Павел Бессонов

Провинция (сборник)

Скамья во дворе

Иван Фёдорович, посмотрев на наручные часы, хмыкнул весьма недовольно: пятнадцать минут седьмого, обычно он уже пятнадцать минут как сидел на скамье под развесистым деревом посередине двора, образованного тремя пятиэтажными домами и девятиэтажным колоссом с населением без малого в тысячу душ.

Надев застиранную армейскую рубашку и серый берет, Фёдорыч, как все его звали во дворе, сообщив жене, что «пошёл», захлопнул за собой дверь. Поправив берет – чтобы шов шёл ровно над переносицей – и проверив наличие планок медалей над левым карманом рубашки, он вызвал лифт. Ивану Фёдоровичу уверенно шёл седьмой десяток, и он всем своим видом подтверждал этот почтенный возраст. Скамью, на которой он обычно восседал, Фёдорович соорудил сам, набив на кусок ствола спиленного по возрасту тополя пару досок, доставленных от ближней стройки мальчишками двора. Мальчишки эти давно выросли, обзавелись семьями или переехали, а скамья оставалась непоколебима, как и Фёдорыч, сидящий на ней. Биография Фёдорыча была не простой и делилась на «до» и «после».

До – это время, когда молодой парень из ближайшего к городу посёлка был призван в пограничные войска, отлично служил Родине, приезжал в отпуск к родителям в зелёной фуражке и кителе с зелёными погонами. Китель был густо усажен значками и перетянут ремнём с надраенной до солнечного сияния армейской бляхой.

Дела дома к концу службы Ивана вышли невесёлые. Старший брат попался на воровстве социмущества – а тогда за такое статья светила серьёзная, отец после ранений стал совсем плох. Может, кто-то после дембеля рванул бы домой, поднять хозяйство, но Иван рассудил по-другому и подал рапорт с просьбой принять его на учёбу в училище младших командиров, и в звании младший сержант внутренних войск начал карьеру в ведомости Комитета госбезопасности. Ему льстило внимание встречных, когда в новенькой форме с зелёными погонами, на которых виднелись знаки соответствующего уважаемого ведомства, проходил он по улицам города. Оглядывались на него и заглядывались, потому как гарнизона в городе этом не имелось, и военные присутствовали только как приезжие отпускники. Начальники его в форме по городу не ходили, и их офицерские шинели с соответствующими знаками различия хранились в шкафах и на вешалках служебных кабинетов. Служба протекала от конвойного до фельдъегеря, и так длилось бы неопределённо долго, если бы не «ЧП», а вернее, «прокол», после которого со службы прапорщика Ивана попросили, взяв с него соответствующую подписку о неразглашении. Началась жизнь «после».

Подписка придала Ивану в собственных глазах весомость и важность. На «гражданке» Иван сразу, как бывший служащий органов, коммунист, был принят на работу начальником отдела кадров небольшого заводика, где и проработал до самой перестройки.

Ещё один момент в жизни – женился Иван перед увольнением, и по совету начальников тщательно выяснил сведения о родственниках будущей жены, убедился в отсутствии порочащих связей. Жена вскорости родила ему дочь. Иван хотел сына. Заранее выбрал для него имя – Феликс, и хотя жена протестовала, стоял на своём. Но сын не родился. Дочь назвал Зоей, в честь Зои Космодемьянской.

Служба в органах и работа в кадрах приучила Ивана присматриваться и прислушиваться. Толстая общая тетрадь с солидным ледериновым переплётом была разграфлена, пронумерована, прошнурована, только не опечатана из-за отсутствия печати. Туда он заносил сведения о людях своего окружения.

Работа кадровиком Ивану нравилась. Она напоминала ему прошлую работу. То же знакомство с документами, неторопливая беседа с глазу на глаз с записью в разграфлённую книгу – кто же мог подумать, что книга эта неофициальная?

Выйдя на пенсию, Иван Фёдорович вскоре купил новую тетрадь, в её графы должны были попасть заслуги и грехи всех соседей по дому, на первый случай – по лестничной площадке второго этажа. Записи велись строго конфиденциально, и обе тетради хранились у Ивана в железном ящике, именуемым им сейфом. Свою пенсию Иван отдавал жене, и её расходы не контролировал. Ключ от сложного замка сейфа Иван хранил в замкнутом ящике письменного стола, ключик от которого лежал в его бумажнике, рядом с самыми важными документами. В сейфе этом лежал обёрнутый в плёнку его партбилет члена КПСС. Иван оставался верен догмам коммунизма, но в образовавшуюся новую компартию не вступил. Считал Иван, что жизнь он вёл по правильной линии, и только «прокол» выбил его из колеи. Собирая сведения об окружающих, Иван подсознательно полагал, что когда-то они будут востребованы. И сам он тоже.

Вслед за Иваном Фёдоровичем к заветной скамье подошёл и присел рядом Славик. Тщательно выбритое лицо его переливалось блесками на многочисленных складках и шрамах. Выпяченные, почти африканские губы его, как обычно, выглядели мокрыми, волнистые чёрные волосы тщательно расчёсаны. От него попахивало спиртным. В узорчатой рубахе и строго наглаженных брюках Славик выглядел франтом. Славика Иван Фёдорович давно «вычислил», отнёс к категории людей, полезных обществу, хотя не без определённых натяжек.

– Привет, Фёдорыч! Можно, присяду? – блестя чёрными шариками из-под выступающих надбровий, весело, но с большой долей уважения обратился он к Ивану Фёдоровичу, садясь на лавку и подтягивая штанины. Длинноносые туфли и красочные носки завершали внешний портрет Казановы местного значения. Фёдорыч оглядел с лёгкой улыбкой Славика:

– Садись, садись… Места хватит.

– Фёдорыч! Сколько раз просил это слово заменять на «присаживайся». Не люблю я это слово…

– Ладно. В другой раз так скажу, если вспомню… Опять на танцульки подался?

– А куда ещё бедному еврею податься? С понедельника новый заезд, не всех ещё разобрали новеньких.

– Охота тебе этих «новеньких» обхаживать? Нашёл бы себе приличную вдовушку, местную, да и жил бы поживал… Или девушку, постарше которая…

– Нет уж, это мы проходили! Хомут на шею добровольно не хочу!

Иван Фёдорович, ещё раз критически оглядев Славика, заметил:

– Не доведёт тебя эта свобода до добра, помяни моё слово.

– Не каркай, Фёдорыч! Я свободой дорожу.

– Значит, тебе, Станислав, свобода дорога? Из-за этого и не женишься?

– Я же говорю, что познал это счастье. Мать рано умерла, бабка была на хозяйстве: сварить, прибрать в хате. Ну, поворчит малость, да и всё. Как умерла она, привёл я к себе молодку. Ну и что? Обед не умеет приготовить, в хате бардак, извини, от всяких тряпок, посуду мне мыть, и денег ей, сколько ни принеси – мало… Через полгода попросил очистить помещение. Так что опыт горький имею, и не спешу повторения. От этих баб одни неприятности.

«Хороший парень этот Станислав, нацеленный. Ну, по малолетству нарушил закон, с кем у нас не бывало, зато биография в остальном нормальная, не то что у моего зятька. Умудрилась Зоя моя найти себе «сокровище»! Дед его кулаком был, отец в плену у немцев, а зятёк от армии отвертелся – то ли по плоскостопию, то ли по ночному недержанию. У Станислава и бабка была героическая. Вот только с пьянкой ему надо покончить…

– Бросил бы ты, Станислав, водочкой баловаться, мешает тебе она жить по-человечески, – проникновенно сообщил Славику тому давно известное от разных добрых и недобрых людей.

– Жить по-человечески? А как это? И, вообще, что такое жизнь? Не пить водку, что ли? Я как-то целых три недели в рот не брал ни грамма, так со скуки чуть не сдох. Тоска такая напала, хоть топись или вешайся.

– Ты, Станислав, книгу «Как закалялась сталь» читал? А там сказано, что жизнь надо прожить, имея цель впереди.

– А у вас, Фёдорыч, была такая цель, и вы её достигли?

– У меня? Была, в общем. Была…

Иван Фёдорович устремил острый взгляд на детскую площадку, где ещё оставались малыши под присмотром мам и бабушек, и задумался. Славик искоса наблюдал за ним, не нарушая вопросами минуту молчания. Мысли Фёдоровича ушли далеко, в молодость…

Была. Конечно, была. Хотел расти в карьере, академию или высшие курсы офицерские закончить, стать офицером. Расти в чинах, в званиях… Он бы мог, если бы не этот «прокол». Прав, конечно, Станислав, от женщин неприятностей много. Вот и с ним тоже произошло из-за женщины. Когда ещё служил. Познакомился в городском парке – беленькая, губки, грудки, попка, всё на месте. В кафе сводил. Пригласила она к подруге на день рождения. Купил подарок – брошку. Букет цветов…

Компания большая – девки, парни. Ну выпили, конечно… Один анекдотами развлекал. С картинками и с намёками. Про генсека – как раз тогда им Никита Сергеевич был. Хохотал до слёз. Когда провожал подружку, ещё раз рассказал. Опять смеялись. Это в пятницу было. В субботу гуляли в парке – опять вспомнил, рассказал…

В понедельник вызвали к начальнику. Такое по делу бывало не раз. Пришёл, доложил по форме. Начальник щурится, с ног до головы осматривает. «Садись, – говорит, – Иван». Сел, фуражку снял. Начальник рассказывает тот анекдот, какой запомнился. Я залыбился – хохотать-то не удобно. «Смешно?» – спрашивает начальник. «Смешно», – говорю. «А что ж ты мне его в пятницу не рассказал?», говорит. – «Другие рассказали»… Тут я всё понял. Настучал кто-то про ту компанию, а я сразу не донёс – фамилии тех, кто рассказывал и кто слушал, не записал… Значит, мне хана!

Сразу не выгнали, беседовали. Посоветовали в жёны взять девушку с хорошей биографией. Потом приказ: уволить. И подписка о неразглашении. Вот была цель – и нет её. А Славик смотрит. Ждёт, что ему всё подробно объясню… Нет уж, это только моё!

– Я понял, Фёдорыч, биография твоя секретная, значит, и цель… тоже. А мне какую цель выбрать? Может быть, катиться камушком под горку, да и всё?

– Как это «камушком»?. – подошёл тихо Валерий, молодой ещё сравнительно мужик, недавно появившийся во дворе.

О нём Фёдорыч осторожно разведал, навёл справки. Оказалось, бывший муж женщины из соседнего подъезда, Жанны. Она тоже недавно переехала на жительство к новому своему мужу, мужчине уважаемому, взрослому, похоронившему жену года два тому назад. В квартиру трёхкомнатную… А сам Валера – актёр городского театра, только бывший: вывели из состава за пьянки, прогулы, и тому подобное. Бомжует, но живёт в своей однокомнатной квартире на грани выселения из-за неуплаты с отключённым электричеством и горячей водой. Но поговорить – его стихия. За это Иван Фёдорович его и уважает.

– А цель у каждого человека одна, в общих чертах – созидать, создавать, значит. Займись хотя бы ремонтом своей квартиры, с перепланировкой, перекраской, заменой сантехники… Я у тебя был, видел пещерное твоё жильё.

– Тоже мне, цель! Ну, отремонтирую, перепланирую… А потом?

– Ты сделай это, тогда и другие цели появятся.

– Ну, ты философ, Валерий… У самого-то как с этой целью? Ремонт не начал?

– Нет, не начал ремонт. У меня цель одна: вернуться к любимой работе, в театр.

– Так за чем дело стало?

– С пьянкой завязать никак не могу. Прошу Жанку дать денег взаймы на лечение. Не даёт, боится, что прогуляю.

– А ведь так и будет!

– И я боюсь. Она мне денег никаких в руки не даёт, натурой помогает – картошки, капусты, лука на борщ даёт.

– А мужик её как, терпит тебя?

– Он по командировкам часто, и вообще терпит, сын у меня с Жанкой общий.

– Слушаю я вас, ребята, и оказывается, все дела-то в пьянстве. Слабоваты вы морально, неустойчивы. Это всё перестройка с демократией вас расслабила. В моё время из вас бы люди добрые получились, а вы так, труха…

Иван Фёдорович даже развернулся в сторону Славика и Валерия. Ему так захотелось рассказать этому Валере и Славику, как было хорошо и ясно жить при твёрдой власти, под контролем его обожаемой конторы. Он уже набрал воздуху, чтобы начать, как Валера предупреждающе поднял руку.

– Вы, Иван Фёдорович, не совсем правы насчёт демократии. Ею пользоваться наш люд не умеет. Какие постановки в театрах идут! О таком и не мечталось. Свобода творчества – это и жизнь и счастье! Свобода выражения… Сильнейшие ощущения – основа жизни. Я только вот выпал из этой жизни… Но вернусь! Обязательно вернусь!

Иван Фёдорович смотрел на Валеру во все глаза, и мысли его принимали какое-то новое направление. Может же человек так верить в то неосязаемое, что зовётся свободою.

Славик тоже примолк, усиленно помаргивая глазами, уставившимися на тот камешек, какой случайно оказался здесь, на дворе и ставший аллегорией его судьбы. Камешек лежал неподвижно, потому что не было горки, по какой он мог бы катиться. Другое дело, зацепит его какая-нибудь баба, проходящая по своим делам, и отлетит он чёрт-те куда. Может быть, надо на самом деле заняться ремонтом квартиры, бросить пить, и посмотреть, что из этого выйдет?

Стало заметно темнеть под деревьями, затенившими двор. Славик глянул на часы и встал.

– Вы как хотите, а я пошёл. Там уже танцуют вовсю.

Поднялся и Валерий: он увидел, что зажглось окно в квартире на втором этаже, квартире его бывшей, которую он по-прежнему считал своей.

– До свидания! Вам, Иван Фёдорович, всего доброго! – и сделал рукой под несуществующий козырёк несуществующей фуражки в знак уважения к бывшему служивому.

Иван Фёдорович сидел на своей скамейке один ещё долго. Разговор с двумя разными, и на его взгляд интересными людьми, его малость взволновал. Мысли вернулись к вечной теме, какую затронул Славик и продолжил Валерий. Зачем она, жизнь, и что такое счастье? Пропадала уверенность в том, что он шёл правильной дорогой, и что только «прокол» нарушил намеченный путь в жизни. Стал бы он счастливым в чине, например, капитана или даже полковника? Всё равно теперь сидел бы на скамье под деревом в этом или другом дворе, та же жена ждала его на ужин, и то же морщинистое худое лицо глядело бы на него из зеркала при бритье. И что он мог бы вспомнить, если бы не этот «прокол», и то ощущение счастья с беленькой красивой девочкой, хохота до колик в животе, и ощущения ужаса, когда понял свою оплошность?

Протоколы, допросы, совещания, указания начальства… Что-то заныло с левой стороны груди, прямо под ленточками юбилейных медалей. Иван Фёдорович потрогал это место ладонью, помял даже дряблый мускул, когда-то накаченный отжиманиями на брусьях и от пола под бдительным оком взводного в училище… Полегчало.

Он встал со скамьи. В окошке его квартиры тоже горел огонёк. Его ждал ужин. И ещё тетрадка, в какую он должен что-то записать.

«Болис»

Виктора привела в этот город командировка. Здесь жил Борис Терехов, друг детства. И вот сидят они, совсем взрослые люди, за столом, ведут сбивчивый разговор, не придя ещё в себя от объятий, рукопожатий, похлопываний по плечу, от горьковатого чувства осознания быстро бегущего времени. Воспоминания, воспоминания. Речка Белая, известняковые горы за речкой, сад пенсионера Бурыгина с необыкновенно сладкими грушами («А помнишь, как влепил дед солью в зад Сеньке Бузырёву?») и многое другое, чего один, сам с собою наедине, и не вспомнишь. Но иссякают воспоминания, рассеивается туман, за которым видел друга мальчишкой, и различаешь взрослого, усталого от жизни, с первой сединой на поредевших волосах, в сетке морщин на лице мужчину, и вдруг как уколет: и я тоже такой?

– А ты, Витька, не изменился ничуть, – с некоторой завистью говорит Борис, приглядевшись. – Вот залысины, правда, далеко пошли…

– Зато твоя причёска как и была. А седина даже к лицу, – в тон отвечает Виктор.

– Причёска та, да печёнка не та, – усмехается Борис. – А главное, сердечко стало пошаливать.

– Выпиваешь?

– Как сказал какой-то умник, пью меньше, чем хочется, но больше, чем надо, – и Борис захохотал, запрокидывая голову.

Привычка так хохотать за Борисом Тереховым ещё со времён школы. Он и тогда так хохотал, запрокидывая красивую, с волнистым густым волосом голову. Девчонки всей школы на него заглядывались, а учительница физики, старая дева Анфиса Валентиновна, за любой ответ Борисов меньше четвёрки не ставила. Впрочем, все в классе звали его не Борис, а Болис. Он не обижался, откликался. Пошло это картавое прозвище от его матери, тёти Нюры, души не чаявшей в своём единственном. Она одевала Бориса на зависть одноклассникам. Часы, мотороллер, аккордеон… На аккордеоне самоучкой Борис играл виртуозно, без нот, на слух схватывая «Метелицу» или ещё что посложнее. Был он, в общем, первым парнем. Он и теперь выглядел представительным, даже красивым, но лицо стало одутловатым, с бурым пятнистым румянцем, белки глаз в прожилках сосудов.

– Мальчишки, у вас весело, я к вам! Боренька, распорядись!

Тамара поставила на стол запотевшую бутылку «Столичной».

– Ну, о чём вы тут без меня секретничали? Ведь не виделись-то сколько?

Она ловко расставляла на столе закуски. Улыбаясь, щуря небольшие карие глаза, несмотря на крупную фигуру, быстро двигалась по комнате.

– Ну, давай за встречу! – Борис доверху наполнил пузатые рюмки.

«Ладно уж, – подумал Виктор, – такая встреча не часто бывает…». Ему не хотелось ещё и обижать хозяев – сразу отказаться от спиртного. Но когда Борис вновь стал разливать, Виктор решительно прикрыл рюмку рукой.

– Повремени, Борис!

– Ну, как хочешь, а я выпью. – и Борис выпил опять до дна. Лениво потыкал вилкою в тарелку, ловя маринованные грибочки.

– Это мы с Борей в доме отдыха собирали, – пояснила Тамара, увидев, с каким интересом рассматривает Виктор малюсенькую шляпку гриба, наколотую на вилку. – В бутылках мариновали…

От выпитой рюмки по телу разлилась тупая лень, беспричинное благодушие. Виктор откинулся на спинку стула, слушал, как Тамара уговаривала Бориса закусить после выпитого, а тот брюзгливо отговаривался.

В углу радиола тянула какую-то рыдающую мелодию, большая люстра, сложное сооружение из металла и стекляшек, излучала переливчатый свет. Ковры на стенах, палас на полу, чеканка, полированное дерево – всё в тон, всё солидное. Уютная квартира, дружеские лица… Виктору здесь хорошо, спокойно. Как дома. Хотя, по правде говоря, с его домом никакого сравнения. В его доме так не посидишь. Во-первых, у него с Зиной правило: никаких застолий при детях. А куда же их деть, двух мальчишек? И порядок у Тамары, наверное, незыблемый, каждая вещь своё место знает. А там, в двухкомнатной квартире, всё стоит вверх ногами. Ребята в чём-нибудь не поладили, Зина их урезонивает – крик до потолка!

– И часто ты по командировкам мотаешься? – наполняя рюмку, интересуется Борис.

– Да нет! Мне и на заводе беготни хватает.

– А вот я поездил по командировочкам! – Борис опрокинул рюмку в рот, покривился, понюхал корочку хлеба. – Да… Поездил… – он масляно поиграл глазами. – Потом Тамара перетащила меня в свою контору. Теперь командировки в пивбар у неё беру… – и опять захохотал.

– Поездил, поездил… Помотал мне нервы…. – Тамара, шутливо сдвинув брови, смотрит на Бориса. – Как же! Ему холостяковать нравилось. Вот там он желудок и печень пьянками да сухомятиной испортил. Я тогда сказала – хватит, Терехов!

– Тогда зарабатывал я в два раза больше…

– Пил ты там в три раза больше! – парирует Тамара.

Зазвенел телефон, и Тамара отошла к журнальному столику в дальний угол комнаты, уселась на мягкий пуфик. Виктор, наклонившись к Борису через стол, вполголоса спросил:

– А с Галкой ты давно не живёшь?

– Давно. Всего два года и прожил. – Борис потускнел голосом. – Забыл уж, как жил с ней вместе.

– Но ведь сын был у тебя?

– Он и сейчас есть, Андрей. С ней живет.

– Я помню, ты с Галкой ещё с восьмого класса дружить начал.

– Дружба дружбой, а жизнь… Она не то…

– Но ведь и любовь была? – настаивал Виктор.

Виктору Галя Бородина тоже очень нравилась, но разве мог он тягаться с красавчиком Борисом, первым парнем, да к тому же его другом?

– Ты говоришь, любовь? – Борис кисло улыбнулся, посмотрел сквозь свою рюмку на люстру, осторожно поставил на стол. – А когда квартиры нет, когда пелёнки мокрые над головой висят. Тут ещё Галка приболела по женской линии. А с Тамарой мы тогда вместе работали в цехе. Квартира эта тоже её, она со своей бабкой жила. Бабка померла недавно. Ну, сам понимаешь…

– Не понимаю… – Виктор говорил откровенно. – Галка же тебя любила!

– Выгнала она меня, когда узнала. И на развод сама подала. Ну, в общем, что было, то прошло. Давай ещё по напёрстку…

– Я не буду. Не наливай.

– Не хочешь? За Галку обиделся? Ну, и не надо… У нас по-интеллигентному, каждый сам по себе.

Он выпил, вновь стал ловить вилкой ускользающие грибочки.

– Заскучали без меня, мальчики? А я заболталась. Это я, Боря, с Лидой говорила, из нашей группы. Ну, беленькая такая… Забыл?

– А я и не помнил. Лидия… они у вас там все беленькие, чёрненькие, серенькие.

– Боря!..

– Ладно, молчу, – Борис тяжёлым взглядом обвёл стол, медленным движением взял бутылку за горлышко – она была пуста. Вопросительно уставился на Тамару.

– А старичку моему в постельку пора, бай-бай. Пойдём, Боренька, я уже разобрала. Тебе, Витя, раскладушка сейчас будет…

Придерживая высокого грузного Бориса, повела его в спальню, уложила. Потом достала раскладушку из кладовой, принесла подушку и простыни, постелила. Быстро, ловко. И ушла в спальню.

Сон после обильного ужина был тяжёлым, многолюдным, и Виктор поэтому не сразу понял, что голоса, которые он слышит – уже наяву, голоса Бориса и Тамары. Через приоткрытую дверь спальни, освещённую розовым ночником, было видно, что Борис сидит в одних трусах на постели, опустив голову и выпятив живот, басовито бубнит. Тамара, в короткой ночной рубашке, всхлипывая, сидит на стуле возле него.

В кухне тоже горел свет. Было три часа ночи. Наблюдать ночную семейную сцену неудобно, но вставать тоже не с руки, и Виктор остался лежать неподвижно, полуприкрыв веки.

– Ты куда, стерва, уходила? Куда, спрашиваю? – Борис говорил монотонно, не поднимая головы. – Ку-да?

– Мучитель! – Тамара сидела, отвернувшись от Бориса, комкая в руках платочек. – В туалет ходила, вот куда.

– Врёшь! Перепрятала, тварь, бутылку… Всё равно найду. Най-ду! – цепляясь за стулья, столы, качаясь из стороны в сторону, Борис шаркающей походкой достиг кухни, застучал там дверцами шкафов, загремел посудой.

– Не найду, тебе же хуже будет… – доносился из кухни его хрипловатый низкий голос. Потом послышалось бульканье наливаемой жидкости. Тамара по-прежнему сидела, всхлипывая, то и дело прижимая платок к лицу. Виктор пошевелился, кашлянул, и Тамара, набросив на плечи халат, прошла в кухню.

– Пришла? Ха! Пришла, – брюзжал Борис. – А я и без тебя справился. Тебя не забыл. Во, оставил… на донышке. Ха-ха!

– Друга бы постеснялся, подлец!

– Он мой друг, а не твой.

Роняя стулья и чудом удерживаясь от падения, Борис добрался до спальни, повалился на жалобно заскрипевшую кровать.

– Иди сюда, Томка! Слышишь?

– Не пойду я к тебе, пьянице, пьяной роже! Уйду вот к сестре, на полу, на подстилке буду спать у неё, а не здесь.

Она тоже прошла в спальню, села на стул, запахнув халат на высокой груди, глядела куда-то в сторону, молчала. Молчал и Виктор, не решаясь вступить в разговор. В тишине слышалось только тяжёлое частое дыхание Бориса.

Тамара встала, наклонилась над Борисом:

– Угомонился… Вот так, Виктор, с ним и мучаюсь.

Она переставила стул поближе к дверям спальни, села.

– Завтра, как проснётся, тише воды будет. До новой пьянки…

– Ты извини, что из-за моего приезда…

– Брось ты, Витя! Он причину каждый день найти может. А так ведь он хороший… Как он на аккордеоне играл! Только с тех пор, как мать умерла, он аккордеон и в руки не берёт, так смерть Анны Сергеевны на него подействовала… А пить не перестал…

– Конечно, – помолчав, продолжала Тамара, и Виктор, которого смаривал сон, вновь поднял на неё глаза, – если бы у меня был ребёнок, такое не случилось бы. А Борис не хотел ребёнка, и я его слушалась… По три раза в год, извини, Витя, за прямоту, аборты делала, ду-ра!.. – Тамара всхлипнула, потом встряхнула головой, решительно отёрла глаза ладонью.

– А теперь ещё упрекает, вот так! К каким я только докторам не обращалась, на какие только воды не ездила!.. Уже не езжу.

Она поднялась со стула, пересела на кровать к спящему мужу.

– Спи, Виктор, – она прикрыла дверь спальни.

…Серёжка барахтался в руках, мягкий, тёплый. Виктор хотел подбросить его, как обычно, к потолку, но руки не слушались. Где-то зазвенело. Наверное, Сашка разбил что-то….

Виктор оторвал голову от подушки. Приснится же такое!.. Лежал неудобно, левая рука совсем затекла. Из кухни доносилось позвякивание посуды. Там, наверное, орудовала Тамара. Из спальни доносилось похрапывание Бориса.

Виктор поднялся, оглядел комнату. Вчера вечером она выглядела уютнее и богаче. Комната как комната. В ней даже чего-то не хватало. Ну, ясно, как это он вчера не заметил? В комнате нет книг, книжного шкафа. Зато сервант с набором хрусталя замечательный!

В ванной, облицованной красивой плиткой (вот она какая, иранская!), Виктор освежил лицо холодной водой. Зашёл в кухню.

– Проснулся! Спал бы ещё, а то ночью покоя тебе не было, – Тамара говорила вполголоса. – Сейчас я чайку приготовлю…

– Не шепчитесь, всё равно слышу. – Борис вошёл к ним в просторной полосатой пижаме. – И не чай пить будем, а пивка пропустим по паре кружечек. Томочка, ты нас на пивко отпустишь?

– Боренька, доброе утро! Ну зачем идти куда-то? Ты же знаешь, у твоего Томчика всегда что-то найдётся.

Борис, лениво улыбаясь, подсел к кухонному столу, на который Тамара уже выставила бутылки. «У соседки, наверное, хранила», – подумал Виктор. Пить пиво ему не хотелось.

Вчерашнее ощущение уюта, теплоты, дружеского гостеприимства после ночи ушло. Возникло нетерпеливое желание быть дома, в тесной, полной детских голосов квартирке.

Виктор поднялся из-за стола.

– Куда ты, Виктор? – удивлённо спросила Тамара.

– Пока чай закипит, я схожу, узнаю, как с билетами дела. Ну, касса-то рядом, через дорогу, можно сказать. – Виктору было и неудобно, и обидеть не хотелось, но и совладать с собой он не мог. – Я мигом…

– Вот, загорелось тебе… – Борис отвалился к спинке стула. – Только быстрей давай, душа стонет.

– А ты душу не томи, начинай без меня, – Виктор в прихожей уже обувал туфли.

В кассах аэрофлота Виктор задержался и, спеша обратно, готовился принести свои извинения. Но он ещё не надавил на клавишу звонка над дверью квартиры, как её открыла Тамара.

– Тсс! – она приложила палец к губам. – Борис только что уснул. Выпил тут немного без тебя и лёг…

«Отпали мои извинения», – подумал Виктор, заходя в прихожую.

– Проходи на кухню, Витя. Чай остыл, но я подогрею. И перекусить тебе надо…

– Спасибо, Тамара, но мне некогда, через час самолёт вылетает.

Виктор тоже говорил почти шёпотом.

– Понимаешь, повезло. При мне один билет сдали. Жаль, конечно, что с Борисом не попрощаюсь. Ну, не в последний же раз я к вам заехал!

Виктор это говорил, укладывая выложенные с вечера из чемоданчика электробритву, зубную пасту, одеколон. Он старался говорить спокойно, даже с оттенком сожаления за внезапный отъезд, но в душе был рад, что Борис уснул, что можно не притрагиваться к водке, которая в открытой бутылке стоит на кухонном столе среди тарелок.

Он отнёс чемодан в прихожую и вновь вернулся в комнату.

– Давай, Тамара, присядем перед дорогой!

Он сел на стул у двери, Тамара – на край постели, на которой, подогнув ноги и положив ладонь под щеку с отросшей светлой щетиной, спал Борис.

С минуту помолчали, выдерживая ритуал прощания, и за это короткое время Виктор неожиданно понял, кого так напоминала ему Тамара – тётю Нюру, Анну Сергеевну, мать Бориса. Ни лицом, ни фигурой Тамара не походила на тётю Нюру, но их сближало, роднило одно – неуёмная, слепая любовь к Борису, готовность потакать его прихотям.

Укрытый халатом Тамары Борис во сне что-то бормотал, несколько раз вполне разборчиво произнёс: «Тамара…»

Тамара была рядом, и он даже в пьяном сне был уверен в этом, её грузный, седой муж, её ребёнок, «Болис».

– Ну, прощай! Виктор встал. Тамара кивнула молча, боясь потревожить спящего.

Витёк, Лена, Оксана

Засунув руки в карманы видавшей виды кожаной куртки, Витёк дефилировал по тротуару в центре города. Вид у него был вполне представительный и, по привычке, беспечный, хоть думы его одолевали. Опять он в патовом положении, между двух стульев. Опять же, денег в карманах на пару троллейбусных билетов. Не впервой такое, но каждый раз как-то неуютно.

Детина бравой выправки с густым чубом. Правда, если посмотреть поближе, в этом чубе седины предостаточно, морда вся в складках и морщинах – вид подержанный… Оно и понятно: пятый десяток в размене.

Вчера вечером Елена Семёновна выставили его чемодан со стандартным набором предмет старого холостяка за порог квартиры, сказав при этом «пару ласковых», что у неё выходит здорово, и захлопнула дверь.

Чемодан отнёс Витёк в комнату такого же, как он сам, холостяка Серёги, там же и переспал на раскладушке, а теперь идёт, не спеша просчитывая варианты.

Вариантов два всего. У Ленки ему жилось неплохо в её трёхкомнатной квартире, ухоженной и уютной. Кормили его там, поили, спать укладывали на чистенькое. Но вчера выперли. Обвинили в лености, не желании работать и приносить в дом деньгу. Не приняли во внимание, что не сезон постановки евроокон, а на шабашках много не заработаешь. Пока к Ленке хода нет. Значит второй вариант – Оксана. Она примет без денег, в квартирку, какую сняла. Там пельмени из гастронома, яичница на сале, и диван с хозяйкой, тощей, как нестроганая доска. А ещё там надо изображать любовь горячую, а не отбывать номер семейного секса.

Оксана – хозяйка магазина, купленного на папашины деньги. Хлопочет, устаёт, расслабляется крепкими напитками…

Итак, пока Оксана. Придётся потерпеть. Она молодая, стервознее Ленки, но у той хитрости больше. А в общем-то, обе хороши!

Мобилка Витька в кармане исполняет «Турецкий марш». Ну, конечно, это Оксана. Узнала, что Лена выставила его и – сразу быка за рога. Для Оксаны, Лены или ещё какой бабёнки, у Витька один стиль разговора: «зайка», «киса», «котёнок». Это бабам нравится. Но не всем, кума его сразу пресекает, смеётся, в глаза глядя.

– Киса привет! Где я? Гуляю. У гастронома сейчас торчу. Купить «салями»? Зайка, в кармане у меня ни гроша! Ну и что получил недавно? Кушать надо, выпить надо? А потом я у Серёги ночевал, его отблагодарил. Ну и сам, конечно! Ленке я ни копейки не дал! С какой стати? Киса, я иду, бегу, скачу!

«Киса!» Витёк удивляется всегда глупости этих тёлок с высшим образованием. Ленку так не проведёшь! Она всего-то курсы парикмахеров закончила, а теперь пошла в цех кладовщиком. «Бабки» неплохие и стаж горячий идёт.

Подождав маршрутку, Витёк садится и отдаёт кондукторше последние копейки так, как будто «лопатник» его набит баксами. Он говорит комплимент девчонке с рулончиком билетов на пальце и получает в ответ улыбку. Комплимент испытывается им уже лет двадцать – срабатывает!

За две недели общения с Оксаной Витьку обрыдло в казённой чужой квартирке. Правда, Оксана здорово изменилась по части кухни. Варит, жарит, кормит, как на убой. Утром уходит рано, одного поцелуйчика ей хватает. Целый день на работе, зато вечером достаёт Витька ужимками и расспросами. Отвечая, Витек вранье с правдой так мешает, что такое заметить могла только Лена. Да ещё кума. Та только глянет на него и с усмешкой скажет: «Ну, понесло Остапа!» Это из кино «Золотой телёнок». А Оксана глотает всё, не разжёвывая. Витёк много не врёт. Это правда, что звонит и ходит по конторам, заходит к Серёге, и не с пустыми руками. У того полный абзац в карманах. Ну, бутылка-две, пива баллон… О том, что звонил Елене и договаривался о встрече – молчок! Тема эта запретная, а она-то и интересует Оксану.

Она ревнует Витька, и боится, что он перебежит во «вражеский» лагерь. А его к Елене тянет! И вид у неё колхозный, и не так уж она молода, зато полное взаимопонимание в постели – вот главное!

Всё чаще в голове Витька мелькает мысль остепениться, осесть и наиболее подходящий вариант.

– Елена. Стервоза она, конечно, и будет его доставать, но с ней надёжнее. Квартира у ней трёхкомнатная, живёт она одна. Сын взрослый, свою площадь, имеет. И выгнать она Витька не сможет, если будет отметка в паспорте. А Оксана, молодая, на красотку тянет, так в красоте ли прок? Деньги у неё? Но бизнес дело ненадёжное. Это при папочке ей можно рисковать, а без него лопнет бизнес её, как бульбашка. А главное, опять – доска доской она… Только Елена! Но пока можно перебиться, жирка накопить у Оксаны.

Вот с кем бы Витёк любовь закрутил, так это с кумой. Одно время, когда у неё нелады были с мужем, сделал он попытку завлечь её – не получилось. Шутит, улыбается, как родная, а дальше – стоп! Пока она с дочкой жила у матери – достал её алкаш законный – погулял с ней Витек в парке два вечера. В кафе приглашал – не пошла. Не нравится ей шум, гам, музыка дикая. Один раз уговорил её Витёк днём зайти к Серёге, в его отсутствие. Поговорили дружески, чай попили – и никаких сдвигов. Не грубо, с шуточкой, но решительно отодвигает – не за что ухватиться. На правах кума заходит Витёк крестницу проведать, подарком нехитрым обрадовать – всё по-прежнему. К мужу она вернулась, и тот сообразил, что такую бабу из-за рюмки терять нельзя!

У Серёги распорядок строгий: в рабочее время с сумкой «чайников» обходит все известные районные свалки, собирая пластиковые баллоны – стеклотару принципиально не собирает. Потом сдача, отоваривание горючим и закусью, «заслуженный» отдых. Подруга Елены подняла Серёгу с постели, чем он был крайне недоволен, но, узнав причину, сменил гнев на милость. Подруга, соседка, принесла записку от Елены для Витька. На словах она прояснила ситуацию. В общем, Ленка без милого дружка Виктора впала в депрессию, пыталась отравиться какой-то гадостью. «Скорая» её откачала и теперь она валяется дома чуть живая…

Получив записку от Серёги и его устный рассказ, уснащённый ненормативной лексикой, Витёк ужаснулся. Выходит, что он эту Ленку любит? В записке несколько слов: «Виктор, если можешь, приходи. Мне очень плохо!»

Чемодан свой походный Витёк брать не стал. Он оставил записку Оксане и уехал к Елене с зубной щёткой в кармане. В записке уведомил, что бросить в беде подругу не может, но как только она поправится, вернётся обязательно к своей Ксаночке, кисаньке, котёночку и так далее…

Вечером, прочитав послание, Оксана в бешенстве разбила пепельницу, накануне купленную для окурков Витька, оставляемых им в любом месте. Потом всплакнула Оксана по своей несчастной бабьей доле, потом позвонила одному из своих знакомых, имеющему юридическую подготовку.

Елена Семёновна не выглядела больной, но встретила Витька, встав с постели в халате. Она сначала охала, хваталась руками за голову в районе висков, но потом оживилась, собрала для друга обеденный стол, выставила графинчик водки, настоянный на корнях хрена, выпила с ним на равных. Потом совсем повеселела, и на широкой кровати с панцирной сеткой проявляла себя совсем здоровой, что заметил Витек с удовольствием.

Она расспросила Витька о его планах, узнала, что через одну-две недели он выходит трудиться в одной из фирм. О его недавнем выселении из квартиры они не вспоминали.

Жизнь Витька потекла в привычном ритме. Оксану он вспоминал всё реже и в основном в связи с оставленным на квартире чемоданом. Елена Семёновна с понедельника вышла на работу в свой цех, а Витёк, пользуясь хорошей погодой, прогуливался по городу. Он обходил знакомые злачные места встречаясь с такими же, как и он, свободными гражданами мужского и женского пола. Обычно при этом он принимал пару соток водки, бутылку-две пива и приходил домой в самом благодушном состоянии, готовый со смирением выслушать укоры сожительницы.

Но вдруг, как гром с ясного неба – звонком от участкового – пригласили Елену Семёновну зайти на беседу. Участковый, лично хорошо знавший Елену, пояснил, что на проживающего без прописки в её квартире гражданина Виктора поступило заявление от гражданки Оксаны Омельченко об избиении её с нанесением побоев средней тяжести. Дело пахло керосином!

Вернувшись от участкового, Елена прямо с порога «отвязалась» на Витька, испортив ему настроение. Ошарашенный подробностями Витек сам побежал в дежурную часть, которая была в том же доме, где он обитал, на первом этаже.

Участковый отнёсся к Витьку благожелательно, – повлияло личное знакомство с ним Елены Семёновны.

Благожелательно, но серьёзно, участковый, молодой человек в чине старшего лейтенанта, пояснил Витьку, что документов в копии приложенных к заявлению хватит на срок до четырёх лет в колонии общего режима. «Да я эту сучку и пальцем не трогал!» – взмолился Витёк, на что участковый, держа в руках пачку листов бумаги веско заметил: «Я тебе может быть и верю, но с тобой будет разбираться следователь, и он будет решать по-своему… Так что думай!». Витёк промаявшись до времени, когда приходит с работы Оксана, покатил к «нашему гнёздышку», как она называла квартирку. Оксаны в квартире не было. Холодильник был отключён и пуст. Всё ясно: Оксана у родителей, где её Мишка, десятилетний оболтус, обитающий под присмотром бабушки.

В дом родителей Оксаны Витёк не ходок. Один раз побеседовал с её папашей, крепким мужиком не намного старше самого Витька, и понял, что от такого родича надо быть подальше.

Из уличного автомата позвонил Оксане. Попал на её мамашу. Та долго пытала, кто звонит и по какому случаю. Прикрыв рот носовым платком Витек, долго гнусавил, пока не услыхал голос Оксаны.

– Я слушаю… – голосок был нежный. – Кто звонит? Витя?

Витёк предложил ей встретиться сейчас же. «Не могу. Занята».. «Может, завтра?» – «Тоже не получится». Договорились на послезавтра. Ясно Витьку, что тянет Оксана время, чтобы потрепать ему нервы.

Двое суток Витёк у Ленки, как чужой, ночевал на диванчике в гостиной, питался тем, что оставалось, и был без копейки денег, без сигарет, без пива… Ленка молчала, как партизан. К себе не подпускала.

В субботу пришёл к Оксане в час дня, как договорились. Открывать своим ключом не стал – позвонил. Открыла Оксана в парадном прикиде, с улыбочкой на тонких губах: «Прошу!»

Стол накрыт, салаты, водка. Витёк присел к столу молча и ни к чему не притрагиваясь. С чего начать разговор, не знал. Оксана разлила водку по рюмкам.

– Ну, Витя, давай за встречу! Давно не виделись.

Весёлая. Довольная, что подложила ему свинью. Что ей сказать?

– Расскажи, Витя, как там здоровье у Лены. Может быть, ей лекарства нужны? Так я могу помочь, по своим связям.

– Выздоравливает. Жива будет…

Не знал Витёк, с чего начать ему разговор. Только после второй рюмки наконец решился:

– Ксюша, рыбка, как ты могла такое? Я тебя хоть раз пальцем тронул, киса моя ненаглядная?

Молчит, улыбается, гадюка! Наливает рюмки…

– Третий тост Витя, ты знаешь, за любовь. Давай за неё и выпьем. За нашу любовь!

Эта женская логика извращённая, до Витька, несмотря на его большой опыт общения с женщинами, никак не доходит. Оксана, однако, поясняет:

– Ты, Витя, видел у участкового ксерокопии, а оригиналы у меня, в сейфе отцовом. Есть ещё рентгеновские снимки моей сломанной челюсти. Снимки мои, только делали их после аварии лет пять тому назад. Пригодились! И свидетельских показаний столько!..

– Ну, и что мне делать, кисуля? Ждать повестки в суд?

– Ну зачем в суд? Делать ничего не надо. И суда не будет, пока я не подам на тебя. Соскучилась я по тебе. Заигрался ты у Ленки. Чемодан с твоим шмотьём цел, а теперь и ты со мною рядом.

– Ну и хитра ты, киса! Хитра. а!..

– Я ведь за свою любовь борюсь, за тебя, Витя! – Оксана передвинула свой стул, села рядом, обняла. – В такой борьбе для женщины все средства хороши! – она чмокнула Витька в щёку. – Ну вот, шёл на свидание с любимой, а не побрился. Ну ничего! Теперь будешь бриться каждый день. Вечером, к моему приходу с работы. Я тебе ко дню рождения новую бритву подарю, трёхлезвийную. Ты ведь августовский по рождению? Значит, по знаку зодиака – Лев!

– Да, лев. – Витёк нашёл тему разговору. – Скоро буду работать в фирме, на окнах…

– Это хорошо, только не вздумай ездить в Запорожье окна ставить, как тогда. Нашла, когда я тебя, «командированного», у Ленки.

– Ну, было дело…

Витёк понял, что Оксана крепко вцепилась, и надо терпеть.

– В этот раз заболела Елена… Понимаешь, я с ней несколько лет дружил… Подругу в беде бросать как-то…

– Хитрая, твоя колхозница! Заболела она! Я, может быть, без тебя куда сильнее болею! Ладно, сегодня иди, попрощайся с ней. Я поеду к родителям, Мишке обещала сходить с ним в «Экстрим-парк». Да, вот ещё – деньги у тебя имеются на пиво?

Она открыла сумочку и достала две сизых бумажки по полсотни.

– Этого тебе пока хватит. Вечером здесь встретимся, по полной программе.

Оксана потянулась к Витьку:

– Дай я тебя поцелую, лев ты мой!

Витёк, изобразив блаженную улыбку, притянул Оксану к себе. «Тощая кошка… Хитрая!»

Погода по-весеннему сухая и тёплая. Витёк шёл по городу расстегнув куртку, подняв голову, не заглядывая в зеркальные стекла магазинов. Он чувствовал себя молодым и этаким победителем… в борьбе двух женщин за обладание им. Пока такая ситуация его вполне устраивала. А что потом? Дальними планами Витек свою седеющую голову обременять не привык.

Возле лифта

Это дело произошло часов эдак в девять вечера, когда некий ветеран ВОВ в самом благом настроении возвращался из гостей, где прилично поужинал и принял граммов сто пятьдесят.

В подъезд вслед за этим ветераном заскочило двое молодых парней. Один из них, опередив не спеша поднимающегося, улыбаясь навстречу идущему, стал перед лифтом, другой, ростом пониже первого, стал сзади. Благодушное настроение подвело Семена Кузьмича, бывшего фронтового разведчика, и он не придал никакого внимания такому нехитрому манёвру молодых людей. «Вам на какой этаж?» – поинтересовался он, глядя снизу вверх на высокого хилястого парня перед ним. «Нам на самый верх!». Парень улыбался так мило, но Кузьмич не успел его разглядеть по-настоящему, как удар сзади в правое подглазье выключил его сознание, и он оказался стоящим на четвереньках.

«Да, мало меня учили в разведвзводе…» – пронеслось в голове, и он, вместо того, чтобы упасть на пол и застонать, стал подниматься. Малорослый второй парень ударил ему в голову кулаком. Семён Кузьмич ударил парня в промежность и тот ойкнул, но тут же, заматерившись, ответил ударом ноги в бедро. И опять кулаком в скулу. «Нет, я уж не тот! – промелькнуло в мыслях Семена Кузьмича, – покалечат, бандиты!» – Всё, всё ребята! – примирительно забормотал он, а малый парень ещё раз его ударил, в грудь. «Боксёр, видно, в солнечное попал». Дыхание перехватило. – Тише! Молчи! – змеиным шёпотом свистел над ухом малый, а длинный, сдёрнув до половины куртку, держал сзади Семена Кузьмича за рукава.

Подхватив под руки, парни по ступенькам поволокли Кузьмича на площадку между первым и вторым этажом.

– К стенке! Лицом к стене! – командовал всё тот же малорослый налётчик.

В далёкое фронтовое время учил его, семнадцатилетнего пацана, командир взвода разведки: при встрече с двумя незнакомцами встать так, чтобы за спиной никого не было, а сбитому лежать, набирая силу, для броска, для удара, а он? Расслабился, постарел…

– Деньги! Деньги давай!

– В книжке! В записной. Больше нету. Книжку отдайте…

Денег было всего две двадцатки и ещё пара гривен, пустяк. Хотя, конечно, они бы не помешали дотянуть до пенсии – финансы Семена Кузьмича подорвала покупка зимней куртки. Дешёвая, турецкого производства, из кожзаменителя, чёрного цвета, она привлекла этих шакалов блеском. Ну, что они за куртку получат у скупщика? На пару «доз»?

– Не оборачивайся! – шипел мелкий, но краем глаза Кузьмич видел, как осматривает высокий парень снятый с него пиджак. Старый, с порванной подкладкой, он был ценен только красиво сделанной колодочкой орденских планок – подарком цехового художника к годовщине Победы.

Куртка, перекочевавшая в руки малого, уже вместе с ним отправилась за двери подъезда. Пиджак, обшаренный по всем карманам, рослый отбросил в угол.

– Дед, стой, как стоишь, пока за мной дверь не закроется. – И сбежал по ступенькам.

