Ферранте Элена

История нового имени

«…Я вдруг осознала, что на самом деле проделала весь этот долгий путь и разыскала ее главным образом потому, что мне хотелось ей показать, что она проиграла, а я выиграла.

Она раскусила меня сразу, едва увидела, и теперь объясняла мне, что я вовсе не выиграла, да и выигрывать было нечего, ее жизнь по-прежнему полна захватывающих приключений, а время ничего не значит, оно просто идет, и нам действительно надо изредка встречаться и слушать безумную музыку, звучащую в голове каждой из нас и отзывающуюся эхом в голове другой…»

Предельная честность, полное отсутствие сентиментальности.

Сергей Кумыш, критик

Надо читать абсолютно все, на чем стоит имя Ферранте.

The Boston Globe

Элена Ферранте

История нового имени

Моя гениальная подруга

Книга вторая

Юность

Все события, диалоги и персонажи, представленные в данном романе, являются плодом авторской фантазии. Любое совпадение с реально живущими или жившими людьми, фактами их жизни или местами проживания является совершенной случайностью. Упоминание культурно-исторических реалий служит лишь для создания необходимой атмосферы.

Действующие лица и краткое содержание первой книги

Семья сапожника Черулло

Фернандо Черулло, сапожник, отец Лилы. Считает, что для дочери вполне достаточно начального образования

Нунция Черулло, его жена. Любящая мать, Нунция слишком слаба характером, чтобы противостоять мужу и поддерживать дочь

Рафаэлла Черулло (Лина, Лила), родилась в августе 1944 года. Блестяще успевающая ученица, в десять лет пишет первый рассказ «Голубая фея». После начальной школы по настоянию отца бросает учебу и осваивает его профессию

Рино Черулло, старший брат Лилы, сапожник. Благодаря финансовым вложениям поклонника Лилы Стефано Карраччи запускает в производство линейку модельной обуви под маркой «Черулло». Ухаживает за сестрой Стефано, Пинуччей Карраччи. Лила называет своего первенца в честь старшего брата

Другие дети

Семья швейцара Греко

Элена Греко (Ленучча, Лену). Родилась в августе 1944 года. Рассказ ведется от ее лица. Элена начинает писать эту историю, когда узнает об исчезновении в возрасте шестидесяти шести лет подруги детства Лины Черулло, которую называет Лилой.

После начальной школы Элена успешно продолжает образование. С детства она влюблена в Нино Сарраторе, но не раскрывает ему своих чувств

Пеппе, Джанни — младшие братья Элены

Элиза — младшая сестра Элены

Мать, домохозяйка. Ходит прихрамывая, что бесконечно раздражает Элену

Семья Карраччи (дона Акилле)

Дон Акилле Карраччи, сказочный людоед, спекулянт, ростовщик. Погибает насильственной смертью

Мария Карраччи, его жена, мать Стефано, Пинуччи и Альфонсо. Работает в семейной колбасной лавке

Стефано Карраччи, сын покойного дона Акилле, муж Лилы. Управляет делами отца, владеет имуществом вместе с сестрой, братом и матерью. Колбасная лавка приносит хороший доход

Пинучча, дочь дона Акилле. Работает в колбасной лавке. Невеста Рино, брата Лилы

Альфонсо, сын дона Акилле. Одноклассник Элены, сидит с ней за одной партой. Встречается с Маризой Сарраторе

Семья столяра Пелузо

Альфредо Пелузо, столяр. Коммунист. Обвиняется в убийстве дона Акилле, приговорен к тюремному заключению

Джузеппина Пелузо, его жена. Работает на табачной фабрике, горячо предана мужу и детям

Паскуале Пелузо, старший сын Альфредо и Джузеппины, каменщик, коммунист. Первым заметил красоту Лилы и признался ей в любви. Ненавидит братьев Солара. Встречается с Адой Капуччо

Кармела Пелузо, она же Кармен, сестра Паскуале. Работает в галантерейном магазине; позже Лила нанимает ее в колбасную лавку Стефано. Встречается с Энцо Сканно

Другие дети

Семья сумасшедшей вдовы Капуччо

Мелина, родственница Нунции Черулло, вдова. Работает уборщицей в центральных кварталах города. Была любовницей Донато Сарраторе, отца Нино. Из-за этой связи Сарраторе пришлось сменить место жительства, после чего Мелина тронулась умом

Муж Мелины, при жизни грузчик на овощном рынке, умер при невыясненных обстоятельствах

Ада Капуччо, дочь Мелины. С малых лет помогала матери мыть лестницы. Благодаря Лиле устраивается продавщицей в колбасную лавку. Встречается с Паскуале Пелузо

Антонио Капуччо, ее брат, механик. Встречается с Эленой, ревнует ее к Нино Сарраторе

Другие дети

Семья железнодорожника-поэта Сарраторе

Донато Сарраторе, контролер, поэт, журналист. Известный бабник, любовник Мелины Капуччо. Когда Элена проводит каникулы на острове Искья и живет в одном доме с семейством Сарраторе, ей приходится в спешке возвращаться домой, спасаясь от преследований Донато

Лидия Сарраторе, жена Донато

Нино Сарраторе, старший из детей Донато и Лидии. Ненавидит и презирает отца. Круглый отличник

Мариза Сарраторе, его сестра. Встречается с Альфонсо Карраччи, не отличается успехами в учебе; впоследствии работает секретаршей

Младшие дети — Пино, Клелия и Чиро

Семья торговца фруктами Сканно

Никола Сканно, торговец фруктами

Ассунта Сканно, его жена

Энцо Сканно, их сын, тоже торговец фруктами.

На школьном конкурсе проявляет неожиданные математические способности, чем вызывает симпатию Лилы. Встречается с Кармен Пелузо

Другие дети

Семья владельца бара-кондитерской «Солара»

Сильвио Солара, владелец бара-кондитерской. Придерживается монархистско-фашистских взглядов, связан с мафией и черным рынком. Препятствует работе сапожной мастерской Черулло

Мануэла Солара, его жена, ростовщица: жители квартала боятся попасть в ее «красную книгу»

Марчелло и Микеле, сыновья Сильвио и Мануэлы.

Ведут себя вызывающе, но, несмотря на это, пользуются определенным успехом у девушек. Лила их презирает. Марчелло влюблен в нее, но она отвергает его ухаживания Микеле умнее, сдержаннее и жестче старшего брата. Встречается с дочерью кондитера Джильолой

Семья кондитера Спаньюоло

Синьор Спаньюоло, кондитер у Солары

Роза Спаньюоло, жена кондитера

Джильола Спаньюоло, их дочь, девушка Микеле Солара

Другие дети

Семья профессора Айроты

Айрота, профессор, преподает античную литературу

Аделе, его жена

Мариароза Айрота, старшая дочь, преподает искусствоведение, живет в Милане

Пьетро Айрота, студент

Учителя

Ферраро, учитель и библиотекарь. За усердие в чтении вручил Лиле и Элене по почетной грамоте

Учительница Оливьеро. Первая догадывается о выдающихся способностях Лилы и Элены. Когда десятилетняя Лила пишет рассказ «Голубая фея» и Элена показывает его учительнице, та от огорчения, что девочка по настоянию родителей не будет продолжать учебу, не находит для нее ни слова похвалы, перестает следить за ее успехами и отдает все внимание Элене

Джераче, преподаватель гимназии

Галиани, преподавательница лицея. Блестяще образованна и умна. Состоит в коммунистической партии. Быстро выделяет Элену из массы других учеников, приносит ей книги и защищает от придирок учителя катехизиса

Прочие лица

Джино, сын аптекаря. Первый парень, с которым встречается Элена

Нелла Инкардо, родственница учительницы Оливьеро. Живет в Барано-д’Искья. В ее доме Элена проводит свои первые каникулы на море

Армандо, сын Галиани, студент медицинского факультета

Надя, дочь Галиани, студентка

Бруно Соккаво, друг Нино Сарраторе, сын зажиточного предпринимателя из Сан-Джованни-а-Тедуччо

Франко Мари, студент

Юность

1

Весной 1966 года Лила, заметно волнуясь, передала мне жестяную коробку, в которой лежали восемь тетрадок. Она сказала, что больше не может хранить их у себя: боится, как бы муж не прочитал. Я забрала коробку без лишних вопросов, правда, позволив себе иронически заметить, что тетради слишком уж плотно перетянуты шпагатом. В то время наши отношения переживали не лучшие времена, но, похоже, так считала только я. Виделись мы редко, но при встречах Лила вела себя приветливо и дружелюбно и воздерживалась от колких замечаний.

Она потребовала от меня клятвенного обещания никогда и ни при каких обстоятельствах не открывать коробку и, разумеется, его получила. Но, едва тронулся поезд, я развязала шпагат, достала тетради и принялась за чтение. Нельзя сказать, что это был дневник Лилы, хотя в тексте встречались упоминания о тех или иных событиях из ее жизни, начиная с первых лет школы. Но стиль изложения напоминал упражнение, словно Лила целенаправленно тренировалась в сочинительстве. Здесь было много описаний: ветвей дерева, пруда, камня, листка с белесыми прожилками, домашней утвари, деталей кофеварки, жаровни, корзины с углем, припорошенной черной пылью, двора — в мельчайших подробностях, — проезжей дороги, проржавелых автомобильных каркасов на той стороне прудов, палисадников, церкви, подстриженной живой изгороди вдоль железной дороги, новых многоэтажек, родительского дома, сапожных инструментов отца и брата и тонкостей их ремесла. Особое внимание уделялось цвету каждой вещи при разном освещении и в разное время суток. Тетради были заполнены не только описаниями, но и обведенными в кружок отдельными словами на итальянском и на диалекте, без всяких комментариев, и упражнениями по переводу с греческого и латыни. Попадались целые страницы на английском, посвященные описанию магазинчиков нашего квартала и товаров, которыми в них торговали, здесь в том числе фигурировала тележка с овощами и фруктами, которую Энцо Сканно каждый день возил от дома к дому, ведя под уздцы осла. Много внимания было уделено прочитанным книгам и фильмам, которые показывали в кинотеатре при церкви. Сюда же Лила заносила мысли, которые приходили ей в голову после разговоров с Паскуале или со мной. Несмотря на рваный характер этих записей и отсутствие в них какой-либо связности, они производили сильное впечатление, включая страницы, написанные ею лет в одиннадцать-двенадцать, — я не нашла в них ни следа детской наивности.

Отточенность каждой фразы, безупречная пунктуация, красивый ровный почерк — именно так учила нас писать учительница Оливьеро. Но порой Лила, словно поддавшись власти неведомого дурмана, вдруг нарушала заданный самой себе порядок. Тогда изложение приобретало какой-то нервный характер, его ритм сбивался, а знаки препинания пропадали вовсе. Правда, вскоре она возвращалась к прежней спокойной ясности. Кое-где текст резко обрывался, и нижнюю половину страницы заполняли рисунки деревьев с корявыми стволами, горбатых дымящихся гор и злобных рож. Пораженная чередованием строгой упорядоченности и неожиданной хаотичности текстов, я внезапно почувствовала себя обманутой: так значит, она долго тренировалась, прежде чем отправить мне на Искью письмо — вот почему оно показалось мне таким прекрасным. Я сложила тетради назад в коробку и сказала себе, что с меня довольно.

Но хватило меня ненадолго: от тетрадей исходила та же притягательная сила, какой с детства обладала сама Лила. Она описывала наш квартал, своих родных, семью Солара и Стефано, каждого человека и каждый предмет с беспощадной точностью. Мне тоже досталось — ничуть не стесняясь, Лила комментировала мои идеи и высказывания, мою внешность, давала оценки людям, которые были мне дороги. Для нее было важно, что происходит в ее собственной жизни — остальное она не принимала в расчет.

Тетрадь сохранила и радость, что переполняла Лилу, написавшую свой первый рассказ «Голубая фея», и обиду десятилетней девочки, не дождавшейся от учительницы ни слова похвалы — синьора Оливьеро сделала вид, что ничего особенного не произошло. Эти страницы помнили все: и то, как Лила страдала и злилась на меня, потому что я пошла учиться дальше, в среднюю школу, бросив ее на произвол судьбы, и то, с каким неподдельным воодушевлением она училась работать с кожей, намеренная во что бы то ни стало доказать себе и окружающим, что чего-то стоит; и радость первой удачи, когда она с помощью Рино сшила ботинки по собственному эскизу, и боль, когда отец забраковал их, заявив, что ботинки никуда не годятся. Но главное, тетрадь дышала ненавистью Лилы к братьям Солара. В свое время она решительно отвергла ухаживания Марчелло, а вскоре после согласилась выйти замуж за владельца колбасной лавки Стефано Карраччи, который так ее любил, что купил первые сшитые ее руками ботинки и поклялся, что будет хранить их до своего последнего вздоха.

Как горда была пятнадцатилетняя Лила, почувствовав себя настоящей дамой! Тетрадь точно запечатлела память о тех днях, когда она, любуясь собой, прогуливалась по городу под ручку с по уши влюбленным в нее женихом, не жалевшим для нее ни денег, ни подарков и даже вложившим немалые средства в семейное дело Черулло.

Да, Лила чувствовала себя счастливой: мастерская шила обувь по ее эскизам, ее ждало удачное замужество и удобная красивая квартира в новом районе — это в шестнадцать лет!

Мысли о пышной свадьбе действовали на нее возбуждающе. И вдруг на эту свадьбу заявился Марчелло Солара вместе с Микеле и в тех самых ботинках, которые новоиспеченный муж Лилы поклялся беречь как зеницу ока. Ее муж. Кому же она отдала свою руку и сердце? Она увидела его истинное лицо и ужаснулась, но было уже слишком поздно. Я по многу раз, день за днем и неделя за неделей читала и перечитывала эти страницы. Под конец я уже могла наизусть цитировать особенно выразительные фрагменты, приводившие меня в восторг естественностью интонации. Однако за показной непосредственностью угадывались часы тренировки; я не знала наверняка, но подозревала, что весь этот блеск — результат долгого и кропотливого труда.

Однажды ноябрьским вечером я вышла из дома, прихватив с собой коробку. У меня больше не было сил жить чужой жизнью, и теперь, когда я давно обрела самостоятельность, мне не хотелось вновь и вновь окунаться в прошлое Лилы и копаться в ее чувствах.

Я остановилась на мосту Сольферино и посмотрела на холодное небо. Потом поставила коробку на парапет и слегка подтолкнула, потом еще раз и еще, пока та не упала в темную реку, унося с собой все слова и мысли девочки Лилы. У меня мелькнуло ощущение, что это она сама исчезает в толще вод. Река поглотила ее злобу, а меня охватило чувство свободы. Больше я не позволю себя использовать. Вещи, люди — все, к чему прикасалась Лила, подпадало под власть ее чар: книги, туфли, нежность, обида, свадьба, первая брачная ночь, новая социальная роль в качестве синьоры Рафаэллы Карраччи — Лила умело использовала все это в своих целях.

2

Мне не верилось, что Стефано — добрый, милый, влюбленный Стефано — подарил Марчелло Соларе ботинки, сшитые руками Лилы, тем самым перечеркнув и ее мечту, и тот труд, который она вложила в ее осуществление.

Я тут же забыла об Альфонсо и Маризе, которые сидели за столиком и о чем-то переговаривались, глядя друг на друга сияющими глазами. Я больше не слышала пьяного смеха мамы. Музыка, голос со сцены, танцующие пары, Антонио, в порыве ревности выскочивший на балкон и глядящий на город и море сквозь стекло, — все это отступало перед невероятностью произошедшего. Даже образ Нино, только что покинувшего зал для гостей, точно архангел, не принесший благой вести, поблек. Все заслонила бледная невеста-Лила, пылко шептавшая что-то на ухо нахмурившемуся молодожену-Стефано. Эта картина стояла передо мной, точно белое пятно карнавальной маски на вспыхнувшем краской лице. Что произошло между ними и какие будут последствия? Подруга тянула мужа к выходу, уцепившись за него обеими руками так сильно, что я чувствовала: будь то в ее власти, она бы сейчас оторвала эту руку от тела и прошла через зал с высоко поднятой головой, не обращая внимания на тянущийся позади кровавый шлейф. Будь то в ее власти, она бы избила несчастного Марчелло любым предметом, который попался ей под руку, точным ударом она бы повалила его на пол и добила ногами. Да, так бы она и сделала, и при мысли этой сердце мое рвалось как одержимое, а в горле пересохло. Потом она бы выцарапала глаза обоим — Марчелло и Стефано, вцепилась бы зубами в их плоть и разорвала бы ее в клочья. Да, я чувствовала, что хочу на это посмотреть.

Вот и все. Конец злополучной свадьбе, влюбленности, медовому месяцу в Амальфи! Хорошо бы порвать тут со всем и вся и бежать, далеко-далеко, только я и Лила. Бежать вдвоем в неведомые города, весело скатываясь вниз по старым ступенькам. Мне показалось, что для такого дня это был бы самый логичный конец. Если ничего не спасти — ни денег, ни мужа, ни работы, так не лучше ли разрушить все до основания, раз и навсегда?

Я ощутила, как в груди у меня проснулась не моя — Лилина — злоба, и мне захотелось раствориться в ней до конца. Мне хотелось, чтобы она росла — неведомая, чужая сила. Я поймала себя на том, что боюсь этого незнакомого чувства. Лишь много лет спустя я поняла, что все мои несчастья лишь оттого, что часто я не могу быть жесткой, боюсь показаться резкой и просто молчу, накапливая обиду и злобу.

Но Лила была не такой. Когда она решительно поднялась с места, от ее резкого движения задрожал стол, зазвенели тарелки, а ближайший бокал опрокинулся. Пока Стефано на автомате кинулся к синьоре Соларе, к платью которой подбирался красный поток, Лила быстро вышла в заднюю дверь, таща за собой тяжелый шлейф, путающийся между ног. Мне хотелось кинуться за ней, сжать ей руку, шепнуть: скорее, скорее отсюда. Но я не сдвинулась с места. Не я, но Стефано, после минутного колебания, ринулся за ней, протискиваясь меж танцующих пар.

Я оглянулась по сторонам. Все видели, что с невестой что-то не так. Но Марчелло продолжал с заговорщическим видом разговаривать с Рино, делая вид, что знать не знает, что на нем за ботинки. Пришло время тостов, и каждый следующий был пошлее предыдущего. Те, кто чувствовал себя обделенным местом за столом, натянуто улыбались. Никто, кроме меня, не понимал, что только что свершившийся брак, который мог бы длиться «пока смерть не разлучит их», в болезни и радости, богатстве и бедности, брак, в котором могли бы родиться дети и внуки, для Лилы — что бы там сейчас ни сказал новоиспеченный муж в попытке примирения — более ничего не значил. Для нее все было кончено раз и навсегда.

3

Однако ничего не случилось, и это сильно меня разочаровало. Я уселась с Альфонсо и Маризой, стараясь не слушать их болтовню. Я ждала, что будет, но ничего так и не произошло. Предсказать, как поступит Лила, было непросто: я не услышала ни криков, ни угроз. Через полчаса Стефано вернулся как ни в чем не бывало. Он уже успел переодеться, и белые тени на его лице куда-то исчезли. Он обошел родственников и гостей, поджидая жену, и, едва Лила вернулась (теперь она была одета в простое дорожное платье: светло-голубой костюм с белыми пуговицами и синюю шляпку), тут же к ней присоединился. Лила раздала детям традиционные миндальные конфеты, зачерпывая их из хрустальной вазы, а потом бонбоньерки гостям: сначала родным Стефано, потом всем прочим. Семью Солара она обошла стороной, как и своего брата, который притворно хмыкнул: «Ты что, меня разлюбила?» Лила не ответила и протянула бонбоньерку Пинучче. Взгляд ее витал где-то далеко, скулы проступили резче обыкновенного. Когда пришла моя очередь, Лила протянула мне маленькую корзиночку, завернутую в белое кружево, даже не улыбнувшись.

Ее демонстративное неуважение задело братьев Солара, но положение спас Стефано, дружески хлопнув каждого по плечу и чуть слышно прошептав:

— Она просто устала. Тяжелый день…

Рино он расцеловал в обе щеки. Тот недовольно скривился и процедил сквозь зубы:

— Усталость тут ни при чем. Стерва и есть стерва. Сочувствую тебе.

— Ничего, разберемся, — серьезно ответил Стефано.

Он быстрым шагом подошел к жене, уже стоявшей в дверях. Под нестройные звуки оркестра гости начали понемногу подниматься со своих мест и прощаться.

Значит, никакого разрыва не будет, и никуда мы не убежим, и прощайте, новые города. Я представила себе, как молодожены — красивые и нарядные — садятся в кабриолет. Скоро они прибудут на амальфитанское побережье, поселятся в шикарном отеле, и смертельная обида скукожится до легкой досады. И все останется как есть. Лила раз и навсегда оторвалась от меня. Я вдруг осознала, что трещина между нами гораздо шире, чем казалось мне раньше. Лила не просто вышла замуж. Ее брак — это не только супружеские обязанности и общая с мужем постель. Нет, нас раскололо что-то более существенное, о чем я раньше не думала, но что сейчас предстало передо мной во всей своей очевидности. Лила не знала, какие отношения связывали ее мужа с Марчелло Солара и почему он подарил ему те самые ботинки, но она смирилась с этим фактом, тем самым признав, что для нее важнее всех на свете муж. Если она сдалась в самом начале и проглотила обиду, значит, она дорожит Стефано больше, чем я предполагала. Значит, она его любит, любит по-настоящему, той любовью, о какой пишут в книгах. Ради него она пожертвовала всем, а он этого даже не заметил. Способность тонко чувствовать, острый ум, богатое воображение — все, чем Лила обладала с детства, — она вручила Стефано, который понятия не имел, что ему со всем этим делать — разве что сломать. Я подумала, что никого не смогу полюбить так, как она, — даже Нино. Все, на что я способна, — это сидеть над книгами. На долю секунды в памяти мелькнуло давнее воспоминание: моя сестренка Элиза кормила на лестнице котенка из старой щербатой миски. Потом котенок вырос и убежал, а пустая миска так и осталась стоять на лестничной площадке, покрываясь грязью и пылью. Вот и я — как та самая миска… Но в ту же секунду я с испугом поняла, что дальше так продолжаться не может. Я должна прекратить копаться в себе и стать такой, как все — как Кармела, Ада, Джильола, даже Лила. Отбросить гордыню, перестать судить других людей и свысока смотреть на тех, кто меня любит. Альфонсо с Маризой засобирались уходить — их ждал Нино, а я, обойдя зал, чтобы не попасться на глаза матери, вышла на террасу, где стоял мой парень.

На мне было легкое платье, а солнце уже село, и я немного замерзла. При виде меня Антонио закурил и снова уставился в окно, на море.

— Пойдем отсюда.

— Иди, если хочешь. Сарраторе будет просто счастлив.

— Я хочу уйти с тобой.

— Не ври.

— С чего ты взял, что я вру?

— Да он тебя одним пальцам поманит, и ты к нему полетишь как на крыльях.

Это была чистая правда, но мне не понравилась откровенность, с которой Антонио ее высказал.

Ты что, не понимаешь, чего мне стоило прийти сюда к тебе? — возмутилась я. — Если мать увидит меня с тобой, она мне такое устроит! Но тебе-то что: ты только о себе и думаешь, а я ровным счетом ничего для тебя не значу.

Я говорила не на диалекте, а на литературном итальянском, и Антонио, выслушав меня, потер виски. Потом отшвырнул сигарету и, с плохо сдерживаемой яростью схватив меня за запястье, прохрипел, что он и пришел сюда ради меня, только ради меня, что я сама просила его и в церкви, и в ресторане сесть ко мне поближе и клятвенно, вот именно клятвенно обещала, что ни за что его не брошу, и он сшил себе этот чертов костюм и влез в кабалу к синьоре Соларе, и все это — лишь бы угодить мне, и он даже ни разу не подошел к матери, к сестрам и братьям, а я обращалась с ним как с последним дерьмом и все время любезничала с сынком этого поэта, а его выставила полным дураком перед друзьями, а все потому, что он для меня никто, я слишком образованная, а он неуч и не понимает половины слов, которые я говорю, и да, это сущая правда, он совсем меня не понимает, но, черт подери! Лену, сказал он, посмотри на меня, посмотри хорошенько, ты что, думаешь, я позволю тебе со мной играть? Ты думаешь, я буду и дальше это терпеть? Нет, милая, ты ошибаешься. Ты знаешь все на свете, но ты не знаешь одного. Если ты сейчас уйдешь со мной, все будет в порядке, но если до меня дойдет, что в школе или где еще ты по-прежнему встречаешься с этим ничтожеством, с этим Нино Сарраторе, я убью тебя, Лену, клянусь, я тебя убью. Подумай об этом, с отчаянием в голосе сказал он, а сейчас уходи, так будет лучше. Он смотрел на меня широко распахнутыми покрасневшими глазами, ужасные слова одно за другим вылетали у него изо рта, ноздри раздулись, он кричал, хотя голос его звучал еле слышно, а в лице было сколько страдания, словно каждое вырвавшееся из горла слово было железным осколком, изрезавшим его внутренности легкие, грудь, гортань.

Меня поразила эта вспышка ярости, но, как ни странно, я нашла в ней утешение: хоть кому-то на меня не наплевать.

— Мне больно, — пробормотала я.

Он медленно разжал руку, но продолжал смотреть на меня с открытым ртом. Запястье у меня посинело — с такой силой он его все это время сжимал.

— Что ты решила? — спросил он.

— Я хочу быть с тобой, — угрюмо ответила я.

Он закрыл рот. В глазах блеснули слезы. Он опять уставился на море. Ему нужно было время, чтобы успокоиться.

Через несколько минут мы были на улице. Мы не стали ждать ни Паскуале, ни Энцо, ни девочек, и ушли, ни с кем не попрощавшись. Главное было проскочить мимо моей матери, что нам удалось. Мы решили идти пешком, хотя уже стемнело. Поначалу мы просто шагали рядом, но потом Антонио робким жестом положил руку мне на плечо, как будто чувствовал свою вину и просил прощания. Он и правда любил меня, а потому решил забыть, что я флиртовала с Нино, и считать все это игрой воображения.

— У тебя что, синяк? — спросил он, осторожно коснувшись моего запястья.

Я промолчала. Он притянул меня к себе, но я инстинктивно отстранилась, и он не стал настаивать. Оба мы чего-то ждали. Когда он в знак примирения вновь потянулся ко мне, я обняла его за талию.

4

Потом мы долго целовались: за деревом, в подъезде, посреди темной улицы. Наконец сели в автобус, пересели на другой и доехали до вокзала. По пустынной улочке, тянувшейся вдоль железной дороги, мы пошли к прудам, не переставая целоваться.

На мне было легкое платье, а на улице заметно похолодало, но мне было жарко, только от вечернего ветерка по коже пробегали мурашки.

Иногда Антонио так сильно прижимал меня к себе, что мне становилось больно. Его губы были горячими, как угли, и этот жар распалял мое воображение. Наверное, Лила и Стефано уже в отеле, думала я. Ужинают. Наверное, готовятся лечь в постель.

Наверное, спать в одной постели с мужчиной тепло. Антонио жарко целовал меня, его ладонь жадно сжимала мою грудь под хлопком платья, а я, сунув руку ему в карман брюк, поглаживала его член.

На темном небе вспыхнули светлые искорки звезд. Сквозь запах мха и прелой земли по берегам прудов пробивался сладкий аромат весны. Трава была влажной, от пруда доносились чавкающие звуки, как будто кто-то кидал в воду то желудь, то камень — или это прыгали лягушки? Мы шли по знакомой тропинке, в конце которой стояли тесной группкой засохшие деревья с тонкими стволами и кривыми ветками. Неподалеку располагалась старая консервная фабрика: покореженное здание с проломленной крышей — голый скелет, покрытый проржавелыми железными листами. Я почувствовала, как внутри меня что-то напряглось, натянулось, как шелковая нить: мне захотелось наслаждений, захотелось ласки, способной стереть из памяти события сегодняшнего дня. Желание, острое как игла, зародилось внизу живота — еще никогда я не испытывала ничего подобного. Антонио шептал мне нежные слова и все настойчивее целовал меня в губы и в шею. Я не говорила ничего. Я никогда ничего не говорила в минуты наших объятий, только тихо постанывала.

— Скажи, что ты меня любишь! — прошептал он.

— Угу.

— Скажи!

— Угу.

Больше я ничего не сказала и крепко, что было сил, прижалась к нему. Мне хотелось еще больше ласк, хотелось, чтобы он покрыл поцелуями все мое тело, каждую его клеточку, хотелось задохнуться от наслаждения. Антонио чуть отстранился, и его рука скользнула в вырез моего платья и дальше, под бюстгальтер. Но и этого мне сегодня было мало. Все, что мы позволяли себе до сих пор, все его осторожные прикосновения, сейчас казались мне жалкими, недостаточными, торопливыми. Но я не знала, как сказать ему о том, чего хочу на самом деле, у меня не было для этого подходящих слов. Каждое из наших тайных свиданий всегда завершалось немым ритуалом. Он гладил мою грудь, задирал юбку, ласкал меня между ног и прижимался ко мне своей горячей и нежной плотью. Но сегодня я не спешила ему помогать; я понимала, что, едва я коснусь рукой его члена, Антонио забудет все на свете. Ни моя грудь, ни крепкие бедра, ни гладкий живот, ни лобок больше не вызовут в нем интереса; он положит свою руку поверх моей и станет направлять меня, добиваясь нужного ритма. А потом он достанет платок, из груди у него вырвется слабый стон, а из члена брызнет опасная белесая жидкость. Потом он, словно стыдясь чего-то, отстранится от меня и мы пойдем домой. Так было всегда, но сегодня мне требовалось что-то другое. Я не боялась, что могу забеременеть — я, незамужняя девушка, — не думала о том что это грех, меня не смущали мысли о Духе Святом и глядящих на меня с небес ангелах… Антонио почувствовал это и растерялся. Он взял было меня за руку и потянул вниз, к заветному месту, но я вырвалась, прижалась к его руке лобком и принялась тереться о нее, тяжело дыша. Он отдернул руку и стал судорожно расстегивать пуговицу на брюках.

— Подожди, — шепнула я.

Я потянула его к развалинам консервной фабрики. Внутри было темно и пусто, тишину нарушало лишь тихое осторожное шуршанье, выдававшее присутствие мышей. У меня заколотилось сердце. Я боялась пустой фабрики, боялась себя и того невыносимого желания, которое овладело мной без остатка, заставив забыть голос разума, звучавший во мне еще пару часов назад. Мое место — в сточной канаве родного квартала. Зачем мне учеба, зачем проклятые тетради? Что они мне принесут? Тень Лилы всегда будет висеть надо мной, указывая на мое ничтожество. Разве я смогу с ней сравниться? Я представила себе Лилу в роскошном подвенечном платье, в светлом дорожном костюме и элегантной синей шляпке… А я украдкой целуюсь с Антонио посреди ржавых балок и крысиной возни. Я стою с задранной юбкой и приспущенными трусами, охваченная чувством вины, а Лила раскинулась на льняных простынях в номере с видом на море, она не стыдится своей наготы и отдается Стефано, без страха и сомнений позволяя ему излить в себя его семя. Антонио справился наконец со своими пуговицами и, пристроив меня у себя между ног, прижимался ко мне большим мясистым пенисом, крепко сжимал мои ягодицы, ритмичными движениями терся о мой лобок и тяжело дышал. Где я и где Лила, подумала я. Я уже ничего не понимала, знала только одно: сейчас я хочу совсем другого. Мне мало того, что предлагает Антонио. Я готова идти до конца. А когда Лила вернется, я скажу ей, что я тоже уже не девочка, я делала то же, что делала ты, так что не думай, что ты меня опередила. Я обняла Антонио за шею и, приподнявшись на цыпочки, впилась в его губы поцелуем; я двигалась наугад, стараясь встать как надо. Он понял и рукой подтянул меня к себе; я почувствовала, что он немного проник внутрь меня, и вздрогнула от страха и любопытства. Но чувствовала я и другое — что он изо всех сил сдерживается, чтобы не ринуться вперед со всей страстью, которая разрывала его изнутри с самого утра. Я поняла, что он вот-вот остановится, и прижалась к нему еще крепче, отрезая себе путь к отступлению.

Но Антонио с тяжким вздохом отстранил меня и сказал на диалекте:

— Нет, Лену, нет. Я хочу, чтобы все было как положено, а не так. После свадьбы, когда ты станешь моей женой.

Он взял мою руку в свою, положил ее на свой член и вздрогнул, точно икнул; я сделала то, что он хотел.

Потом, пока мы шли вдоль прудов, он сказал, что слишком уважает меня и не хочет, чтобы из-за него я совершила то, о чем потом буду жалеть, что все должно быть не так, не в этой грязи. Он говорил так, как будто обвинял себя в том, что чуть не произошло из-за его настойчивости. Возможно, он действительно в это верил.

Я шла молча и, прощаясь с Антонио, испытала чувство облегчения. Когда я постучала домой, дверь мне открыла мать. Братья и сестра пытались ее удержать, но она, не сказав ни слова, с порога влепила мне пощечину. Очки полетели на пол, и я что было мочи закричала:

— Что ты наделала? Ты мне очки разбила! Теперь из-за тебя я не смогу учиться! И в школу больше не пойду!

Мать застыла на месте. Рука, которую она уже занесла для следующего удара, повисла в воздухе, похожая на лезвие топора.

Моя сестренка Элиза подобрала очки и тихо сказала:

— Держи, Лену. Они не разбились.

5

После событий того вечера я пребывала в таком подавленном состоянии, что у меня ни на что не было сил. Впервые я прогуливала занятия. В школе не появлялась недели две, но не сказала об этом даже Антонио. В положенный час я выходила из дома и бродила по улицам. За те несколько дней Неаполь раскрылся передо мной по-новому.

Я разглядывала витрины букинистических лавок на виа Порт-Альба, невольно запоминая авторов и названия книг, а потом по виа Толедо шла к морю или по виа Сальватор-Роза поднималась к району Вомеро, доходила до монастыря Сан-Мартино, а потом брела назад. Иногда ноги несли меня в сторону транспортной развязки Доганелла, за которой расположено кладбище, и я прохаживалась по его тихим аллеям, читая имена покойников. Иногда меня окликали молодые бездельники, старые дураки или прилично одетые мужчины среднего возраста и предлагали свою компанию. Я опускала глаза и ускоряла шаг, чуя опасность; я никогда ни с кем не заговаривала, но и домой возвращаться не спешила. Напротив, чем больше я шлялась по городу, тем больше мне нравились эти долгие прогулки, благодаря которым я вырывалась из паутины обязанностей, опутывавших меня с первых школьных лет. Я приходила домой в положенное время, и никто даже не подозревал, что я (это я-то!) не была в школе. До вечера я читала романы, а потом бежала на пруды на свидание с Антонио, который радовался, что у меня наконец-то появилось для него время. Он хотел спросить, виделась ли я с Нино; этот вопрос читался в его глазах, но он не решался его задать, боясь со мной поссориться; он боялся, что я разозлюсь и откажу ему в минутах недолгого счастья. Когда он обнимал меня и прижимал к себе, его сомнения рассеивались. В эти минуты он верил, что я его не подведу и не стану встречаться ни с кем другим.

Антонио ошибался: на самом деле я думала только о Нино, хоть и чувствовала себя виноватой. Я мечтала увидеться и поговорить с ним и одновременно страшилась этой встречи. Меня пугало его высокомерие. Что, если он снова вспомнит про мою статью о стычке с преподавателем богословия, так и не опубликованную? Вдруг он начнет рассказывать, что в редакции ее жестоко раскритиковали? Этого я бы уже не вынесла. В своих скитаниях по городу или без сна ворочаясь по вечерам в постели, я внушала себе, что статью отвергли только потому, что в газете на нее не хватило места. Я пыталась заглушить свое разочарование, но это давалось мне нелегко. Я никогда не смогу дотянуться до Нино, увлечь его своими мыслями, а значит, мы никогда не будем вместе, думала я. Да и чем я могла бы его заинтересовать? В голове у меня царила полная пустота. Не лучше ли бросить все это — учебу, книги, забыть об оценках и грамотах? И надеяться, что рано или поздно все знания, распирающие мою голову, живые и мертвые языки, включая литературный итальянский, на котором уже все чаще говорили мои сестра и братья, улетучатся сами собой? Это все из-за Лилы, твердила я себе, она толкнула меня на этот путь, а значит, мне надо забыть и ее; она всегда знала, чего хотела, и добилась своего, а я не хотела ничего, вот и осталась ни с чем. Вот бы проснуться однажды и почувствовать, что мне ничего не надо. Пусть со мной будет только любовь Антонио — а больше мне ничего для жизни не нужно.

Однажды по дороге домой я встретила сестру Стефано, Пинуччу. От нее я узнала, что Лила вернулась из свадебного путешествия и устроила прием в честь помолвки брата с Пинуччей.

— Так вы с Рино наконец-то обручились? — спросила я, изображая удивление.

— Да, — гордо сообщила Пинучча и продемонстрировала мне кольцо.

Пока она говорила, у меня в голове крутилась одна-единственная мысль: Лила устроила в новом доме прием, а меня не пригласила! А впрочем, оно и к лучшему. Хватит уже с меня ее общества, видеть ее не желаю. Когда тема помолвки была исчерпана, я все же осторожно поинтересовалась, как поживает Лила. Губы Пинуччи растянулись в тонкую ухмылку:

— Учится помаленьку.

Я не стала уточнять, чему именно. Вернувшись домой, я легла и проспала до вечера.

На следующее утро я, как обычно, встала в семь, как будто собиралась в школу.

Я только вышла на шоссе, как увидела Лилу: она выскользнула из машины и направилась в наш двор, даже не оглянувшись на Стефано, который сидел за рулем. Она была нарядно одета, но почему-то в темных очках, хотя день выдался пасмурный. На голове у нее был голубой шарф, повязанный так, что закрывал подбородок и губы — помню, это меня удивило. Я с горечью подумала о том, что теперь она похожа не на Жаклин Кеннеди, а на таинственную даму, какой мы с ней обе мечтали стать в детстве. Я быстро пошла вперед.

Однако через несколько шагов я передумала и вернулась. Я не знала зачем, просто вернулась, и все. Сердце у меня забилось быстрее, все мысли перепутались. Может, я хотела, чтобы она прямо в лицо сказала мне, что мы больше не подруги. Может, собиралась сообщить ей, что брошу учебу и тоже выйду замуж, перееду к Антонио и вместе с сумасшедшей Мелиной буду мыть лестницы. Я устремилась во двор и успела заметить, как она входит в подъезд, где жила ее свекровь. Я взбежала по лестнице — той самой, по которой мы девчонками карабкались к дверям дона Акилле, чтобы упросить его вернуть нам наших кукол. Я окликнула ее, и она обернулась.

— Ты пришла?

— Ну да.

— А почему ко мне не зашла?

— Я не хотела, чтобы ты меня видела.

— Другим можно, а мне нельзя?

— До других мне нет дела.

Я неуверенно посмотрела на нее. Что она от меня скрывает? Что такого я не должна видеть? Я поднялась к ней и осторожно развязала ее шарф и сняла с нее темные очки.

6

Когда я пишу о ее свадебном путешествии, я снова переживаю его в памяти. Я расскажу не о том, что услышала тогда на площадке, но о том, что прочла гораздо позже в ее тетрадях. Я была несправедлива к Лиле, я думала, что она сдалась слишком легко и позволила унизить себя, думала, что она чувствует себя так же, как чувствовала себя я, когда Нино ушел с праздника, и мне хотелось так думать, чтобы ослабить чувство потери, разрывавшей мое существо. На самом-то деле, едва закончился праздник, Лила в своем светлом костюме и синей шляпке оказалась в автомобиле. Глаза ее сверкали злостью, и, едва машина тронулась, она набросилась на Стефано, оскорбляя его самыми страшными словами, какие только могла придумать.

Он по привычке молчал и спокойно улыбался, так что в конце концов она устала и замолкла. Но молчание длилось недолго. Едва переведя дыхание, Лила вновь бросилась в атаку. Она заявила мужу, что ей противно дышать с ним одним воздухом и что она не в силах оставаться в автомобиле, после чего потребовала остановить машину. Стефано заметил выражение ее лица, на котором читались злоба и отвращение, но продолжал спокойно и молча ехать вперед. Лила не выдержала и закричала, чтобы он немедленно остановился.

Он не отреагировал, но, когда Лила попыталась открыть дверь, резко схватил ее за руку.

— А теперь слушай, — спокойно сказал Стефано, — да, я это сделал, но тому были серьезные причины.

И он рассказал, как все было. Чтобы сапожная лавка не разорилась на следующий же день после открытия, пришлось подключить к делу Сильвио Солару и его сыновей, — они могли обеспечить не только сбыт товара в лучшие магазины города, но и открытие собственного магазина Черулло на пьяцце Мартири.

— А мне какое дело до твоих трудностей, — заявила Лила, крутясь на сиденье.

— Мои трудности теперь и твои, ты моя жена.

— Это я-то? Да я тебе никто, и ты мне тоже, отпусти меня!

Стефано разжал руку.

— А твои отец и брат тоже никто?

— Закрой рот и не смей говорить о них.

Однако Стефано заговорил. И сказал, что Фернандо лично настоял на том, чтобы он заключил договор с Сильвио Соларой. Это было не так-то просто, учитывая, что Марчелло почти ненавидел Лилу, семью Черулло и в особенности Паскуале, Антонио и Энцо, которые разбили его машину. Но Рино удалось его успокоить, на что ушло немало усилий. Тогда Марчелло заявил, мол, хотите сделку — отдайте туфли, что сделала Лина, и Рино согласился.

Эти слова больно ранили Лилу, внутри у нее все сжалось, но она все равно грубо бросила мужу:

— А ты? Просто стоял и смотрел?

— А что мне было делать, — смутился Стефано. — Устроить ссору с твоим братом, пустить по миру твою семью, стать причиной вражды семей, потерять все вложенные средства?

Слова Стефано и тон, каким они были сказаны, показались Лиле лицемерными, он обвинял ее отца и брата. Она не позволила ему закончить фразу и принялась лупить его кулаками и кричать:

— И ты согласился, ты взял мои туфли и сам отдал ему!

Стефано не сопротивлялся, вот только когда она снова потянулась к ручке двери, холодно сказал:

— Успокойся.

Лила резко обернулась: успокоиться? Когда он только что переложил всю вину на ее родных? Успокоиться, когда они обошлись с ней как с тряпкой, игрушкой?

— Нет, я не успокоюсь! — закричала она. — Не успокоюсь, подонок, сейчас же отвези меня домой! Тебе придется повторить то, что ты сказал, в присутствии тех двух подонков. — И, только произнеся на диалекте «подонки», Лила спохватилась, что тон Стефано изменился и что она перешла границы. В следующую минуту Стефано влепил ей тяжелую пощечину. От неожиданности и боли Лила подскочила. Не веря своим глазам, она смотрела на мужа, а он продолжал вести машину; впервые с тех пор, как он стал ухаживать за ней, его голос дрожал:

— Видишь, до чего ты меня довела? Ты понимаешь, что ты перешла все границы?

— Все было сплошной ошибкой, — пробормотала Лила.

Но Стефано не обратил внимания на ее замечание, словно не хотел даже думать о чем-то подобном, и медленно, грозно и немного пафосно произнес следующую речь:

— Нет, ничего подобного. Нам нужно просто кое-что прояснить. Теперь ты уже не Черулло, Лина. Ты теперь синьора Карраччи, и придется тебе меня слушаться. Я понимаю, что тебе пока не хватает опыта, коммерческой жилки, ты, видимо, думаешь, что деньги на деревьях растут. Вот только это не так. Мне приходится каждый день работать на умножение капитала. Ты умеешь придумывать модели, твой отец и брат в поте лица зарабатывают свой хлеб, и никто из вас не знает, как из одной лиры сделать десять. А вот Солара знают. Так что послушай меня внимательно: мне нет никакого дела, нравятся они тебе или нет. Меня самого от Марчелло воротит и, когда он на тебя смотрит и я думаю о тех словах, которые тебе пришлось от него услышать, меня так и тянет вспороть ему живот. Но так уж вышло, что Марчелло нам нужен, чтобы заработать, и если благодаря Марчелло наш капитал возрастет, то парень вмиг станет для меня лучшим другом. Потому что, если у нас не будет денег, у нас не будет ни машины, ни приличной одежды, и я не смогу купить тебе даже платья, нам придется распроститься с домом и обстановкой, и ты не будешь шикарной синьорой, а станешь грязной побирушкой, и дети наши вырастут в нищете. Так что в следующий раз подумай, прежде чем обливать меня грязью, а не то я так разукрашу твое прекрасное личико, что ты нос из дома высунуть не посмеешь. Надеюсь, мы поняли друг друга? Отвечай!

Лила зажмурилась. Щеки ее раскраснелись, но остальное лицо побелело как мел. Она ничего не ответила.

7

Вечером они прибыли в Амальфи. Ни Лила, ни Стефано никогда не ночевали в отеле и чувствовали себя крайне неловко. Небрежно-ироничный тон портье смутил Стефано; услышав просьбу показать документы, он залился густой краской. К ним вышел носильщик — мужчина лет пятидесяти с тоненькими усиками, но Стефано, испугавшись за сохранность багажа, отказался от его услуг, чтобы, спохватившись, наделить того сверхщедрыми чаевыми. В результате Стефано сам тащил чемоданы, а Лила шла за ним и с каждым шагом все яснее сознавала, что человек, за которого она вышла замуж, вероятно, потерялся где-то по дороге, а рядом с ней оказался чужой и незнакомый мужчина. Неужели это он, Стефано? Коренастый, коротконогий, с длинными руками и белеющими костяшками кистей? С кем она связала свою жизнь? Злость, владевшая ею по дороге сюда, сменилась страхом.

В номере Стефано сделал попытку заговорить с Лилой ласково, но усталость и память о недавней пощечине мешали ему это сделать. Когда он нахваливал просторный номер, голос его звучал фальшиво. Он открыл балконную дверь и вышел на балкон.

— Иди сюда, — позвал он Лилу. — Посмотри, какое море! А воздух здесь какой!

Но Лила только небрежно мотнула головой. Ее сейчас занимало одно: как выбраться из ловушки, в которую она сама себя загнала. Стефано решил, что ей холодно, и тут же закрыл балкон. Если она хочет прогуляться и поужинать, пусть оденется потеплее:

— И мне заодно достань жилет. — Он сказал это так, словно они прожили вместе уже много лет и Лила прекрасно разбиралась в его вещах, чтобы вместе со своим свитером без труда отыскать и его жилет.

Лила вроде бы кивнула ему, но даже не прикоснулась к чемоданам, и жилет со свитером так и остались лежать где лежали. Вместо этого она вышла в коридор, как будто ей было противно находиться с ним в номере. Стефано поспешил за ней, бормоча на ходу:

— Мне-то что, вот ты как бы не простудилась.

Они прогулялись по Амальфи, дошли до собора и вернулись назад, к фонтану. Стефано пытался развлекать Лилу шутками, но и в лучшие времена это плохо ему удавалось — слащавые комплименты или веские заявления, сделанные тоном уверенного в себе человека, который точно знает чего хочет, звучали в его устах гораздо убедительнее. Но Лила по большей части молчала, так что в конце концов Стефано просто тыкал пальцем в очередную достопримечательность, повторяя: «Посмотри!» Если прежняя Лила бросилась бы с интересом разглядывать каждый камень, то нынешнюю не занимало ничто: ни красота узких улочек, ни благоухание садов, ни шедевры архитектуры, запечатлевшие богатую историю Амальфи, ни, тем более, голос мужа, с однообразием попугая твердившего: «Ух ты, красотища!»

Вскоре Лилу начала бить дрожь, но не потому, что она замерзла; это была нервная дрожь. Стефано заметил, что ее трясет, и предложил вернуться в отель, рискнув пообещать, что сумеет ее согреть. Но она не хотела в отель и продолжала шагать по улицам, пока не заболели ноги; тогда она, ни слова не сказав мужу, толкнула дверь ресторана, хотя есть не хотела. Он терпеливо последовал за ней.

Они заказали кучу еды, к которой почти не прикоснулись, зато выпили не одну бутылку вина. Стефано надоело ее молчание, и он спросил:

— Ты все еще злишься?

Она отрицательно помотала головой. И правда, ее злость куда-то ушла. Она с удивлением поняла, что больше не испытывает гнева ни на Солара, ни на отца с братом, ни на Стефано. Ей вдруг стало плевать на эти ботинки, и она сама поражалась, с какой стати так взъярилась, увидев их на ногах Марчелло. Теперь ее ужасало и приводило в смятение совсем другое: широкое обручальное кольцо у нее на пальце. Лила мысленно перебирала события этого дня: церковь, венчание, свадьбу… Что я натворила, слегка охмелев от вина, думала она, и зачем это золотое кольцо, эта блестящая безделушка, в которую я добровольно сунула палец. Такое же кольцо красовалось на пальце Стефано, поросшем черными волосками. Лила вспомнила, каким видела Стефано на пляже, в плавках. Широкая грудь, выступающие вперед колени, похожие на перевернутые чашки. В его облике не было ничего, совсем ничего, что могло бы ей понравиться. Чужое и неприятное существо, он сидел сейчас напротив нее, в пиджаке и при галстуке, шевеля толстыми губами, то и дело почесывая ухо и беспрестанно тыкая вилкой в ее тарелку, чтобы попробовать из нее то одно, то другое. Этот Стефано не имел ничего общего с симпатичным торговцем из колбасной лавки, чье честолюбие и самоуверенность сочетались с вежливыми манерами, как не имел ничего общего с тем человеком, с которым ее обвенчали сегодня утром в церкви. Когда он двигал белозубой челюстью, ей становился виден огромный розовый язык в темном проеме его рта, и она не могла отделаться от ощущения, что что-то в нем и вокруг него не так. Сидя за столом, мимо которого сновали официанты, она размышляла о том, как оказалась здесь, в Амальфи, и понимала, что этого просто не могло быть, но это все же случилось. Потом лицо чужака за столиком просветлело: он понял, что буря миновала, что она прислушалась к его резонам и признала его правоту, а значит, он может обсудить с ней свои грандиозные планы, а Лила вдруг подумала, что надо незаметно стащить со стола нож; если в номере он попробует к ней сунуться, она перережет ему глотку.

Но она не взяла нож. В этом ресторане, за этим столом, в ее затуманенном вином сознании весь этот брак, от подвенечного платья до обручального кольца, представлялся ей полным бредом, как и предположение о том, что Стефано полезет к ней с сексуальными домогательствами. Она уже придумала, как унести нож (прикрыла его салфеткой, салфетку уронила себе на колени и уже собиралась открыть сумочку, чтобы спрятать нож в нее), но в конце концов отказалась от своей затеи. Связи, объединившие ее замужество с этим рестораном и с Амальфи, казались ей настолько призрачными, что к концу ужина она уже почти не слышала голоса Стефано; в ушах у нее стоял какой-то неясный гул, а перед глазами все плыло.

По дороге в отель Стефано снова пустился в рассуждения о том, что Солара не так уж плохи. У них есть влиятельные знакомые в кругах городских властей и связи с заправилами монархистской и фашистской партий. Ему нравилось строить из себя посвященного, он говорил так, как будто действительно в чем-то разбирался: да, политика — грязное дело, но, если хочешь делать деньги, без нее не обойтись. Лила вспомнила свои давние разговоры с Паскуале да и с тем же Стефано, когда они только начали встречаться; тогда они строили планы, как навсегда порвут с родителями, с жестокостью и лицемерием мира, в котором выросли. Он поддакивал ей и во всем с ней соглашался, но на самом деле даже не слушал ее. С кем я тогда говорила, думала она. Кто он вообще такой? Я не знаю этого человека.

И все же, когда Стефано взял ее за руку и шепнул ей на ушко, что любит ее, она его не оттолкнула. Быть может, она хотела внушить ему, что все идет как надо, что они действительно обычные молодожены и у них медовый месяц, чтобы потом, когда она скажет ему, до чего он ей отвратителен и что она не видит разницы, с кем лечь в постель — с ним или с гостиничным носильщиком: у обоих одинаково желтые от табака пальцы, — он прочувствовал всю глубину ее омерзения к себе. А может — и это моя личная версия, — Лила была так напугана, что просто тянула время.

Едва они вернулись в номер, Стефано набросился на нее с поцелуями, но она отпрянула, открыла чемодан, достала ночную рубашку и протянула ему пижаму. Этот знак внимания вызвал у него довольную улыбку, и он снова попытался ее поцеловать, но Лила вырвалась и заперлась в ванной комнате.

Оставшись одна, Лила долго умывалась, стараясь избавиться от винных паров и ощущения, что мир вокруг потерял четкие очертания. Но оно не проходило, хуже того, ей казалось, что ее не слушаются собственные руки. Что мне делать, думала она. Буду сидеть здесь всю ночь. Но что потом?

Теперь она жалела, что не взяла в ресторане нож; и даже попыталась себя убедить, что он лежит у нее в сумочке, хотя точно знала, что это не так. Сидя на краешке ванны, она сравнила ее с той, что была установлена в их новой квартире, и пришла к выводу, что ее ванна лучше. И полотенца у нее были качеством выше. У нее? Но разве это все ванна, полотенца и прочее — принадлежит ей? Нет, все эти красивые вещи принадлежат тому человеку, что поджидает ее за дверью. Все это — собственность Карраччи. И она теперь — собственность Карраччи. Раздался стук в дверь.

— Что ты там делаешь? С тобой все в порядке?

Лила ничего не ответила.

Ее муж немного помедлил и постучал снова. Без результата. Тогда он начал нервно дергать ручку и с фальшивой веселостью в голосе крикнул:

— Мне что, дверь высадить?

Лила не сомневалась, что так он и сделает, — карауливший ее под дверью незнакомец был способен на все. Но и я, подумала Лила, способна на все. Она разделась, включила воду, вымылась и надела ночную рубашку, с отвращением вспоминая, как тщательно выбирала ее несколько месяцев назад. Стефано — просто имя, не имеющее никакого отношения к человеку, чьи привычки и чувства она знала и понимала еще несколько часов назад, — сидел на краешке кровати и при виде Лилы вскочил на ноги.

— Сколько можно?..

— Столько, сколько нужно.

— Ты прямо красавица!

— Я устала и хочу спать.

— Успеем выспаться.

— Нет, я ложусь спать. На свою половину. А ты на свою.

— Брось, иди ко мне.

— Я серьезно говорю.

— Я тоже не шучу.

Стефано рассмеялся и потянулся к ней. Лила отпрянула, и он помрачнел.

— Что с тобой?

Лила колебалась, подбирая точные слова, и наконец медленно произнесла:

— Я не хочу.

Стефано недоуменно покачал головой, словно она говорила на незнакомом ему языке. Он так долго ждал этой минуты, забормотал он, мечтал о ней день и ночь.

— Ну пожалуйста, — настойчиво сказал он, беспомощным жестом указал на пижамные штаны цвета красного вина и, криво улыбнувшись, добавил: — Сама посмотри, что ты со мной делаешь.

Лила невольно опустила взгляд, но от отвращения ее чуть не вывернуло, и она тут же отвела глаза.

Стефано увидел, как она отступает к дверям ванной, звериным прыжком бросился ей наперерез, подхватил ее на руки и бросил на кровать. Что он делает? Он что, не понимает? Он и правда ничего не понимал. Ему казалось, что, пока они сидели в ресторане, между ними все прояснилось. Почему Лина так странно себя ведет? Ну да, она же еще совсем девчонка. Он рассмеялся и попытался ее успокоить.

— Вот увидишь, тебе понравится, — сказал он. — Не бойся. Я так тебя люблю, больше всех на свете.

Но Лила уже спустила ноги с кровати, готовая убежать. Как же с ней сложно. Все у нее не как у людей: «да» означает «нет», а «нет» — «да».

— Ну, с меня хватит, — пробормотал Стефано и прижал ее запястья к кровати.

Лила принялась брыкаться.

— Ты хотела подождать, и я терпеливо ждал. Мне было нелегко быть с тобой рядом и ни разу до тебя не дотронуться, но я терпел. Теперь мы муж и жена, так что будь умницей. Вот увидишь, это совсем не страшно.

Он наклонился ее поцеловать, но Лила замотала головой из стороны в сторону, повторяя:

— Оставь меня в покое! Я не хочу, не хочу, не хочу!

Стефано не выдержал. Его голос против воли сорвался на крик:

— Лина, хватит! Не зли меня!

Он повторил это дважды или трижды, с каждым разом все громче, как будто исполнял чей-то приказ, доносившийся неизвестно откуда, возможно, из тех времен, когда его еще не было на свете. Приказ звучал так: «Стефано, будь мужчиной. Если не сломаешь ее сейчас, не сломаешь уже никогда. Покажи ей, кто здесь главный. Она женщина, а женщина должна быть послушной». «Не зли меня, не зли меня», — слышала Лила. Глядя на него, всей своей тяжестью навалившегося на ее хрупкое тело, чувствуя его твердый пенис, натянувший ткань пижамы, Лила вдруг вспомнила, как много лет назад Стефано поймал ее и, ухватив пальцами за язык, пригрозил, что проткнет его булавкой — за то, что она посмела обойти Альфонсо в школьном состязании. Она внезапно осознала, что перед ней не Стефано, а старший сын дона Акилле. В тот же миг в лице ее молодого мужа проглянули черты, которые он долгое время скрывал от нее, но сейчас они явственно проступили. О да, чтобы нравиться ей и другим, Стефано очень старался: придавал лицу кроткое выражение, смотрел ласково и говорил мягким голосом; он приучил свои пальцы, руки и все тело прятать таящуюся в них силу. Но сейчас необходимость пускать ей пыль в глаза отпала, и Лилу охватил забытый детский ужас, испытанный давным-давно, когда мы спускались в подвал за куклами. Дон Акилле восстал из праха, чтобы пожрать собственного сына и завладеть его телом. Отец натянул на себя его кожу, заменил его глаза своими, вселился в него, изгнав прочь доброго и милого Стефано. Это не Стефано, а дон Акилле рвал на ней шелк рубашки, грубо мял ее грудь и кусал соски, не давая ей пошевелиться. Она собрала последние силы и, преодолев свой страх — она всегда была отважной, — вцепилась ему в волосы, одновременно впившись зубами в его мясистую руку. Стефано отпрянул, но тут же схватил ее за руки, своими огромными кривыми ногами прижал их к кровати и прошипел:

— Будешь дергаться, сломаю тебе пару ребер.

Лила не сдавалась и продолжала изо всех сил крутиться на постели, пытаясь сбросить его с себя, но все было бесполезно. Теперь, когда руки у Стефано освободились, он начал легонько пощипывать ее кончиками пальцев и, нависая над ней, бормотал:

— Посмотри, какой большой! Хочешь его? Скажи, что хочешь! Скажи, что хочешь! Скажи, что хочешь!

С этими словами он вытащил из штанов свой пенис, показавшийся Лиле странной безрукой и безногой куклой, которая покачивалась над ней, словно пыталась оторваться от другой, огромной куклы с широко разинутым ртом, изрыгавшим хриплые звуки:

— Сейчас ты его попробуешь, Лина, и тебе понравится. Ни у кого в городе нет такого…

Она все еще сопротивлялась, и Стефано хлестнул ее по щекам, сначала наотмашь, а потом тыльной стороной ладони. Удары были такими сильными, что она поняла: если она будет упорствовать, Стефано ее убьет. Или это был дон Акилле? Весь квартал боялся дона Акилле: ему ничего не стоило схватить человека и стукнуть его о стену или о дерево, и Лила сдалась. Бунтарство в ней сменилось чистым ужасом. Пока Стефано задирал на ней рубашку, шепча ей на ухо: «Ты даже не представляешь, как я тебя люблю, но я тебе покажу, завтра будешь меня умолять, чтобы я опять сделал с тобой то же, что сейчас, и даже больше, ты на коленях передо мной будешь стоять, а я скажу, хорошо, но только если ты будешь меня слушаться, да, если ты всегда будешь меня слушаться», — пока он все это бормотал, Лила была уже далеко.

Когда после нескольких неловких попыток он грубо и нетерпеливо вошел в нее, она уже не видела и не ощущала ничего: ночь, гостиничный номер, поцелуи Стефано и его руки на ее теле — все исчезло, затопленное чувством ненависти. Она ненавидела Стефано Карраччи, ненавидела его силу, ненавидела его тяжелое тело; она ненавидела самое его имя.

8

Четыре дня спустя молодожены вернулись в город. В тот же вечер Стефано пригласил в гости родителей и брата Лилы и с несвойственной ему робостью попросил Фернандо рассказать Лиле про соглашение с Сильвио Соларой. Фернандо недовольно скривился и хоть и путано, но подтвердил дочери версию Стефано. Затем Карраччи обратился к Рино, и тот признался, что действительно отдал Марчелло те самые ботинки — иначе было никак нельзя. Свою речь Рино, напустивший на себя вид человека, знающего что почем, заключил напыщенным выводом: «Бывают ситуации, когда мы вынуждены считаться с обстоятельствами», после чего напомнил историю о том, как Паскуале, Антонио и Энцо избили братьев Солара и расколотили их автомобиль.

— Знаешь, чем они рисковали? — повысив тон, сказал Рино. — Твои друзья, твои рыцари в сверкающих доспехах? Марчелло их узнал. Он был уверен, что это ты их подослала. Что нам было делать? Позволить Солара расправиться с нами? Они же могли нас по миру пустить! И ради чего? Из-за каких-то ботинок сорок третьего размера, которые твой муж все равно никогда не наденет, потому что они ему малы и к тому же промокают при первом дожде? Мы хотели помириться с Солара, а раз уж Марчелло так мечтал об этих ботинках, отдали их ему, да и дело с концом.

Слова… С их помощью можно выстроить что угодно и что угодно разрушить. Лила никогда не лезла за словом в карман, но, вопреки опасениям брата, сейчас промолчала. Приободрившись, Рино напомнил ей, что это она с малых лет внушала ему, как важно во что бы то ни стало разбогатеть.

— Вот и помогай нам разбогатеть, — смеясь, добавил он. — Не устраивай лишних проблем, их в жизни и без тебя хватает.

В этот момент в дверь позвонили — для хозяйки дома это был сюрприз, но только для нее. На пороге стояли Пинучча, Альфонсо и свекровь Лилы, Мария, которая держала в руках поднос с пирожными, испеченными самим Спаньюоло — лучшим у Солара кондитером.

Поначалу Лила решила, что они пришли отпраздновать возвращение молодоженов, тем более что Стефано пустил по кругу пачку только что полученных от фотографа свадебных фотографий (фильм, объяснил он, будет готов чуть позже). Но скоро ей стало ясно, что об их свадьбе все уже забыли, а пирожные появились по случаю нового счастливого события — помолвки Рино и Пинуччи. Обсуждение болезненной темы прекратилось само собой. Рино, перейдя на диалект, сказал, что сделал Пинучче предложение, получил согласие и захотел отметить эту радостную новость в прекрасной квартире своей сестры. Затем он театральным жестом достал из кармана сверток, развернул бумагу и показал Лиле черную бархатную коробочку, в которой лежало бриллиантовое кольцо.

