь теперь жизнь.

Эдеварт узнал много нового об обитателях усадьбы, нет, жена бондаря говорить не разучилась: Ромео добился, чтобы пароходную остановку перенесли к ним, и разбогател; у его матери, мадам Кнофф, опять служанок, что пальцев на руках, она всё толстеет и толстеет; сам Кнофф только делает вид, будто чем-то занят, посмотрит на свои часы и спешит в другое место... Ты уже знаешь, что Магнус, приказчик, женился? Нет? Да-да, он таки окрутил экономку, но там что-то было не так; Бог свидетель, одно время она бегала за Ромео, хоть он ещё ребёнок, и его мать хотела её рассчитать. Вот тогда она и вышла замуж за Магнуса, но так и служит экономкой. Они живут в доме, где останавливались приезжие.

У них есть дети?

Нет, они ещё вроде как молодожёны. А почему ты спросил об этом? Говорят, у неё не может быть детей, не знаю, правда или нет...

Я вот ещё что хотел спросить... Есть у вас какие-нибудь известия от тех, кто уехал в Америку?

Да, кое-кто вернулся домой, после того как дела у Кноффов пошли на лад, а другие остались там. Они больше не пишут и денег домой не присылают, может, у них там в Америке что неладно, а может, они уже поумирали. Но только Лоренсен, старший приказчик, ты его знаешь, вернулся и снова получил свою прежнюю должность, лавка ломится от товаров и покупателей, а в конторе теперь новый управляющий, симпатичный парень с пряжками на башмаках и в очках в золотой оправе, говорят, по вечерам он гуляет с Юлией.

А как Нурем?

Нурем умер, и его жена всё плачет. Его резали и резали, сперва отрезали ему язык, потом болезнь пошла дальше; отрежь они ему голову, это бы всё равно его не спасло. Прости, Господи, меня грешную.

Трудно ему, бедняге, пришлось.

Да уж, говорят, в последнее время он лишился ума. Нет, он не смеялся над болезнью, не храбрился, а просто лежал, сжав кулаки, злой-презлой и никак не желал расставаться с этим миром. Он долго ждал, пока смерть наконец одолела его, это его семье чуть боком не вышло, говорят, что жене пришлось заложить и дом и землю. Кто бы себе такое вообразил, ведь он был так богат, скопил столько денег! Однако сам знаешь, как говорится в Писании: Безумный! в сию ночь душу твою возьмут у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил? Видно, Нурем понимал, что это смерть, но всё равно сердился и кричал, даже как-то опрокинул поднос с супом. Он был уже не жилец, мне аж тошно становится, как вспомню о нём.

Я тут случайно встретил своего старого друга, сказал Эдеварт, Августа.

Ах Август... Да, он заходил сюда несколько раз, говорил о тебе. Не пойму, чего там у него во рту?

Это золотые зубы. Мы с ним из одного селения на севере, он замечательный человек и много чего повидал на своём веку.

Да, он рассказывал. Говорят, он боится моря?

Боится моря? Август? Да он по всем морям плавал, какие только есть на свете! Он боится лишь маленьких лодок с глубокой осадкой. Это у него после кораблекрушений, он часто попадал в них и спасался на шлюпках, а кругом кишели акулы, змеи и морские львы.

Не знаю, но так говорят, не стала настаивать жена бондаря.

Эдеварт, возбуждённо: Всё, что говорят, чистая ложь! Видела бы ты его на палубе, так сразу поняла бы, что этот человек не боится моря! Я сам плавал с ним, и мы не раз попадали в непогоду.

Вот на гармони он играть мастер, играет тут лучше всех, даже Хокон Доппен так не играл, но вот уговорить его трудно. Один только раз и удалось.

Да, Хокону до него далеко! — с презрением воскликнул Эдеварт. Так, как Август, никто не играет!

Нет, пожалуй, Хокон всё-таки ему не уступит! — возразила жена бондаря. Вот кому с колыбели не было дано счастья.

Что ты имеешь в виду?

Да всё, его судьбу и вообще всю жизнь. И здесь ему не везло, и там в Америке он сбежал от жены и детей, и больше его никто не видел.

Его так и не нашли?

Нет. Считают, что он умер. Жена с ним развелась и теперь может выйти замуж за кого захочет.

Эдеварт дрогнул: Откуда ты знаешь? Она что, писала об этом?

Говорили те, кто вернулся домой, Андерс Воде говорил, и старший приказчик Лоренсен говорил, это все знают. Суд дал ей развод, и теперь она свободна. Там у них такие правила. Бедняжка много натерпелась от мужа, он и в тюрьме сидел, и вообще. У неё трое детей, но двое старших уже взрослые. Живёт она хорошо.

Эдеварт решил, что жена бондаря говорит это в угоду ему, ведь она знала, и что он жил у Лувисе Магрете, и о его драке с Хоконом, и, уж наверное, знала, откуда супруги раздобыли деньги на поездку в Америку. Ему захотелось оправдать себя, и он сказал равнодушно: Я как раз еду в Доппен, мне бы хотелось, чтобы Хокон или его жена вернулись и выкупили обратно свою усадьбу.

Верно-верно, ведь ты хорошо знал их, вдруг вспомнила жена бондаря. А я и забыла. Стало быть, ты хочешь продать им усадьбу?

Да, если повезёт. Я осел дома, на севере, у меня там лавка.

Так ты едешь в Доппен?

Да, хочу взглянуть, всё ли там в порядке, и хорошо бы зимние рамы вставить, я не был в Доппене уже много лет.

В лавке.

Эдеварт хотел пройти по усадьбе незамеченным, у него не было желания встречаться с йомфру Эллингсен, не хотелось говорить с ней, даже пекаря, своего прежнего соседа по комнате, он покуда не хотел видеть. Лавка тоже была ненадёжным местом, здесь он мог встретить старого Кноффа и снова получить приглашение жить у него в доме, от которого ему снова пришлось бы отказаться. Сейчас у Эдеварта на уме было лишь одно важное дело: он хотел привести в порядок Доппен, и дом, и двор, и ему требовалось много вещей — кухонная утварь, стулья, постельное бельё, — он даже не знал, хватит ли у него на все денег.

Эдеварт спросил, где Ромео. Того в лавке не было. Старший приказчик Лоренсен по-приятельски поздоровался с Эдевартом и разговорился с ним. Несколько лет назад он покинул страну и много чего испытал на чужбине, и хорошего и плохого, однако этого ему мало. Значит, он не доволен своей жизнью дома? Почему же, доволен, ответил старший приказчик, конечно, доволен, можно жить -и на родине. Но и в Америке жить неплохо, Америка замечательная страна! Почему же он вернулся домой? Как сказать, человек любит ездить. Почему, к примеру, Эдеварт приехал сюда? Ну, у Эдеварта в этих местах есть небольшая усадьба, надо её проведать. Но ведь и на севере, у него тоже есть усадьба?

О, старший приказчик Лоренсен был не из тех, кто лез за словом в карман. Он приехал, потому что хотел узнать, что чувствует человек, который вернулся на родину, но не был уверен, что снова не уедет в Америку. Всё оказалось далеко не таким, каким он его воображал. И он не один такой. Взять хотя бы Андерса Воде, ты его знаешь? Нет? Ну ладно, есть такой Андерс Воде. Состоятельный человек, он уже немолод, а вот хочет продать усадьбу, шесть коров, лошадь и участок строительного леса, но пока он ещё думает, думает и побаивается. Дома ему больше не нравится, здесь, по его словам, ему не развернуться, он не может найти здесь для себя ничего подходящего. Вот так-то. У нас сельский житель приходит в лавку и берёт товар в долг, а вот в Америке, если у фермера нет денег, он отвезёт в город телегу пшеницы, продаст и снова при деньгах. А какая там жизнь — они три раза в день едят мясо!

И долго они там живут? — спросил человек, стоявший рядом с Эдевартом.

Старший приказчик Лоренсен: Точно не скажу, не знаю. Но что они живут лучше, это бесспорно.

Что значит лучше? Здоровье у них лучше, что ли? Что они, веселее нас, счастливее?

Выходит, да. Есть, чёрт подери, разница, если один из кармана штанов достаёт пригоршню звонких серебряных далеров, а другой выуживает из кармана жилетки стёртый шиллинг.

Ха-ха-ха! Ну ты, Лоренсен, и скажешь! — засмеялась какая-то женщина.

Лоренсен, польщено: И так во всём, что деревья в лесу, что пшеница в поле, а их прерии, где пасутся сотни коров! Там изобилие, а здесь — нужда, Америка может сорить деньгами, их там куры не клюют.

Но жить лучше... Что значит лучше? — спросил тот же настырный слушатель.

Лучше, и всё, коротко ответил Лоренсен. Пирожные каждый день, пудинги, сахар...

Так всё дело только в том, что они едят вкуснее нашего, разочарованно замечает слушатель, сладости разные, изюм?

Старший приказчик Лоренсен, нетерпеливо: Я тебе вот что скажу, Карел, тебе этого не понять, потому что ты никогда этого не пробовал. Сколько у тебя коров?

Две.

Две. Вот видишь. А какая у тебя семья, сколько детей?

Пятеро.

Все засмеялись, и старший приказчик Лоренсен добродушно улыбнулся. Ну и живи себе на здоровье, сказал он.

А мы обходимся, ответил Карел, двое старших парней уже взрослые. Я держу ещё много коз. Своя земля, мы сеем хлеб, сажаем картофель, есть кусты красной смородины, дрова берём в лесу, воду в ручье, над трубой у нас всегда вьётся дымок. Неужто надо всё это покинуть?

Вот и хорошо, что ты доволен своей жизнью, Карел! — кивнул Лоренсен. Живёшь в своём маленьком заливчике и знать ничего не знаешь. Ты вот зачем пришёл сегодня в лавку?

Карел: Мне нужны две мотыги и лопата.

Понятно. Вещи нужные. А вот в Америке мотыжат и копают машины.

Так я и не узнал у тех, кто много поездил по белу свету: что, люди там больше довольны своей жизнью, чем мы? — спросил Карел.

Я же тебе объяснил, холодно заметил старший приказчик, у них есть звонкие серебряные далеры, и они могут купить всё, что пожелают, потому что они богатые. Но ты не желаешь меня слушать, Карел, ты так и будешь жить в своём заливчике и приходить весной в лавку за мотыгами и лопатами, а мы будем продавать их тебе. Но покупатель ты хороший, ты сводишь концы с концами.

Карел: Несколько лет тому назад мой сосед продал свою землю и уехал с семьёй в Америку, ну и что, лучше ему живётся в этой Америке? Я не знаю, но говорят, будто Хокон там сгинул.

Между прочим, вон стоит твой новый сосед, сказал Лоренсен. Это он купил Доппен.

Карел поздоровался с Эдевартом за руку и сказал: Надо же, я и не заметил тебя, а то бы непременно признал. Ты ведь торговал здесь в лавке?

Было такое, буркнул Эдеварт.

Карел: Я как-то в воскресенье побывал в Доппене и позаимствовал у тебя лом. Не знаю, как ты к этому отнесёшься.

На здоровье!

Правда? Лом стоял там вроде как никому не нужный, и в усадьбе никого не было, вот я и подумал, что могу ненадолго взять его взаймы, мне надо убрать несколько камней. Я его не испорчу, не бойся, только уберу камни и верну лом на место. Странно, что я сегодня встретил тут именно тебя!

Эдеварт сказал, что как раз едет в Доппен, и спросил, как там всё выглядит. Неважно, был ответ, не слишком красиво, поле не вспахано, аккурат, как при Хоконе, и кое-что требует починки. Ему было неловко осматривать, чужую усадьбу, однако он заметил, что ветер и непогода её не пощадили.

Да, полагаю, усадьба выглядит не так, как мой дом на севере, похвастался Эдеварт. Там у меня и дом и лавка выкрашены в белый цвет. Отвезёшь меня в Доппен, Карел?

Доставлю прямо до лодочного сарая, только рад буду.

Старший приказчик Лоренсен продолжил свою лекцию: А то, что Хокон Доппен пропал в Америке, так ведь Америка очень большая страна, целая часть света, там заблудиться ничего не стоит. Я и сам поездил по многим штатам, не могу долго жить на одном месте. Но чтобы так, как Хокон, просто взять и сгинуть... И здесь его не было дома несколько лет, и там он сразу же исчез. Но жене и детям от этого хуже не стало, им там лучше, чем здесь, они неплохо устроились, много зарабатывают и пошли в гору. Жена его умная женщина, быстро разобралась в тамошних порядках, осмотрелась и выбрала место получше. А то сидела бы в своём Доппене и ткала покрывала. Она достойна лучшего. Два года назад она развелась с мужем. И теперь Хокон, живой он или мёртвый, больше не имеет к ней отношения.

Начались дни, заполненные лихорадочной работой.

Эдеварт отвык от этого, и у него ныло всё тело. Домашние дела давались ему с трудом, кое-как готовить он, конечно, мог, но ему давно не приходилось этим заниматься, и потому он ел когда придётся. Это было глупо, порой он забывал поесть и в конце концов чуть не валился с ног от голода.

Вскоре, однако, Эдеварт успокоился, и его поведение стало более разумным. Он понял, что спешить некуда. Лувисе Магрете не приехала, а может, и вообще решила остаться в Америке, кто знает, писем от неё больше не было. Он вставил стёкла, вымыл комнату и кухню. Починил перекошенную дверь, залатал крышу и обшивку дома. Руки у него были умелые, и он не боялся никакой работы; в комнате он выкрасил окна и двери, потом старательно прибрал двор, а убрать с поля большие камни попросил помочь Карела.

Собираешься сеять? — спросил Карел. У тебя тут навоза хватит не на одно поле.

Ещё не знаю, ответил Эдеварт. Надо, конечно.

Он вскопал и засеял большой клин земли. Вскопал землю на склоне, унавозил её и посадил картофель. Раньше он никогда не работал на земле, но необходимые навыки, усвоенные в детстве, ещё не забыл.

Наконец Эдеварт покончил со всеми делами. Прошла Троица, теперь над его полями и покосами трудилось лето.

Он часто бывал у соседей. Карел и его жена оказались людьми рассудительными и приятными, по возможности они всегда помогали Эдеварту. Их усадьба ничем не отличалась от других усадьб, лежавших в заливах по побережью: ноля спускались к воде, выше по склону стоял дом, за ним шёл лес и пастбище. У Карела не было водопада, как в Доппене, ни шума, ни гула воды, и за домом не высилась скала. Доппен был куда красивее.

Эдеварт написал в Поллен: не было ли для него писем, несколько писем ему переслали, от купцов и других людей, но ни одного из Америки. Сёстры переслали ему также вырученные от торговли деньги и поинтересовались, не собирается ли он в скором времени вернуться домой. Из новостей они сообщили, что Ездра наконец покрыл хлев и купил в Нижнем Поллене корову, её зовут Русемур. Ездра окончательно решил жениться и не слушал никаких уговоров.

А вот на ком Ездра хочет жениться, сёстры не написали. Для этого Осия была слишком стеснительна.

Эдеварт чувствовал себя бездомным и часто плавал в гости к соседям, то к Карелу, то к бондарю, то к пекарю и к Августу. Больше ему делать было нечего. Домой он, во всяком случае, уехать не мог. Рожь была уже высокая, взошёл и картофель, поля и луга стояли зелёные, но Лувисе Магрете так и не приехала. Фотография не могла заменить её самое.

Однажды в воскресенье Эдеварт позвал Августа навестить вдову Нурема, но Август не мог с ним пойти, он ждал почтового парохода, идущего на север, и был занят на пристани. Эдеварту уже надоело встречать почтовые пароходы и разочарованным возвращаться домой, да он и не решался больше показываться на пристани и смотреть, кто приехал; люди начали поговаривать между собой, не ждёт ли он кого-нибудь, и гадали, кого именно. Нет, она и сегодня не приедет, а коли приедет, придётся ей подождать. Ему хотелось проведать вдову Нурема, было бы странно, если бы он этого не сделал.

Сколько-то времени ушло на дорогу туда и обратно, да и разговор с вдовой Нурема о её бедах тоже занял время. Скоро вдова останется совсем одна, два её сына уехали в Америку и присылали ей деньги через банк, третий сын жил ещё дома, но и он уже начал поговаривать о том, чтобы продать усадьбу и уехать в Америку вслед за братьями. Что скажет Эдеварт? Она уже стара, её пугает и долгое путешествие, и жизнь в незнакомой стране.

На обратном пути Эдеварт услыхал гудок парохода, особых надежд он не питал, однако встревожился и ускорил шаг. Видно, пароход уже пришвартовался, и груз перенесли на берег. Август был занят. Чуть поодаль, держа за руку девочку, стояла какая-то дама, она разговаривала с мужчиной в плаще и сдвинутой набок шляпе. Неужели она? Эдеварт не хотел подходить к ним, он окликнул Августа и спросил, кто это. Август прислушался к разговору приезжих. Они говорят по-английски, сказал он и отошёл прочь. Ему не хотелось мешать говорившим, но он показал, что тоже знает английский; вскоре Эдеварт увидел, что дама с ребёнком быстро идут в его сторону, и глаза ему застлал туман; он взял её руку в свои, увидел улыбку и радость на её лице и услыхал слова, доносившиеся словно издалека.

Уже потом он вспомнил, что она даже не попрощалась с человеком в плаще.

Она спросила, как они уедут отсюда? На лодке, ответил он. У тебя лодка, как хорошо! Она огляделась, ища глазами свой багаж, и показала на него. Эдеварт поставил один чемодан на другой и отнёс их в лодку. Видишь, какой он сильный! — сказала она девочке.

Эдеварт снял куртку и греб в одной рубахе, он украдкой смотрел на неё, слушал, что она говорит, и отвечал на её вопросы, робел, и сердце его полнилось бесконечной нежностью. Но одновременно грести и говорить нежные слова не подобало.

Это Хобьёрг, я писала тебе про неё. Она говорит по-норвежски не хуже меня, мы уже давно говорим с ней только по-норвежски и поправляем друг друга, ведь мы знали, что вернёмся. Хобьёрг очень хорошо держалась всё путешествие, только первые два дня у неё была морская болезнь, а потом она бегала по всему пароходу и со всеми подружилась. Ты спишь, Хобьёрг? Видишь тех больших белых птиц? Это чайки. Узнаю их резкие крики, я их всегда любила, так чайки переговариваются друг с другом. Ты нас долго ждал, Эдеварт? Я не хотела больше ни писать, ни телеграфировать, хотела просто приехать, без всякого... как это сказать... приехать неожиданно... Какой ты высокий и красивый! — вдруг сказала она, Эдеварт опустил глаза и, смеясь, покачал головой. Лувисе Магрете и сама смутилась от своих слов.

Знаю, я очень постарела, сказал она, прошло столько лет, столько лет, подумать страшно. Мне даже не верится, что я говорю с тобой, это так странно. Ты, верно, не узнал бы меня, если б не ждал? Я стояла и разговаривала с одним знакомым, как раз сказала ему, что собираюсь в Доппен. В это время к нам подошёл какой-то грузчик, услыхал мои слова и сказал по-английски, что там стоит хозяин Доппена. Но ведь ты не сразу узнал меня, когда я подошла?

Нет, сразу, ответил Эдеварт. Ты же прислала мне свой портрет.

Она: Портрет... это старый портрет. Новый я послать не решилась, на новом я выгляжу гораздо хуже.

Снова засмеявшись, он покачал головой: что за глупости!

Гораздо хуже, повторила она.

Не говори так, попросил Эдеварт.

Конечно, она изменилась, но ведь и он тоже изменился. На ней была шляпка и городское платье, высокие красивые ботинки на шнуровке и с лакированными мысками, шёлковая косынка на шее, белые манжеты, всё это делало её чужой, на лице лежал отпечаток всех этих лет, оставило на нём свой след и путешествие. А что ещё? Да ровным счётом ничего, больше ничего, она была прекрасна, голос её звучал нежно и искренне, он слушал его, как песню, влюблённость и счастье владели всем его существом, Лувисе Магрете, любимая, она здесь, первый поцелуй, первое объятие. И такой тёплый, незабываемый июньский вечер.

А помнит ли она, что однажды произошло между ними? И всё же так свободно и открыто смотрит на него? Эдеварт ещё больше смешался, он почувствовал себя виноватым и в растерянности опустил голову. И снова, как много раз за все эти годы, подумал, что был тогда чересчур юным и уж конечно должен был показаться ей слишком неопытным и неловким, что она могла думать о нём? Его охватило стеснение. А сейчас, в эту минуту, не выглядит ли он нелепым на этой банке, не слишком ли широко расставил ноги, хорошо ли гребет? Он не должен не в меру усердствовать, чтобы не дать ей повод посмеяться над ним.

Ей, безусловно, было легче, чем Эдеварту, она выглядела более естественной и невозмутимой. Когда ему стало жарко и он снял шляпу, она воскликнула: О, мне бы твои волосы! Не смея верить, что ей нравится его густая шевелюра, он пошутил: Хочешь оттаскать меня за волосы? Хотела бы, но!.. — ответила она.

Маленькая Хобьёрг, тоже в шляпке и городском платьице, свесилась за борт и опустила руку в воду. Ощущение было приятное и незнакомое, тёплая вода струилась между её пальцев. Девочка была любознательна и спросила, есть ли тут рыба, большая рыба, какой величины? Потом она поймала медузу и просияла. О медузу можно обжечься, предупредил Эдеварт Лувисе Магрете. Она промыла девочке руку и сказала: Ты на них ещё насмотришься дома, но брать их в руки нельзя. — Почему нельзя? — Можно обжечься, у тебя будут болеть пальцы. — Как они называются? — Правда, как они называются? — спросила Лувисе Магрете у Эдеварта. У нас на севере их зовут «тюленьей слюной», ответил он. Тюленья слюна, повторили они обе несколько раз. Это не слюна, сказал Эдеварт, но и не рыба. Хотя это живое существо, такое животное. Это живое существо, такое животное, повторила Лувисе Магрете дочери. Медузы! — вдруг воскликнула она. Мы здесь называли их медузами. А ещё я помню, что мы называли их «слизью».

Молчание.

Правда, Хобьёрг крупная для своего возраста? — спросила Лувисе Магрете.

Да, согласился Эдеварт и опустил глаза.

Она здоровенькая и очень резвая! Не думай, что она всегда такая тихая.

Я и не думаю.

Да. И она уже умеет читать и писать буквы. Мы взяли с собой книги, чтобы читать тут, но это не норвежские книги. И ещё она умеет петь. Спой нам, пожалуйста, Хобьёрг!

Завтра, кисло ответила девочка

Я знаю, ты устала, скоро ты ляжешь спать вместе с мамой.

Эдеварт: Я приготовил для неё отдельную кровать.

Что?.. Нет, ты просто удивительный человек!

У вас там ещё с прежних времён осталась детская кровать, сказал он.

Да, но постель и всё остальное? Ты и об этом подумал? Вот замечательно, она не привыкла спать со мной. Да и я тоже не привыкла спать с нею, смеясь сказала Лувисе Магрете... А это усадьба Карела, нашего соседа! Я часто заглядывала к ним, когда ходила в лавку. Ты бывал там, Эдеварт?

Частенько. Я договорился с Карелом и его женой... Ведь мне нужно накормить таких важных гостей.

У нас есть с собой немного провизии, перебила она его. Так о чём ты договорился с ними?

Что в первый вечер вы поедите у них.

У них? Нет-нет, мы не хотим!

Девочка попьет там молока.

Она не привыкла пить молоко. Нет, мы хотим домой. Я уверена, что у тебя хватит еды.

Какая там у меня еда!.. — сказал он и, смеясь, объяснил: Я много раз покупал для вас разную еду, но она быстро становилась несвежей, и мне приходилось самому всё съедать.

Лувисе Магрете тоже засмеялась, но тут же пожалела его: Бедняжка!

Он возразил: Я не хотел тебя разжалобить. Завтра я куплю всё, что нужно.

Так у тебя нет коровы? И никакой другой скотины?

Нет.

Да-да, ведь ты писал, что не живёшь здесь. Ты просто отдал нам все свои деньги, а жить в Доппене не стал. Как это грустно!

Эдеварт, застенчиво и сердито: О чём ты болтаешь!

А теперь ты потратил столько времени, чтобы приехать в Доппен и встретить меня.

Эдеварт поднял вёсла: Я больше не шевельну вёслами, если ты будешь так говорить!

Он рассердился, прошептала Хобьёрг.

Мать засмеялась и объяснила ей, что Эдеварт вовсе не сердится, он добрый, очень добрый. Вот, уже слышен водопад, сказала она, сейчас мы приедем.

Водопад? Этого слова Хобьёрг не знала.

Водопад — это большая река, которая падает с горы, много-много воды, белая пена, о, это так интересно, вот увидишь! Мы завтра же пойдём к водопаду... Когда лодка вошла в залив и они увидели усадьбу, Лувисе Магрете воскликнула: Какое же тут всё маленькое! Она качала головой и не сводила с берега глаз.

Мы уже приехали? — спросила Хобьёрг.

Да. Господи, до чего же тут всё маленькое! И как странно всё это видеть снова... на своих прежних местах! Она стала перечислять про себя: дом, хлев, лодочный сарай, дровяной сарай, тропинка к ручью, где мы брали воду, покос. Но тут что-то посеяно?

Да, жито, и ещё я посадил немного картофеля.

Я здесь жила, работала не покладая рук и не знала, что есть другая жизнь, смотрела на горы, на небо, на залив, ухаживала за скотом, я привыкла так жить, день за днём. Слышишь водопад, Хобьёрг? Он всё шумит, шумит...

Здесь красиво! — сказала Хобьёрг.

Мать обняла её и с волнением воскликнула: Правда? Да-да, здесь изумительно красиво!

И, поднимаясь к дому, она всё время бормотала о каких-то вдруг всплывавших в памяти мелочах, иногда со слезами, иногда с улыбкой: Смотри, как раз на этом месте я занозила ногу, мне тогда было двадцать, я была очень гибкая, села на землю и вытащила занозу зубами...

Ни слова о муже.

V

Среди ночи Хобьёрг выбегает из дома и зовёт мать. Она проснулась в незнакомом месте, и ей показалось, что все её покинули, она стоит посреди двора в одной лишь широкой белой рубашке, доходящей до щиколоток, роса холодит ей ноги. Синеватый воздух, белесый свет, ночь.

Мама!

Я здесь! — отвечает мать с сеновала. Беги и ложись, дитя моё, я сейчас приду! Лувисе Магрете спешит что-то накинуть на себя, а остальное хватает под мышку.

Эдеварт сидит растерянный и смущённый, сперва он постеснялся встать неодетым, но, подражая смелости Лувисе Магрете, вскакивает, прижимает её к себе, целует и ласкает её грудь.

Я тебе нравлюсь? — спрашивает она.

Ему кажется немыслимым так откровенно говорить о подобных вещах, но всё-таки он отвечает смущённо: Конечно! А я тебе?

О!.. — восторженно говорит она и смеётся.

Я так люблю тебя...

Мама! — доносится со двора.

О Господи! Она ещё там! — шепчет Лувисе Магрете и убегает...

Рано утром Эдеварт отправляется на лодке за провизией и возвращается ещё до полудня, накупив всяких вкусных вещей: свинину, копчёное мясо, солонину. Лувисе Магрете снова в восторге, она распаковывает свёртки, восторгается ещё больше, благодарит Эдеварта и зовёт Хобьёрг: Ты только взгляни, что у нас есть!

Эдеварт гордится её похвалой, но скромно отвечает: Наверное, там вы привыкли к лучшему.

Но зато мы дома, а здесь я никогда ничего такого не видела! — отвечает Лувисе Магрете, и от волнения у неё текут слёзы. Крендельки, солодовый хлеб, козий сыр, Боже мой, за все эти годы я даже забыла, как он выглядит, так что сам понимаешь. Последний раз я его ела у Карела накануне отъезда; в нашей семье его никогда не было, мы жили бедно, у нас с детьми ничего такого не было, мы только что не голодали. Да ты и сам знаешь... Всё утро меня одолевали воспоминания, говорит Лувисе Магрете и снова плачет.

Ну, Хобьёрг, ты видела водопад? — спрашивает Эдеварт, чтобы отвлечь Лувисе Магрете от грустных мыслей.

Нет, мы ждали тебя, отвечает Лувисе Магрете. Я подумала, может, тебе захочется пойти вместе с нами. Сейчас я что-нибудь приготовлю, говорит она, поспешно вытирая слёзы, а потом мы пойдём к водопаду...

Эдеварт и Хобьёрг спускаются к берегу. В нём растёт странное чувство к этой девочке; если бы Лувисе Магрете не могла увидеть их из окна, он сел бы на камень, привлёк девочку к себе и поговорил бы с ней. Девочка такая хорошенькая, у неё голубые глаза и толстые косички.

Они собирают ракушки и серебристые двустворчатые раковинки, для Хобьёрг это незнакомые сокровища, она шумно радуется им и говорит, что они гораздо красивее, чем мамины кольца.

У мамы есть кольца?

А то как же! Разве ты не видел? У неё два кольца, одно с настоящей жемчужинкой. Но эти ракушки красивее колец! Она просит Эдеварта помочь ей собрать побольше ракушек и раковинок, ей нужно много-много, она несёт их в подоле и говорит, что дома их вымоет и они станут ещё красивее.

И что же ты с ними сделаешь?

А вот увидишь! — отвечает она. И кивает головкой, давая понять, что его ждёт что-то очень интересное.

Забавная, симпатичная девочка, Эдеварту с ней весело. Он ведёт её туда, где их не будет видно из дома; они приходят на белый песчаный берег, там Хобьёрг быстро и ловко рисует большой квадрат, потом делит его на маленькие квадраты разной величины. Это её картина.

Что это означает? — спрашивает он.

Разве ты не видишь? Это дом.

Эдеварт садится на камень и хочет привлечь её к себе, посадить на колени, поговорить с ней, в нём крепнет какое-то чувство к этой девочке, нежность, его сердце сладостно млеет. Может, она скажет ему, от кого мама получила свои кольца.

Но у Хобьёрг нет времени на разговоры, она так занята своим домом, что вытряхивает из подола ракушки прямо на песок. Подожди здесь, я только сбегаю за своими куклами, говорит она. И убегает.

Какая милая девочка! Господи, она совсем его не стесняется и так близко подходит к нему, совершенно незнакомому человеку, и ни капли не боится его. Хобьёрг возвращается с двумя куклами. Это мама и сын, говорит она, они будут здесь жить!

Как зовут маму?

В Америке мы называли её миссис Пак, а здесь не знаю...

А мальчика?

Его зовут Джонни.

И что ты будешь делать с ними в Норвегии?

В Норвегии? Они будут жить в этом доме, который я для них нарисовала, им будет в нём очень уютно. Вот гостиная — миссис Пак и Джонни, заходите, пожалуйста, это ваш новый дом, садитесь на софу! Одну минутку, миссис Пак, я забыла про спальню! Хобьёрг рисует спальню, потом с сосредоточенным выражением лица пририсовывает к ней небольшой квадратик и в нём два кружочка.

А это что? — интересуется Эдеварт.

Как ты не понимаешь! Это же уборная.

Вон оно что, уборная. Ну а кухня, где у них кухня?

Вот тут. Ты небось решил, что я и про кухню забыла, а я не забыла! Сейчас я пойду и вымою все мои ракушки, пойдёшь со мной?

Они спускаются к воде, выковыривают из ракушек песок и моют их, это долгая работа, и Эдеварту так и не удаётся посадить её к себе на колени, ей некогда.

Наконец Лувисе Магрете зовёт их обедать, и они вынуждены прервать своё занятие. Эдеварт собирает ракушки и раковинки и относит их повыше на берег.

Зачем это? — удивляется она.

Чтобы их не унёс прилив.

Что такое прилив?

Прилив — это когда море вырастает и выходит на берег. Бери своих кукол и идём домой!

Море вырастает, оно что, живое?

Нет. Оно вырастает один раз днём и один раз ночью, так уж ему положено, это всё, что я про него знаю. Оно вырастает и поднимается на берег.

Высоко поднимается?

Пока они идут к дому, Хобьёрг всё время задаёт ему вопросы.

Они обедают, моют посуду и идут к водопаду. Идти надо лесом по узким тропинкам и коровьим тропам, Хобьёрг бежит впереди, то прямо, то петляя между деревьями, она торопится и шалит, время от времени Лувисе Магрете кричит ей, объясняя, в какую сторону идти.

Как, по-твоему, на кого из нас она похожа? — спрашивает Лувисе Магрете.

Эдеварт смущённо опускает глаза, в Поллене о таких вещах не говорят, если родители неженаты, он не привык к такому, но вынужден ответить ей: По-моему, на тебя.

Да, наверное, на меня. Хотя не знаю, может, и на тебя. Глаза, волосы. Она будет красивая.

Эдеварту хочется переменить тему разговора, он говорит: Позови её, а то она подбежит слишком близко к водопаду.

Хобьёрг! — кричит Лувисе Магрете.

Я здесь!

Подожди нас!.. Но ты забыл, до водопада ещё далеко.

Откуда мне знать, я никогда там не был.

Лувисе Магрете останавливается: Никогда там не был? Впрочем, ты ведь здесь и не жил, это не твой дом. Вот я знаю тут каждый камень, каждую кочку, они все на своих местах, только стали какими-то маленькими, даже камни.

Это потому, что почва вокруг них поднялась от сгнивших листьев и веток. Эдеварт слышал это от знающих людей.

Думаю, так оно и есть. Смотри, мёртвый муравейник, а в мои дни в нём кипела жизнь.

Эдеварт опять объясняет: Значит, муравьи нашли более удобное место и ушли туда. Иногда в лесу можно встретить целую вереницу муравьев, это они перебираются в новый муравейник.

Думаю, так оно и есть, снова говорит Лувисе Магрете и идёт дальше. Но теперь здесь так пусто, продолжает она. Раньше я всегда встречала тут наших овец, они меня узнавали и шли за мной, добрые, красивые, с густой шерстью. Как мне их не хватает!

Эдеварт: Овец завести нетрудно.

Не только это, здесь всё так изменилось, говорит она. Подумать только, ты ни разу не ходил к водопаду! В собственной усадьбе!.. Похоже, Лувисе Магрете обиделась: он даже не осмотрел усадьбу, оставленную ему в залог, пренебрёг ею! Какое-то время она идёт молча, потом говорит: Если б у меня были деньги, я бы выкупила у тебя Доппен обратно.

Эдеварт улыбается: Он и так твой!

Она не сменяет гнев на милость, но постепенно обида всё-таки отступает. Неужели Доппен так мало для тебя значит, что ты готов отдать его? — удивляется она.