Семён Кузьмич опустил руки от подоконника, поднял и надел свою чёрную вязаную шапочку и пиджак, тяжело ступая, спустился на площадку первого этажа. Идущая к лифту молодая женщина с испугом от него отшатнулась. Семён Кузьмич чувствовал, как напухала, наливалась кровью кожа вокруг глаза, из носа и рта сочилась кровь. В крови были и руки, и лацканы пиджака.

Он вышел из подъезда во двор. Было тихо и безлюдно. В это время старшие и дети сидели по квартирам, у телевизоров или у кухонных столов, а молодёжь ещё не возвращалась с дискотек и других увеселений. Девять вечера, самый удобный час для разбоя, охоты за одиночками. Окна домов напротив были освещены, со стороны проспекта доносился шум проезжающих машин и, кажется, произошедшее на площадке возле лифта было в дурном сне. В голове у Семена Кузьмича шумело, всё тело ещё напряжено, и боль проявилась только в левом бедре, когда он пошёл к подъезду.

– Что с вами, папа? – ужаснулась жена сына, открывшая ему дверь в квартиру.

– Ничего, ничего Лида. Всё в порядке.

– Кто это тебя, батя? – вышел из комнаты сын.

– Тех уже след простыл… Умоюсь. До утра всё пройдёт.

Утром, глянув в зеркало, Семён Кузьмич не обрадовался своему виду. Вздутая гематома на правой скуле и залитая фиолетовым цветом глазная впадина явно не украшали. Удар в солнечное сплетение давал знать о себе при каждом вдохе, ныло левое бедро.

Надев старую куртку и надвинув шапочку до солнечных очков, Семён Кузьмич вышел во двор, чтобы сходить в аптеку.

Воскресное утро середины октября выдалось солнечным, и на проспекте было людно. Молодёжь ещё в лёгких куртках, без головных уборов, да и люди постарше тоже. Семён Кузьмич с горечью подумал, что с синяком, в старой куртке и с прихрамывающей походкой он смотрится тёмным пятном на радостном фоне жизни. Правда, приглядевшись, он заметил, что радостных лиц мало, а если и слышится смех, так от групп парней, походя сосущих бутылки и банки пива. Заметил он и торопливость, спешку идущих, ранее как-то им не замечавшуюся. И вдруг вспомнилось послевоенное время, пустые полки магазинов, очереди за хлебом, серая одежда и военные обноски на людях… И в то же время добрые взгляды, словно ожидающие, что вот-вот всё будет хорошо…

Семён Кузьмич пошёл вверх по проспекту. Он шёл, вглядываясь в лица молодых людей, но не с целью узнать нападавших на него, – вряд ли бы он узнал даже высокого парня, а у малорослого он и лицо-то не видел. – ему захотелось поглядеть на это поколение, от которого был он в последнее время далёк. Вчерашнее ощущение бессильной ярости и ненависти к нападавшим, ушло. Вчера, будь он моложе, извернувшись, бил бы и калечил без жалости тех парней. Сегодня это чувство сменилось на что-то похожее на жалость. В мире блестящих иномарок, сверкающих витрин магазинов, разряженных женщин и холеных мужчин, алкоголь и наркотики скрашивают жизнь этим изгоям, толкают к преступлениям. Что их ждёт? Тюрьма, букет болезней, отбитые почки и ломаные ребра…

Семён Кузьмич вспомнил новую куртку. Ну, сорвали… Чёрт с ней! Слишком блестела эта кожа или тот же кожзаменитель…

Побеседовав в аптеке с молоденькой, но очень серьёзной девушкой-провизором, Семён Кузьмич приобрёл таблетки, снимающие отёк, получил рекомендацию по пользованию. Теперь можно идти домой, отлёживаться.

Есть, о чём поговорить

Мобильный телефон в кармане забился в дрожи, и Седунов, не сбавляя шага, достал его и приложил к уху. Звонила его знакомая, Анна Горская. С утра он с ней встречался в коридоре Университета, где она, как и Седунов, работала преподавателем. Утром обычное приветствие давно знакомых и не совсем равнодушных друг к другу людей в коридорах это: «привет!», если поток студентов не очень густ, а в толчее – поднятие руки с улыбкой в придачу. В это утро было последнее.

– Николай, у меня есть идея посидеть за чашечкой кофе или чая. Заходи часам к шести.

Седунов и Горская давно были на «ты», а за чашкой кофе, иногда и чего-то покрепче, именовались Коля и Аня.

Хотя Николай Петрович Седунов и до знакомства сталкивался с Анной Борисовной в длинных и часто полутёмных коридорах, её лицо, бледное, с усталыми глазами, обрамлённое простой учительской причёской, не бросалось ему в глаза. Да и одежда Анны, чаще всего в серых и тусклых тонах, не подавала ему сигналов как мужчине. А его, рослого мужчину с чёткой выправкой отставного офицера, женщины замечали. Случай свёл их за пределами учебного заведения. Они познакомились в «Диалоге», клубе мецената Игоря, владельца торговой фирмочки.

За столиком на четверых Седунову досталось место с женщиной, какую он вроде бы видел где-то. Оказалось, они трудятся в одной конторе и живут на одной улице, в десяти минутах ходьбы пешком. Седунов положительно оценил не крикливый прикид Анны и немногословность. Он особенно не любил последнее – женскую болтливость.

Приглашения на чашку чая по телефону не удивило Седунова. Эти посиделки уже лет пять как длятся. То по случаю, то просто так, при одном и том же «градусе» отношений – дружбе. Существует, однако, дружба между мужчиной и женщиной, во что Седунов в молодые годы ни за что бы не поверил! После ранней смерти жены Седунов остался один с подросшим сыном и, когда горечь утраты женщины, какая его любила, поутихла, стал обращать внимание на других и даже делал попытки сближения, но быстро разочаровывался. Молодые требовали постоянного внимания, а силы у Седунова были уже не те, близкие же к нему по возрасту глядели, что называется в корень: выясняли, есть ли у него площадь для прописки взрослого сына, какую пенсию получает, на кого будет писать завещание…

Анна Борисовна возрастом попадала в середину выше упомянутых категорий, могла самостоятельно развлечься посещением какого-нибудь концерта бардов или вечера поэзии в местном Дворце культуры, на двоих с матерью, доброй старушкой, владела частной однокомнатной квартирой в хрущёвке.

Из-за определённых пристрастий хозяйки квартира представляла комбинацию библиотеки в период подготовки её к переезду и картинной галереи. Галерея распространялась на стены коридора и кухни, и постоянно пополнялась. Седунов вносил свою лепту, даря Анне свои картинки – малоформатные копии мастеров и свои поделки.

Анна писала стихи. Седунов тоже писал стихи, и в Анне находил благожелательного критика и читателя. В общем, поговорить при встречах было о чём, в том числе и на кухне за чашкой чаю. Анна соблазняла Седунова, по-холостяцки питающегося дома самой примитивной пищей, чем-нибудь изысканным, вроде фруктового рулета, маслин – Седунов их только терпел – или свежих пирожков маминого приготовления.

Так получалось, что в диалогах по любому вопросу между Николаем и Анной всегда возникали противоречия. В поэзии, например, мнения их о Цветаевой и Бродском сходились, других любимчиков Горской Седунов не очень жаловал.

Поддразнивая Анну, Седунов приводил цитату из воспоминаний Виктора Шкловского о Мандельштаме, что многие стихи его на грани смешного, утверждал, что Пастернак путается в метафорах сам и путает читателей. полностью соглашался с вождём всех времён и народов Иосифом Джугашвили, что Владимир Маяковский – величайший поэт России. Они спорили, и хотя в этих спорах истина не рождалась, каждый оставался при своём мнении, Седунову это нравилось.

…Хорошо. Договорились, – пробормотал Седунов в трубку, и ускорился, чтобы немного отдохнуть у себя в каморке и, может быть, немного разобрать заваленный журналами, папками с рукописями, эскизами стол.

Седунову катастрофически не хватало времени. Засиживаться допоздна за столом опасно: терялся сон. Смотреть в тёмный потолок заполночь и считать баранов или верблюдов, бредущих по пустыне, чтобы заснуть, бесполезно. Надо вставать, принимать снотворное, вновь ложиться, чтобы утром проклинать грохот будильника.

На прошлых посиделках разногласия возникли совсем не на литературной почве. Николай Петрович рассказал Анне о письме, какое прислал друг из далёкого города. У друга, тоже офицера запаса, умерла жена, и он в печали и растерянности – на квартиру, в которой он жил, имеет полное право взрослый сын от первого брака умершей.

– Ничего! Будет твой друг искать новую жену с квартирой. И найдёт! Все они такие, военные – привыкли жить на всём готовом. Анна изрекла это с приличной дозой сарказма, явно прицеливаясь в самого Седунова.

– У военных, офицеров служба, дальние гарнизоны, переезды по приказу начальства. – Седунов пытался как-то выгородить «своих». – А защита Отечества, а готовность идти на смерть?

– Солдаты идут на смерть, а офицеры их посылают… И вообще, захребетники у народа эти чины! – Анна уже сердилась, и Седунов сдался. Доказать женщине что-либо, о чём она знает смутно, невозможно. Это Седунов знал хорошо по собственному опыту.

И ещё одна тема разводит Седунова и Горскую по разные стороны баррикад: тема патриотизма. Седунов никакой не квасной патриот, он видит результаты ошибок, непрофессионализма и просто воровства персон власть предержащих. Результаты эти – на ценниках продуктов, в квитанциях оплаты коммунальных услуг, в уличном беспределе. Но это его страна, его земля. Неухоженная, захламлённая, безалаберная, но его, родная.

– Я хоть завтра уеду из этой страны… В Канаду. Там люди по-людски живут, – говорит Анна жёстко.

– Зачем так далеко? В Германию можно, поближе. Или в Израиль, – усмехается Седунов.

– Да! У меня подруга в Германии. Приезжала, рассказывала… – Анна продолжает с вызовом. – В десять раз лучше живет, чем здесь жила!

– Так уж и в десять? Но ведь и по-другому рассказывают. Материально лучше живут, может быть, но в вакууме, в гетто русскоязычном! Да и пишут…

– Пишут?! Врут все! Отбирают нужный материал для публикации редакторы, пиарщики… Надо же хлеб отрабатывать, вот и сочиняют сказки, запугивают…

– С чужих слов это у тебя, Аня. Чтобы узнать вкус варева, нужно хотя бы одну ложку отведать. – Седунов подливает масло в огонь. – Приедешь – расскажешь.

– И поеду! – взвивается Анна. – Сидите здесь, в этом болоте, в дыму и копоти, в матерщине и хамстве… В нищете!

Не поссорились, но около того. На другой день в коридоре Университета: «привет – привет!», как ни в чём не бывало. Да и как может быть по-другому? Никуда Аннушка не уедет, а жить надо. И хоть называет она военных приспособленцами, ей и самой надо приспосабливаться ежедневно.

Дома Седунов немного отдыхает, бумажный завал на столе не трогает, надевает чистую рубашку и, набрав номер телефона Анны Горской, сообщает:

– Я уже одной ногой за порогом. Через десять минут буду под твоим окном…

Под её окном на четвёртом этаже надо крикнуть в полный голос: «Анна!», чтобы она открыла ему дверь в подъезде. С собой у Седунова новый журнал, в котором опубликованы его стихи. Будет о чём поговорить.

Так будет легче

Оставалось всего два дня до конца служебной командировки, все дела улажены, и завтра, в понедельник, если ничего особенного не случится, Максим вечерним авиарейсом вылетит в свой южный город. Сегодня у него есть время посетить дом на улице, сохранившей название прежних времён – «Октябрьская».

Он расстался с Галиной пять лет тому назад. Она его первая любовь, вернее, влюблённость, зацепившая его всерьёз.

В институте другом стал Венька Пищальников, курносый широколицый увалень однокурсник. В их дружбе Венька был лидером, инициатором личных дел в свободное время.

Свободного времени оставалось, в общем, немного, по крайней мере у Максима, латавшего прорехи в своём провинциальном образовании. Простоватый с виду Вениамин все предметы хватал с поверхности, контрольные и курсовые делал в один присест и свободного времени у него было много.

Высокий и худой, по-южному смуглый и кареглазый Максим, и плотный телом, короткопалый, обсыпанный веснушками сероглазый Вениамин были неразлучными. друзьями. Они словно противоположные полюсы магнита притягивались друг к другу.

При знакомстве вниманием девушек овладевал Венька, а Максим, стеснительно ронявший слова в разговоре, оставался в тени, хотя и замечал заинтересованные взгляды девушек.

Друзья не спеша шли из дискотеки, когда их догнали две девушки. Девушки взахлёб говорили о своём, но Венька сразу нашёл нужные слова, чтобы включиться в их разговор. Девушки пошли рядом. О чём они тогда говорили? Обо всём. Но это было смешно. Аудиторией владел Вениамин.

– Людмила…

Первая протянула ладошку Максиму девушка, идущая рядом с ним:

– А как тебя?

– Максим. – односложно ответил тот.

– Грустный ты что-то, Максим. Кто тебя обидел? – девушка заглядывала ему в лицо и явно смеялась над его смущением.

– Никто меня не обижал! – Максим не знал, о чём говорить с девушкой, как он заметил, старше его по возрасту. Венька, забалтывавший другую девушку, поспешил на выручку. Он понёс такую чушь, что скоро обе девушки покатывались от хохота.

Когда на перекрёстке, расставаясь, Людмила пригласила их в гости, «просто так, познакомиться поближе», Максим вслед за радостным воплем Веньки: «Конечно, придём!», тоже пробормотал что-то согласительное.

– Адрес простой: улица Октябрьская, двадцать пять…

Максим тогда не мог предположить, что по этому адресу живет та, в какую он влюбится по уши. Тогда, в комнате Людмилы, Максим и Вениамин чинно пили чай с пирожками, рассказывали об учёбе. Заходил отец Людмилы, высокий седеющий мужчина, пожав парням руки, ушёл к себе. Услышав звонок входной двери, Людмила оставила гостей минут на пятнадцать – Венька за это время умял остатки пирожков. Людмила вошла вместе с высокой девушкой.

– Знакомьтесь. Моя сестра Галина.

Они внешне были совсем непохожи. Невысокая округлая блондинка Людмила с задорно вздёрнутым носиком – и темноволосая, с узким, чуть с горбинкой носом, неулыбчивыми губами Галина. Глаза и сестёр были одинаковыми – серыми.

– Она тоже студентка, только по другому профилю. Выучится – будет вам лекарства выписывать.

Галина еле заметно улыбнулась.

– Детский врач? – играя под дурачка, спросил Венька.

– Фармацевт. А почему детский? – Галина улыбнулась уже открыто и Максим, во все глаза смотревший на неё, был покорен этой улыбкой навсегда…

В этом доме Максим побывал всего один раз. После лекций, приходя в общежитие, Максим занимал очередь к телефону у дежурной, звонил Галине, ждал с нетерпением, когда её позовут и, подгоняемый нетерпеливыми: «Кончай трепаться!», «Сколько можно!», «Купи мобилку и виси сколько влезет!», договаривался о встрече.

Максим был влюблён, и ему казалось, что Галина отвечает взаимностью. Она позволяла обнять её, поцеловать в щёку. Держать её руку в своей было для Максима величайшим наслаждением, а случайное касание коленом её колена за столиком в кафе вызывало в нём бурю эмоций.

С Вениамином Максим почти не встречался, на его вопросы, как развиваются у того отношения с Галиной, отмалчивался.

– Ну, Макс, ты втюрился здорово! А дальше что будет? Ты, я вижу, вокруг неё вьёшься, а она, по-моему, в сторону смотрит…

Венькины замечания Максим не хотел слушать.

Приближалась весенняя сессия, и Галочка всё чаще отказывала Максиму в свидании, оправдываясь занятостью.

На преддипломную практику Максима направили в далёкий южный город. На его звонки оттуда отвечала Людмила или младший брат: «Нет Галины дома». Максим позвонил Вениамину, проходившему практику на заводе в том же городе, и получил ответ без комментариев: «Галинка твоя собралась замуж».

Провалявшись на жёсткой койке заводского общежития сутки, перебрав в памяти все минуты своих встреч с Галиной, Максим пришёл к выводу: прав был Венька в том, что влюблённость его никогда не находила отклика Галины. Она только тешилась его вниманием, его влюблённостью. Боль от гибели своих надежд, удара по самолюбию, Максим заглушал работой по сбору материала к диплому, по две смены не уходя из цехов, зарываясь в документацию конструкторского бюро.

Дипломный проект Максим защитил на «отлично», и единственный на курсе был приглашён на работу в КБ завода, где проходил практику. Он согласился без раздумий, и перед самым отъездом позвонил Галине: «Я услышал, что ты выходишь замуж? Ну что ж, желаю тебе счастья» – и не стал ждать ответа…

Он уехал в южный приморский город, большой и шумный, поселился в общежитии молодых специалистов завода. За пять лет вник в работу и шагнул в карьере от рядового конструктора до заместителя начальника отдела. Он получил однокомнатную квартиру, обрёл ещё и душевный покой, почти забыв о Галине. За эти пять лет возникали и гасли у него романы с местными девицами. Романы разыгрывались по всем правилам жанра, но сердце Максима так и не раскрылось навстречу ни одной южной красавицы.

Командировка в город его первой влюблённости Максима почти не взволновала. Приехав, он по уши влез в работу, и за все дни не выбрал время побродить по городу, где прошли пять лет его учёбы. Вениамину звонить почему-то не хотелось.

Свободный день, воскресенье, Максим решил посвятить прогулке по городу. В субботу он лёг спать рано, выключив свет, лежал, вслушиваясь в звуки гостиницы – шаги её обитателей, мужские, изредка женские голоса… Так же вот он ложился на койку в студенческом общежитии после проводов до дома любимой Галочки. И даже сейчас, прикрыв глаза, он видел нежный овал её лица и, кажется, даже ловил её дыхание.

В том городе, где он теперь работал и жил, стояла августовская жара, море сверкало чешуёй волн, пляжи полны отдыхающими. А здесь тихо, в безветрии подкрадывалась осенняя прохлада. В городском парке молодые мамы катили по аллеям коляски с младенцами, бабушки из-под очков подозрительно глядели на него и тут же переводили взгляд на малышей, возившихся неподалёку.

Максим подумал, что Галочка тоже могла бы ему встретиться тут, с коляской, конечно. Венька ему давно сообщил, что Галина вышла замуж за лётчика. Сам Вениамин работал мастером, женился и растил сына.

От парка до улицы Октябрьской всего один квартал. Вот знакомый дом, крыльцо в пять ступенек.

На звонок открыла молодая женщина. Максим спросил Галину Владимировну, и женщина, узнав, кем он Галине доводится, сказала, что у неё рабочий день до трёх. «Заходите часа в четыре, все будут дома».

«Кто это «все?» – подумал Максим. – Может быть, и муж Галины в том числе? Хотя, что в том особенного, если знакомый со студенческих лет, хоть и без приглашения, зашёл увидеться?»

Прикинул на себе, как бы он отнёсся к знакомому мужчине своей будущей жены. За пять лет холостяцкой жизни многое в отношениях полов у Максима прояснилось. Ревновать к прошлому он бы не стал.

Было начало пятого, когда Максим, ещё сомневающийся в правильности своего решения, позвонил в знакомую дверь. Дверь открыла Людмила. Радушной улыбкой она сразу рассеяла все сомнения Максима.

– Здравствуй Макс! Молодец, что нас не забыл! И зашёл как раз вовремя: празднуем юбилей Владимира Семёновича. Все уже за столом, проходи! И никаких возражений!

Компания, видимо, уже подняла пару тостов, о чём говорили порозовевшие лица и оживлённые разговоры.

– Садись, Максим, рядом со мной. Галинка, ты что плохо старого друга встречаешь?

Максим сел на свободный стул между сестёр.

Галина, как показалось Максиму, ничуть не изменившаяся, улыбалась ему навстречу.

– Галочка, здравствуй! – назвал Максим её тем, старым именем.

– Здравствуй, Макс! Как давно мы с тобой не виделись!

Максим оглядел присутствующих. Кроме него, мужчин всего двое: виновник торжества, отец Галины, побелевший и похудевший, и молодой мужчина рядом с женщиной, какая открывала ему дверь утром. Это, наверно, Евгений, младший брат. Полная пожилая женщина, скорее всего мать, с маленькой беленькой девочкой на руках, Людмила, Галина.

Максим попал к третьему тосту – его провозгласила Людмила – как принято: «За любовь». Выпили. Какой может быть разговор в застолье? «Как живёшь? – Нормально. Работаю. Даже по субботам. Я тоже иногда по субботам работаю… У нас там ещё лето…». И далее, в том же ключе.

Девочка на руках у бабушки закапризничала. Бабушка встала, унесла малявку. Слышно было, что девочка продолжала плакать.

Встал из-за стола и вышел именинник. Евгений и Лена, так звали его жену, бурно обсуждали что-то своё.

– Максим, расскажи, как живёшь там, на юге… – Людмила за плечо развернула Максима лицом к себе.

– С Галкой потом наговоришься… Ты ведь не спешишь в гостиницу?

– Нет, не спешу. – в вопросе Людмилы слышался намёк, но Максим сделал вид, что не понял. – А живу нормально. Погода там тёплая, город большой, горластый – южный.

– Как в личном плане? Кольца на руке не вижу, но командировочные их не носят, как правило. Мой муж, например. Говорит, давит кольцо, мешает работать.

– Он в командировке сейчас?

– Работает на севере, вахтовым методом. Месяц там вкалывает, месяц здесь…

– Как у меня в личном плане? – Максим искоса глянул на Галину, – Без изменений… Пока.

Он заметил, как внимательно смотрит на него Галина. Она сидела рядом, мало в чём изменившаяся внешне, может быть чуть пополневшая. Ещё более привлекательная. Её колено случайно коснулось его ноги, и горячий ток, как в те времена, пробежал, толкнулся в сердце.

– Ладно ребята, – Людмила вздохнула. – Женщине пора на покой. Посуду, Галка, не убирай. Я завтра сделаю, всё равно на работу не иду. Бай! – и она ушла.

Евгений и Лена ушли ещё раньше. Максим и Галина остались одни сидеть за столом.

– Отойдём от пустых тарелок. Или ты ещё выпить хочешь? Присядем на диван, поговорим…

Взяв Максима за руку Галина встала и, потянув его за собой, села на диван. Мягкое нутро дивана сдвинуло их вплотную.

«Это виноват, наверно, алкоголь. Меня тянет обнять эту красивую женщину, поцеловать… Ведь тогда я её ни разу не поцеловал».

– Ты, наверное, уже понял, что это моя дочь? Беленькая? В отца. Год с ним прожила и уже три года в разводе. Лётчик гражданской авиации. Жили в Казахстане. Сейчас здесь живу. Заведую аптекой. Это коротко о себе. О муже стараюсь не вспоминать. Как дурной сон… А наши с тобой встречи вспоминаются …

Максим молча глядел, как жалко кривятся губы Галины. «Слов сочувствия и утешения она ждёт. Может быть, большего, воскрешения моих чувств? Нет, тех чувств не воскресить… Остальное понятно. Три года одна, без мужчины, ворошит в себе старое. Обнять её, приголубить, поцеловать и она – чем она отличается от тех женщин, с какими встречался за эти пять лет? – предложит ему остаться с ней сегодня же. И будет то же, что было с другими. А чистое высокое чувство, какое заставляло трепетать сердце студента, исчезнет».

– Уже поздно. Я, наверно, пойду Галочка. Завтра с утра дела.

Максим встал, подал Галине руку, помогая подняться.

В полутёмном коридоре, не открывая входной двери, Галина остановилась перед Максимом, и он её слегка приобнял. Снизу она смотрела ему в глаза.

– Ты ещё придёшь? – голос её был глуховат и тих.

– Приду! Конечно, приду!

Наклонившись и словно не заметив тянувшихся к нему губ Галины, Максим поцеловал её в щёку.

«Первый раз соврал женщине. Так ей легче будет».

Сойдя со ступенек крыльца, Максим облегчённо вздохнул. Теперь в памяти останется только светлая мелодия юности.

Своя норма

Алексей Суров возлежал на топчане, с улыбкой глядя на щелястый потолок и, не раскрывая рта, что-то напевал, то есть гудел в нос. Второй топчан стоял по другую сторону грубо сколоченного из досок стола. Обстановку деревянного домика для руководства студенческого отряда дополняли прикроватные тумбочки и два табурета.

Настроение у Лёши было отличное. Во-первых, его бригада досрочно выполнила дневное задание по уборке помидоров, и он мог поваляться до ужина; во-вторых, Юрий Михайлович Шнурков, ассистент по прозвищу Шнурок, уезжает домой на «помывку», в-третьих, пообещала прийти Таня. И ещё был один момент, доставлявший Лешке удовольствие: в его тумбочке стояла литровая ёмкость с водкой.

Конечно, со Шнурком надо будет обязательно поделиться, иначе грядут неприятности. Шнурок может исключить завлаба из «посредников» с двоечниками, и это лишит Лешку приличного гонорара. Может пустить на кафедре слушок о близости его со студентками. Нет, с ассистентом ссориться опасно!

Суров спустил ноги с топчана и сладко потянулся, предвкушая свидание с Татьяной. В тот же момент дверь домика распахнулась и вошёл Юрий Михайлович. Перешагнув через порог, он стал в излюбленную позу коротышек – расставив толстые ноги и выпятив грудь. Выпуклые голубые шарики глаз грозно уставились на Сурова.

– Ты, Суров, почему отпустил группу с работы до конца рабочего дня!

– Но, Михалыч, группа задание выполнила!

– А ты что, не видел, что моя группа не успевает? Не мог перебросить на помощь?

– Но, Михалыч!

– Юрий Михайлович, ассистент!

– Но, Юрий Михайлович, группы соревнуются, должен быть стимул!

– А товарищеская помощь, солидарность?

– Да они усекут и начнут волынить. Никакая солидарность не поможет…

Шнурков махнул на Сурова рукой и рухнул на свой топчан с видом страшно усталого человека:

– Сколько времени до автобуса из Тельманового, Алексей?

– Через час примерно пройдёт на город. У вас ещё есть время… по пять капель принять, – Суров достал из тумбочки и поставил на стол литровую бутылку.

– Откуда это у тебя? – Шнурок резво поднялся и стал рассматривать этикетку посудины. – «Шустов»! Фирма приличная! Что, в забегаловке это продаётся?

«Рассказать ему как дело было, или наврать?» – раздумывал Суров, но опять вспомнил о способностях ассистента допытываться до истины, и сказал:

– Тут за одной студенткой папа прикатил на «мерсе». Попросил отпустить её на сутки домой. День рождения у матери…

– И ты её отпустил? Без моего ведома? – Шнурок опять грозно выпучил глазки. – Я, как старший, отвечать буду, если что случится!

– Да что случится? Папаша солидный… И вот пузырёк этот преподнёс…

Лешка сорвал акциз и отвинтил пробку.

– На дорожку вам не помешает, Юрий Михайлович…

Шнурок сглотнул слюну:

– Давай по-быстрому. По одной – и я поеду. Я своей Люське заказал ванну подготовить… Тара у тебя есть?

– Тара на месте. – Лешка достал из тумбочки два гранёных стакана. – Вам как налить, полстакана?

Ассистент Шнурков метнул на Лешку негодующий взгляд, но ничего не ответил, наблюдая, как светлая жидкость цедится сквозь дозатор. Уровень перешёл половину и приближался к верхнему краю.

– Я один стаканчик выпью – и на автобус. – Шнурок вновь сглотнул слюну. – Чем загрызть?

Лешка поспешно выложил на стол помидоры. Себе Лешка налил полстакана.

– Ну, будем! – провозгласил Шнурок, в три глотка опорожнил посуду и заел помидором. Глянул на часы. – Ого, как время скачет! У тебя, Алексей, только помидоры на закусь?

Лешка поёжился, но, подумав, что в такой ситуации скупиться нельзя, из глубины тумбочки извлёк кусок сала и полбатона хлеба.

– Ну вот! – облегчённо вздохнул Юрий Михайлович, – под это можно и по второй вздрогнуть… – Ещё какой-нибудь автобус идёт на город?

– Через полчаса из Павлова пойдёт.

– Припозднюсь я немного. Люська, конечно, пи… поругает, как ты думаешь, Алексей?

Суров пожал печами. Он ещё надеялся, что Шнурок уберётся скоро и не помешает его свиданию со студенткой.

– Вот поеду домой, погреюсь в ванне, полевую грязь смою. – Юрий Михайлович мечтательно прищурил глаза, расстегнул пиджак и попытался откинуться на спинку, забыв, что сидит на табурете. Чудом удержавшись от падения, произнёс совершенно не печатную фразу. Глянул подозрительно на Сурова, который замер с ножом в руке, рявкнул:

– Чего ждёшь? Режь сало!

Лешка смиренно склонился над столом, аккуратно отделяя ломтики. Шнурок подобрел:

– Вот смотрю я на тебя, Лёша, и зависть меня берет. Молодой ты! Небось, здесь уже с какой-нибудь пацанкой контакт поимел? А?

Сурков криво усмехнулся. Не пронюхал ли Михалыч про Таньку?

– Юрий Михайлович, стаканчик пододвиньте.

Наливая Суров наблюдает за Шнурком, а тот – за процессом. Стакан полон до верху. Себе Суров наливает меньше половины стакана.

– Ну, поехали! – Шнурок выпивает до дна, занюхивает ломтиком хлеба. Ухватывает ломтик сала. Жуёт молча. Лицо его заметно покраснело, глаза блестят влагой.

– Это хорошо, Лёша, что пьёшь ты умеренно. Водка, она… Сам знаешь… Если нормы не придерживаться… Я, вот, свою норму знаю!

Лешка наблюдает, как ассистент, чертыхаясь, пытается стряхнуть мякоть помидора со своего пиджака.

– Вот угораздило! – бурчит Шнурок, – От Люськи будет полный… разгон.

Лешка, глянув на часы, пытается изменить ситуацию:

– Юрий Михайлович, а как там ванна? Не остынет?

– Ты, завлаб, не остри! Молод ещё преподавателю советы давать… Сколько до автобуса?

– Минут двадцать…

– Тогда давай на посошок… И всё. Точка…

– Хватит? – спрашивает Лешка, налив стакан Шнурка до половины. – Вас в автобусе может развезти…

– Кого развезти? Меня, что ли? Меня – никогда … водка не брала! Наливай! Давай третий тост «за любовь». Офицеры пьют стоя!..

Михайлович пытается встать, но это ему не удаётся, водка выплёскивается ему на брюки.

– А ну, салага, долей! За любовь только по полной… Тебя, впрочем, это не касается…

Лешка себе не наливает.

Шнурок делает глоток с усилием, второй… Водка льётся у него изо рта на рубашку, лицо становится пунцовым. Голубые глаза-шарики страдальчески таращатся, стакан валится из рук.

«Эге, дело плохо!» Лешка выбегает из-за стола, подхватывает Шнурка, волочёт к двери.

– Меня… куда? Меня на койку… Я тебе, Суров, приказываю.

Лешка волоком перетаскивает ассистента через порог, тащит к сарайчику, где хранится инвентарь, накидано сено. На это сено он и укладывает своего начальника по командировке.

Сев на топчан, Лешка некоторое время думает, подперев ладонями узкое горбоносое лицо. На столе перед ним огрызки помидор, куски хлеба, лужа разлитой водки. Всё это надо убрать до прихода Тани. Он включает освещение – одинокую лампочку без абажура, свисающую над столом.

Утром Лешка делает что-то похожее на зарядку и выходит во двор за сарайчик по мелким надобностям. Из сарайчика доносится храп Юрия Михайловича Шнуркова. Жив-здоров, значит, начальник. Пусть спит, до завтрака ещё есть время.

В домике Лешка одевается, достаёт из тумбочки бутылку. В бутылке немного жидкости, не более стакана. Он опять прячет бутылку в тумбочку. Вчера Таня пить водку отказалась. Но во всём остальном была согласна. В том числе, что отношения их не предполагают чего-то серьёзного в будущем. В общем, расстались после пары часов общения вполне довольные друг другом.

Лешка завалился на топчан в ожидании завтрака, прикидывая место и время дальнейших встреч с Татьяной.

Дверь домика с треском отворилась настежь, и появился ассистент Шнурков. Вид его был далеко не джентльменский. Во всклокоченных волосах торчали стебли сена, на лацканах и полах пиджака красовалось вчерашнее меню, брюки до колен и туфли в засохшей грязи.

– Лёша! – слова еле протискивались сквозь стиснутые зубы Шнурка. – Лёша! Ради Бога, полстаканчика…

Шнурок держался за лутку двери, его качало во все стороны.

– Михалыч, держись! – достав бутылку, Лешка вылил содержимое в стакан и поднёс Шнурку.

Дрожащей рукой Шнурок принял стакан, поднёс ко рту – стакан стучал о зубы. Выпил.

– До койки… Помоги мне, Лёш!

Грузно упав на топчан, Шнурок поджал ноги и попытался накрыться полой пиджака.

– Группу… Выведи. на работу.

– Ладно, Михалыч. Отдыхай.

«В своей норме!» – усмехнулся Суров и вышел из домика, прикрыв дверь. Студенческий лагерь ожил. Гремели алюминиевые умывальники, стучали ложки по тарелкам в палатке пункта питания, пробегали опоздавшие… Впереди был ещё один день борьбы студотряда за урожай!

«Облом»

С Николаем Ивановичем Эля познакомилась на весеннем вернисаже городских художников. Она стояла перед намалёванными на листе фанеры ломаными фигурами, пытаясь сопоставить нарисованное с названием картины. Остановившийся рядом темноволосый, невысокого роста, лысоватый мужчина засматривался скорее на неё, чем на продукт местного абстракциониста.

– Это ваша работа? – спросила, обернувшись к мужчине, Эля. – Вы ведь художник?

– Я художник, но традиционалист. Мои работы вон там, и он показал на несколько небольших полотен, изображавших уголки города, написанные размашисто и красочно.

– Нравится? – заглядывая в Эле в глаза, спросил мужчина.

Эле льстило внимание известных чем-то лиц, и она всегда готова была познакомиться.

– Очень! У вас, наверное, есть ещё работы? – спросила Эля, ожидающе улыбаясь.

– Конечно! В мастерской и дома. Дома – любимые, с какими не расстаюсь… Пока, конечно.

– Вот бы их увидеть!

– Нет ничего проще. Вот мой телефон, – мужчина протянул визитку. – Звоните, договоримся…

Николай Иванович был разведённым, предпенсионного возраста бодрячком, и скоро Эля практически в любое время могла зайти в его однокомнатную квартиру, заставленную картинами, с листами бумаги и эскизами на столе, с запахами красок и растворителей. Были ещё два шкафа с книгами, широкий, всегда разложенный диван, и телевизор. Эля как-то незаметно перешла на «ты», а Николай Иванович был очарован её непосредственностью, лёгкой фигуркой, её ответными несмелыми объятиями и поцелуйчиками в щеку: «Фу, опять не побрился!»

Она внимательно слушала его разговоры об искусстве и смеялась над сплетнями о коллегах по работе. Ему она рассказывала о своих походах на дискотеку: «Опять ко мне дебил один клеился…», о встречах с местным бомондом в обществе «Эстрада», о проделках с подругами на пляже – в общем, всё или почти всё о своей жизни. Она не касалась в разговорах только одного: своих отношений с Игорем, студентом университета, смазливым парнем года на два её моложе. Ей было двадцать два года.

Николай Иванович иногда, выставив бутылку лёгкого вина, намекая на более близкие отношения, например, выпить на брудершафт, но Эля это решительно отвергала, подчёркивая, что этого она «никому-никому» не разрешает. О том, что она близка с Игорем, что его поцелуи её возбуждают, незачем знать «старичку», как называл заочно Николая Ивановича Игорь, осведомлённый – в необходимых пределах, конечно – о знакомом художнике.

Пока её устраивали эти двое мужчин – обожающий её «старичок» и ушастый мальчик с нежным пухом на щеках и тёплыми мягкими губами.

В этот вечер Эля задержалась у Николая Ивановича. После традиционного угощения – кофе с печеньем и конфетами – смотрели кинобоевик по телеку, расположившись на диване. Эля лежала головой на руке Николая Ивановича, держась своими тонкими пальцами за его тёплую крепкую руку. Ей было хорошо в этой невинной близости, спокойно и уютно.

– Ты проводишь меня? – спросила Эля, заранее зная. что «её старичок» в прогулке по городу не откажет.

Держась за руку Николая Ивановича, Эля шла, иногда в шутку толкая его, болтая обо всём. О своей работе на складе бытовой техники, о своём начальнике, о грузчиках-алкашах, пытающихся привлечь её внимание, опять о парнях на дискотеке…

У подъезда её дома Николай Иванович, более дальнозоркий, увидел сидящую на скамье фигуру. Скорее всего, мужчину. Получив от Эли дежурный поцелуй в щёку, он почему-то не пошёл сразу по улице, а остановился за невысокими кустами. Сейчас Эля должна была пройти мимо сидящего и зайти в подъезд. Вместо этого Эля подошла к мужчине, села к нему на колени и обняла его. Он увидел, как они долго неотрывно целовались… Тогда он повернулся и быстро пошёл прочь, охваченный чувством потери.

– Алё. Склад слушает, – Эля замолчала, ожидая заказ клиента. – Это я, – голос Николая Ивановича показался Эле сухим. – Сегодня можешь прийти?

– А что случилось? Что вчера забыл сказать? – телефон молчал. – Постараюсь, конечно…

– Постарайся, – разговор оборвался.

Теряясь в догадках, Эля особо тщательно подкрасилась, коснулась «пробником» за ушами, чего никогда не делала перед встречей со «старичком». Николай Иванович, как всегда, принял её куртку, пригласил к себе. Хрустальная ваза с конфетами была уже на столе, банка кофе тоже.

– Присаживайся, – он сел перед ней на стул, как обычно, позволил взять свою руку.

– Рассказывай.

– Что рассказывать? – Эля удивилась такому началу разговора.

– Тогда я спрошу тебя, и не смей обманывать, – Николай Иванович глядел Эле в глаза. – Кто вчера встретил тебя у подъезда?

«Он всё видел. Соврать или сказать правду?»

– Это был Игорь. Ты его не знаешь, я тебе о нём не рассказывала.

– Бойфренд? Давно?

– Можешь и так его называть. Мне с ним приятно… Давно.

Николай Иванович отвёл взгляд и высвободил руку. Он молчал, наблюдая, как Эля не спеша, деланно спокойно пила кофе. Он не пил, скручивая в пальцах фантик от конфеты.

– Нам надо расстаться, Эля…

– Зачем? Тебе будет скучно без меня…

– Переживу. Не хочу «секонд-хенда» в наших отношениях…

– Глупо. Но, в общем, тебе видней… – она хотела попросить проводить её, но передумала. Было ещё рано.

Она шла к остановке по тёмной, но пока оживлённой улице. «Он позвонит… Он позвонит…» Прохладный ветер октября переметал опавшую листву. Ей было неприятно, что всё так случилось. «Облом… И чего это Игорёк привёрся, не предупредив?».

Тревожный голос

Бабка Анютка – так её всё звали, и она давно привыкла, – ложилась спать рано. Перед сном, как обычно, помолилась перед образами. Образа были современные, отпечатанные на картонках: Богоматерь с младенцем Христом и угодник Николай в бумажных окладах. Старые доски сгорели прошлый год вместе с занавесками, полотенцами и корзиной белья, не уберегли себя небожители. Молитв бабка никаких не знала, привычно выкладывала богу все свои заботы и горести, не считая зазорным упомянуть о мальчишках, разбившим мячом окошко в сарайчике, и ещё о том, что на ближнем участке совхозного сада после уборки яблок совсем не осталось, а на дальнем сторожа гоняют, не дают подбирать падалицу, по приказу директора. А куда она ему? Во дворе складском пуды яблок гниют, съёмных, за которые приезжим шабашникам такие деньги плочены!..

Бабка засыпает сразу, но спит чутко, словно сторожит что-то. Это, наверное, от того, что разговорилась сегодня с поселенной недавно ветеринаршей. Временно ту поселили в клетушку рядом с бабкиной комнаткой. Из одного коридорчика вход. Это всё комендантша, могла и поприличней найти, хоть и временно. А ветеринарша, или как теперь зовут, зоотехник, худенькая такая. Молодой специалист. Вежливая, Анной Петровной зовёт. Всё выспрашивает, как да почему. Уехала на воскресенье к сестре старшей в город. Ну, бог с ней. Только вот память разворошила.

Бабка просыпается и лежит с открытыми глазами, смотрит на белое пятно печки. Сквозь щели дверцы светится огонёк. Когда прогорит, можно и прикрыть тягу. Бабка прикрывает глаза и сами собой возникают картины прошлой жизни, муж Михаил, пропавший в войну ещё когда она была на окопах. Вчера ветеринарша, Верой её звать, ещё спросила, была ли она, бабка, замужем.

С недоверием так спросила. Ну, это молодое дело, не доверять, или как. И кто здесь об этом знает! Никто. Раз-два, да и обчёлся, кто помнит её молодую, опухшую от голода, прибившуюся к этим местам случайно, в первый год войны. Тогда недели три, а то и больше, пешком из-под самой Москвы, куда поехала по вербовке, пробиралась. Под бомбёжкой и обстрелом была. Когда на открытой платформе ехала уже к своей станции, узнала знакомую бабу, почти соседку. Та поначалу от неё шарахнулась, не узнала, а потом, плача в голос, всё обсказала: обоих дочек бабки Анны схоронили, померли от поноса, и Душка, старшая сестра, у какой девок своих оставляла, тоже померла.

Не заплакала она тогда, слова не сказала, а собрала свой узел с матрасом да новым пиджаком, купленным с первой получки на стройке, да и спрыгнула на всём ходу здесь. Покатилась по насыпи, что куда. А самой всё равно, пропади оно пропадом.

Ничего, поднялась. Коленки сбила, щёку всю ссадила. Кровь шла дюже сперва. Ещё парню, с которым вместе выбирались после того, как их эшелон разбомбили, рукой помахала. Он дальше поехал. Не видала того парня после никогда, ему год призываться подошёл, видно, сгинул на фронте. О муже потом уж бумажку переслали, что пропал без вести…

Бабка долго не может уснуть, её томит чувство какой-то тревоги. Она прислушивается к тишине, и та кажется ей необычной. Она, правда, тут же вспоминает, что Вера уехала, а молодые, живущие в комнате за стенкой, как всегда в субботу, ушли в гости к тёще, и не слышно ни музыки, ни перебранки, ни плача трёхлетнего Димки.

Наконец бабка задремала. Сколько она проспала, не поняла, но проснулась от явственно услышанных слов, так памятных ей с военного времени: «От Советского Информбюро…»

Бабка опустила с кровати ноги в шерстяных носках своей вязки, нащупала бурки и надела их. Замерла, прислушиваясь, и опять откуда-то издалека голос, знакомый с тех давних лет, торжественно и грозно даже, продолжал говорить, но слов бабка разобрать не могла.

«Батюшки! Да ведь это…». Бабка Анютка засновала по комнатке на подгибающихся ногах, нашла и накинула на плечи вытертое плюшевое полупальто, наскоро повязалась тёплым платком. Куда теперь?

На улице бабку встретил холодный сентябрьский ветерок. Небо, днём затянутое облачной пеленой, расчищалось, и звёзды глядели на мороз, который под утро всё чаще стал наведываться в гости, золотя листья берёз в лесопосадках, убирая землю и всё на ней в тонкие иглы инея.

Улица спала. Окна домов в рамах наличников смотрелись тёмными пятнами, только далеко, у конторы совхоза, над будкой проходной сокодавки, покачиваясь, светила несильная лампочка.

«Спят все, как есть, спят. Радио ко всем проведено, так они его выключают, чтобы телевизор не мешало смотреть или музыку крутить. Случись что, никто не узнает, не услышит…»

Бабка двинулась вдоль ряда домов, борясь с искушением подбежать к любому окну, забарабанить по стеклу, кричать, что есть силы: «Люди, слушайте!..»

Она торопливо шла к совхозной конторе, спотыкаясь на колдобинах дороги, выдавленных колёсами тракторов и машин. Сторож Иван Иванович встретил бабку на пороге проходной:

– Во, Анютка ко мне на свиданку прибежала. Заходи! – пряча левую культю в рукав, он широким жестом правой руки приглашал бабку. – Как раз к ужину поспела.

– Спасибо. Я тут посижу, Иваныч, – часто дыша, бабка присела на скамейку. – Воды дай испить, если есть.

– Сам воду я не пью принципиально, но для тебя, гостья дорогая, найду. Иван Иванович принёс воды в алюминиевой кружке, смотрел, как бабка судорожно отпила несколько глотков, губы углом платка отёрла – За тобой ровно кто гнался, – заметил он. Бабка ничего не ответила. Подняв узкое тёмное лицо, чуть сдвинув платок, вслушивалась в тишину ночи. Взлаивали в посёлке собаки. Издалека нарастал гул идущего поезда. Наконец донеслась и какая-то музыка.

– Тихо. Видно, мне причудилось, – проговорила бабка вполголоса, самой себе, словно и не замечая Иван Ивановича. Тот глядел на неё, озадаченно подняв брови.

Электропоезд выбежал из-за лесопосадки, неся перед собой. ослепительный сноп света, и замелькал тёмной лентой под повторяющийся перестук. Это был не пассажирский поезд, а товарный, в нём вагоны перемежались с платформами, на которых возвышались закутанные в темень грузы. Поезд прошёл не останавливаясь, так как на этом маленьком полустанке задерживались только электрички, и пошёл дальше, к мосту, за которым находился уже райцентр.

У бабки вроде отлегло от сердца и, поправив платок, она встала со скамейки.

– Посиди со мной, Петровна. Молодость вспомним.

– Нет. Пойду я. У тебя тут это… радио есть?

– На кой оно мне! У меня клуб рядом, музыки хватает, а политику эту я не слушаю. А сейчас хлебну малость «червивки» и до утра подремлю. А за меня Кукла подежурит. Кукла, ко мне!

Из дверей проходной, стуча коготками, выбежала Кукла, гладкошёрстая, мордой схожая на лису, собачка. Вначале она, припадая на передние лапы и вертя хвостом, продемонстрировала хозяину свою готовность служить, потом обнюхала бабкины бурки и улеглась у ног Ивана Ивановича.

– А тебе на что радио?

– Мне, Иваныч, голос послышался, тот, который в войну сводки читал…

– А, голос Левитана. Так это по телевизору передают многосерийную картину про войну. Я её днём к зятю хожу глядеть.

– Вон что! А я-то, дура чокнутая, всполохнулась…

– Иди, отдыхай, Петровна.

Обратно бабка шла медленно, порой останавливаясь и глядя то на небо, густо высветленное звёздами, то на молчаливые спящие дома. Она думала обо всех, кто сейчас спокойно спит в этих домах, о Вере, так похожей на сестру Дуняшку в молодости. Голос-то конечно из кино, это понятно. А что будет, если взаправду?

Потом мысли её переключались на завтра, на приезд Веры. И она решила помыть полы в её комнатке, чтобы если кто зашёл, не осудил девушку за непорядок.

Прежде чем открыть входную дверь, бабка Анютка ещё раз прислушалась к звукам ночи. Было всё тихо, но и в комнатёнке к ней не пришла обычная успокоенность. Бабка постояла перед иконами и, не найдя слов молитвы, огорчённо вздохнув, присела на кровать. О чём она скажет Богу и чем он ей поможет? Разве сможет он уберечь землю от пожара, если даже в её комнате икон не защитил? А может, идти к людям, молодым рассказывать про ту войну? И опять же войны кругом идут…

Время за полночь, и бабка Анютка наконец засыпает почти успокоенная, но спит так же чутко, словно чего-то ждёт.