Лила заметила, что кольцо было похоже на ее собственное, которое она носила рядом с обручальным, и удивилась, откуда у Рино такие деньги. Последовали поздравления, объятия и поцелуи. Все говорили о будущем. Обсуждали, кто будет управлять фирменным обувным магазином «Черулло», который осенью должен открыться на пьяцца Мартири — во всяком случае, так обещал Солара. Рино предположил, что этим могла бы заняться Пинучча, одна или вместе с Джильолой Спаньюоло, которая обручилась с Микеле и тоже хотела быть в деле. Глаза у всех горели надеждой и радостным предвкушением.

Лила весь вечер провела на ногах. Сидеть ей было больно. Никто, даже ее родная мать, не обратил внимания на то, что она ни разу не раскрыла рта. Правый глаз у нее припух, верхняя губа была поцарапана, а на руках темнели синяки.

9

Когда я встретила ее на лестнице возле квартиры свекрови и сняла с нее шарф, то увидела следы побоев. Кожа под глазом было иссиня-желтой, на верхней губе запеклась кровь от ссадины.

Родным и друзьям Лила сказала, что поскользнулась на скалах в Амальфи, когда они с мужем брали лодку, чтобы отправиться на морскую прогулку. За обедом по случаю помолвки брата с Пинуччей она разговаривала в своей обычной насмешливой манере, и все делали вид, что поверили ей, особенно женщины, которые знали, как следует себя вести после того, как любящий муж изобьет тебя до потери сознания.

Мало того, во всем квартале не было ни одного человека, особенно среди женского населения, который не считал, что Лила давно заслужила хорошую трепку. Поэтому слух о том, что Стефано лупит молодую жену, не только не повредил его репутации, но, напротив, приподнял его в глазах соседей: вот настоящий мужчина, который умеет себя поставить.

Но я, увидев Лилу в таком жалком состоянии, почувствовала ком в горле и крепко обняла ее. Когда она сказала, что не пригласила меня потому, что не хотела показываться в таком виде, у меня на глаза навернулись слезы. О своем медовом месяце она говорила коротко, холодно и сухо, и я сначала обиделась, а потом, признаюсь, даже слегка обрадовалась. Мне было приятно думать, что Лила нуждается в помощи и защите, что она не скрыла передо мной свою слабость, как скрывала ее перед всеми остальными. Я почувствовала, что дистанция, разделявшая нас, исчезла, и призналась ей, что решила бросить учебу, потому что это бессмысленно — кто я такая и что собой представляю? Мне показалось, что мои слова обрадовали Лилу. Но тут на верхнем этаже появилась ее свекровь и крикнула, чтобы Лила поднималась. Она успела только шепнуть мне, что Стефано обвел ее вокруг пальца и что он такой же, как его отец.

— Помнишь, как вместо кукол дон Акилле дал нам денег?

— Конечно.

— Не надо было нам их брать.

— Но мы купили «Маленьких женщин».

— Мы сделали глупость. С тех пор вся моя жизнь превратилась в череду сплошных ошибок.

Лила выглядела спокойной, но очень грустной. Она снова надела очки и повязала шарф. Меня порадовало это «мы»: «не надо было нам», «мы сделали глупость»… Но под конец она сказала «моя жизнь», и это меня огорчило. «Не твоя, а наша жизнь!» — хотелось мне крикнуть, но я промолчала. У меня сложилось впечатление, что она пытается осознать себя в новом статусе и ищет хоть каких-то зацепок, чтобы не впасть в отчаяние.

Прежде чем подняться на следующий этаж, она предложила:

— Хочешь, приходи ко мне заниматься?

— Когда?

— Хоть сегодня, хоть завтра. Всегда.

— А Стефано не будет против? Все же он хозяин…

— А я хозяйка.

— Лила, я даже не знаю.

— Я выделю тебе комнату, можешь в ней закрыться.

— Зачем тебе это?

Она пожала плечами.

— Чтобы знать, что ты рядом.

Я ничего не ответила. И, как всегда в этот час, пошла гулять по городу. Лила была уверена, что я никогда не осмелюсь бросить учебу. Она привыкла к тому, что я прыщавая очкастая зубрила, которая не вылезает из книг, и даже не представляла себе, как я изменилась. Но эта роль перестала меня устраивать. Из-за того что мою статью так и не опубликовали, я убеждала себя, что должна знать свое место. Нино, как и мы с Лилой, родился и вырос в бедности, но, в отличие от меня, подходил к учебе с умом. А с меня довольно. Пора кончать с иллюзиями и с бессмысленным трудом. Надо принять судьбу, как это сделали Кармела, Ада, Джильола, а по-своему даже Лила. Я не пошла к ней ни назавтра, ни на следующий день и, терзаясь сомнениями, продолжала прогуливать школу.

Как-то утром я бродила неподалеку от лицея и вышла на виа Ветеринариа, что тянется вдоль Ботанического сада. Мысли крутились вокруг недавнего разговора с Антонио: сын вдовы и единственный кормилец семьи, он надеялся избежать призыва в армию, вытребовать прибавку к жалованью и начать копить деньги, чтобы приобрести бензозаправку. Когда мы поженимся, мечтал он, я буду работать на ней вместе с ним. Простая, немудреная жизнь — моя мать такую одобрила бы. Сколько можно зависеть от мнения Лилы, твердила я себе. Но выкинуть из головы мечты, связанные с учебой, было не так просто. Ноги сами понесли меня в сторону школы. Уроки как раз заканчивались, и я боялась, что меня увидят, но одновременно хотела этого. Пусть кто-нибудь наконец скажет мне, что я ни на что не гожусь! Или наоборот, поможет начать все сначала? Показались первые группки учеников. Кто-то меня окликнул. Это был Альфонсо, который поджидал Маризу.

— Вы что, теперь вместе? — с усмешкой спросила я.

— Еще чего! Это она вбила себе в голову.

— Врешь.

— Кто из нас врет, так это ты. Говоришь, что болеешь, а сама… Галиани про тебя каждый день спрашивает. Я отвечаю, что ты с температурой лежишь.

— Так и есть.

— Оно и видно.

Под мышкой он держал стянутые резинкой книги, лицо было усталым. Интересно, в хрупком Альфонсо тоже скрывается дон Акилле? Неужели родители никогда не умирают, а из сыновей всегда проступают отцы? Неужели и во мне рано или поздно проснется моя мать? И я тоже буду ходить прихрамывая? Неужели это моя судьба?

— Ты видел, что сделал с Линой твой брат? — спросила я.

Альфонсо помрачнел.

— Да.

— И ты ничего ему не сказал?

— Надо еще посмотреть, что она с ним сделала.

— А ты собираешься так же поступать с Маризой?

— Нет, ты что! — хмыкнул он.

— Уверен?

— Да.

— И почему же ты так уверен?

— Потому что я знаю тебя, потому что мы с тобой разговариваем, потому что учимся в одной школе…

В тот момент я не поняла, что он имеет в виду. При чем тут я? При чем тут наши разговоры и учеба в одной школе? В конце улицы показалась Мариза; она опаздывала и потому бежала.

— Вот и твоя девушка, — сказала я.

Альфонсо даже не обернулся, лишь пожал плечами и тихо сказал:

— Возвращайся в школу. Прошу тебя.

— Я болею, — отрезала я и пошла прочь.

Мне не хотелось встречаться с сестрой Нино, даже чтобы просто бросить ей: «Привет». Меня приводило в смятение все, что напоминало о нем. Но странные рассуждения Альфонсо оказали на меня благотворное воздействие. По дороге домой я все время вспоминала его слова. Он сказал, что никогда не поднимет руку на жену потому, что знаком со мной, потому, что мы разговариваем, и потому, что сидим за одной партой. Он говорил искренне, в этом я не сомневалась, нисколько не боясь показаться передо мной слабаком. Я была благодарна ему за это путаное признание, которое принесло мне утешение и заставило задуматься. Мои и без того не слишком твердые убеждения рассыпались в прах. Наутро я подделала мамину подпись и пошла в школу. Вечером у прудов, прижимаясь к Антонио — было очень холодно, — я дала ему слово, что после окончания школы выйду за него замуж.

10

Но нагнать потерянное время оказалось трудно, особенно по естественно-научным предметам, и я стала реже встречаться с Антонио, чтобы не отвлекаться от учебы. Несколько раз я даже пропустила свидание, потому что не успевала с домашними заданиями. Антонио недовольно хмурился:

— Что случилось?

— Мне уроки надо делать.

— С чего это у тебя вдруг так много уроков?

— Не вдруг, а как всегда.

— Раньше что-то не замечал.

— Так совпало.

— Ты что-то от меня скрываешь, Лену?

— Ничего.

— Ты меня любишь?

Я уверяла, что да, но время, проведенное с ним, пролетало слишком быстро, и я возвращалась домой, злясь на себя, потому что уроков меньше не становилось.

Антонио по-прежнему был одержим ревностью к тому, кого он называл сыном Сарраторе. Он боялся, что в школе я буду разговаривать с Нино и даже просто видеться с ним. Разумеется, я умалчивала о том, что постоянно сталкиваюсь с Нино в школьных коридорах. Ничем особенным эти встречи не заканчивались — мы кивали друг другу и расходились в разные стороны; я могла бы с чистым сердцем рассказать об этом Антонио, но понимала, что даже такая ерунда приведет его в бешенство. Антонио не желал слушать голос разума, как, впрочем, и я. И хотя Нино вел себя скорее отчужденно, мысли о нем отвлекали меня от занятий. Зная о том, что он где-то совсем рядом, в соседнем классе, — реальный, живой, знающий больше, чем некоторые учителя, смелый и независимый, — я не могла сосредоточиться на лекциях и учебниках, не говоря уже о планах замужества и бензозаправке.

Дома дела обстояли не лучше. Мне и так стоило немалых трудов не думать об Антонио, Нино и собственном будущем, а тут еще мать без конца требовала, чтобы я сделала то одно, то другое, да и младшие постоянно приставали, прося помочь с домашними заданиями. Конечно, для меня в этом не было ничего нового, я привыкла, что дома вечный кавардак, но моя решимость быстро нагнать упущенное время угасала на глазах: совмещать упорные занятия с домашними делами никак не получалось. Сначала я помогала матери, потом проверяла уроки у братьев и сестры, а потом наступал поздний вечер и надо было ложиться спать. Если раньше я охотно жертвовала сном ради учебы, то сейчас у меня не было на это сил: глаза слипались, я закрывала книги и падала в постель.

В школу я приходила неподготовленной и на уроках сидела, дрожа от страха, что меня вызовут к доске. Разумеется, долго так продолжаться не могло. Как-то раз я в один и тот же день получила двойки по химии, истории и философии; последняя меня доконала, и я расплакалась перед всем классом. Это было ужасно — ощущение кошмара, смешанного с удовольствием: страх от того, что я натворила, и одновременно дерзкую гордость — я сумела выскочить из накатанной колеи.

После уроков ко мне подошел Альфонсо. Лила просила его передать, что ждет меня у себя. «Не отказывайся, — убеждал он меня, — там хоть сможешь нормально позаниматься». Я решила прислушаться к его совету и в тот же день отправилась в новый район. Впрочем, я шла к Лиле вовсе не затем, чтобы сидеть на учебниками; я надеялась, что мы с ней наконец обо всем подробно поговорим; гибнущая репутация отличницы больше меня не волновала. Уж лучше целый вечер проболтать с Лилой, чем терпеть придирки матери и приставания младших, думать про Нино и выслушивать упреки Антонио. По крайней мере, узнаю хоть что-то о замужней жизни, которая скоро — в этом я не сомневалась — ждет и меня.

Лила обрадовалась моему появлению и не скрывала этого. Отек у нее под глазом почти прошел, губа зажила. Она была красиво одета, причесана и накрашена, а по квартире ходила так, словно была не у себя дома, а пришла в гости. В прихожей все еще высилась груда коробок со свадебными подарками, в комнатах пахло штукатуркой, свежей краской и — слегка — спиртом от новой мебели в гостиной: стола и зеркального буфета с резными украшениями в виде листвы, в котором стоял серебряный сундучок со столовыми приборами, а полки ломились от тарелок, бокалов и бутылок с напитками всех цветов радуги.

Лила сварила кофе. Мне нравилось сидеть с ней в просторной кухне и строить из себя важную даму, как когда-то в детстве, когда мы играли возле подвальной решетки. Здесь было тихо, и я жалела, что не приходила раньше. У меня есть подруга-ровесница, обладательница целой квартиры, полной прекрасных дорогих вещей. Подруге совершенно нечем заняться, и она искренне мне рада. Пусть мы обе изменились — и продолжаем меняться, — взаимная симпатия никуда не делась. Так почему бы мне не расслабиться? Впервые со дня свадьбы Лилы я чувствовала себя спокойно.

— Как у тебя со Стефано?

— Нормально.

— Выяснили отношения?

— Мне с ним давно все ясно, — ухмыльнулась Лила.

— Что именно?

— Меня от него воротит.

— Как в Амальфи?

— Угу.

— Он тебя бьет?

Она провела рукой по лицу.

— Нет, больше не бьет.

— Так в чем же дело?

— В унижении.

— А ты что?

— Делаю, что он хочет.

Я поколебалась, но все же спросила:

— По крайней мере, в постели тебе с ним хорошо?

Лила сморщилась и сразу посерьезнела. Когда она говорила о муже, на ее лице возникало выражение покорной гадливости. Не враждебности, не неприязни, даже не отвращения, а пренебрежительного презрения, как от чего-то грязного и невероятно противного.

Я слушала, пытаясь ее понять, но все же не понимала. Много лет назад Лила замахнулась на Марчелло сапожным ножом, угрожая убить его только за то, что он посмел схватить меня за руку и сломал мой браслет. Я была уверена: попробуй Марчелло сунуться к Лиле, она перерезала бы ему глотку. Но к Стефано она никогда не проявляла никакой агрессии. Конечно, это объяснялось тем, что мы выросли в похожих семьях и с детства привыкли, что отцы лупят матерей. Мы знали, что никто из посторонних не имеет права и пальцам нас тронуть, зато отец, муж или жених может распускать руки сколько хочет, и не важно, с какой целью — отомстить за обиду, проучить и еще раз проучить. Стефано, в отличие от ненавистного ей Марчелло, был человеком, которого она полюбила, с которым связала себя браком и поселилась под одной крышей; иначе говоря, Лила знала, на что шла. И все же что-то в моих рассуждениях не сходилось. Для меня она была не просто соседской девчонкой — она была Лилой. На лицах наших матерей, регулярно поколачиваемых мужьями, я никогда не видела этого выражения холодного презрения. Они плакали, угрюмо огрызались, жаловались друг другу и охотно перемывали мужьям кости у них за спиной, но в глубине души хранили к ним уважение (моя мать, например, очень гордилась умением отца проворачивать кое-какие темные делишки). Лила вроде бы смирилась со своей участью, но было ясно, что она ни в грош не ставит Стефано.

— А мне с Антонио хорошо, — сказала я, — хоть я его и не люблю.

Я надеялась, что Лила, как в старые добрые времена, услышит в моих словах скрытый подтекст. Я любила Нино — мне казалось, она должна об этом догадываться, — но мысли об Антонио, его поцелуях и наших свиданиях на прудах приятно щекотали мои чувства. Любовь в моем понимании была связана не с удовольствием, а с уважением. Но, может быть, то, о чем говорила Лила, — отвращение к мужчине и чувство унижения — неизбежно возникает после того, как он вынудит тебя делать то, что приносит удовольствие ему, не слушая твоих возражений просто потому, что отныне считает тебя своей собственностью, вне зависимости от того, любишь ты его или нет, уважаешь или нет? Что происходит, когда ты оказываешься в постели с мужчиной, бессильная ему противостоять? Лила это уже пережила, и мне хотелось расспросить ее, как это было. Но она лишь насмешливо бросила:

— Значит, тебе с ним хорошо? Тем лучше для тебя.

Потом встала и отвела меня в комнату с окнами, выходящими на железную дорогу. Из всей мебели здесь был только письменный стол, стул и кушетка. И голые стены — ни картин, ни фотографий.

— Нравится?

— Да.

— Тогда садись и занимайся.

Она вышла и закрыла за собой дверь.

В комнате еще сильнее, чем в остальной квартире, пахло сырой штукатуркой. Я выглянула в окно. Будь моя воля, я бы предпочла и дальше болтать с Лилой. Очевидно, Альфонсо рассказал ей, что я прогуливала школу и скатилась на двойки, и Лила решила, что должна вернуть меня на путь истинный, даже против моего желания — она всегда верила в мой разум. Ну что ж, так тому и быть. Я слышала, как она ходит по квартире. Потом зазвонил телефон, и она сняла трубку. Меня поразило, что она не сказала: «Алло, это Лина» или хотя бы: «Алло, это Лина Черулло». Нет, она сказала: «Алло, это синьора Карраччи». Я села за стол, раскрыла учебник истории и погрузилась в чтение.

11

Последние месяцы учебного года превратились в пытку. Здание, в котором располагался лицей, было старым, крыша в нем протекала, и классные комнаты без конца заливало. После особенно сильной грозы дорогу размыло так, что по ней было не пройти. В школу мы теперь ходили через день, но на дом задавали столько, что было не продохнуть. Несмотря на возмущение матери, я взяла за правило сразу после уроков идти к Лиле.

Я появлялась у нее около двух, бросала сумку с книгами и шла на кухню. Лила делала мне бутерброд — с прошутто, сыром, салями. У нее всегда находилось все, чего ни попроси, — не то что у меня дома. Как вкусно у нее пахло свежим хлебом и какими восхитительными были тающие на языке лаковые красноватые ломтики прошутто с тонкими полосками белого сала! Я жадно проглатывала угощение, а Лила варила мне кофе. Мы едва успевали обменяться парой коротких фраз, как она закрывала меня в маленькой комнате и почти не заглядывала ко мне, разве что изредка, чтобы принести что-нибудь перекусить и выпить вместе со мной кофе. Встречаться со Стефано, который возвращался домой около восьми вечера, мне хотелось меньше всего на свете, и около семи я уходила.

Я быстро освоилась в их квартире, привыкла к ее освещению и звукам поездов. Каждая вещица, каждый предмет сиял здесь новизной и чистотой, но особенно меня восхищали белоснежные ванна, биде, раковина и унитаз. Однажды, осмелев, я спросила Лилу, нельзя ли мне принять у нее ванну — дома мне приходилось мыться над раковиной или в медном тазу. Она ответила, что у нее я могу делать все что угодно, и принесла мне полотенца. Я наполнила ванну горячей водой, разделась и погрузилась по самую шею.

Приятное тепло обволокло тело неожиданной лаской. На краю ванны стояло множество флаконов и бутылочек. Я перепробовала их все, и вскоре жаркий воздух в ванной наполнился пьянящими цветочными ароматами. И все эти прекрасные вещи теперь принадлежали Лиле! Она заходила в ванную не просто для того, чтобы смыть с тела грязь, — она наслаждалась этими роскошествами. Я с восторгом рассматривала тюбики губной помады, коробки пудры, большое зеркало, которое не искажало изображения… Здесь нашелся даже фен. После купания моя кожа стала непривычно гладкой, а высушенные под горячим воздухом волосы распушились, посветлели и приобрели блеск. Вот оно, богатство, о котором мы мечтали в детстве, думала я. Не сундуки с золотыми монетами и бриллиантами, а прекрасная ванна, в которой можно нежиться хоть каждый день, свежий хлеб с салями и прошутто, простор, собственный телефон, забитый продуктами холодильник, а на буфете — фотография в серебряной рамке, запечатлевшая тебя в подвенечном платье. Разве это не счастье — иметь такую квартиру, с такой кухней, столовой, двумя балконами и маленькой комнатой, где сейчас сижу над книгами я и где скоро, когда придет время (хотя Лила не обмолвилась об этом ни словом), будет спать младенец.

Вечером я поспешила к прудам. Мне не терпелось показаться Антонио. Мне хотелось, чтобы он потрогал меня, такую чистую и благоухающую неземными ароматами, и восхитился моей по-новому засиявшей красотой. Я несла ему себя как драгоценный дар, но он при виде меня не обрадовался, а испугался и сказал, что никогда не сможет окружить меня такими же прекрасными вещами. «С чего ты взял, что они мне нужны?» — вспыхнула я. «С того, что ты всегда все повторяешь за Линой», — ответил он. Я разозлилась, и мы поссорились. Я — сама по себе. Я делаю только то, чего сама хочу и на что не способны ни он, ни Лила. Я хожу в школу, я учусь как проклятая, я скоро сдохну над этими книгами! Я крикнула ему, что он никогда меня не понимал, что его слова для меня оскорбительны, и убежала от него.

Конечно, Антонио меня понимал, даже слишком хорошо понимал. С каждым днем квартира подруги как будто все больше околдовывала меня, я попадала в нее как в волшебную сказку, где к моим услугам было все, чего ни пожелай, где я спасалась от серого убожества нищего квартала, в котором выросла, от его облупленных стен и разбитых дверей, от вечного старья, заполнявшего наши дома. Лила старалась мне не мешать, но я сама постоянно ее дергала: можно попить, можно что-нибудь съесть, можно включить телевизор, можно посмотреть то, можно потрогать это? Заниматься мне совсем не хотелось, это было скучно и трудно. Порой я просила ее меня проверить. Она устраивалась на кушетке, а я, сидя за столом, открывала книгу на нужной странице, протягивала ей и пересказывала содержание параграфа.

Вскоре я поняла, что ее отношение к учебникам изменилось. Теперь они ее немного пугали. Она больше не пыталась ничего мне объяснять или поправлять меня, разве что иногда, уловив по паре предложений суть излагаемой проблемы, говорила: «Лучше начни прямо с этого, это тут самое важное». Если ей казалось, что я что-то напутала — она следила за моим рассказом по книге, — она прерывала меня и, сто раз извинившись, добавляла: «Не уверена, что я все правильно понимаю, взгляни сама, в чем тут дело». У меня складывалось впечатление, что она забыла про свою способность на лету схватывать любую мысль. Зато я про нее не забыла. Я видела, что химия, наводившая на меня тоску, у нее вызывала живое любопытство, и нескольких ее замечаний хватало, чтобы и меня заразить тем же азартом. Ей было достаточно прочитать полстраницы учебника философии, чтобы обнаружить связь между Анаксагором, склонностью человеческого разума к упорядочению окружающего хаоса и таблицей Менделеева. Но чаще всего Лила просто стеснялась высказываться, считая свои рассуждения наивными, а выводы ошибочными. Стоило ей поймать себя на том, что она слишком углубилась в тему, она как будто шарахалась в сторону, опасаясь ловушки, и бормотала себе под нос: «Ты хоть в этом разбираешься, а я вообще не понимаю, о чем речь».

Однажды она резко захлопнула книгу и недовольно сказала:

— Все, с меня хватит.

— Почему?

— Надоело. Везде одно и то же. Внутри одной малости — другая, еще меньше, которая рвется наружу, а снаружи — что-то большое, что пытается поймать и запереть то, что еще больше. Пойду ужин готовить.

Но в моих учебниках ничего не говорилось ни о малом, ни о большом. Мне было ясно: Лилу раздражали, а то и пугали собственные способности, и она предпочитала отступить.

Но куда?

Готовить ужин, наводить порядок в квартире, смотреть, приглушив звук, чтобы не мешать мне, телевизор или на проходящие мимо поезда, разглядывать нечеткий силуэт Везувия и глазеть на улицу этого нового квартала, где еще не было ни деревьев, ни магазинов, где иногда проезжала редкая машина да проходили мамаши с сумками продуктов и выводком детей. Время от времени она по просьбе Стефано или вместе с ним ходила проверять, как движется строительство новой лавки — она располагалась метрах в пятистах от дома. Однажды я пошла с ней. Она взяла с собой рулетку и промерила стены, чтобы заказать полки для будущего товара.

В общем, делать ей было особенно нечего. Я быстро поняла, что в замужестве Лила чувствовала свое одиночество еще острее, чем раньше. Я все-таки гуляла — с Кармелой, с Адой, даже с Джильолой, в школе общалась с девчонками из своего и параллельного класса, и мы иногда ходили поесть мороженого на виа Фория. Лила виделась только со мной и своей золовкой Пинуччей. Наши парни, которые и до свадьбы старались не вступать с ней в разговоры, теперь, даже столкнувшись с ней на улице, проходили мимо, не здороваясь. Между тем красота Лилы расцвела еще больше, в том числе благодаря одежде — точь-в-точь как на картинках из модных журналов, которые она покупала в огромных количествах. Но после замужества она оказалась в какой-то стеклянной клетке, напоминая корабль с обвисшими парусами, заключенный в замкнутом пространстве и лишенный надежды увидеть море. Паскуале, Энцо и Антонио никогда не заглядывали в новый квартал с пустынными улицами; никто из них не приближался к ее дому и ее квартире; им бы и в голову не пришло позвать ее прогуляться или просто поболтать. Даже телефон — черный аппарат, висевший на стене кухни, — казался бесполезным украшением. За все время, что я провела у Лилы, он звонил всего несколько раз. Обычно это был Стефано, который установил телефон и в лавке, чтобы принимать заказы у клиентов. Разговоры молодоженов были короткими; Лила скучным голосом говорила: «да», «нет», и все.

В основном она пользовалась телефоном, чтобы делать заказы. Из дома она почти не выходила — не хотела показываться с синяками на лице, — но покупки делать не перестала. Например, после моего блаженного купания и громких восторгов по поводу фена она позвонила и заказала новый фен — мне в подарок. Подняв трубку, она произносила волшебные слова: «Алло, говорит синьора Карраччи» и начинала торговаться и выяснять подробности, после чего соглашалась или отказывалась. Ей даже не приходилось платить — все местные торговцы прекрасно знали Стефано. Получая заказ, она с чуть заметной усмешкой расписывалась, выводя «Лина Карраччи» ровным, как учила нас синьора Оливьеро, почерком, и никогда не проверяла покупку, словно значение имели эти несколько букв на бумаге, а не приобретенный товар.

Лила купила несколько больших фотоальбомов в зеленых обложках с изображением цветов и наклеила в них свадебные снимки. Она и мне подарила довольно много фотографий, запечатлевших меня, моих родителей, братьев, сестру и даже Антонио. Эти фото она тоже заказывала по телефону. Как-то на одном из них я обнаружила Нино: на переднем плане стояли Альфонсо и Мариза, а справа от них, в углу, виднелось обрезанное лицо Нино: часть шевелюры, нос и рот.

— Можно мне вот эту? — неуверенно спросила я.

— Но тебя же на ней нет.

— Да вот я, стою спиной.

— Хорошо, я тебе напечатаю.

Но я уже передумала:

— Пожалуй, не стоит.

— Да ладно, мне не трудно.

— Не надо.

Но больше всего меня впечатлило приобретение кинопроектора. Когда фильм со свадьбы наконец смонтировали, оператор принес пленку и как-то вечером показал его молодоженам и их родственникам. Лила узнала, сколько стоит аппарат, заказала его и пригласила меня на просмотр. Она поставила проектор на стол в столовой, сняла со стены картину с морским штормом, ловко заправила пленку, задернула шторы, и на белой стене появились картины свадьбы. Это было настоящее чудо: фильм, снятый на цветную пленку, длился всего несколько минут, но заставил меня застыть с разинутым ртом. Я снова увидела, как Лила под руку с отцом заходит в церковь, как приближается к алтарю, где уже стоит Стефано, как они торжественно шествуют через парк Римембранце, долго целуются, входят в ресторан, танцуют… Я смотрела, как едят и танцуют родственники и друзья, как молодожены режут торт, как дарят бонбоньерки, как, оба уже в дорожных костюмах, прощаются на камеру: Стефано — весело, Лила — нахмурившись.

Я впервые видела себя со стороны и была поражена. В кадр я попала два раза. Сначала у алтаря, где стояла рядом с Антонио, — неуклюжая, нервная, очкастая девчонка, потом — за столом, рядом с Нино. Здесь меня было не узнать: я смеялась, поправляла волосы, крутила на руке материн браслет, двигалась легко и изящно и сама себе показалась милой и даже красивой.

— Смотри, как здорово ты вышла, — воскликнула Лила.

— Да брось, — слукавила я.

— Ты всегда хорошеешь, когда тебе весело.

Второй поразивший меня фрагмент фильма (я даже попросила Лилу отмотать пленку назад, чтобы посмотреть его еще раз, и она, не споря, исполнила мою просьбу) был связан с появлением братьев Солара. Оператор поймал момент, когда Нино выходил из зала, а Марчелло и Микеле в него входили. Братья держались рядом, плечом к плечу, оба в праздничных костюмах, оба высокие и мускулистые — результат многочасовых тренировок в спортзале. Нино проскользнул мимо них, задев рукав Марчелло; тот резко обернулся, скорчив злобную мину, но Нино уже исчез за дверью.

Разительный контраст между ним и братьями Солара больно ранил меня. И не потому, что Нино был бедно одет — в отличие от братьев, увешанных золотом: золотые цепи на шее, золотые браслеты на руках и золотые перстни на пальцах… Не потому, что Нино был худощав, и его худоба при высоком росте казалась хрупкостью: он и правда был выше крепких и коренастых, но отнюдь не низкорослых братьев. Дело было в другом. В том, как он ушел. Спесь Солара выглядела привычной и не удивляла, но рассеянность Нино, который толкнул Марчелло и даже не заметил этого, — вот что было странно. Даже Паскуале, Энцо и Антонио, которые ненавидели Солара, были вынуждены так или иначе с ними считаться. Но Нино прошел мимо них, не то что не извинившись, но не удостоив Марчелло и взглядом.

Эта сцена стала документальным доказательством того, что интуитивно я ощущала давно. Нино Сарраторе — тот самый, что рос рядом с нами в нашем бедном квартале и трясся от страха, обойдя в школьном состязании Альфонсо, — вдруг показался мне бесконечно далеким от того мира, где тон задавали Солара. Как будто он существовал в какой-то иной системе ценностей, и законы иерархии, вознесшие Солара над всеми нами, настолько его не интересовали, что потеряли над ним власть.

Я завороженно смотрела на него. Он предстал передо мной прекрасным принцем, способным одним только взглядом поставить на место и Микеле, и Марчелло: он их просто не замечал. В эту самую секунду во мне мелькнула надежда, что сказочный принц из фильма сделает то, чего не сделал настоящий Нино: возьмет меня за руку и уведет прочь отсюда.

Теперь и Лила обратила внимание на Нино.

— А, это тот самый парень, с которым ты сидела за столом? — с любопытством спросила она.

— Да, ты что, его не узнала? Это же Нино, старший из братьев Сарраторе.

— Тот, с которым ты целовалась на Искье?

— Это были детские глупости.

— Слава богу.

— Почему?

— Сразу видно, что он мнит о себе невесть что.

Мне захотелось защитить Нино.

— Он в этом году заканчивает лицей. И учится лучше всех.

— Так он поэтому тебе нравится?

— Нет.

— Забудь о нем, Лену. Антонио лучше.

— Ты так думаешь?

— Конечно. Посмотри на него: тощий, уродливый, да еще с кучей амбиций.

Это были оскорбительные слова, и я уже открыла было рот, чтобы воскликнуть: ничего подобного, он очень красивый, и жаль, что ты этого не понимаешь, такого, как он, не встретишь ни в кино, ни в книжках, ни по телевизору, я люблю его с детства, и это великое счастье, и даже если мне не на что надеяться, если мне суждено выйти замуж за Антонио и всю жизнь заправлять машины бензином, я все равно всегда буду любить его больше всех на свете, больше, чем себя.

Но вместо этого я сказала:

— Да, в детстве он мне нравился, но теперь он меня не интересует.

12

В следующие месяцы произошло много всяких мелких событий, в которых мне и сегодня нелегко разобраться. Я старалась казаться уверенной в себе и подчиненной железной дисциплине, но на самом деле у меня плохо получалось, отчего я постоянно испытывала приступы какого-то горького удовлетворения. Все вокруг как будто ополчились против меня. Я старалась упорно заниматься, но прежних хороших оценок мне больше не ставили. Так проходил день за днем, а меня не покидало чувство, что я словно и не живу. Утром — в школу, из школы — к Лиле, вечером — на пруды, и все это в состоянии бесцветного отупения. Дерганая, обиженная на весь свет, я часто ловила себя на том, что пытаюсь вину за все свои неприятности свалить на Антонио.

Ему тоже приходилось несладко. Он ждал наших свиданий, иногда даже убегал с работы и, краснея от смущения, подкарауливал меня возле лицея. Его все больше тревожило поведение матери, свихнувшейся Мелины, и он боялся, что его забреют в армию. Он сдал в призывную комиссию груду документов — свидетельство о смерти отца, справку о состоянии здоровья матери, подтверждение того, что он в семье единственный кормилец, — и вроде бы его оставили в покое. Но вскоре Энцо Сканно сообщил ему, что осенью идет служить, и Антонио испугался, что его тоже заберут. «Как я оставлю мать, Аду и мелюзгу без гроша? Кто о них позаботится?» — горестно вздыхал он.

Однажды он прибежал к лицею запыхавшийся: ему передали, что к ним приходили карабинеры, расспрашивали про него.

— Поговори с Линой, — взмолился он, — разузнай, как Стефано удалось отмазаться от призыва — как сыну вдовы или еще как.

Я старалась отвлечь его от мрачных мыслей и даже пригласила в пиццерию всю нашу компанию: его, Паскуале с Энцо и Аду с Кармелой. Я надеялась, что среди друзей Антонио хоть немного расслабится, но просчиталась. Энцо по обыкновению демонстрировал полнейшее спокойствие: службы в армии он не боялся, огорчался только, что отцу придется самому возить по улицам тележку, а здоровье у него уже не то, что прежде. Что до Паскуале, то он угрюмо поведал нам, что его забраковали из-за перенесенного в детстве туберкулеза. Он-то как раз хотел в солдаты, правда, вовсе не потому, что мечтал защищать родину. «Таким, как мы, — тихо говорил он, — надо научиться владеть оружием, потому что близится время, когда кое-кто за все нам заплатит». После этих его слов все заговорили о политике, вернее, о ней заговорил Паскуале, и выражений он не выбирал. Он утверждал, что фашисты хотят вернуться к власти с помощью христианских демократов и уже перетянули на свою сторону полицию и армию. Пора, говорил он, готовиться к решительным действиям. Обращался он в основном к Энцо, который согласно кивал головой. Обычно молчаливый, Энцо в ответ на его тираду хмыкнул и сказал: «Не волнуйся, вернусь и научу тебя стрелять».

На Аду и Кармелу этот разговор произвел большое впечатление: обеим льстило, что у них такие серьезные и опасные парни. Мне тоже хотелось принять в нем участие, но я понятия не имела, что это за сговор между фашистами, христианскими демократами и полицией, и никакого своего мнения у меня на этот счет не было. Время от времени я поглядывала на Антонио, надеясь, что эта тема захватит и его, но он думал только о своем и все выпытывал у Паскуале, каково это, служить в армии. Тот, хоть никогда не служил, ответил: «Жуть. Не согнешься — сломают, как соломинку». Энцо промолчал, словно его это все не касалось. Антонио прекратил жевать и, отодвинув тарелку с пиццей, пробормотал: «Они еще не знают, кого собрались гнуть. Пусть только попробуют, я их сам на куски разломаю».

Когда мы остались одни, он вдруг с тоской в голосе сказал:

— Я знаю, если меня заберут, ты ждать не станешь. Уйдешь к другому.

И тут я поняла: дело не в матери, не в Аде, не в младших братьях и сестре, которые остались бы без средств к существованию, и даже не в ужасных нравах, царящих в казарме. Дело было во мне. Антонио боялся надолго расставаться со мной, и я знала: никакие мои обещания и поступки не внушат ему доверия. Я предпочла сделать вид, что обиделась, и привела ему в пример Энцо.

— Он-то верит своей девушке, — прошипела я. — Призовут — пойдет и отслужит, и ныть не станет, хотя обручился с Кармелой. А ты подозреваешь меня неизвестно почему, тем более что ни в какую армию ты не попадешь. Стефано Карраччи не забрали, и тебя не заберут, а у вас обоих матери вдовы.

Мой напористый, но в то же время сочувственный тон немного его успокоил. И все же, обнимая меня на прощанье, он сказал:

— Смотри не забудь спросить у своей подруги.

— Она такая же моя, как твоя.

— Ясно, ясно, но ты все-таки спроси.

Назавтра я заговорила об этом с Лилой, но оказалось, что она понятия не имеет, почему Стефано не взяли в армию. Не слишком охотно, но она пообещала мне все разузнать.

Я рассчитывала получить ответ в тот же день, но мои надежды не оправдались. Отношения Лилы с мужем и его родней были далеки от идеальных. Мария жаловалась сыну, что его жена тратит слишком много денег. Пинучча что ни день устраивала скандалы и кричала, что ни за что не станет работать в новой лавке; у Стефано, возмущалась она, есть жена, вот пусть она и торчит за кассой. Стефано пытался усмирить мать и сестру, но в конце концов тоже начал попрекать Лилу за мотовство и все чаще намекал ей, что вскоре она должна будет подключиться к семейному предприятию.

Лила, которая, по моим наблюдениям, в этот период стала особенно скрытной, никогда не вступала с мужем в споры. На все его упреки она неизменно отвечала, что сократит расходы, и обещала, что, конечно, будет работать. При этом она тратила больше, чем прежде, а в новую лавку, куда раньше хоть изредка заглядывала, теперь не казала и носу. Ее синяки прошли, и она стала выбираться из дома, в основном по утрам, когда я была в школе.

Она гуляла с Пинуччей, и каждая из них старалась перещеголять другую в нарядах и расточительстве. Обычно побеждала Пина, умевшая с самым невинным видом вытянуть из Рино как можно больше денег. Тому деваться было некуда — приходилось доказывать, что он не хуже Стефано.

— Ладно я вкалываю день и ночь, — говорил он невесте, — хоть ты за меня развлечешься.

И на глазах у отца и рабочих небрежно доставал из кармана свернутую пачку купюр и протягивал Пине. Потом он лез в другой карман, как будто собирался одарить и сестру, но на полдороге «забывал» довести дело до конца.

Его поведение бесило Лилу, как бесит ворвавшийся с улицы через распахнутую дверь порыв ветра, от которого летят на пол вещи. В то же время это был верный знак, что обувная мастерская заработала по-настоящему и обувь марки «Черулло» появилась во многих магазинах города. И правда, весенняя коллекция продавалась хорошо и новых заказов поступало все больше. Стефано даже арендовал подвал под лавкой, где устроили склад и еще один цех. Фернандо и Рино трудились не покладая рук и наняли еще одного работника, но все равно засиживались в мастерской допоздна.

Само собой, не обходилось и без конфликтов. Оборудование в обещанный магазин на пьяцца Мартири пришлось покупать Стефано, что вызывало у него беспокойство — договоренность с Солара была только устная, и он не на шутку сцепился с Микеле и Марчелло. В конце концов они подписали конфиденциальное соглашение, в котором черным по белому было написано, что оборудование для магазина финансирует Карраччи. Рино прямо лучился от самодовольства: из-за того что деньги вложил его зять, он чувствовал себя хозяином, как будто они были его собственные.

— Если и дальше так пойдет, на будущий год мы поженимся, — пообещал он невесте, и вскоре после этого Пина собралась наведаться к портнихе, у которой Лила шила подвенечное платье, — просто так, посмотреть что почем.

Портниха встретила их с распростертыми объятьями. Она помнила Лилу, долго расспрашивала ее о свадьбе и попросила подарить фотографию. Лила распечатала свой большой снимок в свадебном платье и вместе с Пиной снова пошла к портнихе. По пути она решила воспользоваться случаем и выведать у золовки, каким образом Стефано добился освобождения от военной службы. Ее интересовали детали: приходили ли к ним карабинеры проверить, правда ли его мать — вдова, посылал он документы по почте или носил их на призывной пункт лично.

— Мать вдова? — фыркнула Пинучча. — Ты что, смеешься, что ли?

— Антонио говорит, если парень в семье единственный кормилец, его освобождают от призыва.

— От призыва освобождают, это верно, — если подмажешь кого надо.

— Кого?

— Призывную комиссию, кого ж еще.

— И Стефано заплатил?

— Ну да. Только об этом — никому ни гу-гу.

— И сколько надо отвалить?

— Не знаю. Он через Солара договаривался.

Лила похолодела.

— В каком смысле?

— В прямом! Ты что, не знаешь, что ни Микеле, ни Марчелло в армии не служили? Их по здоровью отмазали. Вроде как у них сердечная недостаточность.

— У них? Не может быть!

— С хорошими связями все может быть.

— А Стефано?

— Братья Солара свели его с нужными людьми. Плати денежки, и дело в шляпе.

В тот же вечер Лила передала мне свой разговор с Пинуччей, но с таким видом, будто не понимала, что подобные новости означают для Антонио. Она была в шоке — в буквальном смысле слова — оттого, что ее муж связался с Солара вовсе не ради спасения сапожной мастерской, и произошло это намного раньше, еще до их обручения.

— Он с самого начала врал мне, — с непонятным удовлетворением повторяла она, словно история с освобождением Стефано от службы в армии окончательно доказывала, что он за фрукт, тем самым снимая с нее всякие обязательства. Немного погодя я набралась храбрости и спросила:

— Как ты думаешь, если Антонио все-таки призовут и он обратится к Солара, они ему помогут?

Она окинула меня презрительным взглядом, точно я ляпнула несусветную глупость, и сказала как отрезала:

— Антонио никогда и ни о чем не станет просить Солара.

13

Я ни словом не обмолвилась Антонио об этом разговоре. Избегала встреч с ним, говорила, что нам много задают и мне надо готовиться к экзаменам.

Я его не обманывала — в школе творился сущий ад. Местные власти терзали администрацию, администрация терзала учителей, учителя терзали учеников, ученики терзали друг друга. Большинство из нас не успевали делать домашние задания, но все, как один, радовались, что в школу теперь надо ходить через день. Правда, находились отдельные личности — их было явное меньшинство, — которые возмущались ужасным состоянием школьного здания и требовали возвращения к нормальной посещаемости. Во главе этой группки стоял Нино Сарраторе, что только осложняло мне жизнь.

Как-то я увидела его в коридоре; он разговаривал с профессором Галиани. Я специально прошла мимо, надеясь, что учительница меня окликнет. Она не обратила на меня никакого внимания. Я надеялась, что меня окликнет и Нино, но и этого не случилось. Я чувствовала себя ничтожеством. Я перестала получать хорошие оценки, к которым привыкла, с тоской думала я, и сразу потеряла даже ту малую долю уважения, с которой все окружающие относились ко мне прежде. С другой стороны, обратись ко мне профессор Галиани или Нино, что я им отвечу? У меня не было собственного мнения по поводу разрухи в школе и немыслимого количества домашних заданий. В один из ближайших дней ко мне вдруг подошел Нино. В руках он держал лист бумаги с напечатанным на пишущей машинке текстом.

— Прочти, — коротко сказал он и протянул мне листок.

Сердце подпрыгнуло у меня в груди, и я пробормотала:

— Что, прямо сейчас?

— Нет, вернешь после уроков.

Меня захлестнуло волнение. Я побежала в туалет и начала читать написанное. В тексте было много цифр, но его смысл от меня ускользал. Помню, там говорилось о планах городского строительства и о школьном образовании; цитировались статьи Конституции. Поняла я только то, что и так давно знала: Нино требовал немедленного возвращения к нормальному расписанию.

У себя в классе я протянула листок Альфонсо.

— Забудь, — посоветовал он, даже не пытаясь прочесть листок. — Учебный год кончается, скоро экзамены. Зачем тебе лишние неприятности?

Но я никак не могла успокоиться; кровь стучала у меня в висках, было трудно дышать. Никто из нашей школы не вел себя так смело, как Нино, который не боялся ни учителей, ни даже директора. Он не только лучше всех учился по всем предметам, он знал то, чему нас никогда не учили и чего кроме него не знал никто. Он был сильный. И красивый. Я сидела на уроках и считала часы, минуты и секунды. Мне хотелось бежать к нему, вернуть ему листок, поблагодарить его и сказать, что я со всем согласна и готова ему помогать.

Ни на лестнице, по которой толпой спускались ученики, ни на улице возле школы Нино было не видать. Он вышел одним из последних и выглядел мрачнее тучи. Я бросилась ему навстречу, размахивая листком, и излила на него поток восторженных слов. Он молча выслушал меня, взял листок, скомкал его и швырнул на землю.

— Галиани сказала, что это никуда не годится, — пробурчал он.

— Почему? — смутилась я. — Что ей не понравилось?

Он только скривился и махнул рукой, явно не настроенный обсуждать со мной содержание листка.

— Но все равно, спасибо, — как будто через силу выдавил он, а потом наклонился и поцеловал меня в щеку.

После поцелуя на Искье между нами не было ничего, даже простого рукопожатия, и сейчас я растерялась. Он не попросил меня пройтись с ним, он даже не попрощался со мной — просто развернулся и ушел. Онемев от изумления, я долго смотрела ему вслед.

Сразу после этого случились две вещи, одна ужаснее другой. Сначала я увидела, как из-за угла показалась девчонка явно моложе меня, лет пятнадцати, не просто хорошенькая, а настоящая красавица. Точеная фигурка, рассыпанные по спине длинные черные волосы… Двигалась она легко и изящно. Она подошла к Нино, он обнял ее за плечи, она подняла к нему лицо, и они стали целоваться. Это был совсем не тот поцелуй, какой только что достался мне. В ту же секунду я увидела Антонио, который стоял на углу и поджидал меня, хотя в этот час должен был находиться на работе. Я понятия не имела, как давно он здесь стоял.

14

Мне стоило немалых трудов убедить его, что картина, которую он наблюдал собственными глазами, вовсе не означала, что его подозрения насчет меня и Нино верны. Нас связывают исключительно дружеские отношения, твердила я, к тому же у него есть девушка и он сам ее видел. Но он почуял в моих словах плохо скрытую боль и разозлился так, что у него затряслись руки и губы. Тогда я прошипела, что с меня хватит и что нам лучше расстаться. Он опомнился, и мы помирились. Но с того самого дня он верил мне все меньше, а его страх перед призывом в армию делался все больше: он не сомневался, что я променяю его на Нино. Он все чаще уходил с работы, чтобы, как он говорил, встретить меня после школы. На самом деле он предполагал, что застигнет меня с поличным и окончательно убедится, что я вожу его за нос. Что он станет делать, окажись это правдой, он и сам не знал.

Как-то раз я шла мимо колбасной лавки Стефано. Сестра Антонио, Ада, которая теперь в ней работала — к собственной радости и к радости владельца, — увидела меня и выбежала на улицу. На ней был длинный белый халат, спускавшийся ниже колен, но даже в этой одежде она была очень хороша. От меня не укрылось, что она накрасила глаза и губы и воткнула в волосы красивые заколки. Наверняка под халатом на ней было нарядное платье — видимо, собиралась после работы на вечеринку. Ада сказала, что нам нужно поговорить, и мы решили, что перед ужином встретимся у нас во дворе. Я пришла первая. Вскоре появилась запыхавшаяся Ада. С ней был Паскуале, провожавший ее после работы.

Перебивая друг друга, они начали жаловаться мне на Антонио. Он стал жутко нервный, срывается на Мелину, прогуливает работу. Горрезио, его начальник, знавший его с детства, серьезно забеспокоился: что происходит с парнем?

— Он боится, что его призовут в армию, — сказала я.

— Если призовут, придется идти, — заметил Паскуале, — иначе объявят дезертиром.

— Когда с ним ты, он совсем другой, — вздохнула Ада.

— У меня нет на него времени.

— Что важнее, человек или учеба? — возмутился Паскуале.

— Поменьше ходи к Лине, — поддакнула Ада, — тогда и время появится.

— Я и так делаю, что могу, — с оскорбленным видом ответила я.

— Он слишком нервный, вот и переживает, — сказал Паскуале.

— Я с детства за матерью ухаживаю, — добавила Ада, — еще одного сумасшедшего в доме я не вынесу.

Я и рассердилась, и испугалась. Чувствуя себя виноватой, я стала чаще видеться с Антонио, хотя задавали по-прежнему много, да и не было у меня особенного желания бегать к нему на свидания. Но он все равно был недоволен. Как-то вечером, когда мы встретились на прудах, он показал мне повестку и расплакался. Его призвали, как и Энцо, осенью они должен были вместе отбыть к месту службы. Вот тут он меня действительно напугал: упал и принялся набивать себе рот землей. Я крепко прижала его к себе, шепча, что люблю его, и вытирая землю руками.

Во что я вляпалась, думала я вечером, ворочаясь без сна, и вдруг поняла, что не хочу бросать школу, не хочу выходить замуж за Антонио, не хочу жить с его матерью, братьями и сестрой, не хочу работать на бензозаправке. Я решила, что помогу ему чем смогу, но потом честно скажу, что между нами все кончено.

На следующий день я пошла к Лиле. Настроение было хуже некуда. Лила встретила меня непривычно бодрой, хотя в последнее время мы обе не видели причин особенно радоваться. Я рассказала ей о том, что Антонио получил повестку, и призналась, что хочу втайне от него обратиться за помощью к Марчелло или Микеле.

Честно говоря, я сильно преувеличивала свою решимость. На самом деле я была в растерянности: с одной стороны, мне казалось, что я обязана испробовать все средства — ведь это из-за меня Антонио так страдал, но с другой, посвящая в это дело Лилу, я в глубине души надеялась, что она меня отговорит. Погруженная в свои мысли, я не обратила внимания на то, в каком состоянии была Лилы.

Она восприняла мои слова странно. Сначала назвала меня вруньей: если я готова унижаться перед Солара, значит, по-настоящему люблю Антонио, ведь все знают, что Солара за просто так никому не помогают. Потом принялась расхаживать туда-сюда по комнате, то усмехаясь, то хмурясь, то снова издавая нервный смешок. Наконец она остановилась и сказала:

— Ну что ж, сходи поговори. Посмотрим, что из этого выйдет. — И тут же добавила: — А ты знаешь, Лену, в чем разница между моим братом и Микеле Соларой? Или между Стефано и Марчелло?

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что лучше бы я вышла за Марчелло.

— Я тебя не понимаю.

— Марчелло хотя бы ни от кого не зависит. И делает что хочет.

— Ты что, с ума сошла?

Она засмеялась и замотала головой, но я видела, что она не шутит. Мне не верилось, что она может серьезно рассуждать о браке с Марчелло. И потом, этот странный смех, от которого за милю несло фальшью… Наверно, поссорилась со Стефано, подумала я, вот и болтает всякую чушь.

Мои подозрения тут же нашли подтверждение. Лила вдруг отбросила свою натужную веселость, прищурилась и заявила:

— Вместе пойдем.

— Куда?

— К Солара.

— Это еще зачем?

— Узнать, согласятся ли они помочь Антонио.

— Не надо.

— Почему?

— Стефано разозлится.

— К черту Стефано. Он с ними общается, а почему мне нельзя? В конце концов, я его жена.

15

Я так и не сумела ее отговорить. В следующее воскресенье — Стефано по воскресеньям спал до полудня — мы пошли прогуляться, и Лила потянула меня к бару Солара. Выглядела она сногсшибательно — когда я ее увидела, у меня аж дух перехватило. Куда подевалась бедно одетая девчонка, моя детская подружка? На Жаклин Кеннеди, фотографии которой мы рассматривали в журналах, она тоже больше не походила. Скорее уж на Дженнифер Джонс в фильме «Дуэль под солнцем» или на Аву Гарднер в «И восходит солнце».

Я немного стеснялась и даже побаивалась идти рядом с ней. Она рисковала показаться нелепой и дать пищу сплетням, что с неизбежностью отразилось бы и на мне, ее бесцветной компаньонке, сопровождавшей ее с покорностью собачонки. Всем своим обликом Лила — прической, серьгами, облегающей блузкой и узкой юбкой, даже походкой — выделялась на фоне окружающей нас серости. Проходящие мимо мужчины с трудом удерживались, чтобы не свистнуть ей вслед, а женщины, особенно те, что постарше, провожали ее изумленным взглядом — некоторые останавливались посреди тротуара и принимались хихикать себе под нос, как иногда делала сумасшедшая Мелина.

Но когда мы вошли в бар-кондитерскую Солара, где было полно мужчин, покупавших воскресные сласти, на нас посмотрели с уважением; кое-кто из посетителей кивнул нам в знак приветствия, а стоявшая за стойкой Джильола Спаньюоло окинула Лилу восхищенным взглядом. За кассой сидел Микеле. Он громко сказал нам: «Добрый день!», как мне показалось, с искренней радостью. Их с Лилой дальнейший обмен репликами шел на диалекте; видимо, оба были так напряжены, что не нашли в себе сил строить правильные фразы на литературном итальянском.

— Что вам угодно?

— Дюжину булочек.

Микеле обернулся к Джильоле и с оттенком сарказма в голосе крикнул:

— Дюжину булочек для синьоры Карраччи.

Едва прозвучало это имя, как штора, отделявшая зал от конторы, раздвинулась и из-за нее возник Марчелло. Увидев Лилу, он побледнел и отступил назад, но через пару секунд взял себя в руки и подошел к нам поздороваться.

— Чудно слышать, как тебя называют «синьора Карраччи», — обратился он к Лиле.

— Как ни странно, мне тоже, — заметила Лила с добродушной улыбкой, до глубины души поразив не только меня, но и обоих братьев.

Микеле внимательно смотрел на Лилу. Голову он немного наклонил, точно изучал картину.

— А мы тебя вчера видели, — сказал он и обернулся к Джильоле: — Правда, Джи, это ведь вчера было? После обеда?

Джильола неохотно кивнула.

— Точно, видели, — поддакнул Марчелло, но в его голосе не было ни следа насмешки. Он стоял точно загипнотизированный и смотрел на Лилу, как зрители смотрят на фокусника.

— Вчера? После обеда? — удивилась Лила.

— Да, — подтвердил Микеле. — В Реттифило.

Марчелло, которому надоело, что брат говорит намеками, не выдержал:

— Твоя фотография в свадебном платье висит в витрине ателье.

Следующие несколько минут они говорили о фотографии: Марчелло — с восхищением, Микеле — все с той же иронией, но оба сошлись на том, что Лила на ней — настоящая красавица. Лила притворно нахмурилась: дескать, знала бы, что портниха выставит фотографию в витрине, ни за что бы ей ее не подарила.

— А я хочу, чтобы в витрине была моя фотография! — нарочито капризным тоном крикнула из-за стойки Джильола.

— Сначала надо, чтобы на тебе кто-нибудь женился, — сказал Микеле.

— На мне женишься ты, — веско ответила она и собралась развить свою мысль, когда ее внезапно перебила Лила.

— Вот и Ленучча собирается замуж, — выдала она.

Внимание братьев Солара переключилось на меня. До этой минуты я чувствовала себя невидимкой и не произнесла ни слова.

— Ничего подобного! — вспыхнула я.

— Почему же? Я бы на тебе с удовольствием женился, — сказал Микеле и мрачно посмотрел на Джильолу.

— Поздно спохватился, у нее уже есть жених, — ответила Лила.

И заговорила об Антонио, рассказав и про его повестку, и про то, как трудно придется его семье, если он уйдет в армию. Меня удивило не столько ее красноречие — оно не было для меня секретом, — сколько ее тон, уверенный и нахальный одновременно. На ее губах алела яркая помада. Она намекала Марчелло, что прошлое позабыто, а Микеле давала понять, что его враждебность ее скорее веселит, чем отталкивает. Но самое поразительное, она разговаривала с братьями как опытная женщина, хорошо знающая, что такое мужчины; ей уже нечему было учиться, напротив, она сама могла кого угодно кое-чему поучить. Она не играла, не повторяла, как мы делали в детстве, слова из романов о падших женщинах, она говорила так, что всем становилось ясно: она и правда знает, о чем говорит, и это ничуть ее не смущало. Потом она вдруг резко меняла тон на равнодушный, словно давала братьям понять: ей известно, что она им нравится, но они ее не интересуют. Так она лавировала, смутив братьев до того, что они уже не знали, как себя повести. Марчелло уставился в пол, и даже Микеле растерялся, лишь блеск глаз на помрачневшем лице выдавал его мысли: пусть ты и синьора Карраччи, но я тебя, шлюха, отделаю. Тогда она снова меняла тембр голоса на игривый, делая вид, что ей очень весело и приятно в компании братьев. Микеле оказался крепким орешком, зато Марчелло продержался недолго.

— Антонио того не стоит, — сказал он, — но Ленучча — хорошая девушка. Ради нее я могу поговорить с одним другом, спрошу, что тут можно сделать.

Обрадованная, я поблагодарила его.

Лила выбрала булочки, перебросилась парой дружеских реплик с Джильолой и ее отцом, который высунул из-за шторы голову и сказал: «Кланяйся от меня Стефано». Лила подошла к кассе и стала доставать деньги, но Марчелло отрицательно помотал головой, и даже Микеле, хоть и не сразу, последовал примеру брата.

Мы собирались уходить, когда Микеле, чеканя каждое слово, произнес своим не терпящим возражений тоном:

— Ты хорошо вышла на той фотографии.

— Спасибо.

— И туфли хорошо видны.

— Я уже не помню.

— Зато я прекрасно помню. И хотел тебя кое о чем попросить.

— Ты что, тоже хочешь мою фотографию? Чтобы в баре повесить, что ли?

Микеле рассмеялся коротким холодным смешком.

— Нет. Но тебе известно, что мы открываем магазин на пьяцца Мартири.

— Я в ваши дела не вмешиваюсь.

— А должна бы. Дело это важное, а ты — неглупая женщина. Если портниха использует твое фото для рекламы, то почему бы нам не сделать то же, только лучше? Марке «Черулло» нужна реклама.

— Ты что, хочешь поместить мое фото в витрине магазина на пьяцца Мартири? — рассмеялась Лила.

— Нет. Я хочу сделать твой огромный фотопортрет и повесить его внутри магазина.

Лила на минутку задумалась.

— Спроси у Стефано, — равнодушно сказала она. — Я ничего не решаю.

Братья обменялись недоуменными взглядами. Я поняла, что они уже обсуждали эту идею и, судя по всему, пришли к выводу, что Лила ни за что не согласится. Теперь они не верили своим ушам: Лила не взбунтовалась и спокойно сослалась на авторитет мужа. Они ее не узнавали. Да я и сама уже засомневалась, та ли она, что была раньше.

Марчелло проводил нас до дверей. На улице он торжественно произнес:

— Лина, мы давно не разговаривали, и я волнуюсь. У нас с тобой не вышло, но тут уж ничего не поделаешь. Но я не хочу, чтобы между нами оставалось недопонимание. Я не хочу, чтобы на меня возлагали вину за то, чего я не делал. Я знаю, что тебе сказал твой муж насчет этих ботинок. Клянусь тебе перед Лену: они сами. Стефано и твой брат сами подарили мне эти ботинки, чтобы показать, что мы не враги, а партнеры. Я тут ни при чем.

Лила слушала его молча; с ее лица не сходило благодушное выражение. Но как только Марчелло договорил, она вдруг снова стала прежней.

— Вы как дети, — со знакомым презрением в голосе сказала она. — Валите все друг на друга.

— Ты что, мне не веришь?

— Да нет, верю. Только, видишь ли, мне на это плевать. И ты, и они можете говорить что хотите. Мне на это глубоко плевать.

16

Я потащила Лилу к нам во двор. Мне не терпелось рассказать Антонио, что мы для него сделали. По дороге я поделилась с Лилой своим планом расстаться с Антонио, как только у него все наладится. Лила шла молча, погруженная в свои мысли.

Я окликнула Антонио. Он выглянул в окно и спустился вниз. Поздоровался с Лилой, демонстративно не обратив внимания ни на ее шикарный наряд, ни на ее прическу, и вообще стараясь на нее не смотреть; возможно, боялся, что я его приревную. Я сказала, что у меня мало времени и я пришла только для того, чтобы сообщить ему хорошие новости. Он слушал меня, но с каждым моим словом менялся в лице.

— Он обещал тебе помочь, — радостно воскликнула я и повернулась к Лиле за подтверждением: — Ведь правда, Марчелло пообещал?

Лила кивнула. Антонио побледнел. Если до того он смотрел в землю, то сейчас медленно поднял глаза и хрипло спросил:

— Кто просил тебя ходить к Солара?

— Вообще-то это была моя идея, — соврала Лила.

— Спасибо, но ты зря беспокоилась, — ответил он, не глядя на нас.

Он попрощался с Лилой и, не сказав мне ни слова, развернулся и ушел.

У меня скрутило живот. Почему он на меня разозлился? Что я сделала не так? Я начала жаловаться Лиле на Антонио, который стал вести себя хуже Мелины, своей матери, говорить, что у него дурная наследственность и что я больше с ним не могу. Лила выслушала меня и предложила проводить ее до дома. Когда мы подошли к ее подъезду, она пригласила меня подняться.

— Но ведь Стефано дома, — отказалась я, хотя дело было не в Стефано. После разговора с Антонио мне хотелось побыть одной, обдумать случившееся и понять, в чем я ошиблась.

— Всего на пять минут, — сказала Лила.

Мы поднялись. Стефано расхаживал по квартире в пижаме, небритый и нечесаный. Он вежливо поздоровался со мной, посмотрел сначала на жену, потом на пакет с булочками.

— Ты ходила к Солара?

— Да.

— В таком виде?

— А что, мне не идет?

Стефано мрачно покачал головой и развернул пакет.

— Хочешь, Лену?

— Нет, спасибо, я дома поем.

Стефано надкусил булочку.

— Кого ты видела в баре? — спросил он у Лилы.

— Твоих друзей, — ответила та. — Наслушалась от них комплиментов. Правда, Лену?

Она в подробностях передала ему разговор с Солара, не упомянув только об Антонио и цели нашего визита, и самодовольно заявила:

— Микеле хочет разместить мой портрет в магазине на пьяцца Мартири.

— А ты что?

— Я сказала, пусть спрашивает у тебя.

Стефано в один присест доел булочку и облизал пальцы.

— Ты хоть понимаешь, к чему меня вынуждаешь? Завтра мне придется тащиться к этой портнихе на Реттифило, — озабоченно сказал он, сделал глубокий вздох и повернулся ко мне: — Лену, ты разумный человек, объясни, пожалуйста, своей подруге, что мне нужно работать и у меня нет времени на ее идиотские выходки. Хороших выходных, передавай привет родителям.

И он скрылся в ванной комнате.

Лила насмешливо усмехнулась ему вслед и проводила меня до двери.

— Если хочешь, я останусь, — сказала я.