Да, но только тебе, отвечает он. И осмеливается спросить: А может, он мог бы принадлежать нам обоим?

Она останавливается и опускает глаза: Да.

Это она решила сама! Раскрасневшийся, потерявший от любви голову, Эдеварт обнимает Лувисе Магрете и целует её, она пугается, бросает взгляд в сторону Хобьёрг и шепчет: Она нас увидит!

Жаль, что мы сейчас не одни! — говорит он.

Она, с улыбкой: Ты такой же сумасшедший, как был!

Они подзывают к себе Хобьёрг и остаток пути идут все вместе. Перед водопадом они останавливаются. Хобьёрг открыла от удивления рот и молчит, да и скажи она что-нибудь, её всё равно никто не услыхал бы, шум падающей воды заглушает все звуки, девочка стоит неподвижно, сжавшись от волнения. На всякий случай Эдеварт берёт её за руку и уже не отпускает.

Вода льётся сверху, точно из носика огромного чайника, падает вниз, разбиваясь по пути о скалы, и обрушивается в кипящую в глубине пену. Оттуда, со дна, словно поднимается дым, там внизу всё сотрясается и гремит, будто в этой глубине перекатывается гром, который не в силах вырваться оттуда.

Эдеварт смотрит на Хобьёрг, у неё мокрые волосы, он хочет отвести её немного назад, но она упирается, рвётся вперёд, ей кажется, что они стоят слишком далеко, и она хочет подойти поближе к бездне. Ему приходится силой удерживать её.

Лувисе Магрете ушла в лес, и Эдеварт остался один со своей маленькой дочкой. Не в силах совладать с собой, он гладит её по волосам и говорит, что у неё намокли волосы. Но она даже не замечает этого. Он прижимается щекой к её щечке, она не двигается, и он целует её. Она поднимает на него глаза и понимает это так, что он просит её отойти подальше от края. И уступает.

Они отходят на несколько шагов, тут уже можно разговаривать. Невероятно, да? — говорит он. И ещё раз повторяет свой вопрос, но она не отвечает, впечатление слишком сильно для неё. Он видит, что Лувисе Магрете неподвижно сидит на камне, сложив руки на коленях. Хобьёрг подбегает к матери, и Эдеварт цепенеет от стыда и страха: сейчас она расскажет матери о его поцелуе. Эй! — кричит он, чтобы скрыть смущение.

Лувисе Магрете кивает и улыбается ему: Она говорит, что ты поцеловал её.

Эдеварт, робко, покраснев от стыда: Она хотела подойти слишком близко к краю, и я не знал, как помешать ей...

Лувисе Магрете: Я ей так и сказала.

По дороге домой Хобьёрг снова бежит впереди, и они остаются наедине, неторопливо болтают о том о сём. Она: Какой красивый у тебя водопад, правда? — Да, у нас очень красивый водопад. Я не хотела больше смотреть на него, говорит она, мне показалось, что ему так одиноко... — Кому? — Водопаду. Он всё падает, падает, он такой одинокий, я чуть не заплакала и потому ушла.

Эдеварт не понимает состояния её души и не отвечает. Не понимает он также, почему она срывает седмичник и вдевает ему в петлицу, в Поллене так не делали, он не привык к такому. Но инстинктивно, каким-то необъяснимым образом он сознаёт, что теперь она стала по-новому близка ему, её лицо совсем рядом, он ощущает её дыхание, его обдает жаром, и он обнимает её как единственное и самое дорогое в мире. Оба взволнованны. Потом она опять пугается и смотрит вперёд, куда убежала Хобьёрг.

Вечером они занимаются домашними делами — он рубит дрова, она готовит ужин, накрывает на стол и приходит за ним в сарай, такая молодая, такая красивая, она говорит с ним, как с любимым, как с мужем, — это неповторимая минута для них обоих, взявшись за руки, они идут в дом.

После ужина у Хобьёрг слипаются глаза, она устала за день и быстро засыпает. Взрослые свободны...

Так прошёл первый день.

Так же проходят и другие дни, несколько недель неомраченного счастья и любви. Эдеварт ездил за продуктами в лавку и расплачивался из тех денег, что ему прислали сёстры; это была восхитительная, беззаботная жизнь, ничего прекраснее он себе и представить не мог. Он уговорил Августа поехать вместе с ним в Доппен, ему хотелось, чтобы его лучший друг высказал ему своё мнение об усадьбе. Мне доводилось видеть места и похуже, сказал Август. Я видел хижины из бамбука, они были круглые, и крыша опиралась прямо о землю, но и там тоже жили люди. Вот только зачем тебе Доппен? Здесь тебе не накосить больше чем на двух коров, а прикупить земли ты не сможешь.

Август поздоровался с Лувисе Магрете и поговорил с ней по-английски, они очень старались, ни один не хотел ударить в грязь лицом, оба немного знали Нью-Йорк, но Август в основном улицы в районе порта. Он до глубины души поразил Хобьёрг, которая никогда в жизни не видела золотых зубов, девочка всё время пыталась заглянуть ему в рот. Лувисе Магрете смутилась. Просто она хочет, чтобы ты пошёл с ней к водопаду, сказала она. Хобьёрг любит ходить туда, а нам с Эдевартом это уже надоело. Come along! — сказал Август. Только не отпускай её, держи за руку! — крикнула им вслед Лувисе Магрете.

Август не напрасно прогулялся к водопаду, на обратной дороге ему пришла в голову блестящая мысль. Почему бы тебе не поставить там большую мельницу на пять жерновов? — предложил он Эдеварту. Молол бы муку для десяти приходов, глядишь, и разбогател бы.

Довольно с меня забот и о хозяйстве в Поллене, ответил Эдеварт.

В этом он был прав. В последнее время Эдеварт совсем забыл о своей лавке, он получил письмо от младшей сестры Поулине с просьбой вернуться домой. Поулине уже не присылала ему денег, потому как торговля, можно сказать, заглохла, почти всё было распродано. Почему он не привозит новый товар? Что касается сестры Осии, то Ездра наконец достроил свой дом, у него есть корова и посевы, Осия перебралась к нему, и в лавке у Поулине нет больше помощницы. Йоаким живёт дома, всё возится с землей, а отец всё так же работает смотрителем на телеграфе в Нурдвогене. Хуже всего, что они распродали всю муку, кофе и табак, поэтому люди перестали приходить в лавку, а ещё поговаривают, будто Габриэльсен собирается вновь начать торговлю, он взял кредит на имя своей жены. Неужели Эдеварт захочет закрыть свою лавку и оказаться хуже Габриэльсена, вот уж когда позору не оберёшься...

Это письмо напомнило Эдеварту, что у него дома своё дело и ему надо что-то предпринять. Он поделился этим с Августом, и Август задумался. Эх, будь у меня сейчас те сундуки, что пошли ко дну! — сказал он и тут же стал строить планы, что бы он тогда сделал.

Эдеварт, более благоразумный из них двоих, сказал: Тогда бы ты что-нибудь затеял и не стал бы помогать мне.

Что за чушь! — рассердился Август. Разве я не отдал бы тебе самое малое половину? И разве ты сам не поступил бы точно так же на моём месте? Нет-нет, ты получил бы самое малое половину!

Не знаю, даст ли мне Ромео сверх того, что я уже взял у него. Эдеварт впал в уныние.

А что, ты у него брал?

Да, и не так уж мало. Кухонную утварь и постельное бельё для Доппена. Много чего. Три постели...

Надумал остаться здесь? — спросил Август.

Пока не знаю, ответил Эдеварт. Понимаешь, она уехала в Америку, потом вернулась, потому что захотела увидеть Доппен.

Ты собираешься жениться на ней?

К тому всё идёт.

Август: Ты мог бы продать Ромео свой водопад.

Водопад? — удивился Эдеварт.

Чтобы поставить там большую мельницу. Дурак будет, если он этого не сделает.

Не сделает.

Ему не нужна мельница? — удивился Август. Сейчас он покупает по двести кулей муки, в которой заводится жучок, прежде чем он успевает продать её, а зерно они мелют на паровой мельнице, которая работает на заграничном угле, и мука им обходится дороже золота. Поставив же мельницу на водопаде, он будет получать муку, можно сказать, даром, надо потратиться только на здание. А захочет, может поставить пилораму, просто надо что-то делать. В Канаде такой водопад уже давно приспособили бы к делу...

Эдеварт только покачал головой, услышав это, и возразил, что вряд ли Ромео хорошо ему заплатит, много он всё равно не получит.

Откуда ты знаешь! — воскликнул Август. Я вообще думаю, что тебе самому надо поставить мельницу или на худой конец стать старшим на мельнице Кноффа, ведь ты тут живёшь. Для тебя это было бы совсем неплохо.

Предложение Августа заставило Эдеварта задуматься. Торговля ему уже приелась, как, впрочем, и всё остальное, и он не имел ничего против какого-нибудь нового занятия. Даже будь у меня мельница, как бы я стал на ней работать, ведь я в глаза не видел никаких мельниц, кроме кофейных, сказал он.

Да я бы тебя за одну неделю научил! — ответил всеведущий Август. Не тревожься!

Они обсудили этот вопрос со всех сторон. Чёрт побери, этот Август умел найти выход из любого положения! Беда лишь в том, что водопад ещё не продан, мельница не построена и Эдеварта не поставили на ней старшим. Всё это Эдеварт сообразил, когда его друг уже уехал, а он опять не знал, на что решиться.

Утром он приготовился плыть к Ромео, чтобы поговорить с ним насчёт кредита. Лувисе Магрете захотелось кое-что посмотреть в лавке, и она решила поехать вместе с ним, они отправились все трое. И мать и дочь принарядились.

Не иначе как Лувисе Магрете жизнь начала представляться слишком однообразной и унылой; в ушах у неё ещё звучал оживлённый шум Нью-Йорка, и она жаловалась, что в усадьбе нет даже скотины. Эдеварт повторил, что завести скотину дело нехитрое, но Лувисе Магрете ответила, как в прошлый раз: Не только это, здесь всё так изменилось!

Пока Эдеварт работал вёслами, у него в голове мелькнула смутная мысль: зря, верно, его спутницы надели сегодня шляпы. Или так положено? Ладно ещё девочка, но мать, хозяйка Доппена? Лувисе Магрете сразу стала чужой; простоволосая, в одной рубахе и юбке она была куда красивее, у неё такие маленькие ножки...

Август встретил их на пристани. По-моему, старый хозяин хочет поговорить с тобой, сказал он.

Со мной? Что ему нужно?

Может, хочет купить у тебя водопад?

Он? Едва ли! Вот если бы Ромео!

Август: Понимаешь, я тут потолковал со старым хозяином, разговор был долгий, и я ему всё объяснил. Превосходный человек, говорить с ним одно удовольствие, в конце концов он хлопнул меня по плечу: Август, сказал он, я всегда вспоминал про этот водопад, когда мне приходила в голову мысль поставить мельницу! Так и сказал. Ты сейчас сам это услышишь.

Эдеварт застал в конторе и отца и сына, они приветливо встретили его, Ромео протянул ему руку и спросил, как у него дела. Но ни он, ни его отец даже не вспомнили о водопаде.

Напротив, Ромео спросил: Что тебя привело к нам сегодня?

Эдеварту пришлось выкручиваться: не могут ли они отпустить ему кое-что в кредит, колониальные товары, муку, его лавка дома, на севере, совсем опустела.

Ромео тут же схватил карандаш, чтобы написать распоряжение; он согласился, не раздумывая, выписал товара больше, чем просил Эдеварт, и сказал: Для нас с отцом это большая честь! В его поступке не было никакого подвоха, он назвал точные цены, и Эдеварт счёл их приемлемыми. Дело сделано. Эдеварт пошёл и дал домой телеграмму: «Идёт большая партия товара».

Лувисе Магрете и Хобьёрг Эдеварт нашёл в лавке; он поздоровался со всеми, ещё взволнованный своей сделкой с Ромео. Мы вспоминаем Америку, говорит Лувисе Магрете. Да-да, не буду вам мешать! — предупредительно отвечает Эдеварт. Лувисе Магрете и старший приказчик Лоренсен разговаривают по-английски, Лоренсен даже поставил для неё возле прилавка табуретку, чтобы она могла сесть. Разговор был долгий и оживлённый, Эдеварт послушал с вежливой улыбкой, но, поскольку не понимал ни слова, спустился к лодке и стал ждать.

Лувисе Магрете всё не было — её не было очень долго. Маленькая Хобьёрг догадалась, что шляпа неуместна: когда они пришли, она несла свою шляпу в руке.

Мы всё вспоминали Америку, говорит Лувисе Магрете и садится в лодку. Лоренсен хочет туда вернуться, дома ему не нравится. Ничего удивительного.

Почему? — холодно спрашивает Эдеварт.

Почему? Он привык к Америке, к тамошней жизни, ведь там всё совершенно другое. Он приехал домой ненадолго, чтобы осмотреться.

Ну а ты? Ты тоже приехала ненадолго?

Я? Лувисе Магрете понимает: сейчас ей надо быть доброй и нежной. Я — другое дело, говорит она. Бедняга, тебе пришлось так долго нас ждать! У Лоренсена столько накопилось в душе, вот мы и задержались. А ты всё это время сидел в лодке!

Ничего страшного.

За это тебе положена награда, говорит она и лукаво смотрит на него...

Всё в порядке. Но когда они уже снова плыли по своему зелёному заливу и Лувисе Магрете увидала усадьбу, она восклицает, не удержавшись: Господи, до чего же она маленькая! Никогда не думала, что она такая маленькая!

Эдеварт бледнеет и спрашивает с горечью: Опять она стала слишком мала для тебя?

Лувисе Магрете испуганно смотрит на него и начинает всхлипывать: Я так вовсе не думала, Эдеварт, я говорю глупости, конечно, она не мала для меня, просто отсюда, из лодки, мне показалось... Но я вовсе так не думала...

Всё хорошо, покуда она добра и нежна. Хуже, что она всё чаще ездит с ним в лавку и ведёт там разговоры об Америке. Встретилась она в лавке и с Андерсом Воде, и они разговаривали втроём. Андерс Воде, тот самый человек в плаще, которого она встретила на пристани в день приезда и который тоже вернулся из Америки, придерживался того же мнения о родном доме, что и Лоренсен, — ему здесь не нравилось, душа его разрывалась, его мучило недовольство; у себя в усадьбе он сделал лишь самое необходимое: окучил картофель, переколол все дрова, и теперь бесцельно бродил повсюду в своём плаще.

И снова у Эдеварта мелькнула неясная мысль: а что общего у Лувисе Магрете с этими людьми, возвратившимися из Америки, какие надежды и желания внушают они ей? После таких поездок в лавку она ещё долго находилась под впечатлением от услышанного, бывала задумчива, невесела и забывала о своих обязанностях хозяйки: Опять я забыла, что пора ужинать!

Вернувшись в третий раз после такой поездки в лавку, Эдеварт понял, что ему ничего не остаётся, как поговорить с ней. Он спросил: Этот Андерс Воде, кто он? Тоже твой знакомый из Америки?

Нет, я знала его ещё здесь, но там мы тоже виделись, ответила она. Он наш, местный, мы вместе уехали в Америку. Я там поддерживала знакомство и с ним и с Лоренсеном, мы часто встречались на пикниках и дома, мне даже казалось, что они оба были немножко влюблены в меня, ха-ха-ха!

Не слишком ли беспечным тоном были сказаны эти слова? Или это её прежняя милая невинность? Эдеварт оробел, ему стало грустно. Когда Лувисе Магрете взглянула на него, пытаясь догадаться, понял ли он её шутку, он заставил себя улыбнуться: Значит, они оба были влюблены в тебя? А как к этому относился твой муж?

Она, уклончиво: Мой муж?.. Принеси маме охапку дров! — говорит она Хобьёрг. И продолжает, когда девочка скрывается за дверью: Мой муж... он уехал, и с ним там что-то случилось, мы не знаем, он просто пропал...

Тон по-прежнему беспечный, в нём ни сочувствия, ни сострадания, а ведь прежде она стояла за мужа горой.

Я слышал, ты развелась с ним? — спрашивает Эдеварт.

Конечно, развелась. В нашем браке больше не было никакого смысла. Никто и не осудил меня. А по-твоему, я была не права?

Нет, что ты!..

А мне показалось...

Бог с тобой, как ты можешь так говорить! Ведь если б ты не развелась с ним, что говорили бы сейчас о нас с тобой! Разве мы не будем вместе жить в Доппене?

Хобьёрг принесла дров, и мать попросила её пойти в комнату и накрыть на стол.

Лувисе Магрете надолго задумалась, наконец она сказала: В Доппене, говоришь? Но мы не можем всё время жить здесь, я хотела сказать, жить так, как живём сейчас. Пойдут разговоры.

Так чего же ты хочешь? — спросил Эдеварт.

А ты сам?

Хочу, чтобы мы поженились. И больше ничего.

Да, тихо говорит она. Одно плохо: я здесь, а мои дети в Америке. Ты не поедешь туда?

Я?! — чуть не в голос крикнул он. Да это последнее, что может прийти мне в голову!

Вот видишь! — сказала она.

Что вижу? Не понимаю...

Я просто так сказала.

Ты снова хочешь уехать?

Не знаю. Может быть, иногда. Но я не против, если мы поселимся в каком-нибудь городе в Норвегии или где захочешь.

Вот как, в городе? Эдеварт высказал мысль, порой мелькавшую у него: А может, ты поедешь со мной на север, ко мне домой? Что скажешь?

Нет-нет! К тебе домой?

Туда ты не хочешь?

Нет, но... Что я там буду делать? Что у тебя там есть?

Там у меня своё дело, оно меня кормит. Лавка.

Нет, я имею в виду другое, у тебя есть дом?

Эдеварт вдруг сам испугался своего предложения: приехать с Лувисе Магрете и Хобьёрг в Поллен, нет, это немыслимо. Там условия ещё труднее, чем здесь, а главное, у него и в самом деле нет своего дома. Ему пришлось сказать ей правду, всю, как есть: маленькая лавка, что-то вроде маленькой конторы, что-то вроде комнатушки за лавкой... О, нет, там ещё более тесно и убого, чем в Доппене...

Стало быть, об этом нечего и думать. Она покачала головой.

Я могу построить дом, сказал Эдеварт.

Построить? Пожалуй, но на это нужно время.

Нет, всё складывалось хуже некуда, теперь её уже ничего не устраивало, даже в Доппене им уже было плохо. Но куда же тогда податься? Куда угодно, в какое-нибудь другое место. Лувисе Магрете вырвала свои корни из родной почвы, теперь она была отовсюду и ниоткуда. Эдеварт сказал в растерянности: Тогда я не понимаю!

Лувисе Магрете сразу переменилась, она раскаивается, она совершенно запуталась, вдруг она стала нежной и любящей, ласкала и утешала его: Не принимай этого так близко к сердцу, всегда можно что-нибудь придумать.

Что тут придумаешь? Две недели назад они решили, что поженятся и будут жить в Доппене, но Эдеварт уже не был в этом уверен, он уже ни в чём не был уверен, за последние дни всё изменилось. Лувисе Магрете совсем запуталась, теперь ей хотелось жить в городе — что, скажите на милость, привлекает её в городе? Она вспомнила даже о своих детях в Америке, о которых раньше не упоминала ни словом и которые к тому же были уже взрослые. Она получила от них письмо, они писали по-английски и сообщали, что у них всё в порядке, им повысили жалованье и они очень счастливы. Её дети стали американцами и нуждаются сейчас в своей матери не больше чем в то время, когда она уехала от них; разве у неё здесь нет ещё одного ребёнка?

Ну что тут придумаешь? Всё трещало по швам.

Как ни странно, Эдеварт не сломился и выдержал с честью эту томительную неопределённость. Он был измучен своей неприкаянностью и чувствовал себя вечным скитальцем, лишённым твёрдой опоры, для него всё потеряло смысл; конечно, ему было страшно услышать окончательное решение Лувисе Магрете, но самое плохое, что она могла сделать, — это ещё раз уехать из Норвегии. Хуже уже ничего нельзя было придумать...

Эдеварт вышел. Вскоре прибежала малышка Хобьёрг и позвала его есть, он поблагодарил и отказался. Может, он ждал, что Лувисе Магрете сама выйдет и пригласит его к столу и тогда они вместе войдут в дом? Она не вышла. Нет, всё было уже не так, как вначале.

На него напало какое-то отупение. Неужто он так слаб и безволен, что готов смириться? На него это было не похоже. Он вдруг лишился способности чувствовать, но соображал не хуже, чем обычно; он ходил по лесным тропинкам, и голова у него была ясная, и духом он не упал: прокормиться в такой маленькой усадьбе, как Доппен, он не сможет, как не сможет и жить здесь, держа лавку в Поллене. Он ничего не мог придумать.

А что Лувисе Магрете? Эдеварт всегда хорошо считал в уме, и складывал, и вычитал, теперь он припомнил, какой она вернулась домой и какой стала в последние дни, начиная с того вечера, когда он вёз её на лодке и её переполняла нежность к нему, и тот первый неповторимый вечер — всё в ней было прекрасно, но всё оказалось притворством. А как ещё это назвать, если от этого вдруг ничего не осталось? У неё всё было обдумано заранее. Она просто прикидывалась той Лувисе Магрете, которую он любил много лет назад. Она сидела в лодке и знала, что стала другой, однако хотела увлечь его и старалась казаться прежней; Боже милостивый — как она всегда говорила, — не нужно было этого, ведь он сидел на вёслах и так ждал, так верил, она боялась разочаровать его: подожди, вот мы приедем домой! О Господи! Эта задача оказалась ей не под силу, бедная Лувисе Магрете, как скоро эта задача оказалась ей не под силу...

Он вернулся из леса и сразу завёл с ней разговор. Она ещё даже не сняла нарядного платья. Что будем делать? — спросил он, садясь на скамью. Чего ты хочешь?

Ты напрасно принял всё так близко к сердцу, ответила она. Я понимаю, тебе не нравится, что я езжу с тобой в лавку, и больше я туда не поеду.

Вот как?

Да. Мне она не нужна. Что мне там делать? Если я встречаю старого хозяина, он меня даже не замечает, мадам Кнофф и её дочь тоже не замечают меня при встрече, в лучшем случае кивнут, словно они боги, а не люди. Единственный там джентльмен — это Лоренсен, будь он хозяином, меня бы пригласили в дом, а эти...

Может, и так, пробормотал Эдеварт.

Да, пригласили бы, и поговорили бы с нами, и постарались бы, чтобы нам было приятно. Я уверена, они не приглашают нас только потому, что не понимают по-английски, но стыдятся признаться в этом. Мне это безразлично, но одета я лучше Юлии и повидала больше, чем все Кноффы, вместе взятые, потому что жила в Америке в разных городах. Таких платьев, какие носит моя маленькая Хобьёрг, Юлия и её мамаша в детстве и в глаза не видели. Ты только посмотри на меня... посмотри, что платье, что под платьем...

Лувисе Магрете двумя пальцами приподняла платье и показала ему край белой кружевной юбки.

А помнишь, сказал он, ты ходила в одной рубахе, даже без косынки на шее, босиком и в короткой юбке?..

Она с удивлением глянула на него: что он имеет в виду, напоминая ей о её нужде, смеётся над ней? Да, тогда у меня было не много платьев, обиженно сказала она.

Неужели ты не помнишь, какая ты была тогда красивая? Вот я о чём. Я тогда сразу же, с первого взгляда — это было так странно, — полюбил тебя, вот я о чём! Я всё любовался сквозь рубаху твоим телом и не мог налюбоваться; я так влюбился в тебя, что даже не помню, как мы вывели шхуну на фарватер.

Не хочешь же ты, чтобы я всю жизнь ходила только в рубахе и юбке! — воскликнула она.

Эдеварт молчал.

Нет, Лувисе Магрете не поняла его, она отказывалась понимать чувства, ставшие для неё чужими. Она произнесла: Одно я могу сказать тебе точно: в лавку я с тобой больше не поеду.

Как хочешь. Но что с нами будет? — в отчаянии спросил он. Ты хочешь снова уехать от меня?

Лувисе Магрете не притворялась, она искренне запуталась, была несчастна и начала плакать. Откуда я знаю, ответила она. Если мне и хочется уехать, то не от тебя, нет! Но, как бы то ни было, здесь мы жить не можем.

Эдеварт: Я сейчас же поеду домой и начну строить дом. Тогда ты приедешь ко мне?

Да, ответила она. Да, думаю, так будет лучше всего... Я не знаю...

Ни да, ни нет, ничего определённого, одни только ничего не значащие слова. Лувисе Магрете снова заговорила о том, какой добрый был Эдеварт, как бережно относился к ней, разве она не должна отплатить ему за его доброту! Она бросилась к нему в объятия, плакала, смеялась, жадно целовала его, касаясь языком его языка, и обещала вечером как-то особенно любить его...

О, столь беззастенчивой Лувисе Магрете не была ещё никогда!

Серьёзного разговора так и не получилось, Лувисе Магрете переоделась, мало-помалу к ней вернулась живость, и она закружилась по комнате. И даже посмеялась над ткацким станком, ещё стоявшим в комнате: Ты всё ещё здесь, старый приятель, мы не могли взять тебя с собой, когда уезжали, и продать тебя тоже не получилось, вот ты и стоишь тут. Правда, он смешной? — спросила она у Эдеварта.

Он не понял: Смешной, почему? Разве там ты никогда не ткала?

Разумеется, нет! Там, откуда я приехала, ткацкие станки не нужны.

Когда-то ты ткала на этом станке красивые покрывала.

Ну, это здесь, дома, они были хороши, а там... Нет, теперь я уже не смогу заставить себя сидеть и протягивать нитку за ниткой, я уже всё забыла... Развеселясь, она села перед станком, сделала несколько движений бёрдом и сочувственно улыбнулась станку: Какой же ты допотопный!

Она погибла. Он вспомнил, как она показывала ему своё богатство в чулане: тогда у неё было много добра, и она им гордилась, своими покрывалами, овчинами, нарядным воскресным платьем из собственной ткани, маслом в деревянном ведёрке, о, это было совсем немало, и Эдеварт выразил своё восхищение одним словом: «Невероятно!» К обеду она подала ему кашу с молоком, это была хорошая пища. Он до сих пор помнил тот день.

Пристало ли ей смеяться над ткацким станком, который много лет кормил её и детей? Пристало, если человек недалёк и легкомыслен. В Эдеварте вспыхнуло желание. Он заметил, что она села к станку, сжав колени, чтобы выглядеть по-городскому, а ведь только что она без всякого стеснения обещала ему жаркую ночь. Она стала неестественной, научилась всяким штучкам; показывая ему свою нижнюю юбку, она прихватила её двумя пальцами, словно щипцами. Как же она раньше сидела за ткацким станком? Раздвинув ноги, ставила их на педали, по ноге на педаль, тонкая юбка натягивалась на бёдрах, верхняя часть туловища свободно раскачивалась туда-сюда, вот как она сидела. Красивая, здоровая девушка верхом в седле...

Эдеварт хотел посоветоваться с Августом: в его планах кое-что изменилось, это его тревожит, даже мучит. Однако Август был поглощён своими заботами, пока что он не может бросить службу у Кноффа, он кое-что придумал, но у него нет капитала. Попробуй догадаться, чем я сейчас занят? — спросил он у Эдеварта.

Но Эдеварт думал только о своём: Видно, мне придётся поехать в Поллен, надо кое-что там построить.

Но ты не понимаешь, чем я сейчас занят, продолжал Август. Погляди! Он достал из кармана обломок бурого камня.

Эдеварту было не до шуток, он сделал вид, что не заметил камня, и повторил, что собирается поехать домой, чтобы кое-что построить.

Построить? Значит, у тебя есть деньги? — наконец спросил Август. Ну так дай мне немного взаймы, я попал в трудное положение! Ох уж этот Август, чёрт его поймёт, до чего же он дельный, свободный, неутомимый человек, главное — дельный.

Нет, Эдеварт не может дать ему взаймы. По правде говоря, строить ему не на что, но что же делать, всё равно он должен попробовать.

Возьми этот камень в руку! — сказал Август. Эдеварт взял камень и тут же его выронил. Август разразился смехом, а Эдеварт смущённо пробормотал: Невероятно, почему он такой тяжёлый?

Это металл! — объявил Август.

Ну и что с того?

Как что с того? Это может быть и золото, и серебро, да что угодно. А теперь возьми вот этот. И он протянул Эдеварту другой камень.

Эдеварт: Тоже тяжёлый. По-моему, он такой же.

Да, и будь уверен, это металл, а уж какой металл, значения не имеет.

Что ты будешь с ними делать? — спросил Эдеварт.

Придёт время, узнаешь. Я отправил ящик этих камней в Тронхейм, теперь их там исследуют днём и ночью, а потом сообщат мне о результатах. Я не совсем дурак, хоть и работаю на пристани у Кноффа; однажды в воскресенье я стоял и смотрел на горы, а потом поднялся туда и стал искать металл. Много времени мне не понадобилось, ударил несколько раз молотком, и готово. Я сказал — металл? Да вся эта гора состоит из такого металла. Я знаю, о чём говорю.

Но ведь гора принадлежит Ромео?

Ты так думаешь? Пожалуйста, не говори глупостей. В горах металл может искать кто угодно, мне только пришлось сходить к ленсману, чтобы он записал меня в свои списки. Потом об этом сообщают королю. Хорошо бы это было золото! — равнодушно сказал Эдеварт, он не проявил ни малейшего интереса к камням и опять заговорил о поездке домой.

Август: Ты не должен уезжать, пока я не узнаю результата. Если окажется, что это драгоценный металл, я дам тебе денег на строительство дома. Только зачем он тебе? Твоя лавка стала уже мала?

Дело в том, сказал Эдеварт, что, пока у меня нет своего дома, я не могу привезти туда Лувисе Магрете с ребёнком.

А вдруг в этих камнях окажется свинец или какая-нибудь другая дрянь, задумчиво проговорил Август. Тогда все мои усилия пойдут прахом. Знаешь, сколько стоит отправить в Тронхейм такой ящик? Слава Богу, мне удалось отправить его бесплатно с матросом каботажного судна, не то эти камни до сих пор валялись бы у меня.

Эдеварт не понял: Так ты отправил камни задаром?

Задаром? Мне пришлось отдать ему свои золотые часы!

Часы? — изумился Эдеварт.

Подумаешь! — ответил Август. Если в камнях окажется золото, считай, что у меня целая гора таких камней и я смогу каждому норвежцу подарить часы. И хватит об этом.

Они ещё поговорили о камнях. Эдеварт понял, что его друг сейчас и сам в трудном положении и не в силах помочь ему, поэтому он распрощался и пошёл восвояси. Отойдя на несколько шагов, Эдеварт что-то вспомнил и вернулся к Августу: Что за чушь, ведь ты потерял свои часы!

Как это потерял?

Во время рыбалки. И Магнус, приказчик, присвоил их.

Что?.. Нет, я их нашёл. И запер от него в ящик.

Так ты не брал их с собой на ту рыбалку?

Нет. Послушай, надеюсь, ты не разнесешь это по всей округе?

Про Магнуса?

При чём тут Магнус! — фыркнул Август. Я говорю о камнях. Ни слова об этом, слышишь! Если кто-нибудь пронюхает о моей находке, все прибегут ко мне занимать деньги, далеров пять, а то и побольше, и хуже всего женщины, они не понимают слова «нет». Я тут дал одной поносить своё золотое кольцо, так думаешь, я получил его обратно? Поминай как звали! Потрогай, они будто жирные на ощупь, сказал Август и снова протянул Эдеварту камни.

Ну и что?

А то, что они настоящие; чем жирнее камень, тем больше в нём металла. Я достаточно поездил по свету, соображаю что к чему.

Это верно.

Я проверял их магнитом, но магнит эти камни не берёт, значит, железа в них нет.

А что есть?

Откуда мне знать. Но золото магнит не притягивает. Можешь попробовать на своём кольце.

И он опять заговорил о камнях, однако Эдеварт перебил его: Так ты уверен, что нашёл что-то стоящее в этой горе?

Что-то? — воскликнул Август. Благослови тебя Бог, дорогой, разве я похож на слепого или на дурака? Неужто ты сам не видишь? Вот что я тебе скажу, Эдеварт, ты останешься в Доппене, пока я не получу сообщение из Тронхейма. Даже слушать не желаю о том, что ты уедешь от меня с пустыми руками. Заруби это себе на носу! Хочешь строиться? Ну так не валяй дурака и строй сразу большой дом.

Эдеварт вернулся к своей пустой жизни. Однако после встречи с Августом у него на душе полегчало, друг так верил в эти камни, что Эдеварт подумал: Бог знает, может, он и в самом деле нашёл золото, ведь Август далеко не такой простак, за какого его принимают. А главное, Эдеварт получил отсрочку и был рад, что ему не нужно ехать уже завтра, на время он избавился от лишних хлопот и сообщил Лувисе Магрете, что поездку пришлось ненадолго отложить, надо кое-чего дождаться.

VI

Лувисе Магрете дала слово себе и Эдеварту больше не ездить в лавку, но сдержать его оказалась не в силах. Она быстро сдалась. Намерение её было твёрдое, и поначалу оно даже обрадовало Эдеварта, но потом его ревность утихла, и он иногда сам звал её с собой, помогая ей отказаться от данного слова. Сегодня на море тихо, возьми Хобьёрг и поедем вместе со мной! — говорил он. Пусть Лувисе Магрете поговорит по-английски и получит хоть какое-то удовольствие! Правда, по возвращении домой она бывала задумчива и молчалива, но это уже не так мучило его, как прежде. Умея всё обернуть к своей выгоде, Лувисе Магрете стала благожелательнее относиться к семейству Кноффа, особенно после того, как Ромео однажды, проходя через лавку, поздоровался с ней и начал шутить с Хобьёрг; Ромео был приветлив, дал девочке сладостей и спросил, не останется ли она у него навсегда. Останусь, ответила Хобьёрг, мне нравится лавка, а ещё голуби, куры, коровы и все остальные животные, что живут здесь. Лувисе Магрете с улыбкой слушала их разговор; Хобьёрг была общительная девочка и весело отвечала на все вопросы, Ромео смеялся, как мальчишка. На прощание он сказал Хобьёрг: Надеюсь, ты вскоре снова приедешь в лавку? Конечно, спасибо! — Не обманешь? Нет, вот увидишь! — ответила Хобьёрг.

Воистину, эта поездка оказалась благодатной для Лувисе Магрете, и она сказала, что Ромео гораздо лучше, чем она о нём думала.