Костя и Рита

Утром в садик приводили детей женщины, мамаши или бабушки, а забирали вечером чаще отцы. Няни и воспитательницы к этому времени прихорашивались. Особенно привлекал женский персонал садика папа Владика из младшей группы. Рослый, с густыми бровями, и чёрными, выпуклыми глазами. Под «орлиным» носом щегольские усики.

Анна Михайловна, грузная женщина, всегда плохо подкрашенная, воспитательница младшей группы, завидев красавца-папу, забегала в хозяйственную комнату, подкрашивала губы. Она выводила Владика в приёмную, с виноватой улыбкой сообщала родителю очередной подвиг его сына. Владик, спокойный мальчик, спокойно разбирал все игрушки, попадавшие ему в руки на составные части… Автомобильчики оставались без колёс, куклы – без голов, телефончики – без звука.

Папа снисходительно извинялся, щурил в улыбке разбойничьи глаза, оглядывая заходивших в приёмную воспитательниц и нянечек. Особо он выделял Риту, подчёркнуто любезно с ней здоровался. Его звали Борис Фёдорович.

Рита отвечала Борису Фёдоровичу служебной улыбкой, испытывая внутреннее к нему отвращение из-за густых тёмных волос на запястьях его рук. Представлялось, что и всё тело этого мужчины покрывали густые жёсткие волосы.

О мужских ласках до замужества Рита знала лишь из литературы, а муж её, Костя, по своим данным и поступкам не был похож на героев-любовников эротических романов. Близость с ним была необременительной и недолгой. Бо́льшее удовольствие Рите доставляло поглаживание руками мягкой тёплой кожи груди и живота Константина.

С Костей Рита познакомилась сразу после окончания школы. Три летних месяца он нежно за ней ухаживал, чем отличался от мальчишек-одноклассников с их грубым лапанием. В сентябре они поженились.

Первая брачная ночь не удалась. Костя впал в полную растерянность, буквально лишился дара речи, и Рита его успокаивала до утра. Рита поняла, что практический секс, по крайней мере с Костей, далёк от красочных описаний в женских романах. Это факт, однако, Риту нисколько не огорчил, скорее наоборот, утешил.

Проводив последнего мальца своей группы, Рита зашла в хозяйственную комнату, переоделась в лёгкий костюм бежевого цвета и, отойдя от зеркала, осмотрела себя с ног до головы. Она была вполне довольна собой. Среднего роста, немного полноватая женщина. Грудь, талия, бёдра – всё на месте. Недаром мужчины оказывают ей знаки внимания. Для своих двадцати восьми она выглядит вполне нормально. Лицо простовато, нос расплывчат, да и серо-голубые глаза могли бы быть покрупнее. Но это не имеет значение, раз Костя её любит такую. Ревнует, сцены устраивает… Вот приревновал к соседу с первого этажа, Василию. Тот тоже улыбается Рите, показывая редкие прокуренные зубы. Он коренаст, массивный живот его переваливается через брючной ремень. Навались Василий на неё во время интимной близости, например, она просто бы задохнулась, а от запаха табака из его рта её сразу бы стошнило. И к такому Константин её ревновал, дурачок!

Положив в сумочку книгу, которую на днях начала читать, Рита вышла из группы. Всего полквартала – и она во дворе своего дома. Здесь знакомая картина конца летнего рабочего дня: малышня в песочнице под присмотром бабушек, пенсионеры на скамейке. Вот ещё Василий, лениво помахивающий выбивалкой у ковра на перекладине, и его две дочки улыбнувшиеся тёте Рите скуластыми, как у отца, личиками.

Зайдя в квартиру, Рита первым делом проверила, есть ли горячая вода в кране. Вода была, и она, включив кран в ванной, стала поспешно раздеваться, небрежно сбрасывая одежду на стулья в зале. Тёплая ванна – блаженство! Рита поглаживает груди, освобождённые от тесного лифчика, упругий, не растянутый беременностями живот, и всё, что ниже. Нежные касания собственных рук ей доставляют куда большее удовольствие, чем недолгий интим с мужем. С сожалением она выходит из ванны – скоро должен прийти Константин.

Распорядок дня в своём офисе Костя выдерживал строго. Пунктуальность была его, как говорится, «манечкой», как за его спиной злословили сотрудницы. В рабочее время разговоров в комнате не слышалось, только шуршали бумаги. Кроме Кости, никого из мужчин в офисе не имелось.

Ещё год тому назад Константин с нетерпением ждал конца рабочего дня в ожидании встречи дома с его любимой Ритой в любимом семейном гнёздышке. Женское окружение на работе его не волновало, это были сотрудницы – и только. Но с некоторых пор стал он замечать перемену в отношениях к нему Риты. Не встречает, как бывало, у входа, не говорит привычное: «А я для тебя вкусненького приготовила!» Вот-вот и она начнёт подсмеиваться над его безуспешными стараниями в постели?

Отца своего Костя не помнил, мать и бабка ничего ему об отце не рассказывали, словно он родился без участия второго родителя. Мать постаралась освободить его от уроков физкультуры в школе, потом от армии, а после окончания металлургического института устроила подальше от горячего металла, в отдел. Так он попал в женский коллектив калькуляции.

Костя с юности был невероятно возбудим. Стоило ему представить женщину раздетой, как желание его раздувалось воздушным шариком, и потом пропадало, словно шарик лопался. Это огорчало Константина и не было секретом для женщин коллектива. Они его жалели, не подавали вида, что в курсе – Костя был вежливым и милым молодым человеком.

Костя женился на Рите, страстно её желая, но с ужасом ожидал первую брачную ночь. Напряжённость ожидания полностью выбило его из колеи. Потный, жалкий, обнимая Риту, он ждал от неё каких угодно упрёков, но она проявила такт, мягко его успокоила. И другие ночи мало отличались от первой, но Рита, как ему показалось, даже была довольна такими отношениями. Он боялся, что Рита когда-то «проснётся» и произойдёт неминуемый разрыв. А время шло… Детей у них не было, и они жили в почти платонической любви. И всё-таки ему иногда рисовались картины, почерпнутые из эротических кинофильмов, в которых Рита, его Рита, находилась в объятиях другого! Эти картины всё чаще рисовались Константину, и теперь он рвался после работы домой уже с мыслями застать Риту с кем-то, чаще всего с соседом с первого этажа – толстым рыжим конопатым Василием.

Задержавшись как-то из-за обрыва линии троллей, он, взбегая на свой третий этаж, встретил Василия, спускавшегося вниз, одетого по-рабочему, с сумкой. Василий что-то напевал себе под нос и приветствовал Константина поднятием руки. Круглое лицо Василия было пунцово-красным, и Константину представилось, что тот идёт из его квартиры.

Прыжком Константин преодолел последние две ступени и рванул дверь. Дверь не поддалась: была заперта. Трясущимися руками, не попадая ключом в замочную скважину, он наконец открыл дверь. Не снимая туфель, что всегда аккуратно делал, он вбежал в комнату.

Рита стояла с головой, повязанной полотенцем. Она с удивлением уставилась на возбуждённого Костю.

– Кто у тебя был? – буквально заорал Костя.

– С ума сошёл? – поинтересовалась Рита.

– Не больше, чем ты! – сжимая кулаки, Константин подступал к Рите. – Васька у тебя был?

– Бери выше! Поль Бельмондо был. – усмехнулась Рита.

Она подняла руки, снимая с головы полотенце, полы халата разошлись, показав обнажённое тело. Это окончательно взбесило Костю. Он бросился к стулу, на котором в беспорядке была брошена одежда Риты, схватил трусики, лежавшие сверху, и торжествующе завопил:

– А это что? Это что, тебя я спрашиваю?

– Трусы мои. – Рита произнесла это с обидным спокойствием.

– Да, да! Трусы! – Костю колотила дрожь, слова застревали в перекошенных губах, мысли путались. Бросив трусы на пол, обхватив ладонями лицо, он с рыданиями упал в кресло. «Всё ясно! – металось у него в голове, – Васька был. Долго ли! Или я действительно с ума схожу?»

Рита подобрала с пола трусы и, молча поглядев на Костю, ушла на кухню. Немного погодя она позвала его оттуда: «Костя, иди ужинать…»

Привычная фраза, произнесённая буднично, словно отрезвила Костю. Он сел за кухонный стол на своё место молча, опустив голову. Ужин весь прошёл в молчании.

Костя ел, наклонив голову над тарелкой, неотступно думая о случившемся. «Может быть, я зря на неё? Васька, конечно, может… Недавно в дворовой компании хвастался своими успехами у женщин в молодости. Намекнул, что и сейчас «есть к кому сходить…».

Рита, поглядывая на мужа, читала очередной роман. Вспышки ревности и все высказывания Кости ей были хорошо знакомы. Вскипит, попыхтит и сникнет.

Костя лёг в постель, натянул простынь до подбородка и уставился в потолок. Рита всё не шла, и ему казалось, что она уже собралась и ушла к матери. Страх одиночества сковал Костю. Он подтянул простыню до округлившихся глаз. Наконец вошла Рита. Она разделась и, приподняв край простыни, прилегла рядом, но не обняла Костю, а вытянулась, лёжа на спине. Она не повернулась к нему даже и тогда, когда он, бормоча бессвязные извинения, целовал её в плечо и потом, успокоенный её молчаливым соседством, уснул и даже тихонько захрапел.

Рита лежала тихо, не двигаясь, долго не засыпала, думая о том, как хорошо в такой тиши и благодати, если бы не Костина ревность.

Утром они мирно завтракали, и даже обсудили, как распорядиться с тринадцатой зарплатой.

Костя ушёл на работу, а Рита, приводя себя в порядок перед зеркалом, обдумывала тактику поведения с Костей. Можно, конечно, соглашаться с ним во всём и этим избежать вспышек ревности, или наоборот, дать реальный повод и показать свою независимость.

Костя, мамочкин сынок, друзей не имел, кроме шахматного клуба никуда не ходил. И теперь, как при мамочке, придя с работы и поужинав, садился за стол к своим словарям, составляя кроссворды. «Зачем в кино? У нас телевизор отличный!» – была его обычная отговорка. По субботам тащил к своей матушке. Та без устали наставляла сноху, как надо за мужем ухаживать, хотя сама прожила с Костиным отцом без году неделю. А с понедельника опять Рите в детсадик, к сопливым надоедливым деткам, к Анне Михайловне, Зое Васильевне и другим. Все они одинаковы с их разговорами про мужей, детей, внуков…

– Ты что, Рита, сегодня такая задумчивая?

Это врач, Нина Петровна, спокойная молодая женщина, любительница по-доброму подшутить. С ней Рита почти откровенна, Нина Петровна ей нравится.

– Сегодня Борис Фёдорович за Владиком придёт. Анна Михайловна с утра готовится к этому событию, – напомнила Нина.

– Мне-то что? – Рита раздумчиво смотрит на Нину. – А в общем-то тоже могу подготовиться. Накрашусь, тени наведу, и… и сведу Бориса с ума. – Рита смеётся, – только зачем мне это, дома свой сумасшедший имеется. Вчера опять ревность мне свою показывал.

– Ревнует? Значит, любит. Позавидовать можно. Мой, наверное, заревнует, если в постели окажется третьим… – И Нина тоже смеётся.

До Риты доходили разговоры коллег по работе, что если кто-то в семье Нины и погуливает, то её муж Аркадий, хозяин нескольких торговых точек и соответственно нескольких продавщиц. Невысокого роста, широкоплечий, коротконогий, с густой причёской седоватых чёрных волос. Смуглое лицо его можно было бы назвать красивым, если бы не красные веки и отёчные мешки под глазами. Второй подбородок и вислый пивной живот тоже его не украшает. Рита про себя его называла «бык». Два сына-школьника, похожие на отца, приходили в садик к матери, вели себя тихо, видно, приученные слушаться с первого слова.

За Владиком пришёл красавец Борис. Рита вышла из группы минут через пять после его ухода с сыном, и скоро обогнала их.

– А вы сегодня не в ту сторону идёте! – окликнул её Борис Фёдорович.

– Вы это заметили? Очень мило с вашей стороны. – Рита замедлила шаг и пошла рядом. Некоторое время они шли молча. Её спутник заметно волновался, не зная, с чего начать разговор. «Наверняка заметил, что я неспроста иду с ним рядом, а молчит. Удивительно! При его разбойничьей внешности он давно должен перейти в наступление. Или я ему безразлична?» – думала Рита, вышагивая с независимым видом. Опыт школьных знакомств ей не помогал. Она пошла на выручку Борису с дежурной темой о погоде.

– Вы не слышали, какой прогноз на завтра? Если такая же жара, то пойду на море, с прошлого года не была…

– Вы любите море? – сразу вошёл в тему Борис. – Я тоже. Чистый воздух, шёпот волн.

«Да он романтик! Не пишет ли стихи?» – подумала Рита и спросила об этом.

– Я – стихи? Нет, не получается. – Борис усмехнулся. – Поэты витают в облаках, а я человек земной. Я и читаю-то их редко, случайно. Я реалист, детективы люблю, классику перечитываю.

Они шли по центральной улице города, в эти часы особенно людной. Рита замечала, что на неё и Бориса обращают внимание. Женщинам бросался в глаза рослый, с энергичными чертами лица Борис, а мужчинам – она, статная полноватая блондинка. Риту охватило чувство, какое давно, а точнее, со времени начала её замужества, не посещало. Она шла, беспричинно улыбаясь, и вдруг в мелькании встречных лиц увидела круглые от удивления глаза Константина.

Она остановилась, как вкопанная.

– Что с вами? – спросил, останавливаясь, Борис.

– Ничего… – Рита произнесла это слово, лихорадочно придумывая выход из ситуации, отыскивая взглядом Костю. Тот словно растворился. – Мне надо… сюда, – и Рита вошла в открытую дверь ближайшего магазина. Борис Фёдорович недоуменно пожал плечами и пошёл дальше, ведя Владика.

Это бы магазинчик канцтоваров. Она, конечно, пошла купить себе новую авторучку. А отец малыша из садика, конечно, случайно шёл в том же направлении…

Константин ходил кругами по комнате и, увидев входящую Риту, остановился, исподлобья свирепо глядя на неё. Он был без туфель, но в пиджаке, волосы его взлохмачены, галстук съехал набок… – С кем это ты прогуливалась? – не спуская глаз, он подскочил к Рите вплотную. Низко опущенная голова и раздутые ноздри носа напомнили Рите быка на арене корриды, и она улыбнулась: «Только не роет землю копытом…»

– Смеёшься? А мне не смешно от вида твоего красавца!

– Какого это моего? Ребёнка вёл человек из нашего садика, папа.

В глазах Константина заскакали молнии.

– Папа? Чей папа? Ты уже чужих пап присваиваешь, да? Ну конечно, я не папа, я не муж. я вообще не мужчина!

– Опомнись, Костя! Чего ты несёшь? Твоя ревность за все границы зашла. Каждый день такие сцены… Я не выдержу. Я перееду к маме…

– К маме? Может, к папе?

Константина понесло. Истерика перехватила ему дыхание. Зрачки глаз расширились. Он стал валиться… Рита успела его подхватить, не дала упасть на пол.

– Костя, Костя!

Рита подвела его к креслу, усадила, притиснулась рядом, прижала дёргающуюся голову мужа к груди.

Наконец Костя утих, бледный, беспомощный, обнимая Риту. Рита помогла ему добраться до дивана, уложив, забросила ноги на диван.

Рита уже раскаивалась в своей прогулке с Борисом. Костю надо определить на лечение. Переехать к матери? Но какая там будет жизнь! Отец опять сорвался и пьёт по-чёрному – кодирование не вылечило. Ленка и Катька то и дело прибегают от своих алкашей к матери… Насмотрелась Рита на семейную жизнь матери с отцом… Туда только в самом крайнем случае. И не нужен ей такой муж, как мужья сестёр. Костя как раз такой, какой ей подходит. Аккуратный, чистоплотный, пусть не хозяйственный, но любящий!

Когда Костя проснулся, в квартире было совсем темно. Тишина нарушалась тиканьем будильника, да холодильник вдруг начинал глухо рокотать. Он с трудом вспомнил и Риту на улице рядом с пучеглазым басмачом, и сцену своего бурного объяснения с Ритой. А где она, где Рита?

Подскочив с дивана, он увидел в зеркале себя – в мятом пиджаке, с всклокоченными волосами, с расстёгнутым воротом рубахи… Может быть, Рита уже ушла к матери, забрала вещи?

На цыпочках подойдя к двери спальни, со страхом заглянул. Рита лежала в постели, укрытая простыней, снятые вещи аккуратно развешаны на спинке стула. Ночник тускло освещал мирную картину сна его любимой женщины.

Подойдя вплотную и полюбовавшись дорогими ему чертами, он бесшумно отступил… Тревожить он её не будет… Но завтра… Что он ей скажет в своё оправдание?

Он опять лёг на диван, и так ему стало одиноко без Риты! Один он не выдержит и недели. Да что там недели – эту ночь как ему выдержать?

Но он всё же быстро уснул и проспал до утра без сновидений. Проснулся от знакомого призыва: «Костик, иди завтракать!» Всё было, как всегда.

«Зря, конечно, я Костика подразнила Борисом. Хорошо хоть никто меня из садика не видел на улице…» думала, идя на работу, Рита, и ошиблась. Анна Семёновна выследила необычный маршрут Риты, заподозрив связь с отцом Владика, и успела кое-кому своё мнение сообщить. Пришедший за сыном Борис Фёдорович попытался побеседовать с Ритой, но, встретив её холодный взгляд, сразу понял, что развить отношения не удастся и, уводя Владика, только кивнул всем на прощанье.

Рита вышла из группы вместе с Ниной. Говорили о Константине, не упоминая о Борисе Фёдоровиче.

Дома Рита собиралась после ванны спокойно дочитать роман – Костя предупредил, что придёт позже, задержится на собрании, но планы рухнули: потекла ванна. Сосед, пенсионер Егорыч, посоветовал обратиться к Василию, мастеру с первого этажа.

– Починит быстро и качественно. Приготовь только грамм сто пятьдесят водочки.

– Нет у меня водки. Костя не пьёт…

– Тогда пятерика ему хватит…

Василий сразу согласился, не выставляя предварительных условий. Он пришёл в замасленной робе, ковриком и сумкой с инструментом.

– А где твой мужик? – спросил он, щуря рыжие глаза. – Не в командировке?

– Нет. На собрании задерживается. А что?

– А то… Можно было бы до утра поремонтировать. Для надёжности и качества. – Василий щурил глаза в хитрой улыбке.

– Как для надёжности? – Рита, огорчённая неисправностью ванны, не поняла подтекста в словах Василия.

– Я если какой хозяйке до утра ремонтирую, на всю оставшуюся жизнь память будет. Такой у меня инструмент… – Всё это Василий говорил, подключая переносную лампу, расстилая коврик и укладываясь на него навзничь – Но если не до утра, то часок придётся повозиться с твоей ванной, соседка… Плесни-ка полкружки воды в ванну, посмотрю, что и как…

Рита плеснула.

– Ну вот, теперь ясно…

Василий замурлыкал себе под нос, лёжа, обеими руками что-то подкручивая или откручивая, а Рита в халатике стояла над его толстыми в брезентовых штанах ногами, обутыми в тяжёлые рабочие ботинки. «Какой он грубый, этот Василий!» – думала она, сравнивая его с изящным ухоженным Константином.

Она не услышала, как зашёл Константин. Он стал позади Риты, и через её плечо оценивал ситуацию в ванной, и сразу заметил, что трудится не штатный сантехник, а ненавистный Василий.

Мысли у Кости заскакали во все стороны. «Ремонт ванны мог быть предлогом для приглашения Василия… Он, конечно, в робе, но снять недолго, а она-то в халатике! Подлая баба!» В голове его проносились картины из прочитанного ещё в школе «Декамерона» и современные сцены из фильмов.

Рита, почувствовав присутствие Кости, озабоченно оглянулась.

– Костя! Ванна так сильно начала течь, что пришлось…

– Василия позвать, да?

– Да… А что? Он мастер, и у него инструмент…

– О его инструменте известно каждому в нашем дворе. – Костя говорил тихо, отводя Риту от двери ванной. – Ты ведь в курсе этого инструмента? Почему Михаила из ЖЭКа не пригласила?

– О чём ты, Костя? Ванна льёт, Миша на больничном… Вот я…

– Так срочно помыться захотелось? Меня ждать не стала?

– Ну и что? Сейчас Вася… Василий всё сделает и помоюсь. И ты тоже помойся… Что ты завёлся-то?

– Он уже Вася, значит? Познакомились с брудершафтом?

– Какой там брудер? Приготовь лучше пятёрку за работу, – на Риту накатила злость. – Когда твои выдумки кончатся?

– Пятёрку? Не приди я ещё час, он сам тебе приплатил бы за… обслуживание.

– Ты что, Костя…? Я уже не могу! – слезы выступили на глазах Риты от обиды… – Я сегодня же. Сейчас же к маме уеду. Всё!

Василий бочком, прихватив коврик и сумку, не говоря ни слова, вышел, прикрыв за собой дверь. Ни Костя, ни Рита даже не глянули в его сторону. Рита уже набирала номер телефона матери, всхлипывая и утираясь полой халата.

– Мама? Мама, я сейчас к тебе приеду… Объясню потом… Отдохну у вас… немного… Там видно будет, оставаться не могу…

Она повернулась к Косте, который, сжав кулаки. стоял рядом.

– Ну что, добился своего?

Она сказала эту фразу с вызовом, и замолчала, ожидая реакцию мужа. Она ожидала, что он кинется с криком, обвиняя её во всех грехах и готовилась ко всему, вплоть до рукоприкладства…

Костя разжал кулаки, руки его обвисли, и он вдруг рухнул перед ней на колени.

– Рита, прости меня, не уходи! Прости!

Лицо его страдальчески сморщилось, перекосилось, из глаз заструились слёзы.

У Риты дрогнуло от жалости сердце, но в то же время мелькнула мысль: «Надо устоять!»

– Не проси, Константин! Всё!

Достав из шкафа чемодан, пустовавший со дня их совместной жизни, стала забрасывать в него вещи.

– Ты лучше не стой, а помоги мне, будь мужчиной!

– Рита! – Костя уже выл. – Ты меня убиваешь! Я с собой покончу, если шаг из квартиры сделаешь. Да, я не мужчина! Это Василий мужчина, это папа детсадовский мужчина… Но я не могу без тебя!

Рита молча укладывала бельё, платья. Положила и недочитанную книгу. Она зашла в спальню и вышла из неё переодетая, вынесла чемодан в переднюю.

Костя стоял молча, встряхивая опущенной головой, словно отгоняя набегающие мысли…

Рита задержалась перед входной дверью, глядя на Костю. «Покончить с собой! Блеф… Каким способом? Пугает. Надеется, что я передумаю…»

Она открыла входную дверь и шагнула за порог.

Костя вдруг сорвался с места, подбежал к окну, распахнул незакрытые по летнему створки и молча ринулся вниз. «Третий этаж!» – почему-то чётко мелькнуло в мыслях Риты. Бежать туда, где лежит теперь Костя, ей было страшно. Страшно увидеть изломанное, покалеченное, безжизненное тело любимого человека. Да, любимого! Именно сейчас она ощутила всю силу любви к Косте, всю необходимость его близости. Она уже в мыслях прощала все его ревнивые выходки и раскаивалась в своём желании досадить ему.

Закрыв дверь и занеся чемодан в комнату, она подошла к окну и, перегнувшись, выглянула. Сквозь кусты сирени, густо разросшиеся перед домом, в сумерках разглядеть что-либо было невозможно. Рита прислушалась – никаких звуков, кроме обычных дворовых. В беседке переговаривались подростки, бренчала расстроенная гитара. Женщина разговаривала с ребёнком. Чётко простучали каблучки. Костя как-будто исчез.

К Рите подступил страх и чувство вины за гибель Кости, ощущение безысходности и ненужности её собственной жизни. Присев на стул возле открытого окна, она беззвучно плакала.

…И вот она осталась одна, совсем одна. Нет у неё ребёнка, который был бы памятью о счастливом прошлом и надеждой на будущее. Не будет у неё другого мужчины. Ей неприятно даже подумать о ком-то другом, кто будет так же близок, как тот, кто бездыханный лежит под окном квартиры. А впереди страшная церемония расставания навсегда. Навсегда!..

Рита не услышала звука открываемой двери, и только когда Костя, с залитым кровью расцарапанным лицом, придерживая левой рукой правую и хромая, приблизился к ней и медленно стал перед ней на колени, она подняла залитое слезами лицо. Костя, её Костя, жив! И всё будет по-прежнему: жизнь с той же ревностью, обидами и оправданиями, с той же нежностью и любовью.

Первая

Всех связисток авиаполка Лешка знал. Из всех Лешка выделял Нину, высокую стройную брюнетку. Она приходила в клуб вместе с коротышкой Ленкой, белобрысой, пухлой, как колобок. В клубе Нина становилась против входа, подтянутая, на гимнастёрке ни складочки, выставив стройную ногу в начищенном сапожке, высоко подняв дуги чёрных бровей. Танцевала она со всеми, кто её приглашал, но с таким видом, словно делала великое одолжение партнёру по танцам, не разговаривая и не улыбаясь. Лешка её тоже приглашал на первых порах, надеясь на остроты, хотел втянуть в разговор, но Нина отвечала односложно и после танца становилась к стене, опять подняв чёрные брови и глядя поверх Лешкиного плеча.

Он и потом приглашал её на танец, даже когда убедился, что кое с кем она ведёт совсем по-другому. Как она улыбалась, как преданно глядела на лейтенанта Мишина, высокого белокурого голубоглазого лётчика из второй эскадрильи! Он лениво улыбался ей в ответ, также лениво переставлял ноги в танце. Потом он уходил из клуба, а Нина оставалась, ещё более недоступная, чем до его прихода.

На втором месте по симпатии у Лешки была другая девушка-связистка. Среднего роста, худенькая и стройная, с русоволосой причёской, вздёрнутым носом на конопатом лице. Она любила быстрые танцы, ловко кружилась. Небольшие серые её глаза весело сверкали на скуластом личике. Она охотно смеялась Лешкиным шуткам, улыбалась в танце, но при ней неотступно был ефрейтор Битюков, или, как его звали за угловатую фигуру и недюжинную силу, Васька-Конь. Призвали его года на четыре позже срока, был он старше всех рядовых и сержантов в полку. На танцах он не отходил от Кати – так звали конопатенькую связистку, – и за весь год, пока Лешка был в авиаполке, станцевать с ней удалось раза два, не больше. Остальные связистки ему мало нравились, а Ленку-кубышку он терпеть не мог из-за её нахальной привязчивости.

– Ты Ленку-то проводи хоть раз, – смеялись над его неприязнью к Колобку друзья, – а то она по тебе совсем иссохла. Да и очередь твоя… О доброте Ленки к мужчинам в военной форме, будь то офицеры или солдаты, ходили слухи. А Колька Шаталов, неутомимый рассказчик баек, – он их подавал как случаи с ним происшедшие: говорил, что её добротой уже не раз пользовался. Хоть и не очень ему верили, но слушали с интересом: умел Коля «подать» с картинками…

Лешка собирался в клуб в последний раз. Уже пришёл приказ о переводе его и сержанта Злобина в другую авиачасть. С понедельника начнёт сдачу всего, что за ним числится, на это уйдёт день-два и – прощай полк, ребята, с которыми успел сдружиться, командир экипажа лейтенант Михайлов, моторист Мишка Дьяконов. Что делать! Служба есть служба, а приказы не обсуждаются. Да и перевод был почётным: в гвардейскую часть. Отбирали туда лучших специалистов. Лешке и Сашке Злобину завидовали, и поэтому, конечно, подначивали:

– Порядочки там гвардейские. После отбоя не погуляешь, Зажмут вас там!

– Зато в полтора раза больше денег будут выдавать! – парировали другие. – А какой рядом с частью город!

Колька Шаталов в курилке цокал языком, вздыхал:

– Чего это тебя, Леха, посылают? Будешь там как девица красная в культпоходы ходить. Эх, мне бы туда! Я бы развернулся!

Но Колька не подходил для перевода по всем статьям.

Первым, кого Лешка увидел в клубе, была Катя. Она так заулыбалась, увидев Лешку, словно только его и ожидала. Лешка привычно поискал взглядом Ваську-Коня, но сразу вспомнил, что того послали с хозяйственной командой в соседний гарнизон недели на две. Лешка протиснулся между танцующими и подошёл к Кате. Они закружились в танце. Раскрасневшаяся улыбающаяся Катя не отпускала от себя Лешку, говоря, что только с ним легко танцевать, что он «удобный партнёр», и что глаза у него ореховые. Потом неожиданно предложила сходить на море и выкупаться.

Море находилось недалеко, но был строжайший приказ, запрещавший ходить па купанье поодиночке, без старшего и так далее. Лешка, конечно, не сказал «нет», тем более что почти вышел из подчинения из-за перевода. Вслед за Катей он выбрался из толчеи, вышел на улицу. Освещённая полной луной дорога вела к морю.

Они пошли рядом, неслышно ступая по пыли. Вдоль дороги стояли тёмные остроконечные тополя, их тени ложились косо на дорогу. Справа чернел склон с невидимым в темноте виноградником. Дневная жара спала, но ветерок, тянувший к морю, был горяч и душен. Стрекотали цикады.

На аэродроме прожектористы завели двигатели, и на несколько секунд вспыхнул и, медленно замирая, погас луч света…

Лешка и Катя шли рядом, не касаясь друг друга, изредка перебрасываясь короткими фразами. Таинство ночи легло на Лешку, открывая что-то до сих пор скрытое в нём, не объяснимое словами, не поддающееся осмыслению.

Они подошли к краю обрыва, за которым узкая полоска песчаного пляжа сливалась с тёмным морем.

– Разденемся здесь, а то на песке одеваться будет плохо, – сказала Катя, беря Лешку за руку. – Ты ночью никогда не купался?

Лешка промолчал, скованный непонятным чувством.

– Я тоже не купалась… Даже страшно чуть-чуть, – и Катя сжала Лешкину руку.

Лешка разделся быстро. Сложил аккуратно форму, сел на траву в ложбинке, выше которой, словно прикрывая её с тылу, рос кустарник. Он старался не смотреть на раздевающуюся Катю, но невольно замечал, как медленно она расстегнула пуговицы форменной юбки, также медленно стянула через голову гимнастёрку. Сапоги и чулки она сняла первыми, и теперь какое-то время, словно не решаясь, стояла в короткой рубашке. Потом, потянувшись, сняла рубашку, оставшись в лифчике и тёмных плавках.

– Ну, пошли в воду? – подходя к сидящему Лешке сказала она, но тут же добавила. – Нет, надо посидеть, остыть немножко.

Она села рядом, плечом коснувшись голого Лешкиного плеча. Лешка сидел как каменный, сцепив руки перед коленями.

– Ну и звёзды! А сколько их! Нет, ты посмотри, Лёша, какие звёзды!

Она дотронулась до Лешкиного колена, и он вздрогнул, как от ожога.

– Звёзды как звёзды, – прерываясь глуховатым баском, стараясь казаться равнодушным, выдавил из себя он.

– Ой, замёрзла я что-то! – и Катя привалилась к Лёше, а он, повинуясь клубящемуся в голове сгустку мыслей, несмело обнял её и, наклонившись, шёпотом произнёс неслушающимися губами:

– Катя…

– Что? – также переходя на шёпот, Катя повернулась к нему, и он почувствовал её дыхание. И вторая его рука несмело обняла Катю, притянула её, а губы уже искали и нашли её губы…

– Подожди, подожди, Лёша… Ой, да чего ты дрожишь так?

Лешка сидел на траве, охватив голые колени руками, и смотрел, как в море, по пояс в воде, плещется Катя.

– Лёша, иди сюда, – звала она его.

– Сейчас, – отзывался он и всё сидел, не двигаясь. Как он должен теперь говорить с Катей? Может сказать: «Я люблю тебя»? Но это неправда, не любит он её. И вообще, всё случилось совсем не так, как он представлял себе когда-то близость с женщиной. Неожиданно и просто. В курилке Колька Шаталов расписывал свои встречи с такими подробностями, что Лешка чувствовал, как кровь горячо приливала к щекам. Во сне не раз к нему приходила женщина, и Лешка просыпался в истоме. А у Кати, наверное, это не в первый раз?

– Лёша, ну иди!

Он зашёл в воду, тёмную, загадочную. Окунулся с головой. Потом вернулся ближе к Кате, а она, взбивая руками брызги, ринулась к нему.

– Лешка, смотри, как здорово! Ты смотри сюда, – она под водой провела рукой, и он увидел её руку, сотканную из мельчайших светящихся искорок.

– Светится! Рука моя светится!

Она смеялась, била ладонями по воде, плескалась на Лешку, который молчал, и вдруг сразу как-то замолкла, стихла. Набрав воду в ладони, обмыла лицо, буднично сказала:

– Пошли, Лёша. Я замёрзла.

Выйдя из воды и поднявшись к одежде, чётко, как команду, сказала, не оборачиваясь к Лешке:

– Отвернись. Я одеваться буду.

«Раздеваясь, не просила отворачиваться, а сейчас – отвернись?» Лешка смотрел на то место ночного пространства, где небо и море должны были разделяться, но раздела не было видно, всюду сверкали, дрожа, звёзды, и казалось, что Вселенная здесь подступает вплотную к тому клочку земли, на котором только он и Катя.

– Готово, товарищ сержант! – Катя стояла уже в одежде, подтянутая, даже в пилотке, лихо сдвинутой набок. – Чего это вы, товарищ сержант, призадумались? Выжимайте ваши трусы, да пошли, пока нас ещё не ищут.

– Лёша, я у тебя первая? – спросила она, когда Лешка, уже одетый, вышел с ней на дорогу, и взяла его под руку.

Он хотел соврать, сказать «нет», но вместо этого виновато буркнул: «Да. Первая…»

– Первая, первая! – пропела Катя. – Значит, помнить меня будешь всегда.

– А у тебя Васька Битюков первый?

– Не трогай ты его, Лёша, – Катин голос потускнел, – он хороший парень, добрый… А первого нет здесь.

– Ну и что! С Васькой тоже, небось… – Лешка хотел оказать грубо, но увидел Катины грустные глаза, замолк, – как со мной…

– Нет, Лёша, Васю я от себя далеко держу. Он ведь жениться на мне хочет. Ты – другое дело.

– Может, я тоже на тебе женюсь, – упрямился Лешка, задетый за живое тем, как Катя сказала о Ваське.

– Дурачок ты, Лешка, – Катя опять улыбнулась. – Тебе сколько лет? Девятнадцать, небось? А мне двадцать второй пошёл.

– Ну и что? – Лешка не сдавался.

– А то, что этой осенью меня и Ваську демобилизуют, поеду я с ним своё гнездо вить. А тебе ещё служить, как медному котелку.

– Не любишь ты Ваську…

– Он хороший… – Катя помолчала. – А ты не спеши жениться. Вот теперь в город едешь, там девушек много. Ты, ведь, Лёша, счастливый. Вон как брови-то у тебя срослись. Девчата любить тебя будут, – и она неожиданно вздохнула.

Они уже дошли до клуба, закрытого на засов с могучим замком, тихого, освещённого одиноким фонарём.

– Вот и расходятся наши дорожки. Мне налево, тебе направо. Поцелуй хоть на прощанье свою первую…

Катины губы были холодными и вздрагивали.

– Если бы ты не уезжал, ничего бы такого не было. Не думай обо мне плохо… – она придерживала Лешку за ремень, – Ты парням не трепись много, ладно?

Лешка только молча кивнул, не в силах что-то вымолвить от непонятной острой, как укол тоски в том «никогда», промелькнувшем между слов. А каблуки Катиных сапог уже чётко выстукивали: раз-два, раз-два…

Ему действительно идти направо, а ей налево, и он пошёл медленно, не спеша. Теперь, когда Катя была далеко, и не слышалось постукивания каблуков её сапог, вновь нахлынули мысли о скором его отъезде. Грусть неизбежного и окончательного расставания с женщиной, какую узнал близко и узнал для себя впервые…

Пройдя мимо сонно взглянувшего на него дневального по казарме, Лешка быстро разделся и юркнул в постель, лёг навзничь и попытался вспомнить подробности произошедшего с ним и Катей на море. Отдельные куски, обрывки, ничего цельного. Запрокинутое лицо Кати с полуприкрытыми глазами, влажно блестевшая полоска зубов – всё это мгновенно, одним взглядом, потому что поглощало стыдное какое-то познание самого себя, своих тайн, и женщина была где-то далеко, так далеко, словно её и не было.

Он заснул и видел во сне большой город, идущих ему навстречу женщин, лица которых – он это знал – были лицом Кати, но рассмотреть которые он так и не мог.

Стихи

Станислав Воротов, бригадир слесарей, часов в девять утра был в конторе участка по делам и, как всегда, заглянул в бухгалтерию. Не зашёл туда, а именно заглянул, чуть приоткрыв дверь и тотчас же прикрыв. Но его заметили и окликнули:

– Станислав Павлович, что же вы не заходите к нам? – пропела Валентина Николаевна, бухгалтер, когда он опять открыл дверь. – Ну, проходите же… – улыбалась она, обнаруживая массу ямочек и складочек на полном бело-розовом лице.

– Зайду. – Отвечая улыбкой на улыбку, Воротов шагнул через порог в тесное помещение с тремя столами, шкафом и железным двухэтажным ящиком, с почтением именуемым сейфом. – Отчего не зайти…

Он скинул фуражку и сел на свободный стул.

– А от того, что наша Лидочка в отпуске, – Валентина Николаевна при этих словах даже чуть прищурила глаза.

Станислав снисходительно улыбнулся.

Все в конторе знали, что старший бухгалтер, Лидия Васильевна, овдовевшая три года тому назад, моложавая блондинка, встречалась, как принято говорить, с Воротовым. Они и не скрывали особенно этого, собираясь вскоре узаконить свои отношения.

Воротову чуть за пятьдесят. Мужик он видный – рослый, плечистый, сухощавый, с небольшой головой на крепкой шее. Волосы тёмно-русые, чуть посеребрённые у висков, довольно густые. Из-под тёмных бровей весело и дерзко глядят светлые, с рыжинкой глаза. Не портит общего впечатления и курносый нос. Станислав, улыбаясь, морщит его, и тогда знавшие его в молодости вспоминали кличку Славки Воротова – Жмура.

– Ну, что пишет Лидия Васильевна с курорта?

– А когда ей расписывать? – Станислав обвёл насторожившихся женщин улыбчивым взглядом. – Там ведь танцы-манцы, встречи-проводы.

– Да что вы, Станислав Павлович! – как от испуга округлила голубые глаза Валентина Николаевна. – Это не в привычках нашей Лидочки.

– А если я ей полное разрешение дал, так чего же не попользоваться?

– Нет и нет, – Валентина Николаевна, словно защищаясь, выставила перед собой пухлые ладошки. – Я за Лидию Васильевну ручаться могу…

– А-а!.. Все вы одинаковые, – Воротов махнул рукой, собираясь встать.

– А вот и не все! – с жаром вклинилась в разговор молчавшая до этого Зинаида Николаевна, калькулятор, молодая женщина с мелкими чертами незапоминающегося лица. – Ничего-то вы, Слава, о Лидии Васильевне не знаете!

Станислав Павлович удивлённо оглянулся на Зиночку, голос которой он чуть ли не впервые услышал, потом глянул на Валентину Николаевну, согласно кивающую головой.

– Я? Не знаю? – Воротов хлопнул фуражкой по колену и резко встал. – Да я, если хотите, обратное доказать могу!

Надвинув в сердцах фуражку на самые брови. Воротов вышел из бухгалтерии, хлопнув дверью.

Ещё бы не знать ему всю эту женскую породу! Начать хотя бы с его бывшей жены, помотавшей ему нервную систему. А потом сколько он холостяковал, сколько перебрал этих вдовушек и разведёнок…

С Лидией, правда, получилось у него не так, как с другими, не «по схеме». Уговаривал её с полгода, а она всё откладывала решительный ответ, ждала, когда сын пойдёт в армию служить.

И потом, когда она уже у него дома стала оставаться, всё всегда как по первому разу. Раздевается – «Отвернись!», одевается – «Отвернись!». Но в остальном-то всё равно такая же, как и все! Хорошая женщина, собой красивая. Дом свой держит в порядке, сына воспитала. Но ведь женщина!

Вечером после работы Воротов вновь вспомнил разговор в бухгалтерии. И чего это они все Лидию розовыми красками расписывают?

Он включил электрический чайник, сел к столу на кухне с новым номером журнала «Человек и закон». Когда чайник стал тоненько посвистывать, Воротов достал из холодильника сливочное масло, поставил варенье двух сортов в пол-литровых банках, нарезал белого хлеба – приготовился поужинать.

Спиртное Станислав не уважал даже в молодости, а подпортив себе желудок на Севере, куда попал на восемь лет не по своему желанию, а за горячий нрав и крепкий кулак, он и вовсе пристрастился к чаю с вареньем. Памятью Севера были для него вставные зубы и сложный орнамент наколок по всему телу. Там же, на Севере, получил он специальность слесаря по теплосетям, стал неплохим газоэлектросварщиком, мог токарить.

Любил Воротов читать, и библиотекарши, уважая его за своевременный возврат книг, придерживали для него любимую им фантастику и детективы. Журнал «Человек и закон» он выписывал несколько лет подряд, и аккуратные стопочки, сложенные по годам, лежали у Воротова в книжном шкафу рядом с книжками по специальности, справочниками, учебными пособиями.

В этот раз ему не читалось, и мысли витали далеко-далеко, на известном ему курорте, где теперь отдыхала Лидия Васильевна. С отъезда её прошло почти два десятка дней, и Станислав заскучал. Обещаний в верности он ей не давал, и с неё не брал, но в отсутствии Лиды ни к одной из своих бывших подружек в гости не заходил. «А что, если и вправду проведать её там? Заодно и миф этот, о том, что она больно порядочная, развеять… Три дня отгула, два выходных – вполне хватит на поездку. Самолётом смотаюсь. Наплевать на расходы…»

Налегке, в сорочке без галстука, вельветовых брюках в обтяжку, с коричневым, – в тон одежде и обуви – кейсом в руке, ступил Станислав Воротов с самолётного трапа на пышущие жаром бетонные плиты южного аэропорта. Таксисту он сказал адрес, не заглядывая в записную книжку – в этом городе он был уже несколько раз, то по путёвке, то «дикарём», отдыхая и подлечивая себя здешними целебными водами.

Был разгар курортного сезона, но постоянному клиенту у хозяйки дома нашлась койка, и Станислав, пообедав в молочном кафе, – местную пищу, острую, густо перчёную, Воротов не мог есть, – до позднего вечера проворочался, валяясь с боку на бок, так и не задремав ни на минуту.

В голову к нему лезли всякие несуразные мысли. Например, почему он, взрослый и видавший виды мужик, лежит на этой койке с продавленными пружинами под простынею, больнично пахнущей хлоркой? Неужели только для того, чтобы вечером убедиться в давным-давно ему известном, в том, с чем он давным-давно смирился – в женской неверности? Или может, в женской верности ему надо убедиться? Ведь этой верности ему всегда недоставало, всегда на его пути встречались лёгкие весёлые женщины, жадные до жизни, которая им представлялась непрерывной чередой праздников – застолий, подарков, поклонений… Может, он очень хочет убедиться в том, что та, ради которой он сюда прилетел, на них совсем не похожа?

Распорядок дня в санатории, – он там отдыхал три раза – Станислав Воротов знал наизусть. Знал, что после ужина до «кефира» на летней веранде будут танцы. Потом кто-то пойдёт пить кефир и мирно спать, а кто-то, нарушая режим, допоздна задержится в запущенном санаторском парке, изобилующим укромными закоулками. Эти закоулки Воротов хорошо помнил.

Воротов пришёл в парк к окончанию танцев и сел на одну из многих скамеек, стоящих вдоль главной аллеи, выбрав самую затенённую, тогда как сама аллея была ярко освещена мертвенным светом люминесцентных ламп. Он расстегнул верхние пуговицы на вороте сорочки – ему было жарко, – и стал ожидать конца танцев, слушая непрерывно льющуюся музыку. Музыка навевала лёгкую грусть и сбивала охотничье возбуждение Воротова: в ней преобладали мелодии прежних лет, лет его молодости.

Лидию Васильевну Воротов увидел в компании с худощавой чернявой молодой женщиной и двумя мужчинами. Высокий молодой красавец в длинных кудрях вёл обоих женщин под руки, а со стороны чернявой семенил полноватый, с залысинами в негустой причёске мужчина постарше, среднего роста.

«Ясно, фраера видного подцепила. Молодец!» – с удовлетворением – ведь его предположения сбывались! – отметил про себя Воротов. Разве не был он прав, когда доказывал в бухгалтерии, что все женщины одним миром мазаны и что Лидия Васильевна от прочих не отличается.

Компания, в которой находилась Лидия Васильевна, остановилась почти напротив скамьи, на которой сидел Воротов и тут же разделилась на пары, но совсем не так, как он предполагал: кудлатый молодец в обнимку с чернявой свернул в боковую аллею, а Лидия Васильевна с лысоватым пошла дальше по главной. Лысоватый всё время что-то говорил, округло разводя руками, а Лидия, держа сумочку перед собой, только иногда согласно кивала высокой, как башня, копной своих золотящихся даже при таком свете волос.

Станислав Павлович пошёл за ними по аллее, не особенно опасаясь, что будет замечен увлечённой своим разговором парой, так как в том же направлении шли группами, попарно и поодиночке много мужчин и женщин.

За корпусом санатория аллея была освещена слабее, и здесь пары рассаживались на скамьи, стараясь занять более уютные и затемнённые. Лидия Васильевна со спутником тоже присели на скамью, но выбрали из всех свободных единственно освещённую.

Свет падал узкой полосой, выхватывая из всё густеющей темноты фигуры Лидии и её спутника. Воротов, присевший на скамью под склонённым кустом сирени, различал даже выражение их лиц, но слов разобрать не мог, да, собственно говоря, и не вслушивался, менее всего придавая значения словам.

«Ну и выбрал место этот олух, – думал Воротов с каким-то унылым презрением к лысоватому. – Ведь и не первый раз, наверное, встречается с Лидой, а сидит, лопочет, воздух руками обнимает. Уж он-то, Слава Воротов, никогда таким олухом себя представить не мог. Станиславу Павловичу было обидно за себя, прилетевшего за сотни километров, выходит, для того, чтобы исподтишка созерцать эту «пионерскую любовь», как он обычно выражался по подобному поводу. Он уже решил для себя потихонечку выбраться отсюда, отправиться на ночлег, а завтра утром первым же рейсом улететь домой, чтобы потом, когда Лидия вернётся с курорта, вместе с ней посмеяться над своей глупой поездкой.

Лысоватый между тем повысил голос, приподнял ватные плечи своего пиджака, стал больше размахивать руками. Станислав Павлович уловил ритмику и рифмованные окончания фраз. Лысоватый читал стихи! Лидия Васильевна тоже как-то подобралась, повернулась лицом к лысоватому, и в её глазах – может это только показалось Станиславу Павловичу – появился какой-то блеск, словно огонёк зажегся.

