Забытые тексты, забытые имена. Выпуск 2. Литераторы – адресаты пушкинских эпиграмм

© Меркушев В. В., составление, статьи, 2017

© «Знакъ», макет, 2017

* * *

«…Сатирой безымянной лик зоила я пятнал…»

«Согласен, что жизнь моя сбивается на эпиграмму, но вообще она была элегией…» – писал Александр Сергеевич Пушкин в одном из своих писем. Пожалуй, эпиграмма в творчестве поэта имела не меньшее значение, нежели элегия, иначе он не упомянул бы их в одном ряду, что само по себе уже говорит о многом. Хорошо известно, что поэта окружали не только друзья, но и ненавидящие его. Врагов, противников, злопыхателей, а более всего просто недоброжелательно настроенных вокруг Пушкина собиралось немало. Объяснить неприязнь к поэту одним только его непростым характером здесь вряд ли возможно, необходимо также иметь в виду и множество иных обстоятельств, связанных более всего с общественным положением Пушкина, нежели с особенностями его поведения и упрямой привычкой ничего не прощать.

А. С. Пушкин. Эта гравюра Н. И. Уткина, выполненная в 1827 году, предваряла первое посмертное собрание сочинений А. С. Пушкина. Ранее она была использована для фронтисписа альманаха Дельвига «Северные цветы»

Не будем глубоко вникать в личностные проблемы великого поэта, ведь всё-таки говоря о нём, мы в первую очередь думаем о Пушкине-поэте, Пушкине-литераторе, о Пушкине – создателе современного русского языка. Для него любой из существующих литературных жанров не был чужим. Он чувствовал себя одинаково свободно как при написании повестей и поэм, так и при создании небольших по объёму поэтических миниатюр. При этом сами литературные формы и подходы к ним с начала девятнадцатого века претерпевали значительные изменения, и во многом такое происходило благодаря Пушкину.

В восемнадцатом веке стараниями Тредиа-ковского, Ломоносова и Сумарокова эпиграмма становится заметным литературным жанром, но подлинного расцвета она достигает всё-таки при Пушкине, приобретая все признаки популярного явления, можно даже сказать, явления модного. Этому способствует не только искромётный талант и живой ум Александра Сергеевича, но и развитие альбомной культуры в дворянской среде, ставшей в первой трети девятнадцатого века аналогом современного самиздата. Нельзя также отрицать благотворного воздействия той образованной среды, в которой поэт был восторженно принят, которой был востребован и понят как живой классик отечественной литературы. Но не следует забывать слов Александра Блока о причинах гибели Пушкина, утверждавшего, что поэт «задохнулся от недостатка воздуха». Ведь рядом с Пушкиным были не только друзья: Жуковский, Вяземский, Карамзин или Нащокин, поэта во множестве своём окружали чуждые ему люди, такие как Уваров, Стурдза, Ланов, Каченовский… В итоге Пушкин оказался обязанным им своею гибелью, а они ему – посмертной славой как герои его эпиграмм. Если б не Пушкин, то кто бы о них ещё когда-нибудь вспомнил!

Враги мои, покамест я ни слова…

И, кажется, мой быстрый гнев угас;

Но из виду не выпускаю вас

И выберу когда-нибудь любого:

Не избежит пронзительных когтей,

Как налечу нежданный, беспощадный.

Так в облаках кружится ястреб жадный

И сторожит индеек и гусей.

Несмотря на то, что Пушкин определил элегию как основной мотив своего творчества, он оставил нам огромное наследие из метких, остроумных эпиграмм и любопытных сатирических стихотворений. В них Пушкин обличал не только отдельных персонажей той, уже далёкой от нас, эпохи, но и красочно свидетельствовал о ней, выказывая присущие времени социальные пороки и бытующую тогда ханжескую мораль. Нам хорошо известна исключительная отзывчивость Александра Сергеевича на любое обращённое к нему доброе слово, об этом много написано и исследователями его творчества, и современниками. Но хорошо известно и иное. Современники неоднократно указывали на его злую память, всегда готовую «мечом сатиры» отомстить обидчику. Его «невероятная чувствительность» и нежелание оставлять без ответа всякий выпад по отношению к себе, способствовали созданию ярких вербальных карикатур, которые до сих пор сохраняют в себе убедительность и жизненную силу. Косность, глупость, невежество, спесь и самолюбование необычайно раздражали великого поэта. Вот что записал в своём дневнике один из его современников, князь Пётр Долгоруков: «Охота взяла Смирнова спорить с ним (с Пушкиным), и чем более он опровергал его, тем более Пушкин разгорался, бесился и выходил из терпения. Наконец, полетели ругательства на все сословия. Штатские чиновники – подлецы и воры, генералы – скоты большею частью… На дворян русских особенно нападал Пушкин. Их надобно всех повесить, а если б это было, то он с удовольствием затягивал бы петли». Петра Долгорукова долгое время считали автором порочащего поэта пасквиля, но приведённая дневниковая запись вряд ли содержит неправду: слишком легко поверить словам князя, хорошо зная стихи Пушкина и факты его биографии.

Нетерпимость к низменной сути своих не-симпатизантов и беспощадность пушкинской иронии сделали из эпиграммы не только мощное оружие против тех, кого не достигал меч закона, но и выводили эпиграмму в ведущие жанры русской литературы.

Отметим, что же нового привнёс с собой Пушкин в этот жанр, если сравнивать его произведения с подобными опусами у предшественников: Хераскова, Капниста, Державина или упомянутых уже Тредиаковского и Ломоносова.

В первую очередь, это композиционная новизна его коротких сатирических текстов. Это и меткие неологизмы, ясно читаемые, эмоционально и психологически окрашенные. Это и шутливая каламбурность, строго подвёрстанная под современный поэту литературный и исторический контекст. Всегда бывает интересно, каким образом поэт решает проблему преодоления дистанции времени, исключения всего случайного, минутного, и каким художественным приёмом определяет, где начинается главное, закономерное, без чего не может состояться ни одна литературная форма. Пушкина выгодно отличает умение дать предельно краткую и выразительную характеристику своего героя, в двух-трёх словах отобразить пошлость, глупость или душевную пустоту персонажа, создавая при этом такой эмоциональный настрой, который неизбежно склоняет читателя к сопереживанию поэту. Подкупает и доверительная непосредственность пушкинского высказывания, рождая в воображении личные, субъективные ассоциации, окрашенные опытом собственных впечатлений. Его эпиграммы обладают способностью долгое время держаться в памяти, когда образы, проникая в сознание и дополняясь подробностями личного характера, обретают иллюзорность и оттеняются такими смыслами, которые делают из читателя заинтересованного соучастника происходящих с поэтом событий. Пушкину невозможно не сочувствовать, нельзя не признавать его художественной и нравственной правоты. На фоне комичности и нелепости пушкинских протагонистов, особенно выделяется интеллектуальное превосходство поэта и изощрённость его ума.

Недаром Император Николай Первый после встречи с Пушкиным заявлял, что он беседовал с самым умным человеком в России.

Нередко в эпиграмме Пушкин использует смысловой сдвиг, сочетание несочетаемого, создаёт трагикомическую сюжетную историю, в которую веришь тем более охотно, чем меньше она соотносится со здравым смыслом. Грубости и вульгаризмы также можно считать его излюбленным художественным приёмом: никогда не культивируя непристойности, они возникают в его тексте совершенно сознательно и к месту, не вызывая той реакции отторжения, которую создают такие выражения в обычной разговорной речи.

Свойства слов в пушкинских эпиграммах проявляются наиболее полно. Сочетаясь друг с другом в продуманные предложения, слова в них приобретают дополнительные значения. Ни в одном из его насмешливых текстов невозможно найти не только ни одного лишнего определения, обозначения действия или существительного, там нельзя обнаружить ни одного лишнего звука, ни одного необязательного знака препинания, настолько тщательно выверен ритмический и смысловой рисунок представленного текста. В этом смысле его эпиграмматическое творчество выступает в качестве своеобразной квинтэссенции поэзии. Ссылаясь на пушкинские сатирические шедевры, можно смело спорить с классификацией поэзии и прозы Буало, в которой великий француз отводит эпиграмме самое последнее место среди всех известных нам литературных жанров.

В.М.

Шишков, Шихматов, Шаховской…

Угрюмых тройка есть певцов –

Шихматов, Шаховской, Шишков,

Уму есть тройка супостатов –

Шишков наш, Шаховской, Шихматов,

Но кто глупей из тройки злой? –

Шишков, Шихматов, Шаховской!

Современником Пушкина, Некрасова и Фета был поэт и издатель Фёдор Богданович Миллер. Сейчас, пожалуй, никто не вспомнит эту фамилию, но любой процитирует бессмертную строчку из его нетленки: «Раз, два, три, четыре, пять – вышел зайчик погулять…»

А. С. Шишков. Гравюра И. Пожалостина с оригинала И. Боровиковского

Шихматову, Шаховскому и Шишкову повезло куда меньше. Можно смело утверждать, что никто не вспомнит ни слова из трудов перечисленных авторов. Если бы не Пушкин и его эпиграмма, то не видать бы тебе, читатель, даже этих немудрёных строк, напоминающих о Шишкове, Шихматове и Шаховском, никто бы так и не озадачился вопросом относительно злости, угрюмости или иных качеств упомянутой супостатной тройки. Не будь Александра Сергеевича, не нашлось бы места под солнцем и для литературных творений Ших-матова, Шишкова и Шаховского. Но благодаря Пушкину, «солнцу русской поэзии», такое место «под солнцем» для них нашлось, и притом далеко не самое неосвещённое.

Пожалуй, Пушкин имел больше причин думать о Шишкове, нежели Шишков о Пушкине, который относился к Александру Сергеевичу спокойно, признавая за последним лишь «особенную чистоту языка и всегдашнюю ясность». Конечно, имеется в виду не Александр Ардалионович, поэт-романтик, обожавший Пушкина и подражавший ему, а дядя Александра Ардалионовича – тот самый су-постатный Шишков, что вместе с Державиным основал фундаментальный кружок «Беседа любителей русского слова». Пушкин внимательно следил за Александром Семёновичем, никогда не забывая отметить письменно или всуе деяния отставного бравого адмирала. Считается даже, что в восьмой главе «Онегина» за тремя звёздочками сокрыто имя Шишкова.

…Всё тихо, просто было в ней,

Она казалась верный снимок

Du comme il faut… (***, прости:

Не знаю, как перевести.)

Отчего ж придирчивое воображение поэта с таким неизменным постоянством будоражил наш Александр Семёнович Шишков?

А Александр Семёнович, и в самом деле, был человеком далеко не ординарным. Доблестный морской офицер и пламенный патриот, Шишков верно служил царю и Отечеству, служил бескорыстно, все свои силы отдавая этому служению. Какие бы должности он ни занимал, а судьбою ему были уготованы очень высокие государственные посты, везде Александр Семёнович держался с людьми просто, без заносчивости и самодовольства, заслуженно сыскав себе славу правдолюбца и нестяжателя.

Приведём для любознательного читателя хотя бы часть из его послужного списка, дабы почувствовать масштаб этой весьма незаурядной фигуры. Вот некоторые вехи его карьеры: флаг-офицер командующего флотом, эскадр-майор Его Величества, капитан-командор, контр-адмирал, вице-адмирал, директор Адмиралтейского департамента морского министерства, полный адмирал, руководитель Государственной канцелярии, Министр народного просвещения, Президент Российской Академии…

Да, Шишков переживал и периоды опалы, однако его отдаление от Двора не означало его отстранения от должностей, высшая власть уважала в Александре Семёновиче верного государственника, ценила его ревностное стремление послужить России в любом качестве и на любом посту.

Надо сказать, что Александр Шишков жил исключительно на своё жалование. Павел Первый, любивший Шишкова, подарил ему около трёхсот душ крепостных, для которых такая передача стала настоящим манифестом вольности, ибо Шишков, сам будучи стеснённым в средствах, не брал с них ни копейки. Спустя более десяти лет сами крестьяне приехали в Петербург просить своего барина назначить им хоть какой-нибудь оброк, чтобы не смущать крестьян-соседей и не гневить помещиков-крепостников, недовольных таким поведением Александра Семёновича.

Ярем он барщины старинной

Оброком лёгким заменил;

И раб судьбу благословил…

Это всё о нём, о супостате Шишкове…

Логично спросить, тогда в чём же, собственно, являл себя супостатом наш достойнейший Александр Семёнович, так любивший ягоды и фрукты, обожавший птиц и панически боявшийся лошадей…

А дело в том, что Александр Семёнович был ужасный ретроград. Причём ретроград активный, публично отстаивающий свою исключительную позицию. Большего антизападника и славянофила и представить себе было невозможно. Заметим, что слово «славянофил» было запущено в оборот во времена Шишкова, и все современные ему и последующие за ним славянофилы почитали Александра Семёновича за одного из «отцов-основателей» почвеннического направления.

На ниве антизападничества Шишков трудился тяжело и много. Зимой он просыпался в семь утра, летом в шесть и сразу же включался в работу. Помимо своей государственной службы, а её он соблюдал исправно, литературным трудам он посвящал порядка восьми часов в день. Те, кто имел возможность видеть его рабочий кабинет, утверждали, что кипы исписанных им бумаг невозможно было бы вывести на одном возу – столь продуктивен и неутомим был их автор.

В этой бумажной вселенной одно из центральных и почётных мест занимала внушительная подборка малоизвестных и вышедших из употребления слов, которым Александр Семёнович придавал особенное значение, пытаясь вновь ввести их в речевой оборот, особенно там, где возникали заимствования из русифицированных галлицизмов.

Сергей Аксаков вспоминал, с каким воодушевлением и душевным волнением Шишков читал стихи с архаической лексикой или со словами из церковного обихода. «Какое великолепие! Какая красота! Какое знание языка славянского, то есть русского! Вот что значит, когда стихотворец начитался книг священного писания!» – мог воскликнуть Александр Семёнович.

В кругу молодёжи, к которой в то время относился Аксаков, общение с Шишковым на тему русского языка и назначения литературы считалось делом утомительным и даже невыносимым, выдержать которое было под силу немногим. Когда такое общение затягивалось или Александра Семёновича ожидали важные государственные дела, его жена Дарья Алексеевна бесцеремонно прекращала вдохновенного оратора: «Этому чтению и конца не будет. Фёдор! подавай одеваться Александру Семё-нычу…»

Как-то раз с Александром Семёновичем на почве антизападничества приключилась совсем некрасивая история, подвигнувшая Пушкина к написанию стихотворения «Возрождение».

Художник-варвар кистью сонной

Картину гения чернит.

И свой рисунок беззаконный

Над ней бессмысленно чертит.

Но краски чуждые, с летами,

Спадают ветхой чешуёй;

Созданье гения пред нами

Выходит с прежней красотой…

Принято считать, что это стихотворение написано по случаю реставрации картины Рафаэля и оттого есть определённые сомнения в его точной датировке. Однако Пушкин очень хорошо знал, что произошло с альбомом Тур-суковой, и был немало озадачен случившимся событием.

Рисовальный альбом Марии Ардалионов-ны Турсуковой содержал в себе множество рисунков и живописных листов. Среди авторов альбома помимо рисунков дилетантов, с обычным в то время высоким уровнем художественной образованности, встречались работы больших мастеров, таких как Кипренский, Кольман, Корнеев… Этот рисовальный альбом был известен по всей Европе и, безусловно, представлял собой большую художественную ценность. Только все фамилии художников были написаны там по-французски. Непатриотизм рисовальщиков сильно не понравился Александру Семёновичу. Он вымарал все фамилии, написанные на иностранный манер, и своим крупным, аляповатым почерком нацарапал надписи по-русски. По сути это был акт вандализма. Потребовались сверхусилия всех заинтересованных сторон, чтобы привести альбом в первозданный вид. Его отправили в Париж, где все варварские надписи вывели тамошние химики. В альбоме остался нетронутым лишь лист со стишком Александра Семёновича, который он написал в оправдание своего поступка.

Впрочем, эпиграммы и сатирические стихи на Шишкова писали и другие литераторы, в этом отношении Пушкин был далеко не одинок. Была широко известна пародия стихотворения Жуковского «Певец в стане русских воинов», написанная Константином Батюшковым. Можно даже сказать больше: любой, кто остро высказывался по поводу Александра Семёновича Шишкова, имел в свете непременный успех. Партия славянофилов в пушкинские времена пребывала в явном меньшинстве.

Думается, что Пушкин язвил по поводу Шишкова не только по причине «модного» противостояния с приверженцами архаики. Он, безусловно, причислял себя к сторонникам Карамзина, выступавшим за языковое и общественное обновление, и идея общественного разворота к «Домострою» была ему чужда и антипатична. Но в чём-то ему был симпатичен Александр Семёнович. Ведь он сделал на посту Государственного секретаря во время наполеоновского нашествия очень и очень много. Вся идеологическая кампания против врага держалась на нём, на Александре Семёновиче Шишкове. Скорее всего, за это и любил Пушкин Шишкова, как было написано в Высочайшем рескрипте на пожалованный Шишкову орден Александра Невского – «за примерную любовь к Отечеству». Недаром же Александр Сергеевич написал впоследствии о нём:

Сей старец дорог нам: он блещет средь народа

Священной памятью двенадцатого года.

Среди тех, кто поддерживал Шишкова и разделял его убеждения, был князь Сергей Александрович Ширинский-Шихматов. Будучи человеком совершенно самодостаточным, Александр Семёнович вряд ли нуждался в чьей-либо поддержке, но сказать с уверенностью то же самое о подверженном различным влияниям князе мы не можем. Впрочем, Шишков благоволил к нему, превознося литературные достоинства близкого по Музе стихотворца и полагая своим долгом знакомить с ними окружающую молодёжь. Надо ли говорить, что упомянутая молодёжь всеми силами и уловками пыталась избежать утомительного прослушивания Шихматовских вирш, однако Александр Семёнович был терпелив и упорен в своём намерении поделиться душевной радостью от поэзии Сергея Александровича. И упрямому адмиралу, в конце концов, крупно повезло: у него всё-таки нашёлся молодой слушатель, который мог выдержать нескончаемую декламацию тяжеловесных творений Сергея Шихматова. Все дружно сочувствовали молодому человеку, когда Александр Семёнович торжественно приглашал его в кабинет, но молодой человек ничем не изобличал своего недовольства перед заслуженным ветераном и покорно шёл на многочасовое прослушивание. Этим молодым человеком был будущий писатель и литературный критик Сергей Тимофеевич Аксаков.

Заметим, что не стоит считать такое поведение слабостью. И слушатели, и чтецы назовут тысячи разных причин, заставляющих одних читать, а других слушать. В литературном мире имеют место быть различные типажи, и слушатель чужих сочинений являет собой самый редкий и благородный подвид. Обычно это весьма уважаемый или подающий большие надежды литератор. Таким, к примеру, был Василий Андреевич Жуковский. Каждый ему хотел что-нибудь да почитать, и Жуковский стоически принимал необходимость прослушивания, точно подразумевал под этим составляющую своего литературного служения. Обычно он садился в кресло и, бывало, засыпал под вдохновенное чтение очередного оратора. Гоголь даже как-то сжёг принесённую Жуковскому рукопись, когда убедился, что глава русской романтической школы не слушает его, а шумно, бесцеремонно спит. Зато Кюхельбекер не давал нашему романтику отойти в царство Морфея. Он теребил и поминутно вопрошал Жуковского, требовал замечания или похвалы.

Сказать, что Александр Семёнович Шишков вёл себя по отношению к Сергею Аксакову как пылкий Вильгельм, нельзя. Впрочем, у всякого Жуковского свой Кюхельбекер. По крайней мере, заснуть Сергею Тимофеевичу в присутствии Шишкова не удавалось.

Но как ни усердствовал Александр Семёнович в искусстве декламации, и как ни уважал Сергей Тимофеевич декламатора, но полюбить стихи Шихматова Аксаков так и не сумел.

Шихматов познакомился с Шишковым в Морском учёном комитете при Адмиралтействе, где Шишков долгое время был председателем. Служебная карьера обоих поэтов начиналась одинаково – с моря. Двенадцати лет Шихма-тов был определён в Морской кадетский корпус, который закончил в 1800 году. Спустя некоторое время он поступил туда же воспитателем и уже не менял места службы вплоть до своего ухода в монастырь, хотя ему неоднократно делались весьма лестные предложения. Воспитанникам Сергей Александрович запомнился как умный и справедливый наставник, ни разу не применивший телесных наказаний, допустимых в этом учебном заведении.

Литературная деятельность Шихматова началась с переводов, князь хорошо знал иностранные языки. Однако знание языков не мешало Сергею Александровичу в собственных литературных произведениях наполнять тексты устаревшими словами и архаической лексикой церковного обихода, да так, что понять сочинения князя представлялось непростым делом. Но именно эта особенность его творчества и радовала немногочисленных почитателей шихматовской музы. Вскоре князь оказался среди самых почётных членов клуба «Беседа любителей русского слова».

«Кружок Карамзина» не мог не замечать такого образования как «Беседа любителей русского слова», избрав членов этого литературного объединения в качестве мишеней для своих эпиграмм. Мнительный и чуткий князь Шихматов такие нападки переживал очень болезненно. Но критика никак не сказывалась на произведениях Шихматова, наоборот, сочинения князя приобретали всё более и более религиозный характер, становясь, по сути, богословскими текстами.

Современники утверждали, что впечатлительный Шихматов попал под сильное влияние архимандрита Фотия, властного харизматика, воинствующего религиозного консерватора.

Вот что писал о Фотии Пушкин:

Полу-фанатик, полу-плут;

Ему орудием духовным

Проклятье, меч, и крест, и кнут.

Пошли нам, господи, греховным

Поменьше пастырей таких, –

Полу-благих, полу-святых.

Архимандрит изображал из себя святого человека, носил вериги и везде выступал как единственный избранник Провидения. Изъяснялся Фотий очень туманно и витиевато, постоянно ссылаясь в своих речах на видения и божественные откровения, ниспосылаемые ему как спасителю церкви, царя и Отечества. Под влияние Фотия попадали очень многие. Не устоял перед Фотием даже Император Александр. Однако сменивший его Николай не был столь благосклонен к архимандриту. Новый Император любил прямоту и ясность, не выносил кликушества и поисков «сынов беззакония» без собственного в том участия. Архимандрит был удалён от Двора, с запрещением ему выступать в качестве новоявленного пророка. Фотий должен был вернуться в монастырь и приступить к исполнению своих прямых должностных обязанностей. Вскоре за ним в монастырь последовал и князь Шихматов, постригшись в монахи под именем Аникиты.