Прошло немного времени, и Хобьёрг снова захотела поехать в лавку, Эдеварт с радостью уступил ей. Его отношения с Хобьёрг сложились далеко не так, как ему хотелось, он не решался ещё раз поцеловать девочку, избегал оставаться с ней наедине, сама она тоже никогда не садилась к нему на колени, не обнимала за шею, но он всегда принимал её сторону и ни в чём не мог отказать, если ей чего-нибудь хотелось, а эту новую поездку в лавку Хобьёрг и Лувисе Магрете задумали вместе.

В тот день Ромео показался не сразу, они успели сделать покупки, Эдеварт запасся продуктами, Лувисе Магрете поболтала с Лоренсеном, а Хобьёрг куда-то убежала. Неожиданно она вышла из конторы за руку с Ромео, он громко смеялся: Она сама пришла за мной! Хобьёрг всё не отпускала его руку, и он объяснил, что ей хочется посмотреть телят.

Лувисе Магрете даже всплеснула руками: Нет, вы только подумайте, что этот ребёнок себе позволяет!

А что тут такого! — ответил Ромео, который и сам был ещё не вполне взрослый. Идём, Хобьёрг! И они ушли смотреть телят.

Их не было довольно долго, вернулись они, только когда повидали всех животных, и разговор, который они вели между собой, идя по лавке, явно интересовал их обоих. Хочешь зайти к Юлии? — спросил Ромео. Конечно, хочет, и Хобьёрг взяла его за руку.

Нет, что этот ребёнок себе позволяет! — опять сказала Лувисе Магрете. Нам пора возвращаться!

Можно она останется у нас? — спросил Ромео.

С удовольствием, большое спасибо! — ответила Хобьёрг, и все в лавке засмеялись.

Но у неё нет с собой ночной сорочки, встревожилась мать, желая показать, что знает правила, которые обязательны для благородных людей. Ночная сорочка? Ромео предположил, что у Юлии остались её детские ночные сорочки, он вообще не знал, что спят в каких-то особых сорочках, ха-ха-ха! А вот куклы у неё есть, это точно, сказал он. Услыхав это, Хобьёрг вцепилась в него и пожелала немедленно увидеть кукол.

Пусть остаётся! — шепнул Эдеварт Лувисе Магрете. Завтра я съезжу за ней.

По дороге домой Лувисе Магрете читала в лодке какие-то американские журналы. Оба были рады, что Хобьёрг осталась у Кноффов, ведь это могло считаться проявлением благосклонного отношения и к её матери. Меня это ни капли не трогает, сказала Лувисе Магрете, но ведь воспитанные люди не отказываются от приглашений!

Что ты читаешь? — спросил Эдеварт.

Журналы, Лоренсен передал мне их от Андерса Воде, ответила она. И, перевернув страницу, с восторгом сказала: Здесь пишут про Флориду. Я там не была, но слышала, что это самое красивое место в мире. Жаль, ты не можешь читать по-английски, здесь всё написано и о стране, и об озёрах, и о железных дорогах, и о том, что выращивают фермеры. И картинки здесь цветные — яблоки красные, виноград зелёный, пшеница жёлтая и сливы синие — чего только там не растёт, эта страна никогда не была такой нищей и убогой, как наша. Посмотри, может, это сам Андерс Воде на своей жнейке, которую тянут две лошади. Видишь, в борозде остаётся срезанная пшеница, потом он будет вязать снопы, и, кто знает, может, у него и для этого есть особая машина.

Невероятно! — поразился Эдеварт.

Неужто тебе и в самом деле не хочется поехать в такую страну?

Хочется — не хочется, сейчас я об этом не думаю.

А зря.

Да, но... Эдеварт рассердился: Разве мы не решили, что останемся в Доппене?

А разве ты не собирался построить дом, чтобы мы переехали к тебе на север?

Эдеварт промолчал.

Ничего из этого не получится, вот увидишь. Давай я расскажу тебе, что написано в этих журналах, может, тогда ты согласишься поехать в эту страну, сказала она. Лидере Воде хочет вернуться туда, и Лоренсен тоже; правда, на этот раз он решил поехать в Канаду, потому как хочет жить в городе. Они отправятся осенью, с ними едет много народу. Может, и мы к ним присоединимся?

Эдеварт отрицательно помотал головой.

Обещай хотя бы подумать об этом.

У меня в этой стране есть лавка, она меня кормит, в который раз сказал он.

Она: Разве это жизнь? Мы бьёмся из последних сил. Посмотри на нашего соседа Карела, сильно он разбогател от такой жизни?

Карел? Он не жалуется, у него есть всё, что нужно, сыновья выросли, они работящие парни, на его поля приятно глядеть. Не понимаю, почему ты вспомнила именно Карела. Он всем доволен.

Потому что не знает ничего другого! Есть у Карела такая жнейка и две лошади, как на этой картинке? Нет, он даже не знает о существовании таких машин. Лоренсен прав, когда говорит: дома хорошо тому, кто не знает, что бывает лучше.

Эдеварт пристально посмотрел на неё: Когда-то ты и сама считала, что дома хорошо.

Она улыбнулась — сейчас ей ничего не стоило ответить ему: Да, именно потому, что я не знала ничего другого.

Давай больше не будем говорить об этом, буркнул он. Ты так изменилась.

О, с самого первого дня Лувисе Магрете отчаянно старалась, чтобы он этого не почувствовал, — неужели теперь она сама всё испортила? Приехав домой, она стала вдруг особенно внимательной, сразу переоделась в будничное платье, приготовила им поесть, время от времени она проходила мимо него и шептала ему нежные слова. Эдеварт решил было не прикасаться к ней в эту ночь, ему нисколько этого не хочется, нисколько... и не устоял. Словно предчувствуя, что он всё-таки уйдёт спать на сеновал, Лувисе Магрете намекнула ему, что для него есть место в комнате, ведь они нынче в доме одни, а на всякий случай она завесит окна простынями. Кто бы устоял против такого приглашения?

Они многое подарили в ту ночь друг другу, много любви, обещаний и лжи. Она была для него великим счастьем, несравненно прекрасной, единственной, звездой, ведущей его по своему пути, ему повезло — так он чувствовал, так ему казалось.

Не уезжай от меня! — молил он. Я тебя очень люблю, ещё больше, чем раньше! Ему хотелось, чтобы она поверила этому. Тогда бы она оказалась палачом, а он — жертвой, мучеником.

Я тоже, прошептала она, не уступая ему. И никогда не полюблю никого другого.

Оба разрывались на части, оба запутались, всё изменилось, теперь, к примеру, они могли разговаривать, даже лёжа в постели. Ночь была тёплая и светлая, они скинули всю одежду и видели наготу друг друга, и их поцелуи были бесстыдны. Она снова спросила:

Ты такой хотел меня видеть?

Да.

Я тебе нравлюсь?

Да.

Настала минута, когда они потеряли власть над собой и замолчали. Но как только Лувисе Магрете пришла в себя, она заговорила о том же, здесь, лёжа рядом с ним: Уехать от тебя? Нет, никогда. Если ты останешься, я тоже останусь. Никто не заставит меня уехать. И потом Хобьерг... не могу же я разлучить тебя с ней, правда?

Да.

Но может, ты всё-таки поедешь с нами?

Не знаю, ответил Эдеварт. Он ни в чём не мог отказать ей после такой ночи. Она не стала, как другие женщины, отказывать ему в близости, чтобы добиться своего, мог ли он после этого не пойти ей навстречу! Тебе так хочется уехать в Америку? — спросил он.

По крайней мере, отсюда, ответила она. Но пожалуй, лучше всего в Америку. Мне здесь так беспокойно, и чем дальше, тем хуже, сама не понимаю, что со мной творится. А теперь, когда я посмотрела эти американские журналы...

Я подумаю, сказал он.

О, Эдеварт, я так благодарна тебе! — воскликнула она, потеряв голову от радости. Она подчинила его себе и долго шептала ему ласковые слова, повторяя, какой он добрый и как она ему благодарна... Боже милостивый, она ему так благодарна! Она обняла его, легла на его широкую грудь, зажгла в нём новую страсть и заставила дать новые обещания. Ещё до наступления утра он пообещал ей всё, о чём она просила.

Эдеварт плывёт в лодке за Хобьёрг. Его гложет недовольство собой, как он мог дать ночью такие обещания! Он в Америке! А его лавка дома, в Поллене, пойдёт прахом? И как переживёт это старый отец? Отец, который так гордился каждой маленькой пристройкой к дому и говорил: Посмотрела бы на тебя сейчас наша мать!

На пристани он встречает Августа. У того плохие новости: пришёл ответ из Тронхейма, в нём говорится, что пробы камней с этой горы исследовались уже много раз, гору даже бурили, это место известно давно. Я опоздал, заключил Август.

Не может того быть! Эдеварт даже испугался.

Август постоял минуту, словно придавленный тяжёлой судьбой, потом заставил себя выпрямиться и сказал: Теперь я не смогу помочь тебе!

Но Эдеварт об этом и не думал, ему было просто жаль друга: вот уж не везёт так не везёт!

Да, ответил Август, и часы мои пропали, и всё остальное. Хотя, должен признаться, мне это безразлично, не было и нет!

Почему?

Да потому, что вся эта гора — сплошное дерьмо!

Да что ты!

Я же не слепой и не дурак, кое-что я всё-таки нашёл, им меня не обмануть, но в бумаге значатся только серный колчедан и прочая ерунда, а мне они ни к чему! Притом их там так мало, что добыча не окупится. Выходит, вся эта гора — пустая порода, лишь кое-где кое-что да ещё с примесью пяти-шести сортов разной дряни.

Эдеварт не знал что и сказать.

Нет, чёрт побери, это не золото! — закончил Август. Что ты теперь будешь делать?

Я? Вот приехал за американской девочкой. Она ночевала здесь в усадьбе.

Я имел в виду, что ты собирался поехать домой и начать строиться.

Строиться я не могу. Один выход — уехать из страны.

Если бы и я мог уехать! — вздохнул Август. Я бы и раздумывать не стал! Но сейчас, похоже, мне придётся какое-то время ещё поработать на пристани, надо заработать немного денег.

У тебя совсем ничего нет?

Совсем. Но у меня есть револьвер.

Могу дать тебе пару далеров, предложил Эдеварт. Мне как раз прислали из дома.

Ишь какой важный, у тебя их тоже не больно-то много!

Это ещё как сказать, возразил Эдеварт. Ежели собрать всё, что у меня есть и здесь, и дома, в Поллене, может, я и смогу помочь тебе. Тогда ты поедешь со мной?

Не задумываясь! — ответил Август...

Эдеварт плывёт домой с Хобьёрг. Ей дали с собой всякой еды и сладостей, Юлия подарила ей куклу в шёлковом платье и подарит ещё одну, побольше, но Хобьёрг должна сама приехать за ней, а Ромео подарил ей колечко с красным камешком, из тех, что продают в лавке.

Тебе было весело? — спрашивает Эдеварт.

Да. И я хочу снова поехать туда за большой куклой.

Зачем тебе столько кукол?

Чтобы играть в дочки-матери!

Что же вы там делали, играли?

Она неохотно отвечает на его вопросы и, по обыкновению, держится с ним настороженно, смотрит на него как на чужого. Вдруг она смеётся и говорит словно самой себе: Там два таких смешных котенка, я так смеялась над ними!

Хобьёрг полна впечатлений, время от времени она смеётся, а дома показывает матери свои подарки и, не дожидаясь расспросов, рассказывает ей, как было в гостях: Юлия играла на пианино, та-та-та, очень красиво! Мы зашли на кухню, там обедал один человек, знаешь, тот, с блестящими зубами, он говорит по-английски. Я им спела, и ещё там была кошка с двумя котятами, она ходила за ними и смотрела, как они играют. Мне подарят одного котенка, я возьму его домой, они такие смешные!

А в гостиной у них красиво? — спрашивает мать.

Да, очень. А в пекарне все белые от муки, у них даже на носах мука, а на руках тесто, так смешно, жалко, что ты их не видела! Потом мы пошли в курятник и накормили кур, а потом побывали и в других местах.

Кто же тебе всё это показывал?

Все. Нет, только не мадам, она слишком толстая и всё время сидит в гостиной, со мной ходили Юлия, Ромео и сам хозяин; а ещё хозяин показал мне свои золотые часы и дал послушать, как они тикают, потом он ушёл. Экономка показала мне их кладовую. Там на полках и в ящиках хранятся всякие вкусные вещи, и мне дали пирожное. У них ужасно весело.

Они приглашали тебя приехать ещё?

Конечно, ведь я поеду за куклой.

Юлия дала тебе ночную сорочку?

Да! Но она оказалась мне коротка, это была кофта.

Кофта, представляю себе! — фыркнула Лувисе Магрете. Они надевают кофты вместо ночных сорочек! А про маму они у тебя спрашивали?

Да. То есть нет. Они спрашивали о папе. Я опять видела телят, они совсем не кусаются, только лижут руки.

И они ничего не спросили у тебя о маме?

Нет. Но я сказала, что у тебя есть два кольца, одно с жемчужинкой.

Нет, они ничего не спросили о маме.

Когда в следующий раз Лувисе Магрете повезла дочку к Кноффам, её ждало там новое разочарование — она сама нисколько не интересовала Кноффов, они забавлялись с Хобьёрг, наряжали её, а Лувисе Магрете даже не пригласили в комнаты. К счастью, Андерс Воде, не расстававшийся со своим летним плащом, оказался в лавке и вместе со старшим приказчиком Лоренсеном всё время занимал её. Они с Лоренсеном уже назначили время отъезда из страны и теперь уточняли некоторые подробности. Эдеварт стоял и слушал их разговор, но так как они говорили по-английски, он ничего не понял.

Пришла служанка с просьбой «оттуда» — нельзя ли Хобьёрг опять остаться у них на ночь? И никакого приглашения матери. Лувисе Магрете взглянула на Эдеварта: Не понимаю, зачем им ребёнок так надолго.

Старший приказчик Лоренсен хитро улыбнулся и тихо сказал ей: Так захотелось Ромео, а они во всём стараются угодить ему.

Почему бы ей не остаться? — шепотом спросил Эдеварт. Да нет, я не против, ответила Лувисе Магрете, на этот раз я даже захватила с собой её ночную сорочку. И передала служанке пакет, завернутый в бумагу.

Не успела служанка выйти из лавки, как Лувисе Магрете опомнилась и воскликнула: Беги за ней! Она схватила Эдеварта за руку: Верни тот пакет, я перепутала!

Эдеварт, не торопясь: Перепутала пакеты?

Да. В том моя ночная сорочка. А в этом её! Скорей, скорей, поменяй пакеты!

Её ночная сорочка? — с удивлением думал Эдеварт на бегу. Он знал усадьбу как свои пять пальцев и бежал быстро, но всё-таки нагнал служанку уже в кухне.

Поменять пакеты было делом одной минуты, но в кухне оказалась также и экономка Эллингсен, которая вышла замуж за приказчика Магнуса. Она сразу узнала Эдеварта и покраснела, однако с вызовом посмотрела на него и долго не отводила глаза, а когда он поздоровался, улыбнулась ему. Экономка Эллингсен не уехала от Кноффов, хотя вышла замуж и теперь носила на среднем пальце золотое кольцо; она нисколько не изменилась: рукава закатаны, руки полные, молодые, время как будто не коснулось её.

Какой редкий гость! — сказала она.

С чего бы мне приходить в гости, ведь ты вышла замуж, поддел он её.

А ты сам, разве ты не женат?

Нет, такого безумства я ещё не совершил.

Но все говорят, что ты живёшь с женой Хокона Доппена.

Можно сказать и так. Она приехала из Америки и захотела пожить в своём старом доме, не мог же я отказать ей в такой малости, ответил он.

Впрочем, меня это не касается.

А ты как поживаешь? — спросил он.

Как и раньше, живу одним днём. А ты сам?

Что говорить обо мне! Похоже, мне придётся бежать из страны.

Ты совершил преступление? — шутливо спросила она.

Да. Против самого себя, ответил он.

Он грустно вздохнул, и напрасно. Если он хотел показать, что достоин жалости, что судьба обманула его и он оказался жертвой, то просчитался, экономка Эллингсен засмеялась ему в лицо и состроила гримасу, которая рассердила Эдеварта.

Ты смеёшься? — спросил он.

А что же мне, плакать? Мы все получаем то, что заслужили. Не надо винить никого, кроме себя.

Эдеварт и не собирался никого винить, он даже обиделся: Не понимаю, о чём ты. Разве я в чём-то виню тебя?

Почему же меня? Ладно, оставим этот разговор, я не хотела тебя обидеть.

Она нахмурилась и как-то уж слишком проворно занялась своим делом; Эдеварт хотел было уйти, но она задержала его. Служанки на кухне не обращали на них внимания, они подбросили дров в плиту, накрыли длинный стол для работников, что-то скребли и мыли; экономка Эллингсен быстро распахнула дверь кладовки и сказала: Зайди сюда, я должна тебе кое-что сказать!

Что ещё? Эдеварт с удивлением последовал за ней. Дверь кладовки закрылась.

Они стояли друг перед другом. Никто из них не двигался. Ну, что же ты? — спросила она наконец.

Эдеварт удивился: Что ты хочешь?..

Её смелость как ветром сдуло, она улыбнулась смущённо и растерянно и опустила глаза: Я думала... мы немного поговорим с тобой...

Он: Сейчас мне некогда. Меня послали за пакетом, и я должен принести его. Меня ждут.

Кто?

Моя спутница.

По её лицу скользнуло горькое выражение. В таком случае я тебя не задерживаю, сказала она. Я думала, ты посидишь немного, выпьешь чашечку кофе с пирожным.

Большое спасибо, но...

Эдеварту даже стало жаль её, душа у него ещё не совсем очерствела, ему захотелось проявить к ней внимание, сделать ей приятное, и он взял её за руку: Какое у тебя тяжёлое кольцо!

Да.

Почему ты носишь обручальное кольцо на среднем пальце?

Потому что на безымянный оно велико.

Видать, Магнус сделал его с запасом!

Она молча вырвала руку, ушла в глубь кладовки и открыла там какой-то ларь; насколько Эдеварт мог видеть, в ларе была мука, пшеничная мука. Зачем ей понадобилась мука? Верно, она просто растерялась.

Господи, ведь меня ждут! — воскликнул он и направился к двери.

Экономка вышла следом за ним. Лицо её посерело, и, казалось, она была готова убить его. Выходя, Эдеварт почувствовал, как она толкнула его в спину...

Лувисе Магрете сидела как на иголках.

Меня задержали, сказал он.

Она быстро заглянула в пакет и вздохнула с облегчением: Да, это тот пакет! Поехали скорей домой! Ты готов?

Да.

Они ничего не купили и шли к лодке налегке. Во дворе Лувисе Магрете вдруг останавливается и спрашивает: Ты был в пекарне?

В пекарне? Нет.

У тебя на спине белый отпечаток руки, говорит она и отряхивает его. Где ты был?

На кухне.

Вся пятерня отпечаталась. Это мука, я не могу её счистить.

Эдеварт тут же стаскивает куртку, трясёт её, трёт. Он зол, и ему стыдно, в голове мелькает мысль, что он мог бы вернуться на кухню и в благодарность так сжать экономке руку, чтобы раздавить ей пальцы об её массивное кольцо.

Не иначе как тебя обняла твоя экономка, говорит Лувисе Магрете, у неё даже губы побелели.

Она меня не обнимала.

Старая любовь со шхуны!

Эдеварт смеётся.

Значит, она всё-таки обняла тебя?

Эдеварт: Помолчи, ради Бога! Он надевает куртку как есть, и они спускаются к лодке.

Могла бы, но крайней мере, вытереть руки, не унимается Лувисе Магрете.

Эдеварт молчал. Вот бесстыжая, чёрт в юбке, придумать такую месть! Он сердился и на себя за то, что посреди двора снял куртку и стал её чистить, небось эта чертовка смотрела в окно и радовалась.

Лучше бы я сама поменяла эти пакеты, сказала Лувисе Магрете.

Да, так было бы лучше.

Но я не могла, мне не хотелось там показываться. Они могли подумать, что я пошла туда только затем, чтобы меня пригласили в дом.

Она донимала Эдеварта всю дорогу, и в конце концов он рассказал ей, что случилось. Он не совершил ничего предосудительного и мог всё объяснить, не прибегая ко лжи, совесть его была чиста. Лувисе Магрете быстро сообразила, что экономка хотела отомстить ей, а не Эдеварту, но отнеслась к этому спокойно и сказала полушутливо-полугорько: Теперь я не решусь отпускать тебя в лавку одного! Это была шутка, но жалкая, невесёлая шутка. Какое-то время Лувисе Магрете не могла забыть её и потому суетилась вокруг Эдеварта и ухаживала за ним с утра до вечера, как в первые дни. Наконец шутка забылась, мысли Лувисе Магрете были заняты уже другим.

Она спросила у Эдеварта: Ты поедешь домой, чтобы всё там приготовить?

Поеду, ответил Эдеварт.

Но дни проходили, а Эдеварт так никуда и не уехал, даже не сделал попытки. Ему было хорошо, он опять получил деньги от сестры Поулине, после того как она распродала в лавке новый товар, и теперь мог снова делать покупки у Кноффа и жить припеваючи.

Через некоторое время Лувисе Магрете снова поинтересовалась: Так ты поедешь?

Непременно, ответил Эдеварт.

Вот и хорошо, а то времени осталось уже в обрез.

Почему в обрез, разве ты уже купила билет? — спросил он.

Какой билет? Ведь я не собиралась ехать в Америку, думала, что останусь здесь.

И я тоже так думал, мрачно сказал Эдеварт.

Но теперь я понимаю, что не выдержу здесь, и давай больше не будем об этом говорить. Мне надо снова уехать в Америку. Поживу какое-то время, может, на Западе.

Значит, ты не уверена, что тебе там понравится?

Не знаю, ответила она. Но я постараюсь там прижиться. Ты вот смеёшься, и тебе, наверно, кажется, что я бессмысленно мечусь туда и сюда, но ведь у меня там дети.

У тебя есть деньги на билет? — спросил он.

Молчание.

У тебя есть деньги на билет? — повторил он.

Она ответила откровенно: Да. Андерс Воде даст мне взаймы.

Больше они не стеснялись друг друга. Ещё два месяца назад Эдеварт оскорбился бы, узнай он, что она готова взять взаймы у кого-то, кроме него, потому что два месяца назад с такой просьбой она обратилась бы прежде всего к нему. О, они оба уже не испытывали блаженного опьянения, их мучила отчуждённость, они больше не были преданы друг другу. Теперь она ни в чём не отказывала себе из страха причинить ему боль — Лувисе Магрете начала носить кольца, ведь они такие красивые, почему бы ей не носить их! Он заметил это, но ничего не сказал, словно так и надо, ведь он не знал, откуда у неё эти кольца, и не спрашивал о них. Мало того, однажды она вспомнила историю с белой пятерней на его куртке, посмеялась над проделкой экономки и спросила, не хочет ли он съездить к ней. Да, отвечал он, в следующий раз, когда Андерс Воде придёт в лавку, я уйду на кухню, чтобы оставить вас наедине. Ты не думай, Андерс Воде не такой уж плохой человек, заступилась за него Лувисе Магрете. Признаюсь, он тоже был немного влюблён в меня, это он подарил мне кольцо с жемчугом. Как-то на Рождество. Эдеварт ответил: Моя экономка тоже может кое-что подарить мне...

Нет, они больше не стеснялись друг друга. Их сердечное отношение друг к другу осталось в прошлом, а будущего у них не было.

И в любви они тоже стали скитальцами.

Осталось всего две недели, сказала Лувисе Магрете.

Две недели до чего?

До нашего отъезда. Ты должен подготовиться.

А может, ты съездишь со мной в Поллен, осмотришься там? — предложил Эдеварт. Вдруг тебе там понравится?

Но ты же там ничего для нас не построил?

Какая разница, разве ты привыкла жить только в больших домах, Лувисе Магрете?

Нет, покорно согласилась она, нет, клянусь Богом. Но ты сам говорил о доме, потому я и спросила.

Эдеварт: Дом я построю, правда, на это уйдёт время, но я его построю. Красивый небольшой дом для нас троих. Поедем и выберем для него место?

Хорошо, я поеду с тобой, ответила она.

Всё было решено. Но она торопила его с отъездом, словно не очень верила в смысл этой поездки и хотела знать, что успеет вернуться сюда через две недели, чтобы вместе со всеми уехать в Америку. Эдеварт тоже пребывал в нерешительности, он опасался того же, чего и она, что их поездка окажется напрасной. А что он скажет жителям Поллена, когда приедет туда с женщиной и ребёнком? И что скажут люди?

И многое другое...

Горевала только Хобьёрг. Юлия подарила ей двух кукол, теперь Хобьёрг собиралась переночевать у Кноффов третий раз и наконец получить котенка, но из этого ничего не вышло. Эдеварт пообещал ей, что там, куда они едут, у неё обязательно будет котенок.

Они заперли дверь и уплыли, усадьба снова осталась пустой, никто не провожал их, только шум водопада ещё долго следовал за ними по заливу. Они заехали к соседу Карелу и попросили его покуда приглядывать за Доппеном.

В Поллен они приехали на попутной лодке.

Эдеварт немного робел, на этот раз он вернулся домой не на шхуне с рыбой и не на лодке, груженной товаром для лавки, он приехал с незнакомой женщиной и незнакомым ребёнком. Что скажут его отец и сёстры, но главное, Йоаким, что скажет Йоаким?

Когда лодка вошла в залив, они увидели людей, сушивших на площадках рыбу, удивлённые, любопытные, они распрямлялись и не спускали с прибывших глаз, Эдеварту стало не по себе. Но что поделаешь. Уфутенец и в этом году стоял в Поллене со своей шхуной и сушил рыбу. Он так и не вернул Эдеварту деньги, которые занимал у него год назад, не смог; надо думать, сын Нильс, некогда торговавший вразнос, изрядно потрепал его состояние. Однако кое-что уфутенец, видно, всё же наскрёб, чтобы закупить рыбу и в нынешнем году.

Они пристали к берегу у лодочных сараев и поднялись в селение, Эдеварт нёс вещи. Как-то их встретят?

Ничего неприятного не случилось, решительно ничего. Лувисе Магрете оживилась во время поездки, всё-таки новые места, новые люди, это совсем не то, что день изо дня топтать в Доппене свои же следы, она нежно обняла Поулине. Хобьёрг освоилась с первой минуты и сразу же занялась кошкой с котятами, жившими при лавке, кроме того, она подружилась со старым отцом Эдеварта и рассказывала ему про Америку. Йоакима дома не было.

Нет, воистину ничего неприятного не случилось. Выкрашенные в белый цвет дом и лавка произвели на Лувисе Магрете благоприятное впечатление. Какой у тебя большой дом, Эдеварт! — сказала она. Каменное крыльцо и вообще!..

Не такой уж большой, ответил он, а пристроить к нему лавку нам помогли друзья. Он со стыдом показал ей лавку с немногочисленными полками и ящиками, маленькую контору и, наконец, ещё меньшую комнатушку при ней, всё содержалось в отменном порядке, но было совсем крохотное. Он спросил: Подойдёт тебе эта комнатушка, как думаешь?

Разумеется, ответила Лувисе Магрете, чем она плоха?

Он: Это на первое время, потом я построю дом.

А где будет спать Хобьёрг?

Что-нибудь придумаем, ответил он. Может, у Поулине? Они уже подружились.

Ладно. А ты сам? Где ты ляжешь?

За меня не тревожься! Я могу спать где угодно!

Они обошли всю усадьбу, заглянули в маленький хлев. Лувисе Магрете воскликнула: Боже милостивый, какой знакомый запах! Когда коровы вернутся, я хочу подоить их!

Эдеварт осмотрел лавку и выслушал отчёт Поулине о проданных товарах. Значит, надо закупить новые, сказал он. А где Осия?

Осия? Она теперь живёт у Ездры. Представь себе, они летом улизнули от всех и поженились! Поулине засмеялась. Для парня это был вопрос жизни и смерти, ха-ха-ха, я даже не решилась написать тебе об этом. Но живут они хорошо, Ездра знает, чего хочет, всё лето он осушал своё болото, просто загляденье, как у него там всё растёт. У них уже две коровы... Ты мне вот что скажи: это и есть та дама, которой мы с тобой писали в Америку?

Да, это она. Как видишь, приехала.

Она была замужем?

Да. Её муж пропал.

Ты говорил, что она глупая, а мне что-то так не кажется.

Ну, стало быть, она поумнела. Меня её ум мало тревожит. А где Йоаким?

В Квефьорде. Захотел ещё раз попытать счастья с неводом для сельди. Он уехал ненадолго, между одной страдой и другой, и уже запер сельдь.

Эдеварт, удивлённо: Уже запер сельдь?

Да, уже два раза, пишет он, отменная сельдь, некрупная, но жирная, за неё хорошо платят. Правда, он считает, что её совсем мало по сравнению с тем, что он запирал в Нижнем Поллене, но раз сельдь хорошая, то и заработают они летом неплохо.

Невероятно! — воскликнул Эдеварт. Везёт же Йоакиму!

Сейчас ему это не повредит, сказала Поулине, он пошёл на промысел, потому что хочет расширить хлев.

Разве наш хлев недостаточно велик?

Конечно. Ведь мы поставили туда вторую корову. А к концу года, глядишь, ещё одна появится. Ты даже не представляешь себе, как хорошо у него всё растёт с тех пор, как он стал удобрять землю водорослями.

Невероятно! — опять сказал Эдеварт. А кого ещё он соблазнил этими водорослями?

Всех не знаю, а вот Ездру, Каролуса и Теодора это точно...

Вечером Лувисе Магрете подоила коров, потом она смеялась со слезами на глазах и жаловалась, что от непривычной работы у неё ноют вены.

Так прошёл первый день.

Но потом пошли другие дни, уже не такие приятные. Поулине обсудила с Эдевартом дела, показала ему, что все ходовые товары опять кончились, — люди зачастую напрасно приходят в лавку. Понимаешь, со временем они привыкли за всем идти к нам, теперь им нужны уже не только кофе, перловка или патока, им подавай топоры, которые раньше ковал кузнец, им подавай канаты для лодок, которые раньше рыбаки привозили из Бергена, а нынче в Иванов день, когда начинается сенокос, они спрашивали косы — мы не можем впредь оставлять лавку без таких товаров.

Ты права, согласился Эдеварт.

Теперь бухгалтерская книга, что лежит в конторе; Поулине показала её брату, пожалуйста! В кредит она отпускала только тем, кто точно получит деньги, когда рыба уфутенца будет готова и он расплатится со всеми, работавшими на скалах. А все наличные деньги, полученные от торговли, она по мере их поступления пересылала ему.

Молчание. Эдеварт выслушал её без всякого интереса. Ну что ж, тогда Поулине пришлось выложить ему всё, как есть, больше она не хотела это скрывать: Габриэльсен снова открыл свою лавку.

Вот как? Снова?

Всё записано на его жену. Помогли её родственники, они поручились за неё. Говорят, у него будет большой выбор товаров. Боюсь, тогда к нам почти перестанут приходить.

Эдеварт слушал сестру, сидя на выдвинутом ящике. Подождав ответа минуту-другую, Поулине спросила: Так что мы будем делать?

Привезём побольше товара, ответил Эдеварт.

Хорошо бы! — обрадовалась она.

А ты сомневалась? — В его голосе слышалось удивление. Составь список, какие товары тебе нужны, и сразу отдай мне!

Ну, раз так! Глаза её сияли. Ох уж этот старший брат!

Эдеварт, обиженно: Хм, чудная ты девочка, Поулине, ты что, думаешь, я разорился? Да я могу приобрести товара вдвое больше, чем ты мне закажешь, у меня там на юге есть усадьба, и дом, и постройки в хорошем состоянии, кровати с постелями, осенью я соберу там урожай, в сарае стоит лодка...

Нет, Эдеварт не был удручён. Всё складывалось как нельзя лучше: Лувисе Магрете была в восторге от нового места, от людей и животных, и ни одна живая душа в Поллене не выказала недовольства, что он вернулся с незнакомой женщиной и с ребёнком, ничто не мешало его счастью! На душе у Эдеварта полегчало, даже лицо оживилось.

Он отправился с Лувисе Магрете и Хобьёрг к Осии, сестре, которая вышла замуж за Ездру, хозяина Нового Двора. Дороги туда ещё не было, только тропинка вилась среди болота и скал, через самые грязные места он перенёс и мать и дочь на руках, но, если он не ошибается в Ездре, здесь скоро будет проложена настоящая дорога.

Далеко впереди они видят женщину, работающую в поле, это Осия, Господи, конечно же это Осия, она окучивает картофель, уже второй раз, поле красивое, ухоженное, увидев гостей, она бросается в дом, чтобы быстро привести себя в порядок и надеть платье, которое скрыло бы её беременность.

Лувисе Магрете, грустно: Совсем как я, когда я одна-одинешенька окучивала картофельное поле в Доппене! Но она не стала предаваться воспоминаниям, а всплеснула руками, восторгаясь новым и светлым домом, — гостиная в два окна, мансарда, и вообще всё так замечательно, как бывает в новых домах. Из окон открывался широкий вид: от зелёных полей на бывшем болоте до скал, где сушили рыбу и где трудились работники; отсюда Осии был виден весь Поллен и холмы на другом берегу залива — простой и милый её сердцу пейзаж.

Эдеварт: Так, значит, ты сбежала из дому и вышла замуж?

Думаешь, он успокоился после этого? Осия улыбнулась.

Они осмотрели хлев, новый, большой, на два стойла больше, чем у Осии было коров, и конюшню для будущей лошади, только когда ещё они смогут купить лошадь! Было видно, что хозяин уделяет особое внимание хозяйственным постройкам, на сеновале он устроил ток для молотьбы; маленький сеновал в Доппене по сравнению с ним выглядел скромным навесом для сушки рыбы.

Ай да Ездра! Но верно, он влез в большие долги, в этом не было никакого сомнения, хотя в смелости ему не откажешь. Осия была довольна, ей живётся хорошо, сказала она, Ездра работает, как муравей, всегда весел, любо было смотреть, как он рыл в болоте канавы и спускал воду, она текла рекой. Ха-ха-ха, а когда он спускает запруду, то всегда зовёт меня, чтобы я посмотрела, вот чудак!

Ему кто-нибудь помогает с болотом?

Иногда Йоаким приходит, но у Йоакима и со своей землей забот хватает. Поле, к примеру, мы с Ездрой вскопали только вдвоём, гордо отвечает Осия. Ездра поддевал торф, а я вилами разбивала его. Он любит прямые борозды, я тоже, и борозда у него получается, как чёрная лента, красиво! Это трудно, конечно. Домой мы возвращались уже в сумерках. Может, хотите взглянуть, какие у нас теперь поля на этом болоте?