Словно завораживал лысоватый своими словами, она тянулась к нему взволнованным лицом. Воротов это ясно видел. Не помня себя, не заметив, как это случилось, Воротов очутился рядом с ними, схватил лысоватого за галстук, притянул к себе, заставив подняться.

– Ну! – Станислав сверху вниз воткнул свой взгляд в переносицу лысоватого.

Глаза у того забегали во все стороны и остановились на распахнутом вороте сорочки Станислава, где на треугольнике тёмной от загара кожи, размахнув мощные крылья, нёс в когтях безвольно обвисшее тело обнажённой женщины, орёл.

– Слава, не надо! – повисла на его правой руке Лидия Васильевна. – Слава!..

– Пусти! – выдавил из себя Воротов, но не рванул руку, не врезал этому, со стихами. Толкнул только левой, державшей за галстук рукой не сильно, но всё же так, что лысоватый сел на скамью и, вертя головой, стал поправлять воротничок сорочки.

Воротов секунду-другую смотрел на него немигающим взглядом, потом освободил руку, которую держала Лидия Васильевна, судорожно похлопал по карманам, ища сигареты. Долго не мог прикурить, ломал спички. Искоса взглянул на Лидию Васильевну – у неё было жалкое, плачущее лицо, сразу постаревшее и подурневшее.

Провожатель её уже стоял у скамьи в напряжённой позе, то ли готовый дать деру, то ли полезть в драку. Воротову стало смешно, но он сдержался. Драться с этим? Из-за чего? Ну хоть бы тискал Лидию, поцелуями слюнявил… А то – стихи… Воротов резко повернулся, пошёл по аллее прочь.

Камешек на дорожке отбросил точным ударом носка туфли.

– Станислав, подожди! – Лидия Васильевна догнала, взяла под руку, прижалась боком – он чувствовал, как её колотит мелкая дрожь.

У дверей корпуса он остановился, осторожно отвёл её руки.

– Ну, иди. Спи. – Ушёл, не оглянувшись.

Домой они летели вместе ночным рейсом. Лидия Васильевна могла отдыхать ещё целых три дня, но сама обменяла билет. В самолёте она сразу после взлёта уснула в откинутом кресле, держась, как маленькая, за руку Воротова. На высоте, где они летели, в иллюминатор пробивался слабый свет, и в нём лицо Лидии Васильевны выглядело усталым, со стёртыми чертами. Станислав Павлович не спал, сидел, упрямо глядя перед собой на круто повитую тёмным волосом макушку сидящего впереди пассажира. Иногда искоса смотрел на Лидию.

Почти год знает он эту женщину близко – куда уж ближе! – и опять она для него загадка. Вроде бы принадлежит ему и душой, и телом, а вот такого взгляда, каким глядела она на лысоватого, ни разу, даже в самые счастливые минутки, не подарила она ему. Виноват он, что ли, что не понимает стихов, что для него они, ну как это сказать, мешанина слов и больше ничего. Розы-морозы, кровь-любовь…

Станислав Воротов так и не женился на Лидии Васильевне. Вначале даже хотел рассчитаться с работы, но тут сама Лидия переводом ушла в другое учреждение. В городской библиотеке по просьбе Воротова молоденькая библиотекарша выдала ему несколько тоненьких книжечек поэзии. Он вернул их вскоре все, и когда библиотекарша профессионально поинтересовалась: «Понравилось вам что-нибудь?», отрезал коротко: «Нет!».

«Твой Григорий…»

Григорий Сумятин лежал на песке городского пляжа на берегу реки со странным названием Матыра. Впрочем, странным оно могло быть для других, но не для Григория. Послеобеденное июльское солнце исправно грело грудь и наметившееся брюшко. Григорий, давно не приезжавший в родные места, нежился и вспоминал детство, школу, пацанов. Походил тут по городу и никого не встретил. То ли разъехались, то ли ещё хуже. Николай точно умер, не дотянув до сорока. Сердце… А девчонки, поди, выросли и изменились так, что не узнаешь. Да и сам он из высокого хилястого парня в бугая разросся. А Зина уехала учиться в какой-то мукомольный техникум. Тоже, поди, теперь её не узнать. Зина…

Она пришла в школу из другой, после переезда родителей, и сразу запала, что называется, в душу Григорию. Только Григорий долго не осмеливался подойти и поговорить, тем более в десятом классе зимой его одолевали фурункулы. Невысокого роста, с мелкими чертами чистенького лица, она не была красавицей. Красивыми были её волосы – тёмно-каштановые, волнистые без завивки. Он стал провожать её и подругу её Шуру, говорливую девчонку. Сам обычно молчал, Зина мало что говорила, зато Шура управлялась за троих. Проводив девочек, Григорий бегом бежал домой, потому что мать не упускала случая поругать его за задержку в школе, чему она не верила.

– Опять где-то шлялся. Молчи, молчи! – кричала мать, хотя Григорий и слова не говорил. – Придёт отец из больницы, устроит тебе порку, не посмотрит, что так вымахал…

Солнце почти коснулось верхушек вязов старого парка, скоро там заиграет духовой оркестр железнодорожников, но Григорий туда не ходок. Пойдёт домой к матери, оставшейся одной после смерти отца, будет слушать бесконечные её жалобы на соседей, особенно о фронтовике, по её словам, фиктивном, скорее всего власовце или бывшем полицае, будет смотреть телевизор чёрно-белый, на две программы, и потом завалится спать.

Прошло почти две недели его отпуска, он уже начал скучать по своей «королеве», жене Валентине, оставшейся ввиду работы с дочкой в уральском городке, куда Григория забросило распределение после техникума. Теперь вот захотелось пройти по улочке, где стоял дом родителей Зины.

Он с трудом вспоминал эту улочку и еле определил тот дом, утонувший в разросшихся деревьях, с палисадником огороженным старым штакетником. Замедлив шаг, Григорий подошёл ближе, и тут заметил, что его с не меньшим вниманием рассматривает стоящий у калитки мальчик, худенький, с мелкими чертами лица и оттопыренными ушами.

– Ты кто? – спросил Григорий, заранее почему-то уверенный в том, что это её, Зинин, сын.

– Саска, – показав щербатинку, улыбнулся мальчик.

– А маму твою как звать? – заискивающе в ответ улыбнулся Григорий.

– Зина. Здесь она, у бабушки.

Ожидал Григорий такой ответ, но услышав – растерялся. В этой своей растерянности зачем-то потрогал штакетник забора, словно проверяя на прочность, посмотрел на авоську, в которой лежало полотенце и старое покрывало, на небо взглянул…

– Ну, зови мать-то, – неуверенно буркнул, и мальчик, видимо, не избалованный вниманием взрослых мужчин, убежал бегом.

…Григорий робел перед женщинами и женился скорее по инициативе «королевы», работавшей с ним в одном цеху. Он и поцеловал-то Валентину первый раз за свадебным столом, под команду: «Горько!» Мать на свадьбу не пригласил, боялся, что она расстроит дело, и она на него и, конечно, на Валентину обиделась страшно, что и всегда поминала в письмах.

Валентина тоже с характером, так ни разу и не поехала для знакомства со свекровью за все семь лет. Жили Григорий и Валентина ровно, тихо, обижаться ему не на что. Только что-то всё же его точило исподволь. Один вопрос не давал покоя, и перед отъездом к матери, вечером, когда Валентина к нему уже спиной повернулась, Григорий, весь напрягшись, замирая как от страха, спросил, как бы между прочим:

– Валь, а Валь, ты меня любишь?

Валентина к нему резко повернулась, сперва молчала, разглядывая его с удивлением.

– Куда тебе занесло-то, Гриша! Сколько лет не спрашивал и – на тебе! Я что, к чужим мужикам бегаю, или ты с ребёнком голодом сидишь? – и она опять повернулась к нему спиной.

Что верно, то верно… Так оно и есть.

Лежал Григорий молча, в потолок глядел, думал. Права она, конечно, но ведь есть и другая любовь, как в кино, к примеру?.. Услышав, как Валентина засопела во сне, уснул и сам. К вопросу этому не возвращался, но какие-то сомнения в душе остались. С ними и уехал в отпуск, к матери…

Зина шла к нему от калитки такая же вроде, какой помнил её по школе.

– Гриша! Вот кого не ждала. Ну, входи.

Григорий, пробормотав что-то вроде «здравствуйте», шагнул через порог калитки во двор и вслед за Зиной прошёл в маленькую ветхую беседку, окружённую старыми разлапистыми яблонями.

– Сашок, иди к бабушке. Дай с дядей поговорить, – строго оказала Зина, и тот послушно и весело убежал.

– Ну, рассказывай! – светло-карие глаза Зины улыбались Григорию, но он этого не видел, упорно отводя взгляд.

– Да чего рассказывать-то? – он сидел, не зная, куда деть большие свои руки, чувствуя, как на лбу проступают и бегут к вискам и переносью капельки пота. – Вот, шёл с реки, зашёл. Ты-то как? Парень, смотрю, у тебя совсем взрослый…

– Это мой старший. Ещё дочка есть… Подожди, я тебя яблоками хоть угощу. – Она встала из-за стола и пошла к дому, и Григорий только тогда рассмотрел её. Стала она покруглее в бёдрах, по-женски ловчее и мягче в движениях. А так всё та же!

Зина вернулась с большой миской яблок. Села, знакомым движением поправила прядку каштановых волос над лбом, улыбнулась.

– Изменилась я?

– Да нет, вроде. – Григорий посмотрел на неё посмелее.

– А седину не заметил? Седая я уже, Гриша…

Григорий взял яблоко, стал жевать, никак не освоясь с тем, что рядом была Зина. Та Зина…

В нагретом воздухе беседки пахло сухим деревом, яблоками. Жужжали бронзовые мухи, за порогом беседки земля скрывалась в кружевных тенях листьев. От дома доносились голоса старой женщины и детей.

– Ты, Гриша, кушай. Белый налив, он без оскомы.

Пытаясь придать голосу шутливые нотки, Григорий спросил:

– Чего ж ты вышла замуж, меня не дождавшись?

– А что мне ждать-то было? Ты хоть раз в разговоре или письме намекнул на это? Эх, Гриша!.. Вот и выскочила замуж. Мучаюсь, а живу. Жила, то есть. Теперь вот ушла к матери, вещи свои забрала. И дети со мной.

– Да-а… Дела… – тянул Григорий неопределённо, всё пытаясь найти место своим неуклюжим рукам. – А чего же ты мои фотографии не выслала? Я ведь твои пачкой тебе отправил, как узнал…

– Целы твои фотографии. Здесь, у матери, их всё время держала. Ты уж прости, Гриша, но я их тебе не отдам.

Зина говорила и говорила, словно торопясь выложить всё, что в душе наболело. От неровного, порой дрожащего её голоса, от близости лица её в Григории нарастало чувство какой-то потери и в тоже время ощущение возможности вернуть утраченное.

Он сидел, склонив голову, машинально ел мелкие сладкие яблоки, невидяще глядел на переплетение трещин на досках стола, когда-то крашеного зелёной краской. Вот так же переплетаются, наверно, то неожиданно пересекаясь, то невозвратимо расходясь, судьбы людей…

– У тебя-то Гриша, дома хоть всё хорошо?

– Нормально. – почему-то со вздохом ответил Григорий. – Нормально-нормально! – поспешно поправился он, чтобы не подумала Зина, что и он станет жаловаться на судьбу. – А как Шура?

– Она в области живет. – Зина усмехнулась, помолчала. – Приезжает со своим Жорой к матери, иногда проведать.

– С каким Жорой?

– А с тем, который после выпускного выезд на природу с палатками организовал. Ну, провожал ещё как-то нас, и ты был тогда.

– А, помню. – Григорий, по правде, смутно представлял, о ком идёт речь. Скорее всего о рыжем пареньке, таком же разговорчивом, как и Шурка.

– Я ведь тогда поехала с ними. А почему ты не поехал? Собирался ведь, помнишь?

– Мать не пустила…

– А у Шурки с Жоркой с той поездки всё и началось. – Зина вздохнула и, глядя в сторону, тихо, словно сама с собой разговаривая, продолжала. – И у нас могло с тобой также получиться… как у них. Хотя… ты такой был… Не посмел бы. Да и я тогда дура была… нерешительная…

Она резко вскинула голову, с улыбкой глянула Григорию прямо в глаза, которые он не успел отвести в сторону:

– Хоть было бы что вспомнить! Пусть бы потом было всё, как теперь…

… За ужином Григорий ел без обычного аппетита, на вопросы матери отвечал невпопад и, наверное, чем-то её обидел. Она поджала губы и ушла к себе за перегородку.

В комнате темнело. Не зажитая света, Григорий лёг на кровать одетым, смотрел на низкий потолок, по которому проползали световые пятна от фар проезжающих по дороге автомобилей. Эти полосы почему-то двигались в одну сторону, постепенно ускоряя движение и, мелькнув, исчезали, и представлялись Григорию его годами, также идущими и исчезающими за краем видимого пространства. Год за годом, вся жизнь. Пока, конечно, прошло ещё не так много, ему ведь ещё сорока нет. Так, может быть, можно ещё всё переделать, переиначить, вернуть обратно?

Глядя в потолок, представил Григорий, как протекала бы его жизнь, будь на месте Валентины Зина. Вот хотя бы на тот вопрос, который Валентине показался странным и неуместным, разве так же Зина ответила? Да спроси её Григорий сегодня, там, в беседке, ответила бы, не раздумывая: «люблю!»

И заныло, защемило сердце у Григория от того, что не сказал он этого слова сам никому, и ему ни одна женщина такое слово не сказала. Может, мать говорила, да и то, когда он был совсем маленьким, несмышлёнышем. И хоть есть у него дома всё, как у людей: люстра хрустальная, ковры на каждой стенке, кухня с итальянской мойкой… и всё прочее, а любви вот этой самой и нет. И близость с Валентиной – вовсе не любовь, и не по любви, а из-за его мужской потребности, а для Валентины и вовсе как выполнение супружеских обязанностей, не более. Понимал он это и раньше, но притворялся, сам себя обманывал. Что же дальше-то делать? Так и жить?

От таких мыслей стало Григорию не по себе, он быстро разделся, утонул в перине, натянул одеяло до подбородка, закрыл глаза. Так явственно представилось, что совсем рядом, за три-четыре улицы от него, была Любовь. Ему стало страшно, словно разверзлась перед ним пропасть без дна, и надо делать выбор – попытаться перепрыгнуть или отступить, если сил душевных не хватит…

Утро разбудило Григория отчаянным воробьином щебетом, доносившимся через открытую форточку от старого-престарого вяза, густого, развесистого, памятного с детства и, кажется, с тех пор даже и не изменившегося.

Недолгий был сон, однако он освежил Григория, и вчерашняя встреча, а потом и ночные раздумья сегодня, при свете разгорающегося дня, разбежались как тени по углам. Где-то в глубине души, в самом дальнем её закуточке, немного ныло и, чтобы заглушить, изгнать томление, Григорий развернул бурную деятельность. Заправил постель, вышел во двор в майке и тренировочных брюках, помахал руками и несколько раз присел. Потом попил чаю, который подала ещё не разговаривающая мать. Взялся было пересматривать старые журналы, что делал обычно каждый день, но вскоре отложил их в сторону. Какое-то беспокойство мешало ему вернуться к обычному отпускному распорядку, к тому спокойствию, какое он так любил.

Он прошёлся по комнате, заглянул на кухню. где мать готовила уже обед, опять взял журналы. Потом решительно раскрыл свой чемодан и достал оттуда светлую в голубую полоску рубашку, отутюженную и аккуратно сложенную Валентиной, – «Наденешь, когда гости придут. Не будь там чучелом», – галстук с узлом, завязанным Валентиной. Щёткой смахнул пыль с туфель, какие не надевал ни разу за всё время отпуска, обходясь старыми босоножками, и пошёл через весь город на центральную почту. Взяв бланк телеграммы, уверенно написал домашний адрес и текст: «Дорогая Валентина очень соскучился возвращаюсь домой Григорий». Подумав, дописал перед именем: «твой».

Прощай, любовь

Субботний день во всех городах страны базарный. Ильин и Людмила, потолкавшись между рядами торгующих, зашли в павильон с бочковым вином и чебуреками. Вино было терпким, прохладным и хорошо шло под чебуреки. В сумку с продуктами добавили пластмассовый баллон с вином, усталые от ходьбы и прибывающей жары, пришли в гостиницу.

– Идём на реку, Люда. Там не такая парилка.

– Хорошо, идём… – Людмила говорила неохотно, но Ильин не обратил на это внимания, занятый сбором пляжных вещей и переодеванием.

Он не мог вспомнить, когда он так увлечённо, так долго плескался в тёплой мутноватой, быстро бегущей воде речки. Наверное, так было в раннем детстве, в мелком мельничном рукаве, обтекавшем их сад.

Людмила, окунувшись раза два, вышла на берег и прилегла на постеленное покрывало.

Фыркая, стряхивая воду с себя, Ильин наконец подошёл к ней.

– Люда, пойдём ещё с тобой поплаваем… Здорово так!

– Нет, Миша. Я что-то устала. Не хочется. Пойдём в гостиницу.

Она села, снизу вверх просительно смотрела на явно огорчившегося Михаила. Лицо её было бледно, под глазами обозначились тёмные круги, а пряди волос сосульками свисали по сторонам лица. Она руками обнимала плечи, словно пыталась согреться. Потом она встала и, чуть сгорбившись, стояла перед Ильиным, кривя губы в жалкой улыбке.

– Да, пойдём. По тебе видно, что ты замёрзла.

– Это я перекупалась. В детстве так бывало. Мать силой из ставка вытаскивала.

Надев платье на мокрый купальник и закутавшись в покрывало, Людмила шла впереди Ильина, и он вдруг словно впервые заметил, что она очень непривлекательна.

В номере он заставил Людмилу раздеться, растёр сухой простыней, в постели накрыл двумя покрывалами. Свернувшись в калачик, Людмила дрожала от озноба.

– Я, наверное, заболею, Михаил? Как ты думаешь?

– Не волнуйся. Ничего не случится, прогреешься, поспишь – всё пройдёт. Сейчас пойду, спрошу у дежурной аспирин. Надеюсь имеется…

– Не надо! Зачем?

– Надо…

Аспирин у дежурной был. Нашлось ещё одно покрывало. Ильин присел на кровать рядом с Людмилой, положил руку на плечо.

«Ну вот, не прошло ещё сорока восьми часов, а что-то изменилось. Ни любви, ни страсти к этой, словно другой уже, женщине. Жалость есть. Любовь – продукт скоропортящийся, одной постелью её не удержать». Он наклонился, губами коснулся бледной щеки.

– Тебе уже теплее, Люда?

Она ответила слабым кивком, не открывая глаз.

Стремясь не производить шума, Ильин разложил купленные продукты на столе. Людмила лежала тихо и, казалось, спала. Чтобы снять нервное напряжение и неожиданно появившуюся усталость, Ильин выпил стакан вина. В комнате было жарко, солнце, стоявшее ещё высоко, заглядывало в окна. Ильин лёг в свою постель. Пришло ожидаемое расслабление. Он уснул.

Ильин проснулся от шуршания бумаги. Людмила сидела у стола одетая, причёсанная, подкрашенная, немного бледная.

– Крепко ты спишь, Миша! Я топала ногами, стучала дверями, звенела посудой, а ты хоть бы что!

– Я немного подлечился, снотворного выпил из бутылки.

Он подошёл к Людмиле, поцеловал, почти не почувствовал ответа. Она отложила книжку, любовный роман из серии авторов-женщин, налила вина в стаканы Ильину и себе.

– Выпьем за моё полное выздоровление, Миша!

Отойдя от стола, она присела на свою кровать. Ильин присел рядом с ней, обнял.

– Странно, Ильин. Мы с тобой знакомы достаточно долго и достаточно близко, а только здесь я тебя вдруг узнала по-настоящему. И не надо даже два пуда соли съесть вместе для этого, просто побыть в обычной, домашней, что ли, обстановке.

– Ну, и как я тебе? – Ильин попытался перевести разговор в шутливое русло.

– Да ничего ты, Ильин, – Людмила смотрела на него спокойно. – Совсем ты неплох. Только, откровенно говоря, не мой ты, чей-то.

– Ты что, Люда, ревнуешь меня к кому-то?

– Ревность ни при чём. Просто для тебя пока главная женщина Ирина, а я… Кто я?

«Да, Людмила права. Так просто, простым решением о разводе, от Ирины не отделаюсь. Воспоминания, воспоминания… То мгновения счастья, то жгучая ненависть… Это надолго, если не навсегда. А Людмила… Она сама понимает, кто она для меня… Спасибо ей, конечно, за вспышку страсти…»

– Ладно, Миша, не отвечай. Вопрос риторический. Давай выйдем, пройдёмся по городу…

Город жил полной вечерней жизнью, молодёжь сидела за столиками открытых кафе, толпилась у кинотеатра. Они посмотрели старый американский вестерн и возвращались в гостиницу по какой-то узкой улице со старыми одноэтажными домами. У одного из домов, неказистой лачуги нежилого вида, Людмила постояла, словно что-то вспоминая, и потом молча пошла дальше. Ильин, немного удивлённый, шёл рядом.

– Можно, я тебя возьму под руку? – спросил он Людмилу, молча обходившую выбоины и камни на освещённой только светом из окошек дороге.

– Как вы внимательны, Михаил! Я уже могла раза два сломать каблук и свалиться на этих ухабах. Спасибо, что догадался… – Людмила смотрела на Ильина снизу, пытаясь прочесть что-то на его лице новое для себя. Вздохнув, отвернулась.

Это был её город. Она никогда не говорила Ильину об этом. Здесь она училась в техникуме, здесь посетила её любовь, здесь её предал тот, кого она полюбила. Это её тайна, хранимая ото всех, её боль. На этой улочке, в старом, опустевшем теперь домишке, снимала она комнату у старухи, какой уже нет в живых. Умерла старуха, оставив домик городским властям, так как не было у неё наследников. Муж убит на фронте, сын сгинул в зоне. Любила бабка Людмилу, как родную дочь, брала с неё копеечную плату за комнату, а когда случилась с Людмилой беда, нашла для неё специалистку по абортам, и здесь, на бабкиной кровати, лишилась Людмила возможности иметь детей. Ильину этого знать не надо ни теперь, ни потом, когда он навсегда исчезнет из её жизни.

Только не замуж

Он вошёл, стянул с головы шапочку, сунул в карман куртки. Ходит в молодёжной шапочке. Под молодого косит. Пришёл, как всегда, не вовремя, в перерыв между лекциями. Молодой! За сорок уже, и залысины пошли к темечку.

– Юлия Викторовна!

Это он мне, хотя видит, что тащу стопу книг для выдачи.

– Юля!

Не терпится ему. Словно не замечает, что гляжу на него свирепо… Положила книги. Не оглянувшись на него, прошла в читальный зал, благо что он пуст.

– Ну! Зачем пришёл?

Улыбается, пытается обнять.

– За тобой…

– Шутка? Видишь, я в запарке. Не до шуток.

– Перерыв у меня, вот и забежал.

Всё равно придётся присесть рядом. Пусть обнимет, коснётся губами щеки – это у него как ритуал.

– Уходи теперь. Мне совсем некогда…

Пожмёт мне руку. Пойдёт. Ему тоже некогда, перерыв в его офисе всего один час. В конце работы позвонит, и заведующая противным голосом сообщит: «Юля! Тебе опять звонят». Не забудет сказать: «опять».

Рабочий день у него заканчивается позже моего, и я ухожу одна. Мне надо пройтись по магазинам, купить продукты.

Моё общение с Виталием тянется с сентября. Уже декабрь. Поверх замёрзших луж и обледенелых комьев грязи свежий снежок. Скользко. Того гляди, могу упасть. Тем более с моей хромотой. Она почти незаметна, набойка на каблуке левого сапожка скрывает, но всё равно…

Это у меня с детства. Сколиоз, хромота, сутулость… Лечилась в клинике. Всё равно осталось. Не все замечают, но я помню всегда. Помню в свои тридцать. Да-да! Уже тридцать. И не замужем. Не девственница. Этим никого не удивишь, тем более в тридцать, когда и тринадцатилетние рожают.

Виталию за сорок. Разведён. Жена ушла. Без причины жены не уходят. Объясняет: не сошлись характерами, не было ребёнка.

Тогда, в театре, наши места оказались рядом. Случайно. Проводил после спектакля до дома. Потом встретились, прогулялись по парку. Пригласила домой – познакомила с матерью, попили чаю.

Вообще, Виталий приятный мужчина. Меня всё время волнует, когда при прощании он обнимает меня в подъезде. Меня всегда волнуют прикосновения мужчины. Ничего с собой не могу поделать…

Ну вот я в своём дворе. Старый дом. «Сталинка». Уже темнеет, и окна его четырёх этажей светятся жёлтым светом. Где мои ключи от подъезда? В сумочке нет их… В пакете с батоном хлеба и кефиром? Тоже нет. Карманы пусты. Где? Если только за подкладкой пальто? В левом кармане давно дыра. Всё забываю зашить. Точно! Здесь, в самом низу.

В подъезде темнота. Кошачий дух. На ощупь одолеваю девять ступеней. Поворот – и ещё шесть. Соседская собачонка, надоедающая своим лаем в выходные дни, оповещает, что всё в порядке. Ключи у меня в руке. Надо открыть поочерёдно два замка. В квартире тоже темно. Мать, конечно, лежит на кровати в своей комнате – ей трудно встать, ещё труднее пройти пять-шесть шагов. Слоновость. Она меня не окликает, узнает по привычным звукам.

Щелкаю выключателем. Стало чуть светлее, чем на лестничной площадке. Всё из-за копеечной экономии – под потолком лампочка в двадцать пять ватт. Из зеркала на меня глядит круглое бледное лицо с коротким, тоже круглым носом, осёдланным очками. За стёклами очков карие глаза, большие и яркие. Они, да ещё губы украшают мою внешность. Помада на губах размазана. Значит, так и по магазину выступала? А, не всё ли равно! В магазине женщины с сумками около продуктов, мужчины – возле полок бутылками. Разделение полов. Это при покупке разделение – пьют девки на равных с парнями. Вот парень остановил на мне взгляд. Улыбнулся. Нравлюсь?

Виталий ещё позвонит. Всегда звонит не вовремя – я или в ванне, или на кухне что-то кипит. Мать не встанет, чтобы дотянуться до второго аппарата на соседней тумбочке.

С Виталием надо встретиться. На прошлой встрече предложил выйти замуж. Замуж!

Пока будет набираться горячая вода, поужинаю. Мать, как всегда, покушала, и лежит, глядя на экран старого чёрно-белого телевизора. В моей комнате новый, с плоским экраном. Замуж? Сейчас я ухаживаю за одной матерью, потом надо будет ухаживать за двоими. Виталию за сорок, это немало при нашей экологии. Наш сосед чуть постарше уже скопытился от инфаркта, бодрячок был. А если инсульт?

Наконец я в ванне! Тёплая вода, душистый шампунь, моё тело… Полновата, конечно, особенно по талии. Вернее, по животу. Груди небольшие, но упругие. В тёплой воде прикосновение к ним вызывает наслаждение. Круговой массаж, лёгкое пощипывание сосков. Живот по кругу, по часовой стрелке.

Массажу меня научила соседка по студенческому общежитию, Жанна. Внутренняя сторона бёдер, и там, где, как говорится в телерекламе, «самые нежные части тела». Мать как-то спросила: «что ты делаешь в ванной по целому часу?».

А с мужчиной была только один раз. Села в вагон поезда без билета, опаздывая, когда ехала из института домой на каникулы, в девятнадцать лет. Проводник сразу меня вычислил, безбилетницу. Чернявый, кавказец или грек, не поняла. Не разглядела, имени не узнала. Пригласил в служебное купе. Грозил высадить. Уговаривал. Не грубо так касался шеи, груди, бёдер…. Ничего не могла с собой поделать… Не запомнила точно, как всё было. Больно было не очень. Противно только потом. Бр-р! Отвёл меня в купе свободное, бельё постельное принёс. Я на него не смотрела, не могла. Не опознала бы, случись.

Замуж! Это, значит, будет как тогда, в купе, когда мужу захочется?

После ванны в мягкую фланель халата. На диван потом, под одеяло. Щелчок пульта – и чужая красивая жизнь на экране.

Виталию я не сказала ни да, ни нет. Можно ещё с ним потянуть время. Он не грубый, не настырный. Джентльмен. С ним можно сходить в театр, посидеть в кафе. Скуповат, но при его зарплате в фирме особо не разгонишься, понятно. Подремать, прислонившись к его плечу на скамье в парке, пообниматься в подъезде. Даже поцеловаться можно. Но только не замуж!

Узелок

Родила Райка на восьмом месяце после свадьбы, и Матвеевна, как все в дому звали её бабку, разнесла весть, что её внучка подняла ведро, полное воды, на подоконник, от чего и получились досрочные роды. Сообщала и вес младенца, который был ниже нормы. Райкин муж, Василий, ходил, сияя голубыми глазами на белобровом лице. Ещё бы! Сын родился, не беда, что недоношенный. Потом Райка катала коляску, в которой из перевязанной голубой лентой свёртка выглядывало в некрупный кулак размером головка с красноватым личиком.

Когда Димке исполнилось три года, Василий на работе попал под высокое напряжение, и стала Райка вдовой. Вот тут вновь объявился Игорь Малов.

Степановна, одинокая пенсионерка из квартиры напротив Райкиной, как раз закрыла замок двери, когда услышала «Здрассте». Пряча ключ с длинной тесьмой в карман, Степановна умильно пропела: «Здравствуй, доченька!»

Райка стояла на лестничной площадке, уперев руки в бока – кругленькая, крепенькая, с задорно выпяченной высокой грудью. Однако, как сразу приметила Степановна, лицо у Райки выглядело заплаканным, под левым глазом скула припухла и порозовела.

– А я слышу, опять ты с Игорем воюешь. Сколько, Раиса, ты с ним мучиться будешь?

– Выгнала я Игоря к чёрту. Пьяный опять пришёл. Да ещё с кулаками полез… – Райка погладила ладонью левую щеку.

– Ну и правильно! Горбатого могила исправит. – Степановна заговорщицки приглушила голос. – Мой-то, покойник, царство ему небесное, до самой, почитай, смерти пил и меня гонял… Он у вас прописанный живет, Игорь-то?

– С какой стати его прописывать! – Райка гордо вздёргивает плечами. – Чтобы потом квартирой с ним делиться? Пошёл он подальше! Выгнала вот, и не пущу больше. Пусть к своей возвращается.

– Это верно. Да и Димке твоему никакой пользы от такого не будет. Вред один. – Степановна поджимает тонкие губы и смотрит на Райку выжидающе. На её морщинистом узком лице серые глазки совсем упрятались в пожухлые лепестки век.

– Игорь Димку любит… И Димка к нему липнет… – Райка вздыхает.

– Ох, пойду я, доченька. – Степановна роется в самодельной тряпичной сумке. – Делов, делов… Суббота нынче, так молока с утра еле захватила. Надо теперь творожка купить. Сколько времени-то?

– Начало первого…

– Ой-ой! Пойду… – но продолжает стоять, поглядывая на Райку. Райка поправляет причёску и идёт к дверям своей квартиры, из открытой двери которой выглядывает Димка. Тогда Степановна, держась за перила, начинает спускаться по лестнице, бормоча под нос: «Завязал тебя с Игорем чёрт одним узелком».

Райка, хоть и была маленького роста, годам к четырнадцати выглядела взрослой девушкой, и мальчишки-одноклассники смущались от её прищуренных глаз, ярких губ и высокой груди. Только Игорь, рослый чернявый парень из соседней пятиэтажки того же двора, словно не замечал Райку, не видел, что она старается его задеть, звонче всех смеётся над его шутками. Он обращался с ней, как и с другими девчонками двора. Игорь учился в параллельном классе, но был старше Райки на год.

Десятилетку Райка с горем пополам, но закончила. «Погуляешь лето, – предупредила её мать, женщина ещё не старая, рано разошедшаяся с мужем, маникюрша по профессии, – и работать пойдёшь. Гуляй, но парням воли не давай. Будешь потом одна киндера воспитывать». Райка на эти слова матери только улыбалась, всё ей было давно и подробно известно.

– Ма, ты только меня к бабе Оле в деревню не отправляй. Там скукота без продыху…

– Конечно! У тебя тут компания весёлая. Ох, Райка!..

Компания, конечно, была, только Райка по-прежнему видела одного Игоря. Тому подошёл срок идти в армию, и он «гулял» с парнями-одногодками, то есть слонялся по дворам с хрипло выкрикивающим магнитофоном. Вечерами собирались у какого-нибудь подъезда. Звенела гитара. Парни курили, лихо сплёвывая, говорили о будущей армейской жизни, задевали как будто случайно прохаживающих мимо девушек.

– Эй, Райка! – окликнул её Игорь, отходя от парней. – Пойдём, погуляем?

От Игоря пахло вином, и он стоял перед Райкой, улыбаясь глазами, наклонив голову.

– Пойдём! – Райка ответила с вызовом. Она была на целую голову ниже Игоря, смотрела на него снизу. Всё в ней напряглось, но она не подавала виду, только улыбка, она сама чувствовала, была жалкой.

Игорь небрежно закинул руку ей за шею.

– Эй, так не пойдёт! – Райка присела и вывернулась. – Иди рядом.

– Рядом так рядом. – с напускным смирением ответил Игорь.

Стоял сентябрь, знойный по-летнему, на улицах пахло горячей пылью, выхлопными газами и фруктами. До позднего вечера в пивных барах толпилась свободная от работы мужская половина города, женщины и дети стояли в очередях у автоматов с газводой и квасных бочек. И вечерами было душно.

Райка стала встречаться с Игорем каждый день. Приходила домой поздно, и мать дважды поколотила её, пыталась как-то запереть в комнате, но Райка чуть не разбила двери. Мать смирилась. Бабка Матвеевна, раньше с удовольствием перемывавшая косточки соседок и их дочерей, теперь помалкивала в кругу старух на скамейке около подъезда. Райка появлялась дома прокалённая солнцем, пахнущая морем. Она ласкалась к матери, чмокала бабку в щеку.

– У, бесстыжая! – ворчала бабка, а Райка звонко смеялась и шла к зеркалу в коридоре, откуда на неё глядела загорелая круглолицая девчонка, отчаянная и красивая.

Когда Игорь не приходил, пропадая с парнями неизвестно где – а это становилось всё чаще, – Райка слонялась по квартире, мрачная валялась на диване, ругалась с бабкой и матерью. И в зеркало смотрелась, зло лохматя светлые волосы.

– Ты не приходи на проводы, – Игорь не смотрел в глаза Райки. Прищурившись, словно глядя куда-то вдаль, молчал.

– Почему? – Райка стояла близко к Игорю, глядя на него снизу вверх, опустив руки.

– Свои только будут. Славка и ещё двое пацанов. А мать знаешь, как о тебе говорит?

– Знаю. Пусть. – слёзы кипели в голосе Райки, вот-вот готовые брызнуть. – Давай, служи, воин.

Она резко повернулась и побежала, хотя Игорь даже не тронулся с места, продолжая смотреть куда-то вдаль.

Вечером Степановна вновь встретилась с Райкой на площадке. Райка вышла с высоко взбитой причёской, пахнущая духами. Рядом с ней Игорь, высокий, смуглолицый. Тёмные глаза под густыми бровями улыбчато прищурены.

– Здравствуйте, Степановна, – басит Игорь и скашивает взгляд на Райку, которая, не глядя на соседку, идёт к лестнице.

– Здравствуй, Игорёк! – узкое лицо Степановны морщится ещё больше в ответной улыбке. – Что-то давно не вижу тебя?

– Работаю, бабуля. – Игорь держит за руку Димку, и тот смотрит на Степановну такими же, как у Игоря, тёмно-карими глазами, сдвинув у переносья густые чёрные бровки.

– Ну, пошли! – Игорь с Димкой спускаются по лестнице вслед за Райкой, а Степановна стоит на площадке, бормоча себе под нос: «Завязал их чёрт в один узелок, это точно!

Лешка

Если бы не внучка Оксанка, Василий Яковлевич вышел бы из дома пораньше и, как всегда, пошёл на работу пешком. Оксанка заплакала утром во сне, стала звать «деда Васю», и пока Василий Яковлевич, взяв её из кроватки, успокаивал, пока вновь укладывал, прошли те давно отмерянные минуты, которые он тратил на дорогу от дома до столярки ремонтной конторы. «Придётся бежать на остановку» – глянув на часы, подумал Василий Яковлевич. Выйдя из дома, он, однако, не побежал, а просто пошёл побыстрее, прихрамывая, припадая на раненную в войну ногу.

К остановке Василий Яковлевич поспел вовремя: у только что подошедшего автобуса толпилось всего с десяток утренних пассажиров, но со всех сторон уже спешили другие. Волна людей внесла Василия Яковлевича в автобус, притиснула к задней стенке так, что он чуть не выпустил из рук большую хозяйственную сумку с инструментом. Через минуту-другую стало посвободнее, и он смог ухватиться за поручень.

Новый поток пассажиров ворвался в автобус на следующей остановке, шофёры и механики автогаража, народ в основном молодой, крепкий телом, дерзкий на слово. С шуточками-прибауточками они набивались в автобус, не жалея ни своих, ни чужих рёбер. Они, наверное, вволю накурились на остановке в ожидании посадки, и с их появлением жаркий, насыщенный человеческими испарениями, выхлопными газами двигателя воздух в салоне стал ещё более спёртым.

Василию Яковлевичу стало совсем плохо. Подступило удушье и сопровождающее чувство страха. Этот страх не был страхом смерти, которую на исходе шестого десятка Василий Яковлевич не боялся. Это был страх медленного, мучительного ожидания её прихода, испытанный им однажды и навсегда оставшийся в памяти.

Сдавленный, прижатый к стенке, Василий Яковлевич хотел поднять левую руку, держащую сумку, не смог и глухо застонал. Сознание его стало проваливаться в беззвучную тьму… Сквозь эту тьму он то ли увидел на самом деле, то ли ему показалось, что склонилось к нему молодое лицо с белёсыми бровями, с голубыми немигающими глазами.

…Хриплую команду лейтенанта Емшина «Воздух! Всем в укрытие!» солдат Василий Рябовол услышал сразу, но пока выбирался из реки и, пробуксовывая сапогами, из голенищ которых выплёскивалась вода, лез по вязкой глине откоса, грохнуло несколько взрывов, взлетели бревна ещё не полностью наведённого моста, полетела щепа, тупо и сильно толкнуло в левую ногу, а плотный, словно падающая стена, воздух, на мгновение прижал его к земле. Василий тут же поднялся, понимая, что ранен и что сейчас вновь начнутся взрывы, потому что со стороны заходящего солнца вновь неслись чёрные тени немецких самолётов и бухали орудия зенитной батареи прикрытия переправы.

Не ощущая пока ни боли в ноге, ни слабости, Василий перемахнул бруствер ближайшей щели, прыгнул вниз, и в тот же момент его кинуло лицом в глинистую стенку укрытия, померк свет, исчезли звуки – так, наверное, приходит смерть.

Он очнулся, чувствуя боль и давящую скованность всего тела, нестерпимо ноющую ступню, вкус крови и комья земли во рту. В ушах тонко звенело, и звон этот шёл почему-то изнутри головы. Глаза не открывались – лоб и скулы до боли вдавились в подкладку сдвинутой на перед шапки, дышалось с трудом: нос, губы, подбородок – всё словно припечаталось к земле. Правая рука его, сжимающая рукоятку топора, которым Василий работал, закрепляя подкос, неподвижная, тянулась куда-то вверх.

«Жив!» – радостью ударило в сердце, и тут же возникло чувство страха.

Он рванулся – и ощутил своё бессилие перед тяжестью навалившейся на него земли, крикнул – и не услышал своего крика. Ничего, кроме того же непреходящего звона в ушах.

Страх нарастал, давил, мял душу Василия. Страх и обида теперь, когда он ранен, когда мог бы отлежаться в госпитале, отойти от бомбёжек и артобстрелов, от сырости землянок и ледяной воды рек и речек, на которых ему, солдату-сапёру, мостовику, пришлось собрать десяток паромов и мостов. Неужели в этой щели, придавленному, распятому глыбами земли, выброшенных взрывом фашистской бомбы, истекающему кровью, придётся умереть, не дойдя до победы, которая уже так близка?

Сколько времени прошло так – минуты, часы, вечность? Василий то впадал в спасительное забытьё, те вновь к нему приходило сознание, а вместе с ним и состояние мучительного ожидания – освобождения ли, смерти – всё равно…

Топорище вдруг выдернулось из задеревеневших пальцев Василия. Минуту спустя в ноздри ворвался сырой, пьянящий воздух апреля и возникло близко-близко чьё-то молодое лице с белёсыми бровями и испуганными немигающими голубыми глазами. Возникло на фоне тёмно-синего и такого же удивительно близкого неба. Потом острая боль в ступне кинула Василия в забытьё…

Слух помаленьку возвращался к Рябоволу, и, просыпаясь, он прислушивался к разговорам, стонам раненых, перестуку колёс. В том же вагоне санитарного поезда, который увозил Василия, оказался и Маслов, сержант его же взвода, круглолицый губастый неунывающий парень. С рукой в гипсе, из которого выглядывали концы бледных неподвижных пальцев, поблёскивая медалью «За боевые заслуги», он ходил по вагону, разносил миски с кашей и супом, шутил с медсёстрами. К Василию, как однополчанину, был особенно внимателен, подходил часто. Ранение у Маслова было серьёзное, пулевое. Кисть, как он сам говорил Василию, пробитую пулей из крупнокалиберного авиационного пулемёта, врачи собирали по косточкам, и надежды, что пальцы оживут, почти не было. Маслов знал, что отвоевался, и что хоть с такой рукой, но остался жив, откровенно радовался этому и был готов поделиться своей радостью с каждым.

– А что рука! – широко улыбаясь губастым ртом, говорил Маслов, двигая плечом. – Во-первых, левая. Потом, я же не баянист, а обнять кралю годится…

– Ты знаешь, как тебя откопали? – спросил он у Василия, как только тот стал слышать. – Нет, Рябовол, ты счастливчик! Наш Емшин стал перекликать после той бомбёжки. Тебя нет. Где? Тут кто-то брякнул, что, мол, прямым накрыло. А тут пацан, солдат из пополнения, приметил: у края воронки топор из земли торчит – и туда. Емшин орёт, матерится, а тот знай руками землю разгребает. А потом как закричит, голос тонкий такой: «Живой!» Тут мы подскочили, дёрнули тебя. Ну и в санбат. Меня-то на другой день немец из пулемёта достал, с утра налетали.

– Как… его фамилия как, парня того? – заволновался Василий.

– Фамилия? Не знаю. Он же только из пополнения прибыл. Меня на другой день в руку, а его прямо под каску, в шею. Сразу каюк… А звали Лёшкой, это помню – его тогда земляк, тоже из пополнения, так окликал.

«Лешка, Лешка…»

– …Да не Лешка я! Вот заладил, батя: Лешка да Лешка… – парень поддерживал Василия Яковлевича, обхватив правой рукой, а левой держал его сумку.

Подламывающиеся, словно ватные, ноги не держали Василия Яковлевича. Он с трудом выпрямил шею, поднял глаза на парня, смуглого, с крутым завитком смоляных волос, выбивающимися из-под спортивной шапочки. Тёмные выпуклые глаза парня под сросшимися бровями глядели весело и чуть насмешливо. Нет, это был не Лешка…

– Опоздаешь ты из-за меня на работу, – Василий Яковлевич почувствовал облегчение, огляделся: до своей остановки он не доехал совсем немного. – Я тут как-нибудь сам дойду, а ты давай, не опаздывай.

– Работа не волк, – парень усмехнулся. – Ты, папаша, не волнуйся, с работой улажу. Держи сумку свою. Вот и автобус подходит. Садись, я помогу…

– Не, не! Я пешком, тут рядом…

– Ну, батя, будь! Ещё сто лет живи! – парень блеснул зубами под тонкой полоской усов.

– Так не Лешка ты? – словно ещё на что-то надеясь, крикнул Василий Яковлевич ему вслед.

– Зови Лёшкой, если нравится… – и парень исчез за захлопнувшейся дверью автобуса.

Встреча

В последние дни апреля в почтовом ящике вместе с газетами Григорий Рындин обнаружил письмо. Без очков с трудом определил по обратному адресу, что оно с Украины.

Сам родом со средней полосы России, Григорий жил в этом уральском городе более сорока лет, с тех самых пор, как привезли его сюда тяжелораненого в ногу на излечение в госпиталь.

Здесь он остался работать, женился, вырастил детей.

Письмо было коротким. На стандартном листе бумаги слепыми буквами под копирку было напечатано приглашение на встречу ветеранов дивизии. Григорий Васильевич перечитал несколько раз: «Краснознамённая… орденов…». Номер дивизии ему ничего не говорил, а место встречи, указанное в письме звучало знакомо. И вспомнилось…

…Из окопчика, наспех отрытого на пологом скате высоты, какую надо было отбить у немцев, Григорий, не поднимая головы – немецкий пулемётчик сразу же давал очередь – переговаривался со своим другом, Степаном Васильевым, лежащим в соседнем окопчике. Ждали команду к атаке.

– Вот, гады, как пристрелялись! – басил Степан. – Ну, подождите, доберусь до вас!..

Потом была атака. Пулемёт, не дававший поднять головы, почему-то смолк, и от тишины звенело в ушах, несмотря на глухой топот ног бегущих. Потом неровная линия бугорков на склоне высоты ожила вспышками выстрелов, визжа, налетали и рвались мины.

Григорий видел впереди равномерно раскачивающуюся спину Степана, словно заслонявшую его от несущейся рядом смерти. «Всё будет хорошо… – мелькало в мыслях Григория, – сейчас Степан добежит до немецкой траншеи, прыгнет в неё. А тут и я… «Бесшумно выросший прямо перед ним фонтан из крошева земли и дыма опрокинул навзничь…

– Собирайся, Гоша, и езжай, – сказала жена сразу, как прочитала приглашение. – Может, встретишься с кем из знакомых… Может, и со Степаном…

И Рындин поехал на встречу. Григория Васильевича волновало предстоящее. Вспоминались, как в тумане, картины недолгой армейской жизни, товарищи. Даже себя он вспомнил таким, каким увидел в зеркале парикмахера в запасном полку – остриженного под нулёвку, с торчащими по сторонам пилотки ушами. И, конечно, вспомнил Степана Васильева, крепкого широкоплечего парня-шахтёра, с которым свёл Григория одинаковый рост – в строю плечом к плечу, на нарах рядом, котелок один на двоих. При формировании попали они, Григорий и Степан, в один взвод, и стали друзьями…

На перроне небольшой станции Григория Васильевича встретил молодой парень.

– Вы последний из приглашённых, – сказал он Григорию Васильевичу, крутя баранку «Нивы». – Сегодня у вас встреча в школах райцентра, завтра с утра едете на открытие памятника.

«Нива» быстро катилась по прямой и ровной дороге мимо полей, и ничего знакомого Рындин не встречал. Ему было как-то неудобно расспрашивать серьёзного молодого парня, но тот вдруг показал на группу строений слева от дороги:

– Вон туда завтра поедете…

Дорога шла под уклон, сверкнуло на солнце зеркало пруда и открылась панорама посёлка: зелень садов, десяток пятиэтажек в центре, вышка ретранслятора, водонапорная башня. И только когда машина проскочила по мостку через узкий ручей, вспомнилось Григорию Васильевичу, что где-то здесь, на сбегающем к воде склоне, копал он себе окопчик, а рядом сопел и по-шахтёрски ругался вполголоса, зарываясь, Степан.

