Павел Бессонов

Повести (сборник)

Берег и море

Геннадия разбудила тишина в квартире. Не было слышно трескотни пишущей машинки, за которой его тётя Валя сидела обычно с раннего утра, молчало радио. Значит, тётя ушла на рынок, в субботний поход за продуктами, а такса Мила спит на своём коврике у входной двери.

Отбросив одеяло, Геннадий быстро встал с постели и подошёл к окну. Градусник, прикреплённый снаружи к раме, показывал плюс два. Это на четвёртом этаже, а на земле лужи за ночь покрылись ледяной корочкой, и много опавших листьев каштана и ореха. Ещё зелёные, но как бы заржавленные по краям, они уже сдались под первыми ударами подступающей зимы.

Вытащив из-под кровати гантели, Геннадий, сделав два-три движения, иронически улыбнувшись, вновь положил их под кровать. Подошёл к узкому зеркалу в простенке между окнами. Зеркало отразило мускулистую фигуру, лицо, в котором преобладали прямые линии – тёмные прямые брови, почти сросшиеся на переносье, прямой разрез тонкогубого рта, прямой, ровно подрезанный снизу, нос.

Приблизив лицо к зеркалу, пальцами потрогал поочерёдно правый и левый висок. Да, первая седина уже пробилась. Скоро тридцатник, а там и до возраста Иисуса недалеко, а что сделано? Да по сути, ничего: ни семьи, ни любимой работы, ни своего жилья. Живёт у сестры отца, тёти Вали. Тётя Валя привлекательна, энергична. Несмотря на свои шестьдесят два, вегетарианской не признает, в рационе питания – сало, мясо, картошка… «От салата из одуванчиков сил мне не хватит для моих бегов». Под «бегами» она подразумевает свои чуть ли не ежедневные хождения по различным инстанциям.

Своих детей у тёти Вали не было, и всю любовь к погибшему мужу-капитану она перенесла на племянника Геннадия. И ещё, у неё непоколебимая любовь к людям моря. Эту любовь тётя Валя вкладывает в свою общественную, говоря казённым языком, деятельность. Валентина Николаевна – председатель комитета вдов погибших моряков торгового флота.

Хлопнула входная дверь, такса Мила радостно взвизгнула, щёлкнула дверца холодильника, послышался осторожный стук в дверь комнаты Геннадия и голос тёти Вали:

– Геннадий, – тётя Валя называет его всегда полным именем, без уменьшения до «Генчика», как зовёт его с детства мать, – подъем! На завтрак давно пора…

На кухне всё уже на столе – картошка, жаренная на сале в сочетании с салатом из помидоров. Любимая еда, не лезет в горло – не мудрено: вчера вечером совершенно спонтанно распил Геннадий пол-литра водки с Косым, которого во дворе зовут ещё по фамилии киноартиста, исполнителя роли придурков. В общем-то, Косой тоже придурок порядочный.

На газовой плите закипел чайник. Опустив в чашку с кипятком пакетик чая, Геннадий смотрел, как красно-коричневые струйки, причудливо извиваясь, растекаются в воде. Не накладывая сахара, выпил с жадностью почти половину кружки. Взяв со стола раскрытую книгу, прилёг на кровать. Пробежав глазами несколько строк и, не ощутив в себе желания читать дальше, захлопнул книгу – с утра, после вчерашнего, даже Конецкий, писатель, по-настоящему знающий морскую жизнь, его не волновал. Ещё чаю, что ли? Нет, надо встать, выйти на люди – солнце за окном напомнило, что день ранней осени подходит к середине. В своей комнате тётя Валя стучит на машинке.

Не заходя к ней, Геннадий вышел из квартиры, и дальше, через двор, на проспект Нахимова. Конечно, «адмирала Нахимова», но в приморском городе немногие об этом факте вспоминают.

Геннадий пошёл к центру города. Он шёл валкой походкой моряка и спортсмена, разглядывая встречных женщин, ловя их взгляды. Он знал, что нравится многим женщинам. От бабки по матери получил он порцию греческой крови, унаследовав смуглый цвет лица, твёрдые очертания носа и губ. Светло-карие, чуть выпуклые глаза Геннадия глядели с вызовом, взгляд скользил мимо взглядов встречных мужчин. Такой взгляд подчёркивал независимость характера, уверенность в себе парня, прошедшего огонь и воду. Рост у Геннадия был маловат, но его это не смущало. Короткая кожаная куртка байкера, белая рубашка с полурасстёгнутым воротом и обтягивающие бедра джинсы определяли внешний вид. Тёмные густые волосы красиво подстрижены у «своего» мастера! Туфли… Но это особый разговор. Джентльмен начинается с обуви, и туфли Геннадия были модными, начищенными до солнечного сияния. Одно слово – моряк загранплавания.

От подземного перехода на перекрёстке двух проспектов Геннадий свернул в сторону Центрального рынка. Вот оно, самое кипучее место в городе. В узких проходах между киосками, набитыми всякой всячиной, толкутся обалделые провинциалы и скользят ловкие завсегдатаи, парни и девки. Покупать что-то Геннадий не собирался, но невольно замечал, как здесь, в его окраинном городе, многое стало похожим на базары портовых городов, где ему приходилось бывать. Та же дешёвка, за какую ломят цены, те же подделки, те же знакомые лица в толпе.

Геннадий направился в рыбные ряды. Здесь густо пахло рыбой, морем. Рыбой завалены узкие прилавки – туши судака, толстолобика, сазана. В корытах мелочь – тюлька, хамса. Кое-где «краснюк» – осётр, бестер. И свежие рыбины, и балык. Это для покупателей с толстыми кошельками. Позади голосистых продавщиц, между рядами молча прохаживаются в неброской одежде, с бурыми от ветра и солнца лицами хозяева рыбы – браконьеры, пираты моря. Покуривают сигареты, из-под надбровий суженными глазами, привыкшими к бликам на волне, оглядывают протекающую мимо прилавков толпу. Здесь же, рядом, мостятся бабки, продающие на кучки, на десятки, мелкого бычка или карасиков-недомерок – суточный улов их мужей-пенсионеров.

Школьных друзей Геннадия жизнь разбросала. Кто работает на местных заводах, кто подался в ближнее зарубежье, где пока можно заработать намного приличнее, чем в родной державе. Многие обзавелись семьями, обросли детьми и сидят по выходным дома у телевизоров или во дворе, «забивая козла». Кого мог встретить Геннадий на рынке в такой день, так это Аркадия. Тот всегда в одном месте и месяц, и год тому назад. Захотелось повидать.

Крайний ряд рыбных прилавков занимают аквариумисты. Их стало заметно меньше, чем в школьные годы Геннадия, приходившего сюда с матерью. Остались профессионалы, вроде Аркадия.

Высокого роста, сутуловатый, узкоплечий, в сильных очках, Аркадий – Кюхля по-школьному – виден издалека. Он выглядит вполне солидно перед своим товаром, разместившимся в большом трёхсекционном аквариуме. Геннадий идёт, не спеша, вслед за покупателями и просто желающими полюбоваться на рыбок. Какое разнообразие цвета и формы у этих малых существ, снующих между зеленью водорослей! В воде аквариумов из опущенных в них виниловых трубок почками бегут жемчужные пузырьки воздуха от ручных компрессоров – резиновых груш и раздутых волейбольных камер. Покупатели рыбок всё те же, что и раньше – бабушки и мамаши с пацанами. Девчонок аквариумы и рыбки почему-то мало интересуют. Мальчишка лет пяти тянет за руку солидную женщину, видимо, бабушку, к аквариуму Аркадия. Пообещала, наверное, купить внуку рыбок, и тот от неё уже не отстанет. Она то и дело наклоняется к внуку, который ей что-то шепчет. Бабушка обречённо кивает головой. Геннадий приостановился, чтобы запечатлеть в памяти процесс торга. Аркадий, стоящий вроде бы непринуждённо за прилавком, зорко следит за покупателями. Заметив, что бабушка приблизила лицо к «экрану», малому плоскому аквариуму, своего рода визитной карточке товара, он сразу отреагировал:

– Вы что-нибудь выбрали, дама?

– Мне… вот эту красненькую…

– Эта рыба породы меченосец. Держать в аквариуме желательно в паре, самочку и самца. – Аркадий был сама предупредительность. – Мальчик, ты хочешь, чтобы у тебя в аквариуме появились маленькие рыбки?

– Хочу… – мальчик явно стесняется.

– Сейчас мы рыбок в баночку, а дома их в аквариум или в большую банку. И водорослей надо туда. Вот такие подойдут.

Аркадий быстро выловил большую пузатую самку. Юркий самец не сразу попал в сачок, а потом в баночку. Аркадий, не умолкая, говорил, объяснял, давал советы по уходу. Бабушка понимающе кивала головой, а малец был весь поглощён созерцанием рыбок в баночке, ставших его собственностью.

– Ну вот, вручил старушке путёвку в люди… – Пользуясь тем, что у его прилавка нет покупателей, Аркадий расслабился.

– Какой старушке? – не понял Геннадий.

– Это я о самочке-меченосихе. Она уже в престарелом возрасте и перестала нереститься. Долго не протянет.

– Всучил товар с гнильцой? – усмехнулся Геннадий.

– Но-но! У меня фирма солидная. Поживёт самочка с месяц, а то и больше. Это ведь такие покупатели, что загубят запросто любую рыбку.

Аркадий глянул на часы и начал собираться. Аквариум и все приспособления аккуратно уложил в большой чемодан, сделанный на заказ и с умом. Перекинув через плечо ремень чемодана и, критически оглядев Геннадия сквозь выпуклые по-жабьи стекла очков, спросил:

– Ну как, плаваешь? Говорят, ваше пароходство развалилось.

– Плавает дерьмо, Кюхля, а развалилось не всё. Ходим под другими флагами, а платят всё равно зелёными.

– А я, как ты знаешь, на сухом берегу, но зелень тоже перепадает.

– Ты по-прежнему в институте лаборантом, или как там? Может, уже доцент?

– Я завлаб, а это покруче доцента.

– Заливай! Знаю я, как оно круче, – прищурившись, Геннадий иронически оглядел унылую длинную фигуру Аркадия, ещё более ссутуленную под тяжестью чемодана. – Курсовики прошлогодние студентам продаёшь, не правда?

– Это коммерческая тайна, Пестик. Не буду разглашать, хоть ты и свой парень. Бывай!

Геннадий опять заметил, какая влажная и холодная ладонь у Аркадия. Пестик! Вспомнил Кюхля, как звали Геннадия за малый рост.

– Бывай, Кюхля!

– Слышал, что ты, Генка, успел и жениться и развестись. С «легиона» девку брал? Зря. Заходи к нам в институт, с такими красотками познакомлю… И при нехилых родичах к тому же.

Геннадия резануло «легион», но он смолчал, не стал возражать что-либо Аркадию, любителю подколоть. Мог бы и ему напомнить, на ком тот и из-за чего женился. Не стал напоминать, но настроение подпортилось. Поглядев на узкую сутулую спину уходящего Аркадия, Геннадий вышел из пустеющего рынка и не спеша пошёл к остановке.

Здесь народ толпится, жмётся к бордюру, ожидая троллейбус. Все с мешками, вёдрами, сумками. Дешёвый городской электротранспорт ходит с большими интервалами… А эта не толпится. В чёрном кожаном пальто до пят. Стоит в стороне, в положении контрапост. Левое выпяченное бедро туго обтянуто тонкой мягкой кожей одежды. Ждёт, но не общественный транспорт. Проститутка валютная или чья-то законная жена. Не всё ли равно, в розницу или оптом куплена. Ну, взял её бизнесмен за шмотки, за еду в ресторанах, за баксы.

А древнейшую профессию изгнать из обращения невозможно. Узаконить её надо, легализировать, налог подоходный взимать. И до нашей эры это было. Гетеры, гейши. А теперь, когда вместо так называемого социализма наступает время капитализма и расслаивается большое стадо, тем более эта профессия потребна. Торговля всем и вся позволена. А тело – товар.

Геннадий стоит в трёх шагах, во все глаза нагло пялясь на женщину в кожаном пальто. Заметила, конечно, но и ухом не повела. Знает себе цену. Как она выставила бедро! И почему это его волнует? Мясо и мясо. Англичане так и говорят: «Пис ов флеш». Филейная часть… «Жигуль» подтормозил и тут же дал газ. Некогда или «бабок» нет. Ничего… У него «бабки» будут. У этой густой боевой раскрас лица. А у Карины кожа лица нежная, свой румянец, чуть подправленный макияжем. На это тоже клюнул, когда в жены её брал. И секс она знала, только прикидывалась, делала вид, что моряк-муж её развращает. У, тварь! Бросить надо было сразу, как узнал. Не смог… И сейчас помнит всю. Гладкость кожи и её запах. Запахи скрытого от глаз. А эта всё стоит, только теперь другое её бедро выперлось округло… Может, подойти? Нет, не надо.

* * *

Сегодня идти на работу, знакомиться с местом и коллективом. Настроения никакого. Понедельник, туман, а надо идти. Будущая работа на крышах Виктора не радует: высота – не его стихия. Если бы не мать, каждый божий день его пилившая: «работать, работать, работать…» ещё бы с месяц, пока погода стояла такая хорошая, спал бы вволю или затемно уходил на рыбалку, на море.

Виктор жил в старой части города, там, где дома – одноэтажные, кирпичные или из камня, а то и просто мазанки – сбегают по кривым улочкам вниз или лезут вверх. Дворы тут застроены сарайчиками, клетушками какими-то. В глубине двора сортир на два отделения, посередине – водоколонка с непросыхающим ручейком воды, текущим прямо на улицу. Улицы здесь мощены камнем, все в выбоинах, тротуарчики узкие, перекрытые ветвями деревьев. Всё здесь не менялось десятилетиями и знакомо Виктору с детства. А вот центр города власти украшают, да ещё на окраинах, где были поля кукурузы и подсолнечника, уже стоят унылые блочные многоэтажки. Но главная примета времени – это воздвигаемые над морем обнесённые кирпичными двухметровыми заборами особняки-крепости новой знати.

От дома до места работы недалеко, три-четыре квартала. Адрес – на бумажке, какую, уходя, Виктор «вычислил» по дыму от разогреваемого битума. Впрочем, дымок был слабенький, печь еле чадила. На крыше виднелось подъёмное устройство, поворотная консоль с блоком. Бытовка, вагончик на газоновских колёсах, стояла, приткнувшись к трансформаторной будке. От трансформаторной будки к вагончику тянулся электрокабель. Никого ни во дворе, ни на крыше не видно, хотя на часах Виктора уже десять. Дверь вагончика прикрыта.

Виктор поднял воротник куртки и глубоко засунул руки в карманы. Туман, равномерно заполнявший надземное пространство, опустившись вниз, уплотнился и уже вполне осязаемыми каплями садился на всё вокруг. Виктор уже хотел развернуться и уйти со двора, когда дверь вагончика распахнулась настежь, звонко ударив ручкой о стенку, и на пороге возникла фигура парня в робе-брезентовке, заляпанной чёрными пятнами битума. Парень весело выругался в адрес кого-то внутри вагончика. Глянув мельком на Виктора, рывком натянул на голову подшлемник. Потом с насмешливым удивлением вновь глянул на Виктора:

– Это к нам, что ли, пополнение?

– К вам, – Виктор не удержался от улыбки. Парень ему как-то сразу понравился. Невысокого роста, ладный даже в мешковатой робе, весёлый.

– Заходи тогда, гостем будешь, бутылка есть – хозяином будешь…

Виктор торопливо полез по лестничке, оступился. Парень поддержал. Рука у парня небольшая, цепкая, с синим якорьком наколки.

– Держись, салага! – Парень сказал это необидно. Глянув на парня вблизи, Виктор заметил, что тот не так уж молод, скорее наоборот.

С порога на Виктора пахнуло табачным дымом, запахом спиртного и вонью лежалой одежды. Вокруг низкого стола на грубо сколоченных скамейках сидело трое мужчин в разномастной рабочей одежде. От стоящего в стороне «козла», самодельного электрообогревателя, несло жаром.

– Садись, – повелительно бросил мужчина, сидевший справа от входа и, продолжая, видимо, начатую тему, подытожил:

– В общем, братва, работы сегодня не будет. Можно распустить пояса. Дед наверняка не придёт. Так что, Жека, смотайся к бабке, она нам ещё одну бутыль должна.

– Не даст, – отозвался тот, кого звали Жека.

– Как так, не даст? Обещала же. Да мы тогда у ней в ванной плитку по-новой сдерём…

– Не даст, – убеждённо сказал Жека и даже помотал головой, на которой красовалась зимняя шапка. Лицо Жеки, широкоскулое, с узкими глазами, спрятанными под мощными надбровьями, осталось при этом невозмутимым. – Скажет, вы со своей верхотуры свалитесь, а я буду в ответе…

– Так мы же не полезем на крышу при такой мокве. Иди, уломай бабулю. Она на ласковое слово отзовётся…

Виктор сел на скамью напротив мужика, командовавшего Жекой. Здоровый дядя! Буркалы навыкат. А ручищи!..

– Куришь? – спросил молодой парень в ватнике на широких плечах, щелчком выбивая сигарету из пачки.

– Н-нет, – почему-то застеснялся Виктор, в душе проклиная свою дурацкую застенчивость. Парень уставился на Виктора маленькими круглыми глазками, приоткрыв губастый рот.

– Он зато, наверное, пьёт лихо.

Парень, встретивший его у дверей вагончика, плюхнулся на лавку и, наклонившись, вытащил из-под стола трёхлитровую бутыль, на донышке которой плескалось совсем немного мутной жижи. Он вылил эту жижу в захватанный пальцами стакан и подал Виктору. – Давай, друг.

«Не пью я!» – хотел сказать Виктор, но ему опять стало вроде бы стыдно, и он, промолчав, взял стакан.

– Ну, и чего задумался? Приобщайся к коллективу. Наш коллектив передовой, почти комсомольский. Один дед Рябовол картину портит, но его сегодня не будет. Николай Иванович за него, а он уже тебе команду дал.

– У нас работа вредная, – поучительно добавил здоровяк, – с химией связанная. И высотная. Нам спецжиры положены, а их не выдают. Вот вместо них принимаем абрикосовую. Сейчас Жека принесёт её от бабули, она это пойло классно готовит.

Дверь вагончика широко распахнулась, пропуская Жеку. Он торжественно, на вытянутых руках, внёс трёхлитровую бутыль, полную мутно-жёлтой жидкости – того классного пойла, какое готовит бабуля: абрикосовой бражки.

Рабочий день на участке продолжался. Геннадий присматривался к новенькому. Длинный, угловатый, постоянно щурящийся из-за явной близорукости. Что-то в нём было беззащитное, бесхитростное. Об остальных членах звена Геннадий уже составил мнение за не очень большой срок совместной работы. Ну, Рябовол, звеньевой. О нём разговор особый, но, в общем, человек уважаемый. Николай Иванович поработал чуть ли не на всех великих стройках. После пятисот граммов начинает вспоминать «Мамслюду» и «Усть-Илим». Жека – скрытный мужик. Работал грузчиком на продуктовой базе и крупно проворовался. До тюрьмы дело не дошло, но в торговлю ему обратный путь заказан. Пахом, от фамилии Пахомов, молодой и тупой, как сибирский валенок, парняга. Его в армию не взяли из-за дебилизма. С первой же рюмки еле ворочает языком, гыкает да мыкает… А новичок пока ему не совсем ясен, хоть прост с виду.

– Пойдём, покурим, – предложил Геннадий Виктору, когда ему надоело сидеть в прокуренном вагончике за выпивкой. – Если не куришь, подышишь воздушком.

Парень этот, Виктор, видимо не пил спиртного никогда, если пил, то не такими дозами. Его водило из стороны в сторону, но он старался держаться прямо.

– В армии служил? – Геннадий закурил сигарету.

– Дембельнулся. Месяц тому.

– В каких войсках?

– В батальоне обслуживания аэродрома, стрелком, – подбирая слова, парень осоловело глядел на Геннадия светло-серыми глазами. – Самолёты охранял, склады. В общем – через день на ремень…

– Ясно, – выпустив струйку дыма, Геннадий помолчал. Парень тоже молчал. Стоял, держась за хилый стволик деревца, выросшего возле трансформаторной будки.

– А как к нам попал?

– Мать… в конторе работает. Уборщицей… а раньше художницей.

– Вон оно что! К нам спецы идут, летуны, вроде меня, – Геннадий улыбнулся. – Я тоже сюда залетел ненадолго, птица морская…

– Морская? – парень оживился.

– Да, морская. До весны – и опять в плавание. Вот так…

– Повидал страны, да? Интересно…

– Повидал, повидал… – Геннадий поскучнел, притушил сигарету. – Ладно, как-нибудь об этом в другой раз. Пойдём в компанию, а то обидятся и всю бражку вылакают.

Парню, видно, не очень хотелось идти опять на пьянку. Стоял, покачиваясь. Тряхнув головой, полез по лестничке в бытовку. Туман перешёл в мелкий моросящий дождь, и это окончательно решило дело. Бражку допили, выпили и две бутыли «Альминской долины», плодово-ягодного вина или «червивки» по-народному, и поодиночке стали расходиться. Геннадий, поддерживая Виктора под руку, – того бросало из стороны в сторону, – повёл к остановке троллейбуса. Жека, надвинув на глаза фуражку вместо снятой рабочей шапки, бочком-бочком побрёл куда-то в глубину двора, заранее присмотрев место, где можно перекантоваться до утра. Пахом поплёлся к трамвайной остановке, ему ехать в заводской район. Вагончик остался закрывать Николай Иванович, выпивший больше всех и по виду совершенно трезвый.

* * *

Василий Артемьевич Рябовол встал как обычно – около пяти утра, – глянул на будильник, какой никогда не заводил на бой, зашёл в соседнюю комнату – на женскую половину, как говорил в шутку. Жена, дочь и внучка спали. Поправив одеяло на раскинувшейся во сне Анечке, вышел во двор.

Сырой туман был плотен, хоть бери на ощупь. Солнце чуть подсвечивало восточный край неба. Из будки вылез Лохмач, старый пёс грязно-белого окраса с чёрными пятнами. Лентяй и хитрован, он никогда не лаял, и только в полнолуния иногда жалобно подвывал. К хозяину он подполз на брюхе, повизгивая от подобострастия.

– Здоров будь! – потрепал его по холке Василий Артемьевич, в то время как Лохмач норовил лизнуть ему руку. Совершив обряд встречи хозяина, Лохмач деловито обследовал закоулки двора, кое-где оставляя метки, и лёг возле будки.

Под навесом слышался мягкий топот и похрустывание: кролики давно проснулись – а может, и не спали вовсе.

– Обжоры! – похвалил их Василий Артемьевич.

«Сегодня опять работы не будет», – огорчённо подумал он, взглянув на небо, и решил прямо из дома, не заходя на участок, поехать в контору. За него на участке Николай, он дело знает и зря на мокрую крышу не полезет. Но вот заработок упадёт, опять кое-кто подаст на расчёт. Новые и новые люди, а работа непростая, опасная. Теперь вот пришёл парень художницы, Виктор…

– Деда, деда, а что это так? – Анечка в ночной рубашке и материных туфлях уже выбежала во двор и обводит вокруг себя руками, не зная как назвать первый раз в жизни увиденное.

– Туман это.

– А что – туман?

– Ну, как пар из чайника.

– Пар? А где чайник?

– Иди в хату, Анечка, простудишься…

– Я не простужусь! Я большая!

Вот так же говорила и Саша, когда по утрам в одной рубашонке выбегала во двор, а Михайловна, тогда ещё живая и бодрая тёща Василия, раньше всех встававшая в этом старом, задолго до войны слепленном из кирпича и глины доме на краю теперь засыпанной и застроенной балки, поднимала её на руки и уносила в тепло. Тогда яблоня в углу двора была тонюсеньким дичком, а Лена, его Лена, была молодой и гибкой. Баба Лена…

Держа Анечку на руках, Василий Артемьевич вошёл в комнату, осторожно спустил девочку на пол и, подтолкнув под мягкое место ладонью, послал:

– Иди к бабе Лене…

Да, раз такая погода, надо идти в контору к прорабу, к плановикам, в бухгалтерию. В конторе этой работает он давно, и давно уже на крышах. Привык к такой работе, вроде бы и полюбил. Хотя за что её любить? В пыли, в грязи, на ветру. Может, потому, что здесь, на крышах, на высоте, легче дышится, есть ощущение простора? Это его последний год работы, потом пенсия. Но на одну пенсию не проживёшь, придётся где-то прирабатывать. Жена болеет, у дочки зарплата мизерная, зятёк беспутный смылся, ни слуху от него, ни духу.

– Вася, иди поешь, – и слова и голос привычны. Жена, его Лена.

– Иду, иду… – ворчливо отзывается он, прикрывая напускной грубоватостью чувство нежности к Лене, не проходящее с тех пор, когда он, после долгих скитаний и многих женщин, встретил её и прилепился, присох.

Лена как лет пять уже заболела, перестала работать, а потом внучку стала доглядывать. Перешла спать тогда в комнату дочери, отделилась от Василия. Объяснила как всегда мягко: «Вася, так я тебе мешать не буду, ворочаюсь я, встаю часто. Буду лучше там, с девочками». Иногда с вечера оставалась с ним ненадолго, лежала рядом, как в молодости, и он, засыпая, не слышал, как уходила.

Виктору первый рабочий понедельник запомнился, как дурной сон. Сладковатая, дурящая голову бражка, потом «червивка» или как её называют, «Долина смерти»… Бессвязные разговоры. Вспомнил, как рвался из вагончика по малой нужде, а Геннадий удержал, подвёл к углу вагончика, где было отверстие в полу:

– Давай, лей сюда…

И до дома Геннадий довёз… Это помнилось, а что дальше – нет.

* * *

Во вторник, к своему удивлению, Виктор проснулся рано и, что называется, чувствовал себя «как огурчик». Конечно, вчера он заснул очень рано, выспался. Обычно-то он перед сном что-нибудь читал или в комнате матери смотрел телевизор, а тут свалился засветло…

Мать сказала «доброе утро» и больше ни слова. Понятно, виноват. Влился в коллектив до выпадения памяти…

Окна в доме выходят на запад, да ещё затенены деревьями, в комнате полутьма. Прихватив со стола пакет с едой, приготовленный матерью, вышел во двор, глубоко вдохнул свежий прохладный воздух, кроме запаха увядающей листвы привычно пахнущий пряностями близкой конфетной фабрики. Глянул на часы. Ого! Надо спешить… Широким шагом, обгоняя так же спешащих на работу, понёсся к трамвайной остановке. В закрывающиеся двери втиснулся последним, подперев снизу девушку в светлом плащике с короткой растрёпанной причёской. Двери трамвая поползли поперёк спины и трамвай тронулся. Стоя на нижней ступеньке, Виктор по-прежнему удерживал на себе девушку, не достающую рукой до поручня.

На ближайшей остановке из вагона вывалилось несколько человек, но девушка осталась и передвинулась вглубь вагона, уцепившись за боковой поручень. Теперь она стояла лицом к Виктору, и он мог её разглядеть. Светлая кожа лица с лёгким румянцем, голубоватые глаза с чётким ободком, чёлочка надо лбом чуть кудрявится. Нос прямой, с чуть вздёрнутым кончиком. Девушка дышит приоткрытым ртом, ещё не отошла от бега к остановке, наверное. Виктор, обычно державшийся в вагоне транспорта, набитого до отказа, «инертным телом», теперь, оберегая девушку, напрягался, изо всех сил упираясь в поручень. Одновременно и мозги напрягал: что-то сказать подходящее по случаю, чтобы обратить внимание девушки. Трамвай, качавшийся на ходу, как пьяный, резко затормозил, и девушка, навалившись на Виктора, чуть слышно сказала: «Извините!» Но и этот благоприятный для знакомства момент Виктор упустил, а девушка уже выходила из вагона. В последнее мгновение она улыбнулась, на щеках возникли ямочки, и толпа вынесла её куда-то. Виктор из-за своего роста – голова выше окна в вагоне – и близорукости, сразу потерял её из вида. Только негромкое «До свидания!» донеслось до него. Как он потом бежал дворами к работе, Виктор не смог бы вспомнить даже на допросе, но зато запомнилась она, эта девушка со светлым лицом, улыбкой с ямочками на щеках и ничего не значащей фразой: «До свидания!..»

– Вот он, Василий Артёмьевич, явился – не запылился… – Рядом с Геннадием стоял худощавый, среднего роста старик в простецкой синтетической куртке на пуговицах, давно, впрочем, знакомый Виктору, Василий Артемьевич Рябовол, звеньевой, главный начальник в этой команде.

– На работу надо приходить вовремя, – ворчливо, но не резко изрёк звеньевой. Он, конечно, узнал Виктора, но вида не подал.

– Василь Артёмыч, вы не сердитесь на парня, исправится. Если что, на поруки возьмём… – дурачился явно Геннадий.

Да, Геннадий умеет разрядить обстановку, и вот уже Рябовол криво улыбается своей изуродованной щекой.

– Витек, идём со мной, – Геннадий кладёт руку на плечо Виктора. – Я тебе курточку подобрал, а пиджачок сними. Штаны дома найдутся поплоше? Поищи, пригодятся…

В вагончике Николай Иванович и Жека, уже переодетые в рабочее, без злобы, нехотя, переругиваются между собой, на Виктора не обращают внимание. Даже на его «здравствуйте» Жека вообще не отвечает, а Николай Иванович бурчит что-то среднее между «привет» и «пошёл ты…» и продолжает рыться в сумке с инструментом.

– Это они после вчерашнего ещё не отошли. На крыше, на ветерке, будут в порядке. Вот, бери обнову…

Ну и куртка! Колом стоит от налипших лепёшек битума. И шапка-чулок, завязанный узлом на макушке.

– Теперь ты хорош! – отстранившись, Геннадий словно любуется на Виктора в куртке, рукава которой явно коротки для рук. – Брюки потом сменишь, и ботинки найди себе типа «ГД», чтобы на ногу не заплеснуло горячим. Понял?

Ещё бы не понять. На крыше ветерок куда заметнее, чем во дворе, так и продувает, зато и вид замечательный, к югу серо-синим массивом море. Оно в дымке, с едва различимой линией горизонта. Направо – коробки многоэтажек, слева и сзади – зелень садов старого города, дымящие трубы заводов. И крыши, крыши… Виктора с детства тянуло посмотреть с крыши на город, но всегда пугала высота. Боится высоты и до сих пор, но матери ничего не сказал, когда его на работу устраивала. А сейчас перед ним море крыш. Вспомнились стихи из какого-то старого журнала, случайно попавшего на глаза:

… Геометрия крыш – бесконечные гребни и скаты,

А подальше взглянуть – словно ход океанских валов,

Допотопные спины глухих бастионов тридцатых,

Триумфальная готика пятидесятых годов…

Всё правильно, разве что про плоские или чуть покатые крыши хрущёвок ничего не сказано.

– Хорошо! – вырывается у Виктора. Этот вид города сверху, солнечное начало дня и девушка с её светлой улыбкой, и ощущение самого себя в этом прекрасном мире – то счастье, каким ему сразу хочется поделиться с Геннадием.

Геннадий тоже смотрит на крыши, на море, на восклицание Виктора не реагирует. Глаза Геннадия чуть прищурены, словно он хочет рассмотреть там только ему известное.

– А я сегодня такую девушку в трамвае встретил! – восторженно, с нажимом на «такую», говорит Виктор. – Такую? Ну? – Геннадий не оборачивается к Виктору, только желваки на скулах у него появились и пропали. «С чего бы это?» – недоумевает Виктор.

– Ладно, Витек, начнём работать. О девушках потом, если охота будет, поговорим, – и, обернувшись, Геннадий смотрит куда-то мимо Виктора.

– Да если бы ты её увидел… – начинает Виктор, но уже Рябовол машет рукой, надо идти. И день словно сразу тускнеет, ветер становится пронзительней. Началось – таскать ведра с горячим битумом от подъёмника, переливать в бачок – битум брызжет на ботинки, на брюки, в перерыве убирать нападавшие листья, разгонять воду, собравшуюся в углублениях, подавать рулоны рубероида и опять таскать ведра с жидким горячим расплавом. Рябовол, прихрамывая, снуёт по крыше, всё видит, ко всему подключается, Николай Иванович без видимого усилия снимает с крюка подъёмника полные ведра, внизу Жека и Пахом, подменяя друг друга, наливают вёдра, бегом подносят к подъёмнику. Тяжеловато, конечно, но темп работы увлекает Виктора, он уже не обращает внимания на заляпанные туфли и брюки в брызгах битума. Ясно, что ни на прогулку, ни на танцы в такой одежде не пойдёшь. Впрочем, Виктор так и не научился танцевать как следует. Так, потоптаться, конечно, может. А если эта девушка любит танцы? Правда, он пока не знает даже, как её зовут. Да и вообще ничего о ней не знает…

* * *

Василию Рябоволу было лет шесть, когда на пустыре, в заросшей травой яме, может быть ещё воронке от бомбы, нашли мину. Заржавленная снаружи, с погнутыми хвостовыми крылышками, она казалась совсем мирной, но когда Колька Штыменко на правах старшего – ему тогда было лет десять – начал стучать по ней, мина рванула. Кольке оторвало руку и пробило грудь, и он умер на месте, а Василию осколок раздробил голень правой ноги. Другой осколок, поменьше, располосовал щеку. От смерти спас Василия камень, за каким Колька возился с этой страшной игрушкой. Кость ноги срослась, сделав ногу короче и вывернутой внутрь, а шрам на щеке стянул кожу и приподнял угол рта, словно Васька Рябовол чему-то ухмылялся. В общем, отделался Васька легко, а многих ребят в те годы поубивало разбросанными где попало боеприпасами всех видов. А теперь Василию Рябоволу вот-вот шестьдесят, из них сорок с лишком на работе. И как бы ни была трудна работа, самым тяжким было для Василия, когда не мог он работать из-за болезни. Не часто, но простужался, грипповал, а голова побаливала постоянно, от контузии взрывом в детстве. Иногда боль как фон, и к тому Василий привык, а иногда – хоть плачь. Тогда – пару-другую глотков домашнего вина. Легчает. А может, только кажется. Нет, наверное, легчает, сосуды, говорят, расширяются. Потому бутылочку с собой на работу берёт. Знает об этом бригада, конечно, а что делать…

– Геннадий, я в контору. Николаю передай, и сам посматривай.

– Василь Артёмыч, всё будет в ажуре. Иди, делай свои дела руководящие…

Смеётся в глаза, стервец, а что ему скажешь? Этот Геннадий – птица перелётная, да ещё и морская, как он сам себя называет. Из моряков. Чем-то проштрафился, пережидает время. С семьёй у него что-то не заладилось. На работу часто приходит прямо с гулек. По бабам шастает, факт. Он, Василий, и сам по молодости этому занятию немало сил и времени отдал. Да-а… А как женился на Лене, как отрезал. Ша! Хотя один случай был. Был, как говорится, грех. На своей работе, на стройке, Лена подорвалась, Василий тогда ещё не старый был, жалел её и маялся.

– Сходи, Вася, к друзьям, проветрись. Не сиди тут, как в воду опущенный. Пивка попей. Сашку с собой не бери, – Лена улыбалась, глядя на отчего-то смутившегося Василия. В одну из суббот он так и сделал. Прошёлся по центру, остановился у новой пивной, разглядывая яркую рекламу и этикетки на бутылках. Оглянувшись, увидел Людку, ту самую Людку, с какой в давние времена познакомился на танцплощадке в парке. Тогда крутая «шестимесячная» завивка светлых от перекиси волос, серые глаза навыкат и презрительная улыбка полных ярких губ сразили Василия, что называется, наповал. В зажигательном танце «Рио-Рита» высокая грудь Людки ритмично толкала Василия, и это решило дело. Людку не смутила рваная щека Василия, и она не отказалась от стакана «Волжского» в рюмочной. Людка жила у тётки в коммуналке, Василий – в общаге, но была благодатная южная осень; на склонах, спускающихся к морю, по балкам, заросшим кустарником, имелось много уютных уголков. У них был свой, куда его Людка привела в первый же вечер. Ложбинка, с трёх сторон окружённая плотным кустарником. Что ещё надо!

Встречался Василий с Людкой по выходным, в рабочие дни Людка предложила не встречаться, потому что, как пояснила, допоздна работала в какой-то столовой посудницей. Да и Василий, намахавшись на стройке, предпочитал рано завалиться спать. «А не жениться ли мне на ней?» – думал иногда Василий после очередной «кустотерапии». Людку он находил красивой, но ещё больше был в восторге от того, как она стонала и дрожала в его объятиях. «Были у неё, конечно, парни до меня, это факт, ну и что? И я не святой…»

– Смотри, Васька, как бы тебя лупоглазая Людка не «наградила».

Семён, крупный спокойный парень, с каким Василий делил комнату в общежитии, сказал это, когда прошло недели две с тех пор, как Василий познакомился с Людкой.

– Чего это? – возмутился Василий.

– А того. У неё таких, как ты, хватает.

«Врёшь!» – хотел крикнуть Василий, но Семён смотрел на него спокойно, не злорадствуя.

– Ты, Вася, приди к концу танцев в среду, например. Сам увидишь.

И в среду Василий увидел: Людку, по-хозяйски облапив, уводил с площадки «сундук», старшина-сверхсрочник. И шли они туда, в тот куток… Захотелось застать их врасплох, дать по роже коренастому ухажёру, а Людку…

Людку он потом изредка встречал в городе, а на танцы ходить перестал. Людка при встрече смотрела на него, нагло улыбаясь, презрительно кривя губы. Он кивал ей с безразличным видом. Были потом у Василия другие женщины. Одних помнил, о других забывал после какой-нибудь пьянки и объятий в чужой постели, в чужой хате. Какая-то «наградила» его, и Василий лечился по рецептам друзей, к врачам не ходил, боясь огласки – на работе был в передовиках, портрет висел на Доске почёта, комсомолец. От того, наверное, не было детей у тех женщин, с которыми жил Василий по полгода и более. Надоедало – забирал нехитрые пожитки, уходил. Так было, пока не встретил Лену.

