Валерий Терёхин

В огонь. Рассказы и статьи 2010-х годов

В огонь

I

«Как я устал от всего! И ещё эта фотомодель на пенсии. Куда теперь от неё деваться?»

Затхлая духота хрущобной клетки-однушки дожирала остатки сна. Спать уже не хотелось, но не было сил встать: плотское томление, утолённое в полночь с красивой женщиной, измочалило тело и отжало душу.

«Женился себе на голову и нервы… “Русский ударит из-за спины, а грузин только в лицо”. Это твои слова. А я стал бить сзади после сорока, когда уже нет сил бортова́ться в кость с дворовыми тафгаями… Надо было взять твоё фамилиё, как говорят на Кубани. Иван Петрович Облезлов, звучит, но не лучше чем сейчас – Иван Петрович Сидоров. Облезлов, Сидоров… Обухов… Какая разница, какая у меня фамилия. Я – человек, которого нет. Есть только мое действие и конечный результат».

Вчера, наконец, получил регистрацию, то бишь прописку, в Москве, которую всегда ненавидел. В протухшем от пота гастарбайтеров коридоре паспортного стола теребил страницы нового паспорта, испещрённого степенями защиты, глядел на своё незнакомое и чужое лицо среднего возраста: округлившееся, слегка раздобревшее, такое как у всех.

«Леггинсы валяются на ковре, она предпочитает их колготам, чтобы “пятки дышали”… Прописала тебя, и радуйся: будешь хранить верность потрёпанной разводами московской би́ксе. Ну, хоть так, пока мы в ауте, ребята-орчевцы, недоеденные эскапэ. Прикрыли контору по требованию наркотрудящихся – больно шустрые, всем мешали. Теперь распространителям метадона и амфетамина лафа.

А что, может, податься в следственный комитет и… шестерить?.. У тебя “семья”, вроде как. Да нет, уже не возьмут… В оперативно-розыскной части и так оказался самым старым, да ещё провисел полтора года “в состоянии перевода”, как просветили потом в кадрах. Невмоготу мне их видеть, молодых, здоровых и сильных, тех, ради кого четверть века назад мы ломали друг другу хребты! Канули и остались вечно молодыми ровеснички, а ты живи, докапывайся до истины, за себя и за того парня…»

Затылок скользнул по взмокревшей наволочке. Он отстранился от приникшей Милены, слез на изжёванный насадкой импортного пылесоса ковёр и, отойдя от сопревшей благоверной поближе к форточке, энергично занялся зарядкой. Вернее, это была разминка, составленная из упражнений, которые вызубрил с тех времен, когда знал наизусть оба военно-спортивных гимнастических комплекса, обязательных для отличника боевой и политической подготовки Советской Армии. Проделывая одни и те же движения тысячи раз, выцедил из них сквозь годы болей и травм самые необходимые и взял за правило выполнять их по утрам где угодно и когда угодно.

«Пора на пробежку… Впрочем, к чему она? В милицию-полицию не примут, даже если уложусь в норматив и пройду аттестацию: орчевских агентов никуда не берут. А ведь самое время перезагрузить зависший социальный статус. Твои ровесники уже майоры в отставке, а те, кто ещё служат – подполковники с выслугой и готовятся к увольнению с производством в звании. Без тебя всё решили, вот и перекинули в патриоты в порядке шефской помощи. А работа твоя везде одинаковая, только спецификация другая…»

Вспомнил купе ночного московского экспресса, гнавшего его прочь с Кубани, где жизнь не задалась, случайного попутчика, опутанного неудачами, потягивавшего украдкой коньяк, двух его бойких мальчишек, которые, не взирая на запрет папы, срывались с ломаного русского на бойкий испанский.

«Беженец из Узбекистана, отделал квартиру, а потом сдал за бесценок, когда талибы рвались к Ташкенту… Преуспевающая фирма в Испании, строят коттеджи на побережье под ключ. Кухонное оборудование с локальной сетью… А систему охраны местные цыгане взламывают, бросая камни в распахнутые окна, которые невозможно держать запертыми в астурийской духоте. И полиция, культурная, чистенькая, на мотоциклах, которая проносится мимо тем быстрее, чем ужаснее то, что творится прямо на глазах за спиной. От нашей братвы в погонах больше пользы, оттого и грубая. Детишки спускались по трапу, узрели таможенника с его хамским “тыканьем”, наслушались мата и запросились назад в самолет, в Испанию к маме…»

За спиной зашелестела простынь, край полосатого чёрно-белого одеяла завис над полом. Он покосился на спящую супругу. В полумраке тюлевых занавесей Милена заголилась, разбросав ноги, и лежала с полным соблюдением «фронтальной открытости» ниже талии, из-за которой торгуются сошедшие с подиума фотомодели, обивающие пороги подпольных видеостудий.

Въедливо потёр взглядом не потерявшие упругости формы никогда не рожавшей женщины, еще не тронутые целлюлитом.

«Да, хороша!.. Вот и вся твоя жизнь, Милена: брак, чтобы уйти из родительской квартиры хоть куда, потом второй – развод – размен – и, наконец, вожделенная однокомнатная клетка в четырехэтажке под снос. Зато теперь свобода от “семьи”. И многолетний отдых в одиночестве от “детства” и “юности” в этих рукотворных многоэтажных сталагмитах, где те, кто тебя родил, просчитывают за спиной каждый шаг, предвкушая новую неудачу, лишь бы не уходила и пахала на них до конца дней… Откуда сызмальства выдирался, дурея от квартирного вопроса, и вырвался едва живой».

Сквозь тюлевую щель прорезался солнечный луч. Милена сверкнула из-под ресниц болотной ряской влекущих глаз, невыносимо медленно потянула одеяло на себя и целомудренно прикрылась до самого подбородка:

– Сам себя обслужи, Ваннечка… Чай с котлетами… в холодильнике возьмми… хлеба ннарежь… И грабли свои колхознные убери!.. Взгуртовал за нночь, как скирду… Плейбой-плебей!..

Завернувшись в одеяловый кокон с хвостом бахромы, жена оскорблённо повернулась к стене.

«Опять во всём виновато “быдло из провинции”, – выскребая щетину с шеи и скул «жилеттовским» станком, думал он в ванной, – только не она сама…» В голове завертелись сцены орчевской житухи. Вот начальница, капитан Саша Моргунова, собирает в 9.00 оперативное совещание, клюет костоломным подбородком, процеживая матом распоряжения. Молодые мужики в кожанках – от старших оперуполномоченных и ниже, набившиеся в её кабинет, шлифуют локтями стол, лебезят, смакуя предстоящий захват, а его, как прикрепленного к ОРЧу[1] агента, опять высылают «в адрес», где придётся высиживать радикулит до полуночи.

Затерзали нудные воспоминания о захороненном в памяти прошлом.

«Героем ты не стал и даже инвалидность не получил… Стащили с кузова гриппозного “партизана”[2], отобрали ремень и амуницию, донесли, досквернословили, до приёмного покоя и бросили на кушетку. Таких не берут в контрактники…»

Провалявшись пару недель с жжёной мутью в глазах, он так и не доехал до пункта сбора, где контрактники встали в строй с чабанами-ополченцами и сгинули в неудачной атаке в предместьях большого кавказского города… А как подлечили его, болезного, в чужих воплях и стонах, так сразу и спихнули на перекладных в казачью станицу, затерявшуюся в кубанской степи. В правлении рассыпа́вшегося совхоза, где млели от жары плечистые каза́чки, сгорбленный и отощавший, прозаикался, что паспорт отобрали в областном военкомате и куда-то задевали, а военный билет пропал в буденновской больнице. Ему поверили, и местный паспортный стол одолел быстрее, чем хворь. Документы выправили заново, в новую ксиву вклеили фотку, где загар спрятал опалины на лбу и переносице, огненные метки пожара в Доме Советов, когда, растерявшийся и сникший, чудом уцелел. Имя, фамилия, отчество придумал такие, как у всех. И мозг уже противился воспоминаниям о том, что когда-то вырос в С., в дальнем Подмосковье, и распирало от счастья, что прошлое умерло навсегда.

«Перелуди́л себя без канифоли и припоя, Иван Петрович Сидоров…»

Его пристроили на свиноферме и два года подряд поднимался засветло без пятнадцати пять, а в 8 утра и в 4 вечера как по расписанию глохнул от свиных вувузе́л. Передёрнуло вдруг от зазвучавшего в ушах визга сотен проголодавшихся хрюшек – матёрые хряки вставали на задние лапы, скребли копытцами хлипкие глиношлаковые бортики и жевали его подслеповатыми розовыми глазками, пока он расплёскивал из ведра в кормушки дымящееся варево из вскипяченных отрубей и жмыха.

Не притёрся там ни к кому, и подался на “железку”, а оттуда отфутболили в линейный отдел милиции на транспорте – и назначили “прикрепленным агентом”. Перевели вскоре на Растобинскую: отъедался потихоньку – мёд, молоко, сало, всё свое. И казачек смазливых не мало, встретил было одну, да не удержал…

«“Жизнь подходит к финишной черте, силы у меня уже не те!..” «“Облачный край” всё спел в 84-м, еще до перестроечного потопа. Да и морда пироксилином сполоснутая, как ещё потом Милену поклеил… Всегда тебе везло!»

За окном по Дмитровскому шоссе медленно ползла гудевшая и чадящая металлическая саранча, облепившая с утра разогретые асфальтовые полосы. Он уминал сытные котлеты вприкуску с зачерствевшим хлебом и торопливо заглатывал воспоминания, прихлёбывая из чашки аристократический «Ристон» с кленовым сиропом.

«Из настоящего мяса, сама на рынке выбирала и прокрутила. Вкусные… А вот куратору нашему, Мутнову, жена-хохлушка сэндвичи шлепает в микроволновке, сам мне наболтал. И свою квартиру отписал полтавской родне и промаялся всю зиму в недостроенном коттедже…

Зато для него все мы – бойцы незримого фронта в битве бюрократических “крыш”, то бишь “взаимонейтральных систем круговых порук”. А хохлы его загрызли. Вот тебе и практикум аппаратной войны… Чует сердце, денег от него не дождусь. Прошвырнусь опять в Вопню, в наше патриотическое Лонжюмо, а назад – безбилетником в тамбуре до платформы Окружная… Не нравится? Тогда иди драться на улицы…»

Снова затерзали ум обидные реплики молодых нагляков из ОРЧа. И завертелись на вечно заплетавшемся языке недосказанные ответы. Но потому и удержался на плаву в тучные «нулевые», что всегда молчал.

Смял во рту бранное слово, вспомнив прежнюю начальницу, дуболомную Сашу Моргунову из подмосковной Лабашихи. Вот, в усыпанной пылью двухэтажке по улице Зарина, она, обтянутая до треска взмокшей от пота форменной блузкой, подступает к цветочному горшку с алоэ, украдкой вытаскивает из сумочки шприц, закачивает в него из блюдца разжиженный амфетамин и прошивает насквозь иглой шипастые стреловидные листья.

«А куда его девать-то, порошок? Пока сдадут по нужной форме, а сверху отчётность обделают и нам новый пакет документов спустят… Но стерва еще та, всегда нос поверху держала. Забрюхатила и свалила в декрет аккурат за сутки до указа о расформировании. А меня как бесперспективного в агентурной работе уволила. Зато ее отправили на повышение в оперативно-зональный отдел, ОЗОН, то бишь…»

Он доел, вымыл посуду и робко заглянул в комнату: Милена не терпела его ранних замкомвзводовских – в 5.45 – просыпаний.

«Тоже фрукт, падалица перезрелая. Как впихнулись друг в друга, попёрлась в женскую консультацию проверяться, можно ей или нельзя. Теперь сама будит, просится, отталкивает, дрожит, а потом жмётся, ойкает: “Ах!.. ах!.. мой!.. мой!..”, и норовит закольцевать нутром. Защемит в пароксизме, потом весь день плоть ноет. Да ещё утробный стон на зависть разведённой соседке, слушающей через стенку: “У меня есть, а у тебя – нет!..” Этот стон у них love you зовётся…»

Супруга пробудилась, заёрзала на скрипучей кровати, вперила в него изумрудины глаз, заупрекала:

– Опять разбудил… А са-амм спешишь… Как ннадоело всё!.. Смахнув простыни, взметнула вверх сведённые вместе длинные ноги и ловко упёрлась ими в висевший на стене ковер. В тюлевом полумраке, в сгустке теней обрисовался телесно-мраморный конус и посередине него едва угадывался узкий гриф электрогитары с треугольной мохнатой декой.

– Кровь отливает к затылку, полез-нно при ннизком давлении… Уходи скорее… Езжай к своим-м украин кам-мм!..

Он шмыгнул в коридор, разодрал ключами замочные скважины и, захлопнув дверь, слетел по лестнице в подъезд. Пришлось сделать ещё рывок – к троллейбусу, подъезжавшему к остановке.

II

«Опять бегом, через турникет сигать, деньги экономить. Моих агентских и так не хватает. За два года только в цирк сходили, и пару раз в кино. А ей хочется в ресторанчике посидеть… Хорошо хоть сама за квартиру платит. Смотри, отсудит регистрацию, выпрут тебя на улицу, и хлебнёшь горькую… Зря ты, что ли, её домогался, москвичку?»

Вот на Кубани хорошо получал. Шатался с плеером по набережным, забредал в полуночные дискотеки, выуживал в ментоловом дыму слухи, высиживал на стойках сплетни, выцеживал и́нфу о поставщике, садился на хвост, тормозил попутки, спрыгивал в глухих станицах, брёл вслед за наркодилером к пляжам, и здесь топтался возле палаток и распахнутых авто, загребая кроссовками песок и обходя загорелые тела, а потом мчался в поселок, звонил и сдавал продавца и покупателей. Сутки отсыпался – и его отвозили в соседний городок, благо курортный сезон в разгаре. В то лето местная ОРЧ словила две килограммовые партии героина и повязала всю окрестную наркоту. Начальство отправили на повышение. Не забыли и про него.

«Всё ухмылялись на заикание, и ахали, что работаю без мобильника, а о встречах договариваюсь по телефону-автомату…»

Казённую самсунговскую трубку с чистой си́мкой он тогда не взял, обзавёлся своей, нокиевской. И когда с очередной партией вместе с героином и амфетамином в Ахмырск завезли метадон, и всех накрыли по его звонку, был откомандирован в Москву. Оттуда спихнули в Лабашиху в распоряжение тамошней ОРЧ. Некоторые из подмосковных начальников, только-только после юрфака академии МВД, годились ему в сыновья.

«Метадон по нынешним временам вещь дорогая. В тучные нулевые ложка-грамм стоила шесть тысяч, а сейчас в Лабашихе – на треть больше…»

Сердце обожгла захлёстанная внутрь душевная боль. В издёрганном уличными пробками троллейбусе, стиснутый со всех сторон потными пассажирами, уставился остекленевшими глазами в запыленное стекло. Ноздри уловили вспоминаемую вонь из подгнивших пунцовых пролежней на лбу и шее наркомана, корчившегося от передозировки метадона на сыром подвальном полу. Однажды в эту типовую девятиэтажку счастливые родители привезли из роддома первенца. Год-другой и подраставший карапуз уже возился в песочнице, топал радостно ножками в детский сад. А потом малыша привели в школу, где оказался самым добрым среди тупых озлобленных одноклассников, не поспевал в погоне за результатом, и сам подсел на иглу, чтобы не призвали в армию. Неудачника с троечным аттестатом и исколотой веной спихнули домой, и вскоре вышвырнули из обставленной гарнитурами квартиры, устав от требований денег с перочинным ножом, зажатым в вибрировавшей ладони, и полуночных конвульсий на заблёванной лестничной площадке у лифта. И, никому не нужный, потому что не научился ломать других и через них перешагивать, спустился по знакомым с детства ступенькам к гнутой железной дверце, за которой укрылся от всех в непролазной цементной темени. Отогреваясь у отопительного стояка, лишь по ночам выползал на помойки: копаться в объедках и собирать бутылки, в надежде наскрести на новую дозу…

Стараясь не смотреть на скрученного ломкой двадцатилетнего старика, выколачивавшего сту́пицей крошево в паутинном бархате, прозаикался тогда в проём лесенки: «Т-та-щ-щить его на З-зар-рин-на?» Могучая Моргунова, курившая у входа наверху, застила свет. «Отставить задержание!.. – гаркнула начальница. – Вшей насобирал и нам подарит. Подождём “скорую”, пусть врачи посмотрят… Они и довезут до морга!..» А он, приведший опергруппу в притон, порадовался тогда искренне, что у него никого нет кроме жены…

Троллейбус ломанулся на зелёный свет, и вжался в асфальт, едва не боднув заалевший светофор. В такт надрывавшейся электромашине, вцепившись в захватанный поручень, сам столбенел от резких торможений, и с угрюмой сосредоточенностью вновь копался в воспоминаниях, переживая за себя и за молодёжь, под начальством которой служил прикреплённым агентом.

«Ну, вымогали орчевцы деньги – за незадержание, неарест, а как еще их разорить, цыган этих, таджиков из Бадахшана, которых по десять человек в квартире?.. Детский трафик с шустрыми курьерами-лилипутами вообще не отследить».

Перед глазами запестрели изъятые при досмотрах купюры. Сосчитав и перевязав, их совали кое-как в сейф, набитый конфискованным порошком.

«Ребята-оперативники оказались молодцы: выворачивались наизнанку, организуя захват то в шашлычной, то в боулинге. А Моргунову послали: дождёшься, пока она на битом гигабайтном Pentium’е соизволит набарабанить постановление об изъятии и дозвониться в приемную начальника УБОПа!.. Засиделась баба в кабинете, затекла, и отомстила… Молодняк наивный. Ждали, когда удобнее доложить начальству, чтобы получить санкцию на обыск и арест наркобарона. Моргунова, поддакивала, виляла ляшками, уговаривала повременить… Дескать, отчётность ей надо подправить из ниоткуда в никуда. А в главке не вылезала из комнат отдыха и накапала с испугу под себя и наверх… Вот и прокололись глупо: на контрольной закупке. Моргунова, нелюдь двуногая, не пометила банкноты – “я забыла…” А потом капитана и старшего лейтенанта посадили, и ОРЧ расформировали. Эти орчевцы были настоящие бойцы-интеллектуалы, выдавливали “чёрную кровь” из этносообществ, заставляли целые кланы срываться с мест, менять регистрацию, убираться восвояси из рабочих окраин… Не то что неуклюжие УБОПы: опергруппа выдвинется в адрес, прикатит кое-как на “вазончиках”, а дилеров и след простыл, и амфетамина ни грамма, потому что за “дежуркой” следят. “Компрадорская экономика отвёрточной сборки и лежалого контрафакта раздробила товарный рынок на межплеменные сообщества, пронизанные родовыми связями и традициями, которые составляют основу охлократической власти”, – эта дефиниция Мутнова, второго человека в партии, висит на всех наших сайтах… “Твоих”, что ли? Ты всегда и везде чужой, тебя даже в С. занарские ребята стали чураться… Не вписался в поворот – “уходи, оставь телефон и иди”. Впрочем, если живешь вторую жизнь, то нужно исправлять ошибки первой… А с Мутновым этим я бы в караул не пошёл».

Троллейбус набычился, занёс корпус и, протерев колёсами оплавленную колею, пропустил вперёд настырного стритрейсера, рвавшегося на мотоцикле навстречу гибельной мечте.

За окном проплывал и дёргался постиндустриальный пейзаж: задрапированные рекламными бигбордами корпуса заброшенных заводов и НИИ.

«…Уборщицы в лабашихинском ОРЧе сроду не водилось. В милиции вообще народ ленивый, в дежурке вечно пыль и грязь, гвоздя в стенку не вобьют, а всё норовят распоряжаться. Паркетные назначе́нки вроде Моргуновой, либо пролетарский молодняк из многоэтажных гетто, жаждущий поквитаться с хачами. Есть и бесперспективные среднего возраста, или такие провинциалы, как я, которым некуда податься… Весь успех в жизни: уложил в кровать измятую москвичку, бывшую в употреблении, которая снизошла и пригласила “почитать Северянина”. Как она там декламировала с утробным придыханием, теребя бусы и хлопая натуральными ресницами: “хочу быть дерзким, хочу одежды с тебя сорвать…” А поутру потащила в ЗАГС неполноценного, мол, будний день, без очередей. И захомутала. Нашлёпала печать в паспорте и теперь визжит: “Я тебя прописала!..” Зато устроилась: есть муж, есть работа – редактирование бумажного журнальчика, бесполезного в эпоху бесчисленных интернет-ресурсов. Повысила свой социальный статус в безнадёжной хрущобе, где вымирают в соседних клетках совки-неудачники и судачат до посинения глоток соседки на скамеечке. Теперь местная пьянь остерегается, и в подъезде не пристают, как же, “муж из милиции”. И стойка моя боксёрская с депрессивным фэйсом на утренней тренировке под десятками заспанных глаз, тянущихся со всех окон к спортплощадке, под лай выгуливаемых четвероногих друзей…»

Сойдя по многолюдной лестнице в прохладную подземку, влез кое-как в переполненный людскими телами вагон и уставился на глянцевые рекламные постеры. В голове загрохотал незримый, слышный только ему магнитофон и посыпались с катушек обостренной музыкальной памяти обрывистые рифы раннего англосаксонского хард-рока. Замяв под самое нутро психоделический фон, он принялся анализировать:

«Паника в аппарате началась, когда наверху смекнули, что в лабашихинском ОРЧе люди занялись делом, а на начальство плюнули… Составить грамотно документ, правильно расписать и отправить по команде вовремя – в оперативно-розыскной части не до этого. Бланки отчётности заполняли небрежно и сваливали в дела оперативного учёта, которые превращались потихоньку в накопительные. Вот и избавились от тех, кто хоть кого-то задерживал, выезжал в адрес по пять раз за смену. Прикрыли нас после многочисленных жалоб трудящихся с этнорынков: вах-вах, чмыри-шакалы, ОРЧ недорезанный, нарочно подбрасывает наркотики и стряпает дела… Слава Богу, табельное оружие за мной не закрепили, не нужно собирать, разбирать, смазывать, снаряжать обойму, перекладывать из кобуры в карман. На захват не брали, с опергруппами не выезжал, потому легко отделался. А Моргунову вызвали в суд, и эта тумба всех сдала…»

Насупленный и угрюмый, он обречённо поднялся по эскалатору и выбрел в подземный переход в самом центре города. Над головой грохотала площадь, в центре которой торчал постамент-обрубок. На нём когда-то водрузили памятник желчному страдальцу, застрелившему в отрочестве малолетнюю сестру, а в пору революционной зрелости – пьяного матроса, ворвавшегося в кремлёвский кабинет. А потом по приказам недужного почечника были замучены по всей России сотни тысяч русских. «Хорошо, что хоть памятник успели снести… За это “перестройке”, Горбачеву и Ельцину можно всё простить!»

III

Пресс-конференция оргкомитета новой национал-патриотической партии затевалась в литературном музее, размещавшемся в цокольном этаже здания, где в одной из квартир под самой мансардой застрелился когда-то пролетарский поэт-горлопан.

Толкнув плечом парадную дверь, шмыгнул в безлюдный холл. За спиной качнулись запорошенные пылью портьеры. Не сдержав дыхания, чихнул.

«Уже и вахтёра содержать не могут, сдают в аренду зал кому попало, лишь бы на́лик поиметь. Мутнов, якобы, раскошелился… Враньё! Главный мотиватор – отставной полковник Нагибалов. Под него и деньги текут, откуда надо. А он лично отстёгивает кэш через Мутнова и Хорунжего».

Пока пробирался по узеньким коридорам к знакомой лестнице в подвальный театрик, в голове всплескивалась рок-какофония эстонцев из «Магнетик Бэнд», которыми когда-то восхищался весь Союз. Память автоматически выстраивала информационный ряд:

«В 80-м в Тбилиси на рок-фестивале заняли первое место после “Машины времени”, обошли московский “Автограф”, саратовский “Интеграл” и николаевский “Диалог”… Все тогда гонялись за эстонским роком, прибалты хорошо играли: “Рок-отель”, “Радар”, “IN-SPE”, “Касеке”, “Фикс”, “Апельсин”, “Витамин”… В Москве выбросили “Рую”, и я полдня простоял в ГУМе на третьей линии, чтобы купить винил. И “Розы для папы”, первый альбом “Магнетик Бэнд”, еле достал. А потом уразумел лет через десять: одна вещь слизана из “Цеппелинов”, другая с “Джетро Талл”, третья – у “Чикаго”, четвёртая – у “Блад, Свит энд Тирз”. И эта лоскутная компиляция была в моде и мы восхищались… А Иво Линна из “Рок-отеля” – скверный эпигон Бартина Камингса из канадской супер-группы Guess Who, певшего в 70-м лучше чем Гилан… А тембр и регистры вокала скопировал у покойного Ронни Ван Зана из Lynard Skynard, угодивших некстати в авиакрэш и так и не прилетевших из Алабамы на Московскую Олимпиаду… А, кстати, где та пластинка с эстонцами?.. Пылится в подвале родного дома в дальнем Подмосковье… Или, может, осушили залитую фекальными водами яму, нашли поцарапанный отёкший винил, поставили на проигрыватель с корундовой иглой, не услышали ничего кроме треска и в сердцах разбили?.. А ты не вспоминай. Ты проезжал С. один раз, когда тебя “в порядке перевода” перебросили с Кубани в Москву. Ты уже никогда не сунешься в С., если только не пошлют. Гуннар Граппс окочурился от разрыва сердца в неполные пятьдесят лет, так и не прорвавшись из Эстонии в Штаты. В Союзе ему записали четыре винила, а свои потом в Тал-лин-не и “сорокопятки” не выпустили – не нашлось спонсоров. Это Советский Союз с ними возился, с эстонцами-латышами этими, в люди выводил, а так эти прибалты никому не нужны… Эх, ты, “Леди ‘Блюз”!»[3]

По скользким металлическим ступенькам стал осторожно спускаться в полуподвал цокольного этажа. Нащупал глазом на одном из гранитных сводов поблекшую табличку, возвещавшую, что когда-то здесь Тредиаковский благополучно сдал какой-то важный экзамен…

Вспомнился вдруг обрывок лекции в незаконченном лет двадцать назад гуманитарном вузе.

«Ах, да, реформировал российское стихосложение. Тона – ударения и силлабику – количество слогов слил в единый дискурс, и получилось наше посконное силлабо-тоническое стихосложение. А потешались над ним дворяне, потому как из безродных был и клоун изрядный… Впрочем, у нас самих сейчас затевается цирк».

В полутёмном конференц-зале обрывались у стен полукруглые ряды кресел с откидными сидениями. В освещённом партере обрисовалось несколько знакомых фигур, известных только своим «секретарей» и «председателей». На столе, застеленном зеленым сукном, установили таблички с именами участников. Поперёк кирпичной стены вывесили кровавое полотнище с корявой серой надписью:

РУССКАЯ НАРОДНАЯ РАДИКАЛЬНАЯ НАЦИОНАЛЬНАЯ ПАРТИЯ

«ЭрЭнРэЭнПэ, или РэНэРээНПэ – язык сломаешь… Если бы татары сделали свою национальную партию, то назвали бы, наверно, ТэЭнРэЭнПэ, а удмурты – УдЭнЭрЭнПэ[4]… В России не возможна власть мононациональной государственнической партии, но тебе, Мутнов, не объяснишь, тебя от службы освободили, ты вечно “молодой” и в казарме, где койки в два этажа, сверху ла́кец, справа якут, а в соседнем ряду киргизы с эвенками и ингушами, ты не засыпа́л… Чего зря заикаться, язык колотить? Всё равно мне не светит попасть в предвыборный список. Согласован и утрясён… Вот ты, Мутнов, убеждён, что я дурак, и мною распоряжаешься, а на самом деле я тебя использую: устроился как-то в Москве, на Юг путешествую. Нагибалов всё равно тебя прожуёт и выплюнет. А мне остается молчать, слушать плеер, уже MP-3, оприходовать Милену и, как в прежние времена, доводить до сведения, чтобы опергруппа… активисты, то бишь… вовремя выдвинулась в адрес к цыганам… ха́чам, к кому там ещё… Эх, соратники в президиуме, взглянуть не удосужились. Ведь на таких, как я, здесь всё держится. Ну, и подальше от вас, а то неровен час прикроетесь мною, подпихнёте к дверям, и вывалюсь из вагона жизни на полном ходу… Подойду-ка лучше к куратору, обозначусь».

Егор Мутнов: большеголовый, похожий на хорька, вымахавшего в человеческий рост, распекал понурого паренька из приезжих, зацепившегося кое-как в столице:

– …Наши профили в социальных сетях никуда не годятся!.. Все уже давно ходят через ро́утеры, а ты пенькаешься с провайдером. Почему браузер плохо загружается?.. Почему баннеров мало?..

Заметив его, куратор сунул разбухшую от многолетней писанины липкую ладонь. Пришлось пожать.

– Привет, Ванёк!..

– З-з-здра-с-ствуй…

– Вовремя прискакал, братан. Бэнээн, сволочи, обещали камеру, а будет только “РенТиВи” и наружка с Петровки.

– Н-н-ну, е-ещё подо-подо-йдут…

– «Братство нашего народа» называется, а лавочка еще та. Ба-н-на-ны… – передразнил Мутнов и по привычке обрушил на него вал словесной информации, взахлёб выдавая партийные тайны.

«Надо поддержать разговор. Главное – его успокоить, а то забудет про деньги и билет, и плакала моя командировка в Воронцовск. А так на Украину прошвырнусь за казённый счет».

Но куратор уже перевёл взор на незадачливого веб-мастера.

«Не до меня сейчас. Ну, и хорошо. Всё к лучшему…»

Тихонько сместился в бок, юркнул к стене и примостился на откидном креслице. В полумраке каменного свода было удобнее наблюдать за происходящим.

«Вот и наши вечные сидельцы в президиумах. Это другие за них мо́чат мигрантов на рынках, отлавливают таджиков в спальниках, поджигают подсобки с узбеками. А мальчишек потом сажают… Piromania. Ранний альбом у Def Leppard, так себе. Histeria лучше. Вообще, хорошая группа, но взлетела на вершину славы уже в восьмидесятых, не мое поколение…»

Врубили свет. Конференц-зал постепенно заполнялся, в проходах между креслами сновали вечно недовольные всем кроме себя люди. Уши шершавили шушуканья по углам.

Стол президиума облепил Мутнов, а напротив по-хозяйски развалился в кресле отставной полковник Нагибалов. Упёршись локтями о столешницу, Мутнов обличал кого-то, выпятив зад, а его кряжистый усатый шеф недовольно кривился. Наконец чуткий слух вычленил в череде сталкивавшихся звуков озлобленный шепоток и выстроил его в цепь слов.

– Обещал репортаж сделать и не пришёл… Предал нас, гад… женился на хазарке… Купили за шекели… Устроила его телеведущим…

«О ком это он?.. А, таких много. Приезжих из провинции ломают быстро. Я и сам-то здесь еле остепенился и то потому, что вокруг Милены всех раскидал. Не длинноног, вдобавок, заика, русского во мне напополам с мордвой гниенковской, так что карьера в славяно-варяжской партии заказана. А завтра с утра придётся трястись в купейном, лебезить перед погранцами, прорываться в Запорожье, крутиться по захолустью, восстанавливать связи, налаживать контакты, путать следы. И еще прощупывать подходы к харьковской таможне, нате-здрасте votro parfeum[5]!.. Чтобы этот блатной выродок из Килогорска пролез в областную думу, или, на худой конец, районный совет. И дорожка у него выстланная, прямиком в депутаты от любой партии, куда прикрепят по согласованному списку по графе “патриоты”. Элита движения составлена, синекура расписана. Так чего себе душу терзать?..»

– Хватит манди́ть!.. – загрохотал надувшийся Нагибалов. – Где пресса?.. Почему ни одной камеры?.. Чего замандражировал?!

Мутнов сник – крутой полковник мог оформить прямо здесь в зале, на глазах у всех. Сидевший рядом координатор опричного братства, оставшийся без штатного оклада из-за нехватки средств в оргкомитете, ехидно осклабился.

От стола президиума доносились ламентации вездесущего куратора:

– «Братство нашего народа»… Ихние приколы… Шартисский, скот, клялся, божился, что пришлёт оператора с камерой!..

«Ну, ты слажа́л Мутнов, нашёл, кого донимать просьбами!.. Полковник с Тазулиным только что из Украины прилетели. Офицеры Беспеки затолкали их в самолет, не дав сойти с трапа в Симферополе. Тазулина после общения с местечковой службой безопасности одолел гипертонический криз. Завели его стюардессы сердобольные обратно в бизнес-класс, разложили кое-как на два кресла. А бравый военный раздавил по стопарю с пилотами и кораблю – взлёт! Курс на Минск, к местному батьке. Горозин в Брюсселе завозмущался, и ему наколошматили из Кремля: дескать, не по уставу разгубастился. Посадили тебя спецпредставителем в НАТО, оплатили костюмы от Версачи, так не суй нос в родную грязь… “Братство нашего народа” нам не товарищ. Когда их в Минске бульбаши-кока́рдники измолотили дубинками на вокзале, мы – ни заявления по Общенародному радио, ни даже бегущей строки в ленте новостей в партийном веб-сайте. 04-й лично присутствовал, и мне божился, что заснял на мобилу, как дубасят соратничков, и MMS-сообщение с вложенным видеороликом выслал на сервер в Килогорск. Мутнов запрепирался… и тишина. Шартисский нажаловался потом полковнику, мол, хоть позвони наверх, потереби основного, а Нагибалов молчок. Станет нам теперь “Братство” помогать!..»

Хозяин меж тем щурился, цапал глазами спускавшихся по лестнице журналистов, и вдруг повернулся в его сторону и поманил:

– Эй, Ванёк, дуй сюда!..

Пришлось выйти на свет, сунуть гибкую ладонь в пресс мохнатой лапищи.

– Посиди тут пока… А как закончим, прошвырнись в Во пню, к Хорунжему, он даст денег и билет.

– А деньги… чьи?.. – встрял Мутнов и зло уставился на обоих блевотными глазами. – Опять в кредит?.. Из партмаксимума выдирать?.. Я и так на мероприятие потратился. У меня, между прочим, семья, ребёнок!.. – и тут же отпрянул назад, просев под прицельным прищуром бронированного танкиста.

«Да знаю я твою распрекрасную семью. Жiнка-стоматолог из Херсона, давно бы тебя выгнала, если бы не богатый тесть в Килогорске. Спуталась там с хохлом-гастарбайтером, чарiвнiца, сигает под коханю, а тебе не даёт и держит на поводке, чтобы с сыном нянчился и тёщу отвратную содержал. Вот и выгреб ты партийную кассу до копиiки… А ну-ка, исчезну я с горизонта, а то захомутают факелы носить!»

И он ретировался в полумрак, нащупал своё, никем не занятое сиденье у самой стены, с облегчением плюхнулся в него и стал ждать.

Наконец плафоны на потолке погасли, замерцали бра, укреплённые на стенах. У возвышения возле стола возник Мутнов. В руке держал факел, чадивший кровавым дымом кверху. Вслед за куратором нарисовался угрюмый долговязый активист, нёсший знамя движения – чёрный колченогий четырёхлапый паук на багровом фоне и вышитые под ним золотыми нитями буквы: РНРНП. Молодой человек занял место позади стола, воткнул древко в пол и обречённо принял строевую стойку.

«Бедняга, простоишь так полтора часа. А сменщик из Перми на съёмной квартире заливает…»

Раздались одобрительные приветствия, посыпались беспорядочные хлопки, на первом ряду кто-то поперхнулся и оглушительно кашлянул, застрекотали фотовспышки мобильников, захрустели две видеокамеры. Мутнов, водрузив факел на столешнице, с апломбом заявил:

– Спокойно, господа, мы соблюдаем нормы Госпожнадзора! Порядок в зале обеспечивают наши активисты…

Спереди, выгнув спины, показали себя здоровенные парни.

«Да, Мутнов, ты на острие политического процесса, ведущий функционер, записал себя в номенклатуру. А у подножья аппаратной пирамиды копошатся исполнители: активисты, соратники. И валим друг друга со ступени на ступень под твоим всеведущим о́ком. Вот потому я сейчас, на ночь глядя, потащусь в Вопню за билетами… Надеюсь, хоть до Запорожья взяли. А то в прошлом году Хорунжий деньгу́ зажал, и купили до Харькова. А потом пришлось переть в Гориловку автостопом на последние гривны…»

Закашляли диффузорной хворью настенные динамики. Лидер движения тряхнул песнярскими усами и Мутнов кинулся к микрофону, на разогрев скучающей массовки. Вцепившись жирными ладонями в стойку, куратор приосанился.

– Уважаемые соратники!.. В годину тяжких испытаний великого народа, загубленного…

«Не слушай, кем и как. Изо дня в день одно и тоже: “мы ни в чём не виноваты, мы хорошие, а вокруг плохие, понаехали отнять нашу землю!..” С которой сами съехали, потому что лень вставать засветло, заводить трактор и выгонять коров из стойл. Вот и дожираем друг друга в отёчных городах… Нет, пусть другие рвутся на сцену и разглагольствуют. Включи-ка плеер». Вжавшись в кресло, прикрытый щитами чужих спин и плеч, он сунул клочки наушников в ушные раковины. В голове истошно завопила Съюзи Кватр. Погрузившись в её дебютный альбом семьдесят четвертого года, он принялся исподволь рассматривать зал. Сразу отмёл второразрядных корреспондентов, сосланных на пресс-конференцию оргкомитета очередной национал-патриотической партии, выделил прятавшихся по углам безликих интересантов из смежных дружественных структур, запомнил их, потому что видели его рядом с Нагибаловым. Контингент слушателей разбавили немногочисленные приверженцы движения. Были здесь и поклонницы лидера – женщины средних лет. В разных местах зала кучковались по интересам приглашённые знакомые и захожие зеваки из числа посетителей музея.

«Я всегда на отшибе, здесь мое место… Активистов сегодня немного, разлетелись по регионам. Мутнов насовал всем денег, будут там по городам и весям перекупать соратников из развалившихся группировок прошлых лет, загонять их в новую ЭрЭнЭрЭнПэ. Сочувствующих немало, так что нужное количество для регистрации наскребут. Бывали времена и похуже. Мутнов как-то проболтался за бокалом пива, что в Москве после бурных 91-го и 93-го энтузиастов поубавилось, мол, едва уломал пятерых соратников провести вместе с ним санкционированный пикет у Министерства обороны. Четверо держали два транспаранта – нижний и верхний, еще один – знамя движения, ветер с Запада рвал полотнища, а куратор толкал речь у микрофонной стойки, взывая к совести зажравшихся квартирмейстеров: “Покупайте наши танки, а не натовские ‘Мерседесы’!” Наутро в профильной госслужбе такие же трое-четверо маялись у монитора, просматривали видеозапись наружки и гадали, кто же за митингантами-обнищеванцами стоит и что он хочет этим сказать. И так год за годом, с той лишь разницей, что в элитном ведомстве состав зрителей менялся в связи с уходом на пенсию по выслуге лет, а среди наших, кто спивался, кто умирал в горе и нищете, кого выгоняли из дома как бездельного скота…»

Обстановка в конференц-зале потихоньку накалялась. После выступления малоизвестного опричника Мутнов к вящей радости скучающих корреспондентов протянул микрофон распиаренному полковнику.

«“В бой вступает божественный Рама!..” Этого придётся слушать, а то потом спросит, о чем говорил и обидится, если поймет, что я кемарил».

Коснувшись сенсорного выключателя, остановил MP-3-плеер. Съюзи Кваттр, визжавшая где-то в районе третьего уха, поперхнулась и заглохла.

С мест уже сыпались каверзные вопросы.

– А почему на флаге движения изображена свастика?..

– Сознайтесь, вы – фашисты?..

В президиуме зашевелились. Полковник-геополитик загрохотал:

– Оставляю нелепые домыслы на совести невежд поколения «пепси»!.. Древний арийский знак «сва́сти а́ста» несет в себе многозначный… общечеловеческий… гуманистический… демократический смысл!.. Его ведическое значение тождественно символике славянского знака коловрата!..

«В ухо забей, а то оглохнешь».

Разбуженная в MP-3-плеере, Съюзи Кваттр возобновила вопли о проблемах измятой утробы. Ораторское витийство партийного босса сдвинулось куда-то наружу и осталось по ту сторону сознания… Но из-за неловкого движения пальцев серебристая пуговка с мембраной опять слетела на плечо. Пришлось прослушать уже не раз слышанное.

– …Что касается отчетливо выраженной национальной константы современного русского движения, то могу сказать откровенно: вы неверно толкуете вектор приложения силы!.. На что сейчас должна тратиться энергия национал-государственников? На установление в стране э-ле-мен-тар-но-го общественного порядка, благоприятствующего возрождению русского народа. А вы черните нас в СМИ, оболваниваете простых людей, пугаете их в регионах, внушаете им, якобы, главная цель русских патриотов – искоренить инородцев!.. Как вы там пишите – ха́чей… Это похабное слово вы сами придумали и называете так честных тружеников, которые добросовестно очищают вам, обленившимся москвичам-вырожденцам, дворы и тротуары!.. Клянчить еврогранты на Западе и подачки в Кремле – вот истинный смысл вашего бессмысленного существования! Зажравшаяся нашим салом и молящаяся на Лондон, Брюссель и Вашингтон антирусская пресса – вот сегодня главный враг обманутого и испоганенного русского народа!.. А не какие-то там таджики с мётлами!..

«Скорее одень наушники!.. Убери Съюзи Кваттр… Нужно что-то пожёстче, поэнергичнее, мужественнее. Всё-таки сам Нагибалов на сцене… Покопайся в музархиве. А вот хотя бы Алис Купер… Успокойся, забудь обо всём!»

Едва зазвучало заученное наизусть с отрочества:

– Wellcome to my Night Mare

I think you’re gonna like it

I think you’re gonna feel… you belong

…под аккомпанемент вечно шагающего в подсознании тяжёлого блюза…

A nocturnal vacation

Unnecesary sedation

You want to feel at home ‘cause you belong…[6]

…и нити мучительно грустных воспоминаний, стиснувшие сердце, стали разматываться, исчезая в потёмках памяти и притупляя саднившую душу боль.

Блаженствуя, он бдительно не спускал глаз с президиума. Заведённые Нагибаловым, соратники разошлись не на шутку. Подуставшего лидера движения сменил взъерошенный нечистоплотный субъект. Вывалившись на авансцену, он опёрся седалищем о столешницу и с надрывом принялся выкрикивать чужие стихи. Наконец, истерический вопль, сотрясая наушники, оборвал тугую хардроковую нить:

– Молчите Тряпкин и Рубцов!!!..

– Поэты русской резервации!!!..

«Вот и Алис Купер спёкся… У микрофона эпилептоидный психопат, вообразивший себя поэтом. Тоже, кстати, член какого-то дохлого эспэ. Придумали там, в Килогорске, “Союз писателей Московии”, верховодят у них Моктева и Гошина, отставные поэтессы из “постельной” обоймы КГБ. Мерзкие бабы… Приходилось сталкиваться: зашёл с куратором на второй этаж, а две размалёванные нечистоплотные старухи набросились на беднягу, стали орать не своим голосом, что-то из-за денег… Ах, да, Балладов им подбрасывает, кум Мутнова, и даже помещение в местной администрации выделил. И фамилия литературная, даром что чиновник!.. Развелось этих творческих союзов, как тараканов. Хорошо, что покойный батян не дожил до такого позорища. А уж его-то в Союз советских композиторов принимали аккуратно, через три госкомиссии провели, сам Тихон Хренников симфонию смотрел, клавир листал…

Нет, этот козёл сейчас сорвёт пресс-конференцию! На горе Мутнову и компании, ошивающейся вокруг да около. Впрочем, всё к спеху. Самое главное здесь – не заснуть!»

Взмыленный декламатор дёргался в сомнамбулическом экстазе, выплёвывая запенёнными губами чужие вирши… Злополучная металлическая кнопка опять выпала из ушной раковины и угодила за ворот выглаженной сорочки.

– …И сумасшедшие дома!!!..

Чтец-эпигон замахал руками, проклиная врагов Отечества, завис над партером и растворился в темноте, подхваченный соратниками. Неудавшегося литератора уволокли подальше от софитов. Ошарашенные корреспонденты молчали, дамы выговаривали что-то ухмылистым жлобам, встрял на свою беду и координатор опричного братства. Началась беспорядочная перебранка. Полковник-геополитик грозно топорщил песнярские усы. Мигом подскочивший, Мутнов услужливо предоставил ему слово. Словесная стрельба прекратилась. За столом президиума вновь воцарился Нагибалов.

– Нет, вы объясните, – пыжился надраенный иль-де-ботевским парфюмом кучерявый собкор под дулами нескольких видеокамер, возникших вдруг сразу из ниоткуда, – являются ли лозунги, провозглашенные вами в программе оргкомитета вашей партии, фактически в завуалированной форме… призывами к черносотенным погромам в Москве?!.

«А, обетованные, вечно про одно и то же. Вам не до России… Свозить бы тебя в Галичину, там бы тебя угостили кошерной свининой!..»

Полковник-геополитик отвечал туманно:

– Не следует путать обращение к соотечественникам с проектом устава будущей партии…

«Выскальзывает из-под прицела. Ну, это у Нагибалова профессиональное. Сам любит повторять: “В политике, как и на полигоне, всё начинается с юстировки нуля”».

Ладони с вечно слетающими наушниками застыли где-то у висков.

– Так что рекомендую не передёргивать. И хватит заниматься начётничеством, пусть даже за доллары, евро и фунты стерлинги!.. Мы, люди белого мира, не желаем быть клонами в ассортименте генно-модифицированной продукции СМИ. Это вас и бесит!.. Вот вы и есть демофашисты!.. И финансируют ваши медиаресурсы из американо-нацистского центра в Лондоне! Там, на туманном Альбионе засели чёрные демоны России из академии сатанинских наук!..

«Надевай наушники и “слушай свою музыку”. “Лос-Анхелес” пиренейские, пели там под “Битлз” для диктатора Франко. Но тебе от этой цепеллиновской “вечной битвы” ни славы, ни цены… У тебя здесь свое дело, а то, неровен час, увязнешь в паранойе. Как захлебнулся в ней расфуфыренный Мутнов: язык в Москве исколотил, пока в Килогорске не захомутали. Поди, разбери этих хохлушек. Сначала маминой бужениной потчевала, а как в квартиру вселились с тёщей на пару, завела любовника. И ещё дерзит, не кормит, в супермаркет гонит, сам мне нажаловался. С этого начинается мужик: с ужина, который ему приготовили, или нет… Хитрец Нагибалов, знает, кого отправить в Запорожье. В Тавриду, кроме меня, никто не проскочит. А этого болтуна здесь подставляет… А ну, заводи! Вперёд, наш родной советский Алис Купер!»

– Our minds will be his toy

And every girl and boy will learn to be employed

by The Black Widow

Love me

Yes we love me

Love him

Yes we love him…

Уставший от жизни рок-идол распевал ужастик о ползучей чёрной вдове, то ли змее, то ли паучихе, хор из далёких семидесятых вторил ему, пока музыку в наушниках не перекрыло рявканье полковника, заглушившее барабанные перепонки.

– …Перестаньте нам тут подбрасывать!.. – заревел кормчий, и в зале напряглись. – Или наши активисты вышвырнут вас вон!.. Вас и прочих провокаторов московского бейтара!..

Задиристый журналист препирался. Разъярённый геополитик наседал:

– Я знаю, как выглядят следы гусеничных траков на человеческих телах!!!..

Наконец гламурный москвич поперхнулся и отскочил на задний ряд, словно спрыгнув в запасной окоп, где еще можно было укрыться от бряцавшего гусеницами эскапад записного милитариста.

«Нагнули и тебя, недотёпа с РенТиВи. На то он и Нагибалов, дембель из Вильнюса, провёл свою танковую атаку на телецентр, получил орден, да из майора в подполковники, а потом три звёздочки на погоны… Опять страх, который я всю жизнь учил себя преодолевать. Но чтобы наша партия победила, нужно сперва очистить движение, запугать одних и подавить других. Тех же БэНэЭн. “Рухнул Союз, лопнула идеологическая индустриальная империя, и вместо неё нужно строить мультиконфессиональную технологическую, иначе нам на этой планете не жить”, – так распинался Нагибалов на установочной встрече…»

Он опять отключился и под бред депрессирующего Алиса Купера вспомнил общий сбор в Вопне…

В подвал двухэтажки, определённой под снос, набились все агенты оргкомитета: те, кто половчее и пошустрее. Коллег вместе с собой насчитал меньше десяти. Не громокипели, не рвались в политсовет, а мотались по регионам, заныривали на свой страх и риск в ближнее зарубежье. Продвинутые не вылезали из социальных сетей, налаживали удалённые контакты, помогали формировать в депрессивных областях и краях легальные отделения оргкомитета, и слали через Сбербанк блиц-переводы на пропой местных юристов. Кто поздоровее, шастал по спальным гетто ночных мегаполисов, сколачивал потихоньку уличные команды. Один был вхож в ГУИН и шерстил колонии для несовершеннолетних, где ему рекомендовали лучших из тех, кого выпускали на волю по УДО.

Полковник в тот вечер назвал их гвардией движения, торжественно присвоил всем номера, а потом разоткровенничался, пенял на врагов русского народа и их склочных прихвостней из килогорской администрации, пролезших в оргкомитет по протекции финансировавшего движение Балладова и стоящих за ним структур.

«Как он тогда кричал: “Не Килогорск, а ‘Гнилогорск’! Вот как надо было назвать вашу столицу Подмосковья!..” Мне тогда достался пятый номер. Хорунжий ещё подкалывал: мол, на 007 не тянешь, дескать, женился и заикаст. Из наших в Вопне он главный: худо-бедно провернул мероприятие, обзванивал всех, предупреждал, чтоб не болтали Мутнову…

Хорунжий, в отличие от куратора, денег не клянчит, лом цветного металла его обогатил. Только, чего ради, заканчивал институт стали и сплавов? Пять лет на военной кафедре, месячные стипендии за год набегали на тысячу двести ру́бликов, “брежневских”, между прочим. В армию не пошёл и теперь у него бригада сборщиков пивных банок. Собрал алкашей со всей Вопни, крутит-вертит ими как хочет. Их он посылает, и Мутнова тоже, и меня бы послал с удовольствием, но для Нагибалова деньги найдёт…»

Захлёбистые крики, облепившие со всех сторон, смыл словопоток про змей и пауков, услышанный им впервые по «го́лосу» лет тридцать пять назад и повторяемый рок-идолом в тысячный раз сейчас. Алис Купер замутил сознание и поволок за собой по саунд-трэку, пока в соседнем ряду разнимали дерущихся. «Чего вникать, пусть Мутнов разбирается. Хватит с меня Милены и ее упрёков. Аппаратные войны – это прерогатива куратора, и драка в зале – тоже для него…»

Пресс-конференция оргкомитета близилась к завершению. Мутнов за столом слюнявил микрофон, подытоживая взаимную брань и ловко переводя её в русло толерантной полемики. Скрипели ряды, хлопались спинки кресел, пресытая зрелищем массовка расползалась по проходам. Отдельные фигуранты застревали на лестнице, толпились у выхода, откуда сыпались прощальные обзывательства, перемежавшиеся одобрительными возгласами. Рядом вертелись здоровенные юнцы из службы безопасности ЭрЭнЭрЭнПэ, зачисленные с подачи Хорунжего в орготдел аппарата. Пришлось выключить плеер, подняться и отступить назад, чтобы освободить пространство для чужих спин и плеч.

«Теперь повсюду эти ящики, прикормленные протеином. А из моих сверстников настоящих не осталось: после перестройки, переворотов и отпуска цен полезли в приватизацию и перегрохали друг друга… Надо бы отловить Мутнова, удостовериться, что ксива, фанера и CD-болванки готовы. Ладно, в Вопне разберусь. Если Нагибалов распорядился, Хорунжий состряпает, лишь бы куратору насолить. Пусть грызутся, кто из них второй человек в партии…»

Не замеченный никем, прошмыгнул к лестнице. Сметая наслоившуюся пыль, запрыгнул по ступенькам в холл. В распахнутых дверях его остановил мерный дробный шум: тёплый ливень полоскал узкое жерло Мясницкой улицы.

«Вот и Миленин зонт пригодился!»

IV

«Ежели Мутнов сболтнёт, где не надо, тогда хлопот в Запорожье не оберёшься… Помнишь Федю Голомца из Усть-Каменогорска? Наш 01-й. Гниёт заживо в Атырау в спецтюрьме каэнбэ доверчивый русский ванёк. В комитет национальной безопасности Казахстана его сдали, получив информацию через Мутнова. Куратор пригласил Федю на шашлыки, подложил нежную девочку из спецуправления, настропалил что-то там организовывать, назначил на должность спецпредставителя, снабдил липовыми корочками, сунул пачку мелких захватанных купюр и заслал в целинную степь. Чтобы в профильной конторе профильного ведомства двое получили элитные акции от косоглазых коллег в обмен на “плановую” сдачу “русского экстремиста”. А те ещё бонус подкинули: “ваххабитов” – парней из степных стойбищ, сорвавшихся в Москву заработать на калым. И полилась скваженная жидкость в офшоры, посыпались звёздочки на погонах, в оргкомитете зашелестели долларовой зеленью. Мутнов для отвода глаз запустил статью в polit.ru: “Куда же потечёт нефть Тенгиза?” Только вот про Федю разнесчастного ни строчки в прессе, ни одного поста в ЖЖ… Начинал этот Мутнов на побегушках в “Движении за спасение Вооруженных Сил”, а когда генерала Хохрина убили, пересел в килогорскую администрацию. Видать, заслуги особые, Азеф ты наш. Ничего, я, хоть и “москвич” теперь, но навык имею – распознавать упакованных бутиками симулякров, псевдолюдей, человекообразную нечисть. И привилегию имею: выполнять грязную работу самостоятельно без соглядатаев, out of the control[7], как пели престарелые Rolling stones, таки-доехавшие до Москвы. Таможня, погранцы, обыски, ненавистные взгляды, плевки в спину, озверелые морды, боевой гопак – это для меня. А они пусть талдычат воду в ступе, наши вождюки, надрываются на митингах, набиваются в прямой эфир. Я научился молчать, вместо говорильни у меня дело, поэтому я – настоящий».

Поезд мчал его по бесконечным туннелям подземки на окраину столицы.

Протерев лопатками спинку сидения, задремал, упокоенный вагонной тряской. В полусне память подсказывала обрывки фраз из вводной лекции Мутнова. Теория аппаратной войны показалась любопытной, он не раз прослушивал аудиофайл с записями курса и многое заучил наизусть.

«…Грозные заявления, радикальные экономические программы, всенародные стратегии особого пути, непреклонные президиумы – всё это копируется из года в год на съездах, конгрессах, соборах и собраниях сотен народных движений. Но заканчивается мероприятие – и вера рядовых патриотов, преданно ловивших каждое слово с трибуны, перемалывается в утомительных бессмысленных “массовках” под аккомпанемент бесплодных дискуссий о судьбе России. Не успевшие освоиться в Москве, чужие в коридорах власти, где всё расписано наперёд для своих, пассионарии из провинции тонут во фракционных дрязгах, дербанят штатные должности, выбивают оклады, и въезжают в Думу на энтузиазме толпы неудачников. Обрывается финансирование – и телекумиры, проговорив с утра дежурные заявления в зале заседаний на Охотном ряду, обивают пороги офисов, пресмыкаясь перед олигархами, в надежде наскрести денег, чтобы под шумок купить квартиру и хоть как-то закрепиться в столице…»

«Пауза. Куратор отхлебнул из кружки… Светлого безалкогольного… Он вообще пива не пьёт, считает, что это лёгкое, скверно изготовленное вино. Тоже не выношу пива. Это нас роднит… Ладно, поехали дальше».

«…Искушенным властителям известна корневая причина любого конфликта общественных групп и между отдельными личностями – стремление не желающих трудиться присвоить себе результаты чужого труда и, соответственно, чужую собственность. В этом кроется корневая суть борьбы зла и добра на планете Земля. В материалистическом мире вечной войны большинство людей предпочитают жить сегодняшним днём, считают, что возникшие проблемы надо решать по мере их поступления. Наивные и недалёкие, попав в жернова общественной нестабильности, они с радостью приветствуют любую смену власти, если она обеспечит порядок на улицах, заполнит прилавки супермаркетов товарами, и сулит квартирно-дачный покой, вожделенную мечту женщин. В минуту неизбежных потрясений, испугавшись леволиберального псевдореволюционного хаоса, обыватели примкнут к нам, нависнут со всех сторон, лишь бы не свалиться в бездну межэтнической экспроприации с неизбежным выселением из тёплых квартир и уютных коттеджей…»

«Опять зачмокал. Чмо. И ещё раз сглотнул. Сейчас объявит перерыв с выходом в туалет, а потом продолжит… Хорошо, сделал тогда паузу. Плёнку перематывать не надо».

«…Пребывая в горниле изменчивой политической ситуации, следует уклоняться от столкновения, парить над схваткой. И неустанно убеждать всех в том, что только мощное националистическое движение способно восстановить разваленную систему взаимных сдержек общественных групп, которая, в сбалансированном виде, собственно говоря, и есть власть… Мы можем выйти на авансцену и заявить о себе только один раз, но наверняка! Надо дождаться момента наивысшего неравновесия сил, когда ослабнут перекусанные друг другом политические оппоненты и потеряют дееспособность силовые ведомства, погрязшие в дрязгах вокруг распределения полномочий. И если улица почувствует нашу непоколебимую твёрдость, поверит в то, что только мы способны восстановить пошатнувшийся общественный порядок, увидит, как наши активисты ставят на колени этнический криминал, она сама передаст нам власть!.. О, как ошибаются нынешние временщики, которые твёрдо уверовали в то, что будут восседать на вершине аппаратной пирамиды вечно! Они сталкивают ведомственные либо имущественные интересы через подконтрольные СМИ, аккумулируют народное недовольство и направляют его разряды в сферу жэкэха. Заманивают молодые силы в ипотечные программы и выматывают их там по системе Тейлора, чтобы люди надрывались, выплачивая завышенные проценты за квартиру и позабыли про митинги. Та же ситуация с обманутыми дольщиками. Но они, наши нынешние хозяева, не принимают в расчёт тех, кого испокон веков называют быдлом, городскую чернь мегаполисов, выходцев из слоя низкоквалифицированных пролетариев, серую лошадку, так называемый народ. Простолюдины ведь не дураки, быстро распознают манипуляторов, сначала начинают саботировать их указы на местах, потом выражают накопившуюся ненависть в забастовках и перекрытиях транспортных артерий. В нужную минуту разгневанный плебс запрудит столичные улицы… И вот тогда главными станем мы, ЭрЭнЭрЭнПэ! Мы будем определять тренд развития нации! И мы дадим добропорядочному обывателю, автомобилисту и рыбаку, его жене-домохозяйке – матери семейства – новый русский порядок, такой, при котором любые конфликты разрешаются в пользу простого человека, честного труженика. И он сам никому не позволит отнять у нас эту власть! Да и бессмысленно на неё покушаться, если нет ощутимых противоречий между стра́тами. Либо они закамуфлированы и их удаётся сглаживать. Но это происходит лишь тогда, когда эффективно работает механизм зачистки, социальный лифт, поднимающий вверх храбрых, добросовестных простолюдинов, и спускающий вниз отпрысков высокопоставленных семей, дефектных выродков, не достойных находиться в элите общества. Такая система отчасти уже действует в современном Китае, где создан отлаженный многоступенчатый механизм ротации кадров. Ещё раньше элементы кадровой зачистки были опробованы на Кубе на уровне местных советов…»

«Закидал тут нас мудрёными фамилиями лати́носов, успешных националистов-государственников… А черт, из головы напрочь вылетели… Потом родил ещё пару умных мыслей…»

«…Вернёмся к нашим бананам, уж простите за каламбур, я не про БэНэЭн…»

[Смех в аудитории, матерные реплики про незадачливых соратников из развалившегося движения «Братство нашего народа».]

«Да уж, прогремели на весь RUNET: прежний вождь ушёл в загул, повыбрасывал иконы, избил с собутыльниками ихнего куратора с Петровки и то ли подался в буддизм, то ли его посадили, короче, “группа распалась”… И давно бы “исчезла”, если б не Шартисский. Молодец мужик, принял дела, трепыхается. Вот бы его к нам перетянуть первым замом к полковнику!..»

«…Вспомнились бэнээнщики, кстати, потому что не придавали значения борьбе за власть собственно в коридорах власти, не пытались проникнуть в основу её, вползти на становой, так сказать, хребет. А ведь именно здесь развернулась свара между аппаратными группировками. То, что раньше презрительно называли подковёрной вознёй, превратилось в реальную аппаратную войну, в нескончаемую битву на информационном поле, в которой побеждает та группа интересов, где высок уровень целеполагания её ведущих функционеров. Что же такое аппаратная война? Это драка вокруг кормушки госбюджета, в которой схлестнулись конкурирующие кланы чиновников. Проще, бой до смерти за распи́л нефтедолларов… Законы аппаратной войны предельно жестоки. Если кто из оппонирующих структур пытается вторгнуться в замкнутое информационное пространство вашей аппаратной группы, то должен расплатиться благополучием либо жизнью. Эффективность ответных действий обязательно должна превысить нанесенный ущерб. От исполнения этого правила нельзя уклониться, иначе потеряешь власть, вне зависимости от того, какая она – псевдодемократическая, олигархическая, криминально-бюрократическая либо коммунистическая…»

Голос Мутнова, тусклый и монотонный, словно из преисподней, растворился в стуке колёс, теребивших рельсовые стыки.

Выбравшись из ущелий метро, сглотнул стелящийся из-под выхлопных труб смог и заторопился к знакомой платформе. Здесь ещё не установили турникеты, и по утрам выстраивался заслон ревизоров.

«Раньше был народный контроль, а теперь перронный. А ежели пипл поднапрёт и прорвёшься в вагон, докучают контролёры и ковыляешь на остановках от хвостового к головному. Доберёшься до Окружной, ноги натружены, а ещё день по Москве мотаться. Правда, по вечерам безбилетников не так гоняют, в час пик вообще легче проскочить. Успеть бы в Вопню, застать Хорунжего. Домой опоздаю, Милену разбужу, рассердится ещё…»

В электричку зашёл с тягостным чувством: тащиться, на ночь глядя, в ближнее Подмосковье – на фиг надо!

«Надоел этот подвал, духота, болотная гниль… Они все моложе меня – Хорунжий, хвастающийся потенцией и в трёх браках никого не родивший, Мутнов и вся его килогорская родня, прошнурованная хозпартийными связями и прописанная в приватизированных дачах Совмина и Генштаба… Я еще не успеваю выйти на точку, меня шмонают погранцы, а Мутнов уже трезвонит соратникам: “Мы послали туда нашего человека!..” Контакты с соотечественниками нужны этой геополитической банде для плезира, было бы окно на границе. В харьковской таможне лепят накладные на декотаж, гонят фуру из Чопа в Харьков, штампуют инвойсы, а в Бутове контрафакт переоформляют в конфискат, и распихивает по области хорватский парфюм с шанелевскими наклейками… Злобится Мутнов не зря: деньги текут рядом, но мимо, к Хорунжему, на корсчет его цветметлавочки. И сколько бы куратор не пыжился, он лишь подстава у дипломированного деляги, который стрижёт жестяные купоны и Мутнова просчитал. Ну, не терпится человеку повыступать, впечатлить юных патриоток, так и витийствуй перед камерами, раздувай щёки в СМИ, все газетные полосы оплатим, только накладные не тронь!.. Их обоих Нагибалов держит на поводке: первому слава, второму деньги, а себе – власть… Прапор нашей партии! Все друг другом манипулируют, а я – дурак… Альтруист разнесчастный, да тебя Милена скоро из дома выгонит! Забыл, как в тот раз проскочил через Мариуполь? Вернулся еле живой из Таганрога, ободранный, без копейки, а благоверная в коридоре встала и не пускает: “Да в Москве есть тысячи мужчин, которые получают в десятки раз больше, чем ты!” Ну и что, помахала хвостом, искры из глаз, на кухне фыркала. А после ужином накормила, спать уложила и урчала блаженно…»

Он созерцал свое отражение, болтавшееся в занавешенном сумерками стекле. Моторный вагон трясло, народ срывался с мест, теснился в проходах и тлел в прокуренных тамбурах.

«Все рвутся загород, а тебе завтра… на Украину. А, черт, “в” или “на”, так и не перестроился!»

Рядом начинал доставать пьяный рокер, на которого не хотелось смотреть.

«Куртка, заклёпки, осветленная чёлка, серьга в ухе. Мне и двадцать лет назад такой прикид претил. Ладно, не пляши, говорить не о чем. Всё равно скоро выходить».

Электросостав подплывал к платформе Дедо́вская. Пришлось заблаговременно продираться к выходу.

– Нет, я верю только в стального парня из спецназа!.. – послышалось вдогонку под аккомпанемент распаленной пневматики.

Сиганул через сумки с рассадой на неосвещенную платформу, по ветхим, искрошенным ступенькам взобрался на эстакаду и засеменил по переходу, покашиваясь на провисавшие где-то внизу провода с тарелками изоляторов.

«Их бы свистнуть, насадить на штыри, добавить к ударной установке и барабанщик заколотил бы дробь с лезгинкой. Только вот кануло в лету “Привычное дело”. Где теперь забулдыга Бабай? Погиб, наверно, война была, а он на их стороне… – Он взглянул на часы и ускорил шаг. – А вот и наша зелёнка, хвойно-болотная. Не опоздать бы в Срубчатый, а то Хорунжий умчится из посёлка. Небось, матерится, меня дожидаючись, но сидит, лишь бы Нагибалова не рассердить. Полковника все боятся. “Love him, yes we love him…” Влюблены до безумия в этот ужас».

Мобильник в нагрудном кармане рубашки задергался и пропищал, пропустив в электронное чрево эсэмэску. Пришлось вытащить трубку, на ходу разложить, ткнуть пальцем иконку «Сообщения». Выскочили: «Входящие. 3 новых». Нажал ещё и прочитал на дисплее sms-весточки:

…

ГДЕ ТЫ?

…

С КЕМ?

…

ОТЗОВИСЬ, ЛАПА!