Моложавый мужчина с сединой в плотной шапке тёмных волос объявлял порядок проведения встречи, а Григорий Васильевич оглядывал собравшихся в зале. Мужчины, пожилые и вовсе старые в парадных пиджаках, с орденами и медалями. Один – в полковничьих погонах, в завесе наград и памятных знаков. Две женщины. В голубом костюме, крашенная под блондинку, как потом сказали, разведчица. Другая, одетая поскромнее, с тремя медалями на кофте – связистка. Фамилии были Григорию незнакомы.

Настроение у Григория Васильевича упало. Он, конечно, понимал, что среди пяти десятков бывших бойцов дивизии встретить солдата с одной роты почти невозможно. Да и сколько раз пополнялась за войну дивизия, скольких она оставила в земле-матушке на своём пути к Победе! И Григорий Васильевич усталый и почти безразличный ко всему только подчинялся ходу встречи.

Когда Рындин поднялся на второй этаж в свой гостиничный номер, там уже был второй жилец, осанистый мужчина с пористым, налитым краснотой лицом – его Григорий Васильевич видел на приёме. Мужчина достал из портфеля бутылку вина и поставил на стол.

– Чего, парень, загрустил? Давай за мир во всём мире. И наших помянём.

Григорий Васильевич, поблагодарив, отказался, на что сосед не обиделся. Он налил себе полный стакан, выпил и, позвякивая медалями, ушёл. «Пойду, поужинаю» – сказал он, уходя.

Рындин долго не мог уснуть. Пришёл сосед, лёг и вскоре стал похрапывать, а Григорий Васильевич всё смотрел в темноту.

К памятнику ветеранов везли в двух автобусах, по полевой, в рытвинах, дороге. Сосед по номеру сел рядом с Григорием Васильевичем. Познакомились. Оказалось, что после фронта работал тот в шахте проходчиком. Григорий Васильевич вспомнил про Степана, давило сердце, стучало в висках. Он думал, что зря затеял эту поездку, что уж больше сюда его не заманишь.

– Вылезай, орлы! – весело скомандовал бойкий мужчина в форме водника. Никаким орлом Рындин себя не чувствовал, но, подчиняясь команде, стал в группу, которую собирал фотограф. Сфотографировались. Потом пошли к памятнику.

Памятник, изготовленный местными силами, был невысоким и сверху заканчивался пирамидкой. На плоской вертикальной стенке были укреплена рамка с портретами.

За оградой теснились немногочисленные зрители – пожилые женщины и дети – время было горячее, весеннее.

Выступил приехавший директор совхоза, потом гости, ветераны дивизии. Григорий Васильевич стоял, безучастно слушая взволнованные и потому бессвязные речи выступающих. Из задумчивости его вывела произнесённая фамилия – Васильев?

Рындин достал и надел очки, стал потихоньку протискиваться к памятнику. На него оглядывались, давали дорогу, и он, даже не читая фамилии на одном из портретов, узнал Степана. Портрет Степана был сделан, наверное, с довоенного фото: лихо вьющийся чуб, улыбающиеся губы, прищуренные, словно подмигивающие глаза.

– Здравствуй, Степан! – вполголоса проговорил Григорий Васильевич, не обращая внимания, слышит или нет кто-либо его слова из окруживших. – Вот и встретились.

Кто-то из выступавших уже рассказал о солдате Васильеве, который своим примером увлёк атакующих и тем обеспечил взятие высотки, но Григорий Васильевич этого не слышал. Он видел только улыбающееся лицо Степана и как бы слышал его голос: «Ну, погодите, доберусь до вас!..» Он подошёл к памятнику вплотную, дотронулся рукой до портрета, тёплого от лучей весеннего солнца, словно живого. Теперь он знал, что приехал сюда не зря, что все эти незнакомые ему старые солдаты – самые близкие ему люди, и что пока будет жив, будет он сюда приезжать.

Год 1941

Второй год на заводе металлоизделий трудится Гавриил, Гавря. В 16 лет взяли учеником слесаря; вдвоём с Колькой, таким же неполнолетним, доводили до рабочего состояния заготовки ключей к врезным замкам. Работа нудная и заработок невелик; как перевели на сварку, стало куда лучше. Роба, правда горела чаще, зато расценки хорошие. Гавре с матерью хватало на прожиток. Мать тоже подрабатывала – молоко продавала, самогон у неё получался классный. Спасал от голода и огород, на зиму запасали картошку, лук, кукурузу. Жить было можно.

Гавря и не помнил толком, как жили своим хозяйством в селе. А как потом раскулачили, выгнали комбедовцы в чистое поле и ютились в землянке зиму, помнит. И как на шахтах в Донбассе жили в бараке у старшего брата. Отец не мог в шахте работать, банщиком работал. С Мишкой, братом, рылся в мусорниках, собирал очистки картошки – мать драники из них лепила. А ещё в вагонах рылись в соломе, собирали кусочки, крошки хлеба, привезённого для шахтёров. А потом, уж без отца – он умер – переехали в город, в Мариуполь. Мать забрал жить к себе другой старший брат, а Гавря и Мишка лето жили на улице, потом мать определила их в детский приют.

Землянку, а потом мазанку. слепили. Мишку в армию забрали. Остался Гавря с матерью, и жизнь вроде наладилась. А тут – война.

Война шла уже второй месяц, но сюда ещё не дошла. Кто-то думал, что и не дойдёт. Красная Армия всё равно победит – так говорило радио; кто сомневался, «сеял панику» отводили под конвоем куда надо.

Однако война подходила, и заводик перевели на производство «военной продукции» – противотанковых «ежей». К сварщикам добавили ещё резчиков, стариков. Гавря и Колька лепили рогатую продукцию. Приходили полуторки с солдатами, «ежи» увозили станцию. Фронт подходил ближе.

В конце сентября всех работоспособных отправили на рытьё окопов, то есть противотанковых рвов. Погода стояла ещё жаркая, но на работе не отлынишь, размечали и контролировали командиры, молодые ребята с треугольничками на красных петлицах гимнастёрок. Часов по десять вкалывали, в обед перекусывали тем, что брали с собой. Ломоть хлеба, кусочек сала, тройка помидорин – и опять за работу.

Вечером седьмого октября – все уже уходили в город – увидели трассы пуль со стороны Мангуша. Стрельбы не было слышно, далеко. Вслух заговорили о том, что вот он, немец, уже рядом. Но тоже кое-кто предупреждал, чтобы без паники.

На другой день утром Гавря получил в конторе завода расчёт. Предупредили: сидеть дома, не высовываться, если войдут в город немцы.

Город зашевелился, как муравейник разрытый. Немец был рядом, но ждали его по-разному. Таким, как Гавря с матерью, терять было нечего. Мазанка, огородик, в погребе картошка – рабочие руки. А начальнички спешили отправить из города семьи, скарб. Моряки уходили в сторону Ейска на всём, что держалось на воде.

Начальство решило раздать жителям все запасы зерна и других продуктов, чтобы не достались врагу; оставленные без присмотра базы и магазины попросту грабили.

Гавря пошёл к центру, увидел людей с ящиками спиртного и мешками зерна. Зерно солдаты раздавали со складов, находившихся в районе больницы. Гавря решил пойти к другу, Григорию Непийвода, но увидел, что тот с провожающей родней шёл в военкомат – забирали в Красную Армию остатки молодёжи. Гавре повестка не пришла, а идти без повестки он не стал.

В районе больницы он встретил мать. Она волоком, надрываясь, тащила мешок зерна. Вместе с ней Гавря отнёс мешок домой и вновь пошёл в сторону центра.

Он ещё проходил мимо свалки нечистот, когда треск мотоциклетных движков заставил его прижаться к обочине. Группа немецких солдат на мотоциклах с колясками ехала медленно. Передний остановился и, поманив Гаврю, начал говорить по-немецки. Гавря уловил: «Центр, центр» и махнул рукой в ту сторону. Вслед за мотоциклистами показались лёгкие танкетки с открытыми люками. Немцы вошли в город.

С обозом и имуществом, автомобилями, немцы быстро заняли все удобные жилые помещения. На улицах появились патрули, но жителей никого не трогали и не обращали внимания на грабёж гражданского имущества. За воровство военного имущества расстреливали на месте.

На стенах домов появились немецкие приказы на русском языке. Дней через десять приказано было всему еврейскому населению собраться на площади, где было здание, в котором расположилось гестапо.

Безработный Гавря помогал матери по дому, убирал остатки картошки и других овощей и заготавливал сено для прокорма коровы.

С утра пораньше Гавря славно поработал, натаскал во двор от ставших бесхозными стогов корм корове на зиму. Он и завтра этим займётся – зима в Приазовье долгая, до первой травы далеко. Мать после утренней дойки занимается на кухне, приходят за молоком женщины, у кого малые дети. Расчёт на «полевые марки», немецкие бумажки. Ходят и советские деньги, можно обменять: одну марку на пять рублей.

– Мама, пойду гляну, что в центре. Может чем-то разживусь.

Это он говорит потому, что после входа в Мариуполь немцев бойкие люди тащили всё, что было можно, из магазинов и складов, а то и из оставленных убежавшими хозяевами домов. Со складов винзавода ящиками тащили водку. Гавря тогда прихватил всего три бутылки – одному ящик не унести.

В старом пиджаке, кепке, надвинутой на лоб, потрёпанных штанах и рабочих ботинках, Гавря выглядел подростком, хотя в этом году исполнялось восемнадцать. Немцы на таких, как он, не обращали внимание.

– Гаврюша, ты смотри, от немцев подальше, а от полицаев тем более. Выслуживаются они перед новой властью, прицепятся…

– Ладно, мама! Всё будет нормально.

Гавря наметил маршрут мимо свалки, где сушилось разлитое из бочек содержимое выгребных ям уборных. Этим делом некому было заниматься, но подсохшие за лето коржи уже не пахли так резко. Можно было пойти к городской больнице, где недалеко от неё перед уходом Советской Армии солдаты из складов раздавали жителям запасы зерна.

Он вспомнил про вчерашние разговоры на базаре, что в городе немцы приказали всем лицам еврейской национальности собраться в парке на пересечении Большого проспекта и Таганрогской. Зачем – будет объявлено военным комендантом немецкой армии.

Гавря знал ребят из евреев. Один, Сашка, был знакомым соседки, Аньки. Он, наверное, был его одногодком, рослым чернявым парнем. Он учился до прихода немцев в каком-то техникуме, но не задавался перед Гаврей, который не сдал экзамены за пятый класс. Ещё был знакомый парень Арон, рыжий и бойкий, первый узнававший все городские новости.

Гавря издали увидел кучку людей, выползающую от центра. Он немного ускорился, чтобы занять место у дороги, по которой колонна пойдёт. Куда поведут этих людей, говорили по-разному. Говорили, что отправят «на родину», или в Германию, другие намекали, что могут повести к вырытым в поле противотанковым рвам. Зачем туда? Тоже давали понять – было известно многим, что делали с евреями гитлеровцы в Польше в 39 году.

Вдоль дороги уже расположились вооружённые винтовками полицаи в гражданской одежде с белыми повязками на рукавах курток и пиджаков.

Гавря выбрал место, где дорога слегка изгибалась и была поуже других участков.

Сперва проехала открытая легковая машина с несколькими офицерами в высоких фуражках и кителях мышиного цвета с серебристыми погонами, потом показалась голова колоны.

Колонна из мужчин, женщин и детей, в тёмных одеждах, с узелками и чемоданчиками в руках двигалась довольно быстро, и Гавря вертел головой, чтобы разглядеть кого-нибудь из знакомых парней.

Он не заметил, как шагавший по обочине немецкий солдат-конвоир подошёл вплотную к нему и, что-то проговорив по-немецки, улыбаясь, крепко схватил за руку и втолкнул в массу идущих людей.

Гавря рванулся обратно, но немец, направив на него автомат, так же скалясь в улыбке, крикнул: «Пух-пух!»

Не зная, что делать, Гавря оглянулся на людей в колонне. Это были те же люди, каких Гавря встречал на улицах города, на рынке, в магазинах. Те же и не те. Понурые, глядя в землю, замкнувшиеся в себя, они шли как стадо. Никто, кажется, не оглянулся на Гаврю, который кричал: «Нихт юде!», стучал себя кулаком в грудь.

Гавря разглядел в толпе представительного мужчину с повязкой на рукаве. На повязке красовалась «Звезда Давида». Гавря протолкнулся ближе к этому человеку. На ходу, пытаясь ухватить его за рукав, Гавря кричал:

– Скажите немцу, что я не ваш, не еврей!

Человек с повязкой, не ответив ничего, только глянув мельком на Гаврю. протиснулся в середину колонны.

«Всё. Мне капец… Доведут до рва и расстреляют…». Почему-то мелькнула мысль, что не хватит сена корове на зиму, если его доведут до рва и расстреляют, и он опять закричал: «Нихт юде!»

Конвоира приостановил полицай, стоявший у дороги с винтовкой, и что-то стал ему говорить, рукой показывая на Гаврю.

– Эй, русиш швайн! – крикнул конвоир и махнул рукой Гавре, показывая на полицая.

Гавря выбрался из колонны, и бегом, спотыкаясь от волнения, подбежал к пожилому человеку с винтовкой стоявшему у обочины.

– Я не юде! Я не еврей! – кричал Гавря в отчаянии.

Колонна и немец её сопровождающий проходила мимо. Приближался ещё один конвоир-немец.

– Ты кто такой? – полицай взял винтовку наизготовку.

– Не еврей я, не. еврей! не переставая кричал Гавря.

– А ну, молчать! – у полицая был характерный выговор немецких колонистов – Что тут делал?

– Так. Смотрел я… – Гавря дрожал, как от холода, ожидая, что этот старый немец тут же пристрелит его.

– Родных смотрел? – Немец подозрительно щурился, оглядывая Гаврю.

– Каких родных? Я хохол, не еврей!..

– А это надо ещё посмотреть… Штанцы свои сними! До колен сдвинь. Рубаху подними!

Гавря, дрожа от страха, стоял со спущенными штанами. Ствол винтовки был направлен на него.

– Хорошо! Одевайся, – полицай вроде подобрел лицом. – И идёшь отсюда домой шнель-шнель, Яволь?

Отвернувшись от Гаври, торопливо подтягивающего штаны, полицай пошёл на свой пост к обочине дороги, по которой ещё тянулась тёмная лента колонны, слышались окрики конвоиров.

Где-то в голове колонны послышалась короткая очередь автомата. Гавря, вобрав голову в плечи, шмыгнул в невысокий кустарник, растущий вдоль дороги и, затаившись, ждал, когда колонна пройдёт. По балке прокрался к своей хате.

– Куда ты пропал, Гаврюша? – Мать вытирала глаза платком. – Там из города евреев под конвоем куда-то повели, говорят? Я забеспокоилась. Тебя нет и нет…

– Ничего со мной не случилось… Так, прогулялся по центру.

Матери он ничего не рассказал. Она и так волнуется, от Михаила с фронта писем всё нет.

– А завтра я пораньше встану, сена бурёнке натаскаю…

– Садись, покушай борща. А то с утра самого кружку молока всего-то…

Гавря пошёл поработал на дворе, убрал у коровы, подкинул ей сена. Стало темнеть, и Гавря, с мыслями о случившемся с ним у дороги, пришёл на кухню и, сняв только ботинки, завалился на широкий топчан. В комнате у матери горела керосиновая лампа-семилинейка.

– Гаврюша, ты уже спишь?

– Сплю…

Мать потушила лампу, вполголоса поговорила слова привычной молитвы и легла – Гавря услышал, как скрипнули пружины старой кровати.

Он никак не мог заснуть. Почему-то ему вспоминался солидный еврей с повязкой на рукаве длинного чёрного пальто, его испуганный взгляд, брошенный искоса из-под полей шляпы. «Это был наверняка какой-нибудь их священник, раввин или рабби, как они их называют. Испугался за себя… А чего пугаться-то, всё равно на убой вели… Чужак я ему, гой… А старик-немец, колонист, выручил… В колониях жили они капитально, как ему рассказывали. Дворы закрытые, в каждом дворе колодезь. Культурно…»

Он проснулся от стука в окно. Показалось, что не спал вовсе, но в окошке, глядящем на восход, небо уже серело, и он узнал Сашку.

– Кто там? – отозвалась проснувшаяся мать.

– Сашка, ухажёр Анюткин. Просится…

– Впусти. Я лампу зажгу. Господи, с чего бы это, ночью?

Гавря открыл дверь, и Сашка, переступив порог, дальше не пошёл. Мать внесла зажжённую лампу в кухню. и стало видно, что лицо Сашки и руки в крови, кровь запятнала светлую рубаху на груди и потеки её были на пиджаке и брюках.

– Что с тобой, парень? Побили, что ли?

– Постреляли там… всех. Я упал, не помню, как… на меня ещё люди убитые напа́дали. Вот и кровь эта … не моя.

– Господи! – Мать перекрестилась, – Что делается!

Гавре представилось, что он тоже мог вот так прийти домой в чужой крови или остаться там, во рву, под грудой мертвецов…

– Я домой забежал … – говорил, всхлипывая, Сашка, – а там ничего уже не осталось, всё растащили. У Анички ничего нет переодеться… Она к вам послала… Сказала, может, у тёти Сони что найдётся…

Мать ещё раздумывала над словами Сашки, а Гавря сказал сразу:

– Костюм Мишкин отдай ему, мама. Старый тот. синий. Мне он велик, а Мишка после войны купит себе…

– После войны… Войне конца не видно… А ты, парень, умойся и раздевайся, твои тряпки спалим.

И она ушла в комнату.

Закрывая дверь за Сашкой, Гавря посмотрел на разгоравшуюся зарю. Его вдруг охватила радость от того, что совсем рядом прошла от него смерть. Война кончится, и он будет жить ещё долго.

Зайдя в кухню, он нашарил под топчаном свои ботинки и обулся. Надо будет сделать побольше хо́док к стогам за сеном, на которое и кроме него хватало охотников.

«Мама!»

В купе плацкартного вагона через час-полтора после отхода все определились. Спал на верхней полке студент-первокурсник, едущий к родителям после трудового семестра. Другой паренёк, тоже студент, читал толстый журнал, вытянув ноги поперёк прохода. Молодая девушка, худенькая, большеглазая, забравшись с ногами на нижнюю полку, увлечённо разговаривала с мужчиной в тренировочном костюме. На другой полке лежала женщина, повернувшись лицом к стене.

На боковом сидении женщина, подперев голову руками, смотрела через окно на бегущую на фоне светлого неба тёмную полосу лесопосадки. Отвернув голову от окна, женщина спросила:

– Сколько минут стоим в Мановке?

– Две минуты, – не отрывая взгляд от журнала, буркнул студент.

Женщина оглядела купе, вздохнула и, откинувшись к перегородке, опустила руки на колени. Была она на вид лет сорока пяти, плотная фигурой, с круглым лицом, на котором наметился второй подбородок. Тёмные, чуть навыкате, глаза глядели удивлённо, тёмные и короткие волосы круто вились.

Прошла проводница, ловко лавируя в узком проходе среди свесившихся матрасов и торчащих ног.

Мужчина в тренировочном костюме, извинившись, перешагнул через ноги читающего студента и ушёл курить. Женщина, лежавшая на нижней полке, повернулась на другой бок.

– Говорят, говорят обо всём… – сказала она вполголоса.

– Ну и ничего плохого. Мне вот тоже поговорить охота, – откликнулась женщина с бокового сидения. – Еду в Мановку, не была там ни разу, и как встретят меня, не знаю.

– К родне, что ли? – равнодушно спросила женщина с нижней полки.

– Один человек меня должен встретить. Я его в лицо не знаю, и он меня только на фото и видел.

– Заочник, значит? – с усмешкой спросила лежащая, а молодая девушка, с удивлением оглядев женщину у окна, засмеялась тоненьким голоском.

Женщина у окна не обиделась, улыбнулась и махнула полной короткопалой рукой… – Какой там заочник! Если рассказать – не поверите. Как в кино…

– Как в кино? Это здорово! – мужчина в тренировочном костюме сел рядом с девушкой.

– Как в кино и есть, – подтвердила женщина в крутых кудряшках. – В общем, должен встретить меня отец… моей дочери…

– Твоей? – не дав договорить, удивилась лежащая женщина, – И в лицо его не знаете?

Мужчина в тренировочном костюме захохотал.

– Смешно, конечно, – улыбнулась женщина у окна. – Девочка, его дочь, жила у меня почти год, дочкой мне стала.

– Приёмная она вам, что ли? – недоуменно спросил мужчина.

– Не знаю, какая, но так получилось. В бараке я с её матерью жила. У этой Райки, кроме Люды – так девочку звали – ещё двое малых, а мужа нет. К Райке кавалеры каждый день, пьянки-гулянки. А Люда у меня, вместе с моей дочкой. Они одногодки. Райку выгнали из совхоза, уехала с малыми, а Люда у меня осталась…

– Ну а отец этой девочки откуда взялся, его вроде не было?

– Я его разыскала. Стал присылать деньги. Он таксистом работает. Письма стал писать, дочку к себе звал. Вот к нему Люда и переехала в прошлом году.

– Ну и правильно, – подала голос женщина с нижней полки, – Правильно, что к отцу уехала. Пусть он её и растит, а не чужие люди.

– Да какие же мы чужие! Я её с десяти лет знаю, девочка такая добрая, милая. И Вася, муж мой, к ней, как к родной.

– Нет, я бы с чужим ребёнком не смог жить, как с родным. – Мужчина в спортивном костюме покрутил головой, словно отгоняя видение такой ситуации. – Своего ребёнка я и приласкаю, и отлуплю, если надо. А тут… Нет, не смог бы.

– Я вот еду и боюсь, как она меня встретит. Когда жили вместе, она нет-нет да и обмолвится, мамой меня назовёт. А мне всегда радостно от этого, праздник на душе…

– Хорошо она вас встретит, – успокоительно обронил мужчина.

– Конечно! – горячо откликнулась девушка.

– Да уж, ждите! – с сомнением протянула женщина с нижней полки. – У меня своя, родная, не всегда мамой зовёт. Ещё когда денег просит, скажет: «Мать, дай». А так всё: «принеси», «пожрать есть?»

– Вы там долго ещё будете свои проблемы обсуждать? Спать не даёте людям. – напомнил женский голос из соседнего купе.

– Спать так спать! – мужчина в спортивном костюме ловко запрыгнул на верхнюю полку. В купе стихло.

В Мановке поезд стоял две минуты, и женщина с бокового сидения заранее вынесла в тамбур чемодан с привязанной к нему туго набитой авоськой, и плетёную корзину, укрытую цветастой тряпкой. Помогал ей мужчина в тренировочном костюме. Он встал раньше всех, успел побриться и сдать постель. Парень с журналом спал на верхней полке, полка студента-первокурсника пустовала. Не спали девушка и её соседка, женщина с нижней полки. Обе смотрели в окно. Там, на платформе Мановки, они уже выделили мужчину средних лет в фуражке с эмблемой таксиста и рядом с ним девушку в длинном пальто из искусственной кожи, меховой шапочке и сапожках. Оба внимательно и даже беспокойно оглядывали выходящих из вагонов пассажиров. Вот девушка заулыбалась и, выставив вперёд руки, быстро пошла навстречу женщине с тяжеловатой фигурой. Та поспешно поставила на платформу чемодан и корзину, и тоже шагнула навстречу девушке.

Через двойное стекло вагонного окна нельзя расслышать, какое слово произнесла девушка, но оно было понятно, очень понятно по движению губ.

– Вы видели? Она назвала её «мама»! – девушка в вагоне торжествующе посмотрела на женщину с нижней полки. Та с непонятной неприязнью глянула на девушку и, поджав губы, отвернулась от окна.

«Здравствуйте!»

– Шалопутный! Ни стыда, ни совести! – скрипучим голосом заговорила Михайловна, когда Мария Ивановна поравнялась с ней, спускаясь утром со своего третьего этажа. Мария Ивановна поздоровалась с Михайловной. Та подняла ссохшееся лицо с остро поблёскивающими, несмотря на солидный возраст, глазками, растянула в улыбке бескровные губы:

– Здравствуй, Машенька! Это я тут новенького с четвёртого отчитывала. И вашу Леночку вспоминала. Вот уж вежливая она у вас да умная! Как она там?

– Спасибо, Михайловна! У неё всё хорошо. Дениска растёт…

– У хороших-то людей и дети как дети.

Мария Ивановна, задержанная соседкой, пошла побыстрее. Вслед ей неслось старушечье бормотанье в адрес «шалопута с четвёртого».

Как летит время! В этом доме живёт она уже почти четверть века, с тех самых пор, как въехали они с Леонтием и маленькой Леночкой в двухкомнатную квартиру новенькой пятиэтажки.

Выросли посаженные в ту весну деревья, выросли Леночка и её сверстники. Их тогда много было, девочек и мальчиков младшего возраста. Молодёжный дом был, так его и называли.

Дети выросли, разъехались из тесных квартир. Дом стол тихим. Да, люди в доме жили хорошие, и дети как дети… Никто под суд не попал, не спился. Леночка вышла замуж после пединститута за выпускника военного училища. Кочует теперь по всей стране со своим Сергеем. Приезжали в отпуск прошлым летом с трёхлетним Дениской, внуком, похожим на Лену. Побыли полмесяца, уехали к матери Сергея. Опять они вдвоём с Леонтием Константиновичем.

Пока Мария Ивановна идёт знакомой дорогой на работу, она думает и о «шалопутном». В квартиру на четвертом этаже, после того как жившая там семья получила большую, въехали молодые хозяева. Женщину звали Клавдия.

После работы вечером Мария Ивановна иногда присаживалась на скамейку у подъезда, где сидели обычно старушки со всех пяти этажей. Клавдия выходила в халате, лохматой причёске. Спрашивала небрежно, ни к кому не обращаясь: «Моего парня не видели?» Стояла, выпятив живот, подперев бёдра руками. Если разговор шёл общий, могла Клавдия бросить несколько фраз и, не слушая ответа, повернуться и уйти. Мужа её Мария Ивановна как-то приметила у пивного бара в компании молодых – да и немолодых тоже – мужчин. Куря сигареты, ежеминутно сплёвывая, резко жестикулируя, они обсуждали какие-то свои проблемы. Неряшливо одетый, с набрякшим, нездорово розовым лицом, он был здесь своим.

Мария Ивановна знала всех в своём доме, и её знали тоже, при встрече здоровались. Кто помладше, дети – первыми. Это было привычно, её очень удивило бы другое. А вот Клавдия и не думала с ней здороваться. Как, между прочим, и с другими. И муж её – имени его Мария Ивановна не знала – проходил мимо, как будто пустого места.

Третьим в семье у них был мальчик лет десяти. Что его зовут Миша, во дворе узнали сразу, так как со дня переезда из окна четвёртого этажа чуть ли не каждый вечер Клавдия визгливым сопрано взывала: «Мишка!». Тот никогда не отзывался сразу, даже если играл недалеко от подъезда, только услыхав: «Голову оторву гаду!» – появлялся под окнами и заводил с матерью диалог, в котором она наступала, требуя его явки, а он оборонялся, отстаивая своё право «гонять по улице».

Об этом Мишке и отзывалась Михайловна как о шалопутном.

А Марии Ивановне он нравился: ясноглазый, быстрый, ловкий. Она хотела бы, чтобы Дениска к тому времени, когда пойдёт в школу, стал таким же отчаянным мальчишкой. Нет, никакой он не шалопутный, просто дома с ним не занимаются, не приучают к вежливости.

После работы по дороге домой Мария Ивановна зашла в магазин, кое-что купила из продуктов. Она поднялась на первую лестничную площадку, где вдоль стены разместились плоские голубые ящики для почты, поставила сумку, стала доставать газеты. Мишка сбежал сверху и, зыркнув глазами на Марию Ивановну, открыл свой почтовый ящик.

– Здравствуй, Миша! – неожиданно для себя сказала Мария Ивановна и как-то внутренне подобралась, ожидая реакцию мальчика.

– Здравствуйте! – с удивлением в голосе ответил тот и хотя уже собирался бежать наверх, остановился, словно ожидая ещё какие-то слова от Марии Ивановны. А она немного торопливо, будто это так важно для десятилетнего мальчика, сообщила о том, что слишком много накупила всего, что сумка очень тяжёлая… Тот слушал её внимательно, понимающе кивал головой и сказал:

– Давайте я вам помогу…

– А не тяжело будет? – забеспокоилась Мария Ивановна.

– Ну! Я ещё не такие сумки могу носить! – он легко поднял груз и стал подниматься вверх по лестнице.

– У двери поставь. У пятьдесят первой квартиры, – крикнула ему Мария Ивановна вслед.

– Ладно! – прозвучал Мишкин ответ уже с третьего этажа.

На следующее утро Мария Ивановна ещё закрывала свою квартиру на ключ, когда сверху промчался Мишка с портфелем в руках. Не останавливаясь, только сверкнув на неё глазами, он крикнул «Здравствуйте!», и исчез, грохоча ботинками по лестнице.

На крылечке подъезда Мария Ивановна чуть не столкнулась с Михайловной. Подслеповато щурясь, та из-под руки смотрела на небо – боялась дождя.

– Шалопутный опять промчался, ни здравствуй, ни прощай! Ну, молодёжь… – Михайловна горестно закачала головой.

– Здравствуйте, Нина Михайловна! – сказала Мария Ивановна, но останавливаться не стала, хоть знала, что та будет говорить хорошие слова про её дочь. А как она ругала Леночку за брючный костюм, одетый той в шестнадцать лет, как поносила саму Марию Ивановну за укороченную по тогдашней моде юбку! Этого Михайловна не вспомнит… И ещё подумала Мария Ивановна, что надо будет самой поздороваться с Мишкиным отцом, да и с Клавдией как-нибудь поговорить.

Петька

– Тра-та-та-та!

Это Петька из квартиры над Михалычем пробежал вниз, палкой цепляя за лестничное ограждение. В этом году Петька идёт в первый класс. А вот звонок в дверь. Михайлович заглядывает в глазок. Там видно широкое лицо Петькиного родителя Ивана.

– Михалыч, ты на утреннюю прогулку идёшь?

– Как всегда, Ваня. Ты знаешь.

– Присмотри за Петькой. Выпроводил пораньше. К нам гости придут, Ванюков с Машкой своей. Пригласил обмыть мойку новую. Ну, выпьем, конечно. А Никола выпимши такое несёт!.. Мальцу слушать не стоит… Так что присмотри.

– Ладно, Ваня. Никто Петьку не обидит. Гуляйте.

– Не обидит? – Ваня ухмыляется. – Ну, тогда ладно…

Когда Михалыч выходит во двор, Петька давно выяснил обстановку. В футбол его играть не приняли. Качели заняты – две мамаши катают своих сопливых малышей. Петька стоит около песочницы в раздумье. Домой идти нельзя – пришёл дядя Коля с тётей Машей. Что-то в пакетах несли. Наверное, вкусное. Туда бы пойти, послушать дядю Колю. Здорово он рассказывает, с картинками! Вот Михалыч выполз. Усядется теперь на скамейку и будет надзирать…

– Здорово, Пётр! – Михалыч хочет войти в контакт с Петькой, и тот бурчит сквозь зубы: «Пошёл ты на …» зная, что дед глуховат и не расслышит.

Петька всё внимание переключил на приёмник мусора. Кошка дворовая лазает между пластиковыми пакетами, выискивая поживу. Петька держит в руке комок земли с клумбы, собираясь запустить. Михалыч, проследив за направлением взгляда Петьки, понимает, что кошке несдобровать. Вот кошка, ничего не подозревая, выходит из-за пакетов с поднятым хвостом, и комок земли ударяет рядом с ней по пакету. «Бух!». Кошка в испуге приникает к земле и оглядывается.

– Петро! Ты зачем кошку пугаешь? – Михалыч для строгости стучит палкой. – Не балуй!

Петька отковыривает другой ком, побольше. Делая вид, что не слышит Михалыча.

– Петька! Скажу отцу! Не тронь кошку!..

Эта угроза действует. Отец не будет разбираться долго, отвесит сразу такой подзатыльник! Петька бросает ком на клумбу.

– А чего она лазит тут?.. Заразу всякую собирает…

Это уже слова его матери Валентины.

Петька отходит к мальчишкам. Они уже не играют в футбол, собрались на детских карусельках и не гонят Петьку. Юрка из четвёртого подъезда, главарь двора, третьеклассник, достаёт и закуривает сигарету. Прошлый раз он дал курнуть Петьке, и тот закашлялся до слёз на потеху всей компании. Петьке хочется доказать, что он не слабее их, но в этот раз Юрка сигарету ему не даёт. Остальные затягиваются по кругу. Петька подходит к Михалычу с надеждой выпросить у него сигарету. Садиться рядом на скамейку и молчит, соображая, с чего начать разговор.

– Вот и правильно. – говорит Михалыч. – Набегался – отдохни, посиди…

Сидеть Петьке совсем не хочется, но он терпит минуты две.

– Ты курить бросил, Михалыч?

– Нет, не бросил. Кончились, вот… Идти в киоск не хочется, нога болит…

– Давай я схожу!

– Тебе же не продадут?

– Мне? Я для бати пиво покупал, во! Крепкое.

Михалыч с подозрением смотрит на Петьку. Ему хочется закурить, но он сомневается, хорошо ли парнишку отправлять за куревом Петька сидит. с безразличным видом рядом. ждёт.

– Ладно. – говорит Михалыч. – Купишь «Кэмел».

Михалыч даёт Петьке пятёрку.

– Сдачу себе возьми, за работу.

Петька срывается с места и убегает. Киоск на остановке, рядом. Михалыч не успел глазом моргнуть – Петька уже прибежал. Отдаёт коробку сигарет и монеты сдачи.

– Я же сдачу тебе определил. Возьми, заработал…

Петька не берет, мнётся.

– Михалыч, дай за работу одну сигаретку…

– Ты что, куришь? Вредно! Детям особенно…

– Не курю я…

– А сигарета зачем?

– Так…

Петька смотрит в сторону ребят на карусельке…

– На. Только не кури…

Держа сигарету как заправский курильщик, Петька идёт к карусельке.

– Во! Петушок наш с сигареткой пришёл. Садись, покури…

Это Юрка подначивает.

– Дать прикурить? Пожалуйста!

Юрка щелкает зажигалкой. Оглянувшись на Михалыча, Петька прикуривает, но в себя дым не вдыхает, сразу выпускает изо рта.

– Получается у тебя. Молодец!.. – хвалит Юрка.

От дыма во рту противная горечь. Петька ещё раз набирает дым и выпускает. Еле сдерживает кашель.

– Ладно. – милостиво заключает Юрка. – Пока хватит. Дай-ка лучше я покурю.

Юрка забирает сигарету. Смотрит на марку.

– С «Кэмела» начинаешь. Далеко пойдёшь! Иди к деду. Скажи, что отобрали у тебя сигарету, а то он настучит твоему отцу – попадёт тебе.

– Курил? – спрашивает Михалыч.

– Нет. Юрке отдал.

– И не кури! Здоровье береги.

Петька пропускает мимо ушей слова Михалыча. Теперь у него задача – научиться курить по-настоящему. Сигареты можно у отца потихоньку из пачки брать. Надо ещё зажигалку, такую как у Юрки, достать. Тогда он уж точно будет играть в футбол с пацанами.

Праздник

Праздник этот Серёжа ждал три дня, с тех пор, как мама пообещала взять его на день рождения тёти Риты. До этого Серёжу никогда на взрослые праздники не брали. Даже когда приходили гости, он оставался с бабушкой в маленькой комнате, засыпая, слышал музыку и смех, глухо доносившиеся из-за стены.

«Нечего тебе там делать, Серёженька, – говорила бабушка, когда он начинал проситься туда, на праздник, – там большие, взрослые, деток нету…» Праздник представлялся Серёже похожим па карусели в парке – с лошадками, слониками, автомобильчиками. Бабушка и на этот раз не хотела отпускать его, но мама настояла. Ох, эта бабушка! На празднике же весело, там Вовка!

Поднявшись по лестнице на четвёртый этаж, Серёжа уже слышал музыку, а дверь открыла сама тётя Рита, нарядная, вкусно пахнущая духами. Музыка рванулась навстречу в открытые двери, и Серёжа забыл даже про Вовку, но тот уже выбежал ему навстречу.

– Вовка! – закричал Серёжа что есть силы.

– Серёжка! – закричал в ответ Вовка.

Серёжке казалось, что мама раздевает его слишком медленно, хотелось бежать к Вовке.

Из той же двери, откуда вышел Вовка, выглянул большой, на целую голову выше Вовки, мальчик. Он оглядел Серёжу и сказал Вовке:

– Ну, пошли.

И Вовка, ничегошеньки не сказав Серёже, пошёл за ним, да ещё прикрыл дверь. Мама снимала с него сапожки, а он всё думал о непонятном Вовкином поведении.

– Иди, Серёжа, к мальчикам, – сказала тётя Рита, открывая дверь, куда ушёл Вовка. – Вова, Вадя, играйте с нашим гостем!

– Иди, иди, Серёжа! – сказала мама и даже чуть подтолкнула его.

В комнате на полу сидели Вадя и Вовка. Они строили из кубиков дворец.

– Кто это? – спросил большой мальчик Вадя. Вовка оглядел Серёжу так, словно до того ни разу его не видел, и, прищурив глаз, сказал небрежно:

– Это пацан маминых знакомых. Он ещё в садик ходит.

– Как тебя зовут? – спросил большой мальчик.

– Серёжа… – ответил Серёжка.

– Селёжа… – передразнил его Вовка. – Он «рэ» не выговаривает.

– Научится, – сказал Вадя, и Серёже это понравилось. Он сел рядом с мальчиками на пол и стал смотреть, как быстро и умело строит дворец Вадя. Вовка помогал ему, подавая кубики.

– Вот этот давай! – говорил Вадик, и Вовка послушно подавал. В прошлый раз, когда Серёжа с мамой приходил сюда, дворец строил Вовка, а Серёжа подавал ему кубики. Это было здорово! Серёже захотелось опять помогать, он подобрал лежавший ближе всех к нему кубик и потянулся к стройке.

– Ты что делаешь? – закричал Вовка и вырвал кубик из Серёжиной руки. При этом Вовка зацепил локтем за почти построенный дворец, и он рухнул. И хотя поломал постройку Вовка, Серёжа испугался. Он подумал, что Вадя ударит его. Но тот только взглянул на испуганного Серёжу и ничего не сказал. Вовка закричал:

– Из-за тебя это! – и замахнулся на Серёжу кулаком. Он не ударил, а сказал со злостью:

– А ну, отодвинься подальше! И вообще, не лезь, понял?

Серёжа отодвинулся. Потом встал и вышел в коридор.

Из комнаты, где играла музыка, вышел высокий дядя в расстёгнутой по вороту рубашке, на ходу потрепал. Серёжу по волосам и пошёл дальше. В открытую дверь Серёжа увидел маму. Она сидела рядом с тётей Ритой и что-то ей говорила. Мама не заметила Серёжу, и он потрогал её за руку.

– Мама, мама!

Мама оглянулась и наклонилась к Серёже:

– Ты что такой скучный, Сергей? Тебя кто-нибудь обидел?

– Нет, – сказал Серёжа, подумав…

Кто его обидел? Из-за него такой красивый дворец развалился, а Вадик его даже пальцем не тронул. Только Вовка вот кричал.

– Тортик будешь? – Мама протянула Серёже тарелку с большим куском торта.

Серёжа еле-еле справился с тортом. Ему хотелось пить. Он потянулся к бокалу, почти доверху наполненному; как ему казалось, лимонадом.

– Нельзя! – перехватила его руку мама. – Шампанское это.

– Пусть мужик выпьет, – заулыбался Серёже дядя с выбритой, круглой, как мячик, головой. – Хочешь выпить, мужик?

– Хочу! – сказал Серёжа. – Пить хочу…

И так как мама отпустила его руку, отхлебнул из бокала. Ему обожгло язык, а в нос изнутри так ударил газ, что на глазах выступили слёзы.

– Рано тебе вино пить, дурачок. – сказала мама и, забрав бокал, налила в чайную кружку холодного морса из смородины.

Серёжа выпил всю кружку не переводя дыхания. Вкусно! Он даже погладил себе живот, и тут увидел, что на него смотрит большая девочка, тоже сидящая за столом. Смотрит и смеётся. Серёжа показал ей язык – пусть не смеётся!

– Серёжа, не вертись! Иди, играй с мальчиками, – и мама поставила его на пол.

– Хорошо, что ты пришёл! – закричал Вовка, когда Серёжа несмело приоткрыл дверь. – Давай, заходи! Мы в медведя и охотников играем.

Серёжка увидел на полу что-то страшное, лохматое. Это лохматое ползло к нему и рычало голосом Владика.

– Хватай его!» закричал Вовка и вцепился руками в это лохматое.

«Это Вадя переоделся», – понял Серёжа и тоже ухватился за густой мех.

Вадик дёрнулся так, что Серёжа откатился в сторону и ударился о ножку стола головой. Ему было больно, но он удержался, не заплакал, чтобы опять его не прогнали. Он только потёр ушибленное место ладошкой.

– Теперь ты будешь медведем, – сказал ему Вовка.

Вадик вылез из-под вывернутой мехом наружу куртки Вовкиного папы и надел её на Серёжу. Куртка была большая и тяжёлая.

– Ты рычи и кидайся на нас! – кричал Вовка, но Серёжа не смог даже сдвинуться с места. Тут на него навалились, поволокли куда-то, положили так, что было очень тесно. Серёжа лежал на спине, стараясь выпутаться. Потом он закричал и заплакал.

– Испугался? Мы понарошку…

Вадик помог Серёже вылезти из-под куртки. Размазывая по щекам слёзы, Серёжа опять пошёл в зал. Музыка там уже не играла, и все сидели вокруг стола с остатками еды и смотрели телевизор.

Серёжа забрался на колени мамы, обнял её за шею и тихонько сказал ей на ухо:

– Мама, пойдём домой…

– Подожди, – мама отвела его руки. – Вот кончится кино и пойдём.

Кино всё не кончалось, и у Серёжи начали слипаться глаза.

– Пойдём домой! – заныл он уже громче.

– Ну идём, идём! – обидным голосом заговорила мама, снимая Серёжу с колен. – Десять минут подождать не можешь…

Когда мама одевала его, Серёжа только подставлял руки и ноги – так ему хотелось спать. Он только чуточку проснулся, когда папа, который хотел его взять на руки, покачнулся и сел рядом с ним на пол. Серёжа засмеялся, а мама почему-то рассердилась и назвала папу «алкаш несчастный».

Потом папа всё же взял его на руки и понёс. На улице Серёжа вновь проснулся и вспомнил про Вовку и Вадика.

– А мы в медведя играли, – сказал он, заглядывая папе под козырёк шапки.

– В медведя? – переспросил папа. – А как это – «в медведя»?

Серёжа молчал, не зная, что сказать, но потом ответил, подбирая слова:

– В медведя… Стра-а-шно!

В ожидании автобуса он сидел рядом с папой на скамейке и молчал, потом спросил:

– Папа, это был праздник?

– Конечно! – ответил папа. – Праздник. День рождения. А что?

– Плохой праздник.

Голос у Серёжи был скучный и сонный.

Дома его раздевала и укладывала спать бабушка. Серёжа уснул сразу и, наверное, какое-то время спал, но потом ему приснился медведь. Лохматый, зубастый медведь полз прямо на него, и Серёжа закричал, забился в кроватке, сел. В комнате было совсем темно, он не понимал, где он, и стал громко звать маму.

Мама унесла Серёжу и положила с собой в постель, а папа принёс раскладушку и поставил рядом с кроватью. Серёжа лежал рядом с мамой, держался за её тёплую мягкую руку. Он не закрывал глаза, потому что тогда сразу начинали кружиться какие-то карусели с мохнатыми зверями и Вовка, злобно перекосив рот, замахивался на него кулаком.

Утром пришёл вызванный врач. Он посмотрел на градусник, покачал головой и попросил Серёжу открыть рот и сказать «А-а». Потом слушал Серёжину грудь и спину и, написав что-то на синем листочке, ушёл со своим чемоданчиком.

– Ну вот, придётся мне сидеть на больничном, – недовольно сказала мама.

Серёжа знал, что означают слова «сидеть на больничном». Значит, мама не пойдёт на работу и не отведёт его в садик. Это его обрадовало.

– Мама, давай устроим праздник! – предложил Серёжа.

– Ну да, праздник, – вздохнула мама. – Вчера напраздновались, хватит.

– Мы не такой праздник устроим, а свой, – стал уговаривать её Серёжа. – Ты сделаешь вкусный-вкусный морс, и будем праздновать – я, ты, папа и бабушка. Хорошо?

Красивая вещь

Вечером после работы Василий ладил новую раму на веранде. Остро пахло смолистым деревом, клеем. На столе лежал инструмент, на полу – кучки стружки.

Поставив собранную раму к стене, Василий сел на табурет, закурил. Егорша, сын, тут же, на полу, что-то мастерил из обрезков планок. Подрос пацан, даже помог кое в чём, когда надо было собирать раму. В этом году в школу пойдёт.

– Пальцы не обруби! – напомнил сыну Василий, видя с удовольствием, что и топорик Егорша держит ловко, и раскалывает чурочку умело. «Работник будет» – и Василий погладил сына по пушистой макушке.

– Пап, я самолёт делаю. Во, смотри! – Егорша показывает две планки, крест-накрест сбитые гвоздиком.

– Давай, летай!

Настроение у Василия радостное, как всегда, когда работа ладится.

– Пап, ты эти бруски на станке пилил?

– Ну да, есть у нас такой станок. Только успевай доску подавать.

– А ещё у вас какие станки есть? Ты потом меня на работу возьмёшь?

– Вот подрастёшь немного и пойдёшь ко мне в помощники…

Хорошо, если будет так! Вот он, Василий, не представляет себе другой работы, чем работа в столярке. Как можно, например, целую смену возиться с железками? Или, ещё хуже, бумажки переписывать… Дерево! Тёплое на ощупь, пахучее, каждое в свой цвет и рисунок слоя, прочное и одновременно податливое. Живое! Василию оно и на работе не надоедает, и дома всё деревянное своими руками сделано.

Тёплый августовский вечер опускается на домики и дворы Новосёловки. Темнеет. С улицы по временам слышаться приглушенный шум от проезжающих машин, разговоры.

Резко звякнула щеколда, проскрипела калитка, и на веранду зашла Людмила, жена Василия.

– Ох, замучилась! – она поставила на пол сумку, распрямилась, раскрасневшаяся. Сдвинув брови над карими глазами, поджав полные губы, она поглядела на Василия. Тот ответил ей неумелой, почти виноватой улыбкой, словно извиняясь за стружку, за инструмент, за дым от сигареты.

– Мама, мама! Что вкусненького принесла? – белобрысый, в отца, Егорша стал рыться в сумке.

– Вывалишь, чертёнок! – Людмила звонко шлёпнула сына по затылку. Егорша отошёл к столу, надув губы.

– А ты всё возишься, мастер? – протянула презрительно Людмила. – У людей как у людей, а у столяра… Она махнула рукой и, подняв сумку пошла на кухню. Было слышно, как там Людмила щелкала дверью холодильника – выгружала сумку.