Василий встречал Лену на работе. В спецовке, повязанная тусклой косынкой, она не бросалась в глаза внешне. Она не «стреляла» глазами, не хохотала заливисто, напоказ, как делали многие молодые бабёнки на стройке. Василий даже цвет её глаз не замечал. Но как-то в воскресенье, когда в безделье шлялся от одной пивной «точки» до другой, он встретил Лену. В лёгком платьице, с короной золотистых волос, в аккуратных туфельках она шла ему навстречу, ведя за руку маленькую девочку, такую же золотоволосую. Василий остановился против них на тротуаре, и Лена остановилась тоже. Видно, у него был такой дурацкий вид, что Лена улыбнулась, глядя на него голубыми глазами. Не зная, с чего начать разговор, Василий присел перед девочкой с такими же голубыми, как у Лены, глазами и спросил, как её зовут.

– Саша. – Девочка безбоязненно смотрела на него, и вдруг протянув руку, дотронулась до шрама на щеке:

– У дяди вава?

Василию словно обожгло сердце. Поднял он тогда Сашу на руки, прижал к груди, как родную. И стала она на самом деле родной. И Лена тоже…

Людка стояла одна против пивной. Василий замер от неожиданности, и Людка подошла к нему сама.

– Не узнаешь, что ли, дружок? – Улыбка у Людки была прежней, презрительной и взгляд свысока. – А я, вишь, признала.

– Ну, узнал, узнал…

– Узнал, так поздоровайся, – со смешком в голосе тянула Людка.

– Ну, здравствуй.

Людка критически оглядела Василия, скривила подушечки губ в улыбку:

– Сиветь ты начал, а не лысеешь. Корень, видать, крепкий.

– Крепкий корень… пока, – Василий поддался игре, какую затеяла женщина, когда-то ему близкая. – Ты тоже как молодая, по моде…

На Людке была чуть прикрывавшая колени юбка, ажурные в разводах колготки, розовая кофточка с буфами на плечах.

– Молодая, холостая… Чего мне!

Двумя руками Людка поправила причёску, отчего грудь её горделиво поднялась. Грудь всё та же, а фигура заметно погрузнела. И руки – никуда не денешься! – говорили о возрасте. А лицо, полное, лоснящееся от крема, размалёванное макияжем, могло бы сойти за молодое, если бы не складочки у глаз и намечавшийся второй подбородок.

– Ну, а ты как, Вася? Опять по пивным ходишь. Женился ведь, вроде…

– Женился, а на сегодня холостой. – Встреча неожиданно взволновала Василия. – Могу и проводить, если недалеко.

– Ко мне далековато, так ведь трамваи ходят…

* * *

Однокомнатная квартира Людки аккуратно прибрана. Ковёр на стене, палас на полу, шкаф со стекляшками, этажерка с проигрывателем. Кровать отделена шторой, рядом с креслом, в котором утонул Василий, низкий журнальный столик.

– Сейчас я тебя чаем напою.

Людка вышла на кухню и вскоре появилась оттуда уже переодетая в цветастый махровый халат, с бутылкой. Василий попытался разобраться с иностранными надписями на этикетке, но Людка со смешком объяснила сама:

– Коньяк три свёколки. Нашенский.

Она протиснулась между столиком и этажеркой, обдав Василия запахом крепких духов и пота, включила проигрыватель.

– Ретро. Помнишь танцплощадку?

Поставив низкий пуфик, села против Василия. Круглые коленки Людки выставились из распахнувшегося халата как орудийные стволы.

– Ну, Василь, давай за встречу. Наливай, ты же мужчина! Или уже нет?

Василий смолчал, звякнув о край Людкиной рюмки, выпил. Людка тоже лихо опрокинула.

– Ох, как в голову вдарило! Пойдём, потанцуем, что ли…

Она сразу же положила руки на плечи Василия и прижалась к нему грудью.

Потоптались под музыку на пятачке между кроватью, столиком и креслом.

– Давай ещё по одной? – отпустив Василия, налила по полной.

Василий плюхнулся в кресло, слушал поток Людкиных воспоминаний о двух её мужьях, о её работе на молокозаводе. Наконец сумел вставить фразу:

– А у тебя хата ничего, неплохая.

– Ты думаешь, как эта хата мне досталась? Директору я приглянулась, вот и хата.

– У вас там все так получают? – Василий усмехнулся.

– А ты думал, как? – прищурилась Людка. – Да не пусти я его в постель, и посейчас у тётки, царство ей небесное, пятый угол занимала бы. А директор уже коньки отбросил. Баб сильно любил. И водочку… Ну, ладно об этом, пойдём ещё потанцуем.

Она потянула Василия из кресла, прижала к себе. «Вот дьявол-баба, – хмелел Василии, – знает, что делает».

Он круто развернул Людку и сел с ней на кровать.

– Ловко у тебя, Вася, получается. Но в постели одетым нехорошо, правда?

– Раздеться, что ли? – Василий не отпускал Людку.

– Отпусти. Раздевайся. Я сейчас. – Она поднялась и вышла в ванную.

«Где наше не пропадало!» Ни о чём больше не вспоминая, Василий непослушными руками стал расстёгивать пуговицы на рубахе.

– Отвернись! – услышал за спиной Людкин голос. Краем глаза заметил, как раздетая догола Людка юркнула под одеяло…

… К Людке Василий больше не приезжал. От той встречи осталось у него чувство вины перед Леной. Она же тогда то ли не обратила внимания, что Василий за полночь приплёлся домой пьяный, то ли сделала вид, что не заметила, но ни разу ему о том случае не напомнила. А он вычеркнул Людку из воспоминаний.

По дороге домой Геннадий вспомнил прошедший день. День обычный, ничем вроде не примечательный. Только Василий Артемьевич часто уходил, прикладываться к бутылочке, да молодой, Виктор, как под кайфом, таскал вёдра бегом с улыбкой до ушей. Потом сообщил новость: встречался со своей красавицей, зовут её Вера, учится в техникуме, живёт в общежитии. И что собирается пригласить её в кино. Дурной пацан… Погодка отличная, словно вновь вернулось лето. В куртке жарковато, но к вечеру похолодает, будет в самый раз, и Геннадий одет по-осеннему.

Зайдя в телефонную будку, он достал блокнотик, порядком истрёпанный и замызганный, спутник его морских и сухопутных приключений. Кое-что из записей в нем устарело, надо вычеркнуть и позабыть. Парни-фарцовщики, девки… Вместе с именами всплывают лица с какой-нибудь пьянкой, похабщиной. Вот, например, Валентина, хотя как звать её по-настоящему, неизвестно. Диспетчер какой-то мастерской, кажется, по холодильникам. Познакомился, попав с компанией на сабантуй по какому-то поводу. Запомнилась какая-то ненашенская, тонкая миниатюрная фигура у взрослой женщины, личико небольшое, угловатое, под копною светлых волос, если крашеных, то классно. Шея длинная, змеиная. Лет тридцать или тридцать пять. Когда уходил, вышла проводить в коридор. Приобнял – поддалась. Неощутимая, лёгкая. Говорит замедленно, врастяжку. Номер телефона домашнего назвала – запомнил, выйдя, записал в блокнотик. Вот он, номер телефона и номер квартиры. Сорок восемь. Дом помнит – на углу площади, старой постройки. На нем ещё эмблема налеплена, переплетение серпов, молотов и снопов пшеницы – дань архитектурной моде того времени.

После четвёртого или пятого сигнала зуммера тот растянутый, словно ленивый, голос:

– О, Гена! Хорошо, что позвонил, маюсь в одиночестве…

– Может, зайти? Я рядом, – Геннадий глянул на часы, было ещё время до закрытия ближайшего гастронома. – У меня с собой пустячок на двести пятьдесят граммов, годится?

– Гена, ты друг настоящий. Заходи. Алёнка у бабки ночует. Скука…

В винном отделе три мужика и одна женщина. Увидев Геннадия, женщина несмело улыбнулась, небольшие глазки почти спрятались в жирных веках. Дворняжка. Вспомнил: из расчётного отдела конторы. А зубки белые и ровные.

– Здрасьте, – и она, кажется, покраснела. – Вы тоже сюда? Что посоветуете недорогое, денег лишних нет, а получше чтобы…

– Вон, фирма «Артемида». Пока марку держит. – Геннадий в упор рассматривал женщину. Плотненькая, чистая, домашняя. Кажется, замужем, при нём жаловалась в конторе, что муж пьёт, а сама, значит, выпивку ему покупает…

– Подруга ко мне зашла, вот и решили малость погулять…

Геннадий приобрёл четвертинку той же фирмы и вышел вслед за женщиной. Вспомнил, что зовут её Раиса Ивановна.

– Значит, с подругой?

– Ну да. Такая же холостая, как я теперь. Я своего Валерия выгнала, а она ещё раньше со своим разошлась.

– А что так? – между прочим, без интереса, спросил Геннадий.

– Мой-то пил. Напьётся, придёт пьяный, упадёт как колода. Что есть мужик, что нет. А у Лидки так пьяный гонял её по хате, ревность проявлял. А вы как, тоже разведённый?

– Да вроде того…

Говорить на эту тему Геннадий не собирался.

– Небось, на свиданку идёшь? – уже «на ты» спросила женщина.

– К дружку, – почему-то соврал Геннадий. – Деловой разговор без бутылки не бывает.

– А то заходи к нам, закуски на троих хватит.

– В другой раз, не сегодня…

Кивнув на прощанье женщине, Геннадий не спеша пошёл, помахивая завёрнутой в пакет четвертинкой. Чего торопиться-то? Подождёт. Эта худая, с длинной шеей и потасканным личиком девочки женщина наверняка рассматривает себя в зеркало, поправляет косметику, роется в холодильнике, подыскивая подходящую закуску, да и ещё чёрт знает что делает, потому что заранее планирует, как пройдёт встреча. Да и Геннадий тоже знает всё, что будет, потому что такие встречи до тошноты похожи одна на другую. И водку он взял только для того, чтобы самому – и женщине, к которой идёт, отодвинуть все прошлые встречи в темень сознания, а оставить одно бессознательное, живущее в человеке с пещерных времён желание.

* * *

«Вообще-то с этим лопоухим интересно!» Почти не слушая Виктора, Вера улыбается. Она знает, что, когда улыбается, у неё на щеках появляются ямочки, и зубы у неё, как у женщин в рекламе пасты, белые и ровные. «Начитанный он, этот лопоухий длинный парень. Но уж очень несмелый…» Она снизу вверх заглядывает Виктору в глаза и видит, как он краснеет от волнения. В маленьком скверике на площадке, вокруг которой делает кольцо троллейбус, она сидит с ним уже минут тридцать. Вчера она случайно встретилась с ним на улице, а тогда в трамвае она ехала от подруги, у которой заночевала, задержавшись допоздна. Два случая подряд, может это судьба? А лопоухий говорит и говорит, словно боится, что она скажет: «Ну, мне пора…» Вовремя он подвернулся ей, этот Виктор, как раз, когда дала одна отставку Жорику. Наглый до предела этот Жорик, так и норовит принародно руку запустить в лифчик. Вообще-то смазливый пацан, ну а толку? Живёт на Слободке в хате-развалюхе с матерью и отчимом-алкашом. Трепаться может только о выпивке и сексе. Нет, этот интереснее…

– Ты в кино ходила? – доходит до Веры вопрос Виктора.

– В кино? У нас в общежитии телек цветной, хоть сутки целые смотри кино.

– Да нет, я про новое кино, комик французский в главной роли, пойдём завтра? Я уже посмотрел. Обхохотался! Прикол за приколом…

– Завтра? Завтра можно. На какой сеанс?

– Давай на девятнадцать, раньше не могу, мать просила кое-что по дому сделать.

– Девятнадцать? – Вера морщит лобик, изображая раздумье. – А не поздно? Ведь темно будет.

– Так я провожу. Да и вообще, я тут свой…

– Ну ладно. Только мне пора идти…

– Вер, ну посидим ещё…

– Завтра в кино насидимся. Всё. Не провожай. Я ещё к подружке зайду, а тебе надо к маме… – Вера насмешливо смотрит на Виктора и тот опять густо краснеет. – Я шучу, извини…

Перекинув ремешок сумки на плечо, Вера быстро уходит, но всё же, обернувшись, взмахивает рукой:

– Пока!

* * *

Виктор остаётся сидеть на скамейке, улыбаясь своим мыслям, а Вера, перейдя на медленный шаг, идёт по центру города, следя за своей походкой и разглядывая наряды встречных женщин. Вот это платье ей бы подошло, а не той доске нестроганой. Богатенькая!.. А эта, мини-мини одела, а ножки-то кривенькие. Дурочка… Маленькие серёжки в ушах взрослой женщины сверкнули камешком. Это золото, не бижутерия с рынка. И у неё такое будет, только не надо торопиться.

Зайдя в свою комнату в общежитии, Вера бросает сумку и плащ на койку:

– Завтра иду в кино…

– С кем, с лопоухим, что ли? Или ещё кого присмотрела? – Галина, как всегда, что-то вяжет. Это её хобби и заработок. На столе перед ней журналы мод по вязанию, красотки в свитерах, платьях и кофтах всех цветов и рисунков.

– С лопоухим. Да он ничего парень. Вчера дружка его видела. Модный. Невысокий только. Ты же знаешь, что моя страсть – высокие парни.

– Ну уж! А тот, что с тобой в парке был? Вроде не очень высокий.

– Бритоголовый, что ли? Отшила я его. Блатота мелкая, а под крутого выставляется. Нет, это всё не то. И лопоухий тоже, но время с ним провести можно. С ним не опасно, боится дотронуться, хоть сама его за трусы бери…

Вера хохочет, вертится перед зеркалом. Довольна собой. Галина смотрит на неё долгим взглядом. Это всё она проходила и прошла, не приобретя ничего стоящего.

– Доиграешься…

– Та-а… Ничего не будет. – Вера поправляет завитой локон надо лбом. – И вообще, сидеть, ждать принца на белом «мерсе»? Это в кино бывает, а пока брать надо, что под рукой… – и она опять смеётся.

* * *

Непонятный пацан этот Виктор. Вот он, Геннадий, после службы на флоте совсем другим был. Ну, хотя бы по отношению к девушкам, мартышкам бесхвостым. Неужели Виктор не в курсе, что в восьмом классе к концу каникул целку не найдёшь? А он слюни распускает перед этой Веркой, от которой за сто шагов несёт дезодорантом. И ещё эта его блажь поехать на какую-то стройку. Нет таких строек. Туда она поехала за туманом и за запахом тайги, а оттуда привезла полугодовалого парня. Виктор паспорт показывал, где местом рождения указан посёлок Улькан. Наверное, теперь там только пустые домики без стёкол, они от мороза полопались. Вот он тоже отмороженный от маминого воспитания. Со своей любовью носится, того гляди с крыши свалится.

Прошедший день был в хлопотах переезда к новому месту работы, перетаскивали и устанавливали оборудование, тянули кабель для подачи электроэнергии. Пришлось подольше поработать, и пока Геннадий съездил, чтобы переодеться, время перешагнуло за цифру шесть. Отстояв небольшую очередь в кассе кинотеатра, Геннадий взял два билета. Фурия за окошечком кассы проскрипела, чтобы никто не занимал очередь, билетов уже нет. Зачем два купил? А так, может какая-нибудь одинокая красотка подойдёт. Он пофланировал перед фасадом кинотеатра, пожалуй, самого старого в городе, с гордым названием «Победа», пересмотрел все плакаты на рекламных щитах и уже собирался уйти внутрь, чёрт с ним, с пропавшим вторым билетом, когда увидел спешащих Виктора и его подружку. Они почти бежали, держась за руки, как детсадовцы. Ну что ж, два билета он им не даст, а один пожалуйста, даже подарит. Пусть сами решат, кто пойдёт, а кто подождёт. Пойдёт, наверное, девчонка, тем более что Виктор этот фильм уже посмотрел и взахлёб ему рассказывал, через слово вставляя «понял» и «класс, да?»

– Здравствуйте – пропела Вера, явно строя глазки. – Вы в кино? Говорят, билетов нет?

– У меня два. Один могу предложить. Кто пойдёт?

– Вер, может, завтра пойдём? – Виктор умоляюще приложил руку к сердцу.

– Чего это завтра? На завтра я занята. Ты ведь был на этом фильме? Теперь я посмотрю…

– Вер… А я… как?

– Подходи к концу сеанса, а пока погрейся где-нибудь, – Вера засмеялась, стреляя глазами по Геннадию.

– Ну ладно, я подойду к выходу, – помрачнел Виктор.

– Тут их два, не ошибись. – И Вера опять залилась хохотом.

Геннадий молча смотрел на них, всё более убеждаясь в том, что Виктор втюрился, а эта мартышка как хочет, так и вертит им.

* * *

Шла французская кинокомедия с Жаном Ришаром в главной роли. Зал то и дело гремел хохотом. Геннадий искоса глянул на подружку Виктора – она не переставала улыбаться, показывая белые зубки Он перевёл взгляд на обтянутые колготками бедра и не спеша положил руку на ближайшее к нему. Бедро дёрнулось и замерло. Геннадий так же не спеша погладил бедро вверх до короткой юбочки, вниз – до колена. Верка руку его не отвела. Он отвёл руку сам и досмотрел фильм, смеясь вместе со всеми, свободно отвалясь в кресле. Зажегся свет. Захлопали сидения. Геннадий шёл позади Верки, оглядывая её ладную фигурку в светлом плащике. В толпе на выходе, наклонившись к светлым лохмам её причёски, вполголоса сказал:

– Смоемся от Витьки?

Верка повернула к нему лицо, заулыбалась:

– Давай!

Виктора и впрямь у выхода не оказалось, и они, выбравшись из потока людей, пошли в противоположную от остановки сторону, свернули на поперечную улицу, повернули ещё раз.

Геннадий шёл молча, приобнимая Верку, и она послушно прижималась к нему. «Эх, Витек! Ты ещё надеешься на ответное чувство этой обезьяны. Пацан ты глупый, не присмотрелся к этим мартышкам, влипнешь сразу. Ну ладно, проверю её по полному профилю».

Они шли уже по улице, где с Виктором не встретятся, и Верка, осмелев, спросила:

– Гена, вы моряком были?

– Я и сейчас моряк, на суше временно.

Шли уже не спеша и Геннадий «заливал» вовсю о флотской службе, о морях-океанах, шмотках из загранки, о бонах и «зелёных» долларах. Вера только успевала переспрашивать да вставлять «Ну!», «Вот класс!».

– Далеко до твоей хаты? – переменил тему Геннадий.

– До общежития? Нет, полквартала.

Геннадий вёл Верку дворами мимо пятиэтажек. Приметив подъезд, густо обросший кустарником, предложил:

– Зайдём. Поболтаем не на ветру…

И хотя никакого ветра не было. Верка зашла в подъезд. На первом этаже свет не горел. Он пробивался слабо откуда-то сверху, и они остановились в тёмном закутке лицом к лицу. Плащик Верки был расстегнут, и Геннадий, обхватив Верку левой рукой, прижал к себе. Не вырываясь, только чуть откинувшись, она молча улыбалась. Геннадий прижался губами к её полураскрытым губам, правой рукой подняв короткую юбку, скользнул за колготками по тёплому Веркиному животу и ниже. Верка несильно дёрнулась, у неё вырвался то ли вздох, то ли стон и Геннадий явственно услышал частое постукивание её зубов. Готова. Поплыла. Он отпустил Верку, и она осталась стоять с закрытыми глазами несколько секунд неподвижно, потом молча стала застёгивать плащик, поправлять волосы.

– Давай, иди домой. – Геннадий посторонился, пропуская Верку мимо себя, и она пошла так же молча. Поглядев ей вслед, Геннадий вышел из подъезда и пошёл в другую сторону. Всё ясно с этой мартышкой.

Жена. Была у Геннадия жена. Была и любовь, как у Витьки. Вернее, слепая влюблённость. На это и ловят парней вот такие мартышки. Тогда намекали ему ребята, что за птица Карина, не верил. Не хотел верить. Глаза застилала умело подкрашенная мордашка, остренькие грудки. Потом узнал точно, что Карина из «легиона», из девочек, вертевшихся в интерклубе и «работавших» только с моряками загрансудов, болгарами, греками. И опять не мог отрезать сразу. Повинилась девочка, ну было один-два раза, осознала, люблю только тебя, жить не могу без тебя, ещё немного прибарахлимся, заведём ребёнка. Ты ведь хочешь сына? Или дочку? После каждого рейса доходили слухи, отмахивался: ну, ходит на танцы с подругами, ну, кто-то провожал. Не сидеть же ей дома… А как выперли с флота, сама дала поворот от ворот и с глаз у него пелена розовая спала…

Ехать к себе в «берлогу», к тётке, далеко, а квартира, где после ухода отца жила одна мать, совсем рядом. Там его, Геннадия, комната. По версии матери, отец бросил их из-за козней буфетчицы: окрутила отца, сразу дочку ему родила. Отец – капитан дальнего плавания. Буфетчица лет на двадцать моложе него, с ним в рейсы ходила. Геннадий отлично знал теперь роль буфетчицы на корабле, но знал и то, что далеко не все капитаны на них женятся, бросая семьи. У матери – он рано начал догадываться – всегда была своя, скрытая жизнь, свои друзья из управления пароходства, где она работала. Не в буфетчице дело. Нет, не в буфетчице дело, свою надо голову иметь. Вот как у него случилось в последней рейсе.

Команда была в основном старая, а он новичок. Буфетчица тоже давно ходила с этим экипажем. Кого обслуживает буфетчица в рейсе, известно на флоте каждому – капитана и доктора. Капитан здесь дохаживал срок до пенсии, врач был моложе. Капитан невысокого роста, брюхастый, о таких говорят – видит своё хозяйство только в зеркале. Врач длинный, в блеклых веснушках очкарик, с пушком на голове вместо причёски. Буфетчица сразу на Геннадия глаз положила.

Команда, конечно, заметила, но всем было всё равно, «кусок» шефа – табу. Если электрик осмелится, ему же хуже. А буфетчица баба под тридцать, смазливая – только дай! Геннадий делал вид, что ему непонятно, чего она хочет, но когда перешли экватор и посвежело, она прижала его в подсобке. Не успел глазом моргнуть, как она молнию на джинсах расстегнула. Когда без берега уже два месяца, а тебе всего-то двадцать семь. Всё само собой. Тут чёрт угораздил, чтобы бледный очкарик заглянул в подсобку. Заглянул и сразу дверь прикрыл. Настрой, конечно, у Геннадия упал. Капитану док, наверное, не скажет, а пакость сделает. Так и вышло. На очередной медкомиссии глазник, ушник, терапевт – всё в норме. Пока не дошёл до невропатолога, дружка очкарика. Такое заключение написал, что Геннадий и в землекопы не годится, хоть сразу в дурдом.

Доказать обратное не докажешь, у них круговая порука. Поэтому зиму эту ему в РСУ прозябать, по крышам лазать. Весной он пойдёт в базовую поликлинику, заплатит сколько запросят – и опять в море… В рейс, в рейс. Забыть эти крыши, забыть Карину… Карина. Как будто о нём с Кариной написал стихи судовой врач Ян Вассерман:

… На мостике стойте, шутите с командою бодренько,

Но помня в прогулке от бака до самой кормы,

Что каждый моряк для жены – заместитель любовника

По части валюты, по части жратвы и «фирмы»…

Обидные строчки, но недаром включил их в свою книгу писатель моряк Виктор Конецкий. Они – сама жизнь…

Вот и знакомый с детства подъезд, дверь, обитая коричневым, под кожу, красивым материалом. На звонок открыла мать, даже не спросив, кто звонит, «Не одна», – сразу решил Геннадий. Ну конечно, парадное платье, запах вина и духов.

– Генчик, сынуля! – протянула руки для объятий.

– Мать, я пьян и спать хочу, – отстраняясь, Геннадий шагнул в коридор. Из большой комнаты неслась музыка, на вешалке мужской плащ, на полу фасонистые туфли. Морячок. «Генчик, кушать хочешь?»

Подождав, когда мать закрыла за собой дверь в большую комнату, прошёл в ванную, тщательно вымыл руки, умылся. Найдя в стаканчике свою зубную щётку, почистил зубы. Спать не хотелось. В голове вертелось что-то про глупую Верку, про Витьку и Карину. Разделся и лёг в постель. Музыка за стеной звучала глухо. Закрыл глаза, стал про себя считать… Девятьсот пятьдесят семь, девятьсот пятьдесят восемь…

Часы показывали без четверти семь, за окном светло. Дверь в большую комнату плотно прикрыта.

Когда-то, – как это было давно! – он утром, не стучась, врывался туда, забирался на широкий диван-кровать, зарывался в мягкое, пахнущее духами белье, носом, губами, щеками прилипал к маминой руке, пахнущей кроме духов ещё чем-то необъяснимо вкусным и притягательным. Если было ещё рано, мгновенно засыпал, и просыпался только тогда, когда чувствовал мамино дыхание над собой, слышал её голос.

Геннадий только покосился на дверь и прошёл в кухню, отметив, что плаща и фасонистых туфель в коридоре нет. На кухне завал грязных тарелок в раковине, рюмки и бокалы на столе, крошки торта… Это всё ему знакомо, но сегодня почему-то перла в глаза, говорило грубо и внятно.

– Генчик, проснулся? – В полупрозрачном халатике, мать, худенькая, как девочка, скользнула на кухню.

– Голодный?

– Нет. – Сказал тяжело и тут же подумав: «Зачем так?» добавил, смягчив голос: – Нет, мама.

Она засновала по кухне, вполголоса говоря что-то вроде: сейчас я уберу… это случайно… извини…

Чтобы не слушать, вернулся в свою комнату, с полки, на которой стояли любимые им когда-то книжки и безделушки, привозимые отцом из рейсов, взял и раскрыл Дюма «Три мушкетёра».

«Читая письмо, д’Артаньян чувствовал, как его сердце то расширялось, то сжималось от сладостной дрожи, которая и терзает и нежит сердца влюблённых…» Влюблённых… Ха! Нет, теперь его этими сказками не купишь. Это для мушкетёра, которому было всего семнадцать.

Когда Вера вошла, осторожно прикрыв за собой дверь комнаты, Галина не спала, лёжа читала «Анжелику». Глянув на Веру, перекосила губы в улыбке:

– Это Виктор так тебя обжимал?

– А что? – Вера обтянула плащик.

– Колготы у тебя что-то спали.

– Это так. Меня не Витька провожал, а дружок его. Моряк… в отставке.

Галина уткнулась в книгу, продолжая улыбаться. Она побывала замужем. Муженёк «сел» на три года за буйство с ментами, и она иногда задерживалась тоже допоздна.

– Знаю я моряков, – оторвавшись вновь от книги и глядя на раздевавшуюся Веру, сказала Галина, – с одним любовь крутила. Слава Богу, без последствий.

– Каких последствий? – Вера уже сняла колготки и стояла у своей кровати в одной ночнушке.

– Таких. С какими на трипдачу бегают.

Вера подойдя к зеркалу в простенке между окнами, разглядывала своё лицо.

– А этот морячок ничего. Наглый, правда. – Она засмеялась своему. – Он опять на флот собирается вернуться.

– Думаешь, глаз на тебя положил?

– А что? – Она взбила локон надо лбом.

– Холостой?

– Сказал, одинокий.

– А Виктор?

– Телёнок он. Пусть до бычка подрастёт. Только я к тому времени состарюсь, – она засмеялась. – Гаси свет, Галка. Спать охота.

* * *

Виктор потолкался в толпе у кинотеатра, близоруко щурясь. Выискивал светлый плащик и куртку байкера в блестящих заклёпках.

Вернулся на остановку. Мимо шли пары группы людей, они смеялись, вспоминая эпизоды фильма. Ни Веры, ни Геннадия.

Просмотрел их из-за своей близорукости. Геннадий, наверное, сам по себе ушёл, Вера одна домой убежала. Жаль, не удалось её проводить. Хорошо, что сказал ей новый адрес работы, а она обещала прийти, посмотреть, что мы делаем. Жаль, что разминулся…

Он не спеша дошёл до общежития Веры, отыскал взглядом два окна комнаты, где она жила. Одно окно светилось тусклым светом, наверное, от настольной лампы. Ему так хотелось пойти туда, к ней. Но живёт Вера не одна, а с женщиной постарше. Да туда же не пройдёшь, на вахте такие церберы в юбках. Да и спать, наверное, легла Вера.

Постояв минут пять под окнами, Виктор не спеша пошёл домой. Мать, наверное, уже спит, а её сожитель, сторож-ночник, ушёл на дежурство. Сожитель, дядя Веня, как его зовёт Виктор, днём после смены отсыпается, а проснувшись, если Виктор дома, предлагает сыграть в шахматы. Игрок он неплохой, давая Виктору одну-две фигуры форы, почти всегда ставит мат. Он не пьёт спиртного, а вот мать, особенно в последнее время, нередко прикладывается к бутылке. Напившись, она начинает вспоминать Север, куда ездила на этюды ещё студенткой художественного училища, потом трассу БАМа, где тоже художничала и работала в столовой. Из её картин осталось довольно большое полотно: берег моря, слева крутые мрачные скалы, прямо – каменистый пляж и фигура женщины, вглядывающаяся из-под руки в бурные валы. Женщина в свитере, ветер облепил на ней юбку и отнёс вбок волосы. Что она ищет в этом пустынном просторе? «Это ты, мама?» – спрашивал Виктор, когда был поменьше, глядя на картину «Нет. Это моя мечта, а не я», – отвечала мать и грустно улыбалась. А с БАМа она привезла не картины, а его, порядком искусанного мошкой. Виктор тоже поехал бы на БАМ, если бы там вновь началась работа или ещё куда-нибудь на стройку. Теперь, встретив Веру, он думал по-другому. Поехал бы вместе с Верой куда угодно. Здорово было бы стоять в коридоре купейного вагона, смотреть на пробегающий пейзаж и на то, как ветер, врываясь в окно, треплет светлые волосы Веры. Завтра Вера придёт к нему, она обещала, и он пригласит её в кафе. А с утра поговорит с Геннадием, узнает, какое впечатление Вера произвела на него. Не бесчувственный же он, и красоту её заметил наверняка. А она красивая!

* * *

Пятиэтажка, на которой начали работать, была из переоборудованных, с двускатной крышей, покрытой, однако, не шифером, а как и прочие, рубероидом.

Тут работать надо было со страховочными поясами и стропами. Дом стоял в глубине двора, и его окружали деревья, уже почти лишённые листьев, а вот кусты сирени, подступающие к нему вплотную, ещё не потеряли листвы и тянулись почти до третьего этажа Близость плотной зелёной массы придавала Виктору, побаивающемуся высоты, уверенность. Зацепившись крюком страховки за конёк, Виктор у самого края крыши срывал с досчатой обрешётки истлевшие куски рубероида и сбрасывал их вниз. Сквозь стволы деревьев просматривалась небольшая часть улицы и тротуар противоположной стороны. Геннадий работал метрах в десяти от Виктора, которому не терпелось спросить о Вере. Остановившись отдохнуть, Геннадий сам начал разговор:

– Витек, где это ты нас встречал вчера после кино? Мы так тебя и не увидали.

– Меня часы подвели, прибежал, когда народ уже валил во всю с обоих выходов. А вы где были?

– Мы тоже посмотрели – тебя нет. Бегом к остановке. Там тоже нема. – Геннадий смущался, боясь проговориться и обидеть парня. – Мы из первого выхода вывалили, против дверей сидели.

– Ну вот, а я, дурак, ко второму сначала кинулся. Ну и что?

– Пришлось мне проводить твою подругу.

– Ну а потом? – Виктор замялся. – Ну, в общем, неважно. Ты лучше скажи, как тебе Вера? Классная девчонка, правда?

– Мне-то что, – Геннадий усмехнулся, – твой выбор, а не мой. Ты не обижайся, знаешь, как я к девушкам отношусь. Все они мартышки бесхвостые, как и моя была.

Виктор хотел было возразить, но не стал, рьяно принялся работать. Завидует Геннадий, вот и все. Вера девушка что надо. Скромная и правдивая. Сразу сказала, что у ней была школьная любовь, парень на три года её старше После армии женился на другой. Ну и что, если была любовь. У него тоже была любовь к однокласснице. Любил её, правда, без взаимности, почти заочно. Она давно замужем за вполне взрослым дядькой, дочку родила. Нет, Вера отличная девушка!

Виктор, подтянувшись за строп к коньку, переставил крюк, продолжая работу, и неотрывно думал о Вере, с которой вчера не смог поговорить после кино. Она должна прийти, и он много-много ей скажет хорошего, хотя, по правде говоря, толком не знал, что скажет.

Взглянув на видимый участок улицы, Виктор увидел мелькнувшую фигурку в светлом плаще и белую лохматую причёску. Проклятая близорукость! Виктор передвинулся чуть назад, ослабив натяжение стропа. Девушка уже переходила дорогу, и Виктор, не совсем уверенный, что это Вера, его Вера, крикнул:

– Вера-а!

В тот же момент левая нога его скользнула вниз по скату крыши, а резко рывком натянувшийся строп сорвал крюк с конька. Виктор начал падать на куст сирени, пытаясь в полете развернуться со спины на живот, подставить руки навстречу зелёной массе листьев. Это ему почти удалось – в доли секунды мозг фиксировал всё до мелочей, и в голове его вертелось одно: «Удачно, удачно…» Тонкие ветви кроны, ломаясь, замедляли падение, но полусухой сук под ними зацепил ноги Виктора, и его кинуло головой в землю…

* * *

После обеда в конторе РСУ царила невероятная суматоха. Василий Артемьевич, приехавший с места работы, в комнате мастеров писал объяснительную записку. Мать Виктора, зарёванная и уже в порядочном подпитии, взяв служебную полуторку, поехала забирать из морга тело сына домой. В комнату мастеров несколько раз заходил директор, принёс журнал по технике безопасности, срочно заполненный за последние три месяца. Подсунув раскрытый журнал Рябоволу, бубнил, прося расписаться. Тому было всё равно, только одно мельтешило в голове: «Недосмотрел… И высоты боялся. И зрение совсем слабое».

Недосмотрел… Страшно болела, просто раскалывалась, голова, и кололо в груди. Заветная бутылочка осталась там, в вагончике, вместе с сумкой. Надо домой. Сразу, как придёт, стакан вина выпьет и пройдёт эта боль в голове. Выпьет и ляжет, отлежится, как обычно, завтра будет готов к труду и обороне… Боль, однако, сильнее, чем всегда, и какое-то сонное состояние, как в тумане нечётко всё вокруг. Жаль, что сумка осталась в вагончике…

– Вася, что с тобой? – Лена помогла снять куртку, подвела к креслу. Анечка с криком «Деда пришёл!» – выбежала из большой комнаты.

– Налей там… – Василий Артемьевич вяло махнул рукой, и Лена подала ему полный стакан домашнего вина. Отпив половину, Василий отдал стакан.

– Лягу я… Голова кружится… что-то…

– Может врача вызвать? – Лена с испугом смотрела на Василия Артёмьевича, лицо которого необычно резко покраснело после выпитого.

– Не надо… Пройдёт. Отосплюсь, вот и пройдёт, – он прикрыл глаза – Иди, своим делом займись. И ты, Анечка, иди. Деда спать хочет. Куртку, мать, накинь, холодно что-то…

…Он бежал по песку пляжа за Леной. По песку, а потом по тропинке, вверх по склону. Лена в синих спортивных шароварах и жёлтой маечке-безрукавке, в тапочках, бежала не оглядываясь, а он хотел её догнать. Так было однажды в первое лето их совместной жизни. Оставив Сашу на попечение Михайловны, они в один из выходных с утра ушли к морю, на весь долгий августовский день. Только тогда так не болела голова. Тропинка становилась всё круче, и всё резче стучало сердце о ребра. Он почти догнал Лену, когда её, а потом и его, накрыла тень от облака, густая тень. Темнота.

* * *

Непривычно рано приехав домой, и на недоуменный вопрос тётки: «Ты что, Геннадий, приболел ответив «Вроде того…», он, не раздеваясь лёг на кровать. Лежал, курил. В ушах ещё звучал крик Виктора и потом глухой, несильный звук удара упавшего тела.

«Витек!» – крикнул Геннадий тогда и, не получив ответа, сбежал с чердака, на ходу крикнув Николаю Ивановичу: «Молодой сорвался!»…

Виктор лежал грудью к земле, странно повернув голову. Из угла рта медленно стекала струйка тёмной крови. Бегом обогнув дом, Геннадий чуть не сбил с ног эту девку, Верку, блеснувшую ему навстречу улыбкой. Отмахнувшись от неё, он застучал в первую же дверь. Ему открыл мужик в майке и на выкрик Геннадия: «Телефон!», нисколько, вроде, не удивившись, показал рукой вверх: «В сорок третьей».

Девчонка скорой дотошно и не спеша выспрашивала о причине вызова. «Выезжает. Вам повезло, у нас всего две машины на ходу…» Геннадий, опустив трубку, несколько секунд стоял, глядя на аппарат. Да уж, повезло! Подняв глаза, увидел, как пожилая женщина, хозяйка квартиры, скрестив руки на груди, молча смотрит на него. Конечно, она всё слышала и всё ей понятно.

– Извините… – Геннадий медленно вышел. Верка стояла у подъезда, несмело улыбаясь. Геннадий остановился, тяжело уставившись на неё. «Из-за этой куклы пацан упал. Из-за неё. Улыбается, сучка…»

– Он там, за домом… – Геннадий кивнул головой.