Эдеварт давно потерял интерес к земле, ему было скучно слушать рассказы сестры. Это необязательно, сказал он.

Нет так нет. Осия не настаивала.

Он кивнул на своих спутниц и объяснил: Они приехали из Америки, там они всего повидали — и лошадей, и машины.

Ну что ж, сказала Осия, мы тоже могли бы пахать на лошади, но с лошадью придётся подождать, собственной у нас пока нет, а нанимать слишком дорого. Зато у нас уже две коровы!

Осия гордилась своим хозяйством, совсем как Лувисе Магрете, которая много лет тому назад показывала ему свои овчины и покрывала. Много лет тому назад....

Их угостили молоком с вафлями, от кофе они отказались.

Домой Лувисе Магрете возвращалась уже в хорошем настроении, ей всё понравилось, и Эдеварт понял это так, что она хочет остаться в Поллене, осесть здесь навсегда.

VII

Поулине дала Эдеварту длинный список необходимых товаров, и до поры до времени он положил его в карман. Список его не испугал, отношения с Лувисе Магрете были по-прежнему добрые, и у него даже появилось желание навестить кое-кого из соседей — пусть не думают, будто он задирает нос перед старыми знакомыми. Его больше не пугали неприятные вопросы о чужой женщине с дочерью — она вдова, он купил у неё усадьбу на юге, она с дочерью приехала из Америки, чтобы взглянуть на родное гнездо, не мог же он отказать им!

Он возобновил дружеские отношения с жителями Поллена и теперь часами разговаривал с ними, не очень-то ему это было и нужно, но приходилось соблюдать обычай. Лувисе Магрете он с собой не брал, его смущало, что она всегда такая нарядная — городское платье, завитые щипцами волосы, — в Поллене это было не принято. Но то одна, то другая соседка приходили к ним, чтобы поглядеть на Лувисе Магрете, она со всеми была приветлива, терпелива, рассказывала им про Америку, и они прониклись расположением к вдове. Она столько повидала за свою жизнь и могла дать им много полезных советов.

Эдеварт ещё раз навестил Осию, он боялся, что обидел сестру, отказавшись посмотреть её поле. Бедная маленькая Осия, ещё совсем недавно она была крохой и благодарила его, протягивая свою тонкую детскую ручку, теперь на её плечах лежала тяжёлая работа то в поле, то на болоте, но она всё так же весело смеялась. Вот что значит быть довольной своей судьбой! На этот раз он пошёл к ней один, прихватив с собой несколько аршин хорошей ткани из собственной лавки. И счастливая Осия, не избалованная лишней одеждой, поблагодарила его за подарок. Ты такой же щедрый, как всегда, растроганно сказала она.

Они поднялись на холм и посмотрели, как растёт картофель, потом спустились к болоту — большое пространство было разделено на квадраты большими и маленькими канавами, на засеянных участках колыхалась рожь. Чтобы порадовать сестру, Эдеварт бурно восторгался и нарочно задавал глупые вопросы, ему было приятно слышать её смех.

Ну и как тебе здесь живётся, спокойно? — спросил он.

Осия сразу поняла, что он имел в виду: Меня тут ничто не тревожит.

На болоте никто больше не кричит?

Нет, лукаво улыбнулась она, мертвец больше не кричит.

Всё же с твоей стороны было рискованно выйти замуж и поселиться так далеко от людей.

Я теперь ни о чём таком больше не думаю, сказала Осия. Днём с меня хватает работы, а ночью я вверяю себя в руки Господа Бога.

Вряд ли я был бы так же спокоен, сказал он серьёзно.

Почему, из-за погибшего там Скору? Но ведь теперь он покоится на кладбище.

Да-да, не хочу пугать тебя, но вдруг он снова начнёт кричать?

Нет, засмеялась она. Ведь кричал-то не шкипер.

Эдеварт даже вздрогнул. А кто? — спросил он. Она замялась с ответом, но он уже сам догадался в чём дело: Боже мой, теперь я всё понимаю!

Вот парень, а? — сказала Осия. Но надоумил-то его Август!

Ох уж этот Август! Так это он надоумил Ездру?

Он хотел помочь Ездре. Хотел, чтобы болото осушили и нашли тело Скору и корову Мартинуса. Тогда и прокопали вон тот большой ров!

Эдеварт засмеялся: Значит, это Ездра вопил и мычал по воскресеньям в болоте? Вот это да! Невероятно, мне бы такое никогда в голову не пришло!

Осия: Благослови тебя Бог, Эдеварт, только не говори никому об этом!

Не скажу. А ты сама-то как узнала?

Ну, понимаешь, я отказалась выйти за него замуж, зачем мне всю жизнь жить рядом с привидением и слушать крики покойника, вот он и признался мне во всём.

Он смеялся?

Да, прикрыл рот рукой и смеялся. Я от злости чуть не поколотила его: ведь мы тогда все насмерть перепугались, но он плевать на это хотел и наговорил мне такого, что я тоже стала смеяться. Словом, как бы то ни было, а покойника похоронили на кладбище, вот Бог и благословил наши труды. Ты посмотри, какая рожь!

Завидная рожь!

Меня только немного тревожат вон те покосы, сказала она, скорей бы он уже вернулся домой и выкосил их. Видишь, сколько там травы? Сена хватит на двух коров! Послушай, ты хочешь на ней жениться?

Ещё не знаю. А ты что скажешь?

Она ужасно красивая, и я слышала, что она не брезгует даже доить коров. Так что я не против.

Да-да, ну что ж, всё может случиться.

Эдеварт собирался пойти на почту, и Лувисе Магрете расположилась в конторе, чтобы написать своим детям в Америку. В письме она была так же беспомощна, как и Эдеварт; умелые во всём остальном, они чувствовали себя беспомощными, когда требовалось написать письмо, и писали нескладно и не то, что хотели. Зато в разговоре оба могли постоять за себя, и порой она даже брала верх, так что Эдеварту оставалось только помалкивать.

Да, ему надо на почту, он хотел сделать вид, будто и в самом деле отправил купцу в Тронхейм тот длинный список товаров. Но перед уходом ему хотелось поговорить с Лувисе Магрете, пусть только сначала закончит своё письмо, и тогда он решится сказать ей то, что уже давно не даёт ему покоя. Даже если ничего хорошего из этого не получится.

Хм... Мне тут кое-что пришло в голову, начал он. Как получилось, что ты заговорила с Андерсом Воде о деньгах?

Она немного смутилась: Сама не знаю. Это вышло само собой.

Тебе следовало сказать об этом мне.

Но...

Да, следовало. Впрочем, теперь это уже не имеет значения. Ведь верно? Ведь ты решила остаться и тебе уже не нужны деньги на поездку?

Лувисе Магрете не ответила.

Ведь верно? — повторил он и взглянул на неё. Было видно, что ему не под силу вынести её молчание.

Не знаю, призналась она. Позволь мне ещё подумать. Если мы поселимся здесь, менять что-либо будет уже поздно — здесь мы и умрём.

Ну и что с того?

Всё-таки дети там, ну и вообще...

Опять то же самое, и да и нет, она всё ещё колебалась. Но она не рассердилась на него и даже расклеила конверт и приписала, что ещё ни в чём не уверена. И да и нет — в конце концов Лувисе Магрете напомнила ему, что однажды ночью он пообещал уехать вместе с ней в Америку. Эдеварт промолчал.

Он вернулся с почты с двумя письмами для Лувисе Магрете. Одно от старшего приказчика Лоренсена об их отъезде, сказала она и, прочитав оба письма, замкнулась в себе.

С той минуты Лувисе Магрете больше ничем не восхищалась в Поллене и уже редко предлагала подоить коров. Теперь она хотела одного — уговорить Эдеварта уехать вместе с ней, а Эдеварт всякий раз отвечал «да» или «посмотрим» и тянул время.

Они не ссорились по-настоящему; обсуждая отъезд в Америку, они терпеливо уговаривали друг друга.

Как может быть плоха вся Норвегия тому, кто знал только Доппен!

Да. Она знала только Доппен, но потом-то повидала места и получше, Америка такая большая, не понравилось в одном месте, можно поехать в другое. Она не была во Флориде, однако после того как почитала эти журналы...

Но ведь её дети живут в Нью-Йорке, разве ей не хочется жить с ними в одном городе?

Да, ей хочется повидаться с детьми и пожить какое-то время в Нью-Йорке. Между прочим, дети уже взрослые и не нуждаются в ней, и она уже жила в Нью-Йорке целых два года. Это было вначале.

И уехала оттуда?

Да. В другое место, а что тут такого?

Нет, ничего, ответил Эдеварт, он, как и она, скиталец по натуре, тоже не любил надолго задерживаться в одном месте. Это даже хорошо, что они в этом похожи, могут и в Норвегии ездить с места на место, из Поллена в Доппен.

Не говори больше об этом! — с болью попросила она. Я не хочу об этом думать! Или ты не видишь, как живёт Осия, твоя сестра: она рабыня своей земли и своих коров. Меня это приводит в ужас!

Осия! — воскликнул он. Да она счастлива, что у неё всё это есть!

Да-да. Счастлива, как и Карел, потому что не знает ничего лучшего.

Молчание.

Я понял так, что тебе здесь понравилось, что ты чувствуешь себя здесь, как дома, и всё уже решено.

Она: Как я могла позволить себе жаловаться на что-то, ведь я здесь чужая! Здесь хорошо пожить недолго, как и в Доппене. И давай больше не будем говорить об этом.

Нет, конечно, он не хотел сердить её, всё и так было плохо: ведь он упрекнул её, что ей следовало попросить деньги у него, а не у Андерса Воде, и теперь она могла поймать его на слове. Однако одну вещь он ей всё же напомнил: Разве ты не писала, что тебе ни одного дня не нравилась Америка?

Да, не нравилась. И я не лгала тебе. Поэтому я и кочевала там с места на место, пыталась прижиться. Но всё-таки в Америке лучше, чем здесь.

И да и нет. Её было не сбить.

На другой день она сказала ему о своём решении: она просит его отнестись ко всему серьёзно, к завтрашнему утру он должен решить, больше времени у них нет, им нужно вернуться в Доппен.

Завтра? Это была уже петля на шее. Выходит, она твёрдо решила снова покинуть страну?

Да, она должна уехать.

Должна?

Я не хотела раньше говорить тебе, сказала она, но дети пишут, что их отец нашёлся. Это случайно вырвалось у неё, она всё поставила на карту. Поставила очертя голову, чтобы уговорить упрямого любовника, и не учла, что таким образом предрешила исход дела и теперь ей придётся смириться с последствиями.

Эдеварт, испуганно: Он... что ты говоришь... твой муж нашёлся?

Так они пишут.

Эдеварт словно очнулся. Была ли то отчаянная попытка с её стороны уговорить его или чистая правда, но Лувисе Магрете добилась своего: он испугался.

Но ведь этого не может быть!

Кто знает!

Как бы то ни было, но ты разведена с ним!

Да. Но...

Ты хочешь опять вернуться к нему?

А что мне делать? Не могу же я оставить его одного.

Вон оно что! Эдеварт задумался. На самом деле он не был огорчён этим известием, оно не убило его, напротив, он даже испытал облегчение, всё стало на свои места.

Теперь ты понимаешь, что ждать дольше нельзя?

Эдеварт, растерянно: Да, но... в таком случае я не смогу поехать с тобой.

Почему?

А как ты себе это представляешь?

Она пытается дать задний ход, вернуться к исходной точке; всегда находчивая и сообразительная, она говорит: Но Хокон не вернулся к детям, они только напали на его след.

Ладно, а когда они найдут его и он вернётся домой?.. Я не понимаю, ты что, собираешься быть замужем сразу за двумя?

Что же мне делать? — воскликнула она со слезами в голосе. Но я всё равно должна туда поехать, они зовут меня!..

Они писали об этом в последнем письме?

Лувисе Магрете снова быстро находит выход. Правда, она рискует, что Эдеварт захочет взглянуть на это письмо и, может, даже заберёт его себе, чтобы попросить своего друга Августа прочитать, что там написано по-английски, поэтому она говорит: Как глупо, я сожгла это письмо, а то дала бы тебе прочитать его.

Сожгла?

Да. Чтобы никто не узнал, что я была замужем. Я сделала это ради тебя.

Они замолчали. Если она всё это придумала, чтобы выкрутиться в трудную минуту, то теперь это решило дело и она уже не могла взять свои слова обратно.

Ну что ж, выходит, всё кончено, сказал он.

Боже милостивый, похоже, что так! — ответила она. Лувисе Магрете погрустнела, говорила тихим голосом и даже всплакнула, но теперь уже не было никаких сомнений, что она перенесёт разлуку с ним.

Выходит, всё кончено, повторил он.

Она молча положила ладонь на его руку.

А что будет с Хобьёрг? — спросил он.

Неужели ты полагаешь, что я не подумала о ней! Сейчас она маленькая и потому должна поехать со мной. Ведь ты с нами не поедешь, как я понимаю?

Нет, твёрдо ответил он.

Бедный Эдеварт! — ласково сказала она. Получается, что мы обе покинем тебя.

Похоже, что так. Завтра утром я отвезу вас на лодке к пароходу.

Но разве ты не поедешь с нами в Доппен?

Он ответил как глубоко обиженный и несправедливо отвергнутый человек:

Ну если ты хочешь...

О, если она хочет! Как он может так говорить! Последние часы они должны провести в Доппене вместе...

Эдеварт не поехал в Доппен, передумал в последнюю минуту. Он не спал всю ночь, разлука с Лувисе Магрете уже не казалось ему лёгкой, а главное, его удручало, что он не может снабдить её деньгами на дорогу, денег у него не было вовсе.

Доставив мать и дочь к пароходу, он, больной и разбитый, решил спрятаться от них до прихода парохода, но не тут-то было. Хобьёрг, бегавшая повсюду, нашла его на верхнем ярусе пристани. Он сидел, сгорбившись, и глядел на свои руки.

Ты здесь? — удивилась она. А мама тебя ищет.

Неужели? — сказал он и пошёл за ней.

Девочка весело объявила: Мама, я нашла его наверху, под самой крышей, ха-ха-ха!

Лувисе Магрете, верно, кое о чём догадалась, она ласково объяснила дочке, что Эдеварту надо о многом подумать, оставь его в покое. Иди сюда, Эдеварт, садись на моё пальто, сказала она и постелила пальто.

Почему он не мог остаться её покровителем и помощником до последней минуты? Сердце его разрывалось от боли, трудно навсегда расставаться с ней, не случайно она была его первой и единственной настоящей любовью, и, конечно, в ту минуту ему больше всего хотелось последовать за ней до самой Флориды, но у него не было на это денег.

Понимала ли она это? Бог знает. Ты такой бледный! — сказала она и взяла его за руку.

Мне что-то неможется, ответил он.

Я вижу.

Будь у меня сейчас что выпить...

А разве здесь нельзя достать?

Нет-нет. Да оно и не поможет. Лувисе Магрете... Лувисе Магрете... Лувисе Магрете... бормотал он, словно во сне, и качал головой.

Она тоже побледнела и была растрогана, ей хотелось утешить его, помочь ему. Ты слишком плохо себя чувствуешь, чтобы ехать с нами, вдруг сказала она.

Просто мне немного не по себе, всё это свалилось так неожиданно.

Я вижу, заботливо сказала она. Тебе лучше вернуться домой и лечь в постель.

Мне стыдно.

Нет-нет, не говори так. Мы будем в Доппене уже завтра вечером.

Эдеварт вздрогнул и отвернулся: Да, но без меня!

Чтобы утешить его, ей пришлось приободриться самой, она обещала писать ему. Ведь я так люблю тебя, сказала она ему в последнюю минуту, я никогда никого так не любила, помни это.

Однако это нам не помогло, мы всё равно расстаёмся.

Но послушай, продолжала она, как ни в чём не бывало. Я не знаю, понравится ли мне там, может, и нет, и тогда я вернусь к тебе. Я почти уверена, что так и будет. Или ты приедешь ко мне. Кто знает!

Всё возможно. Он немного оживился.

Вот видишь! Мы же расстаёмся не на всю жизнь. Плохо только, что тогда я для тебя буду слишком стара.

Ты? Стара для меня? Да я гораздо старше тебя!

Да-да, знаю. Я верю, что мы с тобой скоро встретимся. Счастливо тебе добраться до дому!

Нет, сказал он, ему было стыдно, я всё-таки попытаюсь поехать с тобой.

Она сказала, что думала: Не надо, Эдеварт, так будет хуже для нас обоих. Боюсь, мне в дороге станет нехорошо.

Кто едет с пароходом, спускайтесь в лодку! — громко крикнул экспедитор.

Пароход пришёл и уже подал сигнал к отправлению. Началась суматоха, люди хватали свои вещи, Лувисе Магрете и Эдеварт быстро пожали друг другу руки, времени на поцелуи уже не осталось. Но где же Хобьёрг? Где только бегает этот ребёнок? Хобьёрг! — крикнула Лувисе Магрете. Я здесь! — откуда-то снизу откликнулась Хобьёрг. Эта девочка не теряла времени даром, спустившись в лодку экспедитора, она огромным ковшом вычерпывала из неё воду, шляпа висела у неё за плечами. Ох уж этот ребёнок! Хобьёрг была оживлённа, и пассажиры, глядя на неё, невольно улыбались...

Эдеварт возвращался домой в своей лодке. На душе у него было скверно: Лувисе Магрете даже не упомянула о деньгах на дорогу, он тоже промолчал, лицо-то он сохранил, но не больше. Он возвращался домой. Что сказал бы Август, будь он на месте Эдеварта? Плюнь, всё образуется! Эдеварт понурился. Но всё как-то обходится. Шли дни, шло время. Он получил письмо от Лувисе Магрете: она уезжает, но непременно вернётся, писала она. Письмо было доброе и нежное, она очень спешила и излагала свои мысли не совсем связно, но это было так похоже на неё. Благослови её Бог, она не сбежала от него потихоньку, вспомнила о нём и хотела ему добра, но этого не получилось. Ты только послушай! Ромео опять очень обрадовался Хобьёрг, надарил ей всяких подарков и не хотел отпускать её, а потом пришла сама мадам Кнофф и спросила, нельзя ли Хобьёрг остаться в Норвегии, она жила бы у них и ни в чём не нуждалась. Разумеется, Лувисе Магрете ответила согласием, она сразу подумала об Эдеварте, тогда бы он был не так одинок, но, думаешь, эти люди проявили воспитанность и пригласили её в дом? Как бы не так! Если они хотели получить её разрешение в таком важном деле, они должны были оказать честь и ей, матери, так нет же, и после такого обхождения они ещё ждали, что она оставит им своего ребёнка, свою плоть и кровь! Мало того, заполучи они Хобьёрг, они, скорее всего, уже никогда не отпустили бы её, а когда она вырастет, Ромео женится на ней и бедный ребёнок уже не сможет поехать посмотреть мир. Нет уж, благодарю покорно! Что скажешь, Эдеварт, может, мне следовало согласиться? Решение я предоставляю тебе. Но я серьёзно опасаюсь, что, если ты приедешь и захочешь повидаться с ней, на что ты имеешь полное право, они не допустят этого, Кноффы такие гордецы, они словно боги по сравнению с нами, смертными, о хорошем воспитании они и понятия не имеют, а я повидала куда больше, чем они... Здесь, в Доппене, без тебя слишком пусто и уныло. Надеюсь, ты благополучно доехал до дому, ты был такой бледный. За Хобьёрг и за меня не беспокойся, мы быстро добрались до Доппена, Андерс Воде отвёз нас туда на лодке, он же помог нам всё привести в порядок, но не бойся, я ни минуты не думаю об Андерсе Воде, его я могла бы заполучить ещё в Америке, когда они все были влюблены в меня, но я никогда не дала ему даже намека. Верь мне, когда я говорю, что никто никогда не встанет между тобой и мной... В Доппене я оставила тебе кое-что из съестного, взяла только то, что могло испортиться, и прибрала после нас. Кольца своего я больше не ношу и оставляю его тебе в ящике стола; носить его ты, правда, не сможешь, но подари его Поулине от моего имени... Завтра мы уезжаем отсюда, не беспокойся за нас, я много ездила, столько раз пересаживалась с поезда на поезд, и днём и ночью. А сейчас — до свидания, это ведь не на всю жизнь, вскоре я снова напишу тебе...

И ни слова о нашедшемся муже.

Шли дни. Эдеварт с тревогой ждал возвращения Йоакима из Квефьорда, встречаться с ним Эдеварту не хотелось. Он был так убит горем, так несчастен, что прятался от всех. Поулине, потеряв терпение, без конца напоминала ему о товарах, которые всё не приходили: где они застряли, список был такой длинный, почему не приходит сообщение, что они прибыли, что случилось? Эдеварт сказал, что поедет на юг и там всё разузнает; забрав из кассы все деньги, он уехал.

Само собой, что, кроме Доппена, ехать ему было некуда, там он съел бы оставленную ему провизию, а потом снова сидел бы и разглядывал свои руки.

Однако Эдеварт не успел уехать в Доппен, на пристани Кноффа его остановил Август. Значит, ты не уехал в Америку? — спросил он.

Нет, честно ответил Эдеварт, не нашёл денег на дорогу.

Август кивнул головой: Понимаю!

Я ничего не смог продать в Поллене, там ни у кого не осталось даже жалкого шиллинга. Конечно, кое-что мне должны, но я не получу этих денег, пока уфутенец не рассчитается с сушильщиками. Да он и сам задолжал мне немало.

Чем теперь собираешься заняться?

То же самое я мог бы спросить и у тебя.

Да, но сюда-то ты зачем приехал? Что ты задумал? Я был на пристани, когда они уезжали. Она уехала вместе с ними.

Я знаю.

Их собралось пятнадцать человек, я сам посчитал. Так почему ты сюда приехал?

Теперь я остался один, дела у меня никакого нет, а сюда приехал, чтобы повидаться с тобой.

Хорошо бы нам вместе уехать отсюда, задумчиво сказал Август.

Эдеварт: Куда я поеду, у меня ничего нет.

Август: У тебя есть часы и золотое кольцо... Но вообще у Августа тоже было тяжело на душе, он мрачно буркнул, что вёл себя, как дурак, и с ним обошлись, как с дураком.

Эдеварта немного утешило, что не он один наделал глупостей, и он начал расспрашивать друга. Ничего особенного Август ему не сказал, но Эдеварт понял, что, если Август продержался на одном месте больше года, значит, на то были свои причины. Видимо, это как-то было связано с тем, что теперь у Августа не было его золотого кольца. Эдеварт спросил без обиняков: Где твоё кольцо?

Август: Где надо! Я знаю, где оно.

Но не можешь взять его обратно?

Похоже, что нет.

Ты её не видишь?

Вижу, каждый день. А что толку?

Ладно, меня это не касается, сказал Эдеварт, но всё-таки кто она?

Этого я не могу сказать.

Вот как?

Пойми, она важная птица, и потому я должен молчать. Но похоже, без нечистого тут дело не обошлось, вот уже два года...

Это я понимаю!

Одно скажу тебе, Эдеварт, моей вины нет, что я попал в эту передрягу.

Это я тоже понимаю, я и сам без всякой вины попал в передрягу.

Нет, ты видел, что делаешь, а у меня, можно сказать, на глазах была пелена.

Это как понимать?

Откуда я мог знать, что она замужем, если она ничего про это не сказала? Я лишь потом об этом узнал, но было уже поздно.

Замужем? И ты не можешь сказать мне, кто она?

Август покачал головой: Слишком важная птица.

Эдеварта вдруг осенило: он вспомнил массивное золотое кольцо, которое экономка носила на среднем пальце, и всё равно оно было велико ей. Я знаю, кто она! — воскликнул он.

Тогда зачем спрашиваешь?

Вот чертовка! Как тебя угораздило с ней спутаться?

И не говори! У меня был билет до Тронхейма, но я доехал только досюда, и точка. Прощай, мой билетик! Ну скажи, разве это не судьба? Сам не знаю, почему я сошёл с парохода, знакомых-то у меня здесь нет, но я встретил её, и она спросила, откуда я, а потом поинтересовалась, почему ты не приезжаешь и всякое такое. Я, мол, должен написать тебе, что мы с ней стали любовниками, всенепременно должен, она была такая весёлая, красивая. Если бы я знал, что она замужем... но она сказала только, что служит здесь экономкой, и ещё сказала: какое у вас красивое кольцо! Хотите, я вам его подарю? — спросил я. Вот так всё и вышло.

Ну а когда ты узнал, что она замужем?

Вот именно, когда! Но тогда было уже поздно; понимаешь, я же не камень какой-нибудь и потому влюбился в неё с первого взгляда. И всё время ждал, когда она наконец уступит, так ведь нет. К тому же муж её шут гороховый и боится мышей, разве ей такой нужен? Она-то на редкость красивая женщина, сам знаешь, уж сколько я поездил по свету, а такую редко встретишь; ничего странного, что я прикипел к ней сердцем, но она только смеётся надо мной. А теперь я уже не могу без неё, ведь если я кого полюблю, меня не оторвёшь. Но чтобы это длилось целых два года, такого со мной ещё не бывало, правда, не забывай, она настоящая дама; нет, в такой передряге я ещё не бывал. А что до моего кольца, так я буду только рад, если она станет его носить всю жизнь, лишь бы помнила обо мне; между прочим, она много раз хотела вернуть его, а я всегда отказывался его взять.

Значит, она готова его отдать?

Да. Я вспоминаю об этом кольце, только когда сержусь на неё. Она добрая женщина, очень красивая и частенько подсовывает мне куски получше, нет, я никогда её не забуду.

Да-да, кивнул Эдеварт, я понимаю, ты влюблён в неё.

Стало быть, влюблён, согласился Август. Как увижу её утром, так до обеда хожу, словно в тумане, а вечерняя каша кажется мне лакомством. Чёрт подери, это просто наваждение какое-то!

Эдеварт: Так освободись от него.

Куда там! Не будь её, меня бы уже давно и след простыл. Что мне здесь делать? Ромео чуток увеличил мне жалованье, да только меня этим не удержишь! Я бы всё равно уехал, пусть меня поцелуют пониже спины!

Друзья обсудили этот вопрос и так и эдак. Август вдруг сказал: Давай уедем вместе, на первом же пароходе, который идёт на юг, но только через неделю. Здесь нам делать нечего.

На юг, говоришь? И куда же?

Всё равно куда. Но это лучше, чем ехать на север. Что нам делать на севере, в Поллене? Поедем на юг, сколько хватит денег, а там сойдём на берег. Я возьму с собой гармонь.

Эдеварт поплыл в Доппен, он проголодался и дома сразу принялся искать чего-нибудь поесть. Хлеба он не нашёл, зато нашёл сухари и копчёное мясо, но масла не оказалось. Ладно, сойдёт и без масла.

В доме было пусто и одиноко, постели аккуратно застелены, всё вымыто и прибрано, но, кроме него, ни души. Стены молчали. Будь у него спиртное, он бы сейчас выпил.

Вокруг домов буйствовала зелень, траву на лугах давно следовало скосить, но хлеб рос хорошо, а картошку Карел прополол и окучил. И как только Лувисе Магрете могла уехать от такой красоты!

До позднего вечера Эдеварт бродил по своей усадьбе и в конце концов улегся спать на сеновале. Смеркалось, шумел водопад. Ему казалось, что, кроме него, на земле не осталось ни одной живой души, — большой, сильный, он жалел себя и плакал.

Утром он нашёл в ящике стола кольцо. Его удивило, что это было кольцо с жемчугом, которое ей подарил Андерс Воде, он ожидал увидеть другое, которое она, быть может, купила сама, он никогда об этом не спрашивал. Видимо, Лувисе Магрете по доброте души хотела порадовать его, оставив именно подарок Андерса Воде. Он растрогался при этой мысли и снова всплакнул.

Эдеварт поискал косу, но не нашёл. Ни в хлеву, ни в амбаре её не было, скорее всего, Хокон Доппен никогда не косил, и его бедной жене приходилось просить соседа. Так, видно, и было.

Эдеварт поплыл к Карелу, чтобы взять у него косу и оселок. Карел сказал, что мог бы послать своих парней в Доппен скосить траву, но не знал, как на это посмотрит хозяин. А вот картофель они окучили.

Пусть твои парни за свою работу возьмут себе картофеля, сказал Эдеварт.

Они потолковали о том о сём, об урожае, который обещал быть неплохим, о знакомых, которые уехали в Америку, Карел сердился на них. Этот Андерс Воде сроду был лентяем, сказал Карел, не в пример его отцу, тот своим горбом заработал всё, что у него есть. Андерсу бы только разгуливать в длинном плаще да строить из себя барина. Но хуже то, что он подбил на отъезд и других, молодых работящих мужиков, в том числе и моего деверя. И ещё этот Лоренсен из лавки, он как вернулся оттуда, только и делал, что поносил Норвегию. Почему же в таком случае он не остался там? Чего только он тут не болтал, ну да ладно, пусть сами испытают всё на своей шкуре, желаю им удачи, только не уверен, что они там будут счастливы. Надо жить лучше, вечно твердил Лоренсен. Как это лучше? — не раз спрашивал я у него. Знаешь, что он, оказывается, имел в виду? Кусок послаще! Слыхал ты когда-нибудь такую глупость? Дома им, видите ли, не хватает изюма и сладостей и потому они едут в Америку! Да это ж чистые перебежчики, что б они провалились!

Эдеварту, который и сам бы уехал, будь у него деньги на дорогу, оставалось только кивать, соглашаясь с Карелом. Наконец он сказал: Я подумал, что мне нужны ещё и грабли. У меня в Доппене их нет.

Ему дали и грабли.

Вдруг Карел спросил: Я тут слышал, что ты собираешься продать Доппен?

Продать Доппен? Я об этом пока не думал, с удивлением ответил Эдеварт. Кто тебе это сказал?

Ну, значит, это только слухи. Ромео говорил, что должен продать твою усадьбу, и спросил, не хочу ли я купить её для своих парней.

У Эдеварта вытянулось лицо, он почуял неладное; в один прекрасный день Ромео продаст Доппен, чтобы получить то, что Эдеварт ему задолжал! Нельзя сказать, что я решил окончательно, признался он, но помню, был у нас с Ромео такой разговор. У этого парня хорошая память!

Карел: Он предложил мне купить Доппен. Но без водопада.

Точно, без водопада.

Эдеварт отправился домой в ещё более удручённом состоянии духа. Это было предупреждение. А вообще-то зачем ему Доппен, если он снова остался один? Да ради Бога, пусть Ромео берёт его за долги!

Вернувшись домой, Эдеварт принялся косить. От волнения он работал как одержимый, разговор с Карелом выбил его из колеи, он весь взмок от пота; коса хорошо брала влажную от росы траву, и там, где он прошёл, луг оставался чистым. Только бы ещё часок не стемнело, тогда он успеет покончить с первым клином, а завтра раскидает траву, переворошит её к обеду и вечером уберёт под крышу. Он не какой-нибудь новичок в крестьянском деле, как считает его братец Йоаким, что-что, а работать он умеет.

Закончив работу, он поспал часа два и снова был на ногах.

Светало, и день обещал быть жарким. Может, косить дальше? Роса продержится ещё часов семь, он покажет Йоакиму, на что он способен! Не отдохнув после вчерашнего, забыв про еду, он снова был уже на покосе.

Эдеварт был сильный и умел работать, коса пела, трава ложилась волнами, за ним оставалась широкая, скошенная полоса. Правда, он не был уверен, что поступает правильно, скашивая сразу всю траву, а вдруг погода не позволит высушить её, но это его не остановило.

Закончив косить, он пошёл домой, достал сухари с копчёным мясом, сварил кофе и выпил его с патокой; в десять роса уже высохла, и он начал раскидывать тяжёлую сырую траву, её было не меньше двадцати возов. Под конец он чуть не падал с ног от усталости и, не успев лечь, погрузился в сон.

Проснулся Эдеварт с ясной головой, а не покидавшая его тревога лишь обострила эту ясность. Ему больше не казалось несправедливым желание Ромео продать Доппен, Эдеварт заслужил это за то, что обманул старого Кноффа, когда покупал для него рыбу на Лофотенах несколько лет назад, теперь эти деньги вернутся к своему хозяину.

И хватит об этом.

А Лувисе Магрете? Это было уже другое дело. Первый раз ему стало горько. Что ни говори, а она таки сбежала от него с Андерсом Воде. Таки сбежала. Разве не она с начала и до конца виновата в том, что он, взрослый человек, сидит здесь, не имея за душой ни гроша, и питается всухомятку, как в самые бедные дни детства? У него накопилось много обид на неё, а как она изменилась, он даже стал бояться её. Ни её страсти, ни нежности нельзя было доверять, и эти мгновения сопровождались нескромными словами и восклицаниями, от которых ему становилось неловко. А как понимать, что она нисколько не опасалась последствий? Стало быть, там, в чужой стране, она выучилась штучкам, о которых он только слышал и которые были ему противны? Она делала и ещё кое-что, вызывавшее в нём протест: как-никак он вырос в религиозной семье, а Лувисе Магрете ничего не стоило осквернить воскресенье, усевшись за шитье, когда пастор читал в церкви проповедь. О, она стала такой развязной, такой самоуверенной, оно и ладно бы, но как же она была теперь не похожа на прежнюю застенчивую и скромную Лувисе Магрете! Какое отношение имеет бесстыдство к любви? Доставляло ли оно Лувисе Магрете удовольствие, было ли ей по вкусу, делало ли её более весёлой и счастливой? Нет, это была не испорченность, а фокусы, которым она научилась. Эти кудряшки, которые и не шли ей вовсе, шляпка, ботинки на шнуровке, городское платье — да ещё непременно что-то на шее, из-за чего её лицо казалось старше, жёстче и менее красивым, — всё это решительно не шло Лувисе Магрете, однако нравилось ей, она привыкла к этому и уже не могла без этого обходиться. А что означала её шутка с цветком в петлице? Они так делали на пикниках, сказала она, чем смутила его, такого с ним ещё не бывало. А порой она не могла припомнить какое-нибудь норвежское слово и говорила: Как это сказать... я знаю это только по-английски! Она говорила искренно, но как-то уж слишком глупо для хозяйки Доппена в Фусенланнете. Английский язык, что это такое? Вот Август знал русский, но при этом не забывал норвежских слов. А она забывала и говорила по-английски в лавке и с Андерсом Воде, и со старшим приказчиком Лоренсеном. Эдеварту было неприятно слышать их разговор, но разве попросила она хоть раз Хобьёрг спеть ему какую-нибудь английскую песенку? Ни разу. Ладно, всего тебе доброго, кокетничай и говори по-английски там, за Атлантическим океаном, ради Бога! Но сам он, Эдеварт, был бы сейчас совсем другим человеком, если б никогда не повстречал Лувисе Магрете Доппен...