— Он подонок, но ты не волнуйся.

И, коверкая голос, повторила:

— Объясни, пожалуйста, своей подруге, что у меня нет времени на ее идиотские выходки.

Глаза ее повеселели.

— Он тебя бьет?

— А что мне его побои? Подумаешь! Они быстро проходят, а я становлюсь еще красивей.

На площадке она снова передразнила мужа:

— Лену, мне нужно работать.

Потом вдруг понизила голос и повторила еще раз:

— Лену, мне нужно работать!

Не знаю почему, но мне вдруг захотелось передразнить Антонио, и я прошипела:

— Кто просил тебя ходить к Солара?

В ту минуту мы словно увидели себя со стороны: стоят на пороге две девчонки, наломавшие дров, и обсуждают своих хахалей, и расхохотались.

— Что ни сделаешь, все невпопад, — сказала я. — Этих мужчин вообще не поймешь. От них одни проблемы.

Я крепко обняла Лилу и пошла прочь. Но не успела еще дойти до первого этажа, как до меня донеслись крики. Орал Стефано, осыпая Лилу самыми жуткими оскорблениями. Его голос напоминал голос людоеда — точь-в-точь, как у его отца.

17

Пока я шла к дому, мне стало страшно. За Лилу и за себя. А что, если Стефано убьет ее? А что, если Антонио тоже меня убьет? Я разволновалась и ускорила шаг. Я быстро шла по пыльным воскресным улицам, в этот предобеденный час почти безлюдным. До чего же сложно с мужчинами, думала я. Как надо себя вести, чтобы не задеть их самолюбие, не наступить ненароком на больную мозоль? Я допускала, что у Лилы были свои резоны унизить мужа, у всех на глазах затеяв флирт с бывшим ухажером. Или она — теперь синьора Караччи — просто срывала свою злость на Стефано? Но я-то ни в малейшей степени не хотела обидеть Антонио, как раз наоборот: обращаясь без его ведома к человеку, который много лет назад нанес оскорбление его сестре, избил его самого, а потом получил от него сдачи, я действовала из лучших побуждений. Войдя во двор, я услышала, как кто-то зовет меня по имени, и подскочила от неожиданности. Антонио стоял возле окна; он меня ждал.

Он спустился во двор, и я испугалась: вдруг он сейчас выхватит нож? Но он заговорил со мной медленно и спокойно, глядя мне в глаза и держа руки в карманах. Он сказал, что я унизила и оскорбила его перед теми, кого он ненавидел сильнее всего на свете. Что моя выходка выглядит так, будто он отправил свою женщину выпрашивать для него подачку. Что он никогда ни перед кем не стоял на коленях и лучше сто раз отслужит и даже умрет, но не станет лизать задницу Марчелло Соларе. Что если об этом узнают Паскуале и Энцо, они плюнут ему в лицо. Что между нами все кончено, потому что он наконец понял: мне нет дела ни до него, ни до его чувств. Что я могу бежать к своему Нино и делать с ним что захочу, а он не желает больше меня видеть.

Я и слова вставить не успела. Антонио вдруг выдернул руки из карманов, прижал меня к двери и впился в меня поцелуем. Потом отстранился, отвернулся и ушел прочь.

В полном смятении я поднималась по лестнице, думая, что мне повезло больше, чем Лиле. Антонио — не такой, как Стефано. Он не способен причинить мне боль. Единственный, кому он может навредить, — это он сам.

18

Назавтра мы с Лилой не виделись, зато я неожиданно пересеклась с ее мужем.

Утром я пошла в школу в отвратительном настроении: стояла жара, я не подготовилась и не выспалась. Не день, а сплошной кошмар. Мне хотелось увидеть Нино, чтобы поговорить с ним хотя бы минуту, и я искала его по всей школе, но его не было. Наверное, гулял по городу со своей девушкой, или сидел с ней в кино, и они целовались в темноте, а может, увел ее в парк Каподимонте и заставлял делать то, что все последние месяцы я делала с Антонио. На первом же уроке — это была химия — меня вызвали к доске, я что-то такое мямлила, без конца ошибаясь и понимая, что мне светит очередная двойка, исправлять которую будет уже некогда; мне реально грозила осенняя переэкзаменовка. В коридоре меня поймала профессор Галиани и начала озабоченно выспрашивать: «Греко, что с тобой происходит? Почему ты перестала учиться?» Я не знала, что ей ответить, и лишь пролепетала: «Честное слово, я целыми днями занимаюсь, я стараюсь изо всех сил». Галиани выслушала меня и, ни слова не говоря, развернулась и пошла в учительскую. Я заперлась в туалете и долго плакала, жалея себя и понимая, что потеряла все, что имела: из отличницы я превратилась в двоечницу; Антонио, которого я давно хотела бросить, бросил меня сам, и мне его уже не хватало; Лила, став синьорой Карраччи, изменилась так, что я ее уже не узнавала. У меня разболелась голова, и я пошла домой, думая о Лиле и о том, что она меня использовала, ну да, просто использовала, чтобы подразнить Солара, отомстить мужу и показать мне его в самом неприглядном виде. Я шла и думала: как она могла так сильно измениться, неужели она теперь ничем не лучше Джильолы?

Но дома меня ждал сюрприз. Мать вопреки обыкновению не набросилась на меня с упреками: где так долго шлялась, небось опять бегала к своему Антонио, почему не сделала то-то и то-то…

— Заходил Стефано, — почти ласково сказала она. — Спрашивал, не сможешь ли ты сходить с ним к портнихе на Реттифило.

Я даже не сразу поняла, о чем она. Может, у меня от усталости и огорчений совсем мозг отключился? Стефано? Стефано Карраччи? Просит меня сходить с ним к портнихе?

— А что ж он с женой не идет? — рассмеялся из соседней комнаты отец. Он остался дома, якобы по болезни, но на самом деле сидел и разбирал какие-то свои запутанные записи. — Чем они там с ней занимаются? В карты играют?

Мать досадливо махнула рукой. Наверно, Лина занята, ответила она, а нам надо быть полюбезнее с Карраччи, и ей непонятно, почему кое-кто вечно чем-то недоволен. На самом деле отец был очень даже доволен: дружба с Карраччи означала долгосрочный кредит в колбасной лавке. Просто ему нравилось блеснуть остроумием. С недавних пор излюбленной темой его шуточек стала импотенция Стефано. Когда мы сидели за столом, он мог вдруг ни с того ни с сего спросить: «Интересно, что эти Карраччи по вечерам делают? Неужели только в телевизор пялятся?» — и заходился смехом. Намек был более чем прозрачный: если Лила до сих пор не забеременела, очевидно, что-то не так со Стефано. Мать, у которой по этим вопросам было с отцом полное взаимопонимание, вроде бы пыталась его урезонить: «Так рано еще, куда ты торопишься?» Но я видела, что ее тоже веселит мысль, что колбасник Карраччи со всем своим богатством беспомощен в постели.

Ужин уже стоял на столе, ждали только меня. Отец уселся на свое место и, игриво подмигнув матери, с притворной озабоченностью в голосе сказал:

— Не помню, говорил я тебе или нет: что-то я сегодня устал, может, в карты поиграем?

— Нет, не говорил. Ты вообще безответственный.

— А ты хочешь, чтобы я стал ответственным?

— Не помешало бы. Но в меру, в меру.

— Ну ладно, с сегодняшнего дня обещаю стать ответственным. Как Карраччи.

— Я сказала: в меру.

Как же я ненавидела такие разговоры! Они вели их, делая вид, что мы, дети, не понимаем их смысла, а может, наоборот: знали, что мы все прекрасно понимаем, но считали, что нам будет полезно с младых ногтей усвоить, что значит быть мужчиной и что значит быть женщиной. Раздавленная своими проблемами, я с трудом сдерживалась, чтобы не разреветься; мне хотелось выскочить из-за стола, убежать куда-нибудь подальше, чтобы больше никогда не видеть ни родителей, ни потеков сырости на потолке, ни этих обшарпанных стен; меня мутило от запаха еды. Какая же я дура, что потеряла Антонио. Я уже жалела о нем и была готова просить у него прощения. Если меня оставят на осень, я брошу школу, решила я. Лучше выйду замуж. Потом я вспомнила о Лиле, о том, как она вырядилась для разговора с Солара. Что она задумала? Я видела, как она изменилась, и понимала почему: ей пришлось перенести слишком много страданий и унижений. Эти мысли не отпускали меня до позднего вечера. Роскошная ванная в квартире Лилы, непонятный визит Стефано — как мне рассказать о нем своей подруге, что ему от меня надо? А еще химия. А еще Эмпедокл. Школа. Мой план бросить школу. Все ужасно. Выхода нет. Нам с Лилой никогда не оказаться на месте той девушки, что ждала Нино у школы. Нам обеим не хватало чего-то трудноуловимого, но чрезвычайно важного, чем была наделена эта девочка и что бросалось в глаза даже на расстоянии. В ней было что-то такое, чего нельзя приобрести зубрежкой латыни, греческого и философии или купить на деньги, полученные благодаря колбасной лавке или сапожной мастерской.

Со двора послышался голос Стефано. Я быстро сбежала вниз. Он выглядел расстроенным. Сказал, что просит меня сходить с ним к портнихе, которая без разрешения выставила фотографию Лилы в витрине. «Будь добра, прокатись со мной», — вкрадчиво промурлыкал он и без дальнейших объяснений распахнул передо мной дверцу автомобиля с откидным верхом. Я села в машину, и мы помчались, овеваемые горячим ветром. Не успели мы выбраться за пределы нашего квартала, как Стефано заговорил и не умолкал до самого ателье. Говорил он на диалекте, но сдержанно и не позволяя себе ни одного грубого слова. Для начала он попросил меня об одолжении, хотя не уточнил, о каком именно, напирая на то, что, если я соглашусь, тем самым окажу услугу своей подруге. Потом он пустился в рассуждения о Лиле: дескать, она и красавица, и умница… Проблема в том, что она по натуре бунтарка и ей невозможно угодить. «Ты даже не представляешь, Лену, через что мне пришлось пройти. Если ты что-то и слышала, то только от нее. Но выслушай и меня. Лина уверена, что меня интересуют только деньги, и в чем-то она права, но я ведь стараюсь ради семьи, ради ее брата, отца, других родственников. Что, мне на них плюнуть? Вот ты образованная, скажи мне, что я делаю не так? Чего она от меня хочет? Чтобы мы впали в нищету, из которой я ее вытащил? Разве только Солара должны богатеть? Мы что, весь квартал хотим им отдать? Если ты скажешь, что я не прав, я даже спорить с тобой не стану, сделаю, как ты скажешь. Но с ней мне приходится спорить с утра и до ночи. Она меня терпеть не может и постоянно мне об этом твердит. Но я ей муж! Почему я должен силой доказывать ей, что у меня на нее права? С тех пор как мы поженились, я живу в аду. Видеться с ней утром и вечером, спать в одной постели и не иметь возможности показать ей свою любовь! Разве это не кошмар?»

Я смотрела то на его широкие ладони, сжимающие руль, то на его лицо. В глазах у него блестели слезы. Он признался, что в первую брачную ночь избил жену, потому что она вынудила его к этому, а теперь она каждое утро и каждый вечер награждает его пощечинами — нарочно, чтобы его унизить и заставить делать то, чего ему меньше всего на свете хочется делать. «Недавно я опять ее отлупил, — тихо и горько сказал он. — Как она посмела пойти к Солара в таком виде? Но я не могу ее сломить. В ней есть какая-то злая сила, с которой нельзя справиться лаской. Да и ничем нельзя. Это как яд. Ты заметила, что она все еще не забеременела? Проходит месяц за месяцем — и ничего. Друзья, знакомые, посетители в лавке, все меня спрашивают: новости есть? И смеются мне в лицо. А я как дурак делаю вид, что не понимаю, о чем они. Какие такие новости? Потому что иначе я должен им что-то ответить, а что я отвечу? Разве такое объяснишь? Говорю тебе, Лену, ее силы хватает, чтобы убить ребенка еще в утробе, и так она и делает — специально, чтобы люди думали, что я не мужчина, чтобы выставить меня посмешищем. Что ты на это скажешь? Думаешь, я преувеличиваю? Ты даже не представляешь, как я тебе благодарен за то, что ты меня выслушала!»

Я не знала, что сказать. Я была в шоке. Ни один мужчина никогда не раскрывался передо мной с этой стороны. Из-за того что он говорил на диалекте, даже его признание о том, что он бьет Лилу, звучало не так страшно, словно пересказ какой-нибудь народной песни. Я до сих пор не знаю, почему он все это передо мной вывалил. Разумеется, облегчив душу, он перешел к делу. Попросил меня ему помочь — ради Лилы. Убедить ее, что она должна стать ему женой, а не врагом. Уговорить ее начать работать в новой лавке, вести счета. Правда, я не поняла: если дело было только в этом, зачем ему надо было так со мной откровенничать? Или он думал, что Лила успела настроить меня против него, и хотел выдвинуть свою версию? А может, он и не собирался со мной откровенничать и просто поддался эмоциям? Или надеялся меня растрогать, чтобы я рассказала Лиле, как он ее любит? Как бы то ни было, пока он говорил, я чувствовала, как во мне растет симпатия к этому человеку. Мне льстила его прямота, его готовность поделиться со мной подробностями своей семейной жизни… Тот факт, что он придавал такое значение моему влиянию на Лилу, тоже не оставил меня равнодушной. Когда он упомянул о своих подозрениях насчет того, что Лила обладает какой-то особой силой (сама я никогда в этом не сомневалась), способной убивать зародыш в утробе, я восприняла это как намек на то, что только я могу снять с нее это проклятие, и это наполнило меня ощущением собственной значимости. Мы вышли из машины и направились в ателье. Я была благодарна Стефано за его слова и торжественно, на литературном итальянском, объявила ему, что сделаю все от меня зависящее, чтобы они были счастливы.

Но перед самой витриной ателье меня охватило волнение. Мы остановились и стали разглядывать фотографию в рамке, задрапированную по бокам цветными отрезами ткани. Лила сидела скрестив ноги; из-под свадебного платья выглядывали туфли и щиколотки. Она оперлась подбородком о ладонь и смотрела в объектив серьезно и сосредоточенно. В волосах у нее белел венок из флердоранжа. Фотографу посчастливилось уловить и запечатлеть на снимке ту самую силу, о которой только что рассуждал Стефано; силу, с которой — в тот миг это стало мне ясно — и сама Лила ничего не могла поделать. В некотором смятении я обернулась к Стефано, намереваясь сказать ему: вот оно, подтверждение всего, о чем ты говорил, — но он уже толкнул дверь, пропуская меня вперед.

От его недавно мягкого тона не осталось и следа, он сменился на жесткий и решительный. Он представился портнихе мужем Лины — именно так — и сказал, что сам занимается торговлей, но ему бы и в голову не пришло использовать рекламу подобного рода. «Вот вы красивая женщина, — продолжил он, — подумайте, как бы отнесся ваш муж к тому, что я выставил бы ваш портрет у себя в лавке, между батонами салями и головками проволоне?» Затем он потребовал вернуть ему фотографию.

Портниха смутилась, принялась оправдываться, но в конце концов сдалась. Она не скрывала своего огорчения — фото в витрине делало свое дело — и даже пересказала несколько произошедших в последние дни любопытных случаев. Впоследствии им было суждено переродиться в настоящую легенду, ходившую по району еще много лет. Пока фотография стояла в витрине, в ателье поочередно побывали: знаменитый певец Ренато Карозоне, египетский принц, режиссер Витторио Де Сика и один римский журналист, который хотел предложить Лиле принять участие в фотосессии для журнала мод. Разумеется, портниха сказала просителям, что не может дать им адрес модели, хотя отказать Де Сике и Карозоне ей было нелегко — подумать только, такие люди!

Я заметила, что рассказ портнихи произвел на Стефано впечатление. Он оставил свой напористый тон, задавал ей вопросы, интересуясь подробностями. Мы ушли, забрав с собой фотографию, и он заметно повеселел. Теперь он говорил о Лиле как коллекционер говорит о раритете, ставшем жемчужиной его собрания. Он гордился собой и жаждал признания окружающих. Потом он еще раз повторил мне свою просьбу о помощи. Перед гем как проститься, он заставил меня дать обещание, что я постараюсь повлиять на Лилу и объясню ей, что она должна изменить свое отношение к мужу. Слушая его, можно было подумать, что Лила — не живой человек, не желающий, чтобы им командовали, а принадлежащая ему драгоценность, которую он хранит запертой в шкатулке. В последующие дни Стефано только и делал, что рассказывал всем подряд, включая посетителей лавки, про Карозоне и Де Сику. Мать Лилы, Нунция, потом до конца своих дней повторяла, что ее дочь могла бы прославиться как актриса или певица, сняться в фильме «Брак по-итальянски», выступать по телевизору, а то и стать египетской принцессой — если бы только портниха с Реттифило оказалась поумней, а Лила не выскочила в шестнадцать лет за Стефано Карраччи.

19

Учительница химии сжалилась надо мной (может, это Галиани постаралась) и поставила мне проходной бал. В итоге я получила семерки по гуманитарным предметам, шестерки по естественно-научным и богословию и — впервые в жизни — восемь баллов по поведению, чего наш священник и большая часть преподавателей так никогда мне и не простили. Я была недовольна и чувствовала, что давний спор с преподавателем богословия о Духе Святом не прошел для меня без последствий. Зря я не послушала Альфонсо — ведь он предостерегал не делать глупостей. Стипендии я, разумеется, лишилась; мать пришла в ярость и орала, что нечего мне было бегать на свидания к Антонио. Я разозлилась и сказала, что вообще хочу бросить школу. Мать уже замахнулась влепить мне пощечину, но испугалась, что очки разобьются, и побежала за выбивалкой для ковров. Короче говоря, обстановка дома была ужасной и с каждым днем становилась только хуже. Единственным приятным событием стало то, что в последний день учебы меня нашел школьный сторож и передал мне пакет от профессора Галиани. В нем были книги, но не романы, а труды по философии и другим гуманитарным наукам — своего рода знак поддержки, к сожалению, запоздалый, чтобы вернуть мне веру в себя.

Я стала бояться ошибок; мне казалось, что я ни предприму, все только напорчу. Я искала встречи с Антонио, подкарауливала его возле дома, ходила к нему на работу, но он старательно меня избегал. Тогда я пошла в колбасную лавку, поговорить с Адой. Она обдала меня холодом и сообщила, что ее брат не желает меня видеть. С тех пор, сталкиваясь со мной на улице, она отворачивалась и переходила на другую сторону. Теперь, когда занятия закончились и не надо было вскакивать по будильнику, я просыпалась с тяжелой головой. Вначале я хотела почитать книги, которые передала мне профессор Галиани, но они показались мне скучными и малопонятными. Я брала в передвижной библиотеке романы, которые глотала один за другим, но скоро и они мне надоели. Герои этих романов жили насыщенной жизнью и вели глубокие беседы — их призрачное существование было полнокровнее моей реальной жизни. Иногда я сама себе казалась призраком. В этом сумрачном состоянии я несколько раз ходила к школе, надеясь встретиться с Нино, который сдавал выпускные экзамены. В день письменного экзамена по греческому я терпеливо ждала его несколько часов. Когда на ступеньках школы появились первые школьники с учебниками под мышкой, из-за угла вышла та самая красивая и ухоженная девушка, которая целовалась с Нино. Она встала в нескольких шагах от меня, я на минуту представила себе, какой уродливой нищенкой выгляжу рядом с ней, и быстро ушла.

Мне нужна была хоть какая-то поддержка, и я побрела к Лиле, хоть и понимала, что совершаю очередную глупость. Я ведь даже не рассказала ей, что вместе со Стефано была у портнихи. Почему? Может, мне нравилась роль миротворца, навязанная мне Стефано, и я думала, что, сохранив в тайне наш визит на Реттифило, сумею в ней преуспеть? Или я боялась обмануть доверие Стефано и предпочитала предать подругу? На этот вопрос у меня не было ответа. Не то чтобы я сознательно приняла решение молчать. Просто сначала я поддалась сомнениям, а потом стало поздно: раз уж не призналась сразу, что толку к этому возвращаться, только все усложнишь. Совершить ошибку легко. Я искала оправданий, которые убедили бы ее, но беда в том, что меня-то они не убеждали. В глубине души я понимала, что поступила подло, и продолжала молчать.

По поведению Лилы нельзя было догадаться, знает она об этом эпизоде или нет. Она принимала меня у себя, словно ничего не произошло, я по-прежнему мылась у нее в ванной, красилась ее косметикой. Когда я пересказывала ей прочитанные романы, она не проявляла к ним интереса, зато охотно делилась со мной сплетнями о знаменитых артистах и певцах, почерпнутыми из журналов. О себе она предпочитала не говорить вовсе. Порой я замечала у нее новый синяк и пыталась навести ее на разговор о ее отношениях со Стефано: может быть, он бьет ее по каким-то своим причинам, может, у него трудности и ему нужна помощь… Она смотрела на меня с насмешкой, пожимала плечами и переводила разговор на другую тему. Вскоре я поняла, что, хоть она и решила не прогонять меня, с откровенностью между нами было покончено. Неужели она все знала и считала меня предательницей? Я стала бывать у нее реже, надеясь, что она будет по мне скучать, спросит, почему я не прихожу, и мы наконец объяснимся. Она не спросила. Я не выдержала и снова зачастила к ней — она и тут не выразила ни радости, ни недовольства.

В тот жаркий июльский день я пришла к ней в особенно подавленном настроении, но ни слова не сказала о Нино и той девушке. Почему-то — такие вещи всегда происходят сами собой — постепенно я тоже перестала посвящать ее в свои личные дела. Лила была приветлива, как всегда, приготовила оршад и пригласила меня в гостиную. Я устроилась на диване, потягивая холодный миндальный напиток и злясь на грохот поездов, невыносимую жару и на все на свете.

Я наблюдала, как Лила молча передвигается по дому; меня бесила ее способность находить выход в самых запутанных лабиринтах отчаяния, вынашивать самые воинственные замыслы и не выдать себя ни жестом, ни словом. Я вспомнила, что мне говорил Стефано о ее внутренней силе, похожей на запрятанную в ней бомбу с часовым механизмом. Я косилась на ее живот и представляла, как она день и ночь ведет смертельную борьбу против новой жизни, которую Стефано силой пытается в нее внедрить. Как долго она сможет сопротивляться? Спросить ее об этом вслух я не осмеливалась, понимая, что ей не понравится мой вопрос.

Вскоре в дверь позвонила Пинучча, вроде бы забежавшая проведать невестку. Минут через десять заявился и Рино, и они с Пиной принялись целоваться чуть ли не у нас на глазах, да так демонстративно, что мы с Лилой обменялись недоуменными взглядами.

Потом Пина заявила, что хочет взглянуть на город с балкона, Рино потащился за ней, они закрылись в соседней комнате и не появлялись добрых полчаса.

Они выделывали подобное уже не в первый раз. Лила говорила о них с насмешкой и раздражением, а я им просто завидовала: они никого не боялись, ничего не стеснялись, а выходя наконец из комнаты, выглядели довольными донельзя. Рино отправился на кухню, поискать, чего бы пожевать; вернувшись в гостиную, он заговорил с сестрой про мастерскую. Дела у него шли все лучше, и он старался вытянуть из Лилы какую-нибудь новую идею, чтобы потом блеснуть перед Солара.

— А ты знаешь, что Марчелло и Микеле хотят повесить твой портрет в магазине на пьяцца Мартири? — внезапно спросил он.

— Мне кажется, ему там не место, — скривилась Пинучча.

— Это еще почему? — удивился Рино.

— Потому что! Если Лина хочет вешать свои портреты, у нее скоро будет новая колбасная лавка! Она в ней хозяйка, вот пусть и распоряжается. А в магазине на пьяцца Мартири командую я, и я буду решать, что там к месту, а что нет.

На словах она вроде бы защищала интересы Лилы, но все прекрасно понимали, что ее заботит исключительно собственная судьба и собственное будущее. Ей надоело во всем зависеть от Стефано, надоела работа в колбасной лавке; она мечтала стать хозяйкой большого магазина в центре города. По этой самой причине Рино и Микеле с недавнего времени вели негласную войну за права своих невест: Рино настаивал, чтобы магазином занималась Пинучча, Микеле предлагал Джильолу. Пинучча боролась активней и не сомневалась в победе: на ее стороне выступал не только жених, но и брат. Вот почему она при любой возможности подчеркивала: дело это решенное, ей недолго осталось прозябать в нашем старом квартале и никто лучше ее не знает, каким должен быть магазин, чтобы угодить вкусам капризных клиентов из центральных районов города.

От меня не укрылось, что Рино поглядывает на сестру с опаской, ожидая с ее стороны возмущения, но Лила не проявила к теме спора никакого интереса. Тогда он с озабоченным видом делового человека посмотрел на часы и пророческим тоном изрек:

— На мой взгляд, у этого портрета огромный коммерческий потенциал.

С этими словами он поцеловал Пину, которая от него отстранилась — его последнее замечание ей явно не понравилось, — и откланялся.

Мы остались втроем. Пинучча повернулась ко мне и немного обиженно спросила:

— Лену, а ты как думаешь? Ты тоже считаешь, что портрет Лины должен стоять в магазине на пьяцца Мартири?

— Это Стефано решать, а не нам. Он специально ездил к портнихе и потребовал, чтобы она убрала портрет с витрины. Мне кажется, вряд ли он согласится отдать портрет в магазин.

Пинучча, не скрывая радости, воскликнула:

— Ну конечно! Какая же ты умная, Лену!

Я ждала, что скажет Лила. Она долго молчала, но наконец, обращаясь исключительно ко мне, выдала:

— Спорим, ты ошибаешься? Стефано согласится.

— Нет!

— Да.

— На что поспорим?

— Если проиграешь, будешь сдавать все экзамены не меньше чем на восьмерки.

Я посмотрела на нее в недоумении. Мы никогда не говорили о моих оценках, и я была уверена, что она не в курсе моего позора. И вот выяснилось, что Лила обо всем знает. Ее слова прозвучали упреком мне, скатившейся ниже некуда. Она требовала от меня сделать то, что сделала бы сама на моем месте. Она хотела, чтобы я всю жизнь провела обложенная книжками, тогда как она будет купаться в деньгах, менять наряды, смотреть телевизор, кататься в автомобиле, — короче говоря, брать от жизни все.

— А если ты проиграешь? — зло спросила я.

Она обожгла меня взглядом.

— Тогда я запишусь в частную школу, — сказала она, — снова возьмусь за учебу и получу аттестат в один день с тобой, только лучше твоего.

«Получу аттестат в один день с тобой, только лучше твоего»… Так вот о чем она думала? Я почувствовала, что все, что меня волновало в последнее время, — Антонио, Нино, мое недовольство собой, — вдруг куда-то исчезло, растворилось в одном глубоком вздохе.

— Ты серьезно?

— А ты что, споришь только в шутку?

Тут в разговор вмешалась Пинучча:

— Лина, не сходи с ума! Тебе надо заниматься новым магазином! Стефано один не справится.

Впрочем, она тут же спохватилась и слащаво проворковала:

— Кстати, хотелось знать, когда вы со Стефано наконец сделаете меня тетей?

В этих вроде бы обычных словах мне послышалась скрытая обида и, как ни странно, я ее отчасти разделяла. На самом деле Пинучча хотела сказать следующее: ты вышла замуж за моего брата, он дал тебе все, почему же ты отказываешься делать то, что должна? И правда, какой смысл быть синьорой Карраччи, если ты запираешься от мужа на ключ, не даешь ему до себя дотронуться и только копишь в душе злобу и яд? Сколько можно вредить тем, кто тебя окружает, Лила? Когда ты остановишься? Когда выдохнешься, сдашься и откажешься от борьбы, как заснувший на посту часовой? Когда ты одумаешься, сядешь за кассу в новой лавке, продемонстрируешь соседям свой округлившийся живот, сделаешь Пинуччу тетей, а меня отпустишь и дашь мне идти своей дорогой?

— Не знаю, — ответила Лила и широко распахнула свои сузившиеся было до щелочек глаза.

— А то смотри, я тебя обгоню, — хихикнула Пина.

— Если будешь и дальше так вешаться на Рино, то я не удивлюсь.

Они сцепились в перепалке, но я их уже не слушала.

20

Чтобы задобрить мать, я принялась искать работу на лето. Первым делом я направилась в канцелярский магазин. Хозяйка встретила меня, как встречают доктора или учительницу: кликнула дочек, которые играли в подсобке, и те бросились обнимать меня и целовать, упрашивая поиграть с ними. Я сказала, что вообще-то ищу работу, и хозяйка ответила, что хоть сейчас отпустит девочек со мной на пляж и наймет меня, не дожидаясь августа, чтобы они проводили время с такой умной и доброй девушкой, как я.

— Хоть сейчас — это когда? — уточнила я.

— Со следующей недели?

— Отлично.

— Я буду платить тебе немножко больше, чем в том году.

Это была первая хорошая новость за весь день. Домой я вернулась довольная, и даже матери не удалось испортить мне настроение, заявив, что мне, как всегда, повезло, потому что какая же это работа — купаться и загорать.

Воодушевленная, на следующий день я отправилась к учительнице Оливьеро. Я немножко волновалась, ведь особенно хвалиться мне было нечем, но не повидаться с ней я не могла: она обещала мне помочь с учебниками на следующий год. Кроме того, мне казалось, что ей будет приятно узнать, что Лила удачно вышла замуж и теперь, когда у нее много свободного времени, подумывает вернуться к учебе. Мне было интересно посмотреть, как она воспримет эту новость, меня, честно говоря, огорошившую.

Я несколько раз постучала в дверь, но никто не открывал. Я поспрашивала у соседей, побродила по району и примерно через час снова вернулась и постучала, но и на этот раз мне никто не открыл. Соседи не видели, чтобы синьора Оливьеро выходила из дома, да и я обошла весь район, но ее так и не встретила. Человеком она была немолодым, жила одна, и я забеспокоилась. Ее ближайшая соседка согласилась позвать своего сына, и тот пробрался в квартиру Оливьеро через балкон. Учительница в ночной сорочке лежала на полу без сознания. Мы вызвали врача, и он сказал, что ее нужно срочно везти в больницу. По лестнице ее вели, с двух сторон придерживая под руки. Я смотрела на нее — растрепанную, с опухшим лицом и испуганным взглядом — и вспоминала, какой аккуратно одетой она всегда приходила в школу. Я кивнула ей в знак приветствия, и она отвела глаза. Ее усадили в машину скорой помощи, и та сорвалась с места, оглашая окрестности завыванием сирены.

Страшная жара, которая стояла в то лето, не щадила самых слабых. Однажды после обеда наш двор огласился криками — это дети Мелины звали мать. Поскольку крики не стихали, я решила выйти посмотреть, в чем дело, и столкнулась с Адой. Ада взволнованно объяснила мне, что Мелина пропала. Прибежал запыхавшийся Антонио, даже не взглянул в мою сторону и тут же куда-то умчался. Через несколько минут Мелину разыскивала уже половина квартала; даже Стефано, как был в рабочем халате, прыгнул в машину, посадил на пассажирское сиденье Аду и отправился медленно объезжать улицы. Я по пятам следовала за Антонио, мы обходили улицу за улицей, но не сказали друг другу ни слова. Наконец мы вышли к прудам, берега которых заросли высокой травой. Мы шли, выкрикивая имя Мелины. Антонио плохо выглядел: щеки ввалились, под глазами залегли круги. Я взяла его за руку, просто чтобы поддержать, но он оттолкнул меня и крикнул: «Оставь меня, ты даже не женщина!» Внутри у меня словно что-то лопнуло, причинив острую боль, и как раз в этот миг мы увидели Мелину. Она сидела в пруду и умывалась. Из подернутой ряской водной глади выступала только ее голова. Волосы у нее намокли и растрепались, глаза покраснели, рот был в грязи, на лицо налип зеленый листок. Она молчала, что было довольно странно, поскольку последние лет десять она постоянно либо напевала, либо что-то бормотала.

Мы повели ее домой. Антонио поддерживал ее с одной стороны, я — с другой. Увидев нас, соседи обрадовались, стали подходить к Мелине и здороваться с ней за руку. У ворот я увидела Лилу, которая не участвовала в поисках. Должно быть, в новый район новость долетела нескоро. Я знала, что когда-то Лила была очень привязана к Мелине, но сейчас, когда все дружно приветствовали ее возвращение (Ада с криком «Мама!» бросилась ей на шею, а Стефано остановил машину посреди дороги и сидел на водительском сиденье со счастливым видом человека, ожидавшего печальных новостей, а получившего добрые), Лила стояла в стороне с очень странным выражением лица, которое я не берусь описать. Наверняка ее тронул жалкий вид сумасшедшей вдовы — та шла грязная, взлохмаченная, в испачканной мокрой одежде, под которой проступало тощее тело. На губах Мелины играла растерянная улыбка, и она протягивала руку, здороваясь с соседями. Но дело было не только в жалости. Мне показалось, что Лила испугалась, как будто и у нее в душе в этот миг что-то сломалось. Я кивнула ей, но она не ответила. Я передала Мелину Аде и побежала к подруге. Мне хотелось рассказать ей о том, что случилось с синьорой Оливьеро, и поделиться ужасными словами, которые сказал мне Антонио. Но Лилу я не нашла — на улице ее уже не было.

21

Когда мы в следующий раз увиделись с Лилой, я сразу поняла, что ей паршиво и она лезет из кожи вон, чтобы так же паршиво стало и мне. Мы провели у нее все утро, старательно делая вид, что нам весело. Она заставила меня мерить свои тряпки, хотя они совершенно мне не шли. Игра в примерку обернулась сущим наказанием. Лила была выше меня ростом и стройнее, и на мне ее наряды смотрелись нелепо. Но она не желала этого признавать и уверяла меня, что все это ерунда, достаточно чуть-чуть расставить и укоротить, и все будет отлично. При этом она смотрела на меня мрачно, точно обижаясь, почему я такая нескладеха.

— Ну ладно, хватит, — вдруг выкрикнула она, изменившись в лице, словно увидела призрак. Но тут же взяла себя в руки и беззаботным тоном сказала, что пару дней назад ходила с Паскуале и Адой в кафе-мороженое.

Я стояла в одних трусах и помогала ей развешивать одежду на плечики.

— С Паскуале и Адой?

— Ага.

— И со Стефано?

— Нет, одна.

— Они тебя пригласили?

— Нет, это я их пригласила.

И, чтобы поразить меня еще больше, добавила, что этим походом ее попытка вернуться в далекие дни детства не ограничилась, потому что на следующий день она позвала Энцо и Кармелу в пиццерию.

— Опять одна?

— Ну да.

— А что Стефано?

Она скорчила недовольную мину.

— Если ты замужем, — бесцветным голосом сказала она, — это еще не значит, что ты должна сидеть в четырех стенах. Захотел бы он пойти с нами — пожалуйста. Но он слишком устает на работе. Поэтому я хожу одна.

— И как посидели?

— Отлично.

Я надеялась, что мне удалось скрыть от нее свое огорчение. Мы виделись почти каждый день, и она ни разу не сказала: «Сегодня вечером я встречаюсь с Адой, Паскуале, Энцо и Кармелой. Хочешь пойти с нами?» Она промолчала, ни словом не обмолвилась мне о своих планах и устроила все так, словно наши друзья были только ее друзьями. А теперь с самодовольным видом пересказывала мне, о чем они там говорили: Ада волнуется за Мелину, потому что та почти ничего не ест и ее все время рвет, а Паскуале за свою мать, Джузеппину, которой по ночам не дают спать боли в ногах и тахикардия, а вернувшись со свидания с мужем в тюрьме, она подолгу плачет. Я слушала ее молча, но не могла не заметить, что Лила говорит гораздо эмоциональнее, чем обычно. Описывая Мелину Капуччо и Джузеппину Пелузо, она выбирала такие слова и выражения, как будто сама испытывала их боль и страдания, и показывала их на себе, хватаясь то за голову, то за грудь, то за живот, то за ноги. Можно было подумать, что ей известно об этих женщинах абсолютно все, потому что, в отличие от меня, с ней они готовы были делиться мельчайшими подробностями своей жизни. Хуже того, у меня возникло ощущение, что Лила пытается внушить мне, что я витаю в облаках и не обращаю внимания на то, чем живут и что чувствуют другие люди. О Джузеппине она говорила так, словно, несмотря на предсвадебные хлопоты, никогда не теряла ее из виду, а о Мелине — так, словно день и ночь только и делала, что думала о матери Ады и Паскуале, и была в курсе всех ее неприятностей. Потом она переключилась на других жителей нашего квартала, чьи имена я когда-то слышала, но ничего особенного о них не знала; зато Лила продолжала следить за ними, пусть и на расстоянии, и испытывать к ним сочувствие. Под конец она вдруг заявила:

— Еще я ходила есть мороженое с Антонио.

Меня как будто ударили под дых.

— Как он?

— Нормально.

— Обо мне что-нибудь говорил?

— Ничего.

— Когда он уезжает?

— В сентябре.

— Значит, Марчелло так ничего для него и не сделал.

— Кто б сомневался.

Что это значило? Что она с самого начала не верила, что Солара помогут Антонио? Зачем тогда она к ним ходила? И почему она, замужняя женщина, позволяет себе ходить по кафе с друзьями одна, без Стефано? Почему она пригласила в кафе Антонио, а мне ничего не сказала, хотя знала, что он мой бывший парень, что я мечтаю с ним поговорить, но он не желает меня видеть? Неужели это была просто месть за то, что я ездила с ее мужем к портнихе и утаила от нее это событие? Я быстро оделась, пробормотала, что мне пора, и поднялась уходить.

— Это еще не все.

И она сообщила, что Рино, Марчелло и Микеле обратились к Стефано с просьбой зайти в строящийся на пьяцца Мартири магазин, взглянуть, как там обстоят дела, и уже на месте, прямо посреди мешков с цементом, бидонов с краской и тому подобного, указали ему на стену напротив входной двери, на которой намеревались повесить ее портрет. Стефано осмотрелся и сказал, что это действительно неплохая идея — использовать портрет для рекламы, но все же ему она кажется не вполне удачной. Партнеры продолжали настаивать, но он им отказал: и Марчелло, и Микеле, и даже Рино. В общем, я выиграла пари: ее муж не сдался под напором Солара.

— Вот видишь? — воскликнула я с фальшивым воодушевлением. — Ты все нападаешь на Стефано, а ведь я оказалась права. Придется тебе теперь идти учиться.

— Подожди.

— Чего ждать? Пари есть пари, и ты его проиграла.

— Подожди, — повторила Лила.

Настроение у меня окончательно испортилось. Она сама не знает, чего хочет, думала я. Злится, что ошиблась насчет мужа. А может, все-таки оценила отказ Стефано, но огорчилась, что Солара так быстро сдались. Еще бы — столько мужчин спорили из-за ее портрета. Впрочем, не уверена; возможно, я преувеличивала… Тем временем она в каком-то оцепенении провела рукой вдоль бедра, словно сама себе дарила последнюю ласку, и в ее глазах появилось то же смешанное выражение боли, страха и отвращения, которое я уловила на ее лице в вечер исчезновения Мелины. Что, если она и правда мечтала о том, чтобы ее портрет красовался в магазине, в самом центре города, и ей жалко, что Микеле не сумел принудить Стефано к согласию? Почему бы и нет? Она всегда хотела быть самой красивой, самой элегантной, самой богатой — первой всегда и во всем. И самой умной — как я могла об этом забыть? Мысль о том, что Лила снова пойдет учиться, резанула мое самолюбие. Разумеется, она быстро нагонит упущенное время, и на выпускных экзаменах мы с ней окажемся за одной партой. Думать об этом было невыносимо. Но еще ужаснее было осознать, что мной владеют подобные чувства. Меня охватил стыд, и я принялась с увлечением расписывать, как будет здорово, если мы снова будем вместе учиться, так что ей надо срочно выяснить, как это лучше сделать. Лила только пожала плечами, и тогда я сказала:

— Ладно, мне и правда уже пора.

На сей раз она не стала меня удерживать.

22

Как обычно, спускаясь по лестнице, я вновь и вновь возвращалась мыслями к нашему разговору, и пришла к следующим выводам. Лила целыми днями сидела дома одна, знакомых в новом районе у нее не было, Стефано ее поколачивал, она постоянно боролась со своим телом, сопротивляясь зачатию, и до такой степени завидовала моим школьным успехам, что предложила это безумное пари, чтобы иметь повод снова сесть за парту. Не исключено, что она завидовала и моей свободе. Мои проблемы — размолвка с Антонио и недостаточно хорошие оценки — по сравнению с ее собственными представлялись ей сущими пустяками. Постепенно я, сама того не замечая, нашла ей оправдание, через несколько минут перешедшее в восхищение. Ведь и правда, как было бы хорошо, если бы она снова стала учиться! Мы вернулись бы в детские годы, когда она всегда была первой, а я второй. Учеба вновь наполнилась бы смыслом, потому что Лила умела находить в ней смысл. Я бы существовала в ее тени и чувствовала себя сильной и защищенной. Да, да! Надо все начать сначала.

Пока я шла домой, мне вспомнилось то странное выражение на лице подруги — смесь страха, страдания и отвращения. Что оно значило? Я снова мысленно увидела растрепанную учительницу Оливьеро, плохо владеющую собой Мелину и, сама не знаю почему, начала приглядываться к проходящим мимо женщинам. С глаз как будто спала пелена, и я поняла, что до сих пор смотрела на них, но на самом деле их не видела. В центре моего внимания были только девчонки, мои подруги — Ада, Джильола, Кармела, Мариза, Пинучча, Лила, — я сама, мои одноклассницы, но мне и в голову не приходило задуматься, как выглядят Мелина, или Джузеппина Пелузо, или Нунция Черулло, или Мария Карраччи. Единственная взрослая женщина, за которой я наблюдала вблизи, была моя хромая мать; ее облик отталкивал и пугал меня, я боялась, что стану такой же, как она. Но в ту минуту я ясно представила себе их всех — матерей семейств, живших в нашем квартала. Все они были измученные, затурканные, нервные. Они или молчали, поджав губы, или орали на детей, которые выводили их из себя. Худые, с запавшими глазами и щеками, или слишком толстые, с огромными задницами, распухшими ногами и тяжелыми обвисшими грудями, они тащились по улицам, навьюченные сумками с продуктами, а за ними семенили, вцепившись им в юбки, младшие дети, с ревом требуя взять их на руки. Господи боже, они ведь были всего на десять, максимум на двадцать лет старше меня. И уже потеряли всякую женскую привлекательность, которую мы, девчонки, старались подчеркнуть нарядами и макияжем. Эти женщины растратили себя, угождая мужьям, отцам и братьям, и становились все больше похожими на своих мужчин, подточенные болезнями, возрастом и непосильным трудом. Когда в них начались эти страшные перемены? Когда они взвалили на себя домашние хлопоты? Когда родили первого ребенка? Когда получили первую затрещину от мужа? Неужели и Лила станет такой же, как Нунция? Неужели на ее нежном лице проступят грубые черты Фернандо, а легкая походка сменится неуклюжей поступью Рино, с его широким шагом и безвольно свисающими вдоль тела руками? А что станет со мной? Неужели и мое тело однажды исчезнет, а вместо него появится не только уродливое тело матери, но и тело отца? И все, чему учили меня в школе, растает как дым, и наш квартал с его говором и повадками опять победит, и все потонет в этом вязком болоте, все вперемешку — Анаксимандр и мой отец, фирма «Фольгоре» и дон Акилле, валентности и пруды, аорист, Гесиод и грубая народная речь братьев Солара, все это, повторившись в тысячный раз, растворится в хаосе нашего опустившегося города?

Я вдруг поняла, что помимо собственной воли испытывала сейчас те же чувства, что владели Лилой. Так вот почему у нее на лице появилось это выражение горечи и боли! Вот почему она поглаживала себя по бедру, словно прощаясь с собой! Она ощупывала свое тело, догадываясь, что скоро в него вселятся Мелина или Джузеппина, и предчувствие этого ужасало ее и вызывало в ней отвращение. Вот почему она пыталась собрать вокруг себя друзей детства, с которым не желала расставаться!

Я вспомнила, каким взглядом она смотрела на учительницу Оливьеро, когда та, споткнувшись, упала в классе, точно сломанная кукла. Я вспомнила, как она не могла оторвать глаз от Мелины, которая шла по улице и жевала только что купленное мыло. Еще я вспомнила, как Лила рассказывала нам, подружкам, об убийстве, о следах крови на медной кастрюле, и уверяла нас, что дона Акилле убил не мужчина, а женщина. Она настаивала на этом, словно своими глазами видела на месте убийства женскую фигуру. Дона Акилле должна была убить женщина, чтобы выместить на нем всю ненависть к мужчинам, и она сделала это во имя торжества справедливости.

23

С конца июля я каждый день, даже по воскресеньям, ходила с дочками владелицы магазина канцтоваров на пляж в Sea Garden. С собой я брала не только разные мелочи, которые могли понадобиться моим подопечным, но и книги, полученные от профессора Галиани. Авторы этих не слишком толстых томиков рассуждали о прошлом и настоящем и пытались представить, каким станет наш мир в будущем. По стилю изложения они напоминали учебники, но были сложнее и интереснее. Я не привыкла к чтению текстов подобного рода и довольно быстро от них уставала, да и девочки требовали моего внимания. Рядом плескалось спокойное море, солнце заливало город зноем, в голове роились безумные фантазии, я ловила себя на желании поскорее перескочить через строчку, поскорее добраться до конца страницы и вернуться к тому, что находилось на расстоянии вытянутой руки: к незамысловатому существованию между морем и небом. Накануне своего семнадцатого дня рождения я сидела на пляже, переводя взгляд со своих воспитанниц на страницы «Рассуждения о происхождении неравенства между людьми».

В одно особенно жаркое воскресенье кто-то подошел ко мне сзади и закрыл мне глаза руками.

— Угадай, кто это?

По голосу я сразу узнала Маризу, и во мне всколыхнулась надежда, что сейчас я увижу Нино. Вот бы посмотрел он на меня сейчас: загоревшую, с гладкой от соленой воды кожей, склоненную над серьезной книгой.

— Мариза! — радостно воскликнула я и обернулась. Но Нино с ней не было — рядом с ней стоял Альфонсо с голубым полотенцем на плече, держа в руках зажигалку, кошелек и пачку сигарет. Он был в черных плавках с белой полосой, такой бледный, словно в жизни не бывал под солнцем.

Я удивилась, что он здесь. Альфонсо не сдал экзамены по двум предметам, и в октябре его ждала переэкзаменовка; кроме того, я знала, что он работает в колбасной лавке, и по идее в выходные должен был корпеть над учебниками. Да и Мариза, по моим представлениям, должна была уехать с родителями на каникулы в Барано. Но она рассказала, что родители поссорились с хозяйкой тамошнего дома и в складчину с римскими друзьями сняли домик в Кастель-Вольтурно. Она вернулась в Неаполь всего на несколько дней — забрать учебники и… кое с кем увидеться. С этими словами Мариза кокетливо улыбнулась Альфонсо, но для меня и так не было секретом, что она имела в виду именно его.

Я не сдержалась и спросила, как Нино сдал выпускные экзамены. Мариза недовольно поморщилась.

— Две девятки, остальные восьмерки. Узнал результаты и тут же уехал в Англию. Один. Без гроша в кармане. Собрался искать работу. Пробудет там, пока не выучит английский.

— А потом?

— Не знаю, наверное, будет в университет поступать, на экономический.

У меня в голове роились тысячи новых вопросов; я искала предлог, чтобы выспросить, что за девушка поджидала его возле школы. Меня интересовало, с ней он уехал или один. Но тут Альфонсо вдруг смущенно пробормотал:

— С нами Лина приехала. Нас Антонио привез. На машине.

Антонио?

Должно быть, Альфонсо заметил, как изменилось мое лицо, на котором вспыхнуло ревнивое удивление, улыбнулся и сказал:

— Стефано занят в новой лавке и поехать с нами не смог. Но Лина хотела с тобой увидеться. Ей надо тебе что-то сказать. Это она попросила Антонио нас отвезти.

— Точно! Она сказала, что ей срочно надо с тобой поговорить, — подтвердила Мариза и весело захлопала в ладоши, показывая свою осведомленность.

Что такого она собиралась мне сказать? Судя по выражению лица Маризы, что-то хорошее. Может, Лила уговорила Антонио простить меня? Или Солара сдержал слово и устроил Антонио освобождение от службы? Именно эти мысли первыми пришли мне в голову. Но от них пришлось отказаться, едва на горизонте показались Лила и Антонио. Мне сразу стало ясно, что Антонио подвез Лилу только потому, что ему нечем было заняться в воскресенье, а дружбу с ней он рассматривал как редкую удачу. Он плохо выглядел: несчастный и какой-то испуганный. Холодно бросил мне: «Привет» — и отошел в сторону. Я спросила, как чувствует себя Мелина, он нехотя выдавил пару слов, обеспокоенно огляделся и позвал девочек купаться — им только того и надо было. Лила показалась мне бледной, правда, она была без косметики, и настороженной. Не знаю насчет срочного дела, но она села рядом со мной, взяла книгу, которую я читала, и молча принялась ее листать.

Мариза смотрела на нее с недоумением. Потом, застеснявшись собственного недавнего энтузиазма, побрела к воде. Альфонсо устроился подальше от нас, растянулся на солнце и стал с необъяснимым интересом смотреть на полуголых купальщиков, как будто никогда не видел картины занимательней.

— Кто дал тебе эту книгу? — спросила Лила.

— Преподавательница латыни и греческого.

— А почему ты мне ничего не сказала?

— Не думала, что тебе это интересно.

— Откуда ты знаешь, что мне интересно, а что нет?

— Когда дочитаю, дам ее тебе. Такие книги дают только лучшим ученикам. Нино тоже их читал, — примирительно сказала я.

— Какой еще Нино?

Она что, нарочно притворялась, что не помнит Нино? Но зачем? Чтобы унизить его в моих глазах?

— Он был в том фильме со свадьбы. Старший брат Маризы, Нино Сарраторе.

— А, тот урод, в которого ты влюблена?

— Я тебе уже говорила, что ничего я в него не влюблена. Просто он делает потрясающие вещи!

— Например?

— Например, сейчас уехал в Англию. Путешествует, работает, учит английский.

Даже просто повторяя то, что я только что узнала от Маризы, я почувствовала, как у меня сильнее забилось сердце.

— Слушай, а ведь мы тоже можем путешествовать! Устроимся официантками, выучим английский лучше самих англичан. Почему ему можно, а нам нельзя?

— Он окончил школу?

— Да, получил аттестат. Собирается поступать в университет, на трудный факультет.

— Он умный?

— Как ты.

— Я бросила учебу.

— Ну и что? Ты проиграла пари и должна пойти учиться.

— Прекрати, Лену!

— Что, Стефано не разрешает?

— У нас новая лавка, я должна в ней распоряжаться.

— Ты можешь учиться и работать.

— Нет.

— Но ты же обещала. Сказала, мы получим аттестат в один день.

— Нет.

— Но почему?

Лила несколько раз провела рукой по книжной обложке, точно разглаживая ее.

— Я жду ребенка, — сказала она. И, не дожидаясь от меня ответа, пробормотала: — Как жарко. — Положила книгу, пробежала по бетонному волнорезу и вдруг сиганула в воду, успев крикнуть Антонио, который возился с Маризой и девочками, поднимая фонтаны брызг: — Тони, спасай меня!

Несколько секунд она летела вперед, широко раскинув руки, а потом неловко плюхнулась в воду. Плавать она не умела.

24

Лила вступила в период бешеной активности. Всю свою энергию она обратила на новую колбасную лавку и занималась ею с таким рвением, словно ничего важнее в жизни не существовало. Она просыпалась чуть свет, пока Стефано еще спал. Ее рвало, потом она варила кофе и снова бежала в туалет. Стефано стал необыкновенно заботливым, настаивал, что отвезет ее на машине, но Лила говорила, что ей лучше прогуляться, и выходила из дома, пока не начало палить солнце. Она шла пустынными улицами, мимо только что построенных и большей частью еще незаселенных домов. Отпирала лавку, протирала запачканный краской пол и поджидала рабочих и поставщиков, которые привозили весы, ломтерезки и прочее оборудование. Она раздавала указания, куда что ставить, и, сообразуясь со своими представлениями, сама двигала то одно, то другое. Рабочие, здоровенные грубые парни, безропотно подчинялись ее приказам, как оркестранты подчиняются дирижеру. Иногда, не желая объяснять, что ей надо, Лила пыталась перетащить на новое место что-то тяжелое. Рабочие в ужасе кричали:

— Синьора Карраччи, что вы делаете? — и всем скопом бросались ей на помощь.

Хотя стояла жара и Лила плохо себя чувствовала, она не ограничилась одной лавкой. Время от времени она увязывалась за Пинуччей в магазин на пьяцца Мартири, где стройкой командовал Микеле, но где часто бывал и Рино. Она наблюдала, как движется работа, поскольку производство обуви марки «Черулло» касалось не только ее брата, но и Стефано, который был в доле с Солара.

Здесь Лила тоже никому не давала скучать. Она забиралась на стремянку, оглядывала будущий магазин сверху, соскакивала вниз и принималась переставлять мебель. Сначала все сопротивлялись, но постепенно, один за другим, начали сдаваться под ее напором. Микеле, настроенный к Лиле особенно саркастично, первым оценил пользу ее советов.

— Дорогуша! — поддразнивал он ее. — Может, заглянешь как-нибудь к нам в бар? Он нуждается в обновлении, а я хорошо тебе заплачу.

Перспектива обновления бара Солара Лилу привлекала мало, зато, поняв, что на пьяцца Мартири достаточно всех перебаламутила, она переместилась на следующий объект, которым стала старая колбасная лавка, в которой царствовало семейство Карраччи. Она заставила Стефано отправить Альфонсо домой — пусть готовится к переэкзаменовке, — и убедила Пинуччу, что ей, как и ее матери, куда важнее находиться в магазине на пьяцца Мартири. Понемногу она навела в старой колбасной порядок, упростив работу и повысив продажи. Мало того, она доказала Стефано, что его матери и сестре вообще нечего делать в лавке, со всем справится Ада, надо только побольше ей платить.

Возвращаясь к вечеру с моря, я отводила девочек к матери, а потом заходила к Лиле в лавку — узнать, как у нее дела, и посмотреть, растет ли живот. Лила была какой-то дерганой; мне не нравилось, как она выглядит. На мои осторожные вопросы: как протекает беременность — она не отвечала, а то и вовсе выпроваживала меня из лавки, бормоча себе под нос: «Не желаю об этом говорить, это хуже болезни, внутри какая-то пустота, и она тянет меня к земле». Потом она переключалась на свои лавки, старую и новую, или на магазин на пьяцца Мартири, и в своей обычной манере превозносила их, как будто там творились настоящие чудеса, и только я, недотепа, оставалась от них в стороне.

Но я уже хорошо выучила все ее приемчики; я слушала и не верила ни единому ее слову, хотя мне было трудно не восхищаться энтузиазмом, с каким она играла и служанку, и хозяйку одновременно: она болтала со мной, беседовала с покупателями, перебрасывалась репликами с Адой, и все это — не прекращая отрезать, взвешивать, заворачивать, получать деньги и отсчитывать сдачу. Она крутилась и фонтанировала, не жалея себя, словно вела беспрестанную схватку, позволявшую хоть на время забыть о той тяжести, которую она почему-то называла пустотой.

Но больше всего меня поражало, как небрежно она обращалась с деньгами. Она подходила к кассе и брала из нее сколько хотела. Касса была для нее тем самым волшебным сундуком из нашего детства, наполненным сокровищами. В тех редких случаях, когда денег в кассе было недостаточно, она просто бросала в сторону Стефано выразительный взгляд. Тот, казалось, вернулся в те времена, когда за ней ухаживал, и, задрав халат, доставал из заднего кармана брюк увесистый кошелек. «Сколько тебе надо?» — спрашивал он. Лила показывала ему на пальцах, и муж правой рукой протягивал ей требуемую сумму; она в ответ протягивала ему свою тоненькую руку.

Ада наблюдала за этой картиной из-за стойки. На Лилу она взирала с тем же нескрываемым восхищением, с каким рассматривала фотографии кинозвезд в журналах. Подозреваю, что в тот период жизни сестра Антонио чувствовала себя так, будто попала в сказку. Когда Лила открывала кассу и давала ей деньги, глаза у нее загорались. А Лила проделывала это частенько, если Стефано не видел. Она дала Аде денег для Антонио, который вот-вот должен был отбыть в армию, дала денег Паскуале, которому понадобилось срочно залечить три зуба. В начале сентября она отвела меня в сторонку и спросила, не нужны ли мне деньги на книги.

— Какие книги? — удивилась я.

— Учебники. И не только учебники.

Я ответила, что синьора Оливьеро еще не выписалась из больницы, и я не знаю, сможет ли она, как обычно, помочь мне с учебниками. Лила попыталась сунуть мне в карман пачку купюр. Я отскочила и замотала головой — роль бедной родственницы, вынужденной побираться, абсолютно меня не привлекала. Я сказала, что вообще-то занятия еще не начались, что я работаю до середины сентября и платят мне в этом году немного больше, так что я справлюсь сама. Лила огорчилась и еще раз предложила, если учительница не поможет, обратиться к ней.

Не только я, но и все остальные чувствовали неловкость от того, как легко Лила расставалась с деньгами. Паскуале не хотел их брать, считая это унизительным, но, когда у него разнесло пол-лица так, что заплыл глаз, и, сколько он ни прикладывал листья салата, ничего не помогало, все-таки согласился. Антонио вначале тоже воспринял щедрость Лилы как оскорбление, но потом убедил себя, что Стефано слишком долго недоплачивал его сестре за работу в лавке, и взял деньги. Ни у кого из нас никогда не было много денег, мы привыкли считать десять лир крупной суммой и радовались, если находили на улице монетку. Поэтому отношение Лилы к деньгам как к резаной бумаге казалось нам смертным грехом. Она раздавала их молча, не принимая возражений, как в детстве указывала, кто за кого будет играть. И сразу переводила разговор на другую тему, как будто ничего особенного не произошло.

— С другой стороны, — как-то вечером сказал мне Паскуале, — лавка процветает, да и обувь хорошо продается, а Лина — наш старый товарищ, она всегда на нашей стороне. То, что она разбогатела, — ее личная заслуга. У нее полно денег не потому, что она стала синьорой Карраччи, а скоро станет матерью будущего наследника лавки, а потому, что придумала марку «Черулло»; все делают вид, что забыли про это, но мы, ее друзья, мы все помним.

Истинная правда. Сколько событий случилось в жизни Лилы в последний год! Нам только-только исполнилось по семнадцать лет, и время, которое раньше плавно текло, теперь как будто уплотнилось — так вдруг густеет крем, когда взбиваешь его в миске. Об этом с горечью сказала мне и Лила, когда однажды в жаркое воскресенье, часа в три, неожиданно появилась на пляже — против обыкновения одна. Она приехала на метро и двух автобусах и вдруг возникла передо мной — в ярком купальнике, бледная до зелени, с россыпью прыщей на лбу. «Семнадцать — поганый возраст», — сказала она на диалекте, сверкнув глазами, и в ее голосе слышался и сарказм, и одобрение.

Она опять поссорилась с мужем. Тот каждый день встречался с Солара, и они горячо спорили, кто станет распоряжаться в магазине на пьяцца Мартири. Микеле настаивал на кандидатуре Джильолы и вдрызг разругался с Рино, который проталкивал Пинуччу; к переговорам привлекли Стефано, и дело едва не дошло до драки. В конце концов нашли компромисс: пусть Джильола и Пинучча управляют магазином сообща. Но Стефано должен пересмотреть свое решение по одному важному вопросу.

— Какому вопросу?

— Сама догадайся.

Я не догадалась. Микеле с присущей ему напористостью потребовал от Стефано, чтобы в магазине висел портрет Лилы в подвенечном платье. И на сей раз ее муж подчинился.

— Что, правда?

— Правда. Я же тебе говорила: подожди. Они вывесят меня на самом видном месте. Так что пари выиграла я, а не ты. Давай, налегай на книжки. Экзамены ты должна сдать не ниже чем на восьмерки.

Потом она оставила шутливый тон и заговорила серьезно. Дело не в фотографии, сказала она, для нее давно не секрет, что этот подонок, ее муж, всегда смотрел на нее как на разменную монету. Она приехала поговорить про свою беременность и говорила долго и раздраженно, с холодной решимостью перемалывая до основания каждую тщательно продуманную мысль.

— Отвратителен не процесс зачатия, — рассуждала она. — Мужик засовывает в тебя свое хозяйство, и ты становишься мясным ящиком с живой куклой внутри. Именно это со мной и произошло, и мне это омерзительно. Меня каждые пять минут выворачивает, потому что мое тело отказывается с этим мириться. Я знаю, что должна думать о красивых вещах, настраивать себя на позитивный лад, но я не могу и не понимаю, почему обязана все это терпеть. Кроме того, — добавила она, — я чувствую, что не способна возиться с ребенком. Вот у тебя бы точно получилось — достаточно посмотреть, как ты справляешься с чужими девчонками. Но мне это не дано.

Ее слова смутили меня. Что я могла ей ответить?

— Откуда ты знаешь, что тебе дано, а что не дано? Пока не попробуешь, не поймешь, — пожала плечами я и указала на дочек владелицы магазина канцтоваров, которые неподалеку от нас играли в песке. — Иди поиграй с ними или просто поболтай.

Лила засмеялась и сказала, что я уже успела научиться у наших мамаш манере сюсюкать с детьми. Но все же поднялась, подошла к девочкам, что-то им сказала и сразу вернулась ко мне. Я стояла на своем и подтолкнула ее в сторону Линды, младшей из девочек.

— Иди поиграй с ней в ее любимую игру. Линда обожает пить воду из фонтанчика. А потом затыкает фонтанчик большим пальцем и брызгается.

Лила нехотя взяла Линду за руку и повела к бару, рядом с которым был установлен фонтанчик. Прошло несколько минут, а они все не возвращались. Я испугалась, позвала сестер Линды, и мы пошли узнать, куда они пропали. Но все было в полном порядке: Линда захватила Лилу в плен, но та не возражала. Она держала девочку на руках возле самой струи, и та брызгалась в свое удовольствие. Обе весело смеялись, как мне показалось, вполне искренне.

Я немного приободрилась, разрешила сестрам тоже бежать к фонтанчику, а сама зашла в бар и села за столик, чтобы наблюдать за происходящим и одновременно читать. Глядя на Лилу, я понимала, какой матерью она станет. То, что сейчас представляется ей невыносимым, станет для нее источником радости. Наверное, надо сказать ей, что в мире нет ничего лучше простых вещей. Отличная мысль, ей понравится. Везучая она, Лила, у нее есть все, о чем только можно мечтать.