– Виктор? Да я так, просто мимо шла… В общем-то, тебя хотела увидеть…

– Увидела? Иди к нему…

Геннадий хотел ещё что-то добавить, но подъехала машина скорой помощи.

– Сюда! – Геннадий пошёл впереди врача, серьёзного молодого человека и следующей за ним медсестры. Виктор лежал так же, как его оставил Геннадий, недалеко стояли, куря сигареты, остальные члены звена. Николай Иванович, набычив крупную лысую голову, Жека, словно прячась за его спину, Пахом с обалделым видом.

– Дед только глянул и сразу в контору подался, – сообщил Жека. – С него спрос будет, это точно.

Врач, наклонившись, что-то манипулировал, ощупывая шею и голову Виктора, совещался с медсестрой, остроносой женщиной, тоже склонившейся над телом. Распрямившись, врач поискал взглядом Геннадия, спросил: «Милицию вызывали? Нам тут делать нечего». Верка, как застывшая, стояла, с широко раскрытыми глазами в сторонке. После слов доктора резко повернулась и быстро пошла, почти побежала…

Геннадий всё-таки задремал. Его позвала к телефону тётка. Звонили из конторы РСУ. Он слушал, молча кивал головой, мрачно глядел перед собой.

– Что-то случилось? – тётка Валя с беспокойством смотрела на любимого племянника.

– Не со мной. Так. По работе…

Подробно, что случилось, Геннадий говорить тётке не стал. Знал, что все ЧП тётка очень тяжело воспринимала, с кем бы что ни случилось.

Потом он долго сидел за столом в своей комнате, постепенно успокаивая сам себя, вспоминая утешительные поговорки вроде: «Всё в руке Божьей», «Кому сгореть, тот те утонет», куря сигарету за сигаретой. Во рту от дыма табака накапливалась горечь, и он в который раз убеждал себя сам, что надо бросить курить.

Он оделся и пешком пошёл к морю, по пути словно заново разглядывая суетливую сухопутную жизнь. Море к вечеру успокоилось, утих низовой ветер, весь день гнавший волны наискосок от юго-запада, и теперь оно чуть-чуть морщилось лёгкими волнышками, шуршащими песком на урезе. Пляж был пуст, закончился сезон круглосуточной возни отдыхающих. На торце волнореза одинокий рыболов безрезультатно взмахивал длинным удилищем.

Геннадий сел на пляжный диван, ещё не убранный службой пляжа на зимнюю спячку на складе. У чёткой линии горизонта против порта темнела туша сухогруза, скорее всего, балкера.

Откинувшись на спинку дивана, Геннадий думал о завтрашнем дне. Завтра он пойдёт в контору РСУ за расчётом. Всё, хватит бичевать по крышам. Будет потом толкаться во все двери, обивать все пороги, пройдёт комиссию за столько, сколько скажут, и уйдёт в рейс по любому контракту. А там опять несколько месяцев жизни, разбитых на вахты, порты чужих стран. Романтика? Ну, и она чуть-чуть присутствует. Заработок? Он тоже стимулирует. Но это не единственные причины быть моряком. Так что же? Может, извечная тяга к бродяжничеству, или необходимость в повышении адреналина от чувства постоянной опасности перед лицом бескрайнего бушующего или, наоборот, лениво катящего воины океана?

Наверное, всё это вместе складывается в ходовое выражение «морская душа». А ему ещё надо окончательно забыть Карину. Выбросить из головы все мысли о ней. Тогда можно представить, что после рейса ждёт его на берегу, например, Верка. А почему бы и нет? Верка с лялькой на руках, красивая, податливая, горячая девчонка…

Стало темнеть. Загорелся топовый огонь на балкере, вспыхнули огоньки на кранах судоремонтного и порта. Захолодало. Геннадий встал, потянулся. Решение принято. Зарываясь туфлями в песок пляжа, пошёл к Приморскому, к ближайшей остановке троллейбуса. Вновь вспомнил Виктора. Жаль, неплохой пацан. Был. И Василий Артемьевич, тоже был. Как всё просто в этом мире, пока тебя лично что-то не касается. А может не просто?

Осенние встречи

Мишаня брёл по дикому пляжу. В понедельник с утра пляж был пуст. В куче тряпья у ограждения спал мужчина, задрав к небу худое, обросшее щетиной, тёмное то ли от загара, то ли от неумытости, лицо. Рядом с мужчиной сидела женщина, экзотически прибарахлённая в мужские «семейные» трусы и замызганный лифчик. Женщина безразлично взглянула на Мишаню и опять уставилась взглядом на лениво колеблющееся море. Мишаня шёл дальше, к лодочным гаражам, ржавым железным коробкам, натыканным вдоль берега.

У ближнего гаража на песке лежало женское тело. На сером пляжном полотенце оно выделялось своей белизной. Тело было прикрыто большими тёмными очками с наносником и скромным по размеру пляжным ансамблем. Тело было живое – дышало. Мишаня остановился поблизости от тела и задумался. Потом решительно бросил на песок то, что нёс в руках – брюки, рубашку, пакет. Он сел на песок и стал расшнуровывать кеды, поглядывая на лежащую девушку. Мишаня думал: «Если девушка одна, не загорелая, то, скорее всего, это приезжая. Приезжая, возможно, как и он, сдаёт вступительный экзамен в один из двух вузов города.

Разувшись, Мишаня пошёл к воде. Вода была мутной, с грязной пеной, в которой болтались пустые пластиковые баллоны, пучки травы, тряпки. Мишаня оглянулся на девушку. Она не меняла положения. «Ладно, выкупаюсь, лягу, погреюсь на солнышке. А потом видно будет…» Мишане нужно было посмотреть лицо девушки без этих громадных очков, чтобы решить: знакомиться или нет.

Немного поплавав, Мишаня вышел на берег. Девушка позу не переменила. Мишаня приехал в этот город поступать в Университет. Ему было всё равно на кого учиться. Специальность ему выбрала мать, ту, на какой был самый малый конкурс, чтобы сын поступил без осечки. Мать Мишани работала учителем в школе посёлка, и он под её присмотром учился на одни пятёрки. Его отец-молодец свалил на какие-то заработки, и там так заработался, что письмом попросил мать дать ему развод. Мишане в то время исполнилось пять лет. Он остался у матери один.

Мать не хотела, чтобы Мишаню призвали в армию, и уговорила его поступить в ближайший вуз. Мишаня постоял, обсыхая после моря, достал из пакета учебник физики, лёг на песок, положив пакет под голову. Раскрыв учебник, он попытался вникнуть в смысл какого-то закона. Не получилось. Он положил учебник в пакет – голове стало удобнее. Поглядев в синее небо над головой, Мишаня глянул на девушку. Она уже сидела, обняв колени руками, и глядела на море. Очки она сняла. «Симпатичная!» – отметил Мишаня про себя и задал девушке вопрос:

– Вода тёплая, а вы почему-то не купаетесь?

Девушка повернула к нему лицо, чуть прищурив глаза, всмотрелась.

– Я говорю, вода тёплая, – повторил Мишаня. – Идите! Я за вашими вещами присмотрю…

– Благодарю за приглашение, – сказала девушка не очень приветливо, – только я не собираюсь купаться.

«Отшивает!» – констатировал про себя Мишаня. Но не сдался.

– Вы откуда-то приехали? Не загорели ещё…

– Я пешком пришла. – Девушка глянула на Мишаню сверху вниз.

«Местная, значит, или темнит», – подумал Мишаня.

Девушка встала и, закинув руки за голову, потянулась. Мишаня обомлел: вот она, девушка его мечты!

В глянцевых журналах Мишаня нагляделся на красивых девушек. У одной глаза его привлекли, у другой – губы, у третьей – грудь… Так, по частям, по кусочкам. А тут вся, глаз не отвести… Девушка набросила топик, надела джинсы… Мишаня глядел остолбенело и вдруг понял, что сейчас она уйдёт. На непросохшие плавки он натянул брюки, кое-как заправил рубаху, подхватил пакет. Девушка уже уходила. Мишаня пошёл вслед за ней. В голове у него проносились кадры из телереклам, в которых так непринуждённо парни задают вопросы девушкам, а те им с улыбкой отвечают. У него так не получалось. Никак не получалось. Девушка подошла к остановке маршруток. Мишаня затормозил рядом, еле переводя дыхание.

– Так вы… поедете?

Девушка, глянув на него, в первый раз улыбнулась.

– А вы надеялись, что я пойду пешком в вашем сопровождении? Напрасно.

– Вы придёте ещё… сюда? – совсем убито спросил Мишаня.

– Когда-нибудь приду…

Девушка зашла в маршрутку и махнула Мишане ладошкой, затеплив в его душе некую надежду на будущее. Мишаня остался ждать троллейбуса.

В этот город Мишаня приезжал с матерью всего несколько раз. Теперь ему предстоит здесь прожить пять лет. Город Мишане не нравился. Задымленный, загазованный, разрезанный на куски огромными территориями металлургических гигантов. Только центральный район, застроенный ещё до войны, можно назвать городом. Остальные – спальные районы. Люди города Мишане тоже не нравились. Неразговорчивые, грубые, неулыбчивые. Много богатых иномарок, много бомжей и неопрятных размалёванных девиц. Но, в общем-то, как и везде, люди разные. Ещё в школьные годы Мишаня понял, что «по образу своему и подобию» вокруг себя людей не подберёшь. И друзья у него были совсем на него по привычкам не похожие. Вот Юра. Спортсмен, кикс-боксингом занимался. Только окончил школу и попал за решётку за избиение мужика взрослого. Сашка, тихонький такой. Тот стал «травку» курить. Мишане предлагал. Попробовал Мишаня – стошнило. Мать узнала – в посёлке обо всём все знают, – плакала, молила не привыкать к наркоте, Мишаня не привык. А любимым делом Мишани было рисование. Карандашом зарисовки делал. Пацанов в школе, бабушку дома. Как в школе появился компьютер, стал там пропадать…

* * *

От остановки до дома Лене всего полсотни шагов. Дорогу перейти – и она в своём дворе. Старый двор, старые деревья, старая песочница… Лену многие зовут Леночка. Она привлекательна, и знает про это. Стройная фигурка, личико с голубоватыми глазами, вздёрнутым носиком, ямочки на щеках, русые волосы до плеч. Она следит за своей внешностью, придавая особое внимание рукам. Узкие, с длинными пальцами кисти рук – предмет её особой заботы. Длинные ногти с оригинальным маникюром. Леночка получила диплом парикмахера и отдыхала, готовясь к трудовой деятельности. По крайней мере, так думала её мать, знакомые девочки и мальчики, не безразличные к её внешним данным. Только не она сама. Её планы уходили далеко от карьеры мастера городского салона красоты… Она пошла на пляж пораньше, чтобы понежится под утренним солнцем. Знакомство с кем-либо в её планы не входило. Высокий светловолосый парень, наверняка абитуриент Универа. Разглядела его подробно, когда он догнал на остановке. Симпатичный. С учебником пришёл на пляж. Много он на пляже выучит. Прицепился к ней сразу. Для Леночки это не ново – лишнее подтверждение её привлекательности. Во дворе Витка, соседка, с папкой в руках.

Родились в один год, в одной песочнице играли. Полноватая девушка теперь, ничем не примечательная, кроме родителей. Папа – крутой бизнесмен. Мама – главбух какой-то фирмы.

– Леночка! – карие глаза Витки искрятся. – Ещё один экзамен – и я в Универе!

– Поздравляю! – Леночка касается щекой Виткиной щеки. Конечно, Витка будет учиться в Универе. Бабка её натаскала. Пойдёт потом по стопам матери. И пристроят её на работу к нужному месту.

– А ты уже работаешь?

– Отдыхаю, пока погода хорошая. Успею ещё наработаться. Я сейчас с пляжа.

– А мне не до моря. Зубрила науки… Да! В нашем квартале новость: Светка выходит замуж.

– Из пятого дома? За кого?

– За сотрудника из маминой фирмы.

– Молодой?

– Как сказать. За тридцать немного…

– И скоро свадьба?

– Вначале обручение будет.

– Да? Интересно!..

– Светка меня пригласила, и родичи мои будут… Ну, пока! В Универ поеду.

Вика уходит, а Лена смотрит ей вслед, обдумывая выгоду назревающей ситуации. Вика поможет ей попасть на обручение, а там гости из окружения Викиного папы и Светкиной мамы. Фирмачи и сотрудники фирм. Будут и молодые, неженатые. Если такие страшилы, как Светка, женихов себе отхватывают, то неужели она, Леночка, должна сплоховать?

У себя в комнате Лена долго, глядя в зеркало, изучает себя. Она изображает то улыбку, то грусть, то гордость… А платье ей нужно с декольте обязательно!

* * *

В группе Вики одни девчонки. В школе Вика с девчонками не особенно ладила. Мальчишки, наоборот, считали её своим парнем. У неё всегда были сделаны домашние задания, можно на контрольной списать, можно попросить без отдачи карандаш или резинку. В школе всегда было что-то общее, а здесь все вместе только от звонка до звонка. Может быть, потом, к пятому курсу переменится, а пока кончились пары – все в разные стороны, ни здравствуй, ни до свидания.

… Первая неделя сентября похожа на лето. Вика домой идёт пешком, это лучше, чем в набитом троллейбусе. Вспоминает о новом знакомом, первокурснике инженерного факультета. Белобрысый, симпатичный, высокий. Он не городской, из посёлка. Определился в общежитии, занимается в читалке. В коридоре возле читального зала библиотеки постояла с парнем. Всё-таки ребята из сельской местности скромнее городских. На «вы» говорит, без ненормативной лексики… Вике жарко. Она идёт, обмахиваясь тетрадкой, прячась в тень от деревьев.

* * *

– Борис! Борис! Вставай! – Голос матери доносится словно издалека. Вчера с пацанами что-то отмечал в «Афинах». Как дошёл до дома, не помнит.

– Боря! Пора вставать…

– Ма, я счас… – спустил ноги с кровати, сел.

Всё. Кончилась летняя лафа. Надо рано утром вставать, ехать в Университет. Приходить, сидеть на лекциях. Конспекты, зачёты. Декан на вступительной лекции вешал лапшу на уши. Куратор, хилый парень, квакал о чём-то… В группе Бориса только один парень ему знакомый, с Кировки. Девки незнакомые.

Борис встал, потянулся. Запела мобилка. Колян.

– Ну шо? Да встал я! Сушняк. Пошарю в холодильнике, может, батя банку оставил. В Универ еду. На какой машине? В глазах двоится! Лучше ты к трём подкатывай ко мне. Побазарим. Счас нет. Нет! Пока…

– Боря! Иди покушай… – мать из кухни. Надо идти.

– Опять вчера лишку выпил, сынок?

– Да нет. Как раз. Развезло что-то…

Опять мобилка. Танька. Вчера зачем-то дал ей свой номер. Теперь будет доставать.

– Ты, Танюха? Привет. Живой я. Живее всех живых. Учиться еду. А как же! Ты на пляж? Не перегрейся после вчерашнего. Не пила? Не верю. Ладно. Пока.

Танька не отстанет. Просится, но нельзя. Матери знакомы. И вообще, страшила… Борис, он же в кругу своих – Боб, одевается. В голове посветлело: в холодильнике две банки нашлось. Рубашка сверкает белизной, брюки выглажены. Мамулька любимая постаралась… Батя укатил к себе. Ему в подпитии лучше не попадаться. В свои пятьдесят с хвостиком пришибёт шутя. Учиться тоже придётся, иначе лишит денежного довольствия. Пока дотации хватает, да и мать исподтишка подбрасывает. Боб приглаживает короткую причёску, глядя в зеркало. Красавец! По-мужски, конечно. Глаза глубоко под лобными буграми, нос с природной вмятинкой. Рост и объем впечатляет – в отца. Ноги коротковаты и кривоваты, но Бобу не на подиуме выступать. Красавец! Батя определил в студенты от солдатчины. Колян, тот закосил от призыва по плоскостопию и ночному недержанию. Правда недержание у него, когда водки нажрётся. Мать просит Боба не курить. А как он бросит, если все курят? Отец, правда, бросил, как прошёл УЗИ. Коньячок он потребляет. И пиво.

Боб перекладывает в задний карман студенческий билет. Это гарант его гражданской жизни на пять лет.

До начала первой пары в коридорах Универа толкотня. Боб идёт спокойно. Его внушительную фигуру обходят и спешащие первокурсники, и деловитые старшекурсники. А вот и знакомая Бобу личность – Вика, одноклассница. Тоже поступила. Такая же толстая, как была в школе.

– Вика, привет!

– Поступил? Сам всё сдал?

– Не смеши, Вика! Помогли добрые люди…

– И учиться будешь?

– Обязательно. Тоже помогут, когда надо.

– На кого, Боря, собираешься выучиться?

– Таможенником буду. Контракт самый дорогой.

– Тебе форма пойдёт. Солидный из тебя получится офицер таможенной службы.

– А ты, Вика, по маминой дороге, финансист будущий?

– Эта работа вполне женская…

«Да, женская. Половина из этих специалистов выскочит замуж до окончания учёбы, из остальных ещё половина станет мамочками вскоре после защиты диплома. Вике, впрочем, вряд ли это грозит. С её круглой «будкой» и солидной фигурой ей сидеть перед монитором компьютера и считать чужие деньги…»

– Да! Викуль! Меня Светка пригласила на своё обручение.

– Меня тоже. Только это ещё не скоро…

– Гульнём на чужом горе! – Борис смеётся.

Смешно, конечно. Какой это дурак Светку в жены берет? Светку!

* * *

С того момента, как Мишаня прочитал свою фамилию в списке поступивших, жизнь его завертелась со страшной скоростью. Началось его хождение во множество кабинетов, по всем корпусам Универа, знакомство со множеством лиц. Калейдоскоп! Поэтому наступившие дни учёбы Мишане показались отдыхом. Лекция, перерыв, буфет, опять лекция. Потом можно идти в общежитие или в библиотеку. Но ещё одна забота – найти девушку с пляжа, возможно, тоже студентку.

Всю неделю Мишаня дежурил у всех проходных Универа поочерёдно. Но пляжницы не было. В первую же субботу он пошёл на пляж, на место памятной встречи. На пляже было пустынно. Мишаня постоял над какой-то вмятиной в песке, представляя, что здесь на сером пляжном полотенце лежала девушка.

Он сел на песок и стал смотреть на море, катящее лёгкие волнушки. Смотрел, перебирая в памяти события последних дней. Главное – встреча с девушкой и чувство влюблённости, впервые его охватившее. Потом сосед по комнате. Представился – Василий, Вася. Учится на втором курсе прокатки, здесь прописан, живёт в частном доме, у бабки, родственнице матери.

– Я, Миша, к себе туда не могу подружку пригласить, а сюда, в общежитие, могу. Ты ведь не обидишься, если попрошу тебя погулять, пока я здесь с ней побеседую… Без свидетелей. Понял? Вот и ладушки…

Мишаня, конечно, понял. Ещё новость для Мишани – познакомился в читальном зале с девчонкой. Первокурсница. Простецкая толстушка. Как звать, не узнал, но девчонка интересная. Начитанная. Пару вопросов задал ей Мишаня на засыпку – ответила толково. Учится на финансиста…

Ветерок с юго-запада раскачал море, и оно стало звучать, переходя от шороха к низкому гулу. Делать на пляже Мишане было нечего, и он вышел на площадь перед вокзалом, к базарчику. Купив у бабульки пирожок с картошкой и прожёвывая на ходу, Мишаня стал подниматься по круто изгибающейся дороге вверх, к центру города. Мимо магазинов и магазинчиков, мимо театра, к Универмагу.

Мишаня шёл не спеша, разглядывая встречных и обгоняющих, выхватывая взглядом лёгкие фигурки в топиках, джинсах, спущенных почти до копчика, фигурки с русыми волосами до плеч. Иногда он ускорялся, чтобы заглянуть в лицо обогнавшей его девушки. Нет, не она.

Проспект, по которому Мишаня не спеша шествовал, пересекал центр города с востока на запад и выходил в просторы полей. Мишаня наметил конечным пунктом перекрёсток, где находился «тыщик», магазин «Тысяча мелочей» и одноименный центр молодёжной тусовки.

– На «тыщике» такие красотки, как твоя пляжница, тучами вьются, – сообщил Мишане Васька со знанием дела. – Там и «снять» можно подружку на вечер.

Тротуар перед Универмагом облюбовали художники. Мишаня приостановился, рассматривая произведения мастеров разного уровня художественности и оригинальности, и вдруг увидел девушку с пляжа. Она взглянула на Мишаню, и ему показалось, что она рада его видеть.

– Здравствуйте! – сказал Мишаня.

– Привет! – девушка улыбнулась.

– Я тебя искал всю неделю…

– Да?

– Сегодня я был на пляже, на том месте…

– И не нашёл? – девушка засмеялась, но так мило, что Мишаня не обиделся. Ему показалось, что девушка не против продолжить разговор, и осмелел.

– Есть предложение посидеть за столиком в этом балагане. – Мишаня показал на кафе-палатку рядом с Универмагом.

Девушка слушала Мишаню молча, улыбаясь, и он продолжал увереннее:

– Я не завтракал, и прошу составить мне компанию…

– Ну что ж, согласна, – и она пошла вперёд, выбирая столик.

– Что будете пить, что будете кушать? – Мишаня вошёл в роль состоятельного кавалера.

– Мне бутерброд с сыром. И… пару конфет. Да! Ещё джин-тоник, пожалуйста…

Мишаня понял, что девушка была в этом кафе, и не раз. Прикинув свой карманный капитал, он взял для себя то же самое, и от буфета на разносе принёс к столику.

– К вашим услугам мисс!..

Ну вот. Эта девушка сидит за столиком перед ним. Совсем близко, рукой можно потрогать, убедиться в реальности. Мишаня напряжён. Он боится, что одно его неосторожное движение – и девушка исчезнет, как мираж.

– Как вас звать, молодой человек? – отпив глоток напитка, делает шаг навстречу девушка. «Мишаня» чуть было не сказал он, но вовремя вспомнил, что от своего детского имени ему пора оказаться.

– Михаил. Миша… Как хотите…

– Пусть будет Миша. А я Елена. Лена…

«Елена. Лена… Нет!» Какую-то секунду Мишаня тормозит, и потом выпаливает:

– Леночкой будете для меня? Можно, Леночка?

– Конечно можно, – снисходительно роняет девушка. – Меня многие именно так и зовут.

«Конечно, она только Леночка. Или Киса, Зайка, Детка… Темы для разговора Мишаня никак не найдёт, а Леночка, запивая бутерброд напитком, с интересом разглядывает партнёра.

– Вы никуда не спешите, Миша? – прервав какое-то запутанное мишанино высказывание по поводу погоды, спросила Леночка.

– Я? Нет, нет…

– А мне надо кое-где побывать. Было приятно познакомиться…

Леночка, открыв сумку, смотрится в зеркало…

– Я пойду. Я уже спешу…

– А когда…?

– Встретимся, встретимся… Как-нибудь.

Леночка уже уходила, оставив Мишаню в состоянии некоего шока. Он смотрел вслед лёгкой фигурке, не понимая, почему бестолково прошла встреча, какой он так долго добивался.

Мишаня ещё посидел за столиком, бессмысленно уставившись в пустые тарелки, и пошёл в общагу. Не вызывая лифта, он не спеша поднялся на свой этаж. В гостиной все двери настежь, слышны разговоры, а от кухни несёт чем-то съедобным. Комната Мишани заперта изнутри и, прислушавшись, он слышит негромкий разговор. Постучав, Мишаня стал ждать.

Минуты через две дверь чуть-чуть приоткрылась:

– Старичок, погуляй ещё с полчасика… А лучше часок. Лады?

– Лады. – обречённо соглашается Мишаня на предложение Васьки. Что делать: у Васьки беседа с очередной подружкой.

Спустившись вниз, Мишаня вышел на площадку и присел на скамью. «Встретимся как-нибудь…» Значит, опять надо будет искать встречу, надеяться на счастливый случай. За эти полчаса застолья можно было бы узнать номер телефона Леночки, адрес, возможно, вообще договориться. А он? Балда! Олух!..

– Ты, братан, не заснул на припёке? – прифранченный Васька присел рядом. – Полчаса прошло – тебя нет. Вышел глянуть. Ну что, встретился со своей пляжницей?

– Встретился.

– А чего такой невесёлый? Радуйся!

– Нечему радоваться…

Вникнув в драматизм ситуации, Васька, хлопнув Мишаню по плечу, изрёк:

– Ты, братан, попался на крючок. Эта девица будет с тобой играть в прятки. У неё, наверное, есть парень, на какого она имеет виды, так сказать, её дальний прицел. А ты для неё – так…

– Как это «так»?! Я же…

– Ладно. Потом поймёшь. Я сейчас иду к себе на хату, отдохнуть. Если встретишь опять подружку эту, приглашай к себе, в общагу. Прихвати бутылку вина. В шкафу ты видел мой магнитофон? Включи, музыка там классная. Музыка и вино сближают. Пока!

Что значит Васькино «потом поймёшь»? Мишане хочется понять всё сейчас, а не когда-то «потом». У Мишани и с поселковыми девушками не получалось контакта. Мама и бабушка приучили Мишаню к чтению, читал и перечитывал он книги, какие были в домашней библиотеке. Ещё в седьмом-восьмом осилил Булгакова, а в десятом за Борхеса брался, Маркеса пытался понять… А что читали его одноклассницы? Читают дамские романчики, где бойкий диалог на псевдосленге молодёжном и «переливание из пустого в порожнее», как бабушка говорила. Мишаня поселковый интеллигент в третьем поколении. Бабушка в школе работала. Дед тоже, мать учительница. Теперь он получит высшее образование.

От посёлка, в котором жил Мишаня, до города всего три часа езды на автобусе. А мир тут другой. Страна одна и та же, а люди населяют разные, да ещё как разные! В городе, как заметил Мишаня, только и думают, как показать себя покруче или побогаче. Машины, особняки… В посёлке тоже есть такое, но на порядок ниже. Нет бомжей в посёлке, алкаш один на весь посёлок – Андрюха… Если в посёлке, где все друг друга знают, не замечал Мишаня к своей особе интереса, то здесь, в городе, он уж точно никому не интересен. Момент известности и даже славы выпал на долю Мишани в восьмом классе, когда попал он в центр выдающегося по местным меркам события. Какие-то спонсоры подарили школе, в какой он учился, два компьютера, и по этому случаю приехало районное начальство. Открыли класс, перерезали ленточку, а отличникам старших классов вручили подарки. Мишаня получил красивый блокнот и гелиевую авторучку. Два корреспондента слепили вспышками участников торжества. На страницу районной газеты попал снимок, на котором вручается подарок именно Мишане, и глава делегации пожимает ему руку. До конца учебного года девчонки всех классов показывали на Мишаню пальцами, а одноклассницы с ним заигрывали, но в девятом классе все, кроме самого Мишани, про снимок забыли. Вот и вся слава, весь интерес! Вот и Леночка с ним общается потому, что он к ней, что называется, клеится, а не потому, что интересен он ей как человек.

* * *

Леночка уходила от опешившего Мишани чуть покачивающейся походкой топ-модели, несколько сожалея о том, что, возможно, обидела парня. Парень этот, конечно, для неё никакой перспективы не представляет, но почему бы с ним не встречаться? Парень ей нравится. С ним будет приятно общаться, ощущать внимание к себе. Он будет подтверждать её превосходство над десятками замухрышек, толстушек, страшилок… Хотя некоторым, вроде Светки, удача явно улыбается. Светка из другого круга общения, мало знакома Леночке и попасть на её обручение можно только через Витку. С праздничным прикидом вопрос решается. Мать деньги, собираемые на покупку новой стиральной машины, отдаст ей на платье и туфли. Туфли Лена видела шикарные!.. Цена тоже шикарная. Но как будет в этих туфлях нога смотреться!.. А стиралку Лена купит матери потом, на деньги мужа.

Лена, конечно, никуда не спешила и от нечего делать зашла в магазин «Магия» полюбоваться на платья. Белое, свадебное, брать не стоит, но вот это, струящееся блёстками, чудо! Цепочку золотую свою мать даст на вечер. Эту цепочку подарил перед свадьбой отец Лены. Почему он ушёл от матери – семейная тайна. Мать говорит, что позарился на молодую, а тётка Вера проговорилась, что Марина, то есть мать, сама виновата. Отца Леночка помнит. Высокий красивый моряк. Как развёлся, уехал из города.

…За всю неделю Лена видела Вику только раз. Ничего нового про обручение не узнала. Глазки у Вики почему-то весёлые. Может быть, в Универе познакомилась с парнем? Леночке, конечно, всё равно, скорей бы церемонию обручения назначили. И чего они тянут? Похолодает, придётся Леночке своё пальтецо потрёпанное надевать. Встретила нескольких знакомых девчонок из группы училища. Пристроились кто куда. По специальности одна Галька. По знакомству! Будет призывников оболванивать, да пенсионерам пушок вокруг ушей состригать за копейки. Две торгуют на рынке – реализаторы всякой мелочи. Пока работа неплохая, а как похолодает?

* * *

Бобу каждый день приходится рано вставать и тащиться в Университет. Такие денёчки пропадают! Пацаны на пляж, с пивом, с девочками… Скоро Светкино обручение, а Боб ещё не знает, кого с собой брать для комплекта. Компания пацанов развалилась. Костик определился в гуманитарный институт. На юриста будет учиться. Гошика папаша спровадил за границу, в тамошний Универ. Остались так, мелкота безлошадная, молодняк… Такого с ним не было, чтобы в семь вечера он, не болея, лежал на диване дома!

Боб встал с дивана, выбрал из ряда стоящих в шкафу кассет полупорнушную, включил и вновь повалился на диван. На экране замелькали постельные сцены вперемешку с мордобоями. Это Боба уже не возбуждало. Скукота… В комнате сумрачно, но Боб не включает освещение. Лежит. Думает. Кончается его беззаботная жизнь и впереди серая рутина. Пять лет он проволынит в Универе, начнёт потом работать до пенсии. Семья будет. Начнётся с шумной свадьбы и молодой жены. Потом жена уже тётка, потом – старуха… Дети – горластые, сопливые, непослушные. Их надо будет таскать на руках, возить в коляске, водить в садик, в школу… Тоска…

– Борисик! Ужинать будешь? – это мать, осторожно постучав, говорит из-за двери.

– Я сейчас, мама!

«Мама» – так Боб почти разучился говорить. «Мать» или вовсе никак. Если совет ему начнёт давать: «Отстань, мать!» Совет как жить. До сих пор Боб знал, как жить. Вернее, об этом вовсе не думал. Жил.

Выключив телек, Боб идёт на кухню, где мать приготовила ужин. Она сама садится к столу, но не ест, смотрит, как ужинает любимый сын. Отца нет. Приедет позже.

– Как у тебя с учёбой, сынок?

– Нормально.

– Ты там кушаешь в перерыв?

– Конечно. Буфет хороший.

– Дома ты тоже не ешь ни борща, ни супа… Горячего первого надо кушать.

– Хорошо, мама. Буду…

Боб идёт в свою комнату, валится на диван. Теперь, когда желудок набит, настроение улучшается. Мысли тоже веселей: пять лет учиться тяжко, зато будет диплом. На шее отца всю жизнь не просидишь. И дети свои будут. Пацан. Подрастёт – на рыбалку с ним, в спортзал. Если дочка – займётся художественной гимнастикой, красивый спорт…

Запела мобилка – Колян.

– Боб, ты что, в завязке?

– Отдыхаю.

– Кончай отдыхать. Пацаны в «Афинах». Подваливай.

– Неохота что-то…

– Боб, брось звездеть! Заучился что ли? Ждём…

Боб смотрит в потолок, думает. Опять «Афины», опять пьянка…

* * *

Вика думает, куда ей пойти. Занятия закончились, можно домой, но можно и в библиотеку, там позаниматься. Её тянет встретиться с тем парнем. До встречи с русоволосым сероглазым незнакомцем Вика как-то не представляла мужчину, который мог бы стать объектом её внимания и интереса. Мелодрамы, триллеры, боевики и комедии сорока телевизионных каналов демонстрируют мужскую силу, ловкость, красоту и, как ещё говорят, сексуальность – и вдруг Вика находит привлекательность в реальном парне, в общем-то, не похожем ни на одного киногероя. Парень сидел на том же месте, как и в первый раз и, увидев Вику, призывно замахал ей рукой. Это её неожиданно обрадовало, словно причина прихода в читальный зал и была свидание с этим парнем.

– Привет! – парень пододвигает свободный стул. – Хорошо, что пришла, а то я уже совсем заскучал и собирался уходить.

Он говорит так, как будто сто лет знаком с Викой, и это её почему-то не смущает.

– Ждал, что ли, меня? Да вроде не договаривались. И вообще, я сюда случайно зашла, – говорит Вика сдерживая желание признаться, что хотела его увидеть.

– Садись, садись! – парень утыкается взглядом в лежащую перед ним книгу.

Вика достаёт свой учебник, и минут двадцать оба они молчат, шелестя переворачиваемыми страницами.

– Всё. На сегодня хватит, – первым нарушает молчание парень. – Ты как знаешь, а я хочу отдохнуть, – и он отправляет книгу в папку. – Будешь ещё заниматься?

Вика, конечно, не хочет заниматься и, недолго раздумывая, свой учебник укладывает в сумку:

– Я тоже ухожу.

Коридор старого корпуса пуст, и они идут не спеша, перекидываясь словами:

– Пора нам познакомиться. Миша, – руку Мишаня не подаёт, идёт рядом.

– Виктория. Вика, – буднично сообщает Вика.

– Ты куда сейчас? – спрашивает Мишаня. – Я хочу заскочить в палатку, какая перед универмагом. Знаешь такую?

– Один раз была с девчонками. После экзаменов…

– Пойдём, посидим? – приглашает Мишаня, надеясь, что там может увидеть Леночку. – Пойдём! Я угощаю.

– Нет. Спасибо, но не пойду. У меня встреча с бабушкой, дома.

Вика смеётся, видя, как у Миши дугой поднялись брови.

– В другой раз как-нибудь… И я угощаю!

– Лады, – говорит Мишаня. Одному идти ему в палатку не хочется, и он откланивается: – Пока, Вика!

Вика смотрит вслед уходящему Мишане, сама удивляясь, почему ей хочется видеть рядом с собой совсем недавно незнакомого парня, Мишу.

* * *

Пообедав в студенческой столовой, Мишаня поднимается к себе в комнату и, включив Васькину магнитолу, предаётся размышлениям. Васьки нет, но его советы и предположения не выходят у Мишани из головы. Может быть, Васька прав в том, что он, Мишаня, запасной вариант для Леночки? Нет, Васька не прав! Мишаня добьётся внимания Леночки обязательно!

Всю неделю Мишаня прилежно посещает лекции. Васька не приходит, и Мишаня без помех занимается, готовясь к контрольным. Для разминки выходит на спортивную площадку, крутится на перекладине, соревнуясь с несколькими парнями, тоже постоянно толкущимися у снарядов. От соблазна пойти на брод, поискать там Леночку, себя сдерживает. В библиотеку тоже не ходит. Пойдёт в пятницу, чтобы встретиться с новой знакомой Викой. Приятная девчонка, поговорить с ней интересно. Если бы не любовь к Леночке!.. А что он знает о Леночке? Учится она или работает, что её интересует?.. Но, главное, ему надо, чтобы Леночка была рядом, касалась его руки, плеча… Пусть бы молчала… А что, если он расскажет Вике о Леночке? Вика его товарищ, знакомая… Васька одно советует, как парень, а она, девушка, что-то другое подскажет…

В пятницу, после третьей пары, Мишаня в читальном зале увидел Вику, сидевшую на обычном месте.

– Привет, Вика!

– Привет, Миша!

– Ты давно здесь?

– У нас третьей пары не было.

Мишаня садится, обстоятельно устраивается за столом.

– А у меня все три пары под завязку. В понедельник контрольная по «вышке». Надо подзубрить.

– А у меня с английским завал, – говорит Вика. – Бабушка немецкий хорошо знает, а в английском мне не помощница.

– Моя мама, – сообщает Мишаня, – русскую литературу преподаёт в школе и английский знает прилично, второй язык был в вузе. Жаль, что далеко она, могла бы тебе запросто помочь… Ну, всё… Работаем.

Мишаня, пытаясь отогнать мысли от Леночки, углубляется в дебри высшей математики. Вика читает английский текст. Мишаня искоса поглядывает на Вику, замечая, как она морщит свой круглый лобик, шевелит губами маленького рта, шёпотом проговаривая английские фразы.

Наконец Вика поднимает голову, смотрит задумчиво перед собой.

– Вика!

– А! Что?

– Может, на сегодня хватит? Пятница, короткий день…

– Короткий? У меня тут немного осталось…

– Да ладно! Дома дочитаешь. Сегодня идём в кафешку?

– Идём…

* * *

Подрастает другое поколение, а поколение Леночки устраивает свою жизнь. Кто как может: Кто-то ищет работу, кто-то ищет себе мужа. Об этом поболтали на вечеринке по случаю дня рождения. Собрались на хате парня подруги. Подруга живёт тоже с матерью, да ещё в однокомнатной клетушке. Одно слово, «пэтэушница». Пиво пили, плясали до упада, как в школьные времена. В воскресенье Леночка отсыпалась до вечера, а с понедельника напала скукота и безнадёга, валялась в кровати с книжкой до прихода матери с работы, покорно выслушивала очередные её наставления, «почистив пёрышки» обходила знакомый квадрат улиц, до «тыщика» включительно, возвращалась домой к ужину. Тихо подкрадывалась осень. Ни дождей, ни холодов не было, но утренняя тишина, нарушаемая только падением одиноких листьев, приносила Леночке грусть и острое желание перемен в жизни. Замуж, только замуж! Вырваться из безысходной нищеты, копеечных расчётов, от укоров матери. Замуж только за обеспеченного, с квартирой и машиной. Надёжного. До сорока лет. Пусть разведённого или вдовца… Конечно, лучше чтобы был принц и красавец, но пока такой объявится, состариться можно. Вопрос секса не актуален. Не импотент – и ладно.