…

«Милена бесится. И ответить на попрёки западло, а то расшифруют биллинг через подстанции сотовой связи и засекут наше Лонжюмо. Оргкомитет и так на карандаше. Лучше перестраховаться, иначе Хорунжий накапает на меня Нагибалову. Жаль, не могу забанить твой ник, благоверная, зажала со всех сторон. А что Мутнов, кент лощеный, живет лучше? Хорунжий баял, ездил к куратору на день рождения в Килогорск гудеть на флэту́. А жiнка-стоматолог опилась палилкой и давай лупить муженька-аппарат-технолога сковородой, гости-чоловiки обгоготались… В перестройку с провинциалками было проще. Раздолбай Пучков с незабвенного семинара мечтал напечататься на халяву, и засел писать конъюнктурный роман о пута́нах. Не хватало устремисту натуры, и понесла его нелёгкая к “Интуристу” в импортном костюмчике, да с пустым кошельком: “Почём ходишь, девочка?” “Десять ‘красненьких’, мальчик. Я чистая, обслуживание и класс гарантирую!” Ну, а он сразу: премьеру Литинститута – льготная скидка, и чтоб после пролетарского акта контрольный поцелуй в формате “супер”! И обслужили не-мальчика досконально. Но по головке не погладили. Как увидали бывалые бабы трёшки и рубли советские, завизжали во весь голос и позвали качко́в. Те вставили куда надо, тариф “деревянный” скомкали, в хайло ему засунули, отвезли в общагу, и зашвырнули голого на вахту. Такой вот столичный сервис, с фингалом под глазом. Муру́ пучковскую не опубликовали: истёрлась, видать, либеральная этикетка, и остался мастер-пофигист без маргарит и московской прописки. Годы пролетели, отовсюду балду́ повыкидывали и приютила сестра в Тьмутараканске, сжалилась. Там и догнивает проститут с простатитом, порносайты окучивает, заходит на форумы, поучает молодёжь, вывешивает на стартовую страницу стариковские былички про половую жизнь: мол, СПИД не спит! Гонорар какой-то ему сыплется от производителей контрацептивов, тоже мне, культуртрегер постнулевых. А ещё в день знаний грозился смешать меня с землёй… И кому теперь нужна эта туша? Господи, с какими скотами свела когда-то судьба в Москве, хуже не видал!..»

Порыв прохладного ветра донёс запах гнили. Зажав ноздри пальцами, перевалил на ту сторону железнодорожного полотна и очутился среди коммерческих ларьков и киосков, из которых один еще работал.

«Ничего, распогодится. Успеешь изжариться в Запорожье. Может, отдохнешь чуток, забудешь про всё, 05-й… Нагибалов не зря всех числит по номерам. На то мы и серая гвардия, чтобы нас не знали в лицо».

За последним освещенным козырьком расстилалась гнетущая темнота. Густой ельник вплотную подступал к болоту, по краям которого маячили пятна помоек. Сквозь кроны едва мерцали далёкие огоньки, утопавшие во мраке.

«Улица Локомотивная. Задворки страшного мегаполиса».

Увёртываясь от залапанного орешника, заспешил по асфальтовой дорожке. Под ногами хрустела игольная сыпь.

V

Двухэтажный бревенчатый сруб, построенный когда-то немецкими военнопленными, местный военкомат отбил под молодёжный клуб «Юный патриот» лет пять назад. А подвал для собраний военно-спортивного отделения «клуба» выканючили через вопненский муниципалитет.

«Не забесплатно, небось. Хорунжий сунул кому-то в лапу, и теперь видный член движения. А меня всё футболят с Кубани в Лабашиху, с Лубянки в Вопню…»

Вспомнились тягостные прощальные дни в лабашихинском ОРЧе на улице Зарина. Под самое расформирование сверху распорядились уничтожить базу данных на этносообщества. И вместе с матерившимися ребятами он раздёргивал системные блоки компьютеров и бабахал молотком жёсткие диски. Тут и Милена к ним сунулась невпопад: готовила статью о работе инспекции по делам несовершеннолетних, искала Моргунову. Или, может, разводка Облезлова мужчину искала… Приехала бы в Лабашиху на день позже, никогда бы не увиделись и разминулись навсегда. А пока любезничал, заикаясь, с помятой красоткой (системный блок б/у), кто-то сунул в руку трубку, и послышался голос Хорунжего. Пришлось выдвигаться в Вопню, на противоположный край бесконечной Москвы. Удалось застрять там, в аппарате Оргкомитета, и вновь остаться на плаву.

«Ходил когда-то на репетиции в подвал, и теперь точно так же в партийную школу шастаю… Подвальный человек, подвальная жизнь, как там у Достоевского “подпольное сознание”»[8], – ворчал он про себя, осторожно продавливая носками кроссовок прогнившие досчатые ступеньки. Напоследок, вытянув подбородок, оглянулся на запах гари – на месте соседней двухэтажки зияла дымистая мгла.

На скрип выглянул низкорослый крепыш в спортивном костюме, с бесформенным, словно сведённым в кулак лицом – Хорунжий, один из двух первых замов Нагибалова. Вместо рукопожатия пихнул в плечо костистой лапищей.

– Чего зыришься, позавчера снесли. Предпоследняя была в посёлке. А стены и брёвна спалили бомжи. Мы их днём повыгоняли, а они ночью оторвались… Ничего, оборудуем здесь полосу препятствий… А нашу фрицевскую хибару попробуй сломай! Да еще с дойчевским фундаментом. Умели строить гансы, не то, что наша пьянь забубённая. Ныряй, чего мнешься… До́й-чен зольда́-тен!!!.. у́нтер офеци-рен!!!..

«Деды в гробах переворачиваются, скот… Здесь в 41-м передовая была, траншеи, заваленные трупами… Выходит, гибли за твою свободу пьянствовать и трахаться!»

Смолчал. Нагнув голову, вошёл и осторожно распрямился. Трухлявый свод, затянутый изнутри рубероидом, оброс паутинными ловушками, в которых подрагивали комочки дохлых мух. У черной ученической доски, укрепленной на железобетонной опоре, выстроились в неровные шеренги лавки, табуреты и ломаные стулья, засиженные до полированной смоли и сдвинутые как попало.

«Лет сорок назад здесь, наверно, репетировали доморощенные “Слэйд-ребята”, а теперь, когда Нагибалов приезжает, запираются и по скайпу нахваливают соратников-скинов в Штатах».

– Посиди, братан, сейчас принесу ксиву, бабло́ и все дела… «Хорунжий… Кто тебе присвоил чин? Казачество местное или донское-кубанское? Не похоже. Туда и без тебя набрело неудачников в проклятые 90-е. Жил-был затёртый жизнью бесквартирный разведённый капитан Советской Армии, а потом глядишь, а он уже “генерал-лейтенант казачьих войск”, носится с аксельбантами по бюрократическим коридорам в поисках финансирования…»

Зевнул, сморённый усталостью, но вдруг под самым сердцем в нагрудном кармане загудел мобильник. Пришлось извлечь трубку, разложить и читать эту дребедень. «Эта покоя не даст… Про “Любовь по телефону” спели Foreigner в 79 году. Про ревность с эсэмэсками, наверно, кто-нибудь тоже спел».

…

КТО ОНА?

…

ОПЯТЬ МОРГУНОВА?

…

ПРИСТАЛА ЭТА БЛЯДЬ ИЗ УБЭПА?

…

У ТЕБЯ ЕСТЬ Я!

…

Он стёр по очереди все sms-послания, очистил крохотный дисплей. «Эх, благоверная, думаешь мне охота париться в биогазе? Когда рядом смердит упитанный функционер…»

– Держи билеты! – Хорунжий плюхнулся на соседнюю лавку – Вот, командировочные, пересчитай. И постарайся уложиться в баланс. Мутнов на “Hond’е” продирается через пробки, будет через полчаса. Что-то пронюхал этот килогорский чмошник. Вот возьмет и всех сдаст в управление по защите конституционного строя!.. Проконтролировать ему неймётся и обязательно через фэйсбук. В долю набивается, сволочь. Ревизор, бля…

«Деньги, билеты, паспорт, вроде, всё в порядке. А этот чего напрягся-то, чего му́тного педалирует?.. Небось, затеяли в большом политсовете очередную интригу против оргкомитета, чтобы выжить оттуда Нагибалова и посадить выходца из органов, а то, видать, совсем “органы не работают”… – Его передернуло от раздражения. – Аппаратные игры, перестук клавиатуры, факсы, принтеры, ксероксы, сканеры, это для них в Москве. Я-то еду на войну настоящую. Им по запорожским хуторам от упаковцев[9] бегать слабо́».

Прочитав в его глазах недовольство, Хорунжий завёл беседу о вечном:

– Мутнова в Килогорске совсем опустили. В администрации через него перешагивают, даже ноги не вытирают… Балладов перестал принимать!.. А дома тёща тиранит, жена гуляет на стороне…

– И-н-н-войсы оф-ф-орм-м-м-мле-ле-ны?.. – вопрос назрел невовремя, и пришлось перебить начальника.

– А меня не колышит!.. – взорвался здоровенный нагляк. – Это ведь я деньги на билет наскрёб, оторвал от бюджета, с бухгалтерией собачился! У оргкомитета, между прочим, фонды не резиновые… Ты ведь не к Мутнову нанимался, а в ЭрЭнЭрЭнПэ! Ты наш соратник, а этот… и гапка его задастая… обойдутся. Тоже, вертит своими шарами, лы́бится, а потом крутит динамо… Слушай дальше и врубайся. Поедешь в купейном до Запорожья в свой любимый полулюкс. Счёт-фактуру и счёт-проформу впендюрят, привезёшь мне. Им тоже откатится… И растормоши своих знакомцев, чтоб с горилкой не переборщили. А то в прошлый раз в бутовской таможне нас развернули и послали, потому что в декларации страну происхождения товара написали не в той строке! Совсем одичали в своей степи, забыли как оформлять накладные… Да под эту партию товара я кредит брал, и теперь повяз в долгах из-за долбанных инвойсов!.. Мутнов, скот, деятель культуры фигов, свалил мне на склад контрафакт и думает, что забесплатно. Делился бы вовремя твой куратор, тогда и дружба навек!.. Короче так. Твоя задача после Харькова и Запорожья прошвырнуться в Воронцовск, выйти на точку. Там будет ждать вот этот связной… Далее сам, по обстановке. Лады?

Пришлось утвердительно кивнуть и взять протянутый листок с адресом.

«Кредит для своей фирмы ты получил от имени оргкомитета, подделав подпись Нагибалова. А за это ты Мутнову раскассировал областной транш “на культуру” для Союза писателей Московии, а потом просадил свой откат в футбольном тотализаторе. И вот теперь нужно идти к Балладову, чтобы тот распорядился, и через килогорскую администрацию выплачивались проценты… из городского бюджета, а Мутнов заупрямился, торгуется, он-де в покер не играет, и тебя послал… Ну, ты и чудак, Хорунжий! Недоволен? Хочешь, поезжай, разбирайся с этой бандой. У них в Килогорске земля мягкая, хватит на всех. А меня Воронцовск встретит…

А этот кто на фотке?.. Я его не знаю, зато знают твои дружки в органах, металлист ты наш сталелитейный. Значит, работать с новым человеком… Прежний, Паша Цеверимов, повесился месяц назад на яблоне рядом со своим бараком. Или его повесили. Но о резиденте никто не знал, кроме меня и Нагибалова. Пока полковник по дурости не обмолвился на большом политсовете о сослуживце, который бедствует, и попросил кого-то пристроить его, ну, если не в Подмосковье, то, хотя бы на Орловщине… Тайна разглашённая стоит чьей-то жизни, слушают на политсовете хорошо, есть кому. Теперь уже и Нагибалов в курсе. На заседаниях этих вонючих всегда молчу, и меня всерьёз не воспринимают. Поэтому еду в тринадцатый раз и не попадусь!»

– …Парень этот – наш человек, активист, он и сообщит адрес человека, который даст информацию.

Мигнул Хорунжему в знак согласия. Тот приосанился.

– И последнее. Там где-то рядом ошивается А-та-лия Ведренко. Лидер движения «За единство России Белоруссии Украины» – ЗЕБРУК сокращенно… Передашь соотечественникам CD-болванки с материалами, а тебя выведут на неё. Вызнай, готова ли она к новым выборам. Узнай у своих, так ли популярна её партия в Восточной Украине, что болтают о ней самой люди, ну, в общем, слухи, сплетни…

«Rumores… “Слухи”. “Золотой” альбом ансамбля Fleetwood Mark. Первое место в США, лучшая группа 77 года… А хит Don’t stop, – не останавливайся, то бишь, вертели по “голосу” так часто, что до сих пор помню наизусть все куплеты и припевы…»

– …Партий этих там не меряно… А ей тут сердобольные на одной кремлёвской башне хотят спринцевать с лимонной речки!.. Бля, нам самим не хватает! Рукопашный бой, стрельбища, чтоб пацанов занять и по улицам не бродили. Это же всё денег требует и ещё каких! Спортзал абонировать – раз! оплата инструкторам – два! амуницию закупать – три! налоги, слышишь, налоги платить – четыре!.. И с фонда оплаты труда – тоже! А у меня не богадельня, инвалидов не берём!.. И так после расшивки неплатежей еле-еле обналичиваем… Бляха-муха, теперь этот Мутнов повадился лекции читать без передыху, теорию свою аппаратную развивает, гением себя считает, работать на него должны!.. А сам ни на что не годен, бол-та-ло-лог. Чуть что: “У меня то, у меня сё, да ещё дитё!..” А по мне с такой житухой детей заводить западло́… Расплодились на нашем харче, хохлы килогорские!.. Ты ведь ещё у нас не был, когда он продвигал проект Южно-Сибирской республики? Денег захапал, а ребят потом всех заложили!.. Подозревают-то его!

«Ты тоже руку приложил, не скромничай, не замай на Мутнова. Тот провал на вас обоих висит: ребят наших повязали еще на подходе к Усть-Каменогорску, а атаман Федя Голомец был зверски избит… Вон оно что: решили и меня сдать?.. Только я не провинциал с Кубани, ты же не знаешь, Хорунжий. Я – с дальнего Подмосковья, дрался когда-то на улицах в С. и тебе, скот, пощады не будет!..»

Он стал медленно подниматься, но Хорунжий, предупредив его решительный всплеск, забросил лапища ему на плечи и осадил назад.

– Успокойся, Ванёк. Садись. Мы помним про то, что сталось с Южно-Сибирской республикой и Федей Голомцом. С Мутновым и его кумом Балладовым мы разберёмся…

Они молча поедали друг друга глазами, и это странно напомнило ему далекие «застойные» годы в Москве, в сквере у Самотечной площади, на «комке» перед обменом пластинок: он и незнакомый коллекционер вцепились с двух сторон в глянцевый пакет с фирменным лейблом и модным винилом внутри, – один не решается купить, а второй – сдать так дешево.

– …Слушай, Ванёк. Ну, мы, конечно, не отрицаем твой опыт оперативной работы в определённой сфере… И нравы хуторские ты знаешь, всё-таки на Кубани вырос в провинции, с местным контингентом контактировал… Но вечно ты с плеером и за своим ро́ком совершенно не просекаешь политическую ситуацию. Тебе, например, известно, что суд присяжных оправдал полковника Кабачкова, и тот собирает движение под лозунгом “Порвём Ваучер! Посадим Рвамоди!”?

Мотнул отрицательно головой. «Это Мутнов тебя просветил, ловит по вечерам радио “Свобода” и потом на телефонах висит…»

– …Десантник, между прочим, популярен в народе, – напирал Хорунжий, – и финансирование на него перетянули, а у ЭрЭнЭрЭнПэ отобрали, сволочи… Нашему танкисту конкурент. Нагибалов с геополитикой мудрёной носится и прочей заумью, а у Кабачкова всё просто: Ваучер – прихватизатор, обворовал всю Россию, и живёт припеваючи!.. Рвамоди понастроил финансовых пирамид, людей скольких обманул, без квартир оставил, а тюрьмы не боится, и над прокуратурой потешается!.. Вот пускай оба расплачиваются за народные беды! Они во всём виноваты, их и мочить!.. Пойми, сейчас нужен шум, бомба для СМИ, чтоб было ясно, что Нагибалов – серьёзный политик, иначе Кабачков с его деньгами перетянет наших активистов на местах… Тут, кстати, инфа наклёвывается с компрой. Пообещали через твиттер из Тавриды. Там почти тыща гиго́в, по проводам через почтовый ящик в Yandex’е не прокачаешь, а выкладывать на «облако» стрёмно… Но это не критично. Большой политсовет уже напрягся, сами просят. Сейчас любой компромат сгодится, чтоб скандал без передыху, не то Кабачков нашего шефа затрёт. И так уже старики-ветераны нажаловались в военкомат из-за его долбанной свастики. Поразвесил тут, пришлось снимать и прятать… А мы… мы вот что: объединим их в единый партийный список. Тазулина первым номером, или Горозина… А нагибалу отфильтруем и в огород к кабачку засадим, чтоб Ваучера с перцем полопали и Рвамоди перетёрли холодным отжимом… Глядишь, и перемахнем процентный барьер. Я ведь не зря три года мастером в цеху прокатном надрывался, жизнь-то знаю, повидал… Хватит, отхлебал своё!

«Ни хрена ты не знаешь и ничего ты не видел, говорящий кусок дерьма!»

– …Вот пролезем на Охотный ряд, пусть даже не депутатом, помощником, и тогда, считай, жизнь удалась. И тебя устроим, будешь нормально получать, заживёшь по-человечески, не на гроши… Как там в твоих рок-штатах: only business… O’Kаy[10]?.. Уразумел?.. Так что вези вручную через границу! Считай, что это приказ…

Кивнул, чтобы отвязаться, затеребил корешки билетов РЖД, замусолил банкноты.

«Слава богу, хоть билеты правильные взял на нужный поезд. И денег чуть больше, чем в прошлый раз. Не поскупился, остатки дневной выручки. Плеер, плеер, скорее плеер. Лучше Алис Купер, и спускаемся в ад, чтобы разрушить его, Des to Hell…»

Взбудораженный чужой тщательно просчитанной откровенностью, долго остывал, анализировал.

«А с чего это второй человек в партии расщедрился?.. И зачем понадобился Мутнов и мчится, как угорелый, по “дороге смерти” из Килогорска в Вопню?.. А, после, после. Вернуться бы через неделю…»

Но послушать музыку не удалось. Хорунжий грузно поднялся на кривых коротких ногах, привыкших к автомобильному сиденью и никогда не знавших седло, вытащил мобильник, взглянул на циферблат. Потом пихнул в плечо, поманил и приотворил дверцу. Порыв свежего насыщенного гнилостными испарениями болотного воздуха обдал ноздри.

«Твоими копытами, Хорунжий, разноску по осям метить, когда эту хибару определят под реконструкцию и затеют евроремонт… Занервничал, соратничек. И чего дёргается?.. Может, дали команду подставить самого Нагибалова?.. А через него основного, неприкасаемого?.. Значит, московские либерасты затеяли очередную операцию “The death to Siloviki”[11] по плану, спущенному через американское посольство. Силовики сейчас под прицелом Запада. Измаранные в СМИ, размазанные по позорным абзацам в Рунете, они всем мешают. Хорунжему без помощи куратора не обойтись. Но у меня с шефом связь напрямую, через обходной канал, вам с Мутновым неизвестный… Ну, что, сыграем в аппаратную игрульку, москвичи?!»

Хорунжий повернулся, задев массивным плечом шаткий косяк. Тяжёлые каблуки бездельного соратника запрессовали ноющую лестницу. Провожая в темноту к тропинке, опять врал:

– Слушай, Мутнов сейчас притаранит просроченные бланки. Звонил еще до тебя, распекал, мать его… Недовольство своё высказывал, уши прожужжал про какие-то декларации-сертификаты. Подсуетись там, в Харькове, выясни, в чем закавыка, посодействуй… Мы же пару раз в Бутово проскакивали, оформляли товар как конфискат, годный к реализации. Только последнюю партию сволочи с таможни попридержали. А без сертификатов этих парфюм в магазины не возьмут. Мы же с продаж кэш имеем, обналичиваем, начисляем зарплату для членов оргкомитета, ну, это между нами… Ладно, ладно, ступай, не до тебя уже. Вон пацаны-расклейщики припёрлись…

В настоянной хвоей темноте, уходя, оглянулся, никому невидимый, и заметил знакомый внедорожник с “кенгурятником”, подъезжавший к молодежному клубу, где загнивал в мутной грязи интриг их конспиративный подвал.

«“Продолжай висеть сумасшедший бриллиант…” Да уж, будет прохиндей Мутнов тащиться к чёрту на кулички в вонючую Вопню из-за каких-то деклараций. Небось, везёт схему аппаратных подста́в. Хорунжий – тупой, ему по телефону не растолкуешь, как нужно шефа дожевать и выплюнуть. И, видать, изрядный гешефт посулили обоим за сдачу Нагибалова. То-то Мутнов прибарахлился, одет с иголочки… Измаялись соратнички, хочется во власть с секретаршами. Хорошо, пусть будет всё, как вы хотите. Я, как и положено лоху, попрусь на заклание в запорожскую глубинку. По радио передавали, там нынче чернозём плавится…»

И вытравив из души остатки страха, словно смрадный трос из канализационного люка, постановил: «Послезавтра выйду на точку. Там и разберусь».

VI

Наушники вибрировали, грозя вот-вот слететь с мочек: в голове метались прощальные вопли престарелых рокеров из легендарной архангельской группы «Облачный край», выпустивших на старости лет альбом «Патриот», чтобы уложиться в пиар-тренд и снова пролезть в хэдлайнеры.

– Кто доверил этому дебилу

квартиру, тачку, дачу и мобилу?..

Кто позволил этому баклану

зашивать на моем теле рану?..

Как произошло так, что это чмо

без труда закончило МГИМО?!

Кто?.. Кто?!.. Кто???!!!..

Закинув за плечо спортивную сумку, он неспешно шагал по подземелью Курского вокзала, снаряженный и экипированный Миленой.

«Привыкла к моим поездкам, хоть и закатила в полночь истерику. Впустила молча, а в прихожей вздрючила за позднюю явку и за то, что разбудил, а ей завтра на работу. И потребовала отчет по всей женской форме, зеленоглазочка, где, мол, и с кем. Вот я эту ненасытную форму и заполнил…»

Он выбрался из подземного перехода на перрон. Смахнув с ушей телефоны, вдохнул подсохшими ноздрями утреннюю росяную свежесть с примесью путейской гари.

«Надо было взять фамилию супружницы, когда расписывались… Был когда-то Олег Владиленович Обухов, он же герой выдуманной им самим “Истории обыкновенной американской рок-группы”[12], то бишь Элвин Ауэрс, экс-“Монолит”, у которого, вполне вероятно, последовала сольная карьера… А теперь есть Иван Петрович Сидоров и его жена Милена Облезлова, девичья фамилия, кстати. А так получился бы Иван Петрович Облезлов. Даже прикольно. Впрочем, уже без разницы, какая у меня фамилия… “Нас нет, остались только чёрные дыры!”, – пел четверть века назад некий разнесчастный неудавшийся журналист, выпрыгнувший в окно от сознания собственного бессилия что-либо в жизни изменить… И меня давно уже нет. Есть мое дело, как последний прощальный альбом, которой все никак недозапишу и не сэмплирую. Милена, молодец, провозилась вчера весь вечер у плиты с советской сковородкой, доставшейся от бабушек и дедушек. Котлет наделала. Хватило и на завтрак, и на поезд. Всё стращает микробами на поручнях эскалатора, таксофонными трубками. А мне в жестяном коробе париться сутки. До Курска ещё ничего, а за Воронежом испекусь…»

На платформе зашевелились: видавший виды локомотив тащил с пути на путь дюжину побитых купейных и плацкартных вагонов, истёртых ветрами, измолоченных дождями и ливнями, скрежетавших колесами так, что визжали избалованные столичные рельсы.

«Скорый поезд “Москва – Запорожье”… И снова в бой, подъём – отбой».

Стиснув зубы, вспомнил самую первую поездку, когда застрял в Бо́логах, на полпути от Запорожья к Воронцовску, и не к месту и не вовремя проснулась боль в колене: словно зубчатый бурав, засверлила изнутри коленную чашечку. Ему оставалось пройти по ночному неосвещённому поселку и попасть в нужный адрес. Вокруг расстилалась восхитительная украинская ночь с чистым чёрным небом, негаснущими вечными звездами. Лёгкий ветерок, насыщенный запахами полыни и созревших бахчей, овевал лицо, а он уже не мог идти. И чтобы добраться до нужной хаты, где ждали пакет с агитационными CD-болванками, распрямил ногу, точно приставную деревянную, и, не сгибая, тыкаясь ступнёй в землю, словно палкой, заковылял. Поспел в срок к заветной калитке, дёрнул звонок. Вдруг из-за плетня выскочила с оглушительным лаем здоровенная мохнатая ха́ска и, окатив пеной из раззявленной пасти, прокусила сумку, которую едва успел подставить. Послышалась ругань с крыльца, и заспанный хозяин отогнал косматую псину.

«Про колено я с испугу забыл, а как стали гонять чаи с наливкой, вспомнил, а боль прошла».

Так он познакомился с Пашей Цеверимовым, отставным прапорщиком, служившим когда-то в полке штурмовой авиации, упраздненном за ненадобностью лично президентом Хрющенко.

«Да, Паша был человек сметливый, фишку просекал быстро. В механики группы прицела брали самых лучших, кто от регламентных работ не отлынивал и контрольные спуски-сбросы выполнял аккуратно, без членовредительства при случайных отстрелах… Здорово всё обустроил мастерюга на заброшенном аэродроме: на краю заросшей травой бетонки – ангар, за грудой списанных агрегатов – сервер с пишущими дисководами. Продержались худо-бедно год и месяц, делов наделали: завалили Луганщину и Донбасс CD-агитками. Беспека с ног сбилась, в Конче-Запсе совещание было специальное. Паша молодец, успел разобрать и попрятать железо… Сам я тогда просочился через Мариуполь, сыграл в дурака на пограничном пункте. Потом в Таганроге отлеживался на городском пляжу, пока в оргкомитете скребли по сусекам на обратный билет. Пришлось даже Нагибалову звонить. Ничего, вывернулся и на этот раз. Везучий я!»

Потихоньку обустраивался в купе, искоса приноравливаясь к соседям, с которыми придется существовать бок у бок целые сутки. Пока получал постельное бельё и застилал полку, тревожная мысль отвлекала, уводила в уже прожито́е.

«Паша Цеверимов стал связным оргкомитета в Запорожье поневоле. Из хаты его сожительница выгнала, и он перекочевал в Воронцовск: хотел жить поближе к аэродрому, самолёты любил. Прокантовался как-то, покуда хватало денег на съёмную квартиру, Интернет… и выпивку. Наш 02-й прокололся в Полтаве, его выдворили и Паша последние полтора года пахал за двоих. Оргкомитет навесил на него контакт с Приднепровьем, перечислял на карточку какие-то крохи… А потом собутыльники отжали в барак за долги, грозились и оттуда выселить. Может, сболтнул чего лишнее на переговорном пункте, когда звонил Нагибалову и слёзно просился в Россию. Полковник обивал пороги, доставал инстанции, но попусту. Месяц назад Паша прислал e-mail с серпом и молотом и попрощался, простите, мол, за всё. Может, и впрямь повесился сам…»

О безвременной смерти Паши Цеверимова узнал случайно, прочесывая веб-сайты Запорожья. В местной газетёнке «Воронцовские ведомости» вывесили прелюбопытный некролог. Запомнились загадочные строки: «Он не сломался, а использовал единственное, что у него осталось, – право распорядиться своей жизнью, чтобы сделать вечный укор той системе, которая довела его до смерти, тем, кто ему угрожал». В памяти вновь возникла заброшенная кирпичная одноэтажка у подножья обрыва, подпираемая расползавшимся рынком. Отсюда, с окраины старого города ни в какую не желал выселяться облысевший алкоголик-одиночка – по-прежнему стройный, жилистый, в вечной черной майке, с простецкими наручными часами и отрешённым взглядом прищуренных глаз…

«Надо проанализировать, случайно умер, или жизнь дожала. Может, арендатор вышвыривал, и мужика ломали. Или вздёрнули западенцы из партии “Радiма Свобода”. Либо допекла Беспека, госбезопасность хохляцкая. Виделись мы с ним в последний раз три месяца назад. Я в Витебск спешил, заслали на славянский форум… Паша отвечал вяло, глядел под ноги. А через шесть недель его снимают с петли с яблони у входа в барак… И вот теперь Хорунжий подсовывает мне в Воронцовске своего человечка, листок с адресом всучил. Некий незнакомец отправит меня к дистрибьютору, готовому распространять CD– и DVD-диски с материалами оргкомитета чуть ли не в Галичине. Це Бандера, балакает Львiв… Оце так, Хорунжий, переможец ты наш сталеплавильный! Честный советский прапор Паша Цеверимов сломался, чтобы не тронули подросших детей в молдавских Унгенах, и поквитался с жизнью, меня предупредив. И весной вывел на запасного связника, о котором в Москве никто не знает. К нему и направлюсь, когда покончу с делами. А к кому-то идти ещё – поостерегусь».

Осторожно перемещаясь в заваленной спящими телами металлической камере, взобрался на верхнюю полку и кое-как улёгся. Вздрагивая в такт со стенкой вагона, проминал затылком холодную наволочку и, потихоньку отрываясь, вспоминал прошлое лето, пляжный рок-фест в Гориловке, куда пришлось несколько часов тащиться из Запорожья по жаре на перекладных внутреннего сгорания.

…Только-только отгремела жатва. Дымились подожжённые поля, и сотни пламеневших язычков добривали огненными лезвиями ссохшуюся стерню. Степной таврический суховей вздувал пепел с разрыхлённого чернозёма и распылял его над нескончаемой лентой едва плетущихся роскошных иномарок и битых советских легковушек, в которых торопились к морю местная «элита» и простые смертные. В пыхтящем лицензионном микроавтобусе местной сборки, куда едва влез сквозь узкие дверцы, и где его сразу задвинули к окну, под палящим зноем, в тесноте и давке мечтал об одном, чтобы их поскорее вынесло к взморью. С подсохших лесозащитных полос в раскалённые стёкла сыпалась жарь тушёной листвы; прогорклая вонь оплавленного асфальта и слипшихся покрышек взрезала ноздри. И когда свежий азовский бриз донёс издалека пряно-трухлявый камышовый аромат, вытащил из нагрудного кармашка липовую ксиву корреспондента «Луганской правды» и выбросил в придорожную пыль. И стал таким как все, безымянным и незаметным, и оттого счастливым. С извечным плеером и наушниками затесался в толпу молодняка, валившую по проулкам меж коттеджей и особняков к побережью. Вслед за безбаше́нными хлопцами подобрался к собранному из труб и стержней каркасу с дощатым настилом. Наспех сколоченную сцену украшали два огромных портрета: увитый рушниками мятежный гетман Мазепа, а рядом – революционер-латинос Че Гевара.

В ушах зазвучали вопли исколотого трезубцами гарного мускулистого парубка:

Це Запорiжжя, це Украiна!!!..

А не якась iнша краiна!!!..

Вокруг, взбивая шлёпанцами песок, дёргались ошалевшие от незалежности растатуированные топлесс грудастые девки, размахивающие купальными принадлежностями. А он гадал, как не оскоромиться в этом содоме, беспрестанно утирал щёки и нос от разлетавшихся слюней, капелек сладковатого пота и вдыхал с отвращением настоянную на горилке-медовухе отрыжку.

– …И-я-я не сдамс’а бэз боя!!!.. – ревел спятивший от жары и ненависти вокалист, тыкая микрофоном куда-то в сторону Москвы, рвал и топтал российский триколор, а непокрытые с утра пляжные шлюхи визжали от восторга и зашвыривали на сцену последние уже не нужные тряпки.

«Текстура по кайфу. Фе́мен-потаскухи лижутся. Группа Mazepa Luminozo[13] вступила в последний этап своего падения… Мазепа-рок для лесбиянок…»

Исхитрился тогда снять всё это безобразие на мобильник и передал jpg-файлы Мутнову, а тот без промедления выложил их на сайте движения. Через полчаса Нагибалов выступил от имени общественного политсовета движения. Велиречавое заявление прокрутили через «Подорожное радио», а отрывок втиснули в новостной блок федерального радиоканала «Маяк» в прайм-тайм. Назавтра российский МИД отбомбил Банковую вулiцу[14] нотой протеста, так что с канцелярии президента Хрющенко штукатурка посыпалась.

С мобильником с тех пор ездить зарёкся: кто-то перехватил сообщение, прислал mms с угрозами на мове… Трубку тут же выкинул и возвращался домой через Сумы. Мутнов потом срезал премию наполовину, мол, посеял казённый реквизит…

Всё никак не удавалось заснуть. В дремотной, тряской, загустелой темноте поезд «Москва – Запорожье» проследовал через Воронеж и после тягостной остановки покатил к госгранице.

Шлёпанья колёс о рельсовые стыки постепенно затихали. Пассажиров обветшавшего состава ожидали чужие пограничники и таможенники на пропускном пункте «Казачья Лопань».

«Свои-то зеленопогонники в Белгороде прокачали быстро. Наркокурьер?.. Не похож, ну и хрен с ним, с заикой-недоумком, русская эта оппозиция или малороссийская громада, какая разница, всё равно позавчерашний, проезжай… Наше поколение списали в тираж самым первым ещё двадцать лет назад за то, что дольше всех будем помнить страну, которой уже никогда не будет. Да и остались от нас одни хорунжие и мутновы. – И в ушах застучал недельной давности крик куратора, разодравший noki’евскую трубку. – “Забраковали твои инвойсы на Бутовской таможне, слышишь?!. Ты просто дурак!.. Катись в свой провинциальный Харьков!.. Пусть всё исправят и распечатают заново, чтоб нам вернуть выручку хотя бы за треть товара!..”»

Кое-как смял набухшее в груди волнение.

«Мутнову сейчас главное – отжать бизнес, подставить Хорунжего, развязаться с накладными, и свалить в сторону, пока серьёзные джентльмены не начали топить Нагибалова. А деньги куратору нужны, а то хохлушка кинет кацапа… Нет, с простыми людьми легче: они грубее, но реже предают. Умным быть легче, когда не воспринимают всерьёз. Всю жизнь меня спасает грязная работа, подальше от больших денег!..»

Ночной ветер застелил пути сладковатой дымкой и выплеснул в распахнутое окно испарения дынно-арбузной тины. Ароматная мгла одурманила, и почудилось, что к распалённым металлическим остовам потянулись невидимые щупальца-трезубцы, выпроставшиеся из-под крон лип и платанов. Наконец в глазные роговицы вонзились вспышки семафоров.

«А в самый первый раз оказался в купе один, вот незадача, – вспомнилось вдруг, и он весь сжался, чтобы унять дрожь, вечно одолевавшую, когда пересекал российско-украинскую границу. – Не расхолаживайся. Ты же всё просчитал: улёгся в тренировочных, знаешь, куда дёрнуться спросонья, когда включат свет, сколько мгновений сидеть и клевать носом!..»

Поезд с грохотом застопорил ход, вагон вздрогнул и встрепенулся, будто уткнулся в эскарп. Наконец, дверцу в купе сдёрнули в сторону. Соседи зашевелились, откидывая простыни. Раздался переливчатый голос проводника с гортанными руладами, странными для южно-днiпровской залiзнiцы.

– Прыготофтэ д’окумэнт…

«Надо же, азер, или даг… Кавкавзцев здесь почти нет, наверно, в Москве, на Курском подрядился».

Он отбросил одеяло, осторожно спустился вниз, кое-как просунул ноги в кроссовки и ловко подложил свой паспорт в общую стопку.

«Ксива чистая. И путёвка оформлялась не напрямую, а через туроператора, а те билеты выкупали через “Пешавар”. Настоящих “афганцев” в билетной network-системе почти не осталось, так, сынки, племянники дожимают бизнес… Да не переживай, теперь не имеет значения, побывал ты там или нет: треть советских дембелей уже передохло от такой жизни. Вот и надрываешься за себя, и за того парня…»

На этот раз погранцо́в было двое, по виду – коренные запорожцы: лобастые, курносые, въедливые. Оба по очереди вертели в ладонях истрепанный паспорт с вложенной внутрь иммиграционной карточкой.

– Сидоров… Иван… Петрович… Гарно смухлевали!.. – Лысый колол глазами, будто саблей, сверяя фото на карточке с живым оригиналом, и протянул документ волосатому.

«А это, между прочим, новый образец с дополнительными степенями защиты. Теперь я заорлован. Ксеришь страницу с фото, вытаскиваешь копию паспорта, а лицо заляпано двуглавой печатью. У американцев, небось, проступает долларовый слоган, и прямо в лоб стопроцентному янки. А в Израиле, видать, выскакивает звезда Давида – мордехаю на морду фэйса… Прежнюю ксиву по весне разодрали в клочья, в Витебске в давку попал, прорывался на славянский фестиваль. Документ выправил заново Хорунжий, у него в паспортном столе жена… третья или вторая?.. А ну их всех!.. Так, чего мнёмся, ребята? Каждый раз у вас всё по-новому: новые лица, новые придирки. Ieri. Oggi. Domani. Dopodomani[15]. Пассажир-одиночка всегда подозрителен».

– А це чо?!.

– К-кляк-кса по-по-под рос-с-с-с-писью…

Выбритый наголо погране́ц смерил его мёрзлыми глазками.

– Землицы крымской захотелось?.. Сибири не хватает?.. Вон как удумали кiяне – девяносто суток можете гадить здесь без визы, а нам в Россию разрешают только на три дня… Ну, чего в Запорожье наярился?.. Этот с вами?

Полусонные бабки-торговки замотали головами, в соседних купе затаили дыхание.

– В-в-вот п-п-путёв-в-вка… в-в-в… са-са-са-нато-торий…

Волосатый смял толстыми пальцами новенькую санаторно-курортную карту, будто перетирал банкноты.

«Вот это им надо! Снимут щас с поезда и отправят к дознавателю! Так и делают с теми, кто закурил, ежели нечем откупиться. Ну, а с тебя-то что взять, с мухортого, безденежного…»

– В Воронцовск зашастали, в Гориловку, в Гелическ… Турции вам мало, заелись на нашем транзите!.. И чего рыщите, чоботы перетираете на рiдной матi… Усе крiнiцы загадили, москалi!

Чтобы перебороть нараставшую панику, незаметно принял армейскую гимнастическую стойку: руки сцепил за спиной, ноги расставил по ширине плеч.

«А, вот кого ждут… Таможня, заступает смешанный наряд. Русак и женская половина с ведомственного конкурса красоты, системный блок – в нуле!..»

Тёмноокая красавица подплыла сзади. Голубой берет едва покрывал тугой пучок волос на затылке.

– Есть у вас ещё какой-нибудь документ, подтверждающий вашу личность? – Насыщенная модуляциями певучая мова, на русском ещё более очаровательная, взбодрила сердце.

– В-в-води-лительские… п-п-п-права… п-п-п-про-с-с-сроченчен-ные…

«Пожалей убогого. Ты мой последний шанс, Оксана или Стефа!» Отодвинув чужой баул, он рывком выдернул из-под нижней полки спортивную сумку. В ней, среди прочего барахла, аккуратно запакованного Миленой, томился чужой пакет с сорочкой из вопненской химчистки. Туда многоопытные соратники запрятали болванки CD-и DVD-дисков с материалами оргкомитета для многократного копирования. Содрать клеймо имел право только получатель.

«ЭрЭнЭрЭнПэ долбанная!.. Сейчас перетряхнут наизнанку, потащат на станцию, вставят кругляш в дисковод, а там “Воззвание к русскому приазовью” или статья забористая мутновская: “Крымско-азовский узел – в огонь!”… А меня за них засадят в обезьянник, и начнутся следственные мероприятия… Ёпрст, неужто влип?!»

Между тем просроченные права на вождение, бессмысленные в перегруженной пробками переполненной Москве, перетирались сейчас из ладони в ладонь и потихоньку ломали стену неприятия. Шикарная таможенница улещала волосатого, поглядывала на лысого, разоружая обоих поволокой ресниц, и продолжала ночное сорочинское пение:

– Покажите вещи, молодой человек!..

Рукастый верзила, сопровождавший даму, оттёр сомлевших пограничников. Взяв сумку, ткнул для острастки пятернёй в набитое бельем нутро и без церемоний перешел на «ты»:

– Везёшь чего? Оружие, боеприпасы, наркотики?.. Выкладывай сразу, Ив-ван Пе-тро-вич, не бойся, косяк с амфетамином не подброшу.

– З-з-здесь т-то-толь-олько л-л-личные в-в-вещи… Лебезил по-простецки: согбенный и растерянный, услужливо подпихнул сумку поближе к свету ночника.

– П-п-по-по-жа-жалуй-ста-ста… г-госпо-д-дин к-капи-капи-тан… Созерцавший досмотр лысый погране́ц скривился и проштмпелевал иммиграционную карточку. Затем отрезал от нее краешек, а ему вернул бланк вместе с паспортом. Таможенный наряд переместился в соседнее купе, заквохтали-запричитали тётки-саквояжницы.

«Уф, пронесло. Все они ведьмы, украинки эти, по ночам на мётлах летают, надо только в нужную ступу влезть…»

Скованными движениями затянул молнию на сумке, запихнул её обратно под нижнюю полку и забрался к себе наверх. Подтянув к стене сползший матрас, стал старательно проваливаться в бездну сна, где его ждала иная жизнь, без изолгавшихся соратников, похотливой жены, ненужных встреч в чужих городах, жизнь, которую он мог прожить только в мечте.

«Опять думаешь о другой. Брось, какая разница, та или эта. Все они одинаковые – от профессорши до продавщицы: говорят об одном и том же, и ждут одних и тех же слов. И по вечерам на кухне крик: деньги, деньги, деньги!.. Забыл, как Милену поклеил? По вокзалам уже бродил, ночевать собирался… Так что, не мечтай.

Ты не живешь, а функционируешь, и только здесь никому не подвластен. “I’m free!..”[16] Роджер Долтрей из хулиганистых “Who” спел это в Вудстоке за тридцать пять лет до наших закипелых эпигонов. Отдохни… выспись… во сне обретёшь ты право своё…»

VII

Ржавобокий локомотив тянул громоздкие вагоны к изгибавшемуся дугой перрону. Истерзанные заусенцами, рельсы вихлялись, прогибались на деревянных шпалах и натужно поскрипывали под распалёнными колесными стыками. Наконец, поезд замер рядом с платформой, подпиравшей приземистый двухэтажный вокзал.

«Слава Богу, не слетел с полки при экстренном торможении, тормозные колодки у залiзнiцы нынче в дефиците, – подумал он, выскочив на прогретый первыми солнечными лучами асфальт. – Теперь главное не попасться. Запорожье хоть и областной центр, но я примелькался. И в отеле ко мне привыкли, бываю каждый год, и с “нашим человеком”, которого в Москве кроме меня никто не знает, контактировал здесь на виду у всех. Да вот ответит ли на звонок? Весной ей взгрустнулось, и прощалась со мной так, будто встретились на поминках и объелись блинов… Западенцы сейчас по всей Восточной Украине выдавливают природных русаков, рассаживают упёртых самостийников. А технолог в кафе отеля – место доходное. Мутнов и Хорунжий и не догадываются, что это не “он”, а “она”, и муж её сердобольный – на таможне крупный чин – обеспечивал пресловутое “окно” на границе. Свели меня с ним года три назад в белгородском главке, куда откомандировали из Лабашихи с документами: мол, сотрудник столичного ОРЧа, разрабатывает семьи мигрантов, знает все крыши, подскажет, куда занести, с какого распила отстегнётся для состоятельных переселенцев и где лучше поселить в Подмосковье, чтобы не терзали наездами. Я его снабдил телефонами нужных людей, прозаикавшись до хрипа, обрисовал схему… И на тебе, зарегистрировали несколько семей из-под Одессы, не пожелавших вшиветь еще один год на технической воде. А потом мне пару раз в благодарность настучали в базе данных декларацию-сертификат и вывели через цветной принтер на фирменных бланках с трезубцами. Такая вот синергия харда и софта… Ладно, если что, скажу лукавым соратникам, что инвойсы в Харькове завернули, и контрафакт через Харьков накрылся. Мутнов и Хорунжий пожурят, поматерят… и отработают назад, поскольку затеяли бизнес без ведома Нагибалова».

Вспомнился вдруг дембельский поезд, вёзший его в блаженные времена через Киев, который видел один-единственный раз в жизни из окна, и в глазах снова замельтешили харьковские менялы с мордами набекрень, шнырявшие по вагонам, норовившие всучить рваные списанные гривны за доллары.

«Наша смена… Доходное занятие для дипломированных гуманитариев. Всё-таки солиднее, чем бегать взад-вперёд возле прибывающих пассажирских составов, предлагать пиво и минералку, или тарахтеть на мотоцикле у железнодорожного полотна, подбирать с испепелённой насыпи куски антрацита, выпавшие из переполненных фур… Вот говорят, что украинцы – другие. И чоловiки, и жiнки. У нас мужик, а у них – человек. У них повидло, а у нас варенье. Может, и другие, только нынешние не чета прежним, с которыми когда-то делил солдатский хлеб: переняли у московитов привычку болтать о насущном, лишь бы самим ничего не делать. И теперь у нас, в нищей России, все пути уложены на гравий, а здесь раз в квартал драные поезда летят под откос со взбученных рельс…»

На площади перед вокзалом застал восход солнца: яркие блёстки, кокетливо перемигиваясь, сползали по окнам многоэтажек. Ослеплённый, поспешил на теневую сторону. Задержался ненароком возле придорожного рынка, осторожно осмотрелся, разглядывая бахчевой развал.

Курортный сезон заканчивался. Пришедшие спозаранку торговки, бойкие на язык, расхваливали товар: яйки, цыбулю, груши, перчики, улащивая последних отдыхающих запастись в дорогу. Спёкшиеся в зале ожидания транзитники торопились избавиться от гривен.

«В Запорожье раскошелиться сподручнее, чем в Харькове. Поглибление свiтовой рецесii докатилось и сюда, вот и стебаются речистые пенсионерки, – мрачно констатировал он, вышагивая в обход типовой панельной пятиэтажки, где искони укрывался от налоговой инспекции народный пункт обмена валюты. – Реве и стогне Днiпр шiрокий, и где-то совсем недалеко. Там, с благословления американского посла Тейлора, с прошлого года громоздят мост с десятками пандусов и прочими приколами. На наше счастье все отпущенные транши местные чиновники обглодали до костей и хотят ещё. Вот и заглохла стройка, нам на потеху, а то натовские танки прикатили бы на маневры в Донбасс».

Пришлось занять очередь и дожидаться, пока откроется стрёмная “валютка”. Отстояв полчаса, поменял казённые рубли на гривны с портретами Грушевского[17] по курсу, становившемуся невыгодным по мере приближения к морю. А затем побрёл в соседний подъезд, где располагалась почта, и купил таксофонную карточку. Теперь надо было сделать самое трудное: вернуться в прошлое. И он, усилием воли переставляя задеревеневшие ноги, поплёлся к телефону-автомату.

«Понавесили тут, а следующий через переулок… Но прослушивать все сразу невозможно. И у меня десять секунд».

Взял кончиками пальцев захватанную трубку, вставил карточку, набрал местный код, потом нужный номер и приложил засаленную мембрану к уху. Раздались длинные гудки.

– … pronto… questo a notte… interesante…

– … zenza bisogno… mezzana…

– … non dico queto…

– … me la fumo!..

«Подключился на свою голову… – Он поёжился. – Прослушка! Четвёртый отдел ЭсБэУ пасёт клиентов отеля, а выделенных линий не хватает даже для службы безопасности Украины. Прогнули америкосы Беспеку: сплавили лежалые коммутаторы, впендюрили списанные серверы. Вот и запекается поутру пицца из болтовни мостостроителей итальяшек с массажным салоном. В Турции, Египте и Албании все публичные дома забиты украинками, а первый отдел ЭсБэУ кинули на москалей, видать, других дел нет… В родном Подмосковье и то “порядка” больше: в Старинной Купавне на нижегородском шоссе болтаются девочки-“поплавки”, а над ними мамочки, состригающие ежесуточно двадцать пять процентов с выручки, и охранники на точке с твёрдым окладом по полторы тысячи рублей в сутки, и рабочий день с 14 до 21.00 и по вторникам выходной… А здесь, в таврическом люксе, работают на допотопном самосъёме, как у нас в криминальные девяностые». Гудки продолжались.

– … questa femmina puttana?..

– … un bel pezzo di ragazza!.. verys exy!.. Adjamo[18]!.. Дывiтесь, якi…

«Горячая колониальная линия, оформляем предварительный заказ евробондам на преданную юность и проданную честь. А для своих по вечерам караул у лифта: “Кофе в номер, вечером… Вечером в номер, дурень!..” И чао-какао со СПИДом и последующим хосписом…»

Наконец, трубку сняли, и ему ответил густой, бархатный женский голос:

– Да, слухаю…

«Время, время!..» Впившись глазами в циферблат часов, на котором секундная стрелка неумолимо подступила к роковой десятой ри́ске, он вымученно прозаикался насчёт покупки окорочков с истёкшим сроком годности.

– Нема бiльше… Это ты что ль, Олег?

Пришлось отозваться на имя, которое он уже давно не носил.

– У меня спаренный телефон… Выйду через сорок минут. Раздались короткие гудки.

«Смурная какая-то. Может, с полулюксом не заладилось? И где мне тогда ночевать?..»

С женщиной этой судьба свела в далёком Львове, в той безвозвратно ушедшей жизни, когда лежал в хирургии окружного военного госпиталя в одной палате с искалеченными солдатами из горячего Афганистана, которых пытался поставить на ноги с помощью чудодейственного металлоостеосинтеза легендарный львовский хирург Гзак. Её вот-вот должны были перевести из госпитальной столовой в Стрий, где располагался штаб ВВС ПрикВО. В местный офицерский клуб брали стряпать только своих, чтоб галичанки не потравили начальство. Она тогда сама с ним заговорила, рассказывала про армейский баскетбол, про скитания с мужем по Союзу и прочую спортивную жизнь.

«А я кивал как болванчик, ведь таких как я много, с утра до вечера поток прибывших, убывших, кого-то оформляют в морг… И ребята те, наверно, все уже поумирали от горя и ран. И как она меня запомнила и через столько лет сама окликнула?..»

Гостиница «Новое Запорожье» была недалеко, но к парадному входу приближаться не рискнул и завернул во двор кирпичной хибары, сохранившейся здесь с царских времён.

«Пока распорядится подать сотэ и рис-резотто с шницелем, выйдет в коридор, дождётся лифта, спустится в холл, проплывёт к чёрному ходу, минута-другая и просвистит. Ещё подождёт и покурит, бывало и такое. Смотри под ноги, рейдер хренов, а не то вляпаешься в помёт».

Торопливо обогнул замшелые гаражи, на которых теснились обитые ржавым железом голубятни. Среди увитых плющом кухонных окон пялились ему в спину.

«Не мозоль глаза. Только цель, only the goal, то бишь Target – помнишь эту команду? Запустили их по центральному телевидению в новогоднюю советскую ночь с 77-го на 78-й, первую настоящую рок-группу с Запада. А распались эти “Та́ргеты” быстро. Выпустили альбом “Маленькая королева” и хит из него “Лауреат рок-н-ролла” передавали по “Голосу” и ”БиБиСи”. Прогремели, а потом канули в лету», – взбадривал он себя, стряхивая с ног налипавшую усталость.

«Плеер включить? Не парься… Давай наизусть, тренируй память, 05-й, агент Number Five[19]. Помнишь лекцию Миртёхина в проклятом Литинституте?.. “Мир – это шайка мародёров, / куда не кинь, то лжец иль тать! / Мне одному дан такой норов / всю эту сволочь усмирять!..” Это мрачно-обличительный мотив русских поэтов… А есть ещё слёзно-гражданский: “Печальна брат судьба твоя… / Ля-ля – ля-ля, ва-ва́-ва-ва́. / Я корки хлеба не подам, / но плакать, плакать буду рад!..” Был такой поэт-пародист Минаев в девятнадцатом веке, не чета нынешнему ценителю тёлок-пробирок… “Хожа́лый вздумает напиться…” Погоди, ты трезв как стёклышко. Просто адское пекло с утра. Полтора месяца без дождя».

Выбрел из последних сил к хозяйственному проулку, и укрылся в спасительной тени, отбрасываемой торцом двенадцатиэтажного здания. Напылённый металлургической копотью железобетон раскалялся, но рядом с цоколем было по-прежнему прохладно.

«А вот и мусорка. Плечистые хлопцы разгружают фургон с продуктами. Тесно-то как. Ну, по-другому побалакать не удастся».

Беспечно и отвязанно проскользнув мимо рукастых братков, юркнул в пространство между глухой стеной и съёмным кузовом с пищевыми отходами и наконец вышел к лестнице, рискуя схлопотать чем-нибудь в темечко из любого окна сверху.

«Вот теперь можно и MP3-плеер, – напялил наушники, громкость убавил. – Как тяжело с ней встречаться… Проклятье, когда закончится эта пытка?.. Ладно, потерпи чуток».

Она была единственным человеком из его позавчерашней жизни, в которой он уже заикался, но ходил, не припадая на правую ногу от мучительной рези в колене, и лоб и переносицу ещё не опалило пламя сожжённого Дома Советов, – единственной, кому он позволил остаться в этом новом, заново выстроенном существовании, в котором прозябал под вымышленным именем. После стольких лет напрочь забыл про столовую в хирургическом отделении окружного госпиталя ПрикВО. Но ей вот запомнился. Почему? Может, после той памятной стычки с афганцами-«самоварами», когда он, прикрываясь от мисок и кружок с едой и компотом, летевших в него со всех сторон, отступал к двери, и все равно пропустил осколочную «утку», рассёкшую щеку и задевшую висок. Она тогда прибежала из столовой, утянула в коридор, затащила в медсестринскую и прижгла первым, что попалось под руку – перекисью водорода. А он ещё долго не мог унять нервную дрожь и отчаянно зажимал рот, чтобы не выдать вслух порцию бессвязного тикового заикания… Через двадцать лет, после удачной командировки в Белгород, его, только-только прикомандированного к оргкомитету ЭрЭнЭрЭнПэ, послали в Левобережную Украину, поручив восстановить прежние знакомства, которых у него не в заводе не было; в Запорожье приехал тогда ночью, выбрел по незнакомым улицам к нужному отелю и, войдя в холл, осведомился у сонной дежурной о забронированном номере. Едва заполнил форму и получил от службы ресепшен[20] ключи, как кто-то обошёл сбоку, заслонил тучным телом и мягко окликнул по имени, которое не хотел вспоминать.

– Олежек, ты?..

И он, гордо ненавидевший ту жизнь, из которой вырвался навсегда, вдруг сломался и покорно кивнул, нехотя узнав в неумолимо расползавшейся провинциальной даме миловидную когда-то старшую сестру-хозяйку из далёкого Львова…

«Хорошо, хоть не по фамилии, – думал он, опомнившись. – А что, если Олег – моя прежняя кличка?..»

Из рок-забытья его, наконец, вызволил голос, глухой и напряжённый.

– Ванечка!.. Подойди поближе, тороплюсь я.

Тяжёлой слоновой поступью, прощупывая ступеньки бетонной лесенки распухшими варикозными ступнями, его старая знакомая спустилась с бокового входа и оказалась совсем рядом, в белом халате, странно бледная для такой жары.

– Зд-зд-рав-вствуй-т-те…

– Не трудись. Я знаю, что тебе трудно говорить… Ванечка, а ведь было у тебя какое-то другое имя… Ну, ладно, не хмурься, – закокетничала она, забыв про возраст и седину.

Грузчики, натаскавшиеся коробок с мороженой рыбой, курили у распахнутых дверц рефрижератора, исподволь протирая их обоих скользкими усталыми взглядами.

– Н-нам н-н-нужны н-новые ин-ин-инвойсы за-заме-место т-т-т-ех, – эту заранее заготовленную фразу он постарался произнести внятно и, протянул ей папку с файликами, в которые были аккуратно уложены исправленные декларации-сертификаты, перечеркнутые товарно-транспортные накладные, и счета-фактуры, – з-з-здесь об-об-об-раз-раз-цы…

Но главный технолог отеля ненавязчиво перебила, поглотив маслинами глаз:

– Муж у меня умирает, Ванечка… А ему в горсовете саблю казацкую подарили… Команда наша выиграла в Киеве кубок Украины… Он всё в спортзале баскетболистов тренировал, а мне из управлении звонили, ругались, что людей срывает со службы… И только вчера сказал, что у него… – И не договорив, женщина смахнула платочком увесистую слезу, навернувшуюся вместе с капелькой туши на щёку. – …Таможню харьковскую перетрясли… посадили тупомордых западенцев… Не знаю даже, кому передавать твой пакет… И с кем… Раньше муж этим занимался…

Она подержала в руках папку… и вернула ему назад:

– Ты поезжай лучше в Воронцовск… Прямо сегодня… Иди на вокзал, есть еще билеты в прицепной плацкарт… Через час отправляется…

«Вон оно что… Накрылся мой полулюкс».

– Извини, Олежек… Ванечка… не могу даже принять, чтоб помылся – негде. В номера́ нельзя… Дома муж лежит, там всё лекарствами заставлено. Серебро ему, бедняжке, вводят в вену, всё мучается, кричит, запах ещё этот… Что заснули, хлопчики! Швыдче, швыдче выгружайте, а то машина простаивает, а мне потом платить!.. Я сейчас с расходничками к директору поднимусь, а когда спущусь, чтоб всё закончили!..

Технолог-метрдотель смолкла и тревожно покосилась. Кивнув на прощанье, он молча повернулся и заспешил прочь.

«Опять кипятиться в вагоне. К вечеру сварюсь, изжарюсь на таврической сковороде… Ладно, бывало и хуже. Застать бы связника, а то под вечер старик лыка не вяжет…»

Дотрусив до железнодорожных касс, занял очередь и слегка отдышался.

«Успею и на этот раз. Хорошо, что позвонил ей сразу, и осталось время в запасе. Всё, похоронил себя прежнего в последний раз, больше мы с ней не увидимся. Правильно остерегалась, вон как грузилы зыркали. Перешерстят отель и посадят на твоё место смазливую гапку. Спасибо, и на том, что не сдала. А черт с ними, инвойсами, я же этот канал организовывал и на мне всё держалось. Не нравится что-то Мутнову, пускай сам рулит на Hond’е в Казачью Лопань…»

Расплатившись гривнами, зажал в ладони билет Залiзнiцы на поезд «Днiпропетровск – Воронцiвск» и, проскочив удушливую вокзальную духоту, заспешил на перрон. Часы пробили полдень, и в звоне курантов утонул голос дежурной, сообщившей предупреждение метеослужбы о резком ухудшении погоды и волнении на море.

Вспомнились вдруг из далёких семидесятых «Окна», гремевшие в дальнем Подмосковье и разогнанные в 72-м. Бобину старую с записью на магнитной плёнке типа А-2 прослушал в ДК «Текстильщик» один-единственный раз тридцать лет назад. «“Я думаю о чем-то, и оттого не сплю… Девчонка, девчо-онка, тебя я не люблю…” К вечеру буду у моря!.. Правильно сделал, что не взял с собой мобильник, а то сидел бы сейчас в другом вагоне, и везли бы меня в Беспеку, прямиком в Кiев через Днiпр-Славутiч…»

VIII

В дымчатой зыбке тепловоз тянул по ссохшимся рельсам тряский переполненный состав. Хлынувшая с неба солнечная лавина растирала жаркие занавески, которые, казалось, вот-вот затлеют. За окном расстилалась нескончаемая равнина, овеянная ветрами с уже недалекого Азовского моря. Сквозь замызганное стекло проплывали заколоченные хаты, развалившиеся мазанки, заброшенные коровники, поросшие ковылем кладбища с торчащими из сухостоя надолбами обелисков. Подсолнечник и зерновые были уже собраны и опустевшие поля располосовали линейки проржавелой ботвы. Битва за урожай оставила после себя усеянное лунками марсианское пространство.

«Martian landscape[21]… Как-то неудачно у них там всё вышло, в UFO. Были два брата, талантливых гитариста, один в UFO, другой в Scorpions. Шенкеры, кажись. И до 79-го, пока “Скорпионы” не пропихнули в хит-парады винил Love driver, гремело “ЮФО”. Альбом их 76-го года великолепный, No heavy petting, переписывали друг у друга, взахлёб слушали потрясные хард-рок-баллады. А потом что-то случилось, то ли “тарелки неопознанные” поразбивались, то ли вокалист спился. Ясно, что Микаэль Шенкер играет лучше придурковатого братца, Руди, или как его там, забыл… Это Фил Муг заломался у микрофонной стойки. Завалились тогда в бывший Союз, сразу после развала, наярились в Питер и прямиком на гала-шоу. Вокалист-НЛО-навт взял ноту “ля”, спрыгнул в зал к девочкам-марсианкам и сломал ногу… А продюсер у них в 76-м был опытнейший, Лео Лайонс, басист из развалившихся уже как два года Ten Years After… И у Nazareth их лучший альбом Loud’n proud продюссировал Рожер Гловер, только-только покинувший с Гиланом DeepPurple…

Хватит про это!.. Самому не надоело? Опять окунаешься в свой мир, никому кроме тебя не нужный. Контрактника из тебя не получилось, рэкетиром не взяли, из гитаристов сам ушёл, за правду драться устал… Так научись молчать, и перестань врать хотя бы самому себе!.. Милена не зря попрекает: “Ты совсем не умеешь общаться!..” А ты ей всё чинишь да ремонтируешь, кран-буксы меняешь и ковры перевешиваешь. Ванную для неё переложил заново. Старьё стесал скарпелью, покрыл акриловой грунтовкой, наложил штапелем клей “КаЭс” и налепил итальянской плитки, а трещины адгезийкой замазал. И смеситель фирменный подобрал и установил. Теперь вон как купается… Но всё делаешь молча, молча, и потому не люб… А зачем говорить, если ничего уже не изменить?.. Не до музыки сейчас, надо дело сделать, расплеваться с соратничками и сдать их Нагибалову. А молодняк здесь, на Украине, и так дохнет, без наркотиков и танков НАТО».

С тоской пережевывал страшную нелепую историю, услышанную в прошлом году по местной FM-волне. Балбес восемнадцати лет взял без спроса у отца старенький «Москвич», прихватил с дискотеки ещё молодняка, да так, что в салоне легковушки набилось вместе с ним десять хлопцев и дивчин и рванул по утреннему шоссе в Гуляй-Моль на дискотеку. А на развороте под спуск битком набитое престарелое авто сходу протаранило задний мост груженной запчастями фуры, водитель которой притормозил на обочине и закемарил.

«Как же достал их залихватский обычай за баранкой: по вечерам на хуторе близ Диканьки настоящий мужчина не зажигает фары… “Семеро погибли сразу, четверо живы!..” Захлёбывались, небось, от радости, эфэм-волновщики, что первыми выдали в эфир такую крутую и нфу. Обрыдло это всеобщее горе… Сюда бы холёного Мутнова в пиджаке от Versace и его зубодробительную хохлушку».

Вспомнилась супруга аппарат-гения, у которой лечил зубы на деньги оргкомитета. Как она, притираясь грудью, елозила на нём, меланхолично выскребая буром зубной нерв в недозамороженном дупле, а он, зажмурившись от невыносимой боли, сочинял про себя эротический фильм «Стоматологи» о женщинах-садистках.

«И ещё ватный тампон забыла за щекой, пришлось уже на улице выплюнуть…»

Растянувшись на жёсткой нижней полке, он вспоминал былое, чтобы заглушить саднившей сердце страх, час от часу нараставший.

«Старшая сестра-хозяйка… а, проклятье, все числю технолога по прежней должности… как-то обмолвилась, что первого мая, аккурат в день международной солидарности трудящихся кормила в последний раз генерала Крапилина, командующего ВВС ПрикВО, перед тем, как тот сел в тот проклятый злосчастный ИЛ-76. Откуда было знать новоиспечённому генералу, что в диспетчерской рубке на пульте авиадвижения два чудака в изрядном подпитии режут колбасу на закуску. Праздник у них плавно перетёк в обед, и прозевали “тушку”, то, бишь, ТУ-134, спешивший на посадку. А когда в воздухе на подходе к вэпэпэ[22] взорвались в яркой вспышке гигант и карлик, опомнились, успели вызвать военврача из 3-го управления, и тот вколол каждому диспетчеру в вену изрядную дозу чего-то такого… Через час медэкспертиза – и ничего, трезвые, как стёклышко. Так и гадают до сих пор, те, кто помнят – убийство это было или случайность. А нас тогда подняли по тревоге 2 мая в выходной день, зачитали приказ о проведении расследования и строго-настрого запретили распространяться о происшествии и не писать в письмах…»

Чувствуя, что клонит в сон, нащупал в сумке MP3-плеер, уткнул проводки с раковинками мембран в уши и блаженно погрузился в странный альбом группы Sweet – Identity crisis[23]. «Уже все перемёрли – и вокалист Брайан Конноли и ударник Ник Тэккер. В 82-м был их последний год. Конноли уже давно ушел и тогда Энди Скотт сделал еще одну попытку вернуть прежний успех. Лидер-гитарист сместил акценты, переключился на ритм-энд-блюз, вроде того, как играли Doors в “Los Angeles woman”. Всё равно развалились Sweet в том же 82-м, а альбом получился великолепный – грустный, ироничный в чем-то над самими музыкантами, над шоу-бизнесом, без хитов, но с изюминкой: играли своё и чужое. Последние альбомы великих рок-групп на грани распада подчас бывают не менее интересными, чем первые…»

Блаженно нежась под монотонные хардроковые пассажи, впал в забытьё. Запестрели перед глазами мрачные индустриальные пейзажи Донбасса: города-клоны с торчащими вкривь и вкось терриконами.

«Здесь всё выгрызали с боем: норму на-гора, зарплату, женщин. Так было и при царе, и при коммунистах. А сейчас ещё хуже: ютятся в тех же бараках, разрабатывают семейные ко́панки и кормятся нелегальной добычей, как античные рудокопы. Учительницы с сорокалетним стажем суетятся по вечерам в потёмках у открытых пластов, стёсывают лопатами ломти антрацита, собирают в вёдра, а по утру выставляют на шоссе, авось, притормозит кто-нибудь, возьмёт за пять-семь гривен. Хорошая прибавка к пенсии!.. А на себя не тратятся, чего уж там по такой нищете, хватило б на внуков. И прошлой зимой в промзоне и на Луганщине в посёлках, пораскиданных вокруг заброшенных шахт, замёрзли насмерть двести стариков и старушек, пока в Киеве «помаранчевые» утепляли Майдан незалежности победными шествиями. Перестань, не вспоминай, на всех зла не хватит… Послать бы сейчас эсэмэску Милене, ведь скоро год как расписались. Но я на службе, значит без мобилы. Лучше потом, когда доберусь, отстреляюсь, дела с плеч сброшу. Найду какое-нибудь Internet-кафе приблудное, зайду через анонимный прокси-сервер, пошлю через mail-агент… Мол, солнышко зеленоглазое, всё нормально, отдыхаю-загораю, весь твой…»

Очнулся от резкого торможения – поезд вползал в Бо́логи. Снял наушники, уложил их вместе с MP3-плеером в футляр и воззрился на затянутое перистыми облаками небо.