В 1834–1836 годах князь совершил паломничество в Иерусалим, а по завершению своего путешествия был назначен архимандритом при русской посольской церкви в Афинах. Шихматов всего на несколько месяцев пережил Пушкина, оставив большинство своих сочинений неизданными. В девятнадцать известных номеров журнала «Чтения в Беседе любителей русского слова» вошла лишь незначительная часть из огромного наследия Сергея Ширинского-Шихматова. Большая его часть так и остаётся неизвестной для русского читателя.

Князь Александр Александрович Шаховской имел очень знатное происхождение, считалось, что он принадлежал к славной династии Рюриковичей – первых правителей Древнерусского государства. Согласно генеалогии, его фамилия происходила от прозвища переяславского князя Константина – «Шах», который был сыном Глеба, одного из отпрысков Владимира Мономаха. Правда, на этот счёт у историков до сих пор существует разное мнение. В. Н. Татищев, например, утверждал, что князь Глеб был наместником своего отца, Владимира Мономаха, в Смоленской земле, а Н. М. Карамзин, в пику Татищеву, считал, что никакого Глеба не существовало вовсе. Впрочем, вся эта благородная история если и имела значение для самого князя и его современников, то для нас она точно никакого значения не имеет. Существовали или нет его венценосные предки – мы не знаем, зато доподлинно убеждены, что князь Александр Шаховской точно существовал и родился он 5 мая 1777 года. И был он не только драматургом и театральным деятелем, но ещё и поэтом, членом литературного кружка «Беседа любителей русского слова».

Закончив московский Благородный пансион, князь приезжает в Петербург, дабы поступить на службу в лейб-гвардии Преображенский полк, в который был записан сержантом ещё в десятилетнем возрасте. Денег на светскую жизнь у князя не было, зато благодаря своему поэтическому дару и, по всей видимости, хорошим манерам, он становится желанным гостем во всех аристократических гостиных, наполняя альбомы светских дам мадригалами и лирическими миниатюрами, которые очень быстро становились романсами.

А. А. Шаховской. Гравюра XIX века. Автор неизвестен

Служба не особенно мешала реализации артистических способностей Шаховского – он писал стихи и пьесы, играл в спектаклях и ставил театральные постановки. Однако знакомство его с директором театров, Александром Львовичем Нарышкиным, привело Шаховского к намерению всецело посвятить себя театральной деятельности. Он выходит в отставку в чине штабс-капитана и поступает на службу в дирекцию императорских театров, возглавив там работу репертуарного комитета.

В театрально-литературной среде многогранный талант Александра Александровича, не стесняемый более никакими внешними обстоятельствами, засиял своими бесчисленными гранями на весь Петербург. Мимо этого никак не могли пройти ни собратья по цеху, ни литературная общественность, особенно те, кого условно можно отнести к сторонникам Карамзина. Шаховского засыпали градом сатир и злых эпиграмм. И этот поток значительно усилился после выхода в свет комедии «Урок кокеткам, или Липецкие воды», в которой в качестве героев он вывел вполне узнаваемых столичных лиц. Например, в поэте-балладнике Фиалкине явственно читался Василий Андреевич Жуковский, поданный в пьесе как нелепый карикатурный персонаж, что, однако, не помешало князю в дальнейшем наладить с Жуковским тесное творческое сотрудничество. Князь вообще был человеком крайне противоречивым. Будучи приверженцем шишков-ских идей возврата к архаике и «домостроевского благочиния» имел гражданский брак, что было в диковинку во времена Императора Александра. Показывая себя смелым новатором в жанре драматургии, ставил совершенно провальные спектакли, освистанные и осмеянные публикой. Пушкина крайне интересовали подобные личности. Через Павла Катенина Пушкин познакомился с Шаховским. Их встреча произошла в декабре 1818 года, и она сильно поразила Александра Сергеевича. Более всего Пушкина впечатлила внешность князя. Огромную, тучную фигуру Шаховского венчала непропорционально большая голова с клочками волос по краям обширнейшей лысины. При этом голос князя был очень тоненьким, писклявым, говорил он неразборчиво, заглатывая окончания и шепелявя. Если учесть, что говорил Шаховской очень быстро, понять его было почти невозможно.

У князя, помимо Пушкина, было множество других знакомств с поэтами и писателями, никоим образом не замеченных в симпатии к «Беседе любителей русского слова». Это и сыграло против Шаховского при восшествии на престол Императора Николая. Управление императорских театров было реорганизовано, и Александр Александрович был отстранён от должности вследствие обвинения его в дружеских связях с литераторами из декабристского лагеря.

Шаховскому пришлось уйти со службы, но не из профессии. Он продолжал ставить свои пьесы и писать повести и рассказы, по которым было заметно, что тесное знакомство с Пушкиным не прошло даром: в поздней прозе князя явственно угадывалось его литературное влияние.

Князь так и не узнал о посвящённой ему, Шишкову и Шихматову, пушкинской эпиграмме, хотя почти всю жизнь собирал эпиграммы и стихотворения на самого себя. А их было немало и немудрено, что какие-то из них не доходили непосредственно до адресата. Поэтому закончим наше повествование о Шаховском эпиграммой Вяземского на нашего героя, которая в коллекции князя всё же была.

Мадригал Гашпару

[На А. А. Шаховского]

Сбылось моё пророчество пред светом:

Обмолвился Гашпар и за мои грехи.

Он доказал из трёх одним куплетом,

Что можно быть дурным поэтом

И написать хорошие стихи.

При составлении использованы издания:

А. С. Шишков. Собрание сочинений и переводов адмирала Шишкова (в 17 частях). Cанкт-Петербург. Типография Императорской Российской Академии. 1826 г.

С. Шихматов. «Иисус в Ветхом и Новом Заветах, или Ночи у креста». Стихотворения князя Сергея Шихматова. Cанкт-Петербург. Типография Императорской Российской Академии. 1824 г.

А. А. Шаховской. Сочинения. Санкт-Петербург. Серия «Дешёвая библиотека». Издание А. С. Суворина. 1898 г.

Все публикуемые тексты приведены в соответствие с правилами современного русского языка.

А. Шишков

Стихи для начертания на гробнице Суворова

Остановись, прохожий!

Здесь человек лежит на смертных не похожий:

На крылосе в глуши с дьячком он басом пел

И славою, как Пётр иль Александр, гремел.

Ушатом на себя холодную лил воду

И пламень храбрости вливал в сердца народу.

Не в латах, на конях, как греческий герой,

Не со щитом златым, украшенным всех паче,

С нагайкою в руках и на козацкой кляче

В едино лето взял полдюжины он Трои.

Не в броню облечён, не на холму высоком –

Он брань кровавую спокойным мерил оком

В рубахе, в шишаке, пред войсками верхом,

Как молния сверкал и поражал как гром.

С полками там ходил, где чуть летают птицы.

Жил в хижинах простых, и покорял столицы.

Вставал по петухам, сражался на штыках;

Чужой народ его носил на головах.

Одною пищею с солдатами питался.

Цари к нему в родство, не он к ним причитался.

Был двух империй вождь; Европу удивлял;

Сажал царей на трон, и на соломе спал.

С. Шихматов

На Преображение Господне

Ты ныне на горе, Мессия и Господь!

Свою преобразил богоприимну плоть,

Дав перстному ея блеск солнечный составу;

Твоим ученикам Твою являя славу,

Не всю – но вместную для бренных их очей.

Единый из Твоих бесчисленных лучей

И нам да возблестит во тьме греха сидящим;

И вновь да сотворит добротами блестящим

Померкшее во зле душ наших естество.

Тебе, о светов Свет! честь, слава, торжество!

Словесным бытие прообразуя ново,

Твоё востание из мёртвых – Боже Слово!

Возшёл Ты на Фавор, над зыби облаков,

С избранной троицей Твоих учеников,

С Петром, с Иаковом, и с другом Иоанном;

И вдруг в величии представ богосиянном,

Дал им вкусить восторг верховного добра.

Вдруг светом облеклась Фаворская гора;

И немощны взирать на образ богомужный,

На отблеск Божества сокрытого наружный,

Лицем ученики поверглися во прах;

И горних слуг Твоих объял священный страх,

И с твердью потряслись высоки своды звездны,

И мира дольнего вострепетали бездны,

И вся, во ужасе, восколебалась тварь,

Зря в теле на земли Тебя, о славы Царь!

А. Шаховской

Сводные дети

Басня

Вдова, соскучась быть вдовою

И видя, что у ней желтеет цвет лица,

Сединка кое-где блестит над головою,

Решилась выйти за вдовца,

И в мужнин дом ввела с собою

Полдюжины своих с покойником детей;

А так же, как у ней,

И от покойницы, не меньше многоплодной,

Остались у вдовца ребятки на руках.

Жена взялась смотреть за всей семьёю сводной,

Как о своих, пещись о мужниных детях;

И говорит: «Они, бедняжки-сиротинки,

Невинные птенцы;

О детях могут ли пещися так отцы,

Как матери? Ах! мы об них и порошинки

Уж, верно, не дадим упасть.

И разве мужнино дитя жене чужое?

Когда в младенчестве постигла их напасть,

То бог велит об них пещися вдвое».

Что ж вышло? Через год

Заметил муж, что матушкины детки

Цветут, как розоны на ветке,

И зреют, как румяный плод;

Его же, будто испитые,

Такия тощие, худые,

Что вчуже жалко поглядеть;

То каково ж отцу смотреть?

Он, покачавши головою,

Вздохнул и вымолвил сквозь слёз:

«Так с новою моей женою

Я в дом к себе пиявиц перевёз!

И тем они толстеют,

Что кровь мою сосут», –

Сосед, случившись тут,

Шепнул отцу: «Где ж матери радеют

Так о детях чужих,

Как о своих?»

Александр Скарлатович Стурдза

Холоп венчанного солдата,

Благодари свою судьбу:

Ты стоишь лавров Герострата

И смерти немца Коцебу.

Короткая и зловещая эпиграмма, посвя-щённая Стурдзе. Хлёсткая и беспощадная как брошенная в лицо перчатка. Она ходила по всему Петербургу, утяжелённая ещё одной фразой, уже совершенно непечатной. Зная Пушкина, не вызывает сомнения, что он искал дуэли со своим адресатом, с этим «солдатским холопом», но судьба в который раз «благословила» Стурдзу, и дуэли так и не случилось.

А. С. Стурдза. Портрет неизвестного художника XIX века

Несмотря на то, что имя Стурдзы вскоре будет известно каждому школьнику, и творческое наследие самого убеждённого сторонника внедрения религиозного образования в России будет возвращено из небытия, пока Александр Скарлатович Стурдза всё же остаётся незнакомым современному читателю. Поэтому включение его в этот сборник наряду с другими, заслуженно или незаслуженно забытыми авторами, ни у кого не должно вызывать серьёзных возражений. В отличие от Кюхельбекера, которого уж точно невозможно отнести к утраченным литературным именам, Стурдзе Пушкин посвятил всего несколько строчек от своей щедрой и крылатой Музы. В переписке Пушкина, правда, сохранилась такая фраза, написанная много позднее анти-стурдзовской эпиграммы: «…Я с ним не только приятель, но кой о чём и мыслим одинаково, не лукавя друг перед другом». Конечно, можно предположить, что:

Они сошлись. Волна и камень,

Стихи и проза, лёд и пламень

Не столь различны меж собой.

Сперва взаимной разнотой

Они друг другу были скучны;

Потом понравились; потом

Съезжались каждый день верхом,

И скоро стали неразлучны.

А можно допустить, что сопричастность Стурдзы к греческим делам, его стремление быть полезным греческому народу в борьбе за освобождение, просто не могли остаться без внимания вольнолюбивого Пушкина, безусловно сочувствующего грекам. Только первый радел за притесняемых христиан, в то время как второй просто по-человечески сострадал угнетаемым людям, восставшим против своих поработителей.

Надо сказать, что и Пушкин, и Стурдза мало менялись с годами. Ничто не могло повлиять ни на их привычки, ни на их убеждения.

Стурдзу особенно отличало трудолюбие и пунктуальность. Вкупе с хорошим образованием и знанием языков, эти качества давали ему благоприятные возможности для успешной карьеры и востребованности в системе государственного управления. Поступив в министерство иностранных дел писцом, он уже через весьма короткое время стал личным секретарём канцлера Российской империи, графа Николая Петровича Румянцева. Перечислять все должности, на которых побывал Александр Скарлатович, не имеет особого смысла, таковых случилось немало, но объединяло их одно: они требовали от назначенца конкретного результата работы и строгой отчётности. Стурдзе не приходилось руководить другими людьми или исполнять представительские функции, почётно восседая во главе «присутствия», как это выпадало на долю нашего недавнего знакомца Александра Семёновича Шишкова, нет, Александру Скарлатовичу приходилось много и упорно трудиться, но такая невидимая кабинетная работа нисколько не смущала исполнительного чиновника. Тем более, что Стурдзе доверяли и доверяли в самых что ни на есть высших кругах государства, не исключая и самого Императора.

Как относился Стурдза к Императору, мы не знаем, скорее всего, с крайним благоговением. Зато хорошо известно, что Император благоволил к Стурдзе, доверив ему отстаивать интересы России в рамках созданного им Священного союза. Стурдза прибыл с Александром в город Аахен на первый конгресс этой организации в составе русской миссии, где, в сущности, решалась судьба послевоенной Европы. Вопросы противодействия революционным настроениям и борьбы со свободомыслием на конференции отдельно не рассматривались, однако во всех заявленных темах они, так или иначе, присутствовали. Оставалось только документально оформить разрозненные идеи общественного устроения в свете воззрений российского Императора. И такой документ благодаря Стурдзе появился. Составленная «Записка о нынешнем положении Германии» предназначалась, в общем-то, «для служебного пользования» – тираж её был микроскопический, всего пятьдесят экземпляров, и была она роздана исключительно делегатам проходящего в Аахене конгресса. Как любой текст, выходивший из-под пера Александра Скарлатовича, «Записка» содержала ясный и незамысловатый план победы света над силами тьмы. Где под тьмой, привычно, подразумевались гуманистические идеалы эпохи Просвещения, традиции светского образования и достижения науки, которые неизбежно должен одолеть свет, предста-вимый всепобеждающей триадой: христианским благочестием, цензурой и ограничением образования. Ну и само собой разумеется – при строгом соблюдении жёсткой сословной иерархии. Вероятно, кто-то из участников конференции не выдержал и дал произведение Стурдзы в печать. «Записка» вызвала бурю негодования в немецком обществе, особенно в университетской среде. Ряд немецких политических деятелей, сторонников российского курса, были подвергнуты нападению, а драматург Август фон Коцебу был убит студентом Карлом Зандом, как предполагаемый автор злосчастной «Записки». Когда же стал известен истинный сочинитель, граф Бухгельн вызвал Стурдзу на поединок. «Сочинитель», разумеется, вызова не принял и поспешно отбыл в Россию, укрывшись в своём имении.

Когда Стурдза немного отошёл от потрясений, он вновь принялся за старое. На имя Императора был передан проект об учреждении в России Центрального духовного попечительства. В обязанность данного учреждения входил строгий надзор за соблюдением норм христианского поведения и забота об обращении в православие российских подданных иных вероисповеданий. Стурдзе также принадлежала инструкция для Учёного комитета Министерства народного просвещения, в которой он выступил против энциклопедического характера российского образования, настаивая на замене его религиозным. Германский урок Стурдзу ничему не научил, и он вновь ратовал за введение в государстве жесточайшей цензуры, за ограничение свободы печати, за строгий полицейский контроль над университетами и отмену всех академических привилегий.

Надо сказать, Петербург холодно принял Стурдзу, ставшего по выходе из добровольного заточения в собственном поместье очень популярной фигурой. Столица была чревата декабризмом, и везде Стурдза встречал язвительные взгляды и недобрые усмешки. Многие ходили вокруг него, желая придраться и вызвать на дуэль.

Вкруг я Стурдзы хожу,

Вкруг библического,

Я на Стурдзу гляжу

Монархического…

Так писал Пушкин в несохранившейся сатире на мотив известной народной песни.

Стараясь избежать трагической развязки, Стурдза в 1821 году выходит со службы в бессрочный отпуск и переезжает в Одессу, ссылаясь на плохое самочувствие и на необходимость в лечении. Но и там он не перестаёт быть воинствующим клерикалом, сражающимся с неверием и основами рационализма.

Обратимся теперь непосредственно к наследию Александра Скарлатовича и дадим небольшой отрывок из его произведения, по-свящённого товарищу Стурдзы «по музе, по судьбам» – Михаилу Магницкому.

Михаил Леонтьевич Магницкий какое-то время был Симбирским губернатором, однако запомнился он, прежде всего, в качестве попечителя Казанского университета. Пользуясь протекцией князя Александра Николаевича Голицына, Магницкий развернул кипучую деятельность при Министерстве народного просвещения, пропихивая свою учебную программу для высших учебных заведений, в которой науки подменялись упражнениями в благочестии.

Инициатива Магницкого – превращение высших российских учебных заведений в монастыри, была одобрительно встречена государственными инстанциями канцелярии Александра Первого, но пресеклась воцарением брата Александра – Николая. Новый Император, совершенно несклонный к религиозной экзальтации, направил свою комиссию в Казанский университет, выявив в хозяйстве Магницкого бессчётное количество финансовых нарушений и растрату казённых денег. Магницкий с позором был уволен с поста попечителя, имение его, согласно Высочайшему распоряжению, было продано, а деньги от продажи пошли в казну в качестве возмещения нанесённого ущерба.

При составлении использован материал священника Н. В. Неводчикова в издании «Русского архива»:

Воспоминания о Михаиле Леонтьевиче Магницком. Статья А. С. Стурдзы. «Русский архив». Изд. 2-е. Москва. 1869 г.

Публикуемый текст был приведён в соответствие с правилами современного русского языка.

Отрывок

…В 1838 г. посетил Одессу в первый и последний раз граф М. М. Сперанский. Несмотря на старую дружбу, позднейшие превратности разъединили как-то между собою знаменитых тружеников. Магницкому сперва не хотелось домогаться свидания с первостепенным государственным сановником. Он колебался, потом внял голосу мудрости и приязни, который заставил его написать к Сперанскому следующее замечательное письмо:

М. Л. Магницкий. Гравюра XIX века. Автор неизвестен

«Как скоро узнал я, мой почтеннейший М.М., что вы сюда приехали, первое движение моего сердца, первое чувство всего моего семейства было – обнять старого благодетеля и друга. Но за глупым сердцем говорил разум: ты в опале, люди придворные этой чумы боятся; тот, которого в углу твоём почитаешь ты другом, на большом театре мира не раз показал тебе противное, толкал ногой мертвеца политического; чуждался всего, тебе принадлежащего; угодники, его окружающие, тебя бегали, – что за охота бросаться в холодную ванну? Вчера приезжает ко мне здешний архиерей, друг моего Вологодского изгнания, свидетель коих к вам чувств [Преосвященный Гавриил, архиепископ Херсонский и Таврический. Кстати, в «Памятных заметках Во-логжанина» («Русский архив» за 1867 г. № 12, ст. 1659) преосвященный Гавриил ошибочно назван «Архиепископом Одесским, Харьковским». С 1828 по 1837 г. он был епископом, а потом архиепископом Екатеринославским, Херсонским и Таврическим и жил в Екатеринославе. В 1837 г. за отделением епархии Екатеринославской, он переселился в Одессу и начал именоваться архиепископом Херсонским и Таврическим][1]. Первое слово о вас: как я с вами увидался? – Никак. – За что поссорились? – Не ссорились, и ничего друг против друга не имеем. – Что ж это значит? – и, подумав, добрый пастырь решил: есть в котором-нибудь недостаток смирения. – В обоих, – отвечал я; но как в слове смиренномудрого был завёрнут дух, то оно так принялось у меня на сердце, что в тот же день решился я перед вами смириться. И подлинно, шли мы с вами далеко и долго, разными дорогами и пришли – ко гробу! Ещё шаг, и увидимся там, куда ни мешки, ни орденские мантии не про лезают; надобно бросить всё горючее в дороге, чтоб там не вспыхнуло. – Угодно ли?»

Могло ль не подействовать на высокую душу Сперанского столь искреннее излияние знакомой ему души. После этих разительных строк старые друзья имели частые свидания, но последние для них в юдоли плача, где не всегда сердце сердцу весть даёт.

Если в предыдущих очерках сколько-нибудь удалось нам представить читателям нашим Магницкого, каким он был на закате дней своих, то нетрудно будет им угадать – каковым соделала его сила Божия в борьбе со смер-тию. Покойный заболел от простуды в ненастную и бурную погоду, сокрушившую на нашей гавани мореходные суда. Он затворился дома, но не слёг; лечил себя домашними лекарствами, и три дня спустя, в угодность озабоченной супруге своей, пригласил к себе просвещённого врача, который, с первого взгляда заметив в больном признаки воспаления в груди, настоятельно потребовал кровопускания. Но, увы, напрасны были все убеждения: больной отказывался от средства, никогда в жизни им неиспытанного, и, как бы торопясь в далёкий, безвозвратный путь, решительно отклонил от себя чашу земного бытия. Болезнь усилилась; внутренние лекарства не помогали; больной страдал без малейшей жалобы или стона, страдал и помышлял о вечности. Нас, друзей своих, принимал он с обычным радушием, с изумительным присутствием духа, не изменявшим ему ни на минуту. Беседуя однажды при мне с другим посетителем, больной указал на меня, я промолвил: «Вот, за кого боюсь, когда А.С. заходит ко мне в дурную погоду». Ноября 19-го, после страдальческой ночи, больной начертил слабевшею рукою духовному отцу своему следующие строки: «Лобзаю отеческую руку за возношение любви; но так как прошлая ночь была очень дурна и кашель может усилиться; то я желал бы завтрашний день пораньше или сегодня вечером исповедаться, а после завтрашней литургии приобщиться, и потому желал бы условиться о часах и приличных экипажах, которые будут готовы». Всё совершилось по желанию сердца сокрушённого и смиренного, жаждавшего вечной жизни. Тщетно окружавшие его, говоря о возможности выздоровления, напоминали ему о детях и внуках: собравшийся в путь раб Божий отклонял от себя суетные надежды, и в ответ тихим голосом повторял: «Нет, пора, пора!» Во вторник, 21-го ноября, почувствовав близость смерти, опять послал за духовником, который поспешил к нему и в продолжении двух с половиной часов непрестанно молился у постели его, совоздыхая верою и любовию к небесному Разрешителю всех уз греха и плоти, Господу Иисусу. Ровно в 6 часов вечера преставился раб Божий Михаил, – только 12-ю часами опередивший в вечности благодетеля своего, любвеобильного князя А. Н. Голицына…

Михаил Самсонович Рыбушкин

Бывало, прежних лет герой,

Окончив славну брань с противной стороной,

Повесит меч войны средь отческия кущи;

А трагик наш Бурун, скончав чернильный бой,

Повесил уши.