Секс Леночка узнала в пятнадцать лет, после окончания восьмого класса, когда уже решила идти учиться в ПТУ. Тогда собралась компания на хате у Игоря, её знакомого парня. Игорь и ещё один парень, оба перешли в одиннадцатый класс. Девчонок было ещё двое, кроме Леночки, с её класса. Квартира большая, трёхкомнатная. Пили, бесились под музыку, опять пили. Игорь позвал посмотреть заморские побрякушки. Отец у него капитан, в рейсе. Мать в гостях у подруги. За стеной в гостиной хохотали девчонки, гремела музыка, от выпитого у Леночки кружилась голова и было жутко весело. Обнимались, целовались. Игорь, не спеша, нежно так, раздевал, языком облизывал всё, что обнажалось, от и до! Обалденно! Потом как-то незаметно вошёл в неё. Коротко резануло болью. Удовольствия, прямо сказать, ноль, зато сразу охватил страх. Боялась забеременеть. Месяца два считала дни. Слава Богу, известный цикл не нарушился. Тогда твёрдо решила на близость идти только с законным мужем. Потом, в училище, чуть силой не раздвинули ножки – отбилась.

Как-то познакомилась с художником. Лет под пятьдесят, разведённый. Этот был джентльмен. Не лапал, в постель не тянул. С ним было интересно. Он выставлялся за границей, в столице тоже. Но он заревновал. Увидел, как Леночка целовалась с знакомым парнем. Сразу высказался. Не стала Леночка встречаться с художником. Теперь вот этот, Миша. Приятный мальчик. Время с ним провести можно. Наверное, обиделся после её ухода. Надо его приласкать, обнадёжить – будет за ней ходить, как на привязи. Вот сегодня пятница, и Леночка надеется, что мальчик Миша оторвётся от своей учёбы.

* * *

Через двор Университета, через новый корпус, по подземному переходу Мишаня и Вика прошли к кафе-палатке. По пути они болтали обо всём и, что заметил Мишаня, Вика была очень оживлена. Рассказывала про свою группу, состоящую из одних девиц, Мишаня – о своих новых знакомых парнях в группе.

Они сели за свободный столик, и Вика сразу деловито стала читать меню.

– Так, Миша, плачу я, как обещала. Есть хочу зверски! – достав из сумки листок бумаги, Вика написала на нём несколько строк. – Вот это ты покупаешь для меня. Себе возьми что хочешь – я угощаю!

– Ну, ты тут и написала!.. – разглядывая листок, удивился Мишаня.

– Я же говорю, что аппетит – моя беда, – подтвердила Вика. – Вот этого наверно хватит? – передав Мишане деньги, говорит Вика.

Мишаня возвращается от буфета с полным разносом и сервирует.

– Никак не решусь сесть на диету, – со вздохом говорит. Вика, – а надо… Я ведь толстая?

– О таких, как ты, говорят не толстая, а полная. Но тебе полнота идёт. Не худей!

– Смеёшься надо мной, Миша?

– Нет, не смеюсь. У меня, например, мама полная.

– А ты в папу тощий?

– Наверное…

Поднимать тему Леночки, когда Вика увлечена едой, Мишаня не собирается, да и сам отдаёт должное приёму пищи. Диалог Вики и Мишани принимает гастрономическое направление. Мимо кафе-палатки тычет толпа прогуливающихся. В основном молодые лица. Разговоры, смех… Вика замечает знакомое лицо. Это Леночка, идёт, помахивая сумочкой, походкой топ-модели по подиуму. Вику Леночка не разглядела бы и вплотную, а Вике совсем не хочется встречаться с Леной сейчас, когда она с Мишей. Кроме того, Вика уверена, что Лена заведёт разговор о Светке и её обручении. Для Лены Вика возьмёт у Светки пригласительный билет, но ей совершенно непонятно, чем привлекает Лену эта ритуальная пьянка?

В ажурной кофточке, в светлых джинсах в обтяжку, Леночка проходит совсем рядом мимо палатки.

– Извини, Вика!

Обернувшись, Вика видит, как Миша срывается с места, выбегает из палатки и, расталкивая идущих, устремляется вслед за Леной, догоняет её и идёт рядом.

Вздохнув, Вика опускается на стул, с неохотой ковыряет пиццу – аппетит пропал. Отпив кока-колы, она какое-то время ждёт возвращения Миши. Миши нет, и Вика, подобрав сумку и Мишину папку, выходит из палатки и идёт к остановке. Номер своей мобилки она Мише сообщила, и он ей позвонит.

Значит, Леночка… Миша порывался ей что-то рассказать, когда они шли от Универа, упомянул о какой-то девушке. Вот, оказывается, кто его знакомая! Нет, на Мишу она не в обиде. Просто ей его жалко… Вика готова уверять себя, что только чувство жалости к парню у неё на уме, и ничто другое…

Вика поджидает маршрутное такси, какое подвезёт её к самому дому, всё ещё с надеждой оглядываясь в сторону Универмага.

Дома, не заходя к бабушке, что она обычно делала после Универа, Вика сразу идёт в свою комнату и, не переодеваясь, раскрывает папку Михаила. Конспекты, методички. А эта толстая тетрадь без надписи на обложке?

Вика раскрывает тетрадь – угловатый, скачущий, малоразборчивый почерк. Дневник! Вначале всё о школе. Восьмой, девятый класс, Одиннадцатый. Дальше, дальше… Вот уже впечатления о городе, совсем свежие записи, конечно, Леночка. Восхищение всем – лицо, фигура… Дурак влюблённый! В душу к ней заглянул бы! А вот строки о Виктории, о ней. Нет, не будет читать Вика о себе. Почему-то стыдно и страшно. Лучше ей не знать мнения Миши…

Тарахтит мобилка. Это Миша.

– Вика, у тебя моя папка?

– Забываха ты, Миша… Куда это ты рванул от стола?

– Потом расскажу. Я к тебе зайду?

– Даю координаты… Заходи.

– Через полчаса?

– Хорошо. Жду.

Боб помаленьку втягивается в учёбу. Уже огляделся в группе. Группа контрактная, престижная специальность. У всех родичи или деловые, или начальники. Два парня приезжают в Универ на своих тачках, и стоянка у них во дворе. Одну девицу кто-то привозит на «Мицубиси» с тонированными стёклами. Боб застолбил место в аудиториях в последнем ряду. Парни, в общем-то, все садятся в задние ряды. Это девицы за передними столами, в рот препам глядят. Препы разные. В основном пожившие, со степенями научными. Появлялась одна женщина, читала введение в специальность. Одета по полной форме таможенника, с погонами и прочими прибамбасами. Форма Бобу нравится. Форма, погоны – знак власти! Пока идут предметы школьные – математика, физика, химия, история и так далее. Но и по ним будут контрольные и курсовые. Боб встретил знакомого по району пацана, на третьем курсе учится.

Парень подсказал, что и как можно здесь купить. Познакомил с тощей остроглазой девицей, секретарём кафедры. Она посредник по всем вопросам. Расценки твёрдые. Плохо одно, что присутствовать на лекциях и практических занятиях строго обязательно. Посещаемость секут ищейки из учебного отдела и ректората, декан и его замы. К декану лучше не попадаться. Тихонький такой, голос не повышает, а вызовет к себе на ковёр, мораль полчаса будет читать и обязательно родичам сообщит. Кому как, а Бобу такая информация повредит здорово. Батя может лишить дотации, а под горячую руку по шее врежет. Недавно засек батя Боба в подпитом виде, пришедшего поздно – в «Молодёжке» засиделся с пацанами, – кулаком погрозил. А кулак у него с добрый кавун. Мать, когда увидит Боба пьяным, плачет. Жалко её Бобу. С отцом у матери не то чтобы нелады, но любви, ласки к ней от отца Боб не замечает. Занят отец своими делами, своими друзьями по бизнесу, сауной. У Боба после горячего лета полный прогул по бабам. Разошёлся с Анжелкой. Что-то она от него хочет непонятного. Замуж, что ли? Офигела! Пусть ищет себе мужичка постарше, как это Светка сообразила. Для Боба женитьба, семья – это лет так через десять, не меньше… Тогда он сам подумает. К тому времени подрастут невесты, какие в первый класс пошли только что.

В группе к Бобу уже присматривается пара девчонок. Людка, куколка Барби. На круглом личике бровки всё время на взлёте, и глаза голубые в пол-лица. В любой кучке народу в перерыве её голосок звенит: «Да? Во здорово! Интересно как! Отпад полный!». Подруга её, Валька, полный антипод. Смуглая, с длинным острым носиком, чёрными глазищами. Худая, без явных признаков женского пола – фанера. Язычок, как бритва. Уколет и ужалит. С ней потрепаться интересно в курилке. Людка всегда рядом – хохочет, ужасается, глаза растопыривает. Боб ещё не решил, какую выбрать. Или сразу обеих для интереса. А что? Привезти на дачу, когда отец в командировке, взять пойла, закуси… И развлечься втроём.

На Светкином обручении свободные девочки тоже будут. Светка была ручной девочкой, прошла по кругу, а теперь подцепила мужичка из фирмы. В «Элладе» будет крупная пьянка. Если прийти туда с Анжелкой, может, у кого-то из мужичков на неё глаз упадёт. Она вполне приличная девка, если не перепьёт и не забузит. Только не выдержит она, вот в чём дело!

* * *

Вика вышла из подъезда в халате и тапках, по-домашнему, с папкой в руках. Мишаня засмущался, ожидая что последуют вопросы от девушки, какую он буквально бросил в кафе, но Вика, только хитровато улыбаясь, сказала:

– Миша, у меня куча домашних дел.

– Но Вика, ну пожалуйста…! – начал Мишаня, хотевший объяснить свой поступок.

Вика подняла ладошку, предупреждая:

– Миша, потом. Мы ещё встретимся.

Вика немного постояла с Мишей. Ей хотелось, чтобы их вдвоём увидала Ленка. А Мишаня повеселел. Ему понравилась инициатива Вики. И вообще, с ней ему хорошо. И то, что он пойдёт на праздник с Викой, его обрадовало. Поговорив под окнами квартиры Вики, они расстались, не заметив, что были объектами пристального наблюдения. Наблюдала за молодыми людьми не Леночка, как того хотела Вика. Бабушка Вики обычно сидела у окна, ожидая прихода внучки, с книгой в руках. Увидев Вику, стоящую с парнем, бабушка просеменила к шкафу и вооружилась полевым биноклем, памятью о муже. Она рассмотрела паренька подробно. Светло-русый, с голубыми глазами, выше среднего роста. Лицо парня ей тоже понравилось. Одет не модно, но прилично. Явно не из богатых. Куртка аккуратно застёгнута, рук в карманах не держит, но и не машет ими. Не курит. Всё это зачлось в плюс Викиному знакомому. Это тот парень, о котором ей Вика говорила, или другой? Ну вот, расстались. Бинокль на место, книгу в руки.

Вика зашла, что-то напевая себе под нос. Сразу к себе. Села к столу, задумалась. Михаил. Миша. Она влюблена. Такое чувство впервые. Когда прощались во дворе, так захотелось почувствовать его объятья, прижаться к нему… Наваждение! А он ещё не её парень, ещё Ленка в его мыслях. Она будет за него бороться, будет!

– Виктория! Зайди ко мне, пожалуйста.

Это бабушка зовёт. Пока делиться своими мыслями с бабушкой Вика не решается, поэтому зашла, поговорила о пустяках, о занятиях в Универе, о дневных телепередачах бабушка рассказала.

Вика ушла к себе и, занимаясь обычными домашними своими делами думала только об одном, о захватившем её чувстве. Всё равно только с бабушкой она может поговорить по душам.

– Бабушка, я влюбилась, – сказала она давно заготовленную фразу за вечерним чаем, с волнением ожидая реакцию бабушки. Но бабушка, что называется, и глазом не моргнула.

– Пора уже. – Она улыбнулась. – Кто же он, твой избранник?

– В том-то и дело, что он не мой. Влюблён в другую, какая его не любит… Меня он считает другом.

– Раз он тебя считает другом, значит, будет рядом с тобой, разглядит и сравнит. Он студент?

– Да. В читалке вместе занимаемся.

– А предмет его влюблённости тоже студентка?

– Нет, не студентка. – Вика еле удержалась, чтобы не сказать бабушке, что это хорошо ей известная соседка Ленка. – Но он о ней только и говорит…

– Не студентка? Может, торговка? Их сейчас много развелось – реализаторы…

У бабушки к торговкам негатив полный. Младший брат Викиной мамы, Георгий, в молодости женился на работнице прилавка, промучился несколько лет – и развёлся.

– Если твой парень не глупый, разберётся. А ты ему, если друг, помоги…

Бабушка права. Вика поможет Мише разобраться, и он останется её другом. Единственным другом… Пригласительный билет для Михаила уже у неё, и он пойдёт на праздник как друг. А там «как карты лягут» – это любимое выражение бабушки, любительницы развлечься в подкидного.

* * *

Для Мишани побывать на обручении интересно ещё и тем, что там будет, как он понял из сообщения Вики, верхний слой города, бизнесмены и их окружение, сливки и пена… Вика тоже из этого слоя, но не выпендривается, в супертряпки не рядится. Несколько дней он не видел Леночки, и её образ как-то потускнел, даже несколько заслонился образом Вики. Воспоминания о Леночке после свидания в общаге у него в основном парфюмерные. Запахи Вики более нежные, не резкие. Всё это так, но Леночка его мечта. Тут ещё и самолюбие Мишани.

Не хочет он верить, что есть ещё кто-то, кого Леночка обнимает и целует потому, что этот кто-то лучше него, Мишани. То, что говорил Васька по поводу Леночки, какую он и не видел даже, Мишаня не принимает всерьёз. Васька просто сам никого не любит, любовь сводит к сексу. А партнёрши его – грубые вульгарные глупые девки, в подмётки не годные Леночке. Его Леночки!

После дождей вновь установилась тёплая погода. На пляж Мишаня не ходит, но прогуливается по «броду», навещает выставки художников около Универмага, в общежитии слушает программы Васькиного аппарата.

Иногда заходит Васька. Теперь Мишаня свои сердечные страдания ему не поверяет и только слушает, как Васька треплется о своих успехах у женщин, не скупясь на подробности. Увлечённый собственными байками, Васька ни разу не спросил у Мишани, какие у того были отношения с женщинами. Мишане не нужно сообщать местному Казанове, что ничего интимного у него в его восемнадцатилетней жизни не было, и что Леночка первая девушка, какую он поцеловал. Васька бы посмеялся над ним. Ещё бы! Ведь он, по его словам, с пятнадцати лет трахался с соседской девкой, работницей кондитерской фабрики.

* * *

В четверг Вика пришла в читалку с пригласительным билетом для Мишани. «Михаилу» было написано в графе «кому». Даже по оформлению билета можно понять, что обручаются не рядовые граждане, а верхний слой горожан. Цветной текст, два переплетённых кольца, тиснёных золотом.

– Красиво! Правда? – Вика любуется листочком плотного картона.

– Денег господам некуда девать, – отзывается Мишаня.

– Так ведь это раз в жизни! – возмущается Вика.

– Раз в жизни? Вика, ты читай газеты, число разводов превышает число браков. Вот тебе и раз в жизни!

– Не у всех же так! – в голосе Вики обида. – Разводятся те, кто друг друга и не любили.

– Может быть… – соглашается Мишаня.

«Может быть». О своей женитьбе Мишаня не задумывается, а слова Вики сеют в нём зерно сомнения. Двое должны любить друг друга? А как же французы говорят, что в любви нет равенства, что один любит, а другой только отвечает на любовь? А если не отвечает? Леночка должна ответить на его любовь. Она полюбит его. Правда, пока это к его женитьбе не имеет никакого отношения.

* * *

Леночка с мамой объехала весь город, побывала во всех магазинах готового платья. «Магия», «Берёзка», «Салон для новобрачных» и ещё в каких-то. Наконец купили. Голубого цвета, переливающееся блёстками. Оно было, наверное, лучшим из всех примеренных, и сидело на фигурке Лены, как сшитое на заказ. Лена надела платье, а мать принесла ей золотую цепочку с крохотным медальоном. Отойдя от дочери, мать стояла, сцепив руки на груди, с повлажневшими от волнения глазами. Оставив деньги на покупку туфель, мать ушла к себе в комнату. Вечером налюбовавшись на обновки, Лена тщательно готовилась к выходу в свет на обручение Светки. Надо учесть все мелочи – от цвета маникюра до предметов личной гигиены в сумочке. Мельком Лена вспомнила про Мишу. Миша, мальчик, не до тебя! В «Элладу» ей придётся идти одной, потому что Вика не решила, пойдёт или нет. Вике что! Живёт под крылышком родителей и проживёт целый век на всём готовом. И мужа ей искать не надо, родители подыщут среди своих.

Лена ещё раз полюбовалась пригласительным билетом. Красиво сделан, ничего не скажешь. Ничего! У неё потом будет не хуже.

* * *

Вика встретила Мишаню во дворе своего дома, уже готовая к выходу. Высокая причёска, туфли на высоком каблуке и фиолетового цвета платье из какой-то струящейся материи сделали Вику выше и стройнее. Она по-настоящему была красива. На подходе к «Элладе» она взяла Мишаню под руку, и они прошествовали в зал как пара молодожёнов. Их заметили, на них оглядывались. Три внушительные по размеру стола охватывали пространство перед эстрадой, на которой уже размещался оркестр. «Всё продумано!» – заметил про себя Мишаня. В пригласительном билете был указан номер стола. Стол оказался дальним от входа. Народ стал рассаживаться, а Вика, шепнув Мишане: «займи место!», вклинилась в кучку девушек.

Мишаня присел к столу, положил справа от себя на стул сумочку Вики. Гости рассаживались под звуки негромкой музыки. «Продумано!» – опять отметил Мишаня, в первый раз попавший в такое шикарное заведение. Шум в зале от звуков сдвигаемых стульев, звяканья столовых приборов и негромкого разговора вдруг перекрыла музыка оркестра с эстрады, исполнявшего какой-то бодрый марш. Под звуки марша на середину площадки перед эстрадой вышла группа людей, в центре которой были молодой мужчина с девушкой, обручаемые. Вокруг стояли люди взрослые – мужчины в строгих костюмах и богато наряженные, солидные по фактуре дамы.

Музыка смолкла, и седоватый, уверенный в себе мужчина, выступив вперёд, изрёк:

– Дорогие гости! Дамы и господа! Мне предоставлена честь от имени этой молодой пары и от присутствующих здесь их родителей и близких, моих давних друзей, пригласить вас весело отпраздновать день обручения Светланы и Константина. Ура!

Нестройное «Ура!» и жидкие хлопки аплодисментов заглушила музыка оркестра. Мишане речь ведущего понравилась: коротко и конкретно. Вика, заметно взволнованная, подняв рюмку с красным вином, под тост тамады наклонившись к Мишане, добавила: «И за нас!». Мишаня с готовностью подтвердил: «За нас!», звякнув своей рюмкой о Викину, активно включился в процесс поглощения деликатесов.

– Миша, свои обязанности не забывай! – Вика постучала вилкой по одной из бутылок вина стоящей перед ними.

– Извините, леди! – и Мишаня наполнил рюмки.

«Молодец Вика, что вытащила меня на этот праздник еды. Сидел бы в общаге, дох от скуки». Леночка позвонила Мишане, сообщив, что уезжает на субботу и воскресенье с тётей на её садовый участок, помогать. Что она там может делать с накладными ноготками, Мишане было непонятно. Он подумал, что в это время, наверное, Леночка с тётей тоже кушают после дневных трудов. Под очередной тост Мишаня поднял рюмку и мысленно произнёс: «За тебя, Леночка!», а вслух сказал: «За тех, кто в море!». Вика, засмеявшись, спросила:

– Кто это у тебя в море?

Мишаня поспешно выпил до дна, не ответив. Музыка перешла на танцевальные мелодии и уже несколько пар вышли на площадку.

– Идём, потанцуем! – Вика вышла из-за стола.

«Эта толстушка ловко танцует!» – удивился Мишаня.

Вика глядела на Мишаню с улыбкой снизу, от неё исходил нежный запах духов. Мишане было приятно с ней танцевать, обнимая её и чувствуя под рукой движение упругой талии под тонкой материей платья. Он смотрел в её тёмные искрящиеся глаза, улыбаясь ей в ответ.

«Вика красивая, но не верит этому из-за полноты, какая ей идёт, совсем её не портит». Мишане было хорошо. Лёгкое вино, музыка, красивая девушка, улыбающаяся ему, – разве это не счастье? Мишаня оторвал взгляд от лица Вики и вдруг совсем недалеко в толпе танцующих увидел Леночку в объятиях крупного парня. Леночка, подняв голову, смотрела на своего партнёра с прелестной голубоглазой улыбкой. Мишаня споткнулся и чуть не ринулся к Леночке, понимая в то же время, как это глупо. «Вот, оказывается, у какой тёти и на каком огороде трудится Леночка!»

Парень, видимо пьяный, держал Леночку в охапке и не обратил никакого внимания, что она, заметив Мишаню, с той же очаровательной улыбкой кивнула тому. Мишаня взглянул на Вику – она смотрела на него внимательно, без улыбки. Музыка не прекращалась, меняя одну мелодию на другую.

– Пойдём, присядем, Миша? Мне отдохнуть надо…

Мишаня сел рядом с Викой, смотрел отсутствующим взглядом в тарелку с салатом. Потом, подтянув к себе бутылку водки, наполнил бокал доверху и выпил, не дожидаясь тоста. Он оглянулся на танцующих и увидел, что Леночка уже садится на своё место за первым столом и её сразу загородила могучая спина обнявшего её парня. Мишаня начал вставать, но Вика положила руку ему на плечо.

– Миша! Ты что задумал? Давай ещё выпей! И я с тобой…

Мишаня осушил ещё бокал водки и сидел, тупо, медленно оглядываясь по сторонам. На первом столе молодые уже что-то нестройно пели, и гремела музыка из динамиков. Оркестр ушёл. Средний стол, где сидели обручённые и старшие гости, почти опустел. Увидев, что партнёр Леночки – это был Боб – встал из-за стола и чуть не волоком повёл её к выходу, Вика попыталась загородить эту сцену от Мишани. Мишаня увидел уходящую Леночку, закричал: «Стой!». Он встал и тут же повалился на пол, увлекая за собой пытающуюся поддержать его Вику. Поднявшись, он кричал и кричал: «Стой!», на заплетающихся ногах, опрокидывая стулья и отталкивая от себя цепляющуюся Вику, пробирался к выходу. С порога «Эллады», сквозь пьяный туман, Мишаня увидел, как от стоянки отъехал «Жигуль» бежевого цвета. Ни Леночки, ни парня не было видно. Мишаня доковылял до скамьи, стоящей на площадке, повалился на неё и, закрыв лицо ладонями, зарыдал.

Вика подошла, присела рядом, потом придвинулась к Мишане, обняла и прижала к себе левой рукой, а правой стала гладить его голову. Уткнувшись лицом в грудь Вики, и обняв её, Мишаня стал затихать, бормоча: «Лена. Леночка… Люблю. Вика…»

* * *

Лена с трудом оторвала голову от ковра, постеленного на полу. Вспомнила, как буквально заползала на второй этаж, закрывала на задвижку дверь. Вспомнила, как Боб барабанил в дверь кулаками, матерился в её адрес…

Уже утро. Лена, не вставая, оглядела себя. Так и есть, следы вчерашней борьбы с Бобом. Платье, за которое отвалили немыслимые деньги, разорвано. И пятна от вина. Саднит бедро. Царапины от ногтей Боба, сдиравшего с неё колготки. Колготок нет. Наверное, там, на первом этаже дачного домика, в гостиной. Лена встала. Голова пошла каруселью, но она не упала. Подошла к двери, прислушалась. Ни звука. Откинув задвижку, приоткрыла дверь. Внизу никого. На столе остатки вчерашнего пиршества, пятно засохшего вина. Диван, на который Боб её укладывал, пуст. Колготки жалким комочком на полу, рядом с туфлями.

Лена спустилась вниз, подошла к столу, отпила из баллона противно слащавый тёплый напиток. Стало немного легче. На столе подсвечник с двумя выгоревшими свечами. Лена усмехнулась: ужин при свечах! Галантный кавалер Боб, пытавшийся изнасиловать даму. От него несло запахом нечищеных зубов, смесью коньяка и пива, козлом…

Всё, что было в «Элладе», Лене вспоминается в отрывках. Пили. Танцевали. Рассказывали анекдоты. Боб нашёптывал на ухо любезности и делал прозрачные намёки. Лене было страшно весело. Из застолья вытащил и затолкал в машину Боб не очень вежливо, но, в общем-то, нормально. Потом вроде бы отключилась, а когда очнулась, мотало на заднем сидении во все стороны. Потом дачный домик Боба. Она сидела на диване. Боб разделся по пояс, и Лена смеялась над его толстым животом. Потом Боб навалился ей на ноги и пытался расстегнуть платье, которое не расстёгивалось. Потом он сполз на пол, стоя на коленях, стал стаскивать колготки, и тогда она ногой толкнула Боба в лицо. Боб повалился, ругаясь матом, а она пошла, то есть поползла по лестничке на второй этаж домика.

Леночка заглянула в окно. Машины Боба не видно. Значит, эта скотина уехал, оставив её здесь.

Леночка подобрала туфли, попыталась надеть – боль в натёртых задниками пяток была невыносима. Ну конечно, пошла на бал в новых, неразношенных, дура!

Лена открыла дверь домика, вышла во двор. Уехал бугай, бегемот, кабан, Колготки пусть останутся здесь, на обозрение родителям этого подонка.

* * *

Конец сентября, ещё тепло. На пожелтевшей траве капельки росы. Въездные ворота открыты настежь. Боб уехал, конечно, пьяным. Дорога, по которой Лена вышла, грунтовая, но не разбитая, ездят немногие и не часто. Двухэтажный дом Боба второй с краю от дороги с покрытием. В другую сторону дачные домики уходят в купы деревьев старого дачного посёлка.

Ориентируясь по виднеющимся трубам завода, Леночка не спеша пошла в сторону города. Она шла по асфальту босиком, морщась от попадавших под босые ступни мелких камешков. Перед выходом из домика она поправила причёску, порванное на груди платье заколола булавкой. Золотая цепочка с медальоном сохранилась. Царапины на левом бедре не были видны. Ну вот, мечта её побывать на обручении и познакомиться с богатеньким свободным мужиком сбылась. Конечно, убедившись, что на её шикарный прикид ни один из солидных мужчин не клюёт, надо было не связываться с Бобом, а подсесть за стол к Вике, рядом с которой сидел, неизвестно как попавший на праздник Миша. Правда, глаза у милого мальчика стали просто дикими, когда он увидел её танцующую с Бобом. Лена вспомнила, что она улыбнулась и кивнула Мише. В конце концов, он просто ей знакомый, не более. Таких знакомых у неё столько было! Ну, ушла потом с Бобом, села в его машину. Ничего особенного, просто галантный кавалер отвозит уставшую девушку по её просьбе домой. Зашуршав шинами, впереди затормозила обогнавшая иномарка.

– Вас подвезти девушка? У вас всё в порядке? – мужчина с седыми височками, с крупными рублеными чертами красноватого лица. Лет примерно… Да не всё ли равно?

– Не против, – и милую улыбку, отрепетированную перед домашним зеркалом.

Владелец машины, конечно, видит, что с девушкой не всё в порядке, но виду не подаёт. Взрослый, учтивый, корректный. Это не Боб.

– Прогулка за городом? – мужчина говорит с лёгкой улыбкой.

– Что-то в этом роде. – Лена отвечает в тон. К повороту водитель сбавляет скорость – бело-голубая машина ГАИ, кучка людей у лежащей на боку в кювете машины бежевого цвета. Вот и Боб в своей кожаной куртке. Жив. «Так ему и надо!» – злорадствует Леночка. Водитель замечает повышенный интерес Лены к происшествию, но молчит. Машина уже на въезде в город.

– Вас куда подвезти? – спрашивает водитель.

Леночка соображает, что идти по улицам города с туфлями в руках, как по полевой дороге, ей не стоит, и говорит адрес. Затормозив у обочины напротив дома Лены, мужчина достаёт визитку.

– Я оставлю вам на всякий случай свои координаты. Возможно, в чём-то могу помочь.

– Спасибо, – почти шёпотом благодарит Леночка, пряча визитку в сумочку.

– До свидания! – улыбнувшись, мужчина мягко трогает иномарку. В конце концов, думает Леночка, идея с обручением оправдала себя. Может быть, этот мужчина будет ей если не мужем, то спонсором, или возьмёт на работу к себе секретаршей…

Потом скажу…

Второй год живёт Стас у деда Семена и бабки Кати, родителей его матери, скончавшейся два года назад. Остался Стас с отцом, и только стал привыкать так жить, как отец женился. Высокая ростом, красивая женщина, и – злая. Виктория Владимировна. С ней пришёл жить её сын, Володька, одногодок Стаса. С Володькой Стас подружился, а Викторию возненавидел. За что? За многое. Не помоет за собой посуду Володька – Виктория не заметит, не помоет Стас – отчитает, обзовёт лентяем, грязнулей и добавит всегда: «Весь в отца!». Пошлёт Володьку в магазин за хлебом, а он и мороженое для себя купит, а она ему: «Не простудись, золотко!» а за Стасом всё до копейки подсчитает и обязательно недосчитается. И это её постоянное: «Весь в отца!»

За отца Стас её и возненавидел.

На семнадцатилетие отец подарил Стасу фотоаппарат. Маленький, плоский, со вспышкой. А у Володьки фотоаппарат уже был. Ему подарил сожитель Виктории, Толик. Щёлкнул Стас деда с бабой и отложил фотоаппарат – готовился к вступительным экзаменам в Университет. Виктория, узнав о подарке, сказала с насмешкой: «Нащёлкает чего попало, фотолюбитель!»

К отцу Стас приходил редко, и всегда в те дни, когда Виктория была на работе. Когда узнал, что отец лёг в больницу на обследование, ходить перестал.

* * *

Специально этот разговор Стас не подслушивал. Просто перегородка между его комнатой и горницей, большой комнатой в доме деда, была из гипсокартона. Диванчик, с которого дидуси смотрят телепрограммы, вплотную к стене. Сидя они всегда тихо, иногда лишь обсудят цены в магазинах и на рынке, о прибавках к пенсии вспомнят, о подорожании электричества… Это всё для Стаса как фон, не более, а тут речь шла о другом.

– Пётр опять в больницу лёг, прихватил его Чернобыль.

Как всегда, новости принесла баба Катя.

– Ну и шо? Подлечат его – и ладно…

Дед Семён был оптимист, врачам не верил и лечился народными средствами, составлял растирки и настойки на самогоне, какой ему поставлял специалист по этому делу кум Спиридон.

– Подлечат-то подлечат, вот стерва опять за старое взялась…

Бабка что-то узнала о Виктории, которую она по-другому и не называла.

– Кто это тебе натрепался? – Дед не спешил согласиться, да и не хотел отрываться от экрана.

– Да ты, старый, только послушай! Это твоего дружка покойного, царство ему небесное, Степанова вдова сказала. Да ты её знаешь! Варька…

Баба Катя понизила голос, но Стас уже приник ухом к известной ему передающей точке, электрической розетке.

– Варька своими глазами видела, как Виктория прямо с работы села в зелёного «Жигуля» врача ихней поликлиники. Очкастый такой, и путём не побритый.

– Это счас модно, – дед хихикнул, – молодой, значит.

– Ну да! Она молодыми дюже интересуется…

Бабка замолчала, а музыка стала громче – дед опять переключил своё внимание на очередное телешоу. Обида за отца кольнула Стаса. Он не пойдёт в больницу, не станет пересказывать отцу то, что одна бабка другой наговорила. Тут нужны факты… факты. Фотоаппарат может предоставить факты. Не «что попало» будет фотографировать Стас.

Он достал фотоаппарат из стола, нашёл инструкцию и углубился в чтение. На счётчике кадров цифра «3», кадров ещё много. Аппарат будет в кармане. Стас представил, как он скрытно фиксирует поступки ненавистной Виктории, изобличающие её в измене.

* * *

Стасу нравилось жить здесь, в старом доме, окружённом фруктовыми деревьями, с комнатами прохладными летом в самую жару и тёплыми зимой. Это будет его дом, потому что он единственный наследник. Младший брат умершей матери погиб в Афганистане, не успел завести семью. О нём осталась память в виде нескольких школьных фотографий и одной оттуда, из той непонятной чужой войны. Стоит его дядя с двумя друзьями, обнимающими его за плечи как в танце «сертаки». «Вот этот парень из Москвы, а другой, узкоглазый, из Сибири», – говорила бабка Катя, показывая ему снимки. «Похож ты, Стасик, на Дениса…».

То, что у отца осталась просторная трёхкомнатная квартира, Стаса не волновало, и он был согласен из неё выписаться и прописаться к деду.

Как-то, когда он был в гостях у отца, Виктория накрыла праздничный стол, объяснив это именинами главы семьи, была необыкновенно ласкова и поддакивала рассуждениям отца по поводу прописки у деда.

– Ты понимаешь, – говорил отец, – случись что, наследовать дом для тебе будет большая волокита, а тут получишь наследство сразу…

– Да-да, Стасик, – Виктория щурила серые глаза, изображая расположение к Стасу, – бюрократия наша замучает…

Она подкладывала сладости в тарелку Стаса, пододвигала вазы с фруктами.

– Ты, Стасик, приходи с паспортом, когда я или папа будем дома, сходим и всё оформим.

Отец, захмелев, слушая Викторию, согласно кивал головой.

Услышав от Стаса подробности разговора о прописке, бабка Катя всплеснула руками:

– Это стервы затея! Видит, что Пётр не долго протянет, хочет избавиться от тебя и всю квартиру оттяпать! Отцу твоему по его болезни пить нельзя, а она ему, небось, водку всё подливала. Вот, помяни моё слово, опять он попадёт в больницу.

– Ты, Стас, скажи отцу своему, что я прописывать тебя не буду. Я тебя в завещание написал, как наследника. В той квартире свою долю не упускай, пригодится.

Стукнув кулаком по столу, дед помолчал.

– А лучше, если бы Пётр развёлся с этой, прости господи….

Стас и не думал перечить деду. Долго в ту квартиру не ходил. Отец действительно лёг на обследование. Права оказалась бабка Катя.

* * *

Виктория поняла, что мальчишка не будет выписываться, и что это его настроила бабка Катя, разрушив её планы.

Третий год жизни с Петром был уже невыносим для Виктории. Три года тому назад, когда невзрачный, не старый ещё мужчина стал настойчиво добиваться её внимания, она сначала отшучивалась, улыбаясь как и всем больным, приходящим в регистратуру, а потом, познакомившись с его судьбой – а заодно и с его медицинской книжкой, – сделала для себя некий вывод. К тому же, врач-онколог, близкий её знакомый, то ли ошибочно, то ли специально, чтобы отпугнуть Викторию от соперника, сказал, что жить этому чахлику не более года осталось, и тем самым подтолкнул Викторию к «плану-перехвату». Виктория согласилась сходить с Петром в кино, потом посидела с ним в кафе, потом побывала у него дома. Когда увидела ухоженную квартиру, добротную мебель, решила бесповоротно: будет Пётр её. Стала законной женой и владелицей квартиры, если бы не это отродье, Стас.

Один год Виктория ещё терпела постоянное нытье Петра, беспомощное барахтанье с ним в постели, после чего у неё сутки болела голова, мышиную мордочку пасынка, везде сующего свой нос. Обманул её онколог, или сам обманулся. Пётр повеселел, поздоровел даже. Не входило это в стратегические планы Вики. Она уже не стала скрывать своего истинного отношения к мужчине, которого не любила, всем своим поведением подчёркивала своё пренебрежение, и Пётр начал пить. Появилась у неё формальная причина обвинять Петра, унижать и оскорблять. Пётр лёг в больницу, и Виктория была уверена, что это начало его конца. Почти открыто она стала встречаться с Никитой Петровичем, молодым врачом-травматологом.

* * *

Потрёпанный «жигуль» зелёного цвета стоял в ряду нескольких машин неподалёку от задних дверей поликлиники. Он смотрелся бедным родственником на фоне иномарок. Стас занял позицию на скамье у двери. Он был уверен, что Виктория его не узнает из-за своей близорукости, а врач его не знает. Фотоаппарат, как игрушку, Стас перебрасывал с руки на руку, иногда прицеливаясь в заходящих в двери. Он так увлёкся этой игрой, что пропустил момент выхода Виктории с бородатым узколицым человеком в очках. Она что-то увлечённо говорила бородатому, а тот кивал в ответ. Она держала его за руку, улыбаясь, заглядывала ему в лицо. Стас, не маскируясь, щёлкнул посадку Виктории в машину – бородатый открыл перед ней дверцу. Машина поехала в противоположную от квартиры отца сторону, к центру. Может быть, там квартира бородатого?

Дома Стас вертелся около бабы Кати, надеясь, что она начнёт разговор с дедом про «стерву» и назовёт адрес бородатого. Баба Катя была увлечена закаткой помидоров в банки и только посапывала.

На плёнке фотоаппарата было всего три вполне невинных кадра, что явно недостаточно для предъявления Виктории обвинения в супружеской измене.

Стас готовился к экзаменам, но ещё раз пощёлкал кадры у дверей поликлиники, такие же невпечатляющие, как и в первый раз. «Жигуль» опять поехал к центру. Стас зашёл во двор своего дома, в котором давно не жил, и сел на скамью детской площадки. В песочнице возились дети, бабушки, молодые мамы бдительно следили за малышней. Стас держал в поле зрения двери своего подъезда.