Василий торопливо притушил сигарету и начал убирать со стола разложенный инструмент. Настроение у Василия испортилось. Ну чего так она всегда – придёт, накричит… И говорит она на два голоса. Это Василия всегда удивляет – ну, только что рявкает, и – вот таким медовым голоском поёт. За восемь лет никак привыкнуть не может, пока гулял с ней до женитьбы, и после женитьбы такого не замечал, был наверно обалделый, а как родила Людмила Егоршу, так и пошло «на два регистра».

– Сынуля, иди сюда! – Людмила снова вышла на веранду, держа в руке что-то, обёрнутое в бумагу. – Ну иди, не сердись на свою мамку. Принесла я тебе вкусненького.

Егорша стоит отвернувшись, словно не слышит материнского заигрывания. Ухо у него красное – видно успела она его и за ухо дёрнуть.

– Видал! И от пирожного нос воротит… Мать для тебя старается, а ты… На! – голос её становится резким. – Выброшу, вот в мусор.

Людмила села к столу, не глядя на Василия, начала с усмешкой:

– Сегодня опять вся перетряслась, сумку волоку эту, в ней вверху каша. а под низом масла сливочного два пакета, осталось у меня, а навстречу заведующая. Моду она завела проверять сумки. А тут пронесло.

– Дотаскаешься ты, Людмила. Ведь позору не оберёшься потом…

– Я одна, что ли? Заведующая ещё не так ворочает. Тут, как про́клятая, у котлов целую смену крутишься, а у неё одни гулянки да пьянки на уме. – Она оглянулась на Егоршу, уплетавшего пирожное, и полушёпотом продолжала: – Сегодня после обеда подъезжают «Жигули», заведующая с сумкой навьюченной села и – фью! Заявилась перед концом работы, морда розовая, как после бани. Глаза соловые. На меня и мою сумку не взглянула даже.

– У неё свои дела, она за них и в ответе, а ты…

– Заладил – ты, ты… Праведник. Сейчас на зарплату никто не живёт… Особенно на мою, общепитовскую, не разгонишься…

– А куда разгоняться-то? Всё у нас есть…

– Всё? Да погляди ты что люди носят, какую мебель покупают. Э… э… Что с тобой говорить…

Возражать сейчас Людмиле – значит, разругаться, а если так будет, то надолго. Людмила в спальне закроется, доставай раскладушку, спи в детской с Егоршей. Пока отойдёт, отмякнет… И так уже брови вздёрнула, губы – на шнурок. Егорша тоже притих, то на мать, то на отца зыркает глазами. Помалкивает.

– Ну ладно. – Людмила голос понизила. – Ты раму-то скоро доделаешь?

– Сделал я уже. Только застеклить надо. С начальником поговорю, чтобы стекла выписать.

– Всё выписать да выписать! Доски, что ли, тоже выписывал?

– Доски я из бракованных выбираю. Всё одно в котельную идут. А стекло как брать? Я не могу…

– Я могу, значит, вам жратву носить, а ты стекло не можешь? Да его там и битого и целого куча, сама видала.

– Папка, – высунулся Егорша, – я тоже видел у вас во дворе стекло в ящиках. Большо-о-о-е!

Эх! Ни к чему их с Людмилой разговоры Егорше слушать… Ишь как уши навострил и глазами поблёскивает.

– Егорша, сынок, спать иди. Поздно уже…

– Ты ещё не спишь! – спохватилась Людмила. – А ну в постель! Ноги-то, ноги какие грязные!

– А что это у тебя там? – Василий заметил, что в руке у сына блеснула что-то, как лезвие. Не обрезался бы малец.

– Цепочка. – глядя исподлобья нехотя ответил Егорша.

– Алюминий крашеный наверно, – Василий взял в руки тонкую витую нить.

– Нет, не алюминий. Тяжёлая. – Дай-ка взгляну, – потянулась к цепочке Людмила. – На золото походит. Ты где её взял-то?

– Нашёл. На улице. Под скамейкой… Егорша смотрел на мать, не мигая.

– Оборвалась у кого-то, наверное. – предположил Василий. – Уж больно тонкая…

– Я сколько у тебя, Вася, такую купить просила. – Людмила вздыхала, переливая звенья цепочки с ладони на ладонь. – Гляди, целая она, цепочка-то. Замочек такой махонький! Когда ты её нашёл?

– Вчера. Играл и нашёл.

– Вчера ты с утра до вечера у бабы Дуси был. – Людмила взяла Егоршу за подбородок, повернула лицом к себе. – А ну, признавайся, где взял?

Егорша молча вырывался из её рук. На глазах у него уж блестели слёзы.

– И в кого он такая шкода? Ну в кого? – Людмила ухватила Егоршу за ухо, распаляясь гневом. Кричала уже во весь голос: – Говори, скотина, где взял, а то прибью и отвечать не буду!

– У бабы… у бабушкиной квартирантки. Нечаянно. На умывальнике – слёзы из Егоршиных глаз лились ручьём, лицо страдальчески морщилось от страха, боли и стыда.

– Отпусти его! – Василий откинул руку Людмилы вцепившуюся в ухо сына, притянул Егоршу к себе. Узкие плечи Егорши колотила дрожь.

– Ремень возьми, да врежь ему, воришке поганому, как следует!

У Людмилы лицо в красных пятнах, кулаки сжаты – вот-вот кинется в драку.

«Тебе бы врезать…» – мелькает в голове Василия, но вслух он такого не говорит, только крепче прижимает к себе сына.

– Ладно уж, Люся, на ночь-то глядя не стоит, – говорит он примирительно. – Разберёмся, уладим.

– Уладим! С какими глазами я теперь к бабе Дусе заявлюсь?

Стукнув кулаком по столу, Людмила резко встала, виляя высоким задом, ушла в кухню, громко хлопнув дверью. Егорша вздрогнул, как от удара. Василий губами дотронулся до мягких волос на голове сына, ощутил цыплячий запах ребёнка. Уехать бы куда-нибудь на стройку, одному! Да разве от него, от Егорши, он уедет?

– Зачем цепочку-то взял, дурачок?

Егорша поднимает заплаканные глаза, улыбается несмело, боязливо:

– Красивая…

«Дурочка моя любимая!..»

После подробного письма Вадима Виктор уехал из родного города. Главной причиной было забыть Антонину, бывшую уже жену. После возвращения на родину по окончании института влюбился он в соседку, десятиклассницу Тоньку. Собирался Виктор переехать в областной город на тренерскую работу, и это было, наверное, главным в решении первой красотки, «Мисс города» того года, согласиться на брак. В область Виктор не переехал, и почти два года их брак был на грани распада, пока наконец и не завершился разводом. Встречаться каждый день с Антониной, теперь уже секретарём мэра, Виктор был не в состоянии, и он уехал в зауральский город, на завод. По протекции Вадима, военного представителя на этом оборонном предприятии, Виктор стал работать мастером отдела техконтроля, и жить в заводском общежитии для молодых специалистов. Ужинал он обычно в ресторане, на первом этаже того же общежития.

Одним из первых городских знакомых стал для Виктора Борис. Виктор в одиночестве сидел за столиком, когда к нему с двумя кружками пива подошёл мужчина лет сорока на вид. Вежливо попросив разрешения, мужчина присел напротив Виктора. Быстрыми, глубоко посаженными глазами мужчина оглядел Виктора. Тот в свою очередь тоже его внимательно рассмотрел. У него было худое, словно помятое, лицо с заметными шрамами на верхней губе и подбородке, во рту поблёскивали стальные коронки.

– Извините, вы недавно в городе? – вкрадчиво осведомился у Виктора мужчина.

– Да, недавно, – сказал Виктор, и, чтобы внести ясность, уточнил: – Работаю на заводе, живу этажом выше.

– Борис!

Мужчина протянул руку. На пальцах и на запястье тускло синели наколки, сигнализируя о его прошлом.

– Виктор.

Борис пил пиво, Виктор – чай, рассказывая о себе, Борис поведал о своём пути в жизни. Отбыл в зоне червонец за изнасилование, которое фактически не совершал. Выучился играть на аккордеоне, стал художником-оформителем и, вернувшись в город, работает рекламистом в кинотеатре. Все городские новости и сплетни ему известны.

– Ты молодой ещё и, наверное, скучаешь по бабе? – спросил он, узнав о разводе Виктора. – Подружка тебе нужна, это ясно. Могу познакомить. Медсестра. Девка чистая… В кривой ухмылочке блеснули коронки.

«А почему бы и нет? Только так я избавлюсь от воспоминаний от Антонины…» – мелькнуло в мыслях Виктора. Вслух он этого не произнёс.

Прошло какое-то время, и Виктор опять встретил Бориса.

– Ну, как там медсестра? – Виктор спросил вроде бы между прочим.

– Идём в гости, если хочешь.

Они пришли в общежитие какого-то ведомства. По дороге Борис сообщил, что медсестра Катерина живёт в одной комнате с его девушкой.

– Моя Валентина баба что надо. Катерина другого сорта.

– Какого другого? – Виктор приостановился.

– Да не бойся! Может, даже понравится… – Борис засмеялся.

Катерина оказалась яркой брюнеткой. Чёрные глаза, чёрные волосы, собранные в пучок на затылке, узкий нос с горбинкой. Валентина, худенькая голубоглазая блондинка, смотрелась ангелочком.

– Привет, девочки! – Борис выставил на стол водку и пиво. – Можно у вас праздник отметить?

– Какой ещё праздник? – Катерина показала мелкие белые зубки. – Знаем ваши праздники! Скажи лучше, что привёл нового своего дружка.

– Ух ты, моя догадливая! Привёл. Знакомьтесь.

Тосты выдавал Борис. Катерина пила, разбавляла тосты анекдотами и воспоминаниями о шахтёрском городке Анжеро-Судженске, где она училась. Воспоминания были покруче анекдотов.

Борис, подмигнув Виктору, предложил Валентине прогуляться, и они ушли.

– А что мы будем делать? – Катерина уже снимала кофточку. Она осталась в майке. Чёрные её глаза смеялись. Она провоцировала к насилию, и прелюдия любви свелась к единоборству. Виктор ждал, что она завопит: «Помогите!», но этого не случилось.

Накинув на плечи нейлоновую шубку цвета малины, Катерина, стуча пластиковыми тапочками, умчалась в конец коридора в ванную. «Ну всё!» – подумал Виктор, выравнивая дыхание, но Катерина уже прибежала обратно, на ходу сбросив свою замечательную шубу, плюхнулась рядом с ним на кровать. Холодная после водной процедуры, прижалась и обняла. Виктор подумал, что следующий любовный раунд пройдёт в нежности. Ничего подобного – всё повторилось!

– Катерина, я – всё! – сказал Виктор решительно, приводя в порядок свой гардероб.

– Слабак! – Она не скрывала разочарования. – Вот у меня геолог был!..

Пришёл Борис с Валентиной, и ещё две бутылки пива украсили праздник.

Виктор нисколько геологу тому не позавидовал. В своём общежитии, после душа, лёжа в кровати, Виктор попытался разобраться в случившимся. Конечно, Катерина своим темпераментом могла бы затмить любую женщину, только это ли ему надо?

Как обычно, вечером Виктор приходил в ресторан поужинать. В этот раз, выйдя из зала, он остановился около раздевалки в полном безделье. С улицы входили люди. Девушка в коротком приталенном пальто голубого цвета, в белой пуховой шапочке и унтах остановилась у дверей, не проходя дальше. Разрумяненная от мороза, она выглядела новогодней Снегурочкой. Круглое лицо с серыми глазками было чистым, ненакрашенные губы сложены в полуулыбку. Обводя взглядом фойе, она незаинтересованно глянула на Виктора. Этот взгляд задел его. Он подошёл к девушке и спросил:

– Вы кого-нибудь ищете, девушка?

– Нет. Так, гляжу.

– Может, вас нужно проводить до дома?

– Я не домой иду. – Она говорила с ним, как со старым знакомым. – Мне надо зайти к деду.

«К деду так к деду. У девушки с аккуратно вздёрнутым носиком дед натурально мог быть», – подумал Виктор. Девушка бросила на него несколько оценивающих взглядов и, как Виктору показалось, осталась осмотром довольна. Она явно «велась». «Но сколько ей лет? Она похожа на школьницу, сбежавшую с урока физики», – подумал Виктор. Заметив интерес, проявленный Виктором к своей особе, девушка, не дожидаясь вопросов, продолжила разговор:

– Дед – дядя моей подруги. Мы его дедом зовём. У него плохо с ногами. Ленка приходит к нему делать уборку. Можно к нему прийти с другом, он не против.

«Вот теперь мне всё или почти всё ясно. Могу задать вопрос напрямую», – Виктор отбросил все сомнения и задал вопрос напрямую:

– Так что ваш «дед» пьёт?

– Водку он пьёт, от водки и болеет.

– Взять бутылку – и к «деду»?

Виктор смотрел во все глаза, ожидая хоть какое-то смущение девчонки. Ничего подобного!

– Да, можно. Там, наверное, уже Ленка со своим парнем.

– Маня! – окликнул Виктор знакомую официантку, выглянувшую из зала. – Бутылку на вынос, пожалуйста!

Маня, грудастая брюнетка в кокошнике, улыбнулась Виктору, а на «школьницу» бросила далеко не лестный взгляд.

Они сошли с крыльца ресторана и пошли по протоптанной в снегу дорожке.

– Тебя как звать? – глядя на катящуюся колобком рядом девицу, спросил Виктор.

– Я Нинка. А вас как?

– Виктор я. Можно Витя. И будем на «ты»

– Витя, а я видела тебя с… девушкой. Я её. знаю. Катя. С общаги.

– Да, было такое, – подтвердил Виктор с неохотой.

Они шли мимо ряда двухэтажных домов, в какие поселили приехавших во время войны спецов из Ленинграда. Он об этом уже знал.

– Дед здесь живёт, – показала Нинка на ничем не примечательный дом.

Дверь в квартиру на втором этаже открыла пучеглазая русая красотка. Она нисколько не удивилась, что за спиной Нинки стоит высокого роста мужчина в пыжиковой шапке. Она сделала рукой приглашающий жест. Виктор зашёл в коридор и уже без приглашения разделся. Нинка проворно скинула пальто и шапочку.

– Пошли! – Она потянула Виктора за руку, и они вошли в комнату.

На кровати сидел небритый худой мужчина возраста где-то между пятьюдесятью и семьюдесятью.

– Это Виктор, – представила Нинка, – а это Валерий Семёнович, Лена и… – Нинка застопорила речь, – как тебя звать?

– Меня? Толик… Толян… – Губы мокрого рта расплылись в пьяной улыбке. – Я тут, бля…

– Толян! Закрой пасть! – Лена толкнула его в плечо, и он, обведя взглядом комнату, повернулся к ней.

– Ты чего дерёшься? – и опять расплылся в улыбке.

– Ленка! Я говорила тебе отшить этого алкаша! – Нинка недовольно выпятила губки.

– Виктор, вы где работаете? – вступил в разговор хозяин квартиры. Высохшее лицо и красные веки глаз говорили о болезни. – Вы, наверное, на заводе трудитесь? – Говорил он медленно, с остановкой после каждого слова. Правая рука, лежащая на столе, мелко дрожала.

– Да, на заводе. Мастером ОТК. – сказал Виктор, опережая вопросы.

Валерий Семёнович покивал головой и уставился взглядом в пустой стаканчик, стоявший перед ним. Нинка перешёптывалась с Ленкой, Толян, навалившись грудью на край стола, молчал. В наступившей тишине Виктор вспомнил о принесённой бутылке.

– Извините, – сказал он и принёс из коридора бутылку, поставил на стол. Валерий Семёнович оживился, и его трясущаяся рука двинулась в сторону посуды. Ленка цепко схватила бутылку за горлышко, отвернула пробку и поровну разлила веселящую жидкость. Выпили все, в том числе и оживившийся Толян, после чего плотно улёгся на столе. Остатки водки Ленка разделила на двоих с Нинкой.

Нинка с Ленкой о чём-то разговаривали вполголоса. Время шло. Компания эта Виктору надоела.

– Извините меня, но на всех здесь места не хватит, – глядя на Виктора, вдруг заявила Ленка. – Мы с Толяном кое-как на диване перебьёмся, а вы… по домам. В другой раз.

Нинка утвердительно качнула головой.

Виктор с Нинкой вышли на пустынную улицу и потащились по нерасчищенному тротуару. Нинкин дом оказался рядом со спортивным залом, куда Виктор приходил в свободные вечера, и где Вадим качал мышцы. Нинка шла, заплетаясь, что-то бурчала себе под нос и висела на его руке. У своего дома она встряхнулась и спросила:

– Где мы встретимся?

Встречаться Виктору не очень хотелось, и он, чтобы отделаться, сказал:

– Может быть, в ресторане?

– Нет. Ты в заводской общаге живёшь, на втором этаже, над рестораном?

– Да, – удивился Виктор такой осведомлённости, – откуда ты это знаешь?

– Знаю. Ты лучше скажи, в какой комнате живёшь?

– В восьмой…

Вадим пригласил Виктора на день рождения дочери. Обегав немногочисленные магазины города, Виктор купил в подарок двухлетней имениннице большую куклу. Кукла закрывала глаза и произносила что-то похожее на «ма-ма». Виктор был уверен, что дочь Вадима придёт от такого подарка в восторг, и порядком огорчился, что это была уже третья такая кукла.

Жена Вадима, Юля, и её подруга, тоже учительница, Таня, хлопотали на кухне, Вадим устроился перед телевизором, а Виктором занялась Даша. Она окружила его своим вниманием. «Ви-тя, Ви-тя!» – её голосок звенел непрерывно. Виктор был завален игрушками. Три одинаковых куклы находились тут же, ещё рыжий орангутанг, кролик из белого меха были разложены у него на коленях, на кресле, а Даша подносила новые игрушки. Пришедшая из кухни Таня присела на кресло рядом и напрасно пыталась переключить внимание Даши на себя. Она подняла маленькую куколку, упавшую с подлокотника кресла и сразу же раздался визг Даши: «Не надо!»

Дети всегда шли на контакт с Виктором, а его к детям влекло их фантазёрство, от которого их торопятся избавить родители, школа, общество. Они успешно с этим справляются, выращивая винтик для машины жизни. Права, считал Виктор, грустная шутка, что жизнь – это всего-то шесть лет до школы и год после пенсии.

Приготовления к обеду закончились. Дашу Юля накормила и увела спать. Даша не успокоилась, пока не помахала Виктору рукой и не пропищала: «Ви-тя, Ви-тя!»

Праздник у всех времён и народов – это обильная пища и возбуждающее питьё. Виктора посадили напротив Тани, и он начал своё знакомство с ней наблюдением во время застолья. У Тани было красивое лицо и жестковатая фигура с прямыми неширокими плечами. По форме глаз, рисунку бровей, высоте скул в ней проглядывало что-то азиатское. Кожа лица была смуглой, персиково-бархатистой. Тёмно-карие, почти чёрные глаза, узкий прямой нос с тонкими лепестками ноздрей, чётко вырезанные губы с приподнятыми уголками. Виктору вспомнились строки Давида Самойлова: «…лицо твоё степное, угрюмых глаз неистовый разлёт, и губы, опалённые от зноя…». Она пила вино без жеманства, аппетитно ела, непринуждённо поддерживала разговор, который вращался вокруг детей, детства. Виктор понял, что у Тани есть сын примерно того же возраста, что и Даша, и что, скорее всего, нет мужа.

Меньше всех в общем разговоре пришлось говорить Виктору. Вадим представил его как друга детства, и подтвердил, что работает с ним на одном предприятии, по сходной специальности, но человек он гражданский. Что Виктор одинок, обеим женщинам было ясно без вопросов.

Внешность Тани не оставляла Виктора равнодушным. Крупноватые руки, невысокая грудь, узкие бедра – в ней было что-то от бегуньи или лыжницы. Виктору хотелось ей понравиться.

Значит, у неё ребёнок, сын. Вот Антонина категорически отказывалась заводить ребёнка, и это, в основном, решило судьбу их брака. Для Виктора ребёнок – неразрывная связь мужчины и женщины, без ребёнка нет семьи. Ребёнок – их продолжение во времени, Вечность…

От Вадима Виктор ушёл вместе с Таней. Провожать было недалеко, её дом стоял на той же улице в ряду пятиэтажек новой постройки, но они шли долго. Они разговаривали вроде бы ни о чём. Но Виктор ощущал значимость каждого её вопроса и сам отвечал обдуманно. Подав руку на прощанье, Таня обронила небрежно:

– Заходи как-нибудь. Посмотришь мои книги. Может быть, тебя что-то заинтересует.

И назвала номер квартиры.

В заводской многотиражке напечатали стихотворение Виктора. Там было что-то о говорящем дожде и лужах на асфальте, нескромно подглядывающих под платья прохожих. В цеху. где он работал, появились поклонники местного таланта. Первым его поздравил с публикацией токарь с участка метизов. В конце смены он предложил Виктору идти вместе.

Они пошли от проходной завода через пустырь, до первых домов города, и всю дорогу говорили о поэзии, называя имена поэтов. ближних и дальних. Виктора Стас отнёс к группе символистов, о которых тот имел отдалённое представление. Он спросил Стаса. пишет ли тот сам стихи. «Не пишу, но читаю и читаю. Боюсь чистого листа бумаги, не пишу». Он посмеялся вместе с Виктором. Виктор тоже признался, что только недавно преодолел робость публикации.

– Нет, твои стихи, Виктор, сто́ящие, то есть настоящие. Твои задевают. Даже Томка не фыркнула, прочитав, а подруга её, по-моему, за это стихотворение влюбилась в тебя.

– Уж так и влюбилась?

– Второй день о тебе говорит. Она ведь в нашем цеху работает. На протяжке.

Протяжка была под контролем второго мастера, но Виктор не раз был на том участке. Он стал вспоминать девушек-протяжчиц. Рослая, стройная даже в рабочем халате, белокурая ему запомнилась. Остальные как-то прошли мимо внимания. Из-под косынки у белокурой выбивалась кудрявая чёлочка – и ему сразу захотелось запечатлеть этот факт в стихах. Виктор вполуха слушал Стаса, пока до него не дошло, что его Стас приглашает к себе в гости в ближайшее время, когда к Томке, его жене, придёт подруга из цеха.

– Приходи… Ведь тебе интересно будет услышать похвалу от симпатичной девушки, а?

– Не знаю… Может быть, это неудобно? – тянул Виктор, не желая сразу сдаваться.

Они расстались на перекрёстке. Время шло, Стас приглашения Виктору не передавал, а тот не напоминал. Несколько раз Виктор, вроде бы по делу, побывал на протяжке, и был замечен белокурой, даже одарен улыбкой. Его, правда, огорчило то, что белокурая уходила после работы с рослым парнем. Приступ словотворчества угас, и стихи о кудрявой чёлочке Виктор так и не написал.

Нинка пришла, когда Виктор её совсем не ждал. По правде сказать, он стал забывать встречу у деда и свою пьяную болтовню. Нинка пришла подвыпившая и принесла бутылку портвейна.

– Я подумала, что у тебя никакого пойла не найдётся, и прихватила вот это. В следующий раз запасись.

С мороза её щеки густо розовели. Глаза казались тёмными из-за расширенных зрачков. Небрежно сбросив пальто на кровать Виктора, она стала стаскивать сапожки.

– Фу! У тебя жарко так! Извини, я кое-что сниму с себя.

Она стянула через голову свитер и осталась в одной сорочке, под которой лифчика не просматривалось.

– Витя! Открывать бутылку – обязанность мужчин… Или ты не мужчина?

Она начала рассказывать о каком-то Жорике, лапавшем её без спросу и получившего от неё по морде, о дежурной по «вашей вонючей общаге», пытавшейся её не пустить…

– Я захотела и пришла. Не её собачье дело! Ещё документ у меня спрашивала!.. Мой документ всегда при мне! – Она захохотала. – Тебе, Витя, могу показать.

Забыв про портвейн, какой Виктор не стал открывать, она упала головой на своё пальто и мгновенно отключилась. Виктор забросил её безвольные ноги на кровать и вышел в коридор объясниться с дежурной.

– Об этой девице кое-что знаю. Родители приличные, уважаемые люди в городе… Кто бы мог подумать!.. Вы уж, Виктор, поберегитесь!

Виктор заверил «тётю Дусю», как все в общежитии звали дежурную, что ничего дурного не произойдёт, протрезвеет девушка – он проводит её до дома.

Нинка лежала на спине, спокойно дышала, приоткрыв рот. Её полудетское тело не вызывало у Виктора никаких эмоций, кроме жалости. Сев за стол, он стал набрасывать строки стихотворения, не относящегося к событию.

Она проснулась сама, села на кровати и окликнула вполголоса:

– Витя!

– Доброе утро! – откликнулся тот в шутку. – На новом месте приснился жених невесте?

– Нет. Чепуха какая-то лезла в голову. Сколько уже времени?

– Скоро десять.

– Проводишь меня? А что я тут пьяная городила? Бред какой-то. В ресторане день рождения девки отмечали. Оттуда и пришла. Кстати, скоро день моего рождения. Приглашаю. У деда отметим.

– И сколько тебе стукнет?

– Пока секрет. Но, в общем-то, много. Мой вид обманчив, все меня молоденькой считают… Придёшь поздравить?

«Нинка темнит. Ей не более семнадцати. При её «приличных и уважаемых» родителях можно налететь на провокацию», – подумал Виктор.

Он проводил Нинку до дома, тему родичей не задевал.

«Спрошу у Бориса, он, конечно, знает. Лучше всего связь с девчонкой порвать». Представить её женой, матерью его ребёнка, не получалось.

В спортзале Виктор встретился с Вадимом. Тот со смехом рассказал, как Даша играет с тремя куклами. Рассаживает их в ряд, называет: «Витя», «Таня», «Деда». У него могла бы быть такая дочь, но Антонина захотела быть свободной. Сидит теперь в приёмной шефа, получает презенты и улыбки клиентов. Мать за ней ухаживает, как за маленькой. Всё у неё есть. Даже любовь его ещё осталась, хотя не хочет Виктор в том признаться.

Мать в письме написала Виктору, что отец прибаливает, и о его «бывшей» вскользь. Живёт, мол, одна, работает. Мать развод не одобряла, хотя Антонина ей никогда не нравилась. Отец после фронта и ранения доработал на заводе до пенсии, но на скамеечке не сидел. «Витька, надо забор поправить… Витька, пару листов на крыше заменить надо!» Представить Виктор не мог, что отец лежит больной.

В десятой комнате жили две девушки. Обе работают в техотделе. относятся к Виктору почти по-матерински. Одной за тридцать, другая помоложе. У них в комнате неплохой телевизор, и на интересные, по их мнению, фильмы, Виктора приглашают. Приглашают и на чай, отвергая все его попытки принести к чаю чего-нибудь покрепче, типа сухого грузинского. Зовёт их Виктор тётями – тётя Клава, постарше и посухощавее, увлекающаяся вязанием, и тётя Вита, помоложе, полноватая, любительница литературы, одобрявшая его попытки поэзии.

– Виктор, у тебя получится. Уже получается. Вот какая свежая метафора! И образ! Работай над словом, читай… Вот в журнале замечательные стихи… – И она называет автора, как своего близкого знакомого.

Виктор читал стихи, не всегда докапываясь до смысла, и опять сочинял по-своему, получая от Виты нагоняй за вторичность, банальность и неграмотность.

– В эту субботу у тебя, надеюсь, срочных дел нет? – Стас вытирал руки ветошью, готовясь на перерыв. – Почитательница твоих стихов сама Томке напомнила. Хочет девушка поближе с поэтом познакомиться.

– Стас, мы тебя ждём! – крикнули от столика в закутке цеха собравшиеся доминошники.

– В субботу, в четыре! – И Стас скользнул между махинами станков.

Был четверг, а значит было ещё время до субботы Виктору решить, стоит ли заводить новое знакомство, не разобравшись с уже имеющимися.

– Виктор Семёнович! Подойдите, пожалуйста!

Это голос контролёра, подчинённого Виктора, дотошного «дяди Саши». Он уже на пенсии, но равного ему в коллективе цехового ОТК нет. Раз он позвал мастера, значит, спорный вопрос, и надо принять одно, единственно правильное решение. Цех работает на «оборонку», отсюда и спрос с контроля.

Минут двадцать с мерителями оба колдуют над деталью размером всего-то с мобильный телефон, прежде чем сделать неутешительное для производственников заключение: брак!

Конец рабочей недели и уже готовы планы на выходные. Завтра после работы Виктор идёт к «деду», на день рождения Нинки – обещал! А в субботу к Стасу. Тоже обещал… И надо, наконец, ему решить, где и с кем встречать Новый Год.

Уже на подходе к площадке второго этажа слышался гром музыки. Виктору открыли только после стука в дверь. Открыла Ленка. Уже на взводе. Застолье было в разгаре. Увидев Виктора, Нинка оттолкнула угрюмого прапорщика, сидевшего рядом с ней, подскочила и повисла на шее Виктора. Подарок, коробку духов, небрежно бросила на кровать.

– Витя, сюда, рядом со мной! Твоё законное место!

Она налила рюмку водки Виктору и полный бокал себе.

– За меня. за мои восемнадцать! Ура!

– За тебя! – Виктор отпил глоток и опустил руку с рюмкой.

– Нет! Так не пойдёт! За меня пить до дна! – и она выпила свой бокал именно так.

Прапорщик, видимо, очередной друг Ленки, молча глазел на Нинку, переводя иногда мутный взгляд на Виктора, словно удивляясь, кто этот штатский, который обнимает именинницу. Нинка, обнимая Виктора, дирижировала в такт песне, льющейся из магнитофона.

Ленка, Нинка, даже дед что-то говорили, пытаясь перекричать музыку. Молчал угрюмо насупившийся прапорщик.

От водки, пришедшей к концу, перешли к пиву. Дед повалился головой в подушку, Ленка висела на мощном плече прапора, а Нинка добиралась до Виктора, расстёгивая пуговицы его рубашки. Потом она сняла свитер и осталась в одной ночнушке, от чего прапор вытаращил глаза и попытался отстранить от себя Ленку. Не тут-то было! Ленка очнулась и ещё крепче вцепилась в служивого.

Опираясь на плечо Виктора, Нинка встала над столом. Постучав ложкой по краю салатницы – никто, конечно, на стук не обратил внимание, – крикнула:

– Стоп! Стоп, ребята. Время позднее, именинница хочет отдохнуть. Имеет право… Ленка, теперь моя очередь на диван… Витя! Диван наш до утра!

Перспектива остаться до утра на диване с пьяной Нинкой Виктора не радовала, да и прапор мог спьяну качать права. Он встал из-за стола и вытащил за собой Нинку:

– Нинуля! – уговорить её, как понимал Виктор, можно только нежностью. – Нинок! Пошли из этой хаты ко мне. Тут задохнуться можно. У меня спокойно, постелька чистая…

Нинка, пьяно улыбаясь, глядела на Виктора широко открытыми глазами, явно не понимая сути его предложения. И он нанёс самый решительный удар:

– Ниночка! Я же люблю тебя! Идём отсюда ко мне!

Подобрав свитер, он надел его не несопротивляющуюся Нинку и вывел в коридор.

Прапор сделал попытку встать, но Ленка вцепилась в него мёртвой хваткой и он обречённо сел.

На улице шёл мелкий снежок, чистый морозный воздух был удивительно приятен после духоты в квартирке деда. Нинка, держась за Виктора обоими руками, блаженно улыбалась. Чтобы закрепить успех похищения, он наклонился и поцеловал её в пухлую щёчку.

– Пошли, пошли! Помаленьку… Скоро придём.

К себе он Нинку, конечно, не повёл. И ложиться с ней на узкую общежитскую коечку не хотел, и вообще нечего ей делать у него. Он уже сделал для себя твёрдый выбор встречи Нового Года – у Вадима. И там будет Таня!

У своего дома Нинка пришла в себя:

– Ты меня сюда приволок? Обманщик! Ладно. Всё равно люблю. Прощаю!

Обмазав Виктора остатками губной помады, заметно покачиваясь, она ушла в подъезд.

В субботу Виктор проснулся поздно: праздник и прогулка по морозу дали себя знать. Он вспомнил прапора. Пусть тот немного потерпит, и Нинка, на какую он глаз положил, освободится. Продолжать с ней встречаться Виктор не хотел, хотя она ему нравилась.

В обед в ресторане Виктор увидел Бориса. В последнюю встречу тот поинтересовался, как Виктору Катерина, и Виктор подтвердил, что она действительно «другая». Теперь тот шёл к Виктору, лавируя между пока пустыми столиками.

– Лучше чаю или рассола.

– День рождения Нинки отмечал?

– Да. А ты откуда знаешь?

– Знаю. С прошлых лет помню… Не буянила именинница?

– Нет. Я её домой отвёл…

– Домой? А чего у деда не остались? Именинница была бы не против…

Борис, понял Виктор, знает праздники на квартире деда, знает про Нинку много больше, чем говорит, и решение Виктора не встречаться с Нинкой – правильно.

Вернувшись к себе, Виктор стал собираться на встречу с читательницей стихов. Он перебрал листочки, сложил в одну пачку, перегнув пополам, сунул в карман, полагая разобраться на месте.

На улице мело. Снег был влажным и липким, и покрывал броней Виктора с ног до головы. На перекрёстке буксовала легковушка. Водила, щупленький мужик, выйдя из машины, беспомощно оглядывался. Ждать ему теперь службу дорожную, если есть она в этом городишке.

В коридоре квартиры Стаса Виктор заметил пальтецо с меховым воротничком, шапку-ушанку из белого кролика. «Блондинки с протяжки здесь нет», – подумал Виктор, и его напряжённость спала. Блондинку он видел в синтетической шубе под леопарда и в норковой шапочке.

Сняв пальто и шапку, Виктор шагнул в комнату. За столом сидели Стас и девушка. Девушка была полной противоположностью блондинки. Она была брюнетка. Густые тёмные прямые волосы обрамляли смуглое лицо. Нос «уточкой», брови подковками над тёмно-карими глазами. Ненакрашенные губы с приподнятыми уголками, словно готовые к улыбке. Всё это Виктор охватил взглядом раньше, чем сказал: «здравствуйте».

Из второй комнаты вышла женщина и ребёнок, мальчик лет пяти. глянув на Стаса, негромко сказал: «Здравствуйте».

– Это моя половина, Тамара, можно звать Томкой. И Владик.

Худенькая плоская рыжая Томка была обсыпана веснушками. Большие водянистые серые глаза из-под тяжёлых век смотрели испуганно. Она то и дело бросала взгляды на мужа, словно ожидая команды. И команда последовала:

– Томка, давай тащи всё на стол. Будем праздновать. Ровно пять лет и один месяц, как нас окрутили в ЗАГсе. Отметим эту печальную дату, превратим её в праздник. А ты, Владик, к своим игрушкам марш!

Всё это Стас изрекал командным голосом и Виктору показалось, что при слове «марш» Владик втянул голову в плечики. Стас явно был монархом в своём малом государстве. Томка пошла в кухню. В открытую дверь второй комнаты был виден стол и часть детской кроватки.

– А теперь вы, гости, познакомьтесь. Оля, по отчеству Петровна и Виктор Семёнович. Будьте знакомы!

Уголки губ Оли приподнялись выше в неуверенной улыбке, но глаза, как показалось Виктору, остались грустными.

– Очень приятно! – сказала Оля грудным мягким голосом.

Принесла из кухни закуску и присела к столу Тамара. Она не произнесла, как показалось Виктору, ни одного слова. Зато Стас не умолкал. Оля отделывалась междометиями, Виктор кивками головы подтверждал тирады хозяина. Стас вещал о семье, о жизни. Молчаливая Томка, к удивлению, Виктора, выпила рюмку до дна, не поморщившись. Она стала разговорчивей, вступала в полемику с мужем. Стас, налив только себе, выпил.

– Извините! – Он наполнил рюмки. – Я вроде забыл, что вы тоже потребляете эту гадость… Первый тост был за нашу пятилетку, второй выпьем за ваши пятилетки, за вас. – и буквально вплеснул рюмку в один мах в рот.

Виктор смотрел на Олю, сравнивая её с Таней. Что-то общее в них было, может быть, спортивная ловкость в обращении со столовыми приборами.

– Оля, каким спортом занимаешься? – спросил Виктор совсем не в тему разговора.

Оля какое-то время удивлённо молчала, что дало Стасу активно включиться:

– Да она у нас спортсменка что надо! И по заводу, и по городу.

– Ну, пожалуй, по городу не так уж… – Оля смутилась.

– Это ты брось! – Стас загорячился. – Первое место на четыреста разве мало?

– Четыреста – это по молодости было…

– То же мне, старуха! – Стас не сдавался. – Твой рекорд стоит до сих пор не побитый!

– Хватит с меня и малой ракетки… А вы, Виктор Семёнович, с каким спортом дружите?

– Во-первых, Оля, предлагаю на «ты». А из спорта остался один баскетбол, болен им с институтских времён…

– Ну, собрались спортсмены! – Стас разлил остатки водки по рюмкам. – Между прочим, у меня первый разряд по боксу… Юношеский. Мухач я… А Томка по литрболу ударяет… Томка, иди спать! Спать, я сказал!

Из спальни выглянул испуганный Владик.

– Ма… а! Иди ко мне. Я спать хочу…

Тамара, услышав голос сына, медленно переставляя ноги ушла в спальню.

– Вот так и живём. – Стас развёл руками. – А вы сидите, сидите. Есть закуска, водка будет… Пять сек – и принесу, ларёк рядом, круглосуточный для трудящихся…

– Нет, нет! – запротестовала Оля. – Меня и так дома, наверно, потеряли… Я ухожу, Стас. Ты Томку не обижай!

– Я обижаю? Это она меня обижает. Чуть что – бежит к своей матери, Владика туда тащит…

Оля, махнув рукой на Стаса, вышла в коридор. Виктор тоже поднялся от стола.

– Пойду и я. Олю надо проводить. Спасибо за приём! – Виктор пожал руку Стасу.

В коридоре Оля, уже одетая, немного смешная в своей огромной шапке, ждала Виктора.

Снег идти перестал, небо расчистилось, показались звезды, и мороз вспомнил, что февраль – зимний месяц.

Оля жила в большом старом доме, сталинке, недалеко от завода. Площадь перед домом была украшена трёхгранным пилоном в честь Победы. От разговора про спорт они перешли к литературным темам, и обнаружили сходство в оценке читаных книг, а потом стихов.

– Я принёс несколько своих, чтобы прочитать, но, видно, не судьба., – обронил Виктор.

– Что так мрачно? Ваши… то есть твои стихи, Виктор, мне понравились. Новые в многотиражке появятся. А потом, мы же в одном цехе работаем. Если найдёшь время, дашь почитать в рукописи. Стас сказал, что я на протяжке?

– Сказал. А что, Стас всегда такой дома?

– Да, к сожалению. Тамара – моя школьная подруга, выскочила замуж в восемнадцать: любовь! А теперь сама к рюмке прикладывается, а Стас… Их это дело, Томки и Стаса… Только я в любовь как-то не верю, а замужества боюсь… Пока, до встречи в цехе.

Виктор позвонил Тане и долго говорил обо всём, не решаясь сказать, что хочет её видеть. Она сама пригласила его прийти в ближайшую субботу. Это обрадовало и взволновало Виктора… До субботы Виктор находился в приподнятом настроении. Заглянувшую ко нему Нинку вежливо выпроводил. Она поняла это, надула губки. Все вечера до субботы ходил в спортзал, таскал до изнеможения железо. В голове Виктора мелькали мысли о Тане или складывались и разрушались строчки новых стихов. Каждый вечер он начинал новое стихотворение, скомкав вчерашний листок. Стихи не шли… Все субботние планы свелись к подготовке к встрече. Волновался, как перед первым свиданием в доармейские годы. Переписал несколько новых стихотворений…

– Проходи. Раздевайся и надень тапочки. – Таня улыбалась.

В простеньком домашнем платьице, без парадной причёски она показалась Виктору ещё более красивой. Большие тапочки. От бывшего мужа наследство, наверное. Маленькие ботинки. Это обувь сына. А где же он? Опережая вопрос, сказала просто:

– Сергей у бабушки, соседки. Проходи, проходи…

Виктор справился с дыханием и даже изобразил на лице улыбку. Шкаф с книгами, стол с большой стопой тетрадей, стакан с набором авторучек и карандашей.

– Ну, вот моя с Сергеем обитель, место отдохновения от моих бандитов.

Виктор изобразил на лице недоумение.

– Да-да! Не смотри так удивлённо. Учащиеся моего десятого – это бандиты, идиоты, дебилы в крайнем случае. Я веду литературу, пытаюсь вбить в их пустые головы прописные истины, без которых нет человека вообще.

– Получается?

– Если бы! Остаётся только натаскивать тех, кто после школы собирается в институт. Почитал бы ты, Виктор, их сочинения! Вон они, горой лежат на столе… Ладно, отойдём от больной для меня темы. И вообще, надо расслабиться. Пройдём на кухню. Ты, кстати, сними свой пиджак и галстук, будем по-домашнему.

Виктор что-то начал говорить о книгах, но Таня пресекла его речь твёрдо, как она, наверное, командует в классе:

– О книгах после.

Стол на кухне был сервирован и возглавлен бутылкой коньяка.

– Не удивляйся. У меня праздник: первый мужчина в моём доме после развода. Чуть больше года как это случилось. Так-то!

Таня переставила бутылку ближе к Виктору. Он понял намёк, открыл и налил в маленькие рюмочки.

– По праву хозяйки предлагаю первый тост. Выпьем за счастье в жизни, несмотря ни на что и вопреки всему!

Как и на празднике у Вадима, в ней не было ни скованности, ни жеманства, только большая взволнованность, какую она пыталась скрыть. Ничего не закусывая, она то глядела в окно, выходящее на детскую площадку, то на Виктора, невозмутимо вроде бы зачищающего тарелку.

– По грузинскому обычаю, – начал Виктор, нарушив затянувшуюся паузу, – посуда на столе не должна оставаться пустой, а тамада должен быть готовым произнести подходящий тост.

Говоря эту фразу, Виктор вновь наполнил рюмки, но ответить на Танин тост, прозвучавший как вызов, с ходу не мог. Её тост был признанием в одиночестве.

– Я присоединяюсь к твоему тосту, Таня, – начал Виктор развивать мысль, – но… – Тут он замялся и замолчал, увидев, как Таня напряжённо вглядывается ему в глаза, и закончил: – Присоединяюсь, без всякого «но» – за счастье! – И выпил.

Таня расслабилась, прихлёбывая, выпила тоже. Она словно разочаровалась в ответе, и Виктор решил реабилитироваться:

– Вопреки всему, по-моему, можно противостоять только силам природы, когда мы сами выигрываем или проигрываем, а в социуме выигрыш одного оборачивается проигрышем другого. Неправда?

– Правда… – потухшим голосом подтвердила Таня. – Наливай, Витя, раз тамадой назвался.

– Третий тост принято пить за тех, кто в море или за любовь. За любовь? – сказал Виктор.

– С таким же успехом можно выпить за мираж, за тень на стене. Но я выпью за любовь, неожиданную, нежданную. За любовь!

Она выпила рюмку лихо, со стуком поставила посудину на стол.

У каждого из них двоих уже была любовь, потом брак, потом разрыв. Обычные истории, разные, и в то же время одинаковые в главном. У Виктора полугода хватило, чтобы разобраться, ещё полгода он пытался наладить отношения. Наконец сообразил, что лучший вариант – разойтись. У Тани было, наверное, что-то подобное, только сложнее, болезненнее – третий человек, не виноватый в ошибках двух, будет расплачиваться своей судьбой, своим характером.

Виктор занялся едой, поглядывая иногда на Таню, которая вроде бы успокоилась: коньяк сделал своё доброе дело.

– Хватит есть! – Она стремительно встала и, уходя из кухни, бросила: – Будем танцевать!

Полилась мелодия танго, самого чувственного, камерного танца.

– Я приглашаю вас на белый танец. – Таня вошла на кухню улыбающаяся. – Белый танец, конечно, вальс, но где тут развернёшься?

Виктор шагнул вслед за ней в зал, и Таня завладела его левой рукой.

– Подожди, – Виктор высвободил руку. – Это делается так… – И он левой взял её правую, а правой обнял за талию.

Таня вдруг расхохоталась:

– Ты знаешь, Виктор, я в своём институте, где в основном девочки учились, всегда танцевала за кавалера, вот и сейчас… – И она опять засмеялась. – Наверное, со мной танцевать будет нелегко. Муж меня не водил на танцы, танцевать не умел и не хотел. А ты танцевал?

– Даже на приз! – Виктор не уточнил, что было это в доме отдыха, а не на фестивале.

– Тогда со мной справишься!

Таня плохо «велась» в танце и прижимал Виктор её гораздо сильнее, чем легко ведущуюся партнёршу. Танец кончился, Виктор церемонно раскланялся.

– Спасибо за танец. Хочешь выпить ещё?

– Только чай или кофе…

Виктор достал из кармана пиджака листочки.

– Наверное, твои новые стихи? Наслышана я, что появился новый поэт на заводе. Многотиражку вашу не читаю. С голоса, да ещё с поэтическим подвыванием, не воспринимаю. Давай, сама почитаю.

Таня читала медленно, то сдвигая брови, то улыбаясь, а Виктор волновался, как на суде.

– В пунктуации ты слаб, но поэзия, по-моему, присутствует. Я ведь только учитель словесности, скажу по-дилетантски: стихи мне нравятся… И давай будем пить кофе, пока горячий.

Они болтали обо всём. Таня на память прочитала несколько стихотворений. «Это Мандельштам. Это Цветаева…»

– У меня есть эти авторы и, если хочешь, по одной книжке буду тебе выдавать. С проверкой домашнего задания!

За окном потемнело, и Виктор распрощался с Таней, предупредив, что будет звонить, не откажется от литучёбы.

Да, размышлял Виктор, замечательная женщина Таня! И Серёжка у неё наверняка замечательный ребёнок, но это не его ребёнок. При живом отце он не сможет стать для него отцом. Ему нужен родной ребёнок, его продолжение в этом мире.

В воскресенье, когда Виктор собирался идти в ресторан обедать, к нему зашла Нинка. Не снимая пальто, она выложила на стол билеты на спектакль – в Доме культуры завода шёл спектакль «Волки и овцы».

– Сколько с меня? – Виктор сделал вид, что её жеста не понял и хочет купить билеты.

– Это я тебя приглашаю, Витя. Не дошло? – Нинка сверкнула глазками, голосок звенел от обиды.

– Понял, извини! Ты разденься, присядь… Или пойдём, пообедаем в ресторане.

– Нет уж, спасибо! Может, предложишь пивка хлебнуть? Я иду домой, а к пяти буду у тебя. И пойдём на спектакль. – Она была совершенно уверена, что по-другому и быть не могло.

«К чему бы такой поворот? – подумал Виктор. – Может быть, это связано с недавним посещением общежития какой-то женщиной?». Виктор подошёл к тёте Дусе, дежурной по этажу.

– Зашла дамочка лет пятидесяти. Полненькая, симпатичная. Фамилию назвала свою, я не запомнила. Спросила, как жильцы, спокойные или нарушают порядок. О вас спросила, назвала по фамилии, доску объявлений прочитала, и ушла…

Виктор вспомнил о рассказе Бориса про родителей Нинки. Значит, могла быть её мать, на разведке. Ему надо готовиться к обороне!