Если бы не выписывал Царскосельский лицей журнал «Сын отечества», то этой пушкинской эпиграммы не появилось бы вовсе. Лицеисты не только читали все периодические издания, поступавшие в их библиотеку, но и сотрудничали с ними, посылая туда свои первые литературные опыты.

Конечно, юный Пушкин не мог знать Ры-бушкина ни лично, ни заочно. Адресат насмешливой эпиграммы проживал в то время в Казани, а предстал он перед Пушкиным на страницах «Сына отечества» лишь в качестве автора трагедии «Иоанн, или взятие Казани», неуклюже отбивающимся от нападок критика своего сочинения. Неумение начинающего литератора достойно ответить настырному оппоненту вызвало у пятнадцатилетнего Пушкина ироническую миниатюру, в общем-то, достаточно беззлобную.

Будущий писатель и краевед так никогда и не узнал об этой пушкинской эпиграмме, но выводы из произошедшей «журнальной драки» сделал, вовсе перестав полемизировать в печати с рецензентами.

Впрочем, упомянутая трагедия была у Рыбушкина первой значительной пробой пера, впоследствии Михаил Самсонович заявит о себе не только как писатель, но и как поэт и историк, этнограф и издатель, краевед и педагог. Надо сказать, что Рыбушкин довольно-таки счастливо сочетал в своей деятельности занятие для заработка – педагогику, с занятием для души – литературой, вкупе с сопутствующими ей краеведением, историей и этнографией. А изданием первого в регионе частного журнала «Заволжский Муравей» он, вне всякого сомнения, вписал себя в историю культуры своего края.

Самым значительным произведением Ры-бушкина, пожалуй, является «История Казани», где он показал себя наблюдательным и дотошным исследователем. Он методично фиксировал в своём сочинении не только все городские события и деяния исторических лиц, повлиявших на судьбу Казани, но и описывал местные традиции, особенности быта, фиксировал социально-культурные типажи, подробно разбирал топографию города, не забывая отмечать все произошедшие в ней изменения. Значительная часть книги была посвящена нашествию Пугачёва, что не могло не заинтересовать Пушкина, работавшего над «Историей Пугачёвского бунта». Неизвестно, встречался ли Пушкин с Рыбушкиным в бытность свою в Казани в сентябре 1833 года, но его книга «История Казани» была в пушкинском собрании. По завершению своей работы Пушкин пошлёт её автору только что отпечатанный том «Пугачёва» со словами искренней благодарности за «любопытную историю о Казани». Ещё одну книгу он направит Александре Андреевне Фукс, жене врача, этнографа и краеведа Карла Фёдоровича Фукса, которого Пушкин навещал в Казани. Александра Андреевна была самым преданным сотрудником журнала «Заволжский Муравей», основанного Рыбушки-ным, и Александр Сергеевич, безусловно, не мог оставить такой факт без своего внимания и одобрения, будучи тонким ценителем книг и истовым поборником издательского дела.

«Заволжский Муравей». Выходящее дважды в месяц издание М. С. Рыбушкина

А к издательскому делу Рыбушкина подвигла не только его любовь к литературе и стремление педагога образовывать сограждан – ведь он всё-таки был преподавателем Казанского университета, и это обстоятельство не могло не повлиять на образ мыслей и характер поступков Михаила Самсоновича. Однако в то время, когда он исполнял обязанности Секретаря Отделения словесных наук, ему была предложена ещё одна почётная должность – управляющего Университетской типографией. Это случилось в конце 1830 года, а уже в 1832 году увидел свет первый выпуск периодического журнала «Заволжский Муравей». Девизом издания было двустишие:

За труд мой не ищу себе похвал и славы,

Люблю трудиться лишь для пользы иль забавы.

Девиз с головой выдаёт в Михаиле Самсо-новиче дилетанта первой трети девятнадцатого века. Дилетанта совсем не в том значении, в котором дилетант нам представляется теперь: как неумелый и смешной в своих претензиях на профессионализм любитель. Дилетант пушкинской поры был не только любящим своё занятие, – от латинского «любить» и образовано это слово, дилетант того времени был человеком весьма искушённым, технически очень хорошо «подкованным» в своём деле.

Дилетантизм тогда являлся своеобразным кодексом дворянского образования и воспитания. Детям из знатных семей, наряду с обязательным французским, на высоком образовательном уровне преподавалась живопись, музыка и словесность. Причём зачастую наставниками приглашались признанные в обществе и профессиональной среде мастера. Примеров здесь можно приводить множество, достаточно напомнить, что литературе будущего Императора Александра Второго обучал сам Василий Андреевич Жуковский.

Мы немного знаем о характере и личной жизни Михаила Рыбушкина. Нам известно, что после Казани в 1835 году он был назначен Директором училищ Астраханской губернии, а позже, в 1843 году – Директором Пензенских училищ. В связи с переездом в Астрахань прекратился выпуск его частного журнала, зато перед ним, как исследователем и краеведом, открылся совершенно новый, не менее благодатный и интересный материал. Человеком Рыбушкин был, конечно, очень своеобразным. Об этом можно судить по немногочисленным посвящениям и книжным автографам. И если бы Пушкин продолжал следить за Михаилом Самсоновичем, то дело не обошлось бы одной-единственной юношеской эпиграммой. Только вряд ли они были бы столь же беспощадны и жестоки как те, что адресовал Пушкин своим принципиальным противникам и врагам. Над Рыбушкиным можно было бы только беззлобно посмеяться, как над неловким и не в меру искренним человеком.

При составлении использованы отрывки из астраханского, второго издания книги:

М. Рыбушкин. Записки об Астрахани.

Изд. 2-е. Тип. А Штылько. Астрахань. 1912 г.

Публикуемый текст был приведён в соответствие с правилами современного русского языка.

Отрывок

Птолемей Александрийский, живший во II-м веке по P. X. и почитавшийся в своё время одним из лучших географов, пишет, что около реки Кубани, на пространстве обширных степей, обитал в древности народ Астурохани. В IV столетии на местах нынешней Астраханской губернии, между реками Доном и Волгою, жили Акациры, вероятно Козары. Столицею их владетелей был город Атель, что по мнению Сестенцевича и Карамзина, нынешняя Астрахань. В V веке появляются уже Ко-зары под сим их наименованием. В исходе VI века при устье Волги показывается город Ба-лангиар; под конец VII-го на степях Астраханских видны селитбы Хвалиссов, коим, как надобно думать, принадлежал и Балангиар. В исходе VIII века владения Хвалиссов распространяются далее, а на обширных степях от моря Каспийского до жилищ помянутого народа видны кочевья Узов. В IX веке Узы подвигаются далее к северу, а Хозары к югу; Балангиара же, или смытого водами Каспийского моря, или перенесённого на другое место, при устье Волги уже не видно. В XI и XII столетиях жилища Хвалиссов занимают место между реками Волгою и Яиком, примыка-ясь ближе к первой, но никаких селений при их устьях не находится.

В исходе XIII века на берегах Каспийского моря господствует царство Капчакское или Золотая Орда, а неподалёку от бывшего Ба-лангиара образуется Астрахань или Цытри-хань, которая в конце XIV столетия становится столицею царства Астраханского, могущество коего продолжалось до покорения его под Державу Российскую.

Тогда как положение нынешнего края Астраханского от IV по XIV столетие, т. е. в промежутке тысячелетия, было сомнительно и существование города того или другого наименования при устьях Волги зависело от произвола случайных обстоятельств, или от набегов неприятельских, а, может быть, и от действия моря, некоторые писатели думали, что царство Астраханское в старину именовалось Тмутараканью и более двухсот лет находилось под державою Великих Князей Российских, что продолжалось до времён Батыевых. В это время усилившиеся Татары, удержав за собою сие царство, неподалёку от нынешней Астрахани, основали свою столицу. Отец истории нашей, Нестор, пишет: «В сии ж времена (1022) Мстиславу сущу в Тмутаракани, и пойде на Косоги и одолев единоборством Князя Косожского, по обещанию своему, возвратись в Тмутаракань, заложи церковь Св. Богородицы, и совершию, и проч.». Из сего Нестерова повествования Эмин заключает, что здесь под именем Косогов разумеются Казаки, и что жилища их находились около Дона, а, следовательно, неподалеку от нынешней Астраханской губернии. В той же Несторовой летописи под 1307 годом сказано, что Бопяв и Шарукан, Князья Половецкие, воевали около Лубпи, далее же, что в 1111 году пошли на Половцев Святополк, Изяслав и многие Князья и приступили к городу Шураканю. К ним вышли на встречу жители и, поклонясь Князьям Русским, вынесли вина и рыбы.

Рычков во введении к Астраханской топографии на стр. 33, в примечании, между прочим, говорит: «Могло статься, что оный город, Тмутаракань – некогда перенесён был к устью Волги, где ныне Астрахань, и назывался сперва прежним именем от реки Терека, или от старинного города Тархи, по-русски Таракань, что имя сие впоследствии превращено в Астрахань…»

………………………………………….

…Укрепление Астрахани поручено было Воеводе Черемисинову. По его представлению вновь отстроившийся город для безопасности от набегов неприятельских и содержания в страхе народов кочующих, приказано было обнести палисадом и укрепить каменными стенами.

Начало построения Кремля Астраханского, имеющего некоторое сходство с Московским, относят к 1582 году, когда по указу Царя Феодора Иоанновича велено было поставить восемь башен, в опасных местах большие, а в прочих малые, с тремя, на каждой из них, бойницами. С восточной стороны построить башню пространнее других для удобности подъезда. Материалы для кладки стен привозимы были из развалин прежней татарской столицы Сарая, которая находилась на расстоянии 70 вёрст от Астрахани на берегу Ах-тубы.

Кремль расположен на бугре против Волги. Он имел прежде четверо ворот: одни со стороны Волги, под красною башнею; другие, служившие путём к белому городу, под соборной колокольней; третьи с севера и назывались Никольскими, по причине построенной над ними церкви во имя Николая Чудотворца, а четвёртые с юга или Житные, получившие свое название от бывшего тут двора житного. Крепостные стены окончены постройкою в 1692 году. Окружность Кремля заключала в себе 945, длина 225, а ширина 175 саженей. С восточной стороны примыкал к Кремлю белый город, простиравшийся по протяжению того же бугра. Длину его составляли 435, ширину 240, а окружность 1185 сажен. В этой части города находилось шесть ворот: 1) Гарянские, 2) Староисадные, 3) Спасские, 4) Вознесенские, 5) Решёточные и 6) Мочаговские.

Кремль достопримечателен историческими воспоминаниями, кои должны быть незабвенными для Астрахани: в первое время его существования, в так называемом дворе Ца-ревичевом имели своё пребывание потомки прежних астраханских владетелей; здесь в стране заблуждения и неверия воссияла первая заря христианства. В 1614 году Кремль сделался добычею Марины Мнишек и Заруц-кого, а воевода, князь Хворостинин, лишён жизни; в нём сын Марины объявлен царём России; сюда собирались казаки с Терека и мурзы татарские, по одному слову Заруцко-го, готовые истребить астраханских жителей, отсюда наконец этот вождь мятежных казаков вёл переговоры с Персией о сдаче Астрахани. В 1667 г. изменою стрельцов и астраханских жителей Разин овладел Кремлём, Астраханью и даже всем краем. Отсюда мятежники предпринимали походы в Персию, Саратов, Самару и Симбирск. И здесь-то, наконец, сброшен со стен разъярённою чернью и мятежниками Митрополит Иосиф…

Екатерина Наумовна Пучкова

Зачем кричишь ты, что ты дева,

На каждом девственном стихе?

О, вижу я, певица Ева,

Хлопочешь ты о женихе.

(Эпиграмма начала 1816 года)

А годом ранее, в анонимном призыве к благотворительности, опубликованном в газете «Русский инвалид», Пушкин угадал авторство Пучковой и посвятил ей следующее:

Пучкова, право, не смешна:

Пером содействует она

Благотворительным газет недельных видам,

Хоть в смех читателям, да в пользу инвалидам.

Являлась ли Екатерина Пучкова полноправной участницей шишковского клуба «Беседа любителей русского слова» или нет, мы не знаем, но то, что она была почитательницей сочинений Александра Семёновича – известно точно. Кроме Шишкова молодая писательница выделяла из литературной среды поэтессу Анну Бунину, но скорее всего, почитание «русской Сафо» было вызвано у неё женской солидарностью и желанием лишний раз обратить внимание читающей публики на присутствие женщин в российской словесности. Пучкова искренне считала, что для процветания литературы в России «должно желать, чтобы женщины полюбили русское слово». Рецепт Пучковой может показаться очень простым, если не странным, однако такое утверждение вполне согласуется с мыслью Пушкина о том, что именно женщины являлись основными читателями его сочинений, и благодаря женщинам в немалой степени случилась популярность его творений и его громкая слава.

Каким бы ни был Александр Семёнович Шишков поэтом, но человеком он был неплохим, и как умел, помогал Екатерине Пучковой. Когда умерла её родственница, на попечении которой она находилась, Шишков предоставил ей возможность проживать вместе со своей семьёй. Пучкова была круглая сирота, её отец, Георгиевский кавалер, полковник, скончался почти сразу же по увольнении со службы от многочисленных ран, полученных им в турецких и шведских походах русской армии. Неоднократно она получала вспомоществование от императрицы Елизаветы Алексеевны, супруги Александра Первого, но денег этих всё равно не хватало, а уж о литературных заработках приходилось только мечтать.

Современники утверждали, что отсутствие денег и привело её к сотрудничеству с Третьим отделением, когда она, совсем не бескорыстно, выполняла особые поручения главы Тайной канцелярии, графа Бенкендорфа. По некоторым свидетельствам граф высоко ценил своего агента и никогда не сомневался ни в её преданности, ни в её лояльности. «Что может быть злее и безумнее как вооружаться на веру, на все законы, гражданские и церковные…», – верноподданнически писала она в одной из своих статей.

Подобно своему благодетелю Шишкову, Пучкова особо отмечала пользу от чтения церковных книг. В них Екатерина Наумовна видела средство для исправления человеческой природы и духовного возрождения, предполагая, что читатель посредством церковной литературы «познакомится с добродетелью и прямодушием предков своих; полюбит их и сам сделается добродетелен…»

Многие говорили, что она была умна и образована, хотя литераторы, к мнению которых стоило бы прислушаться, не сильно ценили художественные достоинства её сочинений. Вот что писал о ней дядя Пушкина, Василий Львович:

«Известная девица Пучкова только что выпустила в свет небольшой сборник рассказцев и размышлений; я его лишь перелистывал. Сей автор женского пола – величайшая почитательница Шишкова, Шихматова, Глинки и компании. Это ей хвала. Ей неполных двадцать лет, она носит очки (двукружие), по-видимому, чтобы казаться более красивою, так как она очень безобразна. Говорят, что она умна; об этом ничего не знаю: я никогда с ней не беседовал и видел её два или три раза в Лицее Мерзлякова».

Журнал «Сын отечества», в котором публиковалась большая часть произведений Е. Н. Пучковой

Судьба не была благосклонна к Екатерине Наумовне. Личная жизнь у неё не сложилась, а жизнь в литературе закончилась, едва начавшись. К двадцатым годам она совсем прекратила писать, о чём письменно сокрушался будущий наш герой, князь Шаликов. Она полностью отгородилась от мира с приёмной дочерью, сильно нуждаясь и мучаясь от многочисленных недугов. Вслед за сентиментальным князем и мы помянём добрым словом Екатерину Наумовну и не будем здесь приводить её текстов, тем более она сама когда-то предупреждала:

Деве ли робкой

Арфой незвучной

Славному барду

Песнь погребальну,

Деве ль бряцать?

Михаил Трофимович Каченовский

Хаврониос! ругатель закоснелый,

Во тьме, в пыли, в презренье поседелый,

Уймись, дружок! к чему журнальный шум

И пасквилей томительная тупость?

Затейник зол, с улыбкой скажет Глупость,

Невежда глуп, зевая, скажет Ум.

Или вот ещё о нём же:

Бессмертною рукой раздавленный зоил,

Позорного клейма ты вновь не заслужил!

Бесчестью твоему нужна ли перемена?

Наш Тацит на тебя захочет ли взглянуть?

Уймись – и прежним ты стихом доволен будь,

Плюгавый выползок из гузна Дефонтена!

М. Т. Каченовский. Гравюра Г. И. Грачёва. 1887

Случай играл в жизни Каченовского ничуть не меньшую роль, чем происхождение и связи в судьбе его покровителя, графа Алексея Кирилловича Разумовского. Сначала случай помог юному Михаилу поступить в Харьковский коллегиум, на тот момент ещё не ставший семинарией, где наряду с церковным, можно было получить и среднее светское образование. Затем, не без доли случайности, Михаил Трофимович оказывается на военной службе. Точно так же неожиданно вдруг обращается Каченов-ский и к статским делам. Вновь поступив в войска, он опять оказывается во власти непредвиденных обстоятельств: из-за служебной халатности его помещают под арест, и если бы не взявший на себя вину генерал Дурасов, то никаких эпиграмм Пушкина в адрес «курилки-журналиста» мы бы так и не прочитали.

Но недолгое заточение Каченовского кардинально поменяло его судьбу, где он, наконец, ясно осознаёт, чему обязан посвятить свою жизнь. Прозрение Михаила Трофимовича случилось благодаря знакомству с капитаном Сергеем Николаевичем Глинкой, будущим писателем и историком. Глинка делится с арестантом книгой Ивана Болтина «Примечания на историю России Леклерка», которая настолько впечатлила проштрафившегося полкового каптенармуса, что тот твёрдо решил продолжить дело русского гуманиста екатерининской эпохи.

Выйдя в отставку, Каченовский поступает библиотекарем к графу Разумовскому. Алексею Кирилловичу пришёлся по нраву бывший сержант Таврического гренадёрского полка, любящий чтение и умеющий достойно потрафить начальству. Когда граф становится попечителем Московского университета, то перевозит с собой в Москву и Каче-новского, сделав его управителем собственной канцелярии.

Благодаря содействию Разумовского Михаил Трофимович не только становится редактором «Новостей русской литературы» и «Вестника Европы», но и получает степень магистра философии, ни дня до того не проучившись в высшем учебном заведении. Через год новоиспечённый магистр уже доктор философии и изящных искусств, а ещё через некоторое время – профессор, преподающий в Московском университете риторику, словесность, статистику и историю. Обвинить Каченовского в невежестве сложно: недостаток систематического образования он умело компенсировал природным умом и трудолюбием, а также начитанностью в самых разнообразных областях знаний. Однако серьёзным учёным он так и не стал, хотя считается основателем «скептического направления» в русской историографии. Последнее, конечно, можно объяснить едкой полемичностью Ка-ченовского и его крайне осторожным отношением к фактам. Но студентам нравилась экстравагантность необычного профессора, критически воспринимавшего не только подлинность общепризнанных литературных памятников, но и всей русской истории. Лекции Каченовского не сохранились, но Тютчев, будучи его студентом, отмечает их сухость и бесстрастность, наградив своего учителя эпиграммой «Харон и Каченовский»:

Харон

Неужто, брат, из царства ты живых –

Но ты так сух и тощ. Ей-ей, готов божиться,

Что дух нечистый твой давно в аду томится!

Каченовский

Так, друг Харон. Я сух и тощ от книг…

Притом (что долее таиться?)

Я полон желчи был – отмстителен и зол,

Всю жизнь свою я пробыл спичкой…

Зато в отповедях своим противникам Ка-ченовский был остроумен и красноречив. Превратив свой журнал «Вестник Европы» в обличительный рупор, он не забывал никого: ни Карамзина, ни Жуковского, ни Вяземского, ни Пушкина… Разумеется, Пушкин тоже не оставался в долгу:

Клеветник без дарованья,

Палок ищет он чутьём,

А дневного пропитанья

Ежемесячным враньём.

Каченовский и лично нападал на Пушкина, и предоставлял страницы журнала для своих единомышленников, недолюбливавших поэта. Пушкина, конечно, раздражали неловкие выпады в свой адрес, однако совсем всерьёз он Каченовского не принимал:

Как! жив ещё Курилка журналист?

– Живёхонек! всё так же сух и скучен,

И груб, и глуп, и завистью размучен,

Всё тискает в свой непотребный лист –

И старый вздор, и вздорную новинку.

– Фу! надоел Курилка журналист!

Как загасить вонючую лучинку?

Как уморить Курилку моего?

Дай мне совет. – Да… плюнуть на него.

А личная встреча Пушкина с «Курилкой» произошла лишь однажды, в сентябре 1832 года, в стенах Московского университета на диспуте относительно подлинности «Слова о полку Игореве», где Пушкин доказывал подлинность памятника, а Каченовский – обратное. Скорее всего, их публичный спор проходил корректно, ибо в письме к жене Александр Сергеевич писал об этом событии с юмором, как о курьёзе. Этот факт указывает на не столь однозначное отношение Пушкина к гиперактивному учёному-самоучке. В чём-то же был симпатичен Каченовский нашему национальному гению? Ироничное отношение к кому-либо поэт позволял себе только при наличии некоторого сочувствия и понимания. Здесь дело, наверное, в том, что Пушкину импонировало стремление Каченовского вывести науку из университетских аудиторий, сделать её общим достоянием, наряду с литературой, живописью, музыкой. И в этом, пожалуй, главная заслуга Михаила Трофимовича, несмотря на все его заблуждения и безосновательные нападки на тех, кого мы продолжаем помнить и кто до сих пор не утратил своего значения в науке и литературе.