– Чего здесь сидишь, не заходишь? Здорово! – Вовка с мячом в руках подошёл сзади.

– У вас же дома никого нет?

– Да. Мамаша появится, – Вовка глянул на наручные часы, – через час, не раньше.

– Я тогда пойду. – Стас искал оправдание своему приходу. – Хотел с Викторией Владимировной поговорить.

– Заходи тогда. Диск интересный прокрутим, пока матери нет.

– Пойду я… А кто её на зелёных «жигулях» возит?

– Зелёных? Не видел…

– Я случайно… Возле поликлиники… – Стасу было неудобно перед Вовкой, но тому было всё равно.

– Я её дела не знаю… Ладно. Пока, если спешишь…

Стас пожал руку сводному брату. Вовка не врёт, это не в его стиле. Хороший он парень, не в свою маму.

Отойдя от дома, Стас достал фотоаппарат из кармана и посмотрел на счётчик. Ещё целых шесть кадров осталось. Подумав, Стас пошёл в фотоателье.

– Что вам? – глядя куда-то в сторону, небрежно спросила приёмщица, молодая модно одетая женщина.

– Мне вот это… – Стас стеснялся смотреть на глубокий вырез кофточки приёмщицы.

– Что – это? Проявить, распечатать?

– Да, да… Распечатать.

Заполняя бланк заказа, приёмщица заученно вела опрос: «Размер?.. Так… Матовое, глянцевое?.. Всё равно, тогда глянец… Фамилия?..»

Стас назвал фамилию. Женщина глянула на Стаса, хотела что-то сказать…

– Сегодня выполнить ваш заказ не успеем – конец рабочего дня. Завтра, часам к двум, пожалуйста. – И вручила Стасу корешок квитанции.

Стас не заметил ни её взгляда, ни смены тональности. Завтра после двух у него в руках будет «вещдок», можно тогда показать отцу. Пусть знает и решает…

* * *

Звонок телефона отвлёк Викторию от чтения очередной книжки Дарьи Донской. Романчики этой дамы подтверждали собственное мнение Виктории о том, что женщины умнее этих олухов, самцов, и ими можно всегда манипулировать в своих интересах. Виктория глянула на часы – скоро десять. В это время обычно звонил из больницы Пётр, нудно рассказывал о лечебных процедурах, клялся в своей любви и преданности. Пусть его там лечат, пока не залечат. Процесс его болезни необратим, и ждать конца недолго.

– Слушаю.

Виктория ожидала глуховатый голос Петра, но звонила Юля, подруга-соперница, более молодая и удачливая красотка местного разлива.

– Викуля, привет! Я тебе с работы звоню…

– Юлечка, как я рада тебя слышать! Как жизнь?

– Почти нормально. У тебя как? – в обычном вопросе подруги угадывался подтекст.

– Тоже почти нормально. Жаловаться не буду. Как твой Коля?

– Коля весь в делах. Прикупил ещё один киоск… А как Петя?

– Петя сейчас в больнице. Но поправляется, – Виктория свои планы подруге не раскрывала.

– Значит, ты, Викуля, холостякуешь? Такое время терять нельзя!

– Ну что ты, Юлька! У меня ребёнок взрослый, заботы…

– Не скромничай! Против фактов не попрёшь…

«Какие это факты? Почему эти факты интересуют её?»

– Факты, факты! – щебетала Юля. – Они у меня в руке прямо. Ты послушай! Вчера перед закрытием заходит к нам невзрачный такой заморыш, парнишка, отдаёт плёнку в проявку и печать. Фамилию свою назвал – я ахнула. Твоего Пети фамилия. Поняла?

– Ну и что? Пётр своему дохлику фотоаппарат недавно подарил, к дню рождения. Нащёлкал, наверно, что попало…

– Не «что попало»! Я сегодня попросила мастера нашего срочно обработать, и представляешь? – Юлия сделала паузу. – На плёнке один снимок старухи со стариком, на остальных ты, Викочка, и не одна, а с бородачом каким-то, и все у зелёной тачки. Ты и стоишь с ним, за руку держишь, улыбаешься. И в машину садишься. Вот тебе и факты. Фотофакты.

– Да ты что! Этот гадёныш, значит, хочет меня подставить!.. Понимаешь, Юлька, Пётр ругается со мной, пьёт, но мне верит, никаких подозрений, а тут… Пацан его к разводу толкает, факт… Бабка, жаба старая, настраивает мальчишку. Что же делать?

– Викуль, по старой дружбе помогу. С тебя, конечно, поляна в приличном кафе. Фотографии парень не получит.

– Юлька! Поляну в любом ресторане… Я тебя…

– Ладно, ладно! Все будет тип-топ! Целую…

Ну вот, настроение у Виктории испорчено. Никита, как нарочно, дежурит до утра, и расслабиться не удастся. Но Юлька молодец! Ах, гадёныш!

* * *

Стас перелистывал свой любимый детектив, заснул поздно. Сон был сумбурный, с отцом, с Викторией… Рано проснувшись, Стас не находил себе места. Бабка заметила его метания.

– Стасик, ты потерял что-то? Не потерял?

– Нет бабуля. Всё в норме…

– И вчера вечером допоздна свет жёг. Читал, что ли?

– Читал, читал…

– Счас куда идёшь?

– Поеду в Университет, проверю себя в списках.

– Ну, езжай, раз надо.

В Университете Стас потолкался в вестибюле, где на щитах были вывешены списки. Списка вчерашнего ещё не было. Стас постоял в очереди в буфете, где утоляла жажду толпа взволнованных мальчишек и девчонок, уже не школьников, но ещё и не студентов. Нос с носом он столкнулся с Вовкой, круглая морда которого выражала великую радость.

– Я трояк получил. Трудовой! В шпору даже не заглядывал. А ты как?

– Четвёрка у меня по физике.

– Поехали ко мне… – Вовка запнулся на этом слове, – то есть к нам. Я позвонил мамаше, она торт обещала… И вообще…

– Нет, не поеду. Ты лучше скажи, как там… Из больницы какие вести?

– Там, вроде, лучше. Батя каждый день звонит.

«Батя… Какой это по счёту у него… Хотя Вовка-то ни при чём».

– Если что изменится там, или отца выпишут, найди меня, ладно? Запиши мою группу.

Списки всё не приносили. Стас был уверен, что меньше четвёрки за диктант не получит и решил идти в фотоателье. Он шёл пешком, не спеша, рассматривая витрины многочисленных магазинчиков и киосков, поглядывая на часы. Стрелки на его часах еле ползли.

Афишные тумбы и ограждения улиц были сплошь завешены плакатами гастролёров шоу-бизнеса. Разглядывая эту мешанину, Стас отвлёкся и, глянув вновь на часы, увидел, что уже начало третьего. Он ускорился, а перед дверью фотоателье остановился, перевёл дыхание. Передав корешок квитанции приёмщице, он замер в ожидании. Приёмщица медленно, чуть ли не по складам прочитав фамилию, изобразила скорбь на искусно подкрашенном лице.

– Вы знаете, молодой человек, у нас случилось «ЧП», перегрелся проявитель и, как результат, у трёх клиентов плёнки испорчены, в том числе и ваша…

– Как… наша? – Стас потерял дар речи.

– Минуточку. Я вам сейчас покажу, – приёмщица исчезла за перегородкой и тотчас вернулась с полупрозрачными лентами плёнок. – Вот, смотрите, что осталось.

Стас молчал, сражённый наповал. Его ожидания эта крашеная кукла подрезала на корню. Он почти не понимал, что она ему говорила дальше.

– Это наша вина. Производство, знаете, не бывает без брака. Мы вам компенсируем. У вас плёнка «Кодак голд» была? На тридцать шесть кадров? Мы вам даём новую плёнку и квитанцию на бесплатную проявку и печать. Сделаем без очереди…

Стас побрёл к остановке. Идти пешком ему не хватало сил. Он и не подозревал, что в квартире отца уже звонил телефон, и Виктория Владимировна улыбалась, получив отчёт подруги.

Недосып прошлой ночи и стресс из-за утери фотофактов сделали своё дело: отказавшись от ужина, Стас завалился в кровать и мгновенно заснул. Утром он проснулся свежим, с ясной головой. Пропажа снимков не казалась ему уже трагедией. Надо ему «копать», как говорят менты в фильмах, глубже. Время пока ещё есть, отец в больнице. И надо сдать последний экзамен.

С утра до обеда он сидел, готовясь к математике. После обеда, зарядив фотоаппарат, опять сторожил Викторию у поликлиники. В этот раз зелёная машина не подъезжала, а Виктория ушла домой пешком.

За ужином баба Катя завела разговор о Виктории. Вездесущая вдова Варька известила бабу Катю о том, что зелёный «Жигуль» стоит во дворе у старой пятиэтажки в районе рынка.

– Делать твоей Варьке нечего… – буркнул дед, вроде бы и не заинтересованный ходом следствия.

Стас в разговор старых не встревал, но заметил, что дед доволен сообщением бабы Кати.

* * *

В школе Стас не любил историю из-за тупого заучивания дат – войн, революций, царствований… Математика нравилась логикой. Причинно-следственной связью. Стас лихо разделался с длиннющим алгебраическим примером, осилил задачу по геометрии с тригонометрией, и чуть не сбился в простой арифметике со многими скобками, но нашёл ошибку и исправил вовремя – сдал. За оценку был уверен: не менее четырёх баллов. Пирожок и бутылка «Спрайт» подкрепили силы Стаса, и он пошёл на поиск зелёного «Жигуля». Он обошёл дворы вокруг рынка – машины такой не было.

Чтобы развеяться, Стас сходил на рыбалку, а вечером перед сном почитал любимый детективный роман, и уснул, думая о способах добычи фотофактов.

С утра в пятницу Стас приехал в Университет. Первокурсников факультета собрали в лекционном зале. Вовка уже был там, и забронировал Стасу рядом с собой.

– Батю из больницы выписали, и он дома, – первым делом сообщил он Стасу. – Приходи завтра к двум. Мать устраивает праздник по случаю выхода отца из больницы и нашего поступления в Универ. Обязательно приходи!

Стас пообещал, не раздумывая. Он соскучился по отцу, по-прежнему любил его детской любовью.

– Конечно приду!

* * *

На звонок в такую знакомую дверь открыл Вовка.

– Молодец! Точно вовремя, – и пожал Стасу руку.

По коридору встречать Стаса шёл уже отец. Он показался Стасу похудевшим и уменьшимся ростом. Отец улыбался несмелой жалкой улыбкой. Обнимая его, Стас почувствовал, насколько тот стал костлявее, словно потерял мышцы, и жалость кольнула ему сердце.

– Здравствуй, сынок! – отец щекой прижался к щеке Стаса. – Поздравляю тебя с поступлением!

– Спасибо, папа! – Стас словно ощутил вкус этого простого родного слова.

– Проходи, проходи! – Отец подталкивал Стаса к двери в гостиную, где уже стояла празднично одетая накрашенная Виктория. Она сделала встречное движение руками, словно желая обнять Стаса, но, встретив его взгляд, тут же опустила их. Сложив губы сердечком, пропела: – Поздравляю, Стасик, тебя от всей души! – и отошла к накрытому столу.

Стас сел возле отца, Вовка рядом с матерью. Повисла тягостная минута тишины.

Вовка, зыркнув по лицам сидящих, нашёлся первым, встал с рюмкой в руке:

– Ну, выпьем за здоровье нашего бати! Долгих лет тебе, Семёнович!

Пётр нерешительно взял наполненную рюмку, глянул на Викторию. Потом, махнув левой рукой, выпил до дна.

Вовка, зажевав долькой помидора, кивнул Стасу:

– Не потребляешь?

– В семье не без урода, – жёстко пошутил Стас.

Отец глянул на Стаса с испугом, потом на Викторию, которая скривила губы в презрительной улыбке. Вовка хохотнул и вновь наполнил рюмки. Он явно продвинулся в общении с алкоголем. Выпивка для него стала явно не в новость.

– Предки! – обращаясь к отчиму и матери, Вовка поднял рюмку. – Давайте встречный тост в честь нас со Стасом. Я прав?

– Золотко моё! Конечно, ты прав! Тост за нашу молодёжь, за наше будущее! За вас, мальчики! – Виктория потянулась и поцеловала Вовку.

Стас заметил, что вторую рюмку отец выпил, уже не раздумывая. Он порозовел и повеселел. Значит, у него всё пойдёт по тому же кругу, приближая развязку. Виктория, быстро глянув на Стаса, отвела взгляд. Ненависть к этой женщине захлестнула Стаса. Сделав вид, что закашлялся, закрыв рот платком. Стас вышел из-за стола и прошёл в ванную. Здесь висело новое зеркало, а на резной полочке выстроились флаконы, баночки с мазями, бутылки со спреями, какие-то приспособления – всё, что телеящик рекомендует для похудения, омоложения, умягчения и украшения, целый арсенал оружия для охоты на мужчин. Не для отца же!

Спустив воду из бачка и смочив волосы, Стас вновь сел за стол.

– Всё в порядке? – отец уже с трудом ворочал языком. – Может, выпьешь всё же? Для аппетиту…

– Не буду я, – сказал Стас вполголоса.

Виктория общалась с Вовкой. Оба подпитые, мать и сын, нашли общую тему для беседы.

– Я пойду, папа…

Не дожидаясь ответа Стас встал из-за стола.

– Стасик, ты куда? Торт ещё будет… Чай или кофе? – Виктория тоже встала. – Ты не обиделся? Извини, если что.

– Нет. Не обиделся. Просто пойду…

Вовка смотрел на Стаса понимающе, не вступая в разговор. Провожая Стаса до двери, проговорил:

– Зря ты, Стас…

– Нет. Не зря, – Стас пожал Вовке руку. – Пока. До встречи в Универе.

* * *

– Ну, всё! Спасибо, ма! – Утерев крошки торта с губ, Вовка вышел из-за стола. – Пойду, погоняю в баскет.

– Вова! Ты же пьяный! Разве можно физически нагружаться! – запричитала Виктория. – Нельзя! Лучше приляг…

– Мать, ты что? Разве я пьяный? Это так, для разогрева. Вот после игры в «Лаванде» мы отметим с ребятами!

– Вова! Я за тебя боюсь. Вон, посмотри на… нашего Петра Семёновича…

– Всё, всё, мама… Если задержусь, не волнуйся, я с командой.

«Бог мой! Что с мальчиком делать? Скорей бы уж рядом с ним был настоящий мужчина, а не этот дохляк…»

Виктория зашла в спальню, набрала номер телефона.

– Никита! Привет, дорогой! Хочу к тебе… Ну… у! У меня же праздник, сын поступил в Университет. Студент! Отметили дома, но хочу с тобой этот праздник отметить, по-настоящему! Значит, я к семи буду… Ну, вредина! Вовка к друзьям ушёл, а больной наш наклюкался на радостях… Уложу, уложу его аккуратно в постельку… Жди!

Виктория зашла в гостиную. С отвращением посмотрела на дремлющего в кресле Петра. Махнув рукой на неприбранный стол, пошла в ванную.

* * *

В группе Стаса восемь ребят и семь девочек. Парень с соседней улицы на Стаса не обратил никакого внимания, зато коренастый невысокий паренёк после первой пары подошёл к нему.

– Слушай! Мы с тобой где-то пересекались, – парнишка немного картавил.

– Это было давно, наверное… Может, в садике?

– Скорее в школе, в первом классе… – парень смешно выговорил «в первом». – Потом родичи переехали в другой район, и меня перевели в другую школу.

«Вот здорово, что в группе есть такой парень! Девчонки не в счёт». Девочки были высокого роста и Стаса игнорировали. Первым к ним он подходить не собирался.

Парень подходил Стасу ещё потому, что, как и Стас, не курил. Разговорились. Выяснилось, что оба любят рыбачить.

– У меня бабка живёт в Новой Ялте. Хата рядом с морем. Поехали со мной там порыбачить?

– А бабка как? – засомневался Стас, вспомнив бабу Катю.

– Бабка нормальная. Там сарайчик есть. В нём снасти, лодка отцова резиновая. Лежанка есть, можно до утра перекантоваться.

– Магазин там есть? Продуктовый…

– Там и магазин, и рынок есть, но бабка нас накормит и напоит.

– В субботу едем?

– Поехали в пятницу, с вечера, чтобы пораньше утром выплыть…

«Поеду. Фотоаппарат заряжу. На море пофотографирую, на пляже и в лодке…»

В пятницу, сразу после занятий, Стас, предупредив бабу Катю, встретился с Фёдором на пригородной автостанции.

* * *

Петру Семёновичу врачи предписали домашний режим, и он то слонялся по комнатам, то дремал в кресле. На третий день домашнего заточения, когда Виктории не было дома, он пересмотрел домашние фотографии.

Фотографии, мгновения жизни, мгновения счастья… Это прошлое. А настоящее вот оно – Вовка пришёл из Университета. Рослый, сильный, добрый парень. Стас тоже добрый, но росточком не вышел. А силёнка есть, жилистый парень. Ушёл жить к деду с бабкой. Из-за Виктории, конечно. Стас ушёл, а он ни уйти, ни прогнать Викторию не может. После смерти Лоры от тоски, от мужского одиночества, с надеждой, что будет семья, будет любовь, женился. Ни того, ни другого нет. И не будет.

Была жива Лора, ходили всей семьёй к тёще. Почти каждое воскресенье. Тёщу и тестя Пётр любил, как родных мать и отца. Знали старики о его болезни, полученной от проклятого саркофага Чернобыля, помогали ему с Лорой обустроить квартиру, приобрести мебель… Давно он не был у стариков. Обязательно пойдёт в эту субботу, тем более что Виктория на три дня едет к подруге, отдыхающей в Новой Ялте.

* * *

– Молодец, Фёдор, что с дружком приехал! – бабушка Федьки, чем-то похожая на бабу Катю, расплылась в улыбке. – Как звать тебя, парень?

– Станислав… В общем, Стас меня зовут.

– Так-то лучше! Меня бабой Верой зови. Как вы сдружились-то?

– Бабуль, Стас тоже поступил в Университет, в одной группе со мной, поняла?

– Поняла, не дура… Картошки счас вам на сале пожарю, посмотрю, какие вы работники… На, Фёдор, ключи от сарая. Идите, располагайтесь, умывайтесь – и за стол.

«Баба Вера покрепче бабы Кати будет. А дед где?», – подумал Стас.

– Ну, как моя бабуля? Командир! А дед Фёдор, – меня в его честь назвали, – фронтовик был, раненый, инвалид. Пять лет как умер. В хату войди, посмотри на фото. Матрос был, десантник. Орденов тройка, а медалей куча!.. Я тоже моряком буду. Подучусь в Универе и переведусь в Одессу или Ростов. Или через военкомат пойду в военно-морское училище.

Они сидели за дощатым столом под высоким ореховым деревом. Картошка с кусками обжаренного сала, помидоры дольками, политые подсолнечным маслом, ломти серого хлеба – подходящая еда для семнадцатилетних парней.

– А это вам запить, – баба Вера поставила на стол литровую банку. – Квас это. Пиво я не пью и вам не советую. Квас – это то, что надо!

В соседнем дворе, за щелястым заборчиком, не переставая, звучала музыка. Мелодичная танцевальная, ретро, слышался женский смех.

– Соседи у вас весёлые, – заметил Стас.

– Приезжие. Дамочка из города сняла летнюю пристройку, а вчера к ней приехала пара, Дама видная с мужем или хахалем, тоже городские. Пусть! Лишь бы драк не было…

Голос женщины показался Стасу знакомым.

– Ой, спасибо Юльке, что надоумила к ней сюда приехать… И, конечно, с тобой!

– Да, здесь неплохо. Молодец, Юля! – Никита в одних шортах не выглядел Аполлоном, телосложение его смахивало на «теловычитание», как над собой подсмеивался Михаил Светлов, автор «Гренады».

– Никита! Ты не очень хвали Юльку, она и без того к тебе присматривается.

– Викуля! Не опускайся до ревности! Мы же современные люди!

– А я несовременная, я ревную! – Виктория залезла в гамак к Никите.

– Ух ты! Мой бородатенький, мой усатенький! Завтра возьмёшь лодку, – тут один дед сдаёт в прокат, – покатаешь меня?

– Завтра в лодке, сегодня в сетке…

– Ника, ты что! Юлька выйдет… Ну, не надо!

– Пусть выйдет… Это же не секс, эротика…

– Никита! Ты меня заводишь! Я с ума сойду! Не надо! Потом!..

* * *

Баба Вера, собрав посуду, ушла в хату, Фёдор пошёл в сарай, а Стас, узнав голос Виктории, перешагивая через колкие пыльные кусты смородины, пролез до забора. В широкие щели между планками он разглядел копошащихся в гамаке. Стас был зол и спокоен. Достав фотоаппарат, ждал, когда в переплетении конечностей покажется знакомое ненавистное лицо. Вот оно, хохочущее, оскаленное… Снимок, ещё снимок… Он, наверное, прощёлкал бы всю плёнку.

– Эй, парень! Ты где? В хату иди…

Это голос бабы Веры, а за забором другое:

– Ника, там кто-то ходит! Всё, пошли в душ. Я от твоей эротики вся мокрая…

Осторожно, сквозь кусты, через грядки, Стас вышел к хате.

– Пошли, Стас, посмотришь бабкины фотки, – позвал подошедший Фёдор.

– Иду! – радость удачи переполняла Стаса, и Фёдор это заметил. – Ты что там у забора нашёл? Клад бабкин? – Фёдор смеялся.

– Не клад, а склад, дядя Фёдор! – Стас тоже рассмеялся.

* * *

– Эй, рыбаки! – баба Вера стучала в дощатую стену сарая. – Вставайте! Бычок давно не спит…

Стас, с вечера долго не засыпавший от волнения съёмок, с трудом разлепил глаза.

– Стас! Сейчас самый клёв! – Фёдор, распахнув двери сарая, уже выносил мешок с лодкой, удочки, садок.

Стас вышел из сарая, потянулся. Небо уже светлело, но солнце ещё не вышло из-за лесопосадки.

– Стас, просыпайся!

– Я вам перекусить поставила, – улыбаясь, баба Вера смотрела на суету рыбаков. – С вечера надо было всё приготовить, а не в телевизор пялиться.

– Мы потом, баба Вера, поедим, – отмахнулся Фёдор.

– Я те дам» потом»! Марш за стол!..

Стас проверил фотоаппарат. На счётчике стояло число двадцать. Хорошо вчера нащёлкал! Он сунул фотоаппарат в свою сумку, надел рубаху и бейсболку.

– Садок тебе под левую руку, конец якорного шнура вяжи за кормовую банку. Заносим лодку! – командовал Фёдор.

Пляж был пустынен, а в море уже стояли две «резинки».

– Видишь, Стас, как рыбачки машут дёргалками? Ничего! Я знаю место поближе к берегу. Ракушняк и водоросль. Там бычка навалом!

Фёдор по каким-то приметам выставил лодку на добычливое место, бросил якорь. До берега было недалеко, но глубина оказалась приличной, метра четыре. Из-за высокого берега выглянуло и быстро стало подниматься солнце. Потянул лёгкий ветерок. Стас сделал заброс – и сразу поклёвка. Бычок! Лодку, поставленную на один якорь, помаленьку разворачивало кормой к ветру.

Мимо их лодки промчалась на полном ходу моторка.

– Местные духарятся. – заметил Фёдор.

Стас глянул на берег. На пляже появились первые отдыхающие. Весельная лодка с двумя людьми отошла от берега. Волна от моторки мягко качнула «резинку» и побежала к берегу. На кормовой банке весельной лодки в красном купальнике восседала Виктория, мужчина на вёслах сидел спиной к Стасу. Стас быстро подмотал лесу своей «дёргалки» и достал из сумки фотоаппарат.

– Ты что, бычков будешь снимать? – усмехнулся Фёдор.

– Не совсем так, – буркнул Стас, наводя фотоаппарат на лодку с Викторией, какая была от них метрах в пятнадцати. Щёлк, щёлк… Есть ещё два снимка!

– Нужны тебе эти дачники? – не переставая одного за другим бросать в садок бычков, спросил Фёдор.

– Так надо. Зачем – потом скажу… Стас ждал, когда лодка с парочкой, разворачиваясь, пройдёт бортом и следил за нею в видоискатель фотоаппарата.

Моторная лодка уже летела обратно, с рёвом прошла совсем рядом. Волна подбросила «резинку». Фёдор успел уцепиться за банку, а Стас, взмахнув руками, выпустил фотоаппарат. Ударившись об упругий борт лодки, фотоаппарат скользнул в воду. Чудом не вывалившийся из лодки Стас ещё секунду видел, как, постепенно тускнея, серебристое пятно уходит в глубину.

– Вот паразиты! Чуть не перевернули нас… А ты что делаешь? – крикнул Фёдор увидев как Стас сбросил бейсболку и стаскивает с себя рубаху.

– Фотоаппарат… Уронил я…

Спустившись с лодки, Стас, перевернувшись в воде, нырнул. Фёдор остался сидеть в лодке, вглядываясь в уже покрытое рябью море. Стас вынырнул, шумно выдохнул, сделав вдох, снова ушёл под воду. «Долго он там, слишком долго!» – подумал Фёдор. Найти эту коробочку среди водорослей и ракушняка не просто, скорее невозможно. Плюнул бы Стас на ту «мыльницу». Упрямый пацан!

Стас вынырнул в стороне от лодки, отфыркнулся и скрылся под водой. «Долго, долго… Сил не хватит…» – заволновался Фёдор.

Стас вынырнул далеко от лодки и нырнул вновь… Секунд пятьдесят прошло, а Стас всё не показывался. «Нырнуть вслед, найти Стаса, поднять в лодку?» – пронеслось в голове Фёдора. Да разве в замутнённой волнением воде увидишь его? Прямо в рубахе Фёдор кинулся в воду, размашисто загребая, поплыл к берегу. Скорее к спасателям, будка которых высится совсем неподалёку…

– Шо тебе надо? – молодой парень лениво взглянул на мокрого, тяжело дышащего Фёдора.

– Утонул! Парень…

– Где?

– Вон лодка… на якоре. Нырял… не вынырнул…

* * *

Стас лежал на лавке рядом со столом в горнице, накрытый с головой простынею. Баба Вера с чёрной косынкой на голове хлопотала на кухне. Фёдор, сплававший за лодкой и убравший в сарай снасти, сидел за столом под орешником, бесцельно перекатывая в пальцах крошку хлеба. За забором, как и вчера, слышалась музыка и весёлые голоса дачников.

Фёдор думал о том, что могло связывать Стаса с женщиной и мужчиной в лодке, каких тот фотографировал. «Потом скажу…». Ничего Стас уже никому не скажет.

Приезжала «скорая». Врач зафиксировал факт смерти, и «скорая» уехала. Милиция тоже недолго выясняла обстоятельства. Сняли показания Фёдора, опросили бабу Веру, и уехали, увозя короткий протокол. Баба Вера и Фёдор ждали спецмашину из городского морга.

* * *

– Может, сходим в пансионат на танцы? – Юля сидела напротив Никиты и обращалась явно к нему.

– Что тут, в этой деревне, за танцы? – выпятив презрительно губы, Виктория следила за реакцией Никиты.

– Не скажи! – Юля поигрывала глазами. – Из местных есть интересные парни. Городских тоже много…

– А что это за суета у наших соседей? Милиция приезжала… – проговорил Никита.

– Утонул, вроде, кто-то, – сказала Виктория. – Из лодки вывалился.

– Поддал с утра, наверное. Тонут здесь часто. По пьяни… – добавила Юля.

Томная танцевальная музыка соответствовала грустной теме разговора. Все трое примолкли. Никита, налив в бокалы вина, заключил:

– Надо, конечно, девочки, как говорили древние, мэмэнто мори, но мы выпьем за жизнь. Жизнь продолжается!

Незаконченный рассказ

Мальчишка лет десяти, в майке и трусах, с удочкой, банкой, подвешенной на тесёмочке, перекинутой через шею, и полотняной сумкой через плечо на лямке, пробирался между зарослями камыша. Он шёл медленно, выбирая на ощупь ногами участки дна неглубокие и каменистые, ведущие к выступающему из воды большому плоскому камню. Мальчишка ещё не добрался до камня, когда увидел в воде утопленника. Из воды выступала горбом белая рубаха, опутанная зелёными нитями тины. Голова, руки и ноги были скрыты под водой. Мальчишка несколько секунд, вытянув шею и, приоткрыв от испуга рот, смотрел на неподвижное тело. Резко повернувшись, мальчишка, не выбирая дороги, то разбрызгивая воду, то проваливаясь по пояс, ринулся к берегу. Выбравшись из воды, он по тропинке побежал вверх по переулку, ведущему к площади. В этот утренний час площадь была пустынна. У бочки с квасом с кружкой в руке стоял сержант милиции. Выслушав мальчишку, сержант допил квас и не спеша пошёл к переулку, ведущему к реке.

* * *

Выслушав несколько телефонных звонков, начальник милиции города минут через сорок уже знал, что утонувший – Валерий Степнов, восемнадцатилетний парень, сын Клавдии Степновой, и что на голове утопленника имеется травма. Окно кабинета начальника милиции было на втором этаже здания Управления и выходило на площадь.

Иван Никитович встал из-за стола и подошёл к окну. Площадь щедро поливало лучами солнце. В кабинете было прохладно. Тихо журчал кондиционер.

Капитану Лобанову было пятьдесят семь лет. Невысокого роста, плотного телосложения, с седоватым ёжиком короткой причёски на крупной голове, с грубыми чертами лица, он выглядел внушительно, соответствуя своей должности. Он невозмутимо смотрел на пустынную площадь, заранее прикидывая, сколько прибавится хлопот. Зазвонил телефон. Подойдя к столу, капитан поднял трубку.

– Лобанов слушает. – В трубке был голос жены:

– Парня Степновой нашли в реке с пробитой головой…

– Знаю. Обедать приду попозже. Всё…

Он опустил трубку, не предполагая продолжения разговора. За тридцать с лишним лет семейной жизни его жена привыкла к тому, что по служебному телефону её Иван Никитович сантиментов не допускает. Дома ей всё подробно расскажет, она, в свою очередь, сообщит ему все городские новости и слухи.

* * *

Для мэра города поставщиком надёжной информации являлась его секретарша. Мария Гавриловна работала бессменным секретарём более десяти лет и перешла к Семёну Семёновичу от прежнего хозяина города. Она знала все тонкости делопроизводства и была в курсе дел всех первых лиц города и района. Семён Семёнович Косолапов правил городом уже четвёртый год, очень заботился о своей репутации, втайне надеясь на переход в областную администрацию. Мария Гавриловна его вполне устраивала.

* * *

В четверг Мария Гавриловна, как всегда, утром зашла с красной папкой с документами на подпись. Семён Семёнович находился в отличном состоянии духа после домашнего завтрака и, взяв папку, предложил Марии Гавриловне присесть. От него не укрылась некоторая озабоченность на лице верной помощницы.

– Слушаю тебя, Маша…

Один на один с Марией Гавриловной он обращался к ней на «ты», что объяснялось более близкими, чем служебные, их отношениями. Она же даже в самые интимные моменты их общения обращалась к нему на «вы»…

– Семён Семёнович, вчера нашли в реке утопленника.

– Ну и что! С весны уже двое утонули. Этот, значит, третий.

… – Дело в том, Семён Семёнович, что у парня оказалась пробита голова. В городе говорят, что парня били выпускники этого года, и что Эдуард тоже…

– Вот это уже хуже… А что ещё говорят?

– Что ваш Эдуард подговорил парней, личные счёты у него были с этим парнем, Валерием Степновым…

Улыбка сползла с круглого, сияющего чисто выбритой кожей розового лица Семена Семёновича куда-то к двойному подбородку, тонкие губы под круглым носом вытянулись в линию. Хорошее утреннее настроение Семена Семёновича было явно испорчено. Он молча глядел на Марию Гавриловну, которая сидела, опустив глаза в ожидании вопросов.

– Хорошо… То есть, ничего хорошего нет. Иди, Маша. Если позвонит Лобанов, сразу соедини. Раскрыв папку с бумагами, Семён Семёнович стал перекладывать, листы, не читая. Да, ничего хорошего нет. Не заметил, как под крылышком Маргариты мальчик Эдик вырос до порядочного шалопая. Уже доходили до него слухи, что сын в плохой компании молодёжи. Была эта компания замечена в драках. Один раз увидел сам у Эдуарда синяк под глазом. Спросил: «Откуда?». Эдик с улыбочкой ответил, что ударился о дверной косяк… В кого он, его сын? Внешне похож на мать. Её глаза, тонкие губы, нос клювиком. Росточек её. А как ведёт себя! Может, время теперь такое? В его время всё было по программе: пионер, комсомолец, армия, институт… А теперь? В армию бы Эдуарда спихнуть, так Ритуля глаза выцарапает: «дедовщина! беспредел!». Как будто тут беспредела нет! Значит, правдами и неправдами в институт его, подальше от дружков… Иначе не то чтобы в облсовет попасть, а вообще досрочно переизберут!

Надавив кнопку, он вызвал секретаршу.

– Мария Гавриловна! Обзвоните ещё раз всех по списку, кто в понедельник должен быть на совещании. И пригласите очередного на приём… Минут через пятнадцать…

…В понедельник он поговорит с Лобановым. Иван Никитович мужик осмотрительный, осторожный. Собирается уйти на пенсию, но до этого хочет получить звание «майор». У него два взрослых сына, оба при деле. Один закончил институт и живёт в области, другой после ПТУ, толковый автомеханик, зарабатывает побольше любого с высшим образованием…

Отпустив последнего просителя, председателя совета ветеранов, Семён Семёнович набрал номер домашнего телефона. Услышав голос жены, коротко известил:

– Это я. Ужин приготовь… Совещание отменил… Ну, что ты опять за своё! Об этом потом, не по телефону…

Косолапов надел повешенный на спинку стула пиджак со значком депутата. Подойдя к зеркалу, Семён Семёнович заботливо расчесал клок волос, прикрывающий начинающее светлеть темя. Несколько оплывшее, с наметившимся вторым подбородком лицо выглядело молодо. Застегнул и вновь расстегнул пуговицы пиджака – тот стал тесноват из-за растущего брюшка… Дома опять разговор с Маргаритой. И всё об одном… Третий год жалуется на здоровье, спит отдельно, а его всё обвиняет в супружеской неверности… К секретарше ревнует! Конечно, есть комната отдыха, в которой Мария Гавриловна хозяйка, есть диван… И вообще… Должна понять, что не монах он в свои сорок два… С Марией просто. Спокойная женщина. Не ревнивая. Сегодня отослал её домой пораньше, нет настроя из-за этого паршивца Эдьки. А воспитание сына её, Ритки.

Деньги ему карманные с первого класса школы, «Семён, не кричи на ребёнка! Он у нас такой нервный». Всё оберегала… И оберегла.

Дежурный милиционер в вестибюле, преданно глядя на проходящего Семена Семёновича, вытянулся в струнку.

– Пока, Лизунов! – Семён Семёнович пожал торопливо поданную руку служивого. Приятно чувствовать свою значимость! Если не удастся перебраться на службу в обладминистрацию, тут надо бы ещё один срок побыть мэром. Потом на хозяйственную работу. Жаль, что преподавать тут негде, нет вуза, где ему, кандидату наук, нашлось бы место. Зарплата у доцента приличная. В своё время «защититься» помог ему Петя Сурков. Бывший одноклассник, Петя теперь доктор наук, профессор в областном Политехническом. Обошлись эти три буквы «к. т. н.» не дёшево, зато…! Учился он с Петром на одном факультете – гражданского строительства. Пётр «грыз гранит наук», он, Сеня Косолапов, ударял по комсомольской работе, потом – по партийной. Пошёл работать, время сменилось – сменил партию. И попал в точку, в струю, что называется. Теперь и Петру кое в чем может помочь… Вот только Эдуард своим поведением может подвести…

Семён Семёнович шёл через площадь к себе домой, приветливо раскланиваясь со встречными. Иначе нельзя – это его будущие избиратели! А в понедельник он обязательно поговорит с Иваном Никитовичем, стражем порядка в городе, намекнёт ему о помощи в получении звания «майор». Начальник милиции выслужился из рядовых, высшего образования нет, но выслуга и безупречная работа много значат!

* * *

Следователь прокуратуры лейтенант Митюков после юрфака работал меньше года. Поступлению на юрфак, кроме настойчивой зубрёжки всех предметов конкурсных экзаменов, способствовала блестящая характеристика от командования части, верой и правдой заработанная службой. Сержант внутренних войск Митюков отличался дисциплинированностью, требовательностью к подчинённым, уважением к начальству и приспособляемостью к обстоятельствам. Последнее в характеристике не значилось, но очень помогало в жизни. В Вяземске, попав под начальство пожилого и опытного прокурора, успешно раскрыл несколько преступлений, но все они были незначительными – хищения имущества, причинение материального ущерба. Преступников милиция находила по горячим следам, свидетельских показаний было сколько угодно.

Убийство Валерия Степнова – все имеющиеся факты говорили именно за убийство – было первым серьёзным преступлением, за какое Митюков должен был браться. В этот раз пока не имелось свидетелей, и к тому же прокурор был в отпуске. Единственной, кого мог он пригласить на беседу, была мать потерпевшего, Клавдия Степнова. Митюков не получил от Клавдии Степновой свидетельских показаний. Она пересказала те же слухи, какие уже до него дошли. Это и угрозы Эдуарда Косолапова убить Валерия, и кирпич, каким якобы орудовал Егор Шаров по кличке Рыжий в драке. «Слышала от баб на работе…» Ни имён, ни фамилий… Эдуард Косолапов – сын мэра. Это тоже осложняет дело. Рыжий побывал в зоне, без свидетельских показаний, без очной ставки никаких показаний не даст. Следствие буксовало.