Пораскинь умишком, как будешь возвращаться назад без инвойсов. Опять плакаться в оргкомитете: вот, мол, беда какая приключилась, накрылась халявная растаможка контрафактного парфюма, но всё равно выпишите премию, а то жена из дома выгонит… Бухгалтерия переправит к заму, а Мутнов, как обычно, бросит трубку. Можно, конечно, сунуться к Хорунжему в драную Вопню, чтобы схлопотать от его бритоголовых столбов… Ладно, сначала вернись, там посмотришь… Решено: если компромат заполучу, передам только Нагибалову. Себе молчок, а этим – шиш. Подброшу что-нибудь, чтоб было чем отчитаться и в бухгалтерии должностной оклад начислили. У нас тоже завелись кадры и бухгалтерия, между ними перманентные склоки и взаимные козни. И даже форму 2-НДФЛ сдают в налоговую на каждого из “нулевиков” и почему-то в Тымищах…»

«А что делать сейчас?.. Буду работать на результат. Кого там рекомендовал Хорунжий, мне наплевать. Я имею право самостоятельно организовать другой канал связи – это моя прерогатива: сам Нагибалов разрешил. И так, ставлю свою собственную задачу: выйти на точку огородами, вручить хозяину подпольной студии деньги и CD-DVD-болванки для тиражирования… Где-то у них там в Воронцовске рядом с портом спрятан пост-сервер с поисковой машиной. И контент-фильтр на входе, чтобы отбивать рыскающих по сети хакеров, отряжённых тяглобоковской батьковщиной на зачистку UaNet-Сечи… Материалы оргкомитета разошлют из Воронцовска по сетям через серверы-маршрутизаторы, через Гелическ выплеснут на смартфоны по всей Украине, когда приспичит затеять флэшмоб и вывести сторонников из пророссийских партий на Майдан. Тогда президиум общественного совета пригласят в Кремль на приём, ну, и Нагибалов их поведёт, само собой, а за ним увяжется Мутнов с самодовольной манией величия: “Ещё один шаг вверх по ступенькам аппаратной лестницы!..”»

Вспомнилось прошлогоднее выступление Нагибалова на большом политсовете, когда принимали решение о формировании оргкомитета:

«Пускай украинцы так называемые бьются за Крым, сносят палаточные лагеря этнических мигрантов, трутся вокруг Севастополя. Крым у предавших нас малороссов-галичан все равно отнимут – турки или наши татары…[24] Но база флота останется! А мы?… Мы утвердимся в Приазовье, как когда-то армия Вооруженных Сил Юга России, и оттуда уже не уйдём!.. Не отдадим на поругание русскую землицу Тузлу!.. Хлебная Таврида, омытая древним южно-славянским Меотийским море, будет нашим форпостом!.. Отсель грозить мы будем НАТО!..»

[Вопли, околотрибунные истерики, поддакивающий Мутнов в президиуме, ухмылистый Хорунжий с банкой пива Tuborg, взъерошенные корреспондентки.]

И прощальный фюрерский крик в микрофон:

«Азовское море – это внутреннее море России!!!..»

«Да, слажа́л в тот раз полковник: потащил молодняк к посольству Грузии на несанкционированный митинг. Из УВД прислали межрайонцев, но потом подоспел ОМОН, и братания закончились… “Шестнадцать танков барона Врангеля уже катились от Каховки к Екатеринославу!..” Это последнее, что услышал от геополитического руководства, когда сиганул через забор. А пацаны с Рязанщины неопытные, брыка́ться начали, их и отлупили. Зато пресса истекла: “Бритоголовые хозяева”. На первой полосе “Новых Известий” скины из дружественной структуры и впереди самодовольный Мутнов, рвущий портрет Багратиона…

Думай, думай. Лично у Нагибалова нет проблем с финансированием. Он спокойно обойдётся без килогорской и вопненской шушеры, если сговорится с Кабачковым и войдёт в большую тройку нового объединенного движения. Тогда процентов пять на любых следующих парламентских выборах им гарантированы. Предположим, полковники спелись, Нагибалов линяет. Сначала посыплется оргкомитет. А потом окажутся не у дел дутые фигуры из большого политсовета ЭрЭнЭрЭнПэ: всякие там безработные деятели культуры из славянских академий. И уж думские мандаты им точно не светят. Вот они и поставили на меня: привезу и нфу, ее отфильтруют, отдадут полковнику-геополитику для громокипящих заявлений. Пусть надрывается для прессы, лишь бы отступился от Кабачкова, на которого и так всех собак понавешали. Подзуживают геополитическое самолюбие: мол, сам с усами. Потом наш полковник с Шартисским на пару будут отмечать по-славянски, повод найдётся. Затем протрезвеют и начнётся: у кого язва, у кого кодирование… А у Мутнова и Хорунжего всё по часам: на счёт оргкомитета переведут n-ную сумму, денежки прокрутят через аффилированные структуры и маржа перепадёт кому надо. Главное, чтоб была стабильность, и роялти сыпался вслед за равномерным аннуитетом, только успевай совать по карманам… Спонсорам большого политсовета нужен вождь-националист под контролем бухгалтеров, кадровиков и спичрайтеров. Для этого и придумали оргкомитет ЭрЭнЭрЭнПэ и подсадили Мутнова в качестве соглядатая. Ну, какой он куратор, так, фигня, подстава… Кураторы – это они. И через оргкомитет и дезориентированного Нагибалова обкладывают со всех сторон силовиков, чтобы избавиться от них раз и навсегда, а потом спустить с молотка предприятия оборонки и остатки госсобственности в нефтегазовом секторе и присвоить себе колоссальную прибыль… Фу, как торжественно! Тебе бы сызмальства в ораторы податься и бродить по берегу с камешками во рту, перекрикивая прибой».

Стремительно работавшая мысль вынесла из времени. Уже не отвлекали утомительная жара, скучная дорога с невзрачными пейзажами, лишь глухо нывшая поясница отзывалась болью на скверно подогнанных рельсовых стыках. После каждого прострела стискивал зубы.

«Ничего, отлежусь на тёплой отмели, спина пройдёт. Надо там ещё отловить Ведренко… В прошлом году в Воронцовск заявилась эта всенародная мегера с девичьей косой, премьерша Клелия Шлюшенко, а я уже был на мели, застрял на мелитопольском вокзале, клянчил у Мутнова блиц-перевод…

А вдруг Ведренко всё-таки обозначится. Но где? Канышеваха?.. Не успею. Гуляй-Моль?.. Ежели поднатужусь, то не разминёмся. Духовидение нагибаловское здесь не поможет, да и схлопотать недолго. А для батальных сцен уже не гожусь: забьют меня петлюровцы, упаковцы и бандеровцы на пару с тяглобоковцами и провалюсь в гиперреальность с вечным плеером. И кто-то оседлает обвислые остатки супружницы… А Мутнов купит новый внедорожник и будет стебаться над жизнью, в которой лично он, как москвич гребанный, всегда был посторонним и не за что не отвечал. Недаром примелькался на РТВ-Подмосковье… И сын у него такой же вырастет и все они такие, обросшие жиром и ленью в Килогорске, Вопне, Лабашихе, Тымищах, завернутые в исподнее железобетонных остовов вымирающих мегаполисов…»

Оставалось полчаса езды. Чувствуя, что опять засыпает, решил разделаться с дремотой. Сполз с полки, присел на корточки, чтобы кровь от сжатых мышц прилила к голове. Разложив стопы, упёрся на пятки, как принято у кавказцев на посиделках, и, напряженно претерпевая боль в затекающих сухожилиях и не обращая внимания на зашевелившихся соседей, обдумывал ближайшие действия.

«Последняя минутная техническая остановка на станции Орда… Сейчас отправимся. Alice Cooper. Eighteen… Брось, не до этого!.. А сколько тебе вообще осталось, давно уж не восемнадцать, муж любимый, хоть и не единственный, но зато последний, якобы… – И, озлившись на себя, что потратил секунду на ненужную мысль, распрямил натруженные колени и встал в полный рост. Сделав глубокий вдох, прочистил лёгкие, разогнав застоявшийся в ноздрях аромат запревших стелек и скомканных простыней. – Скажи спасибо, что после Харькова не застряли посреди сарматской степи в жаркий полдень у Лозовой, где рядом засыпанная снарядами Новоболтановка и падают с неба оплавленные НУРСы… Откуда знать, что будет через пятнадцать минут? Если целеполагание своё, родное, то этот день – твой. Любая передряга по пути – житейское дело, не похожее на предыдущие и последующие. Иди вперёд, не пялься по сторонам и добивайся нужного без слов…»

Через пятнадцать минут с облегчением соскочил с вагонных ступенек на скользкий перрон. Но радости вокруг было мало: порыв сильного мокрого ветра неприятно напряг. Пришлось поспешить к вокзалу. В полутёмном зале ожидания, покопавшись в сумке, достал с самого дна старый миленин зонт.

«Дождь – это хорошо. Все торопятся укрыться, меньше лишних глаз».

IX

Воронцовск встретил приставучими таксистами. Ненастье согнало их с привокзальной площади под козырёк казённого приземистого здания. Проскользнув между ними, впихнулся в грибницу зонтиков и заскочил в видавший виды рейсовый автобус.

Наконец, машина тронулась. Притулившись к стенке, грустно созерцал замызганное водяным крошевом стекло. Рядом промелькнул памятник знаменитой советской лётчице, слетавшей с подругами из Москвы во Владивосток в неласковом 37-м и разбившейся вскоре в двухместном биплане вместе с другом-орденоносцем.

«Тут ещё лосины носят, у нас уже вышли из моды… Вон какая понеслась, черненькая… Таких здесь мало. Всё больше русаки, потомки казаков, чьи прадеды были приписаны когда-то к Азовскому казачьему войску и осели после расформирования на тёплом побережье…»

И вдруг с тягучей тоской вспомнил свою прежнюю зазнобу, с которой коротал целое лето на Кубани в совхозной подсобке: тяжёлую, с кондовым подбородком, сильную не по летам, и чужую, потому что слабый был ей не нужен. «А не повезло бабе: сделали неудачную операцию на барабанную перепонку, прокололи лобную пазуху, чтобы гной вытек, а он не дотёк, надавил на глазное яблоко и роговицу повредил… Ослепла на один глаз, дерзила, шампанское хлестала, а потом за коньяк хваталась: “Жить надо каждую секунду, она уходит. А лапы не суй, это не ко мне…” Так и не понял, выкатилась сама или сам сбежал. Впрочем, какая разница, всё равно я не тот. Да и первая моя из яблоневого сада с солдатиком не цацкалась. Юбку запахнула, одёрнула, встала и пошла… Странные они какие-то, женщины. Выдумывают себя в своем собственном мире. И попробуй тронь этот кривозеркальный обман, поверни так, чтобы появилось в нём настоящее отражение, какая она есть на самом деле: неаккуратная, всех провоцирующая и не желающая ни за что отвечать. Так сразу вопли: “Ты плохо воспитан!..” Зря что ли Милена дразнит всех мини-юбкой, держит меня за супермена в спившемся подъезде, крысится с бабками-алкоголичками. Как идём с прогулки, так сразу старушенциям втык: “Караул устал!..” А тем на лавочке тесно, с ней не здороваются, а мне кивают, улыбаются. А потом на кухне достаёт: совета спрашивает, а самой лишь бы выговориться, чтобы выслушали. Всё равно поступит по-своему, сколько бы я не распинался. Охота ей разбирать моё заикание…»

Не доехав остановку до городского рынка, сошёл на центральной улице, тянувшейся через весь Воронцовск и выводившей к набережной. Ветер едва не разодрал вскинутый наспех зонт, но японские спицы выдержали.

Центр города стремительно пустел: последние посетители убегали из летних кафе, растрёпанные официантки в спешке складывали столы и стулья и затаскивали рогатые пластмассовые стопки в застеклённые офисы. Щелкали створы захлопываемых ставен, потрескивали рекламные щиты и мигали растерянно светофоры, которые уже никто не воспринимал.

У тяжелоколонного здания горсовета не было ни души. Окна горели лишь на верхних этажах, у входа мерцали сигаретные искорки. Близлежащие тротуары окутала липкая волнующаяся мгла. Прикрывая обветренной ладонью лицо и сжимая в другой руке все ещё защищавший его зонт, он выбежал к скверу, посеченному рядами колючих, аккуратно остриженных акаций, расходящихся параллельно и перпендикулярно.

Откуда-то издалека стремительно надвигалась чернота. В её пугающе мрачной слепой тени кто-то, тужась, выхаркивал сиплой пропитой гортанью старую советскую песню про одинокую гармонь. Это и был его последний связной в Запорожье. Бывший запевала гарнизонного клуба пел здесь ежевечерне от сих до сих, не взирая на дождь и слякоть. Он, как и покойный Паша Цеверимов, тоже когда-то служил авиамехаником в давно расформированном Воронцовском авиаполку.

Скамейка, на которой пыхтел старик, пряталась в укромном углу. Когда приблизился, безголосое пение стихло.

– П-п-р-ри-в-вет, Яш-ша… Е-есть “Бел-бел-бело-омор» из Мо-о-ос-с-с-квы…

В темноте послышался облегчённый вздох и ноздри овеял сивушный перегар.

– А, сынок, здравствуй… А я думал опять эти, с полудня околачиваются тут, клянчут спички… – Вымокший связной с тревогой всмотрелся в огни горсовета. – И чего вынюхивают?.. Рэкетиры поди…

Старик отложил гармонь и вцепился шершавой пятерней в локоть.

– Камарова сто пятнадцать… Там тебя ждут. Поторопись, шторм идет с Крыма, каких не бывало…

«Улица Камарова, 115. Там теперь точка. Далековато… зато надежно, подальше от любопытных глаз… Скорее, скорее сваливай…» Что-то подсказывало ему, что здесь не стоит задерживаться.

– Атлантический ураган… Вишь, беда какая… Когда ещё распогодится-то… А-а, газетки привез…

Сунув связному свёрток с обещанной «Правдой», он сложил зонт, и, не оборачиваясь, заспешил из темноты сквера к просвету остановки 17-го автобуса.

«Только бы не отменили коммерческий рейс…»

Сумку перекинул за спину, и теперь сложенная вдвое ручка больно давила на плечо, так что приходилось ее периодически оттягивать.

«Опять тянешь лямку… Всю жизнь так. Вот ещё забота: не побить завернутые в рубашку диски-болванки».

В голове затренькала старенькая песенка, услышанная в допотопные застойные годы на телевизионном концерте для киевского партхозактива, где присутствовал сам Брежнев.

«“Спасибо вам за ваш партийный по-о-одвиг, товарищ генеральный секретарь!..” Ща получишь свою звезду героя, сам нарвался… Позагорать ему захотелось… Иди, иди на грозу, 05-й… Прощай, немытая Милена, жена агента Number Five…»

В напиравшей предштормовой темноте, шарахаясь от шквальных брызг дождя и пугливых прохожих, заныривавших в подъезды и дворы, шагал, полусогнувшись, по неосвещённому переулку к очередной цели. Прорывался сквозь струистую влажную пелену, уворачивался от клонимых ветром гибких крон, хлеставших асфальт, и наконец выскочил на липкий свет фар гудевшего вхолостую автобуса.

Потрепанный экскурсионный «ЛАЗ», забитый по утрам пляжными отдыхающими, вбирал в пропахшее октановым числом нутро смельчаков, решившихся прорываться к своим домам и коттеджам, возведенным на песчаниках Воронцовской косы у самого моря.

«А, водилы-шоферюги, вам и смерч нипочём, лишь бы наколымить. Заезжие бомбилы на нижегородских “газелях” и черниговских “сундуках” на среднюю и дальнюю ко́сы не сунутся. А то на перемычке завалит тачку на бок и унесёт в азовскую синь… Ладно, хоть обсохну».

Взмокревший от водяной пыли, он вскочил на подножку, отряхнул прилипшую листву с зонта и прошагал в полупустой салон. Плюхнулся на лоснящееся сидение, уселся поудобнее на всклокоченном дерматине и поставил сумку между ног, слегка зажав пятками. И тут только заметил, что вслед за ним по заляпанным листвой ступенькам поднялись двое дюжих аккуратно стриженных молодцов в спортивных ветровках, прошли мимо, и развалились где-то сзади.

«Не эти ли петлюровцы канючили папиросы у Яши-гармониста?.. Надену-ка я наушники…»

Он кожей почуял на себе недобрые взгляды, не упускавшие ни единого его движения. Насмешливая болтовня попутчиков-спортсменов о победе кiян над горняками только пуще насторожила:

– Це москаль спустился с гор!..

– Это громада́ «Шахтёр»!..

Автобус потихоньку заполнялся, и вскоре все сидения были заняты. Наконец, дверцы захлопнулись. Взревел от изжоги усталый мотор, и громоздкая машина натужно тронулась, уминая колесами ломаные ветки и объезжая рвущиеся к ливневым стокам бурные дождевые ручьи.

Салон полнился слухами. В полдень заработали позабытые всеми репродукторы, оповестили о приближающемся шторме. К вечеру городские пляжи будто повымерли. Набережную перегородили тяжелогружеными вагонами, их на железнодорожную колею, тянувшуюся от порта к вокзалу, выкатил на маневровом тепловозике лихой машинист, которого ветром унесло в залив… С противоположного берега Крыма прямо на Воронцовск надвигается двухметровая приливная волна.

«Всё, путешествие закончилось, начинается рейд. И чтобы не обнулить личные счета, придется попотеть. Пасут меня серьезные ребята, не “россияне” явно. Бютовцы шлюшенковские? Нет… Державна варта? Нет… Их, кажись, упразднили… Служба национальной беспеки?.. Вряд ли. На ко́су в такую погоду не каждый старожил сунется. Тем более на дальние лиманы: не ровен час, запутаешься в камышах, оступишься и затянет в чахлак. Так… А если министерство внутренних справ?.. Эти грязи не побоятся. Но выслеживать зловредных москалей не их функция… Надо поменять рисунок боя, уйти в тень, смимикрировать. Итак, position number one, мнимая: задрипанный рок-аутист притаранил наркоту от дилеров, ссыпал старику-алкоголику и понёсся к клиенту. Position number two[25], истинная: агент-рейдер из Москвы, нашпигованный патриотическим деривативом, перевёз через госграницу Украины CD– и DVD-болванки для многократного копирования на сервере с пишущим дисководом и последующей дистрибуции по запорожской и луганской глубинке, в те места, где затруднен доступ в Internet из-за отсутствия оптоволоконных кабелей или просто витой пары… Надо вжиться в первый образ, чтобы они дышали в затылок странствующему наркоману, равнодушного ко всему, кроме ро́ка в ушах. А потом выждать момент и выскочить, не доезжая точки. Надо как-то от них оторваться. Им нужен не я, им нужна подпольная CD-типография».

Он слился воедино с сидением, включил плеер, прокрутил громкость до отказа, и задвинул сумку подальше от прохода, под самое окно.

«У них иной дискурс, – вспомнил он термин, запавший в память с литинститутской лекции, – не наш. И дресс-код не местный. Остается одно – ждать и рассчитывать на себя…

Любопытно знать, догадались ли дубы в оргкомитете прописать как следует тэги на сидюшниках. Уже жаловались русины из Ужгорода, мол, запихивают CD-диск в дисковод, а там вместо содержания какие-то тарабарские значки. Да что там тэги, они даже накатку на диск с фирменным партийным лейблом не удосужились придумать, тоже мне конспираторы…»

Пустые, ненужные мысли отвлекали от страха, холодившего сердце и баламутившего сознание. Грохоча и подпрыгивая, автобус подъехал к «жэдэ»-вокзалу. Сквозь влажные стекла едва виднелись сигнальные огни последних отчаянных маршруток, прорвавшихся с косы в город.

Выгрузив нескольких пассажиров с чемоданами, водитель, невидимый в своей отгороженной плексигласом кабинке, потребовал доплаты. Пришлось вытащить кошелек, извлечь ещё десять гривен и передать вперёд.

Автобус повернул направо, и шофер прибавил скорости. За окном метались тревожные искорки – бесконечные ряды коттеджей и дач, малоэтажная курортная застройка. Где-то над головой буйствовал шквальный ветер, выдувавший ораторию в щелях между баллонами с пропаном, укрепленными на крыше.

«Они сверху как грузило, не позволяют свалиться в крен, а мы, бедолаги, в роли наживки для залихватистых удил-волн…»

«Человек пятнадцать осталось… Но меня беспековцы или кто они… трогать не будут, пока не выйду в адрес. Им нужны “явки и пароли”, как там вещал наш национальный лидер… До конечной остановки на такой скорости по ухабам минут сорок, если перемахнём через перемычку благополучно… Хитрова́н-кормилец, небось, ещё назад почешет… Во где “Формула-1”!..»

Порывы ледяного шквалистого ветра, казалось, взрезали застеклённые рамы насквозь, и прошивали ступни умиротворяющим холодом. По обезлюдевшей бетонке, поджимаемой с двух сторон сужающимися берегами, отслуживший все сроки автобус неумолимо рвался вперёд, встряхивая колесами на ухабах.

В заоконной скользко-лиловой темноте промелькнули белые будки.

«КПП “Воронцовская коса”… Взимают дань с курортников за проезд к пляжам. Наскребут гривен и пополняют ими местный бюджет, когда нечем выплачивать пособия по безработице “экологическим бригадам”. Весь Воронцiвск чистит по весне ко́су от мусора… А куда ещё податься инженерам, фрезеровщикам и токарям-универсалам? Предприятия позакрывались, в порту краны ржавеют… Таких, как Паша, царство ему небесное, здесь целый город».

Горемычный шофер не успевал и прибавил газу.

«И понеслась!.. Сэмплировать бы эту адскую дребедень и наложить на неё классическую трёхгитарную британскую рок-группу, просто так, без вокала…»

– Сядьте поровну по обе стороны!.. – донеслось из кабины. – А то завалит сейчас!..

Раздобревшая тетка перебралась на заднее сидение и шандарахнулась задом. Кумушка на соседнем ряду запричитала.

– Ой, дывiтесь, яки погнал… Злочинец…

– Не знайде нiхто нiзащо, у чому iхня користь…

В смоляной предзакатной дали печально блеснул крохотный огонёчек.

«Господи, там же областной детский противотуберкулезный санаторий! Прямо у моря, фундамент хлюпенький, завалится всё. Бедные хлопчики…»

Автобус мчался к первому пляжу средней косы. За окном мелькнули заборы последнего санатория. Он заклеил уши наушниками, каждый миг ощущая в ногах заветную сумку, и включил плеер на полную громкость.

«Death walk behind you…[26] Как там писал знаменитый поэт про Сталинград: “Вызываю вас из бессмертья, побратимы, гвардейцы, бойцы!..”[27] C Винсентом Крейном, Паулем Хаммондом, Марком Каном вместе… Чёрт, последний вроде бы ещё здравствует и даже где-то пиликает… “Годы, алкоголь, и наркотики сделали свое дело…” Будь она не ладна, эта твоя приснопамятная “История обыкновенной американской рок-группы”… Заколебало всё!..»

Доскрежетав днищем кое-как последний участок пути, где от непогоды укрывали заборы частных отелей, грозящий развалиться на ходу, неповоротливый, «ЛАЗ» выехал на самую узкую полосу косы. Здесь с двух сторон шоссе защищали набросанные в несколько рядов базальтовые глыбы, покрытые пеной соленой слизи и увитые водорослями. Каменистая перемычка, которую укрепляли из года в год, неумолимо сужалась и была уже меньше двух десятков метров.

X

С мрачной, наводящей ужас регулярностью высокие волны перемахивали через буруны и, натыкаясь на нежданное двигавшееся препятствие, гнобили его сырой смрадной пеной. Упёртый водитель, переклинивая то и дело коробку передач, за мгновение до того, как получить очередную порцию ледяного шквала, удерживал машину на холостом ходу, а потом нажимал акселератор и автобус-смертник делал новый отчаянный рывок ещё на десяток метров. Уже никто не оборачивался в зеркальце заднего обзора на съёжившихся и перепуганных пассажиров, проклинавших себя за то, что сели в самодвижущийся, пропахший бензиновой гарью ржавый стальной ящик на колесах, который вёз их в никуда…

Искрошенную перемычку поглотила взвихренные мутные волны. Шофер врубил фары и, вцепившись в баранку, продавливал колесами напиравшую со всех сторон чёрную соленую воду. На дороге, кроме них, уже никого не было. Лишь где-то впереди маячили огоньки средней косы.

Оглушительный раскат пронёсся зигзагом в густой провальной тьме – взбешенный вихрь высыпал на стекло мёрзлое не по августу крошево. Бок автобуса приподняло, и, почуяв опасность, пассажиры налегли на сидения, нависли на поручни. Накренившаяся было машина вновь рухнула колёсами на левый борт и, громыхнув металлическим седалищем, вляпалась в грунт. Беспомощные колёса сцепились с твердыней, шофер наддал газу и ЛАЗ устремился к спасительной средней косе, туда, где сгрудились дорогие отели для благородных и базы отдыха для простолюдинов…

Обернувшись на молнию, протрещавшую где-то над заливом, уловил внимательный взгляд. Опасные топтуны-попутчики, развалившиеся сзади, про него не забыли.

– С залива не смоет, а вот с моря могло бы… Пiшов I не верстаться…

– Совковый транспорт, для москалей клепали… По водi плавае… що вiтер без нiг бiжить…

«Эти не отвяжутся. Ох, влип ты, разведчик хренов. Сидел бы дома на печи с тёплой Миленой в обнимку, смотрел бы по DVD-плееру Бондиану…»

И вновь, словно неотвратимо всплывающее окошко в левом нижнем углу монитора, вспомнилась нелюбимая мать, которая давно для него умерла, хоть и доживала свой век в доме для престарелых где-то под С. В ушах зазвучал её ненавидящий крик в спину: «Не будет тебе в жизни счастья!..»

«Счастье viner’а – это горе luser’а[28]. Не нужно мне такого счастья… Это Слава твой ненаглядный, красавец писаный, родная кровь, всё для него! Вот истинный Гниенко, достойный продолжатель зэка-сифилитика дяди Юры и бабушки-дворянки Тамары Серафимовны. Выловили славу нашего рода в банановой “Канаде”, сняли с операционного стола, где сдавал донорскую почку за “обслуживание”, забросили на борт и выгрузили в родном катманду́. Мухудинова теперь в С. типографией заведует, пристроила аманта по соседству на станцию скорой помощи “старшим шофёром”. Дерьмо к дерьму липнет во всех местах…»

– Подъезжаем к «Меотиде». Кто-нибудь выходит?.. – рявкнул в салон водитель-призрак и все облегченно завздыхали.

«Случись что, этот из кабины бы выпрыгнул, а нас на корм незалiжным акулам…»

ЛАЗ, перетерев задней осью раздолбанные рытвины, вписался в поворот между двух заборов и едва не задел опасливые «Жигули», выскочившие из влажной паволоки сырого тумана.

– Гарно сгвалтовал…

– Фа́ковый водитель!..

Автобус в раскоряку объехал несколько подозрительных луж и ускорил ход.

– На рынке выходят?..

Притормозив у здания почты, машина остановилась. Из-под металлической крыши стали выскакивать пассажиры, подставляя лбы и затылки под барабанные палочки ливня. Салон стремительно пустел.

И тут его осенило.

«Успею!»

Внезапная мысль стряхнула с места. Захватив сумку, он стремительно поднялся и вслед за другими аутсайдерами выпрыгнул наружу. За спиной зашипели дверцы, автобус тронулся. Потом через полминуты притормозил, дверцы распахнулись ещё раз, но он уже спрятался в дрожащей туманной сырости. Задёргавшиеся в дверном проёме лица последних пассажиров не оставили ему выбора, и он резво зашагал по раскисшей тропинке, которая вилась параллельно шоссе.

«ЛАЗ», надрывно урча, помчался к последней остановке.

«А эти, почему не захотели мокнуть?.. Значит, им точно известно, что дойду до конечной остановки. Типография там недалеко… А чего, перекурят в панельном павильончике, дождутся ходока, и я сам приведу их в адрес. Им нужно накрыть подпольный репроцентр, только вот где, в каком коттедже… Значит, таки-засекли трафик с оголовка Воронцовской косы. Говорил я Мутнову, предупреждал: не гоняй мегабайтные файлы через Yandex напрямую с терминала в Килогорске через Полтаву в Донецк, Запорожье и Крым. Тем более из здания администрации, там локалка и так перегружена: четыре консоли и в каждой свитч на тридцать два хаба…

Нужно было в обход, через сервер в Польше… И протокол передачи данных не поменял, гад. Вот и не совпали стартовый и стоповый бит и разминулись с нужным маршрутизатором… А фамилию мою в сводке-поминальнике даже не заболду́ют, дадут простым светлым шрифтом… Так, неизвестный, найденный… Перестань, ещё не вечер!..»

Ледяной влажный ветер хаотически метался, опутывая всё вокруг колючей проволокой дождя, который безжалостно колол лицо. Беспорядочные, хлёсткие порывы гнали вперёд, и приходилось перебегать открытые пространства до самых деревьев, а потом идти пешком возле бесконечных оград, где легче было увернуться от гнущихся веток.

Слева тянулись заборы, чередовались базы отдыха, пансионаты, прибрежные виллы. Стараясь держаться поближе к сетке-рабице, которой были огорожены почти все территории, невидимый никому, он упрямо шагал рядом с обочиной обезлюдевшего шоссе. Через пару километров выложенная плитами дорога упиралась в частный сектор, и его постройки, вплотную подступавшие к старому Воронцовскому маяку, за которым начинался государственный природный заказник «Оголовок Воронцовской косы» – несколько гектаров лиманов в обрамлении камышовых зарослей.

Отшвырнув бессмысленный зонт с изломанными спицами, достал из сумки старую ветровку, обтянул ею взмокревшие голову и плечи, и ринулся навстречу неизвестности.

«Слева море, справа шоссе и переходить через него нельзя: шаг в сторону и увязну в камышовой гнили. Попробую проскочить мимо остановки, сигану в заказник и в камышах потеряюсь… Всё, закiнчена думка».

Шквалистый мокрый ветер кромсал в искрившемся мраке кроны лип и платанов, выдергивая из них увесистые ветки, с треском валившиеся под ноги. Скомканные надвигавшимся ужасом, гасли огоньки дач и коттеджей.

«А эти под козырьком иззябли небось, меня ожидаючи… Я-то разогрелся, двигаюсь хо́дко… Нет, ещё не все потеряно. Вон и монумент погибшим морякам, якоря надраенные…»

В расхристанной ветром промозглой мгле сверкнули багровые сигнальные огни: черный сумрак, фыркая неисправной выхлопной трубкой, медленно отползал от остановки. Отчаянно урчащий «ЛАЗ» набирал скорость, словно древний звездолет из далёкого будущего, решивший вырваться из зияющих тенет Железной звезды[29]… Героический шофер-невидимка уводил родной автобус подальше от оконечности косы, где приливная волна грозила смять машину-развалюху и оттащить её в камыши.

«К рынку успеет, припаркует за почтой, с торца, там крепкая кирпичная кладка. Перемычку не одолеет. До Воронцовска 23 кэмэ, а волна вот-вот накатит…»

Вымокший до нитки, убыстрил шаг, расплёскивая мутную слизь из промокших насквозь кроссовок.

«Дорога жизни… Иди, иди вперед, рейдер хренов, сейчас тебя бандеровцы отметелят!..»

Крепко держа сумку, неспешно поравнялся с остановкой, обошел её с другой стороны, глядя под ноги. Через несколько секунд за спиной зашлепали в четыре ноги.

«Вам бы сейчас сразу на захват пойти, я отбиться не смогу. Теряете инициативу. На старт!..»

Слева растянулся ряд домов, справа стелилась гривистая нива камышей. Под ногами зачавкала вязкая грязь.

«Мой единственный шанс. Заказник исходил в погожие дни, знаю каждую тропку. Добегу до автостоянки, а далее Blind Date – «Свидание вслепую». Была у них такая группа-однодневка в Штатах в 80-м… И традиция у стопроцентных янки, сводить по знакомству молодых и рьяных… “Кохаю разгильдяйскую жизнь!..” Любимая прибаутка покойного прапора Паши Цеверимова… Как он там зава́ливал с фальшивой распальцовкой в ресторан с гуцулками… “Заключительная часть программы напоминает пение покойного очень талантливого певца о́лтиса Ре́динга…” Был такой, в 26 лет упал с самолета в лагуну и окочурился, когда меня еще на свете не было, а Стиви Вандера подвели за ручку к фортепьяно… Марш!..»

Забросив ленту рукояти за голову, он стиснул драгоценную ношу ладонью и ринулся в непролазную темноту по скользкому, проминавшемуся песчанику. Задев запястьем что-то железное, принял влево, чуть выставив локоть.

«Мусорный бак… Не врезаться бы в камыши… Теперь правее, правее по кромке лужи еще пятнадцать метров, не поскользнись… Там щит забелеет, ориентир…»

– Стоять, ги́цель!..

– Геть, моска́ль!..

Ветер доносил частое дыхание преследователей, спешивших настичь его в ошмётках света, источаемого одинокой лампочкой, отчаянно раскачивавшейся на самом крайнем деревянном столбе.

«“Генерали пiщаних Кар’срив”… Помнишь, в 76-м “Инкогнито” выступало в дэка “Текстильщик”, сыграли тогда песенку из фильма. А, проклятый С., забудь про него… Здесь сонце насолонило, насолодило, навiтамiнiзувало… Здесь закони джунглiв… Сейчас тебя милицiанты-западенцы сцапают, отберут всё и сбросят в чахлак, чтоб не шлялся клятый москаль по незалежнiм лиманам!..»

Сзади едва не обожгла разлапистая пятерня, что-то грузное плюхнулось и послышалась замешанная на мове матерная брань. Он устремился к возвышавшемуся невдалеке стенду с правилами поведения в госзаказнике. Отяжелевшие ноги ощутили твердое покрытие.

«Асфальт, положили в прошлом году. Поверну сразу влево, пройду к заливу вслепую через вторую протоку, она узенькая… Гнездовья разнесло, птиц не слышно, не выдадут…

– Лесь, жинись за ним!..

– Нi, Петро, автiвка трэба! Побачай, яки вогнегасник с нiбiс… Яки вiтре!..

Его преследователи сбавили шаг. В темноте вспыхнул фонарик и угрюмый электродиодный луч щупал тёмно-зеленую гущу.

– Без рук, без нiг, по водi плавае… Москаль, дуже хитрiй звiр…

– Ну его к бiсу, Петро…

– Брысь!.. Дай, я сам!.. Не за те ми мерзли на Майданi!..

Последние слова утонули в грохочущем шуме волн: ветер сменил направление.

В кромешной ветристом солёном спрее, прижав заветную сумку к животу и вытянув правую руку вперёд, он продвигался на ощупь, скрупулёзно считая шаги, как когда-то в детстве в подвале, когда шёл к своему сараю… Приходилось то и дело прикрывать ладонью лицо, отстраняя норовившие оцарапать остролистые стебли. Окуная пятки в волнующуюся смрадную жижу, тут же решительно выдирал их из грязи, переступал на носки и делал следующий основательно подготовленный шаг.

«В такую темень не местные к заливу не сунуться. Тут и прожектор не поможет…»

И словно в отместку, сзади начали стрелять – под ноги свалился срезанный наповал толстенный зеле́нь с мохнатым набалдашником.

«А у них что за ствол?.. “Байкал ТМ”, переделанный под стрельбу патронами калибра 7,5 мм… Дуло распирает от лишних джо́улей, самодельный затвор кли́нит… Ребята в ОРЧе ещё смеялись…»

Гулкие хлопки чеканили мглу и пару раз дожали до земли, но он не останавливался и, расшвыривая поверженные камыши, вышагивал дальше на полусогнутых, впиваясь исколотыми пальцами в шершавые стебли. И когда ступни вдруг увязли в грязи по щиколотку, сердце полоснула ледяная мысль:

«Заблудился?.. Нет, лиман слева, а эта малая протока, поворот со старой егерской тропы… Не дрейфь!..»

Не сбавляя и не убыстряя ход, ничего не видя перед собой, досчитал до конца, развернул корпус вправо, промаршировал вперёд, потом влево, и ускорил ход, напрочь забыв про страх и галичан-милицiантов.

Наконец глазам открылся пейзаж, который видел только на картинах Айвазовского: сквозь пронизанный молниями окаменелый антрацитовый мрак где-то на горизонте посверкивали гребешки ещё далекого двухметрового вала, выдавливавшего испуганные волны в залив.

Внезапно над головой сверкнула огненная вспышка, прогрохотал оглушительный раскат. Он замер, задрал подбородок, и увидел, как огненная струна, дрогнув на взвившейся куда-то в преисподнюю небесной деке, метнулась сверху и оборвалась над далёкой уже автостоянкой.

Вновь хлынул ливень. В закипевшей от дождя грязи он двинулся дальше, с ожидаемой радостью разглядев огни старо-воронцовского маяка. Лицо обдало внезапным светом заходящего солнца, пробившегося сквозь коросту насупленных туч, измазанных соплями молний.

Он поднес левую руку к лицу и успел рассмотреть циферблат часов.

«Залив… Здесь ещё ничего, тихо. Но чтоб выйти на точку, нужно повернуть влево к морю. Вал накроет ко́су минут через двенадцать-пятнадцать… Это Лами Килмистер знает, как надо умирать[30], а тебе нельзя…»

Обливаемый пеной, спахтанной ветром с рябившейся приливной зяби, зашерстил кроссовками раскисший плёс и повернул к морю, которое замахивалось на него усыпляющим зёвом темно-зеленых волн.

«Ча́пай по отмели к камышам, там с лета колея от “Хаммеров” в обход лимана… Проскочишь с залива к южной стрелке и пошустришь через отмель по прибою… Ты маленький, в рост с “зелёнкой”, не сдует… Вал идёт на Воронцовск, обогнёт взморье и потом его затянет в залив».

Подвернув мокрые джинсы до колен, продёргивал кроссовками дно углубившейся протоки, через которую ветер закачивал морскую воду в лиман. Оставив отмель за спиной, свернул наискосок и в камышах в угасающих закатных лучах нащупал усталыми глазами едва угадывавшиеся в болотистой жиже две черные ленты. Теперь с каждым шагом приходилось затаскивать свинцовые ступни в глиняную хлябь и продвигаться по метру вперёд, оставляя где позади спасительный залив.

Он брёл, не сворачивая, выпятив вперёд растопыренную ладонь. Грязь плескалась по щиколотку, и сердце сжималось, едва ступни углублялись по голень. Вдруг незримое волглое стекло, мешавшее идти, рассыпалось: ветер задул в противоположную сторону и, распрямив ему позвоночник, словно парус, погнал вперёд к берегу, к рушившемуся из черноты фиолетово-малахитовому прибою.

«Азовское море приглашает… Только бы ветер не сменился, а то сгину в лимане “пропавшим без вести”. Милена погорюет сутки, а после приподнимет свои остатки, впорхнёт на каток, исполнит тулу́п и четвёртый муж тут как тут… Даром, что ли, кэмээс по фигурному…»

Тяжёлые волны зашвыривали на побуревшую косу морские водоросли, сползавшие в заиленные озёрца. Сумка нещадно колотила спину. Он присел на корточки и, пригибаясь к песку, нашпигованному ракушками, помчался, согнувшись, в противоположную сторону, к далёкой уже жилой застройке. Нужно было пробежать полтора километра по отмели до оливковой рощицы, завернуть налево, обогнуть лиман и добраться туда, где его еще ждали…

Солёные брызги несли бесчисленные песчинки, впивавшиеся в лоб и щёки, забивавшиеся в ноздри. Сощурив глаза и отплёвываясь, проковылял на всех четырех, как собака, неприятные сто метров, где лихая волна могла подхватить, проволочь по песку и гальке и сбросить в смрадное удушливое месиво. Пару раз все же пришлось кинуться на щербатый плёс. Раскинув руки, впивался пальцами в камешки, а потом, когда волна спадала, вскакивал и, отряхнув ладони, ускорялся почти в присядку, ежесекундно охлопывая сумку. Продвигался кое-как вперед еще на 15–20 метров, чтобы вновь залечь, обманывая волну, и принять очередную порцию мутного душа…

Вот показались камышовые заросли, вплотную подступавшие к морю с этой стороны косы. Он распрямился и совершил безумный рывок сквозь самый трудный участок, где взбаламученная пучина смыкалась с бездонной слизью, обнажая плес лишь на секунды, когда отливала яростная волна.

Когда впереди замаячили согбенные оливковые кроны и ноги ощутили твердь, тревожно стучавшее сердце заликовало и влило в обмякшие мышцы уже не привычную юношескую свежесть. Припустив вперёд, оставил за спиной дырявый корпус брошенного баркаса, ворвался в рощу и, касаясь кончиками пальцев шершавой коры, стал перебегать от одной оливы к другой, обнимая каждую напоследок. И едва не напоролся на врытый в землю стол для пикников. Выручила сумка, соскочившая с плеча и шлепнувшаяся на металлическую столешницу.

«Рядом мангал, не наткнуться бы…»

Рощицу уже доставал луч старо-воронцовского маяка.

Он осмелел, расправил плечи, поднял голову, и, не поддаваясь более порывам ошалевшего ветра, загарцевал через лужи по отчётливым колеям, выдавленным шинами “джипов” и “УАЗиков”. Просёлок вел его к шаткой и хлипкой береговой кромке заиленного озерца, переполненного в солнечную погоду дикими утками, журавлями и бакланами.

«Если эти здесь рыщут, подберусь слева, постучусь прямо в дверь. Должны услышать, ведь там ждут меня… Не угодить бы в чахлак возле лимана, где съезд к полю… Вперёд!.. Вперёд!.. “Гудели волны, волны, волны!.. И рухнул вечер слеп и скорбен!..” Солянка сборная, не помню чья…»

Теперь в голове на магнитофонной оси памяти начала разматываться осыпавшаяся плёнка с записями первой советской панк-группы «Братья по разуму», наштамповавшей в Новосибирске несколько магнитофонных альбомов четверть века назад и сгинувшей в годину «перестройки» и «реформ».

Ноги деревенели, он уже с трудом волочил их, превозмогая боль в затёкших икрах, и, наконец, встал и заставил себя обернуться.

«“Свиноголовые”… гоняться за мной… Вперёд…»

Вдруг ветер усилился и вывалил на косу осклизлое облако, сотканное из бесчисленных капелек морской воды, стебельков водорослей, ломанных веток и комочков взвихренного ила. За ним замаячил гребень, поклеенный из фаршированных зыбью барашков.

Паника, вонзившаяся в сердце, заставила встрепенуться. Последний путь очерчивала свалившаяся по бокам дороги осоковая нива. Прикрыв ладонью лицо и прижав мокрую сумку к бедру, понесся вперёд, едва разгибая захолодевшие колени и не выпуская из поля зрения рубиновый рефлектор маяка. Озябший и продрогший, ломаемый ветром, пропаренный насквозь тёплой илистой ванной, бережно прижимая захолодевшим локтем к груди зашлепанную ошметками заветную ношу, выложился в паническом финишном рывке.

И необъяснимое скрытое наитие вдруг подсказало ему, что преследовать его некому.

«Эх, вы, руховцы[31] неотёсанные, записавшиеся в милицiанты. Свiдомая беспека послала вас за москалем в гарный Воронцiвск, щоб заловить. А вы даже не рискнули выйти на отмель, тилкi казённый боезапас распуляли впустую. Вам бы дастарханы клепать для турок, а для ваших сестёр там всегда свободная касса… Что-то барбос не лает, небось забился в будку и скулит… Гони, лошадь, гони!..»

Уже не таясь, перемахнул через ограду-сетку и устремился к двухэтажному старинному зданию, фасад которого плавно сливался с выложенной из белого камня башней. Слева от полукруглого выступа прятался ступенчатый вход. Собрав остатки сил, стремительно убывавших, он с разгона подскочил к двери и, врезавшись всем телом, дёрнул старомодный звонок.

«Тон!.. Тон!.. По́луто́н!.. Че́тверть то́на!.. И то́н!.. Мо́-ско́-вский “Спа-рта́к!..” No reply[32]. А я всегда болел за «Торпедо»… Ещё раз, громче и посильнее… сильнее…»

Приложив ухо к проминавшемуся намокшему кожезаменителю, стал медленно сползать вниз.

Казалось, все звуки затоптал расстрельный предураганный ливень. Прибой смял бастион оливковой рощицы и вылизывал волглыми солёными языками путь для наступавшего гребня. Вдруг чуткое ухо гитариста уловило посторонний звук. Кто-то, не спеша, спускался по лестнице внутри маяка.

Он отпрянул от двери, распрямился, кое-как упираясь рукой в косяк и держа другой сумку, выгнул поясницу, расправил запавшую от напряжения грудь, восстанавливая срывающееся дыхание.

Наконец, заскрипели кованые петли, и дверь осторожно приоткрыли.

«А вдруг эти поджидают…»

Сердце отозвалось резью, будто аорту полоснули лезвием, но зубы и язык сами прозаикали слова, которые два часа назад ему шепнул на ушко бездомный старик-гармонист Яша в сквере у Воронцовского горсовета.

– Пресс-с-службу з-заказ-зывали?..

– А, явился не запылился… А мы уж думали каюк москвичу… Незнакомый бородач захлопнул дверь, запер её на засов, включил свет в прихожей и отпрянул.

– Да тебе переодеться надо… Ты что, из могилы вылез?.. Через ко́су прошел?.. Ну, ты герой…

Снаружи послышался ужасающий грохот, сопровождаемый звоном бьющегося вдребезги стекла: штормовой атлантический вал, облапив косу, влепил двойной джеп неприятельскому маяку.

«Старорусская кладка, не прошибёшь…»

Впервые за много часов почувствовав себя в безопасности, счастливо оскалился, словно стерилизованный имбецил, оторвал от живота сумку и протянул технику-смотрителю:

– Я – мос-ск-каль… Т-там… с-с-вино-но-гол-ловые… «Опять успел…»

Последняя мысль подкосила ноги, и он провалился в никуда.

XI

– Рота, подъём!.. – затверженный с армейской юности приказ сорвал пелену глухоты с ушей. – Хватит дрыхнуть, Ванёк! Ты москаль – значит солдат русской армии.

Встрепенувшись, приподнялся на скрипучей койке, откинул колючее одеяло и, протерев лопатками кирпичную кладку, уселся по-турецки. Открыв глаза, сразу зажмурился.

По заляпанной грязью оконной раме метались солнечные блики, непривычные после вчерашнего сумрака. Из распахнутой фрамуги струился ветерок. Рядом шелестели на верёвке очищенные джинсы и выстиранная рубашка. На подоконнике сушились промытые кроссовки.

– Г-г-г-д-д-е д-д-ок-ку-ку-мен-нты?..

Коренастый, жилистый, усатый мужик перетирал его бесцветными глазками, шевеля оборками бровей, и, наконец, поднёс к губам бутылку. Пахнуло сливо́вицей.

– На, отхлебни, расслабься… Твоё всё на столе лежит. А ди-ви-ди уже в работе…

«Доверять ему, не доверять, это как повезёт… И ухмылка моржовая, заёжистая…»

Пришлось промокну́ть горло фруктовой горилкой.

– Тут рядом душ, иди, помойся, потом потолкуем. И поторопись обсохнуть, к полудню выдвигаемся в город…

Скинув с себя всё, спешно стирал пропахшее по́том, тиной и илом бельё, приводил себя в порядок. Как приучился с тех давних пор, когда после марш-бросков по молдавской жаре военный билет в нагрудном кармашке хэбэ превращался в клочок липкой бумаги и, чтобы приготовиться к построению, достаточно было напялить на себя стиранное исподнее, а поверх него солдатское обмундирование, которое через несколько минут пропаривалось досуха палящими ультрафиолетовыми лучами.

«А кроссовки как новенькие. Хорошо, что на воздушной подушке, а то бы вчера не добежал… Научились ча́ны делать лучше, чем Adidas, за которыми лет двадцать пять назад народ давился почём зря в советских очередях…»

Помывшись, вытер пол и выжал тряпку в раковину. Потом подкрался к окну и окунулся в солнечный поток, источаемой небесной голубизной.

«Без утюга никак, ишь как глиссирует. А еще есть автономный электрогенератор, казённый, на солярке. Им здесь на двухкамерный рефлектор хватает и на жизнь. Зато простые смертные на Камарова маются: с элетроэнергией облом. Ко́су обслуживает слабенькая подстанция, пробки сикось-накось, по вечерам вырубаются. Видать, и сейчас обесточили до самого города. Это ж сколько моло́чки и мяса в холодильниках стухнет!.. Опять отдыхающие заскандалят, начнут требовать возврата уплаченных вперёд денег, уезжать восвояси на перекладных. Хозяева частных гостиниц снова перекроют въезд на ко́су у базы “Дельфин”, как прошлым летом. А потом свара с милицiантами, и побоище с разгоном… И в порту морозильные камеры с пиленгасом на экспорт уже потекли. Рефрежираторные перевозки в России отменены, довезут и так до Таганрога, а оттуда в Москву, обработают, чтоб запаха не было и через восемнадцать суток швырнут якобы свежую нарезку на прилавок… А, сейчас везде так… Как вверху, так и внизу. Ишь, как жарит!..»

Бросив бельё на дымящийся подоконник, сдвинул поперёк дежурки табуреты, уложил толстую доску, расстелил на неё одеяло, прогладил джинсы и рубашку, потом стремительно высохшее исподнее, побрился и через полчаса был готов к очередной вводной беседе.

«Снова придётся слушать ценные указания… Я родился под знаком Рыбы. Самый захламленный знак зодиака, мы всегда молчим, или плывем по течению к кому-нибудь в се́ти, или против течения, нерестимся и исчезаем. Я – рыба глубокого заплыва. Выплыву и на этот раз. Пусть ерепенится, на то он и морж – льдина с корж. Выслушаю инструкцию очередного начальника, и всё сделаю по-своему…»

Лёгкий на помине, зашёл техник-смотритель, без единого слова смерил его, принарядившегося, тревожными глазами. Затем приторно расплылся, похлопал по плечу, поманил в столовую и заворковал.

– Угощение скромное, Ванёк, не обессудь… Как гласит украинская пословица, “не всяка хмара з громом, а хоч з громом, то, може, не гряне, а хоч i гряне, то не по нас, а як по нас, то може, тiльки опалить, а не вб’є”. Вот, ещё со школы помню…

«Волнуешься. И настроение у тебя скверное, меня не обманешь. Видать, наслышан про Пашу Цеверимова, вот и дёргаешься, поскорее бы меня выпроводить. Вроде выпивши…»

Узрев на белоснежной скатерти вареники с трепангами, обжаренными в луке и перце напополам с баклажанами, он уже ни о чём не думал и ничего не слышал. Избоченившись на стуле, уплетал за обе щёки честно заслуженное угощение, поддакивал. Техник-смотритель подливал себе сливовицы, пустомелил ни о чём.

– …И на врубовой машине, “пока грiм гряне”, бо “як гряне, то вже не втечеш”»… За здоровье!.. Любая врубовка работает в прямой, не искривленной лаве… И я человек прямой и тебе повторю: хай живе наш рiдний батько Сталiн… Прозит!..

Моржеватый мужик впаривал анекдоты, вворачивал скороговоркой шахтёрские прибаутки, и ни с того ни с сего потянулся к стене, где болтался на честном слове засиженный болотными мухами репродуктор. Хозяин с усилием крутанул заскорузлый верньер.

Внезапно зазвучало проводное городское радио. Взбудораженный диктор, изъясняясь на обёрнутом суржиком и мовой ломаном русском, эмоционально излагал ночную хронику.

– …А где ж сховались коррумпированные депутаты во ронцiвского горсовета, где тусовался ихъ хвалёный керiвнik-москаль, бизнеса гений?.. Да они не просыхали от кремлёвской водки в своем бункере с колоннами!.. И тiлькi руководство порта решило не сдаваться и защитить громадян от стихии. Ещё не перевелись мачо в Запорiжжа!.. На центральную набережную пригнали тринадцать груженых углём вагонов. И самостiйные залiзнiчные рельсы выдержали напор атлантического вала. Теперь боязливым россиянам нечего бояться учений атлантического военного блока!.. Ни один натовский корабль не удержался бы на рейде в такую погоду!.. Ветер гнал с моря двухметровый вал со скоростью двадцать четыре метра в секунду!.. Жители доходных домов и коммерсанты наперебой жалуются, вот, дескать, не отгородили их элитное жильё от волн, спугнули богатых постояльцев. А что, может, это к лучшему? Чего их жалеть, с их перевёрнутыми “Лексусами”, выбитыми стёклами, пускай рихтуют, деньги распыляют, рабочие места создают…

Ещё немного официальной хроники. В городском штабе по ликвидации последствий урагана нам сообщили, что затоплено сорок восемь зданий, повалены десятки деревьев на всем протяжении шоссе, ведущего к государственному заказнику “Оголовок Вронцiвской ко́сы”… Жертвами стихии в самом центре возле фонтана стали двое молодых людей с ровенщины. Они пытались укрыться в музыкальном кафе, но ребят выпроводили на вулiцу как раз в тот момент, когда смерч ворвался в старый город. Ветер смял бигборд с электрощитовой рекламой, сорвал провода и юноши похватались за оголённые концы. Удары высокого напряжения оказались смертельными для обоих… По некоторым сведениям, список жертв пополняется… Слушайте следующий выпуск новостей!..

«Вот так искупался … Прощальный марш-бросок по Воронцовской косе. Зато теперь домой. Или нет?.. Чего зыркаешь, усатый морж. Знаю, сейчас подкинешь дембельскую работу… Давай, не тяни, мне всё равно деваться некуда».

Прихлебывая чай из простенькой фарфоровой чашки с отбитой ручкой, он хрумкал печенье и завистливо косился в распахнутое окно. На сотню метров вперёд расстилалась буйная осока, с качавшихся у ограды стеблей свешивались посверкивающие бусинки росы, а вдалеке, из-за кривых переломанных олив, искрила упокоенная морская гладь, куда уже поплелись с утра завзятые рыбаки – профессиональные безработные.

Развалившийся напротив техник-смотритель насупился, жевал его клыкастыми зрачками. Наконец хозяин маяка изрёк:

– Щас рванём на автовокзал.

– З-зачем? – раздражение, давно переполнявшее душу, выплеснулось неожиданно: смертельная усталость давила на плечи и мутила разум.

– Зач-чем?! – передразнил здоровенный дядька, и хитро сощурился. – Затем, что засветился ты не в меру, и едва не провалил адрес… Гнались ведь за тобой, Ванёк?!..

Пришлось утвердительно кивнуть.

– А я не удивлён. Тут у нас серьёзные деньги прокручивают, рубят всех под чистую. Слыхал, небось, во время Крымской войны при Николашке Первом город бомбардировали англичане?.. Повадились и теперь в залив заходить, в порту швартуются. В Гелическе порт обанкротили, бездельников этих перевели к нам на баланс. Воронцовский торговый порт зарплату им перечисляет… Оборудование распродали, а документацию на доки и пирс помаранчевые сдали через посредников америкосам, прямо в Кiев, в посольство ихнее, самому послу Тейлору… Сволочи!.. Теперь причалы в Гелическе будут реконструировать под стандарты захода судов НАТО. И мосты через Днепр в областном центре запроектированы намного шире, чем в официальном меморандуме. Ширина полос такая, что четыре колёсных разъедутся, а если надо, дорожное покрытие выдержит и гусеничные танки… И пандусы с прибамбасами… В общем, всё против нас! И Беспека прессует…

Техник-смотритель хмыкнул, выложил на стол знакомый MP-3-плеер, повертел его в ладонях, блеснув вмятиной на корпусе.

«Ах, вот кто забрал… А теперь всучит мне вместо эсвэу, под рельсы закапывать, пускать под откос поезда с “Абрамсами”».

Щёлкнув сенсорной клавишей, хозяин маяка раскрыл дисковод, осторожно приподнял диск с модным лейблом и показал краешек замаскированного флэш-накопителя, искусно вмонтированного внутрь.

– Держи… Хоть и раздолбанный, но сгодится… Новенький, последняя модель на целый терабайт, тыщу гиго́в вмещает. Передашь вашему главному в Москве… Здесь проектная документация на гелический порт и на мосты… Копия, конечно. Посол американский застрял в сауне с официантками, а в отеле этом у нас ключи от всех номеров, вот горничная и содрала, молодчина дiвчiна… В общем, так. Через полчаса дуем на автовокзал. Пересядешь там на автобус в Гуляй-Моль, встретишься с нужным человечком…

Потом загрёб с полки мелочь и высыпал из пятерни на стол.

– Гривен пятьдесят наберётся, на междугородний… В Канаде чеканили, незалежные…

«Хорошо, хоть кошелек не тронул, там еще столько же… А надо наскрести денег на обратный билет. И отсюда упорхнуть вовремя… Проклятье, где же я карбованцами разживусь?»

XII

К полудню заливистое августовское солнце выжгло остатки сырости. Видавший виды советский «джип» стремительно разогревался, трясся, словно чайник на колёсах, вознамерившийся вскипятить водителя и пассажира.

– Командирская… Машина битая, днище приварено не в стык, тормоза пора на прокачку… Досталась от свояка, он тут в авиационном полку инженерную службу возглавлял, механиками распоряжался. Полк расформировали… слышь?.. Не разговорчивый ты, москвич… Ладно, не бери в голову.

Техник-смотритель крутил баранку, изобретательно объезжая выросшие за ночь лужи и рытвины, ловко рулил и притоптывал ногой, давя по очереди на сцепление и тормоз. “УАЗик” с урчаньем продавливал шинами сочащиеся зеленью поваленные молодые стволы, и катил дальше.

– Тут на днях аэропорт обанкротили. В прошлом году «Боинг» еще летал в Питер, а потом отменили рейс, мол, маршрут, недоходный. Хороший авиаотряд развалили, суки… Приятель там был, из Монголии к нам перевели ещё давно, с женой потом развелся, зашибал, а теперь повесился. Из барака выселяли, вот и довели…

«О, господи. Здесь же все друг друга знают… Может, именно ты Пашу Цеверимова сдал и меня везёшь на заклание в Беспеку…»

И сердце дрогнуло от незаживающей тревоги.

Болтаясь на ухабах, «УАЗик» кое-как катился: они петляли вокруг жилой застройки, проглаживали колёсами полегшую осоку и, наконец, окольным путём вывернули на знакомые бетонные плиты, растянувшиеся на два десятка километров к городу – улицу Камарова.

Усыпленный ветками путь перегородил ствол рассеченной напополам липы. Раскидистая крона обволакивала обильной листвой покосившуюся ограду; по разные стороны шоссе слепили друг друга стеклами несколько микроавтобусов, в которых маялись от жары первые пассажиры. Шофера высовывались из кабин, громко обсуждали бурную ночь и нехотя переругивались.

Неуловимым движением крутанув захватанный обод, техник-смотритель вырулил прямо на камыши. «УАЗик» съехал с обочины… но, вопреки тягостному ожиданию, не провалился в вязкую глину. Объехав скопище буксовавших машин и рассерженных людей, клявших на чём свет нерасторопные коммунальные службы, «УАЗик» обогнул с тылу полузаросший травой серо-мраморный постамент, обложенный якорями – памятник морякам местного пароходства, погибшим во время далекой войны – и выехал на шоссе, совершенно пустое впереди. Теперь дорога была свободна.

«Для нас ещё Великая Отечественная… А для них, “поколения хиндиго”, со смартфонами и айподами, не вылезающих из соцсетей, выкладывающих снятые на веб-камеры ролики в Youtube, собирающих флэш-мобы в контакте, часами болтающих по скайпу?.. Сиди и не рыпайся, ты всё равно позавчерашний… – Он невольно загляделся на умелого водилу, и нелепая мысль рассмешила. – Уж не родня ли с тем отчаянным полуночным шофером “ЛАЗа”?..»

Хозяин маяка самодовольно ухмылялся.

– Я здесь по ночам на уток охочусь, изрулил лиманы вдоль и поперёк. Знаю все твердые места и непроходимые тоже… – и рванул регулятор громкости на панели, в которую был встроен японский радиоприемник с тюнером. – Послушаем ещё, что там впаривают народу по “Воронцовской волне”…

«Ага, местные городские радиостанции работают в FM-диапазоне, это смодулированный советский УКВ-диапазон. Как там, в 87-м на рок-фестивале в Подольске одна из групп, не “Облачный край”, другая, вроде из Магадана, бесновалась: “Мы в диапазоне УКаВэ!!!.. Вы в диапазоне КаГэБэ!!!..”».

– …количество жертв стихии растет!.. К нам на радиостанцию позвонили из районного комитета ветеранов войны и труда сообщили, что сегодня утром в сквере, у здания воронцовского горсовета, был найден мертвым Яков Арнольдович Горностаев. О, да, этот человек был… к сожалению, нужно говорить уже в прошедшем времени… был известен всему городу как “гармонист Яша”. Конечно, спiвак из него никудышный, и песни свои старик распевал нескладно, будто выкрикивал речитатив, этакий вот репер… Но, как говорится, о покойниках только хорошее, или ничего. Так вот, в нашем доблестном УВэДэ выдвинули две версии гибели пожилого человека. Одна – удар молнии, вторая – убийство. Как подтвердили нам в следственном отделе, на теле погибшего при осмотре обнаружена колотая рана в области сердца. Исчезли и личные вещи ветерана – записная книжка, очки, камертон…

Каждое слово диктора выдавливало сердце из груди, тяготило его ход, распирая изнутри нестерпимой тягучей болью.

– …Рядом с убитым обнаружена SIM-карта от мобильного телефона, все сохраненные номера – иногородние. Видимо, пенсионер пытался оказать сопротивление и в завязавшейся драке сумел выбить мобильник из рук подонка… либо нападавших было несколько… Неизвестно, был ли у погибшего мобильный телефон, а вот деньги, полторы гривны, из кармана никто не взял… Преступники не были мародерами, да и вряд ли бы покусились на жизнь безобидного старика из-за такой ничтожной добычи… В УВэДэ нам также сообщили, что утром при осмотре пути в глубь государственного заказника «Оголовок Воронцiвской ко́сы» патруль егерей обнаружил тела двух молодых мужчин, судя по всему, застигнутых врасплох молнией. Как они оказались в такой час на не хоженой заповедной территории в двух шагах от берега залива, непонятно… Одеты в гражданское, но при досмотре обнаружены удостоверения сотрудников Управления внутренних справ… Ивано-Франковска. Милиция выясняет, существует ли связь между эти загадочными смертями…

Он отрешенно откинулся на липкую спинку. Навстречу им взбил пыль колесами допотопный пассажирский «ЛиАЗ», списанный повсеместно еще в начале 70-х годов прошлого века, на котором угораздило прокатиться в детстве в навсегда оставленном им далеком С.

Техник-смотритель, словно угадав его мысль, не без гордости повернул к нему лоснящееся лицо:

– Наш ветеран, еле теплится, но пыхтит!.. Местная ритуальная служба – одна машина осталась на весь муниципалитет… Видать, жму́риков прибоем вынесло…

По левую сторону дороги за спиной разухабистого водителя проплывала заболоченная камышовая нива. В зыбучем влажном суглинке проседали едва угадывавшиеся остовы замороженных строек. Зато справа, на более твердой почве теснились дома и коттеджи. Здесь уже просыпалась жизнь, и всё больше оживлённых лиц мелькало на обочине проснувшегося шоссе.

Напротив здания «пошты» хозяин маяка притормозил. Вокруг очередного изуродованного ствола, иссеченного молнией, елозили машины, сновали отдыхающие. На рынке раскладывали прилавки, расчищали проходы и кое-где торговались.

«УАЗик» вновь затрясло на колдобинах: машина выворачивала на самую узкую часть косы. Техник-смотритель, уже не поворачивая головы, гнал машину, чтобы доставить неудобного пассажира к положенному месту в урочный час и самому не сплоховать…

Предательский холодок гнул спину, расчеканив поясницу внезапной болью. Вспомнил вдруг с замиранием сердца, как вчера вечером трясся от ужаса, замурованный в самодвижущемся четырёхколёсном металлическом склепе…

«А сейчас уморило… Так и не искупался и не позагорал по-человечески. Всё бегом, закоулками, исподтишка. Служу Отечеству, только вот какому? Которое будет… Вот и отдуваюсь один за всех якобы в роли доверенного лица, которого все подставляют, потому что самим ехать накладно… Хотя нет, Нагибалов не прячется, в Таджикистан наведывается, там у него побратимы еще по афганской кампании, в Киргизию весной наярился с Хорунжим на пару к местным казакам, до что-то там сорвалось. А остальные только балаболят, а на самом деле никому ничего не нужно. Реально работает только наш отряд – летучие мыши. Мы у полковника в чести, он убеждён, что если мировой олигархат где-то треснет, то в Крыму или на Восточной Украине, где антироссийская власть прогнила и держится на фу-фу. Сам меня обрабатывал: “Ты незаметен – в этом твое счастье! Ты незримая девятая проходная пешка, которой нет на шахматной доске. Ведь ты всегда ускользаешь!” А вездесущий куратор вторил: “Согласно готической эзотерике такая удачливость свойственна тем, кто родился под тринадцатым знаком зодиака!..” Эх ты, Егор Мутнов, былинник речистый, вялый в жизни, но смелый на бумаге, внемлешь только себе и строишь карьеру в оргкомитете ЭрЭнЭрЭнПэ по законам аппаратной войны, которую скомпилировал самолично из умных книг. Распоряжаешься чужими судьбами, манипулируешь доверчивыми людьми, откровенничая только для “своих”: “Биотехнологии и генная инженерия пока не для нас и лучше готовить непритязательных роботов из человеческого материала. И неважно, левый или правый уклон, если нужен клон…” Вот ведь, срифмовал… Только в реальной жизни аппаратные схемы бьются вдребезги: для нынешних “законы просты!..” Всё об одном и ни о чём кроме. Мастер хакер пропечатает на клавиатуре пароль на вход, пропихнётся сквозь фильтр-шлюз, снимет инфу, разнесёт спам, и нет его… Ох, какие у солнца спицы помаранчевые!»