И об этом тоже хватит.

К счастью, он успел высушить сено и на своей спине перетаскал его под крышу, хотя и поступил неосторожно, выкосив сразу весь луг. Однако обошлось, ему повезло; правда, потом у него ломило всё тело, и он то стонал, то смеялся над своей слабостью, но душе его эта работа не повредила, наоборот. По вечерам он варил себе ячменную кашу и ел её, запивая разведённой в воде патокой, это была добрая пища, и он благодарил за неё Господа Бога.

Когда сено было убрано, он снова поехал к Карелу и вернул ему косу с оселком и грабли.

Покончено в Доппене, покончено с Доппеном? Раз — и готово. Эдеварт ходил по усадьбе и прощался. Само собой, ему было грустно, что всё сложилось так неудачно, но изменить что-либо было не в его силах. В дровяном сарае стоял новый топор, Эдеварту жаль было оставлять топор в одиночестве, но и забрать его он не мог, нет, он не возьмёт из Доппена ни гвоздя, ни щепки; Эдеварт всадил топор в чурбак, на котором колол дрова, и там оставил. Потом он вошёл в дом и попрощался с комнатой; его взгляд упал на кровать, на него нахлынули воспоминания, он не выдержал, и то ли всхлип, то ли жалобный стон вырвался из его груди. В ту минуту он вспомнил все свои недобрые мысли о Лувисе Магрете и со слезами раскаялся в них.

Август был уже готов.

Одно прошу, сказал он Эдеварту, если я приду к тебе и попрошу отсрочки часа на два, чтобы закончить свои дела, не давай их мне.

Как знаешь, ответил Эдеварт, не совсем понимая, о чём говорит Август.

Большую часть ночи им предстояло ждать почтового парохода, идущего на юг; Август вдруг что-то вспомнил и ушёл. Время от времени Эдеварт видел его между домами, Август как будто куда-то спешил.

Вечером он пришёл и сказал: Нет, я всё-таки не успею к этому пароходу.

Как это не успеешь?

Поедем со следующим.

Это невозможно! — воскликнул Эдеварт.

Август, коротко: Тогда поезжай один.

Уехать один Эдеварт не мог, в его теперешнем состоянии ему нужен был друг. Он спросил: Что тебя здесь удерживает?

Расчёт, ответил Август. Я не могу найти Ромео.

Это, понятно, была лишь отговорка, сам Эдеварт с трудом избежал встречи с Ромео, ему не хотелось попадаться на глаза хозяйскому сыну в таком жалком виде, он вообще не хотел никого видеть, ни к кому не зашёл и просидел всю ночь на пристани. А мне кажется, ты уже получил расчёт, сказал он без обиняков.

Да, но это другое, буркнул Август и ушёл.

Под утро раздался гудок парохода, и Эдеварт вышел на пристань. Августа нигде не было, и его никто не видел; Магнус, приказчик, встречавший пароход, не удержался от колкости: Твой товарищ не осмелится сесть на пароход, ведь он до смерти боится моря!

Эдеварт сел на ящик и заснул.

Вскоре явился Август, он был в мрачном расположении духа и держал под мышкой полупустой матросский мешок. Ты не должен был отпускать меня, сказал он Эдеварту, всё равно ничего из этого не получилось.

Эдеварт: А что должно было получиться?

Не спрашивай, ответил Август. Разве было бы лучше, если б я застрелил его?

Эдеварт от удивления раскрыл рот.

Как бы то ни было, я здесь, мешок мой вот он, я готов.

Я не могу ждать ещё неделю, мрачно сказал Эдеварт. Послушай, Август, а почему бы нам не уехать с пароходом, что идёт на север? Он придёт сюда вечером. Что скажешь?

Август задумался. Ну хорошо, поедем на север, согласился он.

Днём Август опять метался по усадьбе Кноффа и как будто был чем-то озабочен, вечером он принёс Эдеварту поесть и сел рядом с ним; они укрылись от ветра за дубильным чаном и задремали.

Незадолго перед приходом парохода оба проснулись как по команде.

Они почти не разговаривали, Август был задумчив. Неожиданно он говорит: Когда пароход даст гудок, поднимайся на борт, я приду сразу за тобой.

Эдеварт: Мы вместе поднимемся на борт!

Дело в том, что я должен кое с кем проститься, буркнул Август. А когда пароход дал гудок, он вскочил и сказал: Ты как хочешь, а я не могу уехать и с этим пароходом!

Эдеварт удержал его: Мы сейчас же вместе поднимемся на борт!

Отпусти меня! — потребовал Август. Сейчас самое удобное время, Магнус экспедирует пароход, и она дома одна...

Когда Эдеварт наконец понял, в чём дело, то без лишних слов потащил товарища за собой и не отпустил его, пока они не оказались на борту.

Он спросил: Ты забрал своё кольцо?

Август: Кольцо? Зачем оно мне? Я буду рад, если она возьмёт его с собой в могилу. Нет, я ничего не получил от неё, ни раньше, ни теперь, ничего, она не захотела.

А ты и раньше пытался?

Ещё бы не пытался! — ответил Август. Но я подумал, что теперь я уезжаю... и если приду к ней в эту ночь... Неожиданно он рассердился: Какого чёрта, ты держишь меня за руку? Что я тебе сделал? Говоришь, сам просил тебя? Но я не это имел в виду. Ты никогда никого не любил и не знаешь, каково это...

VIII

Снова в Поллене.

Большие изменения произошли за эти две недели.

Ещё на борту парохода Эдеварт удивился, увидав своё имя на одном из ящиков, стоявших на нижней палубе; он огляделся и обнаружил ещё несколько ящиков со своим именем — ящики, тюки, бочки, видимо, это были новые товары. Вот чудеса; Эдеварт позвал друга, чтобы узнать, что он думает по этому поводу, и Август тут же сказал: Это от неё! — От кого? — От той женщины, что уехала. Ведь это товары из Тронхейма! Эдеварт пошарил в кармане, но длинный список, составленный Поулине, всё ещё был у него, и Лувисе Магрете ничего не знала о нём... да и на какие деньги купила бы она эти товары! Чёрт его знает, что за загадки!

Когда им выписывали билеты, штурман, услыхав имя Эдеварта, воскликнул: Так это вы! А мы на ваше имя везём большой груз. Эдеварт хотел ответить, что он знать не знает никакого груза, но вмешался Август: Этот человек привык возвращаться с целой лавкой!

На пароходе к ним отнеслись благожелательно и с большим уважением; и хотя места у них были палубные, все сочли это капризом богатого купца.

На месте загадка разрешилась; Йоаким с Теодором встречали пароход на карбасе Каролуса, чтобы на нём отвезти товар в Поллен. Всё оказалось проще простого — Йоаким вернулся из Квефьорда с большими деньгами, вырученными за сельдь, и спас лавку.

Август, тот сразу всё понял, но не удивился и не рухнул от благодарности на колени. Когда экспедитор предположил, что товару здесь не меньше чем на десять тысяч, Август сказал: Да, торговля в Поллене идёт бойко. Экспедитор: Выходит, Габриэльсен опять разорился? Да, ответил Август, иначе и быть не могло!

Эдеварт не осмеливался принять участие в этом разговоре, он чувствовал себя униженным и не мог этого скрыть. Август старался подбодрить его: в прошлый раз они вернулись в Поллен богачами и сразу прославились на всю округу, не могут же они теперь вернуться нищими. Мы что-нибудь придумаем, ты не тревожься! — сказал он.

Йоаким был несколько смущён этой встречей. Нас попросили забрать твои ящики, сказал он Эдеварту. Поулине всё неймётся!

Август, добродушно посмеиваясь, спросил как ни в чём не бывало: А как ты узнал, что мы с товаром приедем именно на этом пароходе?

Неужели ты думаешь, что Поулине не дали знать об этом телеграммой? — ответил Йоаким.

Эдеварта здесь будто и не было.

Домой они вернулись вместе с карбасом. По пути Йоаким рассказал, что уфутенец, старый шкипер, покинул Поллен со своей шхуной, не рассчитавшись с людьми, он обещал, что пришлёт деньги с юга. Все, кто работал на скалах, остались с носом и без единого шиллинга в кармане после тяжёлой летней работы.

И не заработай мы на сельди в Квефьорде, подал голос Теодор, Поллену пришёл бы конец! Теодора просто распирало от гордости, он получил на сельди хорошие деньги и не скрывал этого, справил себе высокие сапоги с красными отворотами и страшно важничал. Однако Август смотрел на него, как на пустое место.

Неприятное чувство, вызванное тем, что Йоакиму пришлось потратить свои деньги на лавку вместо того, чтобы построить новый хлев, мало-помалу улеглось; Эдеварт подарил Поулине кольцо с жемчугом, чтобы показать, что он вернулся не с пустыми руками... и, Бог знает, не случится ли вскорости чего-нибудь такого, что позволит ему снова расправить плечи! Йоаким, как ни в чём не бывало, нанял лошадь и принялся перевозить товары из лодочного сарая; он вскрывал ящики, вспарывал тюки и закатывал бочки в подвал, при этом шутил со старшим братом и просил хозяина накинуть ему за усердие. Поулине раскладывала товары по полкам и ящикам и ходила вдоль прилавка как королева.

Много вы, однако, всего закупили, заметил Эдеварт.

Это всё Йоаким, оправдывалась Поулине.

А что прикажешь делать! — воскликнул Йоаким. Она же мне покою не давала!

Я не давала тебе покою?

А то нет, она улеглась здесь на полу и орала во весь голос!

Врунишка! — засмеялась Поулине.

Не упустила повода покричать, невозмутимо продолжал Йоаким.

Только шутки и хорошее настроение, никаких недовольных лиц; покончив с товаром, Йоаким вернулся на своё поле. Он помнил уроки, усвоенные в детстве, и, уходя, сказал: Кто идёт на поле своё, а кто на торговлю свою... но я бы с вами не поменялся!

Нет, Йоаким был далеко не обездоленный человек. Его сеновал был набит до самой крыши, он не воткнул бы туда больше ни охапки, и строить он в нынешнем году ничего не собирался, нет-нет. Но он объединил свои усилия с ещё менее обездоленным человеком по имени Ездра, у которого был и сеновал для сена, и место для новой, уже купленной Йоакимом коровы. Нет, всё устроилось самым наилучшим образом.

Ну, а Август? Сидел в уголке мрачный, убитый горем и помалкивал? Отнюдь нет. После двух лет отсутствия Поллен опять казался ему новым, он бродил по селению, распираемый жаждой деятельности, и появлялся там, где требовалась его помощь; сначала он какое-то время помогал Йоакиму, но, узнав, что Каролус ещё не заготовил сена, перешёл к нему, взял косу и два дня косил, как одержимый. Этот Август и раньше был странной личностью, таким он и остался, работящим и гораздым на выдумку, фантазёром, всегда готовым приврать, доброжелательным, способным оказать помощь даже себе во вред, но, случись ему попасть в трудное положение, его бессовестность не знала предела. На этот раз он приехал уже не в высоких сапогах с широкими отворотами, одежда на нём была сильно потрепана и его матросский мешок почти пуст — что, интересно, это означало? Август объяснил, что свои сундуки он оставил на юге и взял с собой лишь самое необходимое.

Он отправился к Ездре и оглядел его хозяйство. Ведь это благодаря совету Августа и его указаниям, как нужно строиться и возделывать землю на осушенном болоте, Новый Двор Ездры превратился в богатую усадьбу и со временем обещал стать достопримечательностью всего Поллена. Не диво, что Август был принят там с почестями и уважением.

А вы тут неплохо обустроились! — с одобрением сказал он, глядя по сторонам. Я и сам не успел бы сделать больше за столь короткое время. И ты здесь, Осия, что тебе здесь понадобилось? — спросил он, словно удивившись.

Ездра подхватил шутку: Понадобилось мешать мне, а что же ещё!

Я слышал, вы поженились?

Поженились, и думаешь, мне стало спокойнее жить после этого?

Вмешалась Осия: Ты помолчи, а я расскажу Августу, как всё было: я вовсе не хотела идти за него, не хотела и всё, но тогда он пригрозил мне, что повесится. Ха-ха-ха! Видал ты такого чудака?

Да, странно, что вы решили пожениться, сказал Август.

Его пригласили в дом и выставили на стол угощение; гостиная ему понравилась. Надо было сразу сделать её побольше, сказал он Ездре. Как я понимаю, ваша семья вот-вот увеличится.

Нет, Ездра с невинным видом покачал головой, просто она тут у меня разленилась и разжирела.

Осия схватила его за волосы. Я тебе сейчас покажу, как я разленилась и разжирела! — грозно сказала она.

Они пошли на картофельное поле, и Ездра выдернул из земли несколько кустов: Видишь, какая уже крупная картошка! Потом они направились к болоту — этому благословению, посланному ему Богом. Жито было уже высокое, не меньше трёх футов, и колосья начали наливаться, земля под ногами кое-где ещё колыхалась, но теперь это было уже неопасно; всё шло своим чередом, скоро жатва.

Август дивился, покашливал и кивал, но помалкивал. Он прошёл в глубь болота, ему захотелось проверить, выдержит ли его почва. Выдержала. Вода весело стекала в широкий ров посередине, многочисленные поперечные канавки осушили болото, теперь тут была надёжная почва, на осушенном пространстве уже начали пробиваться кусты.

Август по достоинству оценил терпение и труд, вложенный в это дело, но человек, который объездил весь мир, повидал и не такое. Это напомнило мне одно место в Австралии, сказал он, только там болото было куда больше, и воды в нём тоже было побольше, а ров посередине не уступал настоящему каналу, и ещё там стояла мельница. Мы зерно домой не возили, сразу мололи его на мельнице, а домой везли уже муку. Вы можете спросить, зачем нужно было столько муки? А мы кормили ею тысячу свиней и потом продавали их возами.

Слушатели в изумлении качали головами.

Август утешил их тем, что земли у них много и в канавах полно воды. Я смотрю, вы тут такого наворочали, а то ли ещё будет, у меня просто нет слов!

Супруги чуть слезу не пустили, так они были растроганы, и Ездра сказал: Приятно слышать. Уж мы тут постарались!

Сколько у вас коров?

Две. И ещё телка.

А скоро будет три, сказала Осия.

Ездра: Беда в том, что хозяйке хочется иметь много коров, а хозяину нужна лошадь. Уж и не знаю, что следует предпочесть.

Осия повторила то, что говорила уже сотни раз: От лошади нет ни молока, ни масла.

Август задумался. Пусть он мало знал о путях рыбных косяков или небесных светил, зато он, как никто другой, умел находить выход из трудного положения. Ездре нужна лошадь.

А что, теперь на болоте никто не кричит? — спросил он.

Нет, ответил Ездра, после того воскресенья, когда покойник крикнул два раза, всё стихло.

Шутники переглянулись. Осия стояла рядом, не смея поднять глаза.

Они вернулись к дому. Август осмотрел хлев и сеновал, со знанием дела измерил пальцами ширину каждого стойла и одобрительно кивнул, измерил ширину ворот сеновала — пройдёт ли большой воз — и кивнул, попрыгал на половицах, проверяя, выдержат ли они лошадь, и опять кивнул.

Перед его уходом Ездра нерешительно спросил: Что скажешь, Август, если нам со временем завести лошадь?

Не знаю, тем сеном, что у вас есть, трёх коров и лошадь не прокормить.

Ездра и Осия с ним согласились.

Но, продолжал Август, без лошади вам не обойтись! С этими словами он ушёл.

Августа всё ещё переполняла жажда деятельности, и он заражал ею других, Поллен опять казался ему новым, и Новый Двор Ездры пришёлся ему по душе. Он пошёл к Эдеварту и сказал, что Ездре нужно купить лошадь.

Нужно так нужно.

Правильно. А это означает, что Август с Эдевартом должны взять по лопате и осушить аккурат такую часть болота, чтобы сена с неё хватило для лошади. Ясно?

Эдеварт колебался. Подошёл Йоаким, его заинтересовало предложение Августа, но Эдеварт никак не мог решиться, он отяжелел и немного заплыл жиром.

Ты же не калека какой, сказал ему Август. Сам говорил, что за одну ночь выкосил в Доппене весь луг. У Ездры есть деньги на семена, чтобы посеять траву, он и твою корову будет кормить, Йоаким, а навоз от неё пойдёт на удобрение; Ездра хорошо заработал на сельди, хватит, чтобы купить лошадь, разве не так? А вы будете брать её, когда вам понадобится перевезти в лавку товар. Ясно? Давай сюда лопаты!

И друзья взялись за болото, они работали, забыв обо всём, и больше полагались на сноровку, чем на сообразительность, сил они не щадили, зато им было чему подивиться, глядя, сколько они сделали за первый же день. Сам Ездра успевал только пройтись с мотыгой да кое-что подправить после этих одержимых, а Осия с утра до вечера варила и парила, чтобы накормить их. Ездра не помнил, чтоб у него на болоте когда-нибудь было так весело, особенно по утрам, когда Эдеварт со стоном растирал нывшую спину.

Близилась осень, друзья работали в селении, но пока, к сожалению, не заработали ни шиллинга. Разве это жизнь для таких, как они! Поулине стояла за прилавком, и всё шло хорошо до тех пор, пока рыбаки, промышлявшие сельдь, были при деньгах, рано или поздно эти деньги оказывались в лавке. Но друзьям-то что с того! Ничего. Владельцем лавки считался Эдеварт, но он держался в стороне и всё время повторял Поулине: Делай, как знаешь! Август тоже был не из тех, кто за любую работу берёт деньги. Мне деньги не нужны, гордо говорил он.

Но конечно, они нуждались, оба нуждались в деньгах. Много лет они жили вольными птицами, то оставались с пустыми руками, то им улыбалась удача, чтобы потом снова оставить их на бобах. Теперь их кошельки были пусты. У Эдеварта дела обстояли похуже, чем у Августа: уфутенец уехал из Поллена, так и не вернув ему старого долга, Кноффам в Фусенланнете Эдеварт задолжал больше, чем стоил сам со всеми потрохами, и, наконец, последняя капля: ему пришлось отдать деньги за корову старого Мартинуса, за которого он поручился. Более неподходящего момента и представить себе было нельзя. А как же, сейчас и отдам! — ответил он посланцу, не желая показать свою несостоятельность. Обожди минутку!

Он нашёл Августа и посоветовался с ним. Отправь его в лавку, решил Август, и напиши ему расписку. Как это, написать расписку под собственную лавку? Но ничего другого ему не оставалось, и он написал расписку, вроде векселя на самого себя: «Получить в лавке наличными и товаром на такую-то сумму. Эдеварт Андреассен»...

Случись сейчас ещё что-то, он бы этого уже не вынес. Ты всё принимаешь слишком близко к сердцу, сказал ему Август. Я был готов провалиться сквозь землю, ответил Эдеварт. Он всё думал и думал и ничего не мог придумать; приближалась зима, ему не улыбалось ещё раз идти на промысел на Лофотены, а без этого что делать? Снова взяться за торговлю вразнос? Можно, конечно, но для человека, имеющего собственную лавку, это было бы унизительно. От мыслей у него раскалывалась голова. Августу он сказал: Я мог бы снова торговать вразнос, снова ходить с мешком, но мне не с чем начать. У меня нет товара.

Я тоже об этом думал, ответил Август. Говоришь, нет товара? А ты возьми у себя в лавке залежавшуюся одежду, может, и ещё что найдёшь, хватило бы на двоих.

Эдеварт поежился при мысли, что ему придётся ещё что-то забрать из лавки.

Так ведь и денег у нас с тобой тоже нет, сказал он.

Каких денег?

Мелочи, шиллингов, нельзя же начинать торговлю совсем без денег. Если кто-нибудь даст тебе далер, то чем ты будешь давать сдачу? Нет, мелочь нужна обязательно.

Что-нибудь придумаем, ответил Август.

Да, Август тоже не имел ничего против торговли вразнос, он и сам уже подумывал о ней, это занятие снова казалось ему привлекательным, а кроме того, его манила скитальческая жизнь. На другой день он сказал Эдеварту: Этот дурачок Теодор хочет купить себе золотое кольцо.

Откуда ты знаешь?

Он сам мне сказал.

Эдеварт, удивлённо: Но ведь у тебя больше нет золотого кольца!

Почему же нет, есть, ответил Август. Ты сразу не сообразил, потому что тугодум, и всегда был тугодумом; словом, я раздобуду нам мелких денег, если ты поможешь мне нынче ночью.

Эдеварт, решив, что Август подбивает его на кражу, отрицательно покачал головой.

Не бойся, красть никто ничего не будет, успокоил его Август. А тебе и вовсе придётся только стоять и смотреть, не появится ли кто на дороге.

Не уверен, что пойду с тобой, с сомнением сказал Эдеварт.

По тебе, так лучше киснуть в Поллене!

Вечер был тихий и тёмный, когда друзья отправились в путь. Август нёс лопату и ломик, которым в лавке вскрывали ящики. Эдеварт молча плелся за ним.

Они вышли на дорогу, ведущую к церкви; Август шёл впереди, нетерпеливо и уверенно, селение они обошли стороной. Куда мы идём? — спросил Эдеварт. Помолчи, ответил Август.

Они шли около часа через Верхний Поллен и через пасторский лес вышли на поля, которые тоже принадлежали пастору. Август остановился у ворот церкви и тихо сказал: Стой здесь! Если кого увидишь, сразу беги ко мне на кладбище. Туда-то уж точно никто за тобой не пойдёт. И делай вид, будто ты паришь среди могил.

Это же святотатство, подумал Эдеварт, он хочет залезть в церковь, но тогда зачем ему лопата? Ты что, решил ограбить церковь? — спросил он.

Болван! — ответил Август. Что я там забыл?

Я спрашиваю, что ты задумал?

Август, коротко и твёрдо: Молчи! Я знаю, где могила Скору, разрою её и тут же зарою снова.

Ты собираешься разрыть могилу?

Вот именно. Скору похоронили с моим золотым кольцом, помнишь моё кольцо, я отдал за него три далера. Я знаю, на какой оно у него руке и на каком пальце, управлюсь за несколько минут.

Эдеварт вздрогнул. Ты не сделаешь этого, Август, прошептал он.

Заткнись и стой здесь! — огрызнулся Август и ушёл.

Стало совсем темно, Эдеварт почти ничего не видел, но, прислушавшись, понял, что Август копает землю, никаких других звуков слышно не было. Поначалу Эдеварту было страшно, он вздрагивал всякий раз, когда ему казалось, что по дороге кто-то идёт; хоть он и стоял далеко, а всё-таки тоже участвовал в осквернении могилы и нарушал покой усопшего. Прошло пятнадцать минут, полчаса, час, и он уже вздохнул спокойнее и даже присел возле калитки. На кладбище в темноте высилась какая-то куча — это была выкопанная Августом земля. Наконец послышался жалобный скрип, верно, это скрипели гвозди, когда Август их выдёргивал. Значит, он уже открыл гроб. Эдеварт в волнении вскочил.

Ту ночь они запомнили навсегда, хотя ничего страшного с ними тогда не случилось. Но обоим было ясно, что они совершили святотатство, и даже Август, который так храбрился, долго потом не мог спать спокойно. Он ведь не привык грабить могилы и потому сильно волновался. Август понимал, что действовать надо решительно и тихо, никаких громких разговоров, от которых могли бы звякнуть стёкла в церкви, даже чертыхнуться, оцарапавшись о гвоздь, и то было нельзя; следовало быстро делать своё дело и не обращать внимания на возражения друга.

Но мало открыть гроб, теперь ему предстояло отыскать впотьмах кольцо, и это оказалось самым трудным. Август, не глядя, нашёл бы и руку и палец, если бы Скору закопали вчера, но тут всё было иначе: в гробу лежала только одежда и кости, к тому же покойника основательно растрясли, когда перевозили гроб из Поллена на кладбище. Да где же у него руки? Август сосредоточенно шарил в гробу. Ничего.

Казалось, прошла вечность. Эдеварт не выдержал долгого ожидания, он покинул свой пост и направился на кладбище. Август приподнял крышку с одного конца, подпер её лопатой и шарил в гробу.

Эдеварт шепнул: Хватит, Август, пошли!

Август выпрямился, он был в отчаянии. Ступай к воротам, пока тебя черти не схватили!

Продай лучше моё кольцо!

Твоё, ха! А моё пусть достанется могильщику? Заткнись!

Эдеварту пришлось вернуться к воротам, а Август снова начал шарить в гробу. Он понял, что искать наугад бесполезно, нужно начать сначала и ощупывать всё дюйм за дюймом; это была мучительная работа, он перебирал всё подряд, главным образом, одежду, иногда ему попадались кости, пуговицы, порой что-то мерзкое прилипало к его пальцам. Несколько раз он принимал за кольцо пуговицы, они тоже были маленькие и круглые. Но Август не сдавался. Найдя наконец кольцо, он не удержался и громко шепнул Эдеварту: Нашёл! Эдеварт слышал, как Август возится, опуская крышку, снова жалобно заскрипели гвозди.

Август торопился, он не нашёл старые отверстия для гвоздей и не решился стучать, забивая гвозди снова, поэтому встал на крышку и несколько раз подпрыгнул; потом Эдеварт услыхал, как он снова засыпает могилу и утрамбовывает землю.

Оставалась самая важная часть работы: нужно было уничтожить следы. Теперь Эдеварт слышал, как Август убирает и приводит в порядок могилу, разравнивает её руками, последним он положил на место дёрн — с этим он провозился дольше всего, стараясь, чтобы стыки дёрна были незаметными.

Наконец Август вернулся к Эдеварту. Потрогай! — сказал он.

Эдеварт потрогал. Это было кольцо. Давай я понесу лопату и ломик! — предложил он.

Они молча возвращались через пасторский лес. Начался дождь...

Да, настоящий осенний дождь, который не прекращался целых три дня, Август счёл это большой удачей и волей Провидения: тот благословенный дождь не позволил людям пойти на кладбище, он уничтожил на дерне все стыки и смыл остатки выброшенной земли. Тот благословенный дождь очень помог им...

И они снова отправились в путь со своими мешками, а жители селения в то время копали картофель; началась осень, дни стали короче. Август решил податься на юг, Эдеварт подозревал, что друг хочет вернуться в Фусенланнет, где жила та важная дама, в которую он был влюблён; ладно, его воля, лишь бы он не вздумал стрелять в её мужа. Эдеварт сказал: Я думаю, ты быстро всё распродашь, тогда купи новые товары в ближайшем городе. Август ответил: За меня не тревожься!

Они расстались. И увиделись друг с другом только летом на ярмарке в Стокмаркнесе.

Эдеварт на своей лодке отправился прямо на север, в Квефьорд, и начал торговать. Он надеялся, что в тех местах у людей ещё остались деньги после летнего лова сельди.

Между лавкой в Поллене и Габриэльсеном шла жестокая борьба, одному из них предстояло в конце концов свернуть торговлю. Габриэльсен рассчитывал выстоять благодаря поручительству, которое дали родственники его жены; Поулине было трудно соперничать с ним, но она действовала внимательно и осторожно, учитывала, что людям больше нужно в то или другое время года, и уже в зависимости от этого закупала товар. Это было разумно с её стороны, она не запасала керосин на лето, когда на небе сияет полуночное солнце, и табак — на зиму, когда мужчины уходят на Лофотены, она была очень осмотрительна.

Йоаким видел, что торговля идёт хорошо, а после того как он и сам приложил к ней руку, в нём проснулось тщеславие — они ни в коем случае не должны уступить Габриэльсену! Йоаким внимательно следил за тем, чтобы закупки товара не превышали имевшуюся у них наличность, вместе с сестрой они прикидывали, как выгоднее поступить; Поулине составляла списки, а Йоаким обеспечивал гарантию, купцам в Тронхейме оставалось соглашаться или не соглашаться с ценами и условиями закупщиков.

О, сестра Поулине была очень расторопна. Нельзя сказать, что она была так уж добра к покупателям, люди не очень-то могли рассчитывать на её сострадание, когда приходили к ней со своей нуждой, нет, она была далеко не такая добросердечная, как Эдеварт, когда он стоял за прилавком. Тот просто давал всё, что у него просили, Поулине же блюла свои интересы и никогда ничего не упускала; если ей слишком долго не возвращали денег, она без колебания напоминала должнику о его долге. Некоторых покупателей обижало такое обхождение, и они клялись, что ноги их больше не будет в её лавке. И в самом деле выдерживали какое-то время, но потом приходили опять, а что им ещё оставалось? Конечно, можно было пойти к Габриэльсену, но он был ещё хуже и поносил всех жителей Поллена за то, что они пользуются лавкой в своём селении. И ведь это только для того, говорил Габриэльсен, чтобы разорить его, он не желает иметь дело с такими людьми, к тому же у них никогда нет денег, пусть, ради Бога, держатся подальше от его лавки, они ещё увидят, как он в конце концов раздавит их лавчонку в Поллене...

Габриэльсена злило, что брат и сестра в Поллене никак не разорятся, но был ли смысл в том, что он бранил своих покупателей и таким образом указывал им на дверь? В результате торговля Габриэльсена начала хиреть. Это так тяжело подействовало на него, что он впал в уныние, перестал носить белый воротничок и брился теперь только по воскресеньям. Что же это за лавочник? Вы посмотрите на Поулине, как она выглядит! Хорошенькая девушка постепенно превращалась в настоящую даму. На платье у неё даже в будни красовался белоснежный воротничок, на пальце — кольцо с жемчугом, а в церковь она, кроме того, надевала золотой медальон, подаренный ей некогда старшим братом и стоивший больших денег. Да-да. Разве Поулине могла бы так наряжаться, если б у неё не было на это средств? Чёрт его знает, как получилось, что дети телеграфного смотрителя обрели такое богатство, люди знали и то, что по воскресеньям у них на обед всегда было мясо.

Словом, лавка в Поллене выстояла, хотя о Поулине нельзя было сказать, что она плакала от сочувствия, если какая-нибудь бедная женщина приходила в лавку и умоляла отпустить ей марку кофе, нет, Поулине не плакала, но она была справедливая и порядочная женщина, и никто не стал бы спорить против этого. Разве она не угощала изюмом соседских детишек, когда те забегали к ней в лавку, и, как бы то ни было, разве она отвернулась от родных Мартинуса, хотя ей и пришлось заплатить за их корову по расписке Эдеварта?

Ну а в Габриэльсена будто сам чёрт вселился, он жаждал одного — разом решить дело. Он поставил всё на одну карту и накупил множество товара, целую гору, чего там только не было — от изящных и легких вещиц до грубых и тяжёлых, вроде точильных камней и круглых кафельных печей американского образца. Закупить-то он закупил, хотя должен был бы сообразить, что продать всё это он не сможет, что поступок его продиктован отчаянием и желанием показать своё могущество. Ладно. От покупателей в его лавке не было отбоя, он вытянул из округи всё до последнего шиллинга, и лавка в Поллене несколько недель пустовала. И что же, Поулине и Йоаким закрыли её, устав от борьбы? Нисколько. Однако Габриэльсен процветал, у него были товары, которые раскупали местные богачи и богачи из соседних селений, нарасхват шли шёлк и бархат на платья, дамские шляпки и цепочки для часов, фабричная обувь и скатерти с бахромой, а также собрания проповедей с золотым тиснением на переплёте — зачем выписывать такие товары с юга, если их можно купить и у Габриэльсена? Мало того, Габриэльсен опять закупил невиданные деликатесы и сладости — сыры, мёд, фрукты, — мимо которых не мог пройти ни один состоятельный человек. Нет, этот Габриэльсен был настоящий торговец!

Началась зима. Поулине было не по себе. Она по-прежнему пришивала к платью белый воротничок и носила кольцо с жемчугом, но смотреть на них было некому, теперь вся её работа ограничивалась заботой о доме, покупатели в лавку не приходили. Йоаким сначала занимался уборкой картофеля и жита, потом он молотил зерно, а когда пришло время, ушёл на Лофотены с артелью Каролуса. Поулине осталась одна, и сердиться ей теперь было не на кого. Она ничего не продавала и потому не могла закупить новый товар, её торговля остановилась сама собой.

Вот тут-то Эдеварт и прислал ей в письме деньги, которые заработал торговлей вразнос, немного, всего две бумажки по десять далеров, но Поулине воспряла духом. Ох уж этот старший брат! Прежде всего он хочет погасить свой долг, вернуть лавке то, что было выплачено по его расписке, а оставшимися деньгами Поулине может распорядиться по своему усмотрению. Да, старший брат умел заработать, если хотел, такой уж он человек! Не было никаких сомнений, что ему и самому пригодились бы эти деньги, и Поулине понимала, что Йоаким рассердился бы на Эдеварта и отказался бы принять их, но тем не менее закупила на них товар. Вскоре прошёл слух, что лавка в Поллене снова торгует, выбор там, конечно, не такой, как у Габриэльсена, но всё необходимое есть: несколько кулей муки, крупа, кофе, американский окорок. Поулине написала Эдеварту, поблагодарила его за деньги и заверила, что они не пропадут. Времена тяжёлые, писала она, и в селении всякое болтают о том, что некий лавочник в последнее время с трудом сводит концы с концами. Он побывал недавно в Поллене, разговаривал со мной, но об этом я умолчу. Приезжай домой и сам занимайся своей лавкой, а то тебя нету, и Йоакима тоже нету, мне не с кем посоветоваться, и я должна действовать на свой страх и риск...

И вдруг, в середине февраля, когда валил снег и стояли морозы, люди, вернувшиеся из церкви в Нижнем Поллене, рассказали, что лавка Габриэльсена снова закрылась, уже во второй раз. Да-да, Габриэльсен потратил все деньги, какие ему одолжили родственники жены, на этом их помощь закончилась, а тут истёк срок последних, самых крупных векселей. Это был конец.

Следует сказать, что Габриэльсен сделал всё, чтобы спасти свою лавку; он побывал у пастора, доктора и ленсмана, пытаясь в трудную минуту обеспечить себе их поручительство, он не обошёл стороной даже звонаря Юнсена, которому хоть и польстила такая просьба лавочника, но, как и остальные, звонарь был вынужден отказать ему. В конце концов Габриэльсен пришёл к Поулине и хотел продать ей свой товар за наличные по бросовой цене. Какой, интересно, товар, подумала Поулине, точильные камни и круглые кафельные печи? Но она внимательно выслушала Габриэльсена и вообще говорила с ним очень мягко. Габриэльсен перечислил разные дорогие вещи, которые был готов уступить ей за ту цену, которую она сама назначит. У меня нет таких денег, ответила Поулине. Он предложил товары первой необходимости, продукты. Всё это я только что закупила сама, сказала Поулине.