Я попыталась сосредоточиться на рассуждениях Руссо, но, в очередной раз подняв глаза на девочек, поняла, что дело плохо. Линда громко плакала. То ли она слишком далеко вытянулась, то ли одна из сестер ее толкнула, но она выскользнула из рук Лилы и ударилась подбородком о край фонтанчика. Я со всех ног бросилась к ним. Увидев меня, Лила крикнула тонким детским голоском, какого я не слышала от нее, даже когда мы были маленькими:

— Я не виновата, это сестра ее толкнула!

Лила держала Линду за руку, по подбородку у малышки текла кровь вперемешку со слезами, а ее сестры испуганно переглядывались и в то же время натянуто улыбались, всем своим видом показывая, что они тут ни при чем.

Я подхватила Линду на руки и быстро умыла ей лицо. Под подбородком алела длинная тонкая полоса. Мне ничего не заплатят, и мать меня убьет, мелькнуло у меня, пока я с ребенком на руках бежала к спасателю. Он начал с ней шутить, чтобы она перестала плакать, а сам ловкими движениями продезинфицировал рану, отчего Линда разрыдалась пуще прежнего. Спасатель сделал ей марлевую повязку и снова чем-то отвлек. В общем, ничего страшного не случилось. Я купила всем троим мороженого, и мы вернулась на пляж.

Лила успела исчезнуть.

25

Мать девочек не слишком разволновалась, узнав, что Линда поранилась, но, когда я спросила, в котором часу мне приходить завтра, ответила, что дочки этим летом достаточно накупались, так что мои услуги ей больше не понадобятся.

Я не стала говорить Лиле, что потеряла работу, а она ни о чем меня не спрашивала, не поинтересовалась даже, как себя чувствует Линда. Когда мы увиделись с Лилой в следующий раз, она была поглощена подготовкой к открытию новой лавки, напомнив мне спортсмена, изнуряющего себя тренировками перед важным соревнованием.

Она потащила меня в типографию, где по ее заказу в огромном количестве печатали рекламные листовки, и попросила зайти в церковь, договориться со священником, чтобы пришел освятить помещение и товар. Рассказала, что наняла Кармелу Пелузо и положила ей хорошее жалованье, гораздо выше, чем обычно платят простой продавщице. Но главное, она затеяла настоящую войну против мужа, Пинуччи, свекрови и родного брата. Правда, рассказывая мне об этом, она не проявляла особой агрессии, говорила тихим голосом, почти все время на диалекте, и попутно успевала переделать тысячу других дел, вроде бы занимавших ее гораздо больше, чем предмет разговора. Она спокойно перечисляла гадости, которые ей уже сделали и продолжали делать родственники, как кровные, так и благоприобретенные. «Они пресмыкаются перед Микеле, — говорила она, — как раньше пресмыкались перед Марчелло. Меня они просто используют, как будто я не человек, а вещь. Отдадим им Лину, повесим ее на стену… Для них я ноль без палочки». Глаза у нее блестели, под ними залегли темные круги, скулы на похудевшем лице выпирали, уголки губ подергивались в нервной усмешке, открывая белоснежные зубы. Но ее слова меня не убеждали, как и ее показная деловитость. Я догадывалась, что она мечется в поисках выхода, и эти метания изрядно ее изнурили.

— И что ты собираешься делать? — спросила я.

— Ничего. Но мой портрет они повесят на стену только через мой труп.

— Да ладно тебе, Лила. В конце концов, что тут такого? Даже приятно — будешь красоваться в рекламе, как какая-нибудь артистка.

— Я не артистка.

— Это правда.

— Тогда о чем мы говорим? Если мой муж продался Солара с потрохами, по-твоему, пусть и меня продаст?

Я пыталась ее образумить: может, не надо выводить Стефано из терпения? Как бы он опять не начал распускать руки! Но Лила только рассмеялась: после того как муж узнал, что она беременна, он и пальцем ее не тронул. Но едва она это сказала, как меня озарила догадка: а что, если фотография — это не больше чем повод? Что, если Лила нарочно дразнит всю эту компанию — Стефано, Солара, Рино, — нарочно их провоцирует, чтобы кто-нибудь из них отлупил ее до полусмерти и избавил от другой боли — той, что причинял ей живой комочек, зреющий у нее в животе?

Мои опасения подтвердились в тот вечер, когда состоялось открытие новой лавки. Лила оделась в какое-то убогое тряпье, а с мужем у всех на глазах обращалась как с лакеем. Священника, которого сама же просила меня пригласить, выпроводила еще до того, как он освятил магазин, демонстративно сунув ему в руку пачку денег. Затем она принялась нарезать ветчину и делать бутерброды, которые раздавала всем желающим, каждому наливая еще и по стаканчику вина. Народ повалил в лавку валом, Лила с Кармелой не успевали обслуживать покупателей, и Стефано, который по торжественному случаю надел свой лучший костюм, пришлось встать за прилавок даже без фартука.

Дома Стефано наорал на жену. Лила, которой только того и надо было, не осталась в долгу: если он мечтал заполучить рабыню, орала она в ответ, то не на ту напал, она ему не мать и не сестра и, стоит ей захотеть, устроит ему веселую жизнь. Она припомнила ему все, начиная со сделки с Солара и махинаций вокруг ее портрета, и не скупилась на выражения. Стефано дал ей выговориться, а потом ответил потоком еще более грязных оскорблений, но поднять на нее руку так и не решился. На следующий день, когда Лила пересказала мне эту сцену, я предположила, что Стефано, несмотря на все свои недостатки, действительно ее любит. Лила отрицательно помотала головой.

— Вот что он любит, — сказала она и красноречиво потерла друг о друга большой и указательный пальцы.

Новая лавка быстро завоевала популярность в своем квартале; от покупателей отбою не было.

— Касса лопается от денег, — говорила Лила. — А все благодаря мне. Я помогаю ему разбогатеть, я собираюсь родить ему сына. Чего еще ему от меня надо?

— А тебе самой чего еще надо? — спросила я, не в силах скрыть досаду, но тут же поспешно улыбнулась, надеясь, что Лила ничего не заметит.

Помню, что мой вопрос ее смутил. Она задумчиво потерла лоб. Возможно, она сама не знала, чего хочет, и это мучило ее и не давало ей покоя.

Приближалось открытие магазина на пьяцца Мартири, и Лила словно с цепи сорвалась. Впрочем, может, я и преувеличиваю. Но факт остается фактом: она извела всех, включая меня, срывая на нас свою злость и недовольство. Жизнь мужа она превратила в ад, кидалась на свекровь и золовку и бранилась на брата на глазах у рабочих сапожной мастерской; Фернандо делал вид, что ничего не слышит, и лишь ниже склонялся над верстаком. С другой стороны, Лила не могла не чувствовать, что, сколько бы она ни сопротивлялась, ее все глубже затягивает в воронку несчастья; в те редкие разы, когда я заставала ее в новой колбасной лавке одну, не осаждаемую покупателями или поставщиками, она с потерянным видом стояла за прилавком, держась рукой за лоб, словно зажимала рану, и силясь вдохнуть.

Однажды после обеда я сидела дома. Сентябрь подходил к концу, но жара на улице стояла страшная. Приближалось начало учебного года; пролетали последние вольные деньки. Мать с утра до ночи пилила меня, называя бездельницей. Где сейчас Нино, я не знала: то ли в Англии, то ли в загадочном месте под названием университет. С Антонио я так и не помирилась и потеряла на это последнюю надежду: они с Энцо отбыли на военную службу. Перед отъездом он попрощался со всеми, кроме меня. Вдруг я услышала, как кто-то окликает меня с улицы. Это была Лила. Глаза у нее лихорадочно блестели. Она сказала мне, что наконец-то нашла решение.

— Какое решение?

— Насчет портрета. Если они хотят его выставить, пусть сделают так, как я скажу.

— И что ты скажешь?

Она не объяснила; возможно, еще сама не все продумала. Но я знала ее достаточно хорошо, чтобы понять: у нее зреет какой-то план. Такое выражение всегда появлялось у нее на лице, когда в темных глубинах ее души рождался сигнал, запускающий бешеную работу мозга. Она попросила сходить с ней вечером на пьяцца Мартири, где должны были собраться все: братья Солара, Джильола, Пинучча и Рино. Ей нужна была моя помощь и поддержка. Я понимала, что она затевает нечто особенное, что позволит ей одним махом переломить ситуацию в свою пользу, заодно выплеснув скопившееся напряжение.

— Ну хорошо, — согласилась я. — Только обещай не сходить с ума.

— Ладно.

После закрытия магазина Лила и Стефано заехали за мной на машине. Из коротких реплик, которыми они обменивались по дороге, мне стало ясно, что муж понятия не имеет, что задумала жена, и мое присутствие его скорей беспокоит, чем успокаивает. Лила наконец-то снизошла до переговоров. Если уж твердо решено, что фотография должна висеть в магазине, она оставляет за собой право самой выбрать, куда и как ее поместить.

— Ты про раму? Или про подсветку? — спросил Стефано.

— Там видно будет.

— Но больше ни во что не вмешивайся.

— Не буду.

Вечер выдался теплый и приятный; в витрине магазина горели лампы, освещая близлежащее пространство. Еще издалека мы заметили огромный портрет Лилы в подвенечном платье, прислоненный к стене. Стефано припарковал машину, и мы вошли в магазин, пробираясь между грудами коробок с обувью, банками краски и стремянками. Марчелло, Рино, Джильола и Пинучча нашему приходу не обрадовались: у каждого из них были на то свои причины, но всех объединяло нежелание в очередной раз вступать с Лилой в споры по пустякам. Единственным, кто изобразил сердечность, был Микеле, который обратился к Лиле в своей обычной издевательской манере:

— Достопочтенная синьора! Вы объясните нам, зачем пожаловали? Надеюсь, не только для того, чтобы испортить нам вечер?

Лила посмотрела на прислоненный к стене портрет и попросила положить его на пол.

— Зачем? — осторожно поинтересовался Марчелло, преодолев смущение, которое всегда охватывало его в присутствии моей подруги.

— Сейчас покажу.

— Не дури, Лина. Знаешь, сколько мы за него отвалили? — вмешался Рино. — Если испортишь, тебе несдобровать.

Солара разложили портрет на полу. Лила, нахмурив брови, огляделась вокруг. Глаза у нее превратились в узенькие щелочки. Она что-то искала, точно зная, что это «что-то» здесь, скорее всего, потому, что сама это купила. Наконец в углу она обнаружила рулон черной бумаги, взяла большие ножницы и коробку с канцелярскими кнопками. На ее лице появилось выражение невероятной сосредоточенности, свидетельствующее о том, что в данный момент внешний мир перестал для нее существовать. Никто из нас и охнуть не успел, а она уже со своей обычной ловкостью нарезала черную бумагу на полосы. Затем, взглядом попросив меня помочь, начала прикреплять эти полосы к портрету.

Я помогала ей с воодушевлением, как в детстве, когда вместе с Лилой участвовала в ее затеях. Мне нравилось быть рядом с ней, понимать ее с полуслова, а порой даже опережать ее намерения. Я чувствовала, что она видит что-то такое, чего не видит никто из нас, и сейчас старается раскрыть нам на это глаза. Меня охватила та же радость, которая переполняла Лилу, струилась у нее из пальцев, сжимавших ножницы и втыкавших в бумагу кнопки.

Наконец она попыталась поднять портрет, словно забыв, что мы здесь не одни, но, конечно, не смогла. Мы с Марчелло бросились к ней на помощь и совместными усилиями прислонили портрет к стене. Затем все мы дружно попятились назад, кто хмыкая, кто хмурясь, кто содрогаясь от ужаса. Фигура Лилы в подвенечном платье исчезла — из-под черных полос проступали часть головы с одним глазом, рука, на которую опирался подбородок, яркое пятно рта и кусок груди, четко прорисованная линия скрещенных ног и полностью открытые взорам туфли.

Первой в атаку кинулась Джильола.

— Я не позволю повесить это у себя в магазине! — сквозь зубы прошипела она.

— Я с ней согласна, — поддакнула Пинучча. — Нам товар продавать, а от этого кошмара все клиенты разбегутся. Рино, поговори хоть ты с сестрой, прошу тебя!

Рино не обратил на нее никакого внимания. Он повернулся к Стефано и тоном обвинителя произнес:

— Говорил я тебе, нечего ее слушать. Потакаешь ей во всем, а потом удивляешься, что она выделывает. Только время зря потеряли…

Стефано молча смотрел на прислоненный к стене портрет, мучительно ища выход из положения.

— А ты что думаешь, Лену? — спросил он меня.

— Мне нравится. Конечно, у нас в квартале я бы такое вешать не рискнула, но здесь — совсем другое дело. Внимание привлечет, это уж точно. Недавно в журнале «Конфиденце» я видела фотографии квартиры Россано Брацци. У него похожая картина висела.

— Что ты хочешь этим сказать? — возмутилась Джильола. — При чем тут Россано Брацци? Значит, вы обе такие умные, а мы с Пинуччей дуры тупые?

В этот миг меня охватило предчувствие опасности. Достаточно было одного взгляда на Лилу, чтобы это понять. Если раньше, когда мы только появились в магазине, она не исключала возможности, что ее демарш не принесет успеха, то сейчас, когда картина была готова, она не собиралась отступаться. Работая над портретом, Лила освободилась от сковывавших ее пут и достигла такой степени самовыражения, что теперь нескоро смогла бы вернуться к жалкой роли жены колбасника. Она не собиралась слушать никаких возражений. И правда, не успела еще Джильола договорить, а Лила уже бросила ей и всем остальным: «Или возьмете эту, или не получите никакой». Она сознательно искала ссоры, ее распирало от желания ломать и крушить, казалось, еще чуть-чуть, и она бросится на Джильолу с ножницами.

Я надеялась, что хотя бы Марчелло поддержит Лилу. Но он стоял понурив голову и молчал, и я поняла, что его былые чувства к Лиле пропали, а в эту минуту исчезали их последние остатки; и то сказать, сколько можно пылать безответной страстью? Зато в дело вмешался его брат, грубовато приказавший своей невесте Джильоле: «Помолчи-ка!» Та возмутилась было, но он, глядя не на нее, а на портрет, рявкнул: «Я сказал, заткнись, Джил!» — и повернулся к Лиле:

— Мне жутко нравится, дорогуша. Твоего лица практически не видно, и я понимаю почему: чтобы переключить внимание на ножки и показать, как они прекрасны в этих туфлях. Превосходно. Ты, конечно, та еще стерва, но если уж ты что-то делаешь, то делаешь как надо.

Стало тихо.

Джильола ладонью утирала катившиеся по щекам слезы. Пинучча переводила взгляд с Рино на брата, безмолвно взывая к ним: скажите же что-нибудь, защитите меня от этой суки, не позволяйте ей меня топтать.

Но Стефано нерешительно пробормотал:

— Мне, пожалуй, тоже нравится.

— Это еще не все, — тут же заявила Лила.

— Чего тебе еще не хватает? — взвизгнула Пинучча.

— Надо добавить цвета.

— Цвета? — ошарашенно повторил Марчелло. — Но мы же открываемся буквально на днях.

— Если надо немножко подождать, мы подождем, — засмеялся Микеле. — Давай, красотка, делай как знаешь.

Стефано задел его хозяйский тон — так говорит человек, который не привык, чтобы с ним спорили.

— Но ей надо работать в новой лавке! — возразил он, желая подчеркнуть, что это все-таки его жена.

— Разберешься как-нибудь, — отмахнулся Микеле. — Тут дела поважнее.

26

Последние дни сентября мы с Лилой провели в магазине, не пуская внутрь никого, кроме рабочих. Это было восхитительное время игры, свободы и фантазии, напомнившее мне наше детство. Лила заразила меня своей увлеченностью. Мы накупили клея, красок, кисточек. С превеликой аккуратностью (Лила была очень требовательна) мы наклеивали на портрет полосы черной бумаги и обводили их красным или синим контуром. Лиле всегда нравилось экспериментировать с цветом и линиями, и у нее здорово получалось, но тогда она превзошла самое себя; я не могла бы даже сформулировать, что именно она творила, но была околдована ее азартом.

Сначала мне казалось, что Лила ухватилась за эту работу как за повод поставить эмоциональную точку в немаловажном периоде своей жизни, который начался для нее в тот день, когда она, девочка по имени Лина Черулло, нарисовала свою первую модель обуви. Еще и сегодня я склоняюсь к мысли, что воодушевление, владевшее нами в те дни, в значительной мере объяснялось этим возвращением в детство, возможностью снова почувствовать себя единым целым, отстраниться от всего остального мира и с головой погрузиться в чистое созидание. Антонио, Нино, Стефано, братья Солара, мои школьные неудачи, ее беременность, наши взаимные упреки — все это было забыто. Время как будто остановилось, а пространство вокруг нас сузилось до захватывающей игры с клеем, ножницами, бумагой и красками.

Но дело было не только в этом. Мне на память без конца приходили слова, сказанные Микеле, о том, что с портрета практически исчезло лицо Лилы. Разумеется, перечеркнувшие его черные полосы акцентировали внимание на туфлях, что и отметил молодой Солара, который был совсем не дурак и обладал зорким глазом. Но я чувствовала — и это чувство крепло во мне с каждой минутой, — что истинная цель нашего совместного творчества заключается совсем в другом. Я видела, что Лила счастлива, но она и меня тащила за собой, в это свое свирепое счастье, потому что неожиданно для себя вдруг открыла способ выплеснуть на бумагу ту ярость, которую испытывала к себе же; это был бунт против вынужденного самоустранения — именно его и имел в виду догадливый Микеле.

Сегодня, зная, что случилось дальше, я не сомневаюсь, что именно так все и было. С помощью черной бумаги, зеленых и фиолетовых окружностей и кроваво-красных линий, которыми Лила зачеркивала себя на портрете, она довершала собственное разрушение, начатое братьями Солара, то есть теми, кто купил ее фото для своего магазина, чтобы продавать в нем созданные ею туфли.

На эту мысль меня натолкнула сама Лила. Пока мы работали, она заговорила о том, как и когда до нее впервые дошло, что теперь она — синьора Карраччи. Вначале я не очень понимала, что она имеет в виду; мне казалось, что она изрекает банальности. Влюбленная девушка всегда как бы примеривает на себя фамилию своего избранника, вслушивается, как она звучит в сочетании с ее именем. У меня, например, до сих пор хранится тетрадь, которую я завела, когда только поступила в среднюю школу. В этой тетради я тренировалась расписываться как Элена Сарраторе. Помню, как я шептала сама себе: «Элена Сарраторе»… Но Лила говорила не об этом. Ей бы и в голову не пришло заниматься подобными глупостями. Вначале ее новое полное имя — Рафаэлла Черулло Карраччи — не производило на нее особого впечатления. В нем не было ничего волнующего, ничего запоминающегося. Поначалу в этом «Карраччи» было не больше интереса, чем в упражнении на подчеркивание членов предложения, которыми терзала нас учительница Оливьеро. Что такое это «Карраччи» — прямое дополнение? Что оно означает: что теперь Лила живет не у родителей, а у Стефано? Или что в их новом доме на двери квартиры должна красоваться табличка «Карраччи»? Или что если я захочу отправить Лиле письмо, то на конверте, в графе «Кому», должна буду написать не «Рафаэлла Черулло», а «Рафаэлла Карраччи»? Или это означает, что из формулы «Рафаэлла Черулло Карраччи» средний член — «Черулло» — постепенно исчезнет и в конце концов Лила сама начнет называть себя Рафаэллой Карраччи? А ее дети на вопрос о том, как девичья фамилия их матери, будут напрягать память, ну а внуки сразу честно скажут, что не имеют понятия?

Да, таков обычай. Так принято, и все с этим смирились. Но Лила, по своему обыкновению, не остановилась на констатации этого факта, а пошла дальше. Пока мы работали кисточками и красками, она говорила мне, что «Карраччи» — точно дополнение, но не прямое, а косвенное, потому что стоит не впереди, а позади «Черулло», но, несмотря на это, поглощает «Черулло» и растворяет его в себе. С того дня, когда Сильвио Солара заявился к Лиле на свадьбу как почетный гость, а Марчелло Солара пришел в тех самых ботинках, которые Стефано поклялся хранить и беречь как священную реликвию, с первого дня их свадебного путешествия и первых побоев и до переезда на новую квартиру, где ей предстояло стать живой игрушкой мужа, она жила с постоянным ощущением, что на нее давит — с каждым днем все больше — какая-то страшная, невыносимая, удушливая сила. Побежденная Рафаэлла Черулло утратила свои черты и растворилась в Стефано, обернувшись его вторичной производной: синьорой Карраччи. И на ее искаженном портрете я увидела то, о чем она говорила. «Вот так оно с тех пор и идет», — шепотом сказала она, пока мы продолжали клеить и рисовать. Чем же мы все-таки занимаемся, думала я. Я помогаю ей, но в чем?

Рабочие, недоуменно переглядываясь, прикрепили портрет к стене. Нам вдруг стало грустно: игра закончилась. Мы тщательно отмыли помещение магазина. Лила решила в очередной раз переставить диван и какие-то пуфики. Под конец мы отошли к самым дверям, чтобы полюбоваться на свою работу. И тут Лила расхохоталась искренним, освобождающим смехом. Я еще ни разу не слышала, чтобы она так смеялась. Но мне было не до веселья — я не могла оторвать взгляд от портрета, от его верхней части, там, где когда-то была голова Лилы. Сейчас оттуда на меня насмешливо смотрел единственный живой глаз, обведенный темно-синими и красными кругами.

27

В день открытия магазина Лила прибыла на пьяцца Мартири в кабриолете мужа, сидевшего за рулем. Она вышла из машины, и я обратила внимание, что держится она неуверенно, как будто ждет подвоха. Возбуждение последних дней сменилось упадком; сейчас у нее был болезненный вид, часто свойственным беременным, которых беременность совсем не радует. При этом она была прекрасно одета — прямо-таки картинка из модного журнала. Не обращая ни малейшего внимания на Стефано, она потянула меня на виа дей Милле — посмотреть на витрины.

От меня не укрылась ее нервозность. Пока мы шли, Лила несколько раз спросила меня, хорошо ли она выглядит.

— Помнишь, — вдруг воскликнула она, — девушку в зеленом платье и в шляпке?

Ну конечно, я ее помнила. Помнила, какими оборванками мы себя почувствовали, столкнувшись с ней на этой самой улице; помнила, как наши парни затеяли драку с местными, как в нее вмешались братья Солара, и Микеле схватил железный прут. Как же мы тогда напугались! Я поняла, что Лила ждет от меня слов ободрения, и сказала:

— Все дело было в деньгах, Лила. Теперь все изменилось, и ты дашь сто очков вперед той девушке в зеленом.

Но про себя я подумала: неправда, я тебе солгала. Социальное неравенство — подлая штука, теперь-то я это знала. Оно не сводится к деньгам. Целой кучи наличных из двух колбасных лавок, сапожной мастерской и даже обувного магазина недостаточно, чтобы скрыть наше происхождение. Будь у Лилы еще больше денег, чем есть сейчас, будь у нее миллионы — тридцать, пятьдесят миллионов, — ей не избавиться от своих корней. Я понимала это лучше, чем она, потому что видела возле школы девочку, которая поджидала Нино. Нам до нее было далеко, хотя специально она ничего для этого не делала и просто была собой. Знать это было невыносимо.

Мы вернулись в магазин. В честь открытия устроили фуршет: закуски, сладости, вино рекой; многие из приглашенных — родители Лилы, Рино, семейство Солара, Альфонсо, Ада, Кармела и я — явились в тех же нарядах, в каких были на недавней свадьбе. Рядом, на тротуаре, стояли кое-как припаркованные машины; внутри толпился народ. Джильола с Пинуччей принимали гостей, стараясь перещеголять друг дружку и едва не лопаясь от важности. На центральной стене висел портрет Лилы. Одни разглядывали его с интересом, другие с недоумением; кое-кто прыскал в кулак. Но я смотрела на него и не могла оторваться. Узнать на нем Лилу было невозможно: от нее остался лишь изящный силуэт. На публику взирала пугающе соблазнительная одноглазая богиня, кокетливо выставившая вперед ножки в красивых туфлях.

В толпе гостей я заметила Альфонсо и поразилась, каким энергичным, веселым и элегантным он выглядел. Я никогда его таким не видела — ни в школе, ни на улице, ни в лавке. Лила тоже обратила на него внимание.

— Он сам на себя не похож, — хмыкнула я.

— Что это с ним?

— Не знаю.

Смотреть на Альфонсо было сплошным удовольствием. Как будто в нем зажегся до поры скрытый внутренний свет, озаривший все вокруг. Как будто он вдруг осознал, что здесь, в шикарном магазине в центре города, он на своем месте. Он стал невероятно общительным и активным. Мы с изумлением наблюдали, как он аккуратно поправляет выставленные модели обуви, как непринужденно вступает в разговоры с модно одетыми посетителями, из любопытства заглянувшими в новый магазин, как угощается пирожными и отпивает из бокала вермут. Вскоре он подошел к нам и искренне похвалил нашу работу. Он чувствовал себя настолько раскованным, что, преодолев былую застенчивость, сказал Лиле: «Я всегда знал, что ты представляешь собой опасность», после чего расцеловал ее в обе щеки. Я посмотрела на него с недоумением. Опасность? Что такого он узрел в нашем коллаже, чего не заметила я? Неужели Альфонсо способен проникать в суть вещей, абстрагируясь от внешних признаков? Вот не думала, что у него настолько развито воображение. Или он связывает свое будущее вовсе не с учебой, а с этой вот радостной суетой вокруг открытия нового магазина в престижном районе, рассчитывая именно здесь применить полученные в школе знания? Выходит дело, я совсем не знала Альфонсо. Выходит дело, он совсем не такой, как парни из нашего квартала, включая его родного брата, Стефано, который сидел в одиночестве на пуфике в углу, с готовностью улыбаясь каждому, кто к нему обращался.

За окнами стемнело. Внезапно снаружи загорелись яркие огни. Все члены семейства Солара — дед, отец, мать и оба сына — бросились за дверь, охваченные единым восторгом. Вслед за ними на улицу высыпали и остальные. Над витриной сияла светящаяся вывеска: «СОЛАРА».

Лила скривилась и негромко сказала мне:

— Они и это стерпели.

И потащила меня к сочащемуся самодовольством Рино.

— Если обувь марки «Черулло», то при чем тут Солара? — ехидно спросила она.

Рино схватил ее за руку и прошипел:

— Лина, какого черта ты вечно лезешь куда тебя не просят? Ты что, забыла, в какое дерьмо я из-за тебя вляпался на этом самом месте? Теперь ты хочешь втравить меня в очередное дерьмо? Можешь ты хоть раз в жизни не портить всем настроение? У нас магазин в центре Неаполя, мы — его владельцы. А эти уроды, которые меньше трех лет назад хотели нас избить, глазеют на нашу витрину, заходят к нам и жрут наши пирожные. Тебе этого мало? Туфли «Черулло», магазин «Солара». Чего еще тебе надо? Чтобы на вывеске написали «Карраччи»?

Лила выдернула свою руку и, рассеянно оглядевшись, сказала:

— Лично мне от вас ничего не нужно. Только я тебя предупреждаю: больше ко мне не обращайся. Во что ты ввязался? Ты занимаешь деньги у синьоры Солары? И Стефано тоже? Вы оба ей должны, поэтому на все соглашаетесь. Но с этой минуты, Рино, каждый сам за себя.

Лила развернулась, высмотрела в толпе Микеле Солару и направилась к нему. Они медленно, прогулочным шагом, обошли площадь, задержавшись возле каменных львов. Стефано не отводил от них пристального взгляда. Он видел, как они прохаживаются, о чем-то переговариваясь. Я заметила, как лицо Джильолы исказила злобная гримаса; она что-то прошептала на ухо Пинучче, и обе уставились на Лилу.

Магазин тем временем постепенно опустел, и вывеска над входом погасла. Площадь ненадолго погрузилась в темноту, но тут же зажглись уличные фонари. Лила с веселым смехом простилась с Микеле, но, не успела она войти в магазин, как внезапно побледнела и бросилась в подсобку, где находился туалет.

Альфонсо, Марчелло, Пинучча и Джильола принялись наводить порядок. Я стала им помогать.

Когда Лила вышла из туалета, к ней, словно из засады, подскочил Стефано и схватил ее за руку. Она с отвращением вырвалась и подошла ко мне. На ней лица не было.

— Лену, у меня кровь, — прошептала она. — Что это значит, не знаешь? Может, ребенок умер?

28

В общей сложности беременность Лилы продлилась чуть больше десяти недель, потом пришла повивальная бабка и выскребла то, что осталось от плода. Уже на следующий день Лила вернулась в новую лавку и вместе с Кармен Пелузо взялась за работу. Для нее начался довольно долгий период, на протяжении которого она, несмотря на смену настроений, вроде бы перестала метаться и целиком сосредоточилась на торговле, как будто и правда собиралась провести всю жизнь в этой лавке, пропахшей колбасами, хлебом, моцареллой, солеными анчоусами и свиными шкварками, заставленной полными мешками фасоли и завешанной кишками, набитыми салом.

Мать Стефано, Мария, высоко оценила прилежание невестки, возможно, узнав в ней некоторые собственные черты. Как бы там ни было, она стала к Лиле гораздо ласковее и даже отдала ей свои старые золотые сережки. Лила приняла подарок с радостью и часто надевала эти недорогие серьги. Какое-то время она оставалась бледной, с прыщавым лбом, глубоко ввалившимися черными глазами и скулами, туго обтянутыми почти прозрачной кожей. Но вскоре жизнь вернулась к ней, и она с удвоенной энергией окунулась в работу. К Рождеству выяснилось, что всего за несколько месяцев доходы новой лавки превысили доходы старой.

Мария все больше доверяла Лиле и все чаще показывалась в новой лавке, помогая невестке, а не сыну, тяжело переживавшему свое несостоявшееся отцовство и недовольному состоянием дел в старой лавке, и не дочери, которая строго запретила матери появляться в магазине на пьяцца Мартири, чтобы, по ее словам, не пугать клиентов. Мало того, когда Стефано и Пинучча упрекали Лилу в том, что выкидыш произошел по ее вине, старая синьора Карраччи грудью встала на ее защиту.

— Она не хочет детей, — как-то пожаловался Стефано.

— Точно, — поддакнула его сестра. — Она не понимает, что значит быть замужней женщиной, и думает, что сможет вечно оставаться маленькой девочкой.

— Чтоб я больше такого не слышала! — сурово оборвала их Мария. — Отец наш Небесный посылает нам детей, и Он же призывает их к себе. И нечего глупости болтать.

— Молчала бы, — огрызнулась дочь. — Зачем ты отдала этой стерве сережки? Лучше бы мне подарила!

О бесконечных склоках, раздиравших семейство Карраччи, скоро заговорил весь квартал. Слухи о них дошли и до меня, но я не обратила на них внимания: у меня начался учебный год.

Как ни удивительно, для меня он начался более чем удачно. С первых же дней я стала получать отличные оценки, как будто с отъездом Антонио, исчезновением с моего горизонта Нино и даже окончательным погружением Лилы в дела колбасной лавки сбросила с себя какие-то путы. Я вспомнила все, что учила в прошлом году, и блестяще отвечала на любые вопросы учителей. Но это было еще не все. Поскольку профессор Галиани лишилась в лице Нино своего лучшего ученика, она переключила внимание на меня и даже предложила мне принять участие в марше пацифистов, который стартовал в Резине и должен был завершиться в Неаполе. Я согласилась. С одной стороны, мне было любопытно, с другой — я боялась, как бы профессор Галиани на меня не обиделась. Кроме того, маршрут шествия проходил мимо нашего квартала, так что мне ничего не стоило к нему присоединиться. Но мать потребовала, чтобы я взяла с собой братьев. Пока мы с ней выясняли отношения, я опоздала. Выбежав на железнодорожный мост, я увидела внизу шагающих людей. Они заняли всю улицу, даже автомобильное движение остановилось. Это были самые обыкновенные люди — они не маршировали, а просто шли, как будто прогуливались, хотя многие несли плакаты и флаги. Я хотела поискать профессора Галиани — просто показаться ей на глаза — и велела братьям ждать меня на мосту. Лучше бы я этого не делала: профессора я не нашла, зато братья, не успела я отойти, подбежали к кучке мальчишек на мосту и вместе с ними принялись кидать в демонстрантов камни и выкрикивать бранные слова. Я стрелой помчалась назад и увела их, но меня еще долго тревожила мысль о том, что глазастая Галиани могла их увидеть и узнать, что они мои братья.

Так прошло несколько недель. У нас появились новые предметы, и мне понадобились новые учебники. Я понимала, что показывать их список матери бессмысленно — даже если она согласится поговорить на эту тему с отцом, он ответит, что у нас нет денег. От учительницы Оливьеро пока ничего не было слышно. В конце августа и в сентябре я пару раз ходила ее навестить. В первый раз я застала ее спящей, а когда пришла во второй, мне сказали, что ее выписали. Домой из больницы она так и не вернулась. Не зная, что предпринять, в начале ноября я порасспрашивала ее соседей; они и сообщили мне, что синьора Оливьеро так и не оправилась после болезни и ее забрала к себе в Потенцу сестра; вернется ли она в Неаполь и выйдет ли на работу, оставалось неизвестным. Тогда я набралась духу и спросила Альфонсо, не разрешит ли он мне иногда брать его учебники, которые ему купил брат. Он очень обрадовался и предложил мне заниматься вместе, например дома у Лилы — с тех пор, как она начала работать в лавке, квартира пустовала с семи утра до девяти вечера. На том мы и порешили.

Но как-то утром Альфонсо подошел ко мне и немного сердито сказал:

— Загляни в лавку к Лиле, она просила.

Альфонсо уже знал, зачем я ей понадобилась, но Лила заставила его поклясться, что он не проболтается, и мне не удалось вытянуть из него ни слова.

После обеда я пошла в новую лавку. Кармен, улыбаясь сквозь слезы, показала мне открытку из далекого города Пьемонта, где служил ее жених, Энцо Сканно. Лила тоже получила открытку, от Антонио, и я уже подумала, что она позвала меня только для того, чтобы ее показать. Но я ошиблась. Она не показала мне открытку и даже не сказала, о чем ей писал Антонио, вместо этого взяла меня за руку потащила в подсобку.

— Помнишь наше пари? — весело спросила она.

Я кивнула.

— Кажется, ты проиграла?

Я снова кивнула.

— Хочешь не хочешь, а придется тебе оканчивать школу на все восьмерки.

И опять я кивнула.

Тогда она вручила мне два больших, аккуратно упакованных пакета. Это были новые школьные учебники.

29

Пакеты весили чуть ли не тонну. Дома я, сгорая от нетерпения, развернула их и обнаружила не старые и потрепанные, а новехонькие, пахнувшие типографской краской книги. Кроме учебников Лила купила мне и словари — толковый Дзингарелли, греко-итальянский Роччи и латинско-итальянский Калонги-Георга, которых у меня никогда не было, так как учительница Оливьеро не смогла их для меня раздобыть.

Мать, у которой для меня всегда находилось словечко пообиднее, при виде такой роскоши вдруг расплакалась. Удивившись и даже испугавшись, я подошла к ней и погладила ее по плечу. Трудно сказать, что вызвало ее слезы: то ли отчаяние перед нашей бедностью, то ли щедрость жены колбасника. Но она быстро успокоилась, буркнула что-то себе под нос и ушла заниматься своими делами.

В комнатушке, где я спала вместе с сестрой и братьями, у меня был грубо сколоченный, источенный жучками небольшой стол, за которым я делала уроки. Я расставила на нем свои сокровища и, окинув взглядом ровные стопки книг, испытала прилив энергии.

Дни летели один за другим. Я вернула профессору Галиани книги, которые она мне давала на лето, и получила от нее другие, более сложные. Я читала их по воскресеньям, но мало что в них понимала. Глаза бежали по строчкам, я перелистывала страницу за страницей, но смысл написанного от меня ускользал, и меня одолевала скука. В тот год — четвертый в средней школе — я читала и занималась до изнеможения, но это было приятное изнеможение.

Однажды профессор Галиани спросила меня:

— Какие газеты ты читаешь, Греко?

Этот вопрос смутил меня так же, как разговор с Нино на свадьбе Лилы. То, что для профессора подразумевалось само собой, у нас дома и вообще в нашем кругу вовсе не было нормой. Что я должна была ей ответить? Что мой отец ни разу в жизни не купил ни одной газеты и я ни одной из них не открывала? Я начала мучительно припоминать, может, Паскуале называл при мне хоть какую-нибудь газету — все-таки он был коммунист. Но на память ничего не приходило. И тут у меня мелькнуло — кажется, на Искье Донато Сарраторе говорил, что сотрудничает с газетой «Рим».

— Я читаю «Рим», — сказала я.

Профессор Галиани иронически улыбнулась и с того самого дня начала делиться со мной газетами: она покупала их по две, а то и по три и после уроков одну давала мне. Я горячо благодарила, но домой возвращалась с чувством досады: мало мне уроков, еще и газету читать!

Поначалу я оставляла газеты где придется, чтобы взяться за них после того, как разделаюсь с домашними заданиями, но к вечеру газеты исчезали — их забирал отец и читал лежа в постели или сидя в туалете. Тогда я стала прятать газеты под стопкой учебников и доставала их только поздно вечером, когда все уже спали. Иногда мне доставалась «Унита», иногда «Иль Маттино», иногда «Коррьере делла сера», но все три — жутко трудные. Меня не покидало ощущение, что я читаю комикс с середины, понятия не имея, что было в предыдущих выпусках. Я пробегала глазами колонку за колонкой, но делала это больше из чувства долга, чем из интереса, и надеялась, что, может, завтра пойму то, чего не понимаю сегодня, — в школе со мной такое случалось сплошь и рядом.

С Лилой мы виделись редко. Иногда после школы я шла не домой, делать уроки, а заходила к ней в лавку. Мне ужасно хотелось есть, и Лила делала мне роскошные бутерброды. С жадностью их поглощая, я на литературном итальянском пересказывала ей то, что вычитала в книгах профессора Галиани и в газетах. Я выдавала фразы и выражения типа: «жестокая реальность нацистских концлагерей», «на что были способны мужчины прошлого и что они могут сегодня», «атомная угроза взывает к необходимости мира», «мы так старались своими изобретениями сломить силу природы, что теперь наши изобретения пугают нас больше стихийных бедствий», «задача культуры — бороться с человеческими страданиями», «исчезновение из сознания людей религиозных представлений приведет к всеобщему равенству, уничтожению классовых различии и построению общества на основе научных воззрений». Я приводила эти и другие цитаты потому, что хотела показать ей, что приближаюсь к заветной цели — окончить год на все восьмерки, и потому, что не знала, о чем еще с ней говорить, и потому, что надеялась: Лила что-нибудь возразит, и мы, как в старые добрые времена, заведем долгий и увлекательный спор. Но она почти всегда молчала и даже как будто смущалась, словно не понимала, о чем идет речь, а если и отпускала какое-нибудь замечание, то за ним прорывалась ее прежняя одержимость, которая по неизвестной мне причине снова в ней ожила. Она вдруг начинала рассуждать о том, откуда появились деньги у дона Акилле и у семейства Солара, не стесняясь присутствия Кармен, которая горячо с ней соглашалась. Впрочем, едва в лавку заглядывал покупатель, Лила умолкала, становилась вежливой и деловитой, отрезала, взвешивала и отсчитывала сдачу.

Однажды она вытащила кассовый ящик, посмотрела на деньги и со злостью в голосе сказала:

— Эти деньги зарабатываем мы с Кармен. Но они не мои, Лену. Здесь нет ничего моего, все здесь сделано на деньги Стефано. А Стефано наладил дело на деньги своего отца. Если бы дон Акилле не скопил кубышку спекуляциями на черном рынке и ростовщичеством, ничего этого сейчас не было бы, как не было бы и обувного магазина. Но дело не только в этом. Ни Стефано, ни Рино, ни отец не продали бы ни одной пары обуви без денег и связей семьи Солара, а кто такие Солара? Те же ростовщики. Понимаешь, во что я вляпалась?

Это-то я понимала, не понимала только, к чему она клонит.

— Что было, то прошло, — ответила я и напомнила ей, что она говорила, когда Стефано только начинал за ней ухаживать. — Все это было до нас, а мы — совсем другое дело.

Она и правда так говорила, но теперь сама не верила в эти слова. Она ответила мне на диалекте, и ее ответ врезался мне в память навсегда:

— Мне противно от того, что я сделала и продолжаю делать.

Наверное, она слишком тесно общается с Паскуале, подумала я: он всегда придерживался подобных взглядов. Наверное, они сдружились потому, что он помолвлен с Адой, которая работает в старой колбасной лавке, и потому, что он брат Кармен, которая работает с Лилой в новой. Я ушла обиженная, невольно вспомнив, как в детстве Лила дружила с Кармелой, а меня они в свою компанию не брали. Но дома я засела за учебники и, просидев за ними допоздна, успокоилась.

Вечером я взялась за «Иль Маттино», хотя глаза уже слипались. И чуть не подпрыгнула, как будто от удара током: я наткнулась на неподписанную заметку, в которой говорилось о магазине на пьяцца Мартири. Анонимный журналист особенно расхваливал наш с Лилой коллаж.

Я перечитывала заметку снова и снова, а потому до сих пор помню ее наизусть: «Девушки, управляющие магазином, отказались назвать нам имя художника, что достойно сожаления. Кто бы ни был автором этого удивительного шедевра, сочетающего фотографию и цвет, он, бесспорно, наделен авангардистским мышлением, благодаря которому с потрясающей изобретательностью и неожиданной мощью подчиняет материю своей глубинной потребности выплеснуть наружу точащую его изнутри нестерпимую боль». Затем шел панегирик самому магазину, символизирующему «важный этап в развитии неаполитанского предпринимательства, в последние годы демонстрирующего особую динамику».

Я всю ночь не сомкнула глаз.

После уроков я кинулась на поиски Лилы. В лавке никого не было: Кармен ушла навестить мать, Джузеппина болела, а Лила висела на телефоне и разбиралась с каким-то поставщиком, который не доставил к сроку не то моцареллу, не то проволоне, не то не помню что еще. Я слышала, как она кричит и бранится, и это меня встревожило. Я тут же представила себе на том конце провода старика, который смертельно оскорбится и пришлет к Лиле кого-нибудь из своих сыновей мстить за отца. Вечно она перегибает палку, подумала я.

Она закончила разговор и сердито фыркнула:

— Нормальных слов никто не понимает!

Я показала ей газету. Она бросила на нее рассеянный взгляд и бросила:

— А, знаю.

И рассказала, что все это организовал Микеле Солара, как всегда, ни с кем не посоветовавшись и никого не поставив в известность.

Она подошла к кассе, вытащила из ящика пачку газетных потрепанных вырезок и протянула мне. В них тоже говорилось о магазине на пьяцца Мартири. Одна заметка была из газеты «Рим»; ее автор рассыпался в похвалах семейству Солара, но ни разу не упомянул о коллаже. Статья из газеты «Вечерний Неаполь» была аж на три колонки, и магазин представал в ней королевским дворцом. Журналист, не жалея елея, расписывал роскошную обстановку, идеальное освещение, великолепную обувь, а главное, «вежливость, изящные манеры и благородный облик двух восхитительных нимф — синьорины Джильолы Спаньюоло и синьорины Джузеппины Карраччи, — благодаря усилиям которых магазин обещает стать одним из самых престижных и процветающих бутиков нашего города». В самом конце статьи упоминался и наш коллаж: «неумелая и безвкусная мазня, нарушающая царящую в торговом зале гармонию».

— Видела подпись? — насмешливо бросила Лила.

Под заметкой стояли инициалы Д. С.; под статьей из «Вечернего Неаполя» — полное имя автора: Донато Сарраторе, отца Нино.

— Что скажешь?

— Что я должна сказать?

— Яблоко от яблони, вот что.

И она невесело рассмеялась. Лила объяснила, что обувь «Черулло» хорошо продавалась и магазин «Солара» набирал популярность, поэтому Микеле решил обратиться в редакции местных газет с предложением опубликовать о нем хвалебные отзывы. Иначе говоря, сделать магазину рекламу. Разумеется, за деньги. Так что читать эту писанину не стоит, ведь в ней нет ни слова правды.

Меня задел ее тон. Мне не понравилось, как она говорит о газетах, которые я прилежно читала, жертвуя сном. Еще больше мне не понравилось, что она смешала в одну кучу Нино и автора двух последних статей. Зачем ей понадобилось сравнивать Нино с отцом, который только и умеет, что писать напыщенные глупости?

30

Однако именно благодаря этим напыщенным глупостям к магазину «Солара», торгующему обувью марки «Черулло», в самое короткое время пришел настоящий успех. Джильола и Пинучча едва не лопались от гордости — еще бы, про них написали в газете! — но даже слава не избавила их от духа соперничества; каждая спешила приписать успехи себе, а любые ошибки свалить на другую.

Лишь в одном пункте они были единодушны, считая коллаж Лилы отвратительной мазней. Покупателям, которые останавливались, чтобы получше рассмотреть картину, они почти открыто хамили. Статьи из «Рима» и «Вечернего Неаполя» они вырезали, поместили в рамку и повесили на стену, но про статью из «Иль Маттино» дружно забыли.

Всего за несколько месяцев от Рождества до Пасхи Солара и Карраччи заработали кучу денег. Стефано вздохнул свободней. Обе его лавки приносили хороший доход, сапожная мастерская работала на полную мощь. Обувной магазин на пьяцца Мартири доказал то, что сам он знал и раньше: обувь, придуманная Лилой несколько лет назад, имела все шансы найти спрос не только в квартале Реттифило, на виа Фория или корсо Гарибальди, она вызывала живой интерес и со стороны богатой публики, готовой покупать то, что нравится, не глядя на цену. Это была важная доля рынка, и ее следовало закрепить за собой и дальше расширять.

Весной в витринах дешевых магазинов на окраине города стали появляться подделки под обувь «Черулло», что служило еще одним доказательством ее популярности. Они практически ничем не отличались от настоящих — разве что кайма чуть другого цвета или пряжка чуть другой формы. В дело мгновенно вмешался Микеле Солара, угрозами поставивший на место предприимчивых конкурентов и остановивший распространение подделок. Но при этом он был твердо убежден, что для дальнейшего развития бизнеса необходимо расширять ассортимент продукции за счет новых моделей. Однажды вечером он пригласил в магазин на пьяцца Мартири брата, супругов Карраччи, Рино и, само собой, Джильолу и Пинуччу. К всеобщему удивлению, Стефано явился один, отговорившись тем, что его жена плохо себя чувствует.

Братьям Солара это не понравилось.

— Без Лины нам и обсуждать нечего, — сказал Микеле, вызвав недовольство Джильолы.

Но тут подал голос Рино. Он заявил (что было ложью от первого до последнего слова), что они с отцом давно разработали новые модели, которые намерены представить на сентябрьской выставке в Ареццо. Микеле ему не поверил и, еще больше рассвирепев, сказал, что им нужны по-настоящему новые модели, а не всякий мусор.

— Твоя жена должна быть здесь. Иди и приведи ее.

— Моя жена с утра до ночи работает в лавке и по вечерам должна сидеть дома и заботиться о муже, — неожиданно резко возразил он.

— Хорошо, — ответил Микеле, и его красивое лицо исказила гримаса злобы. — Но ты все-таки сделай так, чтобы о нас она тоже немного позаботилась.

В результате все участники встречи расходились расстроенными, но особенно негодовали Джильола и Пинучча. Обе, хоть и по разным причинам, ненавидели Лилу и считали недопустимым, что Микеле так с ней носится. В последующие дни их раздражение только росло, любая мелочь выводила их из себя, и в магазине не утихали ссоры.

Примерно тогда же — по-моему, уже наступил март, — между ними вспыхнула перепалка, подробности которой мне почти неизвестны. Как-то днем, когда они в очередной раз что-то не поделили, Джильола влепила Пинучче пощечину. Пинучча нажаловалась Рино, и тот, возомнив себя крупной шишкой, заявился в магазин и с хозяйским видом принялся отчитывать Джильолу. Джильола не осталась в долгу и высказала все, что о нем думала. Рино возмутился и сказал, что увольняет Джильолу.

— С завтрашнего дня, — сказал он, — будешь опять набивать рикоттой вафельные трубочки.

Через несколько минут в магазине появился Микеле. Он улыбнулся Рино, а потом вывел его за дверь, на площадь, и показал ему вывеску над входом.

— Дружище, — сказал он, — это магазин «Солара», и не тебе приходить сюда и говорить моей невесте, что она уволена.

Рино напомнил ему, что оборудование магазина куплено на деньги его зятя, а он сам лично производит всю эту обувь, так что и у него есть кое-какие права. В это время Джильола и Пинучча, почувствовав поддержку со стороны мужчин, сцепились пуще прежнего. Микеле и Рино вернулись в магазин и попытались их разнять, но не смогли. Микеле, потеряв всякое терпение, заявил, что увольняет обеих, а управление магазином передает синьоре Карраччи.

Лиле?

Их магазин?

Обе девицы мгновенно замолчали, и даже Рино от неожиданности утратил дар речи. Но вскоре спор возобновился с новой силой. На этот раз Джильола, Пинучча и Рино выступили единым фронтом против Микеле: да это безумие, зачем она нам, эта Лина, у нас прекрасные продажи, я сам придумал все эти модели, она тогда была еще сопливой девчонкой, и так далее, и тому подобное. Они уже не говорили, а орали. Неизвестно, сколько еще продолжалась бы эта свара, если бы не неожиданное происшествие. Внезапно коллаж с портретом Лилы — с полосами черной бумаги, с фотографией и толстыми цветными линиями — вдруг издал сухой треск и вспыхнул ярким пламенем. Когда это случилось, Пинучча стояла спиной к портрету. Пламя столбом взметнулось вверх и опалило ей волосы, которые не сгорели только потому, что Рино кинулся к ней и голыми руками потушил огонь.

31

Рино и Микеле возложили вину за случившееся на Джильолу, которая втихаря покуривала и всегда носила с собой тоненькую зажигалку. По версии Рино, Джильола устроила пожар намеренно: пока все спорили, она специально подожгла портрет; бумага, краски и сухой клей вспыхнули в одно мгновенье. Микеле был не так категоричен: он знал, что Джильола часто щелкает зажигалкой, и полагал, что она просто не заметила, что стоит слишком близко к портрету. Сама Джильола отрицала свою вину и уверяла, что все подстроила Лила: дескать, портрет вспыхнул сам собой, и так всегда бывает, когда женщиной завладеет дьявол, но благодаря молитвам святых выходит в виде огненного столба. В подтверждение своих слов Джильола добавила, что знает от Пинуччи, что Лина своей колдовской силой ухитряется не беременеть, а когда все же забеременела, отторгла ребенка, отказавшись от дара Господня.

Подобные слухи распространялись все шире, особенно с тех пор, как Микеле Солара зачастил в колбасную лавку. Он подолгу шутил с Лилой и с Кармен, и последняя даже вообразила, что он приходит ради нее; с одной стороны, она опасалась, как бы кто-нибудь не наябедничал Энцо, который служил в Пьемонте, а с другой — чувствовала себя польщенной и вовсю кокетничала с Микеле. В отличие от нее Лила не воспринимала молодого Солару всерьез. Зная, что про нее болтает его невеста, она говорила: «Ты с нами поосторожнее, не забывай, что мы ведьмы».

Во время наших с ней встреч она выглядела не слишком счастливой. Без конца отпускала всякие злые шутки, но делала это как-то натужно. У нее на руке появился новый синяк? Это Стефано, обнимая ее, не рассчитал свои силы. Глаза покраснели от слез? Это она от радости плакала. В ответ на свои предупреждения, чтобы она остерегалась Микеле, от которого только и жди неприятностей, я слышала: «Пусть только попробует меня тронуть — мало не покажется. А неприятности я сама кому хочешь обеспечу».

Пожалуй, по последнему пункту я бы с ней отчасти согласилась. Зато Джильола окончательно уверовала в то, что Лила — ведьма и шлюха: она приворожила ее жениха, и он уже готов отдать ей магазин на пьяцца Мартири. Терзаемая ревностью, она несколько дней не появлялась на работе, но потом поговорила с Пинуччей; они решили объединиться и перейти в наступление. Пинучча взялась обработать брата, внушив ему, что он рогоносец, после чего переключилась на своего жениха, Рино, и заявила ему, что никакой он не хозяин, а мальчик на побегушках у Микеле. Однажды вечером Стефано и Рино отправились к бару «Солара» и, дождавшись появления Микеле, произнесли перед ним длинную и довольно путаную речь, смысл которой сводился к тому, что он должен оставить Лилу в покое и не мешать ей нормально работать. Микеле мгновенно сообразил, к чему они клонят.

— Это что еще за хрень? — ледяным тоном спросил он.

— Не притворяйся, что не понимаешь!

— Да нет, дорогие друзья, это вы ничего не смыслите в коммерции. А раз вы такие тупые, приходится мне во все вмешиваться.

— Что ты имеешь в виду?

— Твоей жене нечего делать в колбасной лавке.

— В каком смысле?

— На пьяцца Мартири она за месяц заработает больше, чем твоя сестра и Джильола за сто лет.

— Это еще почему?

— Потому что Лина — прирожденный руководитель. Ей необходимо чувствовать, что она за все отвечает. Только так у нее появятся свежие идеи. А нам позарез нужны новые модели обуви.

Они долго спорили, перебрали множество вариантов, но наконец пришли к соглашению. О том, чтобы его жена перешла на работу в магазин на пьяцца Мартири, Стефано и слышать не желал. Дела в новой колбасной лавке шли неплохо, и было бы непростительной глупостью забирать оттуда Лилу. Но он не возражал против того, чтобы она прямо сейчас занялась разработкой новых моделей обуви, хотя бы зимней. Микеле сказал, что глупо как раз не передать управление обувным магазином Лиле, после чего спокойно, но не без скрытой в голосе угрозы добавил, что до сентября они еще вернутся к этому разговору, а пока пусть Лила приступает к созданию эскизов.

— Передай ей, что нам нужны дорогие, шикарные модели, — сказал он.

— Ты же ее знаешь. Она делает только то, что ей самой нравится.

— Я могу дать ей пару советов, — заметил Микеле. — Думаю, она к ним прислушается.

— Это не обязательно.

Вскоре после этого разговора я заглянула к Лиле, от которой о нем и узнала. Я пришла сразу после уроков. Было уже довольно жарко, и я жутко устала. В лавке Лила была одна и вроде бы выглядела оживленной. Рисовать она ничего не станет, сказала она, — ни сандалии, ни шлепанца.

— Они обозлятся.

— А мне-то что?

— Но ведь это деньги, Лила.

— У них и так полно денег.

Упрямится, как обычно, подумала я. Ну что за характер: стоит кому-нибудь о чем-нибудь ее попросить, и можно не сомневаться, что она сделает все наоборот. Впрочем, я быстро догадалась, что в данном случае проблема не в ее характере и даже не в том, что дела мужа, брата и братьев Солара вызывали в ней отвращение, особенно усилившееся под влиянием Паскуале и Кармен, разделявших коммунистические взгляды. Здесь было что-то еще — что именно, сказала она сама.

— Ничего не придумывается, — произнесла она спокойным и серьезным голосом.

— Но ты хоть пробовала?

— Да. Но сейчас все не так, как было в двенадцать лет.

Мне все стало ясно. Идея новой обуви зародилась у нее в мозгу всего однажды, но больше это ни разу не повторилось. Игра окончилась, а как начать ее заново, Лила не знала. Ее мутило от запаха кожи и замши, и она уже сама не понимала, как ей удалось сделать то, что она сделала. Да и вокруг все изменилось. Крошечная сапожная мастерская Фернандо расширилась, в ней теперь стояло три станка и несколько верстаков, за которыми трудились нанятые рабочие. Отец словно уменьшился в размерах, перестал спорить со старшим сыном и молча работал. Отношения в семье тоже стали другими. Если к матери, которая регулярно приходила в лавку за продуктами и получала их бесплатно, хотя давно не нуждалась, Лила еще испытывала какие-то теплые чувства, если младшим братьям и сестрам она постоянно делала мелкие подарки, то от ее привязанности к Рино не осталось и следа. Она исчезла, испарилась. Желание защитить брата, помочь ему выдохлось, а вместе с ним пропал и стимул, будивший ее фантазию. Почва, на которой взошел ее талант, пересохла.

— Видишь ли, — вдруг добавила она, — я ведь хотела только доказать тебе, что и без школы способна кое-чего достичь. — Она нервно хохотнула и взглянула на меня исподлобья: как я восприму ее признание.

Я ничего не ответила — просто на время утратила дар речи. Лила открылась передо мной с самой неожиданной стороны. Я всегда знала, что в ней нет ни моего упорства, ни моей старательности. А оказалось, она фонтанировала идеями, рисовала обувь, писала письма, произносила речи, изобретала сложные планы, злилась и негодовала ради одной-единственной цели — показать мне, что и она кое-что может… Лишившись этой цели, она разом утратила все свои таланты. Неужели даже та картина, в которую она превратила свою свадебную фотографию, вышла у нее случайно? Неужели она не в состоянии повторить ни одно из своих достижений?

Меня как будто отпустило — мучительное напряжение, столько лет не дававшее мне вздохнуть, схлынуло. Я растроганно смотрела в ее повлажневшие глаза, на ее робкую улыбку. Но продлилось это недолго. Лила привычным жестом провела рукой по лбу и мрачно сказала: «Вечно мне приходится доказывать, что я лучше всех. Когда Стефано открывал лавку, — скривившись, добавила она, — он первым делом научил меня обвешивать покупателей. Я закричала на него, назвала его вором, но потом… Потом я сама начала делать то же самое и даже изобрела несколько новых способов обмана покупателей, так что теперь я виртуоз недовеса и обсчета. Я всех вас обкрадываю, Лену, весь квартал. Никогда не доверяй мне, что бы я ни говорила и ни делала».

Я была в растерянности. Я не узнавала Лилу, и мне казалось, она сама не понимает, что говорит. Зачем она мне все это рассказывает? Она что-то задумала или просто потеряла над собой контроль, позволив себе выболтать лишнее? К чему она стремится? Восстановить нашу дружбу или доказать себе и мне, что она ничего не стоит? Ты знаешь, как я отношусь к Стефано, как бы намекала она, но и к тебе я отношусь ничем не лучше, как и ко всем остальным… Она как будто играла передо мной сразу две роли: и красавицы, и чудовища, и доброго героя, и злодея. Она сплела свои тонкие пальцы и спросила:

— Слышала, что болтает Джильола? Что портрет вспыхнул сам по себе?

— Да это же полный бред! Просто она тебя ненавидит.

Она издала короткий смешок, больше похожий на всхлип.

— Голова болит, — сказала она. — Как будто изнутри на глаза что-то давит. Видишь ножи? Они только что от точильщика, очень острые. Стою я тут, режу салями, а сама думаю, сколько в человеческом теле крови и до чего оно хрупкое. Если слишком упираешься, оно ломается. Сгорает, как тот самый портрет. Хорошо, что он сгорел. Хоть бы все это сгорело — мой муж, магазин, обувь, Солара, все!

Только теперь я поняла: что бы ни говорила Лила, что бы ни предпринимала, она была бессильна против того страшного несчастья, которое свалилось на нее в день ее свадьбы и с тех пор только усугублялось. Мне стало ее жалко.

— Попробуй успокоиться, — сказала я.

— А ты мне помоги.

— Чем я могу тебе помочь?

— Просто будь рядом.

— Я и так рядом.

— Нет, неправда. Я рассказываю тебе абсолютно все, открываю тебе свои самые ужасные секреты, а ты про себя никогда ничего не рассказываешь.

— Да ты что? Ты — единственный человек, который знает про меня все.

Лила резко замотала головой и сказала:

— Пусть ты во всем лучше меня, пусть знаешь в сто раз больше, все равно, не бросай меня.

32

Лилу продолжали донимать, пока она не сделала вид, что сдается. Она сказала Стефано, что займется разработкой новых моделей, и при первой возможности то же самое сообщила Микеле. Потом призвала к себе Рино и сказала ему ровно то, что он всегда мечтал от нее услышать:

— Придумай ты сам эти новые модели, а то у меня ничего не получается. Привлеки папу. Вы с ним в этом разбираетесь. Только никому не говорите, что это ваша работа, пока не увидите, что обувь хорошо продается. Никому, даже Стефано.

— А если у нас ничего не выйдет?

— Свалишь все на меня.

— А если наоборот?

— Тогда я сама все всем расскажу, и вся слава достанется тебе.

Рино план пришелся по душе. Они с Фернандо принялись за работу. Иногда Рино заходил к Лиле и по секрету показывал ей эскизы. Она старательно изображала восхищение — то ли потому, что ей было противно смотреть на кислую мину Рино, то ли потому, что хотелось поскорее его спровадить. Но вскоре она с удивлением обнаружила, что ей нравятся созданные им новые модели, чем-то немного похожие на те, что уже продавались, но в то же время достаточно оригинальные. «Может, это и правда не моя заслуга, — как-то раз неожиданно радостным голосом сказала она мне. — Может, и правда старую коллекцию на самом деле придумал мой брат?» Мне показалось, что у нее словно гора с плеч свалилась. В ней снова проснулись теплые чувства к Рино, вернее, она поняла, что поспешила с выводами: их объединяли такие тесные связи, разрубить которые было невозможно, несмотря на все выходки Рино, даже самые подлые. Она признавала, что обманывала его, но ее ложь помогла Рино избавиться от сознания собственной неполноценности и снова, как в детстве, поверить в себя — во всяком случае, в тех вещах, в которых он действительно хорошо разбирался. Слыша от сестры очередную похвалу, он прямо-таки на глазах расцветал. А в конце разговора неизменно просил у нее ключ от квартиры, где втайне от всех встречался с Пинуччей.

Я, со своей стороны, старалась убедить Лилу, что мы с ней по-прежнему лучшие подруги, и по воскресеньям часто звала ее вместе прогуляться. Однажды с нами пошли две девчонки из моей школы; мы добрались до самого выставочного центра «Ольтремаре». Мы весело болтали, пока мои одноклассницы не узнали, что Лила уже больше года замужем; тут они обе притихли и оробели, как будто с нами была не моя подруга, а моя мать.

— А дети у тебя есть? — нерешительно спросила одна.

Лила отрицательно мотнула головой.

— И не ожидается?

Лила мотнула головой еще раз. Вечер, начавшийся так славно, был испорчен.