В качестве свидетельства литературного дарования и образчика стиля нашего героя приведём здесь небольшую журнальную публикацию.

Ф. (М. Каченовский). «Вестник Европы» № 18. 1818

От Киевского жителя к его другу (Письмо I)

Всё, или ничего – говоришь ты в суровом письме своём (Которое не напечатано и потому остаётся неизвестным публике.), жалуясь на моё молчание! Разве так водится между друзьями? Я имел свои причины к отговоркам. Пускай так; люблю рыться в полусогнивших запылённых рукописях (это по твоему; отыскивать следы давно протекшего времени!), люблю перебирать старинные монеты и читать старинные сказки, похожие иногда на Бову Королевича (по твоему это: смотреть на оставшиеся памятники и на повести о древних происшествиях проницательными очами здравой критики!). Так что ж? Разве поэтому должен я беспрестанно твердить одно и то же, или в двадцатый раз повторять в длинном письме то, о чём столь часто мы с тобою говаривали и в несравненном Петрополе и в Москве белокаменной! Будет материя, будет и речь; а ты не ленись и продолжай писать ко мне об искусствах изящных, которыми всегда восхищаюсь и о которых желаю, непременно желаю, знать твоё умозрение.

У нас в Киеве, как и везде, с жадным удовольствием читают «Историю государства Российского», – с удовольствием и признательно-стию за долговременный труд, предпринятый почтенным автором, дабы, смело повторю слова его – сделать Российскую историю известнее для многих даже и для строгих судей его. Что имели мы до сих пор со времени появления наук в России? Простые выписки из летописей различно понимаемых, выписки более или менее многословные, без соображений, без исторической критики. Даже на Ломоносова в его Российской Истории смотри с любопытством единственно как на великого человека: как основатель Петрополя и с повелительным скипетром в деснице и с орудием хирурга для нас равно чудесен. Без сомнения, материалы исторические доныне ещё не собраны, не изданы, не очищены критикою; но в последние шестьдесят лет одни иностранцы сколько сделали полезного для истории нашего Отечества, хотя большею частию трудились для посторонней цели! Если прибавить, что историограф пользовался такими пособиями и средствами, которые для прочих любителей отечественных древностей недоступны; если прибавить, наконец, что пленительный талант его многих заохотит ко чтению давно ожиданной истории: тогда всякий согласится со мною, что важный труд сей будет иметь полезное влияние на умы и что каждый благомыслящий сын России должен принять его с чувством признательности. Вот моя мысль, вот мысль многих наших знакомых. Но отдавая должную справедливость труду и таланту, я весьма не согласен с закоренелыми поклонниками, которые хлопочут о том единственно, чтобы божок их всем и каждому казался совершенен, непогрешителен, как тибетский Далай-Лама. Такое смирение, весьма странное в сём случае, может быть ещё и весьма вредным для успехов здравой словесности. Она не терпит ни олигархии, ни деспотизма: благоразумная свобода есть стихия, которою живёт она и без которой мертвеет. Либеральные правила суть краеугольный камень литературной конституции у всех образованных народов, во всех странах просвещённых. Там журналисты дают отчёт о выходящих в свет книгах, предлагая о них суд свой, который, по крайней мере, занимает публику, показывает ей предметы с разных сторон, даёт пищу её любопытству. Чем важнее сочинение, тем скорее узнают о нём любители чтения, тем быстрее сообщаются или отталкиваются мнения, тем более в умах жизни, движения, тем более побудительных причин к новым розысканиям. А у нас? Вышла «История государства Российского», и тотчас господа редакторы журналов, каждый в свою очередь, отдали честь ей высокопарным приветствием, как военные караулы мимо едущему генералу отдают честь играни-ем на трубах или барабанным боем. Генерал проехал, и всё затихло. Ни один из редакторов не взял на себя труда, прочитавши творение, сказать что-нибудь дельное, полезное или хоть занимательное для публики (если не для автора, ибо он может и не читать рецензий)! А что причиною сему? Конечно, не лень тех редакторов, которые хотели бы сказать свои мысли о книге, предложить свои суждения, заметить ошибки и показать источник оных; нет, а закоренелая привычка некоторых читателей к первым впечатлениям. Или лучше скажу, их собственная лень, не дозволяющая им немного приподняться, посмотреть вокруг себя на все стороны, сравнить предметы одни с другими, подумать о том, что было прежде и что впредь быть может. Кому приятно видеть вокруг себя нахмуренные лица? Отчасти по сей причине наша критика ищет себе лёгкой добычи, или сбирает плоды с одного невежества, как говорит Батюшков, в досаде на лень журналистов. Ты сам уведомлял меня о литературном гонении на Мерзлякова за то, что разбирая сочинения Сумарокова, Хераскова, Озерова, он дерзнул найти в них между прочим слабые места и недостатки. Вот награда мужеству! Его же за этот мнимый грех назвали естетиком, и разборы его сочинений естетическими! Как, неужели сим знаменитым покойникам, неужели же почтенным теням их нужно притворство наше и ласкательство, ко вреду здравого вкуса? Находясь в обиталище жизни бесконечной, они более не требуют фимиама похвал суетных и ничтожных, и если желания их простираются до юдоли здешнего мира, то без всякого сомнения клонятся ко благу той республики, в которой оные подвижники были деятельными, полезными и знаменитыми гражданами.

Нет, я не люблю такого мучительного принуждения; я желал бы, чтобы редакторы журналов имели более уважения истинного к достопамятным феноменам в нашей литературе. Долго ли одни иностранцы будут провозвестниками и судиями авторских произведений нашего Отечества! Не снесу, не стерплю, не допущу, и на первый случай, к стыду столичных ваших журналистов, примусь рассматривать предисловие к «Истории государства Российского», в котором многие места восхищают мою душу, но где также есть кое-что вовлекающее слабую голову мою в соблазн критикования. Ты первый получишь писание моё с полным правом напечатать его где угодно, хотя бы то было в Калькуттских журналах или Пекинских придворных ведомостях. Vale et me ama [Будь здоров и люби меня (лат.)].

P.S. Не забудь же об изящных искусствах; а иначе страшись моего… молчания.

Михаил Александрович Дмитриев

Охотник до журнальной драки,

Сей усыпительный зоил

Разводит опиум чернил

Слюною бешеной собаки.

Журнал Каченовского «Вестник Европы» во многом походил на сегодняшний интернет. Ругань, ники, за которыми скрывается невесть кто, необъективные мнения, предвзятость и вечный «спор славян между собою». Впрочем, и остальные периодические издания нисколько не отставали от детища Михаила Трофимовича. В одном из номеров «Вестника» была опубликована статья «Второй разговор между классиком и издателем „Бахчисарайского фонтана“» за подписью некоего «N». Текст был направлен против Петра Вяземского, также анонимно предварившего пушкинскую поэму своим предисловием: «Разговор между издателем и классиком с Выборгской стороны или с Васильевского острова». Статья в «Вестнике Европы» чрезвычайно разозлила Пушкина, и он ответил гневной эпиграммой, полагая, что под таинственным «N» скрывается сам Каченовс-кий, уже поднаторевший на филиппиках в адрес поэта. Пушкин часто ошибался в намерениях и деяниях тех, кого недолюбливал или же воспринимал враждебно. Ошибся он и на этот раз. За неприятельской буквой «N» скрывался вовсе не Каченовский, а Михаил Александрович Дмитриев, поэт, литературный критик и переводчик.

М. А. Дмитриев

Почти вся жизнь Дмитриева прошла в Москве. Здесь он окончил Благородный пансион и университет, здесь же началась его творческая деятельность как критика и поэта.

Подобно Козьме Пруткову, родившемуся сразу пятидесятилетним и немедленно приступившим к печати, Дмитриев, оказавшись в Москве, тотчас же заявляет о себе дебютным переводом жизнеописания Плиния Младшего. Будучи студентом Каченовского, он не только сотрудничает с его журналом, но и окружает себя группой единомышленников, которых Грибоедов язвительно называл холопами «Вестника Европы». Хотя сами «холопы» во главе с Дмитриевым считали себя людьми вполне свободными и прогрессивными, объединившимися в «Общество громкого смеха» исключительно во имя общей пользы, по примеру петербургского «Арзамасского Общества Безвестных людей», нацеленного на обновление русской литературы. Вообще-то Дмитриев привечал всё, что подчёркивало его статус и общественное значение. Даже в творчестве Михаил Александрович не мог обойтись без лишнего напоминания о том, что он не просто бесхозный литератор, пусть и создавший свой собственный кружок, а член «Общества любителей российской словесности», являвшегося на тот момент аналогом современного писательского союза. А когда в Петербурге набрал значимость и вес другой литературный союз – «Вольное общество любителей российской словесности», Дмитриев не поленился похлопотать за себя и в столице, дабы обязательно оказаться в передовом литературном объединении.

Журнал «Вестник Европы», с которым тесно сотрудничал М. А. Дмитриев, публикуя там свои статьи и стихи

Любопытно, что Пушкин вовсе не испытывал подобных стремлений. Знали об этом и его друзья. Когда Плетнёв заявил председательствующему в «Вольном обществе любителей российской словесности» Фёдору Глинке, что неплохо бы было пополнить компанию Дельвига, Кюхельбекера, Баратынского и Рылеева ещё и Пушкиным, Глинка решительно отклонил это предложение. «Овцы стадятся, а лев один ходит», – таков был ответ бывшего адъютанта при генерале Милорадовиче. Глинка, правда, тоже заслужил пушкинской эпиграммы, а в знаменитом «Собрании насекомых» и вообще был упомянут первым, но Фёдор Николаевич на живого классика не обижался, или же Вяземский, хранящий пушкинские сатиры, так и не ознакомил с ними «Кутейки-на в эполетах».

Дмитриев любил называть себя «антикварием литературных наших дел» и, судя по отзывам современников, «антикварием» был хорошим. Наверное, оттого, что умел верно подметить и ощутить в литературе веяние времени, его почерк, его характер. «Всякий просвещённый человек знает, что литература изменяется с ходом времени; что она не только не может стоять на одном месте, но и не должна», – писал Дмитриев. И вряд ли бы он мог повторить вслед за Пушкиным, что поэзии полагается быть немного глуповатой. Как знаток философии, Дмитриев в поэзии видел, прежде всего, мысль, а уже после ритм, музыку, звучание. Пушкин же отдавал приоритет «звукам сладким» и «молитвам» к своему гению, где мысль являлась лишь поводом для пробуждения вербальной стихии, рождавшей эти «сладкие звуки». Языковую гармонию, в которую был погружён Пушкин, Михаил Александрович называл «волной», но «волновую природу» поэзии он признавать не хотел. И в этом состояли основные претензии Дмитриева к великому поэту. Пушкин на подобные замечания обычно не отвечал, возможно, отдавая им некоторую справедливость. Но за Пушкина через сто лет ответит Александр Блок, определив назначение поэта в обуздании языковой стихии посредством звуковой соразмерности и стихотворного ритма, когда ценностная значимость текста определяется не столько мыслью, сколько самой этой неизъяснимой «волной». Дмитриев в своих произведениях опирался исключительно на мысль, на резон, на факт, а не искал в стихах блоковского «подтверждения витания среди нас незыблемого Бога, Рока, Духа…» В таком подходе к творчеству Дмитриев развивался и совершенствовался, подойдя, в конце концов, почти вплотную к поэзии Некрасова, с её простотой, прямотой и «мужицкой правдой», чурающейся любой метафизики.

Да, Дмитриев был человеком серьёзным и деловым. Ко всякому занятию он подходил практично и вдумчиво, трезво оценивая всевозможные последствия и стараясь сделать результат своего труда востребованным и полезным. И, пожалуй, Михаил Александрович был вполне успешен во всех своих начинаниях, иначе не случилась бы у него такая удачная служебная карьера – в возрасте сорока трёх лет он состоял в чине действительного статского советника, не имея в обществе ни особенной протекции, ни сословных связей. Недаром Пушкин, замыслив свой журнал, писал Вяземскому: «…Беда! мы все лентяй на лентяе… Ещё беда: ты сектант, а тут бы нужно много и очень много терпимости; я бы согласился видеть Дмитриева в заглавии нашей кучки».

К Дмитриеву относились по-разному, но уважали его все: и классицистические поэты во главе с Хвостовым, и «карамзинисты», и «любомудры», к которым Дмитриев был особенно близок. Во всяком случае, в том, что Михаил Александрович был поэт «образованный, с душою огненною» (определение Александра Бестужева), не сомневался никто.

Увлечение Дмитриева философией не могло не сказаться на творчестве: в его стихах перед читателем разворачивается совершенно особенная картина мира, где человек выступает синкретической частью Вселенной, призванный осмыслить и распознать ценностные основы бытия. Сам о себе поэт отзывался довольно-таки скромно, несмотря на все его попытки самоутвердиться в русской литературе. Хотя Дмитриеву нельзя отказать в литературном новаторстве, достаточно вспомнить хотя бы его труд «Мелочи из запаса моей памяти» – текст необычный и по замыслу, и по форме, да и в поэзии он – поэт недооценённый. Не говоря уже о его критических статьях, полных интересных находок и нестандартных подходов к исследуемым произведениям, позволяющих взглянуть на них широко и непредвзято.

В последние годы предпринимаются попытки вернуть в русскую литературу Михаила Александровича Дмитриева. Выпущен том с воспоминаниями Дмитриева о Москве, сборник литературной критики девятнадцатого века, где упомянуто его имя. Возможно, вскоре издатели обратятся и к поэтическому наследию автора. А пока этого нет, приведём здесь несколько стихотворений поэта, чтобы читатель смог сам составить своё мнение о нём, либо согласиться с нашей оценкой поэтического творчества Михаила Александровича.

При составлении использованы издания:

М. А. Дмитриев. Московские элегии. – Москва. Типография В. Готье. 1858 г.

Журнал «Сын отечества». № 5, № 7 Санкт-Петербург. Типография Н. Греча. 1822 г.

Журнал «Вестник Европы». № 14. Июль. Москва. Университетская типография. 1820 г.

Все публикуемые тексты приведены в соответствие с правилами современного русского языка.

«“Нынче время переходное!”…»

«Нынче время переходное!» –

Просветители твердят.

Мне уж это слово модное

Надоело, виноват!

В слове мало утешения,

Слово – звук; вопрос не в том!

Пусть их просто, без зазрения,

Скажут вслух: «Куда идём?»

Переходят между розами,

Переходят и пустырь,

Переходят, под угрозами,

И на каторгу в Сибирь!

Долго ль, други, пустозвонные

Будут тешить вас слова?

Скоро ль в вас, неугомонные,

Будет мыслить голова?

Отсталыми, запоздалыми

Величаете вы нас;

Лучше было бы с бывалыми

Посоветоваться раз!

Вот как будем с переходами

Мы без хлеба – что тогда?..

Перед умными народами

Будет стыдно, господа!

Плющ и фиалка

«Ты жалко, бедное растенье! –

Сказал Фиалке Плющ, надменный высотой. –

Удел твой – жить в тени; что ждёт тебя?

– Забвенье!

Ты с самой низкою равняешься травой.

Какая разница со мной!

Смотри, как я вкруг дуба вьюся; Смотри, как вместе с ним я к облакам

взношуся!»

– «Пожалуй, не жалей! – Фиалочка

в ответ. –

Высок ты, спору нет;

Но я сама собой держуся».

Тайна эпиграммы

Вы, профаны, нам дивитесь,

Говорите: «Как остро!»

Но одумайтесь, всмотритесь,

Вы увидите: перо,

Не спросясь совсем рассудка,

Разместило так слова,

Что вот этак – вышла шутка,

А вот так – и мысль едва!

Что подняло смех ваш шумный,

Ключ к тому искусством дан, –

Часто вместо мысли умной

Тут оптический обман!

«Как пернатые рассвета…»

Как пернатые рассвета

Ждут, чтоб песни начинать,

Так и ты в руках поэта,

Лира – песен благодать!

Ты безмолвствуешь, доколе

Мрак и холод на земле,

Любишь песни ты на воле,

В свете солнца, не во мгле!

«Что вы песен не поёте?» –

Вопрошает Вавилон.

«Как нам петь? Вы нас гнетёте,

Ваша воля – нам закон!

Где у нас скрижаль Сиона,

Богом писанный глагол?

Песен нет, где нет закона,

Где единый произвол!»

Талант и фортуна

Когда талант с фортуной в споре, –

Тот скуп, та хочет наградить, –

Одна лишь слава в сём раздоре

Права их может согласить!

Она совсем без вероломства

Вот как решает дело тут:

Доходит имя до потомства,

А сочиненья – не дойдут.

Символ

Солнце скрылось; идут тучи;

Прах взвился под небеса;

Зароптал ручей гремучий;

Лес завыл: идёт гроза!

Так дано тебе, сын праха,

Зреть, что будет, в том, что есть,

В чувстве радости и страха

Буквы тайные прочесть!

Отчего ж, когда темнеет

Мира внутреннего луч,

Тягость сердцем овладеет

И душа мрачнее туч –

Отчего тогда, сын персти,

Ты не скажешь: будет гром!

Не затворишь чувств отверстий

И не внидешь сердца в дом?..

Мир есть символ! Тот, чьё око

Не болит и не темно,

В настоящем зрит глубоко,

Что в грядущем суждено!

Видение Калифа

Калиф однажды видел сон:

Ему казалось, будто он

На дно спустился ада,

Где всякому – своя награда!

Там был в огне Дервиш; а рядом с ним Калиф!

«За что такие вам мученья?» –

Спросил во-первых он апостола смиренья.

«Я был, – он отвечал, – как царь

властолюбив!»

«А ты?» – ко предку он со вздохом обратился.

«Я… бросил мой народ и как дервиш молился!»

Эпиграмма на П. А. Вяземского и А. С. Грибоедова

Вот брату и сестре законный аттестат:

Их проза тяжела, их остроты не остры;

А вот и авторам: им Аполлон не брат.

И музы им не сёстры.

Фёдор Николаевич Глинка

Наш друг Фита, Кутейкин в эполетах,

Бормочет нам растянутый псалом:

Поэт Фита, не становись Фертом!

Дьячок Фита, ты Ижица в поэтах!

Вообще-то нас справедливо можно упрекнуть в том, что в список забытых литераторов, удостоившихся эпиграмм Пушкина, попал Фёдор Николаевич Глинка. Всё-таки это имя ещё на слуху, пусть даже по далёким от литературы причинам. Мы помним его причастность к декабристскому движению, и дружество с Пушкиным, и его подвижнический труд на ниве благотворительности… Только стихов его мы почти не помним. Ещё в начале сороковых годов девятнадцатого века Виссарион Белинский так писал о Глинке: «…Поэтов на Руси явилось столько, что Ф. Н. Глинка совершенно потерялся в их густой толпе».

Ф. Н. Глинка Гравюра на стали художника К. Я. Афанасьева

Первое своё стихотворение он опубликовал в «Русском вестнике» в 1807 году, а уже в 1810 году, с «Письмами русского офицера» о событиях войны 1805–1807 годов, к нему приходит настоящая литературная известность. Несколько лет спустя, если верить Виссариону Белинскому, нельзя было найти «ни одного журнала, ни одного альманаха, в котором бы не встретилось имя господина Глинки».

Действительно, литература в начале девятнадцатого века была основной формой культурной жизни, и без стихов не обходилось ни одно собрание, ни один светский раут. Гоголь писал, что «сделались поэтами даже те, которые не рождены были поэтами», а что уж говорить о тех, кто имел литературный талант. Фёдор Глинка, безусловно, такой талант имел.

Он прожил долгую, насыщенную событиями жизнь – без малого век, сохраняя ясный ум и хорошую память. До глубокой старости Глинка писал стихи, полные чувства и любви к Родине, остро отзываясь на всё, что происходило в России. Это само по себе должно вызывать удивление и почтительность, как всё необычайное и исключительное. Наверное, такое же удивление испытала Екатерина Великая, наблюдая, как прадед Глинки в возрасте более ста лет прекрасно держался в седле и ловко управлялся с огнестрельным оружием.

Военное образование Глинка получил в Первом кадетском корпусе и через два года уже участвовал в кампании против Франции в пехотной бригаде генерала Милорадовича. Он был в сражении под Аустерлицем в Четвёртой русско-австрийской колонне под началом Михаила Илларионовича Кутузова, где союзные войска понесли сокрушительное поражение от армии Наполеона. В 1812 году снова при Милорадовиче участвовал в сражениях под Смоленском и на Бородинском поле, в которых проявил бесстрашие и отвагу, за что был представлен к наградному золотому оружию. А в 1814 году Глинка в составе русского гвардейского корпуса победно входил в Париж.

Карьера военного у Глинки складывалась вполне успешно, однако литературные устремления у Фёдора Николаевича всегда числились в приоритете. С переводом в гвардейский Измайловский полк Глинка оказывается в кругу единомышленников, с помощью которых сначала была образована библиотека, а затем и «Военный журнал», который Глинка возглавил. И как мы уже знаем, председательствовал Глинка и в «Вольном обществе любителей российской словесности». В это же время, с 1816 по 1821 год, Глинка сближается с деятельностью тайных декабристских обществ и вступает в масонскую ложу «Избранного Михаила». Он искренне полагал, что целью тайных объединений является нравственное обновление граждан, просвещение народа и его духовное возрождение. «Люди без образования нравственного не общества, а стада!..» – писал поэт и офицер Фёдор Глинка. Впрочем, заблуждался Фёдор Николаевич недолго: поняв разрушительность и гибельность для России подобных тайных союзов, он порывает не только с масонами, но и с декабристским движением. Тем не менее, после провала восстания он, как входивший в «Союз спасения» и «Союз благоденствия», был арестован и помещён в Петропавловскую крепость. Сыграли свою роль ложные доносы и оговоры сослуживцев на «Комиссии для изысканий о злоумышленных обществах».

Фёдор Николаевич был настолько возмущён своим заключением под стражу, что сумел добиться аудиенции с Императором. «Глинка, ты совершенно чист, но всё-таки тебе надо окончательно очиститься», – таков был вердикт Николая Первого. И Глинка на короткое время отправляется в ссылку в Петрозаводск, где поступает на гражданскую службу в губернское правление.