Нет, сделки у них не получилось.

Ещё стояли морозы, и людям приходилось несладко, однако дни уже стали длиннее и светлее, и вдруг в марте Йоаким вернулся домой с Лофотенов и привёз с собой... да-да, привёз с собой деньги для всех жителей Поллена! От кого? От уфутенца, деньги тем, кто летом сушил на скалах его рыбу; Йоакиму поручили расплатиться со всеми и никого не забыть. Никто и не ждал такого счастья! Пришли деньги и взрослым и детям, эта благодать не миновала почти ни одного дома в Поллене, не такие уж и большие то были деньги, но по сравнению с пережитым у людей настали светлые времена, золотые денёчки; люди расплатились с лавкой, и у Поулине снова появились наличные, уфутенец вернул также и старый долг Эдеварту.

Неужели уфутенец вдруг оказался таким честным? Вообще-то он и всегда был честным и надёжным человеком, но дела у него покачнулись, его сын Нильс, торговавший вразнос, пустил на ветер слишком много отцовских средств; Бог знает, может, и вправду у него почти ничего не осталось. Так или иначе, старый шкипер понял, что не сможет приехать в Поллен со своей рыбой, не отдав долг людям за прошлый год, необходимость заставила его быть честным. Но уж так вовремя пришлись полленцам его деньги, что они благословляли шкипера за то, что он оттянул выплату до того дня, когда деньги им были особенно нужны.

Эдеварт вернулся домой в конце весны, Поллен был уже зелёный и красивый. Он до краев нагрузил свою лодку товаром и не скрывал, что и наличные у него тоже имеются. Просто диво, как этот человек умел торговать, он побывал даже в Финнмарке и продавал свой товар приморским жителям — финнам, лопарям и земледельцам, ему удалось сбыть шерстяные фуфайки и непромокаемые робы людям, которые никогда ничего не покупали и не собирались покупать.

Поулине обрадовалась товарам, которые пришли с лодкой. Это не для тебя, сказал Эдеварт, я поеду с ними на ярмарку.

Идея принадлежала Августу, предприниматель всегда брал в нём верх, он написал Эдеварту из Фусенланнета, что закупил много товара у Кноффов и уже снял в Стокмаркнесе лавку. Написав, в виде исключения, другу письмо, Август сообщил ему о своих планах и в телеграмме и посоветовал приехать не с пустыми руками, пусть в их лавке на ярмарке будет самый богатый выбор. Сам же он со своими ящиками и тюками прибудет туда на пароходе.

Судя по всему, Август готовился вести торговлю с размахом.

Однажды Эдеварт сказал брату: Нам бы с тобой надо рассчитаться, но, может, после ярмарки у меня с деньгами будет получше.

Йоаким сразу насторожился: Рассчитаться? За что?

За те товары, что ты закупал для лавки в прошлом году.

Я только привёз их, сказал Йоаким.

Не морочь мне голову! Они что, упали на тебя с неба?

Говорю тебе, я их только привёз. А на деньги, полученные за сельдь, я недавно купил лес для постройки хлева.

Нет, лес для хлева ты купил на деньги, заработанные на Лофотенах.

Поулине! Ты только послушай его! — крикнул Йоаким в дверь.

Ты чудак, сказал Эдеварт.

Йоаким рассердился, и всё могло бы кончиться крупной ссорой, если б случайно их разговор не услыхал один человек — в гостиной сидел их старый отец и пытался понять, из-за чего спорят его мальчики, ему казалось, что они оба правы. Из-за чего вы ссоритесь? — спросил он.

Эдеварт: Йоаким говорит глупости.

Вот уж не сказал бы, что наш Йоаким глуп, возразил отец, у вас обоих, слава Богу, хорошие головы.

Пришла Поулине. Она поглядела по очереди на братьев и спросила: В чём дело?

Это всё Йоаким...

Разве неправда, что ты дала мне денег на лес для хлева? — спросил Йоаким.

Правда.

Значит, ты с ним заодно, вы заранее сговорились! — рассердился Эдеварт.

Поулине: Да что это с вами всякий раз творится, когда вы беретесь за расчёт! Если ни один из вас не хочет взять денег у другого, так отдайте их мне. Они не пропадут, я их пущу в оборот.

Йоаким, угрюмо: Этот дурень считает, что должен мне за товар!

Эдеварт: Конечно, должен.

Поулине: Благослови тебя Бог, милый Эдеварт, разве ты не прислал нам деньги, когда был на севере?

Это пустяки.

Нет, ты прислал гораздо больше, чем был должен.

Эдеварт в отчаянии ерошит себе волосы. Не понимаю, как вы считаете. Мне казалось, что я могу без ошибки сложить два плюс два.

А оказалось, не можешь, сказал Йоаким, и всё потому, что ты складываешь то, что хочешь, а не то, что нужно.

Ты только послушай его, Поулине!

Разве это не ты построил лавку? — спросил Йоаким.

Эдеварт от изумления раскрыл рот. Отец сказал из своего угла: Верно, лавку построил он.

И не ты ли привёз мне невод для сельди? — спросил Йоаким.

Эдеварт презрительно фыркнул: Невод? Ха, да я ни гроша за него не отдал. Ни шиллинга. Он с самого начала никуда не годился и к тому же весь сгнил. Кнофф хотел выбросить его в море. Ясно тебе?

Я запирал им залив, и он выдержал.

Запирал! Год за годом ты пытался ловить сельдь всюду, куда она заходит, проедал свои запасы, взятые на промысел, и оставался ни с чем. Да. А потом ты запер залив и счёл, что этот невод послан тебе Богом, но ты ошибся.

Йоаким, вспылив: И ты ещё смеешь говорить, что я год за годом болтался впустую? Креста на тебе нет! А сам ты не мотался из одного конца страны в другой как неприкаянный и не мог задержаться ни в одном месте?

Эдеварт ничего не добился и переменил тему разговора: Можешь говорить что угодно о том, что я мотался по стране и занимался чем придётся, но это всё же лучше, чем копаться в земле здесь в Поллене, как вы с Ездрой.

С Ездрой?.. Да ты и впрямь спятил! — воскликнул Йоаким. Да знаешь ли ты, что скоро усадьба Ездры станет самой большой в Поллене? Не знаешь, а вот я знаю!

Станет, но прежде она выпьет из него все соки, и он не то что ходить, ползать уже не сможет по своей земле.

Так что ж, ему вовсе не работать?

Он и Осию замучил, она стала рабыней своих коров и своей земли, продолжал Эдеварт. На неё жалко смотреть!

Дурак! — рявкнул Йоаким. Неужели ты не видишь, что они счастливы и довольны своей жизнью?

Эдеварт, кое-что припомнив: Это потому, что они никогда не видели ничего лучшего.

А что, по-твоему, лучше? Они работают на себя, им это нравится, они и не хотят ничего другого.

И, как ни бьются, еле-еле сводят концы с концами. Не больше.

Нет, больше, они начали на пустом месте, а теперь у них свой дом, земля, три коровы, а скоро будет ещё и лошадь.

Болтай, болтай, буркнул Эдеварт.

Важно, что они живут в мире с собой, чего про тебя не скажешь. Они ложатся вечером спать и спокойно засыпают.

А чего ж им не спать, сказал Эдеварт.

Ты-то вот не спишь, ты скитаешься по стране и считаешь, что всё делаешь лучше других. Я слышал, как ты по ночам извиваешься, будто червяк, пока не заснешь, а стоит тебе заснуть, начинаешь кричать о своём водопаде, об Августе, о Флориде и о своей усадьбе. Вот он, твой сон. Не хотел бы я быть на твоём месте.

Долгое молчание. Старый отец: Эдеварту приходится думать о многом. Не перечь ему, Йоаким, он столько всего повидал!

Как бы то ни было, говорит наконец Эдеварт, а я должен заплатить за те товары.

Ты мне больше не указ!

Эдеварт: И ещё я бы хотел, чтобы ты взял лавку на себя и распоряжался в ней по своему разумению. Так будет справедливо.

Я? Лавку? — удивился Йоаким. Нет уж, не взыщи, какой из меня лавочник, всю торговлю ведёт Поулине. У меня и без того хлопот хватает, сейчас я первым делом должен построить хлев.

Отцу по-прежнему казалось, что оба его сына по-своему правы, и он снова вмешался в их разговор: Кто бы мог подумать, что земля у Йоакима будет так хорошо родить, а теперь он хочет ещё и хлев построить. Посмотрела бы на всё это ваша мать!

Эдеварт так ничего и не добился. Он достал бумажник, положил на стол двадцать пять далеров и сказал: Вот, это для лавки, а после ярмарки будет ещё!

Нет! — испуганно воскликнула Поулине. Не надо!

Он сумасшедший! — сказал Йоаким.

Эдеварт сдержался и только кивнул. И вдруг сообразил, чем их можно пронять: Я понимаю это так, что вы оба хотите потихоньку вытеснить меня из дела и завладеть лавкой.

Теперь уже Йоаким разинул рот от удивления. Поулине, всплеснув руками, потеряла дар речи. Йоаким тоже ничего не сказал, он шагнул к двери, поднял щеколду и несколько раз толкнул дверь, ему хотелось уйти, поскорей уйти отсюда, он навалился на дверь, забыв, что она открывается внутрь. А ведь он тысячу раз отворял эту дверь!

Когда Йоаким ушёл, Поулине сказала: Я не верю, что ты так думаешь!

Эдеварт понял, что зашёл слишком далеко, и тихо ответил: Конечно, не думаю, ты права. Скоро я и сам не буду понимать, что говорю.

Оставьте Эдеварта в покое! — воскликнул отец. Он столько всего повидал.

Это была последняя капля, отцовские слова тронули сердце Эдеварта, и он уступил, его упрямства как не бывало; он отвернулся, чтобы родные этого не заметили.

Выходя из комнаты, Поулине сказала: Забери свои деньги, Эдеварт. Тебе они пригодятся на ярмарке.

Конечно, всё обошлось, ведь каждый желал другому только добра. Йоаким поступил мудро — Господь надоумил его уйти из дома прежде, чем он запустил брату в голову стулом или чем-нибудь ещё, что подвернулось бы под руку...

Эдеварту нужно было найти человека, который поехал бы с ним на ярмарку. Зимой ему пришлось много ходить под парусом в штормовую погоду на севере Норвегии, но тогда лодка не была так нагружена, и Вест-фьорд, который ему теперь предстояло пересечь, как-никак оставался Вест-фьордом, его норов Эдеварт уже испытал на собственной шкуре. Он поговорил с Каролусом, но тот не собирается ехать на ярмарку. Нельзя сказать, чтобы староста Каролус был слишком занят делами местной управы, просто пастор намекнул ему, что, быть может, его жену, Ане Марию, вскоре освободят из тюрьмы. Должен сообщить тебе радостную весть, Каролус, сказал ему пастор в прошлое воскресенье, окончательно ещё ничего не известно, но решается вопрос о её возвращении домой! От такой новости у Каролуса перехватило дыхание, он впал в задумчивость и, вернувшись домой из церкви, даже не прикоснулся к еде. С тех пор он почти не ел, а всё о чём-то думал; когда же Эдеварт предложил ему поехать с ним на ярмарку, Каролус покачал головой и решительно отказался. Он не расположен к развлечениям, сказал он, развлечения — это для холостых. Возьми с собой Ездру или Теодора! Эдеварт возразил, что они тоже женатые люди, но Каролус сказал, да, разумеется, женатые, но они не несут крест! Эдеварт ничего не понял.

И само собой, Ездра тоже не поехал с ним, Эдеварт даже не заикнулся об этом; работая на поле, Ездра одновременно занимался своим болотом, ему предстояло осушить и вспахать новый участок до покупки лошади. Эта адская трясина всё ещё требовала от Ездры адского труда.

Меньше всего Эдеварту хотелось брать с собой Теодора, но избежать этого оказалось невозможно, Теодор сам напросился в спутники к Эдеварту — ему необходимо попасть на ярмарку и кое-что там купить. Бесцветный, неопрятный, Теодор без дела слонялся по селению, если у него отрывалась пуговица, он втыкал на её место деревянную палочку, зато обувь у него была отменная — высокие сапоги с красными отворотами, и он до сих пор хвастался прошлогодней удачей с сельдью, когда он вместе с другими рыбаками спас Поллен. Теодор, как всегда, хорохорился, и, хотя в карманах у него было пусто, на пальце блестело золотое кольцо. Жалкий человек, он ни к чему не был пригоден.

Эти супруги, Теодор и Рагна, оба родились в Поллене в нищих семьях, оба были ленивы, нечисты на руку и бедны как церковные крысы, однако головы у них работали неплохо. Неспособные, несообразительные? Отнюдь нет, на свой лад они были расторопны и умны, Рагна вообще в школе была первой ученицей. Оба умели ловко и незаметно стащить то, что плохо лежало, на это сообразительности у них хватало. В их дом противно было войти, и через год Рагна рожала по ребёнку, однако беднее от этого они вроде не становились, они даже веселились и шутили, а что касается Рагны, то таких красивых губ, особенно когда она смеялась, не было ни у кого. Теодор и Рагна жили в стеснённых условиях, это верно, но лучших они и не знали, и потому их жизнь не была омрачена бессильной тоской. Им жилось вовсе не плохо.

Когда было решено, что Теодор поедет с Эдевартом на ярмарку, Рагна тоже захотела поехать с ними. А в чём ты поедешь? — спросил Теодор. В том, в чём ты ходишь здесь, ехать нельзя. Рагна согласилась с ним и от поездки отказалась. Ах, они оба были одинаково легкомысленны, одинаково падки до удовольствий, но лодка не могла взять ещё и Рагну, а кроме того, кто же останется с детьми? Я привезу тебе ткани на платье, пообещал Эдеварт. Вот и хорошо! — обрадовалась она. Тогда я снова смогу ходить в церковь вместе со всеми!

Несчастная женщина, бедность сделала её покладистой. Родись Рагна богатой, она и по будням носила бы нарядные платья. И если сейчас все презирали её за бедность, то, будь она богатой, пастор был бы польщен, увидев её на церковной скамье во время его проповеди.

Эдеварт не забыл, как когда-то в детстве помог ей отыскать в снегу блестящую пуговку. На пуговке была изображена корона, красивая блестящая пуговка — единственное её сокровище. Рагна и теперь ещё трогала сердце Эдеварта, и он ничего не мог с собой поделать, ему было жалко её. У неё были такие красивые руки, ведь она была ленива и не больно-то утруждала их работой. Да и что она могла бы сделать, чтобы изменить свою жизнь? Бедность душила Рагну, и она становилась ещё ленивее, видя, как эта бедность одолевает её. Теодор, бывало, говорил ей: Почему нынче ночью, когда ты лазила за картошкой в погреб Каролуса, ты взяла так мало? Взяла бы побольше, тогда бы нам хватило ещё на неделю! И Рагна отвечала мужу: Да-да, всем нам не мешало бы делать лучше то, что мы делаем!

IX

Год за годом люди ездят на эту ярмарку и не могут отказаться от такого развлечения! Там можно встретить и скромных девушек в длинных безрукавках и светлых платках, и тех, что чванятся своими родителями и уже носят шляпки. Хенрик Стен, этот сорвиголова, один приходит на своей шхуне, он пришвартовывает её, чистит башмаки и сходит на берег. Эйде Николаисен, кузнец, обучавшийся ремеслу в Тромсё, разгуливает по пристани, на жилете у него висит волосяная цепочка с золотым замком для часов; он известный забияка и дамский угодник, лицо у него тёмное, как у всех кузнецов, Николаисен силён и славен тем, что в танце высоко подбрасывает свою даму. Есть там и уважаемые люди постарше: женщины, которые привезли на продажу молочные продукты, и мужчины, желающие купить лодку.

Пока ещё на ярмарке тихо, народу мало, не слышно шарманок, никто не устраивает потасовок.

Август приехал заблаговременно и занял свою лавку, он разложил по полкам товар и приготовился торговать, но, потому как покупателей ещё не было, его беспокойная душа затосковала, он запер лавку и загулял. Словом, моряк сошёл на берег!

Он с нетерпением ждал Эдеварта и встретил его лодку на пристани. При виде Августа Эдеварту стало не по себе, он испугался, что удача отвернулась от его друга, — будь у Августа бумажник набит деньгами, он вряд ли позволил бы себе так загулять.

Друзья пришвартовали лодку и перенесли тюки в лавку. Здесь уже лежит мой товар, сказал Август и показал на полки, его оказалось меньше, чем я думал! Товара и впрямь было немного — кое-что из одежды, нитки, иголки, пуговицы и крючки, грубая пряжа, шерстяные шарфы, головные платки; хорошо, Эдеварт приехал не с пустыми руками, потому что у Августа почти ничего не было, да, почти ничего.

Они разложили всё по полкам и даже выставили порожние коробки, в конце концов лавка стала выглядеть не такой пустой, и Август повеселел: Хотел бы я, чтобы весь этот товар был мой!

Часть его принадлежит тебе, сказал Эдеварт.

Август, холодно: Об этом мы ещё поговорим. А что, Теодор ушёл? Вот и славно, мне бы не хотелось, чтобы он пошёл с нами. Между прочим, здесь Маттеа.

Кто? Ах, Маттеа!

Они уже открылись. Давай сходим к ним? У них с мужем здесь своё заведение.

Ты уже видел её? — спросил Эдеварт.

Да. Но я не держу на неё зла, не драться же мне с женщиной, даже если она уехала с моим кольцом и часами. У тебя есть деньги?

Немного.

Одолжи мне далера два. Между прочим, Кнофф хочет поставить мельницу на твоём водопаде.

В самом деле?

Они ездили в твою усадьбу, старик и Ромео, я сам их возил. Они и вправду собираются ставить там мельницу. Что ты об этом думаешь, Август? — спросили они у меня, потому как знали, что мне уже приходилось ставить мельницы в разных странах. Я всё им объяснил: и про турбину, и про бесплатную энергию, и про рожь из России. Они все кивали. И, сказал я, заправлять здесь всем должен Эдеварт Андреассен. Они опять закивали. Вот мы и пришли!

Трактир был большой, у каждого стола стояло по нескольку табуретов, Маттеа работала здесь служанкой, когда была помолвлена с Нильсом. Со временем супруги стали тут хозяевами и уехали из усадьбы в Уфутене.

Август чувствовал себя здесь как дома и сразу же потребовал бутылку. Это мой товарищ, сказал он, узнаёшь его?

Да, Маттеа узнала Эдеварта.

Вот мы и снова встретились, сказал Эдеварт.

Да, коротко ответила Маттеа.

Эдеварт, улыбаясь: Что-то я не вижу на потолке следов от табуретки.

Ха-ха-ха! — громко и добродушно засмеялся Август.

Но Маттеа не засмеялась, она сердито глянула на Эдеварта и напомнила ему, что он когда-то прислал её мужу письмо с требованием вернуть деньги. Дерзкое письмо, сказала она.

Эдеварт, робко и мирно: Дерзкое? Я его не читал.

Как это не читал?

Его мне написал один человек, богатый купец из Фусенланнета.

Маттеа, немного смягчившись: Я бы уши ему надрала!

А он бы обнял и расцеловал тебя, смеясь сказал Эдеварт. Он молодой и красивый парень.

Я вижу, ты нисколько не изменился, буркнула Маттеа. Денег мы тебе не мало прислали? Почему ты не написал, что получил их?

Прости. Какой из меня писака.

Они снова были друзьями. Эдеварт и Маттеа не собирались дуться друг на друга.

А как твоё горло? — шутя спросил Эдеварт.

Горло? Ты ещё помнишь про это? Всё в порядке! И Маттеа хитро подмигнула ему.

Из кухни вышел Нильс, Нильс коробейник, он нисколько не изменился, огорчения Нильс оставлял своему отцу. Интересно, известно ли ему, что его отец, старый шкипер, не сумел в нынешнем году закупить на Лофотенах полный груз рыбы и что сейчас в Поллене он сушит на скалах лишь три четверти от того, что мог бы привезти? На Нильсе был передник, похоже, он заправлял на кухне, готовил горячие и холодные блюда, а его жена обслуживала гостей. Он тоже не забыл то письмо, в котором Эдеварт требовал возвратить ему деньги, и потому держался так, будто ему неприятно даже видеть такого гостя в своём трактире, однако Маттеа коротко и ясно объяснила ему, в чём дело. В конце концов Нильс буркнул: Можно подумать, у меня не было этих денег.

Друзья принялись за еду и запивали её пивом, Август пропустил несколько рюмок водки и крикнул Нильсу, чтобы тот пришёл и выпил с ним, но вмешалась Маттеа: Нильс занят, ему надо быть на кухне. Рулет у меня уже готов, сказал Нильс. Тогда наколи дров, велела Маттеа. Возражать было бесполезно, эта чертовка Маттеа была ещё молода и красива, как, впрочем, и Нильс, они были ладной парой, однако Нильс во всём подчинялся жене.

Иди посиди с нами, Маттеа, позвал Август.

Она пришла, но села рядом с Эдевартом. Август пил водку. Эдеварт спросил у Маттеа: У тебя есть дети?

Маттеа: А как же. Двое! Они дома, у дедушки с бабушкой, старики не хотят с ними расставаться и не жалеют денег на внуков. Есть у меня дети, не сомневайся!

Август: Но не от меня.

Ишь чего захотел! — со смехом воскликнула Маттеа.

Нечего смеяться. Разве не странно, что ты была моей невестой, а теперь вот замужем за другим и всякое такое?

А я об этом не думаю, ответила Маттеа.

Конечно, не думаешь! Август мрачно кивнул. А вот я забыть этого не могу! Сейчас у меня ничего нет, ни золота, ни бриллиантов, что на меня смотреть...

Эдеварт: Помолчал бы ты, Август, зато у тебя лавка ломится от товара.

Как бы то ни было, Маттеа, сказал Август, а всё-таки ты была моей невестой. И мы целовались.

Правда? Что-то я не припомню! Однако Маттеа побоялась дальше дразнить своего старого дружка, он был под хмельком и легко мог вспылить, поэтому она быстро сказала: Раз уж мы заговорили об этом, не забывай, что я всё-таки замужем за Нильсом, он мой муж, и с этим не поспоришь. Но после него я больше всех на свете люблю тебя, Август, поверь мне.

Август торжествующе взглянул на Эдеварта, словно хотел сказать: ну, слышал? Его доверчивая душа ликовала, он выпил ещё водки и попросил кофе. Да-да, хватит уже об этом, сказал Август. Между прочим, у меня есть возлюбленная, можешь не сомневаться. Она настоящая дама и занимает такое высокое положение, что я не могу даже назвать её имени. Поглядела бы ты на неё, когда она в шляпе и в нарядном платье заходит за мной, чтобы прогуляться! Да вот Эдеварт знает её!

Эдеварт кивнул.

Может, он возбудил в Маттеа ревность? Ты просил кофе, сказала она и ушла на кухню. Вернулась она оттуда в шляпке. Да-да, Маттеа тоже начала носить шляпку, совсем как дочери состоятельных людей, не зря её муж был сыном шкипера, ей хотелось показать Августу и Эдеварту, что и она не лыком шита. Маттеа поставила поднос с кофе на стол.

Ты куда-то идёшь? — спросил Эдеварт.

Маттеа быстро нашлась: Да, давайте прогуляемся и посмотрим, много ли народу приехало.

Друзья выпили кофе и расплатились. Они обошли весь торг, прибыло ещё несколько судов с торговцами, но большого оживления пока не наблюдалось, они побывали у карусели, которую как раз устанавливали, у палатки, где должны были давать цирковые представления, и возле маленькой палатки, в которой упражнялись два метателя ножей и прыгуны. Давайте зайдём в нашу лавку! — предложил Август.

Изобилие товаров внушило Маттеа уважение к друзьям, они были довольны, и Август хвастливо сказал: Если узнаешь, что кто-то хочет сделать покупки, причём нужен хороший товар, присылай его прямо к нам. У нас есть всё, и ни один тронхеймский купец не предложит цену ниже нашей.

Маттеа обещала помочь им, она и сама собирается кое-что купить у них перед отъездом.

Они вернулись в трактир, там несколько человек сидели в ожидании бутербродов и кофе; как только Маттеа снова взялась обслуживать гостей, Нильс скрылся на кухне. Август пил и становился всё болтливее, у него появились слушатели, и фантазия его расцвела пышным цветом. Хоть он и делал вид, что разговаривает только с Эдевартом, однако косил глазами направо и налево и говорил так громко, что его слышали все. Август был в ударе.

Ты знаешь мой шурф, сказал он, перед моим отъездом на ярмарку мне предлагали за него большие деньги.

И ты не продал его? — спросил Эдеварт.

Нет, зачем же! Если тебе предлагают четыре сотни, то дело стоит не меньше восьми, это даже ребёнку понятно. Честно говоря, эта сделка меня уже не интересовала, я тогда всё ждал, когда Магнус будет экспедировать суда ночью. Впрочем, ты, верно, не понимаешь, о чём я говорю, но дело кончилось тем, что я сам экспедировал этого Магнуса.

Как это?

Ты мне не веришь?

Что ты с ним сделал?

А что можно было сделать с этим ничтожеством? Я его убил!

Чепуха! Не мог же ты застрелить его!

Почему? Я его застрелил, — сказал Август.

Эдеварт: Но тогда бы ты не сидел здесь!

Вот как, не сидел бы? А этой обезьяне можно болтать по всей округе, будто я боюсь моря? Да я объехал весь свет, у меня во всех странах спрятаны сокровища, а я сижу здесь, пожалуйста, можете арестовать меня! Нет, они не посмеют! Ты хорошо помнишь этого приказчика Магнуса? Ничтожество, мальчишка на побегушках при лавке, дурень, помнишь, как он боится мышей? И он ещё смеет говорить, будто я боюсь моря! Вот она — другое дело. Не буду называть её имени, но в свой последний час я буду думать о ней. Ни за что, нет, нет и нет, сказала она, всякий раз она смеялась над моим желанием, но ничего не сказала обо мне своей обезьяне. В первый вечер... нет, я молчу, она только смеялась, но её обезьяна ни о чём не догадалась. Вот увидишь, в конце концов она уступит, сказал я себе и пришёл к ней на другой вечер, однако её там не оказалось, она где-то спряталась от меня. Я её искал, но так и не нашёл. Назавтра я снова увидел её, и она не сказала мне ни одного худого слова.

Эдеварт: Говоришь, экспедировал Магнуса? Но ты всё-таки не ранил его?

Август: А ведь он этого заслужил! Нет, я вообще решил не стрелять в него, я швырнул в него камнем.

У Августа всё больше заплетался язык, и Эдеварт хотел было уйти, но все его попытки увести друга с собой окончились неудачей. Август погрузился в воспоминания, должно быть, весёлые, потому что он смеялся и тряс головой, а может, просто что-то придумывал, дав волю своему воображению. Взять хотя бы ту воскресную прогулку, устроенную Кноффом, они называли это пикником, Август тогда играл на гармони. Там были все приказчики, экономка, Ромео и Юлия, вся молодёжь. Неожиданно в траве прошмыгнула полевая мышь, Магнус побледнел и подпрыгнул. Поймай её, Август! — крикнул Ромео. Август так и сделал, поймал мышь и ха-ха-ха! — Август захохотал и хлопнул себя по колену. Потом они расположились поесть, еду они принесли с собой, мясные консервы надо было разогреть, но никто не знал, как это сделать, и Августу опять пришлось потрудиться. Он сложил из камней очаг, развел огонь, разогрел консервы и открыл их, но при этом подстроил так, чтобы эта обезьяна получила банку с куропаткой в последнюю очередь, там были уже только остатки, а на дно Август положил мышь.

Фу-у! — застонали слушатели, ведь многие в это время ели.

Да! — воскликнул Август, воодушевлённый собственным рассказом. Я смешал её с соусом и — угощайся, Магнус! И этот дурень начал есть. Что это? — спросил он наконец. Филе, что там ещё может быть, ешь, не бойся. Ну Магнус и откусил ещё кусочек, но тут же выплюнул, словно понял по вкусу, что это мышь.

А разве он не видел, что ест мышь? — спросили слушатели.

Август: Это было трудно разобрать, ведь я вынул из мыши все кости, прежде чем положил её в соус.

Молчание. Никто не смеялся. Наконец кто-то спросил: Но зачем ты проделал эту гнусность?

Гм. Зачем? Август хитро улыбнулся. Я хотел сделать так, чтобы он перестал бояться мышей. И больше ничего. Так поступают на борту, когда хотят излечить человека от морской болезни: его заставляют есть собственную блевотину, пока он не исцелится...

Хватит! Замолчи! — крикнула Маттеа. Ты что, не видишь, что здесь едят?

Гости по-разному отнеслись к поступку Августа, кто-то спросил: Ну и чем же всё кончилось? Он полез в драку?

Да, вот тогда мне и пришлось угостить его камнем! — ответил Август. Этот дурень не понял, что я хотел ему добра.

Однако холодность присутствующих остудила Августа, он не выносил упрёков, а может, всё это была только выдумка, но вскоре он совсем опьянел и стал нести чепуху.

Эдеварт торговал в своей лавке, сначала торговля шла вяло, но те покупатели, кто хоть раз побывали у него, приходили снова и приводили с собой других; Эдеварт твёрдо решил, что должен распродать всё, что у него есть, и вернуться домой на пустой лодке.

От Августа толку было мало, изредка он появлялся в лавке, но бывал возбуждён и мог вспыхнуть в любую минуту, его буйное настроение ещё не улеглось, он предлагал Эдеварту один план нелепее другого, к примеру продать лодку и купить на эти деньги шарманку.

Эдеварт покачал головой.

Август: Если у меня будет шарманка, я куплю медвежонка в цирке и заработаю гораздо больше, чем ты в этой лавке.

Эдеварт спросил, почему бы ему не зарабатывать игрой на гармони.

Нет, сказал Август. Я обещал Маттеа поиграть разок у неё в трактире, чтобы привлечь туда посетителей. Там будут танцы. Будь уверен, послушать меня соберётся много народа.

У Августа были и другие планы. Хорошо бы придумать мазь от прострела и продавать её на ярмарке, сказал он. Правда, сейчас я обдумываю кое-что поинтереснее, но не скажу тебе даже под страхом смерти!

Эдеварт знал, что его друг горазд на выдумку, и не смеялся над его словами, однако ему хотелось немного остудить пыл Августа, и поэтому он сказал: Я только боюсь, Август, как бы ты не сотворил чего себе же во вред.

Август фыркнул: За меня не тревожься! Я тебе открою, над чем я сейчас размышляю: надо придумать пилюли для женщин, которые не хотят рожать. Я уже говорил тебе об этом, но ты не захотел меня слушать.

Я и сейчас не хочу!

Пусть меня поцелуют пониже спины! — засмеялся Август и продолжил: Будет странно, если у меня это не получится. Я знаю столько языков, и английский и русский, уж как-нибудь придумаю для них название. Однажды я плавал с одним штурманом, у него был пузырек с белыми пилюлями, в них была ртуть, и он давал их своей жене, когда приезжал домой. Но оставлять пилюли дома он опасался, ведь в таком случае жена в его отсутствие могла бы творить всё, что захочет. Он показал мне этот пузырек, на нём было написано Secale cornutum[29]. Это я запомнил.

Ты мог бы хоть изредка торговать в лавке вместо меня, сказал Эдеварт.

Но Август не слушал его: Господи, тут бы эти пилюли шли у меня нарасхват! Их бы все парни покупали... да и девушки тоже, коли на то пошло!

Эдеварт: Надо же мне хоть иногда сходить поесть.

Ты прав. Я скоро вернусь и поторгую вместо тебя, пообещал Август и ушёл.

Но в тот день он больше так и не появился. Вечером Эдеварт запер лавку и пошёл бродить по улицам, купил у пекаря плюшек и ел их на ходу.

Вечер был тихий и тёплый, на ярмарке царило оживление, слышались шум, свист, пение, люди веселились и отдыхали после трудового дня, кто-то, выпив спиртного, расхрабрился и грозил пересчитать кому-то ребра.

Эдеварт увидел двух смуглых людей с шарманкой — венгра и армянина. Они и здесь исполняли свой затасканный номер — один крутил шарманку, а другой набрасывался на него с кулаками и размазывал у него по лицу ягодный сок; они придумали этот фокус в незапамятные времена и до сих пор показывали его. Бедные шуты, которых здесь почти все знали, их выступление было в новинку только детям, потому и дела у них шли хуже некуда, время от времени кто-нибудь бросал им мелкую монету, а после драки они, бывало, получали и два шиллинга.

Приехал на ярмарку и Папст, вездесущий еврей-часовщик, он постарел, борода у него поседела, но он был всё такой же толстый и круглый в своей крылатке до пят со множеством цепочек, висевших на животе. Правда, Папст был уже не такой весёлый, как когда-то, он выглядел усталым, и лицо его избороздили морщины. Он не сразу узнал Эдеварта, но, вглядевшись, сам, без подсказки, отыскал его имя в своей памяти. Просто чудеса, ведь прошло столько лет, и у Папста по всей стране были тысячи знакомых. Запоминать людей он умел, это было частью его ремесла, а им он владел в совершенстве.

Завязался дружеский разговор, Эдеварт показал Папсту свои часы: они всё ещё у него, и он ни разу не обращался к часовщику. Папст открыл часы. Их не мешало бы почистить, сказал он. Дай мне их на пару дней, и они станут как новенькие.

А может, пусть лучше ходят, пока не остановятся? — спросил Эдеварт.

Жаль, такие хорошие часы, сказал Папст. Вот, возьми пока другие, они тоже хорошо ходят. А не мог бы ты продать для меня хоть десяток часов, Эдеварт?

Нет. У меня тут лавка, я должен торговать там.

Вот как, у тебя своя лавка! Видно, с тех пор, как мы виделись в последний раз, ты стал большим человеком. Я рад за тебя. Ну а вечером?

Нет, вы уж меня простите, сказал Эдеварт. Я целыми днями торчу в лавке, хочется хоть вечером немного отдохнуть.

У меня есть часы, которые мне хотелось бы продать именно здесь, хорошие часы, дешёвые. Их все нужно продать, неизвестно, приеду ли я сюда ещё раз.

Вы уезжаете?

Думаю, я скоро умру, ведь я уже старый. Продай для меня десяток часов, а одиннадцатые получишь бесплатно. Мне очень нужно распродать все часы.

Эдеварт: Нет-нет, об этом не может быть и речи. Но у меня есть друг, который, может, и не откажется поработать на вас. Он ловкий торговец.

Где он?

Я пришлю его к вам завтра утром...