Нахлынувшая дремота уводила в про́клятую им самим с отрочества страну несбыточной мечты: перед глазами вдруг возникло собственное омоложенное фотошопом изображение на предвыборным билборде. Перековавшийся рок-гитарист в замасленной то́карской ро́бе стоит в эффектной позе на фоне заросших полей, заплесневелых заводских цехов, разрушенных коровников, сползающих в море заброшенных пирсов и брезгливо отворачивается от бесноватых полуголых из элит-шоу. Его многозначительный взгляд устремлён в предзакатную даль, откуда сияет солнце близящейся смены власти. И намалеванный красным звучный слоган:

«А мне не по фигу!», а рядом Хорунжий с затенённым лицом подсказывает: «Голосуйте за кандидата ЭрЭнЭрЭнПэ!»

И воображение дорисовало на том же плакате заносчивого Мутнова.

«Сварогов квадрат, драккары и руны, берсерки и конунги… кинжал misericordia и навершия копей… Арийская Русь и Гиперборея… Теория аппаратной войны и наглая баба из провинции, гуляющая на стороне – всё спуталось в твоей умной голове, Мутнов. И язык хорошо подвешен, и покрасоваться любишь на ток-шоу, и, небось, искренне считаешь, что ты “избранный”, elected, то бишь, как там рвал глотку Алис Купер в 73-м в альбоме “Billions dollars babies”… Сублимируй свои релаксации, сублимируй. Дорога длинная, escape!..»[33]

Встряхиваемый на ухабах, он задремал.

«Не уберег плеера, даже сумка не помогла. Придется не снимать наушники до госграницы, изображать рок-придурка… А этот морж, хоть и свой, но не закадычный, ещё завезет куда-нибудь… Кто-то жаждет меня видеть, очень важный, нужный для Москвы… А провались она пропадом, столица узбекско-кавказской Руси! И так каждый год пара-тройка домов оседает под грунт то в пределах Садового Кольца, то на окраинах, в многоэтажных гетто, возведённых на полях орошения. Киргизы чистят дворы и подъезды, бомжи и пенсионеры копаются в мусорках, при виледжеры выгуливают собачек, а люмпены валяются до полудня с похмелья… Зато десять таджиков надрывают позвоночники, таская цемент на десятый этаж, потому что это дешевле, чем заказывать кран… Когда возводили многоэтажный комплекс “Алый парусник”, на верхнем уровне произошло возгорание, пожарных вызывать запретили, чтоб всё шито-крыто и штраф не платить, и сгорели заживо десять строителей из Белоруссии и двадцать пять беспаспортных азиатов. Штукатурщиц-славянок отправили хоронить на родину, а неопознанные тела запихали в кузов, отвезли подальше от мегаполиса, выгрузили в общую яму, наспех выкопанную эскаватором, и кое-как засыпали. Всё, как в тот проклятый октябрьский день 93-го, когда очнулся в морге боткинской больницы… Make money, москвичи, nothing only business[34]».

Его разбудили, отчаянно дёргая за плечо. Дымившийся от жары «УАЗик» замер в тенистом переулке, припаркованный у самого торца здания Горсовета. Техник-смотритель подгонял:

– Рынок рядом, за ним автовокзал…

И без церемоний вытолкнул на солнцепёк.

«Мачо в тельняшке, нашёл место для выгрузки. Будто никто не знает его раздолбанный тарантас. Сбагрил меня, а сам укатил в свой рай, прохлаждаться в каменной башне. И деньги оргкомитета, видать, распиливает, а типография, сервер – это всё для отвода глаз… А на что здесь ещё жить?»

Продавив кроссовками шаткие решётки, осторожно переступил зловонный желоб ливневой канализации, которыми были выщерблены улочки исторической части Воронцовска. Где-то наверху, на крутом берегу начинались пролетарские кварталы: советские четырехэтажки, точь-в-точь такие, в каких жил он когда-то в детстве и юности на Чернышевке, в неласковом городе С.

В суете у касс, пропихиваясь между тележками и мешками, окончательно проснулся. Окружающие смачно обсуждали вчерашнее ненастье и новые сводки местных FM-станций. Он с затаенной тревогой прислушался к приемнику. Шум, хохот, крики заглушали голос диктора.

– …Как уже сообщалось ранее, сегодня утром в государственном заказнике «Оголовок Воронцовской косы» найдены тела двух мужчин. При погибших обнаружены удостоверения сотрудников Министерства внутренних справ Ивано-Франковска. Однако в тамошнем увэдэ опровергли наличие в штате управления офицеров с такими фамилиями. Возбуждено уголовное дело, ведётся следствие… Скорее всего, гастролёры нагрянули в Воронцiвск с поддельными документами. Не мудрено, изготовление таких корочек поставлено на поток в Киеве, этим бизнесом не гнушаются промышлять известные помаранчевые персонажи. Днiпр-Славутич, как в сказке, донёс самостийных героев Майдана от Конче-Заспы до Запорiжжа…

…Сейчас опрашивается водитель автобуса «ЛАЗ» частной автокомпании. Именно он, вопреки запрету на въезд в приштормовую полосу транспортных средств с 18-и ноль-ноль с корыстной целью проследовал по маршруту № 17 на Дальнюю ко́су. Против него уже выдвинуто обвинение в незаконной предпринимательской деятельности. Ведь пассажиры злополучного рейса подвергались изрядному риску!..

…Есть две версии случившегося: смерть в результате удара молнии, либо противоправных действий неустановленных лиц. Возможно, мiлiцiанты сцепились ранее с кем-то из приезжих из числа незарегистрированных нигде “дикарей” и торопились в неурочный час на разбор. По предварительной информации, согласно показаниям шофера, именно оборотни без погон заказали рейс и докатили до конечной остановки целыми и невредимыми…

«Везет тебе, сошёл на предпоследней, никем незамеченный… А из попутчиков у “пошты” слезли одни приезжие, поди, разбери кто. Это на Дальней ко́се все друг друга знают, есть, у кого спросить. Да, и ливень помог, косой клин с неба, ты прочапал пару вёрст один, подкрался к павильончику и оттуда рванул. Кто им судья и тебе тоже, тот и рассудил. Вот и присвоила тебе небесная канцелярия два нуля, агент 005!..»

– …Увага всiм! Органы правопорядка просят откликнуться громадян, проживающих по улице Камарова, кто ехал в том злополучном автобусе…

Обессиленный и вымотанный, он рухнул на пластиковое кресло. Но в вестибюле автовокзала, душном и засыпанном трескотней и какофонией, в которую сплелись тарахтенье отправлявшихся и прибывавших автобусов, дорожные споры и перепалки, техно и рэп, рвущиеся из портативных MP3– и CD-магнитол, невозможно было отключиться.

«А, готы, эмо, молодняк бесбаше́нный. Просиживаете ночи в блогосфере, не вылезаете из “асек”, через ICQ переписываетесь, через скайп перемигиваетесь. Наш рок вам не нужен. Что началось пятьдесят лет назад, сейчас закончилось. Это мы в семидесятые сходили с ума, выпиливали деки из фанеры, запаивали на ворованные платы транзистры, ламповые усилители собирали. А в восьмидесятые с филировкой возились, чтобы на сейшн завалиться и круто потусоваться, а потом на подпольный концерт, а оттуда на кухонную сходку демократов-диссидентов… Сейчас это всё уже не нужно: Советского Союза нет. А мы, позавчерашние, ещё остались и потихоньку вымираем. Давно растаял прошлогодний снег…»

Устав от тесноты и духоты зала ожидания, он вскочил и вышел на солнце, решив дожидаться рейсовую машину на перроне. Здесь сразу затесался в толпу говорливых отдыхающих.

Конец августа был не за горами, вымотавшиеся за отпуск родители отвозили капризничающих детей домой назад в опостылевшие мегаполисы.

«Шакалить на рынках, какая здесь ещё работа, – подумалось вдруг, когда углядел вдалеке переругивающихся нищих, не обращавших ни на кого внимания и перебиравших возле мусорных баков арбузные и дынные корки. – Меняются технологии, марки машин, дензнаки и степени их защиты, а народ не меняется: где-то сверху за нас всё решают, пока служим-трудимся, выжимают, как лимон, используют и сбрасывают вниз, чтобы грызлись за чужие отбросы. А простые люди живут сегодняшним днём: рождаются, растут, женятся, производят потомство, разводятся, стареют и умирают, так ничего вокруг и не изменив».

Фыркая пневматическими ноздрями, к остановке мягко подкатил битый-перешитый отрихтованный заново «Мерседес» с табличкой «Воронцiвск – Запорiжжа».

«Вот как бывает: очнулись гансы, ринганули от Рейстага, тихой сапой захватили Киев и рвутся в Запорожье, чтобы перерезать последнюю артерию из России в Крым. То-то Хорунжий веселился, матёрый скупщик-перекупщик, дойчен солдатен…»

Вручив билет кондуктору, зашёл в салон, сел на неудобное место, у самого окна, под палящие лучи солнца, задёрнул штору. Рука потянулась к MP-3-плееру, но тут вспомнил, что аппарат разбит и напичкан шпионскими гигабайтами. Однако музыка, давно знакомая, мягкая и потому запомнившаяся, хотя и очень старая – альбом Face To Face древней культовой группы Kinks[35], помимо его воли зазвучала в памяти, мягко обволакивая сознание и успокаивая. Эта допотопная виниловая пластинка была издана в год его рождения где-то там за морями, на проклятом туманном острове, где нет православного календаря и люди вовсе не дикари, но где родилась странная грохочущая в подсознании музыка, с которой, словно с песней, прошёл по жизни.

«Ещё сутки назад все трое – и гармонист Яша, всю жизнь веривший в Советский Союз, и эти двое из Галисии, годившиеся ему во внуки, его и убившие, – были живы. А теперь жив только ты. Да, это не столичная псевдожизнь, когда по окончании школы – губительная армия или бессмысленный вуз и несколько десятилетий подряд в офисе или конторе одни и те же слова, суть которых выхолащивается с возрастом, а действительным остается лишь комплекс естественных отправлений…»

Рядом изрядно потеснила дородная тётка, не умещавшаяся на сиденье; теребила руками плетёную корзину, царапавшую на ухабах его колено. Прижатый к плексигласовой стенке, он терзал и корил себя, вспоминая былое.

«Надо, надо было тогда разместить пост под вымышленным ником или отправить анонимное сообщение в УСБ[36] о том, что в лабашихинском ОРЧе некая шалава в погонах, чтобы устранить невыгодного ей офицера-конкурента, подбрасывает ему в сейф пакетики с метадоном, ранее изъятые у наркодилеров. Ну и что? Все равно они ОРЧ разогнали и капитана этого, трудягу несчастного, с глухонемым ребенком посадили со второго раза, продавив присяжных…»

Комфортабельный автобус, собранный в эпоху противостояния двух сверхдержав, переваренный-перевинченный для Украины во славу доблестно разгромленного вермахта, миновал невзрачные халупы пролетарской окраины, и вывернул на шоссе, ведущее в Гуляй-Моль.

«Таврида… Сколько здесь всего прошло, – ностальгия овевала душу вместе с путавшимися в голове мелодиями. – А если снова пошлют?.. Сунешься ещё раз, обойдёшь все капканы?.. Эти туши из большого политсовета сюда силком не затащишь. Самого Нагибалова на госгранице завернут и отправят домой со скандалом в СМИ, он фигура тарифицированная… Ладно, с оргкомитетом как-нибудь расплюемся, деловые все, но нынче от нас зависят… От кого от нас? Наступает время таких, как мы, тех, кто без слов делает то, о чём десятилетиями трезвонили другие. Как там изгалялся над развалинами Союза президент победивших США, восхваляя величие Америки: “Основа нашего государства и общественного благосостояния – честные незаметные патриоты!” Вот ты и остался навеки внутренним американцем со времен собственноручно написанной “Истории обыкновенной американской рок-группы”. “По-американски” – так называлось когда-то в конце девятнадцатого века популярное сочинение господина Боборыкина… Гляди-ка, запомнилось со студенческой скамьи, когда засиживался на лекциях Миртёхина об антинигилистическом романе…»

Списанное на металлолом немецкое чудо набирало скорость, мягко скользило на рессорах по изъеденной рытвинами трассе, забирая жерлами окон придорожную пыль.

Убаюкиваемый ветром, он мерно задремал.

«Каждая вещь материального мира, кажущаяся нам мёртвой и безжизненной, на самом деле имеет образ, свое незримое стремление к обретению живой души, энтелехию… Значит, и автобус живой и его образ когда-нибудь вдохнут в живую душу…»

Впав в дрёму, склонил голову к пропаренной солнцем шторке, протирая щекой о стекло. И когда автобус стремительно набирал скорость на ровных участках и невидимое сердце машины начинало работать в полную силу, переклинивая где-то внутри зубчиками шестерёнок и валов, вновь проваливался в сон.

XIII

Очнулся. Затих мотор, с которым сжился и слушал вместо плеера. По сторонам мелькали утопавшие в садах нарядные хаты, а за ними маячили традиционные пятиэтажки. «Мерседес», притормаживая на поворотах, скользил по узким улочкам и аккуратно выворачивал к центру городка, затерявшегося в бесконечной запорожской степи.

Выбравшись вслед за другими пассажирами из немецкой прохлады на распалённый полуденный асфальт, ощутил неимоверное облегчение: страх, давивший последние двое суток, свалился с плеч и растаял под игривым августовским солнцем. Ведь в автобус он взошёл ещё в Воронцовске, и вот теперь погибельное взморье, где оставил за спиной трое мёртвых, которых вчера видел живыми, растаяло навсегда где-то далеко позади.

Залитая солнцем площадь, обсаженная пихтами и платанами, бурлила: неспокойные люди топтались на площадке перед старинным кирпичным зданием, вымазанным голубой краской.

«Из-за чего сыр-бор?.. И корпункты на колесах со спутниковыми антеннами. Нет, эта сказка не про нас… Видать, какой-нибудь “объект” гуляет по Тавриде, электорат окучивает перед выборами. Ладно, пока сечь бурлит, пересекусь с нужным человеком».

У самого входа в гуляймолевский райсовет задержался, покосившись на мемориальную доску с барельефом, на котором был высечен профиль знаменитого анархиста-революционера, заседавшего здесь почти сто лет назад и по недоразумению раздавшего крестьянам большевистскую землю. Осторожно приблизился к телевизионщикам, спрятался за чужими спинами и, переминаясь с ноги на ногу, прислушался к причитаниям женщины средних лет, которую обставили микрофонами и теле– и видеокамерами.

– …Я його сусiдка, яз ним виросла. Вiн – трудiвник, вiн – за народ!.. У нас вулицi вже кiлька десяткiв рокiв не ремонтувались, а вiн вже три вулицi вiдремонтував. Вiн береться за те, щоб взяти на облiк всi землi, якi за триста гривень були вiдданi в аренду на тридцять рокiв. Ще вiн проти рудникiв: ми третє мiсце в областi займаємо по ракових заворюваннях. У мене з сорокiв родичiв двадцять померли вiд раку. Вiн за всё береться, за це йому I недовiру виражають…

«Да, факт, кого-то снимают, а кого-то назначают, – смекнул он, – и кто-то не вылезает из онкологии, потому что рядом разрабатывают карьер с рентгенами. Вот и суетятся пенсионеры. Сейчас попрутся внутрь, а я за ними…»

Навострившись за годы топтания в различных массовках, определил намётанным глазом количество участников акции: не меньше сотни. Вот степенные раздобревшие украинки заспешили к заветному крыльцу – и застряли где-то в проходе: уставшая от политических стрессов кирпичная коробка, казалось, сама противилась непрошенным гостям, боясь раскрошиться от натуги.

Он невзначай затесался в самый хвост престарелой группы захвата и, зажатый со всех сторон дряблыми телами, впихнулся в душный холл. Здесь как по команде народные активисты сгрудились у входа в зал и стали скандировать расхожую украинскую фамилию. Высвободившись, он отошёл в сторону, прислонился к стене и по обрывкам разговоров, густо пересыпанных мовой, сообразил: из Киева прислали приказ – снять с должности председателя местного райсовета, а народ воспротивился:

– Окуны, окуны, мои рiдны кумы!.. – завопил заводила-ветеран, взяв за грудки мальчика в милицейской форме. Чувствуя, что пенсионеров им не удержать, стражи порядка расступились и несколько старух прорвались в актовый зал, за ними напирали другие. Уши заложило от визга, пересыпанного отборной руганью, сквозь которую сыпались отступательные команды местного милицейского чина.

«Пока всеобщее смятение, лови момент, ищи нужную комнату… Плыви вперёд, ко́кунь, родившийся под созвездием Рыбы: какая разница, через какую грязь плыть, главное поспеть к нересту!..»

Потихоньку подобрался к двери, улучив момент, протиснулся в коридор. А с улицы нёсся шум: тяжёлые машины тормозили, легковушки отчаянно сигналили. Началась суматоха.

– …Автозаки!..

– …Пустите народ!..

– …Згвалтовали Запорiжжа, кiяне-iроды!

И в ответ зычный рык разъяренного городничего:

– Здесь нет народа! Одни бомжи!..

В единую секунду все смешалось в глазах: и просветлённые лица истёртых пожилых женщин, самозабвенно певших советскую песню, и трясущийся над головами транспарант с названием местного движения «Гуляймiльська громада», и перепалка в тесноте коридора активистов разных партий, переросшая в рукоприкладство, и сумятица в зале заседаний совета, где никто никого не слушал и кричали все сразу.

Наконец, удалось прошмыгнуть в коридор и, в закутке у лестницы наткнулся на продвинутого молодого корреспондента, увлеченно объяснявшего по мобильнику ситуацию.

– …Когда собравшихся заверили, что спад производства на заводе «Сельмехмаш» составил восемьдесят четыре процента, в зале захохотали: кто-то из активистов движения завопил: «Завод уже давно стоит и не работает!.. Какое там производство!..» Но губернатор…

«Ого, его превосходительство пожаловал. А с ним и милиция. И старожилы лезли в зал через все щели».

…которого часто перебивали, старательно втолковывал труженикам села: «Що цi родовища можут дати мiсту?.. До десяти тисяч робочих мiсц на рудниках I ще бiля пару тисяч рабочих мiсц у соцiальнiй сферi». После чего волостной керiвнiк пригрозил, что отправится восвояси, если ситуация в гуляймильском доме советов и вокруг него не разрядится. А потом вдруг разоткровенничался: «Я буду звiльняти I призначати людей в першу чергу за такими якостями: професiйность, поряднiсть I вшнованiсть до держави, повага до демократii, участь у, хто називає “помаранчевiй революцii”, а я можу сказати, перетвореннi старої влади на нову…»

Он незаметно обошёл оторвавшегося журналиста и на цыпочках засеменил по лестнице наверх. В колене проснулась режущая боль, пришлось распрямить ногу.

«Репортаж для редакции, срочно в номер, и в ленту новостей online. Американцы собираются добывать здесь магнетитовые кварциты, а местные считают, что на самом деле будут разрабатывать урановую руду, поэтому и встали горой за своего председателя, который противится и не пустил в город большегрузные экскаваторы и спецтранспорт. Мало ли что кiяне-оранжисты с бодуна учудят. Бесятся с жиру на Конче-Заспе, справляют сатанинские службы в миллион-долларовых особняках, молятся на европремьершу и её европейскую рать… Комната номер двести семь, там тебя ждут. “Штирлиц идёт по коридору…” Обрыдли все! Мутнов и Хорунжий, два упитанных московских скота, походите сами по этим коридорам!..»

Второй этаж будто повымер. Кое-как доплёлся до окна и оказался перед мужским туалетом, на двери которого красовалась корявая озорная надпись: ЗАКРЫТО НА УЧЁТ. Ещё раз проверил нумерацию, не сбился ли со счёта. Нет, ошибки не было, предыдущая нечетная комната – 205-я, на двери напротив красовалась табличка: 206.

Скрипнул дверью и юркнул внутрь. Переступая через кучи тряпок и сваленный инвентарь: веники и ведра, банки с красками и кисточками, пробрался к распахнутой настежь раме, спрятался в тени и решил ждать.

«Пока они там внизу беснуются, пересижу здесь. Время назначили точно. Если не зайдут в срок, смоюсь… Денег на обратный билет как-нибудь наскребу, флэш-накопитель передам Нагибалову, с бухгалтерией рассчитаюсь, с Мутновым и Хорунжим разберусь сам, отбоярюсь, короче…»

Через полминуты вымазанная шпатлёвкой дверь приотворилась.

– Иван!..

Он осторожно вытянул шею и заприметил старика, певшего песни про окунов. Чем-то гуляймiльский активист смахивал на несчастного гармониста, которого западенцы искромсали вчера лезвиями у воронцовского горсовета.

«А, так и думал. Яшин двойник. Прямо какая-то лига стариков сколотилась».

– Ты чего здесь засел?.. Приспичило?.. Пойдем. Тебя и так все обыскались…

Пришлось проследовать в новую неизвестность.

В комнате напротив его ждали. Миловидная женщина беседовала сразу по двум мобильникам. Увидев его, стрельнула лучистыми глазами, блестевшими, словно спелые маслины, и кивнула на стул.

«Вот она, Аталия Ведренко, народная заступница. Дошел до рейхстага… – думал он, созерцая засаленные обои, поклеенные здесь еще, наверно, со времён гражданской войны и универсалов «Центральной Рады»[37]. И почти свалился на подставленный стариком-окунем стул. Невероятная усталость опутала ноги и навевала сонливость. Он напряг диафрагму, встрепенулся, распрямил спину, и, по-прежнему позёвывая, держал голову прямо. Его шатало из стороны в сторону, его внимательно прощупывали глазами, но он более не испытывал тревоги.

«Это добрые люди, вреда не причинят, расслабься… Везде, где бы ты ни был, выбор невелик: добро и зло. Даже в блогосфере два мэйнстрима: ёрничать под вымышленным ником, либо писать, что думаешь, напрямую и подставляться».

Раскидистые кроны заигрывали с ветром, тянули усыпанные листвой каштановые ветки в распахнутое окно. С пятачка перед райсоветом неслись крики, поднялся переполох, а он прикорнул у стены, уверенный в том, что самое страшное оставил позади. «В нашем деле войти всегда труднее, чем выйти… С женщиной, впрочем, всё наоборот. Ох, Милена, держит меня на коротком поводке, сама так близко – и так далеко…»

Наконец Аталия Ведренко закончила беседы и соизволила повернуться. Её крупные глаза просияли. Зарядив его радостными эмоциями, знаменитая политикесса протянула пухлую ладонь, унизанную золотыми кольцами.

– Как добрался, Ванечка?

Он приподнялся, пожал протянутую руку и, стараясь не заикаться сверх меры, ответил просто и кратко:

– Б-без проб-блем…

«Ничего не буду спрашивать, сама всё скажешь, народная заступница с бриллиантами».

– Вокунь, есть там кофе в буфете?.. Побачай, уехал ли губернатор…

– Визначти якi трэба, пошукаю в буфете. Старик ретировался, оставив их одних.

– Так ты из Москвы?..

– Из Р-р-рос-сии…

– Ну, как тебе Украина, наше Запорожье?.. – не дождавшись ответа, поинтересовалась начинавшая нравиться собеседница.

«Не траться зазря, очаровала, я уже поплыл… Но наше Запорожье пока еще не наше, – холодно и зло подумал он, вспомнив погибших в Южной Осетии, Абхазии, Приднестровье за последние двадцать лет случайных знакомых и хороших приятелей. – Земля эта вспоена кровью сотен народов, и море это восстало из болота меотийского, запахтанного табунами скифов, сарматов, растёртого стругами славян, русичей. И я здесь потому, что Азовское море – это древнее Меотийское море и будет русским всегда. А сейчас разговор о самом важном. Элитные соратники заслали меня в рейд в надежде, что с Ведренко не встречусь ни при каких обстоятельствах, и деньги с нефтянки для движения ЗЕБРУК сольют в оргкомитет ЭрЭнЭрНэПэ на распил. Нагибалов, правда, в курсе и с Тазулиным созвонился… Теперь всё висит на мне, исполняю волю тех, кто послал меня. Видать, послали меня далеко и надолго… Вернуться бы домой, премию получить, Милене вручить. Соскучился…»

И, смяв челюстями грубый ответ, готовый сорваться с губ, умильно-восхищенно уставился на важную собеседницу, внимая ей дальше.

Вскоре вернулся дядька Вокунь: вскипятил воду, расставил чашки, заварил простенькую «Моккону», разлил. Потихоньку струился бестолковый разговор. Аталия Ведренко выспрашивала о конкретном.

– Мы вставляли ваш ди-ви-ди в наши компьютеры, но он не раскрывается…

«О разнице в частоте видеокарты, проблемах установке битого софта на тайваньское железо тебя здесь просветит любой заштатный хлопец-юзер. Давай, не тяни, заводи речь о главном».

– Дис-с-сковод б-бар-р-ра-х-хлит. У-у-с-с-та-тано-ви-ви-те-те п-п-пишу-шу-щий…

«Дело не в дисководе. При старике о деньгах не скажешь, неудобно…».

– Ты так хорошо разбираешься в технике, а я ничего не понимаю… – ластилась хозяйка.

«Так и быть, сыграю в дурака. Тебе нужно наладить отношения, чтобы меня развезло, и под шумок вызнать, будет ли перечислена сумма из оффшора, в какой банк и на каких условиях… А твой помощник не кокунь, а справжнiй велетень, дуже хитрий, до всего ему дело. Никак не скоцает, уполномочен я, или просто так забросили, вызнать обстановку…»

Последовала череда наивных вопросов из области компьютерной грамоты, и, наконец, раззадорившись, он через силу произнес самую длинную в своей жизни тираду:

– Б-барахлит видеок-к-карта, з-знач-чит не та час-с-с-то-тота в г-герцах. Е-е-если Pe-Pe-ntium п-пер-первый, зна-зна-значит ма-ма-ле-ленькая о-оперативка. П-поставьте д-д-допол-пол-пол-ни-нительный в-винчестер, на-на-на-рас-сти-ти-те о-о-о-оп-опера-ративн-ную па-па-м-мять д-до одн-ного г-г-г-г-гига. Д-д-для п-п-п-ро-с-с-мотра ил-люстраций в си-си-сидюшниках н-нужны прог-прог-раммы, де-делаю-ю-щие скрин-скрин-шшш-ш-шоты…

Он замолк, сообразив, что начинает нести околесицу и от него устали. Сам осваивал комп в ОРЧе методом тыка, под матерные понукания капитана Моргуновой, когда набивал задиктованные ею протоколы задержания подростков, попавшихся на сбыте наркоты.

– Ну, я таких слов не знаю… Знаешь, Ванечка, нам сейчас очень тяжко. После демонстрации на Крещатике всю оргтехнику побили бандеровцы. И меня хотели убить самостийнiки, охотятся за мной…

«А нас, оргкомитет ЭрЭнЭрЭнПэ, то бишь, официозная столичная пресса шельмует как очередных московских нацистов, хотя, за минусом заявлений эпатажного Нагибалова, мы – умеренные националисты. Выходит, с её слов, что мы не лучше бандеровцев…»

– …Я в то время обычно на работе, а тут вдруг позвали на встречу… А через десять минут приехали эти бандиты с металлическими прутами. И ещё наварили на них пластины с одной стороны, просверлили дырки и продели веревки. А у нас в офисе были только два активиста, остальные ушли на демонстрацию… ему в трех местах проломили череп, перебили руки, а ей… перебили руки и раскроили ногу…

Он слушал, скупо откликаясь утвердительной мимикой на слова, эмоционально окрашенные красивой артикуляцией рта, безупречным гримом, верной интонацией, и изо всех сил старался не вобрать в себя очередное чужое горе.

«Каждый день одно и то же: люди бьются с обстоятельствами, возникающими против их воли, пытаются их перекроить, замедлить течение неумолимо жестокого времени и кто-то попадает под каток, а кто-то на десять минут раньше улепётывает из офиса… Быть эскейпером, прятаться от реальности в амбивалентной скорлупе престижной Рублёвки, наезжать по будням в столичный офис и окормляться в финансовых потоках “на культуру”, как комсомольский козлёнок в молоке – так легче жить, но за тебя, за твоё благополучие, кто-то должен погибать, безвестный, там, на периферии. И вот очередная значимая политическая сила, пробудившаяся где-то внизу, на волне народного гнева захлёстывает центр и здесь теряет ход, мельчает в столице: обыватели налипают на днище, дрейфуют по хаотичным волнам политического процесса, чтобы самих не утянуло на дно. А куда деваться обитателю мегаполиса в network-эпоху? В хате с краю не усидишь, не схоронишься…»

– …Они планировали провести марш ОУН-УПА[38] по Крещатику, а мы свою демонстрацию назначили. Только собрали людей, как против нас бросили тысячи милиционеров, спецназовцев… Избивали, тягали за волосы, давили, и не сумели сломать!.. Мы прорвались на Крещатик, стояли там до шести часов вечера, не пропустили “Радiму Свободу”, сорвали им митинг…. То-то братки-тягнибоковцы обозлились!..

«Никак не решается открыться, приступить к делу. Да, я просто связной, полномочий на переговоры нет, но располагаю нужной информацией, могу вникнуть в вопрос и на досуге изложить кому надо далеко от войны, пока Мутнов и Хорунжий нашептывают доносы и готовят наговор на полковника… Терпение, пускай грэнд-дама дозревает и проболтается сама…»

Он вежливо кивал, допивал кофе, перемигнулся пару раз со стариком Вокунем и словно порывался взглянуть на часы, боясь опоздать к отправке нужного автобуса, когда, наконец, услышал давно ожидаемые слова:

– Ванечка, наверно, устал, – бойкая обольстительная женщина сподобилась взглянуть на старика. – Остап, сходи вниз, погляди, как там наши девочки, отбили председателя райсовета?..

– Щас, побачу, якi закїнчена думка…

Хитро вильнув носом, Вокунь уплыл в коридор.

– Ванечка, митинг закончился, мне скоро выходить к людям… – Собеседница чарующе улыбнулась, вытащила из сумочки фотографию и протянула ему. – Знаешь, кто это?

С фото на него глядел человек, занимавший высокое положение в родной северной стране, не юродствовавший во СМИ, не рвавшийся на телеэкраны, привыкший достигать результат, а уж потом о нём заявлять. Его выступление видел однажды вживую, когда служил прикреплённым агентом в ОРЧе, и начальство послало в Академию МВД обеспечивать мероприятие.

«Если кивну, значит сдам…»

Он смял зевок, грозивший разодрать челюсть, поперхнулся и, доглатывая последние кофейные капли, безразлично уставился на местную политическую диву.

«Конечно, она надёжнее других фигур, и может вывести народ на улице и здесь в Левобережной Украине и даже в Киеве. А с этой нимфоманкой Клелией Шлюшенко у неё какой уж год война Алой и Белой розы: не сошлись взглядами на тарифную политику в газовом транзите…»

– Ванечка, нужно, очень нужно передать пакет этому человеку… И он, уже засыпавший с открытыми глазами, окончательно встряхнулся.

– А ор-орг-г-г-к-коми-митет?.. – с губ таки-сорвались слова, которые не следовало произносить.

– Туда не надо, твои друзья только всё напортят…

«Значит, сразу в дом правительства?.. – реплику, готовую сорваться с уст, беззвучно перемолол челюстями. – Но к этому пиджаку без Нагибалова не сунуться. Что ж, поставлю в известность, сообщу о пожеланиях запорожских соратников. Денежный вопрос в политике – хуже квартирного в быту. Хотят подсоединиться напрямую к финансовой трубе, чтобы маржа не оседала у посредников. Э, да, видать, ЗЕБРУК недалеко ушёл от ЭрЭнЭрЭнПэ по части внутрипартийных интриг: кому-то хочется оседлать нефтегидрант и осваивать российские вспомоществования на благо внучек и племянниц…»

Выдержав утомительную паузу, он опустошённо кивнул.

– Лад-дно, п-пере-д-д-дам.

«От кофе дрянного ненужного давление поднялось, и путь долгий, перед автобусом еще надо оправиться…» – мысли уже были не здесь, на улице, но вдруг Аталия Ведренко, стремительно поднявшись, приобняла и звонко и сочно поцеловала в губы.

– Спасибо тебе, Ванечка, за всё. Приезжай к нам, когда мы победим!..

Вернувшийся незаметно, старик Вокунь плавал рядом и хитро щурился подслеповатыми рыбьими глазками.

«Ладно, убедила… Впрочем, деньги на предвыборную кампанию вам и так перечислят: Тазулин от ЗЕБРУК не отрешится, а с ним и Нагибалов. На всякий случай, замолвлю ему словечко, а Хорунжему сболтну какую-нибудь ерунду, пусть думает, что я дурак, и опять ничего не получилось… Эх, вот такую бы встретить лет двадцать пять назад! М-да, всё-таки она меня выстроила… Ну, ты, это самое… “Парень он порядочный, у него… Милена”… Что, ещё груз?.. “Вот бутылка, вот стакан!!!.. У-у-у!..”[39] Ну, как я протащу всё это через погранцов и таможню да ещё в плацкартном?..»

Он осторожно отстранился от игривой собеседницы, перехватил из рук Вокуня билет Залiзнiцы и увесистый пакет с распечатками, запихнул поглубже в сумку и поднялся на отяжелевших ногах.

Продавив сквозь надорванную гортань невразумительные слова прощания, нелепо кивнул и утянулся в коридор. Размахивая локтями, спустился на первый этаж, пропихнулся сквозь местных политических активистов, и вывалился на улицу, так и не вызвав подозрения у милиционеров, будто не замечавших его.

«“Залитая солнцем площадь была до краев наполнена народом…”, – настырная память подсказала слова из детского мьюзикла советских времен «По следам Бременских музыкантов». – Всё предвосхищает выступление мультипликационного рок-квартета с “прогнившего Запада”. Опять ненужная ностальгия напополам с предрассудком… Скорее, скорее в тень».

Изнеможенный, он заторопился к местной автостанции. Упругую поступь сменила смешная угловатая походка: вышколенный на московских тротуарных пробках шаг ломался под тяжестью сумок, рукояти резали ладони, приходилось то и дело перехватываться.

«Это в Москве как на шарнирах скачешь, – взбадривал он себя, – с бордюра на проезжую часть и назад, обгоняешь закисших прохожих и еле шевелящиеся иномарки. Значит нам туда дорога… Ну, что, транзитом через Запорожье? Оно вроде поближе, только в нашей работе два раза через одно место не ездят, иначе попадусь в фокус прицела. Лучше сбиваться с курса. Так и быть: проскочу к госгранице в обход, через Мелитополь. Там сейчас паника, поезда тормозят, на вокзале столпотворение, может, к утру рассосется. В Запорожье простоим ещё сутки, пропаримся в вагонах. Как-нибудь доеду…»

XIV

За стёклами мелькала приевшаяся за последние трое суток пагорбистая равнина, посечённая ярами и балками – Приазовская возвышенность, отроги которой, оставшиеся уже позади, скатывались к морю. Весь рейс неудержимо клонило в сон, но соснуть на излупленном ветрами и ливнями шоссе так и не удалось.

Тряский «Икарус» напрягал стальные хрящи на тягучих подъёмах, скрипел изношенными тормозами на сумасшедших спусках, и потихоньку увозил его подальше от областного центра. Уже на подъезде к Мелитополю ноздри уловили аромат пороховой гари, краплёный бензиновыми выхлопами. Давно забытая прифронтовая духота першила горло и устилала свинцовой пылью чувствительные альвеолы.

«С Лозовой ветром несет. Там возле Новобогдановки дурная военная часть: “275-я база хранения артиллерийских боеприпасов”, вэчэ 2985 то бишь. Вот, наизусть помню все их ключевые военные объекты, Нагибалов настропалил. Только вот почему там рвутся ПРОТАБы и свистят НУРСы[40], и в кого они должны были лететь за двумя морями, это ещё вопрос… А для чего понадобилось срочно взорвать арсенал? Чтобы замести следы, ведущие к Конче-Заспе. Там у них в особняке на острове штаб группировки “народная самооборона”, оргии устраивают, черные мессы, а жрицей, говорят, сама “газовая принцесса”. Вот отчего сбились с ног тягнибоковцы и бютовцы, нынешние бандеровцы и петлюровцы: рыскают по Харьковщине, Запорожью и Луганщине в поисках любого, кто сгодился бы на роль злыдня-подрывника. Ловко придумано: задержать недотепу-москаля, подбросить в карман ржавый запал с косяком в нагрузку и сдать Беспеке. Мол, дивiтесь яки злочинцы подрывают незалежную обороноспособность и вiробнiцство бурякiв!.. И перцы прикарпатские пасли меня до самых камышей, выгадывали момент, лишь бы зафиксировать передачу из рук в руки чего угодно, что потом собирались преподнести как эсвэу с горючкой. Пока на местных базах срочно “утилизировали” списанный боекомплект, другой боезапас уже переправили в Грузию, и забрасывали им непокорный Цхинвал, наших солдат убивали… А тут ещё ураган подвернулся, теперь на шторм и смерч всё спишут… Сейчас главное не опоздать на одесский экспресс и вовремя заскочить внутрь жестяной колесоногой колбасы, громыхающей на рельсах, стать её живой бессловесной начинкой. Опять мимикрировать, менять окрас, слиться воедино с пи́плом, хрумкающим и отрыгивающим, чтобы проскочить и на этот раз…»

Не вникая в жалобы попутчиков, зажал нос платком и тупо глядел перед собой, так ни разу и не кашлянув. И когда дотерпел до конца, спрыгнул с расшатанной подножки на твердую поверхность асфальта, понял, что на целые сутки остался совсем один и не имеет права на ошибку.

Протискивался к перрону, вбирая в себя истерики благополучных женщин, детский плач, скотскую ругань, разбавленную суржиком. Застрявшие на вокзале обыватели-соотечественники щедро выплёскивали эмоции: всех раздражала перспектива провести ещё одну ночь в некомфортной малороссийской сутолоке. Вчерашние отдыхающие, съехавшиеся на море «дикарями» и оставшиеся без обратных билетов, пинались у касс и крыли друг друга и всех подряд.

Прошмыгнув мимо заветных окошечек, задел кого-то и словил вдогонку матерной брани.

«И снова язык рабов, свыкшихся с насилием по отношению к самим себе и сообщающих об этом друг другу в каждом непотребном слове…»

Взойдя в нужный вагон, пробрался к своей полке, устроился кое-как под самым потолком и в трескучем аромате говорков, о́ханий и причитаний затягивал ноздрями вечернюю прохладу, стараясь заснуть. Но когда дышать стало невмоготу, беззвучно кряхтя, слез вниз и, стараясь не задеть выступы рук и ног спавших людей, вышел в узенький коридор и прилепился к окну.

Забитый под завязку, подрагивающий плацкартный вагон одесского экспресса мерно катил к дымившемуся где-то впереди Запорожью.

«Бодрствуешь оттого, что засвербило в пятках… Каждый раз так. А челноки-куркули, которыми весь состав забит? Им ведь тоже не по нутру сервис залiзнiцы, с погранцами и таможней впридачу. А всё равно мотаются между Украиной и Россией. А чем ещё заниматься? В офисах нужны молодые, заводов у них уже нет, а у нас еще чего-то осталось…»

Поезд набирал скорость. Ничего не видя, он уткнулся сквозь стекло в непроглядную заоконную темноту, подправленную першистыми лентами дыма.

Перед глазами нарисовались лица тех, кто остался в памяти молодым, кого он, в свои сорок два, перерос навсегда. Ребята из города С., обескровленные прижимистыми жёнами, выпихнутые на обочину жизни, пополнившие сонмище спившихся безденежных неудачников, отирающиеся возле ларьков в Слободе и по улице Чернышевского или уже уложенные в могилы; полузабытые сослуживцы воинской части в Прикарпатье, из которых ни одного не встретил по окончании службы.

Почему-то вспомнилась ущербная морда писателя Струпина, доживающего свой век на зарплату изнурённой номенклатурной жены, его провинциальные клевреты с семинара прозы в Литинституте с испитыми примитивными личиками, гнилыми от сладострастных прыщей, из которых никто, провисев на госбюджете пять лет, так и не стал ни поэтом, ни писателем: лживые, ленивые, проституточные завистники и деформированные похохатывающие вырожденки без стыда и чести…

«Пассатели!..» – зло и похабно выругался он.

Мелькнули безликие тени: всё, что сохранила память об октябре 93-го, о сожжённых заживо в Доме Советов или расстрелянных вдоль окрестных заборов. Лиц этих людей уже не помнил, но проклинал их восторженную наивность, веру в то, что оставят в живых, не дадут умереть не за что. Совсем не такими казались бывшие сослуживцы из разогнанной лабашихинской ОРЧ. В них не осталось ничего советского, и он не пытался их в чем-то переубедить. Спорить было бесполезно, а объяснять – накладно для службы: в органах заи́к не жалуют, даже если это штатные агенты.

Спустя час тяжёлый состав стал притормаживать. Высунувшись в окно, разглядел в отсверке семафоров выстроившиеся в линейку скорые поезда: на запорожском вокзале были заняты даже запасные ветки. Подъездные пути к платформам запрудили вагоны, где-то спереди надрывно сипел маневровый тепловоз.

Осторожно подступился к купе проводников. Изнурённый духотой и чисткой вечно загаженных туалетов, мужчина восточной наружности, даже не взглянув на него, проворчал:

– Опат’ до утрэ будэм сто’ат …

Сзади прорезались голоса зашевелившихся попутчиков, слезавших с опостылевших полок. Послышались раздраженные реплики:

– На Лозовой взорвался склад…

– Видать, есть что скрывать…

– Говорят, в Цхинвале наших ребят этими снарядами рвали на куски…

– Да вроде потушили уже пожар, и по радио объявили…

Из плацкартных закутков вылезали сонные дебелые пассажирки, начинали приставать.

– Мужчина, объясните, что стряслось?.. Я же заплатила за билет и должна знать!..

«Молчи, пусть говорят другие, тебе светиться нельзя, – осадил он себя и отступил в тень, боясь, что не выдержит и захочет перекинуться с кем-нибудь словцом.

– Остановка на чэтыр’ часа!..

«Анонимность – главное оружие агента-рейдера. Проводник огласил информацию, понукаемый молодухой в халате… Сейчас даже бо́тов из антифа́, забивающих спамом сайт ЭрЭнЭрЭнПэ, вычисляют за полчаса: адреса регистрации, индивидуальный налоговый номер, номер страхового пенсионного свидетельства, место работы или учебы. Потом Мутнов созванивается с Хорунжим, тот высылает жлобов на разбор, а там какие-нибудь заспанные девочки…»

Наконец поезд остановился. Вслед за другими он спрыгнул с подножки на замызганную нечистотами землю, и, укрываясь в беспорядочных бликах, зашагал по шпалам к белевшему вдалеке перрону.

«Главное – не сунуть ногу в стрелочный стык… Поверим проводнику-кавказцу: пробка до утра… Видать, недозакупленный менгрелами боезапас утилизовали, взрывают последнее, в ночной прохладе дым рассасывается. Залiзнiца очухалась, восстанавливает график движения и скорые вот-вот помчатся к Харькову… А мне надо успеть и в этот раз».

Поглощенный невесёлыми мыслями, он выбрался на забитую людьми платформу и, перекинув сумку через плечо, весь подобравшись, стал настраиваться к очередному рывку.

«Ближнее интернет-кафе, скорее всего, переполнено. Но есть ещё одно, в квартале отсюда, там по ночам собираются любители компьютерных игр. Оттуда придётся возвращаться бегом, свежий ветерок будет подгонять в спину. Забыл, как охранял угольный склад у Днестра? Там хоть июль месяц, а до утра на посту без шинели не продержишься, иззябнешь. И здесь поезд одесский сыграет подлянку, уйдёт раньше и в семь сорок приползёт в Орёл, но без меня. Ну, давай, вперёд, пока не развезло, шевели огненными копытами: рысью, грунью, но прискакать надо в срок… Оторвёмся в последний раз наперегонки».

Вечно накатывающую сонливость приучился перебарывать движением. Держась слабо освещенных мест, пересёк привокзальную площадь, и зачастил вдоль проспекта по тротуару, мимо подсвеченных рекламных бигбордов. Возле одного, скособоченного вчерашним ураганом и еще не снятого, притормозил и двинулся в обход, чтобы не столкнуться с всклокоченным бомжем, который осоловело дёргался над растерзанным предвыборным плакатом. Казалось, что на траве улеглась вечная кандидатка в президенты, шаловливая экс-премьерша Клелия Шлюшенко: обтянутая доне́льзя белым полупрозрачным платьем, она будто выворачивала наизнанку зрелую женскую плоть на фоне поспевших пшеничных колосьев, торчавших от возбуждения. Полиграфический изыск венчал слоган с оборванными краями:

ВБОЛIВАТИ ЗА РIДНУ УКР

«Вона працуiт!.. – злая мысль подстегнула и погнала вперёд. Стараясь не спотыкаться на валявшихся повсюду ветках, заспешил в темноту неосвещенного переулка к заветному подвалу. – Мусор и грязь засветло так и не убрали. Теперь вот экономят электричество на “потребителях жилищно-коммунальных услуг”…»

Запыхавшись, обогнул нужный дом с тылу, сбавил ход, восстанавливая дыхание, напялил наушники и вышел прямо на огонёк подвала, у которого кучковались бойкие подростки. Не останавливаясь, по-свойски прошёл между ними и деловито спустился по ступенькам вниз. Очутившись в душном зале, разглядел в полумраке меж тускло светящихся мониторов одно свободное место.

Не говоря ни слова, кивнул отёкшему от пива «Оболонь» мальчику-администратору, отсыпал ему последние гривны, и тот указал на не занятый компьютер в дальнем углу. Теперь нужно было провести с пользой пятнадцать минут, купленные для общения с дисплеем.

«Сначала Милена, – подзуживал он себя, впившись взглядом в старенький электронный монитор, – жене весточку в первую очередь, в оргкомитет опостылевший – потом. Набью докладную, зашлю в Москву и сломя голову бегом на поезд, а то застряну здесь до следующего потопа. Ой, как долго загружается браузер… смешарики, баннеры… Здесь всегда скверный трафик, всё впритык…»

Замордованный нелицензионным обеспечением, Pentium тужился, но кое-как поспевал.

«Деньги последние истратил на пятнадцать минут доступа. А ежели б, как Мутнов, сидел без передыху в ЖэЖэ или баловался с твиттером и фэйсбуком, давно бы обанкротился. Это Милена просиживает до полуночи “в контакте”, одноклассников ищет, а дисплей у неё жидко-кристаллический, не эта дрянь, вместе покупали… Всё – пора!»

Постукивая пальцами от нетерпения, он опасливо прислушался к шуму далёкого вокзала, где загрохотали первые отправлявшиеся пассажирские составы.

Едва на мониторе высветился знакомый до каждого пиксела браузер mail.ru с лентой новостей, окошками приложений, мерцающими баннерами и прочими наворотами, он отработал клавишами Сtrl+Alt+Shift и перевел русификатор в латиницу. Набив нужный пароль, вошёл в свой почтовый ящик и лихорадочно отстучал письмо Милене:

<Солнышко зеленоглазое! Командировка заканчивается. Жди>

«Мобильным не пользовался, вывернулся и в этот раз… Как там она, одна… без меня. Говорит, что любит… Ладно, буду верить. Не верить – неинтересно. А теперь дело…»

Щепоткой пальцев настучал новое письмо – в оргкомитет Нагибалову.

<Хайре, Дар Ветер![41] >[Здравствуйте, Арсений Ксантиппыч.]

<Дарт Вейдер[42] прилетит на Ривьеру в следующий полдень> [Президент Хрющенко прибывает в Воронцовск завтра в 12.00.]

<Сатисфакции состоятся> [Ожидаются протестные акции.]

<В горсоветах съедят зебру> [Митинги у зданий местных горсоветов по всему Запорожью организует партия Ведренко ЗЕБРУК.]

<Секретный любовник выдохся> [Запасной связник убит.]

<Любимая уходит в отказ> [Резидент уклоняется от сотрудничества.]

<Столовая закрыта санэпидемстанцией> [Явка в областном центре провалена.]

<Мадам получила бельё от Кардена 4 упаковки по 100 коробок> [Клелии Шлюшенко перечислили 400 миллионов долларов из Брюсселя на избирательную кампанию.]

<Купил горилку> [Везу важную информацию.]

Он нажал на клавишу и сделал отступ.

«Надо и Мутнова предупредить, а то обидится и без премии оставит… К чёрту шифр!»

<Инвойсы вернули. В Харькове ки́пеж. Разбирайтесь сами>

…И резко отстучал подпись, словно выдохнул:

<I’ll be back. Ка-Шотшек>[43] [Скоро буду. Все вопросы дожал.] «Продавил, то бишь…»

Произведя необходимые манипуляции с клавишами и убедившись, что письмо отправлено, он, словно на иголках, досиживал последние четыре минуты, впившись глазами в экран дисплея. С щемящей тревогой предвкушал тягостное мгновение, когда на экране монитора выскочит возвратное сообщение с пост-сервера, не принявшего e-mail. На Украине такое случалось нередко: оптоволоконные кабели разворовали, новые не прокладывали, старые медные провода окислялись и пост-серверы барахлили… Но шли секунды, и возврата не было.

«Значит, улетело в оргкомитет! А у Нагибалова есть специальная программа, качающая e-mail’ы с компьютера на мобильник… Всё, за работу. Скорее, вон администратор пробудился, жуёт взглядом, будто ему позвонили и дали ориентировку».

Перевел «мышью» курсор на опцию «выход», закрыл свою почту, в меню WinWord выбрал опцию «сервис», вошёл в «свойства обозревателя», отработанной командой вычистил содержание журнала посещений за последние сутки, кликнул: «удалить всё»… После бесконечно тягостного зависания на экране монитора вновь вспыхнула белая стрелочка. «Ожил курсор, дополз до Рейхстага. Но знамя водрузит кто-то другой, с шумом, с помпой…»

Без промедления нажал «ОК» в нижнем правом углу оконца. И в этот момент на дисплее вспыхнул розовый отсчет countdown:

0.07 0.06 0.05 0.04 0.03 0.02 0.01 STOP

Мгновение – и экран монитора уже застила красная табличка, уведомлявшая, что вход в Internet Explorer заблокирован…

Стараясь двигаться как можно спокойнее, он неслышно поднялся и, не торопясь, вышел на улицу, на свежий воздух. Удалившись от мутно мерцавшей неоновой вывески на безопасное расстояние, рванул из темени на огоньки вокзала…

Взмыленный, с бешено колотящимся сердцем, продрался через вокзальную сутолоку, выскочил на нужный перрон и доковылял из последних сил к поезду «Одесса – Москва». Найдя свой вагон, вдруг обнаружил, что дверца наглухо заперта и принялся отчаянно колотить в стекло. В купе проводника отогнулась занавеска, за стеклом мелькнула угрюмая физиономия разбуженного кавказца. Послышался скрип плохо смазанных петель, посыпались с грохотом раскладные металлические ступеньки.

– Эщо одын… Ыщы тэб’а по Запорожъюрт… Лэз’ жывэ, роскэ’… Сэчас отправымс’…

Едва взобрался в тамбур, окунулся в вагонную жару, и весь взмокший стал пробираться через полутемный проход к своей полке, поезд тронулся.

XV

«Как же так – прожить столько лет, думая ежечасно: выдержишь на этот раз или нет?..»

Просыпаясь и вновь проваливаясь в забытье, он отлёживался на неудобной проходной полке, расположенной вдоль окна, и перемалывал в памяти очередной нелепый вчерашний день.

Скорый пассажирский, бодро отойдя от Запорожья, дважды за ночь застревал на подъезде к Лозовой, и лишь под утро проскочил самый задымлённый участок. К полудню состав вкатился в Харьков, но у самого вокзала встал намертво рядом с диспетчерской башней, пропуская вперёд экспрессы из Крыма.

К шестнадцати часам жара в вагонах достигла отметки +39 ºC. Измученные пассажиры задержанных поездов высыпали на платформы. Они вмиг раскупили скверную минералку местного разлива, пили её, обливаясь остатками из бутылок, чтобы выдержать адский зной в распалённых солнцем металлических камерах, не сойти с поезда и не остаться в незнакомом городе. В перегретом воздухе витал терпкий аромат разлитой по отхожим местам мочи.

Сам он прокантовался сколько мог в плацкарте, дав отдых ногам, и лишь когда в вагоне стало совсем нечем дышать, заставил себя слезть вниз.

Лоб и виски неумолимо сжимала нараставшая боль. На не слушавшихся затёкших ногах перешёл в соседний купейный вагон, присел на откидное сиденье у раздвинутого окна и, обвеваемый случайным ветром, не слезал с него вплоть до самого вечера, растирая пальцами голову, чтобы сорвать с неё невидимый обруч-удав.

В сутолоке на него недовольно косились, он всем мешал, но таки-досидел до наступления сумерек, и лишь тогда вернулся в свой плацкартный пенал, забитый исчесанными и потными человеческими телами.

К вечеру поезд тихонько тронулся и потащился к погранзаставе Казачья Лопань, то и дело тормозя. Где-то внизу, под остовом вагона проржавевшие колеса торжественно околачивали раздолбанные рельсы.

Разморённый духотой, он охлопал нагрудный карман с документами, потрогал испорченный MP-3-плеер с флэш-накопителем.

«Паспорт с новыми степенями защиты, не придерёшься, иммиграционная карточка на девяносто суток, а я лишь пятые отгрохал в незалiжном раю. Да вот еще, соседи цыбулей разжились в Харькове, у лука острый запах, сбивает нюх. “Добигають остатннi хвилини. Пiзнав Украiну, цим I пиштайся!..” Опять в эту проклятую Москву, загазованную торфяным люизитом, где все друг у друга рабы и хозяевы. И я теперь раб у Милены. А чего ты с ней живешь, если она такая непотребная? Да, не Лора Яроколова – другая… Ладно, бывало и хуже. Молчи и делай свое дело: назустрiч жiнкам и чоловiкам, дорогой украiнской громаде, пока не уложили её под гусеничные ленты натовских танков… Ехай-ехай, топай-хлопай, move it, move it[44] паровоз, а то Милена, небось, опять фригидничает с местным сантехником, которому раз накостылял, так что при мне не сунется… Скучно ей со мной. Может, вывести её в свет, сводить на какой-нибудь межпартийный сабантуй, усадить рядом с похотливой зуборезкой Мутновой-Драчук?.. Брось, Милена теперь сгодится, разве что, на жарко́е. Ешь, и никому не показывай…»

Ночной ветер из незакрытого окна овевал лицо долгожданной прохладой.

«Одет так-сяк, не с иголочки. Возвращается с отдыха полудикарь, полумоскаль. И до фени ему, что там учудят поддатые погранцы…»

Наконец, впереди замаячили сигнальные огни семафоров. Поезд резко затормозил.

«“Озеро – нiба крижина”, это из Мицкевича[45]», – подумал он, до боли в глазах всматриваясь в нависшее над станцией черное и угрюмое месиво, без звёзд и Луны, – Ой, боль с висков отхлынула, радость до неба…»

У купе проводника послышался знакомый опостылевший шум.

– Готовьте документы. Госграница.

«Идут по мою душу. В тень, в тень… Плеер снимаю и кладу на подушку, чтоб не мешал, не отвлекал и не мельтешил… Голову держу прямо, смотрю перед собой, не мигаю…»

Позёвывая, неуклюже слез с верхней полки, наощупь приземлился на кроссовки, обулся кое-как, не завязывая шнурки, вытащил из нагрудного кармана паспорт с вложенной иммиграционной карточкой, помял пальцами ребристую обложку…

– Предъявите документы.

…и среди прочих протянул юноше в салатовой униформе. Сонно-заспанный, уселся рядом с располневшей торговкой-“челночницей”.

– Откуда едете?..

Усталый, проверивший за смену десятки составов сотрудник погранслужбы оторвался от паспорта и посмотрел ничего не воспринимавшими глазами.

– С-с от-отдыха.

«Ми на правильному шляху, i це – тильки його початок…»

– Где отдыхали?.. И почему так мало?

– В Гор-рил-ловке д-д-ди-к-к-а-рём… А на-на-уик… уик…уик-энд… ур-ра-раган б-ыл, с-сков-в-вырнулся от-отдых…

Тягостная пауза зашкаливала, мутила разум… Вот так же лет семь назад топтался в Кейске, выслеживая сбытчика. Наконец застукал объект в internet-кафе, уселся за соседний монитор, коротая минуты, просматривал подмосковные онлайн-новости. И вдруг наткнулся на коротенький некролог городской газеты С., где сообщалось о скоропостижной кончине единственного на весь район члена союза композиторов России. Но ни единый мускул на лице не дрогнул: сбытчик вперил покусанные кровью зрачки, смолк на полуслове, отваживая покупателя. А через секунду забалабонил по мобильнику…

«Зато отец Ивана Петровича Сидорова, как явствует из документов, здравствует и ныне и даже получает пенсию за выслугу лет в милиции… Не выдавай себя, соберись, не паникуй!»

Смурной пограничник, помедлив ещё чуть-чуть, хлопнул штамп в иммиграционную карточку, забрал её, а ему отдал паспорт и приступил к богатырской соседке.

«Уфф. Живей на полку и не шевелись как в морге».

Он залёг. Шла минута, другая, а таможенники всё не появлялись. Внизу, под ногами сплетались шепоточки пассажиров, встревоженных предстоящей процедурой проверки: многие везли съестное, дешёвую водку и горилку. Чемоданы на колесиках и сумки, понаставленные повсюду, затрудняли продвижение по коридору.

В муторном душном воздухе, столбеневшем от испарений пота и углекислых выдохов сотен тел, запиханных в остывающий от полуденной жары вагон, он недвижимо валялся, тупо уставившись на откидную полочку – решетку для полотенец, и не размышлял, а просто по памяти, чтобы успокоить себя, пытался вспомнить хоть какой-нибудь заводной мотивчик, но не получалось. Тянулись одна за другой медленно-тоскливые минуты, в вагон никто не заходил. Вот в соседнем отделении заспорили, выдвигая подряд версии:

– И куда служивые запропастились?..

– Из-за взрывов, небось, где-то подевались… У них сотрудников раз-два и обчёлся…

– Разве проверишь за сутки столько махин? И с Лозовой лишние поезда напирают, вот, наверно, и сбились с ног…

– Да уж, не хватает ног, чтобы всех обойти, и рук, чтобы всех ободрать… Утомились, голубчики!..

– …Шайтан ых д’эри!..

Бормоча кавказские проклятья, проводник двинулся к тамбуру. Послышался скрежет поднимаемой и задвигаемой вбок лесенки. Наконец дверца в вагон захлопнулась.

«Победа, которой нет и которая не твоя. Ты просто опять проскочил… – Его распирало самодовольство, которое погасил, стиснув челюсти. – Ну, вот, теперь долго не засну, буду переживать-пережёвывать. Впрочем, впереди российская граница…»

Убаюкиваемый рельсовыми стуками, он вновь сопротивлялся нахлынувшей дремоте и вспоминал, анализировал, споря с самим собой и выделяя самое важное из того, что увидал здесь на этот раз.

«Если понадобится собрать массовку, чтоб выплеснулись люди за развал коммуналки, прогнившие канализационные стоки, отсутствие горячей воды, то пригодится ведренковский молодняк. Теперь флэш-мобом через трубки достанут каждого… К нам как-то в ОРЧ приезжал старший уполномоченный главного следственного управления при прокуратуре, инструктаж проводил, как-де спамеров выявлять и рассылку их через программы-антироботы стопорить, чтобы эсэмэски о месте протестного сбора застревали в прокси-серверах, или как их там. О, чёрт, опять у нас. Да всех давным-давно разогнали, и тебя выкинули первым без трудовой книжки. Вот и перебиваешься случайными заработками по “брежневским” местам…

…Это рядом, по соседству, в Запорожье шестьдесят лет назад тёртый начальник политуправления распущенной армии переквалифицировался в секретаря обкома партии и ленинским курсом сиганул в Москву. Там всех обвёл вокруг пальца, пораскидал, и занял кресло генсека, тогдашний российский престол… А из тебя карьерист скверный, а хакер ещё хуже. Да и вообще ты не получился: не стал таким как все, не гонялся за деньгами, читал запоем книжки, превозносил идеальное, отвергал реальное. Мрачно брёл по жизненному пути боец за правду, искал, искал долбанный идеал, набившую оскомину Лору Яроколову, и, простите за дешёвый каламбур, обрёл – не её, так другую, в виде обшарпанной москвички Милены Облезловой…

Может, вера в выдуманный идеал спасает?.. В ОРЧе ребята бились за правое дело: крушили наркотрафик, не давали житья скотам. За это их и посадили по сфабрикованному обвинению. ОРЧ распустили, а тебя даже к следственным мероприятиям не привлекли, взяли только письменные показания, мол, прикреплённый агент, мало ли вас тут ошивается вокруг РУБОПов, клянчит деньги не за что… Огласили приговор и вышвырнули на улицу, как в незабвенной “Истории обыкновенной американской рок-группы”, без единого цента, и некуда податься заике, из разряда неполноценных, социально ущемлённых. Поманила ручкой Моргунова, но Милена уже приютила и после каждого звонка начальницы устраивала сцену ревности…

Так каким боком мне приходится оргкомитет ЭрЭнЭрЭнПэ?.. Да так, подвернулась работа по “профессии”…

“Оргкомитет – прикрытие для мотиватора”, – так однажды разоткровенничался болтливый не в меру куратор. Мутнов не зря носится с командировками в ближнее зарубежье, клянчит финансирование очередного проекта под предлогом налаживания связей с соотечественниками. И с каждого перечисления снимает откат с блатной нефтянки, ездит в килогорскую администрацию, делится с искушённым кумом. С этого оргкомитета аппарат-технолог поимел внедорожник, новую квартиру в кредит, который уже выплатил, да ещё сына устроил в престижный вуз на коммерческий факультет, тоже не дёшево…

А Хорунжему чего надо? У него куча баб, но хочется из модельных агентств, а те подороже обходятся. И в Думу не мешало бы пролезть, пофорсить: сначала помощником, а там, глядишь, заваппаратом у председателя комитета по геополитике… У Нагибалова свои игры, на верхнем этаже: власть, международная известность, пресс-брифинги, столкновения амбиций и самолюбий, незримая война, где русский геополитик прозорлив и всегда побеждает мировую закулису, хотя бы интеллектуально… А пока что над ним висит надоевший Горозин, тоже чей-то сынок, ерепенится в Брюсселе и хочет взять НАТО на испуг. Тазулина, кстати, раздражает, полковника злит…

Зато ты хорош, ничего не скажешь: влачишь жизнь, в которой сам себя выдумал, агент 05-й… Неужели ничего не изменить? И вот так мотаться всю оставшуюся жизнь?.. Вроде да. Но за одним минусом: сегодня этой недружной братии ты нужен до зарезу. Ежели в Запорожье какой-нибудь винтик из механизма выскочит и ЗЕБРУК провалит протестные акции, они в златоглавой посыплются с треском, Тогда кураторы с Лубянки соберут новый синклит, а этих – на фиг…

Ладно, отсыпайся. Скоро, Белгород, тоже граница, но уже наша. Кто-нибудь разбудит…»

XVI

В день прибытия на Курском вокзале его никто не встречал, как и было условлено: незачем светиться после стольких передряг.

Выйдя из вагона, он уселся на ближайшую лавку, перевязал шнурки на кроссовках и осторожно оглянулся по сторонам.

«Чисто. Ни своих, ни чужих. А мобильник дома спрятал, под стиральной машиной, Милена пылесосила и наконец нашла… Небось, разрядился уже, потому и не кусают!»

Помассировав кулаками затёкшую измятую спину, он осторожно поднялся и стал пробираться к подземному входу в метро. Рядом проплывали вереницы тележек с тюками, вздрагивали и поскрипывали чемоданы на колесиках. Рюкзаки, порой, скрывавшие головы своих хозяев, будто качались в воздухе, забивая собой подземные поры изрезанного коммуникациями путейского подземелья.

«Кому звонить?» – этот вопрос обескуражил. Он мог, конечно, немедленно сообщить о благополучном возвращении в оргкомитет, и даже обязан был доложиться Хорунжему, который дал деньги на поездку, или хотя бы сообщить Мутнову о фиаско с инвойсами, подтвердить словесно благополучно дошедшее письмо. Но, помешкав у таксофона, набрал номер полковника.

– Слушаю… – глухой низкий голос отозвался, как эхо необъявленной Третьей мировой, которую они проиграли вместе, но он в звании младшего сержанта ПрикВо, а Нагибалов – полковника ПрибВО[46].

– С-сид-доров…

– Откуда ты, Ваня?.. Ты в Москве?

– Д-д-до-к-к-л-лады-ды-ва-ва-ю из-из м-метро…

– Понял. Жду через час на прежнем месте.

Ноги, затёкшие после суточных валяний на плацкартной полке, слушались плохо, но все равно в подземку вбежал вовремя и пыльный гулкий поезд помчал его на другой край Москвы.

«Главное не прогадать и не опоздать… Готовиться к разговору? Нет, просто отдать всё, что привез, молчать и слушать, что скажут… И здесь надо успеть: там от метро троллейбусы через двадцать минут. Нагибалов не ждёт».

Оставались полминуты до условленного времени, когда он, вываренный в душной влажной жаре, выпрыгнул из дёрганного троллейбуса и заспешил к беседкам в сквере у новостроек.

Где-то сверху солнце кромсало торфяной дым, жарило на вертелах лучей подмасленный газовой копотью пепел, и посыпа́ло им спальные районы бесконечного мегаполиса. Лёгкие потихоньку загружались горелой пылью, слипавшейся в ноздрях и затруднявшей дыхание.

Грузный Нагибалов взметнул руку в римском приветствии и наградил братским рукопожатием.

– Ну, как добрался?.. Проскочил без проблем?

Утвердительно мотнул головой, стараясь попусту: экономил силы, чтобы произнести самые важные слова.

– Тут по ОРТ репортаж толкнули про шторм в Крыму и Приазовье… Жуткие подробности…

– У-у-у-ураган с Ат-ат-лан-ти-ти-ки…

– Наслышан. Но ты вроде живой. А на Кубани с Должанской косы снесло в море палатки с недотёпами… Вот молодежь отрывалистая!.. Тащатся бог знает куда с гламурной Рублёвки, наклюкаются “Клинского”, захрапят в песке, а просыпаются в море и глотают вместо пива… Сейчас тела на сейнерах вылавливают… Как сам-то?..