В 1835 году с Глинки окончательно снят надзор, и он с женой Авдотьей Павловной, урождённой Голенищевой-Кутузовой, поселяется в Москве. После Москвы супружеская пара переезжает в Петербург, а в 1862 году они окончательно обосновываются в родном для Авдотьи Павловны краю – в Твери. Надо отметить, что супруги во многом имели общие увлечения и устремления. Авдотья Павловна сама была поэтесса и переводчица, причём духовная поэзия занимала в её творчестве центральное место. Также как и Фёдор Николаевич, она принимала активное участие в благотворительности, её стараниями было образовано движение «Доброхотная копейка» и бесплатная столовая для бедных. Сам Глинка не только поддерживал начинания Авдотьи Павловны, но и являлся председателем благотворительного общества. В Твери до сих пор помнят, что Индустриальный техникум, бывший прежде ремесленным училищем, основал Фёдор Николаевич, он же был попечителем Тверской мужской гимназии, да и Краеведческий музей создавался не без его активного участия и поддержки.

Ещё в Москве Глинка принимает участие в создании Комитета для призрения просящих милостыню. Нищенство Фёдор Николаевич считал делом позорным и недопустимым. Вины за попрошайничество он не снимал ни с общества, ни с самих нищих и делал многое, чтобы это постыдное явление вовсе исчезло из русской жизни. Глинка одним из первых ратовал за введение пособий в период поиска работы и выступал за обязательное трудоустройство попрошаек. Он не уставал доказывать, что у государства есть все необходимые инструменты для искоренения этого социального зла. Глинка не принимал философии социалистов, но считал исключительно вредным для общества большой разрыв между бедными и богатыми.

Как указывали многие его современники, у Глинки была «исключительно ясная душа, неисчерпаемый запас добродушия и любви к людям». С Глинкой Пушкин сошёлся вскоре после Лицея, и в какой-то степени попал под его положительное влияние и безусловное обаяние. Глинка нередко оберегал Пушкина от опрометчивых поступков, заступался за него перед влиятельными особами, открыто говорил и писал о его редкой поэтической одарённости:

Судьбы и времени седого

Не бойся, молодой певец!

Следы исчезнут поколений,

Но жив талант, бессмертен гений!

Черновой автограф стихотворения Ф. Н. Глинки. Российский Государственный архив литературы и искусства

В Глинке Пушкин чувствовал ту безусловную моральную поддержку, которой ему так часто не хватало в жизни. В одном из своих писем младшему брату Лёвушке Александр Пушкин писал: «Если ты его увидишь, обними его братски, скажи ему, что он славная душа, и что я люблю его как должно…» Конечно, Пушкин не мог не видеть некоторого однообразия поэтических опытов Глинки и в силу своего характера не мог удержаться от добродушной иронии в адрес приятеля, наградив его своей эпиграммой. Посылая эпиграмму Вяземскому, поэт просит никому её не показывать, ибо «Фита бо друг сердца моего, муж благ, незлобив, удаляяйся от всякия скверны». Напомним, что Кутейкин – это персона комедии Дениса Ивановича Фонвизина «Недоросль», семинарист-недоучка, выступающий, тем не менее, учителем русского и церковнославянского.

Как бы критично Пушкин ни смотрел на Глинку как поэта, в отдельных его вещах он видел и яркое дарование, и тонкое лирическое чувство, и присущую его поэтической речи звуковую гармонию. В пушкинских рецензиях мы можем найти о Глинке такие строки: «Изо всех наших поэтов, Ф. Н. Глинка, может быть, самый оригинальный. Он не исповедует ни древнего, ни французского классицизма, он не следует ни готическому, ни новейшему романтизму; слог его не напоминает ни величавой плавности Ломоносова, ни яркой и неровной живописи Державина, ни гармонической точности, отличительной черты школы, основанной Жуковским и Батюшковым. Вы столь же легко угадаете Глинку в элегическом его Псалме, как узнаете князя Вяземского в стансах метафизических или Крылова в сатирической притче. Небрежность рифм и слога, обороты то смелые, то прозаические, простота, соединённая с изысканностью, какая-то вялость и в то же время энергическая пылкость, поэтическое добродушие, теплота чувств, однообразие мыслей и свежесть живописи, иногда мелочной, – всё даёт особенную печать его произведениям».

Как некогда Глинка заступался за опального Пушкина, так теперь Пушкин хлопотал перед сильными мира сего о своём сосланном друге. И хлопоты эти имели определённый успех: Глинка был переведён в Тверь, где старые друзья после долгих лет, наконец, встретились.

Конечно, Глинка знал, что в сатире «Собрание насекомых», напечатанной в «Подснежнике», «Божья коровка» – это про него. Неизвестно, сердился ли он на Пушкина, направившего ему несколько осторожных и виноватых писем, но известно, что ответом на них были такие естественные для Глинки слова: «…Смею уверить, что я вас любил, люблю и любить не перестану».

Гибель поэта глубоко задела Фёдора Николаевича. Почти сразу же он откликнулся на трагическое событие «Воспоминанием о пиитической жизни Пушкина», и возвращался к памяти русского гения на протяжении всей своей долгой жизни.

Да, мистический характер поэзии Глинки и его этическая дидактика были Пушкину не близки. Но надо понимать, что Глинка стремился воплотить в своём творчестве целостное мировоззрение, в котором утверждалась бы духовная, моральная и культурная роль Российской цивилизации, возможно, оттого он избрал для себя несколько архаизированную стилистику и обращение к ценностным основам христианства. Поэзия Глинки исключительно целомудренна, в ней мы не найдём стихов о чувственных переживаниях лирического героя, о бесплодном томлении, о себе, как особенном центре мироздания… Девизом творчества Глинки, «Мафусаила русской поэзии», как его называли современники, вполне могла бы стать надпись на медали участника Отечественной войны с Наполеоном, которая у него, как у героя этой войны, наверняка имелась: «Не нам, не нам, а имени Твоему». В чтимой Фёдором Николаевичем «Псалтири» эта фраза звучит так: «Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу, ради милости Твоей, ради истины Твоей». Эта фраза на протяжении двух веков также была девизом рыцарского ордена Тамплиеров.

Весь долгий век Фёдора Николаевича Глинки был исполнен преданного рыцарского служения России, её народу, её культуре. Он не мечтал о славе и величии, желал лишь быть причастным к величию и процветанию страны, помня о своём долге перед ней. О себе он думал меньше всего, но о его жизни и о нём думаем мы, гордясь такими людьми и их помня.

При составлении использованы издания:

Собрание сочинений Ф. Н. Глинки. Том 1. Издание М. П. Погодина. Москва. 1869 г.

А также периодические издания 20-х, 30-х годов XIX века:

«Литературные прибавления к „Русскому инвалиду“», «Северные цветы», «Невский альманах», «Денница», «Славянин», «Подснежник».

Все публикуемые тексты приведены в соответствие с правилами современного русского языка.

Ночная беседа и мечты

Тоскою в полночь пробужденный,

С моим я сердцем говорил

О древнем здании вселенной,

О дивных таинствах светил.

Оно повсюду находило

И вес, и меру, и число,

И было ясно и тепло,

Как под златым огнём кадило,

Струящее душистый дым,

Оно молением святым,

Как новой жизнью, наполнялось.

Но, пленник дум и суеты,

Вдавался скоро я в мечты,

И чувство счастья изменялось.

С толпой нестройных, диких грёз

Ко мне волненье набегало,

И, с утром, часто градом слёз

Моё возглавие блистало…

Жатва

Густая рожь стоит стеной!

Леса вкруг нивы как карнизы,

И всё окинул вечер сизый

Полупрозрачной пеленой…

Порою слышны отголосья

Младых косцов и сельских жниц;

Волнами зыблются колосья

Под пылкой ясностью зарниц;

И жатва, дочь златого лета,

Небесным кормится огнём

И жадно пьёт разливы света

И зреет, утопая в нём…

Как горний пламень вдохновенья

Горит над нивою души,

И спеет жатва дум в тиши,

И созревают песнопенья…

Неизвестность

Друзья! я вёсла опустил,

Плыву по скату синей влаги:

К борьбе нет больше прежних сил,

И прежней нет уже отваги!

«Куда? Зачем плывёшь, пловец?

Плывёшь в который угол света?

Где цель и где пути конец?»

«Не знаю!» – вместо вам ответа.

Вдали темно, я одинок,

Но я, доверьем сладким полный,

Плыву – и слышу: мой челнок

Куда-то мчат, играя, волны.

Отрадное чувство

Каким-то чувством обновилась

Моя тоскующая грудь,

Душа о чём-то взвеселилась

И говорила мне: «Забудь,

Забудь печальное былое!»

И я, послушный, всё забыл,

И мнилось мне, что дым алое

Вился из золотых кадил.

Душа какой-то негой млела;

Понятней говор был ручья;

И звёзд великая семья

На высях радостно светлела!

И, полный кроткой тишины,

Природой насыщая очи,

Я мнил, что золото луны

Мешалось с тишиною ночи!

Благодарю его, кто дал

Мне хоть на миг покой сей чистый:

С ним светел стал я, как кристалл,

Одетый гранию лучистой!

Летний северный вечер

Уж солнце клубом закатилось

За корбы северных елей,

И что-то белое дымилось

На тусклом помосте полей.

С утёсов шаткою стеною,

Леса над озером висят

И, серебримые луною,

Верхи иглистые торчат

Гряды печальной бурелома:

Сюда от беломорских стран

Ворвался наглый ураган –

И бор изломан, как солома…

Окрестность дикую пестря,

Вдали, как пятна, нивы с хлебом,

И на томпаковое небо

Взошла кровавая заря.

Питомец ласкового юга

Без чувств, без мыслей вдаль глядит

И, полный грусти, как недуга,

О ней ни с кем не говорит.

Сравнение

Как светел там янтарь луны,

Весь воздух палевым окрашен!

И нижутся кругом стены

Зубцы и ряд старинных башен.

Как там и вечером тепло!

Как в тех долинах ароматно!

Легко там жить, дышать приятно,

В душе, как на небе, светло;

Всё говор, отзывы и пенье.

Вот вечер, сладостный, весенний,

Страны, где жил я, как дитя,

Среди семейной, кроткой ласки,

Где так меня пленяли сказки…

Но буря жизни, ухватя

Мой челн в безбрежное умчала;

Я слышал, подо мной урчала

И в клуб свивалася волна;

И ветры парус мой трепали…

Ах, часто чувства замирали

И стыла кровь. Скучна страна,

Куда меня замчали бури:

Увы, тут небо без лазури!

Сии бесцветные луга

Вовек не слышат пчёл жужжаний,

Ни соловьиных воздыханий;

И тут, чрез мшистые брега,

Как горлик, ястребом гонимый,

Летит весна, как будто мимо,

Без ясных, тёплых вечеров…

Ничто здесь чувства не лелеет,

Ничто души не отогреет,

Тут нет волшебных жизни снов;

Тут юность без живых волнений,

Без песен молодость летит;

И, как надгробие, стоит,

Прижав крыла́, безмолвный гений.

Создателю

О Ты, создавший дни и веки,

Чьи персты солнца свет зажгли!

Твои лазоревые реки

Бегут, как пояса земли!

И, под густым покровом ночи,

На лов выходит дикий зверь,

Доколь заря, отверзши дверь,

Осветит человеков очи.

И утра в ранние часы

Всё дышит радостью святою:

И кедр, одетый лепотою,

И капля светлая росы.

Псалом 62

Кого пред утренней зарёю

Ищу, как жаждущий воды?

Кому полночною порою

Перескажу мои беды?

По ком душа в тоске? И тело

О ком и сохнет и болит?

В чей горний дом в порыве смелом

Мой дух с молитвою летит?

Тебя, мой Царь, над высотами

Моей судьбы держащий нить,

Так сладко мне хвалить устами,

Так сладко всей душой любить!..

Как гость роскошною трапезы,

Я веселюсь в Твоей любви:

Пою и лью в блаженстве слёзы,

И жизнь кипит в моей крови!..

Когда злодей в меня стрелами,

И пращем, и копьём метал,

Ты Сам защитными крылами

Меня средь сечи одевал!

Моя душа к Тебе прильнула

И под святой Твоей рукой

От дольней жизни отдохнула

И горний сведала покой.

Пускай искать злодеи рвутся

Меня с огнём во тьме ночей –

Запнутся сами… и пробьются

На острие своих мечей!..

А царь, ходя в защитном Боге,

Пойдёт с высот на высоты,

Растопчет гада на пороге

И злоязычной клеветы

Запрёт уста златым терпеньем;

Он возгласит о Боге пеньем,

Ударив радостью в тимпан;

И, как жених, возвеселится;

И звонкий глас его промчится

До поздних лет, до дальних стран…

Вера

Когда кипят морей раскаты,

И под грозой сгорают небеса,

И вихри с кораблей сдирают паруса,

И треснули могучие канаты,

Ты в челноке будь Верой твёрд!

И Бог, увидя, без сомненья,

Тебя чрез грозное волненье

На тонкой нитке проведёт…

Дмитрий Иванович Хвостов

Подобный жребий для поэта

И для красавицы готов:

Стихи отводят от портрета,

Портрет отводит от стихов.

Граф Хвостов издал свой перевод «Андромахи» Расина с великолепной литографией Поля-Петри, на которой была изображена актриса Александра Колосова в роли Гермионы. Хвостов, конечно, думал облагородить портретом красавицы своё переложение, но Пушкин хитрый ход графа не оценил и ответил ему остроумной эпиграммой.

Многие эпиграммы на Хвостова приписывались Пушкину, особенно злые и бестактные, которых немало ходило по Петербургу.

Граф Д. И. Хвостов. Гравюра на меди А. Г. Ухтомского

Хоть участье не поможет,

А все жаль, что граф Хвостов

Удержать в себе не может

Ни урины, ни стихов.

Но то, что настоящих пушкинских эпиграмм было немало – это правда, и был Хвостов в них то Хлыстов, то Графов, то Свистов…

Строго говоря, Хвостова никак нельзя отнести к совершенно забытым именам, но так как главным героем нашего повествования всё-таки числится эпиграмма, то обойтись без Дмитрия Ивановича попросту невозможно.

Молодое поколение литераторов так засыпало графа своими сатирами и ироническими стихами, что Пушкин в этом деле был далеко не самый заметный.

Несмотря на насмешки граф Хвостов был убеждён в собственной гениальности и воспринимал их как неизбежную пыль на прекрасном мраморном челе античного бога. К собратьям по перу он относился снисходительно, иногда привечая кого-нибудь одобрительным словом. А Александра Пушкина он вообще прочил своим преемником, не понимая его иронии в свой адрес. Разве мог граф усмотреть какое-то там лукавство или неправду, когда в «Медном всаднике» поэт чёрным по белому писал:

…Граф Хвостов,

Поэт, любимый небесами,

Уж пел бессмертными стихами

Несчастье невских берегов.

Да, Хвостов знал, что не всеми литераторами-современниками он был любим, но вот в то, что он любим небесами, граф верил беззаветно. Также как и в более благодарную память грядущих поколений. Ну а в настоящем Хвостов много тратился на издание своих произведений, а ещё больше на выкуп этих же произведений из магазинов и книжных лавок, которые почти никто не раскупал.

Человеком он был далеко не глупым, и своё положение в литературе объяснял переменою стилей, когда он, поэт классицистической традиции, вдруг оказался в чуждой для себя романтической эпохе, где его тяжеловесные оды уже не воспринимались читателем. Отчасти так оно и было. Хвостов принадлежал к поколению Шишкова и слишком зло вышучивать его было, мягко говоря, недостойно. Кроме того, Хвостов был очень влиятельным чиновником – обер-прокурором Святейшего Синода и действительным тайным советником, чего добился без постороннего участия, а связи и знакомства его скорее мешали успешной карьере, нежели помогали.

Однако миролюбивый характер и природное благодушие только увеличивали число желающих над ним подшутить. Пушкин, разумеется, не мог удержаться от такой интересной темы как граф Хвостов и дал волю своему озорному гению в величальной «Оде его сиятельству графу Дмитрию Ивановичу Хвостову».

Султан ярится. Кровь Эллады

И резво скачет, и кипит.

Открылись грекам древни клады,

Трепещет в Стиксе лютый Пит.

И се – летит продерзко судно

И мещет громы обоюдно.

Се Байрон, Феба образец.

Притёк, но недуг быстропарный,

Строптивый и неблагодарный

Взнёс смерти на него резец.

Певец бессмертный и маститый,

Тебя Эллада днесь зовёт

На место тени знаменитой,

Пред коей Цербер днесь ревёт.

Как здесь, ты будешь там сенатор,

Как здесь, почтенный литератор,

Но новый лавр тебя ждёт там,

Где от крови земля промокла:

Перикла лавр, лавр Фемистокла;

Лети туда, Хвостов наш! сам.

Вам с Байроном шипела злоба,

Гремела и правдива лесть.

Он лорд – граф ты! Поэты оба!

Се, мнится, явно сходство есть. –

Никак! Ты с верною супругой

Под бременем Судьбы упругой

Живёшь в любви – и наконец

Глубок он, но единобразен,

А ты глубок, игрив и разен,

И в шалостях ты впрям певец.

А я, неведомый Пиита,

В восторге новом воспою

Во след Пиита знаменита

Правдиву похвалу свою,

Моляся кораблю бегущу,

Да Байрона он узрит кущу,

И да блюдут твой мирный сон

Нептун, Плутон, Зевс, Цитерея,

Гебея, Псиша, Крон, Астрея,

Феб, Игры, Смехи, Вакх, Харон.

В большой степени оправдались надежды Хвостова на своих потомков. Многие графоманские стихи, приписываемые Дмитрию Ивановичу, оказались неподлинными. Также как и легенда, гласящая, будто Суворов, дядя его жены, перед смертью сказал Дмитрию Ивановичу: «Митя, ведь ты хороший человек, не пиши стихов. А уж коли не можешь не писать, то, ради Бога, не печатай».

Дмитрий Иванович и вправду был неплохим человеком: скромным в быту, честным, очень отзывчивым. А к своему «преемнику» Пушкину не раз обращался не только с поучениями, что, впрочем, было естественно для графа, полагавшего себя литературным критиком, но и со словами одобрения и восхищения. Особенно тронула сердце поэта сочинённая Хвостовым «песенка» для Натальи Николаевны, на что Александр Сергеевич откликнулся немедленно:

«Жена моя искренно благодарит Вас за прелестный и неожиданный подарок… Я в долгу перед Вами: два раза почтили Вы меня лестным ко мне обращением и песнями лиры заслуженной и вечно юной. На днях буду иметь честь явиться с женой на поклонение к нашему славному и любезному патриарху». Действительно ли Наталья Николаевна прочла «песенку» или Пушкин просто рассказал ей о послании – о том эта история умалчивает. Но, думается, посещение Хвостова не особенно утомило Наталью Николаевну: от тяжёлых родов дочери Марии она уже вполне оправилась, да и граф жил рядом, по соседству. К тому же он был по-своему забавным собеседником, а такое не могло не повеселить Наталью Пушкину.

Хвостова принято считать графоманом, но графоманам не посвящают столько критических статей, сколько их посвящено ему, графу Хво-стову. Графоманами не занимаются исследователи, пытаясь осмыслить их внутренний мир и понять тайны их творчества. А объём написанного о графе Хвостове воистину впечатляет! Всё дело, наверное, в том, что Дмитрий Иванович был не так прост, как это может показаться на первый взгляд. Была в его стихах какая-то притягивающая парадоксальность: то он явится живописцем в сюжетах вовсе не достойных кисти художника, то блеснёт самоиронией, никак не отрицающей его собственного величия, то представит странный образ мира, будто бы обращённого в обратную перспективу, где малое выходит крупнее большого. Впрочем, не будем и далее распространяться о Хвостове, о нём и так уже много сказано и написано. Лучше предоставим слово самому нашему герою.

При составлении использованы издания:

Хвостов Д. И. Полное собрание стихотворений Графа Дмитрия Ивановича Хвостова. Часть I. [Лирические творения.] Санкт-Петербург. Типография Российской Императорской Академии. 1821 г.

А также журнал «Друг Просвещения». Ч. 4. Москва. 1805 г.

Все публикуемые тексты приведены в соответствие с правилами современного русского языка.

Мужик и блоха

Мы от кичливости, нередко и от лени,

Возносим к небесам бессмысленные пени:

Как будто с нас

Бог всякий час

Спускать не должен глаз.

Он будто пестун наш. Коль так, так где ж свобода?

Вопль мужика-глупца летел небес до свода.

О чём кричал мужик? Блоха

Его кусала.

Она как зверь лиха

И кровь сосала.

Он челобитствовал о том лишь у небес,

Чтобы управился с блохою Геркулес

Или чтоб на неё свой гром пустил Зевес.

Мужик! Не умничай – таскайся за сохою

И небу не скучай блохою.

Рифмушкину

Рифмушкин говорит:

«Я славою не сыт;

Собранье полное стихов моих представлю,

По смерти я себя превозносить заставлю,

Изданье полное – прямой венец труда!

Нет нужды в справке,

Остаться я хочу, остаться навсегда…»

Приятель возразил: «У Глазунова в лавке».

Заячьи уши

Толкнул когда-то льва рогами зверь;

Царь лев прогневался: сей миг, сей час, теперь

Чтоб в царстве у меня рогов ни крошки боле!

Пришёл о том указ

В приказ.

Рогатые спешат оттоле: –

Коровы и быки, бараны и слоны,

И рогоносцы все, сколь было, сосланы. –

За ними заяц прыг – ему в глаза лисица,

А ты куда спешишь, комола заяц птица?

Боюсь прищепок я, боюсь судей, судов

И их крючков. –

Опомнись куманёк, как счесть рогами уши? –

Я робок, а притом подьяческие души

Легко произведут в оленьи их рога;

Мне жизнь всемерно дорога;

И так в запас – прощай. – Простился

И долго он домой не возвратился.

Осёл кумир

Везли чай в Дельф кумира,

Кумир без ног, кумир, как барин, сел.

Кумира на плечи поднял осёл

И божество пространна мира

Так точно, как котлы медяны потащил

И не спешил;

Однако же в пути красавицы, герои

Бегут перед ослом кумиру в честь,

Разумницы, глупцы, людей различны строи

Плетут бесстыдно лесть

И просят, что ни есть.