* * *

Маргарита Ильинична Косолапова, первая леди, или «мерка», как с непочтением её за глаза называли женщины городка, без ума любила своего единственного сына Эдуарда. Школьницей и учащейся ПТУ она зачитывалась любовными романами, жаждала пламенной страсти, и в восемнадцать вышла замуж за Семена Косолапова, вернувшегося в родной город после окончания института, очаровав его своей рыжей высоко взбитой причёской, остреньким носиком и худым юрким тельцем. Через год родила мальчика и назвала Эдуардом, по имени одного из персонажей полюбившегося романа. Она всю себя посвятила воспитанию сына, которое свелось к потаканию всем его просьбам и прихотям.

Вскоре после рождения Эдика Маргарита Ильинична начала словно усыхать, и к восемнадцатилетию сына стала отчасти напоминать мумию. По молодости активная в интиме, в последние годы стала равнодушна к ласкам, чем вызывала понятное недовольство супруга. Семён Семёнович рос в должности, благодаря настойчивости и другим необходимым для руководителя качествам, стал председателем горисполкома, или, на англоязычный манер, мэром города, а Маргарита Ильинична по-прежнему всё время уделяла чтению романов и опеке сына.

В их четырёхкомнатной квартире элитного дома уборкой занималась приходящая женщина, какую прислугой называть было не принято. Характер Риты был непростой и в молодости, а потом стал и вовсе невыносимым по отношению к окружающим. С женщиной, убирающей квартиру, она не общалась, хотя знала, что зовут её Петровна. Плату за работу Петровна получала от секретарши, Марии Гавриловны, которая Петровну и выбрала из нескольких претенденток. Петровна была аккуратна, молчалива, подробности из жизни семьи Косолаповых сообщала только Марии Гавриловне.

Последние четыре года учёбы Эдика в школе курировала Мария Гавриловна, сообщая обо всех замечаниях лично Семёну Семёновичу и следя за тем, чтобы в табеле оценки были не ниже «хорошо». Не общалась Маргарита Ильинична и с жёнами первых людей города, появляясь в «обществе» редко, только когда Семёну Семёновичу, как мэру города, нужно было с ней быть «по протоколу. Из городских заведений Маргарита Косолапова регулярно посещала парикмахерскую, где её персонально обслуживала самый лучший по городу дамский мастер. В гастрономе она делала заказ по телефону, из книжного магазина заведующая сообщала ей обо всех новинках. Маргарита Ильинична прилично готовила первые и вторые блюда, пекла торты и пироги. Кухонные навыки она приобрела с детства от своей матери, шеф-повара вокзального ресторана.

В такой домашней атмосфере рос Эдик, радовал маму своей понятливостью, не досаждал занятому отцу. От игрушечных автомобильчиков и пистолетиков перешёл к аудио-видео технике, в старших классах крутил на «видике» самые свежие кассеты. Даже в спальне, где Маргарита Ильинична в основном проводила время, слышались выстрелы, рёв музыки, женские визги и стоны. Городские сплетни до Маргариты Ильиничны не доходили. Интересоваться слухами она считала ниже своего достоинства.

В четверг, приведя себя в соответствующий жене мэра вид, она отправилась в парикмахерскую. На входе в салон Рита почти столкнулась с двумя женщинами. Посторонившись, одна из них довольно громко сказала другой с ноткой презрения в голосе: «А вот и мамаша этого бандита…»

В салоне её встретила улыбкой маникюрша – лучший мастер города. Уже садясь в кресло перед столиком, Рита вдруг поняла, что слова женщины относились к ней, к её сыну. Это вызвало в ней импульс тревоги. Спросить у маникюрши она не рискнула. Она заторопилась домой, по дороге обдумывая, как узнать подробности вероятного происшествия. Надо узнать, узнать всё!

Открыв дверь в квартиру, Маргарита Ильинична услышала позвякивание ложечки по кружке. Значит, Эдик встал и пьёт кофе на кухне. Маргарита Ильинична зашла на кухню. Эдик, подняв голову, хмуро взглянул на мать и опять уткнулся в кружку с напитком. На столе стоял и стаканчик – значит, Эдик «принял» полсотни граммов коньяка, что уже не было новостью для Маргариты, но скрывалось от отца. Маргарита Ильинична присела на свободный стул рядом с сыном.

– Эдик, мальчик мой, что с тобой происходит?

Эдуард поднял на мать затуманенные алкоголем глаза. Он явно выпил не один стаканчик коньяка.

– Со мной? Ничего особенного, мать. Все окей!

– Боюсь я за тебя. Слухи нехорошие в городе ходят. За моей спиной бабы шепчутся. Тебя бандитом называют… Что это значит, Эдик?

– Мать, это сплетни. Делать этим тёткам нечего…

– Говорят, что ты убил кого-то. Парня какого-то! Я так волнуюсь!

– Успокойся, мать! Я лично никого не убивал. Даже не бил никого. Даю слово! И вообще, это мои проблемы, ты не встревай и отца не напрягай. Всё образуется. Иди к себе, по телику какая-то комедия идёт. А хочешь, я запущу для тебя новую кассетку? – тонкие губы Эдуарда растянулись в улыбку. – Я люблю тебя, мама!

Эдик встал и, наклонившись, коснулся щекой её щеки.

– Пойду к ребятам. Не задержусь, приду рано. Не волнуйся!

Маргарита Ильинична осталась сидеть в комнате Эдуарда, сжимая сухие тонкие пальчики рук, с тревогой глядя вслед уходящему сыну. «Скрывает Эдик правду. Наверняка это серьёзно. Надо всё разузнать! Спасать надо сына!»

* * *

В конце апреля от Виктора Алексахина уехала жена Нина. Уехала вместе с семилетней дочерью к своей матери, в маленький городок на реке Томь в Западной Сибири. Это не было неожиданностью для Виктора. В последние годы их совместной жизни долгие командировки корреспондента газеты расшатали семейные устои. Переезд к Виктору его престарелой матери, женщины сварливой и категоричной в суждениях, завершил разрыв. Несколько месяцев «холодной войны» между свекровью и невесткой – и всё решилось не в пользу семьи.

У Виктора в его тридцать восемь лет развился невроз, и главный редактор Пётр Алексеевич Рогожин, вызвав Виктора на беседу, предложил ему взять отпуск.

– Поезжай, Виктор Петрович, в свой родной Вяземск. Замечательное место для отдыха! Средняя полоса России… Сочам с этим городком не сравниться!

– Я, Пётр Алексеевич, не был там давно…

– Но ведь там есть у тебя родня! Ты там учился в школе, до армии там жил. Правильно я информирован?

– Всё правильно. Сестра моей матери там живёт…

– А я там был в командировке. Красивый городок! Река его пополам делит. А рыбалка какая! Две-три недели – и приедешь к нам полный сил. Забудь, кстати, что ты журналист, специалист по криминалу. Отдохни на всю катушку! Завотделом хроники, ты знаешь, уходит на пенсию. Приедешь – примешь отдел.

В 11.35 поезд, которым приехал Виктор, прибыл в Вяземск. Сошло человек пять пассажиров, каких никто не встречал. Опустив чемодан на скамью, Виктор огляделся… Да, это его город. Город детства. Старое здание вокзала, перекидной мост, сбегающиеся к площади улицы. На той стороне площади несколько пятиэтажных зданий, торговые пристройки с яркими вывесками – это уже новое.

Подхватив чемодан, Виктор зашагал к домику тёти Дарьи, второму от угла ближайшей к вокзалу улицы. Минут через пятнадцать тётя Даша уже обнимала племянника.

– Вызвали меня на переговорный – я аж испугалась! Может, что случилось с тобой или с Полиной. Мог бы и не звонить, деньги не тратить. Я всегда дома, к Верке редко хожу, живёт больно далеко. Она в Заречье, за автовокзалом квартиру получила.

Тётя Дарья похожа на мать Виктора, только седины поменьше в тёмных волосах. Тот же, с горбинкой, аккуратный нос, светло-карие глаза, улыбчатые губы. Характер у неё помягче, чем у старшей.

– Верка опять замуж вышла. Ветеран войны, с пенсией и льготами. И работает ещё, сторожит какую-то контору.

Дочерью тётя Даша недовольна. Муж у Веры третий, а детей нет и не будет. Об этом тётя не раз уже писала в письмах. О том, что от Виктора ушла жена, ей известно, но она деликатно не спрашивает, и Виктор сам вкратце объясняет, почему это случилось.

– Да… у Полины характерец… Ну, ладно, хватит разговоров. Сейчас я тебя накормлю по-нашему, не по-столовски, и отдохнёшь с дороги. Ключи от калитки и от дома сразу отдаю. Вход в твою комнату отдельный, когда хочешь – уходи, когда хочешь – приходи.

* * *

Привыкший к поролоновым «кирпичам» своего дивана, Виктор утопает в пуховой перине. Под поскрипывание половиц в соседней комнате под ногами тёти Даши Виктор засыпает…

Он проснулся от назойливого писка будильника своих наручных часов и вышел во двор. Тётя Дарья срезала цветы с клумбы, подбирая букеты, – в летнюю пору по вечерам на площади всегда есть гуляющие, а у неё – необлагаемая налогом скромная прибыль.

– Тётя Даша, расскажи о городских новостях…

– Какие тут новости! Со старухами про пенсии говорим, да про внуков. Внуков у меня нет, ты знаешь. Есть одна новость по городу, недобрая. В реке парня утонувшего нашли в среду. Оказался зареченский, сын Клавдии Степновой, ты её, наверное, помнишь…

Ещё бы не помнил Виктор девочку Клаву Бушкову. Школьная любовь, безответная. Вышла Клава замуж за друга Виктора, Мишку Степнова.

– Да, да… Помню, конечно. А как её Михаил?

– Михаил сцепщиком работал, на узле. Три года тому назад попал под поезд… А теперь вот Валерка погиб. А какой парень был!

* * *

До армии Виктор жил на Заречной, с матерью и отцом. После армии он в город не вернулся, а мать после смерти отца продала дом молодому парню из соседней деревни, приехавшему то ли после армии, то ли после зоны, мастеру на все руки, но любителю крепко выпить. Мать переехала жить к третьей сестре, тёте Маше, и жила с ней, пока Виктор не перевёз её к себе, в область.

Дом, в котором жила Клава, был соседним. Известие о трагедии в семье Клавдии взволновало Виктора. Захотелось выйти в город, посмотреть на людей, сравнить с теми, какие помнились, увидеть новых, выросших за время его отсутствия. Ему пришлось жить во многих городах большой страны, потом в областном центре, а этот городок оставался в памяти заповедным, неизменяемым.

Пятница, конец рабочей недели, лето. К вечеру город оживает. Кое-кто прилипает к экранам телевизоров, но многие, особенно молодёжь, идут гулять на площадь, в парк. Парк протянулся вдоль реки, обрамляя старыми высокими деревьями Центральный район города. Белая рубашка с подвёрнутыми рукавами, чёрные брюки, остроносые туфли – Виктор ничем не отличается от мужской половины взрослого населения города. Молодые кучкуются, не обращая ни на кого внимания, громко галдят и хохочут, курят, ежеминутно сплёвывая, пьют из бутылок с яркими наклейками суррогаты модных напитков и пиво. Девчонки – своими компаниями, по двое, по трое, тут же. Они тоже в модной одежде, еле прикрытые сверхкороткими юбочками и кофтами, похожими больше на уширенные лифчики, с голыми животиками или в обтягивающих до последней складочки тела брючках. В общем, всё так же, как в столице, в области. Как везде.

Парням нет дела до Виктора, а девчонки более внимательны к мужчинам, и Виктор ловил уже несколько взглядов. Девицы наверняка оценили приезжего – высокий рост, загорелое лицо, короткая армейская причёска, спортивная фигура. Мимо Виктора, лавируя среди людей, проехало несколько юрких мопедов. Потом на площадь ворвался грохочущий мотоцикл с коляской. За рулём сидел мужчина в тусклой клетчатой рубахе с закатанными рукавами. Он объехал площадь по краю и унёсся в сторону вокзала.

Виктор пошёл по улице, ведущей вниз, к парку, мимо Дворца культуры железнодорожников, приземистого здания архитектуры районного конструктивизма. Около Дворца тоже было немало гуляющей публики. В тёмном от времени деревянном доме жил одноклассник Виктора, Ленька Андреев, дальше, по другую сторону улицы, – задиристый пацан Васька, не раз пытавшийся взять верх в драке с Виктором и отступавший с поражением. Старшие братья, заступничеством которых он всегда грозился, в защиту его никогда не вступали. И дальше по улице всё было знакомо Виктору, все палисадники с кустами сирени и зарослями акации, заборы и калитки в них – ничего не изменилось или почти не изменилось со времени его детства. Улица вела прямо к входу в ворота парка.

На небольшой площади перед воротами теперь стояло несколько ларьков с круговой витриной, заставленной всякой всячиной. К ларьку побольше примыкала веранда с тремя столиками. За столиками сидели взрослые мужики, потягивая пиво из пивных кружек. Рядом с верандой стояла группа молодых парней, скорее подростков, с бутылками пива в руках. Они пили из горлышек и вели свои разговоры. Отдельно от парней, но недалеко от них, пил пиво из бутылки крепкий мужчина. Пожалуй, сказать «крепкий» было мало. Он был широк, как шкаф, и от этого казался приземистым. Мужчина был одет в цветастую полурукавку навыпуск, мятые брюки тускло-сиреневого цвета и жёлтые сандалеты. Запрокинув голову, сидящую на толстой короткой шее, он цедил не спеша напиток. Прервавшись, мужчина отёр губы тыльной стороной ладони и несколько секунд внимательно осматривал Виктора. Виктор тоже успел разглядеть его. Квадратное лицо с узкими, быстро шныряющими глазами, грубо вырубленный природой массивный нос между выпуклыми скулами. Нижняя толстая губа почти полностью перекрывала тонкую верхнюю. Словно разрубленный выступающий подбородок завершал облик мужчины. Тёмно-русые волосы были мокрыми от пота, на широкий низкий лоб свисал завиток. Рубашка его на лопатках и подмышками была тоже мокрой. «Редкий экземпляр!» – подумал про себя Виктор, проходя за ворота парка.

По тропке, протоптанной вдоль забора. Виктор спустился к реке. Между кустами, подступившими к самой воде, узкие проходы вели к мостушкам, сооружённым из камней и дёрна, постоянным рыбачьим местам. По тропинке, ведущей вверх, Виктор поднялся к центральной части парка. По дорожкам прогуливались семейные пары с колясками и более солидные с внуками, и, конечно, молодёжь.

Навстречу Виктору, занимая всю ширину дорожки, шла компания парней, замеченная им у пивного киоска. Виктор посторонился, пропуская молодых, но идущий с краю парень постарался его задеть, толкнув к кустам. Высокого роста, узкоплечий и узколицый, он был одет в футболку с эмблемой американского хоккейного клуба, в трёхцветные спортивные брюки и чёрные кроссовки. Горбатый нос нависал над губами, на плечи падали патлы тёмных волос. Разномастно одетые парни шли вразвалку, на ходу дымя сигаретами. В середине шёл невысокий худощавый парень, одетый в кремового цвета рубашку и такого же цвета брюки, в туфлях стального цвета. Толкнувший Виктора парень что-то сказал, и вся компания загоготала, оглядываясь на остановившегося Виктора. Оглянулся и владелец кремовых брюк, и Виктор увидел бледное личико с клювообразным носом и узкого разреза глаза.

Виктор подошёл к знакомому со школьных лет балаганчику пневматического тира. Здесь, как и прежде, пощёлкивали свинцовые пульки по разрисованному заднику и стояли на полках жестяные мишени. Устанавливал мишени тогда хромой дядя Костя Ходили слухи, что в войну был он снайпером. Иногда дядя Костя выходил за барьер и показывал класс стрельбы. Тогда от каждого выстрела падали тигры и олени, крутилась мельница, и самолётик скользил по натянутой проволоке. На праздник Победы дядя Костя, неловко склоняясь из-за покалеченной ноги, клал к подножию чугунного солдата на площади перед горисполкомом букетик цветов. Рядом с медалями позвякивали на его неизменном кителе две светлые звезды ордена Славы. Теперь в павильоне работал совсем молодой парень, а всё остальное было прежним.

От тира Виктор пошёл к танцплощадке, где уже грохотала музыка. В «загоне», огороженном высокой решёткой, танцевали… Танцевали, в основном, девушки. Парни толкались вокруг танцплощадки. Группа парней, с какой Виктор столкнулся на аллее, была уже здесь. Собравшись в кружок, они, нисколько не стесняясь, громко матерились, гоготали и перебрасывались фразами на блатном сленге. Кроме длинного патлатого, выделялся высокий плечистый парень с зонной татуировкой на руках. На вид старше остальных, и его басовитый голос перекрывал галдёж прочих. Его короткие волосы были ярко-рыжими. Чёрная полурукавка и невзрачные тёмные брюки вместе с потрёпанными кроссовками составляли его гардероб. Паренёк в кремовых брюках был тут же. Он молча слушал трёп парней и кривил губы в улыбке.

* * *

– Витька, ты в наших краях! Давно тебя не было. – Николай Сорокин, одноклассник Виктора, такой же веснушчатый, как и в школьные годы, но погрузневший и полысевший, уже поймал и тряс его руку.

– Проездом, или побудешь в родном городе?

– Недели две побуду, родных повидаю, отдохну…

– Мы с Сашкой Кругловым – помнишь, на задней парте сидел? – работаем на механическом, только в разных цехах, тебя часто вспоминаем… А это моя половина. Узнаешь?

«Ну конечно, это Шурка Самойлова с первой парты, худышка с прилизанными волосами». Признать Шурку в этой объёмной бабище было непросто. Остренький носик Шурки утонул между пухлыми щеками, двойной подбородок навис над декольте платья, распираемого могучей грудью.

– Не узнал? – захихикала Шурка, и её глазки совсем скрылись за жирными щеками.

– Ну, раздобрела ты, мать! – Виктор похлопал Шурку по круглому плечу. – Но я тебя узнал!

– А ты, Виктор, всё такой же поджарый. Спортсмен! Жена тебя, видно, не кормит… Один приехал, или с семьёй?

– Один. С семьёй не заладилось. Разошлись…

– Нечего было тебе невест искать по Сибирям да по Уралам. Нашу надо было брать, чернозёмную…

– Дело поправимое. Вон сколько их, чернозёмных, пляшет. Правда, и парней подросло много… Что это за компания? – Виктор кивком головы показал на заинтересовавших его парней.

– Эти? – Николай. презрительно сплюнул на сторону. – Сыночка нашего мэра, Серёги Косолапова, компания. Вон он, Эдик, с жухлой мордочкой, гном… Все выпускники этого года.

– А кто тот здоровый парень с рыжей причёской? Тоже выпускник школы?

– Выпускник, только не школы. Из колонии недавно выпустили. Кличка Рыжий, а так – Жорка Шаров. Год отсидел за драку.

Николай говорил с откровенной злобой, но голос понижал, явно не желая быть услышанным со стороны.

– Вот они такие у нас весёлые парни… Для наших невест женихи.

– У тебя невесты?

– Дочки. Две. Старшая девять классов окончила, младшая – шесть… – подключилась Шура к разговору, – Старшая здесь, на танцах.

– Вот-вот, на танцульках. Хорошо, что младшая наша в деревне, подальше от всего этого… – Николай опять сплюнул.

– А у тебя, Виктор, дети есть? – спросила Шура.

– Дочь. Увезла её мать в Сибирь. – Виктор помолчал, разглядывая компанию парней. – А что говорят про утонувшего парня? – Его, кажется, Валерой звали?

– Валерой. Видный парень был. Спортсмен. Девки на него вешались. Подружка этого шибздика, сыночка мэра, на него глаз положила, а Эдик полез в драку. Тут же это было, около танцплощадки…

– И что?

– А то… – Николай оглянулся на парней. – Валера ему пару раз врезал, а тот злобу затаил. Потом эта драка на площади, а через три дня нашли Валерия в речке с пробитой головой. Вывод какой?

– Его рук дело, Эдички! – Шурка тоже поглядывала на кучу ребят, в середине которой возвышался Жорка. – Другого и быть не может!

А там уже говорил Эдик Косолапов. Не вынимая правой руки из кармана своих кремовых брюк, левой жестикулировал перед лицами приумолкших парней. Жорка, чему-то усмехаясь, смотрел по сторонам. Заметив, что на него смотрит Виктор, на несколько секунд задержал взгляд.

– Ладно. Виктор. – Николай уже протянул руку, прощаясь. – Рад, что встретил тебя. Заходи как-нибудь, после пяти я всегда дома, если не на рыбалке. Мать всегда дома, и Шурка тоже к этому времени приходит из своей аптеки. А отец помер. Цирроз печени. Свою норму досрочно выпил, наверно. Ты у Дарьи Михайловны остановился? Я как-нибудь заскочу.

Вот теперь, после разговора с Николаем, кое-что прояснилось. Вполне возможно, слухи об убийстве Валерия имеют под собой почву. Эта компания, в которой верховодит сын мэра, в которой, кроме вчерашних школьников, ещё и отсидевший срок взрослый парень, наверное, уже попала в поле зрения начавшегося следствия. Из опыта своей журналистской практики Виктор знал, как непросто из кучи слухов, домыслов, свидетельств выделить зерна истины, и в то же время как легко пойти следствию по ложному пути. Как всё произошло, кто убийца Валерия? Нет, отдохнуть «на всю катушку» ему, видимо, не придётся.

Солнце только ещё золотило верхушку старого клёна. День обещал быть солнечным. Воробьи проводили утреннюю перекличку. Невидимый за служебными зданиями, прогрохотит поезд.

Из открытой двери, ведущей в кухню, доходили запахи готовящегося завтрака – запечённых с картошкой в сметане грибов, фирменного блюда тёти Даши.

Во дворе Виктор умылся водой из жестяного умывальника, возраст которого был не меньше возраста тёти. Утренний ветерок приносил запах листвы. Так было в детстве, на Заречной улице…

Из-за невысокого забора, разделяющего дворы, выглянуло лицо парнишки и скрылось. Мелькнули серые глаза и русая чёлка над ними.

Тётя Даша, давно хлопотавшая по хозяйству, вышла из своей половины.

– Рано ты просыпаешься, племянник. Мог бы в отпуску понежиться в постельке. Или у тебя рано вставать в привычке?

– Привычка это, тётя Даша. До работы далеко. Езжу в свою контору на двух видах транспорта. Больше часа в дороге.

– И долго, и дорого, – подытожила тётя Даша. – А у нас все конторы вокруг площади. Редакция нашей «сплетницы» городской тоже тут, в проулке.

– А кто у тебя сейчас в соседях? – спросил Виктор, вспомнив про выглянувшего из-за забора мальчишку.

– Стариков, какие жили, бог прибрал. Сюда ихняя внучка переехала, с мужем и сынком, Витькой. Шестой класс окончил. Шелапутный парень! С утра как завеется, так допоздна. А отец с матерью на работе. Сейчас ведь все так живут, присмотру нет никакого за детьми, оттого и растут – оторви да брось…

Позавтракав и прихватив с собой полотенце, Виктор пошёл на городской пляж. Пляж начинался с забора парка, протянулся вдоль берега метров на двести и был засыпан привозным жёлтым песком. На другом берегу был «дикий пляж». Песок на нём мелкий, тёмный, природный – речной.

Виктор разделся и вошёл в воду, холодную поблизости от берега из-за многочисленных родников, бьющих из-под земли. Летом родники охлаждали воду, а зимой создавали промоины, в какие неосторожные проваливались в любые морозы.

Переплыв на зареченский берег и постояв под лучами начавшего пригревать солнца. Виктор вернулся обратно.

* * *

Поиск ответа на вопросы, возникшие при разговоре с Николаем. Виктор решил начать со встречи с Клавдией. Кто, как не она, мать погибшего парня, могла знать подоплёку происшедшей трагедии. Кроме того, его тянуло увидеть Клаву.

Обогнув парк и перейдя мост, Виктор по улице своего детства дошёл до небольшой площади перед автовокзалом. Дом, в котором Виктор жил до своего отъезда, был вторым от угла, а первым – дом, в котором жила Клавдия. Дальше по переулку стоял дом Николая Сорокина. Кое-что изменилось в облике строений. За дощатым, на вид не так давно окрашенным заборчиком палисадника высоко поднялись вишни, а сам дом был аккуратно обит ящичной дощечкой, тоже не успевшей потемнеть от времени, наличники окон ярко белели. Здесь чувствовался хозяин. Палисадник дома, в котором жил когда-то Виктор, зарос давно не обрезаемым кустарником акации, забор, когда-то поставленный его отцом, зиял дырами, калитка косо висела на одной петле. Бревенчатый оштукатуренный дом давно не белился.

На стук Виктора в калитку дома Степновых вышла Клавдия, непричёсанная, с недовольным усталым лицом. Узнав Виктора, она покраснела, стала приглаживать на ходу волосы, проверять застёжку пуговиц халата.

Виктора захлестнула волна чувств, глубоко прятавшихся в сознании, но неисчезнувших. Она, конечно, изменилась за прошедшие годы, и в то же время напоминала ту девочку Клаву, соседку, какую он любил первой юношеской любовью. Он об этом ничего Клаве не говорил. Он знал: она любит Мишку Степнова, его друга. Покорили девочку Клаву волнистый русый чуб, голубые глаза и гитара.

А Виктор был соседом, верным другом, который провожал её до школы и потом до дома из школы, оберегая от нахальных зареченских пацанов.

На какой-то момент лицо Клавы засветилось радостью:

– Витька, это ты! Слышала, что приехал, но… – И лицо её исказилось гримасой боли. – Знаешь, небось, горе моё…

Виктор шагнул через порог калитки, обнял припавшую к нему женщину.

Они присели на скамью, врытую у порога дома. Клава то смеялась, то вытирала платком набегавшие слёзы, рассказывала о жизни с Михаилом, о гибели его под колёсами: «Сцепщиком работал на узле. Сам знаешь, какая это работа. Порожняком зарезало сразу, не мучился…» И опять о сыне: «Валерка – вылитый отец. И волосы русые, и глаза его… Вновь платочек намокал от слёз.

– Как ты думаешь, Клава, кто его? – Виктору не удалось сказать слово «убил».

– Кто? Косолапова сыночек, мэра нашего. Кто же ещё! С дружками убил и в речку спихнул… – Клава вновь схватилась за намокший платок, – А всё началось из-за Ленки Ненаховой из центрального района. Она на два года моложе Валерия. Мой в зареченской школе учился, а Ленка в той, где и Криволапов Эдька. Тот её обхаживал, подарки дарил. Дружили они. А потом на танцах она с Валерием познакомилась и прилипла к нему. Глупая девчонка. Любовь…

– Ты что, Клава, в любовь не веришь?

– Я Мишку любила без памяти и сейчас люблю! А сколько он мне крови попортил! Гуляка был, хвастун, обманщик… А я любила… Женщина если полюбила, никогда от мужа не уйдёт, что бы он ни сделал, всё простит и с ним останется. Вот и у меня так с Мишкой…

– Значит, сын Косолапова?

– Он! Есть свидетели, что грозился убить. Подрались они… один раз. Только куда задохлому до Валерия! Получил пару оплеух, с фонарями походил, ещё более обозлился. А потом на площади встретил со своими дружками Валерия, когда тот домой шёл, как девчонку ту, Ленку, проводил. Что там было, никто не видел, и что потом, тоже. Семеро на одного. И бандюга этот, рыжий, там был…

– А что милиция? Следствие начато?

– Вчера меня вызывали. Выспрашивали, как жил Валера, сколько пил, с какими девками гулял… с газеты очкарик тоже приходил, интересовался…

Клавдия замолчала, комкая в руках платок, смотрела куда-то мимо Виктора пустыми глазами. Виктор привлёк её к себе, поцеловал в щеку, ощутив солёный привкус слез. Никакие его слова ей сейчас не помогут. И что он может сделать для неё? Сказать, что ей только тридцать семь, что годы и годы впереди, что можно ещё обрести счастье в новой семье? Нет и нет!..

– Держись, – только и смог выдавить из себя Виктор. Клавдия как будто очнулась, посмотрела на Виктора неживым взглядом, бесцветно проговорила:

– Заходи… как-нибудь.

Виктор, пробормотав «до свидания» и не получив ответа от Клавдии, словно застывшей на скамье у порога своего дома, побрёл вдоль Заречной улицы мимо мало чем изменившихся, а лишь потускневших и словно пригнувшихся домов. Его охватило чувство страшного одиночества в этом вневременном мире.

…Клава, девочка-соседка и она же жена его друга Михаила и мать убитого Валерия… Муж и сын остались навсегда в её памяти, а ему, Виктору, нет места ни в её прошлом, ни в настоящем…

В этот предобеденный час улица была пустынна, только вдали, около автобусной остановки, стояла девушка. Подойдя к остановке, Виктор увидел ещё старуху, сидящую на скамье. Остановившись поблизости, Виктор оглядел девушку.

Девушке на вид было не более шестнадцати. Высокая, тоненькая, она стояла, чуть отставив правую ногу в модном остроносом туфле. Тонкие джинсы в обтяжку, короткая кофточка-полурукавка, открывающая полоску живота. Всё чистое, аккуратное, но явно из «секонд-хенда» или по наследству от старшей сестры.

Она повернула лицо в сторону Виктора, он увидел большие серо-зелёные глаза, прямые брови, прямой пробор тёмных волос. Она была красива красотой молодости. Задержав на мгновение взгляд на Викторе, она опять отвернулась.

О чём она думает, эта девушка с грустными глазами? Этой Золушке нужен принц на белом «Мерседесе», персонаж известного американского фильма, а не журналист, поджидающий автобус.

Виктор усмехнулся и перевёл взгляд на старуху. Вовсе не обратившую на него внимания. Старуха сидела с узелком в руках неподвижно, глядя перед собой полуприкрытыми глазами. Из-под платка спереди выбивались седые волосы. Руки старухи, узловатые, со шнурами вен, как и лицо были цвета дубовой коры. На верхней губе и на подбородке из глубоких морщин торчали седые волосы.

Виктор опять перевёл взгляд на девушку и усмехнулся теперь уже по поводу того, как будет выглядеть молодая красавица в возрасте старухи.

Девушка вошла в подошедший автобус, старуха тоже взобралась в старенький ЛиАЗ. Стало вновь пустынно и тоскливо.

Виктор спустился к мосту. Река, неширокая, но полноводная, несла на себе мусор, обрывки водорослей, пучки камыша. Течением всё это относило к левому берегу, заросшему камышом.

Виктор задумался, опершись о леерное ограждение моста. Итак, в разговоре с Клавдией прояснился мотив убийства Валерия – месть мальчишки Косолапова за «отбитую» девушку, месть за поражение в драке. Конечно, он подговорил дружков избить соперника, и, конечно, Рыжий, самый старший и самый сильный, мог применить в драке первый попавший под руку тяжёлый предмет, тот же кирпич. Но как Валерий попал в реку? С пробитой толовой он едва ли мог добраться сам до реки. Сброшенный в реку труп мог быть утащенным течением после всплытия и застрять в камышах, но нет даже слухов, что кого-то волокли в сторону реки.

Виктор проследил за пучком травы, доставленным течением к большому плоскому камню, почти коснувшемуся его заглаженной временем поверхности и поплывшему дальше. Так было, наверное, и с всплывшим телом убитого Валерия, лишь случайно задержавшимся у камня.

Дойдя до конца моста, Виктор опять оглянулся на реку. Плоский камень отсюда был почти не виден, скрытый стеной камыша, а совсем рядом с опорой моста в воду вдавался угластый, похожий на зуб ископаемого чудовища, обломок гранита. К этому камню с насыпи сбегала крутая тропинка. Виктор поднялся к центральной площади. Разморенный жарой, зашёл в кафе.

* * *

Несколько мужчин, поодиночке сидящих за столиками, цедили пиво. Заказав пиво, Виктор оглядел зал и подошёл к столику, за которым сидел рыжий парень перед двумя бокалами пива.

– Можно?

Не спеша отдвигая стул, Виктор присел к столу. Жорка поднял светло-голубые глаза на Виктора, врастяжку, словно из милости, изрёк:

– Можно, товарищ корреспондент.

Виктора уже не удивляло, когда незнакомые люди города его так называют – здесь все друг друга знали.

– Спасибо, Жора. Быстро у вас вычисляют приезжих.

– А у вас как?

– Областной город большой. Я в своей девятиэтажке половину живущих не знаю… в своём подъезде.

Виктор с удовольствием отхлебнул холодный напиток, принесённый буфетчицей.

– А у вас пиво неплохое делают!

– Соседи выпускают. – Жорка с прищуром продолжал смотреть на Виктора. – Вы корреспондент на самом деле или, может быть, мент?

– Мент тоже человек. Но я не мент, это точно.

– Мент – человек? Не были вы, корреспондент, в руках у ментов, это тоже точно.

– Тебе довелось побывать?

– Зря темнишь. Тут обо мне знают больше, чем я сам. Побывал. Теперь мне корячится опять с ними встретиться.

Жорка, отхлёбывая пиво, криво улыбался. Пары верхних зубов у него не было.

– Тогда и вправду темнить не стоит, – сказал Виктор. – Утонувший парень, Валерий Степнов, сын моего друга Михаила, погибшего на работе. Мать парня, Клавдия Степнова, соседкой моей была по Заречной улице. Хочу узнать, как было на самом деле.

– При любом раскладе на меня свалят, а сынка Косолапова выгородят. – Жорка закурил.

– Ладно. Скажи без протокола, как менты говорят, кто Валерия ударил кирпичом по голове? Ты ударил?

– Не бил я кирпичом! Драка завязалась, он мне въехал в скулу – я на задницу сел. За кирпич схватился от злости, но не больной я, чтобы на «мокруху» идти. Бросил кирпич, в драку кинулся, достал ему по сопатке. Кулаком достал, не кирпичом! Тут пацан свистнул, все разбежались. Валера ушёл, ещё кулаком погрозил… Вот и всё.

– А из-за чего драка завязалась?

Жора усмехнулся, нагло глядя на Виктора:

– Я почём знаю? Подпитые были все…

Конечно, Жорка не «продаст» и не «расколется»…

Допив пиво, Виктор поднялся, кивнул Жорке прощаясь. Тот осклабился, показав щербатину.

Через площадь, раскалённую полуденным солнцем, Виктор добрел до дома тёти Даши. Он сел за стол, раскрыл блокнот и записал сказанное Жоркой. Уверенности в правдивости парня не было, но сам он определённо ему нравился.

Посмотрев последние известия по чёрно-белому телеку, Виктор уснул. Во сне он видел реку и парня, похожего на Михаила. Он проснулся. Часы показывали два ночи. Завтра с утра он идёт к Вере в гости и обязательно подойдёт к тому камню.

Проснувшись и ещё лёжа в кровати, намечал план воскресенья. Виктор отметил, что первая неделя отпуска так и не принесла ему отдыха, но зато полностью отвлекла его от собственных семейных неурядиц. Особых сдвигов в журналистском расследовании обстоятельств гибели Валерия Степнова он тоже не достиг. Есть причина сделать передышку, так сказать, расслабиться, побывать на семейном празднике местного значения – первой годовщине совместной жизни двоюродной сестры Веры, дочери тёти Даши, с третьим её мужем. Передав приглашение, тётя Даша объявила, что сама она к дочери не пойдёт.

– Я вчера Верку на рынке видела, там и поздравила. А ты сходи, развейся, погляди на парочку.

Виктор не стал выяснять, почему тётя не пойдёт на этот праздник. Отношения между матерью и дочерью были не из лучших уже давно, и были ему известны из писем тёти Даши.

На реке, купаясь и загорая, Виктор пробыл до обеда, и за час до назначенного Верой времени сбора не спеша пошёл вдоль парка к мосту. Он поднялся по насыпи и перешёл на другую сторону дороги, ведущей к мосту. С другой стороны насыпи начиналась тропка, ведущая к угластому гранитному обломку.

Сверху было видно, как вода у камня медленно вращалась, увлекая всё подплывающее. Над верхушками камыша виднелась голова мальчишки, рыбачащего с плоского камня.

Виктор начал спускаться по тропке. Она была так крута, что ему пришлось ступать медленно, боком. В конце пути он повернулся и пробежал до камня. «Вот так подпитый и подбитый Валерий мог с разгону врезаться в камень виском и, оглушённый, попасть в воду. Такая версия не исключена, но только потом отсюда его не отнесло бы к камышам».

Обойдя камень, потрогав его тёплую от солнца шершавость. Виктор убедился, что каких-либо следов возможного столкновения с человеком не имелось. «Если и были, дотошный следователь Митюков, приобщил к «вещдокам».

Вера жила в пятиэтажке, построенной вместе с другими тремя для работников завода «Гидропривод». Продукция завода при переходе на новые производственные отношения почему-то перестала интересовать потребителя, рабочим прекратили платить зарплату, и многие стали уезжать. Тогда Вере предложили обменять её частный дом, доставшийся ей после умершего второго мужа, на квартиру с приличной доплатой, и она переехала. А вскоре объявился и новый супруг.

Третий муж Веры, ветеран и инвалид войны, оказался невысоким худощавым мужчиной с венчиком белых кудрявых волос вокруг блестящего черепа. Живые глаза под тёмными бровями, внушительный нос и толстые губы улыбчивого рта завершали его портрет.

Сильно припадая на покалеченную правую ногу и взмахивая левой рукой, он засновал по комнате. Вера, сильно располневшая, усадив рядом с собой Виктора, давала руководящие указания:

– Сергей, внизу в холодильнике зелень. Достань тоже…

– Сергей, выключи духовку. Там всё уже готово…

– Сергей…

Посмеиваясь. Сергей Петрович быстро двигался, ловко расставляя принесённое на столе.