Начинало темнеть. Эдеварт направился на пристань, чтобы проверить свою лодку, на месте ли она, разумеется, она стояла на месте. Август не настолько сошёл с ума, чтобы продать её. Эдеварт прошёл мимо трактира Маттеа, возле которого собралась толпа, двери были распахнуты, внутри тоже толпился народ, там играла музыка, гармонь; конечно, это играл Август. Ох уж этот Август, выгоды от этого концерта ему не было никакой, но его это не заботило.

Эдеварт протиснулся внутрь, Нильс и Маттеа торопливо разносили еду и напитки, народу было много, мест не хватало, парни и девушки сидели на коленях друг у друга, в помещении царил полумрак. После бодрого марша Август махнул Маттеа рукой и спросил: А что я за это получу?

Маттеа не стала скупиться на обещания: Что пожелаешь!

Август кивнул, перебирая лады и глядя поверх гостей. То, что он заиграл, захватило всех и каждого, люди за столиками притихли: он играл и пел под тихую грустную музыку английскую морскую песню, в ней говорилось о любви, драке и девушке из Барселоны. О, это Август умел!

Он закончил петь. Никто не понял, о чём говорилось в песне, но всем было ясно, что песня очень красивая, кое-кто хотел дать ему денег, но Маттеа останавливала людей вкрадчивым шепотом: Этому гармонисту не нужны деньги, у него здесь на ярмарке своя лавка, она просто ломится от товара. Вы ещё не были у него? Ну так побывайте там завтра. А вот и его товарищ! — шепнула она и показала на Эдеварта. Они там вместе торгуют, и очень успешно...

Появился Теодор, который всё это время где-то пропадал, теперь он вдруг вынырнул из толпы — ему хотелось напомнить о своём существовании: Да-да, мы втроём приплыли сюда на лодке, это мои товарищи. Ещё бы мне их не знать!

Август выпрямился на стуле, махнул рукой и приказал отодвинуть столы и табуреты к стенам, сейчас здесь будут танцы! Столы тут же отодвинули, и начались такие танцы, которые это хлипкое строение запомнило надолго. Был там и Хенрик Стен, ни одна девушка не могла устоять перед ним, даром что он был известный дамский угодник, но никто не мог сравниться силой с кузнецом Эйде Николаисеном, подбрасывавшим свою даму во время танца. Вечер удался на славу. И хотя Нильс с Маттеа обслуживали сидевших у стен гостей, они тоже позволяли себе покружиться в вальсе. Нильс, конечно, немного выпил, и к концу вечера его жена увлекла Эдеварта в тёмный угол и бросилась ему на шею. Вечер и впрямь удался!

Когда люди начали расходиться, Август перестал играть. Нильс и Маттеа неплохо заработали за этот вечер на закусках, пиве и спиртном, которым они торговали из-под полы, хозяева остались довольны. Однако когда пришло время расплатиться с Августом, Маттеа в трактире не оказалось, только один Нильс возился с чем-то впотьмах. Август подождал немного и отправился на кухню искать Маттеа, но и там её не было. Зачем она тебе? — спросил Нильс. Хотел, чтобы она пожелала мне доброй ночи, ответил Август. Так она, верно, уже легла, сказал Нильс.

Скверный конец для такого весёлого вечера. Эдеварту долго не удавалось увести Августа из трактира. Наконец тот пошёл за ним, бормоча про себя: Ну и чертовка, ничего не скажешь!

Август начал работать на Папста. Неплохо, чёрт побери, хвастливо говорил Август. Он торговал на Папста один день, продавая часы на ярмарочной площади, и люди узнавали его — да это же вчерашний музыкант, который так здорово пел и играл в трактире, молодёжь особенно охотно покупала у него часы. Август не говорил, что продаёт часы для Папста, зачем, пусть люди думают, будто он не только в лавке торгует, но и часы продаёт, он считал, что это придаёт ему солидность, некий блеск, напоминавший ему о том, как он продавал украшения и драгоценности на ярмарке в Левангере.

В начале вечера Август пришёл к Эдеварту и сказал, что он уже закончил работу.

Почему так рано?

А так, он продал десяток часов, а одиннадцатые по уговору положены ему, вот он и свернул торговлю.

Эдеварт покачал головой.

Ни к чему это, сказал Август, я больше не буду продавать часы Папста. Не желаю кормить этого жирного борова. Хоть бы он лопнул! Мне он отвратителен. Ты видел когда-нибудь его бумажник? В любой другой стране этот Папст и двух шагов не прошёл бы с таким бумажником, тут же оказался бы покойником. А сколько у него часов! Он весь обвешан часами, а остальные лежат в железном сундучке на постоялом дворе. И ты хочешь, чтобы я старался, чтобы он ещё больше разбогател? Пораскинь мозгами, Эдеварт, если молодые люди раскупят его часы, у них не останется денег, и к нам в лавку они уже не придут. Я это сразу сообразил, ему меня не провести. Однако, продолжал Август, я приобрёл себе часы, поработав всего один день, неплохо, правда! Довольный собой Август усмехнулся и потер руки. Знаешь, сказал он, мы могли бы пойти сейчас к Маттеа и перекусить там, я сегодня ещё ничего не ел.

Я пока не хочу закрывать лавку, ступай один, а потом придёшь и сменишь меня, сказал Эдеварт.

Хорошо. У тебя не найдётся взаймы двух далеров? Вот спасибо, а то у меня пусто.

Эдеварт прекрасно понимал, что Августу не терпится похвастаться новыми часами, и не стал его удерживать.

Я скоро вернусь, пообещал Август.

Но он не вернулся. Эдеварт ждал его до самого закрытия, покупатели валили валом, и ему было некогда сердиться на Августа; по правде сказать, вчерашние танцы, игра Августа и разговоры Маттеа сделали своё дело: торговля шла как никогда бойко: Эдеварт продал даже дорогую одежду и шерстяные вещи, которые уже собирался везти обратно домой. День выдался на редкость удачный, и ещё до закрытия Эдеварт отложил хорошую ткань на платье для Рагны.

По обыкновению, он бродил вечером по ярмарке и ел на ходу плюшки. Подошёл к разговаривавшим о чём-то Теодору и Хенрику Стену, который вчера был на танцах. Теодор сказал Эдеварту: Завтра я буду продавать часы для Папста. Неужто? — удивился Эдеварт. Да, он сам меня попросил. Эдеварт направился дальше, дошёл до палаток и каруселей; за цирковой палаткой Август обнимал коротко стриженную укротительницу, обычно она выходила на манеж в высоких сапожках, с медведем и волком; завидев Эдеварта, Август крикнул ему: Сейчас приду! Эдеварт повернулся и побрёл в другую сторону...

Утром в лавку пришёл старый Папст и отдал Эдеварту его часы. Теперь они в полном порядке, сказал он.

Эдеварт посмотрел на часы, приложил к уху и сказал: По-моему, вы почистили и корпус, они вроде как стали новее.

Да, Папст немного почистил и корпус часов. Он заговорил об Августе: Какой необязательный человек, но торгует он хорошо, это верно, жаль только, что он был с похмелья и слишком много болтал. Я сразу узнал его, он был твоим шкипером в Кристиансунне, я запомнил его золотые зубы. Нет, Август больше не хочет продавать часы. Но я встретил твоего брата, может, он окажется более надёжным человеком.

Моего брата? Мой брат остался дома.

Как же это?.. А он сказал, что он твой брат... Теодор.

Нет, Теодор мне не брат. А он назвался моим братом?

Да, пришёл ко мне вчера вечером, сказал, что он твой брат и хочет продавать мои часы. А ты его знаешь?

Знаю. Но мы не братья и вообще не родственники.

Я дал ему утром одиннадцать штук, сказал Папст и направился к двери. Он встревожено качал своей кудлатой головой: Видишь ли, я и сам заподозрил что-то неладное, он не такой... как бы это лучше сказать... не похож на тебя, вот я и решил поговорить с тобой. Как думаешь, он не сбежит?

Нет. Он приехал со мной на лодке и без меня никуда не денется.

Молчание. Папст, подумав: Ну что ж, попытка не пытка.

Не бойтесь. Он не такой дурак, чтобы сбежать с вашими часами...

Августа опять не было весь день, Эдеварт торговал в лавке. Он разложил одежду и другие товары у открытой двери и написал на бумажках цену; это он умно придумал, люди останавливались, рассматривали вещи, видели сразу их цену, а потом заходили и покупали. Бумажник Эдеварта распухал на глазах, а впереди был ещё один день, уже последний.

Вечером он встречает Теодора и говорит: Так, значит, ты выдаёшь себя за моего брата?

Я? Теодор сразу настораживается.

Ты сказал Папсту, что ты мой брат.

Наглая ложь, этот жирный боров всё выдумал! Впрочем, я понимаю! — восклицает Теодор. Я не говорил ему, что ты мой брат, сказал только, что мы из одного селения и так давно знаем друг друга, что стали вроде как братья.

Эдеварт задумывается. Объяснение звучит убедительно, ведь старый еврей как был, так и остался чужеземцем, он мог неправильно истолковать слова Теодора.

Много ты продал часов? — спрашивает Эдеварт.

Восемь штук, сейчас иду к нему, чтобы отдать деньги. У меня осталось две штуки и ещё те, что Папст обещал мне. Я давно собирался купить себе часы...

Немного спустя, когда уже совсем стемнело, Эдеварт решил вернуться в лавку и лечь спать, но по пути его ждало неожиданное приключение. Началось с того, что он заметил впереди какого-то человека, должно быть, тот вышел из ближайшего дома. Ничего странного в этом не было, и Эдеварт не обратил бы на него внимания, но человек вдруг бросился бежать, и Эдеварт удивился. Он сразу подумал, что это Август, — уж не попал ли его друг в какую-нибудь беду? — и припустил за ним. Почему этот человек побежал? Кругом было тихо, никаких преследователей Эдеварт не заметил. Несколько раз он окликнул Августа, но тот не отозвался и не остановился, а свернул за угол и исчез. Эдеварт побежал за ним. В одном из домов дверь была приоткрыта, она тихо качнулась, может, от ветра, а может, кто-то только что вошёл в неё. Эдеварт вбежал в дом, и дверь тихо прикрылась за ним. Он оказался в тёмном коридоре. Август! — позвал он, никакого ответа. Эдеварт вытянул руки вперёд и ощупью пошёл по коридору, наткнулся на стену, дальше пути не было, рядом со стеной он обнаружил лестницу, ведущую на второй этаж. Не успел он ступить на первую ступеньку, как дверь внизу снова открылась и тот человек выбежал на улицу. Эдеварт бросился за ним. Теперь он уже разглядел, что это не Август, но он узнал этого человека и хотел поговорить с ним, выяснить, в чём дело, — это был кузнец, один из тех, кто танцевал вчера на вечеринке в трактире Маттеа.

Чего ты бежишь? — с улыбкой спросил Эдеварт, догнав кузнеца.

И получил ответ: А ты сам чего бежишь? Я тебе что-нибудь сделал?

Эдеварт объяснил: он принял его за Августа, своего друга, думал, что тот попал в беду, и хотел помочь, если нужно, но он ошибся...

Ну и ступай своей дорогой! — рявкнул кузнец, собираясь бежать дальше, он оглядывался по сторонам и был чем-то обеспокоен.

Ты куда? — спросил Эдеварт.

Не твоё дело! Убирайся!

Кузнецу не следовало так отвечать, его тон не мог не разозлить Эдеварта, и он бросился на кузнеца. Какого чёрта!.. — крикнул кузнец.

В этой драке не было победителей, но Эдеварт, с детских лет известный драчун, не уступил кузнецу. Хуже, что кузнец бил зажатым в кулаке ключом, сильный он был, как медведь, и Эдеварту не удалось свалить его своей знаменитой подножкой. Лавочная крыса! — крикнул кузнец. Провались ты вместе со своим ключом! — крикнул в ответ Эдеварт. Он ударил кузнеца ногой и попал, куда метил! Однако кузнец устоял и в свою очередь ударил Эдеварта по ноге, Эдеварт упал.

Когда он вскочил, кузнец был уже далеко. Эдеварт хотел было броситься за ним, но его отвлёк человек, который высунулся в окно и спросил у него: Сильно ушибся?

Нет.

У тебя кровь на лице.

Он ударил меня ключом.

Это кузнец. Он всегда дерется ключом.

Почему он убежал? — спросил Эдеварт.

Этого я не знаю.

Кузнеца уже почти не было видно, и Эдеварт не стал его преследовать. Какое ему дело до этого человека, пусть себе бегает по улицам! Эдеварт пошёл обратно, ему было стыдно, что кузнец одолел его. Дойдя до того места, откуда он побежал за кузнецом, он столкнулся с Теодором и старым Папстом. Папст держал Теодора за руку. Старик был в полной растерянности.

Ну, наконец-то хоть один порядочный человек! — воскликнул торговец часами. Иди сюда, Эдеварт, они напали на меня, хотели ограбить и убить. Вот этот!..

Эдеварт с удивлением смотрел на них. Ты напал на Папста? — спросил он у Теодора.

Я? — возмутился Теодор. Может, это ты сам напал на него!

Нет-нет, это был Теодор! — уверенно воскликнул Папст. С ним был сообщник, но он убежал. Я уже лёг спать, как вдруг приходит один человек, я его знаю, у него чёрное лицо, чёрная борода, даже кожа у него чёрная, просто ужас. Папст знает всех — это был кузнец! Что ему надо? Купить часы. Нет-нет, я уже лёг спать, приходите завтра! Нет, сегодня, сейчас, завтра он уедет. Мне стало страшно, я понимаю, что в коридоре кто-то стоит, кузнец купит у меня часы и, когда я стану прятать деньги, вырвет у меня из рук бумажник и убежит. Какой грех, какое злодейство! Ограбить старого Папста! Я лежу в постели, он может броситься на меня и задушить, я боюсь крикнуть и позвать на помощь, это ужасно, он вот-вот задушит меня. Деньги, требует он, где бумажник! Я хлопаю рукой по одеялу, даю понять, что не собираюсь сопротивляться, мне страшно, в коридоре, я слышу, есть кто-то ещё... Это был он!

Я? — опять кричит Теодор. А вы меня видели?

Молчи! Он настаивает, ему нужны часы, я уже сам не свой и говорю ему: если ты пришёл за моими деньгами, то они лежат в сундучке. Нет, под подушкой! — говорит тот, из коридора. Разве вас было не двое?

Я приходил, чтобы отдать вам деньги... — начинает Теодор.

Да, и видел, что я спрятал бумажник под подушку. Молчи уж!

Нет, я приходил задолго до кузнеца и ушёл, как только отдал вам деньги. Может, скажете, что я не всё вам отдал?

Он хочет купить часы, мне страшно за свою жизнь, я молю его и хлопаю рукой по одеялу. В сундучке, говорю я, в сундучке на полу! Он может сказать: давай сюда ключи! Но я всё-таки рискую и говорю: посмотри в сундучке! Нет, под подушкой! — опять говорит этот из коридора. Ужасная минута, это конец, они убийцы. Тут, верно, ему что-то послышалось, он прислушивается. Давай скорей! — кричат ему из коридора, и он бросается к двери. Да-да, и ты был с ним, это точно!

Теодор: Гнусная ложь! Я вас спрашиваю, вы меня видели? Я пришёл и отдал вам деньги за проданные часы, может, скажете, что я вас обманул? Что вы получили мало денег?

Деньги... Деньги... — пробормотал Папст. Ты был с ним!

Как я мог быть с ним, если кузнец пришёл гораздо позже меня?

Эдеварт: А как ты узнал, что кузнец пришёл гораздо позже тебя?

И в самом деле, засмеялся Папст. Как ты это узнал?

Как узнал?.. Теодора вдруг осенило, и он быстро сказал: А я встретил кузнеца на улице после того, как отдал вам деньги. Может быть, потом он и пошёл к вам. Откуда мне знать?

А почему ты сейчас оказался здесь? Ты снова ходил к Папсту?

Нет, я просто бродил тут поблизости.

Я оделся и вышел на улицу, а он стоит здесь, сказал Папст. Ясно, что он был с кузнецом и вернулся посмотреть что и как. Помоги мне, Эдеварт!

Но Эдеварт ничем не мог помочь ему. Ничего же не произошло, деньги у Папста не украли, он только перепугался, но история не вызывала сомнений: кузнец-то сбежал, Эдеварт видел это сам, он догнал его и даже подрался с ним. Ведь, коли на то пошло, кузнец убежал с места преступления, потому что не был настоящим вором, может, впервые и решился-то на такое, настоящих воров на ярмарке в Стокмаркнесе не было, так, лишь мелкие воришки. Вот Август мог бы порассказать о настоящих ворах и грабителях; когда он узнает про кузнеца, он только посмеётся.

Однако из-за человека, прятавшегося в коридоре, к этой истории следовало отнестись со всей серьёзностью, судя по его поведению, он был сообщником. Полиция, та, естественно, прижала бы этого человека, но какая в Стокмаркнесе полиция? В этом мирном городишке каждый сам себе был полицией, да и вообще на всех ярмарках в других местах до сих пор всё обходилось благополучно. Неужели в коридоре стоял Теодор? Теодор тоже не был настоящим вором, но он был ловкий жулик, и вполне возможно, что это он прятался в коридоре, пока другой совершал преступление. Эдеварт не поверил Теодору. Но с другой стороны, неужели Теодор мог ввязаться в столь глупое дело? Ладно, всё же ничего не случилось, никого не ограбили и не убили, вот только несчастный Папст перепугался до смерти.

Пока Эдеварт размышляет над этим, Теодор заискивающе спрашивает у него: Что это с тобой, ты ушибся?

Эдеварт: Ты здесь недавно с кем-то разговаривал?

Да, с Хенриком Стеном.

Так, может, это он стоял в коридоре?

Теодор, радостно: Вот видишь! Конечно, там был Хенрик Стен! Они с кузнецом друзья! Что вы теперь скажете? — с торжеством спрашивает он у Папста.

Папст, коротко: Об этом не может быть и речи. Я готов поклясться.

Теодор, осмелев, хватает Папста за бороду и грозит подать на него в суд за клевету.

Ты был с кузнецом! — упрямо повторяет Папст.

Плевать я на вас хотел! — кричит Теодор и уходит.

Эдеварт и Папст остались одни. Эдеварту захотелось утешить старика: Они низко обошлись с вами, явиться вот так ночью...

Папст покачал головой: Да-да, это был кузнец, он хотел задушить меня, я пережил страшные минуты...

Я сразу понял, тут что-то не так, и подрался с кузнецом.

Как подрался, здесь? С этим грабителем? Ты видел, какой он чёрный, этот убийца? Ты поколотил его?

Нет, он сшиб меня на землю.

Мы на него заявим ленсману.

Хорошо, что ваш бумажник лежал в сундучке, сказал Эдеварт.

А... да...

С тяжёлым сундучком ему было бы не убежать.

Да-да... Видишь ли, Эдеварт, Папст перешёл на шепот, бумажника в сундучке не было.

Не было?

Нет. Человек в коридоре сказал: под подушкой... Но я обхитрил его: бумажник лежал в ногах, под одеждой. Вот так. Когда он принёс мне деньги за часы, я положил эти несколько далеров в бумажник и сунул его под подушку у него на глазах, у него был вид нечестного человека, а когда он ушёл, я перепрятал бумажник. Понимаешь, я его обхитрил. Старый Папст разбирается в людях. Но это были ужасные минуты, двое убийц!..

Папст немного успокоился, и Эдеварт собрался идти.

Досадно, что он сбил тебя на землю, сказал Папст. Ты ушибся?

Да, но и я тоже не остался в долгу.

Папст, с детским интересом: Правда? И что же ты сделал?

Он ударил меня ключом, а я схватил камень, солгал Эдеварт.

Молодец! Ты просто герой, Эдеварт!

Эдеварту было приятно порадовать старика этой невинной ложью, и он продолжал сочинять: Уж поверьте, ему тоже досталось, я ударил его ногой и сломал ему руку.

Сломал руку! — обрадовался Папст. Его страшную чёрную руку? Он закричал?

Да, слышали бы вы, как он закричал!

Молодец! Я не забуду тебя, Эдеварт, благослови тебя Бог. А как он кричал? Стонал?

Нет, ему было так больно, что он просто выл.

Выл... О спасибо, спасибо, ты отплатил ему за меня. Никто, кроме тебя, не вступился бы за мою жизнь, Эдеварт. Что чужим людям до жизни старого Папста? Ничего. Смотри, Эдеварт, говорит Папст и лезет в один из своих карманов, у меня для тебя кое-что есть, это твои часы, возьми их.

Эдеварт застыл от изумления.

Я нечаянно вернул тебе не твои часы, сразу я этого и не заметил, ты уж извини старика. А вот это твои настоящие часы, я честный человек и должен вернуть их тебе, давай те часы, что я тебе дал...

Эдеварт отправился домой. Он не верил Теодору, нет, не верил. Но он больше не верил и Папсту.

Дверь лавки оказалась открытой, замок был сломан — что случилось? Эдеварт вошёл внутрь и увидел, что в углу, где он обычно спал ночью, кто-то лежит, скорчившись словно младенец в утробе матери, — это был Август. Напился до чертиков, подумал Эдеварт.

Август, слабым голосом: Меня пырнули ножом, люди принесли меня сюда, пришлось взломать замок.

Пырнули ножом, говоришь? Что случилось?

Да, ножом. Люди побежали за доктором.

Август не мог много говорить, сказал лишь, что истекает кровью и что его пырнул ножом служитель цирка, сумасшедший тип. Август был перепуган, вся удаль слетела с него. Он умирает, он чувствует, что истекает кровью.

Куда ты ранен? — спросил Эдеварт. В грудь? Давай я перевяжу тебя.

Не надо, меня уже перевязали, я прижимаю повязку руками, но кровь всё равно течёт, я умираю, Эдеварт, точно умираю. Это мне наказание за тот поступок, мы тогда обезумели, и она рассталась с жизнью.

О ком это ты?

О негритянской девушке. Мы убили её. Вчетвером овладели ею, и она этого не вынесла; последний, кто был с ней, сказал, что она умерла, он слишком долго зажимал ей рот рукой.

Неужели вы совершили такую подлость?

Да.

Молчание. Август вздохнул и сказал: Если бы только на меня возложили руку.

Эдеварт: Как это возложили руку?

Ну, если б меня благословили. Какой-нибудь пастор.

Ты этого хочешь?

Не знаю. Когда я конфирмовался и стоял перед алтарем, пастор возложил руку мне на голову и благословил меня, кажется, это так называется.

Молчание. Эдеварт спросил: Ты сказал, что люди побежали за доктором?

Да. Но он мне всё равно не поможет, я чувствую, как истекаю кровью. Ты не знаешь, где здесь можно найти пастора?

Нет.

Может, поищешь?

Эдеварт молчал, он думал, что ночью найти пастора будет трудно.

Август, мягко и настойчиво: Ты будешь вознаграждён, Эдеварт. После моей смерти ты вынешь у меня изо рта золотые зубы.

Как ты можешь так говорить!

Да-да, возьмёшь щипцы и выломаешь. Они дорого стоят.

Я никогда этого не сделаю!

Боишься, что я явлюсь с того света за своими зубами? Не тревожься, там они мне не понадобятся. Это то же самое, что с кольцом шкипера Скору, покойнику безразлично, он может и без кольца обойтись. Ты должен забрать мои зубы, Эдеварт, больше мне нечего оставить тебе. Да и они пустяк по сравнению с тем, что ты должен бы получить, если найдёшь мне пастора; только, может, они из плохого золота, низкой пробы...

Дверь распахивается, входят три человека, один из них доктор.

Они спрашивают: Где он? Здесь есть лампа? Поднесите его к двери!

Август в страхе зажимает рану рукой, но доктор силой убирает его руку. Да, на рубашке и на груди засохла кровь, но сейчас она почти не идёт, ничего страшного. Доктор спрашивает, глубоко ли вошёл нож? Глубоко, отвечает Август. Насколько глубоко? Этого Август не знает. Подышите, велит доктор. Август дышит. Доктор вставляет в рану зонд. Во время этой процедуры Август скрежещет зубами. Рана неглубокая, говорит доктор, но Август горько улыбается: У меня болит спина! Это естественно, отвечает доктор, в углу, где ты лежал, был сквозняк.

Доктор протирает рану ватой со спиртом, и Август стонет от боли. Его перевязывают, переносят обратно в угол и укутывают тканью, снятой с полок. Расплачиваясь с доктором, Эдеварт спрашивает: Это опасно? Нисколько, отвечает доктор, но рану не следует тревожить, пока она не заживёт.

При этих словах доктора Август опять горько улыбается. Первые двое суток его улыбка остаётся горькой, но потом, когда рана начинает зудеть и Август понимает, что она заживает, он приободряется и рассказывает, как всё произошло. Он не скрывает презрения, говоря о человеке, так неумело пырнувшем его ножом. Случись это в другой стране!..

Разумеется, тут была замешана женщина, та самая укротительница, с которой Август свёл дружбу. Все последние дни он провёл в цирке. Показав виртуозную игру на гармони, он получил номер и должен был выступать каждый час — на трёх представлениях. Укротительница прониклась к нему нежными чувствами и даже позволила себя поцеловать. Перед её выходом Август должен был играть бурный марш и остановиться посреди такта, чтобы наступила тишина, когда она выйдет со своими двумя хищниками, — это он сам придумал, он видел похожий номер во время своих странствий по свету. Всё было оговорено, директор обещал платить Августу два далера за вечер и даже написал готическим шрифтом большую афишу о его выступлении и повесил её возле входа в палатку.

Всё шло хорошо, Август играл, и его известность после танцев в трактире Маттеа собирала на каждое представление множество зрителей. Когда он неожиданно прерывал игру посреди такта, точно пугался хищников, зрители замирали и вскрикивали от страха, директор довольно потирал руки, а укротительница была в восторге.

Да, всё шло лучше некуда. Но тут произошла небольшая неприятность: перед третьим представлением явился молодой служитель, который смотрел за зверьми, и потребовал, чтобы Август держался подальше от укротительницы. Что? Август засмеялся, блеснув золотыми зубами. А то, что слышал, сказал служитель, потому что укротительница его невеста. Я не верю, воскликнул Август, это наглая ложь! Служитель не на шутку рассердился, стал грязно ругаться и пригрозил, что даром Августу это не пройдёт. Клянусь честью! — сказал он. Чем-чем? — спросил Август. Клянусь честью! Тогда Август опять засмеялся, блеснув золотыми зубами, и посоветовал служителю не слишком заноситься и не забывать своего места. А теперь ступай прочь! И служитель ушёл.

На последнем представлении Август играл, как никогда в жизни, ему хотелось превзойти самого себя; оглушительно гремел марш наполеоновских времён, которого никто раньше не слышал, посередине такта Август, как всегда, ахнул и перестал играть. Но вот укротительница показала свой номер с медведем и волком, и тут последовало продолжение: когда она уходила, Август доиграл марш до конца. Это было нечто непередаваемое, зрители хлопали и кричали, укротительница несколько раз выходила и раскланивалась, Август всё играл. Наконец он убрал гармонь. Теперь ему надо было получить у директора свои деньги.

Он зашёл за сцену, там его поджидала укротительница, она бросилась ему на шею, выражая свою преданность и благодарность. В ту же минуту на него налетел служитель, пырнул его ножом и убежал.

Начался переполох, Август согнулся пополам, ему уже ни до чего не было дела, он слышал крики, прибежал директор, пришёл какой-то человек с золотым шнуром на фуражке, это был полицейский. Но его никто не испугался, кто-то бросил ему в глаза навозом, и он трусливо обратился в бегство.

Кто бросил? Там были другие служители? — спросил Эдеварт.

Нет, служитель был только один. Знаешь, сказал Август, прости меня, Господи, но я думаю, что навоз бросила сама укротительница, хотела спасти своего дружка. Чтоб ей пусто было!

А что потом?

Не знаю, ответил Август. Меня привели сюда двое зрителей. Они же и за доктором сбегали, такие хорошие люди. Я мог бы там сдохнуть в этом цирке! — воскликнул он. Эдеварт, сходи туда за моими деньгами, у меня не осталось ни шиллинга.

Если только цирк не уехал, ярмарка-то вчера закрылась, сказал Эдеварт, но я узнаю!

Август крикнул ему вслед: И ещё сходи к этой укротительнице и забери у неё мои часы! Она взяла их попользоваться.

Эдеварт быстро вернулся обратно — цирк уже уехал. Он покачал головой над незадачей друга: Опять ты остался без часов, а ведь они были совершенно новые!

Август и сам понимал, что сглупил, но что делать. Укротительнице нужно было знать время, не мог же он пожадничать и отказать ей! К тому же, сказал он, Бог с ними с часами, всё равно ходили они плохо и без конца останавливались.

Теодор, вмешавшись в их разговор: Проклятые часы! Мои тоже стоят, идут, только если их потрясти. А ведь я два дня трудился, чтобы их заработать!

Народ разъехался, торговую площадь убрали, в городке воцарилась тишина. Эдеварт и Теодор задержались, чтобы дать Августу время немного набраться сил, но в конце концов они всё же назначили день отъезда.

Август уже почти поправился и чувствовал себя прилично, но ему было стыдно перед Эдевартом за своё малодушное поведение в тот вечер, когда его ранили, поэтому он без устали поносил служителя цирка: этот болван ни на что не годен, тоже мне, горе-вояка, у него не руки, а крюки! Август был возмущён, он привык, что удар ножом — это верная смерть, а тут сплошной обман, служитель хотел, чтобы люди поверили, будто он убил человека. Ну попадись он ему!..

X

Йоаким пристраивал к своему хлеву ещё два стойла, всего два, на три стойла и на конюшню для лошади он не замахивался. Август предложил сделать особую загородку для двух телят, но Йоаким отказался. Сам по себе отказ не обидел Августа, он к этому привык, хотя Йоаким и подпустил яда в свои слова, спросив, не сделать ли ему стойло ещё и для двух канареек. Потом, несмотря на то что его рана ещё давала о себе знать, Август пожелал помочь Йоакиму с фундаментом, он вбил себе в голову, что непременно должен помочь ему, однако снова получил отказ и на сей раз обиделся, главным образом потому, что Йоаким пригласил в помощники чужого плотника.

Но так как Август решительно не мог сидеть сложа руки, он смастерил почтовый ящик, выкрасил его в ярко-красный цвет и заставил Йоакима написать на нём готическими буквами «Почта», после чего повесил ящик на стену лавки и был очень доволен собой. Люди не могли взять в толк, зачем Августу понадобился почтовый ящик, если у них в селении нет почты, но он заявил, что в Австралии на каждой деревенской лавке висит такой ящик, почему бы ему не висеть и здесь: жители Поллена смогут опускать в него письма, адресованные на Лофотены, или любовные письма, зная, что раз в неделю их письма точно отнесут на почту те, кто пойдёт в церковь. А кроме того, сказал Август, уже можно будет потребовать, чтобы и здесь открыли свою почту — Поллен достаточно большое селение!

Да, Август всегда был и остался неутомимым, и даже ранение в грудь не смогло укротить его, на то он и был единственным Августом в Поллене, он единственный объехал весь свет, и не так уж плохо, что он здесь живёт. Почему девушки Поллена сначала интересовались им, когда он первый раз вернулся домой, а потом перестали? Может, он и не мог предложить им спокойной обеспеченной жизни, но кто другой в округе мог это сделать? Теперь же они дерзко шутили с ним, говорили, что любят его и готовы умереть на его могиле, но Август только поеживался и улыбался.

И всё-таки хорошо, что этот человек жил в Поллене, он будоражил всех и заставлял что-то делать. Судьба была то благосклонна к нему, то низвергала его в пропасть, и, если бы он не потерял своих богатств во время кораблекрушения барка «Солнечная радость», он был бы теперь самым могущественным человеком в Поллене и даже во всей округе. Пусть этого не случилось, и пусть последующие годы тоже были не больно-то благосклонны к Августу, однако лень была чужда ему, и, даже несмотря на рану, его мучила жажда деятельности. Смотрите, вот на стене лавки горит огнём красный почтовый ящик, и он вовсе не портит стену, напротив, делает её особенной; позже, летом, около почтового ящика стали появляться объявления об аукционах, там же вывешивали и важные сообщения от ленсмана или пастора, а также объявления о делах по наследству со ссылкой на норвежские законы. Почтовый ящик помог сделать лавку в Поллене официальным местом.

Маленькая Поулине теперь одна хозяйничала за прилавком и всё решала сама — вопросы, связанные с покупкой и продажей, с ценами и предоставлением кредита. Она уверенно вела дело. Когда Эдеварт вернулся с ярмарки, он отдал ей непроданные товары и всю выручку от поездки. Тут-то и выяснилось, что Йоакиму его деньги вернулись с лихвой и что Эдеварт снова стал единственным владельцем лавки. Эта лавка должна принадлежать тебе, сказал он Поулине, и если ты бросишь её мне вслед, я даже не нагнусь, чтобы подобрать её. А чем ты теперь намерен заняться? — спросила сестра.

Вот именно, чем Эдеварт намерен заняться? Он уже не выглядел таким важным, каким был когда-то, проводил дни в однообразной праздности, перестал стричься и засыпал только под утро. Другое дело Август! Повесив почтовый ящик, он сделал ворот, чтобы доставать воду из колодца. Это заметно облегчило жизнь Поулине, у которой к зиме должна была появиться ещё одна корова. После ворота Август сразу же занялся пристройкой к хлеву, и присутствие чужого плотника стало лишним. Август взял руководство на себя и на свой страх и риск увеличил фундамент. Йоаким и сам уже понял, что ему понадобится загон для телят, но не хотел признаваться в этом и с напускным недовольством спросил у Августа: Что, чёрт побери, ты задумал? Хочу сделать загон для двух телят, ответил Август. Такой большой? Да здесь хватит места на шесть телят! — воскликнул Йоаким. Август только огрызнулся. И продолжал делать по-своему, хотя Йоаким пригрозил ему страшной карой, когда хлев будет готов.

Но такой уж он был, этот Август, деятельный, живой, неукротимый, безумный и ловкий.

А Эдеварт? Бог знает, не попросится ли он в конце концов в нахлебники к Осии и Ездре, чтобы остаться у них до самой смерти. Он и теперь мог бы заняться чем угодно, но не занимался ничем. Работа не могла помочь ему получить то, что ему было нужно и что помогло бы ему жить.