Кумира мудрецы в душе не величали,

Но то, что он болван, народу не кричали.

Осёл

Услыша в день раз сто: ты бог, ты славен,

Ты мудр и милосерд, никто тебе неравен,

Подумал впрямь, что мир в его руках висел

И что на небеса он сел,

И ну просителям оказывать приязни

И казни,

И бредит всякой час, так истинно: я бог –

Я добр, но строг;

Однако же ослу быть запретили богом,

Ударя много раз тяжёлою рукой,

Глупцу в киченье многом

Нет пользы никакой.

Летучая мышь

Мышь некогда была,

Летучая, на все смышлёные дела –

Зверок и птица!

Летала, как синица,

Как мышь – ходить легка.

Когда проворными ногами

Бежит кот за мышами;

На воздух даст она стречка,

И смело говорит: я не боюся кошки.

Как кошка ни прытка,

Крылатому везде окошки,

И если коршун злой,

Вияся в воздухе стрелой,

Над нею оказать своё захочет барство,

Нырнёт в мышачье царство;

Покажет лапочки, почванится носком –

Так воздух и земля ей постоялый дом:

Везде летуча мышь счастлива!

Пусть скажут мне: таков весь свет;

По мне, душа не очень в том красива,

Что так живёт.

Андрей Николаевич Муравьёв

Лук звенит, стрела трепещет,

И, клубясь, издох Пифон;

И твой лик победой блещет,

Бельведерский Аполлон!

Кто ж вступился за Пифона,

Кто разбил твой истукан?

Ты, соперник Аполлона,

Бельведерский Митрофан.

А. Н. Муравьёв. Портрет, авторство которого приписывается М. Ю. Лермонтову

Начинающий литератор Андрей Муравьёв разбил в доме Зинаиды Волконской статую Аполлона. По неловкости, по неосторожности – по чистой случайности… Но Пушкин не мог спокойно пройти мимо такого события, подарив «Митрофану», читай глупому, недалёкому человеку, водевильный экспромт. Муравьёв не разделил весёлости гения и ответил ему довольно-таки грубо:

Как не злиться Митрофану?

Аполлон обидел нас:

Посадил он обезьяну

В первом месте на Парнас.

Однако Пушкин, в отличие от «Митрофа-на», оценил и юмор, и слог, оставив послание Муравьёва без последствий. Хотя, можно предположить, что на «обезьяну» Пушкин вообще не обижался. Ведь ещё в своём лицейском стихотворении «Мой портрет» Пушкин, свидетельствуя о собственной внешности, пишет: «Сущий бес и обезьянья рожа». Эту «обезьянью рожу» читающая и нечитающая публика весело подхватила, и можно представить, что такое определение внешности поэта было «в ходу» у его современников. Известна его пикировка с Дантесом, когда «обезьяна» выпрыгнула и с той и с другой стороны. Дантес всегда носил кольцо с изображением Генриха Пятого, сына герцога Беррийского. Пушкин, который не упускал возможности задеть самодовольного бездельника, прилюдно обвинил его в том, что он на своей руке носит портрет обезьяны. Но Дантес не растерялся и ответствовал поэту: «Посмотрите на изображение на моём кольце. Разве похоже оно на господина Пушкина?»

Дуэли тогда не случилось, и вообще, этот разговор быстро замяли.

Но вернёмся же опять к Муравьёву.

Нам остаётся искренне порадоваться, что такое близкое «знакомство» со скульптурным искусством не прошло для Андрея Николаевича даром: потерю московского Аполлона он решил восполнить приобретением изваяний древнеегипетских Сфинксов, которые благодаря его стараниям оказались на петербургской набережной в 1834 году. Приобретение так удачно вписалось в городскую среду, что нам, петербуржцам, не остаётся ничего иного, как только благодарить Андрея Николаевича за его тогдашнюю неловкость. Не случись Аполлона, не приплыли бы к невским берегам и египетские Сфинксы.

Надо сказать, что человеком Муравьёв был обидчивым и мнительным и оскорблялся от любого замечания в свой адрес. Вернувшись из служебной поездки по Украине и Крыму, он издаёт стихотворный сборник «Таврида», на успех которого очень рассчитывал. Тем более, что интерес к его стихотворениям проявил сам Пушкин, настойчиво предлагая Андрею Николаевичу что-либо почитать из написанного. Неизвестно, чего добивался от Муравьёва поэт – то ли убедиться, что его крымский цикл основан на совершенно иных впечатлениях, нежели у Муравьёва, то ли убедиться в справедливости светской болтовни, что молодой поэт один из немногих, кто решительно избежал литературного влияния Пушкина. Как бы то ни было, в лице своего первого критика – Баратынского, Муравьёв одобрения не получил. Андрей Николаевич расценил его рецензию в «Московском телеграфе» как «жестокий удар при самом начале литературного поприща».

Москва, вообще, встретила начинающего поэта холодно, да и в семье Муравьёва не одобряли его литературных увлечений. Однако ни военная служба, ни дипломатическая карьера, к которой он обратился, оставив мундир драгунского офицера, не привлекали молодого человека. Выхлопотав себе отпуск, Андрей Николаевич отправляется путешествовать «по святым местам», посетив в вояже Египет, Кипр и Палестину.

Обо всём увиденном Муравьёв впоследствии напишет в своей книге «Путешествие ко Святым местам в 1830 году», изданной в Петербурге, куда переезжает после своего длительного паломничества. Книга имела определённый успех, по ней даже на сцене Александринского театра была поставлена трагедия, которая, правда, ничего не принесла автору, кроме разочарования.

Перебрав почти всё, что предлагало ему литературное поприще, Андрей Николаевич решил попробовать себя в церковно-религиозной публицистике. Муравьёв не только сближается с иерархами православной церкви, но и переходит на службу в Священный синод, где делает себе вполне успешную карьеру.

Почувствовав, наконец, под собой твёрдую литературную почву, он много сил отдаёт составлению писем о богослужении, пишет книгу о Великом посте и Святой Пасхе, о святых таинствах и их обрядовой стороне.

Муравьёв был истовым блюстителем церковного благочестия, его громадная фигура с неизменными чётками на левой руке наводила ужас на священнослужителей, опасавшихся даже в какой-нибудь мелочи нарушить порядок ведения службы. Самолюбие, властность и холодная педантичность делали Муравьёва человеком совершенно невыносимым в общении. Недаром он носил прозвище «Андрей Незваный», «Святоша» и «Светский архиерей».

Пушкин не успел увидеть превращение мешковатого юноши в тщеславного самодура. В те дни, когда Александр Сергеевич умирал от пули Дантеса, Муравьёва только избирали в действительные члены Российской академии, как официально было заявлено – «за заслуги в области российской словесности». Конечно, не за «Тавриду» и не за книгу о своих странствиях, а за духовные сочинения, которые в высшем обществе были приняты и получили благожелательный отклик. Неизвестно, чем бы закончилась история с ответной эпиграммой от Муравьёва, получи её Пушкин не в 1827 году, а десятилетием позже. Одно дело – не-склёпистый увалень, а совсем иное – ядовитый ханжа. Пушкин не выносил ханжей.

Стихотворения печатаются по книге: А. Муравьёв. Таврида. Москва. Типография С. Селивановского. 1827 г.

Таврида

I

Земли улыбка, радость неба,

Рай Черноморских берегов,

Где луч благотворящий Феба

Льёт изобилие плодов,

Где вместе с розою весенней

Румянец осени горит,

Тебе – край светлых впечатлений,

Таврида! – песнь моя гремит!

II

Природа на твои долины

Обильных не щадит даров,

Ты выплываешь из пучины

Под покрывалом облаков,

Как в полдень Нимфа молодая

Выходит из седых валов,

Рукой стыдливой облекая

Красу в завистливый покров.

III

Кто впечатление живое

В горящих выразит речах,

Когда в нас чувство неземное –

Горит, как солнце в небесах;

Когда невольно все желанья

Слились в один немой восторг

И самые воспоминанья

Сей миг – из сердца нам исторг!

IV

Ах! чувства сладкого отраду

Я сердцем пламенным вкушал,

Когда в тени олив – прохладу

Под небом Крымским я впивал;

Когда я черпал жизни сладость

В гармонии небес, земли

И очарованному радость

Природы прелести несли!

V

Передо мной шумели волны

И заливали небосклон; –

И я, отрадной думы полный,

Следил неизмеримость волн –

Они сливались с небесами, –

Так наша жизнь бежит от нас

И упивается годами,

Доколе с небом не слилась!

Арфа

На арфу опершись рукою,

Я отголоску струн внимал

И отягчённою главою

Склонясь – в виденьях засыпал.

Передо мной мелькали тени

Моих утраченных друзей,

И в сонм знакомых привидений –

Все близкие душе моей,

Казалось, медленно летели,

С прощаньем горьким на устах,

И на меня они смотрели…

Проник невольный в сердце страх, –

Слеза на арфу покатилась,

Как капля звонкого дождя,

И по струне она спустилась,

Звук заунывный пробудя.

Проснулся я – сны изменили! –

Но голос вещий струн узнал, –

Вы все, которые любили, –

Скажите – что ж он предвещал?

Пётр Иванович Шаликов

Князь Шаликов, газетчик наш печальный,

Элегию семье своей читал,

А казачок огарок свечки сальной

Перед певцом со трепетом держал.

Вдруг мальчик наш заплакал, запищал.

«Вот, вот с кого пример берите, дуры!» –

Он дочерям в восторге закричал. –

«Откройся мне, о милый сын натуры,

Ах! что слезой твой осребрило взор?»

А тот ему: «Мне хочется на двор».

Пётр Иванович Шаликов (Шаликашвили) происходил из семьи обедневших грузинских князей. Получив неплохое домашнее образование, Пётр поступает на военную службу сначала в артиллеристы, а затем переходит в кавалерию. Гусарским офицером Шаликов принимает участие в войне с Турцией, штурмует Очаков, сражается против инсургентов в польской кампании.

П. И. Шаликов. Портрет О. А. Кипренского

Ещё будучи в армии, Шаликов начинает печатать стихи. Сначала в журнале «Приятное и полезное препровождение времени», затем в «Иппокрене», «Вестнике Европы», «Сыне отечества», альманахе «Аониды»… После выхода в отставку в 1799 году поселяется в Москве и целиком посвящает себя служению литературе.

Его сентиментальные стихи тепло были встречены московской публикой, он становится фигурой заметной в московском обществе, причём заметной буквально. Гуляющие часто видели куда-то бегущего человека, который вдруг останавливался, замирал на месте и что-то судорожно записывал себе в блокнот. «Смотрите, смотрите! – перешёптывались меж собой москвичи, наблюдая за необычным поведением чудаковатого князя. – Вон, Шаликова настигло вдохновение!»

Судьба не баловала князя яркими впечатлениями, событий в его жизни являлось мало, и он часто досадовал на отсутствие «живейших лучших удовольствий жизни». Зато любое, даже самое заурядное происшествие, становилось питательной и благодатной почвой для его сочинений. Что уж тут говорить о поездке в Малороссию, в результате которой возникла целая книга, с примечательным эпиграфом: «Кто ещё не заперт в клетку, кто может, подобно птичкам небесным, быть здесь и там, там и здесь – тот может ещё наслаждаться бытиём своим и может быть счастлив». Князь радовался этой поездке, хоть была она вызвана вполне прозаическими соображениями – получением наследства.

Но наследство мало поправило его дела – князь всё равно нуждался в деньгах. Будучи сильно стеснённым в средствах, Шаликов даже не смог выехать из захваченной Наполеоном Москвы, и стал единственным русским литератором, видевшим своими глазами пожары древней столицы и ужасы от пребывания в городе французов. Однако он не любил низменных проявлений человеческой природы и ограничился небольшой брошюрой «Историческое известие о пребывании в Москве французов 1812 года».

Профильный портрет князя Петра Шаликова в рукописях А. С. Пушкина

Финансовое положение князя пошло на поправку лишь после назначения его редактором «Московских ведомостей», газеты политического характера, а значит издания, критикуемого с разных сторон и по разному поводу. На этом посту Шаликов просидел четверть века, заслужив обидное прозвище «Князь вралей». Князю ничего не прощали: ни похвалы в чей-либо адрес, ни неведения в каком-либо вопросе, ни даже то, что он, в свои пятьдесят лет, молодится и продолжает влюбляться…

Параллельно с «Московскими ведомостями» Шаликов редактирует свой собственный «Дамский журнал». Дамских журналов в то время издавалось великое множество, но век их был недолог – едва появившись, они исчезали, не успев запомниться читателю. Пушкин не видел в выпуске подобных журналов никакого смысла, считая даже оскорбительным издавать что-либо специально для женщин, точно для неразумных детей, требующих особенной, облегчённой литературы. Но князь Шаликов, видно, так не считал и не только «выдавал на гора» первый в истории России женский «глянец», но и снабжал журнал богатым иллюстративным материалом нарядов, шляпок и женских аксессуаров. Как бы то ни было, но обязательно надо упомянуть о благотворительной стороне издаваемого журнала – на его страницах всегда были размещены объявления о сборе средств в пользу нуждающихся вдов, сирот, обедневших ветеранов войны. И такие объявления редко оставались безответными, случалось даже, что богатые дамы сами посещали с благотворительными целями указанные в журнале адреса.

Пушкин ценил благородство и душевную щедрость Шаликова, не забывая, конечно, в своём дружеском кругу посмеяться над его щеголеватым внешним видом, неизменным цветком в петлице и дурашливым поведением. Но во многом князь был симпатичен поэту: «Он милый поэт, человек, достойный уважения, и надеюсь, что искренняя и полная похвала с моей стороны не будет ему неприятна».

На этом и мы распрощаемся с любвеобильным князем.

При составлении использованы издания:

Журналы

«Вестник Европы». Часть XIV. ¹ 5. 1804 г.

«Вестник Европы». Часть XIV. ¹ 6. 1804 г.

«Вестник Европы». Часть XXI. ¹ 9. 1805 г.

Все публикуемые тексты приведены в соответствие с правилами современного русского языка.

Романс

В убогой хижине моей

Я бедности не знаю –

За тем, что с милым сердцу в ней

Все чувства разделяю.

Любовь и он – мне всякий труд

В забаву обращают;

Меня с наградой нежной ждут

И радостью встречают.

Ах! кто на свете не один,

Тот счастлив в каждой доле;

Над тем и рок не властелин;

Тому ничто он боле.

Любовь, любезный и покой –

Вот всё, чего желаю;

К чему стремлюсь всегда душой,

Что счастьем называю!

«“Ах! как она мила!”

«Ах! как она мила!» – Я долго сам с собою

Тихонько говорил – и не спуская глаз,

Смотрел всегда, везде, где только мог, на

Хлою;

Внимал словам её в восторге каждый раз.

«Ах! как она мила!» – с другими я всечасно –

И даже с Хлоями – о Хлое говорил.

Будь скромен! мне шептал рассудок –

но напрасно:

Я чувств души моей нимало не таил…

«Ах! как она мила!» – восторгом не владея,

В её присутствии однажды я сказал…

И Хлоя слышала!.. Я, глаз поднять не смея,

Невольной дерзости решенья ожидал.

«Ах! как она мила!» – о Хлое стану вечно

С душою пламенной повсюду говорить…

Она за искренность простила мне сердечно,

И искренним с собой дозволила мне быть.

К Юлии

Пускай мужчина покосится

За то, что Истине святой

Рукою смелой воскурится

Чистейший фимиам… Одной

Своей он требует богине

Всех жертв на свете, алтарей…

Богине счастия? судьбине?

Нет, гордости… он служит ей!

Но, Юлия! Тебе ль сердиться,

На то, что всякий час душой

Желаю к Истине стремиться?

Я нахожу в ней образ твой:

Она, как ты, мила, прелестна,

И может ли иною быть,

Когда богам она любезна?..

«Я женщина – и так делить

Вниманья смертных не согласна

Вовек с соперницей моей;

И если Истина прекрасна,

Клянуся не встречаться с ней» –

В глазах у Юлии читаю

Моей богине приговор;

В безмолвной горести вздыхаю

И потупляю томный взор!..

Иван Ермолаевич Великопольский

Поэт-игрок, о Беверлей-Гораций,

Проигрывал ты кучки ассигнаций,

И серебро, наследие отцов,

И лошадей, и даже кучеров –

И с радостью на карту б, на злодейку,

Поставил бы тетрадь своих стихов,

Когда б твой стих ходил хотя в копейку.

Иван Ермолаевич Великопольский вовсе бы пропал в литературной Лете, не приди в голову Леониду Николаевичу Майкову, исследователю русской литературы и брату знаменитого поэта, идеи собрать сведения обо всех людях, которые имели хоть какоё-нибудь отношение к Александру Сергеевичу Пушкину. Идея очень понравилась Борису Львовичу Модзалевскому, и он с энтузиазмом принялся за дело.

И. Е. Великопольский. Портрет художника Л. Д. Крюкова

Когда Борис Львович дошёл до фамилии нашего героя, он обнаружил, что за Иваном Ермолаевичем Великопольским вовсе не имеется никаких биографических сведений. Однако ему повезло: он сумел познакомиться с дочерью Ивана Ермолаевича – Надеждой Ивановной Чаплиной, которая передала Модза-левскому все сохранившиеся бумаги отца, а также поделилась с ним своими воспоминаниями.

Великопольский родился в Казани в семье богатого землевладельца, принадлежавшего к старинному дворянскому роду. Окончив курс Казанского университета, Иван Ермолаевич переезжает в столицу, поступив подпрапорщиком в лейб-гвардии Семёновский полк.

Оказавшись в Петербурге с немалыми финансами и имея достаточно свободного от службы времени, Великопольский ведёт праздную и беззаботную жизнь, посещает светские салоны и литературные кружки, находя при этом ещё и возможность заниматься литературой. Вскоре он становится членом «Общества любителей словесности, наук и художеств», воспринимая своё членство там весьма серьёзно. Печатает стихи Иван Ермолаевич в «Благонамеренном» и «Славянине», а также много «работает в стол», рассчитывая в дальнейшем использовать советы «любителей словесности» и вернуться к написанному.

Но прославился Великопольский в Семёновском полку не только своей любовью к литературе. Гораздо больше он был известен как азартный игрок. Однажды его проигрыш составил 30 000 рублей, что по тем временам представляло собой гигантскую сумму. Его мать наотрез отказалась оплачивать долг, и Вели-копольский продолжал играть дальше в надежде отыграться, но проигрывал всё больше и больше. Проигрыш оказался не единственным несчастьем Великопольского. Следом случилась другая напасть – его уволили из Семёновского полка. Сначала он был переведён в Псковский пехотный полк, а затем в Староин-германландский, стоявший в глухой провинции. На новом месте Великопольскому пришлось забыть о прежней бесшабашной жизни, и лишь литература как-то скрашивала однообразное существование бывшего гвардейца. К публикациям в «Благонамеренном» и «Славянине» добавились новые: в «Северных цветах» и в «Календаре муз».

Знакомство Великопольского и Пушкина, по мнению дочери Ивана Ермолаевича, состоялось в Пскове. Великопольский на тот момент, уже промотав в штос почти всё своё громадное состояние, сделался противником карточной игры и написал немало стихотворений, обличающих это вредное для ума и кошелька занятие. Но встретив Пушкина, он снова не удержался и опять проиграл ему в карты 500 рублей. Хорошо ещё, что Иван Ермолаевич, подобно пушкинскому Германну, не тронулся рассудком. Богатств, проигранных им за карточным столом, хватило бы на сотни и даже тысячи жизней, пребывающих в благополучии и беспечности. Да и сколько мук и душевных терзаний принесли ему эти карты, а вот опять – «тройка, семёрка, туз»! Мать не вынесла позора разорения, раньше времени сойдя в могилу, петербургские друзья, с которыми он делил свою гвардейскую праздную жизнь и ставшие теперь преуспевающими людьми, оставили его, совсем забыв про неудачливого картёжника Ивана Ермолаевича.

Теперь эти проигранные Пушкину 500 рублей были для Великопольского уже совершенно неподъёмной суммой. Долг поэту он смог выплатить только родительскими алмазами и тридцатью пятью томами Энциклопедии. Последний проигрыш окончательно добил Вели-копольского морально. Он уволился со службы и затворился в своём поместье для написания пьесы «К Эрасту» – сатиры на игроков, в которой решил представить всю гнусность картёжного ремесла.

И вот, наконец, в московской типографии Августа Семена появляется изящно изданная «Сатира на игроков», не оставившая равнодушной ни московскую, ни петербургскую публику. «Сатира» вызвала в печати горячие споры и возобновила недружественную переписку Великопольского с Пушкиным: ведь у обоих оставалось что предъявить друг другу по части претензий.

Сочинение, в котором Великопольский поведал всем о своей пагубной страсти, изобразив себя в главном герое, некоторое время спасало Ивана Ермолаевича от рецидива картёжной игры. Но как только его душевные раны зарубцевались, он вновь принялся за старое – и охотно садился за сукно составить с приличной компанией партию в вист. Ясное дело – никакого секрета от графа Сен-Жермена он не знал, да и ловкости Фёдора Толстого-Американца не имел вовсе, поэтому постоянно проигрывал даже то скудное, что у него оставалось. Надежда Ивановна Чаплина, с которой удалось побеседовать Модзалевскому, говорила, что у Ивана Ермолаевича была широкая и добрая натура. Он готов был снять с себя последнюю рубашку, дабы обогреть нуждающегося. При этом он никогда не терял оптимизма, что, наверное, было плохо, ибо ничем не оправданные ожидания вынуждали Велико-польского делать всё новые и новые ставки. Не будем и далее огорчать читателя размерами проигранного добрейшим Иваном Ермолаеви-чем и умолчим о выброшенных на ветер суммах.

Неизвестно, где и как бы закончились его дни, если бы не его неожиданная женитьба. За своей невестой, Софьей Матвеевной Мудро-вой, дочерью ректора Московского университета, Великопольский взял громадное приданое, более 200 000 тысяч рублей деньгами и драгоценностями, несколько домов в Москве и ряд богатых деревень в Тверской губернии с обширными лугами и плодородными землями. Теперь он вновь был сказочно богат и ему было что растратить и промотать.