В середине мая я взяла Лилу с собой на собрание одного клуба, посетить которое мне горячо советовала профессор Галиани, поэтому пропустить его я никак не могла. Ожидалось выступление ученого по имени Джузеппе Монталенти. Раньше я на таких мероприятиях не бывала: Монталенти читал что-то вроде лекции, но не для студентов и школьников, а для взрослых, которые специально пришли его послушать. Мы сели в последнем ряду довольно обшарпанного зала, и очень скоро меня одолела скука. Профессор Галиани, направившая меня в этот клуб, сама так и не появилась. «Пошли отсюда», — шепнула я Лиле. Но та отрицательно покачала головой, заметив, что нехорошо греметь стульями и отвлекать слушателей и лектора. Зная, что подобная щепетильность совершенно ей не свойственна, я поняла, что это отговорка: на самом деле или она оробела, или увлеклась темой лекции, хоть и не желала в том признаваться. Мы досидели до конца. Монталенти рассказывал о Дарвине, но нам с Лилой это имя было незнакомо. Когда мы выходили, я решила пошутить и сказала:

— Кое в чем он точно прав: ты — настоящая обезьяна.

Но Лила не поддержала мой шутливый тон.

— И мы не должны про это забывать, — ответила она.

— Про то, что ты — обезьяна?

— Про то, что все люди — животные.

— Даже мы с тобой?

— Все.

— Но ведь он говорил, что между людьми и обезьянами много различий.

— Да? И что же это за различия? Мать проколола мне уши еще в младенчестве, и я всю жизнь ношу сережки. Обезьяньи мамаши ничего такого не делают, и их потомство обходится без сережек. Ты эту разницу имеешь в виду?

Мы дружно расхохотались и начали перечислять другие отличия людей от обезьян, все более нелепые и смешные. Но чем ближе мы подходили к нашему кварталу, тем быстрее улетучивалось наше хорошее настроение. Нам навстречу попались Паскуале и Ада; от них мы узнали, что Стефано повсюду ищет Лилу и, судя по виду, страшно волнуется. Я предложила Лиле проводить ее до дома, но она отказалась, зато согласилась, чтобы Паскуале с Адой подвезли ее на машине. Лишь на следующий день я узнала, зачем Лила так срочно понадобилась мужу. Дело было не в том, что ему не нравилось, что Лила проводит свободное время со мной, а не с ним. Нет, он волновался совсем по другой причине. Ему стало известно, что Рино встречается с Пинуччей в его квартире. Эта парочка занималась любовью в его собственной постели. Ключи им давала Лила, а теперь его сестра забеременела. Он влепил сестре пощечину за непотребное поведение, а Пинучча в ответ крикнула: «Ты просто нам завидуешь, потому что я настоящая женщина, а твоя Лина не пойми кто! И Рино не тебе чета — он умеет обращаться с женщинами!» Лила, выслушав от Стефано эту историю, напомнила ему, как робко он вел себя, пока ухаживал за ней, и рассмеялась ему в лицо. Стефано выскочил из дома и поехал кататься по городу: останься он с Лилой, вполне мог ее убить. Она предположила, что он отправился к проституткам.

33

Началась судорожная подготовка к свадьбе Пинуччи и Рино. Меня эта суматоха мало интересовала: мне предстояло сдавать экзамены. Кроме того, произошло событие, заставившее меня поволноваться. Профессор Галиани, с полным безразличием относившаяся к нарушению кодекса учительского поведения, пригласила меня — одну меня из всей школы — к себе домой, на детский праздник.

Уже то, что она делилась со мной книгами и газетами, посоветовала сходить на марш за мир и на лекцию о Дарвине, выбивалось из общепринятых правил. Но тут она перешла уже всякие границы — отвела меня в сторонку и сказала: «Приходи с кем хочешь, с приятелем или одна, но обязательно приходи». И это в самом конце учебного года! Как будто она не знала, что мне надо сидеть и заниматься! Как будто не догадывалась, какую бурю чувств вызовут во мне ее слова!

Я сразу согласилась, но вскоре осознала, что мне не хватит смелости принять приглашение. Сама мысль о том, чтобы пойти на вечеринку домой к школьному учителю, не укладывалась у меня в голове. Это представлялось мне чем-то невообразимым, примерно как заявиться в королевский дворец, сделать реверанс королеве и станцевать с принцем. Радостное предвкушение омрачалось страхом, как будто кто-то с силой толкал меня вперед, тянул за руку, принуждая к чему-то, на что я в принципе была не способна и чего при любых других обстоятельствах старалась бы во что бы то ни стало избежать. По всей видимости, профессору Галиани даже не пришло на ум, что мне совершенно нечего надеть. В школе я ходила в бесформенном черном халате. Неужели она думала, что под этим халатом у меня роскошное платье и тонкое белье, какое, наверное, носила она сама? Нет, он прикрывал бедность и мое нищее происхождение. У меня были единственные поношенные туфли и всего одно более или менее приличное платье, в котором я была на свадьбе Лилы. Однако платье было теплое — оно шилось для марта, а сейчас стоял конец мая. Но проблема не сводилась к отсутствию хорошей одежды. Я боялась того, что окажусь одна среди чужих людей; они будут вести свои разговоры, переглядываться и обмениваться непонятными мне шутками. Я подумала было пригласить Альфонсо, с которым всегда поддерживала хорошие отношения, но вовремя спохватилась: ведь мы с ним вместе учимся, а из всего класса профессор Галиани пригласила только меня. Что же делать? Промучившись несколько дней, я решила, что подойду к учительнице и под каким-нибудь предлогом откажусь от приглашения. Потом я подумала, что надо спросить совета у Лилы.

Она, как всегда в последнее время, была в дурном настроении; на скуле желтел синяк. Новость она восприняла скептически.

— Что ты там забыла?

— Она меня пригласила.

— Где она живет?

— На корсо Витторио-Эммануэле.

— А море у нее из дома видно?

— Не знаю.

— А чем ее муж занимается?

— Он врач. Работает в больнице Котуньо.

— А дети? Школьники?

— Не знаю.

— Хочешь, дам тебе платье?

— Ты же знаешь, мне твои платья малы.

— У тебя просто грудь больше.

— У меня все больше, Лила.

— Ну, тогда я не знаю…

— Думаешь, не стоит идти?

— Думаю, не стоит.

— Ну и не пойду.

Мой ответ Лиле явно понравился. Мы попрощались, я вышла из лавки и зашагала по дороге, по обочинам которой тянулись кусты олеандра. И тут она меня окликнула. Я вернулась.

— Я пойду с тобой, — заявила она.

— Куда?

— На вечеринку.

— Стефано тебя не отпустит.

— Это мы еще посмотрим. Ты только скажи, берешь меня или нет.

— Конечно, беру.

Лила так обрадовалась, что я не рискнула ее отговаривать. Однако по пути домой до меня постепенно дошло, что ситуация только усложнилась. Ни одно из препятствий, мешающих мне пойти на вечеринку, не устранилось, а компания Лилы меня смущала — по многим причинам, которые мне не хотелось перечислять, потому что это неизбежно приводило к тому, что я запуталась бы в противоречиях. Я боялась, что Стефано ее не отпустит. Я боялась, что Стефано ее отпустит. Я боялась, что она будет вызывающе одета, как во время визита в бар «Солара». Я боялась, что она в любой одежде будет королевой бала и остальные гости будут отпихивать друг друга локтями ради малой толики ее внимания. Я боялась, что она заговорит на диалекте и ляпнет что-нибудь этакое, после чего всем станет ясно, что у нее за плечами всего лишь начальная школа. Я боялась, что, заговорив, она всех, включая профессора Галиани, поразит своим умом. Я боялась, что учительнице она покажется самоуверенной дурочкой и та скажет мне: «Что это у тебя за подруга, напрасно ты с ней водишься». Я боялась, что учительница поймет, что я — только бледная тень Лилы, потеряет ко мне всякий интерес, захочет еще раз пригласить Лилу и убедит ее возобновить учебу.

Несколько дней я обходила лавку стороной. Я надеялась, что Лила забудет о приглашении и я пойду в гости одна, а потом отговорюсь тем, что она мне не напомнила. Но Лила сама заявилась ко мне, чего не случалось давно. Она убедила Стефано не только забрать нас на машине, но и отвезти к дому профессора Галиани, и хотела уточнить, к которому часу мы приглашены.

— А что ты наденешь? — обеспокоенно спросила я.

— То же, что и ты.

— Я простую блузку и юбку.

— Ну, тогда и я тоже.

— А Стефано точно отвезет нас и потом заберет?

— Точно.

— Как ты его уговорила?

Лила ухмыльнулась и сказала, что научилась вертеть мужем. «Если мне от него что-то надо, — шепнула она так тихо, словно не хотела слышать собственных слов, — достаточно изобразить из себя шлюху».

Именно так она и сказала, притом на диалекте, а потом добавила еще пару грубых и издевательских выражений, из которых я поняла, до чего ей противен муж и какое отвращение она испытывает сама к себе. Мое беспокойство только усилилось. Надо сказать ей, что я никуда не иду, мелькнуло у меня, что я передумала. Разумеется, я знала, что за внешней покладистостью Лилы, согласной с утра до ночи работать в лавке, скрывалась совсем другая Лила, которая была кем угодно, но только не кроткой овечкой, и мне было страшно ввести эту строптивую Лилу в дом профессора Галиани. Что, если ей что-то не понравится и она начнет показывать свой норов? Или брякнет что-нибудь вроде того, что сейчас сказала мне?

— Лила, — осторожно вымолвила я. — Я очень тебя прошу, не говори там таких вещей.

— Каких вещей? — не поняла она.

— Таких, какие только что говорила мне.

Она немного помолчала, а потом спросила:

— Ты что, меня стыдишься?

34

Нет, я ее не стыдилась, в чем и принялась старательно ее убеждать. Я утаила от нее другое. Я боялась, что мне будет стыдно за себя.

Стефано довез нас в кабриолете до дома учительницы. Я сидела сзади, они — спереди, и мне впервые в жизни бросилось в глаза, до чего толстые у них обоих обручальные кольца. Лила, как и обещала, надела скромную юбку и блузку и почти не накрасилась, только чуть тронула губы помадой. Зато Стефано вырядился как на праздник, нацепил на себя кучу золотых побрякушек и надушился — возможно, ждал, что в последний момент мы скажем ему: «Пошли с нами». Мы не сказали. Я ограничилась тем, что долго рассыпалась в горячих благодарностях, а Лила вышла из машины, даже с ним не попрощавшись. Он уехал, горестно взвизгнув шинами.

Мы преодолели искушение подняться на лифте и пошли пешком. Мы еще никогда не пользовались лифтом — в новом доме Лилы лифтов не было — и боялись застрять. Профессор Галиани сказала, что живет на пятом этаже, а на двери у нее табличка «Доктор Фриджерио, профессор», но мы все равно разглядывали таблички у каждой двери. Мы молча преодолевали пролет за пролетом, я — чуть впереди, Лила за мной. В подъезде было невероятно чисто, дверные ручки и таблички начищены до блеска. Я чувствовала, как колотится у меня сердце.

Нужную дверь мы узнали издалека — из-за нее доносилась музыка и гул голосов. Мы разгладили юбки, я одернула задравшуюся комбинацию, Лила поправила прическу. Мы обе трусили. Нам было страшно, что мы на секунду утратим над собой контроль и наши тщательно прилаженные маски спадут. Я нажала кнопку звонка. Мы подождали, но нам никто не открывал. Я посмотрела на Лилу и снова надавила на звонок, уже настойчивее. Послышались быстрые шаги, и дверь отворилась. На пороге стоял невысокий темноволосый парень, симпатичный, с весело блестевшими глазами. Навскидку я дала бы ему лет двадцать. Я пробормотала, что я ученица профессора Галиани, но он меня не дослушал и радостно воскликнул:

— Элена?

— Да.

— Мы отлично тебя знаем! Мама постоянно терзает нас твоими сочинениями!

Его звали Армандо. После его слов мою зажатость как рукой сняло — я вдруг почувствовала, что чего-то стою. Я до сих пор с благодарностью вспоминаю, как он нас встретил. Он был первым в моей жизни человеком, который показал мне, до чего это здорово — прийти в чужое, потенциально враждебное место и понять, что о тебе здесь слышали, и слышали что-то хорошее, что всем известно, как тебя зовут и кто ты такая, так что тебе не надо ничего предпринимать, чтобы понравиться остальным, наоборот, это остальные должны постараться, чтобы завоевать твое расположение. Я не привыкла к тому, что у меня могут быть какие-то преимущества перед кем бы то ни было, и радушие Армандо мгновенно придало мне сил и вселило уверенность в себе. Все мои страхи исчезли, и я перестала волноваться насчет того, что может сделать — или чего не сделать — моя подруга. От неожиданности я даже забыла представить Армандо Лилу, а сам он на нее даже не посмотрел. Он жестом пригласил меня войти, как будто я была одна, сам пошел впереди и без конца повторял, что его мать только обо мне и твердит и не жалеет для меня похвал. Я невольно последовала за ним; Лила закрыла дверь.

Квартира была большой: просторные светлые комнаты, высокие потолки с цветочным декором. И везде, куда ни глянь, стояли книги — их было больше, чем в нашей местной библиотеке, все стены были от пола до потолка заставлены книжными стеллажами. И музыка. Гости танцевали в большой, ярко освещенной гостиной. Те, кто не танцевал, разговаривали или курили. Сразу было видно, что все они — образованные дети образованных родителей. Как и сам Армандо: отец — хирург, мать — преподаватель лицея. Правда, отца дома не было. Армандо повел нас на небольшой балкон; вечер стоял теплый, и на балконе сильно пахло розами и глициниями, аромат которых смешивался с запахом вермута и марципана. Под широким небом открывался вид на город: множество светящихся точек, а за ними — темное пятно моря. Профессор Галиани приветливо окликнула меня и заметила у меня за спиной Лилу.

— Это твоя подруга?

Я что-то пробормотала и поймала себя на том, что не имею понятия, как положено знакомить людей.

— Это моя учительница, — сказала я. — А это Лина. Мы вместе учились в начальной школе.

Профессор Галиани одобрительно кивнула, заметив, что старый друг лучше новых двух, что дружба — это прекрасно, что это якорь в бурном море жизни. В общем, она произносила какие-то банальности, глядя на Лилу, и та отвечала односложно, пока учительница не обратила внимание на блеснувшее у нее на пальце обручальное кольцо, которое Лила тут же прикрыла другой рукой.

— Ты замужем?

— Да.

— Вы с Эленой ровесницы?

— Я на две недели старше.

Профессор Галиани огляделась по сторонам и обратилась к сыну:

— Ты уже познакомил девочек с Надей?

— Нет еще.

— Так чего ты ждешь?

— Мама, спокойно, они же только вошли.

— Надя очень хотела с тобой познакомиться, — сказала мне учительница. — Сын у меня — тот еще прохвост, ты ему не доверяй, а вот Надя — хорошая девочка, вы подружитесь, вот увидишь.

Мы вернулись в комнату, а она осталась курить на балконе. Как я поняла, Надя была младшей сестрой Армандо: «шестнадцать лет мучений» — как с шутливой досадой охарактеризовал ее брат, добавив: «Все детство мне отравила». Я с улыбкой заметила, что знакома с этой проблемой не понаслышке, и повернулась к Лиле за подтверждением. Но она продолжала хранить сосредоточенное молчание. В гостиной успели выключить верхний свет, и пары танцевали в полумраке. Звучала песня Пола Анки — или это была «What a Sky» Нико Фиденко? Не помню. Танцующие прижимались друг другу, и по стенам медленно скользили их тени. Музыка смолкла. Но прежде чем кто-то включил свет, я испытала шок как от удара в грудь — среди гостей я увидела Нино Сарраторе. Он закуривал сигарету, и огонек зажигалки осветил его лицо. Мы не виделись уже целый год, и мне показалось, что Нино повзрослел, похудел, стал еще растрепанней и красивей. Узнала я и девушку, с которой он только что танцевал. Это была та самая, что ждала его возле школы, — изящная, утонченная, словно озаренная изнутри девушка, заставившая меня ощутить собственное убожество.

— А вот и Надя, — сказал Армандо.

Это была дочка профессора Галиани.

35

Как ни странно, открытие не испортило мне удовольствия от вечеринки, прекрасного дома и милых людей. Я любила Нино, у меня не было в том ни малейших сомнений, и, получив очередное доказательство того, что мы никогда не будем вместе, должна была бы жестоко страдать. Но я не страдала. Ведь я уже знала, что у него есть девушка и что я этой девушке не гожусь в подметки. Новость состояла в том, что она оказалась дочерью профессора Галиани, выросшей в этом доме, среди этих книг. Вместо того чтобы огорчиться, я успокоилась. Он сделал правильный и единственно возможный выбор — сами законы природы были на стороне этой пары. Иначе говоря, я как будто вдруг увидела перед собой столь совершенную гармонию, что мне оставалась лишь любоваться ею со стороны.

Но дело было не только в этом. Не успел Армандо сказать: «Надя, это Элена, мамина ученица», как девушка тут же бросилась меня обнимать, приговаривая: «Элена! Как я рада, что наконец с тобой познакомлюсь!» И Надя, не давая мне вставить ни слова, принялась — в отличие от брата, не шутливо, а всерьез — нахваливать мои сочинения, их содержание и стиль, и делала это так искренне и с таким воодушевлением, что я как будто перенеслась в класс, где ее мать, приводя меня в пример, вслух читала мои работы. Пожалуй, сейчас мне было даже приятнее, потому что два человека, мнением которых я дорожила, — Нино и Лила — слушали ее и могли убедиться, что в этом доме ко мне относятся с любовью и уважением.

Я с удивительной для себя легкостью подхватила ее дружелюбный тон и включилась в разговор, который мы вели на литературном итальянском; как ни странно, сейчас он вовсе не казался мне искусственным и «школьным». Я спросила Нино, как он съездил в Англию, поинтересовалась у Нади, какие книги она читает и какую музыку слушает. Я танцевала с Армандо и с другими ребятами, которые приглашали меня наперебой, и решилась даже на рок-н-ролл, во время которого у меня с носа слетели, но, к счастью, не разбились очки. Это был чудесный вечер. В какой-то момент я заметила, что Нино о чем-то тихо говорит с Лилой: судя по всему, он приглашал ее на танец. Она отказалась и вышла из комнаты, а потом я потеряла ее из вида. Прошло немало времени, прежде чем я снова о ней вспомнила. Постепенно танцоры утомились, зато Армандо, Нино и еще два парня их возраста завели между собой оживленный спор, после чего вместе с Надей вышли на балкон — остудить разгоряченные головы, а заодно вовлечь в обсуждение профессора Галиани, которая сидела там и курила, наслаждаясь одиночеством и прохладой.

— Пойдем, — предложил мне Армандо и взял меня за руку.

— Сейчас, только найду подругу, — ответила я.

Я обошла почти все комнаты и наконец обнаружила Лилу — она стояла напротив книжного стеллажа и внимательно изучала корешки.

— Пойдем на балкон, — позвала я ее.

— Зачем?

— Освежиться, поболтать.

— Иди, если хочешь.

— Тебе скучно?

— Нет, я смотрю книги.

— Да уж, их здесь хватает.

— Угу.

В ее голосе я уловила недовольство. Ну да, весь вечер ее никто не замечал. Это все из-за кольца, подумала я. А может, никому нет дела до ее красоты, потому что здесь ценят таких девушек, как Надя. А может, Лила, познавшая замужество, беременность и выкидыш, создавшая коллекцию обуви и научившаяся зарабатывать деньги, понятия не имеет, какова ее роль в этом доме, так не похожем на наш квартал? Зато у меня здесь точно есть своя роль. Я вдруг поняла, что трещина, расколовшая нас в день свадьбы Лилы, гораздо глубже, чем я думала. Я не просто умела общаться с этими людьми, мне было с ними намного легче, чем со старыми друзьями из нашего квартала. Единственное, что омрачало мне чудесный вечер, — это нежелание Лилы присоединиться к компании, ее демонстративное стремление отколоться от остальных гостей. Я потащила ее на балкон.

Кое-кто еще танцевал, но вокруг профессора Галиани собрался кружок спорщиков из четырех парней и двух девушек; правда, говорили только парни. Единственной женщиной, принимавшей участие в дискуссии, правда с немного ироничным видом, была сама учительница. Мне бросилось в глаза, что те из ребят, кто был постарше, — Нино, Армандо и еще один парень по имени Карло — спорили не с ней, а друг с другом, обращаясь к профессору Галиани как к арбитру. Даже Армандо, если и высказывал мысли, опровергающие утверждения матери, адресовался не к ней, а к Нино. Карло выступал на стороне Галиани, но, полемизируя с друзьями, выдвигал собственные аргументы. Нино не соглашался ни с кем, но слова профессора опровергал с вежливой улыбкой, а на Армандо и Карло нападал, не скрывая горячности. Я слушала их затаив дыхание. Из их слов, как из бутонов, у меня в мозгу распускались пышные цветы; если цветок был мне знаком, я согласно кивала, выражая одобрение, если нет, оставалась безучастной, чтобы не обнаружить свое невежество. Во втором случае я, разумеется, начинала нервничать: я не понимала, о чем или о ком идет речь. Произносимые ими звуки звучали для меня бессмыслицей и говорили мне лишь о том, что мир имен, событий и идей бесконечен и всех моих ночных бдений над книгами слишком мало, чтобы их охватить, что я должна еще больше учиться, чтобы вести беседы с Нино, профессором Галиани, Карло и Армандо и иметь право сказать: да, это я знаю. Планете грозит серьезная опасность. Ядерная война. Колониализм, неоколониализм. «Черноногие», Секретная вооруженная организация, Национальный фронт освобождения. Массовые убийства. Голлизм, фашизм. Франция, армия, Grandeur, Honneur.[1] Сартр — пессимист, но верит в парижских рабочих-коммунистов. Политические ошибки руководства Франции и Италии. Необходимость левого поворота. Сарагат, Ненни.[2] Визит Фанфани в Лондон, Макмиллан.[3] Конгресс христианских демократов в Неаполе. Последователи Фанфани, Моро,[4] левое крыло Христианско-демократической партии. Социалисты, которые в конце концов легли под власть. Только мы, коммунисты, при поддержке пролетариата и своих парламентариев сумеем провести в Италии левоцентристские законы. Но если так пойдет, то марксистско-ленинская партия превратится в социал-демократическую. Вы видели, что сделал Леоне[5] в начале нового учебного года? «Словами мир не изменишь, — недовольно качал головой Армандо, — без крови и насилия не обойтись». — «Должен быть четкий план», — спокойно возражал ему Нино. Градус спора все повышался, и профессор Галиани вслушивалась в каждую реплику. Как же много знали эти парни, они держали в руках весь мир! В какой-то момент Нино благосклонно отозвался об Америке и с безупречным произношением сказал несколько слов по-английски. За прошедший год голос у него изменился: стал ниже, в нем появилась хрипотца, и говорил Нино уже не так резко, как на свадьбе у Лилы или в школе. Он рассказывал о Бейруте так, словно был там только вчера, цитировал Данило Дольчи,[6] Мартина Лютера Кинга и Бертрана Рассела. Судя по всему, Нино поддерживал организацию под названием Мировая бригада солидарности и одернул Армандо, который отозвался о ней с сарказмом. Нино разгорячился, его голос окреп. Я им любовалась. Он говорил, что технический прогресс достиг такой степени развития, что способен побороть колониализм, голод и войны. Я слушала его как зачарованная, окончательно запутавшись в тысяче незнакомых имен и понятий: что такое голлизм, Секретная вооруженная организация, социал-демократия и левый поворот; кто такие Данило Дольчи, Бертран Рассел, «черноногие» и последователи Фанфани? Я понятия не имела, что случилось в Бейруте и в Алжире, но во мне с каждой минутой росло желание защитить Нино и выразить поддержку каждому его слову. В первый раз за весь вечер я почувствовала, что завидую Наде, которая стояла рядом с ним, как младшее, но лучезарное божество. И вдруг я поняла, что уже сама говорю. Это произошло как-то само собой, как будто моим голосом заговорил какой-то другой человек — уверенный в себе и компетентный. Я еще сама не знала, что именно хочу сказать, но только что услышанные фразы и обрывки сведений, почерпнутых из книг и газет, которые давала мне профессор Галиани, соединились у меня в голове в некое единое целое и вытеснили робость. Я говорила на чистом литературном итальянском, который отточила, корпя над переводами с греческого и латыни. Я отстаивала позицию Нино, подчеркивая, что не хотела бы жить в мире, где есть войны. Мы не должны повторять ошибки своих предшественников. Современная война с использованием атомного оружия приведет к всеобщей гибели. Если мы позволим ей начаться, то будем хуже нацистов. Я вложила в свою речь столько чувства, что к глазам подступили слезы. Закончила я тем, что мир нуждается в срочной переделке, потому что в нем еще слишком много тиранов, которые держат в рабстве целые народы. Но переделывать его надо мирными средствами.

Не уверена, что моя речь понравилась всем. Армандо нахмурился, а блондинка, имени которой я не знала, бросила на меня насмешливый взгляд. Но Нино, пока я говорила, согласно кивал. Профессор Галиани, подводя итог дискуссии, повторила пару моих выражений и один раз сказала: «Как справедливо заметила Элена…» Но больше всех меня обрадовала Надя. Она оторвалась от Нино, подошла ко мне и шепнула мне на ухо: «Молодец! Ты не только умная, но и смелая». Лила, стоявшая рядом со мной, не произнесла ни слова. Профессор Галиани еще продолжала говорить, когда она больно дернула меня за руку и прошипела на диалекте:

— Скука смертная. Спроси, где у них телефон, и позвони Стефано, а?

36

Какой мукой обернулся для Лилы тот вечер, я узнала только из ее дневников. Да, она сама напросилась со мной. Да, она надеялась хоть на несколько часов вырваться из колбасной лавки и окунуться в мой мир, познакомиться с профессором Галиани, поговорить с ней. Она думала, что найдет способ себя показать. Лила знала, что нравится мужчинам, — она всегда им нравилась. Но в доме Галиани она почувствовала себя немой, неуклюжей и некрасивой. Она подробно описала каждый эпизод: как мы сидели рядом, но ее никто не пытался вовлечь в разговор; как мне то и дело предлагали то пирожное, то воду, то сок, а ее как будто не видели; как Армандо показал мне семейный портрет XVII века и добрых пятнадцать минут рассказывал, кто на нем изображен, а на Лилу ни разу не посмотрел, как будто не сомневался, что она все равно не поймет ни слова. Они ее не приняли. Она им была неинтересна. В тот вечер Лила впервые осознала, что отныне ее существование будет ограничено Стефано, колбасными лавками, женитьбой брата на Пинучче, редкими разговорами с Паскуале и Кармен и мелкими стычками с семейством Солара. Скорее всего, она записала эти свои впечатления либо в тот же вечер, либо рано утром, придя на работу в лавку. Ею владело одно чувство — чувство того, что она проиграла.

Впрочем, в машине по дороге домой она никак его не проявила, наоборот, всячески старалась показать, как она разочарована. Как только она уселась рядом со Стефано, тот обиженно спросил, хорошо ли мы провели время. Меня все еще не отпускало радостное возбуждение, и я промолчала, предоставив Лиле возможность ответить. Та не замедлила ею воспользоваться, чтобы уколоть меня побольнее. Она на диалекте пожаловалась мужу, что в жизни не видала такой скучной компании и что лучше бы мы с ней сходили в кино, а потом — вот уж чего я от нее не ожидала! — нежно погладила Стефано по руке, лежавшей на рычаге переключения передач. Этим жестом она как будто говорила мне: смотри, у меня-то есть муж, хороший, плохой ли, не важно, но он мой, а у тебя нет никакого, ты знаешь кучу вещей, но не знаешь в жизни главного — что значит быть с мужчиной. «Телевизор смотреть — и то интереснее, — добавила она. — Сплошное занудство. В доме ни одной картины, ни одной вещи, купленной нынешними хозяевами. Мебели лет сто, не меньше, а дому — все триста. Книги — да, есть и новые, но в основном старье; ветхие, пыльные, сразу видно, что их давным-давно не открывали, какие-то древние своды законов, история, науки всякие, политика. В этом доме все только и делают, что читают да учатся, и их предки читали да учились: и отцы, и деды, и прадеды. Ну да, они веками были кем? Адвокатами, врачами, профессорами. Потому-то они так разговаривают, так одеваются, так себя ведут. Они такими родились. Но у них в голове нет ни одной своей мысли, они и думать-то не умеют, только повторяют то, что вычитали в своих книжках. Вроде бы все знают, а на самом деле не знают ничего. — Она поцеловала мужа в шею и кончиками пальцев поправила ему прическу. — Если бы ты пошел с нами, Стеф, то-то удивился бы: попугаи, чистые попугаи. Болтают не пойми что, и сами не понимают, что наболтали. Какой-то голлизм, какой-то левый поворот… В следующий раз, Лену, лучше возьми вместо меня Паскуале, он их быстро поставит на место. Обезьяны, разве что научились пользоваться туалетом, а уж строят из себя! Послушать их, все-то они знают: что надо делать с Китаем, а что с Албанией, что с Францией, а что с Катангой. Ты бы, Лену, их поостереглась, не то не заметишь, как сама превратишься в попугаиху. — Лила рассмеялась и обернулась к мужу: — Слышал бы ты, как она там выпендривалась. Давай, покажи Стефано, как ты с ними разговаривала! Ты да сынок Сарраторе — два сапога пара. Мировая бригада солидарности, технический прогресс, голод, война, бла-бла-бла… Ты что, ради этого ходишь в школу? Чтобы с умным видом говорить: „Любое решение острых социальных проблем служит делу мира“? Ну-ну. Сынок Сарраторе свою проблему точно решил, правда? Ты это знаешь и все равно его слушаешь? Значит, ты тоже согласна стать их марионеткой и позволить этим людишкам дергать тебя за ниточки, лишь бы вырваться из своего квартала? Мы тут будем барахтаться в своем дерьме и биться башкой о стены, а побежишь к ним и будешь вместе с ними лопотать про голод, про рабочий класс и про мир во всем мире?»

Ее как будто прорвало. Она не давала мне и рта раскрыть, и, пока мы катили по корсо Витторио-Эмануэле, я чувствовала, как в меня проникает яд ее слов, и то, что казалось мне лучшим вечером в моей жизни, оборачивается глупостью и ошибкой, выставляющей меня в самом нелепом виде. Я не хотела ей верить. Я понимала, что она обозлена, и знала, что в таком состоянии она способна на все. Она умела в самом добром и хорошем человеке разжечь огонь разрушения. Наверное, правы Джильола с Пинуччей: она своей дьявольской силой сама подожгла свой портрет. В тот миг я ее ненавидела, что не укрылось даже от Стефано, потому что, притормозив возле наших ворот и выпуская меня из машины, он сказал: «Спокойной ночи, Лену! Лина просто шутит. Пока». — «Пока», — пробормотала я и пошла к дому. Они уже отъехали, когда до меня донесся ее голос. Она кричала мне в окно, изображая сюсюкающую интонацию, с какой я якобы говорила в доме Галиани: «Пока, дорогая, пока!»

37

В тот вечер мы впервые по-настоящему поссорились; он стал началом долгого и мучительного периода, на протяжении которого мы совсем не виделись.

Мне стоило немалых усилий прийти в себя. Поводов для взаимного недовольства у нас хватало и раньше: Лила явно была несчастна в браке, но в то же время ее желание быть во всем первой, отодвинув меня на вторые роли, никуда не девалось. Но еще никогда, никогда она не позволяла себе настолько откровенно меня унизить. В лавку к ней я больше не заходила. Да, она купила мне учебники, а я выполнила условия нашего пари, окончив год на все восьмерки и даже две девятки, но ей об этом даже не сказала. Сразу после экзаменов я нашла работу в книжном магазине на виа Меццоканноне и почти не появлялась в нашем квартале. Память об издевательском тоне, каким Лила говорила в тот вечер, не только не стерлась, но стала еще живей, а вместе с ней еще острей стала моя обида на Лилу. Я не могла простить ей того, что она тогда наговорила. Но я ни разу не задумалась — хотя в других обстоятельствах наверняка сообразила бы — о том, что ее потребность унизить меня объяснялась желанием сгладить собственное унижение.

Вскоре я получила подтверждение того, что и в самом деле произвела на вечеринке самое лучшее впечатление, и это еще больше отдалило нас друг от друга. Как-то раз во время обеденного перерыва я прогуливалась по виа Меццоканноне, как вдруг кто-то окликнул меня по имени. Это был Армандо, он шел на экзамен. Я узнала, что он учится в медицинском и что экзамен очень трудный, но, прежде чем исчезнуть в направлении площади Сан-Доменико-Маджоре, он успел отпустить мне пару комплиментов и завел разговор о политике. Вечером он заглянул ко мне в магазин, счастливый — экзамен сдал на отлично. Он попросил у меня телефон; я сказала, что у меня нет телефона. Он пригласил меня прогуляться в воскресенье; я сказала, что по воскресеньям помогаю матери по дому. Он заговорил о Латинской Америке, куда намеревался отправиться, как только получит диплом: лечить обездоленных и агитировать их с оружием в руках восстать против своих угнетателей. Он так углубился в эту тему, что мне пришлось его выставить, пока владелец магазина не надавал мне по шапке. Короче говоря, я видела, что нравлюсь Армандо, и это меня грело; я вела себя с ним любезно, но не собиралась отвечать на его авансы. Ядовитые слова Лилы сделали свое дело. Я чувствовала, что не так одета и не так причесана, что говорю не тем голосом и скрываю свое невежество. Занятия в школе кончились, газет от профессора Галиани я больше не получала и постепенно от них отвыкла — не покупать же на свои деньги, которых и так вечно не хватало. Поэтому Неаполь, Италия и весь остальной мир довольно скоро заволокло в моем представлении густым туманом, в котором я перестала ориентироваться. Слушая Армандо, я согласно ему кивала, но почти не понимала, о чем он.

На следующий день после встречи с Армандо меня ждал новый сюрприз. Я мыла в книжном полы, когда ко мне зашли Нино и Надя. Где я работаю, они узнали от Армандо и специально заглянули поздороваться. Они пригласили меня в кино на воскресенье, но я ответила им то же, что Армандо: я работаю шесть дней в неделю и в воскресенье должна помогать родителям по дому.

— Что, даже ненадолго не можешь выйти?

— Ненадолго могу.

— Тогда мы за тобой зайдем.

Тут меня позвал недовольный хозяин. Это был мужчина лет шестидесяти с землистым лицом и довольно склочным характером. Нино с Надей быстро ретировались.

Поздним утром воскресенья я услышала, как кто-то зовет меня со двора, и по голосу узнала Нино. Я выглянула в окно и обнаружила, что он один. Я наскоро привела себя в относительно презентабельный вид и, не сказав матери ни слова, счастливая и взволнованная, выбежала во двор. К нему я подошла запыхавшись. «Я всего на десять минут», — сказала я, и мы не стали выходить на шоссе, а решили просто обойти вокруг дома. Почему он пришел один, без Нади? Почему, если она не смогла к нему присоединиться, все-таки пришел? Он ответил на мои вопросы, не дожидаясь, пока я их задам. К Надиному отцу приехали родственники, и ей пришлось остаться дома. А ему захотелось взглянуть на свой старый квартал, а заодно принести мне кое-что почитать, а именно последний выпуск «Крошке меридионали». Он протянул мне журнал, я сказала спасибо, но он обрушился на его содержание с такой резкой критикой, что я удивилась и спросила, зачем же он мне его предлагает. «Там все слишком прямолинейно, — сказал он и, фыркнув, добавил: — В духе профессора Галиани и Армандо». Но тут же, словно опомнившись, произнес серьезным, чуть ли не стариковским, голосом, что многим обязан Галиани; не будь ее, годы учебы в лицее обернулись бы пустой тратой времени, но тому, кто хочет сохранить самостоятельность, лучше держаться от нее подальше. «Ее главный недостаток, — напористо сказал он, — заключается в том, что она не признает мнений, отличных от ее собственного. Так что бери от нее все, что она может тебе дать, но иди своей дорогой». Затем он вернулся к журналу, для которого профессор Галиани тоже иногда писала статьи, и вдруг как бы невзначай вспомнил про Лилу: «Если сможешь, передай и ей журнал, пусть тоже почитает». Я не стала уточнять, что она давно ничего не читает, что теперь она уже не та, что была, она теперь синьора Карраччи, и если в ней что и сохранилось с былых времен, так это несносный характер. Я предпочла перевести разговор на другую тему и спросила, как поживает Надя. Нино ответил, что она собирается с родителями в Норвегию на автомобиле, а остаток лета проведет в Анакапри, где у ее отца семейный дом.

— Ты к ней поедешь?

— Может, раз-другой и съезжу. Мне учиться надо.

— Как твоя мама?

— Спасибо, хорошо. Едет в Барано. Наконец помирилась с хозяйкой.

— Ты тоже с родителями едешь?

— С отцом? Ни за что на свете. Я поеду на Искью, но сам по себе.

— И куда именно?

— В Форио, к другу. Родители оставляют ему целый дом, будем заниматься… А ты?

— Я до сентября работаю в книжном.

— И на августовские праздники тоже?

— На праздники нет.

— Тогда давай к нам, в Форио, — улыбнулся он. — Дом большой, места всем хватит. Может, и Надя на два-три дня приедет.

Я тоже изобразила улыбку. На Искью? В Форио? В огромный дом, где не будет взрослых? Помнит ли он Маронти? Помнит ли наш поцелуй? Я сказала, что мне пора.

— Я еще зайду, — пообещал он. — Расскажешь, как тебе журнал. — Он сунул руки в карманы и тихо добавил: — С тобой интересно разговаривать.

На самом деле говорил в основном он сам. Но меня затопило чувство гордости; значит, ему со мной хорошо. «С тобой тоже», — пробормотала я, хотя за нашу встречу произнесла всего пару слов, и хотела уже с ним проститься, когда произошло нечто неожиданное и вогнавшее нас в смущение. Тишину воскресного дня разорвал громкий крик. Я подняла глаза и увидела Мелину: она высовывалась из окна, размахивала руками и кричала, стараясь привлечь наше внимание. Нино недоуменно обернулся, и Мелина завопила еще громче. Она выкрикивала одно имя: «Донато!», и в ее голосе смешивались счастье и мука.

— Кто это? — удивился Нино.

— Мелина, — ответила я. — Ты что, ее не помнишь?

Его лицо омрачила тень неудовольствия.

— Она на меня злится?

— Не знаю.

— Она кричит: «Донато».

— Ну да.

Он еще раз обернулся к окну, из которого полоумная вдова тянула к нему руки и кричала: «Донато!»

— Я что, похож на отца?

— Нет.

— Точно?

— Точно.

— Лучше мне уйти, — нервно сказал Нино.

— Да, иди.

Он быстро зашагал прочь, ссутулив плечи, а Мелина все продолжала оглашать двор отчаянным криком: «Донато, Донато, Донато!»

Я поспешила домой, сердце бешено колотилось в груди, а в голове крутились тысячи беспорядочных мыслей. Нино ни капли не походил на отца: ни фигурой, ни лицом, ни манерами, ни голосом, ни взглядом. Он был слеплен из совсем другого теста. Со своей гривой непокорных волос он казался мне восхитительным. Во всем Неаполе не нашлось бы ни одного мужчины, способного сравниться с ним красотой. И он, студент университета, проявил уважение ко мне, простой школьнице. Пришел в воскресенье в наш квартал. Он волновался за меня, хотел меня предостеречь против профессора Галиани, которая была прекрасным человеком, но не лишенным своих недостатков. Он принес мне журнал, уверенный, что я смогу его прочитать и обсудить с ним прочитанное, и даже пригласил меня на августовские праздники в Форио, на Искью! Конечно, это приглашение не имело смысла, потому что Нино отлично знал, что мои родители не чета Надиным и ни за что меня не отпустят, но все равно меня пригласил, тем самым давая понять, что не делает между нами различия; в его словах мне слышались совсем другие, не сказанные вслух: «Я был бы рад с тобой увидеться и снова вести долгие разговоры, как тогда, на пляже в Маронти». Да, да, да! — хотелось мне крикнуть ему в ответ, я тоже мечтаю об этом и я к тебе приеду, вот дождусь августа и приеду, и будь что будет.

Я спрятала журнал под стопкой книг. Вечером, лежа в постели, я открыла его, стала просматривать содержание и чуть не подпрыгнула. В журнале была статья Нино. Статья Нино в серьезном на вид журнале, почти в книге, не в жалком студенческом листке, для которого он два года назад предложил мне написать заметку о моей полемике со священником, а в настоящем солидном журнале, издаваемом взрослыми для взрослых. Я смотрела и не верила своим глазам: Антонио Сарраторе. И я лично знала этого человека! Он был всего на два года старше меня!

Я начала читать статью, почти ничего не поняла и вернулась к началу. В статье говорилось о Планировании (с большой буквы) и о Плане, тоже с большой буквы. Написано было невероятно сложным языком. Но я понимала, что держу в руках его душу, которую он, ни словом не обмолвившись, подарил мне.

МНЕ.

К глазам подступили слезы. Лишь глубоко за полночь я отложила журнал. Рассказать про него Лиле? Дать ей почитать? Нет, ни за что: это мой журнал. Тем более что наша дружба с Лилой прервалась; встречаясь, мы кивали друг другу: привет! — да изредка обменивались парой дежурных фраз. Она меня не оценила. В отличие от Армандо, Нади и Нино. Вот кто мои настоящие друзья, вот кому я могу доверять. Они разглядели во мне то, что Лила упорно не желала замечать. Видимо, все дело было в том, что она смотрела на меня глазами нашего квартала. Глазами Мелины, которая, утонув в безумии, увидела в Нино своего бывшего любовника Донато.

38

Я не хотела идти на свадьбу Пинуччи и Рино, но Пинучча специально пришла ко мне, принесла приглашение и так явно ко мне подлизывалась, выспрашивая моего совета по самым разным поводам, что я не смогла отказаться, хотя остальных членов нашей семьи на свадьбу не позвали. «Я не виновата, — извинялась Пинучча, — это все Стефано». Брат не только отказался дать ей денег на покупку квартиры (дескать, он все вложил в новую лавку и обувной магазин, и сам на мели), но и вполовину сократил список гостей. Довольно и того, говорил он, что ему придется платить за подвенечное платье, услуги фотографа и угощение. Жениха скупость Стефано раздосадовала даже больше, чем невесту. Он мечтал о такой же шикарной свадьбе, как у сестры, и надеялся на новую квартиру с видом на железную дорогу. Но, хотя он стал хозяином сапожной мастерской, лишних денег у него не было, в том числе и потому, что он тратил не считая и недавно купил себе «Фиат-1100», оставшись без гроша. После долгих и яростных споров молодожены согласились обосноваться в старой квартире дона Акилле, выселив из спальни Марию. Они решили, что будут на всем экономить и вскоре купят себе квартиру лучше, чем у Лилы и Стефано. «Мой брат — сволочь, — горько заключила Пинучча. — Для жены у него всегда деньги есть, а для родной сестры не нашлось».

Я промолчала. На свадьбу я пришла с Маризой и Альфонсо, который, казалось, только и ждал подходящего случая, чтобы показаться во всем блеске — не неуклюжим школьником, с которым я привыкла видеться в классе, а привлекательным и воспитанным молодым человеком с иссиня-черными волосами, такой же аккуратной бородкой и томным взором карих глаз. Костюм сидел на нем не мешком, как на многих других парнях, а подчеркивал стройность его отлично сложенной фигуры.

Я надеялась, что Нино придет вместе с сестрой; его статью я внимательно изучила и весь журнал прочла от корки до корки. Но, поскольку у Маризы появился официальный кавалер — Альфонсо, — то он сам заехал за ней и пообещал привезти назад, и Нино на свадьбу не явился. Я старалась ни на шаг не отходить от этой парочки, чтобы случайно не столкнуться нос к носу с Лилой.

В церкви она сидела в первом ряду, между Стефано и Марией. Она стала еще красивее, чем прежде, — глаз не оторвать. Прием устроили в том самом ресторане на виа Орацио, где чуть больше года назад праздновали свадьбу Лилы и Стефано. Мы все-таки случайно столкнулись с Лилой и обменялись несколькими ничего не значащими фразами. Меня усадили за один из дальних столов вместе с Маризой, Альфонсо и каким-то белокурым мальчишкой лет тринадцати; Лила и Стефано занимали центральный стол, предназначенный для новобрачных и свидетелей. Как много изменилось за какой-то год, думала я. Ни Антонио, ни Энцо не было в городе — они служили в армии. Кармен и Аду пригласили, потому что они работали продавщицами в колбасных лавках, а вот Паскуале — нет; впрочем, он мог и сам не пожелать принимать приглашение от людей, которых то ли в шутку, то ли всерьез обещал убить собственными руками. Не было и его матери, Джузеппины Пелузо, как и Мелины с детьми. Зато семейства Карраччи, Черулло и Солара присутствовали в полном составе и сидели за почетным столом рядом с флорентийскими родственниками — уже знакомым мне антикваром и его женой. Я видела, как Лила разговаривала с Микеле и неестественно громко смеялась. Иногда она бросала взгляд в мою сторону, но я сразу отводила глаза: мне было и грустно, и противно. Да что ж она все смеется-то, удивлялась я. Лила чем-то напомнила мне мою мать: она так увлеченно играла роль замужней женщины, так развязно себя вела, отпускала на диалекте такие сальные шутки… Она полностью завладела вниманием Микеле, хотя рядом с ним сидела его девушка — бледная от гнева несчастная Джильола. Только Марчелло время от времени обращался к будущей невестке, пытаясь хоть чуть-чуть ее приободрить. Ох, Лила, Лила: опять она перегибала палку, опять заставляла всех страдать. Я заметила, что Нунция и Фернандо смотрят на дочь неодобрительно.

Торжество проходило спокойно, если не считать двух мелких эпизодов, не имевших значительных последствий. Вот первый из них. Среди гостей был Джино, сын аптекаря, недавно обручившийся с одной из дальних родственниц Карраччи — худощавой девицей с пучком каштановых волос на макушке и лиловыми кругами под глазами. С годами он стал еще отвратительней, и мне делалось жутко при мысли о том, что когда-то я с ним встречалась. Он уже тогда был себе на уме и таким и остался; кроме того, он провалился на экзаменах, что не добавляло ему радости. Со мной он давно перестал здороваться, но продолжал крутиться вокруг Альфонсо, то притворяясь обходительным, то подкалывая его гнусными намеками с сексуальным подтекстом. В тот день он явно сгорал от зависти (Альфонсо сдал экзамены на семерки, а на свадьбу пришел с Маризой, которая не только была хорошенькой, но и смотрела на Альфонсо влюбленными глазами) и вел себя вызывающе. За нашим столом, как я уже говорила, сидел симпатичный и очень робкий белокурый подросток, сын родственника Нунции, когда-то эмигрировавшего в Германию и женившегося на немке. Я была слишком поглощена собственными мыслями и не уделила ему достаточного внимания, но Альфонсо с Маризой всячески старались его поддержать. Альфонсо задавал ему разные вопросы, следил, чтобы официанты не обнесли его очередным блюдом, и даже позвал с собой на террасу полюбоваться на море. Они как раз возвращались к столу, весело переговариваясь, когда Джино, ухмыльнувшись, вскочил со своего места и, отмахнувшись от пытавшейся удержать его подруги, уселся за наш стол.

— Ты с ним поосторожней, — обращаясь к мальчику, тихо и вкрадчиво сказал он и показал глазами на Альфонсо. — Он у нас голубой: сегодня на террасу зовет, а завтра в туалет затащит.

Альфонсо покраснел, но промолчал, только беспомощно улыбнулся.

— Да что ты себе позволяешь? — вместо него возмутилась Мариза.

— Позволяю, потому что знаю.

— Что ты знаешь? Ну-ка скажи!

— Ты уверена, что хочешь это услышать?

— Уверена.

— Ну, тогда слушай.

— Давай.

— Брат моей девушки как-то гостил у Карраччи и спал с ним в одной постели.

— Ну и что?

— А то, что он к нему приставал.

— Кто — он?

— Он.

— А где же твоя девушка?

— Да вон она.

— Тогда иди и скажи этой дуре, что я могу доказать, что Альфонсо нравятся девушки. А вот может ли она то же самое сказать про тебя, сомневаюсь.

С этими словами она повернулась к Альфонсо и на глазах у всех поцеловала его в губы страстным поцелуем. Я была потрясена: сама я ни за что на свете не решилась бы на подобное.

Лила, которая по-прежнему регулярно поглядывала в нашу сторону, как будто шпионила за мной, первая заметила этот поцелуй и восторженно захлопала в ладоши. Микеле рассмеялся и тоже зааплодировал, а Стефано отпустил в адрес брата грубоватый комплимент, немедленно подхваченный антикваром. Со всех сторон на них посыпались шутки, но Мариза делала вид, что ничего не слышит. Крепко сжав Альфонсо руку — у того даже пальцы побелели, — она прошипела Джино, который сидел, выпучив изумленные глаза: «А теперь вали отсюда, пока я тебе по морде не съездила».

Сын аптекаря поднялся и, не говоря ни слова, вернулся за свой столик, где его девушка принялась сердито что-то шептать ему на ухо. Мариза окинула их презрительным взглядом.

С тех пор я изменила свое мнение о ней. Меня восхитила ее смелость, ее готовность защищать свою любовь, ее преданность Альфонсо. Вот еще один человек, которого я напрасно не замечала, с горечью думала я. Зависимость от Лилы совсем меня ослепила. И сколько пошлости было в том, как она захлопала, увидев поцелуй Маризы. Она стала такой же, как Микеле, Стефано, как этот флорентийский антиквар.

Героиней второго эпизода стала сама Лила. Свадебный пир подходил к концу. Я пошла в туалет и, минуя стол новобрачных, услышала громкий смех жены антиквара. Я обернулась. Пинучча стояла возле стола и отпихивала от себя антикваршу, которая пыталась задрать на ней платье. «Ты только глянь, — приговаривала та, обращаясь к Стефано, — какие у твоей сестры толстые ноги, какой живот, какая задница! И что вас, мужиков, тянет на всяких драных кошек! Вот какие девушки вам нужны! Уж Пинучча-то, благодарение Господу, сумеет нарожать детей!»

Лила как раз подносила к губам бокал. Без малейших колебаний она выплеснула его содержимое нахалке в лицо и на шелковое платье. Я испугалась: что сейчас начнется. И почему она считает, что ей все позволено?

Я дошла до туалета, заперлась в кабинке и долго не выходила. Мне не хотелось видеть разъяренную Лилу, слушать ее вопли. Мне хотелось остаться в стороне; я боялась, что во мне опять вспыхнет желание пожалеть ее и защитить. Но когда я вернулась, обстановка в зале была мирной и спокойной. Стефано о чем-то беседовал с антикваром и его женой, на платье которой алело пятно. Играла музыка, гости танцевали. Я поискала глазами Лилу — ее здесь не было. Потом я заметила, что она на террасе. Она стояла и смотрела на море.

39

Я хотела подойти к ней, но передумала. Я подозревала, что Лила сейчас в плохом настроении, а значит, опять бросит мне что-нибудь обидное, что окончательно испортит наши и без того напряженные отношения. Я решила вернуться на свое место, но тут ко мне вдруг подошел ее отец, Фернандо, и робко пригласил на танец.

Я не осмелилась ему отказать, и мы молча закружились в вальсе. Фернандо уверенно вел меня по залу, среди захмелевших пар, крепко сжимая мою ладонь своей вспотевшей рукой. Судя по всему, жена доверила ему важную миссию — передать мне нечто важное, — но он ее так и не исполнил. Лишь когда музыка умолкла, он пробормотал, обращаясь ко мне на «вы»: «Если вам не трудно, поговорите с Линой, а то мать за нее беспокоится. — И быстро добавил: — Если вам понадобятся туфли, приходите, не стесняйтесь!» — и вернулся за свой столик.

Этот намек на некую награду за то, что я потрачу свое время на его дочь, показался мне оскорбительным. Я спросила Альфонсо и Маризу, не пора ли нам, и они с готовностью поднялись из-за стола. Пока мы шли к выходу из ресторана, я спиной чувствовала, что мать Лилы провожает меня взглядом.

Шли дни, и меня все больше начинала тяготить моя работа. Устраиваясь в книжный, я рассчитывала, что смогу хотя бы иногда читать книги, но мои надежды не оправдались. Хозяин обращался со мной как с прислугой и бесился, если видел, что я стою без дела. Он заставлял меня перетаскивать туда-сюда пачки, расставлять новые книги, переставлять старые и стирать с них пыль и без конца загонял меня на стремянку, чтобы заглянуть мне под юбку. Армандо, проявивший ко мне такое дружелюбие, больше в магазине не появлялся. Не заходил и Нино, ни один, ни с Надей. Неужели они так быстро потеряли ко мне интерес? Мне было грустно и одиноко. Жара, работа, сальные взгляды хозяина и его пошлые шуточки тоже не улучшали настроения. Время тянулось мучительно медленно. Что я делаю в этом темном подвале, пока по тротуару мимо меня шагают парни и девушки, направляясь в свой загадочный университет, куда мне уж точно никогда не попасть? Где сейчас Нино? Уехал на Искью? Он дал мне журнал со своей статьей, и я изучила ее так внимательно, что хоть сейчас была готова сдать по ней экзамен — вот только экзаменатор пропал. Что я сделала не так? Может, зря я вела себя так сдержанно? Может, он думал, что я сама его найду, и потому не показывался? Может, мне поговорить с Альфонсо? Пусть спросит у Маризы, где ее брат. Вот только зачем? У него ведь есть Надя. С какой стати мне выпытывать у его сестры, где он и чем занят. Выставлю себя полной дурой, и все.

С каждым днем то радостное чувство собственной значимости, которое вспыхнуло во мне после вечеринки в доме профессора, ощущалось все слабее, и меня охватывало отчаяние. Просыпаться чуть свет, бежать на виа Меццоканноне, вкалывать до вечера и чуть живой от усталости тащиться домой… Тысячи умных слов, усвоенных в школе, лежали у меня в голове мертвым грузом, никому не нужные. Меня печалили воспоминания не только о нашем с Нино разговоре, но и о прежних каникулах, которые я проводила на пляже с дочками владелицы магазина канцтоваров, особенно в то лето, когда мы еще встречались с Антонио. Как глупо все закончилось! Антонио был единственным, кто любил меня по-настоящему, других нет и не будет. Засыпая, я вызывала в памяти запах его кожи, наши свидания на прудах, поцелуи и объятия на заброшенной консервной фабрике.

Как-то вечером, когда я предавалась хандре, ко мне вдруг заявились Кармен, Ада и Паскуале. У Паскуале была перевязана рука — несчастный случай на работе.

Мы купили мороженого и пошли в парк, посидеть на скамейке.

— Ты почему больше в лавку не заходишь? — в лоб спросила меня Кармен сердитым голосом. Я ответила, что работаю в книжном и у меня совсем нет свободного времени. Ада холодно заметила, что для тех, кто тебе дорог, время можно найти, но если у меня к этому делу такой подход, то ничего не поделаешь.

— Какой подход?

— А вот такой. Ты бесчувственная. Вспомни, как ты поступила с моим братом.

Я довольно резко ответила, что это он меня бросил, а не я его, на что Ада возразила:

— Неужели ты сама веришь в то, что говоришь? Есть те, кто бросает, а есть те, кто заставляет себя бросить.

— То же и с друзьями, — добавила Кармен. — Думаешь, что виноват один, а присмотришься — совсем другой.

— Послушайте, — возмутилась я, — не моя вина, что мы с Лилой перестали общаться.

— Не важно, чья это вина, Лену, — вмешался Паскуале. — Важно, что сейчас Лине нужна помощь.

Он напомнил, что это она помогла ему вылечить зубы, она втихаря доплачивала Кармен, она посылала деньги Антонио, потому что иначе ему в армии пришлось бы худо, — кстати сказать, о последнем факте я и понятия не имела. Я осторожно поинтересовалась, что с ним, и услышала, что у него был нервный срыв и он долго болел. Девчонки говорили об этом сердито, Паскуале — более спокойно. Он же сказал, что за Антонио можно не беспокоиться, он выкарабкается. Беспокоиться надо за Лилу.

— Да что с ней такое?

— Ее хотят показать врачу.

— Кто это хочет?

— Все. Стефано, Пинучча, вся родня.

— Но зачем?

— Они хотят выяснить, почему она не беременеет.

— А она что?

— Отказывается наотрез. Психует.

— А я-то тут при чем? — пожала плечами я.

— Сходи к ней, — сказала Кармен.

40

Я поговорила с Лилой. Она рассмеялась и сказала, что пойдет к врачу, но при одном условии: если я перестану на нее злиться.

— Ладно.

— Поклянись.

— Клянусь.

— Поклянись здоровьем братьев и Элизы.

Я сказала, что вообще-то в посещении врача нет ничего страшного, но если она не хочет туда идти, то пусть не ходит, это ее дело. Она сразу отбросила шутливый тон.

— Стало быть, не будешь клясться?

— Не буду.

Она замолчала, а затем тихо добавила:

— Значит, я ошиблась.

Меня охватило раздражение.

— Сходи к врачу, потом расскажешь.

— А ты?

— Я не могу уйти с работы. Меня уволят.

— Тогда я тебя найму, — насмешливо сказала она.

— Сходи к врачу, Лила.

Ко врачу Лилу повели Мария, Нунция и Пинучча. Все три женщины выразили желание присутствовать при осмотре. Лила ни с кем не спорила, не огрызалась. Она еще никогда не была у гинеколога и терпеливо вынесла всю процедуру, крепко стиснув зубы и глядя в одну точку. Пожилой доктор, которого порекомендовала знакомая повитуха, произнес много умных слов, из которых вытекало, что со здоровьем у Лилы все в порядке. Ее мать и свекровь обрадовались, а Пинучча нахмурилась и спросила:

— Но почему же она не беременеет? И почему первый ребенок умер?

Врач уловил в ее голосе злобу и насупился:

— Синьора Карраччи еще слишком молода, ей надо набраться сил.

Набраться сил. Не знаю, так ли точно он выразился, но, когда мне передали эти слова, они произвели на меня сильное впечатление. Из них следовало, что Лила, чуть ли не каждую минуту стремившаяся продемонстрировать окружающим свою силу, на самом деле была слаба. И родить не могла не потому, что ей хватало сил сопротивляться беременности, а потому, что их как раз не хватало. Моя обида на нее понемногу прошла. Мы встретились во дворе, и она рассказала мне, каким мучением был медицинский осмотр, и осыпала бранными словами и доктора, и своих родственниц. Я слушала ее с интересом: меня ни гинеколог, ни повитуха никогда не осматривали.

— Он вставил в меня какую-то железяку, я заплатила ему кучу денег, и ради чего? — саркастически произнесла она. — Чтобы узнать, что мне надо набраться сил?

— Что он имел в виду?

— Что мне надо чаще бывать на море.

— В каком смысле?

— Ходить на пляж, Лену, загорать, плавать в морской воде. Он считает, что от морских купаний тело станет здоровее, а там и дети появятся.

Мы простились по-доброму. Мы снова подружились, и обе были довольны.

На следующий день Лила опять пришла ко мне и стала жаловаться на мужа. Стефано решил снять домик в местечке Торре-Аннунциата и на весь июль и август отправить ее туда с матерью и Пинуччей, которая тоже мечтала набраться сил, хоть это ей и не требовалось. Сейчас они размышляли, как быть с обеими лавками и магазином. Договорились, что Альфонсо до начала учебного года будет помогать Джильоле на пьяцца Мартири, а Мария заменит Лилу в новой колбасной лавке.

— Если я два месяца просижу с матерью и Пинуччей, я повешусь, — горько сказала она.

— Зато будешь купаться и загорать.

— Я не люблю плавать и терпеть не могу жариться на солнце.

— Эх, вот если бы меня позвали на море, я бы бегом побежала!

Она с любопытством взглянула на меня и тихо сказала:

— Ну так поехали.

— Я же работаю.

Лила оживилась и повторила, на этот раз без всякой иронии, что может меня нанять.

— Увольняйся! — уговаривала она меня. — Будешь получать не меньше, чем в книжном.

Она не успокаивалась и все твердила, что, если я соглашусь, все устроится и она стерпит даже присутствие Пинуччи, у которой уже вырисовывался круглый животик. Но я вежливо отказалась. Я представила себе, чем обернутся эти два месяца в доме на море: истерики, плач, ссоры с Нунцией, потасовки со Стефано, который будет приезжать на выходные, склоки с братом, который собирался навещать свою жену, бесконечные с разборки Пинуччей, издевательские замечания и бесчисленные взаимные оскорбления.

— Нет, не могу, — решительно заявила я, — меня мать не отпустит.

Лила обиделась и ушла: наша идиллия продлилась недолго. К моему великому удивлению, на следующее утро в магазин заявился Нино, бледный и исхудавший. Он сдавал экзамены — их у него было четыре. В воображении мне часто виделось волшебное пространство за стенами университета и образованные студенты, беседующие с убеленными сединами мудрецами о Платоне и Кеплере, поэтому я внимала Нино с разинутым ртом, время от времени вставляя: «До чего же ты умный». Но едва представилась возможность, как я заговорила о его статье в «Кронаке меридионали» и о том, как она мне понравилась. Нино слушал меня не перебивая, пока я сама не замолчала, не зная, что еще добавить. Вроде бы он остался доволен. Ни профессор Галиани, ни Армандо, ни даже Надя не уделили столько внимания его статье. Он тут же принялся делиться со мной планами написать еще кое-что на ту же тему. Мы разговаривали, стоя в дверях магазина, и я делала вид, что не слышу окликов хозяина. Когда он перешел на крик, Нино пробормотал: «Что нужно этому идиоту?», еще немного постоял со мной, а потом сказал, что завтра уезжает на Искью, и протянул мне руку. Я только успела коснуться этой тонкой, нежной руки, как он подтянул меня к себе, наклонился и легонько поцеловал в губы. Этот поцелуй длился не больше секунды. Нино отпустил меня, слегка погладил по руке и пошел в сторону Реттифило. Я стояла и смотрела, как он, не оборачиваясь, идет прочь своей небрежной рассеянной походкой человека, который не боится никого в мире, потому что знает, что этот мир только для того и существует, чтобы склониться перед ним.

В ту ночь я не сомкнула глаз. Рано утром я побежала в колбасную лавку. Лила как раз отпирала двери. Кармен еще не пришла. Я ничего не сказала про Нино, но с отчаянием неосуществимой надежды выговорила:

— Если ты поедешь не в Торре-Аннунциата, а на Искью, то я уволюсь и поеду с тобой.