Пришло письмо от Ромео Кноффа, весьма доброжелательное письмо, хотя содержание его было крайне серьёзно: не поручит ли ему Эдеварт продать Доппен, ведь он там не живёт и не может по-настоящему вести хозяйство. У его соседа Карела два взрослых сына, и он хотел бы купить Доппен для старшего. Ромео великодушно предлагал забрать назад неиспользованное постельное бельё, которое Эдеварт брал у него, и вообще обещал соблюсти его интересы так, чтобы его долг лавке Кноффа оказался почти погашенным. Лодку можно продать вместе с усадьбой, потому как она непременно понадобится новому владельцу, а вот о водопаде они пока говорить не будут, Эдеварт может остаться владельцем водопада. Если он со временем захочет продать его, а Ромео его купит, они смогут договориться о строительстве там мельницы, и тогда Ромео с радостью готов взять Эдеварта старшим мельником, как ему советовал Август, товарищ Эдеварта...

Длинное, благожелательное письмо заканчивалось сердечным приветом от отца и от самого Ромео. Странно, Эдеварт чувствовал себя дома настолько посторонним, что это письмо от чужого человека из чужого селения взволновало его, словно что-то родное, он забыл потерянные там годы, и на мгновение в нём вспыхнуло желание вернуться туда. Он попросил Йоакима написать в ответ, что он не возражает против продажи Доппена и благодарит Ромео за доброжелательное отношение к нему.

Итак, у него больше не было усадьбы на юге, у него осталась только лавка здесь, в Поллене, которая была ему не нужна, потому что он всюду чувствовал себя бездомным! Август был посвящён в его дела, он сказал: Ты должен поехать со мной, Эдеварт, мы оба должны уехать отсюда!

Шли дни, пристройка к хлеву уже стояла под крышей, оставалось сделать стойла. Однажды тихим вечером Поулине попросила Йоакима наловить пикши для дома, это необходимо, сказала она, без рыбы ей трудно накормить столько мужчин. Её просьба выглядела совершенно невинно, но на деле был устроен настоящий заговор, и Август с Эдевартом работали всю ночь не покладая рук и обустроили хлев на свой страх и риск. Поулине недолго посидела с ними, глядя на их работу, но, когда подошло время Йоакиму вернуться, она сказала, что лучше пойдёт в дом, чтобы не мешать им.

Под утро Йоаким возвратился домой, к тому времени большой загон для телят был у друзей уже готов, они отделили для него часть пристройки, а в другой сделали конюшню — настоящую конюшню! Мало того, в конюшню они прорубили отдельный вход.

Йоаким замер от изумления. Хотя, возможно, у него и возникало подозрение, что именно может произойти в его отсутствие. Он сделал вид, что сейчас упадёт, однако сказал: Вы, кажется, окончательно спятили?

Провинившиеся молчали.

Я спрашиваю, о чём вы думали?

Думали? — кротко переспросил Август.

Эдеварт: Разве мы что-нибудь испортили? Он оправдался тем, что ни во что не вникал и делал только то, что ему велели.

Потом заговорил Август, он говорил мягко и льстиво: В конце концов, Йоаким, я понял, что нрав ты, а не я, загон для телят и в самом деле получился слишком большой. Вот мы и отгородили часть для двух телят, как, по-твоему, хватит им здесь места? Что думаешь?

Йоаким, готовый испепелить его взглядом: Жаль, руки у меня сейчас заняты рыбой, а не то ты бы узнал моё мнение!

Эдеварт, мягко: Может, ты на время отложишь свою рыбу?

Август поспешил продолжить: И у нас образовалось лишнее место, надо было с ним что-то сделать.

Казалось, Йоаким, несмотря на ночь, заорет сейчас во всё горло, он безуспешно пытался вытащить из связки одну рыбину; совсем растерявшись он спросил: И вы сделали здесь конюшню?

Да, конюшню, мы решили...

А где же лошадь?

Снова заговорил Эдеварт: Мне и в голову не пришло, что вы с Августом не договорились о том, что здесь будет. Знай я, что тебе не нужна конюшня, я бы и пальцем не шевельнул.

Наконец Йоаким вытащил из связки рыбину и ударил ею Эдеварта по лицу. Увидев это, Август отступил в сторону, чтобы в случае необходимости обратиться в бегство. Эдеварт вытирал лицо и отплевывался.

Йоаким обернулся к Августу и медленно пошёл на него: Завтра же я сломаю вашу конюшню. Не хочу, чтобы из меня делали дурака, который строит конюшню, не имея лошади!

Но тебе нужна лошадь! — сказал Август.

Я спрашиваю, где она, эта лошадь?

Йоаким подошёл совсем близко, и Август отступил в глубь хлева: Эдеварт полагает, что нельзя держать в усадьбе пять коров и ни одной лошади.

Я? — в изумлении воскликнул Эдеварт.

Нет, только не Эдеварт! Этот парень вообще не умеет думать! — возмущённо ответил Йоаким. К тому же у меня не пять коров, а только три.

И одна в хлеву у Осии.

Ты-то откуда знаешь?

Значит, четыре, миролюбиво согласился Август.

Да, значит, четыре! — в бешенстве передразнил его Йоаким. Но всё же не пять!

А со временем появится и ещё одна, сказал Эдеварт и отошёл подальше.

Какого чёрта, откуда она возьмётся?

Эдеварт, оправдываясь: Мне так сказала Поулине. Да ты сам сделал пять стойл.

Йоаким на мгновение опешил. Поулине? — переспросил он. А ей-то что об этом известно? Так она в заговоре с вами? Хорошо, что я узнал об этом. Слыханное ли дело! Но я её проучу, не видать ей моей пикши! Что сказал, то и сделаю, пойду и отдам её порядочным людям! Йоаким направился к выходу, стукнув по пути Августа рыбиной по голове.

Тут уже все трое не выдержали и засмеялись, правда, смех Йоакима звучал не очень-то искренно. Потом он решительно направился к дому старого Мартинуса и повесил всю связку на косяк двери...

Конечно, никто и не думал ломать конюшню, Йоакиму пришлось смириться, что конюшня будет стоять пустой, пока он не сумеет купить лошадь. Ему пришлось и ещё кое-что стерпеть от Августа, этого зачинщика всех безумств: уже на другую ночь Август соорудил рядом с конюшней небольшой забавный курятник, откуда куры могли проходить в хлев, и Йоаким не сумел помешать ему. Поулине потихоньку от всего сердца поблагодарила Августа за его доброе дело и обещала не забыть этого, а когда Йоаким потребовал от него объяснений, Август презрительно бросил: Вот как, значит, только Габриэльсен может держать кур?

Август не унимался до последнего дня, пока жил в Поллене. Он пошёл к старосте Каролусу и потребовал, чтобы в Поллене открыли почту. Август не собирался мириться с таким положением дел: ящик висит на стене лавки уже несколько недель и до сих пор в него не опустили ни одного письма, чем же ещё это и объяснить, как не отсутствием почты! А как неудобно Йоакиму! Он выписывает газету, но, чтобы получить её, вынужден каждое воскресенье ходить в церковь и забирать её там. Дурацкий порядок! Вопрос о почте должен быть вынесен на заседание управы, протоколы там ведёт Йоаким, и он обещает представить дело в самом выгодном свете: Поллен большое селение и вся округа тяготеет к нему; пастор, ленсман и все остальные, кто ведёт обширную переписку, должны поддержать открытие почты, и прежде всего сам староста Каролус, который постоянно пишет письма амтману и правительству от имени Поллена, наконец лавка Поулине — фирма Эдеварта Андреассена — круглый год посылает своим поставщикам письма и крупные суммы денег. Вопрос решён, Каролус, сказал Август, у нас в Поллене будет почта!

Каролус и не сопротивлялся, надо отдать ему должное, он пообещал, что они обсудят это на первом же заседании управы. Каролус сказал: И спасибо тебе, Август, что ты это придумал, у меня, можно сказать, каждый день бывают важные письма, и я ношу их в кармане, они мнутся и пачкаются, пока мне удаётся их отправить. Да, мы этим займёмся, я понимаю, что медлить недопустимо...

Бедный староста Каролус, человек доброжелательный и приязненный, он, конечно, хотел что-то сделать, но он и всегда-то был тугодумом, а теперь к тому же на него свалилось сразу много забот. Усадьба требовала от него постоянного внимания, подошёл сенокос, и у Каролуса не было других помощников, кроме Теодора с его грыжей, который вообще был мало к чему пригоден, а главное, вот-вот вернётся домой Ане Мария... Каролус уже получил сообщение об этом и теперь обдумывал, как ему следует держать себя, когда она приедет. Однако, без сомнения, Поллену нужна почта.

К моему возвращению у вас здесь должна быть почта! — сказал Август.

Ты уезжаешь?

Да, уезжаю.

Вот как? И куда же?

Ну, сначала думаю съездить в Индию и в Южную Америку. У меня там есть кой-какое имущество, надо его проведать.

Индия и Южная Америка! — повторил Каролус. Значит, тебя долго теперь не будет в Поллене?

Да. Но если я пошлю сюда письмо или посылку, то напишу адрес: Поллен, почтовое отделение, так что к тому времени у вас уже должна быть почта.

Август срывается с места и уезжает. Ему не удалось уговорить Эдеварта поехать вместе с ним, но это отнюдь не означает, что Эдеварт решил осесть в Поллене, его не покидает желание уехать, Эдеварт по натуре скиталец, и жизнь в Поллене больше не привлекает его, однако ему не хочется просить у Поулине денег на дорогу, нет, ведь она только что помогла уехать Августу.

Август поехал в Берген, чтобы там наняться на судно, идущее за океан. Поулине щедро собрала его в дорогу, Ездра и Осия пришли с ним попрощаться, старый отец Эдеварта пожимает ему руку и просит Бога благословить поездку Августа, и Йоаким с Эдевартом вместе отвозят его к пароходу.

Эдеварт, старший брат Йоакима и товарищ Августа, мало к чему привязанный на этой земле, говорит: Смотри же, наймись на судно и не впутайся там в какую-нибудь глупую историю.

Август не отвечает на это, он говорит: Мне жаль, что мы не пристроили к хлеву ещё и свинарник.

Йоаким не обращает внимания на его слова.

Когда они подплыли к пристани, во фьорде уже стоял пассажирский пароход. Август поспешно отвёл в сторону Эдеварта: Помнишь, той ночью на ярмарке я сказал тебе, будто мы вчетвером овладели девушкой и убили её? Всё это пустая болтовня.

Я так и думал.

Знаю, знаю! Четверо... слыханное ли это дело, только смотри, никому не говори об этом!

Не скажу.

И спасибо тебе, что ты тогда не побежал за пастором, об этом ты тоже должен молчать!

Хорошо.

Иначе, я уже говорил тебе когда-то, ты станешь отверженным. Я знал одного человека, с которым такое случилось, его потом не брали ни на одно судно ни в одном порту, никто не хотел с ним плавать.

Можешь не предупреждать меня, сказал Эдеварт.

Садитесь в лодку! — крикнул экспедитор...

Братья поплыли домой. Они говорили о товарище, которого только что проводили, и Йоаким сказал: Странно как-то, может, он был посланцем?

Каким посланцем, откуда?

Нет, этого Йоаким не знает, просто посланцем. Как бы то ни было, за последние двенадцать лет всё в жизни Поллена — и хорошее, и плохое, и взлёт, и расточительство, и неуверенность — так или иначе было связано с Августом. С того дня, как этот скиталец откуда-то вынырнул, он будоражил и увлекал за собой все души селения, явился причиной всех перемен. Он сделал много хорошего, говорит Эдеварт, и Йоаким, этот умелец, который читает газеты, и всякое такое, соглашается с ним. А может, Август был неким орудием?..

Братья гребли сильными, размеренными взмахами; на пристани они захватили кое-какие товары, пришедшие для лавки, так что лодка была тяжёлая, но погода им благоприятствовала. Эдеварт сидел на кормовой банке, и Йоаким видел только его спину, поэтому он говорил откровеннее, чем всегда. Эдеварта немного удивила разговорчивость брата, да и голос Йоакима звучал как-то уж слишком необычно, по-братски тепло.

Август так устроен, что заставляет людей меняться, не совсем понятно сказал Йоаким. Он может заставить нас подняться до небес, а потом вновь опуститься на землю. Как, по-твоему?

Может, и так, согласился Эдеварт.

Вот я, к примеру, мог бы сейчас обойтись без лошади.

Нет, не мог бы, возразил Эдеварт.

Думаешь, нет?

Некоторое время они гребли молча, каждый был погружен в свои мысли.

А как он помог Ездре с его болотом! — сказал Эдеварт.

Ещё бы! — воскликнул Йоаким. Но как-то странно, ведь он не давал нам ни минуты покоя. Этот чужак заявился в нашу жизнь с чужими для нас понятиями. И теперь в Нижнем Поллене откармливают телят и продают мясо Верхнему Поллену. И получают за это деньги.

Что же в том плохого?

Может, и ничего, согласился Йоаким.

И ты считаешь, что всё это дело рук Августа?

Да, если не всё, так многое. Раньше мы жили тихо, отец был беден, но никого это не тревожило, он нёс свой крест и не жаловался, да и мать тоже. Помнишь, иногда мы ей что-нибудь дарили, а у неё даже не было возможности попользоваться этим. А когда мы приносили ей воду, она говорила, что мы её избалуем. Хотя здоровье у неё было никудышное.

Эдеварт всё помнил.

По-моему, откармливать телят — подлость, говорит Йоаким, ты держишь теленка, привязываешься к нему, а потом продаёшь какому-нибудь богатею из Верхнего Поллена на мясо! Раньше как было? Мы тоже выращивали телят и любили их, и нам тоже случалось иногда продать корову, но сперва мы убеждались, что отдаём её в хорошие руки, ведь это всё равно что отдать собственного ребёнка. А теперь мы уже не такие, мы изменились.

Эдеварт не понимает, куда клонит брат, но соглашается с ним: Да, мы изменились.

После долгого молчания Йоаким говорит: У Августа не было ни отца с матерью, ни отчего дома. И вернулся он к нам уже чужим.

Эдеварт начинает понимать, что Йоаким о чём-то размышляет, а вот о чём, ему становится ясно, когда Йоаким вдруг спрашивает: Как, по-твоему, Эдеварт, если бы и у нас с тобой не было ни родителей, ни отчего дома? Наверное, и мы бы поскитались по свету не меньше, чем Август? Он явно имеет в виду Эдеварта и продолжает: Не думаю, что человеку полезно не иметь дома и неприкаянным мотаться по земле; человек должен жить там, где его дом.

Эдеварт не смеётся, он серьёзно обдумывает слова брата и говорит: А может, человеку как раз и надо поскитаться и посмотреть, где он придётся к месту?

Йоаким: А разве место человека не там, где он появился на свет? Иначе зачем бы он появился? Возьми Августа: сначала он жил у одних приёмных родителей, потом бедность не позволила им держать его у себя, и он переехал к другим, где его лучше кормили и лучше одевали. Однако через три недели он сбежал обратно к первым родителям. Ты сам слышал, как он это рассказывал. Помнишь, он ещё сказал, что никогда в жизни не горевал так, как в тот раз, когда ему пришлось покинуть своих первых приёмных родителей.

Эдеварт всё помнил.

Йоаким: Искать, где ты лучше придёшься к месту, — воистину Август испытал это на себе! Но неужели наше место там, где больше еды, богаче одежда и больше денег? Будь так, наши отец с матерью не могли бы быть довольными своей жизнью в Поллене и не благодарили бы за неё Бога, нет, они были бы такие же несчастные, как Август, да и любой другой, кто скитается по свету и везде чувствует себя чужаком. Как тебе кажется?

Я что-то не думал об этом, буркнул Эдеварт.

И у нас в округе есть люди, которым уже не живётся дома, и они начинают копить деньги на отъезд, откармливают телят и распродают коров, они наслушались россказней Августа и теперь хотят уехать в Америку.

Многие хотят уехать туда, заметил Эдеварт.

Йоаким: Неужели и ты тоже думаешь об отъезде?

Думаю не думаю, но не уехал же.

И слава Богу! Там и поля пшеницы, и большие деньги, говорил Август, но ведь он нам чужой, только заглянул сюда на огонек, Господь положил ему скитаться. Ну разжиреет он от сладкой пищи, а ведь счастливее от этого не станет.

Эдеварт обернулся и взглянул брату в лицо: Тогда я не понимаю, почему тебе хочется иметь пять коров, если отец с матерью довольствовались только двумя.

Ну-у... — протянул Йоаким. Всё ты прекрасно понимаешь. Во-первых, отец и мать — это два человека, а нас, сестёр и братьев, четверо, нам надо больше, чем им двоим. И ещё: мы должны возделывать свою землю, землю Норвегии, тогда нам не придётся покупать так много продовольствия за границей и платить за это налоги и другие поборы. Но и это ещё не всё, самое важное, что тогда мы избежим участи, выпавшей в детстве на долю Августа: нас не вырвут с корнем из нашей скудной почвы и не пересадят в другую, более тучную, откуда мы будем стремиться обратно. Я читал, что тут дело не в тучной почве, не всегда в ней, а вернее — никогда.

Ты много читаешь, заметил Эдеварт. И что тебе это дало?

Многое. Я вот вычитал и теперь удобряю землю водорослями. Тучная почва?.. Не знаю, видел ли ты пять молоденьких осинок, что растут возле брода? Наверное, нет, ты перестал ходить на поле. Так вот, там растут пять осинок. Четыре пышные, с густой листвой, а пятая и ростом пониже, и листвой победнее. Я пожалел её и захотел помочь, и вот однажды в воскресенье я принёс туда ведро навоза, осторожно поднял дерн, разложил удобрение вокруг корней, потом полил и положил дёрн на место. Это было осенью в прошлом году. И вот нынче летом, так уж случилось, на этой осинке завелась парша, весь ствол покрылся каким-то белым налётом, и листья стали ещё хуже, чем были в прошлом году. Понимаешь, она столкнулась с чем-то чужим, и ей это не понравилось.

Но ведь что-то ей и раньше не нравилось?

Нет, раньше всё было хорошо, просто она не вышла ростом. Не всем же быть высокими.

Время шло, начался сенокос, Эдеварт работал по очереди то с Йоакимом, то с Ездрой, помощь требовалась обоим. Он не жалел себя и считался хорошим работником, казалось, ему хочется пустить в Поллене корни, он больше не был богатым и важным шкипером или купцом, он стал, как все, и, видимо, был этим доволен. В лавке он больше не появлялся, но охотно бродил по полям; запомнив, должно быть, слова младшего брата, он сходил к броду посмотреть на те осинки.

Так шла жизнь в Поллене, спокойная, будничная жизнь, так шла жизнь и во всей округе. Никто не ставил себя выше других, самой значительной личностью оставался всё-таки Каролус, который жил бобылем и изрядно растолстел; что ни говори, а у него была большая усадьба и никаких долгов. Будь в Поллене свой доктор, он бы, конечно, считался выше Каролуса, ведь доктору приходится учиться семь лет, прежде чем он овладеет своей премудростью, чего не требуется ни от почтмейстера, ни от органиста. Но в Поллене не было своего доктора, сюда приезжал доктор из соседнего прихода. Всё шло, как по накатанному, своим чередом: Верхний Поллен покупал телят у Нижнего, звонарь Юнсен каждое воскресенье по пути на церковную службу курил свою носогрейку, и сам пастор стремился получить приход на юге... да-да, на юге. Почему бы всему не идти своим чередом?

В августе рыба на площадках в Поллене уже высохла, уфутенец расплатился, и в обороте снова появились шиллинги. Правда, старому шкиперу из Уфутена в тот год пришлось купить рыбы поменьше, чем обычно, чтобы у него остались деньги для расчёта с людьми, которые должны были сушить рыбу на скалах. К сожалению.

А вот Теодор и Рагна по-прежнему оставались легкомысленными и беспечными. Теодор косил сено у старосты Каролуса и кое-что делал по мелочам, он был не такой уж плохой работник, и, если б Каролус от него отказался, кто-нибудь другой непременно нанял бы его. Теодор не унывал. К тому же он ловко подстригал людей, и по воскресеньям после церковной службы его приглашали к себе все жители селения, благодаря чему он выпивал не одну чашку кофе, кое-что из еды ему тоже перепадало. Когда зеленовато-бледный, полуголодный Теодор вышагивал с важным видом в своих высоких сапогах и при карманных часах, которые не ходили, он воистину являл собой смешение нищеты и блеска.

Должно быть, Рагна, маленькая Рагна, видела убожество своего мужа, ведь он не скрывал его, однако это никогда не приводило к ссорам между супругами и не вызывало в ней гнева; Рагна была вполне довольна своей жизнью, ведь она получила от Эдеварта ткань на новое платье и сама сшила его, так что теперь ей было не стыдно показаться в церкви, а это было уже немало, вообще же она через год рожала по ребёнку и после родов снова расцветала и становилась прежней Рагной. Если бы муж рассказал ей о своих похождениях на ярмарке, Рагна рассердилась бы и сказала: Глупец, ты, можно сказать, держал в руках бумажник, полный денег, а вернулся домой с пустыми руками! И Теодор ответил бы ей: Да-да, всем нам не мешало бы делать лучше то, что мы делаем!..

И тут происходит сразу несколько неожиданных событий.

Йоаким сидит в воскресенье после обеда и читает свою газету, которую получил, когда был в церкви. Папст умер, говорит он. Папст умер? — переспрашивает Эдеварт. Прочти, что там пишут?

О смерти Папста было напечатано довольно большое сообщение, почти некролог. Старого торговца часами хорошо знали на всём побережье, у него не было врагов. Он плутовал, это верно, ходило много забавных историй о том, как старый Папст обхитрил одного хлыща, который пришёл к нему, назвал Моисеем и пожелал научиться разбираться в часах; кроме того, Папст продал множество никуда не годных часов, которые, походив день-другой, останавливались навсегда. Но Папст был не так прост, чтобы только жульничать и обманывать. В Кармсунне он, например, отдал задаром очень дорогие серебряные часы парню, которого вряд ли видел до тех пор, и, когда этот поступок вызвал изумление, Папст объяснил, что тот парень — хороший человек и у него доброе сердце. Да и на севере страны люди тоже могли бы порассказать похожие истории. Как это объяснить? Папст часто обманывал своих покупателей, но иногда неожиданно делал широкий жест. Растроганный добрым лицом покупателя, Папст мог забыть о собственной выгоде, особенно если покупатель был молод; Папст знал, как важно для молодого человека, чтобы его жилетка была украшена цепочкой от часов, и нередко отдавал часы в долг какому-нибудь мечтающему о них парню. Отныне этого почтенного патриарха уже не встретишь на ярмарках, он умер в Тронхейме в середине месяца. Полагают, что Папст оставил немалое состояние, и один известный адвокат был призван к его смертному одру...

Дня через два Поулине вошла в гостиную. Я случайно заглянула в почтовый ящик и нашла в нём письмо. Это тебе, сказала она и протянула Йоакиму конверт.

О Господи, это было маленькое, измятое письмо от одной женщины, должно быть, его бросили в ящик ночью. Йоаким, взяв письмо, залился краской и вышел. Утром он куда-то уехал.

Небось поехал в северное селение, сказала Поулине. Там одна женщина собиралась уехать в Америку, но теперь, верно, передумала. В северном селении многие мечтают об Америке и копят деньги на билет. Думаю, она решила остаться из-за Йоакима.

Наверное, так оно и было, Йоаким напевал, когда вернулся домой, по-видимому, всё устроилось так, как он хотел...

И наконец самое неожиданное событие — Эдеварт получил по почте большой конверт с деньгами. Их прислал адвокат из Тронхейма, четыреста крон, как писал адвокат, потому что теперь деньги назывались кронами и эре, по-старому это составило бы сто спесидалеров, эти неожиданные и огромные деньги были от Папста. От старого Папста!

Что ж, ещё совсем недавно Эдеварт вознес бы хвалу Богу за эти деньги и при удобном случае уехал бы на них в Америку, теперь же он отнёсся к этому спокойно и пока даже не знал, на что их употребить. Ведь он вроде намеревался остаться в Поллене, жить и умереть в Поллене и нигде больше!

Чем это ты так угодил Папсту? — спросил Йоаким.

Эдеварт покачал головой: Мне это так же неизвестно, как и тебе!

Они перечитали письмо адвоката, коротко и ясно, две строчки: «Выполняя волю торговца часами Папста, высказанную им на смертном одре, посылаю Вам в подарок четыреста крон. Прошу прислать расписку в получении».

Йоаким написал письмо, в котором выразил благодарность.

Однажды в воскресенье к Эдеварту пришёл Ездра. Эдеварта не было дома, он был где-то в полях, бродил, как обычно, без дела, думая о своём. Ездра побывал в церкви, он принёс оттуда газету Йоакиму, а также письмо для Эдеварта из Америки. Они разглядывали жёлтый, словно из пергамента конверт, написанный торопливой рукой адрес, множество печатей.

Позвали Поулине, чтобы и она взглянула на письмо.

Может, лучше его сжечь? — предложил Йоаким.

Ездра и Поулине подняли на него глаза, Поулине даже испугалась.

Нет, этого нельзя делать, прошептала она.

А ты что думаешь? — спросил Йоаким у Ездры.

Не знаю, что и сказать.

Тогда мы его сожжём!

Поулине повторила: Нет, мы не должны этого делать!

Йоаким: А я сделаю!

Он взял письмо и хотел уйти, но Поулине остановила его: А что ты сказал бы, если б я сожгла то письмо, которое положили в ящик для тебя?

Йоаким подумал и отдал ей конверт: Поступай, как знаешь!

Поулине многое дала бы за то, чтобы увидеть лицо Эдеварта, когда он будет читать это письмо, но он скрылся в своей комнатушке и долго не выходил оттуда. А когда вышел, чтобы выпить со всеми кофе, был молчалив и ни на кого не смотрел. Потом он снова ушёл в поля.

От мыслей об Эдеварте и его письме их отвлёк приход Каролуса, чем-то очень взволнованного; Каролус тоже побывал в церкви и получил сообщение, что Ане Мария возвращается домой, она приедет с первым же пароходом.

Каролус был в раздумье, дело-то серьёзное, и он хотел, чтобы встречать жену с ним поехал Йоаким, его правая рука.

Йоаким не мог отказаться. Она приедет послезавтра, сказал он. Мы возьмём лодку Эдеварта.

У меня и у самого есть карбас, сказал Каролус. Может, лучше спустить его на воду и отправиться на нём?

Нет, зачем же?

Не знаю. А вдруг у неё будет с собой багаж.

На это Йоакиму нечего было возразить, и он промолчал.

Ей будет удобнее в карбасе. Бедный Каролус совсем поглупел, он так долго ждал возвращения жены, что теперь растерялся.

Мы поедем на лодке, решил Йоаким...

Они выехали во вторник утром, и Каролус всё ещё волновался, но четырёхвесельная лодка оказалась достаточно вместительной. С пристани в неё спустилась истинная уроженка Поллена — Ане Мария, дерзкая, решительная, с узелком одежды под мышкой. С обоими мужчинами она поздоровалась за руку, Каролус улыбнулся, покраснев от смущения, и попросил её сесть на корме. Они отправились домой.

Эта пресловутая Ане Мария мало изменилась за эти годы, похоже, и платье на ней то самое, в котором она уехала из дому, она сидела красивая и серьёзная. Поскольку Каролус молчал, всё ещё не придя в себя от встречи с женой, Йоаким спросил: Какая была погода, пока вы плыли на север?

Хорошая, ответила она. Никак это ты, Эдеварт?

Нет, сказал Каролус, это Йоаким, его брат.

Йоаким? — удивилась Ане Мария. Так ты уже совсем взрослый мужчина? Да, время идёт.

Чертова баба, она не плакала, не смеялась, она осталась точно такой же, какой уехала, должно быть, ей там жилось неплохо. А ты растолстел, сказала она мужу.

Скоро я стану как боров! — согласился он и грустно усмехнулся, хотя на самом деле не имел ничего против того, что у него выросло брюшко и он стал похож на важного господина.

Ане Мария спросила, что нового в Поллене. Мужчинам было затруднительно рассказывать о новостях, они то и дело начинали высчитывать, сколько же лет она отсутствовала. Теперь у нас на скалах каждый год сушат рыбу, сказали они. Это я знаю, сказала она. Кое-кто женился, кое-кто умер — впрочем, ещё до того, как её увезли, но старый Мартинус умер уже без неё, Теодор и Рагна поженились. А Габриэльсен разорился, но теперь у них в Поллене есть своя лавка. Ане Мария, с интересом: Неужели Каролус занялся торговлей? Нет, нет, это Эдеварт и Поулине. Подумать только, малышка Поулине, она была такая маленькая, да, время идёт! Идёт, согласился Каролус, он уже совсем оправился, а скоро у нас в Поллене будет и своя почта, не зря я сижу в местной управе! Почему у нас не может быть своей почты, как в Нижнем Поллене? Почта не интересовала Ане Марию. Йоаким сказал: Это всё Август. — Что за Август? Ах тот...

Он рассказал ей обо всех полленских делах. Чёртова баба, её нисколько не смущало, что она возвращается домой, отбыв наказание. Впрочем, Ане Мария всегда держалась гордо и независимо, и она не собиралась отказываться от своих привычек. Каролус, со своей стороны, был рад, что обошлось без слёз, объятий и прочей суеты. Вот разве что ей следовало бы иметь с собой побольше багажа после такого многолетнего отсутствия, дабы не дать повода лишним пересудам.

Эдеварт всё больше замыкался в себе, теперь он был готов в любой день сорваться и уехать куда глаза глядят. Он навестил Осию, поиграл с её маленькой дочкой и дал ей десятикроновую купюру, чтобы мама ей что-нибудь купила. Осия всплеснула руками, но Эдеварт сказал, что десятка — это на новые деньги, а ежели считать в далерах, то это всего два с половиной. Спасибо, ты всегда был таким щедрым! — сказала Осия. Эти слова взволновали Эдеварта. Он почувствовал себя глупо, отвернулся и ушёл, даже не попрощавшись...

Йоаким и Поулине держат совет. Они говорят шёпотом, но всё равно боятся, что их услышат.

Всё-таки нам следовало сжечь то письмо, говорит Йоаким.

Ты прав, соглашается Поулине.

Оно не принесло ему радости.

Нет, не принесло.

Если б мы могли удержать его дома хоть ненадолго, пока он не разберётся в своих чувствах!

Я даже подумала, говорит Поулине, ловкая, сообразительная Поулине, не занять ли мне у него эти деньги на какое-то время?

А что, попробуй!

Я бы их заняла, чтобы купить товар к Рождеству.

Правильно, это выход! Эдеварт тебе не откажет, он никогда никому не отказывает. Йоаким даже засмеялся от облегчения, лучший выход придумать было бы трудно. И тут же сказал, что ему надо съездить в северное селение, только на одну ночь, дело не терпит отлагательства, это срочно, надо сколотить артель, которая пойдёт с неводом, и всякое такое. Он вернётся домой завтра утром...

Но утром Эдеварт исчез. Стало быть, он слышал, что Поулине хочет взять взаймы деньги, отложенные им на дорогу, а может, просто догадался. Вернувшись домой и не найдя брата, Йоаким бросился к лодочным сараям — лодка Эдеварта исчезла.

Ну что ж, обычно он так и уезжал, не попрощавшись.

Тяжёлый день. Они позвали Ездру и рассказали всё отцу, всем было грустно, словно кто-то умер. Осия плакала, не таясь. Но разве не может быть, что он просто уехал куда-нибудь по делу и скоро вернётся домой?

Он не вернулся... он вернулся ещё очень нескоро.

1

Лофотенские острова — архипелаг в Норвежском море, близ северо-западного побережья Скандинавского п-ва, от которого отделён проливом Вест-фьорд. Интенсивное морское рыболовство (лов сельди, трески), овцеводство.

2

Прямая речь в книге приближена к оригиналу.

3

Точно (нем.).

4

Конфирмация (от латинского confirmatio — утверждение) — в протестантизме торжественный публичный акт (не рассматривающийся как таинство) приобщения юношей и девушек (14—16 лет) к церковной общине, сопровождается чтением «Исповедания веры» и особой молитвой.

5

Карбас — гребное промысловое судно среднего размера с одной мачтой.

6

Тронхейм — город и порт на западе Норвегии, на берегу Тронхеймс-фьорда. Древняя столица Норвежского королевства, с 1152 церковная столица (резиденция архиепископа Нидаросского). До 1380 и с 1814 место коронования норвежских королей.

7

Нурланн — фюльке (область) на севере Норвегии.

8

Вест-фьорд — пролив, отделяющий Лофотенские острова от Скандинавского п-ва.

9

Орт равен 24 шиллингам.

10

Задней Индией называли Загангский полуостров, или Индокитай.

11

Хардангер-фьорд — залив Северного моря у юго-западного побережья Норвегии.

12

Берген — город и порт на западе Норвегии, на побережье Северного моря. Второй по количеству населения и экономическому значению после Осло город в стране.

13

Ленсман — государственный чиновник, представитель полицейской и податной власти в сельской местности.

14

Ленсман — чиновник, наделенный в своей округе полномочиями по поддержанию правопорядка, сбору налогов и т.д.

15

Будё — город на северо-западе Норвегии, административный центр области Нурланн.

16

Кристиансунн — город в Норвегии, на островах у входа в Сундальс-фьорд, на берегу Норвежского моря. Крупный рыболовецкий порт и центр переработки рыбы.

17

Галеас — небольшое судно, имеющее грот-мачту и маленькую бизань-мачту.

18

Йомфру — почтительное обращение к девушке из простонародья (в отличие от фрёкен — обращения к девушке из знатной или чиновничьей семьи).

19

Марка — старая норвежская мера веса, равная 0,25 кг.

20

Хюльдры — персонажи норвежского фольклора, красивые женщины, которые завлекают и губят мужчин.

21

Норвежский народный смычковый инструмент, похожий на скрипку.

22

Дора — грузовая плоскодонная лодка с высокими бортами.

23

Дай мне еще чуток мяса! (англ.)

24

Амтман — крупный административный чиновник в Норвегии.

25

Доппен — по-норвежски колпачок.

26

Имеется в виду франко-прусская война 1870—1871 гг. В ходе войны пала Вторая империя во Франции и завершилось объединение Германии под главенством Пруссии. Прусские войска оккупировали значительную часть французской территории, участвовали в подавлении Парижской коммуны 1871 г.

27

Тромсё — город на севере Норвегии, на небольшом островке близ о. Сёр-Квалё в Норвежском море. Рыболовный порт.

28

Празднуется 3 мая в честь Обретения Креста Господня.

29

Secale cornutum (спорынья ржи) — вегетативное тело грибка из семейства котомчатых, который развивается в дождливое время в завязи ржи и других злаков. Собранную со ржи спорынью превращают в тонкий порошок, из которого приготовляются настойки и растирания.

Content

Гамсун Кнут Скитальцы

Кнут Гамсун. Скитальцы

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Часть вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

1