В отличие от небезызвестного Шуры Ба-лаганова, которому тяжело было расставаться с деньгами, Ивану Ермолаевичу и без всякого напутствия Остапа Бендера, с деньгами было расставаться удивительно легко. Он сорил деньгами направо и налево, устраивая всякие праздники и влезая в бесполезные предприятия, которые всякий раз лишали его очередной кругленькой суммы. Когда же у него просили деньги, он охотно давал всем. Около Ивана Ермолаевича вечно клубились нищенствующие писатели, начинающие драматурги или попросту попрошайки. Иван Панаев так пишет о нём: «…Вдруг является И. Е. Велико-польский, осведомляется о здоровье и просит меня быть с ним без церемоний и сказать, нужны ли мне деньги. Я попросил 50 рублей, но он заставил меня взять 100. Вот так благодетельный помещик! На другой день, перед самым отъездом своим в деревню, он опять навестил меня…»

В конце концов, деньги кончились, а жена, Софья Матвеевна, ударилась в тихое помешательство. Средств на лечение у Великопольского не осталось, он впал в крайнюю нищету. Все тотчас позабыли про обедневшего благодетеля. И лишь внезапная смерть избавила Великопольского от мук совести, вкупе с созерцанием картины своего тотального разорения.

Никакое занятие в жизни не принесло ему ни одной копейки денег, только траты и пустые хлопоты. Помимо литературы, которой он занимался всю свою жизнь, он пробовал писать для театра, торговать лесом, обжигать кирпич, устраивать лотереи. Всё шло прахом, доставляя лишь неприятности, беспокойства и очередные траты.

В университете Великопольский успешно овладел знаниями «по истории, географии, статистике, алгебре, тригонометрии, дифференциальному исчислению, аналитике, геометрии, российскому и уголовному праву, истории права российского, права естественного и римского, политической экономии, российской словесности, психологии, логике, естественной истории, опытной физике, практической геометрии и даже по основам военной и гражданской архитектуры». Так было указано в его аттестате, подписанном выдающимися университетскими учёными. Но одной важной науке его не научили все эти учёные – науке жить.

При составлении использовано издание:

Б. Л. Модзалевский. И. Е. Великопольский. (1797–1868). Санкт-Петербург.: Типография Императорской Академии Наук. 1902 г.

Романс

Певец любви! Крепясь от слёз,

Ты ль молишь дружбы состраданья!

Кто мрак и скорбь к тебе занёс,

Кто сердца обманул желанья?

Давно ль ещё в кругу друзей

Ты беззаботную пел радость?

Кто потушил огонь очей

И жизни пламенную младость?

Несчастный друг! В борьбе души

Я тайне внял сердечной боли;

Ты пел любовь, не знав любви,

В свободе чувств искал неволи.

Поклонник муз и красоты,

Беспечно радости ты верил,

Но опыт снял покров мечты

И сердце в счастье разуверил.

Узнав любовь, познал ты в ней

Один обман очарований,

Ничтожность клятв и ложь очей

И яд пленительных лобзаний.

И дружбою ль минувших дней

Ты возвратишь часы крылаты?

Увы, певец! Сердца друзей

Не заменят любви утраты!

«Не все мы в горе станем жить…»

Не все мы в горе станем жить,

Промчится время, может быть,

Туманны тучи разойдутся,

В душах угаснувших проснутся

Опять бывалые мечты;

В шумящем вихре наслаждений, –

Как сердцу страшные черты

Сна беспокойного видений, –

Для нас прошедшее мелькнёт;

Тогда и друг ваш отдохнёт,

Тогда, весельем вдохновенный,

В беседе муз уединенной

И он о счастье запоёт!

Живописцу

Стан женщины, но смутный взор

И вид уродливый и злобный,

Мегеры образу подобный,

Являет страсти в ней позор.

Змея по груди изогбенна,

Скрижаль закона преломленна

И книг полураздранных пук,

В знак ею попранных наук,

У ног лежат, как сор ненужный.

Из карт корона над главой,

Но, в знак невинности наружной,

Всё платье блещет белизной.

Одной рукою скиптр железный

Она подъемлет с торжеством, –

В другой, с наружностью любезной,

С венчанным розами челом,

Видна смеющаяся маска;

Невинности притворной краска

Играет в лилиях ланит;

Богиня, будто бы случайно,

Вперёд подав её, манит

К себе взор каждого, но тайно

Кинжал в руке её блестит

С концом, чернеющим от яда…

Владимир Сергеевич Филимонов

Вам музы, милые старушки,

Колпак связали в добрый час,

И, прицепив к нему гремушки,

Сам Феб надел его на вас.

Хотелось в том же мне уборе

Пред вами нынче щегольнуть

И в откровенном разговоре,

Как вы, на многое взглянуть;

Но старый мой колпак изношен,

Хоть и любил его поэт;

Он поневоле мной заброшен:

Не в моде нынче красный цвет.

Итак, в знак мирного привета,

Снимая шляпу, бью челом,

Узнав философа-поэта

Под осторожным колпаком.

В. С. Филимонов. Автор портрета неизвестен

В марте 1828 года Филимонов послал Пушкину свою поэму «Дурацкий колпак» со следующей дарственной надписью на книге:

Вы в мире славою гремите;

Поэт! в лавровом вы венке.

Певцу безвестному простите:

Я к вам являюсь – в колпаке.

Пушкин ответил Владимиру Сергеевичу также стихами.

Филимонов родился в Москве в семье отставного офицера, в бедных кварталах Мещанской слободы. Не имея достаточных средств для воспитания сына, отец отдал Владимира в семью деда, имевшего верный достаток и желавшего привить ребёнку правильное понимание жизни. Что, наверное, в значительной мере ему удалось, ибо вырвавшись из-под строгой опеки деда, юноша очень быстро разобрался – с какими людьми ему следует иметь дело, а с какими нет. Компания праздной молодёжи сразу же пришлась юноше не по нраву, близких себе по духу людей он нашёл в Московском университете, куда был зачислен в возрасте семнадцати лет. «Согреваемые огнём энтузиазма, мы стремились к одной цели – благу человечества… Важные события нового мира окрыляли душу обширными надеждами… На поле ратном и в храме Фемиды мы клялись быть защитниками истины и добродетели», – писал юноша о себе и своих новых друзьях.

После окончания университета Филимонов избрал для себя статскую карьеру, но с началом нашествия Наполеона вступил в ополчение и был назначен адъютантом к графу Петру Алексеевичу Толстому. После Отечественной войны Владимир Сергеевич участвует в заграничном походе русской армии, в составе Особого корпуса входит в Дрезден и Гамбург.

После окончания военных действий вновь вернулся на гражданскую службу. Служил в Министерстве полиции, Министерстве финансов, был Новгородским вице-губернатором, но служебная карьера у Филимонова как-то не заладилась, это при том, что особенных претензий к нему никто не имел. Вскоре Владимир Сергеевич и вовсе подаёт прошение об отставке. После отставки Филимонов полностью посвящает себя литературному труду.

В качестве свободного литератора Владимир Сергеевич пребывает недолго: нужда заставляет вновь поступить на государственную службу и в 1829 году именным указом его назначают Архангельским губернатором. Появившиеся с назначением средства Филимонов пускает на издание собственной литературной газеты «Бабочка». Так бы и губернаторствовал Владимир Сергеевич, выпуская свою газету и сочиняя стихи, если бы не странное и нелепое событие, перечеркнувшее всю его судьбу.

В Москве в 1831 году был выявлен кружок заговорщиков под руководством Николая Петровича Сунгурова, почти целиком состоящий из московских студентов, в планах которого было больше глупых фантазий, нежели осмысленных целей. Членам кружка, в котором, пожалуй, провокаторов было не меньше чем идеалистов, мечтающих о свержении монархии, хотелось создать тайное общество по принципу декабристских союзов. Недееспособный кружок с очевидностью был обречён на бесславный финал, что в скорости и случилось. Как, скажете, это касается нашего Архангельского губернатора? Очень просто. В планах безумцев было записано, что в случае неудачи они «будут пробиваться в Архангельск», где местный губернатор обеспечит их всем необходимым и поможет бежать в Англию.

Это была явная провокация, надобность в которой до сих пор непонятна. Кто устроил такую хитроумную и подлую ловушку для Владимира Сергеевича или и впрямь кучка горе-заговорщиков была готова вступить в переговоры с Филимоновым – об этом нигде и ничего не сказано.

Но у губернатора начались обыски, и кое-какие материалы показались Третьему отделению весьма интересными. У Филимонова хранилось небольшое количество бумаг, оставленных ему родственником, работавшим в Следственной комиссии по делу декабристов. Там была копия письма полковника Штейнгеля о конституции, а также переписка с декабристами Батеньковым и Муравьёвым. Для шефа жандармов, графа Бенкендорфа, этого оказалось вполне достаточно. «…Действитель-ный статский советник Филимонов прикосновенен к открытому в Москве в 1831 году Тайному злонамеренному обществу», – таков был окончательный вердикт графа. После содержания в Петропавловской крепости Филимонов был выслан с лишением имуществ и званий на жительство в город Нарву. От Сибири Филимонова спасло то, что бумаги были писаны не его рукой.

Оставшись без средств к существованию по иронии злой судьбы, Филимонов пробует зарабатывать себе на жизнь литературным трудом. Он очень много работает, пишет прозу, стихи, басни. Что-то оказывается изданным, а что-то до сих пор даже не подобрано в архивах. В конце жизни Владимир Сергеевич мучился от водянки и совсем ослеп. Умер Филимонов в 1858 году в полной нищете, то ли в Нарве, то ли в Москве, то ли в небольшом селе Мартышкино под Петербургом.

При составлении использованы издания:

Филимонов В. С.

Дурацкий колпак. части III, IV,V.

Санкт-Петербург. Типография Нейман и К. 1838 г.

Поэты 1820–1830-х годов. Том первый. Библиотека поэта. Большая серия. Второе издание. Ленинград. Советский писатель. 1972 г.

Все публикуемые тексты приведены в соответствие с правилами современного русского языка.

Из поэмы «Дурацкий колпак»

Беда от Идеалов в мире!

Романтики погубят нас.

Им тесно здесь, живут в эфире…

Их мрачен взор, их страшен глас,

Раскалено воображенье,

Пределов нет для их ума.

Ещё Шекспир – настанет тьма;

Ещё Байро́н – землетрясенье;

Беда, родись другая Сталь!

Всё так. В них бес сидит лукавый.

Но мне расстаться было жаль

С философической державой.

«О время!»

О время! Время! Враг! Губитель!

И благодетель, и целитель!

Твой яд врачующий помог душе больной…

Одно лишь время в том успело,

В чём не успел рассудок мой:

Томился я – оно летело,

Что изменялось, что старело…

«Зачем оставил я Кремля седого стены?»

Зачем оставил я Кремля седого стены?

В Москве бы чудно поживал:

Играл бы в клубе я, а в опере зевал;

Фортуны б ветреной не испытал измены…

Случилося не так.

Я тени всё ловил, смешной искатель славы.

Мне правду шепчет враг лукавый:

Дурацкий кстати вам колпак.

Из поэмы «Москва»

«С моею странною душою…»

С моею странною душою,

Как Вертер-Донкихот, боролся я с мечтою,

Руссо-фанатика читал;

В московском свете представлял

Сентиментальную любви карикатуру.

Петрарка новый, я пел новую Лауру,

И Яуза была Воклюзою моей…

Я в цвете юношеских дней

Дурак классический от скучного ученья,

Стал романтический дурак

От прихоти воображенья.

«Знавали ль вы Москву былую»

Знавали ль вы Москву былую,

Когда росла в ней трын-трава?

Я вам старушку нарисую.

Вот допожарная Москва:

Валы, бугры, пруды, овраги,

Домы на горках и во рвах,

Телеги, цуги, колымаги;

По моде юноши в очках

И дев и жён безлётных стаи,

Алины, Полиньки, Аглаи;

Ходячих сборище веков,

Старух московских допожарных

И допотопных стариков,

Рассказчиков высокопарных;

Толпы майоров отставных,

Белоплюмажных бригадиров,

Тузов-вельмож давно былых.

Из поэмы «Обед»

«Однажды был такой обед»

Однажды был такой обед,

Где с хреном кушали паштет,

Где пирамида из котлет

Была усыпана корицей,

Где поросёнок с чечевицей

Стоял обвитый в колбасах,

А гусь копчёный – весь в цветах.

А вот обед, где ветчина

Была с изюмом подана!!!

Вот редька горькая с сметаной!!!

Вот с черносливом суп овсяный,

С лавровым листом колбаса,

С ершами – соус из морошки,

С брусникою – телячьи ножки!

Обед – веселье, а не бремя,

Он нас не должен утомлять:

Мы, в наше нравственное время,

Едим, чтоб жить, не с тем, чтоб спать.

Мы пьём не с тем, чтоб упиваться,

Чтоб отуманивать наш ум.

Мы пьём, чтоб чувством наслаждаться,

Чтоб искрить пену наших дум.

Николай Иванович Надеждин

Седой Свистов! ты царствовал со славой;

Пора, пора! сложи с себя венец:

Питомец твой младой, цветущий, здравый,

Тебя сменит, великий наш певец!

Се: внемлет мне маститый собеседник,

Свершается судьбины произвол,

Является младой его наследник:

Свистов II вступает на престол!

Кто-кто, а Надеждин сам напросился. Ведь писал же: «…Ежели певцу Полтавы вздумается швырнуть в меня эпиграммой – то это будет для меня незаслуженное удовольствие». И получил от Пушкина даже не одну, а несколько. Только вот удовольствие – вряд ли от этого получил.

Н. И. Надеждин. Гравюра на стали. Литературный музей, Москва. Автор неизвестен

Надеясь на моё презренье,

Седой зоил меня ругал,

И, потеряв уже терпенье,

Я эпиграммой отвечал.

Укушенный желаньем славы,

Теперь, надеясь на ответ,

Журнальный шут, холоп лукавый,

Ругать бы также стал. – О, нет!

Пусть он, как бес перед обедней,

Себе покоя не даёт:

Лакей, сиди себе в передней,

А будет с барином расчёт.

«Зоил» и «барин» – это, понятно, Каче-новский, ну, а всё остальное, выходит – На-деждин.

Но Николай Иванович Надеждин – личность достаточно противоречивая, ограничиться пушкинским эпиграмматическим определением его сути будет крайне опрометчиво и несправедливо.

Надеждин происходил из семьи священника, и начало его деятельности не давало никаких поводов увидеть в нём будущего литературного критика и учёного-философа. Он окончил Рязанское духовное училище и семинарию, затем Московскую духовную академию, после которой преподавал в семинарии словесность и немецкий язык. Но более двух лет в духовном звании он не продержался и попросил о своей отставке.

С этого начался новый период в его жизни – он переезжает в Москву, сближается с литераторами, составляющими круг авторов «Вестника Европы», и, разумеется, с самим Ка-ченовским, редактором одиозного журнала. Но писал Надеждин не только для «Вестника», он сотрудничал с журналами Погодина и Павлова, а также основал свой журнал «Телескоп». Новый журнал наделал много шума после публикаций в нём «Философических писем» Чаадаева, за что Надеждина как его издателя и редактора высылают в Усть-Сысольск.

«Телескоп» и «Молва», прилагающаяся к основному журналу, замечательны были не только своей последней публикацией. Надеждин печатал там многие свои статьи, отличающиеся остротой мысли и тонким анализом дел литературных, подаваемых столь расширительно, что автору удавалось затронуть весь строй современной ему действительности, во всей её сложности и неоднозначности. Надо сказать, что кроме сочинения критических и публицистических статей, Надеждин преподавал в Московском университете теорию изящных искусств, археологию и логику. Его лекции производили на слушателей глубокое впечатление мастерством импровизации и сложными логическими построениями. Он выступал с идеей отрицания всей современной литературы, обвинял её в недостатке содержания, связывая такое положение вещей с отсутствием хоть сколько-нибудь серьёзной общественной жизни.

Журнал Каченовского, в котором немало потрудился Надеждин, воспринимался большинством думающих людей как рупор архаики, прославляющий невежество и бездарность. Оттого Пушкин не сразу разобрался в сущности Надеждина-критика, Надеждина-публициста. После ряда злых и обидных для Николая Ивановича эпиграмм, Пушкин меняет к нему отношение и публикует в надеждинском «Телескопе» свою полемическую статью под псевдонимом Феофилакта Косичкина. (За псевдонимом «Ко-сичкин» явно угадывался Пушкин. Пушкин обычно появлялся в театре в сопровождении сразу всех трёх сестёр Гончаровых. «Вон, Пушкин со своими косичками», – обычно доносилось из зала. И Пушкин эти реплики хорошо слышал).

Талант и прогрессивный характер публицистики Надеждина будет оценён много позднее, как и тот факт, что с его появлением публицистика приобрела новое, интеллектуальное измерение, позволяя формировать в обществе иное, отличное от прежнего, мировоззрение.

В ссылке Надеждин пробыл всего год, причём написав за этот, сравнительно небольшой период, немало серьёзных работ, в том числе около ста статей для «Энциклопедического Словаря» Плюшара. После он переезжает в Одессу, где трудится в «Одесском обществе любителей истории и древностей», совершая длительные поездки по славянским землям в целях сбора материала и исследования языковой и материальной культуры.

К 1843 году Николай Иванович, вернувшийся в столицу уже «окончательно очистившимся» от прежних обвинений, делается редактором «Журнала Министерства Внутренних дел», будучи при этом чиновником Министерства. Сам министр Внутренних дел, граф Лев Алексеевич Перовский, весьма благоволил своему талантливому сотруднику. При его содействии и личной заинтересованности, На-деждин становится экспертом по историческим и религиозно-бытовым вопросам Министерства. Надеждину достаются очень сложные и чувствительные вопросы, касающиеся раскольников, разнообразных ересей, а также проблем этнографического характера. Деятельный участник Географического общества, Надеждин в 1848 году возглавит его Этнографическое отделение, не оставляя другим своих постов редактора «Географических Известий» и «Этнографического Сборника». Его этнографические исследования и работы по исторической географии качественно продвинули эти области знания, однако Николай Иванович Надеждин не был узким и однобоким специалистом. Он был в полном смысле гуманитарным мыслителем своего времени, наряду с Д. В. Веневитиновым, П. Я. Чаадаевым и В. Ф. Одоевским. Этим он нам и интересен.

При составлении использовано издание:

Журнал «Вестник Европы». № 19. Июнь. Москва. Университетская типография. 1829 г.

Публикуемый текст приведён в соответствие с правилами современного русского языка.

Награда поэта

«Возьмите, возьмите, Камены! назад

Ваш дар благодатный!

Персты утомились по струнам летать:

Их звуки невнятны.

Не слышится голос безвестный певца

На торжищах мира;

И хладные камни – бездушных сердца

Не трогает лира.

Не вымолят струны златые у них

Улыбки приветной;

И медленно гибнет гул ропотный их

В глуши безответной.

Так сонное эхо на трель соловья,

В лесах пробудившись,

Теряется, шумным мятежного дня

Жерлом поглотившись».

– Несмысленный смертный! Умолкни! Тебе ль

Роптать и крушиться?..

Ещё ли доселе твой дух не успел

С землёй раздружиться?..

Обрекшись на службу великих богинь –

Не чужд ли ты миру? Не временный ль гость ты средь дольних

пустынь?..

Возьми ж свою лиру!..

Пусть ветры разносят невнемлемый звук

По стогнам мятежным! –

Не ведает зяблик, манит ли он слух

Чириканьем нежным.

Пробудится ль… нет ли – под звон твой, на

час,

Сегодня – беспечность?..

Что нужды!.. Твой вещий, пророческий глас

Подслушает вечность!

Собрание насекомых

Какие крохотны коровки!

Есть, право, менее булавочной головки.

Крылов

Моё собранье насекомых

Открыто для моих знакомых:

Ну, что за пёстрая семья!

За ними где ни рылся я!

Зато какая сортировка!

Вот Глинка – божия коровка,

Вот Каченовский – злой паук,

Вот и Свиньин – российский жук,

Вот Олин – чёрная мурашка,

Вот Раич – мелкая букашка.

Куда их много набралось!

Опрятно за стеклом и в рамах

Они, пронзённые насквозь,

Рядком торчат на эпиграммах.

Этой эпиграммой мы заканчиваем наше повествование о забытых литераторах, героях пушкинского сатирического пера, хотя, пожалуй, именно с неё бы и следовало начинать наш рассказ.

«Собрание насекомых» было напечатано в 1830 году в «Литературной газете» со звёздочками вместо фамилий, однако это не делало её менее острой. Всяк мог с лёгкостью примерить на себя эти звёздочки, ведь это была эпиграмма на литераторов, современных Пушкину. Возможно, поэтому появилось так много обиженных, оскорблённых посланием поэта. Посыпались неуклюжие «ответ-ки», большей частью из московских журналов, послышались встречные оскорбления и такая предсказуемая дразнилка – «Обезья-нин».

Да, в варианте эпиграммы 1830 года было очень большое пространство для воображения, и фамилий к звёздочкам можно было подбирать великое множество. В нашем же варианте неохваченных энтомологических персонажей осталось совсем мало: российский жук, чёрная мурашка и мелкая букашка.

Начнём с «жука».

Павел Петрович Свиньин имел столько приложений своего творческого «я», что немыслимо все их пересчитать. Его, наверное, справедливее всего было бы назвать артистом, в самом что ни на есть широком смысле этого слова. Он и писатель, он же художник, он же редактор, он же историк, он же географ и так далее, и так далее… Однако во всех этих своих проявлениях он был скорее ловким авантюристом, нежели серьёзным специалистом, целиком посвятившим себя избранному делу. Его склонность к преувеличениям и превосходным степеням была известна всем, и он редко вызывал доверие у окружающих. Современники считали, что он был прототипом гоголевского Хлестакова. Но вот в чём точно не следует сомневаться, если речь идёт о Павле Петровиче, так это в том, что он приходился двоюродным дядей Михаилу Лермонтову и был основателем журнала «Отечественные записки». А ещё у него была большая коллекция живописи, графики, а также памятников старины: книг, монет, медалей, рукописей. Коллекция Свиньина называлась «Русский Музеум» и, действительно, составляла большую музейную ценность.