41

Мы высадились на острове на вторую неделю июля, в воскресенье. Стефано, Лила, Рино, Пинучча, Нунция и я. Мужчины тащили чемоданы — настороженные, словно попавшие на чужбину герои древнегреческих мифов; они были недовольны тем, что остались без машин, что их подняли ни свет ни заря, лишив заслуженного воскресного отдыха. Лила и Пинучча, надевшие свои лучшие платья, дулись на мужей, но по разному поводу: Пинучча — потому, что Рино обращал на нее мало внимания, а Лила — потому, что Стефано шагал вперед с самоуверенным видом, хотя всем было очевидно, что он понятия не имеет, куда идти. Что до Нунции, то она боялась сказать лишнее слово, способное обозлить молодежь, и чувствовала себя в этой компании лишней. Единственным счастливым человеком была я: с легким рюкзаком за плечами, я полной грудью вдыхала ароматы прекрасного острова, наслаждалась его звуками и красками, вспоминая свое прошлое, проведенное здесь лето.

Мы расположились в двух крошечных такси, втиснувшись в них сами и с трудом втиснув свой багаж. Дом, арендованный в последнюю минуту через одного из поставщиков Стефано, уроженца Искьи, находился в местечке под названием Куотто. Простой и скромный, он принадлежал родственнице поставщика — худой старой деве лет шестидесяти, встретившей нас с лаконичной деловитостью. Стефано и Рино потащили по лестнице чемоданы, отпуская шуточки и одновременно проклиная их тяжесть. Хозяйка провела нас в затемненные комнаты, стены которых были увешаны иконами с горящими лампадами. Мы распахнули окна и сразу за дорогой, вдоль которой росли пальмы и сосны, увидели длинную полоску моря. Точнее, на море выходили комнаты Пинуччи и Лилы, которые довольно долго делили их между собой — твоя больше, нет, твоя больше; в комнате Нунции вместо окна было что-то вроде крохотного иллюминатора, а из моей комнатушки, почти целиком занятой кроватью, открывался вид на курятник, заросший тростником.

Еды в доме не было. По совету хозяйки мы отправились в тратторию; в ней было темно, и мы оказались единственными посетителями. Мы надеялись просто перекусить, но к концу обеда даже Нунция, никогда не доверявшая другим поварам, признала, что накормили нас очень вкусно, и даже хотела взять что-нибудь с собой, чтобы не возиться с ужином. Стефано сделал вид, что оплата счета его не касается; повисла неловкая пауза, после чего Рино вытащил кошелек и расплатился за всех. Девушки захотели прогуляться на пляж, но мужчины воспротивились, отговариваясь усталостью. Мы настаивали, особенно Лила.

— Мы слишком объелись, — сказала она, — хорошо бы пройтись, а пляж совсем рядом. Мама, ты как себя чувствуешь?

Но Нунция поддержала мужчин, и все вернулись домой.

Побродив из комнаты в комнату, Стефано и Рино заявили, что хотят прилечь. Затем они о чем-то пошептались, дружно рассмеялись и кивнули женам, которые с недовольным видом проследовали за ними в спальни. Мы с Нунцией часа на два остались одни. Осмотрели довольно грязную кухню, и Нунция принялась перемывать тарелки, стаканы, кастрюли и столовые приборы. Не сразу, но она попросила меня ей помочь, а главное — подумать, чего здесь не хватает и что надо потребовать у хозяйки. Она долго перечисляла то одно, то другое, а потом удивлялась, как это я все запомнила. «Вот что значит хорошо учиться в школе», — сказала она.

Вскоре парочки вернулись в гостиную: сначала Лила со Стефано, за ними Рино с Пинуччей. Я снова предложила пойти на пляж, но все уселись пить кофе и болтать, Нунция стала готовить ужин, а Пинучча вцепилась в Рино, требуя, чтобы он послушал, что происходит у нее в животе, и настойчиво убеждая его остаться до утра, и все это продолжалось до вечера, так что мы опять никуда не пошли. Наконец мужчины заторопились, боясь опоздать на паром; такси они не заказали, и им пришлось ловить попутную машину, чтобы добраться до порта. В итоге они сорвались, толком не попрощавшись. Пинучча чуть не расплакалась.

Мы с Лилой и Пинуччей принялись молча разбирать чемоданы и раскладывать вещи, а Нунция отправилась надраивать ванную. Окончательно убедившись, что мужчины успели на паром и точно не вернутся, мы немного расслабились. Впереди у нас была целая неделя, свободная от забот и обязательств. Пинучча заявила, что боится спать одна в своей комнате: там стояло изображение Богоматери с вонзенными в сердце ножами, лезвия которых поблескивали в свете лампады, — и перебралась на ночь в спальню к Лиле. Я заперлась в своей комнатушке, чтобы сполна насладиться своей тайной: Нино — совсем рядом, в Форио, и, может быть, уже завтра я встречу его на пляже. Я чувствовала себя отчаянной и безрассудной, и мне это нравилось. Какая-то часть меня уже устала от вечного благоразумия.

В доме было жарко, и я открыла окно. Я слушала кудахтанье кур и шелест тростника, пока в комнату не налетели комары. Я быстро закрыла окно и около часа охотилась за кровопийцами с одной из книжек, которую мне дала профессор Галиани: сборником пьес Сэмюэла Беккета. Еще не хватало, чтобы Нино увидел меня всю в прыщах от комариных укусов. Показываться ему на глаза со сборником пьес мне тоже не хотелось, потому что я ни разу в жизни не была в театре. Я отложила Беккета (вся обложка была в комариных трупах и кровавых потеках) и взялась за жутко трудный текст о государственном устройстве. За этим чтением я и уснула.

42

Наутро Нунция, которая считала себя обязанной заботиться о нас, отправилась на поиски рынка, а мы — на пляж в бухте Читара.

Лила с Пинуччей разделись, оставшись в потрясающе красивых купальниках, разумеется закрытых: если до женитьбы их мужья, особенно Стефано, более или менее снисходительно относились к бикини, то теперь выступали категорически против. Новые, яркие, они смотрелись изумительно; вырезы на груди и на спине спускались элегантными линиями, подчеркивая гладкость кожи. У меня под старым синим платьем с длинными рукавами скрывался выгоревший бесформенный купальник, который позапрошлым летом мне отдала в Барано Нелла Инкардо. Я нехотя разделась.

Мы пошли вдоль берега, добрались до термальных источников, над которыми поднимался пар, и вернулись назад. Мы с Пинуччей то и дело заходили в море поплавать, но Лила так ни разу и не окунулась, хотя вроде бы ради этого сюда и приехала. Никакого Нино мы не встретили, и у меня испортилось настроение; почему-то я убедила себя, что случится чудо и я обязательно его увижу. Лила с Пинуччей захотели домой, но я с ними не пошла, а двинулась вдоль берега в сторону Форио. В результате я так обгорела, что у меня поднялась температура, а плечи покрылись волдырями. После этого я несколько дней не выходила на солнце: прибиралась в доме, готовила и читала, чем растрогала Нунцию, которая не жалела для меня похвал. Зато по вечерам, под тем предлогом, что мне надоело весь день сидеть взаперти, я предлагала Лиле и Пинучче прогуляться до Форио, хотя путь туда был неблизкий. Мы ходили по центру, ели мороженое. «Как же тут красиво, не то что у нас — сплошная тоска», — жаловалась Пинучча. Но для меня и в Форио была сплошная тоска: Нино нам так и не встретился.

Ближе к концу недели я предложила Лиле съездить в Барано и сходить на пляж Маронти. Она с радостью согласилась; Пинучча, которой не хотелось оставаться с Нунцией, к нам присоединилась. Мы выехали рано утром. Надели под платье купальники, взяли с собой полотенца, бутерброды и воду. Я сказала, что хочу навестить сестру учительницы Оливьеро, Неллу, в доме которой жила в свой прошлый приезд на Искью. Мой тайный план заключался в том, чтобы увидеться с семейством Сарраторе и узнать у Маризы адрес друга Нино в Форио. Правда, я побаивалась, что могу столкнуться с отцом Нино, Донато, но надеялась, что он будет на работе. Впрочем, ради того, чтобы увидеться с Нино, я была готова пойти и на этот риск и стерпеть грязные намеки Донато Сарраторе.

Когда Нелла открыла дверь и я предстала перед ней точно призрак, она на миг замерла ошеломленная, и на глаза у нее набежали слезы.

— Вот ведь радость-то! — воскликнула она.

Но дело было не только во мне. Я напомнила ей о сестре, которой, как она рассказала, совсем не нравилось в Потенце; здоровье ее так и не поправилось, и надежд на улучшение почти не осталось. Нелла пригласила нас на террасу и предложила перекусить. К Пинучче она отнеслась с трогательной заботой, усадила в кресло и погладила ее немного выпирающий живот. Я в это время устроила для Лилы своего рода экскурсию: показала угол террасы, где я загорала, стол, за которым мы ели, место, где была устроена моя постель. На краткий миг мне вспомнилось, как надо мной склонился Донато Сарраторе, как он запустил руку под мою простыню и начал меня щупать. Меня передернуло от отвращения, но это не помешало мне спросить у Неллы:

— А где семья Сарраторе?

— На пляже.

— Как вы с ними, ладите?

— Да по-разному…

— Что, слишком многого хотят?

— Ну так он теперь не какой-нибудь кондуктор, а журналист! Во всяком случае, так он сам думает.

— Так он тоже здесь?

— У него отпуск по болезни.

— А Мариза?

— Маризы как раз и нет, зато все остальные в сборе.

— Кто все?

— Ты и так поняла.

— Да ничего я не поняла.

Нелла рассмеялась:

— Сегодня и Нино здесь, Лену. Когда ему нужны деньги, он приезжает на полдня, а потом возвращается к другу на Форио.

43

Мы простились с Неллой и направились в сторону пляжа. Лила всю дорогу надо мной издевалась.

— Ну хитрюга! — твердила она. — Признайся, что заманила нас на Искью только ради этого Нино!

Я не хотела признаваться и вяло оправдывалась. Тут к Лиле присоединилась Пинучча, которая принялась выговаривать мне за то, что я потащила их в такую даль, не считаясь с ее беременностью. Я яростно отрицала их обвинения, а под конец пригрозила, что, если они хотя бы обмолвятся об этом при Сарраторе, я немедленно отправлюсь в порт и уеду в Неаполь.

Семью Сарраторе я увидела сразу. Они устроились на том же месте, где сидели несколько лет назад, под тем же самым зонтом, в тех же самых купальниках, с теми же сумками, чуть ли не в тех же позах. Донато лежал на темном песке пузом кверху, опираясь на локти, его жена, Лидия, сидела на полотенце и листала журнал.

К моему великому разочарованию, Нино под зонтом не было. Я окинула взглядом морскую гладь — вдали то появлялась, то пропадала черная точка; я с надеждой подумала, что это он. Я окликнула Пино, Клелию и Чиро, которые играли на берегу.

Чиро заметно подрос. Меня он не узнал и улыбнулся растерянной улыбкой. Пино и Клелия радостно кинулись мне навстречу; их родители с любопытством обернулись. Лидия вскочила на ноги, воскликнула: «Элена!» и замахала мне руками; поднялся и Сарраторе и быстро пошел мне навстречу, раскинув руки для объятий. Я от них уклонилась, вежливо поздоровалась и представила Лину и Пинуччу, уточнив, чьи они дочери и за кем замужем. Донато мгновенно переключил на них внимание. Уважительно называя их синьорой Карраччи и синьорой Черулло, он пустился в воспоминания об их детских играх и, театрально вздыхая, все повторял, как бежит время. Я подошла к Лидии, поинтересовалась, как дети и где Мариза. Цветущий вид Пино, Клелии и Чиро говорил сам за себя; они подтянулись к взрослым и терпеливо ждали, когда мы наговоримся, чтобы позвать меня играть. Мариза, объяснила Лидия, осталась в Неаполе под присмотром тетки и дядьки заниматься, чтобы в сентябре пересдать экзамены по четырем предметам, для чего ей наняли репетиторов. «Так ей и надо, — недовольно проговорила Лидия. — Весь год бездельничала, пусть немножко помучается».

Я промолчала, но про себя подумала, что вряд ли Мариза так уж мучается: скорее всего, каждый день ходит в магазин на пьяцца Мартири повидаться с Альфонсо, и порадовалась за нее. А вот Лидия выглядела не лучшим образом. Лицо у нее обрюзгло, под глазами темнели круги, грудь обвисла. Пока мы разговаривали, она то и дело бросала на мужа тревожный взгляд; тот продолжал распинаться перед Лилой и Пинуччей, весь радушие и галантность. Я прислушалась: он уже предлагал Лиле научить ее плавать и звал искупаться. «Я всех своих детей научил плавать, — щебетал он, — и вас научу».

Про Нино я не спрашивала, а Лидия ни разу о нем не упомянула. Тем временем черная точка в синих волнах увеличилась; пловец, кто бы он ни был, приближался к берегу. Я уже различала разбегающиеся от него пенные барашки.

«Это он!» — с волнением сказала я себе.

Нино выбрался на берег и с любопытством посмотрел на отца, который одной рукой держал Лилу на поверхности воды, а другой показывал, как надо подгребать. Он увидел меня, узнал и нахмурился.

— А ты как сюда попала? — спросил он.

— Я здесь на каникулах, — ответила я. — Вот, приехала навестить синьору Неллу.

Нино бросил еще один недовольный взгляд в сторону отца.

— А это, случайно, не Лина? — поинтересовался он.

— Она самая. А с ней ее золовка, Пинучча, не знаю, помнишь ты ее или нет.

Нино энергично растирал голову полотенцем, продолжая коситься на троицу. Я, задыхаясь от волнения, выпалила, что мы пробудем тут до сентября, что наш домик недалеко от Форио, что с нами мать Лилы и что в воскресенье мы ждем Стефано и Рино. Я говорила и говорила, но меня не покидало ощущение, что Нино меня не слушает; не смущаясь присутствием Лидии, я сказала, что в выходные совершенно свободна.

— Не пропадай тогда, — бросил он и, обращаясь к матери, добавил: — Мне пора.

— Как? Уже?

— У меня дела.

— Но ведь Элена приехала.

Нино посмотрел на меня так, словно только что увидел. Он натянул рубашку, что висела на зонте, достал карандаш, выдернул из блокнота листок, что-то на нем нацарапал и протянул мне:

— Мой адрес.

Он произнес это отрывисто — так говорят в кино артисты. Я взяла листок словно святую реликвию.

— Может, хотя бы поешь? — предложила его мать.

Нино не ответил.

— Хоть с отцом попрощайся.

Нино обвязал вокруг бедер полотенце, быстро переоделся и ушел прочь, ни с кем не попрощавшись.

44

На пляже Маронти мы провели целый день; я играла с детьми и купалась, а Пинучча и Лила в компании Донато прогулялись до термальных источников. Пинучча сильно устала, и Сарраторе рассказал нам, как быстрее и легче добраться до дома. Мы дошли до отеля, расположенного на побережье, буквально у самой воды, и за несколько монет наняли лодку, доверившись старому рыбаку. Едва мы вышли в море, Лила язвительно заметила:

— Нино не больно-то тебе обрадовался.

— Он готовится к экзаменам.

— Даже попрощаться не мог?

— Такой уж он человек.

— Дрянь человек, — вмешалась Пинучча. — Такой хороший отец, и такой невоспитанный сын.

Обе сочли, что Нино не умеет себя вести, и я не собиралась их переубеждать, предпочитая держать свои тайны при себе. Кроме того, мне казалось, что они легче смирятся с его равнодушием и скорее забудут о нем, если будут знать, что даже такая образованная девушка, как я, не привлекла его внимания. Мне хотелось защитить его от их ехидства, и это мне удалось: они и думать о нем забыли. Пинучча все расхваливала безупречные манеры Сарраторе, и Лила, вторя ей, сказала:

— Он научил меня держаться на воде и показал, как плавать. Прекрасный человек.

Солнце садилось. Я вспомнила приставания Донато, и меня передернуло. С багрового неба спускалась вечерняя сырость.

— Кстати, это именно он написал ругательную статью про твой портрет в магазине на пьяцца Мартири, — сказала я Лиле.

На лице Пинуччи мелькнуло довольное выражение.

— Правильно написал, — пожала плечами Лила.

— И он довел Мелину до ужасного состояния, — настаивала я.

— Или сделал ее счастливой, — рассмеялась она в ответ.

Меня больно кольнул ее шутливый тон. Я знала, что пережила Мелина, что пришлось вынести ее детям. Я знала о страданиях Лидии, знала, что Сарраторе, прикрываясь обходительными манерами, на самом деле думал только о своих похотливых желаниях. Я не забыла, как в детстве Лила сочувствовала несчастной вдове Капуччо, как близко к сердцу принимала ее боль. Почему же теперь она говорила о ней таким издевательским тоном? Что означали ее слова? Или она подавала мне какой-то знак? Намекала, что я еще девчонка и понятия не имею о том, в чем по-настоящему нуждается женщина? Я докажу ей, решила я, что я не ребенок. Хватит секретничать — пусть узнают, что я ничуть не хуже их с Пинуччей.

— Нино дал мне свой адрес, — сказала я и показала Лиле записку. — Если ты не против, я схожу к нему, когда приедут Стефано и Рино.

Адрес. Схожу к нему. Вот так! Лила прищурилась. Ее лоб перерезала глубокая морщина. Пинучча бросила на меня лукавый взгляд, тронула рукой колено Лилы и со смехом сказала:

— Видала? У Ленуччи свидание. И адресок имеется.

Я покраснела.

— Ну и что? К вам мужья приедут, а мне что делать?

Некоторое время мы молчали, слушая шум мотора и глядя в спину стоявшего у штурвала рыбака.

— Маме поможешь. Я тебя сюда не развлекаться привезла, — холодно произнесла Лила.

От возмущения я чуть не задохнулась. У нас была целая неделя свободы. Сегодня они с Пинуччей вдоволь наплавались, назагорались и, забыв обо всем на свете, хохотали над шутками Сарраторе. Донато очаровал их тем, что дал им почувствовать себя одновременно и женщинами, и девчонками; он вел себя с ними как добрый папочка, который не журит и не наказывает, а, наоборот, разрешает делать все, что тебе нравится, и никогда за это не ругает. Но этот день подходил к концу, и я, сказав, что хочу провести воскресенье не с ними, а со своим знакомым студентом, тем самым напомнила обеим, что неделя свободы истекает и им придется встречать своих мужей и снова стать послушными женами. Наверное, для них это было слишком. Зря я распустила язык, подумала я.

45

На самом деле их мужья приехали даже раньше. Мы ждали их в воскресенье утром, а они заявились в субботу вечером, на мотороллерах «ламбретта», судя по всему взятых напрокат в порту. Нунция приготовила шикарный ужин. Они рассказали, что нового в нашем квартале, как идет торговля в колбасных лавках и обувном магазине. Рино с гордостью сообщил, что они с отцом взялись за выпуск новых моделей, но при первой же возможности сунул Лиле под нос несколько эскизов; она нехотя их просмотрела и посоветовала внести кое-какие изменения. Потом все сели за стол; мужчины ели так, словно вступили в состязание, у кого лучше аппетит. На часах не было и десяти, когда они разошлись по спальням, уведя с собой жен.

Я помогла Нунции убрать со стола и помыть посуду. Потом закрылась у себя в комнате и решила немного почитать. Было ужасно жарко, но окно открывать я побоялась, чтобы не налетели комары. Я крутилась в постели, мокрая от пота, и думала о Лиле, о том, как она медленно, но верно смирялась со своей судьбой. Конечно, особой любви к мужу она не выказывала — даже та нежность, что я изредка наблюдала в ней по отношению к Стефано, пока он за ней ухаживал, исчезла; за ужином она подкалывала его, что он слишком жадно ест и слишком много пьет, но все же мне было очевидно, что между ними установилась некоторая, пусть непрочная, гармония. Когда он, отпустив пару прозрачных намеков, позвал ее в спальню, Лила без лишних споров последовала за ним, подчиняясь долгу. В отличие от Рино и Пинуччи она не демонстрировала горячих чувств к Стефано, но и показного сопротивления больше не проявляла. До поздней ночи до меня из-за стенки доносились звуки, издаваемые обеими парочками: смех, хлопанье дверей, шум льющейся воды… Наконец я заснула.

В воскресенье я позавтракала с Нунцией и до десяти часов ждала, чтобы кто-нибудь из них появился, не дождалась и ушла на пляж. Там я просидела до полудня, но ко мне так никто и не присоединился, и я побрела домой. Нунция сказала, что все уехали кататься на мотороллерах и велели к обеду их не ждать. Вернулись они около трех — в легком подпитии, чуть обгоревшие, загорелые, переполненные впечатлениями от Казамиччолы, Лакко-Амено и Форио. Лина с Пинуччей хитро переглядывались, то и дело косясь на меня.

— Лену! — наконец не выдержала Пинучча. — Ну-ка, угадай, что случилось.

— Что же?

— На пляже мы встретили Нино, — сказала Лила.

Мое сердце пропустило удар.

— А.

— Плавает он просто потрясающе, — восхищенно произнесла Пинучча, делая в воздухе движения руками.

— Симпатичный парень, — заметил Рино. — Интересовался производством обуви.

— Он дружит с сыном Соккаво, владельца колбасной фабрики в Сан-Джованни-а-Тедуччо; я беру у них мортаделлу, — добавил Стефано.

— Вот уж у кого денег навалом, — вмешался Рино.

— Бросай ты этого студента, Лену, у него ни гроша за душой. Переключайся лучше на его дружка, и то толку больше будет, — посоветовал Стефано.

Они еще немного поупражнялись в остроумии («Вот увидите, Лену будет богаче нас всех», «Такие тихони, они всегда себе на уме»…) и снова разошлись по спальням.

Я чувствовала себя ужасно. Они виделись с Нино, купались и болтали с ним, и все — без меня. Я надела свое лучшее платье, то самое, сшитое к свадьбе, хотя в нем было слишком жарко, тщательно расчесала выгоревшие на солнце и ставшие еще светлее волосы и сказала Нунции, что пойду прогуляться.

Я пешком дошла до Форио. Этот долгий путь — в одиночестве, под палящим солнцем, навстречу неизвестности — усилил мои тревоги. Найдя дом, в котором жил друг Нино, я встала под окнами и несколько раз крикнула:

— Нино, Нино!

Мои опасения, что шла я напрасно, не оправдались — он выглянул в окно.

— Поднимайся!

— Я здесь подожду.

Я боялась холодного приема, но, когда Нино появился, его худощавое лицо выражало неожиданное радушие. При виде его меня охватило волнение. По сравнению с ним, таким высоким, широкоплечим, загорелым, я почувствовала себя маленькой и слабой, но это было блаженное чувство. Нино сказал, что его друг присоединится к нам попозже, и пригласил меня пройтись до центральной площади Форио, плотно уставленной палатками воскресного рынка. Он расспрашивал меня о работе в книжном магазине на Меццоканноне. Я сказала, что Лила позвала меня с собой на каникулы, поэтому я уволилась. Я не стала уточнять, что она платит мне деньги и на самом деле она не пригласила меня, а наняла. На мой вопрос о Наде он ответил коротко:

— Все нормально.

— Но вы переписываетесь?

— Да.

— Каждый день?

— Раз в неделю.

Вот, собственно, и все. Больше говорить нам было не о чем. Мы ведь почти не знаем друг друга, думала я. Может, спросить, как он ладит с отцом? Но как я спрошу? Тем более что я своими глазами видела: ладят они плохо. Я молчала, и пауза затягивалась.

Нино сам сменил тему, заговорив о том, что хоть как-то оправдывало мой приход. Он сказал, что рад меня видеть, потому что с другом они обсуждают только футбол и экзамены, и это ему уже немного надоело. Он повторил слова профессора Галиани, которая считала меня единственной девочкой в школе, которая интересуется чем-то еще помимо программы и оценок. Потом он пустился в рассуждения о серьезных предметах, и мы легко перешли на нейтральный книжный язык, которым оба прекрасно владели. Его интересовала проблема насилия. Он вспомнил о мирной демонстрации в Кортоне, а от нее ловко перескочил к беспорядкам, разыгравшимся на одной из площадей Турина. Сказал, что его занимает связь между ростом иммиграции и промышленным развитием. Я согласно кивнула, но что я об этом знала? Ничего. Нино это понял и подробно рассказал мне о взбунтовавшейся молодежи из южных областей и жестокости, с какой ее разгоняла полиция.

— Как их только не называют: неаполитанцами, марокканцами, фашистами, провокаторами, анархо-синдикалистами. Но это просто парни, до которых никому нет дела; обозленные равнодушием общества, они готовы все вокруг себя крушить.

Мне хотелось ему поддакнуть, и я рискнула:

— Если не изучать проблему по существу и не пытаться найти приемлемое решение, то нечего удивляться всплеску насилия. Но виноваты в этом не те, кто восстает, а те, кто плохо ими управляет.

Нино бросил на меня восхищенный взгляд и сказал:

— Я думаю точно так же.

Я была счастлива. Его слова придали мне уверенности, и я, вспомнив Руссо и других авторов, рекомендованных мне профессором Галиани, осторожно заговорила о путях примирения частных и общих интересов, а потом спросила:

— Ты читал Федерико Шабо?

Я назвала это имя потому, что у меня была книга этого историка о государстве, из которой я успела прочесть всего несколько страниц. Я ничего не знала о его взглядах, но школа научила меня с видом всезнайки рассуждать о вопросах, в которых я откровенно плавала. Ты читал Федерико Шабо? Нино — в первый и единственный раз за нашу встречу — поморщился от досады. Я поняла, что он понятия не имеет, кто такой Шабо, и испытала щекочущее чувство довольства. Я начала было пересказывать то немногое, с чем ознакомилась, и тут же поняла, что знания и навязчивое стремление блеснуть ими перед окружающими составляли и силу Нино, и его слабость. Если он владел темой, то производил впечатление сильного, если нет — сдувался на глазах. И правда, он помрачнел и резко перебил меня, заговорив об областях Италии, о необходимости автономизации и децентрализации, о плановой экономике, основанной на региональных особенностях, то есть о вещах, в которых я не смыслила ровным счетом ничего. Шабо был забыт; я уступила Нино поле боя. Мне нравилось слушать его и видеть, как загораются страстью его глаза.

Мы гуляли около часа. Вокруг шумела толпа; все говорили на диалекте, и до нас то и дело долетали грубые словечки и выражения, но мы чувствовали себя обособленными — только он, и я, и наш литературный итальянский, и разговоры, понятные лишь нам двоим. Что это было? Спор? Подготовка к будущей полемике с теми, кто владеет словом не хуже нас? Обмен сигналами, свидетельствующий о том, что у нас есть основа для дальнейшей прочной дружбы? Искусственная ширма, скрывающая сексуальное влечение? Не знаю. О себе я могла сказать одно: никакой особой тяги к подобным предметам, к реальным проблемам реальных людей я не испытывала. У меня не было ни привычки, ни навыка вести дискуссии на эти темы, мною двигало обычное желание не ударить в грязь лицом. В то же время мне было хорошо — нечто похожее я чувствовала, изучая в конце учебного года объявление с итоговыми результатами и находя напротив своей фамилии отметку: «Переведена». Но я понимала и другое: эта беседа не имела ничего общего с теми яростными спорами, которые мы когда-то вели с Лилой и от которых у меня порой вскипал мозг, а по телу прокатывалась волна возбуждения, как от электрического разряда. С Нино все было иначе. Я догадывалась, что должна внимательно его слушать, старательно скрывая, с одной стороны, что чего-то не знаю, а с другой — что знаю что-то, чего не знает он. Так я и делала, гордясь тем, что он делится со мной своими мыслями, как вдруг случилось нечто неожиданное. Нино воскликнул: «Ладно, хватит!», схватил меня за руку и потащил за собой со словами: «Сейчас я покажу тебе кое-что незабываемое». Мы пошли к пьяцца Соккорсо; наши пальцы переплелись, и я, ошарашенная его порывом, следовала за ним, не видя вокруг себя ничего, даже темно-синей морской глади, дугой огибающей остров.

Я была вне себя от волнения. Раз или два он выпускал мою руку, чтобы отбросить волосы со лба, но тут же снова за нее брался. Я на минуту задумалась: почему он так себя ведет, ведь он же встречается с Надей, дочерью профессора Галиани. Или в этом нет ничего особенного, просто он считает, что мужчину и женщину вполне могут связывать чисто дружеские отношения? Но тогда чем объяснить тот поцелуй на пороге книжного магазина? Или он тоже ничего не значит — другие времена, другие нравы? Кроме того, это ведь не был настоящий поцелуй — так, легкое касание. И вообще, чем ломать себе голову, лучше радоваться настоящей минуте — разве не о таких каникулах я мечтала? Вскоре все это кончится; я потеряю Нино; его судьба никогда не будет моей.

Я настолько глубоко погрузилась в эти тревожные мысли, что не сразу услышала треск мотора и голоса, выкрикивающие мое имя. Нас обогнали два мотороллера, впереди сидели Рино и Стефано, сзади их жены. Они замедлили ход, ловко развернулись и подъехали к нам. Я выпустила руку Нино.

— А где твой друг? — спросил Стефано, останавливаясь.

— Сейчас подойдет, — ответил Нино.

— Передавай ему привет.

— Передам.

— Хочешь, прокати Ленуччу, — предложил Рино.

— Нет, спасибо.

— Да прокати, ей понравится.

— Я не умею, — смутился Нино.

— Да тут и уметь нечего, как на велике.

— Знаю, но я не любитель.

— Рино, отстань от него! Он не по этой части, — засмеялся Стефано.

Я никогда не видела его таким веселым. Лила сидела позади него, обеими руками обнимая его за талию.

— Поехали, не то на паром опоздаете, — поторопила она мужа.

— Да, нам пора, — согласился Стефано, — завтра на работу. Нам загорать да купаться некогда. Пока, Лену! Пока, Нино! Смотрите, ведите себя хорошо.

— Приятно было познакомиться, — вежливо добавил Рино.

Они укатили. На прощанье Лила помахала Нино рукой и крикнула:

— Не забудь, проводи ее до дома.

С чего это ей вздумалось строить из себя заботливую мамашу, с раздражением подумала я. Считает себя взрослой, а меня ребенком?

Нино снова взял меня за руку.

— Рино — симпатичный парень, — сказал он. — Но зачем Лина вышла замуж за такого придурка?

46

Вскоре нас нашел друг Нино, Бруно Соккаво — невысокий парень лет двадцати, с низким лбом и черными курчавыми волосами, довольно симпатичный, несмотря на следы подростковых прыщей на лице.

Они проводили меня домой. Мы шли вдоль берега; багровел закат, и море постепенно исчезало в наступающих сумерках. Нино больше ни разу не взял меня за руку, хотя Бруно старался оставить нас наедине — то уходил далеко вперед, то сильно отставал, словно не хотел нам мешать. Со мной Бруно не сказал ни слова, и я тоже молчала — его робость не добавляла мне смелости. Мы уже прощались, когда он вдруг неожиданно спросил:

— Увидимся завтра?

Нино поинтересовался, где мы обычно загораем, и подробно расспросил, как туда пройти. Я объяснила.

— Вы ходите на пляж утром или после обеда?

— И утром, и после обеда. Лине прописали морские купания.

Он пообещал, что обязательно нас найдет.

По лестнице я поднималась бегом, сгорая от счастья, но едва переступила порог, как наткнулась на насмешливый взгляд Пинуччи.

— Представляешь, мама, — сказала она Нунции, когда мы сели ужинать, — Ленучча встречается с сыном поэта. Длинный такой, тощий, патлатый… Он считает, что мы ему не чета.

— Неправда!

— Правда-правда! Мы видели, как ты ходишь с ним за ручку.

Нунция не услышала в ее голосе издевки и с присущей ей серьезностью принялась выпытывать у меня подробности.

— А кем он работает?

— Он студент.

— Тогда вам придется подождать.

— Нечего ждать, синьора Нунция, мы просто друзья.

— Даже если вы обручитесь, — гнула она свое, — тебе придется ждать, пока он закончит учебу и найдет работу, а сразу хорошую разве найдешь? Нескоро вы сможете пожениться.

— Она намекает, что ты успеешь состариться, — засмеялась Лила.

— Не говори так, — упрекнула ее мать. И, чтобы меня утешить, добавила, что сама вышла за Фернандо только в двадцать один год, а Рино родила в двадцать три. Затем повернулась к дочери и без всякого осуждения, просто констатируя факт, сказала: «А ты, наоборот, вышла замуж слишком рано». Это замечание разозлило Лилу, она ушла к себе в комнату и закрылась. Когда Пинучча собралась ложиться спать и постучала к ней, Лила крикнула из-за двери: «Оставь меня в покое! У тебя своя комната есть!» Говорить о том, что Нино и Бруно обещали навестить нас на пляже, в подобной обстановке вряд ли стоило. Придут — хорошо, подумала я, а не придут — так и говорить не о чем. Нунция попросила невестку не обижаться на Лилу и предложила ей переночевать в ее комнате.

За ночь настроение у Лилы не улучшилось. Она проснулась еще более раздраженной, чем была вечером. Нунция предположила, что она скучает по мужу, но мы с Пинуччей в это не верили. Очень скоро мне стало ясно, что злится она на меня. По дороге на пляж она заставила меня нести ее сумку, но не успели мы расположиться, как погнала меня домой — сначала за шарфом, а потом еще раз — за маникюрными ножницами, которые ей срочно понадобились. Я запротестовала, и она напомнила, что платит мне деньги. Она хотела добавить что-то еще, но остановилась — так человек замахивается, но не наносит удар, рассчитывая, что кто надо поймет его и так. И правда, я прекрасно ее поняла.

День был очень жаркий, и мы не вылезали из воды. Лила училась держаться на воде и требовала, чтобы я ее страховала. При этом она без конца ко мне придиралась и называла себя дурой за то, что доверилась мне: как я научу ее плавать, если сама не умею. То ли дело Сарраторе — вот у кого настоящий талант! Завтра, сказала она, надо опять пойти на пляж Маронти. Между тем, действуя методом проб и ошибок, она явно достигла прогресса. Она мгновенно запоминала каждое движение. Благодаря этому своему таланту она освоила сапожное ремесло, научилась ловко нарезать салями и проволоне и еще ловчее мухлевать с весами. Так уж она была устроена: она могла просто наблюдать за работой ювелира, а потом повторить его действия и даже превзойти его в мастерстве. Вот и сейчас она прекратила попусту тратить дыхание, а вместо этого сосредоточилась на точности жестов, как будто рисовала по прозрачной морской глади своим телом. Она спокойно и ритмично двигала в воде тонкими и длинными руками и ногами, не взбивая пену, как Нино, и не красуясь, как папаша Сарраторе.

— Теперь правильно?

— Да.

И правда, через несколько часов она плавала не хуже меня, не говоря уже о Пинучче, которая насмехалась над нашими неуклюжими упражнениями.

И вдруг все ее придирки прекратились как по волшебству: около четырех на пляже показался Нино. С ним был Бруно, едва доходивший ему до плеча. Тогда же на море поднялся свежий ветерок, отбивший у нас желание плавать.

Пинучча заметила их первой; они шли вдоль берега, пробираясь между копающихся в песке детей и их ведерок и совков. Она рассмеялась и удивленно сказала: «Смотрите-ка, кто идет! Жердь и коротышка!» Нино и его друг приближались к нам; они шагали с переброшенными через плечо полотенцами, держа в руках сигареты и зажигалки, и внимательно высматривали нас среди купающихся.

Внезапно я почувствовала себя важной персоной и замахала руками, подавая им знак. Значит, Нино сдержал слово. Значит, и дня не прошло, как ему захотелось снова меня увидеть. Значит, он пришел сюда из Форио, прихватив с собой застенчивого друга; поскольку ни Лина, ни Пинучча его явно не интересовали, он мог прийти исключительно ради меня — я единственная была не замужем и даже ни с кем не обручена. Меня охватило чувство счастья, которое только усилилось после того, как Нино, расстелив рядом со мной полотенце, уселся на нем и, жестом указав мне на угол голубого куска ткани, пригласил устраиваться на нем. До этого я, одна из всех, сидела прямо на песке, но тут быстро встала и со словами благодарности пересела к нему.

Лила и Пинучча молчали. Они прекратили свои издевки надо мной, забыли о своих ссорах и, обратившись в слух, внимали Нино, который с юмором рассказывал им о том, как они с Бруно готовятся к экзаменам.

Через некоторое время Пинучча осмелилась вставить несколько слов на смеси диалекта и итальянского. Она сказала, что вода сегодня отличная, но жалко, что не видать продавца кокосов — она бы с удовольствием выпила кокосового молока. Нино, увлеченный своим рассказом, пропустил ее слова мимо ушей, зато Бруно выразил готовность позаботиться о беременной женщине; опасаясь, как бы ребенок не родился с нездоровой страстью к кокосам, он предложил пойти поискать, где их можно купить.

Пинучча оценила его дрожащий от робости, но милый голос, выдававший в нем безобидное существо, и вполголоса, чтобы не мешать остальным, завела с ним беседу.

Лила по-прежнему молчала. Банальности, которыми обменивались Пинучча и Бруно, ее не интересовали, но из нашего с Нино разговора она старалась не пропустить ни слова. Мне это совсем не понравилось, и я несколько раз сказала, что хорошо бы пойти посмотреть на фумаролы. Я надеялась, что Нино меня поддержит, но он как раз только начал развивать тему хаотичности застройки на Искье и, машинально кивнув мне, продолжал говорить. Он вовлек в обсуждение и Бруно, возможно раздосадованный, что тот уделяет слишком много внимания Пинучче. Он обратился к другу, чтобы тот подтвердил, что рядом с домом его родителей возводят совершенно безобразные коробки. Нино нуждался в самовыражении, ему не терпелось поделиться всем, о чем он читал в последнее время, и высказать собственные соображения. Это был его способ приведения в порядок своих мыслей — говорить, говорить, говорить, — но еще и знак того, что он очень одинок. Я с гордостью подумала, что в этом мы с ним похожи: мне тоже хочется, чтобы окружающие убедились в моей образованности, чтобы удивились, как много я знаю и кем могу стать. Но Нино не давал мне вставить ни слова, хоть я и пыталась. Мне оставалось только сидеть и по примеру остальных слушать его, пока Пинучча и Бруно не поднялись и не сказали: «Ладно, мы пойдем пройдемся и поищем продавца кокосов». Я бросила на Лилу выразительный взгляд, надеясь, что она составит им компанию и мы с Нино наконец-то останемся одни, но она и бровью не повела. Пина, поняв, что ей предстоит прогуливаться в обществе вежливого, но малознакомого молодого человека, повернулась ко мне и недовольно произнесла: «Пойдем, Лену, ты вроде тоже хотела пройтись». — «Мы еще не договорили, — ответила я. — Идите, мы вас догоним». Она скривилась, но вместе с Бруно направилась в сторону фумарол; они были одного роста.

Мы продолжали говорить о том, почему Неаполь, Искья и вся Кампанья попали в руки дурных людей, которые старательно прикидываются хорошими. «Мародеры! — воскликнул Нино. — Разрушители, кровососы! Набивают карманы деньгами и даже налогов не платят! Весь строительный бизнес, включая их адвокатов, связан с каморрой, или с монархофашистами, или с христианскими демократами. Послушать их, так бетон им Господь Бог посылает, и сам Господь Бог застраивает этими уродливыми коробками побережье и холмы». Впрочем, утверждать, что «мы продолжали говорить», было бы большим преувеличением, потому что солировал Нино. Мне лишь пару раз удалось вставить несколько слов о фактах, вычитанных в журнале «Кронаке меридионали». Лила и вовсе всего однажды рискнула вмешаться в беседу: Нино, перечисляя всевозможных негодяев и мошенников, включил в список и торгашей, и тогда она задала ему вопрос.

— Кто такие торгаши? — спросила она.

Нино замолчал на полуслове и с удивлением на нее посмотрел.

— Владельцы магазинов.

— А почему ты называешь их торгашами?

— Все так говорят.

— Но мой муж тоже владеет магазином.

— Я не хотел тебя обидеть.

— Я не обижаюсь.

— Вы платите налоги?

— Я впервые о них слышу.

— Правда?

— Да.

— Налоги имеют огромное значение для планирования экономической жизни общества.

— Ну, раз ты так говоришь…. Ты помнишь Паскуале Пелузо?

— Нет.

— Он рабочий-строитель. Не будь цемента, он лишится работы.

— Ах вот как.

— Но он коммунист. Как и отец. Его обвинили в убийстве моего свекра, который сколотил состояние, потому что торговал на черном рынке и занимался ростовщичеством. Паскуале характером весь в отца, со всеми всегда спорит, даже со своими товарищами, такими же коммунистами. И вот, хотя мой муж унаследовал деньги моего свекра, мы с Паскуале продолжаем дружить.

— Я не понял, к чему ты клонишь.

Лила насмешливо улыбнулась.

— Я и сама не понимаю. Думала, вас двоих послушаю, хоть в чем-нибудь разберусь.

Это был единственный раз, когда она открыла рот. Вопреки обыкновению, она говорила без всякой злобы, очень спокойно, словно и вправду хотела, чтобы мы помогли ей распутать тот сложный клубок, в который сплелась жизнь нашего квартала. Изъяснялась она на диалекте, как будто скромно напоминала нам: я не пользуюсь никакими трюками, я такая, какая есть. Рассказывая о самых разных вещах, она просто называла их, не стараясь, опять-таки вопреки обыкновению, подвести под них какую-либо общую основу. Справедливости ради следует добавить, что раньше ни она, ни я никогда не слышали, чтобы слово «торгаш» произносили с таким презрением. Точно так же ни она, ни я никогда не слышали ни о каких налогах — наши родители, друзья, мужья и другие родственники жили так, словно никаких налогов не существовало, а в школе тщательно избегали всего, что хотя бы косвенно касалось политики. Каким-то образом Лиле удалось разрушить все волнующее очарование этого дня. После ее вмешательства Нино попытался было вернуться к прежней теме, но его запал угас, и он опять начал шутить по поводу их совместного с Бруно проживания, дескать, они питаются исключительно яичницей с колбасой и пьют слишком много вина. Мне показалось, его немного смутили собственные откровения, и он испытал явное облегчение, когда завидел возвращавшихся Пинуччу и Бруно. Волосы у них были мокрые, видимо, они только что искупались, и оба грызли кокосы.

— Отлично прогулялись! — воскликнула Пина, но посмотрела на нас с Лилой таким взглядом, что в нем ясно читалось: ах вы мерзавки, сплавили меня куда подальше, да еще навязали мне бог знает кого.

Мы начали прощаться, и я немного проводила ребят по пляжу, чтобы лишний раз подчеркнуть: это мои друзья и приходили они ко мне.

— Бедняжка Лина, она совсем запуталась, — грустно сказал Нино.

Я кивнула, и мы расстались. Потом я зашла по колено в воду и немного постояла так, чтобы успокоиться.

Домой мы с Пинуччей возвращались в приподнятом настроении, а вот Лила выглядела задумчивой. Пина рассказала Нунции о том, что у нас были гости, и неожиданно принялась нахваливать Бруно, который не пожелал мириться с тем, что ее малыш родится, не отведав кокоса. Хоть он и студент, говорила она, но совсем не занудный; похоже, ему все равно, в чем ходить, но она заметила, что вещи на нем — плавки, рубашка и сандалии — совсем не дешевые. Ее чрезвычайно удивило, что можно быть богатым, занимаясь не тем, чем занимаются ее брат, муж и братья Солара, а чем-то другим. Она завершила свой рассказ репликой, которая неприятно меня кольнула: «На пляже мы зашли в бар, и он купил мне все, что я хотела, и даже глазом не моргнул».

Ее свекровь, за все это время ни разу не ходившая на море и целыми днями хлопотавшая по дому, готовя ужин и обед, который давала нам с собой на пляж, слушала невестку так, словно та побывала в каком-то волшебном мире. Само собой, она сразу заметила, что с Лилой что-то не так, и бросала на нее вопросительные взгляды. Но Лила ничего не замечала и вообще казалась рассеянной. Она никому не грубила, разрешила Пинучче ночевать в ее спальне, а уходя спать, пожелала всем спокойной ночи. Но самое странное случилось потом. Я уже легла, когда ко мне в комнатушку зашла Лила.

— Дай мне что-нибудь почитать, — попросила она.

Я с изумлением посмотрела на нее. Почитать? Когда она в последний раз открывала книгу — три года назад, четыре? С чего вдруг ее разобрала охота читать? Я взяла томик Беккета, с помощью которого боролась с комарами, и протянула ей. Мне показалось, что это самая простая из моих книг.

47

Неделя прошла в долгих ожиданиях и слишком коротких встречах. Ребята жили строго по часам. Просыпались в шесть, до обеда занимались, в три шли к нам на пляж, в семь возвращались домой, ужинали и повторяли то, что учили утром. Нино ни разу не пришел без друга. При всей их с Бруно непохожести они отлично ладили. По-моему, им и с нами было легче общаться, потому что они были вдвоем.

Пинучча с самого начала не верила в их дружбу и утверждала, что между ними нет ничего общего. По ее мнению, их отношения держались только на бесконечном терпении добряка Бруно, который безропотно сносил болтливость Нино, с утра до вечера поровшего чепуху. «Вот именно, чепуху!» — повторяла она, чтобы тут же с ехидным видом извиниться передо мной, которая эту чепуху обожает. «Вы все образованные, — говорила она, — только вы друг друга и понимаете, это ясно. Но тебе не кажется, что остальным его треп малость поднадоел?»

Мне очень понравились эти ее слова. Они подтверждали — и Лила была тому немым свидетелем, — что нас с Нино связывают особые отношения, и никому из них нечего и надеяться в них вклиниться. Но в один из дней Пинучча, обращаясь к Бруно и Лиле, с презрением сказала: «Пошли лучше купаться, вода отличная, а эти двое пусть и дальше сидят и корчат из себя умников». Корчат из себя умников. Это означало, что на самом деле беседы, которые мы с Нино вели, не интересовали ни его, ни меня и были только притворством, уловкой. До меня смысл этой реплики дошел не сразу, но Нино умолк на полуслове и помрачнел. Затем он вскочил на ноги, побежал к морю и плюхнулся в воду, даже не попробовав, теплая она или холодная, а когда мы к нему присоединились, принялся на нас брызгать, а потом налетел на Бруно и начал в шутку его топить.

Вот, думала я, он знает кучу вещей, но, когда хочет, умеет и повеселиться. Почему же со мной он всегда так серьезен? Может, это профессор Галиани убедила его, что меня не интересует ничего, кроме учебы? Или я сама — своими очками, своими разговорами — произвожу на него такое впечатление?

С этой минуты я с нарастающей горечью отмечала, как стремительно летит время наших встреч, не оставляя за собой ничего, кроме его слов, проникнутых страстным желанием самовыражения, и моих попыток показать ему, что я каждое из них ловлю на лету и спешу с ним согласиться. Больше он не брал меня за руку и не предлагал посидеть на его полотенце. Когда я видела, как Бруно и Пинучча хохочут над какой-нибудь глупой шуткой, я завидовала им и думала: вот бы и нам с Нино так же смеяться; больше я ничего от него не жду, ни на что не надеюсь, мне только хочется, чтобы между нами возникла такая же близость, даже ограниченная рамками приличий, какая объединяла Пинуччу и Бруно.

Лила казалась погруженной в какие-то свои мысли. Всю неделю она вела себя спокойно. По утрам не вылезала из воды, плавая туда-назад вдоль берега в нескольких метрах от линии прибоя. Мы с Пинуччей часто составляли ей компанию, все еще пытаясь давать ей советы, хотя она плавала уже лучше нас. Замерзнув, мы выходили на берег и грелись на горячем песке, а Лила продолжала рассекать воду, уверенно подгребая руками, легко шевеля ногами и ритмично дыша, как учил ее старший Сарраторе. «Ни в чем удержу не знает», — ворчала Пинучча, растянувшись на солнце и поглаживая живот. Я то и дело подбегала к воде и кричала Лиле: «Хватит, вылезай! Простудишься!» Она не обращала на мои призывы никакого внимания и выбиралась на берег не раньше, чем окончательно выбьется из сил, с посиневшими губами и сморщенными от воды кончиками пальцев. Я ждала ее, держа наготове нагретое солнцем полотенце, и энергично растирала ей спину и плечи.

Когда приходили мальчики, не пропустившие ни одного дня, и мы шли купаться, она оставалась сидеть на своем полотенце, поглядывая на нас с берега; если мы шли прогуляться, она шла сзади, собирая ракушки; когда мы с Нино заводили разговор о мировых проблемах, она внимательно слушала, но редко вступала в беседу. Постепенно у нас сложились свои мелкие привычки, и Лила, к моему изумлению, следила, чтобы они ни в коем случае не нарушались. Например, Бруно обычно приносил с собой напитки, купленные по пути в пляжном баре, но как-то раз вместо оранжада протянул мне бутылку лимонада. «Спасибо, Бруно», — поблагодарила я его, но Лила потребовала, чтобы он сходил в бар и поменял лимонад на оранжад. Или, скажем, Пинучча и Бруно взяли за правило ходить за кокосами; они и нас звали с собой, но ни Нино, ни Лила, ни я ни разу не воспользовались их приглашением; мы успели привыкнуть, что уходят они с сухими волосами, а возвращаются с мокрыми и грызут белую мякоть кокоса, поэтому в тот день, когда они забыли исполнить ритуал, Лила недовольно спросила: «Эй, а чего это вы за кокосами не идете?»

Она чрезвычайно внимательно слушала, о чем мы говорим с Нино. Если мы вдруг принимались обсуждать какие-нибудь пустяки, она неизменно задавала ему вопрос: «Неужели сегодня ничего интересного не читал?» Нино улыбался и, поломавшись для виду, с удовольствием принимался развивать очередную важную тему. Он говорил и говорил, но настоящих споров у нас с ним никогда не возникало: я почти всегда с ним соглашалась, а если у Лилы вдруг появлялись возражения, она излагала их коротко и тактично, без малейшей грубости.

Однажды он пересказывал нам статью, посвященную критике государственного школьного образования, и, продолжая тему, обрушился с руганью на нашу начальную школу. Я одобрительно кивнула, припомнив, как учительница Оливьеро за каждую ошибку била нас указкой по рукам и устраивала между нами жестокие соревнования. Как ни странно, Лила со мной не согласилась и сказала, что для нее начальная школа была важным этапом в жизни, после чего на безупречном итальянском, какого я не слышала от нее уже несколько лет, отпустила несколько комплиментов в адрес учительницы Оливьеро. Она выражалась так точно и ясно, что Нино, и не подумав ее перебивать, буквально застыл с открытым ртом, лишь под конец добавив пару общих рассуждений, смысл которых сводился к тому, что у разных людей разные потребности и что один и тот же опыт может быть полезен для одного человека и недостаточен для другого.

Я помню еще один случай, когда Лила возразила Нино — очень вежливо и на изысканном итальянском языке. Самой мне все легче давалась аргументация, основанная на теории, согласно которой для разрешения трудных проблем, ликвидации несправедливости и предупреждения конфликтов достаточно на протяжении длительного времени применять правильные меры. Быстро освоившись с конкретной системой рассуждений — в этом я всегда была сильна, — я прибегала к ней каждый раз, когда Нино затрагивал те или иные предметы, о которых успел что-то прочитать, — колониализм, неоколониализм, Африку. Но однажды Лила мягко заметила, что конфликт между богатыми и бедными не будет разрешен никогда.

— Почему?

— Те, кто внизу, мечтают подняться наверх, а те, кто наверху, хотят там остаться, так что рано или поздно наступит момент, когда они схватятся и попытаются уничтожить друг друга.

— Так потому-то и надо решать проблему, пока дело не дошло до драки.

— Как же ее решить? Поднять всех наверх? Или опустить вниз?

— Надо найти точку равновесия между классами.

— И где же эта точка? Посередине между теми, кто внизу, и теми, кто наверху?

— Примерно так.

— И верхние прямо так и согласятся опуститься? А нижние остановятся на полпути, не стараясь подняться выше?

— Если люди найдут правильный способ решения этой проблемы, то да. Ты так не думаешь?

— Нет, не думаю. Классовая борьба — это не игра в карты. Это борьба до последней капли крови.

— Так говорит Паскуале, — заметила я.

— Я тоже так считаю, — спокойно ответила Лила.

Но подобный прямой обмен мнениями между Лилой и Нино был большой редкостью, чаще они использовали меня в качестве посредника. Лила никогда не обращалась к Нино напрямую, да и он к ней тоже, как будто им мешало смущение. Гораздо комфортней Лила чувствовала себя с немногословным Бруно; несмотря на его подчеркнутую вежливость и упорную манеру называть ее не иначе, как «синьора Карраччи», между ними установились довольно непринужденные отношения. Например, однажды, когда мы все вместе купались и Нино, к моему облегчению, не уплыл чуть ли не за горизонт, Лила попросила не его, а Бруно объяснить ей, как часто надо поднимать из воды голову, чтобы сделать очередной вдох. Бруно с готовностью откликнулся на ее просьбу и устроил наглядный урок. Нино, обиженный, что попросили не его, стал его оттеснять, демонстрируя собственное мастерство и насмехаясь над Бруно, который, по его мнению, все делал неправильно, в том числе потому, что у него были слишком короткие руки. Лила внимательно смотрела за его движениями и тут же старалась их повторить. В результате под конец дня Лила плавала так уверенно, что удостоилась от Бруно звания Эстер Уильямс[7] с Искьи.

Приближались выходные. Чудесным субботним утром, когда мы шли на пляж, обдуваемые прохладным ветерком, несшим аромат пиний, Пинучча вдруг сказала:

— Этот Сарраторе-младший — невыносимый тип.

Я принялась осторожно защищать Нино. Уверенным тоном знающего человека я сказала, что человек, который учится с увлечением, испытывает потребность делиться с окружающими всем, что кажется ему интересным, и именно так и поступает Нино. Лилу мои слова не убедили и она произнесла фразу, которую я не могла не счесть оскорбительной:

— Если убрать у Нино из головы то, что он вычитал в книгах, там вообще ничего не останется.

— Неправда, — возмутилась я. — Я лучше его знаю. У него масса прекрасных качеств.

Как ни странно, Пинучча меня поддержала. Наверное, Лилу это задело, потому что она тут же добавила, что мы неправильно ее поняли — или это она неудачно выразилась? Ей жаль, что ее слова прозвучали слишком резко, потому что она имела в виду совсем другое. Нино, полагала она, считает, что внимания заслуживают только вопросы всеобщей важности, и, дай ему волю, он посвятит их обдумыванию всю жизнь, отмахиваясь от пустяков, которые занимают нас, — денег, домашних хлопот, забот о муже и детях.

Но и в этой версии мне ее слова не понравились. Что она хотела сказать? Что для Нино чувства отдельных людей ничего не значат и он намерен прожить жизнь без любви, не вступая в брак и не заводя детей?

— Ты же знаешь, что у него есть девушка, к которой он очень привязан. Они каждую неделю переписываются, — через силу выговорила я.

— А у Бруно нет девушки, — вдруг вмешалась Пинучча. — Он ищет идеальную женщину. Как только найдет, сразу женится и заведет кучу детей. — И тут же, без перехода, добавила: — Как быстро неделя пролетела.

— Ты что, не рада? К тебе же муж приедет, — съехидничала я.

— Конечно рада, — возмущенно воскликнула Пинучча. Кто посмел предположить, что ее огорчает приезд Рино?

— А ты рада? — спросила меня Лила.

— Чему? Что к вам приезжают мужья?

— Нет, другому. И ты прекрасно понимаешь чему.

Да, я все понимала, хоть и не хотела в этом признаваться. Она намекала на то, что они все воскресенье проведут со Стефано и Рино, а значит, я смогу встретиться с мальчиками без них; кроме того, если Бруно, как это было на прошлой неделе, будет занят своими делами, мы с Нино останемся вдвоем. Лила была права: я очень на это надеялась. Все последние дни, засыпая, я мечтала об этом воскресенье. Лила с Пинуччей получат свою долю супружеских радостей, но и мне достанется немножко счастья, доступного незамужней очкастой зубриле: хотя бы просто пройтись, держась за руки… А может, меня ждет кое-что и получше.

— Что я должна понимать, Лила? — засмеялась я. — Это вам повезло, вы обе замужем.

48

День тянулся медленно. Мы с Лилой грелись на солнышке, дожидаясь, когда появятся Нино и Бруно и принесут попить чего-нибудь холодненького. Но тут Пинучча ни с того ни с сего впала в какое-то странное нервозное состояние. То она говорила, что сегодня ребята точно не придут, то негодовала, с какой стати мы сидим и ждем их. Когда они наконец пришли с бутылками прохладительных напитков, она вдруг заявила, что плохо себя чувствует, чтобы уже через несколько минут, не меняя тона, милостиво согласиться пойти за кокосами.

А вот Лила сделала нечто, что мне совсем не понравилось. За всю неделю она ни слова не сказала о книге, которую я ей дала, так что я вообще о ней забыла. Но не успели Пинучча и Бруно скрыться из виду, как она, не дав Нино открыть рта, спросила:

— Ты когда-нибудь был в театре?

— Был, а что?

— Тебе понравилось?

— Ну да.

— А я не была ни разу, но по телевизору видела.

— Это совсем не то.

— Знаю, но это лучше, чем ничего.

Она достала из сумки сборник пьес Беккета и протянула Нино:

— Ты это читал?

Нино посмотрел на обложку и с явным неудовольствием выдавил:

— Нет.

— О, значит, есть хоть что-то, чего ты не читал.

— Ну да.

— Обязательно прочти.

Лила начала рассказывать о книге. К моему удивлению, говорила она очень взвешенно, тщательно подбирая слова и давая нам возможность вообразить себе персонажей пьес, которые в ее прочувствованном описании представали перед нами совершенно живыми. Она сказала, что нам нечего бояться ядерной войны, потому что в книге говорится о мире, существующем уже после такой войны. Она долго распространялась о некой женщине по имени Винни, которая без конца восклицала: «Еще один счастливый день!», и Лила, с пафосом повторяя эти слова — «Еще один счастливый день!», — так волновалась, что у нее начинал дрожать голос, и слушать это было невыносимо, потому что, как объяснила Лила, в жизни Винни, в ее поступках и мыслях не было ничего счастливого — ни в этот день, ни в предшествующие дни. Но еще более сильное впечатление на нее произвел персонаж по имени Дэн Руни. Дэн Руни был слепым, но это его нисколько не огорчало, потому что он считал, что жизнь человека, лишенного зрения, более полна, чем жизнь зрячего; мало того, постепенно он пришел к мысли, что, если бы он еще оглох и онемел, его жизнь стала бы еще лучше, потому что в ней не осталось бы ничего, кроме самой жизни.

— И что тебе в этом понравилось? — спросил Нино.

— Ну, я не уверена, что мне понравилось…

— Но показалось любопытным?

— Скорее заставило задуматься. Что он имел в виду, когда говорил, что в жизни еще больше жизни, если ты ничего не видишь, не слышишь и не говоришь?

— Может, это просто прием?

— Нет, не прием. Эта мысль порождает тысячу других мыслей, какой же это прием?

Нино не ответил. Он молча изучал обложку книги, как будто пытался извлечь из нее скрытый смысл.

— Ты ее дочитала?

— Да.

— Можешь мне дать?

Этот его вопрос расстроил меня чуть ли не до слез. Я помнила утверждения Нино, что он почти не читает художественную литературу. Потому-то я предложила Лиле Беккета — чтобы у нее не возникало искушения обсуждать прочитанное с Нино. Но она все же вовлекла его в этот разговор, а он не только внимательно ее выслушал, но и попросил дать ему книгу.

— Это книга профессора Галиани, она дала ее мне, — не выдержала я.

— Ты ее уже прочитала? — спросил Нино.

Пришлось сознаться, что нет, но я тут же добавила:

— Как раз хотела сегодня вечером начать.

— Тогда, может, дашь, когда сама прочитаешь?

— Пожалуйста, возьми сейчас, — предложила я. — Раз тебе интересно.

Нино поблагодарил меня, стряхнул с обложки присохшего комара и сказал, обращаясь к Лиле:

— Сегодня вечером прочту, а завтра обсудим.

— Завтра вряд ли. Завтра мы не увидимся.

— Почему?

— Мой муж приезжает.

— Ах вот как.

Он огорчился — или мне так показалось? Я все ждала, что он спросит меня, когда мы с ним увидимся. Но вместо этого он вдруг сказал: «Вообще-то завтра я тоже не могу. Приезжают родители Бруно, так что мне придется ночевать в Барано. Вернусь в понедельник».

В Барано? До понедельника? Я надеялась, что он позовет меня на пляж Маронти, но он целиком ушел в какие-то свои мысли. Может быть, думал о Дэне Руни, которому было мало, что он слепой, и хотелось стать еще глухонемым? Он ни о чем меня не попросил.

49

По дороге домой я сказала Лиле:

— Если я даю тебе книжку, тем более чужую, не бери ее на пляж. Неудобно будет возвращать ее профессору Галиани всю в песке.

— Прости, — ласково сказала она и поцеловала меня в щеку. И забрала у нас с Пинуччей сумки — очевидно, чтобы загладить свою вину.

Я немного повеселела. Мне подумалось, что Нино не просто так сказал, что будет в Барано, — он ставил меня в известность. Я решила, что обязательно завтра туда схожу. Что поделать, если у него такой характер: его все время надо подталкивать. Вот встану пораньше и отправлюсь. Пинучча по-прежнему дулась. Обычно она легко впадала в раздражение, но быстро отходила, особенно теперь, во время беременности, не только округлившей ее фигуру, но и сгладившей некоторые черты ее характера. Но сейчас она почему-то не спешила вернуться в благодушное настроение.

— Тебя чем-то обидел Бруно? — спросила я.

— Нет.

— А что случилось?

— Ничего.

— Ты плохо себя чувствуешь?

— Нормально. Сама не знаю, что со мной.

— Иди переоденься. Скоро Рино приедет.

— Сейчас.

Но она продолжала сидеть во влажном купальнике, рассеянно листая журнал с фотороманом. Мы с Лилой переоделись. Лила принарядилась как на праздник, а Пинучча так и не пошевелилась. Даже Нунция, которая молча накрывала на стол, не выдержала и мягко спросила: «Пина, что с тобой? Надо одеться, милая». Ответа она не дождалась. Лишь когда за окном послышался шум мотороллеров и раздались голоса Стефано и Рино, Пина вскочила с места и убежала к себе в комнату, крикнув на ходу: «Не пускайте их ко мне, пожалуйста».

Вечер прошел необычно, в том числе и для мужчин. Стефано, привыкший к постоянным стычкам с Лилой, вдруг увидел ласковую и нежную жену, охотно подставляющую ему губы для поцелуев, не демонстрируя ни малейшего недовольства, зато Рино, которого Пинучча, в период беременности особенно кокетливая, всегда встречала с нескрываемой радостью, обнаружил, что жена не только не вышла к нему на крыльцо, но и вовсе заперлась у себя в комнате; когда он сам к ней вошел, чтобы наконец ее обнять, то не мог не заметить, что она улыбается ему через силу. Но и это было еще не все. После нескольких бокалов вина мужчины, как водилось, начали делать женам прозрачные намеки; Лила весело расхохоталась, а Пинучча, которой Рино что-то прошептал на ухо, резко отстранилась и на литературном итальянском прошипела: «Прекрати, хам!»