– Ос-с-тав-вил т-три т-т-труп-па … Д-два у-у-упак-к-ков-овца в Воро-рон-рон-цо-цо-вске н-на к-ко́се, м-м-молни-ни-ей их…

– Опасный ты человек, Ванёк…

– И е-еще н-н-наш сорат-тник… Он-ни е-е-го пыр-р-р-н-н-ули…

– Хороший хоть мужик?..

Гортань застыла от перенапряжения, уже не было сил поддакивать.

– Да, жаль, что так вышло…

«Что тут рассусоливать… Всё уже в прошедшем времени. Старик Яша был. И Паша Цеверимов тоже был. А мы с тобой есть…»

– Да, кстати, получили мы твоё сообщение, вовремя. Запускаем по двум телеканалам и в internet материалы в поддержку соотечественников. В Киеве и Полтаве ЗЕБРУК допустили к выборам наравне с бютовцами, набираем очки. И даже отыграли процентные пункты у Шлюшенко, так что её недобитки с Майдана взбесились… Пакет, я так полагаю, от Ведренко? А это… первому?.. Ну, ну, расслабься, я сам передам…

Нагибалов покрутил ус, верный признак удачи и отличного настроения.

– Да, не зря порекомендовал тебя на это направление. Самое важное: Левобережная Украина. Искони наша!.. А теперь, слышь, самостийники в Донбассе посыпались, Запорожье трясет, на Луганщине всё горит… Ты вообще молодец. Какой раз ездишь в самый огонь, и до сих пор не раскололи!..

«Каштаны при обжарке не лопаются…»

Полковник-геополитик надулся, разглядывая со всех сторон битый плеер, потом откинул ногтём крышечку дисковода. Флэш-накопитель, едва умещавший гигабайтные графические файлы с кластерной релевантной базой данных в последней версии Access, человеку, живущему в вечном советском позавчера, был в диковинку…

Наконец Нагибалов тряхнул песнярскими усами.

– Лады. Завтра в это же время подваливай на «Охотный ряд» в середину зала…

«“Дан приказ ему… на завтра”… А премиальные?.. А, Мутнова-Хорунжего потрясем. Если что, Нагибалову из-за меня перечить не станут. Поторгуюсь чуто́к, пусть отстёгивают за компромат. А купюры отдам Милене, чтоб на этот раз из моих за квартиру платила…»

Пожав еще раз руку на прощанье, лидер движения повернулся и, приосанившись, почти строевым шагом стал выдвигаться к месту новой дислокации.

«Заспешил наверх, бравый военный, на самый верх, куда кроме него из большого политсовета никого не пускают. Триумф воли! Сдаём помаранчевых, международное сообщество пусть не вякает!.. А я для него так, “наш человек”, шныряющий по ближнему зарубежью, где власть провисает: нырнул, выплыл, притаранил и нфу, годную для политических игрищ. Горяче́е-то всего сейчас на Украине… Внедрённые хотенты из оргкомитета озадачили невыполнимой целью, а я возьми да вернись. Сколько можно всё это терпеть?.. Ладно, не парься, Нагибалов в курсе, как-нибудь разрулит ситуацию, зачистит аппарат… Забудь обо всём!»

Он поволочил очугуне́вшие ноги к остановке. Надо было возвращаться к жене, домой.

«Теперь у тебя есть дом…»

Как не силился, сентиментальный дым начал разъедать глаза и пришлось смахнуть слезу, навернувшуюся на ресницы.

«Вечно тяну лямку, а вокруг башляют, изнашиваются, разваливаются на части как ломаные тачки возле автосервисов или перезрелые бизнес-воман, не годящиеся для офисов. А потом всех уценивают, выбрасывают на вторичный рынок или сдают на мясокладобойню…»

Навалившаяся на плечи чудовищная усталость стопорила шаг, гнула к земле, так, что хотелось прилечь на газон и растянуться на мягкой травке и проваляться так пару часов. Но он безжалостно переставлял застывшие от перенапряжения ноги и шёл вперёд под вспоминаемые тяжёлые гитарные рифы из альбома The Last Temptation[47]великого Алиса Купера, выпущенного в пику всем музыкальным новациям в расхлябанном 94-м году… Наконец, пошатываясь от переутомления, впихнулся в вестибюль метро и влился в извечный людской поток.

На переполненных лестницах эскалаторов его встречали и провожали равнодушные лица, приближавшиеся и удалявшиеся. Тревожные мысли не отпускали:

«А, ладно, Бог с ним, с оргкомитетом, буду я ещё отчитываться за лишние автобусные билеты… Перерасход пускай спишут на форс-мажор. Про ураган наверняка слышали по “Главрадио”. Да и денег у них невпроворот, стригут партмаксимум с чужих зарплат. Член оргкомитета, общественного политсовета?.. Избрали?.. Доволен?.. Показали по REN-TV?.. Тогда гони двадцать процентов с зарплаты в партийную кассу!..

Но со мной аппарат-технолог осторожничает, и не рыпается. Я год назад вывел его на частного детектива, и тот выслеживал дражайшую половину, стоматологиню великую, на предмет супружеской неверности. Месячный партмаскимум оргкомитета на эти цели мне самолично выдал Мутнов, я деньги израсходовал и честно отчитался с квитанциями и чеками. И теперь куратор ластится, чтобы не проболтался, а развестись ему слабо́, повязали со всех плетней. Несвобода до гробовой доски, которую отломают из экономии от скрипучего супружеского ложа… Узнает об этих растратах Нагибалов и не видать Мутнову депутатского кресла. И Хорунжему достанется на орехи в областном атаманстве: там помоложе есть, подпирают плечами, тоже хотят».

Замедлив ход, он остановился у запыленного таксофона.

«На таксофонной карточке МГТС времени на полминуты. Не зря берёг».

Вставив пластик стрелой вверх, набрал заветный номер.

– Слушаю.

«Звонкая, как колокольчик».

– Э-то-то я… Я в м-м-метро…

«“…Я в полиции…” Тоже мне, “радистка Кэт”», – обозлился он не на себя, а на свою усталость, из-за которой с языка срывались несусветные глупости.

– Что, всех там отутюжил?! Ну, приезжай…

Он проехал несколько станций, и выбрался из подземки на свежий воздух. И, как прежде в чужой, прожитой другим юности, когда возвращался с репетиций в общежитие неподалёку, побрёл под эстакаду, мимо многоэтажных офисных коробок, тянувшихся от одной магистрали федерального назначения к другой.

Место было неприятное, сдавленное с двух сторон железнодорожной колеей и бесконечными гаражами. Из-за металлического забора пованивало псиной и доносился оглушительный лай – здесь устроили приют для брошенных собак.

Опасливо озираясь на шум моторов, определял на слух марки промахивавших рядом машин, их подвеску и комплектацию, расхристанную или поджатую гайковёртом. На самом опасном участке пластовался, перебегая с обочины на обочину, чтобы не угодить под лихие колёса ночных лихачей.

Наконец вышел на газон и угодил в световой коктейль, смикшированный из бликов рекламных щитов, мерцания уличных фонарей и подрагивающих угольков фар. Заковылял по тротуару мимо запертых супермаркетов. Мимо пыхтели автофургоны, сновали легковушки и неслись в своё небесное пристанище взбесившиеся байкеры. А он неудержимо проваливался в страну взлелеянных несбыточных грёз, ещё надеясь сохранить себя в Интернет-мире, управляемом неусыпными соглядатаями сквозь выделенные шлюзы пост– и прокси-серверов, и уже не чая уцелеть в нём, потому что дожитие здесь было гарантировано лишь тем, кто научился молчать.

29 августа 2009 г. – 23 мая 2012 г.; обработка текста – декабрь 2016 г.

Произведения 2010-х годов

Рассказы

Дама с эстампом

«Шоу “писатель из Москвы” набирает обороты…»

Отжав всхрапнувшую дверцу, он сошёл на просевшую платформу и вслед за навьюченными пассажирами спустился по дощатому трапу, прогибаясь под тяжестью рюкзака. Перекидывая из руки в руку сумку, захрустел по ноздреватому насту навстречу заснеженным хрущобам.

«Доковыляю под гнетом собственных сочинений, хребет бы не лопнул… Презентацию им подавай с ро́ком, чтоб шу́теров отодрать от стрелялок и навороченного софта. А поди не придут тинэйджеры, тогда книгохранилище из нежилого фонда – вон, и откроют ресторан с сауной…

Странно, в Год культуры первыми посыпались библиотеки… Хотя, чему удивляться? Пронесли бы здесь олимпийский огонь, хватило б субвенций и на реагент для тротуаров и на ремонт с утеплителем…»

Кованые подошвы зацокали по истоптанному ледяному желобу. Не хотелось идти туда, где поутру раздражённые женщины волокли со ступенек в холл натасканные с окрестных домов никому не нужные книги, укладывали их в стопки, завязывали, забирались по стремянкам под самый потолок и, осваивая такелажное ремесло, подтягивали верёвками вверх, чтобы распихнуть по стеллажам.

«Выступить-то я выступлю, потом отчалю, и оставлю любезных дам наедине с новым штатным расписанием, чтоб дожирали друг друга за полставки. Это на Украине незалежной бюджетники вывернулись: подверстали читальни к “коммунальным заведениям”, уравняли с отхожими местами, вроде тоже нужны…»

Вняв настойчивым приглашениям, он спозаранку ринулся на вокзал в центре столицы и поспел на утреннюю электричку, докатившую его в соседний дотационный субъект. На узловой станции взобрался в заплёванный тамбур и дизель-самовар, вычерчивая дымную роспись над верхушками сосен, поволок допотопный вагон в моногород, умиравший посреди дремотной хвои.

В былые времена здесь затеяли стройку топливно-энергетического объекта. Рядом вырос посёлок, куда съехались те, кого не подпускали ближе ста первого километра к образцовому коммунистическому городу. Так и продремали блаженный застой, перекантовались в пору перестройки, го́ря не зная. Теперь напасти сыпались на горожан со всех сторон.

Труженики киловаттного фронта не обременяли себя борьбой за существование. Ветер буден засасывал их в воронки незримого мусоросборника, где смешались и материальные остатки и нематериальные мечты, которые, как известно, сбываются, если в них безудержно верить. Энергетический объект давно сдали итальянцам, а те плеванто-на-законо: платили скудные налоги не в бюджет области, а в ненасытную пасть федерального мегаполиса, падкого до евроутех. Соседнее с ТЭЦ керамическое производство обанкротили, растаскав остатки основных фондов и превратив процветавший завод в нагромождения бурых кирпичей.

Отгремели бои за переоценку дебиторской задолженности, некорректно сосчитанной в проклятые девяностые. Руины пялились оконными проёмами на депрессирующих аборигенов. Но библиотека жила. Отгрохав очередные выборы, депутаты-нувориши забредали в стандартную двухэтажную коробку, чего только не пыжились сюда впихнуть… и каждый раз пасовали перед сплоченной стенкой электората: скучавших без работы по профессии инженеров-теплоэнергетиков, расчётчиц-эмгэушниц, рукастых мастеров керамического обжига. По вечерам собирались на чаепития, перечитывали Чейза, декламировали друг другу посконные вирши.

«Очередная творческая встреча с прогоном видеозаписей древних рок-групп… Весьма пикантно для замухоморенной публики, окосевшей от “деревенщиков” с их причитаниями про босоногое детство и счастливую совхозную юность… А кризис среднего возраста? Чем ублажить увядшую перестроечную тусовку? У этих сотворение мира началось с кондового хита бездарных “Manowar” – The God’s made heavy metal[48]. Взбороновали, понимаешь, на рок-посевах “Би-Би-Си”, вот и зацвёл сорняк в скрижалях профильных мозговых полушарий… А чтоб не заскучали не те, не эти, придется напоследок огласить список нобелеатов из конфликтующих писательских союзов, либеральных и почвенных, а потом раздавать экземпляры, малевать параф… Клянчат автографы “Лене”, “Кате”, “Маше”… А фамилии не называют, будто и не нужна именная дарственная надпись… А чего тогда нужно?.. Я была на короткой ноге с самим?.. Тоже вряд ли, таких как ты много… Чтоб занимались ими, вот чего нужно! Никто из них уже не станет ни актрисой, ни певицей, но снедает каждую затаённая животная злоба: “И я могла бы, если б захотела…” А рядом храпит тот, которого захотела сама и который благополучно надрывается-спивается, работая на неё, якобы, обеспечивая семью… И так испокон веков, только кареты, аманты и теноры сменились джипами, бой-френдами и поп-звёздами. Милые дамы по тивишным токшоу-лекалам выкраивают модельный ряд образцов-манекенов от мачо на “Лексусе” до заезжего литератора. Ты из Москвы, значит при деньгах… А сам им подыгрываешь, нарядился в костюм, повязал модный итальянский галстук и будешь крутить DVD-диски с рок-креативом, рассусоливая в паузах о бедах земли русской и гипнотизируя публику, чтобы окосела под рифы хэндриксов и клэптонов и ты под шумок всучил бы каждому свой тарифицированный книжным надзором опус…

Тот прежний, живущий книгой и для книги, читатель сгинул, провалился в Wi-Fi-пространство, листает айподы и айфоны, лазает по торрентам, скачивает, что попало. Теперешним, иным, книги вовсе не нужны, разве что некоторым тяжелит ладони Новый завет… или пальцы трут чётки. Сопереживать чей-то нравственный поиск нет времени. Художку нынче сгребают с прилавков и валят на уценку. Так дожимали когда-то паровозы. А теперь держат под парами в депо как стратегический запас. Случись что, древние машины выручат, им потребны только уголь и вода. А книгам в обложке и переплёте нужны читатели, не меньше чем авторам этих книг…»

Перед глазами возникли увешанные сумками сограждане, отчаянно скользившие по оледеневшему настилу с раскуроченного бетонного остова. Ремонт затеяли перед выборами, чтобы просушить подмоченный годовой баланс. Новоизбранный горсовет разбазаривание пресёк, и вместо покупки лестничных маршей перевёл все средства в зарплатный фонд мэрии. Теперь там отрывались по полной. Не отвечая на гневные письма горожан, копавшихся в мусоре, не поднимая трубки беспрерывно трезвонивших телефонов, «советники», «консультанты» и «эксперты» с утра до вечера забивали «козла», резались в преферанс, накалывали друг друга в покер и не просыхали. Осиротелая платформа потихоньку разваливалась, с бетонных опор отколупывались цементные шматки. Порубленная отбойниками на три островка, с которых ловкачи запрыгивали в тамбур и подсаживали подруг, истасканная ветрами, дождями и тысячами ног, осталась она одна – последняя пристань, связывавшая моножителей с постиндустриальной жизнью…

Он шагал вперевалку, бережно укладывая подошвы ботинок в ледяные скаты чужих оттепельных следов. Себе покоя не давал, просчитывал потенциальную аудиторию.

«Ежели донесу груз и не свалюсь, получите творческую встречу, проставите галочку. Три пачки с тиража не шутка. И боль в позвоночнике на целую неделю, когда шатает с утра до вечера в офисе. В литературе нынче побеждают жлобы, выносливые, способные донести книги до читателей, то бишь, тех, кто ещё хоть что-то читает, кого в Москве уже не сыщешь: полметро с планшетами, спят на ходу. Это мой личный фирменный фитнес с заплечным мешком – тест на выносливость для бывшего советского рок-гитариста (экс-“Имярек”), которого угораздило дожить до эпохи модернизации и реформы Жэ[и]Кэ[о]Ха[а].

Дошёл, понимаешь, до библиотечного рейхстага, где всё обвалилось после коммунального штурма, донёс колонки, пачки треклятые, вышел на сцену с гитарой-женой, как говаривал Хэндрикс, завёл баб, раздал патроны – книги опостылевшие – тем, кто их не выбросит…»

Когда вспомнил про эту часть массовки, дёрнулось сердце. По выходным библиотекарш из филиалов сгоняли на тематические мероприятия, чтобы отчитаться о посещаемости. Бывало, самих читателей набиралось меньше, чем пальцев на ладони. С заезжим бумагомарателем напичканные евтушенковщиной матёрые «шестидесятницы» не церемонились: задавали вопросы с подковырками, ловили на слове и задевали в ответ, вечно чем-то недовольные.

Он ускорил шаг.

«Не дрейфь, рок-писатель. Встретит тебя полный зал: ты пишешь про то, что хоть кому-то интересно. Будут слушать забытых провозвестников тяжёлого рока, а потом ты вывернешь наизнанку общеписательское исподнее, выдашь инсайдерскую информация о тайнах “левых” и “правых”, прикормленных хелемским конгломератом или серой конторой… Куда денутся, выслушают, городок-то на отшибе, кто, окромя тебя, сюда попрётся? Модняки-либералы о существовании этого захолустья ведать не ведают, писатели-патриоты тоже не сунутся, потому что нищие и нечем платить за билет…»

Месяц назад отправился в турне по соседней области. Тамошняя завотделом культуры и спорта областной администрации, только-только сошедшая с конькобежной дорожки, ратуя за креатив, поставила бедных библиотекарш на ролики и погнала в городской парк. И разъезжали престарелые одинокие девушки кто как мог, выворачивая тазобедренные суставы, раздавали приглашения на всероссийскую библионочь с театром и местными поэтессами. Но всё равно никто не пришел. Выручил он, приволокший неподъёмный рюкзак и вовремя запустивший свою рок-волынку. И когда к двадцати «филиальным» библиотекаршам и пяти регулярным пенсионерам прибавилась дюжина отвязных юнцов и девиц, приманенных звуками Deep Purple и Cream, а потом в «районке» тиснули восторженную рецензию на четверть полосы с фотографией и отзывами новых читателей, впервые в жизни раскрывших книгу, понял, что победил всех: и себя, дотащившего груз по назначению и проулыбавшегося сквозь боль сколько надо, и московских недоброжелателей, так редко его публиковавших. И не беда, что на обратном пути корчился в электричке, охлопывая кулаками сведённый судорогой позвоночный нерв.

«Сегодня опять придётся нести околесицу про тех, кто в мире ином отдыхает от нерастраченных мегаваттов. Взбудоражу пипл сказом про то, как распадался-разлагался некий супер-ансамбль. Мол, одолела депрессия вокалиста N и покончил мальчик жизнь самоубийством… Потом сошёл с круга и скончался от передозировки наркотиков бывалый бас-гитарист NN… Вот и ударник NNN, ветеран рок-музыки, напившись, погиб в автокатастрофе… И только лидер-гитарист NNNN, основатель и бессменный участник легендарных энэнэшников верен своей мечте, ведь он знает как надо умирать! Набрал для записи нового альбома молодых перспективных музыкантов и на радость поклонников отправился на гастроли, где пообещал окочуриться прямо на сцене, а всё жив, в мир иной не собирается и бабло ему на счёт сыплется с миллионных распродаж со всех континентов за себя и за того (тьфу!) тех парней…»

Он тоскливо уставился на неумолимо приближавшийся фасад типовой двухэтажки.

«С КИНовским пойлом сюда ни-ни. Нужно держать марку и привозить пузырь за тысячу, Hennesy, скажем, чтоб оценили твои “визитные карточки”… Тебя и так в Славяноволжске развели как лоха. После встречи милые поклонницы, упакованные в бутиках, захотели посидеть в лучшем ресторане города… А потом я рылся в кошельке и выкладывал пропахшие свинцом купюры из типографского банкомата за шашлыки и стейки для каждой по полторы тысячи, а еще терамису и салаты… ползарплаты, весь аванс с гаком угрохал!.. А чирлидерши невинно улыбались. Поди, нужна им современная русская проза…

А в Лесоваряжске брякнул сгоряча, что местная звезда Макар Гэбэбин никогда не станет нобелевским лауреатом. А потом разгневанная братва провожала до автовокзала и пырнула на остановке…»

Раздраженно протопал к парадному подъезду. Он приучил себя приезжать на собственные презентации загодя, чтобы заранее прогнать программу с очередной библиодамой, знакомой с DVD-плеерами, носящей в сумочке флэшки и различающей форматы MP3 и MPEG.

Ввалившись из последних сил в холл, извлёк из нагрудного кармана мобильник и доложился о явке в срок. Охранник коммерческого музея, устроенного на втором этаже и кормившего библиотеку, равнодушно взирал. Вскоре по лестнице эффектно сошла молодящаяся директриса. По ступенькам вслед за ней поднимался через силу и только наверху избавился от тягостной ноши.

«Уйдите, проклятые книги, я вас не носил никогда!»

Экспозиционный зал оказался единственным свободным углом музея, всё остальное пространство было заставлено стеклянными витринами, в глубине которых поблескивали коллекционные соусницы. Пока струился бестолковый разговор, выжидал и, улучив момент, поинтересовался, когда же соизволит прийти исполнительница, с которой требовалось отрепетировать вечер.

– Опять опаздывает… Мадам не вылезает из парикмахерской!

Наконец появилась она, стройная, подтянутая, одетая скромно, но с нарочитым изяществом, по грустному опыту прежних встреч в тьмутараканских засеках, давно предугадываемая… Едва поздоровавшись, распахнула глаза, прицеливаясь. В голове мутило после рюкзака, ныли изнеможенные плечи. Еле-еле вякал что-то невнятное в ответ на её заходы.

Завязалась натянутая беседа, пересыпанная фигурами вежливости. Пришлось говорить с неподдельным интересом самому и выслушивать стандартные, словно списанные из телесериала реплики. Работал как говорящий автомат, выуживал из нейроновых закоулков памяти всё новые сочетания слов, высчитывал нюансы, подслащивая общение очередным тонким комплиментом. Уши резали эллипсисы, многозначительные недоговорённости, случайные тыканья и всё больше тревожили наведенные на него амбразуры чарующих агатовых глаз. Он уже готов был приступить к трогательному до тошноты объяснению, в какой очередности подавать DVD-диски в дисковод старенького ноутбука с колонками, как вдруг она порывисто встала и, словно не замечая его, принялась с грохотом расшвыривать стулья, сдвигая их в нестройные ряды. Усвоенное из книг старомодное воспитание погнало его вперёд, он потянулся к ней, чтобы помочь, но не укладывался в такт её раздраженных движений, она опережала его и выкладывала стулья веером, а он лишь успевал удерживать их от падения.

«Навязывает чувство вины. Знаю, чего хочешь сказать… Неужели ты не видишь, что я сама расставляю стулья? Ведь это должен делать ты, и всегда любую работу будешь выполнять ты, если захочешь, чтобы я принадлежала тебе…»

Ошеломленный этой стремительностью, он так и не дотянулся до последнего стула из тех, что с натужным скрежетом вертели по линолеуму её ловкие руки. Развернув античный полукруг, она вновь обратила на него свой исступленно-нежный взор. Он отпрянул. Сердце опять сжалось. Вспомнил вдруг несбывшуюся юность. Как катал из цеха огромную тележку с часами в ОТК, а оттуда такую же, назад с декотажем. Как прижималась к нему в лифте ненасытная нормировщица, с которой составляли по досужему мнению товарок «комплект». Как ела бесстыжими зелёными глазами, удивлённая, почему молодой до сих пор не раскувался…

«На презентации без напарницы не обойтись: разводящая сидит за плеером и вовремя тыкает пальчиком в кнопку дисковода, иначе провал… Дай-ка подыграю ей, подпихну поближе свою психологическую ловушку, благо у меня их много… Да, да, ты неотразима, меня построила, путь из провинции в Москву открыт и со следующего захода берёшь своё…

Не буду ей мешать, выйду куда-нибудь, ну, хоть по нужде. Пусть доплетает стульчатую сеть, подсоединяет звуковоспроизводящую систему к проектору, проверяет её. С шоу-программой легче сплотить поредевшие читательские ряды. А когда вернусь, объясню порядок просмотра номеров, нюансы захода в меню DVD-диска и перехода внутри него через Song Selection на следующую страницу без опасения соскользнуть в меню ноутбука. Не то запутается, заплутает в панели управления, программа зависнет, и пока будем перезагружать Windows и выгребать заново на нужный хит Deep Purple, народ заскучает».

Но оправиться не удалось: в занавешенном сумраке коридора наткнулся на клейкую директрису, блестевшую ждущими травянистыми глазками. Начальница без церемоний заворошила чужое бельё.

– Знаете, Алле Эдуардовне уже пятьдесят два… вы не поверите, целых пятьдесят два года!.. И что это на неё нашло? Работать она не любит, а тут за стулья взялась! Вечно придёт никакая, делать ничего не хочет, замечаний не терпит, наденет наушники и спит за столом, а ежели тронуть, бесится…

Приходилось слушать. Он не перебивал, лишь бы время текло и до мероприятия ни та, ни другая не сбежали по магазинам, не растворились бы в SPA-салонах, процветавших в городе всеобщей нищеты.

– … А детей она мужу не рожала, вот и завёл себе другую, уже здесь, когда переселились из Ташкента… А эта что?.. Ужина от неё не дождешься… Муженёк забежит от другой и убирает квартиру, моет полы, стирает ей лифчики, гладит юбки, а она смотрит симфонический концерт…

Застыв в нелепой позе, выражавшей неподдельный интерес, он и не пытался выпутаться из незримых пут, оплетавших его со всех сторон. Уповал сейчас на собственное долготерпение, позволявшее ему пробираться сквозь лабиринты чуждых материальных миров и идти вперёд дальше в полном одиночестве по одному ему ведомой дороге.

Хозяйка не унималась и, вцепившись в локоть, накручивала:

– … У нас Аллу Эдуардовну не любят… И она всех ненавидит… Знаете, как она на моих сотрудниц орёт? Стёкла звенят! Однажды попросила её полы вымыть, у нас ведь для уборщицы ставки нет, а она мне заявляет: «Лень – это двигатель прогресса!..» А когда пригрозила уволить, визжала, как резаная, и расколола шваброй унитаз…

На его счастье тяжело дышавшую директрису окликнули из холла.

«Сама уж вся затекла… Ты тоже хорош, вышел по нужде, вот и иди. Нечего слушать осоловелый поток сознания».

Директриса перевела речь на другое, через секунду кому-то бойко выговаривала, но, уходя, обернувшись, отработала назад:

– Ни ступить, ни молвить не умеет эта провинциалка!..

Он ещё мгновение прорывался сквозь пелену чужой враждебной деформированной логики.

«А подчиненные винят во всем тебя… И каждая не преминет швырнуть листок с заявлением об увольнении в лицо, а через неделю льстиво улыбается у двери в кабинет, потому что некуда деваться в городе, где все друг друга знают…».

Солнечный всполох прорезался сквозь небрежно задёрнутые занавеси. В холле объяснялись на повышенных тонах: руководство ругалось, и о нём забыли. Но побыть в одиночестве не удалось: неведомая сила потянула назад, и ноги поволокли его на свет чарующих карих глаз.

«С Поволжья, видать, предки степняки, половцы, гордый народ… И почему для них, красивых, видавших виды и столько лет выгребавших силы и эмоции из мужа и поклонников, гастролер из Москвы так много значит?»

Думая это, он бубнил ценные указания, натаскивал, как засовывать контрафактные дивидишки в дисковод, чтобы не поцарапать, а она всё прельщала его, обволакивала незримым приворотным саваном. Он, восхищенно не отрывая от неё глаз, упивался её (как ей, наверно, казалось) прекрасным лицом и потихоньку подстраивался под навязываемый дискурс: глушил голос, говорил тихо, слова застревали в горле и с трудом соскальзывали с языка.

«Пусть думает, что волнуюсь, потому что она рядом…»

Наставляя шикарную напарницу о продолжительности пауз между номерами прародителей хард-рока, он незаметно перекачивал в медленно заполнявшуюся оперативную память местной примы льстивую мысль, которая вскоре должна была прорезаться в её сознании… Да, он будет заполнять вынужденные паузы байками о быте и нравах покойных рок-звёзд, но все будут упиваться движениями её грациозных рук, созерцать манипуляции изящных пальцев, шлёпающих по клавишам, наводящих курсор на нужную опцию.

«Работать в паре придётся целый час, четко и слаженно… Известная у неё технология, допотопная, как сами провинциалки. Приманивает, завлекает, а потом усядется на шею и начнёт давить, чтобы вытянул её из проклятой провинции, а сам сдох… Женщины становятся невыносимыми, когда начинают действовать, вырываться из словесной иллюзорной псевдореальности, системы лицемерия и психологических ширм, в реальность реальную, где в правовом пространстве говорящие животные топчут друг друга ради привилегий, благ и возможности обладать кем-то (чем-то) здесь и сейчас. Где быт заковывает в незримую клетку и каждый давно знающий тебя из числа окружающих (муж ли, жена ли, сосед по лестничной клетке) лишь стальной прут в этой смирительной решетке…

И только он, заехавший мимоходом, с деньгами, на короткой ноге с вице-губернатором, может… о, нет, обязан! (потому что она не такая как все!) вызволить её! Спасти! Вырвать из тисков повседневности, где вянет краса ненаглядная, детей не рожавшая… увезти из проклятой провинции, потому что она прекрасна и обещает таковой быть, раскрывая, словно потаённое лоно, бездонные сулящие глаза, чтобы он думал только о том, как нежно и пластично она будет елозить и прелестно повизгивать…»

Скрипнули стальные петли. Библиодива обратила угасший взор к дрогнувшей двери.

«Опять чаврит, ресницы импортные… Поосторожнее будь с этой гадиной, искренне убежденной в том, что ею все должны заниматься и что весь мир создан для неё одной… Окстись, ты здесь не первый интересный мужчина. Возможно, у мадам с предыдущим визитером что-то не срослось или её вовремя раскусили. Ах, да мы уже не вдвоём, все напускное опять на ней, как броня, она во всеоружии и вечер заезжего литератора – лишний повод оказаться в центре внимания».

В экспозиционный зал уже заходили, косились на него. Затесались сюда и зеваки, толкавшиеся у витрин с аляповатыми безделушками и спешившие их сфоткать, чтобы потом не тратить тридцать рублей на платное посещение. Наконец в дверном проеме обрисовалось бесформенное пятно, неприятно знакомое.

«Они идут к вам… фотомодели на пенсии… Мы на карандаше, хозяйка бдит».

Он продолжал следить за телодвижениями партнёрши, обволакивавшей его со всех сторон властью былой красоты, отретушированной и надраенной, и с удовлетворением отметил, что с последней попытки она без запинки прокрутила все номера программы, безукоризненно быстро запихивая в дисковод DVD-диски в требуемой очерёдности и ловко перемещая курсор в нужные опции меню. Поймав её умильно-восхищенный взгляд, он не отвёл глаза и проговорил вполголоса давно ожидаемые слова:

– У вас не могло не получиться, милая Алла Эдуардовна!.. Вы очаровательны и прелестны, не забывайте об этом ни на секунду…

Вот затоптались на лестнице приветствовавшие друг друга тяжеловесные завсегдатаи, замельтешили в холле взволнованные читательницы. Среди них выделил тех, кого требовалось уважить в первую очередь – местных литераторов и экзальтированных рифмоплеток, вообразивших себя поэтессами.

«Опять принимать с благодарностью их малотиражные книжонки в обмен на свои, грузить себя… И чего ради лезут в литературу? Всё уже давным-давно написано. А письменная продукция всё об одном: я, я, состоялся, состоялась и на каждой страничке макета налеплены джипиэски внучек и племянниц со скверным разрешением в пикселах. И уже не нужно выходить на большую литературную дорогу, барахтаться в этой грязи за право напечататься в выходящих кое-как последних литературных газетах и журналах… Не ворчи, а то станешь похожим на вездесущую директрису. Вон, подплывает акула…»

– …А еще Алла Эдурдовна ставила у нас «Три сестры», но режиссер из неё никудышный… Провалился её спектакль!..

«Она не режиссёр, она – постановщик… “В Москву, в Москву!” Смотрит как на очередного раба, как заправская москвичка, каких ненавидел всю жизнь и предпочитал добивать и перемалывать, потому что с десяток сверстников с забытого поколения погибли и ушли в мир иной, разыгранные в невидимый женский покер под названием “я выбираю”. Не ты выбираешь, а тебя подбирают, хоть бы кто подобрал…»

Публики по нынешним временам набилось изрядно: все сидения устроенного ловкими руками античного театра оказались занятыми.

За спинами почитателей заезжего таланта маячили переливчатые изгибы фарфоровых статуэток. Опытная ведущая представила очередного гастролёра и, выпрямив стройный стан, повелительным жестом погнала его на авансцену. Первые хлипкие хлопки потонули в оглушительных аплодисментах.

«Браво, мадам! Меня так ещё нигде не встречали».

Всё шло ни шатко ни валко: его вступительное слово о книге и её конфликтном герое, озлобленным тем, что его считают неполноценным, но бьющемся за правду под музыку старых рок-групп из лубочной обоймы Voodstock Generation (история каждой команды пояснялась в развёрнутых постраничных сносках). Когда народ притомился, для расслабления стал прокручивать коллекционные архивные видеозаписи. Слово за слово и уже поглядывал на восторженных слушателей свысока (нарочно).

«Угол преломления таков, что им кажется, будто я заглядываю в глаза каждому», – думал он, вставляя зажигательную реплику в перерыве между Cream и Experience.

– …Когда Клэптон впервые увидел игру Хэндрикса, он воскликнул: «Это невозможно, у него шесть пальцев!..»

С содроганием предвосхищал третью – диалогическую, после первой и второй монологических, часть творческой встречи. После его рассуждений о том, кто из писателей России может претендовать сейчас на получение Нобелевской премии, если на Отечество соизволит обратить внимание Нобелевский комитет, неприступный, словно кафкианский замок, обычно сыпались каверзные вопросы: от него ждали объяснений, почему под первым номером называл обрусевшего таджика, а под вторым – московского абхазца… А дискуссий он не любил.

«Придётся в обмен на свои книги с дарственными надписями брать ихние и сердечно благодарить, а потом тащить домой за тридевять земель всё тот же проклятый рюкзак… Нет, надо дотерпеть. Переключаюсь на автопилот, проговариваю наизусть заготовленные по памяти шаблоны…»

Он произносил вслух последние, самые важные мысли об имитации литературного процесса в мегаполисах правыми и левыми псевдоэлитами, оставшимися без читателей. Давно вертевшиеся в голове искренние слова едва слетали с заплетавшегося языка. Сознание постепенно опустошалось. С затаённым волнением почуял приближение момента, когда уже не сможет контролировать ход беседы и следующие откровения завалят его самого.

«Пролонгация опасна, пора дарить книги. А не то сморозишь глупость, и будут ёрничать в блогах».

К счастью, назревавший конфликт удалось замять: дискуссию свернул вовремя и опять сорвал аплодисменты. Заработали руки. Разрезая ножом ленты скотча, он едва успевал выдёргивать из пачек увесистые экземпляры. Потом отгибал переплёт, хватал чужие ручки и не слушавшимися пальцами что-то скрёб на обороте обложке или на титуле, карябал дату и рядом неуклюжую роспись.

– …Дайте, дайте сфотографироваться с писателем!.. – гудел какой-то бородач над ухом, а его небритый подельник сгребал всех в единую гущу, чтобы никто не ускользнул из пасти объектива. Застрекотали камеры.

«Пропихнулся в самый центр как мэтр. Господи, неужели эта му́ка никогда не кончится? Я же не люблю шум и фотографироваться не люблю, а эту фотосессию выложат в Интернет, а то и ролик в YouTube запустят».

Немеющей кистью наскрёб последнюю дарственную надпись и тяжело поднялся со стула. Последние, самые упёртые библиофилы обменивались впечатлениями. Вездесущая директриса, не покидавшая боевой пост, заманивала их на очередное мероприятие, а он, выпавший наконец из тренда, уже взялся за лямки вновь отяжелевшего рюкзака, как вдруг под занавес торжественным шагом откуда-то из глубины выступила она. Замерев, окаменел от мрачного искушающего сияния недобрых половецких глаз. Под пристальным ревнивым взором неразлучной соперницы ему вручили изящный эстамп, сопроводив подарок пожеланиями успехов, и ненароком обмолвились о новой творческой встрече.

– Спасибо, Алла Эдуардовна, – только и сумел выдавить он и мельком оглядел подарок. Безукоризненная графика подкупала жизненной простотой: бывалый мордатый клипер с истрепанными заплатанными парусами встретил в залихватском море прелестную увядающую яхту с поникшей мачтой. В са́мом уголке заметил россыпь цифр и… «(Ваша Алла)».

«Их нравы, их кумиры… Тебе дают, и ты давай!..»

Вертевшиеся вокруг юные меломаны, клянчившие переписать DVD, разрядили напряженность. Он скрыл смущение (или возмущение, сам ещё не понимал), пробормотал благодарность и засунул кое-как в трещавший вещмешок бесполезный квадрат, который ещё нужно было куда-то девать.

«Эти горестные проводы, запоздалые, унылые… Уйти бы сейчас поскорее, а то угостят на посошок, а мне до платформы маршировать, иначе на дизель не поспею».

Впрочем, рассиживаться не пришлось: в пятницу все спешили по своим делам, Библиотечные коридоры опустели. Уходил подвыпивший, слегка раздраженный, измотанный, но счастливый и гордый собой: встреча прошла успешно, собрал двадцать три человека (без учета библиотекарских дам включая примадонну и хозяйку). После коньяков, закусок и расставаний как со старыми друзьями с теми, кого больше никогда не удивит, забросил за плечи слегка полегчавший рюкзак и заспешил из последних сил к порушенной коррупционным бесхозом станции.

Дизель прибыл по расписанию. Благополучно усевшись меж крикливых цыганок, которые, к счастью, не приставали к нему с гаданиями, думал о своём и вспомнил набивавшуюся на близость метрессу.

«Муж постылый, надоевший за тридцать лет, но без которого не обойтись, списан в тираж… Теперь я буду тащить на себе как буксир эту прелестную яхту. Увезу её в Москву, где на мои ежемесячные сто тыщ она будет реставрировать свои мощи в лучших салонах красоты, чтобы в шестьдесят выглядеть на все сорок восемь, а меня кормить супом-концентратом…»

В трясучем вагоне последние внятные мысли улетучились. Нарастала душевная скорбь, возникавшая всякий раз после удачно проведенных творческих встреч в сыпавшейся российской глубинке. Он мучительно высвобождал сознание из-под пяты радостного обманчивого морока бессмысленной надежды, что завтра что-то изменится к лучшему.

«Всё будет так же, как и год назад… Стресс невозможности что-то изменить в собственной жизни. В той, настоящей, не придуманной в романе, о котором, наконец, стали писать в критических обзорах…»

Его довёз до дома на полуночном такси лихой таджик, напевавший хадисы. Расплатившись, полусонный, он взлетел на лифте на свой этаж. Захлопнув за собой дверь в квартиру, сбросил осточертевший рюкзак на табурет и почувствовал себя на свободе. От всех.

«Рок-гитарист рок-поэту: “Текстура по кайфу. Будем делать железо…” Спать! Спать!.. спать…»

Пробудившись на рассвете от невыносимой боли в перетёртых рюкзаком хрящах, он переместился в полусидячее положение, завернулся в одеяло и, едва разогнув скрюченную спину, потянулся к столешнице. Придвинув к себе ноутбук, вошел в интернет. Его всегда интересовали свежие отзывы о нём и его творчестве.

«Wi-Fi нам поможет, то бишь, Запад… Ну, и как вы меня теперь посчитали, куда зачислили?»

Но в форуме библиотеки о его magnum opera, который старательно распиарил и всем раздарил, не было сказано ни слова. Не ладившие меж собой библиотекарши, которым уже некому было улыбаться, прикрываясь фэйками, словно фиговыми листками, выворачивали друг у друга исподнее.

«Элла Мамедовна. Возмущена тем, как Вы провели встречу, глубоко неуважаемая Алла Эдуардовна. Опять все занимались Вами, опять Вы навязывали себя и свои остатки известному писателю. А ведь Вам 55, детей у вас нет (зачем «портить фигуру»), муж несчастный надрывается на трёх работах, обеспечивая «красоту», и ходит на сторону, где его кормят ужином, пока мадам не вылезает из парикмахерских и SPA-салонов. Алла, ты совсем не знаешь жизни! Ты поди-ка роди, а потом рассуждай о вечном!»

«Елена Дометьевна. Дорогая Барышня Эллочка, толстая и неопрятная (людоедка Эллочка из бессмертного творения Ильфа и Петрова была покрасивше и поинтеллигентнее). Прочитав Ваш комментарий, хочу заметить, что Вы выглядите очень ГЛУПО. Речь шла о литературе, а не о Вашей ИНТИМНОЙ ПОХОТИ и ЗАВИСТИ. Вам стоит закрыть свой рот надолго и не напоминать ничем о себе. Вы УНИЗИЛИ ЛИШЬ СЕБЯ. Алла Эдуардовна будет ходить в парикмахерские и будет счастлива! Ей нет дела до инсинуаций всяких глупых женщин!»

«Надо же так умудриться, исковеркать великий и могучий, себе самой язык вывернуть гинекологическим оборотом, лишь бы уколоть соперницу. Кто кого – директриса Аллу Эдуардовну или наоборот или кто-то там ещё встрял?..»

Он мрачно воззрился на эстамп, выложенный на столешницу посреди безделушек, надаренных его первыми восторженными почитателями. Потом перевёл взгляд на рядок цифр, аккуратно вычерченных коварной рукой, и его вдруг стало распирать страстное желание позвонить, услышать завораживающий бархатный низкий голос с переливчатыми, словно заливные луга, степными модуляциями. Машинально потянулся к мобильнику, но отдёрнул ладонь, обозлившись на себя.

«Угомонись! Такие тебя не замечали, когда ты подыхал с голоду, надрывался разнорабочим на подхвате в строительных бригадах, чтобы было чем заплатить за квартиру, и собирал бутылки на подмосковных платформах, чтобы хватило ещё на килограмм картошки… А теперь вслед за тобой она въедет в литературу, вселится в эту квартиру («я твоя Снегурочка, неси меня, неси!..»), выдоит тебя под завязку, выгребет все деньги, а потом избавится и притащит заезжего хахаля. Ну, уж нет, этому не бывать! Забыть, забыть её навсегда, как она забывала тех, кого когда-то не выбирала и через кого так весело перешагивала и похохатывала».

Привстав, он навис над древним советским столом и с ненавистью вцепился в несчастный эстамп. Вынул из металлической оправы пошлую гравюру, для надежности перечеркнул соблазнительный номер, навсегда оставив очередную полузнакомую в невозвратном вчера, в мире воспоминаний, а затем сгрёб изодранный картон вместе с пластиком и металлической рамкой в единый ком и спихнул остатки подарка в урну.

«“It’s my business, it’s show business!”[49] И аутсайдеры к нему не примажутся».

2014, 1–4 января, г. Пенза; 1 февраля – 15 июня, г. Москва

Свинина по-губернаторски

«Да ничего ты в жизни не добилась, и смотреть на тебя жалко, горбатая карлица!..»

Крик новой начальницы гвоздил сердце. Прежнюю, Тоньку, неделю назад вышвырнули вон за то, что исчеркала законодательную инициативу сенатора-тэквондиста о запрете троллинга в социальных сетях, тарабарщину на языке невменозных юзеров.

Любой документ в правовом управлении они выстраивали на пару. Тонька подправляла федеральный закон на предмет юридической техники, а стилевые нюансы оставляла ей.

В аппарате сквозь пальцы смотрели на Тонькино курение и пьянки в угловых комнатах на отшибе. Но понадобилось пристроить свою, и кто-то сдал: стол уже завалили снедью, бутылки раскупорили, и тут ворвался Колчак, лубяными зрачками проледенил всех… и через сутки с Тонькой разорвали контракт.

«Промучилась с тобой в одной камере двадцать лет, а подсадили блатную».

Вчера утром Молодая еле поспела к 9.00. Не выспавшаяся, облепившая себя корректирующим бельём, напялила сверху, что попало из бутика, Прихорашивалась перед чужим зеркалом и в ответ на её замечания по тексту приветственного адреса Верховной Раде выплеснула животную злобу: «Ты свой горб положи на стол, а хайло московское на пол! Я скоро респиратор надену! У тебя что, СПИД? Сифилис?.. Хоть бы зубы почистила…»

На счастье зашёл свежий мальчик из комитета по социальной политике. Требовалось проверить рекомендации круглого стола, перед тем как выложить в Intranet. Молодая заулыбалась, стала нежным голосом объяснять, почему нужны именно эти правки, («слизала у меня, а потом замазала ластиком и выдала за свои»), мальчик рассусоливал, мол, на заседании комитета спешили, а им нужно уже завтра, расстилался, нагибался… Перехватив её томящийся взгляд, новая начальница взяла правленые рекомендации, сунула ей и отослала в приёмную отксерить, чтобы сохранить экземпляр с карандашными пометками после лингвистической экспертизы. Пришлось исполнять распоряжение, хотя классный чин у Молодой был на порядок ниже. Пока возилась с непослушным ксероксом, выслушивала сплетни, угостили кофе, а когда вернулась, обоих и след простыл. Молодая повела мальчика в машбюро или ещё куда.

«Небось, в холле в лифт зашла первой, виляла бедрами, завлекала улыбкой… Из-за тебя меня не назначили!»

Чувствуя, как запотевает истомленное с ночи нутро, свела колени, чтобы унять нараставший зуд… В полночь у окна при свете Луны колола фото новой начальницы, распечатанное с сайта управления: кромсала иголками дебелое лицо. Тоньку с треском «ушли», должность полагалась ей, как заместителю начальника отдела лингвистического обеспечения законодательного процесса, но Колчаку спустили сверху эту бестолковую куклу, советника юстиции из Архангельска.

«А теперь сиди, слушай её излияния, как со вкусом она одета, как многого добилась в жизни в арбитражном суде и мигай-поддакивай, как когда-то Тоньке. Но Тонька никогда так меня не оскорбляла…»

– Хватит мне возражать, куча вонючего жира!..

«И это после того, когда я вытащила грандиозный ляп, а Молодая прозевала».

Вчера из секретариата вернули проект письма к главам законодательной и исполнительной власти регионов об обязательном проведении дней грузинской письменности и культуры. Молодая поставила визу, документ был исполнен, 180 писем размножили. Ошибку обнаружили в приёмной председателя: в сопроводительном тексте гла́вы законодательных собраний республик неправильно титуловались. Молодая с перепугу отправила её к Колчаку, и пришлось выслушивать скотский крик, заново согласовывать текст с инстанциями, проставлять визы… Принёсшая новый текст на повторную экспертизу коротконогая грузинка Пипия из управления международных связей, неграмотно составившая бумагу и брезгливо коверкавшая русские слова, нагло швырнула листок на стол и с презрением смотрела, как Молодая лебезит и подписывает.

«Вот этих не выношу. Выкупают должности, конкурсы липовые для них проводят. Ещё тридцати нет, а уже советник госслужбы… А наших не берут. Только старухи остались, такие как я. Тонька-дура всё выступала: “Я еврейка!” А постоять за себя не умела, вот и орали на неё со всех телефонов. Да и какая она еврейка, так, пацаки из Жмеринки, иврит не знает, на земле предков никогда не была, свинину употребляет. Ох, грех, съела и я вчера, не удержалась, и всё никак не выходит…»

В пятницу в столовую выбралась в половину третьего. Свинину по-французски, пропечённую в ломтиках ананаса, расхватали к полудню журналистки и пресс-служба. Свинину по-княжески, нашпигованную киви, расхватал секретариат председателя. Свинину по-польски, усыпанную цедрой и корицей, унесли в банкетный зал, где принимали делегацию из региона. Свинину по-таёжному с брусникой стянула из-под носа вездесущая Шушурина, вечно обедавшая одна. Оставалась свинина по-губернаторски, залитая расплавленным тильзитским сыром. Пришлось взять. А к ней ещё салат из кедровых орешков под рукколой в оливковом масле и фаршированные креветки в ореховом соусе. И вот уже сутки некошерное мясо отслаивалось по стенкам желудка и никак не желало перекачиваться в двенадцатиперстную кишку. Живот пучило, а зайти в туалет, вечно переполненный, она стеснялась. Удобства были колхозные, с дощатыми перегородками. Тонька вечно ту́жилась, сгибала больную ногу, скрипела каблуком о выщербленный кафель и болтала о мужиках.

«Эта никогда не стеснялась… А вот Молодую я там ни разу не застала. Юркнет в коридор как мышка и сразу на лифт. Интересно, где она это делает? Может, в ХОЗУ? Там днем никого, но чужих не любят. Значит, своя».

Туалеты после капитального ремонта так и не отремонтировали. Ассигнования утекли на сверкающий холл, выложенный скользкой плиткой проход между зданиями и подрыв двухмаршевой лестницы для торжественных приемов, которая вела на второй цокольной этаж и по которой когда-то спускался сам Ельцин. Так решили изолировать vip-сектор.

Перед глазами опять возник вчерашний мальчик… Какой нежной и ласковой она была бы с ним и как долго бы наслаждалась его стыдливой неопытностью, рельефной белизной и упругой неутомимостью, если бы он приехал к ней на дачу, где нет мамы! Но все эти радости доставались другим.

«Надоело всё!» – крикнула она вчера в управлении государственной службы и кадров, когда её опять вызвали в пять часов и сунули кипу внутренних распоряжений дээспэ[50], которые пришлось проверять до полуночи. Никто не проронил ни слова, а когда сгребла в охапку проклятые папки, пожелали спокойной ночи. А в 22.00 зазвенел хайком и, скрадывая зевоту ладошкой, с ненавистью подняла трубку. Звонил сам Колчак, коротко сообщил, что завтра будет внеочередное заседание палаты и велел обязательно быть. Ей вызвали разгонную машину и отвезли домой. Она успела слегка отоспаться, а утром тихонько позавтракала: мама так и не встала с постели и похрапывала в старческом сне… Но доверие льстило самолюбию. «Знают, что Молодая не справится, вот и вызвали сегодня в субботу, на внеочередное заседание».

Кишечник требовательно забурлил. В отхожем месте сейчас никого: суббота, народу немного. Но момент был неудобный: ей вот-вот должны были принести проект постановления.

– Уважаемые члены Совета Федерации, – загрохотал голос из динамика, – просим вас не покидать зал заседания, и вернуться в зал.

Одно и то же диктор повторил несколько раз.

Она ткнула кнопку на ручном пульте, и проснулся монитор.

На экране висела скучная заставка: ведомственный телеканал отключили. Заседание верхней палаты парламента было закрытым и не транслировалось. Обычно его показывали в цвете. Тогда сбегались девочки со всех комнат и обсуждали новый костюм председательши, фасон и цветовую гамму.

«Вертятся, гадают, фуксия или аквамарин, лица не повернут. Молодая мне выговаривает про дурное дыхание… А что делать, если паста не помогает?».

Зазвонил городской телефон. Звонила товарка из нового управления оргобеспечения с другого конца здания.

– Светка, проект тебе несут. Слышь, кворума-то нет… Колчак пошел в курилку, гонит членарей в зал…

Вспомнилась вдруг заполошная беготня в обеих палатах парламента, когда началась кампания по борьбе с курением. Сколько раз они с Тонькой перелопачивали законопроекты, корпели на каждой буковкой, сколько было совещаний, скандалов, разбирательств. И наконец приняли. А летом ездила в Зубцов на дачу – на платформах, как курили, так и курят и делают это нарочно. И контролеры тоже курят. И хозяйка, хохлушка, дымит в приёмной как паровоз.

«Не нужны никому наши законы. Всё это враньё и обман президента».

Память, растиравшая душу в труху, безжалостно подсказывала вчерашний крик новой начальницы.

«“Ничего не добилась в жизни… Смрадная туша… Висишь на мальчиках…” Это я-то? А сама, как прислали из социалки курьера, юбку скорректировала, колени слегка раздвинула… Думаешь, я не видела?..»

Впрочем, Тонька тоже западала на мальчиков. Когда её вытурили, в завалах за шкафом нашли тетрадку, а там любовное письмо в стихах «Зов чёрной птицы». Склонять слова в сложноподчиненном предложении после двоеточия лучшая подруга так и не научилась, ей по-украински легче: «От вiтре тэбе сховаю, коханiй мой… займаєм помаранчевiю шкiру до перемоги незалiжной рiдной Украiны…»

«Знаю, кто тебя сдал. Когда из оргуправления всех повыкинули, к нам перевели Анкову. В Ярославле с ней наигрались, поили вермутом на стрелке, вели под руки в общагу на Которосли и перекладывали с койки на койку. Болтает в курилке, как в первую брачную ночь ничего не получилось, а потом про ремонт квартиры, как её жмут гастарбайтеры. После очередного таджика сместился дренаж, и слегла со своей урологией в ЦКБ. Бедный глупый муж!.. Тонька вкалывала за неё, а теперь топчется с палкой у подъезда и скоро встанет на костыли».

И стоило так надрываться ради должностей и классных чинов? Сколько они вдвоем в этих парламентах и верховных советах им, чужим, переправили законодательных инициатив, соблюдая все правила оформления документа, учитывая все тонкости юридической техники, вникая в детали построения текста. А что взамен?

– Вы позволите?…

Дверь предательски скрипнула. В кабинет заскочила Шушурина из управления информационных технологий и документооборота. Глядя прямо перед собой, молча протянула папку с проектом постановления, и сопроводительными справками.

«Ходишь на внеочередные, чтобы документы носить по коридорам и везде мужики. Плюс два отгула… На той неделе заявилась в секретный отдел с приказом на срочное исполнение, а там новый фужер, и сразу начала, зачин известный: “Здравствуйте, вы такой интересный мужчина, хочу с вами познакомиться!” И потащился котелок в столовую, а эта сосна рядом сияет, глядите все, я теперь не одна!.. Повезла недотёпу в “Десну” на профсоюзную лыжню, а там для ночёвки штамп в паспорте не спрашивают. Колчаку доложили, лейтенанту вставили, её из номера выгнали, утром в кадры вызвали, и в медпункт на осмотр… Ты присваиваешь электронный номер документу, тут если мужик, то начальник управления… Зато отдыхаешь в “Волжском утёсе”, правовики туда путёвок не дождутся. А через два месяца тебе сорок, знаю, на страничке профсоюзного комитета дни рождения вывешены. И встретишь свое сорокалетие одна, без мужа и детей, как когда-то я».

Обе скороговоркой произносили дежурные словосочетания, смысл которых для обеих стёрся в муку.

«Ты знаешь, что я знаю. Как тебя выпёрли из музыкальной школы за то, что соблазнила ученика-подростка, как потом впихнулась в историко-архивный на факультет делопроизводства, спуталась с нужным деканом, а с него соскользнула сюда, чтобы лучше жить. А на внеочередные шастаешь, потому что меньше чужих глаз. Плутаешь в закоулках, шла в комнату, попала в другую: “Ах, простите, я ошиблась, а не знаете, как туда пройти?” Вот и познакомились, кто там из Питера, из Омска, хоть куда, но подальше из Москвы. Всё жениха ищешь, ходишь по кабинетам, себя предлагаешь, свой замызганный срам. И как можно так себя опускать?»

Шушурина отводила в сторону угасшие зелёные глаза, смотрела в окно, наконец, откланялась и, просверлив шпильками паркет, удалилась.

«Ну, и чего они спешат проголосовать так срочно, в субботу, на внеочередном? В комитете по обороне и безопасности все герои, пьют кофе-коньяк, а текст выправлять мне».

Осторожно раскрыла папку, просмотрела заключение правового управления, пролистала справки и экспертизы и взялась за чтение.

«Поступил на рассылку: в / час. мин… Проект… Вносит… [Вносят…] Комитет по обороне и безопасности… по международным делам… Об использовании Вооруженных Сил… на территории…»

Зазвонил мобильник, она знала, что это мама, и не брала трубку: опять об одном и том же. Вчера (да уж сегодня) вернулась к полуночи, а та заладила, что спать не дает. И тогда она сорвалась, вспомнила ей свою сломанную юность, попрекнула, что устроила её в поликлинику на Сивцевом как члена семьи, и припугнула, что скоро сдаст в интернат: «Основной контингент – это я, а не ты!.. Все эти врачи – для меня!.. Я советник государственной службы!..»

А мама, точно ждала её весь день, развизжалась, да так, что сверху и снизу запросыпались: «Ты чего здесь раскомандовалась, в моей квартире?! Убирайся в свой горком и командуй!.. Ты поди получи это сорок пять квадратов на троих!.. Это мы с отцом покойным на тебя надрывались!.. Ночей не спали!.. К врачам возили!.. Горб твой выправляли!.. Ателье подбирали!.. Закройщицам платили!.. Дачу выкупали!.. Отделали сами!.. Такие деньги потратили!.. Где твой муж?!.. Где мои внуки?!.. Да ты жизни не знаешь и живёшь на всём готовом!.. Родную мать!!!.. В дом для престарелых???!!!.. Меня ты отправишь, а вот кто тебя отправит!?.. Я сейчас позвоню в твой верховный совет, и тебя саму отправят, проверят на это!!!» И мама судорожно крутила артрозной ладошкой у виска. А потом истерические рыдания с волчьими завываниями…

«Сейчас раскрою трубку, а она сразу “Я гулять”. А куда ей в её семьдесят семь?»

Она чувствовала нараставший гнёт сердца и просыпавшуюся боль в лобных пазухах. Мама родила её рано и не воспринимала всерьёз, относилась как к младшей сестре-подружке. Так и промучились они в одной квартире всю жизнь.

«Куда мне от неё деваться?..»

Её охватило томительное отчаяние. Она уже видеть не могла благодарность от председателя палаты, полученную недавно и повешенную на стене напротив, рядом со скелетом в натуральную величину в бикини (подарок от Колчака всему отделу на 8 марта). Коробочку с ведомственной медалью, врученной ей под аплодисменты сотрудников аппарата, она засунула в дальний ящик.

«Ну, зачем это всё!..»

Вот, дура была, забыв обо всем, принесла благодарность домой, похвалилась маме, а та захихикала как на рынке: «У тебя ещё с горкома комсомола целая стопка лежит, а внуков не родила! Наградили блядь грамотой!»

Всю ночь проворочалась, задремав лишь под утро, и сейчас с трудом успокаивала себя: «Маме уже недолго осталось, врачи не обманывают. Теперь юридическую технику оформления документов досконально знаю только я. На внеочередные вызывают меня, а Молодая завидует, мстит, ездит на мне. И еще издевается, говорит, что родилась горбатой… и из-за этого не взяли замуж…»

Позавчера, себе на беду, разоткровенничалась с новой начальницей, забылась и проболтала ей историю, которую сотню раз рассказывала Тоньке, а та терпеливо слушала и кивала: о польском офицере-лётчике, с которым судьба свела через бюро международного молодёжного туризма «Спутник». Как познакомилась в пионерлагере, где оба были вожатыми, как съездила к нему в Познань по комсомольской путевке, как Зденек повёз ее в Варшаву на концерт «Червонных гитар» с Сибирином Краевским (есть же на свете прекрасные мужчины!). И она надела лучшее платье, скроенное так хитро́, что недостаток её был совсем незаметен. Попутчицы в электричке ругали «пшеклентое бидло», а она молчала, молчала, и вдруг не вытерпела и закричала, что их спасли советские солдаты, а Зденек нахмурился, смолк и посмотрел на неё так, будто… будто хотел от неё улететь, ведь он был…

– Лётчик-космонавт? – смеясь ей в лицо, подсказала Молодая, явно издеваясь. – Ну, хватит врать. Ты на себя полюбуйся, уродина! Купи себе зеркало для кривых, станешь ровной… Разве можно с таким лицом появляться в офисе?

Она чуть не заревела, хотела крикнуть, что была когда-то тоже красивой и стройной, и не было никакого горба, но слова обидные выплёвывались невнятно, жалко и пришибленно. Тонька её так никогда не унижала…

Низ живота взмокрел, против её воли перед глазами опять вертелся мальчик из комитета по социальной политике. Взбудораженное воображение рисовало картины грешной любви, которой она предалась бы с ним. «Мальчики такие нежные, трепетные, волнующиеся. Их так приятно опекать, наставлять, наслаждаться их робкими прикосновениями. А мужчины – грязные животные, ими нужно руководить, чтоб работали».

На днях отмечала день рождения. Напилила дома салатов, притащила сумки с закусками, устроила застолье, рассадила девочек. Колчак прислал для расслабления шестёрку из управления оргобеспечения. Отставного моряка привезли с Нового Арбата на ведомственном автобусе, он травил анекдотцы, сыпал флотскими прибаутками, все хохотали над сальностями, а она витала в атмосфере моряцкого кубрика, в лёгком ситцевом платье, её одолевала сладкая ленивая истома и со всех сторон тянулись грубые требовательные ладони… Но рай оборвал звонок по хайкому: моряка вызвали в управление международных связей. «Обслуживает состоятельных дам, запрягли… В умээс такие змеи, своего не отдадут.

А Тонька как праздновала, стыд и позор… Затащила всех в кафешку придорожную к дому поближе, где в тесном душном зальчике двадцать человек едва уместились за столом. Небрежные официанты из приезжих потчевали их дрянными жульенами, а Тонька расселась на двух стульях, довольная, что сэкономила. Сидит куркульчик, глазёнками скошенными хлопает. Жаркое поспело, а гостей уже след простыл, и давай лопать, уплетать за обе щёки… Еле ходит, поперёк себя толще, смотреть противно. Так и осталась провинциалкой. У них там, в Жмеринке, все одним рушником подтираются».

Взяв ручку с графитовым стержнем, она стала вновь вчитываться в строчки. Коллеги-оборонщики, окопавшиеся этажом выше, может, неплохо владели когда-то табельным оружием, но были не способны подготовить и составить проект постановления с соблюдением всех правил юридической техники.

Впрочем, сегодня ошибок почти не было.

«Рассмотрев обращение… и исходя из интересов безопасности жизни граждан… наших соотечественников… и личного состава воинского контингента… дислоцирующегося в соответствии с международным договором… на территории… постановляет…»

«Да пусть чужие отправляют свои войска куда хотят!»

Вспомнила лето, отпуск, проведенный на родине предков. С каким благоговением вдыхала она настоянный ароматами песчаных гребней прохладный воздух, ожидая на перроне в Ашдоде ночной поезд. А когда пустая электричка остановилась только ради неё и она, нажав кнопку, шагнула в чистый вагон, то поразилась этой культуре доверия и взаимного уважения к живым и к тем, кто когда-то здесь жил многие тысячи лет назад.

А потом была Храмовая гора. Толпы чужих, спускающихся после пятничной молитвы вниз, так что вся улица попряталась. А она одна осталась стоять – попробуй, тронь! Крайний араб задел плечом, протёрся вплотную, она не отступила. Но здесь, далеко-далеко от земли обетованной, в этой опостылевшей восьмиэтажной коробке её упрямство было бесполезно и не нужно.

«Здесь мне погребальную мацеву не поставят. Устала я… Мальчика я хочу, мальчика!..»

Как ей нужны были сейчас нежные прикосновения, так хотелось, чтобы о ней позаботились, подкладывали тюфячок, когда смотрела телевизор, а потом прижимали бы крепко-крепко к холодной стене…

«Все ведутся на этих шлюх, а мне никакой награды. Я о них пекусь, рекомендую, а они забывают через секунду, едва получат желаемое. И никто не приедет в гости в Зубцов, не растопит камелек, не разотрёт спинку, не приголубит…»

Графитовое острие, качаясь над листом важной бумаги, словно маятник, медленно клонилось вниз, к самому концу. Натренированное на восприятие текста подсознание, казалось, само, без её участия, выверяло лингвистическую безукоризненность юридических оборотов.

С годами поняла, зачем она здесь: чтоб работала с документами, как Тонька, как другие девочки, состарившиеся и отправленные на пенсию. А мальчиков вечно перехватывали чужие, те, кто помоложе лет на двадцать-тридцать…

Клиенты, наведывавшиеся со всех управлений, привыкли врать в лицо, что текст выправлен, но втайне рассчитывали, что документ за них подготовят в их отделе.

– Мне не нужны здесь ноги! – крикнула однажды Тонька фэсэошному племяшу, принесшему словопомол, который им вдвоем, всё бросив, нужно было целый день приводить в порядок (а проще писать заново). А хам дерзил: вот вы, мол, и должны писать, ваш отдел-то, а мне, мол, самому, этот текст до фени. Потом нажаловался Колчаку, а тот, как водится, наорал матом. И никому не было дела, что все эти зятья, невестки, внучки[ки] и племянницы[ки], затасканные со всех сторон в аппарат, не желали думать, а хотели только руководить, указывать и унижать тех, кто за них трудился.

Но сейчас в документе вызрела прочная правовая основа, его прокатили за сутки сквозь все требуемые согласно регламенту законодательные сепараторы, проверили лучшие правовики. Экспертизы тоже были составлены безукоризненно. Понадобились лишь несколько второстепенных штрихов, которые она внесла, чтобы грамотно оформить бумагу.

«Дать согласие на использование Вооруженных Сил… на территории… до нормализации общественно-политической обстановки… в этой стране… вступает в силу со дня его принятия…»

Дело шло к концу, она механически дочитывала последний абзац, как вдруг грозно зазвонил хайком. Сорвала трубку, но не успела поднести к ушам, как из мембраны залаяли человеческим голосом. «Опять Колчак…»

– Где у вас там застряло!?…

«Постановление», – машинально закончила она. Заваппаратом не утруждал себя изысканной стилистикой.

«Девочки, как услышат очередное “застряло”, хохочут: “Маньяк”. А он несчастный человек, в семействе прибавления нет, а развестись ни-ни, генеральское звание ждет… По любви надо выходить, а не за прописку. Тонька вот зацепилась в Москве, захомутала дебила из журнала “Агитатор”, учила с ним португальский… А теперь его родня поумирала, и все четыре квартиры переписаны на неё. А для кого?.. Ездит, платит, корчится, и своего сковородой колотит».

За документом явилась из секретариата советница Хапсалова, в красном платье, с осветленными волосами, распущенными до плеч.

«Еще одна… Тоже чужая, три дыры пять шаров. Таких здесь много. Вырядилась как на панель. Да никому ты не нужна! Тебе сорок один год и впереди еще несколько тысяч таких же дней, кабинет-туалет-столовая, а потом ведомственная медаль и выход на пенсию. И будешь в элитном пансионате рассказывать сказки таким же старухам, какая ты была красивая и как тебя за это любили…»

Опять пришлось проговаривать стандартные фразы, необходимые для отправки документа на размножение и передачи его в зал заседания сенаторам, приехавшим срочно со всей страны.

Пробежав еще раз для надёжности весь текст, перевернула последний лист и к горстке виз, проставленных на обороте, прибавила свою подпись. Хапсалова мигом улетучилась.

«Торопится продефилировать, пока у членарей перерыв и топчутся на втором этаже у зала заседаний. Думает, если не у сенатора, то хоть у помощника вскочит…»

Вдруг замерла на стуле, вспомнив тревожный сон, приснившийся под утро.