П. П. Свиньин. Автор портрета неизвестен

Пушкин и Свиньин не только были хорошо знакомы, но и тесно общались. В пушкинской сказке «Маленький лжец» был мальчик Павлуша – литературное воплощение реального Павла Петровича: «Павлуша был опрятный, добрый, прилежный мальчик, но имел большой порок. Он не мог сказать трёх слов, чтоб не солгать». Однако Павел Петрович словно не замечал иронического отношения к себе, продолжая с Пушкиным обедать, вместе участвовать в литературных делах и посещать балы и собрания. Более того, Павел Петрович к Александру Сергеевичу относился подчёркнуто почтительно.

При своей склонности одаривать всех небылицами и постоянно блефовать, Свиньин был человеком вполне практичным и зачастую даже очень полезным. Действительно талантливым людям он открывал дорогу в профессию, а в свою редкую коллекцию допускал исследователей, в том числе и Пушкина, когда тот работал над исторической тематикой. Поэтому стоит отдать должное Павлу Петровичу и воздержаться от повторения всех колкостей и оскорблений в его адрес, высказанных современниками, которым Пушкин даже не уделил и двух сатирических строчек.

Теперь обратимся к литератору Валериану Олину, которого Пушкин обозвал «чёрной мурашкой».

Валериан Николаевич Олин был сыном тобольского вице-губернатора. Пожалуй, это единственно достоверный факт из биографии писателя, издателя и переводчика Олина. Остальные биографические сведения можно привести лишь приблизительно, даже даты жизни писателя неизвестны: родился в конце восьмидесятых годов восемнадцатого века, умер в сороковых девятнадцатого.

В. Н. Олин. Автор портрета неизвестен

Известно также, что 20 декабря 1803 года он был зачислен канцеляристом в Канцелярию Государственного Казначея, потом часто менял место службы, но так и не дослужился даже до столоначальника, вечно пребывая в «ветхом капоте Акакия Акакиевича Башмач-кина». Правда, идеей существования Валериана Николаевича была не идея приобретения новой шинели, а литература: стихи, повести, романы, переводы, а также издание собственных газет и журналов.

Личность человека не всегда надо мерить, исходя из реализованных ею возможностей, иной раз по намерениям тоже можно оценить и масштаб, и значение личности. Ведь возможности – это лишь гибкие производные от тёмной неопределённости, которая к человеку чаще всего бывает враждебна. Во всяком случае, по отношению к Олину она была недружественна, и это совершенно точно. А вот планы у Валериана Николаевича были большие и основательные. Но осуществить задуманное он так и не сумел. «Горе-богатырём русской поэзии» называл Олина Вильгельм Кюхельбекер, но и прозвище «Тощая пиявка» также имело хождение в литературных кругах.

Работники пера во все времена очень редко были способны зарабатывать литературным трудом. Однако Олин был один из немногих, кто пытался. Возможно, поэтому вечно пребывал в крайнем безденежье и находился в очень зависимом положении.

Олин также пробовал реализоваться как издатель. Но и здесь вмешивалась немилосердная судьба. Обнаружив случайно неизвестное письмо Ломоносова «о размножении и сохранении русского народа», Олин посчитал это редкой удачей и поспешил опубликовать его в своём «Журнале древней и новой словесности». Карающий меч цензуры расправился с издателем и его журналом незамедлительно. Его затея с изданием газеты «Рецензент» также провалилась, здесь даже не потребовался суровый окрик всевидящего цензора. Но желание иметь журнал у Олина всё равно не пропало, и он отчаянно искал спонсоров. Наконец, нашёлся купеческий сын В. Я. Никоноров, писавший дурные рассказы, который дал денег на издание журнала. «Колокольчик» – так называлось новое издание Олина, но он был тоже обречён, – журнал никто не покупал и его издание пришлось прекратить.

Самое любопытное, что цензурные претензии к литературным творениям самого Валериана Николаевича были вовсе не связаны с независимостью суждений писателя или же присутствием в них каких-либо крамольных мыслей. Напротив, нуждаясь в деньгах и поддержке, Олин пытался угодить сильным мира сего, неумеренно восхваляя и превознося их. Например, переведённые им «Записки о России» были предварены таким льстивым посвящением графу Аракчееву, что Аракчеев выказал по этому поводу своё крайнее недоумение, а в «Картине восьмисотлетия России» так слащаво был преподнесён образ Императора Николая, что самодержец был не на шутку возмущён и разгневан.

Ну а Пушкину-то чем насолил наш литератор, что был награждён таким уничижительным отношением к себе? Дело в том, что Олин постоянно обвинял Пушкина в подражательстве Байрону и считал все его самые важные произведения «знамением заката поэтической звезды Пушкина». Такого поэт оставить просто так не мог, наколов Олина в своём собрании на острую булавку поэтической мысли. Хотя, не критикуй Олин Пушкина, разве бы сейчас что-нибудь знали о нём?

Но «под занавес» хотелось бы похвалить Валериана Николаевича Олина. В чём-то он всё-таки сумел обеспечить себе достойное место в русской литературе. Валериан Олин, пожалуй, был в России самый первый, кто начал писать фантастику, не научную, конечно, а фантастику в стиле Гофмана, которой в нашей литературе на тот момент ещё не было.

С. Е. Раич. Портрет художника И. Д. Кавелина

Оказаться в чём-то первым – это всегда честь, пусть даже вторые, такие как Гоголь или тот же Пушкин, окажутся впоследствии гораздо ярче и интересней.

Давайте, наконец, «разъясним» последний экземпляр из пушкинского «собрания насекомых» – «мелкую букашку» – Раича.

Раич Семён Егорович, поэт, педагог и переводчик.

Семён Егорович Амфитеатров родился в 1792 году в небольшом селе Орловской губернии. Закончив Севскую духовную семинарию, сан принимать не стал, а поступил в Московский университет, сменив при этом ещё и фамилию на Раич. Семён Егорович очень рано начал преподавать, возможно, оттого у него случилось так много учеников, среди которых были даже всем нам известные Тютчев и Лермонтов. «Мне как будто на роду написано было целую жизнь учиться и учить», – писал о себе Раич. Ну и, конечно, он никогда не прекращал своих литературных занятий, будучи в этом деле человеком вполне искушённым: кроме юридического факультета университета Раич окончил ещё и словесное отделение, получив степень магистра словесных наук. Подобно прежнему нашему знакомцу, Дмитриеву, Раич очень любил «стадиться» и был членом всевозможных обществ и объединений. Он даже оказался членом «Союза благоденствия», из-за чего его привлекли к следствию по делу декабристов. И только полная непричастность к планам восставших позволила следствию «оставить без внимания» его членство в декабристском Союзе.

Да, одиночества Семён Егорович не выносил. В конце концов, он создал своё личное объединение, свой союз – литературное «Общество друзей», которое все называли просто – «кружок Раича». В этом кружке значились многие известные персоны, сам московский генерал-губернатор состоял в нём.

Раич печатал свои тексты исключительно в периодике, отдельными книгами его сочинения никогда не выходили.

Попробовал Семён Егорович себя и как издатель. В разное время ему принадлежали такие издания как «Новые Аониды», «Северная лира», «Галатея», а также, на совсем короткое время – журнал «Русский зритель».

Литературный альманах, издаваемый Раичем и Ознобишиным в Москве в 1827 году

По воспоминаниям современников Раич был человеком достойным и благородным, на нападки реагировал спокойно, обычно приводя критикующим какие-либо неопровержимые факты, имеющие непосредственное отношение к теме. Нередко Семён Егорович к своим резонам добавлял внушительный перечень ранее опубликованных работ, вероятно, полагая, что одно это должно было заставить оппонента осознать его безусловный талант и авторитет. В особых случаях он упорно настаивал на публикации всего предъявленного списка, без каких-либо изъятий. По словам Аксакова, в себе он соединял «солидность учёного с младенческим незлобием», был человеком, все свои силы направлявшим на служение русской литературе, которую считал «средством к облагорожению души».

Выступал Раич и с критическими статьями о творчестве Пушкина. Причём предавая огласке такие вещи, которые поэт явно желал бы сохранить в тайне. «Я всякий раз чувствую жестокое угрызение совести, – сказал он (Пушкин) мне однажды в откровенном со мною разговоре, – когда вспоминаю, что я, и, может быть, первый из русских, начал торговать поэзиею. Я, конечно, выгодно продал свой «Бахчисарайский фонтан» и «Евгения Онегина»; но к чему это поведёт нашу поэзию, а, может быть, и всю нашу литературу? Уж конечно, не к добру». Поведал Раич и о скептическом отношении Пушкина к современным ему читателям: «Любимцем русской публики, говорите вы; но разве эта русская публика не восхищалась в своё время Херасковым? Разве не хвалила она его так же безотчетно, безусловно, как меня! И что же теперь Херасков? Кто его читает?» Такое поэт точно бы не хотел афишировать. Одно дело, когда речь идёт о «бессмысленной толпе» – «подите прочь, какое дело, поэту мирному до вас», а совсем иное, когда речь заходит о его читателях и почитателях – людях образованных и покупающих его книги.

Впрочем, позиция Раича в энтомологической коллекции Пушкина понятна. Его место «за стеклом и в раме» мог занять любой литератор, чья фамилия складывалась бы из двух слогов с ударением на первый слог. Раич бы точно удивился, что он так непринуждённо попал в пушкинское собрание, и снова Пушкину пришлось бы напечатать в своём издании полный перечень трудов Раича в доказательство его таланта. Но Раич, скорее всего, вовсе не догадывался, что в звёздочках строки «** – мелкая букашка» заключена его фамилия. Но ей-то он как раз и обязан памятью о себе.

При составлении использованы издания:

Журнал «Сын отечества», № ХХXV, Санкт-Петербург. Типография Ф. Дрихслира. 1814 г.

Поэты 1820–1830-х годов. Том первый. Библиотека поэта. Большая серия. Второе издание. Ленинград. Советский писатель. 1972 г.

Северная лира на 1827. Серия: Литературные Памятники. Москва. Наука. 1984 г.

Поэты 1820–1830-х годов. Том второй. Библиотека поэта. Большая серия. Второе издание. Ленинград. Советский писатель. 1972 г.

Публикуемые тексты приведены в соответствие с правилами современного русского языка.

П. П. Свиньин

Из статьи «Наблюдение русского в Америке»

Европейская война была весьма благоприятна для американцев. Пользуясь ею при помощи нейтральности своего флага, они распространили мореплавание своё и торговлю, обогатились за счёт всех наций, сделали удивительные успехи в благоустроении земли своей, и так сказать, целым веком подались вперёд. С другой стороны, ограничение сей же торговли, невпуск товаров и эмбарго возродили у них фабрики и мануфактуры, появление коих было столь скоропостижно и усовершенствование столь значительно, что невероятно, чтоб когда-либо изделия прочих народов могли привесть их в упадок, а известно; что англичане потеряли от сего на несколько миллионов фунтов стерлингов ежегодного вывозу своих товаров.

Художники, выехавшие из Европы, соединили свои знания и способности с американскою предприимчивостью, и ободряемые покровительствующими законами и свободою, превзошли, так сказать, самих себя. Не имея английских богатств для учреждения обширных заведений, и чтоб заменить некоторым образом дороговизну рук, которая там несравненно выше нежели в Англии, американцы прибегли к усовершенствованию различных машин, и сделали их проще и легче в действии. В сей части показали они особенно творческий ум, и во всём том, где нужда была изобретательность, имели чрезвычайные успехи. Механические изобретения совершенно заменили в Соединённых Областях человеческие руки. Там всё делается машиною: машина пилит каменные утёсы, работает кирпичи, куёт гвозди, шьёт башмаки и проч… Особливо мельницы всякого рода, доведённые до возможной степени совершенства.

Но ничто не поразило меня столько, как Стимбот (паровое судно) и, чем более рассматривал я оное, тем более удостоверялся в истинной пользе сего чрезвычайного изобретения. Совершенно убедившись, что введением его в Россию мог бы я оказать услугу своему Отечеству, я употребил всё время своё, всевозможные способы, не щадил ни трудов, ни денег, для узнания таинственного устроения Стимбота…

…С приятностию представляю себе пользу, которая проистечёт от заведения Стимботов в России. Сколько тысяч сильных рук возвратятся на поля, обещающие щедрое воздаяние за обрабатывание их, поля, кои возделываемы были слабыми руками сиротствующих жён или дряхлых старцев. Веселие, супружеская любовь и верность водворятся в сёлах опустелых, и крестьянин, вместо изнурения под би-чевою, таща барку и часто погибая, найдёт за плугом истинное богатство и здоровье. Сверх того сбережётся величайшее сокровище наше и драгоценность, строевой лес, употреблённый теперь в великом количестве на сооружение барок, которые, перевезя груз свой в половодье, разламываются и истребляются, или встречают на пути своём разные остановки и опасности, от чего, кроме потери леса, страждет сама промышленность, торгующие подвергаются большим убыткам, а жители терпят в самых нужных вещах недостаток; или платят за них чрезмерными ценами.

Вероятно, что на будущий год увидим мы первый Стимбот, переплывающий из Петербурга в Кронштадт. Торговля неминуемо восчувствует выгоду от сего удивительного заведения. Всякий, имеющий нужду быть в определённое время в Кронштадте, не будет зависеть ни от ветра, ни от дурной погоды. За весьма малую плату Стимбот будет перевозить безопасно и скоро все товары и тяжести, что теперь подвергается большим затруднениям и стоит немалых издержек для торгующих.

Обыкновенно первые предприятия, всякая новость кажутся либо излишними, либо трудными; то самое было в Америке с г. Фульто-ном, когда он заводил Стимботы. Все ему пророчествовали неудачу и убыток: теперь убедил он так сильно в противном, что все хотят употребить деньги свои на сие заведение. За всеми издержками, каждый Стимбот по реке Гудсоновой приносит ежегодно не менее 40,000 рублей.

Конечно, равенство состояний в Соединённых Американских Областях и дух весьма деятельной торговли, суть причиною беспрестанного множества путешествующих и хотя бы заведение Стимбота в России не принесло тех обширных выгод заводчику, кои получает он в Америке, но не менее справедливо, что польза от него для России столько же существенна и значительна, как и для Соединённых Областей.

В. Н. Олин

К Лизиске

(Подражание Горацию)

Quis gracilis puer.

Какой красавец молодой,

Весь потонув в парах благоуханья,

Даёт тебе кипящие лобзанья

Платан в тени густой?

И для кого ты по плечам

Раскинула власы твои златые?

Увы! увы! что ласки неземные?..

Восплачет он к богам!

Прекрасна ты!.. но горе тем,

Которые тобой воспламенятся!

Цепей любви – лишь стоит заковаться –

Не разорвёшь ничем!

Страдал и я в твоих сетях:

Но некий бог расторг моё плененье;

И я тебя, другим в предохраненье,

Воспел в моих стихах.

Аркадская ночь

Вот зажглась луна златая!

Хлоя, свет моих очей,

Выдь из хижинки твоей!

Ночь прекрасна! Распевая,

Слух пленяет соловей.

По муравчатой долине

Перлы влажные блестят,

Моря в зеркальной равнине

Звёзды яркие горят.

Посмотри, как водопад,

Говорливый, ясный, пенный,

Лунным блеском позлащённый,

Со скалы в душистый луг

Льёт алмазы и жемчуг.

Посмотри, как, прелесть сада,

Спелы кисти винограда

На покате сих холмов

Светят в зелени листов.

Всё волшебно! В плен отрадный

Взор невольно уловлён;

Воздух светлый и прохладный

Ароматом напоён.

Выдь, пастушка дорогая!

Сядем на берег морской

Под кристальною скалой.

Голос с цитрою сливая,

Песню, милая, запой.

И не будешь без награды –

Белокурые наяды,

Девы резвые морей,

Нимфы жидких кристалей,

Волн лазоревых хариты,

Принесут от Амфитриты

Из пещер подводных гор

Пурпуровые кораллы,

Бисер, перлы и опалы,

Дорогой тебе убор.

Романс Лоры

Любовь в душе моей живёт;

Она мне жизнь и восхищенье!..

Но что же сердце не цветёт

В её отрадном упоенье?

Любовь, увы! сияет в нём,

Как луч приветливый денницы,

Во всём блистании своём

Закравшийся во мрак гробницы.

О милый друг души моей!

Когда день ясный нам проглянет?

Когда сверкать в руке твоей

Булат ужасный мне престанет?

Звезда пустынная моя!

Прелестный друг и вечно милый!

Люблю тебя!.. но вяну я,

Как цвет над хладною могилой.

Где лёгкий конь твой прах крутит?

Где ты теперь, пустынный житель?

Где ветр в кудрях твоих свистит?..

Спеши ко мне, мой повелитель!

Забыли очи сладость сна,

Изныло сердце в разлученье;

Предчувствий злых душа полна…

Спаси Манфреда, провиденье!

С. Е. Раич

Песнь соловья

Ароматным утром мая,

О подруге воздыхая,

О любимице своей,

Пел над розой соловей.

Дни крылаты! погодите,

Не спешите, не летите

Оперённою стрелой, –

Лейтесь медленной струёй.

Мило в дни златые мая,

Песни неги напевая,

Мне над розою сидеть,

На прелестную глядеть,

Сладко чувства нежить утром:

Росы блещут перламутром,

Светит пурпуром восток,

Ароматен ветерок.

Минет утро, день настанет –

Ярче солнце к нам проглянет,

И жемчуги светлых рос

Улетят с прелестных роз.

День умрёт, другой родится,

И прелестный май умчится,

И сияние красот,

И отрады унесёт.

Мне сгрустнётся, на досуге

Не спою моей подруге –

Розе нежной, молодой –

Песни радости живой.

Дни крылаты! погодите,

Не спешите, не летите

Оперённою стрелой, –

Лейтесь медленной струёй.

Не умолишь их мольбою:

Непреклонные стрелою

Оперённою летят,

И за ними рой отрад.

Юность резвая, живая!

Насладися утром мая!

Утро жизни отцветёт,

И на сердце грусть падёт.

В светлом пиршестве пируя,

Веселись, пока, кукуя,

Птица грусти средь лесов

Не сочтёт тебе годов.

«С незапамятных веков»

С незапамятных веков,

Под таинственным покровом,

За холмами облаков,

В небе светло-бирюзовом,

В недостижной вышине

Дремлет Лира в тишине.

Лишь порою Гений юный

Прилетая тайно к ней,

Ударяет в спящи струны,

Пробуждённые – они,

Вспоминая об Орфее

Сеют звуки в эмпирее.

Их наслушавшись, Зефир

Ловит по зыбям эфира

И приносит в дольний мир…

Смолкнет Лира, но у мира,

Но у избранных он жив –

Струн пленительный отзыв,

Чаще, чаще, добрый Гений,

К горней Лире прилетай,

Чаще струн её свевай

Нам отраду песнопений,

Как свевал её Орфей

У безжизненных теней.

Амела

Есть растенье на земле,

Но земля в роскошном лоне

Отреклась его питать,

И, бездомное, на клёне

Иль на дубе вековом,

Приютясь, цветёт и зреет

И пернатым сладкий плод

На ветвях своих лелеет.

Есть созданья на земле –

Чада высшего рожденья,

Часто им приюту нет

У детей роскошных тленья,

Всем просторно на земле,

Лучшим в мире – в мире тесно…

Чада божьи – не роптать, –

Дом ваш там – в дали небесной.

Весна

Слышишь – соловей беспечный

Под черёмухою млечной

Песнь поёт весне младой,

Видишь – роз душистых ветки,

Увиваясь вкруг беседки,

Дышат радостью живой.

Наслаждайся! Нам весна

Не на долгий срок дана.

Посмотри, как белы крины

Над коврами луговины

Величаются красой…

Что грядущему вверяться?

Может быть, нам любоваться

Уж последнею весной!

Наслаждайся! Нам весна

Не на долгий срок дана.

Дев прекрасные ланиты –

Розы с лилиями слиты,

Серьги перловы – роса…

Что надеждой долгой льститься?

Быстро-быстро юность мчится,

Скоро блекнет их краса.

Наслаждайся! Нам весна

Не на долгий срок дана.

В цветнике благоуханном

С анемоном и тюльпаном

Прелесть-роза сдружена.

Научись у них быть другом

С милыми делись досугом –

И – весна твоя – красна…

Сноски

1

Примечание первого публикатора этой статьи священника Н. В. Неводчикова.

Content

Забытые тексты, забытые имена. Выпуск 2. Литераторы – адресаты пушкинских эпиграмм

«…Сатирой безымянной лик зоила я пятнал…»

Шишков, Шихматов, Шаховской…

Мадригал Гашпару

А. Шишков Стихи для начертания на гробнице Суворова

С. Шихматов На Преображение Господне

А. Шаховской Сводные дети Басня

Александр Скарлатович Стурдза

Михаил Самсонович Рыбушкин

Екатерина Наумовна Пучкова

Михаил Трофимович Каченовский

Харон

Каченовский

Михаил Александрович Дмитриев

«“Нынче время переходное!”…»

Плющ и фиалка

Тайна эпиграммы

«Как пернатые рассвета…»

Талант и фортуна

Символ

Видение Калифа

Эпиграмма на П. А. Вяземского и А. С. Грибоедова

Фёдор Николаевич Глинка

Ночная беседа и мечты

Жатва

Неизвестность

Отрадное чувство

Летний северный вечер

Сравнение

Создателю

Псалом 62

Вера

Дмитрий Иванович Хвостов

Мужик и блоха

Рифмушкину

Заячьи уши

Осёл кумир

Летучая мышь

Андрей Николаевич Муравьёв

Таврида

Арфа

Пётр Иванович Шаликов

Романс

«“Ах! как она мила!”

К Юлии

Иван Ермолаевич Великопольский

Романс

«Не все мы в горе станем жить…»

Живописцу

Владимир Сергеевич Филимонов

Из поэмы «Дурацкий колпак»

«О время!»

«Зачем оставил я Кремля седого стены?»

Из поэмы «Москва»

«С моею странною душою…»

«Знавали ль вы Москву былую»

Из поэмы «Обед» «Однажды был такой обед»

Николай Иванович Надеждин

Награда поэта

Собрание насекомых

П. П. Свиньин Из статьи «Наблюдение русского в Америке»

В. Н. Олин К Лизиске (Подражание Горацию)

Аркадская ночь

Романс Лоры

С. Е. Раич

Песнь соловья

«С незапамятных веков»

Амела

Сноски