— Что ты сказала? Я хам? — возмутился Рино.

Пинучча сдерживалась пару минут, но вот у нее задрожали губы, она кинулась в свою комнату и закрылась.

— Это все из-за беременности, — сказала Нунция. — Придется тебе немного потерпеть.

Рино доел свой ужин, фыркнул и ушел к жене. Больше он весь вечер не показывался.

Лила и Стефано решили прокатиться на мотороллере, полюбоваться вечерним морем. Они уехали, обмениваясь веселыми шутками и поцелуями. Я убрала со стола, как всегда, препираясь с Нунцией, которая не хотела, чтобы я перетруждалась. Она рассказала мне, как познакомилась с Фернандо и влюбилась в него. Потом она вдруг произнесла фразу, которая надолго осталась у меня в памяти: «Можно всю жизнь любить человека, но так и не узнать, какой он на самом деле». Фернандо вел себя по-разному, бывал то добрым, то несносным, а она то любила его, то ненавидела. «Волноваться не о чем, — заключила она. — Пинучча сейчас не в себе, но это пройдет. Помнишь, какой Лина вернулась из свадебного путешествия? А посмотри на нее теперь! Это и есть жизнь — то драка, то поцелуи».

Я пошла к себе в комнату и села дочитывать Шабо, но мыслями вновь и вновь возвращалась к тому, с каким вниманием Нино слушал рассказ Лилы о Руни. В конце концов у меня напрочь пропало желание разбираться в теории государственности. А и правда, думала я, до чего же трудно понять, кто же такой Нино. Вроде бы он не интересуется литературой, но вот Лила чисто случайно прочитала сборник пьес и отпустила на этот счет пару глупых замечаний, и ему уже не терпится ознакомиться с этими пьесами. Я потянулась к стопке книг, намереваясь достать еще одну художественную, но не нашла ее. Тут я заметила, что одной книжки не хватает. Как же так? Профессор Галиани дала мне шесть книг. Одну взял Нино, еще одну я читала, а на мраморном подоконнике лежало еще три. Где же шестая?

Я обыскала всю комнату, заглянула даже под кровать. Пока я ее искала, вспомнила, что шестая книга была про Хиросиму. Я разозлилась. Видимо, пока я умывалась, Лила пришла и без спросу ее взяла. Но зачем? Неужели после стольких лет, потраченных на пошив обуви, любовь, жениха, колбасные лавки и сделки с братьями Солара, она захотела снова стать той, кем была в начальной школе? Одно подтверждение тому, что это так и есть, у меня уже было: наше пари. Независимо от его исхода оно выдавало ее желание учиться. Но разве она ему последовала? Разве что-нибудь ради этого предприняла? Нет. Неужели недели на пляже, проведенной в разговорах с Нино, оказалось достаточно, чтобы это желание вспыхнуло в ней с новой силой, возможно, подогреваемое еще одним — доказать всему миру, что умнее ее никого нет? Может, она только поэтому так расхваливала учительницу Оливьеро? Неужели она все-таки согласилась с тем, что думать о высоких материях важнее, чем заботиться о приземленных вещах? Я тихонько, на цыпочках, вышла из комнаты, стараясь, чтобы не заскрипела дверь.

В доме было тихо. Нунция уже легла, Стефано и Лила еще не вернулись. Я зашла к ним в комнату — там царил кавардак: стояли раскрытые чемоданы, повсюду валялась одежда и обувь. На стуле лежала книга «Хиросима: день спустя». Она взяла ее без спроса, как будто имела право распоряжаться моими вещами как своими, как будто даже отношением ко мне профессора Галиани я была обязана ей, небрежным жестом позволившей мне присвоить эту привилегию. Я хотела забрать книгу, но мне стало совестно, и я оставила ее лежать на стуле.

50

Воскресенье прошло скучно. Всю ночь я мучилась от духоты, но окно не открывала, боясь, что налетят комары. Я ненадолго проваливалась в сон, потом просыпалась и снова засыпала. Идти в Барано или не ходить? Но зачем? Играть с Чиро, Пино и Клелией, пока Нино будет плавать или загорать, дуясь на отца и не сказав мне ни слова? Я проснулась поздно, около десяти, и не успела открыть глаза, как на меня накатило мучительное ощущение потери.

От Нунции я узнала, что Пинучча и Рино уже ушли на пляж, а Стефано и Лила еще не вставали. Я тоскливо макала хлеб в кофе с молоком, пока не решила, что в Барано не пойду. В отвратительном настроении я побрела на пляж.

Рино лежал животом на песке с мокрыми волосами и спал. Пинучча бродила туда-назад вдоль берега. Я предложила ей прогуляться к фумаролам, она наотрез отказалась. Тогда я одна пошла в сторону Форио, надеясь развеяться.

Утро тянулось бесконечно. Вернувшись, я искупалась и легла на песок. Я слышала разговор Рино и Пинуччи: на меня они не обратили никакого внимания.

— Не уезжай.

— Мне же на работу. К осени надо выпустить новую коллекцию. Видела модели? Как они тебе?

— Красивые. Только без уродства, которое предложила Лина. Убери это все.

— Ну что ты, она здорово придумала.

— Да что ты? Значит, мое мнение тебя не интересует.

— Неправда.

— Правда-правда. Ты меня разлюбил.

— Я очень тебя люблю. Ты сама знаешь, как я тебя хочу.

— Ну да, как же, с таким пузом.

— Я готов целовать твое пузо с утра до ночи. Я всю неделю только о тебе и думаю.

— Тогда не уезжай.

— Не могу.

— Тогда я поеду с тобой.

— Мы же заплатили за дом. А тебе надо отдохнуть.

— Мне здесь не нравится.

— Почему?

— Мне снятся плохие сны.

— Даже когда ты спишь с моей сестрой?

— С ней еще хуже. Дай ей волю, она бы меня убила.

— Ну, спи с моей мамой.

— Она храпит.

Как он только терпит ее нытье, удивилась я. Я долго ломала себе голову, пытаясь понять, что это нашло на Пинуччу. Спала она и правда плохо. Но ее призывы к Рино остаться или взять ее с собой звучали фальшиво. Скорее всего, она сама не понимала, что с ней происходит, и пыталась поделиться с ним своей подспудной тревогой, но, не находя нужных слов, выбрала сварливый тон. Впрочем, вскоре я перестала думать о ней, поглощенная другими мыслями. Мыслями о Лиле.

Когда Лила вместе с мужем появилась на пляже, она выглядела еще счастливее, чем накануне вечером. Она захотела показать ему, что научилась плавать, и они отплыли подальше — как потом сказал Стефано, в открытое море, хотя на самом деле всего на несколько метров от берега. Лила точно и изящно гребла руками, через равные промежутки времени поднимая над водой голову, чтобы хватить воздуха, и быстро обогнала мужа. Потом она остановилась и со смехом смотрела, как он плывет за ней, беспорядочно молотя по воде руками и отплевываясь от поднятых им же брызг.

После обеда они решили покататься на мотороллерах. Рино собрался с ними, но Пинучча отказалась: боялась, что упадет и потеряет ребенка; и тогда он сказал: «Поехали, Лену». Я впервые в жизни сидела на мотороллере. Стефано ехал впереди, Рино следовал за ним. Ветер бил мне в лицо, и было страшно, что мы упадем или во что-нибудь врежемся, но постепенно меня охватывало возбуждение. От спины Рино крепко пахло потом; он мчался вперед с самоуверенностью лихача, нарушая все правила, а на возмущенные протесты пешеходов отвечая, как это принято в нашем квартале: резко затормозив, вываливал на противника поток ругательств, оскорблений и угроз, готовый полезть в драку, но отстоять свое право вытворять что ему нравится. Я вдруг ощутила себя плохой девочкой, и это чувство, не имевшее ничего общего с тем, что внушал мне Нино, появляясь с другом на пляже, мне даже понравилось.

В то воскресенье я без конца упоминала наших новых друзей, с особенным удовольствием произнося имя Нино. Тогда же я заметила, что Лила с Пинуччей делали вид, что время в обществе Нино и Бруно проводим не мы трое, а я одна. Поэтому, когда мужчины собрались уезжать, чтобы не опоздать на паром, Стефано попросил меня передать привет сыну Соккаво, как будто такая возможность была только у меня, а Рино насмешливо спросил: «Так кто тебе больше по сердцу: сын поэта или сын колбасного фабриканта? Кто из них лучше?» Как будто у его жены и сестры на этот счет не было и не могло быть своего мнения.

После отъезда мужчин обе они повели себя странно. Пинучча мгновенно повеселела и отправилась мыть голову, потому что, как она во всеуслышание объявила, у нее все волосы были в песке. Лила апатично бродила от стены к стене, пока не ушла к себе в комнату и не легла в разоренную постель, не обращая внимания на окружающий бардак. Когда я заглянула к ней пожелать спокойной ночи, то обнаружила, что она так и не разделась: нахмурив брови и прищурив глаза, она читала книгу про Хиросиму. Я не стала упрекать ее за то, что она взяла ее без спросу, только с легкой иронией в голосе спросила:

— С чего это ты вдруг опять взялась читать?

— Не твое дело, — ответила она.

51

В понедельник Нино появился на пляже точно призрак, вызванный моим желанием, но не в четыре часа, как обычно, а в десять утра, чем сильно нас удивил. Мы сами только-только пришли, раздраженные друг на друга за то, что каждая слишком долго занимала ванную комнату. Особенно негодовала Пинучча, у которой за ночь растрепались волосы. Она первая заговорила с Нино недовольным, почти агрессивным тоном, не дав ему даже поздороваться:

— А Бруно где? Почему его нет? У него что, есть дела поважнее?

— Его родители уезжают только в полдень.

— Так он придет?

— Думаю, да.

— Если его не будет, я спать уйду, а то с вами от скуки помрешь.

Нино рассказал, что воскресенье в Барано прошло ужасно; вернуться к Бруно он пока не мог и решил идти прямо на пляж. Пока он говорил, Пинучча два или три раза перебила его, ноющим голосом предлагая нам искупаться. Мы с Лилой проигнорировали ее призыв, и она сердито поплелась в воду.

Нам не было до нее никакого дела. Мы с гораздо большим удовольствием слушали, как Нино на чем свет стоит костерит отца. Обманщик, симулянт, негодовал он, раздобыл себе через приятеля фальшивый бюллетень и наслаждается отдыхом в Барано. «Мой отец, — с отвращением заключил он, — есть олицетворение вызова общественным интересам». После чего он без всякого перехода вдруг сделал нечто неожиданное — притянул меня к себе и крепко поцеловал в щеку, сказав: «Как я рад тебя видеть». Затем, смутившись, как будто этим знаком внимания ко мне нанес обиду Лиле, обратился к ней со словами: «Можно, я и тебя поцелую?»

— Конечно, — любезно разрешила та, и он легонько коснулся губами ее щеки.

После этого он заговорил о пьесах Беккета. Ему страшно понравились персонажи, по шею закопанные в землю, и рассуждения Беккета об огне, который разжигает в нас настоящее, и, хотя он потратил массу времени, пытаясь отыскать среди тысячи реплик, произносимых Мэдди и Дэном, точную фразу, упомянутую Лилой, идея о том, что жизнь полнее, если ты слеп, глух и нем — а может, лишен еще и обоняния и осязания, — сама по себе крайне интересна. По его мнению, она означает следующее: надо освободиться от всех фильтров, мешающих ощущать вкус жизни здесь и сейчас.

Лила немного растерялась и сказала, что много об этом думала, но подобная жизнь, жизнь в чистом виде, кажется ей довольно страшной. «Жизнь без возможности видеть и слушать, говорить и слушать, то есть жизнь без формы и содержания, — это не жизнь, а дрянь», — взволнованно воскликнула она. Возможно, я передаю ее слова не совсем точно, но одно из них — слово «дрянь» — я хорошо запомнила, тем более что, произнося его, она вздрогнула как от отвращения. «Дрянь…» — медленно повторил Нино, как будто выругался. Потом он горячо о чем-то заговорил, но прервал себя на полуслове, вдруг стянул с себя майку, обнажив худощавое смуглое тело, схватил нас обеих за руки и потащил к морю. «Нет, нет, не надо, мне холодно!» — обмирая от счастья, закричала я, но он воскликнул: «Вот вам еще один счастливый день!» — и Лила засмеялась.

И все-таки Лила не права, думала я. Все-таки существует другой Нино — не заумный и угрюмый тип, которого интересуют только мировые проблемы, а веселый и смешной, способный затащить нас в воду, обнимать и хватать за руки, прижимать к себе, уплывать от нас в уверенности, что мы бросимся за ним вдогонку, и с притворно обреченным видом позволяющий себя топить.

Вскоре пришел Бруно, и стало еще веселее. Мы отправились гулять, и к Пинучче постепенно вернулось хорошее настроение. Она снова хотела купаться, снова хотела поесть кокосов. Начиная с того дня и до самой субботы мы воспринимали как нечто само собой разумеющееся, что мальчики приходили на пляж в десять утра и оставались с нами до самого заката, пока мы не говорили, что нам пора, не то Нунция будет волноваться; тогда они возвращались домой и садились за книги.

Между нами установились совершенно дружеские отношения. Иногда Бруно, поддразнивая Лилу, называл ее синьорой Карраччи, а она в ответ хлопала его по плечу и грозила побить. Если он слишком деликатничал с Пинуччей, опасаясь за малыша, она сама брала его под руку и говорила: «Побежали за газировкой, а то пить хочется». Нино часто брал меня за руку или клал свою руку мне на плечи. Когда он хотел точно так же коснуться Лилы, та хватала его за палец. Дистанция, разделявшая нас, заметно сократилась. Мы превратились в дружную компанию из пяти человек, которые целыми днями развлекались и бездельничали. Мы часто во что-нибудь играли, проигравший расплачивался поцелуем, ясное дело, шуточным: Бруно целовал Лилу в ноги, усыпанные песком, Нино целовал меня в руку, лоб, щеку или в ухо, отчего у меня в голове раздавался гулкий хлопок. Мы играли в тамбурелло, высоко подбрасывая мяч в воздух бубнами; у Лилы был отличный удар, и Нино старался от нее не отставать. Но самым ловким из нас оказался Бруно. Они с Пинуччей всегда выигрывали — и у нас с Лилой, и у Лилы с Нино, и у нас с Нино. Отчасти они побеждали потому, что все поддавались Пине. Она бегала, била по мячу, падала на песок, забыв о своем положении, и тогда мы сдавались и давали ей выиграть, только бы она угомонилась. Бруно усаживал ее на полотенце и мягко говорил: «Все. Игра окончена. Победила Пинучча».

Все эти дни меня не покидало ощущение счастья. Я больше не обижалась на Лилу за то, что она берет мои книги, наоборот, радовалась этому. Я уже не злилась, когда она вмешивалась в наши серьезные разговоры, а она делала это все чаще, и Нино внимательно ее слушал и почти никогда ей не возражал. Мне нравилось, что в этих случаях он обращался не к ней, а ко мне, словно мое мнение могло помочь ему прийти к нужным выводам. Однажды Лила сказала ему, что читает книгу про Хиросиму. Они заспорили, потому что Нино, как я поняла из его слов, не особенно жаловал американцев. Ему не нравилось, что они устроили военную базу неподалеку от Неаполя, зато нравился их образ жизни. Он сказал, что хотел бы съездить в Штаты и познакомиться с ним поближе, на что Лила резко заметила, что атомная бомбардировка Японии — это не только ужасное военное преступление, но хуже того — это грех гордыни.

— Не забывай про Перл-Харбор, — осторожно заметил Нино.

Я понятия не имела, что такое Перл-Харбор, но с изумлением обнаружила, что Лиле это название прекрасно известно. Она сказала, что Перл-Харбор и Хиросима несопоставимы, что Перл-Харбор — это не более чем подлый эпизод войны, в то время как Хиросима — чудовищный акт мести, жестокостью затмевающий все, что творили нацисты. Лила считала, что американцы должны быть осуждены как злостные преступники, потому что они совершали ужасные вещи с целью запугать население целой страны и поставить его на колени. Она говорила с таким пылом, что Нино не бросился вопреки обыкновению в контратаку, а замолчал и задумался. Потом он обернулся ко мне, словно забыв про Лилу, и сказал, что бомбардировка Хиросимы была не актом жестокости или мести, а операцией, положившей конец одной из самых страшных в истории войн; она продемонстрировала миру смертоносное оружие именно для того, чтобы на земле больше не было войн. Он говорил тихим голосом, глядя мне прямо в глаза, как будто для него было важно, чтобы я с ним согласилась. Это была прекрасная минута. И Нино, произносивший эти слова, был прекрасен. У меня на глаза навернулись слезы, и я с трудом сдержалась, чтобы не расплакаться.

Снова наступила пятница. Днем было жарко, и мы почти не вылезали из воды. Но тут наша идиллия нарушилась.

Простившись с мальчиками, мы медленно брели к дому. Солнце спускалось к горизонту, и небо начинало розоветь. Вдруг Пинучча, которая весь день шумно веселилась, а к вечеру неожиданно притихла, бросила на землю сумку, уселась на бордюр и тонким голосом, похожим на скулеж, нечленораздельно запричитала.

Лила прищурилась и посмотрела на нее таким взглядом, словно перед ней была не золовка, а какое-то отвратительное существо.

— Пина, что с тобой, тебе плохо? — в ужасе кинулась я к ней.

— У меня купальник мокрый!

— У нас у всех он мокрый.

— Ненавижу ходить в мокром!

— Ну же, успокойся, ничего страшного. Может, ты есть хочешь?

— Не надо меня успокаивать! Ненавижу, когда мне говорят: «Успокойся». Видеть тебя не могу, Лену, вместе с твоим спокойствием!

И она снова завыла, лупя себя по ногам.

Лила уходила вперед, не оборачиваясь на нас. Я поняла, что она уходит не потому, что ей плевать на Пину, а потому, что в поведении Пины ей почудилось что-то опасное, какая-то зараза, способная перекинуться и на нее. Я помогла Пинучче подняться и взяла ее сумку.

52

Постепенно она успокоилась, но весь вечер ворчала, как будто мы чем-то ее обидели. Досталось и Нунции за якобы невкусную пасту. В конце концов Лила не выдержала и, перейдя на диалект, высказала золовке все, что о ней думала, — что-что, а ругаться она умела. Пина сказала, что будет спать со мной.

Во сне она металась и ворочалась. Комната у меня была такая маленькая, что очень скоро в ней стало нечем дышать. Вся в поту, я все-таки открыла окно и, конечно, напустила комаров. Заснуть мне так и не удалось, и с первыми лучами солнца я встала.

Теперь дурное настроение настигло и меня — лицо мне украсили три или четыре безобразные блямбы. Я пошла на кухню, Нунция стирала нашу одежду. Лила уже встала, она пила молоко и читала еще одну из моих книг — когда только успела стащить? Она подняла на меня вопрошающий взгляд и с неожиданно искренним сочувствием поинтересовалась:

— Ну, как там Пинучча?

— Понятия не имею.

— Ты что, злишься?

— Я всю ночь глаз не сомкнула, посмотри на кого я похожа.

— Я ничего не вижу.

— Это ты ничего не видишь.

— Нино и Бруно тоже не увидят.

— А они здесь при чем?

— Ты влюблена в Нино?

— Я уже тысячу раз говорила тебе, что нет.

— Успокойся.

— Я и так спокойна.

— Подумай лучше о Пинучче.

— Она твоя родственница, а не моя.

— Все-таки ты злишься.

— Злюсь. Еще как злюсь.

Было еще жарче, чем вчера. Мы пошли на море. Мое раздражение передалось Лиле, а от нее и Пинучче.

На полпути Пинучча вспомнила, что забыла полотенце, и снова устроила нам истерику. Лила шла впереди, смотря себе под ноги и не обращая на нас внимания.

— Давай я за ним сбегаю, — предложила я.

— Не надо. Я лучше домой пойду. Не хочу купаться.

— Ты плохо себя чувствуешь?

— Нормально я себя чувствую.

— Тогда в чем дело?

— Ты что, не видишь, как у меня пузо торчит?

Я покосилась на ее живот и, не подумав, выпалила:

— Ты лучше на меня посмотри! У меня все лицо искусано!

Пинучча обозвала меня идиоткой и бросилась догонять Лилу.

На пляже она попыталась передо мной извиниться и пробурчала:

— Ты такая добрая, что меня зло берет.

— Я не добрая.

— Ну, я хотела сказать, ты умная.

— Я не умная.

Лила, которая всеми силами старалась не обращать на нас внимания и смотрела в сторону Форио, холодно заметила:

— Заткнитесь вы, вон они идут.

Пинучча чуть не подпрыгнула. «Жердь и Коротышка», — с неожиданной нежностью в голосе пробормотала она и принялась красить уже накрашенные губы.

У мальчиков настроение было не лучше нашего.

Нино первым делом насмешливо спросил Лилу:

— Ну что, сегодня мужья приезжают?

— Само собой.

— И чем будете с ними заниматься?

— Есть, пить и спать.

— А завтра?

— И завтра есть, пить и спать.

— И в воскресенье вечером?

— Нет, в воскресенье есть и пить, но спать только после обеда.

Я осмелилась подать голос и с напускной иронией заметила:

— Зато я совершенно свободна — не ем, не пью и спать не собираюсь.

Нино посмотрел на меня так, как будто видел в первый раз, и провел рукой по моей правой щеке, где красовался самый здоровенный укус, а потом серьезно сказал:

— Тогда завтра встречаемся в семь утра и идем в горы. А потом купаемся до вечера. Что скажешь?

Меня затопила горячая волна радости.

— Отлично, — ответила я. — До встречи в семь, еду я захвачу.

— А как же мы? — недовольно протянула Пинучча.

— А у вас мужья, — объяснил он. Слово «мужья» прозвучало у него примерно так, как если бы он сказал «крысы», «жабы» или «пауки». Пинучча вскочила на ноги и пошла вдоль берега.

— Она немного нервная в последнее время, — заметила я. — Это все беременность, обычно она не такая.

— Пойду позову ее за кокосами, — спокойно предложил Бруно.

Мы смотрели на его невысокую, но ладную фигуру — широкие плечи, узкие бедра… Он шел, уверенно ступая по горячему песку, словно солнце пощадило те песчинки, на которые он ставил ногу. Когда Бруно и Пина исчезли в направлении пляжного бара, Лила сказала:

— Пошли купаться!

53

Мы шагали к морю, я в центре, Лила и Нино по бокам. Мне трудно описать чувство полноты бытия, охватившее меня в тот миг, когда Нино произнес: «Встречаемся завтра в семь». Разумеется, мне было жалко Пинуччу с ее страданиями, но никакое ее нытье не могло отравить мне радость в ожидании долгого волнующего воскресенья. Одновременно я ощущала гордость за то, что нахожусь с людьми, которые всегда много значили в моей жизни, больше, чем родители и младшие братья и сестра. Я схватила Лилу и Нино за руки и с восторженным воплем потащила в холодную воду, подняв кучу брызг. Мы нырнули в волну, точно были единым существом, и только потом расцепили руки.

Мне никогда не нравилось с головой нырять в холодную воду, которая попадала в глаза и заливала уши. Я побыстрее вынырнула, отплевываясь, но тут же увидела, что Нино и Лила уже плывут на глубину, и поплыла за ними. Это было не так-то просто: я не умела дышать в воду. Правая рука была у меня сильнее левой, и я постоянно сбивалась с ритма, следя в основном за тем, чтобы не наглотаться соленой воды. Хоть без очков я почти ничего не видела, но старалась не выпускать их из виду. Рано или поздно они остановятся, думала я. Сердце у меня колотилось; я замедлила продвижение вперед и в конце концов остановилась, издалека наблюдая, как они бок о бок уверенно удаляются к горизонту.

На мой взгляд, они уже заплыли слишком далеко. Да и я в погоне за ними очутилась гораздо дальше от берега, чем привыкла. Лила тоже раньше никогда не заплывала в такую даль. Но сейчас она соревновалась с Нино и, несмотря на отсутствие опыта, не желала сдаваться и отставать от него.

Мне стало страшно. А вдруг ей не хватит сил вернуться? Или она почувствует себя плохо? Но Нино прекрасно плавает, он ей поможет. А что, если у него сведет ногу? Или он тоже устанет? Я огляделась. Течение увлекало меня влево. Нет, я не буду ждать их здесь, вернусь на берег. Я опустила глаза вниз, но лучше бы я этого не делала. Голубизна подо мной переходила в синеву, а синева — в черноту. В небе сияло солнце, и в его лучах поверхность воды светилась и искрила. Я вдруг осознала, что вишу над бездной и у меня нет ни одной точки опоры; мне почудилось, что снизу, из этого смертоносного колодца, сейчас появится зубастое чудовище, которое схватит меня и утянет за собой на дно.

Я приказала себе успокоиться и крикнула: «Лила!» Без очков я не видела почти ничего, да еще солнце слепило глаза. Я стала думать о том, что завтра буду целый день гулять с Нино. Я медленно развернулась, легла на спину и, подгребая руками, поплыла к берегу.

Я остановилась, когда почувствовала под ногами дно, и обернулась. Мне не без труда удалось различить вдали две черные точки — их головы. Страх отпустил. Лила была жива-здорова и плыла рядом с Нино. Какая она все-таки упрямая, какая смелая! Я выбралась из воды и подошла к Бруно, который сидел возле наших вещей.

— А где Пинучча?

Он робко улыбнулся, словно не хотел показывать, что огорчен.

— Она ушла.

— Куда?

— Домой. Сказала, что ей надо собираться.

— Собираться?

— Она хочет вернуться в город. Говорит, что не может надолго оставлять мужа одного.

Я взяла свою сумку, попросила его проследить за Нино и Лилой и побежала к дому. Надо было выяснить, что творится с Пиной.

54

Этот странный день перешел в еще более странный вечер. Пинучча и правда собирала чемодан, а Нунция ее увещевала.

— Что так нервничаешь? — убеждала ее она. — Рино прекрасно со всем справится. Стирать он умеет, готовить тоже, с ним отец, братья. Он же понимает, что ты не развлекаться сюда приехала. Ты должна набраться сил, чтобы родить здорового ребенка. Ну-ка, давай разберем твой чемодан, я тебе помогу. Я вот вообще никогда не отдыхала, но теперь, слава богу, у нас есть деньги. Я не говорю, что их надо проматывать, но немножко себя побаловать не грех, и вы можете это себе позволить. Пина, деточка, послушай меня: Рино всю неделю работает, он устает. Вот он сейчас приедет, и что? Ты же не хочешь, чтобы он увидел тебя такой. Он начнет волноваться, а когда он волнуется, он злится, и что в том хорошего? Вот ты хочешь уехать, чтобы быть рядом с ним, но он ведь приезжает сюда, чтобы тоже быть с тобой. Скоро вы увидитесь, и все наладится, так зачем напрасно мучить друг друга? Разве это дело?

Но Пинучча не слушала мудрых советов Нунции. Тогда я присоединилась к ней, и в конце концов нам удалось вытащить из чемодана большую часть вещей Пинуччи, хотя она то и дело пыталась запихнуть их назад. Она то успокаивалась, то снова впадала в раж, и это продолжалось бесконечно.

Вскоре вернулась Лила. Она прислонилась к дверному косяку и хмуро посмотрела на растрепанную Пинуччу. Ее лоб перерезала длинная глубокая морщина.

— С тобой все в порядке? — спросила я.

Она кивнула.

— Здорово ты плаваешь!

Лила молчала.

У нее был такой вид, словно она подавляла в себе одновременно и чувство радости, и чувство страха. Истерика Пинуччи явно выводила ее из себя. Та снова запричитала, что уедет, начала метаться, как бы что-нибудь не забыть, жаловаться, что жить не может без своего ненаглядного Ринуччо, и, демонстрируя яркий пример женской логики, сокрушаться, что расстается с морем, пляжем и цветущими садами… Лила продолжала молчать, вопреки обыкновению не отпустив ни одного издевательского замечания. Наконец она разжала губы, но не для того чтобы призвать Пинуччу к порядку, а для того чтобы сообщить нам то, что мы и так знали и чего боялись: «Они уже подъезжают».

Пинучча упала на кровать, рядом с которой стоял уже закрытый чемодан. Лила хмыкнула и пошла переодеваться. Через некоторое время она вышла в облегающем красном платье, аккуратно причесанная. Она первая расслышала треск мотороллеров, высунулась из окна и принялась махать руками. Затем обернулась к Пинучче и, не скрывая презрения, кинула: «Иди умойся. И сними уже мокрый купальник».

Пинучча посмотрела на нее, но не пошевелилась. И тут между ними пробежала какая-то мгновенная невидимая искра, как будто у каждой поднялись из глубин души микроскопические частицы и столкнулись одна с другой, заставив задрожать воздух. Это длилось не более секунды, но я уловила этот миг, хотя не поняла, что он означает. Зато они прекрасно поняли друг друга. Пинучча убедилась, что Лиле все известно и она готова ей помочь, пусть даже жесткими словами. Поэтому она встала и побрела в ванную.

55

Приехали Рино и Стефано. Лила вела себя еще более приветливо, чем в прошлые выходные. Она обняла мужа, позволила ему себя поцеловать, а когда он достал из кармана бархатный футляр, завизжала от радости. Внутри была золотая цепочка с кулоном в виде сердечка.

Рино тоже привез Пинучче подарок, и она, копируя Лилу, старательно изображала восторг, но ее взгляд выдавал скрытую боль. Поцелуи и объятия мужа, привезенный им подарок сорвали с нее маску счастливой жены, за которой она безуспешно пыталась прятаться. Губы у нее задрожали, а из глаз хлынули слезы.

— Я собрала вещи. Я больше не останусь здесь ни минуты. Я хочу быть с тобой и только с тобой, — с рыданием в голосе проговорила она.

Рино улыбнулся, тронутый столь пылким проявлением чувств.

— Я тоже хочу всегда быть с тобой, — весело сказал он.

Но понемногу до него дошло, что жена не просто жалуется на то, что скучает и всегда будет по нему скучать, а что она в самом деле собралась уезжать и даже упаковала вещи, о чем с настойчивостью ему и твердила.

Они заперлись у себя в комнате, но пробыли там недолго. Вскоре Рино вышел и крикнул Нунции: «Мама, что здесь происходит?» Не дожидаясь ответа, он обернулся к сестре и злобно произнес: «Если это твои проделки, клянусь, ты у меня получишь!» Потом заорал Пинучче, которая оставалась в спальне: «Хватит ныть! Ты меня уже достала! А ну иди сюда, я устал и есть хочу».

Появилась заплаканная Пинучча. Стефано попытался было разрядить атмосферу, обнял ее и вздохнул: «Ах, женщины-женщины, вы нас с ума сведете!» И, словно вспомнив о причине своего собственного безумия, поцеловал Лилу в губы; несчастье второй пары внезапно заставило его почувствовать себя особенно счастливым.

Мы сели за стол, и Нунция молча поставила перед каждым из нас тарелку. Но тут не выдержал Рино. Заорав, что ему кусок в горло не лезет, он швырнул полную тарелку спагетти с моллюсками прямо на пол кухни. Я испугалась. Пинучча снова расплакалась. Потерявший терпение Стефано сухо сказал Лиле: «С меня довольно. Поехали в ресторан». Нунция запротестовала, к ней присоединилась даже Пинучча, но они встали из-за стола и вышли из кухни. Через минуту послышался шум мотора.

Я помогла Нунции убрать осколки. Рино ушел в спальню. Пинучча закрылась в ванной, но вскоре вышла и направилась к мужу. Щелкнул дверной замок. И тут Нунция, бросив играть роль все понимающей свекрови, взорвалась: «Видала, как эта сука мучает Ринуччо? Какая муха ее укусила?»

Я сказала, что понятия не имею, что было чистой правдой, но весь вечер утешала Нунцию, уверяя ее, что Пинучча обожает своего мужа. Если бы я ждала ребенка, говорила я, то тоже хотела бы быть рядом с мужем, чтобы чувствовать себя защищенной и знать, что он разделяет со мной ответственность за будущего малыша. Вот Лила — она приехала сюда, чтобы забеременеть, и всем очевидно, что пребывание на море идет ей на пользу, достаточно посмотреть, с какой радостью она встречает Стефано. Но Пинучча и так полна любовью, и ей хочется дарить ее мужу каждый час и каждую минуту, иначе эта огромная любовь давит на нее и причиняет ей страдание.

Мы с Нунцией навели на кухне порядок, перемыли тарелки и кастрюли, и тут Нунция вдруг сказала: «Как хорошо ты говоришь, Лену. Сразу видно, что тебя ждет блестящее будущее». На глаза у нее навернулись слезы, и она тихо добавила, что Лила тоже должна была учиться, ведь она такая способная. «Но мой муж ей не разрешил, — вздохнула она, — а я не посмела ему перечить. Денег у нас тогда не было. А ведь и она могла стать такой, как ты, а теперь вот замуж вышла, выбрала себе другой путь, и назад уже не вернешься. Так вот жизнь сама за нас решает». Она пожелала мне счастья «с красивым и образованным молодым человеком», а потом спросила, правда ли мне нравится сын Сарраторе. Я замотала головой, но призналась, что завтра иду с ним в горы. Нунция обрадовалась и помогла мне сделать бутерброды с салями и проволоне. Я завернула их в бумагу и положила в сумку вместе с полотенцем и кое-какими нужными мелочами. Нунция посоветовала мне вести себя благоразумно, и мы пожелали друг другу спокойной ночи.

Я пошла к себе в спальню, хотела немного почитать, но не могла сосредоточиться. Как хорошо будет выйти из дома ранним утром, пока прохладно, и вдохнуть полной грудью напоенный свежими ароматами воздух. Как прекрасно море! Как я люблю их всех, даже Пинуччу с ее слезами и нытьем! Как я рада, что с каждой неделей крепнет любовь Лилы и Стефано! Но больше всех я люблю Нино! Какое это счастье — каждый день видеться с ним! Какое удовольствие вести с ним и с Лилой долгие беседы, зная, что мы трое понимаем друг друга, несмотря на некоторые разногласия и взаимное недовольство, иногда прорывающееся откуда-то из подсознания.

Послышался шум — это вернулись Лила и Стефано. Они перешептывались и приглушенно смеялись. Хлопали, то открываясь, то закрываясь, двери. Раздался звук льющейся воды. Я выключила свет, немного послушала шорох тростника и возню кур за окном и незаметно заснула.

Я проснулась, почувствовав, что в комнате кто-то есть.

— Это я, — шепнула Лила.

Она села на краешек моей кровати. Я протянула руку, чтобы включить свет.

— Не надо, — сказала она. — Я на минутку.

Я все равно включила свет и поднялась.

Лила была в светло-розовой ночной сорочке. Она так загорела, что глаза на этом фоне казались чуть ли не белыми.

— Видела, куда я заплыла?

— Ты молодец! Но я за тебя волновалась.

Она гордо качнула головой и улыбнулась с видом покорительницы морей. Но уже в следующую секунду к ней вернулась серьезность.

— Я должна кое-что тебе сказать.

— Что?

— Нино меня поцеловал, — на одном дыхании выпалила она, словно, делая это признание, пыталась скрыть от самой себя нечто еще более стыдное. — Он меня поцеловал, но я не разжала губы.

56

Она подробно рассказала мне обо всем. Уставшая от долгого заплыва, довольная своим мастерством, Лила повисла на Нино, чтобы передохнуть. Он воспользовался ее слабостью и прижался губами к ее губам. Она стиснула зубы. «Ты с ума сошел! — крикнула она и оттолкнула его. — Я замужем!» — «Я давно люблю тебя, — ответил Нино, — куда дольше, чем твой муж. Я влюбился в тебя еще в школе, на конкурсе». Лила сказала, чтобы он не смел к ней приставать, и поплыла к берегу. «Ты не представляешь, как он ко мне прижимался, — добавила она. — У меня до сих пор губы болят!»

Лила ждала моей реакции, но я молчала. Тогда она сказала, что мне не стоит идти с ним в горы одной, без Бруно, на что я холодно заметила, что, если Нино поцелует и меня, в этом уж точно не будет ничего дурного, поскольку я не замужем и у меня даже нет парня.

— Жаль только, что он мне нисколько не нравится, — проговорила я. — Целоваться с ним — все равно что жевать дохлую мышь. — Я изобразила зевок. Лила, бросив на меня ласковый и одновременно восторженный взгляд, ушла к себе. Я дождалась, пока за ней закроется дверь, и только тогда разрыдалась.

Сегодня, вспоминая свои тогдашние страдания, я не испытываю к себе никакой симпатии. Но в ту ночь мне казалось, что моя жизнь кончена. Почему Нино повел себя так ужасно? Он целовался с Надей, со мной, с Лилой. Неужели это тот самый человек, которого я любила, — серьезный и умный? Текли часы, но мне никак не удавалось смириться с мыслью, что Нино, способный столь глубоко проникать в суть мировых проблем, в любви может быть таким поверхностным. Или я обманывала сама себя, поддавшись иллюзии? Зачем я поверила, что я — невысокая и не слишком стройная, очкастая, не столько умная, сколько прилежная, считающая себя знающей и образованной, что было не так, — могу ему понравиться, пусть даже на одно лето? Да и так ли уж сильно я его любила? Я попыталась проанализировать свои поступки. Нет, я не могла точно сказать, чего я хочу. Я не только тщательно скрывала свои чувства от других, я и сама не слишком в них верила. Почему я не говорила Лиле, что влюблена в Нино? Почему я не закричала от боли, когда она посреди ночи призналась мне, что Нино ее поцеловал? Почему не рассказала ей о том, что он уже целовался со мной? Почему я так себя вела? Может быть, я подавляла свои чувства потому, что боялась не справиться с той силой, которую подозревала в себе и которая заставляла меня стремиться к обладанию разными вещами и людьми, к признанию и победам? Может быть, меня страшило, что, не получив желаемого, я взорвусь изнутри и из меня хлынет наружу поток отвратительных мыслей — как, например, идея о том, что прекрасный рот Нино похож на дохлую мышь? Почему, делая шаг вперед, я тут же отступаю назад? Почему у меня всегда наготове любезная улыбка и счастливый смех, даже если на душе отвратительно? Почему я всегда нахожу оправдание для людей, причиняющих мне боль?

Вопросы, вопросы… И слезы. Уже рассвело, когда я, кажется, поняла, что произошло. Нино искренне верил, что любит Надю. Зная, как высоко меня ценит профессор Галиани, он относился ко мне с симпатией и уважением. Но теперь, когда он снова увидел Лилу здесь, на Искье, он осознал, что с детства любил ее и будет любить всегда. Да, скорее всего, именно так и было. За что же его упрекать? Разве он виноват? Между ними возникло нечто необычайно прекрасное, что выделяло их из всех остальных людей. Я стала вспоминать стихи и романы о любви. Все-таки училась я не зря: у меня были свои способы утешения. Лила зажгла в груди Нино огонь, который продолжал тлеть все эти годы, и вот теперь вспыхнул с новой силой. Что оставалось делать Нино? Пусть она вышла замуж и стала для него недоступной: теперь только смерть разлучит ее с законным супругом. Если только Нино не рискнет склонить ее к измене, тем самым приговорив себя к адским мукам до дня Страшного суда. К утру мне показалось, что я все поняла. Нино любит Лилу безнадежной любовью. Такой же, какой люблю его я. И, говоря о том, что он попытался поцеловать ее посреди моря, надо помнить о ее недоступности.

Поцелуй.

Он не хотел ее целовать, но все-таки поцеловал. Ничего удивительного: Лила умела подчинять себе события. Не то что я. И что мне теперь делать? Пойду на свидание с ним. Мы поднимемся на вулкан Эпомео. Или нет. Лучше вечером уеду вместе с Рино и Стефано. Скажу, что получила письмо от матери, и она зовет меня домой. Разве я смогу идти с ним в горы, если он любит Лилу, если он с ней целовался? Как я буду каждый день смотреть на них, а они будут уплывать от меня все дальше и дальше? Обессиленная, я провалилась в сон. Когда я проснулась, оказалось, что за ночь вчерашние мысли успели оформиться у меня в голове в нечто связное, а главное — приглушить боль. Я быстро вскочила и помчалась на свидание с Нино.

57

Я была уверена, что он не придет, но он уже ждал меня на пляже — один, без Бруно. Тут же выяснилось, что он расхотел идти в горы и бродить незнакомыми тропами. Если я настаиваю, сказал он, можно и пойти, только по такой жаре это будет утомительно, так что лучше остаться на море и искупаться. Я уже испугалась, что сейчас он добавит, что вообще-то ему надо заниматься, но, как ни удивительно, он предложил мне покататься на лодке. Он начал считать деньги у себя в кармане, и я протянула ему свои скудные богатства. «Ты и так принесла бутерброды, — улыбнулся он. — Так что плачу я». Через несколько минут мы были в море: Нино на веслах, я на скамеечке на корме.

Я немного повеселела. Лила, подумала я, могла и соврать, и Нино ее не целовал. Но в глубине души я понимала, что обманываю себя. Я часто лгала, прежде всего самой себе, но, насколько я знала Лилу, она всегда говорила правду. Впрочем, очень скоро Нино сам мне все объяснил. Мы уже отплыли довольно далеко от берега, когда он сложил весла и прыгнул в воду; я последовала его примеру. Вопреки обыкновению он не поплыл к горизонту, а нырнул, сразу исчезнув из виду, затем показался в некотором отдалении и снова нырнул. Я боялась глубины и предпочитала крутиться рядом с лодкой, но скоро устала и кое-как забралась обратно. Через некоторое время вернулся Нино, взялся за весла и уверенно погреб параллельно берегу, в сторону отеля «Пунта императоре». Мы немного поболтали на тему бутербродов, жары и моря и порадовались, что не пошли в горы. К моему удивлению, Нино ни разу не заговорил о том, что недавно читал в книгах, газетах и журналах; несколько раз, когда молчание становилось тягостным, я бросала пару реплик, которые должны были пробудить его интерес к обсуждению проблем мирового масштаба, но он меня как будто не слышал, явно занятый другими мыслями. Потом он отложил весла, с минуту смотрел на далекую скалу, проследил взглядом за летящей чайкой и спросил:

— Лина ничего тебе не говорила?

— О чем?

Он сжал губы и после короткой паузы выдохнул:

— Ладно, тогда я сам расскажу. Вчера я ее поцеловал.

С этого все и началось. Весь остаток дня мы проговорили только о них двоих. Мы купались, исследовали гроты, съели бутерброды и выпили всю воду, он учил меня грести, но говорили мы только об одном. Больше всего меня удивило, что он, делясь со мной подробностями, не пытался делать своих любимых обобщений. Он и Лила, Лила и он. Он не рассуждал о любви. Не строил гипотез, почему один человек влюбляется в другого. Зато упорно выспрашивал об отношениях Лилы и Стефано.

— Зачем она вышла за него замуж?

— Она в него влюбилась.

— Быть такого не может.

— Уверяю тебя, так все и было.

— Она вышла за него ради денег. Чтобы помочь семье и самой устроиться в жизни.

— Ну, ради денег она могла выйти и за Марчелло Солару.

— Кто это?

— Парень, у которого денег побольше, чем у Стефано. Он был влюблен в нее до безумия.

— А она?

— Она ему отказала.

— Значит, по-твоему, она вышла за колбасника по любви?

— Именно.

— А что это за история, что ей нужно плавать, чтобы родить?

— Так доктор сказал.

— А она хочет детей?

— Сначала не хотела, теперь не знаю.

— А он?

— Он очень хочет.

— Он ее любит?

— Еще как!

— Так ты думаешь, у них все хорошо?

— С Линой все хорошо не бывает.

— В каком смысле?

— У них сразу после свадьбы возникла куча проблем. Но это все из-за Лины. Она не умела приспосабливаться.

— А сейчас?

— Учится понемногу.

— Не верю.

Он снова и снова возвращался к этой теме, не желая признавать очевидного. Но я стояла на своем: Лила никогда не любила мужа так пылко, как сейчас. Чем больше скепсиса проявлял Нино, тем настойчивее я убеждала его, что он ошибается. Я внушала ему, что между ними никогда ничего не может быть и ему не стоит строить иллюзий. Но он не унимался. Я поняла, что для него главное — говорить о Лиле. Чем чаще будет звучать ее имя, тем счастливей для него будет этот день, в котором мы зависли между небом и морем. Его не волновало, что мои слова могут причинить ему страдание. Его не смущало, что я говорила о ней нелицеприятные вещи. Все это не имело никакого значения; он хотел, чтобы каждый час и каждая минута нашей встречи были наполнены ею. И если поначалу я испытывала от этой мысли боль, то постепенно она утихла. Я поняла, что наши с Нино разговоры о Лиле способны в течение ближайших недель создать между нами тремя новые отношения, каких прежде не существовало. Пока не кончатся каникулы, Нино будет думать о нас обеих: о ней как о предмете безответной страсти, обо мне — как о ценной советчице, помогающей им сдерживать свое безумие. Я окажусь в центре их внимания, что послужит мне утешением. Лила пришла ко мне, чтобы рассказать о поцелуе Нино. Он, начав с признания об этом поцелуе, целый день говорит со мной. Я стану необходимой им обоим.

Действительно, Нино уже не мог без меня обойтись.

— Как по-твоему, она никогда меня не полюбит? — вдруг спросил он.

— Она уже все решила, Нино.

— И что она решила?

— Любить мужа, родить от него ребенка. Она для того сюда и приехала.

— Значит, моя любовь для нее ничто?

— Человеку свойственно отвечать любовью на любовь. Хотя бы из чувства благодарности. Но если ты хочешь избежать лишних страданий, не слишком на это надейся. Чем больше восхищения и обожания встречает Лина, тем более жестока она с обожателем. Она всегда такой была.

Мы расстались вечером, и первое время меня не покидало ощущение, что это был хороший день. Но, пока я шла домой, ко мне вернулись все мои тревоги. Смогу ли я выдержать эту муку: говорить с Нино о Лиле, а с Лилой — о Нино? Начиная с завтрашнего дня быть свидетельницей их флирта, смотреть, как они касаются друг друга? Но не успела я переступить порог, как Лила набросилась на меня с упреками:

— Ты где пропадаешь? Мы уже ходили тебя искать. Тут такое творилось!

Оказалось, что у них день выдался каким угодно, но только не хорошим. Пинучча с утра начала всех изводить. В конце концов она заорала, что, если муж не хочет, чтобы она возвращалась домой, значит, он ее разлюбил, и она наложит на себя руки. На этом Рино сломался и увез ее с собой в Неаполь.

58

Только на следующий день мне стало ясно, чем обернулся отъезд Пинуччи. Вечер без нее прошел чудесно: в доме было тихо и спокойно, никто не ныл и не жаловался. Я собралась ложиться спать, когда ко мне в комнатушку заявилась Лила. Мы завели ни к чему не обязывающий разговор. Я следила за каждым своим словом, стараясь не проболтаться о том, что на самом деле меня занимало.

— Ты поняла, почему она так поспешно уехала? — спросила Лила, имея в виду Пинуччу.

— Потому что хотела быть со своим мужем.

Лила покачала головой:

— Она испугалась собственных чувств.

— Что ты имеешь в виду?

— Она влюбилась в Бруно.

Эта мысль поразила меня своей неожиданностью.

— Пинучча?

— Да.

— А он?

— Он этого даже не заметил.

— Ты уверена?

— Абсолютно.

— Откуда ты знаешь?

— Он влюблен в тебя.

— Что за ерунда.

— Мне вчера Нино сказал.

— А мне он даже не намекнул.

— Чем вы занимались?

— Катались на лодке.

— Одни?

— Да.

— И о чем говорили?

— Обо всем.

— Он тебе рассказал?

— О чем?

— Сама знаешь.

— О поцелуе?

— Да.

— Нет, ничего не говорил.

Даже одуревшая от жары и долгих часов плаванья, я ухитрилась не сболтнуть лишнего. Лила ушла к себе, а мне почудилось, что я парю на простыне, а моя темная комнатка переливается синими и красноватыми огнями. Пинучча сбежала потому, что влюбилась в Бруно? Бруно остался к ней равнодушен, зато влюбился в меня? Я начала вспоминать, как вели себя эти двое, что и каким тоном говорили, и пришла к выводу, что Лила права. Внезапно я почувствовала симпатию к Пине, сумевшей проявить твердость и исчезнуть. Но в то, что Бруно в меня влюблен, мне по-прежнему не верилось. Он даже ни разу не посмотрел в мою сторону. Будь слова Лилы правдой, свидание мне назначил бы он, а не Нино. В крайнем случае они пришли бы вдвоем. Как бы то ни было, он совсем мне не нравился: невысокий, курчавый, с низким лбом и острыми зубами. Нет и еще раз нет. Лучше мне держаться посередине, думала я. Так и сделаю.

На следующий день мы пришли на пляж в десять и обнаружили, что ребята уже там, бродят взад-вперед вдоль берега. Отсутствие Пины Лила объяснила в двух словах: в городе скопилось много дел, и она уехала с мужем. Ни Нино, ни Бруно не выразили по поводу ее отъезда ни малейших сожалений, и это мне не понравилось. Неужели человек может вот так исчезнуть и о нем никто даже не вспомнит? Ведь Пинучча провела с нами две недели! Мы впятером гуляли, болтали, шутили, купались. За эти пятнадцать дней произошли вещи, наложившие на нее глубокий отпечаток, и она не скоро забудет эти каникулы, но мы? Мы всячески опекали ее, но, стоило ей уехать, никто из нас даже не поморщился. Нино, например, никак не прокомментировал ее внезапный отъезд, а Бруно ограничился тем, что заметил: «Жаль, мы даже не попрощались». Минутой позже мы уже говорили о чем-то другом, как будто никакой Пинуччи на Искье никогда и не бывало.

Еще меньше мне понравилась стремительная смена ролей. Нино, который раньше обращался к нам обеим (на самом деле чаще всего ко мне одной), разговаривал только с Лилой, словно теперь, когда мы остались вчетвером, исчезла необходимость уделять внимание нам обеим. А Бруно, который две недели подряд развлекал Пинуччу, переключился на меня, как будто ему было все равно, кто перед ним, я или Пина; вел он себя со мной так же скромно и вежливо, как с ней, хотя, в отличие от нее, я вовсе не была замужем и тем более не ждала ребенка.

Решив прогуляться по пляжу, мы выстроились в шеренгу, плечом к плечу. Но скоро Бруно приметил поднятую волной ракушку и, воскликнув: «Какая красивая!», наклонился ее подобрать. Я остановилась его подождать, и он подарил ракушку мне — ничего особенно красивого в ней не было. За это время Нино и Лила ушли далеко вперед, так что мы разделились на две парочки: они — впереди, мы — позади. Нино и Лила оживленно беседовали, и я тоже старалась завязать с Бруно хоть какой-нибудь разговор, но он отвечал коротко и неохотно. Я немного ускорила шаг, но он намеренно пошел медленнее. Говорить с ним было трудно. Он выдавал какие-то банальности о море, небе, чайках, но мне было очевидно, что он играет роль, которую считал наилучшей для общения со мной. Должно быть, с Пинуччей он вел совсем другие беседы, иначе с чего бы она так радовалась его компании. Впрочем, даже если он находил более интересные темы, разобрать, что именно он говорит, было не так-то просто. Когда он спрашивал, который час, просил передать ему сигарету или бутылку с водой, его голос звучал ясно и чисто. Но стоило ему надеть маску любезного кавалера (смотри, какая ракушка, она тебе нравится, правда, красивая, возьми ее себе), как он начинал путаться, смешивал слова на итальянском и на диалекте и понижал голос чуть ли не до шепота — одним словом, не говорил, а лепетал, как будто сам стыдился своей речи. Я кивала ему, хотя почти ничего не понимала, и старательно прислушивалась к тому, о чем говорили Нино и Лила.

Я была уверена, что он рассказывает ей о серьезных предметах, которые изучает в университете, а она делится с ним тем, что узнала из тайком взятых у меня книг, и предпринимала попытки догнать их и принять участие в разговоре. Но каждый раз, когда я приближалась к ним настолько, чтобы хоть что-то расслышать, меня охватывало недоумение. Нино рассказывал Лиле о своем детстве в нашем квартале, рассказывал живо и эмоционально, а она слушала его, не перебивая. Мне делалось неловко, и я замедляла шаг, сдаваясь на милость скучному Бруно.

Даже когда мы решили искупаться, мне так и не удалось восстановить наше старое доброе трио. Бруно толкнул меня в воду, и от неожиданности я ушла под воду и намочила волосы, чего я терпеть не могла. Когда я вынырнула, Нино и Лила уже уплыли на несколько метров вперед и с серьезным видом продолжали беседу. Они очень долго не выходили из воды, хотя плавали не слишком далеко от берега. Наверное, им было так интересно разговаривать, что они отказались от дальнего заплыва.

Лишь к концу дня Нино в первый раз обратился ко мне.

— Почему бы нам не встретиться после ужина? Мы за вами зайдем, а потом проводим до дому, — бросил он небрежно, словно заранее ждал, что мы откажемся.

До сих пор они еще ни разу не предлагали нам встретиться вечером. Я вопросительно посмотрела на Лилу, но она отвела взгляд.

— Дома у нас мама Лилы, — заметила я. — Нельзя же вечно оставлять ее одну.

Нино ничего не сказал, и его друг тоже промолчал. Мы уже собирались прощаться, когда Лила вдруг сказала:

— Завтра вечером мы идем в Форио, звонить моему мужу. Можем вместе зайти в кафе, поесть мороженого.

Меня ее слова рассердили, но еще больше меня рассердило то, что случилось потом. Едва мальчики направились в сторону Форио, как Лила, собирая свои вещи, набросилась на меня с упреками, как будто я целый день, каждый час и каждую минуту, совершала ошибку за ошибкой, включая мой ответ на предложение Нино, слишком явно противоречивший тому, что сказала она. Я не очень хорошо поняла, чем ей не угодила, но одно было несомненно: я перед ней провинилась.

— Почему ты весь день липла к Бруно?

— Я?

— Да, ты. Не вздумай больше оставлять меня наедине с этим типом.

— О чем ты? Вы сами убежали вперед. И ни разу не остановились.

— Не мы, а Нино.

— Ты могла ему сказать, что хочешь нас подождать.

— А ты могла бы сказать Бруно, чтобы шел побыстрее. Раз он так тебе нравится, сделай одолжение, гуляй с ним одна. И вообще делай что хочешь.

— Я приехала сюда ради тебя, а не ради Бруно.

— Что-то не похоже. Ты всегда поступаешь так, как тебе удобно.

— Если тебе не нравится, как я поступаю, я завтра же уеду.

— Да ну? А вечером прикажешь мне одной идти и есть с ними мороженое?

— Лила, это ты предложила пойти с ними в кафе.

— Мне надо позвонить Стефано. Если бы мы случайно их встретили в Форио, получилось бы некрасиво.

Мы продолжали пререкаться даже дома, после ужина, несмотря на присутствие Нунции. Нельзя сказать, что мы ссорились, просто наговорили друг другу гадостей, не слыша и не пытаясь понять друг друга. Нунция, которой надоели наши препирательства, печально покачала головой и сказала:

— Завтра после ужина я пойду с вами в Форио.

— Туда долго идти, — сказала я.

— С чего это нам идти пешком? — резко вмешалась Лила. — Вызовем такси, деньги у нас есть.

59

На следующий день, помня, что накануне мальчики пришли на пляж раньше нас, мы с Лилой явились туда к девяти утра, но никого не обнаружили. Лила ужасно разозлилась. Мы ждали, но их не было ни в десять, ни в одиннадцать. Они появились около двенадцати и с почти заговорщическим видом сообщили, что раз вечером мы встречаемся, то они решили посвятить утро учебе. Реакция Лилы меня поразила: она на грубом диалекте послала их подальше, добавив, что они могут учиться хоть с утра до ночи и что их здесь никто не держит. Нино и Бруно сделали вид, что не приняли ее слова всерьез, и заулыбались, как будто она удачно пошутила. Тогда Лила накинула платье, подхватила сумку и быстрым шагом направилась к дороге. Нино бросился за ней, но вскоре вернулся. Он был мрачней тучи. Лила оскорбилась по-настоящему и ничего не желала слушать.

— Отойдет, — с нарочитым спокойствием сказала я и пошла купаться. Затем немного позагорала, съела бутерброд, поболтала с ребятами и заявила, что мне тоже пора домой.

— А что насчет планов на вечер? — спросил Бруно.

— Лине надо позвонить мужу, и мы пойдем в Форио.

На самом деле поведение Лилы взволновало меня не на шутку. Что означала эта вспышка гнева? С какой стати она так разозлилась на их опоздание? Неужели она потеряла над собой контроль? Почему она позволила себе обойтись с Нино и Бруно так, как привыкла обходиться с Паскуале и Антонио, а то и с братьями Солара? Иначе говоря, как капризная девчонка, а не как синьора Карраччи?

Домой я пришла запыхавшаяся. Нунция стирала купальники и полотенца. Лила сидела у себя в комнате и, как ни странно, что-то писала. На коленках у нее лежала тетрадь. Она прищурила глаза и нахмурила брови. На кровати валялась одна из моих книг. Давненько я не видела, как она пишет.

— Ты перегнула палку, — заметила я.

Она пожала плечами, но не подняла глаз от тетради. За этим занятием она просидела почти до самого вечера.

Вечером она разоделась, как перед приездом мужа, и мы направились в Форио. К моему удивлению, Нунция, никогда не выходившая из дома и ничуть не загоревшая, попросила у дочери помаду и подкрасила губы и щеки. «А то я как из могилы встала», — объяснила она.

Мальчиков мы увидели сразу — они стояли возле бара, точно часовые у караульной будки. Бруно остался в пляжных шортах, только рубашку сменил. Нино был в брюках и безупречно белой рубашке; свои непослушные волосы он так тщательно пригладил, что, на мой взгляд, утратил часть своей привлекательности. При виде матери Лилы они оцепенели. Мы уселись под зонтиком перед входом в бар и заказали пломбир. Нунция пришла в благостное настроение и болтала не умолкая, обращаясь исключительно к мальчикам. Она с восхищением говорила о том, какая красавица мать Нино, рассказала несколько историй из времен войны и жизни нашего квартала, поинтересовалась у Нино, помнит он их или нет; тот отрицательно покачал головой, и тогда она посоветовала: «Спроси у матери, она наверняка все помнит». Лила нетерпеливо ерзала на месте, пока не сказала, что пора звонить Стефано; она встала и зашла в бар, направившись в сторону телефонных кабинок. Нино сразу сделался молчаливым, но эстафету подхватил Бруно, продолживший поддерживать беседу с Нунцией. Я с неудовольствием отметила, что он нисколько не мямлит и не запинается — не то что в разговорах со мной.

— Извините, я на минутку, — сказал вдруг Нино, поднялся и вошел в бар.

— Надеюсь, он не собирается за нас платить? — обеспокоенно зашептала Нунция мне на ухо. — Я тут самая старшая, это моя обязанность.

Бруно услышал ее шепот и сказал, что за все уже заплачено: они не могут позволить, чтобы платила синьора. Нунция успокоилась и принялась расспрашивать Бруно о колбасной фабрике его отца, не забыв упомянуть мужа и сына, у которых тоже своя фабрика — обувная.

Лила долго не возвращалась, и я заволновалась. Оставив Нунцию с Бруно, я тоже пошла в бар. Неужели разговор со Стефано так затянулся? Я подошла к кабинкам, но обе стояли пустые. Я остановилась посреди зала и стала осматриваться, но поняла, что мешаю сыновьям владельца, которые обслуживали столики. Слева виднелась чуть приоткрытая дверь, выходившая во внутренний дворик. Я толкнула ее и неуверенно выглянула наружу. В нос шибануло запахом старой резины и курятника. Во дворе никого не было, но я заметила в ограде проход, за которым начинался сад. Я пересекла заваленный ржавым железом двор, но, еще не дойдя до ограды, увидела Лилу и Нино. Дул легкий ветерок, на деревьях шелестела листва. Они стояли, прижавшись друг к другу, и целовались. Нино лез рукой ей под юбку. Лила пыталась ему помешать, но не отрывалась от его губ. Я попятилась назад, стараясь не шуметь. Вернувшись на свое место, я сказала Нунции, что Лила все еще в кабинке.

— Они что, ссорятся?

— Нет.

Внутри у меня все горело, но каким-то ледяным пламенем, не причинявшим боли. Она замужем, повторяла я про себя. Замужем всего-то чуть больше года.

Лила вернулась одна, без Нино. Она хранила невозмутимый вид, и только я заметила в ее одежде легкий беспорядок.

Мы немного подождали, но Нино все не было. Я поняла, что ненавижу их обоих. Лила поднялась и сказала: «Уже поздно. Нам пора». Мы уже садились в машину такси, которая должна была доставить нас домой, когда к нам подбежал радостный Нино. «До завтра!» — воскликнул он, прощаясь. Такого энтузиазма в его голосе я не слышала никогда. Я поняла, что замужество Лилы не является препятствием ни для нее, ни для него, и от этой мысли мне стало тошно — в прямом смысле слова, так что я даже закрыла рот рукой.

Дома Лила сразу ушла к себе. Я ждала, что она придет ко мне поделиться случившимся и поговорить о том, что ей делать дальше. Но ждала я напрасно. Сегодня я почти уверена, что она сама этого не знала.

60

В последующие дни ситуация прояснилась. Обычно Нино приносил с собой на пляж газету или книгу, но теперь о чтении не было и речи. Оживленные беседы о месте человека в мире канули в прошлое; отпустив пару общих рассуждений на эту тему, Нино и Лила переходили к разговорам о себе. Они взяли за правило заплывать так далеко, что с берега их почти не было видно. Вдоль берега мы теперь гуляли, разбившись на пары, но только мне ни разу не удалось составить пару с Нино, как и Лиле — с Бруно. Как-то само собой получалось, что они всегда шли сзади. Стоило мне неожиданно обернуться, как они торопились разнять руки и отпрянуть друг от друга. Я страдала, но, признаюсь, все еще не верила в происходящее, и оттого страдание накатывало на меня волнами. Мне казалось, что я наблюдаю какую-то игру: они притворялись, что они пара, прекрасно понимая, что им никогда не быть вместе — у одного была девушка, у другой — муж. Я смотрела на них и видела два низринутых божества: такие умные и проницательные, они зачем-то вели эту глупую игру. Мне хотелось сказать каждому из них: что вы о себе возомнили? Вернитесь с небес на землю.