В том самом обжитом и уютном кабинете, где проработала последние двадцать лет и всё ждала, сама не зная чего, над ней нависала новая начальница, пронизывала насквозь всепроникающими безжалостными голубыми глазами, и не оставляла надежд: «Ты не способна к фертильной функции, потому что у тебя дефектная кровь!» «Нет, врёшь! – кричала она в ответ. – У нас сильная кровь, мы живём до ста лет! И только русский человек может валяться пьяным под забором!..»

Она очнулась. Напомнил о себе сфинктер толстой кишки. Переваренная за сутки свинина по-губернаторски устремилась в свой последний путь.

Порывисто встала и, не закрывая двери, осторожно выглянула в коридор. Никого. Тугими, стянутыми шажками заспешила в холл. У лифта тоже пусто. Вздрогнув от сладостного предвкушения, осторожно приотворила вечно хлопающую дверь… и заспешила к давно облюбованной кабинке у самой стены.

«Наконец-то я здесь останусь одна. Какое счастье!»

2015, IV–VII, г. Москва; VIII, г. Тобольск (Тюменская обл.)

Крест в свечке

«Почему без креста?»

Безусый батюшка не пускал к причастию, и ответила как на духу, смутив юнца в рясе: «Я свой крест в свечке ношу!»

Повернулась и пошла, искошенная прищурами ко всему притерпевшихся мирян. Давно ушедший в лучший мир муж оказался прав: «Все женщины одинаковые, все миллионы лет говорят одно и то же и миллионы лет ждут одних и тех же слов».

– Тоже мне, выдумал себе идеал! Ты не обманешь провидения, оно всё делает наоборот!.. Не нужно мне поклонения, и цветы не носи, всё равно выброшу… Мне нужно, чтобы ты был рядом, всегда, слышишь? А ты опять уходишь!? – крикнула ему в сердцах в то утро, когда разбуженный колоколом громоздкого мобильника, засобирался впопыхах в свою ненаглядную пожарную часть и, ссутулившись, взглянул искоса как неживой.

В ту заспанную рань вспыхнули упаковки с красителями, вот-вот – и запылал бы олеумный цех, кормивший весь город. Едва примчался их первый расчёт и подтянул шланги к складской коробке, взорвались ёмкости с серным ангидридом, и под завалившейся балкой оказался почему-то именно он…

Минули давным-давно скоропалительные дежурные похороны, усохла сердечная резь, которую не обманешь нурофеном или кардикетом. Выплакала последние слёзы, и год за годом вытаскивала сына одна. Кто только не подкатывал, кто только не хотел – беженцы из Сухуми, гастарбайтеры-узбеки, отшивала всех. Отвадила даже начальника медсанчасти, присланного из Москвы разлапистого мохнатого выродка, заламывавшего локоть в кабинете и норовившего ударить по лицу, и напоследок бросила ему, растерявшемуся и исцарапанному в кровь:

– Повернулся и пошёл в свой вонючий Телави!..

Вырос сын, сам рвался в военкомат, и угодил в пятидневную за́му, в самое пекло, в штурмовую колонну, застал перестрелки, уберёгся, а когда вернулся, долгие тягостные дождливые будни рассказывал про ребят-героев…

А теперь каждое утро одно и то же.

«Скоро буду дипломированным сантехником», – вздыхала она, стряпая на утро простенький завтрак повзрослевшему, погрузневшему и не желавшему жениться сыну. А он откровенничал и всё про одно:

– О чем ты говоришь, мама, да это не женщины, это шакалы в юбках!.. Шлюхи одни кругом без стыда и чести… Ты же меня сама учила… – И повторял изъеденные годами правила знакомства с порядочной девушкой, которые она когда-то ему внушила. – Меня в командировку на пять суток, слышишь, всего-то на пять, на четыре ночи, а она привела другого, а потом визжит: «Тебя долго не было, а мне нужен мужчина сейчас, я женщина, я так хочу!» Видит, знает, что я не ударю, поэтому такая наглая… Замял я этого кацо́, перекорчило скота, а с этой больше никогда!..

В пятницу по привычке скакнуло давление, и отлеживалась дома.

«Сейчас заявится подшофе, опять поцапаемся».

Под выходной после смены сантехники погуливали и возлияния продолжали по субботам, но сегодня он отбоярился от всех, вернулся в дом. И опять ни минуты покоя: опять рассусоливал с кем-то про работу в коридоре, перелистывая функции-флагманы на дисплее навороченного смартфона, снимал с QR-кодов техпаспортов ссылки на технические сайты, откуда скачивал инструкции, уточнял параметры, и говорил, говорил.

– …Хозяин бает, оставь как есть, а я ему – брось дурить, не дрейфь, поставим тебе шаровой кран с боковой подводкой, так же удобнее! Вечно сам лезет, кран-буксы меняет, а завинтить как следует не умеет… Да, да, и унитаз решил переставить сам, вот и нарвался, нижний этаж залил, компенсировать придётся. А страховщики наши репу чешут, страховое возмещение на копейки, а там такой ремонт, кто оплачивать-то будет?.. Да, да, сейчас Равшану звякну…

Она смотрела на него в дверной проём, как он тыкал изжеванными силиконом-герметиком пальцами в циферки на влажной от потных ладоней панельке, спорил опять с кем-то, то ли с главным инженером, то ли с бригадиром. И навороченный гаджет на платформе android, вбирая словесную людскую грязь, насыщался приглушенной матерной бранью и вот-вот готов был зашкалить и заискрить.

– Да мы и так проторчали у него битый час, насадку на унитаз кипятили, – грохотал он уже в своей комнатушке, хотя ему никто не перечил. – Резина же не кондиционная… Да кто щас по госту делает, кругом одна халтура!.. Ну… как обычно делали, прямо в тазу на плите минут десять, нормально так сварили, натянули. Не форматная резина, ну, это не критично… Горячая, прилипла к стыку, не порвется, не презерватив… Да это же советский толчок, как там по-другому!..

Сколько раз она пробовала его переубедить, что с бытовыми делами справится сама, что нельзя так хоронить себя в суетах, что уже тридцать, что надо бы высвободить время на личное, чем вспоминать про ту, которая обманула. И заставал он ее в работе по дому. Встречала нарочно его по вечерам с молотком в руках, кромсала скарпелью кирпичи на лоджии, впечатывала гвоздики в штапик, которым обкладывала холодные стены, лишь бы не унывать, а всё понимала, что это бесконечный круг, одно и то же с точкой невозврата к чему-то раз случившемуся, которое прошло раз, но никогда не отпустит, что нельзя забыть, и непотребно простить.

– Что, опять прорвало?.. Ну, не знаю. Тогда пускай ставит новую машину, и счётчики тоже… Что, сам даже наярился… Молодец мужик! не прогадает… Но краны пусть сам берёт, ты не забудь сказать ему… Пусть поищет на рынке «бугатти» с внутренней и внешней резьбой, но только итальянские, понял? А то подсунут китайские… Да наверняка у армян есть в лавке той… Мы придём, стояк отключим, «болгаркой» трубы отпилим, поставим краны и заглушку. Потом Равшан придёт, поставит «американку», счётчики… Нет, нет, не ихние, наши, конечно, арзамасские… свою «Коррозию металла» пусть сами у себя и покупают, это им вместо санкций… И подводку к унитазу он смонтирует. Только не забудь, чтоб прихватили, у армян пусть спросят. Длина какая?.. Полметра, минимум, или может, семьдесят сэмэ… Что, слабо? Тоже мне, герои… Не были вы где надо побывать, не знаете, а всё туда же.

Как он был похож на него, навеки далёкого… И в бесчисленный неповторимый раз повторяла себе его слова, сыпавшиеся с взволнованных влажных уст в их самую первую самую жаркую ночь.

«Любовь – это верность, запомни это!»

24.08.2016 г., г. Ейск (Краснодарский край) – 24.12.2016 г., г. Москва

Теория литературы. Лингвистика

Статьи

Антинигилистический роман и первые русские детективы Николая Дмитриевича Ахшарумова

В 60–80-х годы XIX века отечественную словесность пополнила новая жанровая форма – антинигилистический роман. Русские писатели-реалисты разоблачали в нём литературную реальность, социальную утопию, взволновавшую читателей после выхода в свет романов И. Тургенева «Отцы и дети» (1862) и Н. Чернышевского «Что делать? Из рассказов о новых людях» (1863). В российской периодике развернулись споры о «новом» человеке. Свободу разночинца Базарова, живущего для себя, разумный эгоизм бизнесвуман Веры Павловны Розальской, пренебрежение к людям революционера Рахметова («соль соли земли») в читательском сообществе воспринимали как разрешённую вседозволенность действий сильнейших в биологическом отношении людей по отношению к слабейшим.

Большой разлад в российские умы внесла теория английского ученого-естествоиспытателя Ч. Дарвина «Происхождение видов путём естественного отбора» (1859). Его негуманитарную концепцию, понятия «естественный отбор» и «борьба за существование» досужие публицисты спроецировали на мир социальный, свели в социокультурную псевдотеорию – дарвинизм и экстраполировали её на все сферы общественно-политической и культурной жизни…

Только-только отгремела неудачная Крымская кампания 1853–1856 гг. После заключения унизительного Парижского мира напряженность на границах не спадала: в деревнях Западной Белоруссии польские инсургенты вырезали православных священников и мирян. Царская армия подавила «восстание за свободу» под аккомпанемент протестов «международного сообщества». Правительство Александра I приступило к наболевшим реформам. Во всех слоях общества горячо обсуждали царский манифест об освобождении крестьян, введение суда присяжных и пр. На страницах прессы замелькали слова «гласность», «перестройка», «ускорение» и… «нигилисты».

Попытки некоторых молодых читателей подражать в жизни литературным героям стали называть нигилизмом, а модных петербуржских литераторов-демократов – воспринимать как реальных нигилистов, ниспровергателей традиционных ценностей.

Ответом на «Что делать?» стал русский антинигилистический роман – особая традиция, которая сложилась в отечественном словесном искусстве во второй трети XIX века. Наиболее известны: «Бесы» Ф. Достоевского; «Некуда», «На ножах» Н. Лескова; «Обрыв» И. Гончарова; «Взбаламученное море» А. Писемского; «Марина из Алого Рога», «Бездна» Б. Маркевича; «Вне колеи» К. Орловского (К. Ф. Головина); «Кровавый пуф» В. Крестовского; «Марево» В. П. Клюшникова.

Русские писатели-реалисты выстраивали действие в бытовой плоскости, вводили в повествование антигероя – «нового» человека, индивидуума с животным, социал-дарвинистским восприятием жизни, возомнившего себя сверхличностью. В повседневной жизни нигилист пытается внедрить в российскую действительность выдуманные им (или вычитанные из «прогрессивной» литературы) евроамериканские «базаровско-рахметовские» позитивистские, социал-дарвинистские псевдосоциалистические принципы; прикрываясь ими, стремится перекроить существующий общественный порядок себе на пользу.

Если сопоставить приемы моделирования сюжета, схемы расстановки персонажей, коллизии и перипетии, которые в замысловатых комбинациях кочевали из произведения в произведение, то можно выстроить классическую конструкцию антинигилистического романа.

…В некоем губернском или уездном городе царит спокойствие на всех ступенях социальной лестницы. Внезапно, при попустительстве городской администрации в лице мягкотелого губернатора-либерала, на авансцену общественной жизни выступают дерзкие личности из самых разных социальных слоев, именующие себя нигилистами.

Покой в городе нарушен: попирая закон, «новые» люди в своих поступках выказывают всяческое презрение к нравственным устоям, к религии, к правопорядку, к семье. Среди них выделяется один, превосходящий собратьев в подлости, цинизме и беспринципности – сверхнигилист, антигерой. На словах этот человек исповедует идеалы позитивизма и социализма, а в повседневной жизни ведет себя как истый социал-дарвинист (Петр Верховенский – «Бесы»; Горданов – «На ножах»; Ардальон Полояров – «Кровавый пуф»; Волк – «Бездна»; Лев Неродович – «Вне колеи»). Он намекает на свою связь с зловещей подпольной организацией «Земля и воля», но на самом деле лишь марионетка в руках польской повстанческой группировки «Ржонд народовы».

Прикрываясь хлёсткой демагогической фразой, оправдывая любой свой поступок терминами из арсенала социал-дарвинистов вроде «борьбы за существование», спекулируя именем Герцена и хвастаясь своей дружбой с лидером российской политической эмиграции, сверхнигилист безжалостно эксплуатирует остальных членов «революционного» кружка – изгоев общества, неспособных к созидательному труду, аморальных типов, которых сам презирает. Все это прикрывается разговорами о таинственном «деле».

Зачастую, по ходу повествования подручные сверхнигилиста с помощью фальшивых грамот с «царевой печатью» подбивают к бунту тёмных крестьян в отдалённых уездах. В этих «золотых» грамотах объявляется о ликвидации России как государства: об открытии границ, о роспуске армии, о бесплатной раздаче земли, и пр. Одновременно сверхнигилист или его сообщник из дворянской среды подталкивают губернатора выслать регулярные части на подавление бунта.

В одном из сёл происходит столкновение, заканчивающееся гибелью крестьян и массовыми арестами.

Немедленно сверхнигилист возбуждает общественное мнение в городе, устраивает акции протеста, вроде «панихид по убиенным», делает всё, чтобы дестабилизировать обстановку и овладеть реальной административной властью. По мере нагнетания событий упоминается центральный комитет «Земли и воли» в Петербурге или за границей, в Лондоне, откуда координируется развал страны.

Сверхнигилист проявляет себя и в быту: подталкивает к преступным деяниям юношей, поддавшихся тлетворному влиянию новомодных западных теорий об абсолютной свободе личности, о «естественном отборе» людей в обществе; совращает одну или нескольких девушек, увлёкшихся идеями эмансипации; совершает уголовные преступления, пытаясь завладеть родовым дворянским имуществом.

Планы сверхнигилиста вот-вот осуществятся, однако на его пути возникает неодолимое препятствие в лице молодого человека благородного происхождения, который, поддавшись на демагогию о скорейшем социальном переустройстве России, на какое-то время примкнул к «новым» людям (Хвалынцев – «Кровавый пуф», В. Крестовский; Подозеров – «На ножах», Н. Лесков). Осознав пагубность нигилизма для государства, герой-охранитель вступает в борьбу с бывшими единомышленниками. Ему помогают люди из светского общества – добропорядочные граждане.

Не всех удается вызволить из беды: убиты один или несколько состоятельных землевладельцев (при этом по ложному навету сверхнигилиста незадачливый губернатор отправляет на каторгу невинно оклеветанного), накладывает на себя руки или умирает в нищете соблазнённая и брошенная сверхнигилистом девушка, истинных же исполнителей убийств – каторжников и бродяг, «убирает» сам сверхнигилист. Во многих из антинигилистических романов события достигают кульминационной точки в Польше, где разгорается мятеж местных националистов и где преследованиям и издевательствам подвергаются православные русские люди (которых мучают и убивают католики-фундаменталисты, руководимые католическими ксендзами). Повествование переносится в Польшу, куда по зову совести отправляется герой-охранитель, принимающий участие в войсковых операциях по подавлению мятежа. Ценой невероятных страданий он окончательно прозревает и расстается с прежними увлечениями навсегда.

Финал антинигилистического романа оптимистичен: спокойствие в уездном городе восстановлено. Вернувшийся на родину герой-охранитель женится на девушке, верной дореформенным устоям; его антагонист – антигерой-сверхнигилист или скрывается в неизвестном направлении (Петр Верховенский), или как истый социал-дарвинист приспосабливается к среде, вливается в ряды ура-патриотов и становится преуспевающим чиновником в «нашей» Польше (Ардальон Полояров).

Ключевую нагрузку в архитектонике антинигилистического романа несут женские персонажи. Любовные коллизии решаются здесь весьма своеобразно: сверхнигилисты без особого труда овладевают теми женщинами, которых долго и безуспешно добивался положительный герой (что, кстати, становится косвенной причиной гибели этих женщин). Неудачи положительных героев в личной жизни как бы наводили читателей на мысль о недостаточной силе героев-охранителей в борьбе с нигилистами, их неспособности к самовыживанию в обществе, которое начало жить по законам социал-дарвинизма.

Однако положение в корне меняется, когда центром любовного треугольника становится мужчина. Героиня – носительница нравственных устоев – завоёвывает сердце положительного героя и создает с ним семью; этим как бы подчёркивается её «биологическое» превосходство над развращенной нигилисткой, опять-таки в духе «естественного отбора».

В антинигилистических романах прослеживается размежевание на положительных и отрицательных героев на уровне социального статуса. Защитник традиционных устоев принадлежит к дворянскому сословию, в то время как нигилизм исповедуют либо охотно к нему приобщаются изгои из нижних слоев общества. К последнему ряду относятся персонажи из романов Н. Ахшарумова – эмансипированные женщины, свободные в любви, которые соблазняют легковерных мужчин, затягивают их в омут лжи и разврата и используют в своих сугубо корыстных целях. Наиболее яркая в этой серии антигероинь – Юлия Штевич, описанная на страницах романа «Концы в воду», впервые опубликованного в журнале «Отечественные записки» в 1872 году.

Назовём другие произведения этого чрезвычайно популярного во второй половине XIX века русского писателя-беллетриста: «Чужое имя», «Мудрёное дело», «Граждане леса», «Мандарин», «Опасная игра» и остановимся подробнее на его биографии.

Николай Дмитриевич Ахшарумов (1819–1893) в юности окончил курс в Царскосельском лицее; служил в канцелярии военного Министерства, но вскоре вышел в отставку; слушал некоторое время университетские лекции и посещал рисовальные классы академии художеств. В большую литературу вступил в 1850 г., дебютировав в журнале «Отечественные записки» с повестью «Двойник». Принадлежавший к поколению Гоголя, Лермонтова и Белинского, писатель обратился в своем творчестве к обывателям разбухавших городов, их мелким утилитарным интересам. Н. Ахшарумов подчёркивал незрелость нравственных устоев новоявленных горожан, ежедневно унижаемых, теряющих человеческое достоинство, озлобленных вереницей горя и неудач; показывал отсутствие социальных лифтов, подтолкивающее к преступлению, и увлекательно описывал его расследование.

Мировоззрение Н. Ахшарумова колебалось между умеренным либерализмом (младший брат писателя проходил по делу Петрашевского) и охранительным мировосприятием, не приемлевшим тектонические социальные сдвиги в общественной жизни и повседневном быту, произошедшие в пореформенной России. Между тем сам писатель ратовал за «искусство для искусства», был близок к кругу Ап. Григорьева, осуждал навязчивую либеральную «тендецию» в литературе, отразив свою эстетическую позицию в статье «Порабощение искусства» (1857). Настоящий творческий подъём он испытал в пору расцвета антинигилистического романа, органично вплетая его компоненты в словесную ткань своих произведений: смело описывал реальное сращивание «протестного революционного» сообщества с криминальным миром.

К этому времени в мировой литературе обозначился новый жанр: detective story. Пионером его стал американский писатель-романтик Эдгар Аллан По. Три его детективных рассказа «Убийство на улице Морг», «Золотой жук», «Тайна Мари Роже», переведённые на русский язык, оказали сильное впечатление на Достоевского (вспомним восторженную рецензию о новеллах «Эдгара Поэ» и написанное вскоре «Преступление и наказание»). Следующим этапом в развитии жанра стали произведения А. Конан Дойля, в которых описывалась борьба с криминальными сообществами, терроризирующими буржуазные мегаполисы (противостояние частного сыщика Шерлока Холмса и маргинализированного профессора Мориарти, фантазийно развёрнутое режиссером Гаем Ричи в отснятых фильмах шестисерийного сиквела).

В романе «Концы в воду» писатель беспристрастно и честно воссоздал с натуры новый тип женщины пореформенной эпохи. Юлия Штевич-Бодягина предвосхитила образ Ирен Адлер из рассказа А. Конан Дойля «Скандал в Богемии»: она обладает эффектной внешностью, хладнокровна, равнодушна к мужчинам, но умело их сталкивает, вовлекая в преступления, совершаемые в сугубо корыстных целях под аккомпанемент громких фраз о «свободе». Манипулируемый ею, безвольный, опустившийся Сергей Черезов, не сумев побороть искушения, становится любовником коварной нигилистки, убившей его сестру. Уставший от любовных оргий разочаровавшийся во всем «герой», которому перевалило за тридцать, уже не верит ни в «новых» людей, ни в «дело», ни в «труд», с ненавистью вспоминает о заблуждениях юности. Скрепя сердце признается он самому себе: «Много ошибок! Но в основании под всеми одна: это заглядка вдаль и неспособность видеть или понять то, что творится вблизи, под носом и под ногами. Лет десять носился я, как дурак на рынке с своей идеальною меркой и с задачами общественных целей, не замечая, что этот товар никому не нужен и что все от него сторонятся, как от проказы»[51]. С изрядной долей раздражения вспоминает он засекреченного «Молотова»[52], вовлекшего его в бездельный «протестный» кружок.

Описывая сообщества люмпенизированных разночинцев, Николай Дмитриевич Ахшарумов имел перед глазами зримые примеры: организованные первыми российскими нигилистами фаланстерские и прочие «коммуны» (вроде печально известных «слепцовской» или киевской) стремительно перерождались в притоны-ночлежки, в легальные публичные дома, куда спроваживали обкуренных в «кружках» курсисток. Безжалостные эмансипированные нигилистки всё чаще попадали в криминальную хронику…

В России, как повсюду в Европе, распространился пауперизм: массовое обнищание трудящихся масс в эпоху индустриализации вследствие безудержной эксплуатации и безработицы.

Отечественный криминальный мир тоже «реформировался»: конфликты из-за собственности разрешались теперь при помощи новых синтетических ядов, огнестрельного оружия, закоренелые преступники учились работать с промышленными химикатами. Санкт-Петербург, Москву, Киев, Одессу захлестнула волна «интеллектуальной» преступности, с которой правоохранительная система не справлялась.

В ту пору жизнь и служба у тех, кто обеспечивал внутренний порядок в Российской Империи, не была лёгкой. Её подробно описал безвестный Ф. Самохин, выступивший в 1859 г. со статьей «Несколько слов о становом приставе (Из записок станового пристава)» в журнале «Русское слово». Мелкий чиновник МВД, верно заметив: «…полиция – единственный проводник между народом и правительством и… если этот проводник хорош – хорошо народу и правительству…»; свою деятельность оценивал так: «Я – становой пристав!..краеугольный камень всей администрации, всего порядка на Руси; пристав – важнее, полезнее для государства иного директора департамента»[53].

Вот такие безликие, но дотошные служаки, скрупулёзно организующие следствие, становились героями произведений Н. Ахшарумова. Ведомый этими безликими персонажами, увлечённый поиском, разоблачением и поимкой убийц читатель незаметно для себя приобретал представление о тех градациях зла, которые бы ему пришлось пройти, если б он захотел стать «своим» среди разрушителей общества: нигилистов, носителей чуждых русскому обществу либеральных идей; начинал понимать, через какую цепь нравственных и физических страданий пришлось бы пройти ему самому, чтобы выпутаться из сетей призрачного «дела».

Опубликованный одновременно с «Бесами» после скандального «дела Нечаева» роман Николая Дмитриевича Ахшарумова «Концы в воду» воспринимается сегодня как наиболее ранний образец жанра традиционного детективного романа в отечественной прозе XIX века.

2012, IV–VI, г. Москва

Успехи и… неудача

Иван Ефремов / Ольга Ерёмина. Николай Смирнов. – М.: Молодая гвардия, 2013. – 682[6] с.: ил. – (Жизнь замечательных людей: сер. биогр.; вып. 1440)

Выход в свет наиболее полного сегодня жизнеописания Ивана Антоновича Ефремова вселял оптимизм. Казалось, закрыты последние «белые пятна» в биографии великого русского ученого, создателя тафономии – новой отрасли в палеонтологии и не менее великого русского писателя, в лучших своих произведениях выведшего жанр фантастики, а вслед за ней всю застрявшую в трясине соцреализма русскую литературу, на рельсы нового литературного направления – мультивременной асинхронный реализм.

Прилежные биографы работали увлеченно и сумели проследить день в день трудную, извилистую и во многом счастливую судьбу, в общем-то, удачливого по жизни человека. Но одна из ветвей биографического повествования – литературное творчество И. Ефремова – вызывает вопросы. Становление творческого метода писателя, судьба романа «Час Быка», своеобразно преподнесенные в данном издании серии «ЖЗЛ», станет предметом дальнейшего обсуждения.

Вопросы к авторам возникают при чтении девятой главы жизнеописания, где излагается история создания романа «Час Быка», дотошно выискиваются методологические скрепы, к которым прибегнул И. Ефремов. Уже здесь ясно обозначилось нежелание соавторов замечать некоторые обстоятельства, связанные с предыдущим изучением творчества писателя. Нарративное пространство сложного, насыщенного негуманитарным материалом текста, вобравшего интеллектуальные достижения тысячелетней человеческой мудрости, побуждает вдумчивого читателя к его неоднократному повторному восприятию. Но в угоду соображениям далёкого от российских реалий гималайского менталитета соавторы занавесили изначальные смыслы книги невнятно скомканными формулировками, продиктованными идеологическими пристрастиями.

Идеологическая константа в оценке художественного произведения – не новость. Она доминировала в 1920-х гг., когда пролетарские писатели выдумывали угодную победившей идеологии – марксизму-ленинизму – новую российскую (советскую в ту пору) реальность, совпадающую с их идейной убежденностью. Апологет «Пролеткульта» Н. Чужак призывал к «волевой стандартизации литературы», которая, по его мнению, двояко выражалась в «установке на завтра и установке на действие»[54]. После ознакомления с текстом жизнеописания (далее в скобках указываются конкретные страницы) наличие в нем приснопамятной «установки» становится очевидным. Страницы книги изобилуют авторскими отступлениями, в которых отдельные элементы сложных литературных образов романа «Час Быка» «натягиваются» на заранее отлаженную идеологическую конструкцию, не имеющую отношения к литературе. Для начала обратимся к истории создания произведения.

В жизнеописании вскользь упоминается его первоначальная редакция: то ли «повесть» (с. 466, абзац второй), то ли «роман» (с. 466, абзац третий) под названием «Долгая Заря», которую(ый) Иван Антонович, якобы, обдумывал уже в 1961 году. Соавторы не удосужились сослаться на источник, хотя бы на тетрадь, сохранившуюся в архиве вдовы писателя, включить ее сфотографированный титульный лист в черно-белую вклейку и т. п. В результате размывается хронология. Ведь «в интервью с автором», о котором мимоходом обмолвились Г. Еремина и Н. Смирнов (с. 486)[55], сам писатель четко указал: «Три года я роман писал». Любопытно, при исследовании предыдущего шедевра Ефремова «Туманность Андромеды» была упомянута в качестве источника статья писателя «На пути к роману «Туманность Андромеды» (с. 286). Но, приступая к разбору романа «Час Быка», авторы не удосужились воспроизвести название опубликованной в 1969 году беседы. А ведь замысел и его реализация – разные стадии творческого процесса. Из путанных объяснений «долгозаревской» версии вырисовывается следующее: Ефремов начал в указанный срок (1961 г.) работу над «повестью», которую приостановил, чтобы возвратиться вскоре к «мыслям о новом романе» (с. 466). К сожалению, не выдвинуто каких-либо веских доказательств (сопоставление структуры сюжетов, коллизий, характеров), убеждающих в том, что «Долгая Заря» является первым реальным наброском романа «Час Быка» (срок исполнения замысла удлиняется в таком случае с трех лет до семи, а это важно).

Между тем соавторы гнут свою линию: «Давно задуманная повесть – «Долгая Заря» – слишком долго ждет» (с. 466). «В 1964 году «Долгую Зарю» вновь пришлось отложить». Ну, а причина? «Последние повести Бориса и Аркадия Стругацких – “Далекая радуга” и “Трудно быть богом” – вызвали пристальное внимание партийного руководства к социологической линии в советской фантастике. …Ефремов опасался: если “Долгая Заря” выйдет в свет и привлечет внимание критики, то плохо осведомленное партийное начальство может принять какие-нибудь меры, губительные для молодых фантастов» (с. 468–469).

К сожалению, в современном российском литературоведении стало традиционным уравнивать значение творчества Стругацких и Ефремова (с подчиненной ролью второго). Выдающийся советский фантаст последней трети XX века Арк. Стругацкий и великий русский писатель второй половины XX века И. Ефремов (наравне с М. Шолоховым, А. Солженицыным, Л. Леоновым, невзирая на их неурядчивые или комплиментарные отношения между собой и с властью) – величины в творческом отношении несопоставимые. Не приведена ссылка на источник (единица хранения РГАЛИ, цитата из письма, наброска), подтверждающий сам факт «опасения». Приведенная выше цитата, скорее, свидетельствует о скрупулезном исполнении соавторами социального заказа обильно финансируемого прежде стругацковедения, поблекшего в последние годы в читательских глазах (что выразилось и в падении тиражей) на фоне неостановимого роста интереса к произведениям И. Ефремова.

Может, потому блистательное литературоведческое исследование «Лезвия бритвы» в восьмой главе жизнеописания разительно отличается от тенденциозного разбора романа «Час Быка», подчиненного узкопартийной цели, суть которой: поддержка рушащейся литературной группировки стругацковедов, ретуширование ее обломившихся, чуждых соборной многоконфессиональной российской культуре мировоззренческих скреп. Под сурдинку рассуждений о героике образов экипажа звездолета «Темное пламя» в девятой главе выполняется идеологическая задача, обставленная псевдолитературоведческими ширмами: навязать формирующемуся в новой России мультикультурному сообществу последователей Ивана Антоновича Ефремова псевдоучение о «живой этике»; выхолостить живую мысль романа, отвратить его читателей от самостоятельного осмысления текста.

Г. Ерёмина и Н. Смирнов ничтоже сумняшеся заявляют: «Учитывая, что литературоведами книга совершенно не исследована, многие вещи необходимо проговорить, хотя и по возможности кратко» (с. 490). Хотелось бы им напомнить: роман «Час Быка» был впервые исследован мною во взаимосвязи с развитием мировой фантастики как направления в мировой литературе, зарождением и становлением внутри нее жанров утопии и антиутопии в авторской монографии «Иван Ефремов – провозвестник мультивременного асинхронного реализма (М.: «ТЕИС», 2002; М.: «Знак», 2009, изд. 2-ое). В нее была включена отдельная глава 5 «Роман “Час Быка”. История создания книги и ее судьба». В главе 6 «Стиль И. А. Ефремова» в том числе на основе указанного произведения были определены основные стилевые приемы писателя, принципы построения художественного текста и многое другое. Ныне названный труд включен в каталоги всех научных библиотек Российской Федерации, национальной библиотеки Республики Беларусь, в каталоги библиотек университетов Торонто (Канада), штата Висконсин, Стэндфордского университета и библиотеки конгресса США. Это был первый реальный шаг в постсоветском российском литературоведении к осмыслению великого произведения, расцененный в литературоведческом сообществе как «безусловный исследовательский успех»[56].

Не знать об этой монографии соавторы жизнеописания Ефремова не могли. Ведь они ссылаются на диссертацию «современной исследовательницы Е. А. Мызниковой» (с. 452, URL-ссылка на автореферат), которая особо выделила мой труд: «Наиболее весомой нам представляется работа В. Терёхина “Иван Ефремов – провозвестник мультивременного асинхронного реализма”. В указанном исследовании В. Терёхин анализирует роман “Час Быка”: выходит на жанровый контекст и сопоставляет творчество И. Ефремова с творчеством братьев Стругацких, что является одной из немногих иллюстраций пресловутого спора между писателями»[57]. Не прочитать этих строк соавторы не могли. Изданные труды о И. А. Ефремове – писателе до сих пор можно пересчитать на пальцах одной руки. В чем же причина такого нарочитого «незамечания»?

Ответ прост: в моей монографии есть строки, определяющие значение «Часа Быка» не только для русской и мировой литературы, но и всего сверхсложного современного мира: «идея русского пути развития планеты Земля, ясно высказанная… в романе “Час Быка”»[58]. Позволю себе напомнить Г. Ерёминой и Н. Смирнову слова, прозвучавшие из уст столь любимой ими Фай Родис (в которых отразилась искренняя убежденность самого Ивана Ефремова): «Россия… пошла великим путем по лезвию бритвы между гангстеризующимся капитализмом, лжесоциализмом и всеми их разновидностями. Русские решили, что лучше быть беднее, но подготовить общество с большей заботой о людях и с большей справедливостью, искоренить условия и самое понятие капиталистического успеха, искоренить всяческих владык, больших и малых, в политике, науке, искусстве. Вот ключ, который привел наших предков к Эре Мирового Воссоединения»[59]. Может, именно эти строки вызывают неприятие у соавторов?

В главе девятой жизнеописания упомянутому роману посвящен раздел «Час Быка: утопия против антиутопии» (с. 489). Лучшего способа перечеркнуть провиденциальное значение произведения соавторы не нашли: если жизнь на Тормансе и впрямь зловещая антиутопия, то в этой нехитрой дихотомии утопией (следуя логике авторов) является реальность, в которой пребывают люди с преображенной прекрасной Земли «4030 года» н. э.[60] Соавторы жизнеописания отнимают надежду у новых поколений читателей. Новообращенные последователи великого учения Ивана Ефремова, восхищенные образами романа «Час Быка», могут задуматься: стоит ли посвящать свою жизнь «утопии»? Напомним, утопия (гр. u не, нет + topos место, буквально «место, которого нет»), – «изображение идеального общественного строя, лишенное научного обоснования»[61]. Сформулированное мною новое литературное направление – мультивременной асинхронный реализм – позволяет устранить это противоречие. Тезис – утопия, антитезис – антиутопия, синтезис: новая неизбежная в будущем художественная реальность, протекающая в едином хронологическом срезе, где сосуществуют разумные существа с разных планет, из не совпадающих временных промежутков, облагораживающие Вселенную. Вернемся к безграмотному оформлению источников. Вообще это беда книги. Так, на стр. 641 дается некорректно оформленная ссылка (строки из письма Ивана Антоновича профессору Олсону): «Ефремов И. А. Переписка с учёными. Неизданные работы. М., 1994. С. 189–190», позаимствованная, скорее всего, с URL-ссылки, приведенной в книге «Утаённые русские писатели» (М., 2009, с. 168): «Ефремов И.А. Переписка с учеными. Неизданные работы. РАН, «Научное наследство». М.: Наука, 1994. Т. 22. С. 189–190. См. также: www.noogen.narod.ru/iefremov/Academy/101_148.htm». Пусть даже соавторы жизнеописания впопыхах не совсем верно скопировали из html-файла (вместе со строками письма) источник в редактируемый doc-файл, в конце концов, масштабность проделанной ими работы оправдывает мелкие не существенные огрехи. Но обратим внимание на небрежность редактора, ведь он-то обязан знать, что, указывая в качестве источника книги серии «Литературное наследство», надо проставлять номер тома. Хороши и корректоры, которые оставили (проще прозевали) букву «ё» в словосочетании «с учёными». Менять буквы произвольно (пусть и с благой целью повысить роль буквы «ё») в заголовке изданного в прежние советские времена источника – местечковая безграмотность и вопиющая некомпетентность. Допускаю, что из-за нехватки времени у соавторов не дошли руки до редкой книги данной серии, изданной тиражом 940 экземпляров, и они «сняли цитату», перейдя по URL-ссылке на сайт «Ноогена», а потом прибавили (как признак самостоятельной, якобы, работы): «…и даже в Китае, Индонезии и Африке…».

По ходу прочтения жизнеописания вопросы к работе редактора и корректоров (или, точнее, ее отсутствию) множатся. Читателей потчуют устаревшими и просторечными союзами и местоимениями, пригодными для канцелярского отчета губернского столоприсутствия: «…можно подумать о Таис, коли будет на то Божья воля…» (с. 483); «…рубеж познания, для преодоления коего требуются особые условия…» (с. 514); «Сергий был не просто одним из святых, коих немало» (с. 524). Неприятный осадок оставляют тяжеловесные синтагмы, выдающие неуверенность редактора в построении фразы на русском языке: «Однако Ефремову удалось уговорить его заночевать, выспросить, в чём он нуждался, и сделать ему хороший подарок» (с. 277). Не лучше ли: «Но Ефремов уговорил его заночевать, выспросил, в чем он нуждается, и сделал ему хороший подарок»?

Авторам не хватает усидчивости, чувствуется, что шумные форумы в Вырице они любят больше, чем кропотливое и утомительное многочасовое чтение в библиотеках. Этот недостаток с лихвой восполняют «лирические отступления» (а ля-Гоголь): поток сознания, пригодный для приключений в духе Толкиена, и не имеющий никакого отношения (как и навязываемая неискушенным читателям «живая этика») к реальной научной, творческой и жизненной биографии И. Ефремова, см.: «Душу надо спасать! Ради этого явились на свет (кто – пигмеи? – В.Т.), и Последние Времена уже лижут тёмным пламенем (может, лучше «стремительным домкратом»? – В.Т.), опаляя души трансперсональной жутью коллективного бессознательного эпохи…» (с. 402).

Мне посчастливилось прочесть роман «Час Быка» осенью 1976 года в возрасте 10 лет: №№ 1–4 журнала «Молодая гвардия» за 1969 год, сохраненные втайне отцом (по квартирам, между прочим, шастали «сотрудники» в штатском, выспрашивали экземпляры, изымали их). Судьба уберегла ангажированных «перестроечных» поклонников Ефремова от репрессий, которые обрушились на первых читателей великого произведения в конце 1970-х – начале 1980-х гг., нередко откладывавших в сторону «Архипелаг ГУЛАГ» ради прочтения «Часа Быка». Об этом не следует забывать именитым соавторам.

Невычитанный, небрежно скомпилированный текст последних глав биографии, теоретическое дилетантство и позорную редакторскую безграмотность нельзя списывать на то, что жизнеописание Ивана Ефремова сдавалось в печать впопыхах. Начётничество, литературоведческая некомпетентность, назойливое стремление переориентировать читательский интерес на оккультизм уводят новых искренних последователей творчества и учения Ивана Антоновича Ефремова в никуда.

2014, XI–XII, г. Москва

Русский народ и «пролетариат» в антинигилистическом романе

В середине XIX века критический реализм утвердился в качестве главенствующего направления в русской литературе. Модель русского реалистического романа постоянно трансформировалась. Его архитектоника обогатилась полифоническим многоголосьем (Ф. М. Достоевский, «Бедные люди»); философские ретардации эпохи классицизма уступили место житейским умозаключениям бывалых протагонистов (И. А. Гончаров, «Обыкновенная история»); склонный к романтическому восприятию действительности герой вязнул в межличностных конфликтах (А. И. Герцен, «Кто виноват?»). Фабула насыщалась вариациями из уже опубликованных произведений, дополнялась аллюзиями, намекавшими на события общественной жизни; сентиментальные путешествия сменились развернутыми в повесть физиологическими очерками в духе «натуральной школы» (В. А. Соллогуб, «Тарантас»); дублировались образы-эпигоны, отсылавшие читателей к литературным антецедентам (двойники Печорина – Нагибин в повести Н. Щедрина (М. Е. Салтыкова) «Противоречия», 1847, Тамарин в одноименном романе М. В. Авдеева, 1852 г.); наконец эволюционировали сами авторы (ср. ранний роман А. Ф. Вельтмана «Странник», 1831/32 г., «герой которого близок Печорину скептическим отношением к действительности»[62] и его более позднюю антиутопию («MMMCDXLVIII год. Рукопись Мартына-Задека»).

Неудачная Крымская кампания породила пореформенную эпоху. Критика, уставшая от «лишних людей», искала «героя нашего времени» в каждом новом произведении. К примеру, героя романа А. Ф. Писемского «Тысяча душ», занявшего пост губернатора в отдаленной губернии и вступившего в борьбу с коррумпированной местной «элитой» в лице родовитого князя, губернского исправника и т. п., рецензент «Русского слова» воспринимает однозначно: «…без сомнения Калинович есть истинный герой нашего времени»[63].

Новый человек должен был нести в себе и новые качества в духе входившего в моду позитивизма, сформулированного О. Контом (учеником социалиста-утописта А. де Сен-Симона). Новый человек должен уметь жить сегодняшним днем, быть склонным к утилитарному восприятию действительности, не забивать себе голову «вечными» ценностями, ведь «всякая религия, как и всякая философия, имеет притязание представить объяснение вселенной. Философия, которая называется положительной, отличается от всех философий и всех религий тем, что она отказалась от этого притязания ума человеческого»[64].

Новый человек любит труд, как средство самореализации, достижения личного благополучия: «Опираясь на свой любимый труд, выгодный для них самих и полезный для других, новые люди устраивают свою жизнь так, что их личные интересы ни в чем не противоречат действительным интересам общества. <…> Если ваш труд обеспечивает вас и доставляет вам высокие наслаждения, то вам нет надобности обирать других людей…»[65].

Устремившись к своей эгоистической цели, новый человек приобретает и новый характер, позволяющий ему реализовать себя с пользой общества. «Без силы характера, – поучает один из первых русских позитивистов П. Л. Лавров, – все физические и умственные силы человека теряются лишь на то, чтобы подчиняться большую часть своей жизни тысяче разнообразных обстоятельств, ему встречающихся, и не потому, что он не может выбрать себе дорогу, а потому лишь, что не решается идти по ней»[66].

В публицистике продемократического течения замелькали термины «борьба за существование» и «естественный отбор» из негуманитарной концепции Ч. Дарвина, которые подсказывались читателю как неизбежные и необходимые инструменты для упомянутой реализации. Между тем убежденный антидарвинист Н. Я. Данилевский указывал на нестыковку научного и антропологического начал в названных понятиях: «Неустанная, неумолкающая, неумолимая борьба за существование есть только отвлеченная математическая формула, а не выражение действительности, в которой борьба то одним, то другим средством постоянно уме́ряется, и на более или менее продолжительный срок даже совершенно прекращается»[67].

В итоге пресыщенная негуманитарным материалом готовая форма русского реалистического романа затрещала по швам. Писатели-разночинцы 2-й волны русской «натуральной школы» (А. И. Левитов, Н. Г. Помяловский, Ф. М. Решетников, В. А. Слепцов, Н. В. Успенский и др.) раскромсали роман о «лишнем человеке», превратив его в повесть, нарративное пространство которой было устлано бытовыми подробностями, перемежавшимися с произвольно истолкованными терминами негуманитарных биологических, в том числе вульгарных социологических (социал-дарвинистских, мальтузианских) концепций.

Критика, раздразнённая читательским ожиданием «нового человека», за неимением такового в реальной жизни приняла его в литературной плоскости. Герои романов И. С. Тургенева «Отцы и дети» (1862) и Н. Г. Чернышевского «Что делать? Из рассказов о новых людях» (1863) позволили достроить универсальную модель «нового человека». Споры о Базарове, Вере Павловне Розальской и Рахметове со страницах журналов переместились в окололитературное сообщество, роившееся вокруг санкт-петербургских журналов «Современник» (Н. Г. Чернышевский) и «Русское слово» (Г. Е. Благосветлов), авторы которых составили костяк продемократического течения.

Первые «ответные» антинигилистические романы писателей охранительно-консервативного течения, часто объёмные и рыхлые (А. Ф. Писемский, «Взбаламученное море», Н. С. Лесков, «Некуда», – оба 1863 г.), поначалу были уложены в готовую форму реалистического романа. Но в результате избыточного применения стилевых приёмов, заимствованных из негуманитарных концепций и переводной научно-популярной литературы, произошла их неравномерная дисперсия в поле художественных текстов, нарушившая отлаженную систему психологических деталей в проекции добро – зло. В зависимости от объёма негуманитарной нагрузки кренилась дихотомия положительного и отрицательного в противостоящих образах героя-охранителя и сверхнигилиста: Подозеров – Горданов (Н. С. Лесков, «На ножах»); генерал Троекуров – Волк (Б. М. Маркевич, «Бездна). (Тенденции в расстановке носителей добра и зла в русском реалистическом романе выделены Е. Абдуллаевым. Если следовать его концепции, то авторы антинигилистических романов помещали героя-охранителя и сверхнигилиста в рамки «романа просвещения», где «добро и зло обычно воплощены в положительных и отрицательных персонажах»[68].)

К сожалению, некоторые исследователи рассматривают антинигилистический роман сквозь формалистский шаблон с заранее настроенным диапазоном восприятия: либо упрощают его жанровые критерии, как это делает Г. А. Склейнис, бездумно тасующая лексические пласты драматургии Л. Н. Толстого и безапелляционно заявляющая: «создавая “Зараженное семейство”, писатель не стремился исследовать феномен нигилизма. Его целью было не изучение, а обличение»[69]; либо усложняют его типологию, пытаясь прирастить чуждую ему оккультную суть, как это делает И. Виницкий, для которого русский антинигилистический роман лишь объект для конспирологических вивисекций, «форма маргинального антинигилистического жанра, представлявшего современную русскую историю как борьбу злых духов с “правильным” мироустройством»[70].

Здесь следует вспомнить о происхождении слова «нигилист». Впервые оно прозвучало в статье Н. И. Надеждина «Сонмище нигилистов», опубликованной в 16 номере журнала «Вестник Европы» за 1829 год, и было применено в негативном смысле «невежда» (а чуть позже, в предосудительном ключе – «безбожник, нигилист!»[71] – использовано А. С. Пушкиным в статье «Детская книжка»). В пореформенную эпоху слово «нигилист» приобрело современное значение после публикации рецензии Н. А. Добролюбова на брошюру профессора Казанского университета В. Ф. Берви (отца известного социолога В. В. Берви-Флеровского) «Физиологическо-психологический сравнительный взгляд на начало и конец жизни», изданную в Казани в 1858 году. «В своей рецензии, опубликованной в 3-м номере журнала «Современник» за 1858 год, Н. А. Добролюбов подверг критике нападки профессора на материализм и, в частности, указывал: «Г. Берви очень остроумно умеет смеяться над скептиками, или, по его выражению, “nihilist’ами”. “Позволяю себе думать, ядовито замечает он, что nihilist’ы, будучи укушены собакою в ногу (замечаете ли здесь тонкое выражение презрения?) или обрезавши себе палец, не примут боль, от этого происходящую, за призрак” (стр. 14). Чрезвычайно остроумно и ядовито! Всем nihilist’ам должно быть очень совестно после издевок г. Берви!»[72].

Бывалые читатели пореформенной эпохи распознали в посконном нигилисте прежнего «лишнего» человека, облачившегося в заморскую тогу всеотрицания. Страницы журналов «Русский вестник» (М. Н. Катков), «Библиотека для чтения» (с 1860 г. главный редактор – А. Ф. Писемский, с 1863 по 1865 гг. – П. Д. Боборыкин), а с 1870-х гг. и газеты «Гражданин» (князь В. П. Мещерский) и других изданий пестрели образами бездельных симулякров-резонёров. В романе Писемского «В водовороте» (1871) скепсис автора проступает сквозь словесную ткань: убежденный консерватор барон Менгер, зайдя к «колеблющемуся» князю Григорову, застав того с тайной прокламацией в руках, шутит: «…в Москве есть царь-пушка, из которой никогда не стреляли, царь-колокол, в который никогда не звонили, и кто-то еще, какой-то государственный человек, никогда нигде не служивший.

– Ты это у Герцена читал»[73], – в тон ему отвечает князь, намекая на свою осведомленность о таинственной фигуре А. И. Герцена, заморского лидера безликой политической оппозиции.

Неприятие Герцена в кругу авторов «Русского вестника» подкреплялось идейной убежденностью его главного редактора, вокруг которого сосредоточились писатели охранительно-консервативного течения. В своих репликах и заметках М. Н. Катков высвобождал из-под спуда либеральной демагогии скрытые механизмы и пружины ненависти к российскому мироустроустройству, льющейся со страниц «Колокола» и «Полярной звезды». Открыто полемизируя с Герценом, Катков характеризует его письменную продукцию как «мозгобесие»[74], исполнен презрения к лондонскому интригану-манипулятору: «“Чего испугались?” – говорит он (т. е. Герцен, которого Катков далее цитирует. – В.Т.): “народ этих слов не понимает и готов растерзать тех, кто их произносит… Крови от них ни капли не пролилось, а если прольётся, то это будет их кровь, – юношей-фанатиков? В чем же уголовщина?” <…> Бездушный фразер не видит в чем уголовщина. Ему ничего, – пусть прольется кровь этих “юношей-фанатиков”! Он в стороне, – пусть она прольётся. А чтоб им было веселее, и чтоб они не одумались, он перебирает все натянутые струны в их душе, он шевелит в них всю эту массу темных чувствований, которая мутит их головы, он поёт им о “тоске ожидания”, растущей не по дням, а по часам с приближением “чего-то великого, чем воздух полон, чем земля колеблется и чего еще нет”, он поёт им о “святом нетерпении…” Что ж! Пусть прольётся их кровь, он прольёт о них слезы; он отслужит по ним панихиду; шутовской папа, он совершит торжественную канонизацию этих японских мучеников»[75].

Начиная с первых произведений охранительно-консервативного течения их авторы, публиковавшиеся в «Русском вестнике», экстраполировали отношение его главного редактора к нигилизму, показывая «новых людей», как разрушителей общественных устоев и самого российского государства. Как резонно замечал исследователь первой трети XX века А. Г. Цейтлин: «Отношение [авторов. – В.Т.] к нигилизму требует освещения его как антинациональной авантюры»[76].

Полемика противостоящих течений в пореформенную эпоху заглушила творческую перекличку авторов, их очевидное взаимовлияние. От романа к роману усложнялся увлекательный авантюрный сюжет, смещались нравственные ориентиры «нового человека» и противостоявшего ему героя-охранителя, рушилась их внешняя фальшивая литературная антропология. Негуманитарный и утилитарный материал и духовные, нравственно-патриотические константы, подкреплённые традициями русского православия, в процессе журнальной полемики взаимоотталкивались и взаимообогащались[77].

К началу 1870-х гг. готовая форма русского реалистического романа была переплавлена в новую жанровую модель – русский антинигилистический роман. Мировосприятие героев, борющихся с нигилизмом, выстраивалось в плоскости авторской перцепции окружающей действительности, отражало мировоззренческую платформу автора. Потерпевший жизненную неудачу мелкопоместный дворянин, склонный к либеральному фразёрству, или неимущий бойкий разночинец, уязвленный собственным безродным происхождением, рядятся в тогу нигилизма, чтобы отретушировать былой либо нарастить новый социальный статус. В антинигилистических романах 1870-х гг. нигилисты борются за имущество, привилегии, бытовой комфорт, и по инерции имитируют идейный конфликт с героем-охранителем из общества, также испытывающим материальные затруднения.

Не случайно протагонисты повести В. Орловского (В. К. Головина) «Серьёзные люди» участие в модном нигилистическом кружке воспринимают как средство, позволяющее снять стресс. Когда герой-охранитель Борис Вершинский влюбляется в Марусю Паницыну и та не принимает его настойчивых ухаживаний, рядом, «узнав об этом», немедленно возникает местный «прогрессист» Сергей Клинский. Последний «немедленно явился к Борису, предлагая ему утешение особого рода. Клинский ему советовал окончательно повернуться спиной к той заражённой среде, где он жил до сих пор и, в отмщение за высказанную ему черную неблагодарность, отдаться всецело деятельности каких-либо таинственных кружков, занятых не то пропагандой, не то разглагольствованием». Но Борис «решительно отказался от предложенного ему участия в агитации»[78].

Конкретно и зримо показывал нравственное вырождение нигилистов-диссидентов А. Незлобин (Дьяков) в цикле повестей о жизни эмигрантского сообщества в Цюрихе. Поиздержавшиеся «нигилисты», а вслед за ними «народники» и уцелевшие «народовольцы» заманивают в свое псевдореволюционное сообщество обеспеченных энтузиастов-мечтателей, рвущихся из России в Цюрих познакомиться с «новыми» людьми, а наблюдающий за всем прямодушный ауктор обличает «кружковщину», где «чаще всего повторялась фраза: “убежденный революционер должен жертвовать всем: имуществом, честностью, всяким легальным родством, своею будущностью, своею головой и головой послушного друга”. Но так как убежденным революционерам жертвовать решительно было нечем, то, конечно, долг этот падал на верующих новичков, за средствами которых следили очень ревниво. Возле них ласково и снисходительно ходили кружковые авторитеты, эксплуатируя их состояние “для их же пользы”»[79].

С течением времени смыкающееся постепенно с криминальным миром сообщество опустившихся нигилистов становится всё наглее, всё настырнее пытается втянуть в свои ряды, или поставить в зависимость от себя добропорядочных граждан, вытягивая с них деньги на «дело», которые потом тратятся на личные нужды нигилистов. Весьма ярко это явление отражено в произведениях Н. Д. Ахшарумова, в его позднем романе «Опасная игра». Вокруг Прасковьи Петровны Ладищевой, искренне желающей помочь «новым» людям, вертятся битые жизнью нигилисты, позарившиеся на её деньги. Подложив ей на вокзале чужой бумажник, они пытаются втянуть её в антиправительственную деятельность, шантажируя возможным уголовным преследованием за несовершенное преступление. Но для них Ладищева лишь проходная пешка на пути к сейфу богатого заводчика Черенина. Он – классический герой-охранитель и его пытается соблазнить бездельная актриса полусвета Мария Рогневич. Придерживающаяся традиционных патриархальных устоев тётка Анна Григорьевна наставляет Прасковью (Пашу): «тебя тут впутали в какую-нибудь подпольную, политическую игру, которая ранее или позже должна окончиться где-нибудь, куда Макар телят не гонял…»[80]

Нарративная типология антинигилистического романа органично вобрала в себя проблему женской эмансипации. Ведущие авторы охранительно-консервативного течения рассматривали её весьма односторонне. Упомянутый выше В. П. Мещерский сетовал: «У нас же, к величайшему стыду нашего общества, женский вопрос является протестом против обязанностей женщины жить для семьи, для дома, и только для семьи, и только для дома»[81]. В антинигилистических романах мелькают сквозные образы «современных» девушек, познакомившихся с идеями эмансипации во время вояжа с богатыми родителями за рубеж. Так, персонаж романа В. Орловского (В. К. Головина) «Молодёжь» Варвара Петровна просвещает сына Гришу Коловратского относительно Наташи, побывавшей прошлым летом у тетки и посещавшей сборища у нигилиста Леонтия Радугина, отзываясь о нежелательной кандидатке в снохи с подчеркнутым пренебрежением: «Наташа оттуда (т. е. из-за заграницы, – В.Т.) вернулась… нигилисткой».[82]

Нигилистам цюрихского пошиба не удаётся ввести в заблуждение практичных женщин, воспитанных в патриархальных традициях и стремящихся удачно выйти замуж: они легко распознают в якобы перспективных прогрессистах люмпенов-неудачников, жалеющих себя раскисших бездельников, привыкших жить за чужой счёт. Так, в фабулу романа С. Д. Хвощинской «Городские и деревенские» вплетается диалог молодой барышни Оленьки Чулковой и «лишнего человека», помещика Эраста Сергеевича Овчарова, решившего за ней приударить и потчующего её разговорами на темы свободы, труда и пр. Вопрос, что она читает, не застал девушку врасплох: «Так, дрянь, – отвечала она, помахивая листками. Овчаров на них взглянул. Это была “Искра”»[83].

Вплоть до конца 1870-х гг. утомительное противостояние сверхнигилиста и героя-охранителя оставалось узловым конфликтом отечественной прозы. На некоторое время оба протагониста заслонили прежний объект «жаления» «натуральной школы»: угнетаемого помещиком-эксплуататором крестьянина (Д. В. Григорович, «Антон-горемыка»). Авторы продемократического и охранительно-консервативного течений вовсе не сочувствуют крестьянину, вышедшему из общины и подавшемуся в город на заработки, потому что он хамит образованному разночинцу, сиречь, прежнему барину.

Кто же был способен заменить столь долго всех раздражавших и уже развенчанных нигилистов? Потребность определить социальную прослойку, где выварится и облачится в физическую и интеллектуальную плоть творец будущего общества, подтолкнула критиков и публицистов журналов «Современник», «Дело» (куда перешло большинство авторов «Русского слова» во главе с Г. Е. Благосветловым), обратить свой взор на пролетариат. Писатели продемократического течения стали прощупывать своими перьями тип положительного героя из рабочей среды.

Пролетариат отечественными прогрессистами-либералами воспринимался неоднозначно. С самого начала пореформенной эпохи они не знали, к какой социальной группе его отнести. В 1861 г. Н. В. Шелгунов опубликовал в журнале «Современник» переложение книги Ф. Энгельса, сопроводив свой перевод заголовком «Рабочий пролетариат в Англии и Франции». Указанный общественный класс известный публицист характеризовал так: «Пролетариев составляли граждане, не имевшие собственности, и считавшие труд недостойным себя»[84]. Отсутствие собственности стало основным признаком, по которому определяли принадлежность человека к пролетариату. Вспомним ламентации готовящего себя к духовному званию героя очерка «Женихи бурсы», весьма созвучные тягостным настроениям самого Н. Г. Помяловского: «Русские священники, диаконы, причетники – представители православного пролетариата… У них нет собственности… До поступления на место всякий поп наш гладен и хладен, при поступлении приход его кормит; умирает он всегда с тяжёлой мыслью, что его сыновья и дочери пойдут по миру. Вот это-то пролетариатство духовенства, безземельность, необеспеченность извратили всю его жизнь»[85].

Другое значение слова «пролетариат» – «отщепенец» – человек, отторгнутый обществом в силу своих высоких интеллектуальных качеств и завышенных нравственных требований. Постоянный автор журнала «Русское слово» отставной полковник генштаба Н. Соколов в своей книге «Отщепенцы» так охарактеризовал себя и других представителей народившейся русской политической эмиграции: «Отщепенцы те, которые делали всё и ничем не сделались; которые учились всему: правам, медицине, естествознанию, военным наукам, математике – и не приобрели ни чина, ни диплома, ни привилегии, ни ученой степени»[86]; «…каждый пролетарий – истинный отщепенец плутократии, т. е. современного общества».[87]

Третье, истинное в российских обстоятельствах значение слова пролетариат – «фабричные» (вышедшие из общины, обезземеленные крестьяне, подавшиеся на заработки в города) было предугадано И. С. Тургеневым. Он обратил на них свой взор в последнем крупном произведении «Новь», сюжетные линии которого вобрали в себя элементы готовой формы антинигилистического романа.

Хождения идейного нигилиста Нежданова вокруг и около «фабричных», его неудачные попытки просветить «тёмную» массу, стать своим среди чужих, чурающихся его заумных речей там, где нужен лишь изнурительный мускульный труд, лишь обостряют в нём чувство внутреннего одиночества и ощущение ненужности. Совершенно рудинское отчаяние «лишнего человека» прорывается в письме Нежданова к своему соратнику Силину: «…как я не вертелся – не нужен я ему с моими брошюрами – и всё тут!». Далее Нежданов прибавляет: «У здешнего фабричного Павла (он правая рука Василия, преумный и прехитрый, будущая “голова”… я тебе, кажется, о нем писал) – у него есть приятель из мужиков, Елизаром его зовут… тоже светлый ум – и душа свободная, без всяких пут; но как только он со мною – точно стена между нами! Та и смотрит “нетом”».[88]

В этой связи отметим, что русская историческая наука на излёте XIX века объясняла образование пролетариата в странах Запада и России, как неизбежный, но побочный социальный продукт экономического процесса в эпоху перехода от средневекового к капиталистическому промышленному способу ведения хозяйства, и выделяла экономические, не социальные пружины пролетаризации крестьян по всей Европе. Так, с оглядкой на Россию, Н. Кареев указывал: «Освобождение крестьян от крепостной зависимости… сопровождалось разрывом той крепкой связи, в какой находились между собой крестьянин и его земля, но эта юридическая перемена не касалась экономической стороны дела: свободный крестьянин мог оставаться и, действительно, оставался сидеть на своем участке, по-прежнему ведя на нём свое хозяйство, но уже не связанный с ним прежними, крепкими узами. Это расторжение старой юридической связи – рядом со скупкою мелких участков и всякого рода насилиями и беззакониями со стороны крупных землевладельцев – подготовляло почву и для расторжения связи экономической… <…> Такая перемена влекла за собой расстройство в быту крестьян, и многие из них, будучи выбиты из колеи, превращались в бродяг, эмигрировали в другие страны, между прочим, в колонии или переселялись в города, чтобы искать там заработка в обрабатывающей промышленности. Каковы бы ни были условия самого городского быта, которые могли создавать пролетариат, наибольшего своего развития он мог достигнуть лишь вследствие переселения в города обезземеленных крестьян»[89].

Лишённый собственности, находящийся в угнетённом состоянии абстрактный «пролетариат» (и его озлобленные представители вроде «шпигулинских», поджигающих Заречье, – Ф. М. Достоевский, «Бесы») пугал не только идейных нигилистов, чьё мировоззрение было выпестовано книжной и журнальной продукцией начала 1860-х гг., но и потрёпанных, во всём разочаровавшихся нигилистов 1870-х гг. Приехав в Москву из Малороссии с целью пропагандировать фабричных рабочих, группа нигилистов во главе с бывшим учителем, тридцатипятилетним незаконнорожденным дворянином, сверхнигилистом Львом Неродовичем («Вне колеи», К. Орловский (К. Ф. Головин) сталкивается с равнодушием заводских пролетариев к позитивистским и социалистическим идеям, их неготовностью к грядущему социальному перевороту. Попытки членов «выездной» группы (Неродович, Гольдштейн, Леван Туманов, Варя Покровская) трудиться в цехах наравне с простыми рабочими заканчиваются провалом: «нигилисты», не привыкшие к тяжелому физическому труду, бегут с фабрики, непонятые и осмеянные. И тогда, на «секретном» совещании, в порыве злобы Неродович восклицает: «Да что же мы, наконец, каторжные какие? Или обязаны мы этих олухов насильно осчастливить? Ну, коли эти бараны не хотят понять, что сами собой без нас никогда не выйдут из положения рабочего скота, так чорт с ними! Что ж? нам из-за этого подлого народа себе грудь надсаживать да самим в петлю лезть?»[90]

К началу 1880-х гг. мотиватором раздражения для писателей охранительно-консервативного течения стал «русский пролетариат», придуманный досужими петербуржскими публицистами, прошедшими «стажировку» в изданиях продемократического течения. Как вспоминал биограф великого писателя А. И. Фаресов, Н. С. Лесков негативно воспринимал попытки либеральной прессы придать стихийным выступлениям наёмных рабочих на фабриках общеевропейский пролетарский характер и «неоднократно говорил…:

– Мой взгляд на социально-революционную партию и будущность России – очень пессимистический и я уже высказывал это в “Некуда”… Если б даже партия красных могла бы существовать при самых благоприятных для неё условиях: имела бы шапку-невидимку и самобраный ковер-самолет, то что же бы могла эта партия сделать? <…> развитие демократии – но ведь этот народ рвёт своих докторов и сестёр милосердия… на куски и потом идёт служить молебны… Ведь с этим зверем разве можно что-нибудь создать в данный момент?»[91] В письме к И. С. Аксакову Лесков высказывается ещё более определенно: «…большая неправда… накликана на наш фабричный народ ложными представлениями о нём фальшивой литературной школы, которая около двадцати лет кряду облыжно рядит нашего фабричного рабочего в шутовской колпак революционного скомороха. Народ, работающий на фабриках и заводах, в смысле заслуженности доверия, это – все тот же русский народ, стоящий полного доверия, и Достоевский, не сделавши исключения для фабричных, не погрешил против истины».[92]

В опубликованных под занавес XIX века романах М. Н. Волконского «Мёртвые и живые» (1898), «Одержимые» (1899) фабула ещё содержит отдельные элементы антинигилистического романа. Но «пролетариат» как угнетённый и одновременно «перспективный» социальный слой не упоминается вовсе: искусный производительный, нужный обществу свободный труд – это удел честных тружеников (к которым невозможно отнести обленившихся представителей обеспеченных слоёв или люмпенов, задёшево продающих свою неквалифицированную рабочую силу). Герой романа «Мёртвые и живые» князь Андрей Николаевич Любецкий гуляет по Севастополю, наблюдает за лодочниками, простыми крепкими мужиками, своим трудом добывающими средства к пропитанию, и поневоле сравнивает их жизнь с бессмысленным трутневым существованием в городах представителей разных сословий: «Тоже – живут люди!» – подумал он, и вдруг ему пришла в голову странная мысль; для этой жизни, которую они устраивали себе с Мануковой, приличнее была ночь. Народ же верит, что ночью ходят и действуют мёртвые. А у нас наоборот: проводит человек ночи без сна, про него говорят, что он широко пользуется жизнью… Мы говорим, значит, на разных языках с народом. И жизнь наша начинается обыкновенно ночью… Балы, например, – на них веселятся, пляшут… И мертвецы должны плясать ночью в саванах… dance macabre…»[93]

К началу 1890-х гг. страницы либеральных газет и журналов уже были переполнены рассуждениями о ведущей роли неимущего класса в неизбежной социальной революции. «Пролетариат» сменил прежний «нигилизм», что стало косвенной причиной исчезновения со страниц журналов антинигилистических романов. Нигилизм реальный, взращенный подросшими поклонниками нигилизма литературного, был впитан стихией русского бытия, переработан и уже в 1880-е гг. не оставлял правящим кругам выбора. В составленном 10 марта 1881 года письме исполнительного комитета «Народной воли» только что вступившему на трон Александру III выбор у власти невелик: «или революция, совершенно неизбежная… или – добровольное обращение Верховной власти к народу»[94].

Сложившееся к тому времени на Западе понимание реализма как направления было стиснуто идеологической установкой, которую облекали в сюжет и фабулу в своих произведениях европейские «пролетарские» писательницы: М. Каутская («Старые и новые», 1885), М. Гаркнесс («Городская девушка», 1888) и др. «Реализм предполагает, помимо правдивости деталей, правдивость в воспроизведении типичных характеров в типичных обстоятельствах»[95], – поучал Ф. Энгельс последнюю… Эта, вырванная из контекста фраза, в учебниках советского периода служила классическим определением критического реализма как направления. Вступившие в русскую литературу новые авторы (М. Горький, Скиталец и др.) обратились к теме пролетариата на основе уже иных, идеологических критериев, мировоззренческий механизм которых был несовместим с традиционными культурными доминантами патриархального и в целом ещё религиозного российского общества.

2015.X–XII – 2016. I, г. Москва

Особенности редактирования документов правового характера

Редактирование документов правового характера – сложный и многоступенчатый процесс. Редактор перерабатывает большой объём информации, анализирует тексты, где совмещаются языковые элементы различных функциональных стилей русского языка. Поэтому квалифицированный редактор всегда универсал, ему претит узкая специализация. По роду своей деятельности редактор должен также взаимодействовать с разработчиками документов правового характера, уметь обосновать необходимость внесения той или иной правки.