Виктор не удивлялся командным замашкам сестры, ни внешне, ни по характеру не похожей на тётю Дашу: Закончив педтехникум, Вера работала учителем в сельских школах района, а потом и интернате воспитателем. Её массивный заострённый нос и трубный голос внушали уважение интернатским разбойникам. Сергей Петрович, участник боев в Берлине, овдовел два году тому назад и, оставив квартиру внуку с семьёй, перебрался к Вере. Он работал сторожем в каком-то офисе, охраняя его изнутри при телефоне.

– Веруша, Виктор, к столу! – поставив поллитровку водки и бутылку красного вина, пригласил Сергей Петрович. – Вот теперь мы и познакомимся по-настоящему!

В свою рюмку он налил микроскопическую дозу. Виктор тоже сделал предупреждающий жест, и его рюмка была наполнена едва наполовину. Вера Ивановна не протестовала, когда её рюмку муж наполнил, как говорится, всклень. Склонность к большим дозам явилась одной из причин её разногласий с матерью.

Когда внутрисемейные темы разговора были исчерпаны, Виктор вспомнил о гибели Валерия Степнова.

Сергей Петрович, как оказалось, ничего не слышал, зато Вера сразу вошла в тему.

– Этот Валерка шибко боевой был парень. Спортсмен, боксёр… Его тут все на Заречной побаивались.

– Он что, задирался, или обидел кого?

– Да нет, этого не было. Он последнее время в Центральном районе пропадал, отбил у сына председателя горисполкома невесту или подругу, не знаю, кто она тому доводилась. Кто же такое стерпит? Вот и правильно, что поддали ему!

– Значит, и утопили тоже правильно?

– Это я не знаю, как было. Да и никто не видел… – Вера помолчала, о чём-то задумавшись. – А Клавдия чёрная ходит… Муж попал под поезд, сын утоп… Надо ж такое!

«Вот он, глас народа! Не трогай чужое! Домострой глубинный…»

Посидели ещё, выпили. Сергей Петрович, ссылаясь на возраст и предстоящую работу, прихлёбывал по глоточку. Виктор тоже пил по полрюмки, но захмелел. В таком состоянии он и дошёл до моста. Бесцельно постоял, глядя на текущую воду. Тычет вода, как время. Из ниоткуда в никуда… От парка доносились звуки духовой музыки, тягучие и грустные.

Центральную площадь Виктор обошёл по краю, не желая в подпитии попасться на глаза гуляющей публике.

Кратко информировав тётю Дашу о делах дочери и уклончиво ответив на вопрос, много ли Вера выпила. Виктор ушёл к себе. Прогулка почти выветрила хмель. Он посидел над раскрытым блокнотом, но ничего не написал. Возможность гибели Валерия от удара о камень всё же существовала.

* * *

На совещании в понедельник у мэра рассматривались обычные вопросы – ремонт дорог, работа транспорта, водоснабжение. Приглашённый капитан Лобанов ждал вопроса, по правонарушениям в городе. Косолапов объявил конец совещания. Все собравшиеся, переговариваясь уже о своём, покидали кабинет.

– Иван Никитович, останьтесь, – Косолапов многозначительно глянул на секретаршу, и та заторопилась с бумагами. – Присядьте.

Лобанов вновь снял фуражку и сел на своё, обычное на таких совещаниях, место.

– Сядь поближе, – Косолапов, пригладив рукой волосы, поднял глаза на капитана, и тот увидел в них растерянность. «Глаза бегают. Не знает, с чего начать. Видно, достал его сынок…

– Слушаю вас, Семён Семёнович, – сказал Лобанов. чтобы разрядить обстановку, и выпрямился, сидя на стуле, словно выполнил команду «смирно!»

– Я задержал вас… по поводу утонувшего парня, чтобы не по телефону… Как идёт следствие? Как там… – он остановился, не закончив вопрос и не называя имени своего сына.

– Кое-что проясняется., – неторопливо начал Лобанов. – Свидетельница по телефону сообщила, что видела, как парень, найденный утонувшим, с места драки ушёл сам.

– То есть ты хочешь сказать, что парня не убили, и он мог утонуть совсем по другой причине? – глаза Семена Семёновича уставились на капитана с надеждою.

– Это ещё надо установить следствию. Лейтенант Митюков собирает факты. Женщину, позвонившую по телефону, пока не нашли.

– Я надеюсь, что вы, Иван Никитович, доведёте дело до конца?

– Ещё один вопрос, Семён Семёнович, надо выяснить: кто был зачинщиком драки или кто, может быть, был организатором. Тут много зависит от показаний свидетелей и участников.

Лобанов увидел, как глаза Косолапова опять испуганно заметались, а лицо приняло просительное выражение.

– Я понимаю… все трудности следствия… на вас надеюсь… – Косолапов выдержал паузу и принял официальный вид. – Я вас задержал ещё для того, чтобы сообщить, что в пятницу я созвонился с нашим областным управлением и просил полковника Жигалова Владимира Андреевича ускорить решение вопроса присвоения вам знания «майор». Владимир Андреевич наш, родители его здесь живут, ты это знаешь. – Косолапов испытующе смотрел на капитана. Тот, не моргнув глазом, смотрел на Семена Семёновича твёрдым взглядом старого служаки.

– Ну, будь здоров! – поднявшись со стула, Косолапов пожал руку капитану Лобанову.

«Вряд ли он звонил, – подумал капитан, надевая фуражку и выходя из кабинета, – но это намёк на то, что при благополучном исходе дела с его сыном он готов расплатиться».

Отпустив Лобанова, Семён Семёнович вызвал Марию. Она подошла вплотную к столу, оперлась о край и с улыбкой вопросительно глянула на шефа. Семён Семёнович улыбнулся в ответ и, дотянувшись, погладил обтянутое юбкой бедро Марии.

– Маша, сообрази закуску. Сегодня есть причина расслабиться…

Мария, улыбаясь, зашла в комнату отдыха через не очень приметную дверь за спиной шефа. Оттуда послышался звон соударяемых хрустальных ёмкостей. Семён Семёнович закинул руки за голову, потянулся, издав звук, похожий на «э-а-а-а». Потом, согнав с лица глуповатую улыбку, набрал номер телефона.

– Ритуля, как дела? Как там наш оболтус? Извини, по-другому назвать не могу. Дома? Хорошо. Пусть сидит дома. Рита, я задержусь сегодня. Да, будет служебный фуршет. Да брось ты! Какая секретарша! Перестань, пожалуйста!.. Так ты с матерью того парня разговаривала? И у меня неплохая новость. Но это потом, потом. Тут люди ждут. Ну, пока! Чао!

«Надоела она мне со своими выдумками, но деваться некуда…»

– Семён Семёнович! Всё готово…

Косолапой повернулся со стулом вместе и оглядел Марию, выглянувшую из двери комнаты отдыха. Белоснежная кофта под тёмно-синим служебным пиджаком, лицо без следов макияжа, губы еле подкрашены, ненавязчивый нежный запах парфюмерии. Молодец!

– Умница, Машенька. И сама готова?

– Вы всегда шутите, Семён Семёнович!

Повесив пиджак на спинку стула и сняв галстук, Семён Семёнович зашёл в комнату отдыха и закрыл за собой дверь. Дверь кабинета была уже закрыта Марией. Дежурная служба знала, что в такое время мэр занят так серьёзно, что отвлекать его небезопасно.

* * *

Зайдя и свой кабинет, капитан Лобанов вызвал сержанта Городько.

– По вашему приказанию… – Городько рапортовал капитану так, как привык рапортовать командиру роты, в которой служил старшиной.

– Садись. – капитан устало махнул рукой – Фуражку можешь снять.

Глубоко посаженные белёсые глаза сержанта смотрели на начальника настороженно, мокрый завиток волос прилип ко лбу.

– Расскажи поподробнее, как был обнаружен утопленник.

– Прибежал пацан с реки, говорит, человек в воде, в белой рубахе, Я тогда…

– Это ясно. Скажи, что обнаружил на месте.

– Да ничего не обнаружил. На мосту прокладку железнодорожную и костыль баба, какая в крайней хате живёт, нашла. В понедельник ещё. Кто-то из металлосборщиков обронил. И всё.

– А кто из зареченских металлом промышляет?

– Их полно! Славик хромой, Фёдор-мотоциклист, и ещё….

– Ладно, ладно. Иди, служи.

– Слушаюсь! – надвинув фуражку до глаз, сержант повернулся налево кругом.

«Вот медведь этот Городько! Но смышлёный…»

Надев фуражку и одёрнув китель, капитан Лобанов пошёл по длинному коридору. В застеклённой будке вестибюля дежурный вскочил, отдавая честь.

– Кто-нибудь звонил?

– Баба звонила. Себя не назвала. Видела, как парни дрались на площади. Разбежались потом. Запомнила по светлому костюму сына Косолапова. Другой, рослый, в белой рубахе, пошёл вниз по улице, к мосту. Лицо утирал рукавом. Не разглядела, кто.

«Ну вот, ещё ниточка. Уже двое видели, что парень ушёл живым. Митюкову надо этих двух женщин найти. Вот только совсем ни к чему было опознавать парня Косолапова. Пусть потом в протокол не лепит…»

Дежурный стоял, вытянувшись, глядел на задумавшегося капитана.

– Я на обед. Если что срочное – позвони мне домой.

* * *

С утра побывав на реке, пообедав и отдохнув, Виктор пошёл в городское отделение милиции. Для визита оделся «по-парадному»: белоснежная рубашка, кремовые брюки, светло-коричневые туфли – всё соответствовало облику журналиста областной газеты. Время визита тоже было выбрано не случайно. Разговор с человеком, хорошо пообедавшим, принявшим – в этом Виктор был уверен – некоторое количество алкоголя, будет намного продуктивнее, чем беседа с голодным, задёрганным службой милиционером.

О капитане Лобанове Виктор знал только то, что он предпенсионного возраста.

Дежурный милиционер в застеклённой будке ответил на «здравствуйте» Виктора, опять уткнулся в кроссворд, опубликованный в городской газете, и Виктор, беспрепятственно дойдя до двери с табличкой «Начальник милиции», без стука вошёл в кабинет. Вскинув глаза на вошедшего, сидевший за столом Иван Никитович сноровисто застегнул пуговицы форменного кителя, глянул на фуражку, лежащую справа от него на столе, но надевать не стал.

Виктор молча, улыбаясь, прошёл путь от двери до стола Лобанова, протягивая руку для пожатия. Иван Никитович встал и пожал руку.

Капитан Лобанов оказался плотным коротышкой с гордо выпирающим животиком. Главным украшением его внешности были, пожалуй, глаза. Живые и быстрые, они обшаривали посетителя и даже как-то не вязались с мясистым круглым носом и чуть обвисшими щеками человека, какому за пятьдесят, любящего покушать с доброй рюмкой крепкого напитка. Тонкие губы плотно сжатого рта не приспособлены для улыбок.

Виктор достал красную книжечку редакционного удостоверения, но капитан движением ладони остановил жест гостя и указал на стул. Виктор присел, с удовольствием ощущая прохладу, которую приносил ровно гудящий кондиционер – приятная неожиданность в таком отдалении от центров цивилизации.

Иван Никитович молчал, рассматривая гостя.

– Иван Никитович, здесь я частное лицо и не представляю газету… – Виктор назвал областной орган печати, – в которой работаю, но лично заинтересован в выявлении виновника, или виновников, гибели парня. Он сын моего друга, погибшего на производстве. Я полагаю, что вы больше всех знаете, ближе всех к истине.

Капитан даже не попытался улыбнуться, слушая наивную лесть гостя в свой адрес. Закрыв папку лежащего перед ним на столе дела, он несколько секунд смотрел на Виктора в упор.

– Э-э… Дорогой мой… Как вас величают?

– Виктор Петрович…

– Вот именно, Виктор Петрович. Расследование в самом начале. Что-то определённое сказать не могу. Следствие идёт. Следователь молодой, но настойчивый. Подозреваемые есть, но, сами понимаете, в интересах следствия назвать не могу.

Виктор слушал эту составленную из готовых штампов жвачку, уже ясно представляя, что здесь никакой информации он не получит. «Конечно, в интересах следствия дело и следствие будут вести так, чтобы и волки были сыты, и овцы, по возможности, целы».

Капитан встал, надел фуражку, всем видом давая понять, что больше говорить не о чем.

– Ну что ж, до свидания. – Виктор тоже встал, утвердил авторучку в карманчик обложки блокнота, так и не сделав никакой записи, – Надеюсь, что ещё до моего отъезда дело будет завершено?

– Не могу обещать. Следствие покажет, – официальным тоном заключил капитан, – а вообще, Виктор Петрович, – переходя на доверительную тональность добавил Лобанов, – вам не стоит волноваться, всё будет как надо, всё по закону.

Виктор вышел из дверей кабинета уверенный в том, что всё уже решено и всё сделают «по закону» и «как надо». Он вспомнил плакавшую у него на груди Клавдию. Какое бы суд ни принял решение, её горе не уменьшится. Выяснить истину в этом трагическом случае для Виктора теперь уже профессиональная задача.

Виктор вышел на крыльцо райотдела и увидел, что, словно его поджидая, стоит милиционер в звании сержанта. Широченный, громоздкий, он стоял в позе борца перед поединком, расставив ноги, опустив кисти рук с пальцами-бананами.

– Можно вас на хвылынку? – сержант двинулся навстречу Виктору.

– Можно, – откликнулся тот с некоторой задержкой от неожиданности. – Пожалуйста!..

Виктор сделал несколько шагов навстречу сержанту, вспоминая недавнюю встречу с ним в парке. И опять Виктора поразил скользящий, оценивающий взгляд милиционера.

– Для вас у меня вопросец есть. – Милиционер говорил врастяжку, вроде бы лениво. – Вы у нас тут человек новый и вроде бы корреспондент из области?

– Корреспондент. Но не совсем новый. Здесь родился, здесь учился. А чем всё же я вас заинтересовал?

– Я к тому, что видел вас в нашем парке…

– Да, да. Я теперь вспомнил. Видел вас одетым не по форме у павильона пивного.

– То ж не на работе, отдыхал. Это не запрещено, пивка попить…

– Я тоже отдыхать приехал, не на работе нахожусь, – в тон сержанту ответил Виктор, пытаясь своим взглядом встретиться с ускользающим как обмылок взглядом милиционера. Казалось, что в узких щелях его век шныряют только чёрные точки зрачков.

– Я, опять же, к тому, что в нашем парке по вечерам опасно одному ходить. Приезжих у нас не любят. – Сержант критически, как показалось Виктору, оглядел его с ног до головы.

– Это вы о ребятах той компании, с которыми пили пиво?

– Не пил я с ними! Я сам по себе, – глаза сержанта вновь испуганно забегали. – Эта компания с Центра ещё ничего, а вот приходят зареченские – лучше не попадайся.

– Учту твоё предупреждение, сержант! – Виктор шутливо козырнул.

– Так что я вас попередил! – скрытая угроза звучала в словах сержанта.

С ловкостью циркового медведя он изобразил воинское приветствие.

«Банда из Центра во главе с пацаном Косолаповым наверняка под «крышей» этого увальня».

Два года службы в воздушно-десантных войсках кое-чему научили Виктора, но встретиться со «стаей» подкуренных подростков не желательно. Это он учтёт.

* * *

Иван Никитович постоял, глядя, как корреспондент закрывает за собой дверь, потом снял фуражку, расстегнул пуговицы кителя и сел за стол.

Неспроста заходил этот областной щёголь к нему. Лобанов вспомнил и фамилию, уже не раз виденную им под уголовными материалами в областной газете. «В. Алексахин» Пишет неплохо, но подаёт материалы после завершения дела. Надо и здесь дело завершить так, чтобы ни сучка ни задоринки. Пускай потом пишет. Версия, по которой парень утонул из-за несчастного случая, вполне подходит. Поскользнулся, ударился о камень головой. Что был пьян, записано в акте вскрытия. Надо только подкрепить вещественными доказательствами, а они найдутся, если поискать повнимательней. Тогда дело об убийстве закроется прокурором. За драку привлечь зачинщика…

Всё. На сегодня хватит… Застегнув китель на все пуговицы и надев фуражку, Лобанов прошествовал мимо стеклянной загородки. Дежурный вытянулся, отдавая честь. До дома всего один квартал, и Иван Никитович идёт не спеша. Встречные должны видеть, что идёт человек, отвечающий за порядок и безопасность в городе. «Здравствуйте, Иван Никитович!» – слышится на пути, и капитан солидно отвечает, иногда прикладывая руку к головному убору. Порой ему представляется, что на плечах его кителя уже погоны с двумя просветами и большой звёздочкой. Вот-вот и он услышит поздравление с новым званием…

* * *

И вторая неделя отпуска не приносила Виктору ничего нового в расследовании. Следователь, лейтенант Митюков, худощавый остроглазый парень, при первом знакомстве довольно словоохотливый, с каждой новой встречей теперь только улыбался, поглаживая короткую русую причёску. Он уклончиво отвечал на вопросы, давая понять, что занят важным делом, а отпускнику-журналисту лучше всего спокойно отдыхать. Прощаясь, энергично жал руку Виктора и уходил стремительной походкой спешащего к работе человека.

* * *

Погода стояла отличная, и по утрам Виктор ходил на реку, купался и загорал в своё удовольствие, а в послеобеденное время выяснял у тёти Даши положение дел многочисленных родственников. Племянники и племянницы, двоюродные и троюродные, населяли окрестные села, обо всех помнила его мать, перед которой, конечно, нужно будет отчитаться по приезде.

По вечерам Виктор раскрывал свой блокнот, делал краткие записи услышанного и свои размышления по ходу расследования. У него ещё оставалась небольшая надежда докопаться до истины, вычислить убийцу. О планах написания криминального очерка он решил сообщить шефу, главному редактору областной газеты.

Побывать в редакции местной городской газеты было бы тоже не лишним. Возможно, кто-то из сотрудников тоже вёл расследование.

Газета издавалась под названием, привычным для трёх, а то и четырёх поколений горожан: «Ленинская искра» была первым печатным изданием, где Виктор прочитал свою фамилию. Виктор ещё в школе начал писать стихи для стенгазеты, печатался и в городской. Публикации способствовало то, что он дружил с сыном главного редактора, Виталием. Тот тоже писал стихи, подписываясь псевдонимом: «В. Громов», Виталий поступил в военное училище, а для Виктора первые публикации определили выбор профессии журналиста.

В редакции Виктор застал одного сотрудника. В комнате с табличкой «Зам. главного редактора» светловолосый парень лет тридцати в сильных очках печатал на машинке. Увидев входившего Виктора, он встал и, выходя из-за стола, подал руку:

– Здравствуйте! Я слышал, что вы приехали в город, и очень рад с вами встретиться. Меня зовут Василий…

Всё это парень выпалил залпом, старательно сжимая ладонь Виктора.

– Василий… А по отчеству?

– Василий Борисович… Зовите по имени…

– Так что вас, Василий, интересует?

– Виктор Петрович, я в газете веду несколько направлений, но главное для меня – культура. Я занят сбором материалов прошлых лет: публикаций рассказов, юморесок, стихов… Ваши стихи нашёл. Вы по-прежнему пишете стихотворения?

– Нет, не пишу. Перешёл на прозу, притом криминальную… Вот, приехал отдохнуть, а у вас такой криминал, парня убили.

– Да-да. Я в это дело не вникал, главный занимается.

– Олег Иванович Пухов?

– Нет. Пухов давно на пенсии. Другой. Сейчас на больничном, дома.

«Значит, никто здесь и не собирается выяснять или расследовать. Пройдёт суд, дадут информашку…»

– Много неясного в деле этом, как по-вашему?

– По-моему, всё ясно. Парня крепко побили, пошёл к реке умыться, головка закружилась – бульк! И утонул… – Василий улыбчиво сощурил голубые глаза за толстыми стёклами очков.

– Вон как просто! – Виктор засмеялся. – У меня впечатление другое. Хотя вам на месте виднее.

Пожав руку Василию, Виктор вышел из заведения, толкнувшего его на нелёгкий, иногда скользкий путь журналиста. Впрочем, в другом качестве Виктор себя давно не представлял.

* * *

Виктор подходил к дому тёти Даши, когда увидел коротко остриженную голову выглянувшего из-за забора Витьки, с каким уже познакомился. Пацан глянул испуганно и нырнул за забор.

– Эй, тёзка! Ты что не здороваешься»?

Пацан опять выглянул из-за забора, набычившись, пробубнил:

– Здравствуйте…

– Как твои дела? – Виктор подошёл к забору. – Случилось что-то?

– Случилось… К следователю наверняка потащат. Кто-то заложил, что я на площади был, когда там Рыжий с Валеркой дрался.

– Тебе-то что? Ты же Валерку не бил, правда? Как свидетеля, может, и вызовут. Скажешь, что видел, и всё…

– Мало ли чего я видел…

– Кирпич в руке Рыжего видел?

– Не было у него кирпича!..

– Вот и говори правду, не бойся…

Пацан был явно напуган. Его напугала жизнь, в которой, как оказалось, было много тёмного и страшного, в которой была смерть. Он помнил красивого парня Валерия, а потом видел его лицо в гробу – отёкшее, зеленовато-бледное, с навсегда закрытыми глазами. Лицо смерти…

* * *

В четверг следователь прокуратуры Митюков не был расположен к работе по делу об убийстве. Не связывались концы с концами. Не находилась свидетельница, звонившая по телефону, не были известны парни, участвовавшие в драке. Звонок начальника милиции, приглашающего для важного разговора, Митюкова не обрадовал. Сидя в кабинете Лобанова, он со скучающим видом разглядывал скудное оформление. Единственным украшением кабинета был, если так можно сказать, портрет Железного Феликса… Уезжая в командировку, прокурор просил оказывать помощь начальнику милиции, и поэтому Митюков принёс с собой все материалы по делу и ждал, когда Лобанов с ними познакомится. Время уходило, и Митюков стал беспокоиться, что опоздает на встречу с учительницей истории Риммой Васильевной. Роман с Риммой успешно развивался, и Митюков думал совсем не о следствии.

– Алексеи Степанович! – дошёл до Митюкова басок капитана. – У вас, по-моему, достаточно материала по несчастному случаю с Валерием Степновым. Версия о падении погибшего на камень из-за неосторожности при спуске по тропе, размытой дождём, убедительна. Проведите совместно с сержантом Городько повторный осмотр места происшествия, и вы наверняка будете иметь нужные вещественные доказательства. И дело это закроем.

«Понятно, куда гнёт капитан. Валерия всё равно не воскресить, как он попал в воду – не так уж важно, а Городько уж постарается вещдок найти». Просчитав в уме всю выгоду от этого хода дела для себя, лейтенант исподтишка глянул на наручные часы, и это не прошло мимо глаз Лобанова.

– Понимаю, что спешишь. Я уже закончил. Действуй. А с драчунами разберёмся отдельно. Вам только надо выяснить причину драки… Хотя, какая причина! Молодые, подпитые. Кто-то кому-то наступил на ногу – пошёл мордобой…

Когда дверь кабинета за лейтенантом закрылась, Иван Никитович достал из папки и перечитал заявление киоскёрши Виктории Павловны Смушковой.

Викторию Павловну капитан Лобанов знал как недовольную своей судьбой женщину, мать двоих дочерей и жену пьяницы Виктора Смушкова, которого никто иначе как Витьком не называл. В далёком девичестве Виктория была соперницей Маргариты Ильиничны, тогда выпускницы ПТУ, в борьбе за Семена Косолапова. Желая насолить Маргарите Косолаповой, она и сообщила о том, что была свидетельницей ссоры Эдуарда Косолапова с Валерием Степновым из-за девушки, и привела слова угрозы Эдика в адрес Валерия.

Немного подумав, Иван Никитович переложил заявление в другую папку. Папку убрал в нижний ящик стола.

* * *

В пятницу Виктор в почтовом отделении заказал разговоры по телефону с матерью и с редакцией своей газеты. Домашний телефон не ответил. Скорее всего, мать на рынке. А в редакции шла обычная в это время летучка, и Виктору пришлось подождать – и как он про неё забыл? Отпуск…

Летучка всегда проходила организованно. Педантичный главный редактор требовал кратко и ясно излагать свои мысли. «Мы – солдаты слова. Каждое слово как пуля в десятку…» – было его любимой поговоркой. Готовясь к разговору, Виктор мысленно составлял его конспект.

Оператор связи, миловидная круглолицая девушка, принимая заказ, чуть ли не после каждого слова, прочитанного ею в бланке, поднимала голову, посылая улыбку Виктору, наклонившемуся к окошечку.

Связь с областью была отвратительной, Виктору пришлось кричать в трубку, пальцем зажимая второе ухо, чтобы как-нибудь понять редактора. Ему стало всё же ясно, что Пётр Алексеевич дал добро на подготовку материала по криминалу в городе Вяземске. «Как обычно, на подвальчик…»

Девушка дозвонилась и по домашнему телефону Виктора, и он подробно отчитался по всем родичам, успокоил мать по вопросу своего здоровья. О трагедии в городе не сказал ничего.

Когда Виктор оплачивал разговор, вид у девушки был недовольный – она ничего не узнала по делу Валерия.

* * *

После обеда в кафе с Риммой лейтенант Митюков с сержантом милиции Городько и в присутствии понятых вновь осмотрел место, где, как предполагалось, Валерий Степнов получил травму черепа. Бродя в сапогах вблизи камня в воде, сержант нашёл маленькую пуговицу белого цвета. Её единогласно признали за пуговицу с рубахи Валерия. Таким образом, версия, предложенная следователем Митюковым и поддержанная начальником милиции Лобановым, нахождением вещественного доказательства в виде пуговицы блестяще подтвердилась.

Кто участвовал в драке на площади, Митюков узнать не мог, но в частной беседе сторож магазина Мефодиевич назвал имена друзей Эдика Косолапова. В первую очередь Мефодиевич назвал Жорку Рыжего, то есть Егора Шарова.

– Этот Жорка отсидел за драку. – Мефодиевич говорил, понизив голос. – Бандит да и только. Весь в наколках.

– А кто, по-вашему, драку начал?

– Не скажу. Не видел… Этот Жорка и начал, бандюга!..

Ещё не нашлась женщина, звонившая по телефону дважды. Многие в городе, в том числе и Римма Васильевна, считали, что организовал избиение Валерия Степнова сын мэра, но улик на него не было.

Митюков решил первым на беседу пригласить Егора Шарова. Эдуарда Косолапова вызывать не стал. Пока.

* * *

Адвокат, Иосиф Борисович, официально практикой не занимался, жил на скромную пенсию, но проводил платные консультации.

Жил он в Центральном районе, и Маргарита Ильинична по телефону договорилась с ним о встрече.

Иосиф Борисович жил в доме с небольшим земельным участком. На участке не пустовало ни пяди земли, клумбы пестрели цветами, деревья белели стволами, дорожки солнечно желтели песочком.

Маргариту Ильиничну встретил невысокого роста полный благообразный мужчина с уходящей за темя лысиной. Узкое лицо с крупным висловатым носом и живыми тёмными глазами излучало благожелательность и готовность оказать любую помощь.

Сбивчивую речь Маргариты Ильиничны адвокат терпеливо выслушал до конца, поощрительно кивая годовой.

– Мальчика надо спасать! – воззвала Маргарита Ильинична, трагически кривя тонкие губы и прижимая сухонькие ладошки к тому месту, где у женщин бывает грудь.

Она передала в руки мэтра юриспруденции конверт, и он, не вскрывая, ощутил весомость гонорара.

Убрав конверт в карман фланелевой куртки, Иосиф Борисович улыбнулся добрейшей улыбкой.

– Дорогая Маргарита Ильинична, вы напрасно так волнуетесь, – тёмные глаза его масляно поблёскивали. – Вы и ваш муж, уважаемый Семён Семёнович, естественно, не хотите, чтобы Эдуард рассматривался как подстрекатель, – это грозит статьёй. Такого можно избежать. Это непросто, – Иосиф Борисович сделал выразительную паузу. – Непросто, но выполнимо. Во-первых, вы должны встретиться с матерью Егора и предложить ей уговорить сына взять организацию драки на себя. Егору, за участие в драке и нанесение побоев впоследствии погибшему парню грозит срок, а вы поможете этой неблагополучной семье материально, сразу вручив некоторую сумму. Без свидетелей, конечно. Все остальные, кто присутствовал при драке Шарова со Степновым, в том числе и ваш сын, будут просто свидетелями. Я постараюсь поговорить со следователем. Он молодой ещё, но понятливый, – Иосиф Борисович ещё раз мило улыбнулся.

Немного успокоенная, Маргарита Ильинична вернулась домой. Из комнаты Эдуарда доносились привычные звуки громкой музыки.

* * *

Егора Шарова следователь вызвал к восьми утра. Пригласив его присесть. Митюков сел за пишущую манишку.

Жорка уселся перед Митковым непринуждённо, попросил разрешения закурить и, к удивлению следователя, не стал отираться или ловчить, сразу рассказал о драке с Валерием на площади. Он сообщил имена и клички парней, какие присутствовали при драке. Митюков еле поспевал за ним печатать.

– С чего началась драка? По какой причине? – Митюкову надо было найти наличие умысла, мотива события.

– А ни с чего. Валерий зареченский, а у нас в Центре ошивался. Перекинулся я с ним парой слов, какие в протокол записывать не стоит. Зацепило его, видно. Он тут мне вмазал… Потом я ему…

– А ребята? Видели, что Валерий тебя бьёт, и не помогли?

– Нужны они мне, такие помощники. Пацанва. – Жорка смотрел на следователя, прищурив светлые наглые глаза. Справа на скуле у него красовался бурый синяк. При улыбке мелькнула щербатина.

– Фонарь тебе Валерий поставил? Он и пары зубов лишил тебя?

– Фонарь он, с левой… – Жорка помолчал. – А зубы мне раньше выбили ребята в форме.

Настучав на машинке пару строк, Митюков спросил:

– Куда ты нанёс удар Валерию?

– В голову пришлось. Только не кирпичом, как все болтают, а кулаком. Вот!. – Жорка показал кулак правой руки. – Сбил кожу даже…

Митюков опять постучал на машинке, занося слова Жорки в протокол.

– Так. А был у тебя разговор с кем-нибудь из парней о Валере до драки?

– Ни с кем я не говорил!

Митюков допечатал протокол и передал Жорке. Тот, прочитав, подписал.

– За дачу ложных показаний знаешь, что бывает?

– Знаю, гражданин начальник, – Рыжий усмехнулся. – Не впервой.

– Подписку о невыезде с тебя не беру, но из города никуда! Может, вызову ещё, после разговора с твоими дружками.

– Видал и этих дружков!

Жорка вышел из кабинета, и Митюков расслабился, глянул на часы. Он дослал бутерброд с колбасой, налил в стакан кофе из термоса – впереди ещё разговоры с другими свидетелями, в том числе с гражданкой Самохиной Лидией Ивановной, неработающей домохозяйкой. О ней сообщила оператор почтового отделения, откуда звонила Самохина в милицию.

* * *

Собрались на квартире Лемура. Квартира трёхкомнатная. Мать Виталика на работе. Кроме Эдика и Рыжего – Косой и Бура. И ещё двое малолеток. Лемур принёс консервную банку с травкой. Завернули косяки, закурили. Все, кроме Эдика. Он, опустив веки, следил за Рыжим. Тот чем-то ему не нравился, – вёл себя необычно тихо, жадно курил. Малолетки тоже сидели тихо. Раскурили один косяк на двоих. Косой вполголоса что-то бубнил Буре. Лемур ушёл на кухню. Варил еду к приходу матери.

– Ну что, братва, приуныли? – подал наконец голос Жора. – Базара нет, раскроем карты…

Эдик настороженно глянул на Жору, перевёл взгляд на парней. Косой приоткрыл рот, Бура почему-то хихикнул, малолетки вжали головы в плечи.

– Чего это ты, Жорик, придумал? – растягивая слова, в своей обычной манере спросил Эдик.

Жора и ухом не повёл на вопрос Эдика, оглядывая остальных.

– Пока вы утром в своих постельках потягивались, я у Митюкова побывал, побеседовал с ним по душам.

– Кто это Митюков? – Косой вытянул вперёд свой длинный нос, прищурил глаза. Слипшиеся патлы волос упали на прыщавый лоб.

– Узнаешь, Косой. Домой придёшь, а там у тебя повесточка в прокуратуру. Познакомишься со следователем Митюковым. И тебе, Бура, будет повестка. И Лемуру… Я вас всех сдал. Кстати, и тебя тоже, Эдичка.

– Ты что, Рыжий, офонарел? Всё ему выложил? – Эдик заёрзал глазами, ища поддержки. Все молчали, глядя с испугом на Жорку.

– Всё, конечно. Мне ведь терять нечего, а кое-кому придётся познакомиться с Уголовным кодексом. Вот побеседует лейтенант со всеми, передаст дело в суд, и сядем рядышком с тобой, Эдя, на скамейку.

– Ну, это ты сядешь, ты его бил…

– Всё правильно. Я его бил, он меня бил… Но есть, Эдичка, статья в УК – подстрекательство, организация. Вот тебе по этой статье и припаяют, понял?

– Не докажут! Вот они, пацаны. Никто не скажет!

– Найдутся, Эдик, свидетели… – Жорка улыбался, глядя на растерянного Эдуарда. – Заёрзал? То-то!

– Ты падло, Жорка! Ссучился!..

– Не гони, Эдик. Слова прибереги для зоны… – Жорка опять выдержал паузу, глядя на Эдика, на бледном лице которого появились красные пятна. – Ладно, не бзди. Это я тебя на понт взял. Знал, что ты хлипкий, гадёныш, но проверил ещё разок… А теперь слушайте сюда… Я всё взял на себя и подписался под протоколом. Я затеял драку спьяну. Дрались мы с Валерой вдвоём, никто не встревал, а вы все там просто были. Почему так сказал? Это моё дело. А ваше дело – следователю говорить одно: «Жорка затеял, Жорка бил. Валерку встретили случайно. Поняли? Так что, Эдичка, выкладывай пару червонцев, и пусть сбегают парни за водярой, отметим это.

Эдик расслабился, платком вытер вспотевший лоб, кривая улыбка заскользила на губах. Из кармана рубашки достал деньги.

– Крыса, сгоняй за водкой. Три пузыря, и закусить что-нибудь, – голос Эдика окреп.

Один из малолеток вскочил на ноги.

– Лемур! – крикнул в сторону кухни Эдик. – Дай пакет парню!

Жорка, прищурившись, наблюдал за Эдиком. Гнида. Корчит из себя пахана. Не будет же он говорить ему, что вчера приходила к матери Маргарита Косолапова, умоляла выручить её сыночка, вручила пакет с деньгами. Да ещё обещала заплатить за адвоката. Мать деньги взяла, знала, что в любом случае Жорке зоны не миновать. Срок если дадут, то небольшой, а деньги пригодятся. Отец совсем спился, почти год без работы.

– Давай ещё по косяку, – Эдик закурил, ловя кайф, откинулся на спинку стула. Понимал, что без вмешательства матушки Риты тут не обошлось, но не ожидал, что всё так просто.

Так. С Валеркой покончено, но Ленка долго будет упираться, гордячка! Всё равно надо её оприходовать до отъезда в институт, куда папаша его толкает… А Жорка займёт своё законное место на нарах…

– А здорово тебе Валера с левой врезал… – глядя на пятно синяка на скуле Жоры, лениво протянул Эдик, и сразу пожалел, увидев, как вскинул на него глаза Рыжий.

– Ты бы, гадёныш, сдох на месте от такого… – Жорка в упор глядел на развалившегося на стуле Эдика.

– Ну, что ты всё гадёныш, гадёныш… Я ведь и обидеться могу…

– На себя обижайся, дохляк, – Жорка отвернулся. – Лемур, вруби что-нибудь весёленькое.

Загремела музыка, Жора откинулся на стуле с руками за головой. Эдик хотел что-то сказать, но промолчал, сжав кулачки ухоженных рук, со злобой глядя на широкую спину Жорки.

Крыса уже хлопотал у стола, освобождая пакет. Лемур из кухни нёс на подносе разномастную посуду.

– Косой, разливай! – Эдик пытался сохранить достоинство лидера перед своей командой, молча слушавшей перепалку.

Взяв налитый стакан, Жорка выпил, не дожидаясь тоста, какой хотел наверняка выдать Эдик. Разломив ломоть хлеба, занюхал и вновь наполнил стакан; не обращая внимания на остальных, выпил. Его лицо густо порозовело. Поочерёдно оглядел всех светло-голубыми, в белых ресницах, глазами, произнёс:

– Пожалуй, я здесь с вами в последний раз. Митюков торопится дело закрыть. Ему осталось вас опросить, запротоколировать и прокурору передать. Будет суд. Вы все будете свидетелями, чистенькими, и этот гадёныш, какой вами тут командует, тоже… А Валерий, такой парень классный, спортсмен, из-за него пропал! Гадёныш ты, Эдька. Жируешь на папашкиных деньгах, малолеток спаиваешь… По тебе зона плачет… Там из тебя живо петуха сделали бы, пидора…

Жорка налил в свой стакан, но пить не стал, отставил.

– Хочу с тобой, Эдуард Семёнович, попрощаться, а то потом времени не будет.

Жорка встал, не спеша обошёл стол и стал напротив Эдика, вжавшегося в стул. – Не бойся. Эдик. Будет больно, но недолго…

Жорка сгрёб рубаху Эдика на груди, рывком поднял его со стула и ударил кулаком прямо в середину лица, в переносицу, между выпученных от страха глаз Эдуарда, не успевшего даже поднять руки. Жорка бросил Эдика на стул, и тот двумя руками, между пальцами которых обильно потекла кровь, прикрыл глаза и то, что осталось от носа.