Нинка заявилась в начале шестого, застав Виктора уже готового к выходу «в свет». Вместо круглой шапочки голову её украшал белый пуховой платок. Подкрашенные глаза блестели загадочно. Это в связи с рассказом тёти Дуси Виктора несколько настораживало.

– Идём? Это тебе нести. – Она вручила Виктору пакет. – Не бойся, не взорвётся…

По дороге к ДК Нинка всё время болтала, выкладывая школьные познания по драматургии. «Не её ли матушка позаботилась об этом культпоходе?» – подумал Виктор.

В фойе дворца уже толкались пришедшие, а у двух окошек раздевалки образовались очереди. Нинка достала из пакета туфли на высоченных каблуках. Пальто и платок она сбросила Виктору на руки и предстала перед ним во всей красе. Высокая причёска открыла шею Нинки, в глубоком декольте тёмно-синего платья блёстками изящная бижутерия под золото, (а может, золото?), кольцо свободного браслета на левой руке. Виктор сдал вещи в гардероб и стоял в несколько обалделом состоянии у зеркала, глядя, как Нинка поправляет причёску.

Очнувшись, он осмотрелся. Проходившие парни глазели на Нинку, у женщин взгляды выражали смесь зависти и недоброжелательства.

– Ну, пошли в зал! Звонок уже был. – Она подошла к Виктору вплотную и смотрела, улыбаясь, явно наслаждаясь произведённым эффектом.

– Пошли, пошли!..

Обежав глазами зал, Виктор поймал в фокус нескольких знакомых по заводу. Поискал Таню – её не было. Зато в дальнем ряду увидел Клаву и Виту. Они синхронно махали ему руками. Начался спектакль.

Боковым зрением Виктор наблюдал за Нинкой. Она улыбалась, хмурилась, иногда поворачивала лицо к нему, ожидая его переживания, и он делал вид, что увлечён спектаклем. Что-то детское казалось Виктору в Нинке. Слова Бориса и замечания коридорной о ней не вязались с её теперешним обликом.

Когда они шли по заснеженной улице к дому Нинки, она говорила только о спектакле. У подъезда она стояла, держа Виктора за руки, глядя ему в глаза. Виктора потянуло к ней и, не удержавшись, он поцеловал её в сомкнутые холодные губы. Она отстранилась, улыбнулась и, забрав пакет, убежала в подъезд.

Виктор шёл по улице к себе в общагу, глупо улыбаясь чему-то, что не имело названия. Праздничная обстановка дома культуры, нарядные люди, преображённая Нинка – всё это вместе взятое словно подняло его над буднями.

Зайдя в коридор общежития и увидев тётю Дусю около столика с телефоном, он словно протрезвел и вернулся на грешную землю.

Вадим пришёл в цех, чтобы поговорить с Виктором о новогоднем празднике. Напомнил, что будет Таня. О Тане он всегда вспоминал с ним в разговоре. Вадиму Таня явно нравится, и он её «сватает» Виктору. Тот не разочаровывает его своими сомнениями.

У Тани Виктор побывал ещё раз. Он пришёл довольно поздно, и её Серёжа спал в манежике. Говорили о книгах, о поэзии и, конечно, о её «бандитах». Тема школы для неё была неисчерпаема.

– Пойдём, Виктор, покажу своего сына. Посмотри на моего мужчину!

Черноволосый мальчик лет трёх спал, как положено, на правом бочку. Ровные стрелки бровей разбегались к вискам. Высокие скулы, упрямо сжатые губы. Азиатские черты смуглого лица были заметны.

– Кто его отец? – спросил Виктор.

– Отец по матери русский, по отцу – татарин. Ты это хотел узнать? – Таня выжидающе смотрела на Виктора.

– Красивый у тебя сын, – ответил тот, выдержав паузу.

Мальчик был действительно красивым. И он был сын своего отца. Он – её любовь, её мука, её испытания в будущем.

Они отошли от манежа к книжному шкафу, и Таня подала Виктору довольно толстую книгу.

– Вот Бродский, Нобелевский лауреат. Попробуй, почитай. Может быть, не всё будет по зубам, но он пока признанный лидер в русской поэзии, и имеет массу подражателей. Может, появится ещё один, в твоём лице… Это первый том двухтомника. Через пару недель сдашь мне зачёт по нему – получишь второй том.

С кем встретишь Новогодний праздник, с тем, по приметам, будешь вместе весь год.

С кем Виктор хотел быть весь год? С кем прожить вместе много лет? Свои новые стихи он Тане не показал. Они – подражание Сергею Есенину, его кабацкой лирике. Муза его поэзии на данном этапе – Нинка.

… Ты прости меня, сероглазая,

Что я хмурый, что я грублю,

Что тебя обнимая, ни разу я

Не промолвил слово «люблю».

Для Виктора сказать «люблю», значит: «хочу видеть тебя счастливой». Таких слов ни Нинке, ни Тане сказать он не мог. Не будут они счастливыми с ним. Таня может быть ему другом, ближе не надо, всё испортится.

Несколько дней перед новым годом для Виктора побежали в рабочих хлопотах. Позвонил ему Вадим, напомнил, что встречаются у него дома в девять. Сказал, что кроме Тани на празднике будет её подруга, тоже училка, и военпред, холостяк.

Обещанного прогнозом потепления не было, мороз стоял приличный, что не мешало празднику. Виктору встречались подвыпившие, лилась музыка.

Как он ни старался прийти в срок, всё равно опоздал минут на двадцать. Его ждали. Даша, увидев Виктора, начала скакать на одной ножке и пищать «Витя». У Тани радостно раскрылись глаза, и она встала из-за стола, показывая ему место рядом с собой.

Юля поймала и усадила к себе на колени Дашу, Вадим что-то добродушно бубнил – праздник Нового года начался.

Военпред, молодой ещё человек, с дынеобразной головой и высокими залысинами внешностью напоминал немного Владимира Ленина университетского возраста. С вождём пролетариата его роднило и отчество – Ильич. Олег Ильич. Галочка, подруга Тани, при внешней неприглядности, привлекала разговорчивостью.

Её внимание Виктор отразил вежливыми, как говорят в боксе, уходами, и она всю себя отдала Ильичу-Младшему.

Виктор сидел рядом с Таней. Она выглядела праздничной и светилась какой-то особой радостью, словно ожидала новогоднего счастья. Юля отвела уставшую Дашу в спальню, Вадим с олимпийским спокойствием смотрел шоу на экране телевизора.

Таня опять вспомнила про своих бандитов. Новогодний бал в школе шёл без неё, «классной дамы», под присмотром родительского комитета. «Пусть родители полюбуются на своих отпрысков. Мне они надоели!»

Вадим с небольшим шумовым эффектом открыл шампанское – Новый Год! Звон хрусталя, радостный галдёж…

Выпили шампанское, потом «Фетяску»… Юля принесла окорочка с печёным картофелем. «Фирма моей жёнушки!» – сообщил Вадим, целуя Юлю.

«Вот так и можно жить семьёй. Если бы Таня была одинока, без сына! Вот она сидит рядом, касается меня плечом, коленом. Вполголоса, обдавая меня своим дыханием, говорит на ухо. Не важно, что…» – скачут мысли Виктора.

Олег Ильич заглядывается на Таню, но Галка настороже, мгновенно овладевает ситуацией.

– Ребята, девчата! Танцевать надо в Новом году! Я сейчас поставлю музыку соответствующую!

Вадим выключает телешоу, а комнату заполняют звуки оркестра, волны вальса!..

Стол отодвинут, Таня в объятиях Виктора… По ходу он замечает, как Галочка учит танцевать Олега, Вадим неспешно ведёт свою Юлю…

Все опять садятся за стол – и, приятная неожиданность, – Ильич, оказывается, принёс с собой гитару и глуховатым баритончиком начинает напевать «Виноградную косточку», которую все знают и мурлычат вместе с ним. Потом другие песни Булата, потом аплодируют песням Владимира Высоцкого – Ильич удачно изображает и хрипотцу, и надрыв голоса барда.

Виктор с Таней покидают хозяев около двух ночи уже нового года. Таня держит Виктора за руку, прижимаясь к нему, заглядывая в лицо. Он еле сдерживает желание наклониться к ней и поцеловать. Возле подъезда они останавливаются, говорят ничего не значащие слова. Потом Таня, чуть отстранившись от Виктора, глядя ему в глаза, говорит:

– Приглашаю ко мне выпить кофе…

Виктор от неожиданности немеет. Отвечает с запинкой:

– Принимаю… приглашение.

Таня решительно идёт в подъезд, он поднимаюсь вслед за ней на второй этаж. У кого-то из соседей ещё звучит музыка.

– Проходи, раздевайся…

Она говорит это, не оглядываясь, включая всё освещение. Виктору ясно, что Серёжка у соседской бабушки. Таня включает музыку.

– Тебе, Виктор, наверно жарко после наших скачек. Сними пиджак, умойся…

Когда он заходит в кухню, Таня уже разливает кофе.

– Пей пока… Мне не хочется…

Виктор сидит на кухне, слышит, как Таня открывает дверцы шкафа. Его кофе выпит, Таня входит уже переодетая в домашний халат, в тапочках на босу ногу, с распущенными волосами. Былого возбуждения как ни бывало. Она напряжена, глаза её избегают взгляда Виктора.

– Если не хочешь тащиться по морозу к себе, оставайся у меня, постель готова. А я приму душ…

Если хочешь… Хочет ли он, и что хочет? Не знает Виктор, как ответить, тем более, что Таня уже в душе. Он прошёл в спальню, разделся, аккуратно развесил вещи на спинку уже придвинутого стула. лёг в постель, до подбородка натянул простыню. Слышал, как Таня щелкает выключателем, убирая свет. В спальне тусклый ночник. Таня подходит к постели, сбрасывает халат, ложится поверх простыни. Она лежит на спине, сложив руки под холмиками грудей. Какое-то время Виктор лежит неподвижно, потом, не отбрасывая простыни, поворачивается к Тане, кладёт руку поверх её рук. Глаза Тани открыты, она смотрит куда-то вверх. Он переводит руку на её грудь…

– Витя, не надо…

Она встаёт, идёт к шкафу и возвращается одетая в глухую ночнушку до пят, ложится, повернувшись к Виктору спиной…

Виктор просыпаюсь от прикосновения руки Тани к щеке.

– Вставать пора, гость дорогой! В ванну, одевайся и на кухню.

В голосе Тани педагогический напор.

– Вот теперь я кофе выпью. – Она улыбается без какого-либо смущения. – Подкрепись вот этим. Это – бутербродики с маслом и сыром. Что приснилось на новом месте?

– Что всегда или почти всегда – зелёное поле, берег реки, бегущая вода…

– Счастливый ты, Витя, человек! И здоровый психически. У меня чаще кошмары. Бегу от кого-то, прячусь, ищу Серёжку…

Таня замолкает, задумчиво пьёт кофе.

– Ты знаешь, Виктор, захотелось мне там, у Вадима, почувствовать себя женщиной – не вышло…

– Это моя вина, наверное? – неуверенно говорит Виктор.

– Нет твоей вины… Главное в женщине, во мне в данном случае. Прошу прощения, больше не буду…

Таня грустно улыбается, касается рукой его руки.

Виктор уходит, так и не поцеловав это красивое лицо, эти чётко вырезанные губы, провожаемый пожеланиями: «Не забывай про литучёбу, звони».

«Мы останемся друзьями, и это хорошо», – заключает с грустью Виктор про себя.

Дни после праздника для Виктора тащились муторно. От Нинки ничего не было слышно, Тане он не звонил. Пробовал читать Бродского – действительно не по зубам, хотя были стихи понятные, несущие подтекст. Он садился перед листом бумаги, вымучивал строку… Муки творчества, одним словом. Ему вспоминалась Нинка. Возникали мысли всерьёз заняться ей, с перспективой на будущее.

В цеху он стал по-свойски заходить на участок протяжки, с блондинкой здоровался, с Олей перебрасывался несколькими фразами, а если она была занята, смотрел минуту-другую, как она ловко управляется со своей техникой. Стас подходил несколько раз с виноватым видом, заговаривал о пустяках. Виктор созвонился и зашёл к Тане, отчитался по первому тому Бродского – получил от Тани «тройку» за прилежание. Пил у неё кофе, познакомился с Серёжкой. С Таней установились дружеские отношения с долей влюблённости. Читал ей свои новые стихи.

В пятницу к Виктору подошёл в ресторане Борис, с двумя, как обычно, кружками пива, присел напротив за столик. Припав к первой кружке, помолчал, изучая Виктора звероватым взглядом.

– Загуляла твоя Нинка…

– Не моя она, – отпарировал Виктор, прожёвывая окорочок.

– Это так. Она общая. Опять в молодёжную свору влилась.

– Пусть гуляет, пока молодая. – Виктор говорил вполне искренне.

– Ей надо нагуляться напоследок. – Борис пил вторую кружку, пена блестела на верхней губе, – летом её жених приедет.

– Жених? Она ни о каком женихе не говорила! – удивился Виктор.

– А зачем ей говорить кому-то. Парень заканчивает военное училище, получит чин, увезёт нашу Ниночку куда-нибудь в гарнизон.

– И она поедет? Что она, не видела фильмы про наши гарнизоны?

– Поедет. Ей замуж надо выйти, а кто её здесь замуж возьмёт? Может, ты хочешь взять? – Борис смотрел на Виктора с явной усмешкой. – А что? Молодая, пухленькая, тёпленькая…

Виктор молча усмехнулся. Что ему сказать, если появлялись такие мысли?

– Не хочешь? Нинка лет с тринадцати с пацанами барахталась. Ей это дело вроде щекотки, она по-настоящему до сих пор не женщина.

Допив пиво, Борис встал.

– Катерину давно видел? Она тебя вспоминает. Может, зайдём сейчас в общагу к девам? Я с Валентиной хочу повидаться.

– Нет, не пойду. Здоровье не позволяет. – отшутился Виктор.

Нинка пришла к Виктору дней через пять после его разговора с Борисом. Было около часу дня, и он переписывал не складывающееся стихотворение, собирался на обед. Нинка вошла удивительно тихо, без громогласного «Привет, привет!». Сказала просто: «Здравствуй, Витя» и присела на стул, не снимая пальто.

– Привет Нинок! Раздевайся.

– Я ненадолго…

Виктор удивился. Сама скромность! Нинка была трезва и выглядела неважно. Бледная, с кругами под глазами, грустная, и словно напуганная.

– Как твои дела? Вид больно скучный у тебя.

– Тебя, Витя, на Лесную не вызывали?

– На Лесную? С какой стати? – насторожился Виктор. На Лесной улице был известный всем диспансер по интимным болезням.

– Я там лечусь… Меня допрашивали… С кем, когда… Тебя я не называла, не была я с тобой.

– Меня не вызывали…

«А пригласить могли бы…», – подумал Виктор.

– Ленка тоже лечится… Ну, я пойду.

Нинка встала, поправила шапочку.

– Постой, Нинка! Я тебе желаю здоровья. И головой думай!

Нинка ответила несмелой улыбкой. Она и пришла-то к Виктору за добрым словом. Кто ей скажет добрые слова, узнав о болезни? От родителей упрёки, от молодых друзей – насмешки.

Виктору было жаль девчонку.

Сообщение Бориса о намерении жениться заставило Виктора серьёзно взглянуть на проблему семьи и брака, для него уже повторного.

Катерина и Нинка отпадают, Таня тоже под большим вопросом. Может быть, Оля, тоже ему не безразличная, но пока малознакомая. Встреча у Стаса и разговоры на участке протяжки не сдвинули с места знакомство. Виктор не знал, с чего начать сближение. Серьёзность Оли, замкнутость, лёгкий флирт исключались. Стихи, ставшие началом знакомства, только в воображении Стаса могли стать причиной сближения.

В пятницу, когда Виктор в очередной раз пришёл на участок протяжки, Оля подала ему билет на спектакль:

– Виктор, если хочешь посмотреть наши драматические силы, вот билет на завтра. Классика в исполнении дилетантов. Может быть, тебе надо два билета? У меня есть ещё.

– А ты идёшь? – Виктор был готов к отрицательному ответу. Оля ответила, что идёт.

Кое-что об Оле Виктору рассказал Стас, когда они шли с работы. Все эти сведения у него от Томки, школьной подруги Оли.

Оля дважды поступала в медицинский институт. Поступив – ушла с первого курса из-за брезгливости к анатомическим препаратам. Пошла на временную работу в завод. Из парней ближе всех к ней молодой режиссёр театра дома культуры. Познакомилась с ним через своих родителей, актёров театра. Режиссёр этот вроде бы ухаживает за Ольгой…

Виктор сидел на почётном четвёртом ряду и делал вид, что не замечает руку Ольги, лежащую на его руке. В антракте они чинно прогуливались в фойе, и Оля сообщила ему, что в спектакле играют её родители.

По окончании спектакля вышла на поклон вся труппа и режиссёр, невысокий щуплый мужчина лет тридцати пяти. Длинные волосы, зачёсанные назад, открывали далёкие залысины. Делая поклон, он придерживал очки в круглой тёмной оправе.

Потом они не спеша шли по центральной улице города, позволяя парочкам, спешащим к своим гнёздам, обгонять их. Снег поскрипывал под ногами, и это почему-то напомнило ему о Тане – во время спектакля он про неё забыл. Может, она тоже была в ДК?

– А режиссёр мне знаком. Он к нам несколько раз приходил, к маме и папе, – Оля снизу заглядывала Виктору в глаза, – Мне цветы, маме – конфеты…

– Сватать, наверное, тебя собирается, – ляпнул Виктор, но Оля не смутилась нисколько.

– Не знаю, это мамина затея, не моя, – и она взяла Виктора под руку. – Мама тянет меня в театр. Сперва папу втянула, играет там смешных старичков, вроде шолоховского Щукаря. А я играть не хочу. Скучно и нелепо играть в жизнь.

– Жизнь ведь тоже игра. Есть правила её игры, законы, постановления, общественные взгляды. Так ведь, Оля?

– Это так, но только жизнь нельзя проиграть повторно, а ошибку в спектакле можно исправить на репетиции.

Эти слова Оля произнесла серьёзно, словно уже познала цену непоправимых ошибок.

У подъезда они попрощались, пожав руки. Руку Виктора Оля задержала чуть-чуть, словно хотела сказать что-то кроме «До свидания!». Усмехнулась, отпустив руку, молча ушла.

Вадим пригласил Виктора на «Мужской праздник». Его называли Днём Советской Армии, потом – «Днём защитника Родины». Виктор пришёл раньше всех приглашённых. Даша теперь рисует, и просит нарисовать Витю. Виктор напряг все свои рисовальные способности, и первым в Дашином альбоме появился заяц. Это вызвало бурю восторга у Даши и даже у её родителей – у Вадима хорошо получались дома и самолёты, у Юли – только цветочки.

Вслед за зайцем Виктору заказан был слон, потом «киса»…

Приход Олега Ильича и Галочки спас альбом от полного истребления чистых страниц. Юля забрала фломастеры, сказав. что Вите надо отдохнуть, он очень устал.

Пришла Таня. Её появление в праздничном наряде укололо Виктора в сердце. Она улыбалась, шутила, обняла Виктора и коснулась щекой его щеки. Он опять сидел рядом с ней, и праздник шёл по обычному сценарию, только тосты были другими, с воинским уклоном. Виктор и Таня тоже говорили о своём, по мелочам. После третьего тоста, «За любовь!», Таня, понизив голос, сказала:

– А у тебя, Витя, новая девушка?

Виктор глянул на Таню – она с улыбкой глядела на него. И отвела глаза.

– Можно и так сказать, если считать, что ты старая девушка, – шутка получилась неудачной, но лучшего Виктор не успел придумать. – Значит ты была на спектакле наших самодеятельных?

– Да, была. Они, кстати, тянут на народных. На мой взгляд, заслуживают.

Заполнив паузу едой, Виктор не находил слов для продолжения разговора на заданную тему.

– Да ты, Витя, не смущайся. Я ведь не только «старая девушка». Я твой друг. Подруга твоя мне понравилась. Молодая, но не школьница, подобная той, какую ты демонстрировал на прошлом спектакле.

«Значит, она знает о Нинке, – подумал Виктор, – а может, и о Катерине? В маленьком городке с одним большим заводом можно узнать всё и обо всех».

– А теперь послушаем раритетные, – провозгласил Вадим, ставя новый диск. И грянуло: «Расцветали яблони и груши», потом «Три танкиста», потом вальс «В лесу прифронтовом». И все подпевали. Они были близки, песни их отцов. Зазвучал вальс:

«Ночь коротка, спят облака»…

– Танцуем, Юля! – и, подхватив жену, Вадим повёл её по кругу. – Ну, а вы что притихли? Вальс что надо, офицерский!

Виктор повёл Таню через такт, не прокручивая – где уж развернуться в комнате обычной пятиэтажки! И опять сердце его стучало рядом с Таниным: «И лежит у меня на погоне незнакомая ваша рука…». Галка командовала Олегом. Тот топтался некрупной пандой.

По дороге к дому Тани они говорили почему-то о Галине и Олеге.

– Они, наверное, поженятся. Олег славный парень, а Галинка не даст ему скучать. Нашли друг друга… Не красавец Олег, ну и что? Вот мой красавец был, и нет его. Подарил красавца-сына, который, кроме меня, никому не нужен…

Таня умница, ей понятно, почему Виктор не сделал решительного шага навстречу, поэтому она и говорит эти жёсткие слова – они адресованы ему.

Они прощаются у подъезда. Ни приглашения на кофе, ни поцелуя в щеку – рукопожатие, дружеское.

– Таня, я твой друг… – твёрдо говорит Виктор.

– Я знаю… – так же отвечает Таня.

Оказалось, что на спектакле в ДК были и соседки Виктора по общаге, Клава и Вика. Конечно, он был ими замечен в обществе Оли. Вечером в коридоре Вика крепко схватила его за руку:

– Виктор! Ты что-то давно не заходил к нам чай попить, стихи почитать? – Вика мило улыбалась всем своим круглым личиком. – Клава даже забеспокоилась о твоём здоровье.

– Здоров я, спасибо за заботу. Зайду, как цеховую пыль стряхну.

– Чай будет с вареньем из запасов Клавы, и свежее печенье из гастронома.

Виктор переоделся в свой «Адидас» и даже побрился – к девушкам идёт!

– Итак, Витя, – помешивая ложечкой в кружке, начала Клава. – Итак, у тебя новая подружка?

– Допустим. – согласился Виктор.

– Не «допустим»! Это девушка с нашего завода, спортсменка, красавица, и не чета твоим… называть не хочется! – закипела Вика.

– И в обиду мы её тебе не дадим, так и знай! – включилась Клава.

– С чего вы взяли, что я её обижу? – несколько деланно возмутился Виктор. – Она со мной в одном цеху работает, я её давно знаю… – приврал он для убедительности.

– Отец её, Пётр Кузьмич, работает в отделе экспедиции, уважаемый человек! – не снижая напора, продолжила Вика.

– Да что вы, девчонки, взъелись на меня? Пригласили на чай с вареньем, а устроили форменное аутодафе! Вот возьму и уйду, не буду ваш чай пить!

Сделав такое грозное предупреждение, Виктор не сдвинулся с места, продолжая с удовольствием поглощать варенье из лесной земляники.

– Витя, ты нас пойми. Мы за тебя, и тебе только добра желаем. – Из литровой банки Вика зачерпнула полную столовую ложку варенья и положила в розетку. – Ты, конечно, после своего неудачного брака ищешь свою половинку, и, может, она рядом?..

Виктор помалкивал, выслушивая наставления соседок и, поблагодарив за угощение, ушёл к себе. Над чистым листом бумаги просидел с полчаса, ничего не написав.

«Эти добрые девчонки – думал Виктор, – добровольно взяли на себя обязанность свах! Они так горячо и подробно рассказывали о достоинствах Оли… Нет, им я не стану докладывать, что маленькая девушка из цеха уже занимает первое место, вытеснив всех прочих претенденток, даже потеснив Таню. Реалии жизни сбросили с глаз моих розовые очки. Я стал реалист, даже циник. Оля очень симпатичная девушка, но далеко не такая красивая, как Таня, не такая молодая, как Нинка, не такая, возможно, страстная, как Катерина, но всех она опережает, как принято говорить, по рейтингу. Но торопить судьбу не буду».

Март – весенний месяц. Слово «весна» действует магически, несмотря зимнюю погоду, появляются новые стихотворные строки:

… Опять пришёл он,

Радостный, тревожный,

Весны привратник,

Синий месяц встреч…

«Привратник» не нравится, и дальше стихотворение не идёт. В субботу он встретил Таню, шла после лыжной прогулки. Прикид у неё классный, спортивный. Красно-жёлтая ветровка, лыжные шорты голубого цвета обтягивают бёдра, белые гетры. И лыжи на зависть! Куда до них его старым «Карху». Виктор не стал её задерживать. Он в зимнем пальто и мохнатой шапке, а она в лёгком костюмчике, с ленточкой, стягивающей волосы и прижимающей уши. Разрумяненная после пробежки, улыбающаяся… «Как позабыть лицо твоё степное…». Нет, не забыть Виктору!

В понедельник в цех наведался отец Оли, Пётр Кузьмич, старший экспедитор, по делам… Но Виктор понял, что на разведку, по его душу. Зашёл на участок Виктора, задал несколько вопросов по работе. Виктор разглядел его без грима. Небольшого роста, сухощавый, с копной сивых волос. Под густыми седыми бровями в складках век сибирские глаза. И нос уточкой. Дочка пошла в папу. Маму Виктор видел только на спектакле – крупная, осанистая, курносая блондинка. Дама! А Кузьмич – типичный рабочий класс…

С утра он договорился с Олей вместе идти с работы. Захотел узнать истинные причины появления предка…

Виктор шёл с Олей по пустырю, по перемятому сотнями ног снегу. Они шли вместе с «конторой». Их обгоняли женщины из отделов, оглядывали, здоровались с Олей, Виктора изучали – с кем это их Оля?

– Я знаю, что папа приходил, и знаю, почему, – сама начала Оля.

– Почему? – буркнул Виктор, не очень обрадованный встречей с Кузьмичом.

– Потому что я вчера своим родичам заявила, что познакомилась с тобой, Виктор, и что… ты мне понравился.

Такой откровенности он не ожидал, молча утаптывал снег.

– Ты что молчишь, Виктор? Недоволен?

– Нет. Почему недоволен? Немного удивлён, это есть.

«Значит, родителям она доверяет, и вот так, прямо, может им сказать».

– У нас в семье конфронтация полная. Мама категорически против какого-то заводчанина. Она в своих театральных иллюзиях. Таня, сестра моя старшая, за меня, а вернее против Вадима, режиссёра. Она его и раньше недолюбливала, а тут… Отец решил познакомиться с тобой поближе, но Вадима он никогда за мужчину не считал. Вот такой расклад…

– Вот оно как, – не зная, что сказать, Виктор помолчал. – А кем ты меня представила?

– Тебя? Товарищем по работе, другом даже. Я была неправа?

– Ты права, Оля! Будем дружить! – заключил Виктор.

Пожав руки, они расстались у дома Оли.

Оля всё больше нравилась Виктору. Они стали встречаться у Стаса. Приносили сладости к чаю и для Владика. Общались, Оля с Томкой, Виктор со Стасом. Пили чай и потом уходили в коридор, облюбовав себе место на ларе, где Томка хранила старые вещи. Они сидели, прижавшись друг к другу плечами, касались руками, но ему и в голову не приходило обнять Олю или поцеловать, хотя разговоры становились всё более доверительными и откровенными.

О чём они только ни говорили! Часто разговор касался книг, ими читанных, литературных героев и героинь. Виктор признался в подростковой любви к Павке Корчагину и парню из «Школы» Гайдара. И Печорин, фаталист и покоритель женских сердец, был одно время его кумиром. Виктор копировал его вежливо-презрительный тон, манеру поведения.

– А твоя героиня кто? Наташа Ростова или Жанна Д’Арк? – как-то поинтересовался Виктор.

– Смеёшься? В пятом классе я прочитала «Евгения Онегина» и запала, что называется, на Татьяну Ларину. В старших классах страсти по «Онегину» поутихли, а выпускной вечер перечеркнул мою виртуальную любовь. Да и любовь вообще…

Вопрос «Почему?» Виктор посчитал бестактным, и рассказал о своём выпускном, суматошным, немного пьяном, с массовым купанием в реке. Тогда Толика Лизунова чуть не утопили, еле откачали… Большинство из класса готовилось служить Родине. Никто не откупался, не «косил». Отец ему тогда сказал: «послужи сынок, научись подчиняться, чтобы потом мог командовать».

И он послужил…

Виктору пришло письмо от матери. Писала она, что прибаливает, скучает по нему, хочет, чтобы приехал хоть на недельку. Отец слабеет, возраст даёт о себе знать. Родни в городе почти не осталось. Старые умирают, молодёжь разбегается кто куда. Антонина иногда заходит. С новым боссом у неё разногласия. В конверте был вдвое сложенный листок бумаги – записка от Антонины. Писала его бывшая, топ-модель городская, что учла свои прежние ошибки и готова вновь продолжать совместную жизнь.

Виктор сунул письмо и записку в карман перед уходом к Стасу, а, уходя вместе с Олей, вспомнил:

– Мать прислала письмо, зовёт в гости.

Виктор достал письмо, и в отрывках, пропуская подробности, прочитал.

– Виктор! Ты должен обязательно поехать. Когда у тебя отпуск?

– Могу хоть завтра взять отпуск, только время не отпускное. У нас сейчас грязюка по колено, и искупаться в речке нельзя…

– Какая речка! Мать же тебя просит приехать! – возмутилась Оля.

То ли из хвастовства, то ли по глупости Виктор подал Оле записку.

– Что за писулька? – Оля улыбалась, разворачивая листок.

– Прочти!

Оля пробежала взглядом короткие строки записки, потом ещё раз, и вдруг начала бледнеть. О таком Виктор только читал в романах, но никогда не видел. Ему показалось, что Оля падает. Он обнял Олю и прижал к себе.

– Оля, что с тобой?

Она освободилась от его объятий, отстранилась.

– Так что с тобой, Оля?

Она достала из кармана платочек и провела им по лицу.

– Дурак ты, Виктор! Я люблю тебя… Вот что со мной…

Виктор почувствовал, как кровь бросилась к его лицу. Этот клочок бумаги сработал, как детонатор.

«Я, конечно, был дурак, не заметивший, как Оля раскрывалась передо мной в разговорах, как влюблённо смотрела на меня при встречах. Я дурак, я слепой… Что сейчас сказать ей в ответ, что?»

– Проводи меня домой, Виктор. Устала я от всего этого…

Он шёл рядом с Олей, о чём-то говорил… Сказал, что поедет к матери во вторник. Оля безучастно обронила: «Езжай».

В понедельник в цехе Виктор подошёл к Оле, поздоровался. Она посмотрела на него каким-то потухшим взглядом, сказала: «Здравствуй, Виктор» и отвернулась к станку.

В его родном городе, на неглавной его улице, грязи хватало. Мать плакала от радости, отец, покашливая, курил самосад – сигарет он не признавал. Он действительно сильно изменился. Остатки седых волос лохматились за ушами, ввалились щёки. Он приглядывался к Виктору, интересовался его работой.

– Работа твоя несерьёзная – чужие огрехи искать. Работа – это когда готовую вещь свою можно в руках подержать… Да ладно! Сейчас молодые, здоровые парни не работают. Покупают – продают. Базар!

На правах экс-супруги пришла Антонина. Топ-модель. Высокая голубоглазая блондинка, с грустной миной на намакияженном лице.

– Витя! Я тебе в записке всю правду написала, и готова поклясться…

– Тоня! Не клянись. Поезд ушёл. Тот, свадебный… – прервал Виктор её монолог.

– Но почему? Ведь мы почти два года с тобой жили… Я заведу ребёнка… – настаивала Антонина.

– Заводи. Всё у тебя впереди, только не со мной, – отрезал Виктор.

Он увидел, что Антонина приходит в состояние ярости, как случалось с ней и во время их супружеской жизни. Не сказав «до свидания», она ушла, хлопнув дверью.

Узнав о приезде Виктора, пришёл младший брат отца, дядя Иван. Он всю жизнь до пенсии проработал сельским учителем. Любил выпить и пофилософствовать. Виктор помнил, как узнав, что он собирается жениться на Антонине, дядя Иван высказал мысль, верность которой осозналась много позднее:

– Красивая у тебя, племяш, жена будет. В моё время такие девчонки редко попадались. Были росточком поменьше, фигурой поплотнее. Красивая Тонька, ничего не скажешь! Женишься – сразу заводи ребёнка. Да не одного! Тогда и будет семья. Без детей, без домашнего хозяйства, женщина не жена – игрушка. А игрушку или выбросишь, или она сама к другому перебежит.

С дядей выпили по чарке, поговорили. Вспомнив про Антонину, дядя Иван повторил ранее сказанное: «Пустая девка».

Дожив до субботы, Виктор совсем заскучал. Смотрел в окошко, как, размешивая грязь резиновыми сапогами, идут в кинотеатр парочки. Смотрел. Думал.

Конечно, он любит Олю. Это не прошедшая шальная страсть к Антонине, не влюблённость к Тане… Эта любовь, о которой ему рассказала бабка Мария, покойница.

– Егор ведь так жалел меня! – вспоминала она мужа. – И я его жалела.

– А любила ты, бабка Маша? – Виктору тогда было шестнадцать, и вопросы любви его интересовали.

– А как же! Только это пока мы с Егором женихались…

Виктор как будто знал Олю много лет, любовь его к Оле подходит под формулу любви бабки Маши: он Олю желает и жалеет…

Он взял билет на поезд и послал Оле телеграмму. Последнее слово в телеграмме было: «Люблю».

Оля бежала по перрону, разбрызгивая мокрый снег. Она поскользнулась, чуть не упала, и сердце Виктора сжалось от испуга. Она подбежала, сверкая своими азиатскими глазками, счастливая и… испуганная. Виктор обнял её и осторожно поцеловал. Первый раз поцеловал…

У него оставалось ещё несколько дней отпуска. Виктор то садился за стихи – они не шли, то выходил в город, подходил к ещё скованной льдом реке. Он позвонил Тане и сообщил, что в его жизни грядут изменения. Она выдержала паузу и потом буднично спросила:

– Это та девушка, с которой был на спектакле?

– Да…

– Поздравляю. По-моему, она хорошая. Счастья тебе, Виктор. – и повесила трубку.

В пятницу они с Олей подали заявление на регистрацию брака, а вечером пошли к Стасу.

Стас бурно выразил своё одобрение и, конечно, предложил отметить этот факт застольем.

– Томка! – в обычной манере он дал указание жене, какая уже обнимала Олю. – Готовь всё к столу, а я в гастроном. Вы, голуби, сидите, воркуйте.

Виктор вручил остатки отпускных Стасу. За столом тот сыпал тостами и пожеланиям. Томка пила с ним на равных. Стас хвалил Олю, ругал Томку. Подтянув Виктора к себе, предложил на ухо:

– Оставайся у нас с Олькой. Наша кровать в вашем распоряжении. Вы же молодожёны!

Томка ушла к Владику в спальню, Стас успокоился, уткнувшись в стол лицом, а Виктор и Оля ушли на «своё» место и сидели там, держась за руки.

– Ты знаешь, Витя, баталии у нас в доме не прекращаются. Мама все сплетни о тебе собрала и выложила на семейном совете. Отец и слушать не стал. Сказал, что Виктор, то есть ты, мужчина, и этим всё сказано. Татьяна посмеялась и пристыдила мать, а та всё причитала о Вадиме, какой он талантливый, культурный, интеллигентный… Я встала из-за стола и ушла к себе.

– Оля, а Стас расщедрился и предложил нам, как молодожёнам, свою семейную кровать. Прямо на эту ночь. – неожиданно с улыбкой сообщил Виктор.

Вдруг Оля опять начала бледнеть. Она справилась с собой, вздохнула, держась за сердце. Виктор с испугом глядел на неё, не понимая причину шока.

– Витя! Я не девушка… не девственница. Тогда, на выпускном, напоил меня… подонок…

Лицо её исказилось гримасой горя, и она зарыдала.

Виктор обнял Олю, прижал её к себе:

– Дурочка ты моя! Любимая дурочка!

Двое в большом городе

– Ну, какие планы, сынок?

После приезда из армии первый раз Николай сидит за столом с отцом на равных. Мать ушла в кухню и застучала там посудой. Вышла и Олька, сестра. Отец стал вроде меньше ростом, ссутулился… Два года разлуки дали себя знать.

– Планы? Всё те же. Хочу учиться. Куда вот только?

– Нам с матерью хотелось бы поближе, но потом рассудили, что лучше тебе ехать в Петербург. Сестра там моя, Евгения, одна в большой квартире. Она и ждёт тебя, пишет.

Бездетная, лет на двенадцать старше отца, тётя. Институт в Питере подходит – железнодорожного транспорта. Решено. Едет в Санкт-Петербург. Документы в сборе, характеристика от командования, золотая медаль отличника… Примут на учёбу, нет сомнения!

Николай помнит тётю Женю, приезжавшую из Ленинграда. Ему лет пять ему было тогда. Красивая, пахнущая духами молодая женщина. Подарила ему игрушечный паровозик с лампочкой внутри, ночничок.

Петербург, град Петра, привлекал Николая со школьных времён красотой дворцов, многочисленными скульптурами, ажурными решётками оград парков на фотографиях и в кинороликах. Побыть там, походить, посмотреть… Жить там долгих пять лет учёбы немного пугает. Здесь, в посёлке на железнодорожной магистрали, всё своё, родное, близкое. Но там его тётя Женя, и это всё решает.

Николай ехал троллейбусом от вокзала по Невскому проспекту, узнавая известное ему по открыткам, по описаниям в романах. Фонтанка с конями Клодта, Катькин сад и сама хозяйка в окружении фаворитов и полководцев её эпохи, красочный Собор Спаса На Крови над водой канала Грибоедова, два крыла колоннад Казанского собора.

А вот и выходящая к Невскому улица Малая Конюшенная, в недалёком советском прошлом улица Софьи Перовской. Старой постройки дом. Массивная входная дверь. Широкие каменные ступени винтовой лестницы. Квартира на втором этаже. Звонок ударный, в виде тяжёлого кольца. На той же площадке вторая дверь, но уже с рядом кнопок сигнализации.

– Николай?

Совсем маленькая старушка в накинутой на плечи пуховой шали.

– Наклонись! Дай тебя поцелую. Проходи. Чемодан свой затаскивай. Сюда проходи. Тут твои апартаменты.

Высокий потолок. Длинный коридор, вдоль которого три двери комнат. Последняя перед кухней дверь его комнаты. Комната узкая, как вагон трамвая, с одним окном, выходящим на улицу.

– Вот тут и будешь жить. Я телеграмму от Саши получила, к приезду твоему приготовилась.

– Это тебе, тётя Женя, подарок с Урала.

Николай достал из чемодана двухлитровую банку с мёдом.

– Узнаю! Лесной, зелёный! Я ведь помню его с тех ещё пор. Помню…

Она задумчиво рассматривает банку, молчит. Поставив банку на стол, прижимает руку к груди, закрывает глаза. Открыв глаза и глубоко вздохнув, улыбается.

– Не обращай на меня внимания, Николай. У меня такое иногда бывает. Иди в ванную, мойся, и в гостиную.

Гостиная. Следы былого благополучия. Блестящее чёрным лаком пианино. Акварельный портрет дамы пушкинской поры под стеклом на стене. Муж тёти Жени коренной питерец. Вместе с родителями пережил блокаду. По окончании военного училища был направлен в Пермь. Здесь пересеклись судьбы лейтенанта Константина Мещерина и выпускницы пединститута Евгении Пинаевой.

Николай рассматривает написанное готическим шрифтом на чашке, и тётя Женя это замечает.

– Чашка – память о нашей оккупации Германии.

– Какой оккупации? Это немцы оккупировали почти половину Союза!

– А советские войска в Восточной Германии после Победы? Как это можно назвать? Я с Константином Васильевичем служила там. Он по своей части, а я машинисткой и переводчицей. Так вот знаю, как немцы нас «любили». Потом как-нибудь расскажу тебе поподробнее. Ты мне скажи, почему решил учиться в железнодорожном институте.

– Наследственное. Отец в СЦБ работал до пенсии.

– Да, там у нас все связаны с железной дорогой. Помню эту станцию. Глушь, от которой хотелось сбежать. И сбежала! А теперь ты сбегаешь?

Николай промолчал. Не сбежал он, всё по-другому. Но тётю не стал разочаровывать.

– Спасибо, тётя Женя! – Николай поднялся из-за стола. – Пойду обживать свою хату.

– Учти, племянник! Ужинать будешь со мной всегда. Моей пенсии на двоих хватит. И никаких возражений! В субботу и воскресенье обед за этим столом.

Прошло совсем немного времени, как вернувшаяся после московской олимпиады известная в посёлке бегунья Ленка поняла, что она станет матерью. Посёлок маленький, и скоро если не все, то многие узнали, что у Ленки появится «дитя многих народов». И оно родилось, это дитя – смугленькая черноглазая девочка, не похожая на свою родню, русоволосую, сероглазую. Виноват в этом был красавец-спортсмен, то ли кубинец, то ли испанец. Назвали девочку Людмилой. Милой. Она и вправду была очень милой смуглянкой, только в первом классе школы понявшей, что она не такая, как все. И она добилась от матери признания, что её отсутствующий отец не космонавт, не полярник, и не геолог, надолго покинувший её с матерью, а мужчина другой южной страны. Этот факт поднял Людмилу в собственных глазах. Она решила быть первой. Во всём! Она училась только на «отлично», бегала быстрее мальчишек, прыгала в воду с верхней площадки вышки. Взгляда её чёрных глазищ не выдерживали взрослые. А своих сверстников она за людей не считала. О Петербурге подробно узнала от приезжавшего в посёлок к соседской старушке Вадима, внука, тоже девятиклассника, на каникулы.

Василий, женившись на Елене, удочерил Милу и любил её, как родную, как и своего сына Мишу, тоже смуглого и темноглазого. Работал он трактористом, выпивал, как и все мужики в посёлке, но был добрым и покладистым. Решение Людмилы уехать одобрил сразу. «Тебе, дочка, там и жить, не в нашем отстойнике. Красавица ты… Помогать будем, сколько сможем».

И Людмила уехала в Петербург, поступила в технологический институт, стала учиться… По-другому и не могло быть с дочерью испанского идальго. Она перечитала все доступные книги об острове Свободы, об Испании. Знала наизусть стихи Федерико Лорки. Её испанские гены давали ей уверенность в собственной исключительности и твёрдости. Учиться в Петербурге – это ещё не всё! Главное – стать полноправной горожанкой, питерской – вот такую задачу Люда поставила перед собой. Она была совсем не глупа, и отлично понимала, что в большом городе, в людском потоке, трудно выделиться. Даже такую внешне яркую личность, как она, не сразу заметит принц на бело-золотом Мерседесе. Если стать в вызывающей позе у подъезда ресторана или кафе, то найдутся, конечно, желающие прокатить с ветерком. Но Людка Опенкина такого не хочет! В Питере несколько знакомых женщин проживает. Работает, например, в какой-то сауне Карина, почти её ровесница. На такую работу Людка тоже не пойдёт. Ей надо осмотреться. Институт, в каком она учится, не весьма престижный, студенты в основном приезжие, питерцев нет. Людка живёт в двухместной комнате с девушкой из Сибири, с третьего курса. Неплохая девчонка. Одевается проще некуда – свитерок, джинсы родного производства, в две косички заплетённые волосы. Вся устремлена на учёбу, о другом и не говорит. Закончит учёбу, уедет в свой городок, за Урал. Там у неё парень работает. Ждёт. На каникулах встречается с ним – и вся любовь! В свои планы Людка Валентину не посвящает.

В городской молодёжной газетке Людка натолкнулась на приглашение посетить открытие выставки, какого-то художника. Выяснив по телефону, что мероприятие это бесплатное, Людка через весь город поехала в клуб, где был развернут вернисаж. Несмотря на невысокий разряд клуба, она убедилась, что и не очень значительное мероприятие культуры собирает массу интересного народа. Во-первых, сами художники, богема. Потом разноцветные девицы – почитатели и посетители. Ну и случайные потребители бесплатного зрелища… Был показ не столько картин, сколько самих себя. Тусовка, одним словом.

Людка до этого была знакома только с одним художником, Валентином, или Валиком, как его в посёлке все звали, рекламистом и декоратором Дома культуры. Его яркие произведения были очень вольными ремейками с рисунков на коробках кинолент или голливудских дисков и потешали зрителя.

Эта выставка не впечатлила Людку картинами. Блеклые тона, уродливые лица и фигуры. А публика была занятной. Людка с жадностью рассматривала одежды женщин, их дорогие (а может быть и дешёвые) украшения. Но и сама она, в своём весьма скромном прикиде, была замечена мужской половиной посетителей.

Газетку Людка стала просматривать регулярно, от и до. Так она попала на открытие выставки фотохудожника Виктора. Довольно молодой, обросший неопрятной бородёнкой, в грубом свитере и в джинсах с заплатами, он скромно прогуливался по залу выставки, а красавец-мужчина в чёрной паре с галстуком-бабочка, как оказалось, известный искусствовед, вешал на уши собравшейся публике истины об искусстве изображения светом и тенью того, что простые грешные разглядеть сами не могут. Фотограф подошёл к Людке спереди, чуть не вплотную, разглядывал без стеснения. Смотрел сбоку, снизу. Она делала вид, что не замечает. Когда ей надоела, спросила в упор, что ему нужно.

– Виктор, – протянул так похожий на бомжа человек руку и представился, назвав фамилию не то еврейскую, не то прибалтийскую, Людка не разобрала.

– Это все мои работы.

Людка, осмотрев этого Виктора с головы до ног, не очень обрадовано протянула:

– Да-а? Очень приятно. Людмила.

– Людмила, у меня будет к вам деловое предложение.

– На сколько баксов?

– Это уже разговор! Как получится, но не обижу…

Они отошли в сторону от толпы, и Виктор изложил суть дела. Ему нужен был такой, как она, типаж для фотографии в очень дорогом, очень глянцевом журнале.

– Моё ателье на Петроградской. Там же и квартира. Предлагаю в ближайшее время встретиться у меня и обговорить всё серьёзно… Вы мне подходите. Вот моя визитка. Не тяните с решением. Звоните после десяти…

Людмила походила возле стендов, разглядывая фотографии с точки зрения возможной работы. В различных позах, в разной степени одетости или раздетости, на неё смотрели с портретов красотки далеко не безупречной внешности. Она представила себя на фото в стиле «ню» и улыбнулась: как выпучат глаза её знакомые в посёлке, увидев в таком виде. Впрочем, там такие журналы регулярно не получает никто.

Первый раз заехала к Виктору накоротке, посмотрела на солидную аппаратуру, фотографии на стенах.

– А это мой гардероб к услугам моделей. – Виктор открыл шкафы.

Людка отклонила предложенный кофе, а также осмотр его личной двухкомнатной квартиры, пообещав это при следующем посещении. Виктор галантно поцеловал руку Людке, прицениваясь, глядел на неё поверх очков.

В транспорте Людка представила, как будут развиваться события. Без постели не обойтись, но петербургская прописка того стоит.