Подготовку документа правового характера можно разбить на два этапа: правовую экспертизу текста (её осуществляют специалисты в области права) и его редактирование (лингвистическую экспертизу).

Цель лингвистической экспертизы: соотнести формулируемые в тексте правовые положения со способами их стилистического выражения. Редактирование (проверка орфографии и пунктуации, правильности составления грамматических и синтаксических конструкций) сопровождается лингвистическим анализом содержательной части текста.

Приступая к редактированию, нужно в первую очередь убедиться в грамотном применении приёмов юридической техники при организации структуры документа. Далее, используя информационно-правовую систему «КонсультантПлюс», следует уточнить правильность отсылок к правовым актам, проверить наименования и реквизиты федеральных законов, других нормативных и правовых актов. Следует удостовериться, правильно ли оформлена ссылка на приводимую норму, верно ли воспроизведена в тексте указанная норма (или часть её). Необходимо постоянно сопоставлять содержательную часть документа с источниками, не допускать вольного изложения нормативных и правовых актов в редактируемом тексте.

В процессе первичного ознакомления с текстом основное внимание уделяется подбору языковых средств, с помощью которых выражены правовые положения. Следует выявлять степень их адекватности, корректности и самодостаточности. Желательно также понять в целом суть изложенных в тексте правовых положений.

В документе правового характера многое зависит от правильности употребления устойчивых стилистических оборотов, используемых в различных отраслях права. Например, в тексте, где речь ведется о выделении субвенций бюджетам муниципальных образований, словосочетание «выделение субвенций» по недосмотру разработчиков может быть заменено словосочетанием «распределение субвенций» (местным бюджетам из бюджета области). Следует устранять ошибки в словосочетаниях, смысл которых нарушен в результате некорректного использования слова, похожего по значению на то, которое заменено, но непригодного для употребления в данном контексте.

В документах правового характера следует выявлять стилистически окрашенные слова с элементами эмоциональной оценки, подбирать к ним синонимы с учетом требований официально-делового стиля. В случаях, когда значение отдельных понятий отклоняется от зафиксированных в специальных словарях, редактор, не обладающий достаточной компетентностью в конкретной отрасли права, должен поставить в известность разработчиков документа о некорректно примененном термине и согласовать вместе с ними приемлемую замену.

При обнаружении стилистических погрешностей, нарушений грамматического характера в синтаксических конструкциях не следует сразу вносить исправления. Необходимо рассматривать лексические и синтаксические единицы в контексте их употребления. Погрешности могут обнаружиться как на уровне семантики (значения отдельных слов), так и в более сложных конструкциях (словосочетания, предложения, абзацы, синтагмы). Может оказаться, что понятие, примененное в данном правовом положении, является более широким или наоборот узким по отношению к базовому закону (кодексу). Когда возникает сомнение в корректности ретрансляции правовой нормы, верности её изложения в документе следует связаться с разработчиками документа.

Исследовав семантико-синтаксическую структуру текста, отфильтровав его лексический материал, следует внимательно прочесть редактируемый документ ещё раз. Внеся самую необходимую пунктуационную и (или) орфографическую правку («корова» вместо «карова» в проекте постановления о развитии отечественного животноводства) можно приступать к более глубокому редактированию.

Исследование текста позволит обнаружить в отдельных предложениях лексическую недостаточность (эллипсис), когда подразумеваемое слово постоянно выпадает из словосочетания (устойчивого стилистического оборота), например, вместо «расходных обязательств» все время пишется: «обязательства». Подобный пропуск слов часто встречается во внутренних документах министерств и ведомств (приказах и пр.). В проекте федерального закона это недопустимо.

При избыточном применении отдельных понятий в тексте возникает тавтология. И здесь тоже не надо спешить с правкой: порой перенос одних и тех же терминов или словосочетаний из абзаца в абзац служит раскрытию юридической составляющей правового положения.

Необходимо выделять слова, словосочетания, стилистические обороты, ставшие в результате многократного применения общепринятыми языковыми единицами (узусами). Так, в настоящее время неоправданно часто употребляется слово «реализация» (от английского realize) в значении «осуществлять; выполнять (план, намерение)». Следует помнить, что это лишь одно из трех значений перевода. С учетом смыслового контекста абзаца (или сложной синтаксической конструкции) вышеупомянутое слово может приобрести иное (третье) значение: «продавать». Из личного опыта: в 2004 году участвовал в подготовке и редактировании учебников для Национального фонда подготовки кадров (серия выпускалась по заказу Департамента образования города Москвы). В одной из книг либеральный экономист, продвигавший «рыночную» реформу РАО «Газпром», предлагал ускорить «реализацию недискриминационного доступа к газораспределительным сетям». Было непонятно, что имелось в виду: осуществление «недискриминационного доступа» к транспортировке природного газа (общенационального достояния) либо коммерческая распродажа упомянутого «доступа» (в виде распределительных пунктов) частным иностранным компаниям.

Уместно добавить: несоответствия обнаруживаются при использовании одних и тех же слов, словосочетаний во внешне похожих синтаксических конструкциях, различающихся по смыслу. Так, в проекте Решения совета законодателей на тему бюджета и бюджетных отношений речь ведется о «средствах федерального бюджета, выделяемых в виде субсидий». Но в одном из абзацев упоминаются «межбюджетные трансферты, полученные в виде субсидий, субвенций». Базовым документом при подготовке текста в данном случае является Бюджетный кодекс Российской Федерации. Обратившись к нему, можно убедиться в том, что в предложениях и абзацах, касающихся межбюджетных трансфертов, используется словосочетание «в форме». Редактор внес соответствующее исправление, удалив «в виде» и вписав «в форме»: «средства федерального бюджета, выделяемые в форме субсидий».

Если какое-то предложение не соответствует правилам литературной стилистики, не вполне корректно выстроено, это не означает, что его нужно немедленно править. Следует помнить: разработчики документа старались готовить правовые положения с учетом уже действующих законов и нормативных актов. Лучше устанавливать внутри таких предложений более чёткие смысловые границы, сохраняя точность формулировок.

Заканчивая редактирование документа правового характера, необходимо провести дополнительный анализ понятийного аппарата. Здесь важно определить общеязыковой контекст, в рамках которого применены привычные, на первый взгляд, лексические единицы (слова, словосочетания), соотнести использованные понятия с тенденциями закономерностей развития языка (в том числе в правовой сфере, с учетом конкретной отрасли права).

Грамотно выполненное редактирование документа правового характера демонстрирует уровень квалификации специалиста. Этот уровень зависит не только от имеющейся профессиональной подготовки, но и неустанного труда, наличия врожденного чувства к слову, желания облагораживать текст, доводить его до стилистического совершенства.

Следует заметить: накапливая опыт, редактор формирует свой банк информационно-методических материалов (чаще всего это рабочие экземпляры документов, проходивших правовую и лингвистическую экспертизу). Редактор должен повышать свою квалификацию, варьировать способы обработки документов правового характера, в том числе с учетом внедрения системы межведомственного электронного документооборота, возрастающих требований к языку и стилю редактируемых документов.

2014, IV–V, г. Москва

Публицистика[96]. Накануне разлома: помаранчевый ад

Репортажи середины 2000-х годов из украинской глубинки

Запорожье под игом «незалежности»: взгляд очевидца

Пышные самохвальства, посулы счастливого «життя», фанатки бальзаковского возраста, восторженно визжащие при виде президента, изнуренно вальсирующего на сцене – таким запомнилось 24 августа 2005 года, 14 годовщина независимости Украины.

Пятеро всеукраинских христианских патриархов и епископов разных автокефалий и конфессий – трое православных, униат и протестант, выстроились в шеренгу на Майдане. С каменными лицами, не глядя друг на друга, они славили величие новой «европейской державы»…

Экономика остается экономной

Прошло всего полгода со дня прихода Виктора Ющенко к власти, а ситуация на Украине уже стремительно ухудшается. И для того есть весьма веские основания. Новоиспеченный президент (возможно, вполне искренне) поставил правительству невыполнимую задачу: за 5 лет, начиная с нынешнего, создать в стране 5 миллионов рабочих мест. Предполагается, что три миллиона из них займут экономические беженцы, которые вернутся в страну из России, Европы, Азии и Африки. И рабочие места создаются, но лишь в Восточной и отчасти Центральной Украине: в сфере строительства (отелей и гостиниц); на предприятиях по обработке металла (в частности, в Азовском районе Запорожской области недавно таки-открыли новый заводик по литью металлической посуды); в секторе обслуживания курортного пояса Приазовья и Причерноморья. Но это – не более чем утилизация объедков олигархии своей и отчасти российской.

Создание предпосылок реального экономического подъема через обновление изношенных основных фондов и интенсификацию сельского хозяйства, ориентированного на монокультуры – подсолнечник и кукурузу, давно уперлось в проблему отсутствия крупных инвестиций. Особая заслуга лично Ющенко – прекращение энергетической дотации украинской экономики за счет гарантированных поставок дешёвых энергоносителей и электроэнергии из России (прежде всего нефти и газа).

Горе побеждённым!

Процесс реприватизации и «борьбы с олигархией», с помпой затеянный киевской администрацией, все больше напоминает попытки новой власти, в первую очередь Ю. Тимошенко и стоящего за нею крупнейшего на Украине «Приватбанка», реквизировать собственность поверженных соперников.

Так, в Никополе, где градообразующим предприятием является «Никопольский завод ферросплавов» (НФЗ), приносящий ежемесячно 5 млн. долларов чистой прибыли, попытки ОМОНа сменить менеджмент на предприятии, приватизированном «кучмовцами», внезапно натолкнулись на сопротивление части рабочих и местных охранных структур. Воспрянул духом измаранный в СМИ зять экс-президента г-н Пинчук: его лицо вновь замелькало на телеэкранах, он без устали клеймит «предателей Родины», которые, по его словам, собираются «реприватизировать» НФЗ, чтобы за бесценок сдать его американцам в счет погашения кредитов на «оранжевую революцию».

В русле передела собственности воспринимается и бюрократическая новация, затеянная генеральным прокурором Украины паном Пискуном. Им издано распоряжение о закрытии органов военной прокуратуры – отныне все дела о преступлениях, которые в избытке совершаются в воинских частях, будут рассматриваться в общем порядке в гражданских прокуратурах на местах. Многие шепчутся о том, что так будет легче изымать в собственность властной группировки обширные земельные участки ныне пустующих полигонов бывшей Советской Армии.

Зима будет горячей…

Энергетическая угроза безопасности Украины обостряется с каждым днем: участились случаи, когда в курортных городах отдыхающие, придя утром в роскошные супермаркеты, застают пустые полки (как в советские времена). Продавцы мотивируют отсутствие товаров тем, что не хватает бензина на обязательные рейсы грузовых автомобилей, которые в пик курортного сезона должны бесперебойно поставлять товары и продукты в магазины.

Немаловажный факт: вступив в должность президента, В. Ющенко выполнил обещание, которое дал Европейскому союзу (ЕС) в бытность свою премьер-министром: он… закрыл 62 шахты на Донбассе, сломав судьбы сотням тысяч людей.

Теперь по Донецкой области и соседним регионам рыскает милиция: борется с нелегальными шахтами для добычи угля, т. н. копанками. Работающие в средневековых условиях, рабы-рудокопы предпочитают не выходить из шахт, если догадываются, что сверху их ждут оперативники. Ведь чаще всего именно простые исполнители несут уголовную ответственность за «экономические преступления». И уже зафиксированы десятки смертельных случаев: чтобы избавиться от уголовного преследования, шахтёры пытаются наобум перейти по заброшенным штрекам в другие закрытые шахты и задыхаются или же просто навсегда теряются в смрадных полузатопленных лабиринтах.

Борьба с «копанками» (а вернее, с простыми людьми, оставшимися без работы и готовыми на всё ради куска хлеба), ведется по личному распоряжению президента.

Экспресс в каменный век…

Распад народного хозяйства бывшей Украинской ССР вступил в завершающую стадию. Основные фонды – предприятия, энергетика, инфраструктура – функционируют на «честном слове». Всем побывавшим на Восточной Украине бросается в глаза заброшенность производственных зданий и подъездных путей к ним. Разителен контраст с ненавистной «Московiей»: в российском Нечерноземье (на Орловщине, Тульщине) все рельсы уложены на железобетонных шпалах, насыпи обновлены свежим гравием. Местами даже возводятся корпуса новых предприятий. На Восточной Украине всё наоборот: в ее сердце – Запорожской области – обезлюдевший индустриальный пейзаж за десять лет почти не изменился. Бросаются в глаза пустые насыпи бывших двухколейных путей: вторые пути «за ненадобностью» («нэ трэба!..») демонтировали, мимоходом обрезали провода электрифицированных участков – на цветмет. Теперь по осиротевшим одноколейкам, вихляющимся на гнилых шпалах, осторожно ползут советские и чехословацкие локомотивы, давно выработавшие свой технический ресурс.

Кадровый «блицкриг»: коса и камень

Агрессивная кадровая политика президента и его окружения повсюду терпит крах. Государственные учреждения Украины сотрясает аппаратная болтанка: выдвиженцы Ющенко и Тимошенко, беспрестанно грызя друг друга, выдавливают с высоких постов всех, кто сделал карьеру при Кучме. Однако на Восточной Украине кадровый блицкриг «Галичiны» захлебнулся: возникла патовая ситуация, в которой высветились слабые стороны нынешней киевской власти. Неразбериха в правящей группировке позволила главам некоторых ведомств отстоять «своих» от нашествия галицийских «десантников». <…>

Нерешительность президента Украины при решении кадровых вопросов уже поколебала уверенность в его силах многих его недавних сторонников. Они уже втихомолку недоумевают: а в самом ли деле В. Ющенко так силен и уверен в себе, если уже сейчас не может добиться беспрекословного выполнения своих кадровых решений на местах?

По швам…

Страна трещит по швам не столько из-за межнациональных, сколько экономических и социальных противоречий. Отчетливо обособились четыре региона: Крым, Центр (Киевщина), Западная и Восточная Украины. День «незалежности» изобиловал сценами взаимного непонимания. Однако межнациональные противоречия, скрытые под спудом, все-таки проступают наружу. Еще чуть-чуть – и реакция отторжения «западенцев» даже вчерашними союзниками примет открытые формы.

На день «незалежности» в одном из ресторанов Бердянска за праздничным столом собрались местные дамы неукраинской национальности, от которых остальные посетители старательно отгораживались стульями. Испытывая некоторую неловкость, одна из жгучих брюнеток средних лет громогласно заявила: «Я думаю, что Россия – это наша сестра!» Ответом ей стало двусмысленное гробовое молчание как соседок, так и остальных посетителей, но никто не встрял по-украински, как это было бы лет десять назад… Это и неудивительно: в Запорожье не так уж часто можно услышать украинскую речь. Даже в модных супермаркетах кассирши вместо слово «гривна» демонстративно говорят «рубль». Чем дальше, тем больше Ющенко и его «западенцы» воспринимаются в Запорожье как агрессивное этническое меньшинство.

Хлеб насущный

На чем же держится шаткая и условная общественно-политическая стабильность на Украине? Ответ прост: простые люди выживают сами по себе и в лучшем случае просто не воспринимают оевропеившуюся киевскую власть.

Как живут сегодня в той же Запорожской области, в областном центре – Запорожье, других городках и местечках – Токмаке, Молочанске, Орехове, Пологах, Черниговке, Камышевахе, Гуляй-Поле, Вильнянске? И чем?

– сдачей жилых помещений в курортный сезон (сотни тысяч маленьких частных гостиниц усеяли Приазовье);

– эксплуатацией детского труда – или в поле от зари до заката, либо торговлей вразнос. На станциях и вокзалах – мальчики и девочки 10–12 лет с изможденными лицами, таскающие на себе сумки с водой, пивом и пирожками, караулят поезда дальнего следования;

– перепродажей гривны на рубль, доллар и евро. Менялы здесь в почете, – многие из этих молодых людей получили высшее образование в местных вузах, но не сумели найти место по специальности. Они снуют по вагонам, не обращая внимания на таможенников и пограничников, и попутно читают «москалям» лекции о творцах «незалежности», портреты которых красуются на купюрах – Грушевском и т. д.;

– натуральным хозяйством – сотни тысяч фактических безработных, которые еще числятся на бездействующих предприятиях, где давным-давно распродали оборудование, кормятся за счет урожая с приусадебных участков;

– ловлей рыбы и ее перепродажей. Массовый браконьерский лов рыбы ведется, к примеру, на территории государственного заказника «Бердянская коса», одном из центров миграции перелетных птиц из России в Восточную Европу и Азию. Характерный штрих: сразу после прихода к власти В. Ющенко местное природоохранное ведомство попросту распустили за повальное взяточничество. За охрану государственных заказников и заповедников теперь отвечает криминальная милиция (но где дополнительные штатные единицы?);

– сбором антрацита, выпавшего из вагонов. Все железнодорожные пути Донбасса контролируются местными криминальными группировками; пути патрулируют подростки с собаками, невдалеке наготове стоят мотоциклы, на которых складывают мешки с углем… Так население готовится к зиме – особенно после закрытия Ющенко 62 шахт. Кто мог подумать о таком в далеком 1991 году, в самый пик грабежей товарных поездов, когда криминал охотился за контейнерами с импортом?

– заработками за границей – на самой Украине заработать можно только на хлеб, но без масла.

В городах и местечках Запорожья народ клянет новую власть. Все понимают – уж если богатая Германия открыто выказывает стремление выйти из Евросоюза, то Украине, где процветает коррупция и бандитизм, там и вовсе места не найдется. Политические эмоции выплескиваются в настенных граффити: «НАТО – нет!»; «Всё предано и продано НАТОвским холуям»; «Большая Русь + Малая Русь = Белая Русь». Украинцы, русские, армяне, греки, евреи – все жители Восточной Украины, национальное самосознание которых сотни лет плавилось в котле Российской и Советской империй, все острее ощущают, что им навязывается чужая власть, чужой язык, чужая религия, чужая воля. Не о таком государстве мечтали те, кто еще 14 лет назад с восторгом приветствовал создание «незалiжной» Украины.

2005, VIII, Запорожская обл. (Украина)

Двоевластие на Восточной Украине: запорожская Вандея

Тревожное перемирие

Подписанный 3 августа в Киеве «Универсал национального единства» в украинской глубинке фактически не соблюдается. Как в центре, так и на местах сторонники премьер-министра В. Януковича («белоголубые») создают параллельные управленческие структуры, которые дублируют работу того или иного государственного органа, где по-прежнему верховодят приверженцы В. Ющенко («оранжевые»).

Система государственного управления трещит по швам: в центре и на местах развернулась ожесточенная аппаратная война. Усугубляет ситуацию то обстоятельство, что сугубо экономические меркантильные интересы олигархических финансово-промышленных групп, производственные мощности которых сосредоточены в разных частях страны, буквально рвут Украину на части – Западная Украина (Галиция), Восточная Украина (Запорожье, Донбассс и Харьковщина), Центральная Украина (Киевщина), Северо-Запад (Чернигов, Луцк), Одесская область и отдельно Крым обособились настолько, что всем вместе им впору провозгласить и законодательно оформить создание «Федерации Суверенных Государств Украины» («ФСГУ» – наподобие «Союза Суверенных Государств», который планировалось создать вместо СССР в первой половине 1991 года).

Стержневой конфликт, стопорящий механизм государственного управления Украины, носит двуединый характер:

1. Стала очевидной борьба «бело-голубых» и «оранжевых» за представительство в органах местного управления в городах, городках, и местечках.

Именно здесь, в особенности на Западной Украине и в Киеве, выпала в осадок полукриминальная массовка «оранжевой» революции 2004 года. Теперь «оранжевые» активисты, которых вышибли из властных коридоров в июне-июле 2006 года, зачастую не обладающие внятной рабочей специальностью, не привыкшие к труду, но мнящие себя «элитой» украинского общества, этакий псевдосредний класс хуторского пошиба с претензией на «европейскость», подвизаются в качестве чиновников исполнительной власти: обл– и горисполкомов разного уровня. И неудивительно, что именно здесь процветает взяточничество и пышным цветом цветет «местечковый» криминалитет.

Именно в этой «партии» кучкуются околополитические крысы, валом посыпавшиеся с проржавелого «оранжевого» «Титаника», когда тот врезался в донецкий айсберг… <…>

2. После назначения В. Януковича на должность премьер-министра Украины до предела обострились отношения между руководителями органов государственного управления (главами областных администраций, которых назначает лично президент Украины) и органами местного самоуправления на Восточной Украине, в Крыму, на Киевщине и отчасти на Северо-Западе страны. По некоторым сведениям, наиболее тягостная «патовая» ситуация сложилась в Николаевской области: горсовет города Николаева, проводящий «бело-голубую» линию, подвергается оголтелой травле со стороны «оранжевого» горисполкома.

Немаловажная деталь: пребывая в органах законодательной власти, «оранжевые» администраторы чувствуют себя на Восточной Украине неуютно и, пытаясь найти поддержку снизу, сами инициируют меры, частично облегчающие положение русского населения.

В качестве примера можно привести поступок городского головы Харькова В. Шумилкина. Председатель городского совета Харькова лично внес инициативу принять русский язык в качестве второго государственного языка на территории Харьковской области и добился принятия этого исторического решения.

«Языковое» двоевластие явственно ощущается в электронных СМИ: речь на русском языке перестали давать с синхронным переводом. Передачи государственных телеканалов оставляют двойственное впечатление: корреспондент гостелеканала в прямом эфире обращается к собеседнику на украинском языке, а тот ему отвечает по-русски и оба, словно не замечая комичности ситуации, упорно продолжают беседу на двух разных языках. В следующем телешоу уже ведущий изъясняется по-русски, а ему намеренно отвечают по-украински… Впрочем, подобная «билингвистика» слегка сглаживает взаимоотношения между русскоязычным сообществом и украинцами, хотя и здесь возникают недоразумения: так, вице-премьера Николая Азарова, который разговаривает по-русски, в подстрочнике на экране телевизора иногда представляют как «Мыколу Азарова».

Любопытно отражается ситуация двоевластия на взаимоотношениях органов управления и СМИ в украинской глубинке. Так, в городском совете Бердянска (Запорожская область) решили создать собственную пресс-службу, о чем тамошних журналистов уведомил секретарь горсовета А. Степаненко на встрече, состоявшейся 17 августа 2006 года. Пресс-служба горсовета формируется с целью заблокировать деятельность пресс-службы горисполкома, которая в своей информационной работе ориентируется на указания центральной власти. Но «наверху» сейчас опасаются раздробления на любом уровне. И, чтобы утихомирить «депутатское дно», городская администрация выдвинула компромиссное предложение: бердянским депутатам предложили разделить функции работников действующей пресс-службы, – мол, один сотрудник будет освещать деятельность горисполкома, а другой – заниматься только горсоветом…

Курортный сезон сменился отопительным…

В конце октября начинается отопительный сезон, всегда мучительный для Приазовья. Начальник управления городского хозяйства любого из городов Запорожской области может с уверенностью доложить о готовности лишь 50 % жилого фонда к зиме. Поэтому в горисполкомах Приморска, Приазовска и других крупных населенных пунктов созрело мнение о желательности создания «общественных комиссий по проверке готовности жилых домов к отопительному сезону» (очевидно, с целью размазать ответственность между ветвями власти). Без сотрудничества с местными депутатскими объединениями «оранжевым» горисполкомам не обойтись.

Между тем, простые люди политикой не занимаются: их интересует собственное выживание, за которое неизбежно придется бороться после окончания курортного сезона, когда рабочие места в сфере услуг (гостиницы, кафе на открытом воздухе и пр.) резко сократятся, а за жилищно-коммунальные услуги придется платить больше, чем киевлянам.

С 1 сентября, после повышения цен на газ, в Киеве за отопление 1 кв. м жилой площади будут платить 2 гривны, а в Бердянске – 4 гривны 80 копеек. Дискриминационная политика шляхетского Центра по отношению к русскоязычной Восточной Украине проявилась в этом решении особенно отчетливо: обогрев элитных «западенцев» в европейских квартирах будут оплачивать «обнищеванцы» в полусгнивших и просоленых приазовских «хрущобах».

Водоснабжение в Запорожской области тоже буксует. Так, к 1 октября трест «Запорожводоканал» (г. Запорожье) собирается взвинтить тарифы на воду, подаваемую в приморские города из Днепра: ее стоимость увеличится с 1 гривны до 1 гривны 75 копеек. Это решение идет вразрез с уже принятыми местными районными теплосетями тарифами – круглогодичными и сезонными, скорректированными в сторону понижения под нажимом депутатов местных горсоветов.

Взбудораженные перспективой испытать непосредственно на себе народное недовольство, городские власти приазовских городов вынуждены обращаться к премьер-министру с одинаковыми просьбами:

«изыскать в государственном бюджете дотации», которые позволили бы горожанам компенсировать реальную стоимость днепровской воды. Рост тарифов за тепло и водоснабжение в населенных пунктах Запорожья объясняется просто. К началу осени 2006 года по всей Украине стоимость газа возросла в 3,2 раза, воды – в 2 раза, электроэнергии – на 55 %; при этом данные показатели косвенно зависят от размера минимальной заработной платы, уже заложенного в бюджет; ожидается также дальнейший рост цен на материалы, топливо, услуги предприятий жилищно-коммунального хозяйства (ЖКХ).

Экономика должна быть…

Административное двоевластие и прорехи в системе ЖКХ зеркально отражают затянувшиеся процессы передела собственности, на которую заявляет свои права распоясавшийся криминалитет, и очевидную слабость исполнительных структур, в первую очередь силовых – Вооружённых сил Украины (ВСУ), МВД.

Сытые «европеизированные» управленцы в Центре, заваленные растущей грудой социальных, межпартийных и «межнациональных» проблем, избавляются, как от ненужного балласта, от государственных предприятий, совокупность которых составляет основные производственные фонды страны.

Так, к августу 2006 года критическая ситуация с неуплатой налогов в госбюджет сложилась на бердянском заводе стекловолокна. Обеспокоенные возможностью получить дополнительную порцию безработных, городские власти обратились в Киев, в министерство промышленной политики по поводу неэффективности управления предприятием («Стекловолокно», т. е. собственность, к нему относящаяся, на все 100 % принадлежит государству в лице вышеупомянутого министерства, которое отвечает за эффективную эксплуатацию производственных фондов и своевременную уплату налогов). Однако в конце августа первый заместитель городского головы Бердянска П. Гончарук сообщил местным депутатам, что из министерства промышленной политики прислали письмо, в котором «оранжевые» шляхтичи указывают: «Бердянский государственный завод стекловолокна находится в стадии банкротства, поэтому управление им уже не является компетенцией Министерства».

В преддверие краха олигархическая прослойка постсоветской бюрократии, изрядно помолодевшая, втихомолку пакует чемоданы в министерствах и ведомствах, чтобы вовремя избежать ответственности за судьбу как градообразующих предприятий, здания которых предписано «оборудовать» под торговые павильоны, так и их трудовых коллективов, которые складывались десятилетиями.

Впрочем, прослеживается и другая тенденция: взваливать «неэффективные» (то есть уничтоженные экономической политикой и воровством заводского начальства) предприятия на плечи других, еле-еле держащихся на плаву (вопреки экономической и налоговой политике).

К примеру, министерство транспорта приняло решение о «слиянии» неэффективного порта г. Геническа (долги которого составили более 1 млн. гривен) с портом в Бердянске, в котором ещё производится перевалка угля и масел. При этом администрация фактически бездействующего порта в Геническе противится объединению, поскольку зарплаты здесь установлены в два раза выше, чем в Бердянске, а забот никаких; попутно в дело вклинились «заинтересованные» портовики в Херсоне, которые также всячески препятствуют искусственному поглощению, поскольку сами имеют виды на ещё работающий бердянский порт…

Между тем, сметая с дороги холёных управленцев-киевлян, в борьбу за собственность активно подключилась люмпенизированная часть общества – растущий как на дрожжах криминалитет. В конце августа всю страну потряс силовой захват кременчугского сталелитейного завода (КСЗ). События здесь развивались следующим образом: 25 августа, приблизительно в 18.00–18.25 по местному времени к заводоуправлению подъехали на автобусах и грузовиках около 400 молодых людей. Они легко преодолели забор с колючей проволокой, побросав на него привезенные с собой матрасы, сорвали решетки с окон и в течение 15 минут, подавив сопротивление охраны, захватили здание. Нападавшие были вооружены бейсбольными битами, газовым оружием, пистолетами с резиновыми пулями, монтировками, кастетами, кувалдами, имели при себе бронежилеты, милицейские щиты, шлемы, электропилы (в просторечии «болгарки»), переносные лестницы, противогазы и даже специально обученных собак.

Ворвавшись в здание, «братки» выбивали двери, крушили оргтехнику, избивали сотрудников заводоуправления, отбирали у них понравившиеся вещи, в том числе ювелирные украшения; спасаясь от насилия, женщины выпрыгивали из окон. Телефоны дежурной части Кременчугского УВД разрывались от звонков и наконец, после тягостных колебаний, было принято решение: вмешаться… Усиленные наряды милиции подоспели к шапочному разбору. И хотя 54 захватчика были задержаны и препровождены в изолятор временного содержания, а «спецсредства» у большинства других были отобраны, в результате штурма около 20 сотрудников КСЗ получили серьезные травмы, из них примерно 10 человек лежат в больнице, а один из охранников предприятия навсегда останется инвалидом.

Организатором криминальной акции по захвату эффективно работающего предприятия, где за последний год чистый доход от продажи сталелитейной продукции вырос в 3,5 раза, стала холдинговая компания «ТЭКО-Днепрометиз» (группа «ТАС»), обладающая частью пакета акций КСЗ. Руководству холдинга никак не удавалось протащить на должность директора КСЗ своего человека, поскольку это противоречило украинскому законодательству, и, видимо, приняв во внимание очевидную слабость местной исполнительной власти, «ТЭКО-Днепрометиз» обратилась за помощью к местным криминальным авторитетам, которые лихо отработали «заказ» на уровне, не уступающем «оранжевой революции».

Под сурдинку незатухающих общеукраинских скандалов в экономической сфере потихоньку нарастает бензиновый кризис: цены на бензин на автозаправках в Синельниково, Камышевахе, Вильнянске в 2 раза превышают эти же цены в… США. Поскольку хуторяне уже не в состоянии оплачивать бензин, на местных телеканалах усиленно пропагандируется новый вид дешёвого (всего раза в полтора дешевле) дизельного топлива для тракторов и комбайнов, которое получают из рапсового масла. И вновь зреет конфликт: надо резко увеличивать производство рапса, а для этого придется сокращать посевы подсолнечника, кукурузы и других традиционных «технических» и пищевых культур…

Преданная юность, проданная честь

Я знаю три слова,

Три матерных слова.

Со знанием этим

Я вышел из дома.

Куплю себе пива

Бутылку портвейна.

Куплю проститутку

И презервативы…

Такие вот «шлягеры» (это ещё «приличный») грохочут из звукоусилительных устройств по всему украинскому Приазовью. Посетители кафе и ресторанов, прилично одетые мужчины и дамы, часто с детьми, не обращают внимания на матерную брань и разнузданную похабщину, которая разносится из динамиков. Оголтелый, разлагающий сознание разврат правит бал на улицах курортных городов и местечек.

На какую судьбу обрекают своих детей родители, выбивающиеся из сил, работающие, где придется – на таксомоторах, на рынке; устраивающие в своих домиках частные гостиницы? Подрастающее поколение готовится на роль обслуги у «цивилизованных» европейцев, англосаксов, а реально – турок и арабов. Попутно (за исключением областных центров – здесь еще действуют металлургические заводы, принадлежащие олигархам) уничтожаются остатки производственных мощностей, где молодые люди могли бы получить квалификацию в сфере высоких, пусть даже устаревших производственных технологий.

Молодых украинцев исподволь, но тотально, всей мощью СМИ и масскульта самого гнусного, курортно-ресторанного образца, принуждают к разврату и к разгильдяйству: удел юных – сфера обслуживания, рынок, короче, все то, что медленно умерщвляет интеллект и подводит к ускоренной смерти через алкоголь и наркотики.

Молодежь в Запорожье несет наиболее ощутимые потери: чувствуя свою бесперспективность, кто-то сводит счеты с ненужной жизнью, устраивая самоубийство, кто-то «садится на иглу», кто-то утопает после бутылки пива в ласковом Азовском море.<…>

Гуляй-Поле – вакханалия «евроукраины» на фоне советских символов

24–25 августа в рамках празднования Дня независимости в Гуляй-Поле состоялся пышный «литературно-художественный андерграундовый фестиваль», посвященный памяти Нестора Махно. Как и положено, на сцене красовался огромный портрет «батьки», которому современный художник придал неуловимое сходство с Че Геварой.

Тем самым как бы обозначилась смысловая подмена образа Н. Махно, – социалиста-анархиста, председателя гуляйполевского совета, который в 1918 году скрупулезно выполнил большевистский «Декрет о земле» и роздал землю тем, кто её обрабатывает; обнаружилась глубоко затаенная «психоделическая» гниль устроителей фестиваля, нарядившихся в национальные, анархистские и прочие одеяния. Ведь для продвинутой молодой «оранжевой» псевдоэлиты украинский национализм, вековые интересы украинского народа – лишь ширма, за которыми таится желание «по-европейски» реализовывать свои низменные инстинкты. Наступит похмельное утро, закончится мероприятие, и его измазанных краской «участников» кое-как развезут по домам и хатам… Пройдет время, подросшие поклонники Махно, разочарованные, изверившиеся, уставшие от жизни, окажутся в ситуации выбора. Одни сломаются и, отринув национал-романтические идеалы юности, наймутся в торгово-закупочные развлекательные офисы, чтобы рекламировать и сбывать брэнды глобального мира. Другие, утомившиеся от шумных разборок, частного извоза (верчения «баранки» с утра до вечера), любовных оргий, постепенно осядут на городском дне, где в итоге освободят место для друзей из «турреччины» или Грузии.

Во «взрослой» жизни вчерашних школьников не ждет ничего, кроме работы в сфере обслуживания, в лучшем случае, гостиничном и торговом бизнесе. Психологически надломанные, утратившие нравственное чувство (и вместе с ним смысл и вкус жизни) выпускники средних школ готовы к криминальной или «публичной» стезе. Десятки объявлений в газетах зазывают вчерашних десятиклассниц на «работу» в ночные клубы Гонконга, Турции и пр.

Растлители и работорговцы, нагло скупающие «живой товар» через СМИ, оплачены из заокеанских источников и уверены в своей безнаказанности, поскольку их деятельность вполне укладывается в каноны «европейской культуры» в экспортном варианте. Постепенно, планомерно, иезуитскими методами подтачиваются вековые славянские устои, в первую очередь, стремление к свободе (остатки которого искусно направляют на борьбу с «москалями»).

«Оранжевые» киевские администраторы, которыми манипулируют олигархи-космополиты, никак не могут осознать простую истину: в условиях постиндустриальной глобальной экономики самобытность и культуру удастся отстоять только в рамках единого русскоязычного пространства, общенародной собственности на основные средства производства, инфраструктуру и ТЭК, в том числе в сфере высоких технологий.

Такой союз уже начал формироваться на территории России и Белоруссии и вопрос о вступлении в это объединение государств рано или поздно встанет перед многонациональным украинским обществом. Вне славянского пространства не имеют будущего ни украинская экономика, ни украинская культура, ни само украинское население. Другим, более удачливым, цивилизациям, не нужно, по сути, ничего, кроме свободного места под солнцем, зачищенного от аборигенов.

На фоне костюмированной «грушевско-махновско-петлюровско-бандеровской» вакханалии симптоматично выглядит возвращение советских символов, которые отражают неизбывную тягу жителей Восточной Украины к имперскому мифу о великой социалистической державе. Миф этот неизгладимо запечатлен в сознании, подсознании и генетике большинства граждан страны, вне зависимости от того, родились ли они до или после 1991 года.

Власти в Киеве по-прежнему провозглашают основной целью государственной политики вступление в Евросоюз и НАТО. Но рядовые украинцы, побывавшие заграницей, прекрасно понимают, что в Польше или ФРГ их никогда не будут считать равными среди равных. Чувствуя это, киевские администраторы со времен правления Кучмы стали восстанавливать старые, привычные для простых людей звания и привилегии, удивительно схожие с теми, что практиковались в пору существования СССР. Эти привычные общенациональные тропы, облеченные в новую форму, вроде звания «Герой Украины», незаметно вытесняют чуждые западноевропейские брэнды, – например, кинообраз преуспевающего бизнесмена, построившего свое благополучие на горе сотен людей. Неслучайно, к 15-летию независимости Украины (24 августа 2006 года) указом президента В. Ющенко 700 человек по всей стране были удостоены звания Героя Украины с вручением Ордена Державы (знакомые интонации, не правда ли?). В частности, в Запорожской области этим высоким званием был удостоен горновой доменного цеха В. Оробей, который 30 лет добросовестно трудится в ОАО «Запорожсталь».

Реставрация прежних символов, их вкрапление в новую «самостийную» украинскую жизнь – свидетельство неотвратимых перемен в регионе, где испытывают тягу к Великой России, где всегда были сильны интернациональные настроения. Характерная деталь: приезжих из РФ на Украине чаще называют «россиянами», а «русскими» именуют разве что рубли.

Кто будет управлять страной: президент или премьер-министр?

В конце августа на совместном заседании трех правительственных комитетов под руководством первого вице-премьера Николая Азарова было принято решение согласовать регламент работы кабинета министров (кабмина) с новой редакцией конституции. В частности, планируется ограничить «президентский абсолютизм»: внести в регламент положения, которые ограничат право президента Украины отменять акты правительства и давать поручения кабмину. Таким образом, существовавшее ранее положение, гласившее о том, что в своей деятельности правительство руководствуется поручениями президента (помимо основного закона – конституции, законов Украины и постановлений Верховной Рады) фактически отменяется.

С сентября 2006 года В. Ющенко отстранен от оперативного руководства кабинетом министров… Неудивительно, что потеря президентом властных рычагов в экономической сфере взбеленила всех, кто так долго вел его к власти.

Как поступит в нелегкой для него политической ситуации президент Украины? Осознает ли он вообще, какие процессы на самом деле происходят в экономике и обществе страны, которой он руководит? Понимает ли он, как живут сегодня граждане Украины, и стар, и млад? Не надо строить иллюзий: В. Ющенко искренне убежден в необходимости «вхождения своей страны в западноевропейское “цивилизованное” сообщество». В то же время президент Украины способен на смелые поступки, решительные действия (что он уже доказал, пострадав в определенной степени на ниве междоусобной борьбы с коррумпированной постсоветской олигархической бюрократией). Думается, именно поэтому В. Ющенко, немало перенесший на пути к власти, дистанцируется от бывших партнеров по «оранжевой» коалиции, и осторожно пятится назад, поступаясь «европейскими» принципами ради сохранения согласия в разваливающейся стране, над которой нависла угроза гражданской войны.

Не запоздалое ли это прозрение? И долго ли бывшие «соратники» В. Ющенко (и их незримые хозяева за океаном) потерпят нынешнее двоевластие? Ответы на поставленные вопросы будут даны очень скоро. Ждите вестей с Украины.

2006, 22.VIII – 2.IX, Запорожская обл. (Украина)

Восточная Украина и Россия: путь домой

Досрочные выборы в Верховную Раду пройдут 30 сентября. Исход их непредсказуем. Если российский обыватель получает минимум хлеба и алкоголя, достаточный для прозябания у телевизора, то украинский об этом только мечтает. Отсюда – выбор: либо сдача на милость НАТО в обмен на физминимум остарбайтера, либо – радикальное освобождение. Лимит на социальную несправедливость исчерпан. Украина ждет нового лидера – лидера освободительного движения…

«Оранжевые» и «бело-голубые»: война Алой и Белой розы

Прежняя победоносная «помаранчевая» коалиция раскололась. Нынче «оранжевые» сборища на Европейской площади приобретают розовый оттенок: сторонники «Блока Юлии Тимошенко» (БЮТ) метят себя полотнищами, на которых изображено алое сердечко – гендерно-гламурный символ бывшей «нефтяной принцессы».

БЮТ (лидер Ю. Тимошенко) отражает интересы компрадорского капитала и нефтегазовых трейдеров. В свою очередь, экономические подпорки пропрезидентского блока «Наша Украина – Народная самооборона» (НУНС) (лидер – неистовый русофоб Ю. Луценко) смикшированы из сегментов промышленного бизнеса и все того же компрадорского капитала.

Аппаратное межевание между остаточными группировками «оранжевых революционеров» вылилось в ожесточенную закулисную грызню: кресло премьер-министра всерьез вознамерились занять сразу несколько политиков, ибо в наше меркантильное время политику может окупить коррупция не бытового, а только государственного масштаба. И, тем не менее, на выборах БЮТ и НУНС будут выступать как идейные союзники. «Ало-оранжевым» БЮТ-НУНС противостоят «бело-голубые» – Партия регионов (ПР) (лидер премьер-министр В. Янукович), которая считается «пророссийской».

Политическая платформа ПР перекликается с позицией её партнеров по «антикризисной коалиции». Напомним, «антикризисная коалиция» была создана 18 августа 2006 года и в неё, помимо ПР, вошли: Коммунистическая партия Украины (КПУ) (лидер – неустрашимый П. Симоненко, требующий ликвидировать институт президента вообще); Социалистическая партия Украины (СПУ) (лидер – экс-спикер распущенного парламента С. Мороз, политические дни которого сочтены).

«Бело-голубые» опираются на промышленный потенциал Востока и Юго-Востока страны – естественно, на директорский корпус и бизнес-олигархию. Организационно мощная КПУ (общий тираж газеты «Коммунист» составляет почти 565 тыс. экз. и расходится полностью) и умирающая СПУ играют на том же электоральном поле, окучивая пролетарскую «низовку», связанную с бизнесом ПР клиентскими отношениями своеобразного социального партнерства. <…>

Популярность БЮТ-НУНС вот-вот сравняется в процентном соотношении с электоральной базой ПР и «антикризисной коалицией» в целом…

Но две постсоветские бюрократические группировки недолговечны. Чиновники двух противостоящих аппаратных кланов: «солидные хозяйственники» из ПР, тяготеющие к традициям постсоветского директората, и «европеизированные» племянники и внучки функционеров бывшей советской партноменклатуры из БЮТ-НУНС, хватая друг друга за руки, уверенно тянут друг друга в омут политического небытия. Двоевластие в стране не может продолжаться бесконечно. Две равные по силам аппаратные группировки гребут каждая под себя. Президент и премьер-министр – кто-то из них скоро покинет Киев. Но кто сломается первым и согласится на почётное бегство?

«Крах Банка»: трон «европрезидента» качается…

Хозяин особняка на Банковой улице в центре Киева привычно нахваливает свой товар – «Евроукраину»: вымытые губкой евротротуары; евролеса, в которых разве что не подметено; торговые автоматы, раздающие бесплатные презервативы и шприцы на каждом углу; гарных еврохлопцев, которые колотят заезжих «москалей»… А рядом с ним в Госсекретариате Украины «помаранчевые» бьются за жизнь: счёт к ним высокий, его вот-вот могут предъявить, и оплачивать его придется сполна. Стаей «оранжевых» вертит дама, обтягивающая себя перед митингами, чтобы умелой демонстрацией зрелой женской плоти разжигать политические эмоции электората.

Экс-герои 2004 года чувствуют себя на киевских площадях неуютно. Да, три года назад они триумфально выиграли финальный матч за власть, но поединки подобного рода, как и в футболе, проводятся регулярно. К 2007 году команда В. Ющенко изрядно поистаскалась, а слабым на политическом стадионе не место. Президент устал и тяжело болен. Украинскую глубинку срочно завесили плакатами, с которых на простых «громадян» взирает В. Ющенко, каким он должен быть: омоложенный и оздоровленный «фотошопом» интересный мужчина, уверяющий: «Ми великая нация, ми eдiный народ!».

Однако официальный репортаж об участии президента в операции по подъему амфор с затонувшего византийского корабля оставил гнетущее впечатление. В. Ющенко попал в кадр, где его без ретуши показали крупным планом под ярким полуденным солнцем. Любой мог удостовериться: лицо президента изуродовано до неузнаваемости. Тем не менее, В. Ющенко остается верен себе и беспрекословно выполняет указания, поступающие из Брюсселя, откуда регулировали до сей поры законотворческие инициативы непослушной Рады.

Так, «европрезидент» наложил вето на закон Украины «О ветеринарной медицине», согласно которому в стране предполагалось возобновить обязательную сертификацию импортной сельскохозяйственной продукции (хотя за данной закон незадолго до закрытия Верховной Рады проголосовали 315 депутатов из всех фракций). Впрочем, президента давно перестали не то что бояться, но даже уважать. «Не первое, но и не третье лицо в государстве», – так отзываются о нем в коридорах власти. Управление госсобственностью и приватизационная сфера давно выведены из-под контроля В. Ющенко.

У всех на устах приватизация крупнейшего предприятия страны «Криворожсталь»: в 2006 году некий индус выкупил это буквально «государствообразующее» предприятие за 24 млрд. гривен (1,5 млрд. долларов), но до государственной казны эти деньги так и не дошли. Уже в мае 2007 года институт президентской власти расшатался настолько, что распоряжения В. Ющенко перестали выполнять некоторые из силовых министров. Достаточно вспомнить «бунт» министра внутренних дел В. Цушко, под личным руководством которого спецназ МВД «Беркут» вытеснил сотрудников Управления государственной охраны, верных президенту, из здания генпрокуратуры. В. Цушко в те же дни отказался вводить внутренние войска в Киев для подавления митингов «бело-голубых». Судьба этого мужественного человека вызывает тревогу.

А между тем за его спиной конфликтующие ветви власти заключили перемирие наподобие прежних пресловутых «универсалов национального единства». Уже более года президент демонстративно не появляется на заседаниях кабмина, зато регулярно высылает В. Януковичу циркуляры с ценными указаниями и периодически требует отправить кого-либо из министров в отставку (в числе последних «кандидатов»: министр транспорта Н. Рутьковский и министр по чрезвычайным ситуациям Н. Шуфрич). Но В. Янукович набрал такой политический вес, что позволяет себе игнорировать распоряжения номинального главы государства.

Аппаратный реванш Януковича. Цена победы

Пока галицийские парубки разблевывали свою украинскую евромечту вперемежку с халявным пивом «Оболонь» где-то в переулках возле Крещатика, Майдан заполонили «донцы» – пролетарская гвардия кадрированной диктатуры Кабинета министров. «Донцы» – зримый пример действия на постсоветском пространстве сталинской аксиомы: «Кадры решают всё».

В конфликте двух Викторов, президента и премьер-министра, всё решилось на житейском уровне: побывавший в пору юности на «дне» общества, прошедший там суровую жизненную школу, Виктор Янукович подобрал себе более квалифицированных и надёжных помощников.

Основной критерий его кадровой политики – житейская практичность, а не верность пресловутым монетаристским принципам. Янукович – мастер аппаратной игры. Для укрепления личной власти премьер-министр переписывал законы и утверждал их в подконтрольной Раде, искусно провоцируя своего главного оппонента на «ответные» нарушения Конституции. А когда Ющенко, соблазненный дурным примером, позволял себе отступать от основного закона, общеукраинские СМИ взбадривали вялый электорат экспертизами и расследованиями. Так, бездарно и безвозвратно, «помаранчевые» растратили попусту солидный политический капитал, нажитый на волне борьбы с «олигархией» В. Кучмы.

Между тем после перманентной войны последних лет аппаратная группировка премьера-министра теперь сама напоминает подбитый самолет. За ней тянется крминальный шлейф: рейдерство районного масштаба, процветающее под крылом средних функционеров ПР; самоуправство в приватизационной сфере; печально знаменитый НДС, душащий местных экспортеров и т. п. Пока «бело-голубые» предпочитают держаться в едином строю и соблюдают крепкую бюрократическую дисциплину. Сам Янукович контролирует прокуратуру и МВД. Но если не унять обнаглевший криминалитет, то рядовой избиратель повернется к лидеру, который зримо претворит антикриминальную риторику в правоохранительную практику: по суду возвратит в госсектор все проданные за бесценок крупные предприятия, очистит улицы украинских городов, и без того изрядно люмпенизированных, от убийц и маньяков. Но кто на это решится, господа? Неужели Янукович? Он что, самоубийца? Создавая Партию регионов, В. Янукович обещал ближайшим соратникам гарантии неприкосновенности, что автоматически замораживало любые процессы по переделу собственности, к которым тяготеет новая украинская псевдоэлита, живущая «по понятиям». Однако премьер-министр не может не понимать: следующий виток борьбы за власть развернётся вокруг ренационализации общенародной собственности, примитивно и открыто разграбленной в 1990-х. Потому что других источников реальных благ, кроме средств производства, до сих пор не придумано. Борьба за передел советского наследства неизбежна – на этот раз при участии очнувшегося законного коллективного собственника: народа. Земля медленно, но верно самовозгорается под ногами власть имущих, как донецкий террикон.

Приватизация или ренационализация? Счастливы обладающие…

Почва вокруг электоральной глыбы, на которой восседает, как на троне, В. Янукович, стала потихоньку сыпаться и проваливаться. Премьер-министр непреклонно защищает интересы своей классовой базы: тотальный пересмотр итогов приватизации неприемлем.

Его стремление к «стабильности» постсоветского разграбления собственности поддерживают крупные функционеры Партии регионов. Позиция ПР в этом ключевом вопросе постсоветского бытия вызывает здоровые классовые симпатии у сверхобеспеченных галичан из союза БЮТ-НУНС.

Ренационализация – беспроигрышный слоган успешной избирательной кампании политика любой геополитической ориентации, твердо решившего привлечь на свою сторону или вызвать сочувствие наиболее массовых слоев разношерстного украинского общества (в том числе и 4 миллионов гастарбайтеров, которые трудятся за пределами страны по всему миру). Удачное проведение ренационализации может реанимировать промкооперацию между Восточной Украиной и центральной Россией и может стать первым этапом давно назревшего воссоединения Восточной Украины (Харьковской, Днепропетровской, Донецкой, Луганской, Запорожской, Николаевской, Херсонской областей и Автономной Республики Крым) с Россией.

Самостийность, как абсолютная ценность, умерла, ибо последние 15 лет практически доказали населению территории, громогласно именуемой Украиной, несостоятельность идеи «незалiжности» для выживания в ожесточившемся современном мире.

Поэтому сегодня «приватизаторы» из Львова (и пришлые из Нью-Йорка, Оттавы и Тель-Авива) втихаря пакуют чемоданы, чтобы не попасть под горячую руку галицийско-киевской вольнице. Таким образом, вне зависимости оттого, как завершится поединок президента и премьер-министра, Украине очень скоро понадобится новый политический лидер – не парламентской фракции, а всенародного движения. Лишенная сырьевой подпитки, Украина уже исчерпала свой лимит на социальную несправедливость.

«Укрзалiзнiца»: «ты ж менэ пiдманула…»

Промышленные боссы затаились: скоропалительное вступление в ВТО обрушит украинскую обрабатывающую промышленность, и похоронит её навсегда. Неслучайно участились рецидивы «стихийного» изоляционизма, в лучших традициях Махно и Ковпака, как в западных регионах страны, традиционно тяготеющих к беспрекословному принятию «европейских» ценностей, так и в восточных, ориентированных на Россию. Перекрытие железнодорожных путей местной «Укрзалiзницi» и порча путейного оборудования с целью затруднить продвижение поездов из конца в конец страны вошло в норму. С «почином» выступили в апреле 2007 года отпетые незалежники: ими было приведено в негодность устройство стрелочного перевода во Львовской области. Вскоре хуторяне-луддиты добрались и до Центра. 10 мая на небезызвестной станции Боярка Юго-Западной железной дороги (Киевская область) машинист пассажирского поезда № 9 «Киев-Одесса» был вынужден применить экстренное торможение, чтобы избежать наезда на бревно длиной 0,7 м и шириной 0,5, аккуратно уложенное поперек рельсов. Инцидент дорого обошелся: и пассажирам, свалившимся с верхних полок, и самому составу: два локомотива и элементы тормозной системы, отработавшие ресурс, пришли в полную негодность. В тот же день на перегоне Ясиноватая-Кальмиус (это уже Донецкая область) был остановлен дизель-поезд «Иловайск-Ясиноватая»: разворачивая состав, зоркий машинист чудом заметил отсутствие на путях… 12 стыковых рельсовых накладок и, соответственно, 24 болтов, применяемых для крепления рельсов. <…>

К исходу лета 2007 года перед Украиной, её руководством, расколовшимся на два лагеря, погрязшим в дрязгах, интригах, попеременных заигрываниях с Россией и Евросоюзом и пресмыканиях вокруг да около НАТО, вдруг встала грозная проблема: развал транспортной системы страны. Если в ближайшие месяцы не будут срочно восстановлены ключевые транспортные артерии, то не стоит даже заикаться об Украине, как независимом государстве.

Вопрос о «незалiжности» решается сегодня в коридорах Министерства транспорта. Подвижной состав рассыпается на ходу – и это первый и неоспоримый признак системного развала страны. Нелепо твердить о макроуспехах национальной экономики, стабильности гривны, когда невозможно управлять железнодорожными перевозками. Участившиеся попытки хотя бы временно залатать изношенные советские трассы нередко заканчиваются авариями со смертельным исходом. Южная железная дорога стала опасной для пассажиров, да и самих железнодорожников.

Так, 2 августа, в 11 часов 51 минуту по местному времени на станции Коровяги, когда путевые рабочие занимались монтажом отремонтированного оборудования на главном пути, к ним внезапно стал приближаться… скоростной поезд № 164 «Кiев – Харькiв», который на полном ходу врезался в дрезину обходчиков, в результате чего погиб человек. В управлении дороги не удосужились скоординировать действия ремонтной службы и машиниста, который вывел пассажирский состав на закрытый перегон. Этот трагический случай удивительно схож с финальной сценой из популярного советского телесериала 1970-х годов «Адъютант его превосходительства». Складывается такое ощущение, что Украина возвращается к хаосу 1919 года и бросает под откос собственные поезда. Наиболее удручающая ситуация сложилась сегодня в Донецкой и Приднепровской железных дорогах. Здесь почти 100 % электровозов выработали свой ресурс, что неудивительно: именно эти две дороги выполняют 71 % всех грузовых перевозок в стране. По словам вице-премьера Н. Азарова, «износ основных фондов в железнодорожном транспорте составил в целом 85 %». Момент истины наступил: техногенная катастрофа, случившаяся 18 июля близ станции Ожидово во Львовской области, где с рельс сошли 15 цистерн с жидким фосфором, из которых 6 загорелись, потребовала неимоверных усилий от руководства страны по эвакуации тысяч людей из района бедствия. Местные железнодорожники попытались свалить вину на отправителей фосфора из Казахстана, но результаты экспертизы повергли руководителей «Укрзалiзнiцы» в шок: вспучившиеся кочкастые рельсы оказались непригодными для провоза специального груза. Денег на новое оборудование для путевых бригад нет. В минтрансе всё уповают на повсеместное внедрение лизинга (аренду оборудования) и частный вагонный парк. Но арендованное оборудование с учетом утопического (из-за дороговизны) перехода на евростандарты, проще на европейскую рельсовую колею, нужно будет рано или поздно выкупать по полной цене (лизинг – одна из бесчисленных форм кабального кредита). <…>

«Куда идём мы с Пятачком, большой, большой секрет…»

В конце 2007 года в новой Верховной Раде будет неизбежно поставлен вопрос об упразднении поста президента. Положительное решение может быть принято, если за него совокупно проголосуют 300 народных депутатов. Ющенко спасать некому: вряд ли «оранжевые» получат в новом составе парламента даже те 150 мандатов, которые летом перед окончательным роспуском Рады у них отняли Янукович и Симоненко. Но «оранжевые» авантюристы вовсе не намерены удирать с «батькiвщины». На выборах галицийские «антилоповцы» сыграют матч-реванш за власть, и будут резаться за свои политические Нью-Васюки насмерть. Вот только евроидеал В. Ющенко давно превратился в иллюзию: и он, и его подельники, навязывающие «громадянам» «европейский», по сути, откровенно оккупационный путь, неумолимо следуют к своему закономерному концу. Однако нет уверенности и в том, что на просторах Украины скоро воцарится В. Янукович. Патовый эндшпиль вот-вот завершится остановкой игры: кто-то из двух соперников расшвыряет с досады оставшиеся фигуры по доске… Кто станет соперником победителя и будет ли участвовать в новом матче сам победитель? Время расставит все на свои места.

2007, VIII, Запорожская обл. (Украина)

Запорожье – Днепр: Ситуация на Восточной Украине обостряется

Украинская экономика: EURONATO-2008

Совокупный ВВП Украины в 2008 году составил 130 млрд. долларов (примерно в 9 раз меньше, чем в России). Изобилие личных подсобных хозяйств позволило рядовым украинцам сократить отставание в пересчете на душу населения в 3 раза. Сегодня ВВП на долю россиянина равняется примерно 8000 долларам, а на простого украинца приходится в среднем по 3000 долларов (зажиточные хуторяне отыграли пару тысяч долларов, в результате чего реальный ВВП многих из 45 млн. украинцев в 2007 году лишь в 1,5 раза уступал ВВП каждого из 144 млн. россиян).

Как и прежде, украинская экономика напоминает насадку от заокеанского монетаристского пылесоса: местные компрадоры засасывают в оффшоры прибыль, вырученную от продажи сырьевых полуфабрикатов и изделий машиностроения начального цикла.

В Киеве уповают на перераспределение энергопотоков. Который год у всех на слуху проект расширения нефтепровода «Одесса – Броды» до Гданьска для перекачки нефти из Азербайджана и Туркмении. Но реализация проекта натолкнулась на новые неожиданные препятствия: войну в Грузии и недовольство конкурентов из Норвегии.

В. Ющенко спешит: к 2012/13 году будет введен в строй российский газопровод «Нордстрим», прокладка которого осуществляется по дну Северного моря, и тогда транзит газа и нефти через Украину заглохнет.

Какие бы политические события не происходили в обеих странах, несанкционированный отъем газа из российских трубопроводов не прерывался ни на секунду. В начале августа это косвенно признал министр топлива и энергетики Ю. Продан, пообещавший «расплатиться» со скандально известной посреднической компанией «РосУкрЭнерго» за 1,3 млрд. м^3 среднеазиатского газа, прокачанного через Россию и похищенного по пути в Европу (на сумму около 0,25 млрд. долларов).

В текущем году правительству (кабинету министров) Ю. Тимошенко удавалось долго и успешно скрывать рост инфляции, камуфлируя его при помощи социальных выплат (вместо пенсии в 470 гривен в месяц некоторые категории работников с вредных производств стали получать по 5000 гривен), и компенсационных выплат вкладчикам Сбербанка СССР, пострадавшим от девальвации 1992 года (по 200 долларов). За год расходы госбюджета увечились на 120 млрд. гривен (1/4 ВВП страны). Гривна вздулась, в бутиках вывесили умопомрачительные ценники и раздосадованные экс-вкладчики отоваривались продуктами на рынке.

Недавно по заказу перепуганного кабмина (г. Кiев, вул. Грушевского) Госкомстат представил бравурный отчет, согласно которому в январе-июне инфляция не превысила 14 % (на самом деле в отдельные дни она зашкаливала до 30 %), а к началу августа даже началась… дефляция, составившая 0,5 %.

PR-дефляция была смоделирована по монетаристским рецептам не без помощи вливаний из ЕС в обмен на удушение отечественного производителя: по распоряжению Ю. Тимошенко в июле были установлены льготные тарифы на ввоз в страну дешевых мясных продуктов с высоким содержанием ГМО из США. Соответственно, куриная «дефляция» разорила хуторян и связанных с ними владельцев мелких гостиниц. К 10 августа цена на 1 кг мяса на рынках Запорожья подскочила до 70–75 гривен. Зато в супермаркетах цены на мясомолочную «продукцию» из США оставались стабильными: прилавки были завалены испорченными «ножками Буша».

Рецепт восстановления экономического механизма прост: для борьбы с инфляцией Украине нужны не монетаристские инструменты Евросоюза, а квалифицированные трудовые ресурсы. А вот их-то достать негде: украинская экономика активно отторгается самими украинцами. 8 млн. человек из числа трудоспособного населения страны трудится сегодня за границей – 5 млн. в Европе и по всему миру, 3 млн. – в России. Зато в год они перечисляют или привозят на Украину примерно 8 млрд. долларов.

Традиционная палочка-выручалочка – курортный сезон – под вопросом: изношенность железнодорожных путей и поездов «Укрзалiзнiцы» вот-вот зашкалит за 100 %. «Укрзалiзнiца» с середины февраля 2008 года демонстративно отказалась от приобретения вагонов и поездов из братской России, хотя лизинговые расчеты позволили местному Минтрансу заплатить за 2500 новых единиц подвижного состава в 5 раз меньше их стоимости: 500 млн гривен вместо 2,5 млрд. Российскую технику перестали принимать на Украине в силу политических причин: в выгодных лизинговых операциях учуяли промышленную экспансию «клятых москалей».

В европейском футбольном сообществе всерьёз рассуждают об отмене проведения матчей чемпионата Европы на Украине в 2012 году: Украина вряд ли сможет предоставить зарубежным фанатам транспортные услуги европейского качества. В «помаранчевом» кабинете министров с трепетом ждут осени, когда вопрос об отмене проведения чемпионата на территории страны будет решаться в УЕФА (там держат прозапас Германию). А пока привычно лебезят перед европейцами и второпях сооружают на польско-украинской границе 12 переходных пунктов. Начальник «Укравтодора» пан Кравчук божится, что болельщики из Европы смогут доехать на вожделенные стадионы по «украинским автобанам»… Очередной представитель клана Кравчуков лукавит: после страшного июльского наводнения по местечковым проселкам Западной Украины проползут теперь разве что танки НАТО.

Стихийные бедствия в июле разрушили дорожную сеть в шести областях Западной Украины. Оползни и паводки (прямое следствие массовой вырубки лесов на склонах карпатских гор) унесли жизни более 40 человек, разрушили 40 тыс. домов, привели в негодность более 9 тысяч колодцев. По некоторым городам, в частности, по Могилеву-Подольскому (Винницкая область), где наводнение смывало в Днестр дома с прибрежных улиц (на одной из них установлен старейший в Российской империи бюст писателя Гоголя), информация до сих пор скрывается. Чтобы восстановить транспортные коммуникации в срок, нужно где-то изыскать минимум 9, а максимум 16 млрд. долларов. Но кто получит эти деньги: «оранжевый» кабмин, ориентирующийся в большей степени на Евросоюз, или «отколовшаяся» администрация президента Ющенко, ведомая США и вашингтонскими политиками? Во властных коридорах разгорается очередная склока. А по «першому нацiональному» телеканалу крутят видеоролик с попзвездами, которые вполне по-советски напевают о том, что нужно помочь в беде и перечислить на соответствующий счет последние трудовые гривны. Вот уж воистину: украинскому народу поможет только сам украинский народ, естественно, за вычетом того, что прилипнет к рукам «наиболее равных» его представителей.

Премьер и президент: приватизация или ренационализация?

Популярность премьер-министра неуклонно снижается. Рейтинг популярности президента в стране и того меньше: 3 %. Вдобавок, побратимы Майдана теперь разошлись по разные стороны баррикад. Яблоком раздора стала приватизация.

<…> 6 июня в Верховной Раде посыпалась объединенная «помаранчевая» фракция: «Блок Юлии Тимошенко» – «Наша Украина – Народная самооборона» (БЮТ-НУНС). После выхода из фракции двух «роковых» депутатов блок НУНС-БЮТ потерял конституционное большинство в парламенте и фактически развалился.

Окрепший В. Ющенко заявил, что правительство неэффективно тратит государственные средства, в результате чего темпы роста экономики сократились с 10 % в 2007 году до 6 % в 2008 году. После многолетнего перерыва в президентском особняке на Банковой улице вновь заговорили о мерах государственного регулирования экономики и ренационализации объектов крупной индустрии.

Ведомый искушенным В. Бало́гой, секретариат президента развернул новый фронт на уязвимом для Юлии Тимошенко направлении. Виктор Ющенко своим указом заблокировал выполнение программы приватизации правительства в общем объеме на 9 млрд. гривен. Средства, вырученные от продажи объектов госсобственности, «помаранчевые» планировали истратить на различные пиар-кампании, затеваемые ради укрепления электоральной базы поблекшей евроледи. Но поскольку указанная внушительная цифра была заложена в бюджет, который президент ранее сам же и подписал, текущий финансовый год оказался провален.

Оба высших руководителя страны раздражают простых людей. 6 августа в Бердянске (Запорожская обл.) рядом с набережной (ул. Горького) в глубине Луна-парка возле аттракциона «Аэрокачели» открыли новый тир, где в качестве мишеней были вывешены портреты Ющенко и Тимошенко. И местные жители, и отдыхающие со всех регионов Украины спешили свести счеты с непопулярными политиками: огонь велся из пневматических винтовок «Байкал» (стоимость выстрела – 0,5 гривны). Через три дня взбешенный В. Ющенко своим распоряжением закрыл злосчастное стрельбище, после чего изъявил намерение лично посетить взбунтовавшийся город. Перепуганные чиновники ожидали президента вечером 11 августа и проявили нелепое административное рвение: было издано идиотское распоряжение о запрете торговли рыбой на городском рынке. К счастью для местных рыбаков, В. Ющенко нашёл себе более важное занятие: он вдруг отменил запланированный визит и полетел в «братскую» Грузию, где уже вечером 12 августа на антирусском митинге в компании президентов Грузии и Польши и премьер-министров Латвии и Эстонии громогласно заявил: «Грузины – наши друзья!» (видимо за то, что убивали российских миротворцев).

Вместо Ющенко в Бердянск прислали спикера Верховной Рады Арсения Яценюка. 13 августа в 15.00 кортеж чиновника докатился до оконечности Бердянской косы и остановился недалеко от маяка. Облепленный кинокамерами, спикер пространно рассуждал о сохранении экологии в рекреационных зонах Приазовья, а в нескольких десятках метров по песчаному побережью государственного заказника «Бердянская коса» разъезжали «джипы» с пьяными «отдыхающими» и браконьеры расставляли сети в лиманах и на взморье… Над Бердянской косой больше не кружат стаи перелетных птиц: на местах гнездовий «паркуются» авто, заповедные лиманы засыпаются щебнем и незаконно строятся коттеджи. Милиция уже не рискует появляться в криминальном «заказнике»: стреляют…

Возвратившись в Киев, Ющенко дал интервью по первому национальному каналу. Президент искренне убежден в том, что цель Украины: «дрейфование к системе коллективной безопасности». Вслед за выступлением президента показали унылую трансляцию учений в частях ПВО под Киевом: старые заслуженные С-200 с тяжелым скрипом поднимали к небу проржавелые конусы ракет. TV-комментаторша растерянно лепетала: «Эти комплексы годны не только для показа на парадах, посвященных Дню национальной независимости…»

Любопытная деталь: на следующий день сигнал «Першого национального» в Запорожье куда-то пропал и вместо него эту частоту занял канал «Интер», который в прайм-тайм стал крутить запись трансляции торжественного концерта в Киеве, приуроченного к 1020-летию Крещения Руси с участием Патриарха Московского и Всея Руси Алексия, российских рок-исполнителей «Братья Кармазовы» и «ДДТ».