– На человека станешь похожим, – сказал Жорка, вытирая кулак о рубашку Эдика.

В два глотка влив в себя водку, Жорка с размаху ударил пустой посудиной по паркету.

Не глянув на компанию, застывшую от мгновенного ужаса, вышел из квартиры, хлопнув дверью.

* * *

Было около одиннадцати, когда Виктор у киоска увидел Митюкова. Виктор подошёл к киоску и поздоровался с Митюковым. Заметив, что настроение у следователя хорошее, спросил без подхода, как дела со следствием.

– Нормально, – Митюков не скрывал радости, – прокурор закрыл дело об убийстве ввиду доказательства несчастного случаи. Случай драки выделен в отдельное делопроизводство.

– То есть, убийства не было?

– Понятно, что не было. Вина Егора Шарова в нанесении побоев, способствовавших несчастному случаю с Валерием Степновым, будет, я полагаю, доказана… Суд определит наказание. Вот и всё…

– И суд будет скоро?

– К концу следующей недели наверняка.

Продавец подал Митюкову журнальчик кроссвордов, и тот, кивнув Виктору «пока», пошёл через площадь к себе.

Следователю лейтенанту Митюкову до конца рабочего дня пятницы нужно опросить вызванных участников драки. Отпускнику Виктору Алексахину делать было нечего. Купив свежий номер областной газеты, Виктор направился тоже к себе, прямо к обеду. Из переулка, нетвёрдо ступая, вышел Жорка Рыжий, держа путь в кафе.

После обеда в своей комнате Виктор раскрыл блокнот, исписанный неровным скачущим почерком почти до половины. Готовые куски очерка перемешались в нём с записями фрагментов высказывании действующих лиц и выписками из Уголовного кодекса. После разговора с Митюковым Виктор окончательно решил в будущем очерке дать простор читательскому воображению при определении настоящего убийцы.

Виктор уже не один год наравне с работниками областной прокуратуры и следственными органами распутывал криминальные узлы, которые завязывала – преднамеренно или случайно – сама жизнь. Здесь, в глубинке, он столкнулся также с нерасторопностью милиции, подтасовкой фактов, нежеланием прокуратуры произвести доследование. У самого Виктора была уверенность в том, что в этой драме был третий, истинный убийца, а местом случившегося был не камень, а мост. Но эта уверенность опиралась на подсознание, на интуицию, и не имела никаких вещественных доказательств иди показаний свидетелей. Поэтому и будущий очерк скорее будет художественным рассказом, где главным будут не факты, а рассуждения автора.

Закрыв блокнот, Виктор снял с полки книги Честертона, Чейса, Чандлера, Кристи, и стал листать. Лихие детективы с пистолетом в кобуре под мышкой, с набором ключей и отмычек, позволяющим без спроса проникать в чужие жилища или номера отелей, балансируя на грани смерти и нарушения законов, выходят победителями в казалось бы неравной борьбе с мафией и коррумпированной властью… Но это там, в Нью-Йорке, Чикаго или Майами, а не в Вяземске.

Виктор убрал блокнот в чемодан, В своей квартире за остаток отпуска он весь этот ворох записей разберёт, свяжет, пригладит…

За окном стемнело. По чёрно-белому телевизору шло кино десятилетней давности. Не досмотрев фильм до конца, Виктор заснул.

* * *

В субботу, когда Виктор сидел за обеденным столом, пришёл Николай Сорокин. От предложенного тётей Дарьей обеда он отказался, но стаканчик водки выпил с удовольствием.

– Витек, я с предложением к тебе, завтра порыбачить. Как ты?

– Ещё как, с удовольствием!

– Тогда заканчивай обед – и ко мне. У меня заночуешь. Тётя Даша, не волнуйся…

– Переодеться тебе надо, Витя!

– И за это не беспокойтесь. Найдётся рыбацкая одёжка. Может, в длину не совпадёт, зато в ширину с запасом. Так что, Виктор, приходи, я жду.

В детстве рыбалка была страстью Виктора. С Колькой Сорокиным и Борькой Арзамасцевым летом, после школы, пропадали с удочками и раколовками на реке, к обеду приносили домой улов – полосатых окуней, подлещиков, или, по-местному, «лоскариков», речных пучеглазых бычков – «попов». После школы, во взрослой жизни, рыбачить не приходилось, но охотничий инстинкт остался.

В сарае, у Николая дома, готовились к утренней рыбалке. Разбирали снасти, проверяли огрузку поплавков, готовили приману.

– Лещ подошёл. Перед нерестом аппетит у него зверский! Вот для него главная наживка! – Николай подал Виктору полупрозрачный кусок заварной манки. – Берёт лещ и на червя, но на него и пескарь, и уклейка будет цепляться, а это только для леща!

Шура принесла ужин друзьям в сарай.

– Я его здесь всегда кормлю, а то забывает про еду.

Шура улыбалась, любовно глядя на Николая. Она двигалась плавно, её крупные формы мягко колыхались. Виктору на мгновенье взгрустнулось. Его бывшая не умела так спокойно любить, как эта рыхлая толстая женщина, красивая в своём отношении к мужчине, мужу, главе семьи, отцу двух дочерей.

– Вставай, пора… – Николай говорил шёпотом на ухо Виктору. Виктор молча быстро оделся в ту одежду, какую вчера ему выдала Шура, обул резиновые полусапожки.

Выпив холодного чая, вышли. Ещё не было и трёх ночи. В городе, с его дымом, пылью и световой рекламой, Виктор отвык от такого яркого свечения звёзд. Здесь они были словно ближе к людям.

– Идём к затону, – Николай говорил вполголоса, словно боясь разбудить спящую Заречную. – Ты помнишь Максима? Ну, мужика, что жил на отшибе? Он и сейчас там живёт. Один, бабка его померла. Держит лодочную станцию. Ты его не узнаешь – скрючился, борода до пупа седая. Его теперь по-новому, на американский манер зовут.

Да, Макса-Максима Виктор вряд ли бы узнал, встретив в городе. Когда-то казавшийся им, пацанам, рослым и крепким мужиком, превратился Максим в горбатого хромого гнома.

Оглядев Виктора, Макс осклабился беззубым ртом:

– Чевой-то ты, парень, давно не приходил? Ты ведь с моим внучонком Борькой прибегал, лодку клянчил, да?

– А где Борис сейчас?

– Был Борис, и нету. Водочка его уложила рано на покой.

Что-то бормоча себе под нос, Макс вынес весла. Вместе с Николаем Виктор спустился от сарая к лодкам.

Мягко окуная весла в воду, Николай подплыл к лодкам трёх рыбаков, сидевших над веерами удочек. С кормы спустил на верёвке якорь – вагонную тормозную колодку, – на оба борта сыпанул несколько пригоршней приманы. Вода реки, застывшая, как зеркало, отражала звёздное небо. Тишина нарушалась только покашливанием одного из рыбаков с соседней лодки.

…Поплавок, торчавший из воды на одну треть, начал покачиваться, потом бессильно лёг на бок. Виктор подсек, почувствовал тяжесть рыбы… Сверкнув чешуёй, лещ лёг на бок и в следующее мгновение, мощно всплеснув, нырнул в подставленный под сачок.

«Первый!»

Николай опустил в садок уже второго леща…

Рассветало. Клёв затих. Отпустило и волнение ловли. В ближайших от реки дворах перекликались петухи. Взлаивали проснувшиеся собаки.

– Ну что, домой? – Николай уже подматывал леску. – Можно ещё посидеть, конечно, но крупный уже не возьмёт. Подлещики будут.

– Домой, домой, – подхватил Виктор предложение. – Не терпится твоей фирменной ухи отведать.

Да, такой ухи Виктор не пробовал даже в дорогих ресторанах столицы! Рюмочка за рюмочкой… Придя домой и выслушав неодобрительный комментарий тёти Даши, Виктор как убитый спал до темноты. Проснувшись, побродил по кухне, выпил кружку холодного кваса тётиного приготовления, вновь завалился спать.

* * *

Посыльная горисполкома с утра принесла приглашение к мэру, к Семёну Семёновичу Косолапову. Бумажка напомнила о трагедии, гибели Валерия, горе Клавдии… И о том, что причастен к этому сын мэра.

Косолапов встретил Виктора, как радушный хозяин дорогого гостя. Он вышел из-за стола, пожал руку Виктора обеими руками, щурил в улыбке глаза, рассматривая гостя. Виктор тоже рассматривал Семена Семёновича, сравнивая с воспоминаниями детства.

Семён был на три года старше Виктора и остался в его памяти бойким пионервожатым. Теперь Семён Семёнович выглядел солидно. Через пояс брюк переваливало заметное брюшко, лицо было полным, с розоватой кожей, с наметившимся вторым подбородком. Пухлые веки прятали резво бегающие глазки цвета болотной тины, под глазами набрякли нездоровые мешочки.

Чисто выбритый, в костюме из переливающегося песочного цвета материала, фирменного знака руководящего лица, в туфлях светло-коричневой кожи, стоимость которых Виктор оценил не менее чем в две сотни зелёных, Косолапов соответствовал стандарту провинциального мэра.

– Виктор Петрович! Рад видеть тебя в нашем городе!

– Говори уж, Семён Семёнович, «в моем городе», ведь ты его единовластный хозяин.

– Виктор Петрович! – Косолапов расплылся в сладкой улыбке. – У нас демократия! Времена тоталитаризма прошли…

Вернувшись к своему столу, Семён Семёнович надавил кнопку. Секретарше, незамедлительно возникшей в дверях кабинета. сказал:

– Мария Гавриловна, у нас гость…

Мария Гавриловна склонила голову в знак понимания и прошла мимо Виктора, дав возможность рассмотреть её подробно.

Выше среднего роста, ширококостная, с высокой грудью. Добротный костюм строгого покроя синего цвета, белоснежная кофточка. Причёска тоже строгая, служебная. Близко поставленные глаза и крупноватый нос вместе с выступающей верхней челюстью придавали облику Марии Гавриловны что-то обезьянье. Узкие кисти рук, ухоженные, с длинными пальцами, и стройные голени ног выглядели привлекательно, компенсируя прочие недостатки.

Мария Гавриловна скрылась за малоприметной дверью в стене за креслом мэра.

– Присядь, Виктор Петрович. Такую встречу на сухую, так сказать, проводить грешно… Мария приготовит стол, посидим, побеседуем. Расскажешь, как там в области. Езжу туда на совещания по вызову. А там всё бегом – дела, дела… Ты у очагов культуры там, а тут… стараемся. Вот ДК железнодорожников недавно отремонтировали, интерьер сменили на современный. Стараемся! Вы так в газете и отразите… При случае.

В комнате за малоприметной дверью окон нет. Уютно. Два бра мягко освещают сервант с хрусталём, диван, стол, полумягкие стулья.

– Прошу! – Семён Семёнович сделал приглашающий жест в сторону стола, на котором поблёскивала бутылка коньяка, разместились низкие пузатые рюмки и закуска – дары местной природы и тостики из колбасы и сыра. – За приезд и встречу бывших пионеров!

– Помню вас, Семён Семёнович, как нашего пионервожатого, – сделав глоток коньяка, сказал Виктор. – Отряд, помню, был передовым по всем показателям.

– Вот что значит малый город! С кем ни встретишься, обязательно оказывается знакомым. Это хорошо с одной стороны, а с другой не очень…

Семён Семёнович подходил к больной для него теме, и после третьей рюмки не армянского, но весьма неплохого коньяка перешёл к вопросу, из-за которого и пригласил Виктора.

– Виктор Петрович, ты уже третью неделю в городе и всякого наслушался. Меня беспокоит мой сын. Не могу им похвастаться. Я недосмотрел, мать заласкала. Не верю все же, что несчастье с парнем Степновым его рук дело. Помнишь, были драки и в наше детство и юности. Носы разбивали, но без жертв! А тут… В той компании, к какой мой Эдуард пристал, есть парень, Шаров Егор. Он в колонии отсидел срок за драку. Вздорный, как говорят, парень. Он-то драку и затеял наверняка. Семья неблагополучная, отец пьяница, мать из сил выбивается, чтобы ещё двоих ребят прокормить…

– А может быть, кто-то подговорил парней избить Валерия?

– Вот-вот! Про моего и говорят такое… Только какие счёты могут быть? Суд, конечно, разберётся, но не хотелось бы, чтобы в областной прессе фамилия склонялась…

– Насколько мне известно, – Виктор глядел на бегающие глазки Семена Семёновича, – смерть Валерия Степнова определена следствием как несчастный случай, а за нанесение телесных повреждений погибшему привлекается только Шаров. Все остальные участники драки, включая вашего сына, привлекаются как свидетели. Так что всё обошлось…

– Эдуард сейчас в больнице. У него сломана переносица. Кто это сделал, Эдуард не говорит…

Коньяк расслабил Виктора, но не настолько, чтобы не понять, что нужно мэру. Драка молодых людей в выходной день в любом райцентре такое же обычное, и даже закономерное явление, как восход солнца. Материала для очерка нет, и фамилии Косолапова в областной газете не будет.

Семён Семёнович, открыв дверь комнаты отдыха, крикнул:

– Маша! Отмени приём на часика два, – он с напряжением рассматривал циферблат своих наручных часов. – Да, да… до тринадцати. Отдохну…

Виктор понял, что пора прощаться. Получив вялое рукопожатие «отца города», он вышел из комнаты. В приёмной ему сдержанно улыбнулась Мария Гавриловна.

Ну вот, с его журналистским расследованием покончено. Если суд пройдёт до субботы, он может поприсутствовать на заключительном шоу торжества закона и справедливости, прежде чем покинет этот провинциальный городок, уголок памяти детства. А до субботы, если позволит погода, отдохнёт по-настоящему.

* * *

Утром в пятницу, проснувшись, Фёдор вспомнил, что именно сегодня будут судить Егора Шарова. Быстро, однако, прокрутили следствие! Оно и понятно, под следствие попал сынок Косолапова. Свидетелей обработали, из подследственных выжали нужные показания. Он-то прошёл всё это, когда подростком порезал перочинным ножом своего обидчика, у которого папа был начальничком. Отсидел назначенный срок в детской колонии, многому там научился, в том числе работе автослесаря, сварщика – и потерял доверие к властям, что к милиции, что к прокуратуре. Такой же случай теперь с Жоркой. Всю вину на него повесят. Выручать его некому: отец алкаш, мать уборщица. Да и посидел уже Жорка за драку – рецидив! Дадут срок. А вины Жоркиной нет. Мог бы он, Фёдор, рассказать следствию кое-что, но Жорку не спасёшь, а сам срок получишь, поэтому будет он молчать. Местные ищейки ничего не разнюхают. Да они и не будут очень стараться! Поскорее закроют дело, отчитаются, и начальство не обидят.

С утра небо хмурилось. Начал накрапывать дождь. Выйдя во двор, Фёдор подошёл к мотоциклу, обошёл его кругом, осматривая. Всё в порядке. Молодец старикан!

Купил Фёдор этот мотоцикл с рук, накатавшим порядком километров. Всё своими руками перебрал, почистил, покрасил. Вместо лёгкой люльки сам сварил из листового железа короб, способный вместить кубометр строительного материала или полтонны железного лома. Железным ломом Фёдор последнее время и промышлял, после увольнения с завода.

Купил он мотоцикл, приехав после удачной шабашки с крупной денежкой. Что осталось от покупки, прогудел с друзьями. Тогда же ушла от него жена. Уехала к матери. На алименты не подала. Сообщила письмом, что нашёлся человек, с каким ей спокойнее, и дочке Ленке тоже. Просила не докучать и свой адрес не сообщила.

Фёдор выкатил мотоцикл за ворота, запустил мотор. Послушав ровное тарахтенье, не спеша поехал вниз по Заречной улице к мосту. Вот он, этот мост. Теперь он как заноза в сердце Фёдора! Дождь, прошедший ночью, залил все ямы водой, и Фёдор ехал медленно, объезжая их по возможности. Переключив на пониженную передачу, начал подниматься к Центру. Тогда, полмесяца тому назад, в понедельник, проснулся Фёдор с дикой головной болью и тяжестью на сердце, чего раньше не замечал. С трудом вспомнил прошедшее воскресенье. Тогда он с двумя бутылками водки поехал к железнодорожному переезду, к Петровичу, за собранным железным ломом. Выпил с ним под помидоры, какие тот выращивал в полосе отчуждения вдоль полотна железной дороги. Петрович достал ещё бутыль самогона – прикончили и её. Петрович, несмотря на свои пятьдесят шесть, только крякал, выпивая стакан, и не пьянел, а он, Фёдор, окосел крепко, отключился, можно сказал. «Ложись, поспи!» – предложил Петрович, и Фёдор спал до темноты. Потом вдвоём кое-как затолкали в короб мотоцикла железо. Толстая труба с муфтой на конце так и осталась торчать из короба. «Ты поаккуратнее!» – напутствовал Петрович, а он уже завёл мотоцикл и поехал, набирая скорость. Проехал через площадь, выехал на улицу, ведущую к мосту. Перед мостом мотоцикл мотало на выбоинах, и луч света от фары скакал зайцем то вправо, то влево. Мужик в белой рубашке тоже перескакивал и вдруг очутился совсем рядом, прямо перед мотоциклом. Руль как будто сам по себе вертанулся вправо, и тотчас же мотоцикл завалило на бок, а короб взвился вверх, разбрасывая железо. Фёдор услышал, как мужик глухо вскрикнул. Потом, выпрастовывая левую ногу, крепко ушибленную, тупо глядел на раскиданные костыли, накладки, подкладки… Потом глянул на мужика. Тот лежал, не двигаясь и не издавая звуков. Фара не светила, но при свете дальнего фонаря видно было, как прибывала лужица крови у его головы. Толстая труба с муфтой на конце валялась рядом.

Надрывая пупок, Фёдор перекинул мотоцикл на колеса. Отдышавшись, подобрал и покидал в короб железо. Трубу кинул тоже. Крутанул педаль стартера – мотоцикл завёлся, затарахтел. Сесть и уехать? Мужика утром увидят, и его, Фёдора, найдут сразу. А если?.. Мысли в голове ворочались с трудом…

Как во сне, подтащил мужика к леерному ограждению моста, с трудом протиснул под неё. Услышал всплеск воды… Как во сне… Как доехал до дома, не помнил…

И в понедельник всё вспоминалось с трудом, в отрывках: ночь, мужик в белой рубахе, мотоцикл на боку… Клавдия подошла к разделяющему огороды заборчику. Соседка. Красивая. Мужа зарезало поездом. Спросила, не видал ли Валерку. Не пришёл после гулянья в воскресенье… Валерку? А не Валерку ли столкнул он на мосту в воду? Что ей ответить: «Не видел, не знаю». А уже знал: его, Валерку, пацана, какого с детства знал по-соседски, убил и в воду столкнул….

В тот же понедельник Фёдор зашёл в гастроном. Взяв пару бутылок, потолкался, прислушиваясь к разговорам. О Валерке никто не говорил. Может быть, не Валерий был на мосту? Всё равно: сбил и сбросил человека. Убил…

Фёдор взял ещё поллитровку и зашёл в кафе. Вместо Людмилы за прилавком была Зоя, сменщица.

– Федя, привет! Сто пятьдесят?

– Нет, не надо. Я так … зашёл.

Видно было, что выглядел он ни к чёрту, и Зойка заметила:

– Тебя как мешком пыльным накрыли, Федя. А Людмила дома. Пирожки печёт…

Фёдор круто развернулся и вышел. Завёл мотоцикл, подъехал к дому Людмилы, закатил технику во двор.

Людмила действительно пекла пирожки. Молча выставив три поллитровки, Фёдор плюхнулся на стул.

– Что, праздник большой, Федя?

– Праздник не праздник, а выпить надо.

– А когда оно тебе не надо, Федя? – разулыбалась Людмила. Она зашла к нему со спины, любовно потрепала густые лохмы чёрных волос.

– Не спеши, – видя как Фёдор уже свинтил пробку и пододвинул стакан, сказала Людмила. – Не терпится? Сейчас закуску приготовлю.

– Люда, душа горит, прости грешного! – Фёдор опрокинул в рот стакан, отщипнул кусочек пирожка.

Пока Людмила нарезала колбасу и сыр. Фёдор выпил ещё полный стакан волки, и сидел, отвалившись на стуле, глядя прямо перед собой.

Людмила, наполнив рюмку до половины, присела к столу.

– Ну, будь здоров, Федя!

Она не спеша выпила.

Фёдор неживым взглядом упёрся то ли в высокую грудь Людмилы, то ли в тарелку с едой. Потом попытался встать.

Встав наконец, заплетая ногами, дошёл до кровати, сел и тут же завалился на бок. Людмила подошла к Фёдору, став на колени сняла с него туфли и носки, с трудом стащила брюки и рубаху, закинула его ноги на кровать. Долго разглядывала на голени его левой ноги багрово-фиолетовый кровоподтёк.

Едва рассвело, когда Фёдор проснулся. Не обнаружив на себе одежды, вышел на двор. Выстиранные штаны и рубаха висели уже высохшие. Одетым он вошёл в комнату. Людмила спала, лёжа на спине.

Обнаружив на столе до половины наполненный стакан. Фёдор, понюхав, выпил. К еде не притронулся.

Он вышел из комнаты, осторожно прикрыв дверь. Выезжая из ворот, оглянулся: Людмила стояла у порога в халате, непричёсанная, уперев руки в бока.

В среду той же недели Фёдор уже точно знал, что сбросил с моста Валеру и что идёт следствие.

Фёдор мотался на своём рычащем мотоцикле в поисках железного лома, сдавал его, деньги пропивал… Потом подрядился вместе с городским бомжом Илюшей копать погреб приезжему мужику. За работу мужик кормил и выставлял бутылку волки. За пьянкой и за работой пытался Фёдор забыть то, что было на мосту. Дома был редко, не желая попасться на глаза Клавдии. Так прошли две недели…

Припарковав мотоцикл на площадке у здания суда, промокший насквозь, Фёдор зашёл в зал. Зал был почти весь заполнен людьми. Фёдор присел у входа, огляделся.

Знакомых мужиков почти не было – пенсионеры, бабки. Нет Клавдии. Молодая девка, подружка Эдика, здесь. И приезжий, корреспондент из области, тоже сидит. От мокрой одежды – испарения, в зале душно. Фёдору после вчерашней пьянки муторно. Полстакана водки не опохмелили. Зря не забежал в кафе. Людка на смене. Дождь хлестнул по стёклам. Теперь уж придётся терпеть до конца…

Прокурор нудным голосом зачитывал обвинительное заключение, в котором значилось, что Егор Шаров из хулиганских побуждений начал драку с потерпевшим Валерием Степновым, нанёс последнему несколько ударов в голову, в том числе достаточно тяжёлых, что способствовало впоследствии падению Валерия на камень и в бессознательном состоянии попадании в воду. Ввиду того, что Егор имел уже судимость по той же статье ранее, прокурор предложил меру наказания в виде заключения… Фёдор плюнул себе под ноги и вышел из зала.

Дождь поливал вовсю, но Фёдор на это не обратил внимания. Не посмотрел и на свой мотоцикл, а прямо направился в кафе.

В кафе было пусто, дождь отпугнул самых верных его завсегдатаев, другие ещё были в зале суда.

– Люда, двести и кружку пива!..

Людмила вынесла кружку пива и стакан водки, тарелочку с солёными сухариками. Улыбаясь всем круглым розовым липом, постояла у стола, глядя на Фёдора.

Не обращая никакого внимания на окружающее. Фёдор в два глотка выпил водку и жадно припал к пиву. Он сидел молча. Молчала и Людмила.

Фёдор опять спросил водки, и Людмила принесла ещё стакан. Наклонившись к Фёдору, вполголоса проговорила:

– Дождь-то какой, Федя! Сегодня у меня останешься? – она пыталась заглянуть в затуманенные глаза Фёдора.

– Нет, поеду к себе.

Людмила, поджав губы, зашла за прилавок, к которому уже подошло несколько мужчин, промокших на дожде и жаждущих согрева.

В кафе прибавилось народу. Громко обсуждали ход заседания, жалели парня. Вспоминали сына Косолапова… Фёдор держался изо всех сил, чтобы не сказать, как было на самом деле. Он подошёл к стойке буфета.

– Сто пятьдесят за мой счёт!

Никто из стоящих не удивился, что Фёдор не обратил внимания на очередь и упомянул про какой-то счёт – почти каждый знал отношения Фёдора и Людмилы.

– Бутерброд, что ли, возьми… – Людмила подала Фёдору стакан, зная заранее, что от закуски он откажется. На этот раз он даже не оглянулся на Людмилу, а, судорожно глотая, опорожнил посуду.

Тряхнув головой, отчего мокрые пряди чёрных волос упали на лоб, сверкая белками тёмных глаз, Фёдор пошёл к выходу, расталкивая толпу. Жилистого, резкого на слово и на кулак Фёдора, побаивались, старались не связываться.

За окнами кафе затрещал мотоцикл, и после пары резких перегазовок звук мотора стал быстро удаляться.

– Поехал Цыган. – услышала Людмила голос в очереди.

– Гоняет, чёрт пьяный. Всё нипочём. – добавил второй голос. Людмила вспомнила, что недавно Фёдор смазал у неё йодом ободранную синюю голень, а на её вопрос: «Где это тебя так угораздило?» – ответил неопределённо: «Бывает…» До добра такая езда в пьяном виде Федю не доведёт!

Дождь вроде бы стал утихать. Мужики пили пиво, поглядывая на погоду за окнами, не спешили домой.

Людмила знала Жорку Рыжего. Он приходил чаще всею с длинным патлатым сыном Маньки Косоговой и сынком мэрки, Эдиком Косолаповым, малорослым остроносым пареньком. Платил за всех всегда Косолапов, кидая деньги на прилавок и не обращая внимания на сдачу мелочью. Как же, сын мэра!

* * *

Надежды Виктора на хороший отдых до отъезда, намеченного в субботу, не оправдались. Уже во вторник небо нахмурилось. Виктор на пляж не пошёл, а, купив в киоске газеты, прочитал их от первого до последнего абзаца. Как он и предполагал, в газете коротко известили о несчастном случае с Валерием Степновым и о назначении на пятницу суда над участниками драки. Эти события не были как-то связаны. Потом от нечего делать Виктор выбрал наудачу один из старых журналов, стопкой лежащих на полке в его комнате, и стал листать. Бросив сам писать стихи, он не перестал интересоваться поэзией. И теперь вначале перечитал подборки, представленные в журнале. Стихи его разочаровали: ни одной строки в них, какая бы затронула душу, не нашлось.

За окошками его комнаты потемнело, по стёклам косо заструились капли…

Виктор зажёг настольную лампу, взяв наугад книжку, стал читать. Домбровский, «Хранитель древностей», времена репрессий, доносов, «врагов народа»… Шорох дождя усыплял. Виктор, не раздеваясь, прилёг на заправленную кровать…

* * *

Циклон, накрывший центральные области, кажется, не собирался никуда уходить. Не переставая, то усиливаясь, то затихая, шёл нудный мелкий дождь. На площади, на тротуарах стояли лужи, грунтовые дорожки стали непроходимы от раскисшего чернозёма.

Виктор заказал билет на поезд, позвонил матери, что приедет в воскресенье утром.

В общем, эти дождливые дни не прошли даром для Виктора. Он перечитал все свои записи вновь, составил подробную фабулу будущего рассказа. Дождь то обнадеживающе стихал, то припускался с удвоенной силой.

* * *

…С утра в пятницу дождя не было, а небо настолько прояснилось, что Виктор даже не взял зонт, уходя на слушание дела в суде.

Он нашёл себе место в зале, в ближнем ряду сбоку, с расчётом иметь возможность наблюдать как за выступающими, так и за зрителями. Обежав взглядом лица уже пришедших, Виктор увидел девушку, встреченную им на остановке на Заречной улице. Зажатая между двух крупногабаритных тёток, она сидела, опустив голову, словно стараясь быть незамеченной.

Дождик, какого с утра не было, начался опять, и в зале потемнело от нависшей облачности. Оглядывая зал ещё раз, Виктор увидел заходящего мужчину лет сорока пяти. Бросилось в глаза его лицо – в резких складках, смуглое, с выпуклыми тёмными глазами. Нос с горбинкой, плотно сжатые узкие губы большого рта и широкий подбородок с глубокой ложбинкой говорили о непростом характере мужика. Чёрные густые мокрые от дождя волосы косицами падали на лоб и уши. Рубаха вошедшего тоже была мокрой… Мужчина сел в последнем ряду около самого входа. Он неспокойно оглядывал зал и оборачивался на каждого входившего.

Дождик на улице усилился, и вновь входившие стряхивали у входа воду с кепок и бейсболок, вытирали платками мокрые лица.

Рутинная процедура суда была давно известна Виктору. Участники драки в качестве свидетелей, парни, говорили одно и то же, подтверждая обвинение к том, что Егор Шаров был зачинщиком и главным действующим лицом, отрицали своё участие в драке. Эдуард Косолапов отсутствовал – находился в больнице с бытовой травмой лица. Не было, конечно, и его родителей. Суд выслушал свидетельницу – это она звонила в милицию, – подтвердившую, что Валерий Степнов ушёл с места драки самостоятельно.

Виктор ждал, что придёт Клавдия, но она не появилась. Вынесенный приговор был мягче, чем требовал прокурор, но достаточно суровым: опять зона.

Суд скорый и справедливый. Демократический. Выступавший казённый адвокат скорее обвинял, чем оправдывал Жору. Всё…

В последнем слове обвиняемый подтвердил свою вину, просил суд о снисхождении…

В зале суда повторялась фамилия Косолапова, и явно было, что собравшиеся ждали других свидетельств и другого решения.

Виктор поискал глазами черноволосого мужчину, сидевшего у дверей. Его не было.

Судебное заседание произвело тяжёлое впечатление на Виктора. Однообразие выступлений свидетелей, а точнее, участников драки, говорило о сговоре. А полное равнодушие и спокойствие обвиняемого Шарова Егора при зачитывании приговора! Всё было проделано «как надо» и утверждено «по закону», как и обнадёжил в своё время Виктора начальник милиции капитан Лобанов. С фактами подобного судопроизводства Виктор уже встречался в области, но здесь, в провинции, эта заданность просто выпирала. Нечего было и думать о возможности пересмотра дела и нахождении виновного в убийстве Валерия.

Это последний день пребывания Виктора в городе. Завтра отъезд. Он решил после некоторых колебаний навестить Клавдию, узнать её отношение к решению суда. Заодно ещё раз повидаться с Верой и её ветераном войны – когда-то он теперь вновь приедет сюда!

Дождь, припустившийся к концу заседания, перешёл на чуть заметный, мелко сеющий из поредевшей облачности дождичек.

Выйдя из зала суда. Виктор прошёл мимо кафе, возле которого курили, обсуждая прошедший суд, мужчины, мимо приткнувшегося к киоску тяжёлого мотоцикла с громоздкой самодельной люлькой. Он пошёл вниз по мощёной улице, стараясь ступать по сухому. Выбоин в мостовой было так много, что Виктор не шёл, а скорее скакал, приближаясь к мосту.

Бетонное покрытие моста тоже пестрело лужами, отражающими свет фонаря на подходе к мосту, и Виктор, держась ближе к левой стороне, пытался их обходить.

Услышав тарахтенье мотоцикла, спускающегося к мосту. Виктор продолжал сложное движение около луж, и только когда треск работающего на полном газу двигателя стал очень близко, он скачком переместился к леерному ограждению. В тот же миг Виктор услышал позади себя скрежет металла по бетону и глухой вскрик. Оглянувшись, Виктор увидел упавший на бок мотоцикл с высоко вздёрнутой люлькой-коробом.

Из-под несуразной кучи металла слышался хриплый стон. Водитель лежал на спине, придавленный по животу и нижней части груди ребристой рубашкой цилиндров двигателя и всей массой машины. Лохмы чёрных волос мокли в наполненной водой выбоине, страдальчески выпученные глаза, уже не видя наклонившегося Виктора, глядели куда-то вверх, руки двигались медленно, словно пытаясь сбросить навалившуюся тяжесть.

Наклонившись к мотоциклисту, Виктор узнал в нём мужчину, сидевшего у двери в зале суда. Подсунув руку под голову мужчине, Виктор немного приподнял его. Тот хрипел. Вместе с хрипом вырывались с трудом, поодиночке, слова:

– Валера… сбил… столкнул… в реку… Валеру…

В горле мотоциклиста заклокотало, из угла рта выступила струйка тёмной крови…

«Вот он убийца, бешеный мотоциклист!» Мотоциклист затихал, умирал на глазах у Виктора.

Убедившись, что одному ему поставить мотоцикл на колеса не удастся, Виктор ещё несколько секунд смотрел на сразу как-то успокоившееся лицо мужчины. Никого и близко не было у этого моста, как, наверное, не было и тогда, в ночь гибели Валеры. Виктор быстро пошёл наверх, к центру, сообщить милиции, вызвать «скорую». Скорее всего, «скорая» не поможет!

По дороге мысли Виктора метались от одной крайности до другой. Сообщить милиции то, о чём сказал умирающий или ничего об этом не говорить? Если мужчина выживет, он сам расскажет о своём преступлении, а если не выживет, то сообщение Виктора будет воспринято далеко не однозначно.

Капитан Лобанов, узнав о предсмертном признании убийцы, внимательно посмотрев своими холодными серыми глазами, невозмутимо заметил, что это бред пьяного. Следователь Митюков также посчитает это самооговором и будет рьяно защищать свою версию. Косолапов испугается доследования и возможного раскрытия при этом роли Эдуарда как подстрекателя, Клавдия огорчится, что к смерти сына причастен её сосед, всегда по-доброму относившийся к Валерию и к ней, помогавший по-соседски…

Нет, не будет Виктор сообщать милиции, что сказал мотоциклист, а в его будущем рассказе появится эффектная трагическая развязка.

* * *

В пятницу с утра Семён Семёнович был как на иголках. Подписал, не вникая, какие-то бумаги, прочитал «по диагонали» какие-то письма… Он и всегда-то полагался на Марию Гавриловну – сомнительные документы она на подпись не подаст, «горячее» письмо передаст отдельно от остальных бумаг, подготовив к нему, если надо, необходимые справки…

Косолапова волновало заседание суда. Хотя Лобанов заверил, что всё предусмотрено, но на открытом заседании может появиться свидетель, о котором никто не знал, и такое поднести!

Вечером в четверг Семён Семёнович зашёл к сыну, уже выписанному из больницы. Сын лежал на диване, по телевизору шёл вестерн. В комнате было полутемно. На лице Эдуарда белела повязка, выше которой блестели глаза.

– Как здоровье. Эдуард? – бодренько спросил Семён Семёнович. В больницу навещать сына он не ходил.

– Нормально, – Эдуард говорил глухо, голос из-за сломанного носа изменился.

– Кто тебе всё-таки разбил лицо, Эдик?

– Никто. Сам на столб налетел в темноте. – В голосе слышался смешок.

– Ясно, – протянул Семён Семёнович, понимая. что узнать правду от сына не удастся. Да и зачем ему эта правда?

Семён Семёнович посидел ещё несколько минут в кресле, глядя на скачущих всадников в широкополых шляпах, думая о своём. Думал об одном: как пройдёт заседание суда.

Ночью он плохо спал, утром не позавтракал и вот теперь с нетерпением ожидал звонка от Викторин Аркадьевны, секретаря суда.

Зазвеневший телефон заставил Семена Семёновича вздрогнуть и схватить трубку так, как хватает спасательный круг утопающий. Виктория Аркадьевна, не торопясь, начала рассказывать, по каким статьям был осуждён Егор Шаров, что предлагал прокурор, как решил судья.

Ох, эти судейские крысы! Нисколько не интересует мэра судьба Егора Шарова. Будет ли он отсиживать срок или получит более лёгкое наказание, не всё ли равно! Таких Егоров в Вяземске сотни, а у него один сын!

Наконец, Виктория Аркадьевна сказала самое главное для Семена Семёновича: фамилия его прозвучала только раз в сообщении, что Эдуард Косолапов не в состоянии присутствовать на заседании по причине бытовой травмы…

Всё! Отлегло… Семён Семёнович медленно положил телефонную трубку. Заложив руки за голову, откинулся на спинку кресла.

Итак, в этот раз всё обошлось, хотя могло быть очень худо! На учёбу надо отравлять Эдуарда, подальше от теперешних дружков. Он ведь не такой уж плохой, Эдуард. То, что упрямый, хитрый, в лидеры стремится – так это его, Семена Семёновича, черты. Он своего добьётся, надо только помочь. Это во-первых. Во-вторых, обязательно отблагодарить Ивана Никитовича. Без его помощи вряд ли так удачно прошёл бы судебный процесс. Для Лобанова главное – получить звание «майор». И пусть он ещё лет пять поработает главным милиционером города, на весь следующий срок пребывания его, Семена Семёновича, у власти. С Лобановым можно работать.

Эти два вопроса можно решить одновременно. Профессор Пётр Сурков гостит у своей матери здесь, в городе. Полковник Жигалов приехал навестить своего отца. Срочно, под любым благовидным предлогом, надо организовать встречу этих нужных персон на подворье Ивана Никитовича Лобанова. У него там такая замечательная веранда с видом на реку! А жена Лобанова – мастер кулинарных дел… Собраться, посидеть. поговорить… Это всё с понедельника, а пока…

Семён Семёнович нажал кнопку вызова.

– Машенька! Есть причина расслабиться. Ты не против?

Мария Гавриловна, скромно потупившись, обошла стол шефа, повеяв на него ароматом духов, и зашла в комнату отдыха. Семён Семёнович, сообщив дежурному коротко: «Я занят!», лично защёлкнул замок двери приёмной.

Content

Павел Бессонов
Повести (сборник)

Берег и море

Осенние встречи

Потом скажу…

Незаконченный рассказ