Всего только середина сентября, а кажется, облака навсегда затянули небо и морось мелкими капельками оседает на одежду, на стены домов, на камень парапетов. В такую погоду на прогулки не тянет, и Николай после ужина – в своей комнате, под световым кругом настольной лампы. Первый курс, первый семестр! Фундаментальные дисциплины. Николаю помогает в учёбе ещё и армейская привычка к распорядку.

Телевизор Николая не привлекает. Там бушуют политические страсти, природные катаклизмы, кривляется попса, сверкая улыбками и голыми телесами. Город Николай узнаёт, обходя аптеки по просьбе тёти Жени в поисках какого-н будь нового или новейшего лекарства.

Среди уличной толпы в любое время дня куда-то спешащей, он по поселковой привычке ищет знакомые лица. Его удивляло вначале, что все спешащие смотрят поверх голов встречных, но потом понимает, что никто своих не ищет, их тут нет. Лица людей, мужчин или женщин, вытянуты вперёд, заострены. Их лица оживают где-то в офисах, в коллективах, в семье. И весь Большой город разбит на такие кружки жизни, а в целом безжизненен, почти мёртв.

Познакомился Николай с соседней квартирой. Туда он направлен был тётей Женей, передать записку с перечнем покупок одинокой пенсионерке Марии Семёновне, за вознаграждение делавшей еженедельную уборку в квартире тёти, и по её же просьбе покупавшей продукты на рынке и в магазине.

Дверь соседней квартиры, обшарпанная до невозможности, была украшена набором звонковых кнопок с затёртыми надписями рядом. На кнопку розового цвета никто не откликнулся. После второго нажатия на кнопку ничего не изменилось, хотя Николай слышал в глубине квартиры звонок. Николай нажал белую кнопку. Дверь открылась сразу на длину цепочки, и длинный синеватый нос прогнусавил: «Вам кого надо?»

– Я к Марии Семёновне, – поспешил ответить Николай.

– На рынок ушла Семёновна, – и дверь захлопнулась.

Зайдя позже, Николай встретился с Марией Семёновной и успел даже оценить состояние квартиры. Такой же длины коридор, как и у тёти Жени, с обеих сторон украшали двери разного вида, обитые клеёнкой и окрашенные краской, частью облупившейся и отремонтированные фанерными листами. Ручки дверей были весьма разнообразны и свидетельствовали об изменение моды на этот предмет в продолжение всего советского периода.

Николай уезжал после занятий с одной и той же троллейбусной остановки.

Бесцельно рассматривая лица парней и девушек в толпе, Николай однажды словно ослеп от вспышки и даже отвёл взгляд от девичьего лица. Это было лицо креолки с карнавала Рио де Жанейро. Фотография той девушки с карнавала поразила воображение Николая в классе восьмом. Журнал Николай подобрал в зальчике ожидания вокзала. Оставленный кем-то из проезжих журнал лежал на служебном диване, никому не нужный.

Тогда, увидев портрет, Николай почувствовал, как загорелись его щёки, словно он застыдился от прихлынувшего чувства. Он приклеил портрет на стену в своей комнатке как мерило внешности женской красоты.

Смуглая девушка на портрете улыбалась и не кому-то конкретно, а всем, всему миру… Девушка на остановке также улыбалась всем и никому. Её угольно-чёрные глаза только на мгновение остановились на Николае, заставив его опустить голову, уйти от этого невыносимого взгляда. Когда он поднял голову, девушка уже уходила, и он, не отрываясь, глядел ей вслед.

Николай посмотрел на часы. Было без пяти три. Значит, эта девушка тоже студентка.

Теперь он каждый день ждал девушку на остановке, но она не появлялась. Если она студентка, то он её встретит обязательно!.. Зачем? Такого вопроса он не ставил перед собой. Пришло то, что он когда-то называл болезнью, помешательством, дурью…

В субботу Николай собрался засесть за решение задач по физике, когда к нему зашла тётя.

– Николай, вода в Неве прибывает, наводнение очередное. Сходи, посмотри.

От дома, вниз по Невскому до набережной тройка кварталов. Вправо от здания Адмиралтейства, к Николаевскому мосту. Здесь вдоль реки рвётся ветер. Запертая им вода уже поднимается к фермам моста. Вдоль реки полно глазеющих. Скорее всего это приезжие и студенты иногородние. Мальчишка лет семи восседает верхом на льве. По радио звучит постоянное предупреждение, но, очевидно, наводнение вполне заурядное.

Прозябнув на ветру, Николай вверх по Невскому пошёл к себе. В нескольких полуподвальных кафе в воде плавала мебель. «Вот ещё одна прелесть Санкт-Петербурга – постоянная сырость и ежегодное подтопление. Скольких людей, и не только бедных и нищих, в прошлые века уносила болезнь города – туберкулёз лёгких», – подумал Николай и вспомнил свой посёлок, где уже теперь хорошо подмораживает. А наводнение – что наводнение? То ли дело весенний паводок, грохот ломающихся льдин на реке рядом с посёлком!

Здесь, как только ветер переменит направление или стихнет, Нева унесёт в Маркизову лужу всё, что случайно попало в её воды.

В Петербурге целый зверинец львов. Львы лениво лежат у парадных подъездов дворцов, на парапетах вдоль Невы. Кое-где они заняты делом: держат зубами цепи ограждений мостов и мостиков. Ещё сфинксы. Их поменьше, но тоже много. Мода на металлических и каменных зверей не исчезла, дожила до последнего времени. Рыбы, лягушки, улитки. Есть даже крокодил. Его увековечили за побег из бродячего цирка.

Людка нашла время побродить по северной столице, пообщаться со львами. Конечно, эти звери выбраны бывшими хозяевами дворцов и палат как олицетворение силы и могущества владельцев. Вот и она в этом городе займёт подобающее место – аристократки, наследницы всех качеств и достоинств высшего класса общества. Ничего, что пока она живёт в обшарпанной общаге не очень престижного института, что она скромно одета. У неё всё впереди. Вот фотограф Виктор, вполне реальная зацепка, может быть и прописка. Но спешить она не будет, пусть Виктор подождёт. Недаром он облизывался, разглядывая её со всех сторон. Сначала нужно поближе узнать парня из железнодорожного института. На неё многие парни глазеют, но этот привлекает тем, что уезжает на троллейбусе, идущем в центр города.

«Этот парень сам никогда не подойдёт, это точно!». Людка стоит на остановке до тех пор, пока не появляется тот стеснительный парень. Она садится в битком набитый троллейбус, идущий к центру. Вот и парень ломится в тот же вагон, и прилипает где-то у входа. Значит, надо действовать самой.

Людка проталкивается сквозь толпу и прицельно наступает парню на ботинок каблуком. Даже не пикнул!

– Извините, я кажется…

– Ничего страшного…

– До остановки «Дом книги» далеко?

– Я вам покажу.

«Интересно получилось. Угадала с первого раза». Парень молчит, смотрит на неё безотрывно. «Тюфяк!»

– Вам выходить сейчас… – наконец оживает парень.

– Мне в ДЛТ. Это где-то здесь?

– Я вам покажу. Проводить могу…

– А вы здесь где-то живете?

– Да… На Малой Конюшенной, против Казанского.

– Ой, как здорово! Это же самый центр Питера?

– Невский – главный проспект… Ну, вот вам и ДЛТ. Теперь не заблудитесь.

– Спасибо!..

Людка медлит, ожидая, что скажет парень, который тоже не спешит идти на свою Малую Конюшенную, но молчит, боится ей в глаза посмотреть. Наконец, запинаясь, выдаёт:

– Может, как-нибудь встретимся? Завтра суббота… Или в воскресенье?

Парень берет Людку за руку, но она отводит его руку – не так быстро…

– На остановке как-нибудь встретимся…

– Как вас зовут? Меня Николай. Можно Коля.

– Скажу, когда встретимся, Коля. Тебя домой надо идти, к маме.

– Меня тётя ждёт. Когда встретимся, уточним, кто кого ждёт…

«Мальчик самолюбивый! Ничего! Лишь бы по своим квартирным данным подходил. Приручу!».

Людка, улыбаясь «делает ручкой» и уходит к магазину, не оборачиваясь на стоящего в оцепенении Николая. В ДЛТ ей делать нечего и, побродив по первому этажу, она выходит и едет к себе в общагу.

– У тебя ещё пара была? – озабоченно спрашивает Валя, уже сидящая с каким-то учебником.

– Нет. По делам в город ездила…

О своём новом знакомом Людка сообщать не собирается. Да Валька такими сведениями и не интересуется.

Тётя Женя уже заметила, что её племянник стал позже приходить из института. У него появилась какая-то рассеянность, невнимательность при вечерних беседах. Ей пришлось потрудиться, чтобы выведать у Николая о его знакомой девушке. Путаясь и смущаясь, он поведал тёте о Людмиле, и ей стало ясно, что Николай влюблён.

– Приглашай, Николай, свою подружку. Хочу с ней познакомиться.

Морщинки вокруг её глаз лучились, но глаза смотрели внимательно. Николай с тоской подумал, что провести Люду в свою комнату он не сможет, что будет домашнее чаепитие и пристрастный допрос в известном ему стиле.

Николай уже несколько раз встречал Людмилу на остановке, провожал в сторону общежития. Он уже мог глядеть на неё, не пугаясь бездны её глаз. Она улыбалась ему и позволяла держать себя за руку.

Наконец он решился и пригласил Людмилу к себе, вкратце описал тётю внешне и заверил подругу в её доброте.

К этому времени за вечерними чаепитиями Николай узнал подробности биографии тёти. Муж тёти был офицером Госбезопасности и, познакомившись с понравившейся ему девушкой, он по линии своего ведомства узнал обо всех её родных до седьмого колена. Убедившись в отсутствии каких-либо «порочащих связей», предложил Евгении руку и сердце. О проверке тётя Женя узнала много позже, а точнее, в Восточной Германии, когда приехала туда с мужем и стала работать переводчиком и машинисткой в том же ведомстве, что и муж.

После Германии мужа направили в одну из африканских республик, которую КПСС хотело сделать социалистической. Тётя Женя осталась в Ленинграде вместе с тогда ещё живыми его родителями и стала преподавать немецкий язык в одном из ВУЗов.

Негритянская страна не стала социалистической, а Константин заболел там одной из тропических болезней, долго лечился уже в Союзе, и умер гораздо раньше, чем ему полагалось, в чине генерал-майора.

Работа в органах КГБ многому научила тётю Женю, и в первую очередь умению «разговорить» собеседника, узнать от него то, что он старательно прятал от окружающих.

Людка не заставила долго себя уговаривать, и сразу согласилась пойти в гости к Николаю. Ещё бы! Она ждала приглашения.

Вот он, тот дом, в котором она должна жить! Должна и будет! Малая Конюшенная выходит прямо к Казанскому собору, раскинувшему два крыла своих колоннад по другую сторону Невского. Перед каждой колоннадой у тротуара стоят бронзовые фигуры двух главных героев Первой Отечественной войны 1812 года – Кутузов и Багратион.

Жить в таком доме! Ради этого можно пойти на многое. Например, женить на себе этого простоватого Колю. Он влюблён в неё до потери пульса, это ей ясно.

Вот и квартира. Большая: три комнаты и гостиная. Высокие потолки, паркет. Конечно, паркет скрипит, обои давно не переклеивались. старая мебель. Но мебель из целого дерева. Это раритет!

А вот и сама хозяйка, тётя Женя. Соответствует рассказу Николая, но не такая уж добрая, с цепким взглядом голубеньких глазок.

– Здравствуйте, здравствуйте, девушка! Проходите. Прямо по коридору ванная, туалет. Проходите…

В гостиной развернут почти праздничный стол. Варенье в двух банках, разных сортов, мёд, привезённый с Урала. Чайные чашки с блюдцами тонкого фарфора, с готическими надписями, пузатый чайник на резной подставке.

– Николай, управляйся с чайником. А вы, Людмила, берите печенье, пустую воду гонять не стоит.

Николай сидит напротив Людмилы, молча разливает чай, подвигает вазочку с печеньем. Вообще молчит. Как в рот воды набрал. Тётю свою явно боится.

– Вы, Людмила, мне Николай сказал. из Псковщины? У нас в Петербурге псковских скобарями называют, не знаю, это слово похвальное или ругательное, извините. Вы в маму такая красавица или в папу? Псковские, как правило, все белёсые, как и наши уральские, а вы… И брат у вас младший смуглый, вы говорите? Интересно!..

«Вот это тётя! Вопросы задаёт как для анкеты. Ну что ж, отвечу. Папа – тракторист, ударник труда. Мама доярка-рекордсменка. Дед, мамин отец, партизан бывший. Не у Ковпака был, в отряде поменьше. Медалью награждён. Бабка тоже награждена. Кашеварила в отряде. А глазки тётки так и сверлят. Ну вот, чай выпит, пора уходить. С тётей надо подружиться. Можно мёду псковского передать, или грибков сушёных».

– До свидания, Людмила! Всего доброго… – и шаркает тапочками в свою комнату. Никакого: «Приходите ещё» или «Рада была познакомиться».

Сойдя со ступеней подъезда, Людка остановилась и, обхватив Николая, притянула к себе.

– Ну, теперь говорить можешь?

– Я молчал для того, чтобы дать тебе с тётей пообщаться.

– Этот допрос ты называешь общением?

– Тётя у меня такая! Но не это главное. Главное, по-моему, в том, что вчера вечером тётя сообщила, что меня пропишет. И завещает мне всё имущество.

– И квартиру тоже? – стараясь не выдать радость, безразлично спросила Людка.

– Конечно! Наследников-то у неё, кроме отца моего, нет.

«Отлично, отлично, отлично! Теперь не спугнуть мальчика, подпустить его поближе надо… Обнадёжить…». Людка позволила Николаю поцеловать себя в щёку.

– Иди к тёте. Сейчас она тебе своё впечатление расскажет. Вот мне бы подслушать! Пока! Я тебе позвоню…

Она пошла к Невскому. Шагов через пять оглянулась, уверенная, что Николай ещё не ушёл, и послала ему воздушный поцелуй.

Настроение у неё было отличное. Всё шло как нельзя лучше, Да и Николай не какой-то тупой провинциал, грубоватость ему даже идёт. В общем, мужик, с каким можно быть рядом. Любовь? Ну, какая там любовь! В шестнадцать что-то загорелось, когда за Вадимом на новеньком БМВ приехал его папа из Ленинграда. Вот это мужчина! Сводила его в березняк, показала грибные места… Константин Викторович… Костя… А в общем-то все мужчины одинаковые во всём, кроме счёта в банке.

– Интересная у тебя подружка, Николай. Она что, не русская? Глаза как у чеченки или армянки. Есть у неё что-то кавказское. Ты потихоньку уточни, разговори её. О своей родне, обо мне, ты, небось, всё выложил? Очень твоя подружка боевая, – тётя внимательно смотрит на племянника.

А племянник видит, что тётя Женя не одобряет Людку, хочет знать о ней всё. А он сам знает о ней что-либо кроме того, что она очень красива?

Звонок мобильника прозвучал точно в перерыве между лекциями. Ну конечно, это Мила.

– Коля, привет! Это я, уже соскучилась. После третьей пары жду на остановке…

– Да, да! – голос Николая срывается от радости… А Людмила уже закончила разговор. Николай, улыбаясь, смотрит на замолкший мобильник. Он готов хоть сейчас бежать на встречу, но ещё долгие минуты лекции…

Слушая спокойный голос профессора, Николай и сам успокаивается и даже усмехается в свой адрес. Никуда она не денется, эта чеченка!

Вот и она. С новой причёской. Когда успела только? Или праздник какой-то?

Мила сияет улыбкой. Берёт Николая за руки, прижимается всем телом.

– У меня идея показать тебе, как я живу. Для сравнения. Я живу с подругой. Пошли? Здесь недалеко.

Она ведёт Николая за руку. Здание общежития её института – пятиэтажное невзрачное строение с облупленной штукатуркой стен. Одни окна, несмотря на холод, настежь, и оттуда рвётся громкая музыка – отдыхает народ, другие закрыты наглухо – видимо, занимаются. Дежурная при входе не поднимает головы, что-то читает. Николай такой же студент, их всех не упомнишь.

В комнате девичье убранство. Кровати за ширмами, стол, стулья, шкаф. На полу тканый из разноцветных ленточек узкий ковёр – дорожка.

– Раздевайся. Туфли снимай, – куртку Николая Люда убирает на вешалку, прикрытую шторкой. Туда и свою лёгкую курточку. Она остаётся в джинсах и ажурной кофточке.

– Чай, кофе? – Она смеётся и достаёт из шкафа бутылку кагора. – Это для знакомства. Не против?

На столе появляется ещё коробка печенья, конфеты в вазочке.

– Валька моя, наверное, в библиотеке. Всерьёз учится девочка.

Николай, ошеломлённый бурным натиском Милы, только успевает поддакнуть или кивнуть головой в знак согласия. Людмила вся в движении, поправляет причёску, сверкает глазищами, улыбается.

– Садись к столу. Бутылку мы эту начали прошлый раз, принесли парни из нашей группы. – она разливает вино по стаканам.

– Уютно тут у вас, – не зная, с чего начать разговор, Николай оглядывает комнату. – Вы и цветы разводите.

– Этим Валька занимается… Давай выпьем за встречу, за нас!

Сделав глоток, Людка смотрит в упор на смущающегося Николая. Её чёрные глаза словно гипнотизируют парня. Он опускает голову, не выдерживая её взгляда, опять оглядывает стены комнаты. Под стеклом в металлической окантовке цветные репродукции. Букет сирени в вазе с одной стороны, с другой – морское сражение.

Заметив внимание Николая к картинам, Людка поясняет:

– Айвазовский. Это моя картинка. Цветочки в вазочках не по мне. Это опять Валькина любовь. По мне, плитка шоколада лучше букетика. – и она смеётся.

Сделав ещё глоток, Людка не берёт конфеты. Видя, что и Николай не закусывает, замечает:

– Коля, не будь таким деревянным. Бери конфеты, печенье. На меня не смотри, я фигуру сберегаю, а тебе это ни к чему. Мужик должен быть объёмный и весомым. И давай тост!

– За любовь! – неуверенно говорит Николай, но Людка подхватывает:

– За нашу любовь! И вообще, давай на брудершафт!

Она тянется со стаканом через стол к Николаю. Переплетая руки, они допивают вино. Её губы, ранее близкие только в его снах, тёплые и влажные, сливаются с его губами. Поцелуй, открывающий путь к дальнейшей близости…

За дверью комнаты слышатся разговоры, звук шагов, смех. Там своя жизнь.

– Я быстренько уберу со стола, на случай если кто… Ну, Валька, это ничего. Иногда комендантша заглядывает, блюстительница нашей нравственности.

Николаю понятно, что Валентина придёт не скоро, Людка её предупредила о приходе гостя, и та сидит в другой комнате, ждёт, когда позовут.

– Пойдём за занавесочкой, посидим, – говорит Людка, беря Николая за руку. – Да ты не бойся, бить не буду. Пошли! – она смеётся, обжигая Николая блеском угольных глаз.

За занавеской аккуратно застеленная казённым одеялом узкая общежитская койка. На стене коврик с оленем, задумчиво стоящим среди невероятно яркой зелени, тумбочка у изголовья.

– Садись, Колюня. Пиджачок-то сними.

Людка садится рядом, обнимает Николая. Кисловатый запах её подмышек, запах женщины, возбуждает Николая. Тонкие пальцы Людмилы ловко, одну за другой, расстёгивают пуговицы его рубашки.

– Тебе жарко, мальчик? Облегчу положение.

Пальцы Людмилы гладят грудь Николая, губы касаются сосков. Николай делает несмелую попытку расстегнуть пуговички её ажурной кофточки.

– Нет, нет! Не надо!.. – шепчет Людмила, но её руки обвивают Николая. Она приникает к Николаю грудью, терзает кожу спины, хрипло стонет и вдруг расслабляется, откидывается головой на подушку.

Возбуждённый, Николай сидит, молча сжимая её безвольные ладони. Разбросанные по подушке волосы, закрытые глаза, зубы, белеющие из полуоткрытого рта – Людка отдыхает после недавней бури.

Медленно приподнявшись, она поправляет волосы, сидит некоторое время молча, исподлобья сбоку смотрит на Николая, замершего как в трансе.

– Коля! Очнись… Рубашку надень, застегнись… Скоро Валька придёт…

За столом они сидят друг против друга.

– Противно в этой общаге. – брезгливо выпятив губы, говорит Людка. – Всё время как под микроскопом. Казарма. Ты ведь был в казарме? Пропускной режим, проверки, отбой по часам…

Их руки соединены ладонями. Напряжение Николая спало, он расслабленно смотрит на Людку, молчит. Конечно, вместо сидения за столом отдыхать бы на широком диване, чувствовать рядом горячее тело подруги…

– Да… Конечно… – невпопад говорит он, и видит, как гневом загорелись глаза Людмилы. – Да, да! Ты права, Мила! Я буду говорить с тётей … Может быть, у меня…

Людмила выпрямляется, убирает руки со стола.

– Не очень верю твоим словам. Ты боишься тёти своей!

– Не боюсь я… Тут другое… Обижать её не могу. Она для меня многое делает… Родная она мне.

– Ладно. – Людмила резко встаёт, опираясь на стол руками, сверлит Николая глазами. – Собирайся и уходи… И не звони мне. Я позвоню сама. У меня «хвосты» по двум темам. К декану меня уже вызывали. Знаешь, что это такое?

Категоричный тон Людмилы после совсем недавней близости озадачивает Николая и подтверждает сомнения в искренности её чувств. Как в них разобраться? Её чувства… То, что было – сплошная биология. А любовь? Пока от Людмилы только чувственность, жажда, желание… А у него самого? Ведь то же самое! Наверняка в жизни Людмилы есть второй план, от него скрываемый, а если так, какая же это любовь? Но если тётя Женя разрешит… В его комнате, может быть, всё будет по-другому?.. Это «по-другому» рисуется Николаю в самых радужных красках.

Вино, какое допили, давно, почти с начала вселения Людмилы в общежитие, принёс Севка, однокурсник Валентины. В тот вечер он ужом ввернул своё тощее тело в комнату и шустрыми серыми глазками обшарил всё видимое пространство.

– А у вас уютненько, тёлки! Что это я долго вас не обнаружил?..

– Чего надо, шкет? Не юли! – чёрные глазища Людки упёрлись в сухое узкое личико незваного гостя.

– Да я по-соседски. Я же с Валькой в одной группе. Скажи, Валька!

– В одной. Три года с ним группа мучается. Шёл бы ты, Севка, к себе! Там уже твоя компания собралась.

– Подождут! Я ведь не пустой. Вот! – из-за спины вытянул руку с бутылкой. – Для знакомства, для дружбы…

– Ты знаешь, что я не пью, а как Людмила решит – её дело.

– Так тебя. Цыганочка, Людмилой зовут? Вот, Мила, мы и познакомились…

Откуда-то вытащенным штопором сноровисто извлёк пробку и, зыркнув серыми глазками, заметил два стакана рядом с графином. Метнулся до тумбочки. Налил до половины в каждый.

– Ну, ждём команды? Вперёд, за знакомство! – выпил. Утёр рот тыльной стороной ладони.

Людка, подняв стакан, глянула на Валентину.

– Выпей, чтоб отвязался. – отозвалась та.

Людка выпила до половины и поставила стакан.

– Значит, ты – Севка? Спасибо за угощение. Забирай свою бутылку и уходи, не мешай.

– Нет. Бутылка вам в подарок. Может, загрустите, да и приложитесь. Как-нибудь заскочу ещё раз. Уж больно вы гостеприимны. А с тобой, цыганочка, отдельно поговорю. Ты мне нравишься.

Не слушая ответа, Севка растворился в проёме двери.

– Что это за парень? Парень заинтересовал Людмилу.

– На хвостах тянет третий курс. Где-то подрабатывает чем-то. На гитаре бренчит. Есть девчонки какие-то, вокруг него вьются. Язык у него подвешен свободно.

– Он местный?

– Из какого-то подмосковного ВУЗа. Какой-то хвост за ним тянется, и кто-то его прикрывает.

«Интересно! Может, тоже вариант?.. Хотя…» – вертится в мыслях Людки.

Севка подстерёг её буквально на следующий день, в коридоре. Была пятница.

– Есть предложение оторваться в нашем клубе сегодня.

– Что ещё за клуб ваш?

– Здесь, в общаге, собираемся по интересам. Понятно?

– Ничего не понятно. Мне Валька ничего не говорила. Где это?

– Рассказывать долго, лучше показать. В общем, сегодня в восемь выходи. Вальке лучше не говори. Она затворница сибирская. Лады?

К восьми, надев джинсы и старый свитер, Людка вышла в коридор.

– Ты куда? – спросила Валька, не поднимая головы от учебника.

– Тут. Поблизости.

Севка ждал у дверей своей комнаты.

– Ну вот, сейчас познакомлю с нашей братвой…

– У вас одни парни?

– Дев хватает, увидишь. Теперь тише, не пугай нашу дежурную.

Дежурная мирно дремала.

Они вышли на улицу и, обойдя здание общаги, подошли к обитой листовым железом двери котельной.

Замок на двери висел на одном ухе, но дверь не открывалась, пока Севка не постучал подобранной железякой по трубе с краном, торчащей из земли рядом со стеной. Несколько стуков, похожих на условный код, возымели действие. Дверь котельной открылась, и из неё выглянул парень, где-то виденный Людкой ранее.

– Чо так долго уговаривал? Принцесса из табора… – Он был явно подпитой. Закрыв за ними дверь, парень что-то ещё бурчал и попытался ухватить Людку за ягодицу. Молча Людка врезала парню в скулу, и тот заскулил как щенок.

Из нижнего этажа котельной тянуло дымом сигарет, слышен был нестройный звук гитары, всхлипывания саксофона и гул пьяной толпы.

Там было человек тридцать, в основном парней, но и девушки были тоже.

– Идём сюда. Потеснись, братва! – и Севка усадил Людку на доску, уложенную на два низких бочонка из-под краски, перед широким столом с изрезанной и избитой крышкой из толстой фанеры. На столе был хаос из бутылок, банок пива, закуси на тарелках «Общепита» и кусках газеты. На них не обратили внимание потому, что все глазели на белёсого парня с микрофоном, изображавшего ведущего, не скупившегося на матерщину. Все были подпиты.

– Счас и мы вольёмся. – Севка, потянувшись, подцепил бутылку портвейна и, открыв пробку, передал Людке:

– Хлебни, а то неинтересно будет.

Людка хлебнула противную жидкость дешёвки и тут же половину выплюнула на пол. Пол был загажен бумажками от конфет, плевками жвачки. Вообще он представлял не очень ровно утрамбованный земляной отсып подвала котельной Две лампочки без абажуров освещали как сидевших за столом, так и расположившихся поодаль на остатках старой мебели, каких-то диванах с промятыми и порванными покрытиями, без ножек. Чёрные рваные тени от людей мрачно бродили по стенам грубой кирпичной кладки. Впрочем, для главных актёров, гитариста и саксофониста, были предоставлены стулья. Имелся даже барабан, стоящий рядом с музыкантами, но, слава богу, не было барабанщика. На свободном месте танцевало несколько пар и одиночек. Ничего похожего на собрание клуба по интересам, как информировал Севка, не наблюдалось. Как всегда бывает в компаниях, где собралось более шести человек, разговоры после выпивки идут в группах между тремя-двумя, о своём. С чего начиналась встреча, было неясно и Людка спросила об этом Севку, который хоть и хлебнул пойла, был почти адекватен.

– Это четвёртый курс гуляет. Сдали на бакалавра – есть повод.

Резкий звук ударов по железу немного утихомирил народ.

– Делегация от нацболов. Хотят нас в свою секту втянуть, большевики дикие.

– Откуда они?

– Основной контингент у них с завода. Так, подсобники, ученики. Играют в политику. Кто-то их подкармливает. Форма у них, ботинки армейские. Бритые наголо.

– И за что борются?

– За чистоту российской расы. Кавказцев громят на рынках. Ты, кстати, не с Кавказа?

– Я издалека…

Стук по трубе и грохот от ударов в двери наверху заставил подняться нескольких парней, сидевших во главе стола, и они полезли вверх по лестнице. Остальные, впрочем, продолжали своё.

Грохоча ботинками, не сошли – скатились два парня в чёрных рубашках. У одного в обеих руках было по бутылке водки, другой нёс магнитолу.

Первый, протиснувшись к столу, поставил бутылки, второй, оглядевшись, нашёл розетку, и магнитола загрохотала музыкой и словами в ритме марша.

– Смирно! – заорал что есть силы первый. – Слушайте все! Это наш боевой гимн. Под него будем громить всех черножопых в Питере и его окрестностях!

Смирно не получилось, все галдели, как хотели, пытаясь переорать теперь уже магнитолу. Бритоголовый скинул пробку водочной бутылки, щедро разлил содержимое по ближайшим стаканам на столе.

– За Россию! И пусть сгинут все черножопые из Питера!

Кто-то поднял стаканы, кто-то не обратил внимания. Сам бритый выпил до дна без сомнений и оглядел пустым взглядом сидящих. Его взгляд выхватил смуглый черноглазый облик Людки. Прорываясь сквозь толпу вокруг стола, добрался до Севки и Людки.

– А ты что притихла?

Не обращая внимание на Севку, попытавшегося прикрыть Людку, он потянул её из-за стола. – Пойдём, расскажешь, как там у вас в Чечне…

Сопротивление было бесполезно, говорить что-то тоже. Людка проволоклась за бритоголовым здоровяком несколько шагов.

– Ну, и куда теперь меня? – Людка видела, как Севка перебегал от одной группы к другой. Наверное, собирал помощь.

– А вот куда. Посидим, потолкуем… Давай сюда!

Несколько засаленных матрасов валялось у стены, и туда поволок её парень.

– Присядем… Тут мягко, хорошо… Не бойся, не обижу…

Дёрнув Людку за руку, принудил сесть на эти тряпки, а сам упал рядом на колени и сразу полез ей под свитер, пытаясь расстегнуть солдатский пояс джинсов. Людка молчала, изворачиваясь, чтобы вытащить ногу из-под туши парня, сосредоточившегося на поясе. Она уже видела какое-то движение студентов с Сёвкой в её сторону, но всё это было медленно, как в каком-то мультике. Нога наконец вывернулась, и Людка, изогнувшись, дотянулась до туфли, старой туфли с высоким каблуком, надетой для этого праздника. Лицо парня, мокрое от пота, было рядом с её лицом, он то ли говорил, то ли просто перебирал губами. Боясь выпустить туфлю одной рукой, она развернула её каблуком от себя, откинувшись, тычком ударила в ненавистное лицо. Её спортивная ловкость не подвела. Кровь брызнула из-под каблука ей на руку, Ей показалось – из глаза парня, и он взвыл, схватившись за глаз. «Сука, падла, убью…»

Не выпуская туфлю, Людка выползла из-под крутившегося от боли вопящего тела и отбежала к кучке студентов. Парень выл, и второй уже поднимал его, затравленно оглядываясь на окруживших.

– Пошли, Василь! В поликлинику надо!

Приложив к щеке окровавленный лоскут, парень продолжал угрожать:

– Мы вернёмся с парнями в ваш свинюшник! Интеллигенты!

Как бы сам собой вечер выпускников окончился. Людка надела туфлю, и в шоке, поддерживаемая Сёвкой, выбралась на улицу вместе со всеми…

Этот инцидент с нацболами в общаге обсуждали недолго. Мести не последовало… Севка сообщил Людке:

– Видел твоего «крестника». Глаз у него цел. Шрам около носа приличный. У них это модно, как знак отличия!

Несколько дней Людка не звонит Николаю. Главное не в нём. Он никуда не денется. Главное в бабке, тётке этой. Её надо приручить. Псковским мёдом? Вряд ли… Вот лекарство сверхновое найти для неё – другое дело.

Людка вспоминает ещё одну землячку, соседку по посёлку, давно уже уехавшую в Петербург и «зацепившуюся» там. Она намного старше Людки, конечно, но с ней стоит встретиться потому, что закончила она фармацевтический институт, и работает чуть ли не в аптекоуправлении города.

Людка находит записной книжке адрес Веры Сухотиной и её телефон. Вера, конечно, уже не Сухотина, давно замужем, но это неважно.

От дежурного по общаге вечером Люда дозванивается наконец до землячки. После пяти гудков недовольный мужской голос: «Слушаю…» Самым милым, самым нежным тоном спросила Веру Васильевну. «Верка, тебя. Баба какая-то» и такой же недовольный женский голос: «Ну, кто это?»

Правда, узнав, что это соседка с посёлка, вспомнила Вера Васильевна смуглую черноглазую девочку, и переменила тон. Минут десять она расспрашивала, как Людмила оказалась в Петербурге, как её дела, и сама предложила встретиться, поговорить подробнее.

– Расскажешь, как там у нас… Приезжай на той неделе. благоверный мой во второй смене будет работать».

Район, где жила Вера, застроен угрюмыми многоэтажками, тесно поставленными друг к другу Узкие дворы-колодцы, редкие скверики с чахлою зеленью.

Вера жила на пятом этаже дома, ещё не оборудованного лифтом. Людмила ползла с подарками в руках по изглоданным ступенькам узкой лестницы, вспоминая пусть не новые, но широкие каменные плиты лестницы в доме на Малой Конюшенной.

В маленькой кухне с высоким потолком, похожей от этого на камеру-одиночку, узкое окно выходило на двор. Глянув случайно в окно, Людка увидела чуть ли не рядом такое же окно соседнего дома.

– Людка, не узнала бы тебя ни за что на улице! Красивая ты, аж жуть!

Белобрысый пацан заглянул в дверь кухни, сказал «здравствуйте» и юркнул обратно.

– Мой питерец. В школу пойдёт в следующем году. Уйму денег надо! Не то, что в моё время…

Людмила тоже вряд ли бы узнала в этой неухоженной располневшей тётке соседскую девушку Верку, приезжавшую на каникулы в посёлок, одетую по той моде в мини-юбку и тонкий свитер.

Они расположились на кухне. Людка выложила купленные бананы и конфеты. Вера достала из холодильника колбасу, сыр, банку маринованных огурчиков. Помедлив, поставила на стол стеклянную банку из-под химикатов с прозрачной жидкостью.

– По случаю встречи надо отметить. Удивляешься, что это? Чистый медицинский, иногда принимаю. Мой благоверный магазинную водку хлещет.

Выпили, разбавляя водой из бутылки, по рюмке.

– Ну, давай, рассказывай, как там у нас?..

Людмила вспоминала новости годичной давности, и то, о чём написала мать в последних письмах. Одногодки Верки повыходили замуж, поженились. Кое-кто уже развёлся. Парни сбежали в большие города на заработки, в нефтяные районы, кто куда. Людмила их не очень знала, но вспоминала добросовестно.

Выпили по второй, и Верка уже жаловалась на жизнь в Питере, дороговизну, на пьянки мужа.

– А ты, Людка, думаешь зацепиться здесь? Я вот зацепилась, а до сих пор не знаю, лучше это или хуже. Чужие мы здесь. Мой Виктор тоже из лимитчиков, квартира эта случайно досталась ему, бабку он одну обхаживал года три, пока не скопытилась. Она на него хату записала. Это ещё до нашего с ним знакомства.

– Я учиться начала. Пока живу в общежитии… С парнем познакомилась…

– С парнями поосторожней! У нас тут случаев разных!.. Местный?

– Не совсем. Студент приезжий. Живёт у своей тётки-старухи…

Осторожно выбирая слова, Людмила объяснила ситуацию и надежды на получение прописки. Валентина слушала внимательно, обратила внимание на то, что старушка жалуется на сердце, что принимает массу лекарств.

– Появилось новое кардиологическое средство немецкого производства. Продаётся строго по рецепту врача, но я достать могу, если надо для этой тёти приобрести. Дорогущее!

– Если можно, сделай! Я заплачу, сколько надо…

– Передозировка опасна. Летальный исход вместо облегчения. Ты объясни этой тёте.

– Хорошо, хорошо. Тётя грамотная, по-немецки свободно читает.

После нескольких дней тоскливого ожидания позвонила Людмила. Николай, позабыв свои подозрения, как на крыльях летел на встречу. Встреча оказалась буднично проста. После обычных приветствий и касаний щека о щёку, что для молодых людей, связанных ритуалом брудершафта, естественно, Людмила достала из сумочки пакетик с аптечной упаковкой.

– Вот новое лекарство от сердца. Название сложное, по-немецки. Тётка твоя разберётся. Не говори, что это я передала, подумает, подлизываюсь. Скажи, что купил в аптеке, по рекомендации. Если боли отступят, добрее будет твоя тётя Женя. Легче будет с ней тебе договориться… знаешь о чём.

Упаковку Николай положил в карман и уж хотел предложить проводить Людмилу до общежития, но та, закрыв сумочку просто сказала: «Пока!», и не спеша пошла одна.

«Кто она, эта кавказская пленница из Псковщины? В её ответах тёте при встрече всё сходится. И даже кафедра в институте соответствует профилю – молочно-товарному, но кто она?»

В троллейбусе Николай окончательно успокоился. Конечно, разрывать свои отношения с Людмилой он не будет, она – живое воплощение той девушки из журнала, королевы карнавала.

Выйдя на своей остановке, постоял какое-то время, глядя на величественные колоннады собора, на невозмутимых военачальников, Кутузова и Багратиона.

Около ресторана «Кавказ» неторопливо прохаживались одетые в строгие пальто молодые люди африканской внешности, слушатели военной академии на отдыхе. Тут же разгуливали яркие девицы. Патруль милиции, двое молодых парней в форме, прошествовал мимо этого наглядного торжища. У них другие задачи.

Пакетик с упаковкой Николай отдал тёте Жене: «Посоветовали в аптеке».

Вооружившись очками, тётя внимательно прочитала информационный листок-вкладыш.

– Предупреждений и ограничений, как всегда, куча. Да уж меня ничем не испугаешь. Сколько заплатил? Дорогой препарат, наверное?

– Это от меня. Неважно, сколько стоит.

– Ну-ну! Смотри. Если тебе потребуются деньги на расходы, по делу – говори. Подкину. Да, чуть не забыла, письмо тебе пришло. На столик тебе положила. – и тётя ушла к себе, зашуршала раскрываемой книгой. «Тётя Женя! Мой ангел-хранитель! Добрая без сюсюканья, строгая и внимательная».

Письмо было от сестры. После всех приветов от родных и кратких новостей сообщение о Тасе. «Тася просит адрес и хочет тебе написать письмо И, вообще, она в тебя втюрилась, хоть мне не признается…» Таська… Девчонка, дурочка, малолетка…

На листке быстро набросал письмо. Задумался. «Тасе передавай привет. Мой адрес скажи…» Зачем?

Тётя Женя вспомнила чаепитие с Людмилой дня через два, за ужином.

– В гости свою знакомую не приглашаешь?

– Нет… Пока.

Николай насторожился, пытаясь по тону определить настроение тёти.

– Красивая девушка. Неглупая. Ты слышал, какие вопросы я ей задавала? Отвечала она чётко, как надо. У меня опыт знакомства с разными людьми по прежней службе большой. Отвечала она не просто, а как по отработанной легенде. Как попавший в плен разведчик… – и тётя Женя хихикнула. – Да-да! Я заметила, что она многое в себе скрывает. Простодушия в ней нет.

К ужину на следующий день тётя Женя вышла, кутаясь в пуховую шаль.

– Морозит меня что-то. С утра лекарство новое приняла, сердце не беспокоит, это уже хорошо. Во сне наш посёлок видела. Светлый такой, заснеженный. К чему бы это? Хорошо там!

«Вот и тётя, сколько лет в Питере, а не срослась здесь, это точно… Серый город, не светлый…»

– Как у тебя учёба? Не запускаешь?

– Нет, успеваю по всем предметам.

– А я собиралась сегодня встретиться с адвокатом, решить с твоей пропиской. Завещание хотела написать. Не смогла. Слабость одолела. Ничего! Спать лягу пораньше, завтра с утра всё сделаю.

Она тяжело поднялась со стула и, шаркая тапочками по паркету, пошла к себе. Николай услышал, как резко скрипнули пружины её кровати. Словно тётя не присела осторожно, как всегда, а свалилась. «Устала она, конечно…», – подумал Николай, и мысли его переключились на Людмилу, какую не видел почти неделю. Память вернула его в общежитие подруги. Гибкое тело, прильнувшее к нему, впившиеся в спину пальцы…

Обычно утром Николай слышал шаги тёти, иногда какое-то бормотание, звук сдвигаемого стула. Было тихо. На кухне засвистел чайник. Пол-ложки заварки, две ложки сахара, ломтик хлеба с тонким слоем масла – завтрак. На свист чайника на кухню часто выходила тётя. «Доброе утро» по-немецки и такой же по составу завтрак. В этот раз тётя не вышла. Проспала? От закравшейся тревоги отмахнулся. Устала вчера, сама же сказала.

Николай захлопнул дверь, сбежал по лестнице…

По дороге из института Николай ощущал какое-то беспокойство. Зайдя в квартиру и сбросив куртку, заглянул в комнату тёти, всё же надеясь, что ничего не случилось.

Тётя лежала одетая на кровати. Одна рука её свешивалась, другая словно сжимала грудь. Бледное лицо её с закрытыми глазами казалось помолодевшим, приоткрытый рот словно остановился на каком-то слове.

Первый раз в свои двадцать два года Николай встретился вот так со смертью близкого ему человека, с которым ещё только вчера разговаривал. Ужас обыденности ухода из жизни кольнул его сердце. Вот была тётя Женя – и её нет…

Милиция, судмедэксперт, понятые. Участковый, объяснивший Николаю его права не прописанного в квартире родственника, опечатывание дверей всех жилых комнат кроме его клетушки… Участковый, добрый дядька в чине капитана, разрешил под свою ответственность Николаю побыть два дня в квартире до решения его жилищных проблем. Потом квартиру опечатают до появления законных наследников.

Тётю похоронили в казённом гробу и Николаю сообщили все координаты захоронения.

На следующее утро Николай поехал в институт. Надо было устраиваться в общежитие. Проректор института по хозяйственной работе, грузный мужчина, по виду бывший военный, с лицом, «не обезображенным интеллигентностью», повертев в руках бумажку, выданную Николаю в отделении милиции, вернул с невозмутимым видом.

– На первом курсе учишься?

– Да.

– Мест нет и не предвидится. У меня на очереди со второго двое. Одна семейная пара ждёт. Оба студенты, между прочим.

– И что мне делать?

– Сними частную комнату. А лучше – женись на питерской девице, парень ты видный. – Проректор изобразил улыбку.

– Спасибо. – Николай попытался улыбнуться – не вышло. Оба варианта не подходили. Третий – забрать документы и вернуться домой.

Ещё с вечера Николай предупредил Людку, что хочет с ней встретиться, и она его обещала ждать в общежитии.

Людмила встретила Николая ослепительной улыбкой, сверканием глаз. Обняла, прижалась вся к нему, от и до. Валька отсутствовала, была на лекциях.

По Николаю прошла волна чувств, заглушившая все невзгоды. Он уже сидел за занавеской, а Людка вилась вокруг него.

Николаю было страшно начинать разговор, сообщать о смерти тёти Жени. А быстрые пальцы Людки уже расстёгивали пуговицы его рубашки.

– У меня неприятности. – наконец решился Николай.

– По математике пару получил? – Людка уже расстегнула пуговицы своей кофты и смуглые холмики груди глянули на Николая. – Какая неприятность, если я рядом с тобой, Колюня?

– С математикой порядок… – не в силах сдержаться, Николай привлёк Людку к себе.

– Тогда в чём дело? Валька не скоро придёт, дверь на ключе…

Приоткрытые губы Людки звали Николая.

– Тётя Женя умерла. Вчера похоронили…

– Ну и отлично! Пришла, значит, её пора, но мы-то живы, Коля!

Радостные возгласы Людмилы резанули слух Николая, и он разжал объятия, Людка откинулась на подушку.

– Я, Мила, теперь бомж. Прописки нет, завещания нет…

Людка резко выпрямилась и уставилась на Николая, гневно сдвину брови.

– Как же ты мог лопухнуться!

– И в общаге мне отказали. Мест нет…

– На лапу надо было положить этому твоему проректору!

– Нет у меня денег на лапу… Не знаю, что делать.

– Что делать? – Людка встала с кровати, откинула занавеску. – Ехать тебе надо в твой Засранск, или как там он называется. К маме и папе. Воздух там чище, люди глупее. – Людка хищно улыбнулась. – А вообще-то ты лопух, Коля. Сразу вывалил на меня свои беды. Я уже готова была… А ты!..

Людка присела на кровать рядом с Николаем, пригладила ему волосы.

– Могли бы с тобой покувыркаться. Не судьба! Гуд бай, мальчик Коля!

– Коробочку с лекарством, какую ты мне передала, судмедэксперт взял с собой. Пальчики проверять.

Людмила дёрнулась, испуганно глядя на Николая. Сделав паузу, он добавил:

– Не волнуйся. Я не сказал, что упаковку дала мне ты.

Николай даже улыбнулся. Ему уже было безразлично, как пойдут дальше события в Петербурге. Любовь, какую он вообразил, рухнула мгновенно и навсегда. Он заберёт в деканате свои документы, погуляет по Северной столице, посмотрит на «Невы державное теченье» – и уедет в свой Засранск, как презрительно назвала его родной посёлок охотница за пропиской. Посёлок готовится к главным праздникам, Рождеству Христову. Новому Году. Воздух там конечно, чистый, а люди добрее. Там Тася…

– А за меня, Коля, не волнуйся, – словно издалека доносится голос Людмилы. – Запасной вариант у меня есть. Меня уже приглашают в фотомодели. Квартира у фотохудожника, правда, не в центре, да и сам он ростом тебя пониже, и годами постарше, но на первый случай сойдёт…

В своей, пока ещё, комнате Николай сел к столу. Его достала головная боль, результат тяжёлого дня. Он стиснул ладонями виски, сожалея о том, что нет под рукой универсального лекарства – стакана вина.

За окном повисло сумрачное небо Большого города, из открытой форточки доносился непрерывный гул проносившихся по Главному проспекту машин. В этом городе он ощутил доброту и внимание родной тёти Жени, переболел влюблённостью. Всё это ушло, как проходит и всё в жизни. Остался холодный серый безразличный к нему Город. Он покинет его без сожаления, эту квартиру в старом доме с широкой лестницей и окнами на улицу с названием из далёкого прошлого. Он не будет учиться в старейшем техническом ВУЗе страны. Он вернётся в свой посёлок на главной железнодорожной магистрали России, к матери и отцу, к сестре Оле. Он будет работать там, и учиться заочно. Там он встретит свою любовь, там будут его дети. Его будут все знать в посёлке, а он тоже будет знать всех. Он уедет от миллионов людей, толкущихся здесь в транспорте, бегущих по улицам и проспектам, одиноких в этом многолюдье. Уедет, нисколько не сожалея, а даже радуясь, что Город забрал из его жизни всего полгода. Впереди ещё большая жизнь.

Content

Павел Бессонов
Провинция (сборник)

Скамья во дворе

«Болис»

Витёк, Лена, Оксана

Возле лифта

Есть, о чём поговорить

Так будет легче

Своя норма

«Облом»

Тревожный голос

Костя и Рита

Первая

Стихи

«Твой Григорий…»

Прощай, любовь

Только не замуж

Узелок

Лешка

Встреча

Год 1941

«Мама!»

«Здравствуйте!»

Петька

Праздник

Красивая вещь

«Дурочка моя любимая!..»

Двое в большом городе