Вообще же вероломное вторжение Грузии в мирный Цхинвал и последовавшая за тем победоносная кампания российской армии по освобождению народов Южной Осетии и Абхазии от тбилисского ига опять разделили власть на два враждующих лагеря: к примеру, Донецкий областной совет выступил с заявлением в поддержку операции Российской армии, а Ивано-Франковская рада наоборот целиком и полностью поддержала действия Тбилиси. <…>

Индустриальный Союз Донбасса

Нестабильность в Киеве и галопирующая инфляция изрядно всполошили украинский Миргород – тихие провинциальные города и местечки, степную глубинку. Стихийный гнев малоимущих, едва сводящих концы с концами в «мазанках», «хрущобах» и бараках, понатыканных в городах и поселках Приазовья, ненависть «потребителей жилищно-коммунальных услуг», обреченных мёрзнуть от ледяного пронизывающего ветра, задувающего с моря в степи Таврии – всё это, поёживаясь, ощущают денно и нощно местные служащие-мироеды и повязанные с ними владельцы торговых ларьков и магазинчиков, живущие с оборота товаров. В среде мещан-администраторов, которым уже не пробиться в Киев и которым не хочется терять нажитую собственность, пробудился интерес к поиску новой политической силы.

Неудача Партии регионов (ПР) на досрочных парламентских выборах в сентябре 2007 года всех всполошила. Крах ПР, в немалой степени, обусловлен двойственностью политической позиции В. Януковича (с одной стороны ПР против вступления в НАТО, но с другой – ратует за вступление в Евросоюз, а это раздражает лоббистов-производственников, поскольку приведёт к краху промкомплекс «Южный», функционирующий за счет заказов из России; ПР выступает за тесное сотрудничество с РФ и одновременно за налаживание тесных контактов с США, что, в свою очередь, не устраивает электорат Коммунистической партии Украины (КПУ) и её популярного лидера, национально ориентированного П. Симоненко).

1 марта 2008 года в Северодонецке с шумом и помпой был проведен II Всеукраинский съезд депутатов советов всех уровней, на котором присутствовало около 4000 делегатов из разных областей Украины. Вновь со всей решительностью был поставлен вопрос об объединении Донецкой, Харьковской и Запорожской областей в Юго-Восточную автономию (с последующим объявлением независимости и присоединением к Российской Федерации). Особое возмущение вызвали новые факты ущемления русского языка на Украине, которые огласил в своем докладе В. Янукович: «в Винницкой области сегодня только один процент может учиться на русском языке, в Волынской – 0,3 процента, в Тернопольской области – 0,1. Количество русских театров сократилось в три раза». На съезде депутатов прецедент новоявленного «государства» Косово подразумевался и озвучивался неоднократно, а В. Янукович по-прежнему воспринимался как перспективный общенациональный лидер.

Но уже через месяц ситуация изменилась. XI закрытый съезд Партии регионов, состоявшийся 18 апреля 2008 года, зафиксировал внутриаппаратный конфликт в ПР. Да, Януковича вновь избрали председателем партии, он неприкасаем, вне критики, по инерции еще считается лидером оппозиции, но Партия регионов медленно отступает с политической сцены. ПР вытесняется в народном сознании новым политическим конгломератом, к которому устремлены взоры простых украинцев, отвергающих «еврорабство». К середине 2008 года административная власть в пророссийских регионах Восточной Украины негласно перешла к корпорации Индустриальный союз Донбасса (ИСД) и её представителям на местах, выступающим в качестве мелких и средних клерков.

ИСД – промышленный холдинг, включающий в себя более 40 компаний на Восточной Украине (энергетика, тяжелое и «среднее» машиностроение, предприятия черной металлургии, производство стали). ИСД – крупнейший в регионе владелец подвижного состава: вагоны, локомотивы арендует «Укрзалiзнiца». <…> Верхушка ИСД – директора градообразующих предприятий Восточной Украины, построенных в советский период. Функционеры – управленцы, сидящие в заводских конторах. Активисты – чиновники в местных органах исполнительной власти. В народе этих людей метко окрестили «иэсдэшниками». Большинство членов невидимой «промпартии» попутно является депутатами местных городских советов и номинально продолжают состоять в обанкротившейся Партии регионов. У подножья аппаратной пирамиды ИСД роится невнятная массовка, которую выведут на улицы Киева: стареющие квалифицированные рабочие и их безработные дети; озлобленные обитатели шахтёрских поселков; обнищавшие хуторяне-колхозники, так и не ставшие «американскими» фермерами, несмотря на свободу выращивания кукурузы.

Бюрократические скрепы, способствовавшие усилению влияния «промпартии» в сфере политической власти и в народном сознании, совсем иные, нежели в Партии регионов: поддержку промышленным генералам Донецка, Запорожья и Днепропетровска оказывает перепуганное до смерти мелкочиновное местничество – городничие украинской провинции. Потихоньку под крылышко ИСД переползают нувориши-рейдеры – энергичные менеджеры с Киевщины, Полтавщины и Черниговщины, недопущенные в Европу со своими сомнительными компрадорскими капиталами. «Иэсдешники», плотно контактируя с областными УБОПами, принялись активно скупать производственые фонды на Юго-Востоке, в Центре и даже Юге страны (полуразвалившиеся цеха умирающих предприятий, рассыпающиеся в кирпично-цементное крошево колхозные постройки с прилегающими угодьями, заброшенные шахты с терриконами и отвалами, сползающие в море пирсы некогда оживленных торговых портов и пр.), и сдавать их «в лизинг» и «в аренду».

Новому аппаратному сообществу матёрая мадам с ее «интимными» (only you[97]) сползаниями «к громаде» по липкой от похотливых взглядов электората нефтегазовой трубе вконец обрыдла. ИСД набрал такой политический вес, что его эмиссары без церемоний стали навязывать свою позицию в региональных органах представительной власти. <…> На незримом бюрократическом поле брани Индустриальный союз Донбасса безжалостно пожирает Партию регионов. Так, 9 июля, накануне парламентских каникул, депутаты ПР в Верховной Раде попытались протолкнуть резолюцию об отправке в отставку Ю. Тимошенко, но внезапно их не поддержали «союзные» фракции КПУ и партии «Блок Литвина», в результате чего инициатива Януковича с треском провалилась. <…>

Логика интеллектуалов «промпартии» проста: пускай Янукович, Тимошенко и Ющенко топят друг друга в потоках лжи, это лишь максимально ослабит и ПР, и БЮТ, и НУНС. В момент максимального ослабления правящей клики функционеры и активисты ИСД организуют в Киеве какую-нибудь «революцию торцевых ключей», а «всенародную поддержку» смене власти обеспечат тайно финансируемые «иэсдэшниками» КПУ и «Блок Литвина». В антинатовских акциях на центральных улицах крупнейших мегаполисов планируется периодически гасить пассионарную энергию митингантов, недовольных трудной жизнью.

Для восхождения на политический Олимп выбран благоприятный момент: эмиссары Индустриального союза Донбасса прочно обосновались в киевских коридорах власти и, развалив НУНС, методично выдавливают сторонников партии БЮТ из властных структур.

Власть для «своих»…

Общенациональной проблемой стала некомпетентность управленцев. Госучреждения Украины переполнены городскими вырожденцами – симулякрами, псевдолюдьми с шизоидной психикой.

Обленившиеся обитатели мегаполисов не приложили в детстве и юности усилий, чтобы получить профессии в сфере реального производства или научной области, и ныне, компенсируя свою лень и разврат, подло отодвигая от рычагов управления настоящих профессионалов, усердно домогаются высокого социального статуса, выезжая в исполнительную и представительную власть разного уровня на волне антирусской истерии и россказнях о всеевропейском счастье.

Украинская псевдоэлита не лучше российской: чиновники-тунеядцы с разномастными партбилетами грызутся в загаженных административных зданиях и занимаются всем чем угодно, только не прямыми служебными обязанностями, к исполнению которых они изначально не способны.

Поле власти располосовано межами имущественных противоречий – над ссохшейся жнивой зависает облако информационной пыли… Служебная иерархия, элементарная исполнительская дисциплина рассыпаются в кабинетных стычках, драках в курилках, ненавистных взглядах в приемных, торопливых случках в комнатах отдыха… О каком эффективном госуправлении тут можно говорить?

Конфликт во власти на Украине происходит прилюдно: на ковре, а не под ним, как, например, в соседней России. Любая стычка в глубинке (фальсификация итогов выборов в местный совет, некорректная передача прав собственности), случившаяся, скажем, в Мукачеве, смачно транслируется на региональном телеканале во Львове, потом ловится в Жмеринке и Тернополе, оттуда слизывается в Житомире и, препарированная в негативном контексте в интересах той или иной политической группировки, за сутки, словно веерное отключение электричества, переносится с Запада на Восток (или наоборот). Всколыхнув зрительское сообщество, острая телепрограмма разрывает сферу исполнительной власти напополам.

Власть и её разжиревших представителей горожане не любят. И есть за что.

В предыдущие годы чиновники исполкомов и депутаты местных советов брали на себя бремя управления убыточными предприятиями с целью недопустить их банкротства (а на самом деле, дабы перевести их в частную собственность в виде акционерных и прочих «обществ»). А теперь, чтобы погасить хотя бы часть задолженности по зарплате и успокоить трудовые коллективы, «сдают» свои акции по дешевке и спешат банкротить заводы. В частности, такая ситуация сложилась в Запорожской области сразу на четырех предприятиях: ГП «Аэропорт Бердянск», ООО «Колос», ООО «Азовский завод нестандартного оборудования» и ООО «Южный завод гидротехнического оборудования». Обманутые рабочие и служащие продолжали трудиться или просто приходить «на работу», по 6–9 месяцев не получая зарплаты, а за их спиной хозяева спешно сбывали на сторону остатки продукции и оборудование, годные к продаже. Материалы на владельцев предприятий направлены в местную прокуратуру, но миллионы гривен на выдачу заработной платы взять уже неоткуда…

Наиболее уязвимое звено властной пирамиды – городское управление. Мэрии мегаполисов погрязли во лжи и коррупции вне зависимости от партийной принадлежности городничих. В 2007 году «в отрыв» ушёл мэр Киева Л. Черновецкий, который посулил ошалевшим после Майдана «кiянам», что не менее 20 % от всех бюджетных поступлений «будет поделено поровну между всеми киевлянами» (т. е. в 2008 году каждый житель столицы должен был получить 1700 гривен из бюджета дополнительно…), а участковых жители микрорайонов будут выбирать сами «из знакомых им честных людей»… Никто и гривны не получил, а в участковые стали вербоваться «перековавшиеся» качки, переключившиеся с рейдерских захватов на безопасный отъём жилплощади у неплательщиков, которых выселяют из обжитых советских квартир и навязывают дожитие в «социальном жилье». «Зачищенные» подъезды переводят из жилого сектора в нежилой фонд, проводят в квартирах дешёвый евроремонт и сдают в аренду под офисы и складские помещения.

Подстать Черновецкому и другие мэры, падкие до болтовни: градоначальник Донецка А. Лукьянченко не выполнил громогласное обещание о строительстве культурного центра в микрорайоне «Широкий»; мэр Львова А. Садовый клялся-божился разработать инвестиционную программу и привлечь в городской бюджет аж 1 млрд. долларов; мэр Харькова М. Добкин обещал каждые два года сдавать в эксплуатацию по две станции метро… Ни одно из этих обещаний, естественно, не было выполнено.

Впрочем, есть у кормления в мэрии одно преимущество: в горсовете можно сидеть нескончаемо долго, в отличие от правительства или администрации президента, где рубятся насмерть политические психопаты и головы летят. И вот вечный Добкин флегматично зазывает осаждающих его журналисток к себе в офис «на чашку чая», пока в зале заседаний Верховной Рады разухабистый спикер А. Яценюк в бесчисленный раз пытается поставить на голосование вопрос о досрочных выборах городского главы Харькова. <…>

Остров Крым

Учения НАТО «Си-Бриз-2008», начатые с помпой, закончились кое-как 26 июля… На юго-западной оконечности Крыма в районе поселка Новоозерское из самолетов французского производства 23 июля высадились около 150 десантников, которые стали окапываться прямо на садовых участках, ломая двери в домиках и топча огороды. Это вызвало возмущение местных жителей. Их поддержали отдыхающие. Тем не менее, 24 июля силами ВМС Украины была организована высадка морского десанта, продемонстрировавшая «боеготовность» Вооруженных сил Украины (ВСУ): заглохли прямо в воде два БТР, а большая самоходная плавучая платформа была брошена прямо на берегу, где и провалялась 2 суток (экипажу не выдали сухой паек, и голодных солдат кормили местные жители). Успешно миновав при помощи милиции цепь активистов ПСПУ и КПУ, еле живая бронетехника кое-как поползла в степь, где её неожиданно встретил новый кордон, основу которого составили коммунисты Крыма, представители Союза советских офицеров и бахчисарайские казаки. В итоге три БТР-80 (из них два буксировались) были остановлены и захвачены возмущенными представителями общественности Крыма. Остальные 10 бронетранспортеров ретировались, так и не выполнив «боевой задачи». На подмогу «своим» прислали украинских морпехов, которые стали стрелять в воздух и бросать в собравшихся патриотов взрывпакеты. В завязавшейся драке лидеру крымских коммунистов И. Грачу сломали указательный палец. Через несколько часов министр обороны заявил, что захваченные в качестве трофеев единицы техники не могли принимать участия в учениях, поскольку-де были отправлены на ремонт, а сам факт проведения митингов и акций против вступления Украины в НАТО лишь свидетельствует о демократичности всей политической системы…

Сам факт того, что учения НАТО были сорваны именно в Крыму, характеризует сложившуюся здесь политическую ситуацию: Автономная республика Крым (АРК) вибрирует и вот-вот вывалится из системы исполнительной власти. Весной министра внутренних дел Ю. Луценко (лидера партии НУНС) отрядили для усмирения коррумпированных «кацапов». Самый оголтелый русофоб «оранжевого» Кабмина стал регулярно наведываться в Симферополь для зачистки органов от «иностранных» кадров. В частности, в апреле он заставил написать рапорт об отставке замначальника ялтинского УБОПа: местный блюститель порядка (по совместительству депутат, пристроившийся в комиссии по распределению земели) обзавелся автомобилем «Лексус» за $ 70 000 (справедливости ради заметим: средняя зарплата в милиции невысока и составляет 1400 гривен – около 7000 российских рублей по нынешнему курсу; некомплект штатного состава достигает 40 % по стране). Но, ничтоже сумняшеся, министр Ю. Луценко огульно взвалил вину за разгул преступности в стране на русских и русскоязычных украинцев с Юго-Востока страны: «первое место по преступности в силу разности населения занимает Запорожье, второе – Луганск, третье – Донецк».

Министру внутренних дел лучше бы всерьез заняться преступлениями, которые ежедневно творят на печально известной всем россиянам, отдыхающим в Крыму, погранзаставе «Харьков» сотрудники пограничной службы. Распоясавшиеся «погранцы» отказываются штемпелевать иммиграционные карточки и еженощно вымогают крупные суммы денег под надуманными предлогами, которые агрессивно навязываются сонным пассажирам: «Это ты открывал стоп-кран!» (по негласной договоренности его срывает кто-то из сотрудников заставы); «Это ты – курил!» (кто-то из них включает звуковой маяк пожарной сигнализации и сыплет пепел); «У тебя неправильно оформлен паспорт!» и пр.). Особенно злобствовала смена в ночь с 10 на 11 августа, накачанная антирусской истерией (TV изрыгали вонь по поводу «агрессии» 58-й армии в Южной Осетии). Некоторые сотрудники погранслужбы, в том числе и женщины, в тот вечер заступили в наряд в нетрезвом виде. Под угрозой снятия с поезда сонные пассажиры, выезжающие на отдых из России в Крым, платили «штрафы» по 1500–2000 рублей, которые забирались без выдачи квитанции и объяснения причин.

Автономную республику Крым сотрясают и житейские кризисы, спорадически возникающие в связи с самозахватами земли в окрестностях Симферополя. Перед зданием Верховной Рады в столице АРК как грибы после дождя вырастают палаточные лагеря. Лозунг извечный: «Дайте землю!» В эти конфликты министр внутренних дел предпочитает не вмешиваться.

Паралич власти налицо – приватизацию крымской земли администрация АРК остановить не в состоянии: здесь уже образовались целые национальные анклавы – в основном, крымско-татарские. Участки побережья застроены частными отелями, которые летом заполняются отдыхающими из Поволжья. Владельцы отелей отказываются платить налоги, заявляя, что не будут этого делать, пока власть не узаконит их право на владение самовольно занятой и застроенной землей. Чиновники в Симферополе, в свою очередь, напирают на необходимость предварительной проверки новых «отелей», в частности, санэпидемстанцией, госпожнадзором и прочими инстанциями, что, естественно, не нравится прижимистым хозяевам гостиниц. Напряженность в Симферополе нарастает день ото дня.

Так откуда же исходит сегодня реальная военная угроза для рядовых крымчан? В столице соседнего причерноморского государства уделяют пристальное внимание к ситуации в Крыму. У полуострова своя, особая судьба – здесь разворачивалась спираль мировой истории, эта земля таит в себе древние памятники прежних эпох. Уже в скором времени претензии на Крым выдвинут те, кто втайне презирает НАТО, кто не воспринимает всерьёз «украинскую армию», кому одинаково ненавистны как «европейские ценности», так и малороссийская инертность и бесхозяйственность.

1020-летие «незалежности» в стране гетьманов-писателей и рок-бандуристов

Говорят, в президентском особняке на Банковой улице нынче в моде эпистолярный жанр. К июню количество обличительных посланий в адрес «антинародного» правительства, подписанных В. Ющенко и отправленных посредством нарочных из его секретариата, едва умещалось на распечатке формата А4 в 160 страниц, набранных убористым 12 кеглем (автор эпопеи – аппаратный «писатель» В. Бало́га). Взвинченная премьерша завалила Киев экземплярами нового проекта конституции, который сама же и написала. В нем премьер-министру предоставляются полномочия канцлера, каких и фюрер не имел.

На фоне всеобщего развала все кому не лень визжат об «исторической роли Украины в формировании мировой цивилизации». Особо прогремел опус С. Плачинды «Лыбедия» (собственно говоря, это простая перелицовка аналогичных концепций предыстории Руси, гремевших в московской интеллектуальной среде 20 лет назад). По версии вышеупомянутого м.н.с., украинской цивилизации не менее 20 тыс. лет, она последовательно меняла названия – Ариана, Скифия, Киммерия, Амазония (во Львовской области уже организована школа юных амазонок «Асгард», где будущих бизнес-леди учат приемам боевого гопака и основам маркетинга, а каждой девочке выдают майку, на которой начертан сатанинский девиз: «Рабы в рай не попадают!»). Демографический взрыв в райской Ариане привел к массовой миграции в Египет, Палестину, Италию. По украинским проектам затюканные аборигены возводили пирамиды в долине Гизы. Иисус Христос, оказывается, родился под Киевом, смастерил первую в мире бандуру, концертировал в дацанах и синагогах. Потом появилась Рось (Русь, то бишь).

Свою лепту в мифологизацию родной истории внёс и сам В. Ющенко, громогласно заявивший в пору своей популярности, что каждый скифский воин, похороненный в древнем кургане, тоже сражался «за незалiжность рiдной Украiны» (ну и попутно, видать, боролся с «коррупцией» в прогнившем хазарском каганате).

Празднование 1020-летия крещения Киевской Руси, затеянное под идеологической шапкой: «Украина – наследница Киевской Руси», отразило разнополярные векторы межкультурного противостояния. Выяснилось, что вожди ПР, БЮТ и НУНС обслуживают конкурирующие православные патриархаты – соответственно: «промосковский» (Украинская православная церковь Московского патриархата); «про-украинский» (Украинская православная церковь Киевского патриархата, нач-к Филарет); «прозападный» (Украинская автокефальная православная церковь, нач-к Мефодий). Весь июль на улицах Киева полыхала бигбордовая война: на рекламных щитах попеременно вешали то портреты патриарха Константинопольского Варфоломея и рядом стоящего Виктора Ющенко, то патриарха Московского и Всея Руси Алексия II. Из России на подмогу прислали именитых рок-музыкантов: «ДДТ» и «Братья Карамазовы». Депутат Верховной Рады от ПР В. Горбаль срочно организовал турне упомянутых групп по Западной Украине. Когда мэр Ивано-Франковска запретил выступление Ю. Шевчука и братьев Карамазовых в городе, якобы, из-за антиющенковских высказываний одного из «братьев» со сцены, то по требованию возмущенных слушателей выступление было перенесено в соседний городок. Через несколько часов на его центральной площади собралось 60 000 зрителей (половина населения Ивано-Франковска).

В итоге в Киеве опять победили деньги: визит Варфоломея оказался смазан. Подписание документов о создании «единой поместной автокефальной всеукраинской церкви» было сорвано. Но равенство сил очевидно: в стране 11 000 православных приходов, и они поделены поровну между тремя ветвями одной конфессии. И в храмах украинской православной церкви Киевского патриархата служба ведётся на украинском языке. По всей видимости, конфликт внутри единой конфессии удастся погасить, когда речь священников окажется понятной прихожанам всех национальностей. Но какой это будет язык – русский, украинский? Или, может, ещё какой-то?

В те же дни по украинскому побережью успешно разъезжал мэтр советской поэзии Евгений Евтушенко. Из Одессы он с группой сопровождения добрался на комфортабельных автомобилях до Бердянска, где в течение нескольких дней закатывал грандиозные банкеты в лучшей гостинице города. Отощавшие почитательницы поэзии бальзаковского возраста, «живущие» и по сей день в культурном пространстве Советского Союза, наперебой осаждали 75-летнего классика русской и советской поэзии. С триумфом выступив 8 августа в городском доме культуры, Е. Евтушенко отбыл продолжать свой «чёс» в Мариуполь.

«Товарищ Сталин, для освобождения Днепропетровска предлагается…»

Российская власть неумолимо подступает к роковому дню: официальному вступлению Украины в НАТО. Вопрос о государственной принадлежности земель с преимущественным проживанием русских и русскоязычных украинцев, тяготеющих к России, а не к Европе, придется решать правительству В. В. Путина.

Политическое решение складывается из разных компонентов: здесь и выдача всем желающим российских паспортов (как это было сделано в Абхазии и Южной Осетии) и массовый переход жителей Юго-Восточной Украины в российское гражданство, и экономическое взаимодействие харьковских, луганских, днепропетровских, запорожских, николаевских, одесских, донецких бизнесменов с российскими промышленниками.

Украинское государство вступило в роковые дни, которые много лет предвосхищали на разных радиоголосах осведомленные еврокомментаторы: мол, окрепшая на нефтедолларах Россия начала очередное метафизическое расширение своего влияния на соседние независимые государства. Но Восточная Украина – это не Южная Осетия, не Абхазия, не Приднестровье и даже не Северный Казахстан. Пёстрое и многоликое украинское общество поймёт и примет только такое политическое решение, которое будет глубоко прочувствовано самими украинцами.

Вспомним: Переяславская Рада 1654 года стала результатом переплетений политических интриг, личных амбиций и лютой ненависти, которые многие украинцы стали испытывать к полякам «с Запада». К нелёгкому решению – подписать договор в Переяславе между Гетманщиной и Московским царством – Богдана Хмельницкого подтолкнули личный опыт: два года плена в Турции, пережитые в юности, когда его спасла от смерти мать, заплатившая за него выкуп; бесконечные войны и сражения, в которых довелось участвовать; бунтующая ненадежная Сечь, на которую надо было найти надежную бюрократическую управу. Была и личная трагедия: в 1646 году польский шляхтич Д. Чаплинский напал на принадлежавший Хмельницкому хутор Субботов, убил его младшего сына и похитил женщину, на которой овдовевший сотник хотел жениться. Б. Хмельницкий, желавший прожить остаток лет на покое, поневоле стал политиком.

Найдёт ли Восточная Украина силы вырваться из западни «западно-украинства», навязанной двумя германскими оккупациями? Срастутся ли когда-нибудь два обломка некогда единого государства? Срастутся ли разрывы, прижженные калёным железом и политые ядом предательства?

Дай Бог, если интересы и амбиции нынешней российской администрации совпадут с чаяниями простых людей по обе стороны границы, в глубине души мечтающих о новой лучшей жизни в единой стране.

2008, VIII, 12–17, Запорожская обл. (Украина)

Приложение. Архивные материалы 1987–1992 годов

Площадь и вокруг

Рассказ

– Видал, кореш! Нам финны эти курточки за семь червонцев давали, а наши фраеры по стольнику дерут!

Я вышел из оцепенения и поднял голову. В лицо мне пахнуло винным перегаром, и это, пожалуй, было единственным, что я успел уловить, потому что меня тут же толкнули в спину. Казанский вокзал не любит зевак. Я поспешно отскочил к стене и задел чей-то чемодан. Рядом недовольно заворчали на непонятном мне кавказском языке. Наконец, до меня дошло, что я кому-то испортил настроение. Ничего не оставалось, как спешно ретироваться.

Зал ожидания был забит до отказа. Везде, где только можно, сидели люди и ели, спали, спорили, ругались и, наверное, уже не чувствовали отвратительного запаха несвежей воды, исходившего из туалета.

Я потихоньку расхаживал по помещению. На душе у меня было неспокойно. На меня вопросительно поглядывал дежурный сержант милиции. Я, конечно, мог уйти, но на улице было холодно, а общага опостылела мне до предела. И, как ни странно, я чувствовал себя легче в толпе. Все-таки здесь все были свои – приезжающие, отъезжающие, транзитные. Потому что, сколько бы ты ни прожил в этом городе, ты все равно не сможешь до конца почувствовать себя его жителем, будь у тебя хоть трехкомнатная квартира, машина и с десяток «кусков» на книжке.

У меня не было ничего. Что пять лет назад, что сейчас. Разве что этот шикарный, с сиреневым отливом кожаный плащ, который я купил в комиссионке. Ну, джинсы более или менее терпимые. Ботинки на ногах дешевые, но хорошо почищенные и остроносые, короче, приличные. Москвич начинается с обуви. Это я хорошо усвоил.

За окнами, на улице, дул сильный, холодный ветер, – все-таки ноябрь, – но я шел без шляпы, хотя знал, что в глазах некоторых выгляжу нелепо.

…Ну, а этого мой плащ, кажется, ввел в заблуждение.

– Скажите, вы местный?

Седовласый обладатель дешевой поролоновой курточки, пригодной, разве что пацану для возни в мартовской грязи, просящее заглянул мне в глаза.

И хотя я сроду не бывал в том ресторане, я, разумеется, показал ему, как туда пройти.

Но мне положительно не нравилось, что я все время обращаю на себя внимание. Хотелось побыть незамеченным, одному, а все эти взгляды, вопросы выбивали меня из колеи. Я вышел на перрон.

– Идиот, наш поезд давно ушел! – визжала какая-то полная низенькая женщина с усиками, а перед ней мялся муж и извиняющее кусал себе губы, откидывая рукой за лоб светлые волосы, которым не давал покоя ветер.

Мимо меня шастали носильщики, было много демобилизованных солдат, и я с тоской смотрел на них… Эх, скинуть бы с себя ярмо годов и начать все сначала.

Но нет, шалишь. Это мыслишка для слабонервных. А ведь здесь, на перроне, я видел её в последний раз. Кто же её встречал тогда… Какой-то неприятный тип, приземистый, с зубастой улыбкой и покатым лбом. На меня он даже не взглянул. Впрочем, я на него тоже. Кто он ей был? Так я и не понял. Ну, а кто была она? Хоть мы и проговорили друг с другом целых два дня в пути, я так и не смог это понять. Художница, писала стихи…

Я только что вернулся из армии и сразу решил податься в столицу. Отчим уговорил. У них с матерью уже своих двое было. Нет, несомненно, тогда я правильно поступил. И в поезде сразу так повезло. Она возвращалась в Москву. Одна. Я обалдел. Не то чтобы меня легко можно влюбить в себя. Нет, как раз я-то скептик по натуре, купейным знакомствам не верю. Просто добрей и умней я так никого и не встретил. Ну, почему она не дала мне свой телефон? Вообще-то дала, но неправильный. Я думаю, скорее по ошибке, чем нарочно. Мы оба уж очень устали от дороги, от понимающих взглядов соседей, но только не друг от друга.

Я вернулся в зал ожидания, потом подошел к билетным кассам. А ведь как просто все можно решить. С работы меня уже увольняют за прогулы, из общаги не сегодня – завтра вышибут. Покупай билет – и домой… А дома что, лучше? Было бы лучше, я бы сюда не приезжал. Знал, на что шел.

Многолюдье уже не приносило спокойствия. Я вырвался из людского потока и перешел через пешеходный переход на другую сторону улицы. Тут меня уже никто не спрашивал, местный я или не местный. Чувствовался вековой аристократизм, исходивший от самого здания Ленинградского вокзала.

Внутри людей почти не было. Нет, конечно, и здесь кто-то чего-то ждал, но там, на Казанском, можно было раствориться в общей массе, а здесь нет, шалишь. Мы, коренные горожане, едем из Москвы в Ленинград, или наоборот, и мы всё и всех знаем…

Этих на мякине не проведешь. И доход твой вычислят, и откуда ты приехал, узнают, и поразмышляют о твоих невеселых перспективах. Вон та, красивая. Одна сидит. Взглянула раз, и больше я ее не интересую.

«Граждане пассажиры! Камеры хранения обслуживают пассажиров только Ленинградского вокзала».

Элита.

А может, в Ленинград заехать? В последний раз попробовать поступить хоть куда-нибудь… Да нет… Уже поздно. Двадцать семь лет. Все прошло.

А ведь отсюда я кого-то провожал. Кого же… Ах да, ту девчонку с подготовительных курсов. Тоже поступала на филфак и не прошла. А тогда, в первый раз, я бы, пожалуй, мог пройти, если бы занимался чуть-чуть поусерднее. Поступал и потом, но это уже была лажа… Адресами с ней даже не обменялся. И все без толку. Через полгода выскочила замуж.

А та из поезда, где она теперь? Если бы ей сказали, что прошло пять лет и ее вспоминает сосед по купе, она бы удивилась. А впрочем, может, и наоборот. Но, скорее всего, она тоже давным-давно замужем. Может, тому зубоскалу нарожала детей. Стихи хорошие пишет. И рисует.

Я вновь вышел на перрон. И вдруг почувствовал невыносимую тяжесть в душе, которая, словно нахлынувшая волна, сбила меня с ног и ударила головой о прибрежную гальку… Ну почему она дала неправильный телефон? Зачем я её встретил?! Зачем увлекся женскими бреднями о стихотворчестве, зачем рвался на филфак?! Мое призвание – обкладывать плиткой ванные и кухни, квартиры отделывать… Провалился бы себе тогда спокойно и уехал бы тихо куда-нибудь на север. Мне с моей мускулатурой туда дорога открыта.

Впрочем, что-то понять лучше поздно, чем никогда…

А Ярославский рядом. Оттуда можно уехать на Тихий океан. И время с тобой в пути шутку сыграет…

Два раза я ездил от края до края, – когда призывался и когда демобилизовывался…

И народу на Ярославском не много и не мало.

На перроне было все то же самое, только чемоданы были толще, брюки на мужчинах отутюженней, дембеля – усатые, усталые, – не понятно, от дороги или от службы.

Да вот еще какой-то поезд приехал. Мне стало холодно, и я достал ободранные перчатки. Но надевать не стал и зло кинул их обратно в сумку. Чего я здесь потерял, чтобы мерзнуть почем зря?

Я ухожу. Но куда?

В зале ожидания теплее. А залов целых три, все уютные, полупустые. Я сажусь на кресло и закрываю глаза. Но мне-то чего ждать – поезда?

1987, II–III, г. Москва

Другого выхода нет

Интервью с Председателем Приднестровской Молдавской Советской Социалистической Республики Игорем Николаевичем Смирновым.

В. Л. Терёхин[98]: Игорь Николаевич, что сейчас в Приднестровской МССР – капитализм, социализм, коммунизм? Или нечто среднее?

И. Н. Смирнов: На переходном этапе перестройки мы отбрасываем «измы» и создаём рыночную экономику. У нас действует Конституция Советского Союза, которая пока не отменена. А какой строй будет? Я думаю – тот, который работает на человека: в любом случае права личности будут преобладать над правами государства.

В. Л. Терёхин: С 1 апреля вы прекратили финансовые отчисления в бюджет Молдовы и подключились к общесоюзному. Каким образом вы формируете свой бюджет?

И. Н. Смирнов: По-новому: всё, что требуется местным Советам, они получают сразу и сполна. А республиканские программы обсуждаются вместе с председателями исполнительных городских Советов, т. е. финансовый диктат исключён. Впрочем, мы никогда не отходили и от общесоюзной системы, но опять-таки не по политическим соображениям, а с точки зрения рынка. Считаем, что едиными должны быть валютная система и система ценообразования на основные виды продукции. В остальном – управление должно вестись при участии поселковых, городских, районных Советов.

В. Л. Терёхин: Могла бы республика существовать одна, без помощи центральных органов Союза?

И. Н. Смирнов: Ни одна республика не может сейчас существовать, прервав все связи, нарушив интеграцию. Сейчас центральные органы трансформируются в концерны, в посреднические фирмы, т. е. тоже переходят на рыночные отношения. Начинают работать биржи. И понятно, что снабжение будет вестись через них. Но все-таки определенные виды продукции – сырьевые и т. д. – должны распределяться из одних рук.

В. Л. Терёхин: В чём, по-вашему, кроется истинная причина нынешней конфронтации в регионе?

И. Н. Смирнов: Демократия без психологической подготовки – это страшная вещь. Конечно, есть и недовольство экономической отсталостью Советского Союза. Но на волне национализма многие лидеры народного фронта придерживаются прорумынской ориентации – замаячила старая, затасканная идея: решить свои проблемы за счет ущемления других наций и национальностей. А главное, уничтожается власть советов. Я подчеркиваю, власть советов, ведь издревле было на Руси – вече, дума, совет. А тут опять вожди объявились и требуют строем, колонной за ними идти! Вот, например, должна быть латиница – и никаких гвоздей! А забыли, что молдавский язык зародился на кириллице. И суть не в том, что обидели русского или не обидели, но просто масса людей оказалась в положении, когда они почувствовали себя безграмотными. Силой разве заставишь язык учить? И момент языковой вырастает до экономического: безграмотное управление промышленностью. Выступая от имени национального движения, лидеры Молдовы требовали ликвидировать диктат Центра – и сами же породили другой, не менее жесткий, с националистической окраской.

В. Л. Терёхин: Уровень жизни в «суверенной Молдове» упал. Предположим, не существовало бы ни Гагаузской республики, ни Приднестровской. Где бы тогда лидеры Молдовы искали врагов?

И. Н. Смирнов: Боже мой! Центр – это дежурный враг! А если бы и его не было, тогда досталось бы вдвойне старым руководителям, государственному строю. Вы посмотрите, что происходит: национальный доход Молдовы упал, дефицит уже приближается к двукратному превышению всего бюджета. И в это время Молдова покупает пшеницу в Казахстане и отправляет её в Румынию, а оттуда вывозит компьютеры, магнитофоны, видеотехнику и кассеты.

В. Л. Терёхин: Всё ли вас устраивает в новом Союзном договоре? Не думаете ли вы, что это очередная соломинка, за которую хватается союзное руководство?

И. Н. Смирнов: Конечно, не всё устраивает, но мы рассматриваем его как первый шаг по созданию нового Союза.

В. Л. Терёхин: Если произойдут структурные сдвиги в Центре, какой вам видится перспектива Приднестровской МССР?

И. Н. Смирнов: Мы переживаем трудное время становления, но у нас достаточно средств и мощностей, чтобы развиваться должным образом. Народ нам выразил доверие. Люди понимают, что другого выхода нет: они хотят защитить себя и будущее своих детей.

Реформы стали самоцелью[99]

Беседа с главой администрации Шаховского района Московской области Николаем Ильичем Травкиным

В. Л. Терёхин: Будучи одним из основателей движения «Демократическая Россия», а потом и Демократической партии России – ДПР, председателем которой вы сейчас являетесь, вы обладали очень высоким рейтингом во власти в конце 1991 года. И вдруг такой неожиданный уход в будничную, повседневную работу… Что подтолкнуло вас к такому решению?

Н. И. Травкин: Я всегда считал, что создание многопартийной системы – основа для будущей демократии и для построения нормального общества. И каких-либо амбиций насчет рейтинга у меня не было. Почему состоялся уход? По натуре я – производственник. У меня нет некоторых человеческих качеств, какими обладает иной политик. В политике я активно участвую с 1989 года. Но в своих решениях порой безапелляционен и как только ДПР – партия, в создание которой я внёс весомый вклад – встала на ноги, это стало мешать.

Тогда был создан политсовет ДПР и введена освобожденная должность заместителя председателя. Меня же влекли не столько красивые программы, сколько возможность реализовать их практически в жизни. У меня, кстати, не было недостатка в предложениях: я мог бы сейчас пребывать и в «Белом доме» и на Старой площади. На уровне края, области – препонов не было. Но я выбрал район. Потому, что какие бы программы не писали, решения нужно искать в са́мом низу. Почему сельское хозяйство? У нас везде надо реформировать, но самый главный вопрос – вопрос питания. Голодный человек никогда не сможет стать демократом – только сытый. Шаховской район – типовой, причем не столько для Московской области, где, в целом, сильно развита индустрия, сколько для Нечерноземья. Здесь я начинал каменщиком, бригадиром. Ну, а строительство на селе – это знакомство с сельским хозяйством, с животноводством.

Пресса попыталась изобразить уход сюда как политическое изгнание, что, вот, мол, ДПР заняла другую позицию, как только Травкин стал критиковать курс правительства – это не так. Демократическая партия России и я поддерживаем стратегию, нацеленную на рынок, на демократию, но тактику движения предлагаем иногда другую. Не было обид со стороны Гайдара, Бурбулиса, было и понимание Ельцина. Ведь правительство сейчас в большинстве своем состоит не из практиков. Вот я и решил: давайте установим прямую связь. Вот вы выпускаете закон и если он не идёт – у меня есть и желание, и опыт накоплен, как сломать номенклатурное сопротивление на местах. Но если уж не идёт дело у меня, тогда надо вносить коррективы в ваше законодательство.

В. Л. Терёхин: Получается так, что расстояние между Шаховским районом и Москвой – это путь от правильного закона, громкого постановления к реалиям современной России. Но возможна ли сейчас прямая связь между «верхами» и «низами», между государственной номенклатурой и народом, которые живут в разных мирах, или разрыв непреодолим?

Н. И. Травкин: Прямую связь установить невозможно при всем желании. Президент и правительство действуют на макроэкономическом уровне, отнимающем максимум времени для решения. И необходима тщательнейшая сверка этих глобальных задач на каждом этаже административных и законодательных органов. Прямую информацию иметь нельзя. Вон Ельцин и Хасбулатов съездили в Рязань и Саратов, увидели колбасу по 160 рублей и давай снимать директоров торгов. А в Москве – так колбаса по 300. Но ведь вы же обязаны понимать: либо мы идём к рынку, либо не идём и административным способом станем решать проблему свободных цен. Правительство хочет сказать: мы добрые, а администрации на местах злые – отпустили цены. Но сейчас надо идти всем вместе – от президента до сельсовета. Нельзя бросать друг друга. И приходиться организовывать прочные связи снизу доверху для объективной корректировки.

Ну, а насчёт разных миров? Это будет продолжаться долго. Мне кажется, что виток новой номенклатуры повторился в бессовестной форме. Прежние хоть боялись демократов, а эти открыто стали пересаживаться на «членовозы», вселяться в дачи. Такой охраны у Кремля, как сейчас, раньше не существовало. Это от кого охраняют, от народа? Чего боитесь? Если чувствуете, что делаете что-то неверно, исправьте. Правительство теперь, в основном, пришло из лабораторий: кто-то руководил кафедрой, кто-то летал на самолёте. Но у Руцкого более практической сметки, чем у других. Ну, а насчёт деятельности таких, как Шахрай, Болдырев – люди руководили двумя-тремя сотрудниками, а сейчас им отдали страну, 150 миллионов человек народа. Вот напринимали законов, а недочётов в них немало. И задача демократических и политических сил здесь – одёргивать, отрезвлять. Если мы собираемся какие-то реформы делать, то должны выбирать на кого мы обопрёмся. Прежние ребята опирались на социальный слой номенклатуры, прикармливали часть рабочего класса. А на кого сегодня опираются? На рабочий класс? Нет. На крестьянство? Нет. На интеллигенцию? Нет. На предпринимателей? Нет. На люмпенов? Тоже нет. Реформы стали как бы самоцелью, не связанной с живыми людьми, с производительными силами. Я затрагивал эту тему, и буду затрагивать на съезде.

В. Л. Терёхин: Какая форма организации сельскохозяйственного производства наиболее реальна в Подмосковье – колхозы, совхозы, фермерство, аренда, частное землевладение?

Н. И. Травкин: Я бы не ставил вопрос, что лучше. Ну, скажите, как можно закрывать совхозы, которые дают прибыль? Но всё, что существует на дотации, право на существование не имеет. Другое дело, располагаем ли мы материальными и прочими ресурсами, чтобы помочь человеку, решившему стать фермером? Сегодня ему, чтоб начать, нужно как минимум 3 миллиона рублей. А у него нет. И помощи тоже нет. Власть наобещала дорог, электричества – и обещаний не выполнила. Так что остается надеяться лишь на себя. В Шаховском районе фермерам – зелёная улица. У нас уже 36 фермерских хозяйств. И они не только выживают, но уже дают отдачу. А на рентабельные колхозы, совхозы нельзя давить. Другое дело, чтобы у тех, кто там трудится, произошёл переворот в психологии. Деревне нужно предоставить статус юридического лица. Немаловажный аспект: на сельское хозяйство мы навесили социальную сферу. А сейчас раздирают на части совхозы и колхозы и рушат все эти отлаженные связи.

В. Л. Терёхин: Как вы воплощаете экономическую реформу на практике здесь, в российской глубинке?

Н. И. Травкин: Сейчас мы переводим колхозы и совхозы в режим акционерных обществ закрытого типа: они сами устанавливают цену, сами определяют себестоимость продукции. Со временем мы придём к деревне-колхозу, а технику организуем по типу МТС. Это выгодно самим фермерам. Ну, а земля должна стать частной собственностью: только для тех, кто на ней собирается строить дачи, она будет стоить дороже, а тем, кто хочет её возделывать, производить продукцию, она обойдётся намного дешевле.

К сожалению, мы не можем задействовать реформы по всем «этажам» одновременно. Та же обвальная приватизация, о которой твердят всюду: а я не вижу не только обвала, но ни одного шага вперед. Приватизацию нужно начинать в тех отраслях, которые состыкованы с человеком. Скажем, особенность сельской торговли в том, что она имеет своего монополиста – райпотребсоюз. А это не государственная форма собственности, её нельзя приватизировать. Но если торгует монополист, имеющий прибыль за счет торговой наценки, а не с оборота, он крутиться не будет. И мы стали создавать альтернативную, муниципальную сеть торговли и уже работает один магазин. Муниципальную сеть торговли мы будем расширять.

В. Л. Терёхин: Ваша оценка митинга, состоявшегося на Манежной площади 17 марта 1992 года. Не был ли СССР похоронен заживо?

Н. И. Травкин: Я не вижу трагедии, пусть идут на митинги. А если б пресса не твердила каждый день об опасности, их не было бы вообще. Их сделала пресса – Жириновских, Умалатовых.

В. Л. Терёхин: Читаете ли вы сегодня какую-либо художественную литературу? Ходите ли в театр?

Н. И. Травкин: С театром сложно, но в этом году ходил раза два. Литературу читаю больше специальную, «управленченскую», скажем так.

В. Л. Терёхин: ДПР и Народная партия свободной России – НПСР – теперь сплотились вокруг президента РФ в парламенте, чтобы обеспечить ему там большинство и таким образом гарантировать дальнейшее проведение реформы. Как, по-вашему, будут развиваться события дальше?

Н. И. Травкин: Та же «ДемРоссия» без оглядки поддерживает всё, что говорит Ельцин. А ДПР и НПСР поддерживают осознанно и мысляще. Хотя мы не согласны с рядом подходов к экономической реформе, не согласны с повышением цен на энергоносители, предлагаем изменить подходы к налоговой системе: налоги должны быть более лёгкими – лишь тогда госсектор будет стремиться стать негосударственным. Нельзя обманывать себя и друг друга. Если коррекции не будет, то реформы возвратятся к опыту административно-командной системы. Благо есть люди, и опыт у них тоже есть.

Библиография

• В огонь. Роман. – 2-е изд., исп. и доп. Впервые: Терёхин, Валерий. IN ROCK – сделанный в СССР. – М.: «Знак», 2012. – С. 277–404. – Печ. по первоисточнику.

Произведения 2010-х годов Рассказы

• Дама с эстампом. – Впервые: День литературы. – 2014. – № 8 (214). – П. 6–7. Опубликовано в: http//: www.reading-hall.ru [Читальный Зал. Национальный проект сбережения русской литературы]. – Печ. по оригиналу.

• Свинина по-губернаторски. – Впервые: День литературы. – 2015. – № 9 (227). – П. 6. – Печ. по первоисточнику.

• Крест в свечке. – Публикуется впервые.

Статьи. Теория литературы. Лингвистика

• Антинигилистический роман и первые русские детективы Николая Дмитриевича Ахшарумова. – Впервые: Роман-газета. – 2013. – № 7 (1685). – С. 78–80. – Печ. по первоисточнику.

• Успехи и… неудача. – Впервые: День литературы. – 2015. – № 1 (219). – П. 5. Опубликовано в: http: иван ефремов. рф. – Печ. по первоисточнику.

• Русский народ и «пролетариат» в антинигилистическом романе. – Публикуется впервые.

• Особенности редактирования документов правового характера. – Публикуется впервые.

Публицистика. Накануне разлома: помаранчевый ад Репортажи середины 2000-х годов из украинской глубинки

• Запорожье под игом «незалежности»: взгляд очевидца. – Впервые: http://www.snd-su.ru, 2 сентября 2005 года. – Печ. по первоисточнику.

• Двоевластие на Восточной Украине: запорожская Вандея. – Впервые: http://www.snd-su.ru, 4 сентября 2006 года. – Печ. по первоисточнику.

• Восточная Украина и Россия: путь домой. – Впервые: http://www.snd-su.ru, 30 августа 2007 года. – Печ. по первоисточнику.

• Запорожье – Днепр: ситуация на Восточной Украине обостряется. – Впервые: http://www.snd-su.ru, 23 августа 2008 года. Опубликовано в: http://www.og.com.ua [ «Объективная газета»], 25 августа 2008 года. – Печ. по первоисточнику.

Приложение. Архивные материалы 1987–1992 годов

• Площадь и вокруг. Рассказ. – Впервые: Московский комсомолец. – 1987, 21 мая. – № 119 (14 889). – П. 4. – Печ. по первоисточнику.

• Другого выхода нет. Интервью с Председателем Приднестровской Молдавской Советской Социалистической Республики Игорем Николаевичем Смирновым. – Впервые: Политика. – 1991. – № 10. – Печ. по первоисточнику.

• Реформы стали самоцелью. Беседа с главой администрации Шаховского района, Московской области Николаем Ильичем Травкиным. – Публикуется впервые.

Книги В. Л. Терёхина

Теория литературы

• Типология «антинигилистического» романа и социал-дарвинизм в русской литературе второй половины XIX века. – Автореферат дисс. кандидата филолог. наук. М., 1994. – 24 с.

• «Против течений»: утаенные русские писатели. Типология антинигилистического романа. – М.: Типография издательства «Прометей», 1995. – 104 с.

• «Против течений»: утаенные русские писатели. Типология антинигилистического романа. Иван Ефремов – провозвестник мультивременного асинхронного реализма. Статьи. – М.: ТЕИС, 2002. – 208 с. ISBN 5-7218-0447-5

• Утаённые русские писатели: Монографии, статьи. – М.: «Знак», 2009. – 246 с. ISBN 978-5-87789-055-8

Проза

• Белый оттенок бледного. Повесть об «образцовом» подразделении Советской Армии 1980-х годов. Роман о рок-гитаристе. – М.: ТЕИС, 2004. – 255 с. ISBN 5-7218-0612-5

• Высота внизу: Роман о рок-гитаристе. Повесть, рассказы, статьи, эссе. – М.: «Знак», 2005. – 288 с. ISBN 5-87789-054-9

• IN ROCK – сделанный в СССР. Дилогия о рок-гитаристе. Повесть. Статьи. – М.: «Знак», 2012. – 440 с. ISBN-978-5-87789-066-4

• В огонь. Роман. Статьи и рассказы 2010-х годов. – М.: ИТРК, 2017. – 272 с. ISBN 5-88010-410-9

Переводы

• Кэссиди, Карла. Долгая дорога к счастью / Пер. с англ. В. Терёхина. – М.: Радуга, 2003. – ISBN 5-05-005686-1 // ISBN 0-373-19514-1 2001 by Carla Bracale

• Уинтерз, Ребекка. Жена для президента / Пер. с англ. В. Терёхина. – М.: Радуга 2004. – ISBN 5-05-005713-2 // ISBN 0-263-82590-6 2001 Rebecca Winters

Примечания

1

Оперативно-розыскная часть.

2

«Партизан» – военнослужащий запаса, после прохождения срочной службы вновь призванный на военные сборы в воинскую часть.

3

«Магнетик Бэнд» – наиболее известная из перечисленных в тексте рок-группа из Эстонии (до 1991 г. Эстонская ССР), руководил ею ударник и вокалист Гуннар Граппс (1954–2004); рок-фестиваль в Тбилиси (Грузинская ССР, ныне – Грузия) был проведён в 1980 г.; “Чикаго” (Chicago, «Чикаго»), “Блад, Свит энд Тирз” (Blood, Sweat and Tears, «Кровь, пот и слёзы») – американские рок-группы, разработавшие в начале 1970-х стиль джаз-рок; Бартин Камингс – вокалист канадской рок-группы Guess Who («Догадайся кто»), в начале 1970-х расценивался как главный конкурент Яна Гилана из Deep Purple в борьбе за неофициальное звание лучшего рок-певца мира; «Леди Блюз» – хит группы «Магнетик Бэнд» [Розы для папы, 1981].

4

Все упомянутые здесь и ниже политические организации – вымышленные.

5

Ваш парфюм (франц.).

6

Здесь и далее приводится отрывки из текста 1-й и 2-й композиций из альбома американского рок-музыканта Алиса Купера (Alic Cooper) «Добро пожаловать в мой ночной кошмар» [Wellcome to my Night Mare, 1975].

7

«Из-под контроля» (англ.).

8

«Подпольное сознание» – как психологический феномен, предвосхитивший теории Ницше и Фрейда, было впервые сформулировано в повести Ф. М. Достоевского «Записки из подполья» (1864).

9

Упаковцы – члены подпольной Украинской повстанческой армии (УПА), активно действовавшей в 1940-х – начале 1950-х гг. Возобновили активность на Украине в 2000-е гг.

10

«Ничего личного, только дело», «всё в порядке?» (англ.).

11

«Смерть “силовикам”» (англ.).

12

См.: Терёхин, Валерий. IN ROCK – сделанный в СССР. – М.: «Знак», 2012. – С. 148–180.

13

Mazepa Luminozo – аллюзия с названием радикальной маоистской группировки Sentero Luminozo («Светлый путь»), действовавшей в Перу и Колумбии в 1960-е гг.

14

Банковая вулiца – в Киеве, здесь находится канцелярия президента Украины.

15

Вчера. Сегодня. Завтра. Послезавтра (итал.).

16

«Я свободен!» (англ.).

17

Грушевский Михаил Сергеевич (1866–1934) – идеолог государственной независимости Украины.

18

Слушай… этой ночью… интересует… сваха не понадобится … я этого не говорю… мне плевать!.. это шлюха?… это красивая здоровая девушка (итал.)… очень сексуальная (англ.)… пойдём (итал.).

19

«Номер Пятый» (англ.). Аллюзия с известным персонажем английской киноэпопеи о суперагенте «007» британской секретной службы Джеймсе Бонде.

20

От англ. reception (размещение).

21

«Марсианская пустыня» (англ.).

22

Вэпэпэ (ВПП) – взлётно-посадочная полоса.

23

23 «Кризис личности» (англ).

24

Строки были написаны в 2009 году, см.: Терёхин, Валерий. IN ROCK – сделанный в СССР. – М.: «Знак», 2012. – С. 339. В марте 2014 г., в результате народного волеизъявления, Республика Крым вернулась в состав России. – Прим. автора.

25

«Позиция номер один (два)» (англ.).

26

«Смерть гуляет за твоей спиной» (англ.) – композиция рок-трио Atomic Rooster [Death walk behind you, 1971].

27

«Вызываю вас из бессмертья, побратимы, гвардейцы, бойцы!..» – строки из стихотворения «Дом Павлова» (1972/73) выдающегося русского советского поэта Терёхина Леонида Степановича (1930–2001).

28

«Победитель, неудачник» (англ.).

29

Железная звезда – скрытая в пучинах космического пространства звезда-магнит.

30

Лидер рок-группы “Motorheard” Ламми Килмистер, создатель стиля «скоростной металл» (скончался в 2015 г.).

31

Руховцы – возможно, члены Народного Руха Украины (НРУ) или Украинского Народного Руха (УНР). НРУ и УНР – возникли в конце 1990-х гг. на обломках «Народного Руха Украины за перестройку», организованного в 1989 году и ратовавшего за выход Украинской ССР из состава СССР (что и случилось в 1991 г.).

32

«Нет ответа» (англ.).

33

«Убегай» [от реальности] (англ.).

34

«Делайте деньги», «ничего личного, только бизнес» (англ.).

35

«Лицом к лицу» (англ.) – название альбома группы Kinks («Сумасброды»), выпущенного в 1966 году.

36

УСБ – Управление собственной безопасности.

37

«Центральная Рада» – правительство буржуазных националистов, образованное в Киеве в ноябре 1917 года и разогнанное советской властью весной 1918 года. Успело издать четыре так называемых «Универсала» (декрета). В самом последнем, четвёртом, выпущенном, когда большевики уже подходили к Киеву, был впервые изложен призыв к полному отделению Украины (без Крыма) от исторической России.

38

ОУН – Организация украинских националистов; УПА – Украинская повстанческая армия.

39

«Парень он порядочный, у него… Милена [Тереза – в либретто]»; «Вот бутылка, вот стакан!.. У-у!..» – припевы некоторых композиций первой советской рок-оперы «Звезда и смерть Хоакина Мурьетты» (музыка А. Рыбникова, либретто П. Грушко; поставлена в 1976 году в Государственном театре имени Ленинского комсомола (ныне – театр Ленком).

40

ПРОТАБ – противотанковая авиационная бомба; НУРС – неуправляемый реактивный снаряд.

41

Дар Ветер – герой научно-фантастического романа И. А. Ефремова «Туманность Андромеды» (1957).

42

Дарт Вейдер – антигерой американской киноэпопеи «Звёздные войны».

43

Ка-Шотшек – персонаж научно-фантастического романа И. А. Ефремова «Час Быка» (1968): житель планеты Торманс, уличный боец, убивший себя из-за любви к девушке с Земли Чеди Даан.

44

Двигай, двигай (англ.).

45

Мицке́вич, Ада м Бернард (1798–1855) – польский поэт.

46

ПрикВО – Прикарпатский военный округ, ПрибВО – Прибалтийский военный округ Советской Армии, были развернуты на Западной Украине и Латвии, Литве и Эстонии с 1945 по 1991 гг.

47

«Последнее искушение» (англ.).

48

«Боги создали хэви-металл» (англ.).

49

«Это моя работа, это – шоу-бизнес!» (англ.).

50

ДСП (для служебного пользования).

51

Ахшарумов Н. Д. Концы в воду // Отечественные записки. – 1872. – 10. – С. 263.

52

«Дело с М…вым» (Роман-газета. 2013. № 7. С. 12). В первом издании романа (1872 г.): «с Молотовым». – Прим. автора.

53

Самохин Ф. Несколько слов о становом приставе (Из записок станового пристава) // Русское слово. – 1859. – № 4. – Отд. III. – С. 95.

54

Чужак Н. Без руля и ветрил (К нашей политике в литературе) // Октябрь мысли. – 1924. – № 1. – С. 46–47.

55

См.: Как создавался «Час Быка». Беседа с Иваном Ефремовым Г. Савченко // Молодая гвардия. – 1969. – № 5. – С. 307–308.

56

Комиссаров В. В. Футуристические проекты И. А. Ефремова и братьев Стругацких в реалиях начала XXI столетия // Интеллигенция и Мир. – 2009. – № 3. – С. 102.

57

Мызникова Е. А. Научно-художественный синтез в рассказах И. А. Ефремова 1940-х гг. Автореферат дисс. канд. филол. наук. – Барнаул, 2012. – С. 4.

58

Терёхин В. Л. Утаённые русские писатели. – М.: Знак, 2009. – С. 166.

59

Ефремов И. А. Собр. соч.: В 5 т. Т. 5. Кн. 2 Час Быка. – М.: Мол. гвардия, 1989. – С. 129.

60

Константинов А. Хронология в романе И. А. Ефремова «Час Быка» // Материалы X Ефремовских чтений. – Вырица, Ленинградская обл., 21–22 апреля 2007 г.

61

Словарь иностранных слов. – Изд. 15-ое. – М.: «Русский язык», 1988. – C. 516.

62

Акутин Ю. М. Вельтман [А.Ф.] // Лермонтовская энциклопедия. – М.: Издательство «Советская энциклопедия», 1981. – С. 82.

63

Эдельсон Е. Тысяча душ. Роман в четырех частях Алексея Писемского. С.-Петербург. 1858. Издание Д. Е. Кошанчикова // Русское слово. – 1859. – № 1. – С. 63.

64

Ложель. Причины разногласия с философией Конта // Revue des Deux Mondes. Paris, 1864. 15 февраля. P. 936. – Цит. по: Спенсер, Герберт. Классификация наук. – СПб.: Издание книжной торговли Н. Л. Тиблена, 1866. – С. 43.

65

Писарев Д. И. Мыслящий пролетариат // Писарев Д. И. Сочинения в четырех томах. – M., 1955. – Т. 4. – С. 15.

66

Лавров П. Л. Очерки вопросов практической философии. – СПб.: В типографии И. И. Глазунова и комп., 1860. – С. 35.

67

Данилевский Н. Я. Дарвинизм. – СПб.: Издание Меркурия Елеазаровича Комарова, 1885. – Т. I. – Ч. II. – С. 462.

68

Абдуллаев Е. Свободная форма. «Букеровские» заметки о философии современного романа // Вопросы литературы. – 2015. – № 5. – Сентябрь-октябрь. – С. 38.

69

Склейнис Г. А. «Нужно, чтобы лица высказывали себя речами». Речи нигилистов в комедии Л. Н. Толстого «Зараженное семейство» // Русская речь. – 2008. – № 5. – С. 28.

70

Виницкий, Илья. Русские духи. Спиритуалистический сюжет романа Н. С. Лескова «На ножах» в идеологическом контексте 1860-х годов // Новое литературное обозрение. – 2007. – № 87 (5). – С. 203.

71

Пушкин А. С. Детская книжка // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: в 10 томах. – М.: Издательство Академии наук СССР, 1958. – Т. 7. – С. 150.

72

Добролюбов Н. А. Полн. собр. соч.: В 6-ти томах. – М.: Художественная литература, 1936. – Т. 3. – С. 346. – Цит. по: Терехин, Валерий. «Против течений»: утаенные русские писатели. – М.: Издательство «Прометей», 1995. – С. 35.

73

Писемский А. Ф. В водовороте // Писемский А. Ф. Посмертное полное издание. – СПб., М.: Издание товарищества М. О. Вольф, 1884. – Т. X. – С. 134.

74

<Катков М.Н.> Заметка к издателю «Колокола» // «Русский вестник». – 1862. – № 6. – С. 838.

75

Там же. – С. 849–850.

76

Цейтлин А. Г. Сюжетика антинигилистического романа // Литература и марксизм. – 1929. – № 2. – С. 60.

77

Н. Н. Старыгина, упомянув в своей авторской монографии мою статью «Забытый уклон», («Литературная учеба», 1995, № 1), безосновательно утверждает: «в… статье В. Терехина антинигилистическая проза оценивается как “чистая беллетристика, лишенная глубоких художественных обобщений” (В. Терехин. Забытый уклон. С. 96)». Под пером «доктора филологических наук, профессора» Н. Н. Старыгиной вырванная из абзаца часть предложения приобретает смысл, изначально противоположный тому, что на самом деле было сказано в моей статье: «Большинство произведений охранительно-консервативного течения… создавались в жанре прозы. По-видимому, романная форма с элементами бульварной полукриминальной интриги наиболее соответствовала пафосу разоблачения, достичь которого (в меру своего таланта) стремился каждый из писателей. Поэтому широкая панорама российской жизни соединялась в «антинигилистических» романах с захватывающей интригой. Подчас это была чистая беллетристика, лишенная глубоких художественных обобщений». Слово «подчас» в указанном контексте направляет к произведениям определенного художественного уровня: В. П. Клюшников, В. П. Авенариус и пр. действительно создавали «чистую беллетристику». Но оно никак не относилось к более глубоким социально-психологическим антинигилистическим романам Ф. М. Достоевского, Б. М. Маркевича, В. Орловского (В. К. Головина), В. Г. Авсеенко и др.

78

Орловский В. Серьезные люди // Русский вестник. – 1879. – № 4. – С. 668.

79

Незлобин А. Кружок. Фатальная жертва // Русский вестник. – 1876. – № 5. – С. 184.

80

Ахшарумов Н. Д. Опасная игра // Нива. – 1889. – № 2. – С. 179.

81

Мещерский В. П. Наш женский вопрос // Мещерский В. П. Речи консерватора. Выпуск 1. – СПб.: Типография и литография В. Оболенского, 1876. – С. 8.

82

Орловский В. Молодежь // Русский вестник. – 1887. – № 10.

83

Хвощинская С. Д. Городские и деревенские // Свидание. Проза русских писательниц 60–80-х годов XIX века. – М.: «Современник», 1987. – С. 142.

84

Шелгунов Н. Убыточность незнания // Русское слово. – 1863. – № 4. – С. 23.

85

Помяловский Н. Г. Очерки бурсы // Помяловский Н. Г. Мещанское счастье. Молотов. Очерки бурсы / Биографическая справка Н. Якушина. – М.: «Художественная литература», 1987 (Классики и современники. Рус. классич. лит.). – С. 315.

86

Соколов Н. В. Отщепенцы. Les refractaires. Издание второе. – Цюрих, 1872. – С. 2–3

87

Там же. – С. 185.

88

Тургенев И. С. Новь // Тургенев И. С. Собрание сочинений: в 12 томах. Дым. Новь – М.: Государственное издательство художественной литературы, 1964. – Т. 4. – С. 407.

89

Кареев Н. История Западной Европы в Новое время. – СПб.: Типография М. М. Стасюлевича, 1894. – Т. 4. – С. 552–553.

90

Орловский К. Вне колеи // Русский вестник. – 1882. – № 2. – С. 614–615. Цит. по: Терёхин, Валерий. «Против течений»: утаенные русские писатели. – М.: Издательство «Прометей», 1995. – С. 36–37.

91

Фаресов А. И. Против течений. Н. С. Лесков. Его жизнь, сочинения, полемика и воспоминания о нем. С редким портретом. – СПб.: Типография М. Меркушева, Невский, 8, 1904. – С. 43–44.

92

Богаевская К.П. Н.С. Лесков о Достоевском // Ф. М. Достоевский. Новые материалы и исследования. Литературное наследство. Т. 86. – М.: «Наука», 1973. – С. 611.

93

Волконский М. Н. Мертвые и живые // Русский вестник. 1898. – № 3. – С. 56.

94

Русская литература XIX века. 1870–1890-е годы. Воспоминания, литературно-критические статьи, письма: Учебное пособие / Под ред. В. Н. Аношкиной и В. П. Зверева. – М.: «Высшая школа», 2005. – С. 235.

95

Энгельс – М. Гаркнесс [Начало апреля 1888 г.] // К. Маркс и Ф. Энгельс о литературе. – М.: Государственное издательство художественной литературы, 1958. – С. 72.

96

Статьи данного раздела представлены в изначальном авторском варианте и печатаются с сокращениями.

97

«Только тебе» (англ.).

98

В. Л. Терёхин первым из советских журналистов взял интервью у лидера про-российского Приднестровья, сумевшего приехать в столицу тогда ещё Советского Союза из неспокойной Молдавии в июле 1991 года.

99

Беседа состоялась в кабинете главы администрации Шаховского района Московской области (пгт. Шаховская) 26 февраля 1992 года. Материал, подготовленный для газеты «Обозреватель» (РАУ-Корпорация), так и не был опубликован, поскольку в нём содержалась критика российского правительства «реформаторов».

Content

Валерий Терёхин
В огонь. Рассказы и статьи 2010-х годов

В огонь

Произведения 2010-х годов

Дама с эстампом

Свинина по-губернаторски

Крест в свечке

Теория литературы. Лингвистика Статьи

Антинигилистический роман и первые русские детективы Николая Дмитриевича Ахшарумова

Успехи и… неудача

Русский народ и «пролетариат» в антинигилистическом романе

Особенности редактирования документов правового характера

Публицистика. Накануне разлома: помаранчевый ад

Запорожье под игом «незалежности»: взгляд очевидца

Двоевластие на Восточной Украине: запорожская Вандея

Восточная Украина и Россия: путь домой

Запорожье – Днепр: Ситуация на Восточной Украине обостряется

Приложение. Архивные материалы 1987–1992 годов

Площадь и вокруг

Другого выхода нет

Реформы стали самоцелью

Библиография

Книги В. Л. Терёхина

Примечания