Но мне не хватало смелости. Прошло еще два или три дня, и все стало еще хуже. Они уже не прятались от нас и демонстративно ходили, сцепив руки, как будто сочли нас не стоящими того, чтобы перед нами притворяться. Часто они в шутку ссорились, но только для того, чтобы лишний раз шлепнуть друг друга, а потом вместе повалиться на песок. Когда мы гуляли, они не пропускали ни одной заброшенной постройки и ни одной глухой тропы, заросшей густым кустарником. С детским восторгом они кидались их исследовать, никогда не предлагая нам присоединиться. Нино обычно шел впереди, Лила тихо ступала позади. На виду они старались держаться как можно ближе друг к другу. Поначалу им хватало малого — небрежного касания плечами, руками, ногами. Впоследствии, возвращаясь после очередного далекого заплыва, они ложились рядом на большое полотенце Лилы, и Нино уже обнимал ее за плечи, а она, не стесняясь, клала голову ему на грудь. Они прилюдно целовались в губы — правда, быстро и весело, словно в шутку. Она рехнулась, думала я, они оба рехнулись. Что, если их увидит кто-нибудь из знакомых Стефано? Или на пляж заявится его поставщик, через которого он снимал дом? Или Нунция решит все-таки взглянуть на море?

Я не хотела верить, что они настолько обезумели, а они с каждым днем заходили все дальше. Им уже было мало просто встречаться. Лила каждый вечер ходила звонить Стефано, решительно возражая против того, чтобы Нунция нас сопровождала. После ужина она силой тащила меня в Форио. С минуту поговорив по телефону, она выходила, и мы шли гулять, по уже устоявшейся привычке разбившись на пары. Домой мы возвращались за полночь, и мальчики провожали нас по темному пляжу.

В пятницу вечером, накануне приезда Стефано, Лила и Нино впервые поссорились не в шутку, а всерьез. Мы втроем сидели за столиком и ели мороженое, Лила была в телефонной кабинке. Вдруг Нино достал из кармана несколько листков бумаги, исписанных с обеих сторон, и углубился в чтение, отстранившись от нашего с Бруно бессмысленного разговора. Вернулась Лила, но он даже не взглянул в ее сторону и продолжал читать письмо. Лила выждала с полминуты, а потом весело спросила:

— Что-то интересное?

— Да, — ответил Нино, не поднимая глаз.

— Тогда читай вслух, нам тоже хочется послушать.

— Это личное письмо.

— От кого же? — спросила Лила, хотя было понятно, что она уже знает ответ.

— От Нади.

Тогда Лила неожиданно выхватила у него листки. Нино издал жалобный стон, словно ужаленный гигантским насекомым, но не сделал ни малейшей попытки забрать назад письмо, а Лила начала громко и в подчеркнуто театральной манере читать его вслух. Это было по-детски наивное любовное письмо, целиком состоявшее из сетований на разлуку. Бруно слушал молча, улыбаясь неловкой улыбкой, а Нино мрачно разглядывал свои сандалии. Поняв, что шутка затянулась, я сказала Лиле:

— Хватит, верни ему письмо.

Лила остановилась и, по-прежнему держа в руках письмо, посмотрела на Нино.

— Что, стыдно стало? — издевательски спросила она. — Сам виноват. Как ты можешь встречаться с девчонкой, которая пишет такие письма?

Нино молчал, не отрывая взгляда от сандалий. В разговор вмешался Бруно.

— Если любишь девушку, — мягко сказал он, — не станешь устраивать ей экзамен, чтобы проверить, умеет ли она писать любовные письма.

Но Лила даже не повернула к нему головы. Она обращалась только к Нино, как будто нас не существовало:

— Так ты ее любишь? За что же? Объясни нам, будь так добр. Может, за то, что она живет на корсо Витторио-Эммануэле, в доме, полном книг и старых картин? Или потому, что она ломака каких поискать? Или потому, что она дочка профессорши?

Наконец Нино не выдержал.

— Немедленно верни мне письмо, — сухо сказал он.

— Верну, если ты сейчас же его порвешь. У нас на глазах.

На насмешливые реплики Лилы Нино отвечал односложно, почти враждебным тоном:

— И?

— Потом мы все вместе напишем Наде письмо и объясним, что ты ее бросаешь.

— И?

— Потом пойдем на почту и отправим письмо по адресу.

Нино помолчал, а потом кивнул:

— Хорошо.

Не веря своим ушам, Лила показала ему письмо:

— И ты его порвешь?

— Да.

— И бросишь ее?

— Да. Но только при одном условии.

— Каком?

— Ты тоже бросишь своего мужа. Здесь и сейчас. Мы вместе пойдем в кабину, ты позвонишь ему и скажешь, что ты от него уходишь.

Его слова всколыхнули во мне бурю чувств. Тогда я еще не понимала почему. Он произнес их так громко, что у него дрогнул голос. Лила побледнела, прищурилась, и на ее лице появилось слишком хорошо знакомое мне выражение. Сейчас начнется, подумала я. Сейчас она себя покажет. И правда, она сказала Нино: «Да что ты себе позволяешь?» Она сказала ему: «Ты вообще думаешь, о чем говоришь?» Она сказала ему: «Да как ты смеешь сравнивать эту чокнутую шлюху из богатой семьи с моим мужем? Ты думаешь, что что-то собой представляешь? Значит, ты ничего не понял. Ты вообще ничего не понимаешь! Слышишь? Ничего! И нечего корчить тут рожи. Пошли спать, Лену!»

61

Нино и пальцем не пошевелил, чтобы нас удержать, а Бруно пробормотал: «До завтра». Мы сели в такси и поехали домой. По дороге на Лилу напала дрожь, она схватила меня за руку и сильно ее сжала. Затем она принялась сбивчиво рассказывать, что произошло между ней и Нино. Да, она хотела, чтобы он ее поцеловал, она позволила ему это сделать. Она хотела, чтобы он обнимал и ласкал ее, она этому не противилась.

— Я почти не сплю. Не успею уснуть, как тут же просыпаюсь и смотрю на часы, жду, когда настанет утро и мы пойдем на пляж. Если до утра еще далеко, я все равно больше не могу заснуть, вспоминаю, что он мне говорил, и повторяю про себя, что сама ему скажу. Я не сразу сдалась. Я говорила себе: я не Пинучча. Я могу делать что хочу. Захочу — завлеку его, захочу — поиграю и брошу. Когда он первый раз меня поцеловал, я сжала губы, а потом подумала: ну что такое какой-то поцелуй, но я и правда до сих пор не знала, что такое настоящий поцелуй, клянусь тебе, не знала, а теперь я жить без этого не могу. Я взяла его за руку, наши пальцы переплелись, и меня как будто ударило током. Я ничего этого не знала, все эти вещи прошли мимо меня, а теперь вот обрушились на меня все сразу. Я веду себя так, как будто я его девушка, но ведь я замужем! Я схожу с ума, у меня сердце колотится и кровь стучит в висках. Мне все в нем нравится. Нравится, когда он тянет меня в укромный уголок, нравится бояться, что нас увидят вместе, нравится сама мысль о том, что нас могут увидеть. У тебя с Антонио такое было? Ты страдала, когда вы расставались? Мечтала поскорее снова его увидеть? Это нормально, Лену? С тобой тоже так было? Я не знаю, когда и как это все началось. Сначала он мне не нравился. Нравилось, как он говорит, но сам он ни капли не нравился. Сначала я думала: как много всего он знает, надо его слушать, учиться у него. А теперь, когда он говорит, я ничего не понимаю. Только смотрю на его губы, и мне становится стыдно, и тогда я отворачиваюсь. Так мало времени прошло, а я успела полюбить в нем все: люблю его руки, его тонкие пальцы, его худобу, каждую косточку под кожей, его шею, его колючие недобритые щеки, его нос, волосы на его груди, его тощие ноги, его колени. Мне хочется ласкать его. Хочется делать для него такие вещи, от которых меня мутит, но ради него я на все готова, только бы доставить ему удовольствие, только бы сделать его счастливым.

Большую половину ночи мы провели в ее комнате, выключив свет и заперев дверь. Она говорила, а я слушала. Лила лежала возле окна, и в свете луны я видела волоски у нее на шее и изгиб ее бедра. Я лежала у стены, на месте Стефано, и думала: каждые выходные здесь спит ее муж, и днем и ночью, он притягивает ее к себе и обнимает. А сейчас она лежит на этой самой кровати и рассказывает мне о Нино. Ее слова стирают из памяти образ ее мужа, а с простыней — следы их супружеской любви. Она говорит о Нино и тем самым приглашает его сюда, в эту комнату, она представляет, что он лежит рядом с ней, она забывает обо всем остальном и потому не чувствует за собой никакой вины. Она признается мне в таких вещах, о которых вообще не говорят с другими. Она признается, как сильно желает человека, которого я давно люблю, убежденная, что я настолько слепа и бесчувственна, что не увидела в нем то, что сумела увидеть она, что я никогда не понимала, как он прекрасен. Не знаю, притворялась она или правда верила — и в том есть доля моей вины, потому что я всегда была скрытной, — что я с самой начальной школы была слепой и глухой, и только ей здесь, на Искье, удалось благодаря сыну Сарраторе открыть освобождающую силу страсти. Как же я ненавидела ее самонадеянность, отравой проникавшую мне в кровь! Но я не могла сказать ей: с меня хватит! — уйти к себе в комнату и выплакаться, а вместо этого сидела с ней и еще пыталась ее успокаивать.

Я изображала рассудительность, которой во мне не было и в помине. — Это все море, — внушала я ей, — свежий воздух и безделье. Да и Нино умеет кому угодно заморочить голову: послушать его, так все на свете легко и просто. К несчастью для него, завтра приезжает Стефано, и по сравнению с ним Нино покажется тебе мальчишкой, вот увидишь. Он такой и есть, уж я-то хорошо его знаю. Это нам он представляется кем-то необыкновенным, но вспомни, как обращался с ним сын профессора Галиани, и сразу поймешь, что мы сильно его переоценили. Конечно, на фоне Бруно он блистает, но, в конце-то концов, кто он такой? Всего-навсего сын железнодорожного контролера, помешанный на учебе. Не забывай, он ведь родом из нашего квартала, он такой же, как мы. Ты еще в школе была умнее его, хоть он и старше. А посмотри, как он пользуется своим другом! Тот всегда один за все платит, и за газировку, и за мороженое…

Мне было нелегко все это говорить, ведь я понимала, что лгу. Но главное, все мои усилия были напрасны: Лила со мной не соглашалась, я снова ей возражала. Наконец у нее лопнуло терпение, и она бросилась на защиту Нино, ясно давая мне понять, что, в отличие от меня, может судить о том, что он за человек. Она недоумевала, за что я так его ненавижу, и требовала ответить, что я против него имею.

— Он ведь тебе помогал, — напомнила она, — хотел опубликовать в журнале твою дурацкую заметку. Иногда ты меня просто бесишь, Лену. Ты всех готова смешать с грязью, даже тех, от кого не видела ничего, кроме добра.

Я поняла, что больше не выдержу. Я наговорила гадостей про любимого человека, лишь бы ей стало легче, и вместо благодарности получила оскорбления.

— Делай что хочешь, — сказала я, — а я пошла спать.

Лила сразу сменила тон, обняла меня и чуть слышно прошептала:

— Скажи, что мне делать?

Я недовольно отстранилась и пробормотала, что это решение должна принять она сама — не могу же я думать за нее.

— Что сделала Пинучча? — ответила я вопросом на вопрос. — Она повела себя гораздо лучше, чем ты.

Она нехотя кивнула, и мы помянули Пинуччу добрым словом. Под конец Лила, испустив тяжкий вздох, сказала:

— Ладно. На пляж я завтра не пойду, а послезавтра вместе со Стефано вернусь в Неаполь.

62

Суббота выдалась ужасная. Лила и правда не пошла на пляж. Не пошла и я, хотя весь день думала о Нино и Бруно, которые напрасно ждали нас у моря. Мне хотелось сказать: — Я сбегаю, быстренько окунусь, и назад. Но я не посмела. Не посмела я и спросить, что мне делать. Собирать чемодан или как? Уезжаем мы или остаемся? Я помогла Нунции навести в доме чистоту и приготовить обед и ужин, то и дело заглядывала к Лиле, которая валялась в постели, читала и писала в свою тетрадь. Нунция кликнула ее обедать, но она не отозвалась. Нунция пошла за ней, но она так хлопнула дверью, что стены затряслись.

— Она перекупалась, — сказала Нунция, пока мы вдвоем обедали. — Это вредно для здоровья.

— Я тоже так думаю.

— И она так и не забеременела.

— Вот именно.

К вечеру Лила вылезла из постели, что-то поклевала и надолго заперлась в ванной. Она вымыла голову, накрасилась и надела красивое зеленое платье, но ее лицо оставалось мрачным. Мужа она встретила ласково, а он, едва войдя, впился в нее долгим, как в кино, поцелуем, за которым мы с Нунцией со смущением наблюдали. Стефано передал мне привет от родных, рассказал, что Пинучча перестала капризничать, а затем принялся подробно докладывать о том, что братья Солара чрезвычайно довольны новой серией обуви, изготовленной под руководством Рино и Фернандо. Последнее замечание Лиле совсем не понравилось. Если до этого она принужденно улыбалась, то, услышав имя Солара, разозлилась и сказала Стефано, что ей глубоко плевать на этих двух придурков и она не собирается подстраивать свою жизнь под их хотелки. Стефано нахмурился, задетый. Ему стало ясно, что прелесть последних недель миновала, но он ответил Лиле привычной полуулыбкой, заметив, что всего лишь сообщил новости нашего квартала и что ей незачем разговаривать с ним в подобном тоне. Это не помогло. Лила превратила вечер в одну бесконечную склоку. Стоило Стефано произнести хоть слово, как она тут же его опровергала. Так, переругиваясь, они ушли спать, и я слышала, как они скандалят, пока наконец не заснула.

Проснулась я рано, не зная, что делать — то ли собирать вещи, то ли ждать, что скажет Лила, то ли идти на море, рискуя столкнуться с Нино и понимая, что Лила никогда мне этого не простит, то ли весь день проваляться в постели. Я решила написать записку, что я поехала на пляж Маронти и вернусь к обеду. Не могла же я уехать с острова, не попрощавшись с Неллой. Я писала, убеждая себя, что не делаю ничего дурного, хотя сегодня отлично понимаю, чем я тогда руководствовалась: я хотела дать себе шанс и в то же время избежать упреков Лилы — если Нино приедет к родителям за деньгами и мы с ним встретимся, это получится как будто случайно.

Однако все пошло не так, и я только зря потратила деньги. Я наняла лодку и добралась до Маронти. На пляже я направилась к тому месту, где обычно сидела семья Сарраторе, но увидела там один-единственный зонт. Я огляделась и увидела Донато, который плавал в море. Он меня тоже заметил и вылез из воды. Мы поздоровались, и он сказал, что Лидия с детьми уехали в Форио навестить Нино. Новость меня оглушила. Это была уже не ирония, а какая-то злая насмешка судьбы, которая не только лишила меня встречи с Нино, но и подсунула мне вместо него его противного папашу.

Я попыталась было от него отвязаться и пойти к Нелле, но не тут-то было: Сарраторе быстро собрал свои вещи и сказал, что проводит меня. По дороге он без всякого стыда и в самых сентиментальных выражениях заговорил о том, что произошло между нами несколько лет назад. Попросил его простить: дескать, сердцу не прикажешь, и с грустью похвалил мою красоту, которая, если ему верить, с годами только расцвела.

— Не преувеличивайте, — сказала я и, понимая, что мне следует оставаться серьезной, не удержалась и нервно фыркнула.

Донато тащил в руках зонт и еще кучу вещей, но все равно трещал не переставая, несмотря на одышку. Молодежь, разглагольствовал он, не способна разглядеть истинную красоту и дать ей объективную оценку.

— На это есть зеркало, — заметила я. — Оно вполне объективно.

— Зеркало? Разве ему можно доверять? Готов поспорить: ты считаешь, что две твои подружки красивее тебя.

— Так и есть.

— Ничего подобного! Ты намного красивее, уж поверь мне. Посмотри, какие у тебя дивные светлые волосы. Какая фигура! У тебя всего две проблемы. Первая — это купальник, который тебя портит, и вторая — фасон очков. Те, которые ты сейчас носишь, тебе совсем не идут, Элена, они слишком массивные. У тебя тонкое лицо, по нему сразу видно, что ты девушка образованная. Но тебе нужна другая оправа.

Пока я его слушала, мое раздражение куда-то исчезло. Похоже, он и правда разбирался в женщинах. Донато говорил нейтральным тоном, тоном эксперта, и я задумалась: а что, если он прав? Что, если я себя недооцениваю? С другой стороны, где я возьму деньги на покупку красивой одежды, красивого купальника и хороших очков? Я уже готова была смириться с мыслью, что против бедности я бессильна, когда он вдруг улыбнулся и сказал: «Если не веришь мне, вспомни, какими глазами в прошлый раз смотрел на тебя мой сын».

Только тут до меня дошло, что он все врет. Донато ловко играл на моем самолюбии, но все его рассуждения служили единственной цели — расположить меня к себе, а там кто знает? Я почувствовала себя дурой; меня оскорбила не столько его ложь, сколько собственная глупость. Я с неожиданной для себя резкостью оборвала разговор, так что Сарраторе слегка оторопел.

В доме у Неллы мы немного поболтали, и я сказала ей, что пришла попрощаться, потому что завтра мы уезжаем в Неаполь.

— Ах, как жалко!

— Мне тоже.

— Оставайся на обед.

— Нет, не могу, мне надо домой.

— Если все-таки задержитесь, обещай, что еще раз меня навестишь. Приходи с утра, оставайся ночевать — место найдется. Мне надо много чего тебе рассказать.

— Спасибо.

— Мы на тебя рассчитываем, — вмешался Сарраторе. — Ты ведь знаешь, как мы все тебя любим.

Вскоре я ушла: родственник Неллы ехал на машине в порт, и мне не хотелось упускать оказию.

По дороге я продолжала размышлять над словами Донато и поняла, что, как ни удивительно, они меня зацепили. А может, он и не лгал? Может, он и правда видел во мне то, чего не замечали другие? Во всяком случае, от него не укрылось, какими глазами на меня смотрел его сын. Может, я не такая уж уродина, если понравилась Нино? Ну да, конечно, не зря же он меня поцеловал, не зря брал меня за руку. Из чего с очевидностью вытекало, что Лила отняла его у меня и присвоила себе. Возможно, она сделала это не намеренно, но факт оставался фактом.

Я вдруг поняла, что должна увидеться и поговорить с Нино. Скоро мы уедем и колдовские чары Лилы потеряют над ним прежнюю власть, тем более что она сама решила вернуться к обычной семейной жизни. Значит, наши с ним отношения могут восстановиться. В Неаполе. Под видом дружбы. По меньшей мере мы сможем начать встречаться, чтобы говорить о Лиле, а потом постепенно вернемся к беседам о книгах и прочем. Я докажу ему, что способна разделить его интересы в гораздо большей степени, чем Лила и даже чем Надя. Да, я должна с ним поговорить, сказать ему, что уезжаю, и предложить встретиться в городе, у нас в квартале, или на пьяцца Национале, или на виа Меццоканноне, неважно где, главное, как можно скорее.

Я вызвала такси и поехала в Форио, к дому Бруно. Позвонила в дверь, но мне никто не открыл. Я пошла бродить по улицам, мрачнея с каждой минутой, пока ноги не вынесли меня на пляж. И тут судьба наконец-то мне улыбнулась. Я уже довольно долго шагала вдоль берега, когда увидела Нино. Он мне обрадовался и не скрывал своей радости. Глаза у него горели, он отчаянно жестикулировал.

— Я уже второй день вас ищу, — срывающимся от волнения голосом сказал он. — Где Лина?

— Она с мужем.

Он вытащил из кармана конверт и вложил его мне в руку.

— Передай ей это.

— Какой в этом смысл, Нино? — огорченно спросила я.

— Ты просто передай.

— Мы сегодня уезжаем. Возвращаемся в Неаполь.

Его лицо болезненно скривилось.

— Кто так решил? — глухо произнес он.

— Она.

— Не верю.

— Напрасно. Вчера вечером она сама мне так сказала.

Он на минуту задумался, а затем указал на конверт:

— Пожалуйста, передай ей это. Прямо сейчас, ладно?

— Хорошо.

— Поклянись, что передашь.

— Я же сказала, что передам.

Нино вместе со мной пошел по пляжу, на чем свет стоит ругая мать, братьев и сестру. По его словам, они его достали, он уже не чаял, когда они уедут к себе в Барано. Я спросила его, как там Бруно. Нино презрительно отмахнулся: «Сидит зубрит». Бруно его тоже раздражал.

— А что же ты не зубришь?

— Не могу.

Он понурился и погрустнел. Затем вдруг заговорил о том, какую ошибку совершает человек, прислушавшись к учителю, который по каким-то своим соображениям заставляет его поверить, что он умен. Он признался, что на самом деле никогда не испытывал к учебе искреннего интереса.

— Что это на тебя нашло? Вот так, ни с того ни с сего?

— Просто наступает момент, когда ты должен кардинально изменить свою жизнь.

Что с ним произошло, с недоумением думала я. Он изрекал какие-то банальности, я его не узнавала. Надо помочь ему вернуться к себе истинному.

— Послушай, ты сейчас слишком расстроен и сам не понимаешь, что говоришь, — как можно убедительнее произнесла я. — Давай встретимся в Неаполе и спокойно все обсудим.

Он кивнул, но тут же со злостью в голосе сказал:

— Я бросаю университет. Буду искать работу.

63

Нино шел со мной до самого дома. Я даже испугалась, что нас увидят Лила или Стефано. Быстро с ним простившись, я поднялась на крыльцо.

— Завтра в девять утра! — крикнул он.

Я остановилась.

— Если мы уедем, увидимся в городе. Приходи в наш квартал.

Нино решительно замотал головой.

— Никуда вы не уедете, — сказал он таким тоном, словно приказывал судьбе.

Я последний раз помахала ему рукой и пошла в дом, сокрушаясь, что не могу заглянуть в конверт.

Обстановка дома была напряженной. Стефано о чем-то говорил с Нунцией. Лилы видно не было: то ли сидела у себя в комнате, то ли заперлась в ванной. На меня оба смотрели недобрым взглядом.

— Что вы двое задумали? — с ходу набросился на меня Стефано.

— В каком смысле?

— Она заявила, что на Искье ей надоело и она хочет в Амальфи.

— Я про это ничего не знаю.

— Лену, — обратилась ко мне Нунция, но на сей раз из ее голоса напрочь исчезли привычные материнские нотки. — Выбрось из головы свои глупости! Мы не можем сорить деньгами! Что еще за Амальфи? Мы заплатили за этот дом до сентября.

— Вы оба ошибаетесь, — сердито ответила я. — Я делаю то, что хочет Лила, а не наоборот.

— Тогда иди и скажи ей, пусть не дурит, — буркнул Стефано. — На следующей неделе я приеду и останусь до середины августа. Буду вас развлекать как смогу. А пока нечего мне голову морочить. Тьфу! Ты думаешь, я прямо сейчас повезу вас в Амальфи? А если в Амальфи вам не понравится, куда вас везти, на Капри? А потом куда еще? Ты мне это брось, Лену.

Его тон меня напугал.

— Где она? — спросила я.

Нунция кивнула в сторону спальни. Я пошла туда, уверенная, что увижу собранные чемоданы и готовую к отъезду Лилу, полную решимости, несмотря на риск нарваться на очередные тумаки. Но она лежала в постели в одних трусах и, кажется, спала. В комнате царил привычный беспорядок, пустые чемоданы стояли в углу.

— Лила, — потрясла я ее.

Она застонала, проснулась и посмотрела на меня мутным спросонья взглядом.

— Где ты была? Ты его видела? — спросила она.

— Да. Вот, держи, это тебе.

Я нехотя протянула ей конверт. Она распечатала его и достала письмо. Быстро его прочитала, и ее лицо, с которого мгновенно исчезли следы сонливости, засветилось радостью.

— Что он пишет? — осторожно поинтересовалась я.

— Мне — ничего.

— Не поняла.

— Это письмо для Нади. Он с ней порывает.

Она положила письмо назад в конверт и велела мне его спрятать.

Я стояла, растерянно зажав в руке конверт. Значит, Нино бросает Надю? Но почему? Потому, что так захотела Лила? Значит, она победила? Не передать словами, как я огорчилась. Он жертвовал дочерью профессора Галиани ради игры, которую затеял с женой колбасника. Я молча смотрела, как Лила одевается и красится, а потом спросила:

— Зачем ты сказала Стефано, что хочешь в Амальфи? Что это за чушь? Я не поняла.

— Я тоже, — улыбнулась она.

Мы вышли из комнаты. Лила пылко поцеловала Стефано и продолжала крутиться вокруг него с счастливым видом. Мы решили, что проводим его в порт: мы с Нунцией на такси, Лила — с ним на мотороллере. В ожидании парома мы зашли поесть мороженого. Лила была сама любезность, надавала Стефано кучу советов и пообещала, что будет звонить ему каждый вечер. Прежде чем проститься, он приобнял меня за плечи и шепнул:

— Прости меня, я немного погорячился. Даже не знаю, что бы я без тебя делал.

Он сказал это очень ласково, но мне в его словах почудился ультиматум. Он гласил: «Скажи своей подруге: если слишком натягивать веревку, рано или поздно она оборвется».

64

В начале письма был адрес Нади на Капри. Не успел паром со Стефано удалиться от берега, Лила радостно бросилась к киоску, купила марку и, пока я отвлекала Нунцию, переписала адрес на конверт и опустила письмо в почтовый ящик.

Мы гуляли по Форио. Я была взвинчена и разговаривала исключительно с Нунцией. Дома я затащила Лилу к себе в комнату и высказала ей все, что о ней думала. Она слушала меня не перебивая, но с каким-то отсутствующим видом, как будто, с одной стороны, понимала, что речь идет о серьезных вещах, а с другой — не могла отрешиться от собственных мыслей, которые мешали ей вникнуть в смысл моих слов. «Лила! — говорила я. — Я не знаю, что ты задумала, но мне кажется, ты играешь с огнем. Стефано уехал счастливый и, если ты каждый вечер будешь ему звонить, станет еще счастливей. Но в конце будущей недели он сюда вернется и пробудет с нами до двадцатого августа. Что тогда ты будешь делать? Неужели ты думаешь, что можешь играть жизнями других людей? Ты хоть знаешь, что Нино собрался бросать учебу и искать работу? Что ты вбила ему в голову? Зачем заставила его бросить Надю? Ты хочешь сломать ему жизнь? И себе заодно?»

Лила рассмеялась, но ее смех звучал фальшиво Она хотела казаться веселой, но я ей не верила. Она сказала, что я должна ею гордиться. Почему? Потому что она всем показала, что она лучше профессорской дочки. Потому что самый умный парень в моей школе, а может, во всем Неаполе, а может, во всей Италии, а может, во всем мире — я же не стану с этим спорить, правда? — только что расстался с девушкой из прекрасной семьи ради нее, дочери сапожника, закончившей только начальную школу, ради синьоры Карраччи. Она говорила все это с такой издевкой, словно делилась со мной планом жестокой мести. Должно быть, по моему лицу она поняла, до чего мне противно ее слушать, но еще несколько минут продолжала в прежнем тоне, как будто была не в силах остановиться. Неужели она это серьезно? Неужели она только об этом и думает?

— Для кого ты разыгрываешь этот спектакль? — воскликнула я. — Для меня? Что ты хочешь мне доказать? Что ради тебя Нино готов на любое безумие?

Она помрачнела и сказала уже без тени смеха:

— Нет, я обманываю сама себя. Все обстоит ровно наоборот. Это я готова ради него на любое безумие. Такого со мной еще не бывало. И я счастлива, что это наконец случилось.

И тут же, смутившись, улеглась в постель, даже не пожелав мне спокойной ночи.

Всю ночь я провела в каком-то мутном полусне, стараясь убедить себя, что правдой было последнее признание Лилы, а не то, что она говорила до этого.

Следующая неделя принесла тому наглядные доказательства. Еще утром понедельника я заметила, что Бруно после отъезда Пинуччи переключил все свое внимание на меня, очевидно, решив, что можно вести себя со мной так же, как Нино вел себя с Лилой. Когда мы купались, он неловко прижал меня к себе и попытался поцеловать, в результате чего я наглоталась воды и вернулась на берег, кашляя и отплевываясь. Я обозлилась, и он ясно это видел. Когда он тоже вышел на берег и улегся рядом со мной с видом побитой собаки, я произнесла перед ним небольшую, но содержательную речь, смысл которой сводился к следующему. Бруно, сказала я, ты очень славный парень, но между нами не может быть никаких других отношений, кроме дружеских. Бруно расстроился, но отступать не собирался. В тот же вечер, после того как Лила позвонила Стефано, мы пошли гулять по пляжу и опустились на сырой песок, решив полюбоваться звездами. Лила лежала, опираясь на локти, Нино положил голову ей на живот, я свою — на живот Нино, а Бруно свою — на мой. Мы созерцали созвездия и делились восторгами по поводу небесной гармонии. Молчала только Лила. Наконец, когда наши восторги иссякли, она сказала, что боится ночного неба, а звезды напоминают ей осколки стекла, кое-как воткнутые в черный битум. Ее реплика лишила нас дара речи, а во мне подняла волну гнева: вечно она ухитряется сказать последнее слово, она не торопится и успевает его хорошенько продумать, а потом одним махом перечеркивает все, что было сказано до нее.

— Как можно бояться неба? — возразила я. — Оно такое красивое.

Бруно немедленно со мной согласился. Но Нино поспешил поддержать ее: слегка дернувшись, он дал мне понять, чтобы я убрала голову с его живота, сел и завел речь, обращаясь к Лиле, как будто они были одни. Небеса, храм, порядок, хаос… В конце концов они оба встали и, продолжая разговор, исчезли в темноте.

Я лежала на песке, приподнявшись на локтях. Теплой подушки в виде тела Нино у меня больше не было, зато мне на живот давила тяжелая голова Бруно. Я извинилась и тронула его за волосы. Он сел, обхватил меня за талию и прижался лицом к моей груди. Я пропищала: «Нет!», но он опрокинул меня на песок и полез целоваться, одновременно сжимая мне рукой грудь. Я резко оттолкнула его и крикнула: «Прекрати!» Я уже не заботилась о том, чтобы его не обидеть. «Ты мне не нравишься! Дойдет это до тебя когда-нибудь?» Он отстранился от меня, сел и тихо сказал: «Что, совсем не нравлюсь? Даже чуть-чуть?» Я попыталась объяснить ему, что подобные вещи невозможно измерить; нельзя сказать, что кто-то более красив, а кто-то менее, более привлекателен или чуть меньше. Просто одни люди мне нравятся, а другие нет, и это не имеет никакого отношения к тому, каковы они на самом деле.

— Значит, я тебе не нравлюсь?

— Нет, — нетерпеливо сказала я.

Но, не успев договорить, я не выдержала и расплакалась, бормоча себе под нос: «Вот видишь, я плачу без причины как последняя дура, зачем ты только тратишь на меня время…»

Он провел пальцами по моей щеке и снова попытался меня обнять, шепча мне на ухо: «Я засыплю тебя подарками, ты такая красавица, ты достойна самого лучшего». Я грубо отпихнула его и крикнула в темноту: «Лила! Возвращайся сейчас же, я иду домой!»

Друзья проводили нас до крыльца и ушли. Пока мы с Лилой поднимались по лесенке, я сказала ей, не скрывая раздражения: «Делай что хочешь и ходи куда хочешь, но я тебе больше не компания. Бруно уже второй раз ко мне приставал. Больше я с ним одна ни на минуту не останусь, ясно?»

65

Бывают минуты, когда мы предлагаем самые нелепые объяснения и выдвигаем самые абсурдные требования, лишь бы скрыть свои истинные чувства. Сегодня я понимаю, что в других обстоятельствах поддалась бы ухаживаниям Бруно, пусть и не без сопротивления. Конечно, он мне не нравился, но ведь и к Антонио меня не особенно тянуло. К мужчине привязываешься постепенно, вне зависимости от того, насколько близко он совпадает с тем идеальным образом, который складывается у тебя в разные периоды жизни. В тот конкретный период моей жизни вежливый и щедрый Бруно Соккаво вполне мог вызвать у меня теплые чувства. Но причины, по которым я отвергла его ухаживания, не имели ничего общего с тем, нравился он мне или нет. На самом деле я хотела удержать Лилу, помешать ей делать то, что она делала. Я хотела, чтобы она трезво оценила положение, в которое попала, утянув за собой и меня. Я хотела услышать от нее: «Да, ты права, я совершаю ошибку. Больше я не буду уходить с Нино в темноту и оставлять тебя наедине с Бруно. Я буду вести себя, как подобает замужней женщине».

Разумеется, ничего подобного я от нее не услышала. «Ладно, я поговорю с Нино, — бросила она. — Бруно больше не будет к тебе приставать». Поэтому мы продолжали каждый день видеться с мальчиками; мы встречались в девять утра и расставались около полуночи. Но уже во вторник вечером, после того как Лила позвонила Стефано, Нино вдруг сказал: «Вы ведь ни разу не были дома у Бруно. Не хотите зайти?»

Я сразу отказалась, сославшись на то, что у меня болит желудок и мне надо домой. Нино и Лила неуверенно переглянулись. Бруно молчал. Я почувствовала на себе их недовольные взгляды и неуверенно добавила: «Как-нибудь в другой раз».

Лила ничего не сказала, но, едва мы остались одни, воскликнула: «Ты не имеешь права портить мне жизнь, Лену!» На что я ответила: «Если Стефано узнает, что мы ходили к ним домой, достанется не только тебе, но и мне». Но этим я не ограничилась. Дома, воспользовавшись плохим настроением Нунции, я незаметно натравила ее на дочь, и она начала ругать Лилу за то, что та слишком много времени проводит на пляже и слишком поздно возвращается домой. Сделав вид, что хочу их помирить, я предложила: «Синьора Нунция, давайте завтра вечером мы вместе пойдем в кафе есть мороженое. Вы сами увидите, что мы не делаем ничего плохого». Лила впала в бешенство. Она заорала, что весь год как проклятая вкалывала в колбасной лавке и заслужила право на капельку свободы. Тут сорвалась и Нунция. «Что ты несешь? — закричала она на дочь. — Какая еще свобода? Ты замужем! Все твое право — это слушаться мужа! Пусть Лену мечтает о свободе, а ты и думать не смей!» Лила ушла к себе в комнату и хлопнула дверью.

Но на следующий день Лила все равно добилась своего: Нунция осталась дома, а мы отправились звонить Стефано. «Чтоб были дома не позднее одиннадцати», — хмуро сказала Нунция, обращаясь ко мне, на что я кивнула: «Хорошо». Она посмотрела на меня долгим вопросительным взглядом. Нунция встревожилась не на шутку: ей полагалось приглядывать за нами, но она не справилась со своей ролью; она боялась, что мы наделаем глупостей, но, вспоминая собственную безрадостную молодость, не хотела лишать нас невинных развлечений. «В одиннадцать будем», — подтвердила я, чтобы ее успокоить.

Разговор со Стефано продлился не дольше минуты. Лила вышла из кабинки, и Нино спросил меня:

— Как ты себя чувствуешь, Лену? Тебе получше? Зайдете посмотреть дом?

— Пойдемте, — поддакнул Бруно. — Выпьем что-нибудь, и мы проводим вас домой.

Лила согласно кивнула, я промолчала. Снаружи дом выглядел старым и обшарпанным, но внутри все сияло новизной: белый, прекрасно освещенный погреб, битком набитый винами и колбасами, мраморная лестница с коваными перилами, массивные двери и окна с позолоченными ручками. Здесь было много комнат; я обратила внимание на желтые диваны и телевизор. Кухонные шкафы были цвета морской волны; в спальнях стояли гардеробы, похожие на готические церкви. Я впервые осознала, что Бруно действительно богат, намного богаче Стефано. И подумала, что, узнай моя мать, что за мной ухаживает сын владельца колбасной фабрики Соккаво, что я была у него в гостях и вместо того, чтобы возблагодарить Господа за выпавшую мне удачу и постараться заарканить Бруно, я дважды его отшила, она бы меня отлупила. С другой стороны, именно мысль о матери с ее хромой ногой только укрепила меня в мысли, что Бруно мне не пара. Этот дом меня обескуражил. Зачем я сюда пришла, что здесь забыла? Лила вела себя раскованно и без конца смеялась, а меня мутило, как при высокой температуре. На все предложения я отвечала «да», лишь бы не объяснять, почему я ничего не хочу. Хочешь пить? Поставить эту пластинку? Включить телевизор? Будешь мороженое? Вскоре обнаружилось, что Нино и Лила куда-то исчезли, и я испугалась. Куда они ушли? Неужели в спальню Нино? Неужели Лила готова перейти и эту черту? Неужели?.. Нет, я гнала от себя эту мысль. Я встала с дивана.

— Уже поздно. Нам пора.

Бруно огорчился, но не утратил любезности. «Останься еще ненадолго», — пробормотал он и добавил, что завтра утром уезжает на семейное торжество и вернется только в понедельник. Еще он сказал, что эти дни в разлуке со мной будут для него мукой. Он осторожно взял меня за руку и признался, что любит меня. Я осторожно отняла у него свою руку, и больше он не пытался до меня дотронуться, зато долго распространялся на тему своих чувств ко мне, это он-то, обычно молчаливый. Мне было неудобно его перебивать, но я наконец решилась и сказала: «Мне правда пора», а потом крикнула погромче: «Лила, мы уходим, уже четверть одиннадцатого».

Через несколько минут парочка вернулась в гостиную. Нино и Бруно проводили нас до такси. Бруно прощался с нами так, словно едет не в Неаполь на выходные, а в Америку до конца своей жизни. По дороге Лила наклонилась ко мне и торжественно, словно сообщала важную новость, сказала:

— Нино тобой восхищается.

— А я им — нет, — хрипло ответила я. И прошептала: — А что, если ты забеременеешь?

— Не бойся. Мы только целуемся и обнимаемся, — шепнула она в ответ.

— Да?

— В любом случае я ничем не рискую.

— Но ведь однажды ты забеременела.

— Говорю тебе, все под контролем. Он умеет делать все как надо.

— Кто это — он?

— Нино. У него есть презервативы.

— А это еще что?

— Не знаю, он так сказал.

— Не знаешь, но готова ему поверить?

— Это штука, которую надевают сверху.

— Сверху чего?

Мне хотелось, чтобы она назвала вещи своими именами, чтобы до нее дошел смысл ее собственных слов. Сначала она убеждает меня, что они только целуются, а потом признается, что Нино знает, что делать, чтобы она не забеременела. Я была в ярости и пыталась ее устыдить. Но Лила прямо-таки светилась счастьем от того, что произошло и еще должно было произойти. Дома она ласково поговорила с матерью, отметила, что мы вернулись даже раньше назначенного часа, и сказала, что пойдет спать. Свою дверь она оставила приоткрытой и, увидев, что я тоже ложусь, окликнула меня: «Зайди на минутку, только дверь закрой».

Я с недовольным видом присела к ней на кровать, всячески демонстрируя, что мне надоели ее выходки.

— Зачем ты меня позвала?

— Я хочу уйти к Нино на всю ночь, — прошептала она.

Я обмерла.

— А как же Нунция?

— Погоди, Лену, не злись. Осталось несколько дней. В субботу приедет Стефано, пробудет с нами десять дней, а потом мы вернемся в Неаполь, и все будет кончено!

— Что — все?

— Все это. Эти дни и эти вечера.

Мы долго говорили, и Лила рассуждала весьма здраво. Она говорила, что с ней, возможно, такого больше никогда не случится. Что она любит Нино и желает его. Так она и сказала: «люблю», хотя это слово мы встречали только в книжках и в кино, в нашем квартале никто так не выражался, даже я если и позволяла себе его употребить, то только мысленно; у нас было принято говорить: «Ты мне нравишься». Но Лила не боялась сказать, что любит Нино, несмотря на то что эта любовь была обречена и ее следовало подавить в зародыше. Впрочем, именно этим она и собиралась заняться, начиная с вечера субботы. Она не сомневалась, что справится, и призывала меня ей поверить. Поэтому она и хотела посвятить немногое оставшееся время встречам с Нино.

— Я хочу провести с ним в постели всю ночь и весь день, — сказала она. — Хочу заснуть в его объятиях, хочу целовать и ласкать его сколько вздумается, даже спящего. А потом поставлю на нем крест.

— Это невозможно.

— Ты должна мне помочь.

— Как?

— Соври моей матери, что Нелла на два дня пригласила нас в Барано и мы переночуем у нее.

Повисла короткая пауза. Значит, она уже составила план. Не исключено, что они разработали его вместе с Нино и даже придумали предлог, чтобы удалить из дома Бруно. Интересно, они давно это задумали? Больше никаких пламенных речей про неокапитализм и неоколониализм, Африку и Латинскую Америку, Беккета и Бертрана Рассела. Кому нужна эта ерунда? Теперь их блестящие умы сосредоточились на том, как с моей помощью обмануть мать и мужа Лилы.

— Ты с ума сошла! — зло выкрикнула я. — Даже если твоя мать в это поверит, то Стефано — никогда!

— Твое дело — уговорить ее отпустить нас в Барано. А уж я сумею ее убедить ничего не рассказывать Стефано.

— Нет.

— Ты что, мне больше не друг?

— Нет.

— И Нино тебе не друг?

— Нет.

Но Лила отлично знала, чем на меня надавить. Конечно, я не устояла. С одной стороны, я умоляла ее остановиться, с другой — мне было невыносимо думать, что она вычеркнет меня из своей жизни. Чем таким уж особенным эта затея отличалась от ее прежних авантюр, всегда на грани риска? Мы с ней, плечо к плечу, всегда бросали вызов остальному миру. Следующий день мы решили посвятить обработке Нунции с тем, чтобы назавтра рано утром вместе выехать из дома, а в Форио разделиться: Лила присоединится к Нино в доме Бруно, а я найму лодку и отправлюсь к Нелле на Маронти. Она проведет с Нино весь день и всю ночь, а я переночую у Неллы, на следующий день к обеду вернусь в Форио, мы все вместе встретим Бруно, а потом мы с Лилой пойдем домой. Превосходный план. Чем большей конкретикой он наполнялся, чем больше включал в себя хитроумных уловок, тем ловчее она вовлекала в его осуществление меня. Она обнимала меня и горячо убеждала, что нас ждет новое захватывающее приключение. Нас! Мы в очередной раз возьмем от жизни свое! Или я хочу лишить ее последней радости и заставить Нино страдать, чтобы они оба помешались на почве неутоленной страсти? В какой-то момент, слушая ее резоны, я подумала о том, что мое участие в этом предприятии станет не только важной вехой в истории нашей с ней дружбы, но и проявлением моей любви — да, да, любви! — к Нино. Поэтому я сказала:

— Хорошо. Я тебе помогу.

66

На следующее утро я наплела Нунции кучу таких откровенных небылиц, что самой было совестно. Главным действующим лицом моей выдумки стала учительница Оливьеро, которая находилась в Потенце в кошмарных условиях. Всю историю от начала до конца сочинила я, Лила была тут ни при чем.

— Вчера я встретила Неллу Инкардо. Она рассказала, что ее сестра, которая долго болела, приехала к ней отдохнуть, — вдохновенно врала я. — Завтра вечером Нелла устраивает в ее честь небольшую вечеринку. Она приглашает нас с Лилой, все-таки мы ее лучшие ученицы. Нам очень хочется пойти, но праздник затянется допоздна и непонятно, как возвращаться. Правда, Нелла говорит, что мы можем переночевать у нее.

— В Барано? — нахмурилась Нунция.

— Да.

— Ты, Лену, можешь съездить. Но одна, без Лины. Ее мужу это точно не понравится.

— А зачем ему говорить? — вмешалась Лила.

— Что-что?

— Мама, Стефано в Неаполе, а я здесь. Он и не узнает ничего.

— Все тайное становится явным.

— Да ну, ерунда.

— Все, Лина, разговор окончен. Если Ленучча хочет, пусть едет. А тебя я не пущу.

Мы уламывали ее не меньше часа. Я давила на то, что учительница в очень плохом состоянии и, как знать, может, это наш последний шанс выразить ей благодарность. Лила от себя добавила: «Ты что, никогда не врала папе? Признайся, ты ведь тоже не всегда говоришь ему правду. И не потому, что замышляешь плохое, а просто хочешь сделать что-нибудь для себя и точно знаешь, что он будет против». Поначалу Нунция возмущенно заявила, что ни разу в жизни не солгала Фернандо, но потом припомнила один такой случай, за ним второй, и еще, и еще, так что в конце концов она воскликнула с раздражением, в котором проскальзывали нотки материнской гордости: «Да что ж такое со мной случилось в момент твоего зачатия? Икота на меня напала, или ногу свело, или свет выключили, или лампочка лопнула, или кувшин с водой с тумбочки упал? У всех дочери как дочери, но ты у меня!..» Чем больше она бушевала, тем яснее становилось, что она поддается. Но вдруг снова всполошилась: дескать, куда это годится — врать мужу ради того, чтобы увидеться с учительницей? «Да я ей всем обязана! — воскликнула Лила. — Я не так много знаю, но все — благодаря учительнице Оливьеро. Больше-то я в школу не ходила!» На этом Нунция сломалась. Но поставила жесткое условие: в субботу вернуться домой в два часа дня и ни минутой позже.

— Вдруг Стефано приедет раньше, а тебя нет? Что я ему скажу? Ты все поняла?

— Все.

Мы пошли на пляж. Лила сияла. Она без конца обнимала и целовала меня, повторяя, что по гроб жизни будет мне благодарна. Но меня терзало чувство вины за то, что я приплела к нашему вранью учительницу Оливьеро, как будто она настолько поправилась, что могла веселиться на вечеринке в Барано, хотя я догадывалась, что ей сейчас намного хуже, чем в тот день, когда ее у меня на глазах выводили из дома и даже когда я навещала ее в больнице. Удовлетворение от удавшейся проделки исчезло, как и чувство сообщничества с Лилой, уступив место негодованию. С какой стати я покрываю Лилу, которая собралась изменить мужу, нарушить священные узы брака, сделать то, чего не делают порядочные женщины? Узнай об этом Стефано, он ей голову оторвет. Я вдруг вспомнила, что она устроила со своим портретом в свадебном платье, и у меня скрутило живот. Ведь и сейчас она делала то же самое, только корежила не портрет, а личность синьоры Карраччи. И опять привлекла меня в помощницы. Нино для нее — не более чем инструмент. Как ножницы, клей, краски, он нужен ей, чтобы себя изуродовать. На что ужасное она меня толкает? И почему я на это ведусь?

Нино уже ждал нас на пляже.

— Ну что? — взволнованно спросил он.

— Да! — ответила она.

Они побежали купаться, мгновенно забыв про меня. Да я бы с ними и не пошла. Мне было холодно, вероятно от тревоги, да и какой смысл лезть в воду, чтобы крутиться у берега, а заплывать на глубину я боялась.

День был ветреный, небо облачное, на море поднялась рябь. Но они бросились в волны не раздумывая, а Лила издала радостный вопль. Они были счастливы, переполнены своей любовью, из них ключом била энергия — они знали, чего хотят, и не сомневались, что вот-вот получат желаемое. Цена их не волновала. Они поплыли вдаль, и скоро я потеряла их из виду.

Я связала себя невыполнимым обещанием. Какой мукой обернулись для меня эти каникулы! Ведь это я уговорила Лилу ехать на Искью. Я использовала ее в отчаянной надежде увидеться с Нино. Я бросила работу в книжном магазине на виа Меццоканноне и согласилась взять у нее деньги. Я не возражала против того, что она меня нанимает, а теперь оказалась в роли служанки, прикрывающей шашни хозяйки. Я стала ширмой для ее супружеской измены, которую сама же и выпестовала. Я помогла ей заполучить Нино, отнять его у меня, и теперь она будет трахаться с ним — да, трахаться! — день и ночь напролет и целовать его взасос. Кровь стучала у меня в висках, я пнула пяткой песок, раз, и второй, и третий, в голове у меня, вызывая дрожь, теснились слова из детства, описывающие секс, который я плохо себе представляла. Лицей, книги, переводы с греческого и латинского — все это исчезло. Я долго вглядывалась в мерцающее в лучах солнца море, в длинную белесую полоску облаков, плывущую по голубому небу к линии горизонта, пока наконец не различила вдали две черные точки — Нино и Лилу. Было непонятно, плывут они от берега или возвращаются назад. Лучше бы они сейчас утонули, подумала я, так и не изведав наслаждений, которые сулил им завтрашний день.

67

Кто-то окликнул меня по имени, и я резко обернулась.

— Значит, я не ошибся, — насмешливо произнес мужской голос.

— Я же тебе говорила, это она, — отвечал ему женский.

Я сразу узнала их и вскочила на ноги. Это были Микеле Солара и Джильола; с ними был ее младший брат, мальчишка лет двенадцати по имени Лелло.

Я приветливо с ними поздоровалась, но присаживаться рядом со мной не предложила. По понятным причинам я очень надеялась, что они сейчас уйдут, но Джильола аккуратно расстелила на песке свое полотенце и полотенце Микеле, положила сверху сумочку, сигареты и зажигалку и сказала брату: «Поваляйся на горячем песочке, пока плавки не просохнут, а то замерзнешь». Что же делать? Я изо всех сил старалась не смотреть в сторону моря, чтобы не привлекать их внимания к купальщикам, и начала задавать им всевозможные вопросы, обращаясь в основном к Микеле, который отвечал мне в своей привычной равнодушной манере. Они решили немного отдохнуть — в Неаполе стояла невыносимая жара. Утром сели на паром, вечером собирались обратно. Проветриться… В магазине на пьяцца Мартири остались Пинучча и Альфонсо, точнее сказать, Альфонсо и Пинучча, потому что от Пинуччи сейчас мало толку, зато Альфонсо молодец. Кстати, в Форио они приехали по совету Пины. Она им так и сказала: идите вдоль пляжа, и обязательно их увидите. Они так и сделали. Все шли и шли, а потом Джильола воскликнула: «А вон и Ленучча!» И правда, это ты. Я пробормотала, что мне очень приятно. Тем временем Микеле, не стряхнув с ног песок, рассеянно встал на полотенце Джильолы. «Эй, ты куда?» — возмутилась она, но он не обратил на ее слова никакого внимания. Теперь, когда они доложили, какими судьбами оказались на Искье, я ждала неизбежного вопроса, который прочитала в глазах Микеле еще до того, как он его задал:

— А где Лина?

— Плавает.

— При таком волнении?

— Ну, не такое уж сегодня волнение.

Разумеется, они с Джильолой развернулись к морю, по поверхности которого пробегали белые барашки. Но особенно вглядываться в даль они не стали и даже не встали с полотенец. Микеле сердито одернул брата Джильолы, которому не терпелось еще раз искупаться. «Сиди спокойно! — цыкнул на него Микеле. — Утонуть хочешь?» Он сунул ему в руки журнал комиксов, бросив Джильоле: «Этого больше ни за что с собой не возьмем».

— Отлично выглядишь! — восхищенно сказала мне Джильола. — Так загорела! И волосы стали еще светлее.

Я смущенно улыбнулась. На самом деле меня заботило одно: как сделать так, чтобы они убрались.

— Пойдемте к нам, — предложила я. — Нунция будет вам рада.

Они отказались: часа через два им возвращаться на паром, так что лучше посидеть на пляже.

— Тогда давайте сходим в бар, перекусим?

— Хорошо. Дождемся Лину и пойдем.

Как всегда в сложных ситуациях, я начала забалтывать парочку, обрушив на них целый ворох вопросов: как поживает отец Джильолы кондитер Спаньюоло, что новенького у Марчелло, появилась ли у него девушка, нравится ли Микеле новая серия обуви и что по этому поводу думают его отец, и мать, и дед… Потом я поднялась и сказала: «Пойду позову Лину». Подойдя к линии прибоя, я закричала: «Лина! Плыви назад! Микеле с Джильолой приехали!» Но все было бесполезно — она меня не слышала. Я вернулась на место и снова принялась отвлекать их разговорами. Я надеялась, что Лила и Нино, подплывая к берегу, увидят, какая опасность их поджидает, и проявят осторожность. Но если Джильола внимательно меня слушала, то Микеле даже не давал себе труда притвориться, что ему интересна моя болтовня. Я поняла, что он приехал на Искью специально, чтобы поговорить с Лилой о новых моделях обуви, и теперь с нетерпением вглядывался в морской простор, по которому пробегали уже довольно высокие волны.

Наконец он ее увидел. Он увидел, как она выходит из воды, держа за руку Нино. Эта пара притягивала к себе взгляды — оба высокие, красивые, они касались друг друга плечами и улыбались друг другу. Поглощенные собой, они не сразу заметили, что я не одна. Едва Лила узнала Микеле, она отпустила руку Нино, но было уже поздно. Джильола, возможно, и не сообразила, что происходит, как и ее брат, увлеченный своими комиксами, но Микеле все видел. Он повернулся ко мне, ища на моем лице подтверждение своей догадки, и по тому страху, который на нем мелькнул, понял, что прав. Медленно и веско, как всегда, когда речь шла о принятии важного решения, не терпящего отлагательства, он произнес: «Минут через десять пойдем. Только поздороваемся».

На самом деле они пробыли с нами больше часа. Услышав фамилию Нино, которого я представила как нашего бывшего одноклассника по начальной школе и своего хорошего знакомого по средней, Микеле, даже не стараясь быть любезным, спросил:

— Так ты сын того самого типа, который пишет в «Риме» и «Вечернем Неаполе»?

Нино нехотя кивнул. Микеле посмотрел на него долгим взглядом, словно пытаясь по его глазам еще раз убедиться, что не ошибся в своем предположении, после чего повернулся к Лиле и в дальнейшем обращался уже исключительно к ней одной.

Лила была с ним приветлива, а на его вопросы отвечала с беззаботной насмешкой.

— Твой брат-трепач утверждает, что новые модели придумала ты, — сказал он.

— Так и есть.

— Так вот почему они такие дерьмовые.

— Вот увидишь, это дерьмо раскупят быстрее, чем прежнее.

— Возможно, но только если ты сама этим займешься.

— Джильола справится не хуже.

— Джильола нужна мне в кондитерской.

— Это твои проблемы. У меня лавка, ты же знаешь.

— Если согласишься перейти в магазин на пьяцца Мартири, получишь полную свободу действий.

— Полную или неполную, мне плевать. Меня и лавка устраивает.

Так они перебрасывались словами, точно мячиком. Мы с Джильолой то и дело пытались вмешаться в их беседу, особенно Джильола, которую взбесило, что Микеле опять решает, что ей делать, не интересуясь ее мнением. Нино, напротив, притих, судя по всему, ошеломленный тем, как Лила, виртуозно владеющая диалектом, вела словесную схватку с Микеле, не уступая ему в напоре.

Наконец Микеле сказал, что им пора, тем более что еще надо забрать зонт, который они оставили далеко. Он простился со мной, подчеркнуто тепло простился с Лилой и еще раз повторил, что с сентября хотел бы передать обувной магазин под ее управление. Прощаясь с Нино, он сказал ему тоном, каким начальник приказывает подчиненному сбегать за пачкой сигарет: «Передай своему папе, чтоб больше не писал, что магазин плохо оформлен. Если берешь деньги, надо писать, что там все прекрасно, иначе денег больше не будет».

От неожиданности — или от унижения — Нино не нашелся с ответом. Джильола протянула ему руку, и он машинально ее пожал. Парочка пошла прочь; мальчишка поплелся за ними, на ходу продолжая читать свой журнал.

68

Я была зла, напугана и страшно недовольна собой. Не успели Микеле и Джильола скрыться из виду, я сказала Лиле, но так, чтобы слышал и Нино:

— Он все видел.

— Кто это такой? — раздраженно спросил Нино.

— Подонок на побегушках у каморры, — с презрением ответила Лила. — Хоть и строит из себя невесть что.

Я поспешила добавить, чтобы Нино понял, с кем имеет дело:

— Они со Стефано партнеры. Он все ему расскажет.

— Что — все? — фыркнула Лила. — Тут и рассказывать нечего.

— Ты прекрасно знаешь, что они станут о тебе говорить.

— Ну и пусть говорят. Мне плевать.

— Зато мне не плевать.

— Не бойся. Все будет как надо. Даже без твоей помощи. И они с Нино, забыв о моем присутствии, погрузились в обсуждение завтрашних планов. После встречи с Микеле Соларой решимость Лилы как будто удвоилась; Нино казался безвольной игрушкой в ее руках.

— Ты уверена, что не наживешь из-за меня неприятностей? — пробормотал он.

— Ты что, передумал? — спросила Лила, погладив его по щеке.

— Я беспокоюсь за тебя, — ответил он, немного успокоенный.

Мы простились с Нино и пошли домой. По дороге я рисовала перед Лилой мрачные картины будущего: «Сегодня вечером Микеле обо всем расскажет Стефано, завтра утром тот примчится сюда и увидит, что тебя нет дома, Нунция скажет ему, что ты в Барано, он поедет в Барано и не найдет тебя там. Лила, ты потеряешь все! Умоляю, послушай меня! Ты разрушишь не только свою жизнь, но и мою! Мать меня убьет!» Лила в ответ лишь рассеянно улыбалась и повторяла: «Ты знаешь, Лену, как я тебя люблю, Лену, и всегда буду тебя любить, поэтому надеюсь, что когда-нибудь с тобой тоже произойдет то, что сейчас происходит со мной».

Ну что же, тем хуже для тебя, думала я про себя. В тот вечер мы никуда не пошли. Лила всячески подлизывалась к матери: помогала готовить ужин и накрывать на стол, сама вымыла посуду, а потом села к ней на колени, обняла ее за шею и замерла так, напустив на себя грустный вид. Нунция, не привыкшая к подобным нежностям, смутилась; из глаз у нее потекли слезы, и она, всхлипывая, сказала: «Ох, Лина, Лина! Ни у кого нет такой дочери, как у меня. Ты уж меня не огорчай, милая».

Лила продолжала к ней ластиться и проводила ее в спальню. Утром она разбудила меня. Мне было так тревожно, что не хотелось верить, что этот день все-таки настал. Пока мы на такси ехали в Форио, я продолжала строить кошмарные предположения, оставившие Лилу равнодушной: «А что, если Неллы не будет дома?», «А что, если к ней и правда кто-нибудь приехал и у нее не окажется для меня места?», «А что, если родители Нино вдруг решат проведать сына и нагрянут в Форио?». Но она с легкостью отметала все мои страхи: «Если не будет Неллы, тебя примет мать Нино», «Если тебе не хватит места, приедешь к нам и переночуешь у нас», «Если даже все семейство Сарраторе будет ломиться в дом Бруно, мы им не откроем». Так, продолжая препираться, мы добрались до места. Было около девяти утра. Нино ждал нас, стоя у окна, и сразу бросился открывать двери. Небрежно кивнув мне, он увлек Лилу внутрь.

Едва дверь за ними захлопнулась, как мне стало ясно: все то, чего я так боялась, стало неизбежным. На том же такси я поехала в Барано — Лила оставила мне деньги. Пока мы ехали, мне открылась еще одна истина: я не могла возненавидеть этих двоих. Я с горечью думала о Нино, злилась на Лилу, я даже желала им обоим смерти, но одновременно всей душой надеялась, что какая-то добрая магия спасет всех нас. Себя я ненавидела и презирала гораздо больше, чем их. Я была здесь, на острове, и легкий ветерок, врываясь в окно машины, доносил до меня ароматы цветущих растений. Но я не могла ими наслаждаться. Мыслями я была там, где остались Лила и Нино. Я представляла себе, что сейчас, в эту самую минуту, они обнимают и целуют друг друга, и их любовь захватывала меня, лишая покоя. Пока я буду любить их обоих, я не смогу полюбить себя, почувствовать себя собой, зажить своей собственной жизнью и изведать ту же слепую всепоглощающую страсть, что охватила их двоих. Так мне тогда казалось.

69

Нелла и семейство Сарраторе встретили меня с привычным радушием. Я нацепила маску скромницы — такую же обычно надевал на себя мой отец, принимая от посетителей чаевые; эту маску мы унаследовали от поколений предков, вечно испуганных, вечно вынужденных подчиняться другим и на всякий случай всегда держащих наготове любезную улыбку. Чтобы себя обезопасить, я громоздила одну ложь на другую. Сказала Нелле, что нагрянула к ней без предупреждения в силу чрезвычайных обстоятельств: к супругам Карраччи приехали гости, и мне пришлось уступить им свою комнату. Если, вопреки моим надеждам, Нелла не сможет меня принять, я на пару дней уеду в Неаполь…

Нелла крепко обняла меня и сказала, что будет счастлива дать мне приют на эту ночь. Идти с семейством Сарраторе на пляж я отказалась, как ни просили меня дети. Лидия сказала, что они будут меня ждать, а Донато заявил, что без меня не пойдет купаться. Но я осталась с Неллой, помогла ей прибраться в доме и приготовить обед. Мне немного полегчало: потоки вранья, картины супружеской измены, мое сообщничество, ревность к Нино и зависть к Лиле — все это отступило на второй план. В то же время я заметила, что Нелла уже не так враждебно настроена к Сарраторе. Лидия и Донато перестали докучать ей своими бесконечными ссорами, чему она была искренне рада. Она рассказала мне об учительнице Оливьеро: буквально на днях они разговаривали по телефону, и Нелла упомянула, что я заезжала ее навестить. Синьора Оливьеро по-прежнему чувствовала себя неважно, но вроде бы появилась надежда на улучшение. Иными словами, мы вели спокойную, ни к чему не обязывающую беседу, пока Нелла не произнесла имя Лилы. После этого весь груз проблем, о которых я старалась забыть, навалился на меня с новой силой.

— Она очень тебя хвалила, — сказала Нелла, имея в виду учительницу Оливьеро. — Когда она узнала, что ты была у меня с двумя замужними подругами, то прямо засыпала меня вопросами, особенно о синьоре Лине.

— И что она про нее говорила?

— Что за всю жизнь у нее никогда не было такой блестящей ученицы.

Напоминание о том, что когда-то Лила опережала меня в учебе, больно меня кольнуло.

— Это правда, — неохотно признала я.

Но Нелла скривилась, и глаза у нее блеснули.

— Моя сестра — отличная учительница, — заметила она, — но, по-моему, на этот раз она ошибается.

— Нет, она права.

— Хочешь услышать мое мнение?

— Конечно.

— Ты не обидишься?

— Нет.

— Синьора Лина мне не понравилась. Ты гораздо лучше. И красивее, и умнее. Мы с Сарраторе это обсуждали, и они оба со мной согласны.

— Вы так говорите потому, что хорошо ко мне относитесь.

— Ничего подобного. Будь осторожна, Лену. Я знаю, что вы близкие подруги, сестра говорила. Не хочу лезть не в свое дело, но… Знаешь, мне достаточно один раз увидеть человека, чтобы понять, что он собой представляет. Синьора Лина понимает, что ты лучше ее, и она никогда не полюбит тебя так, как ты любишь ее.

— Она желает мне зла? — улыбнулась я, изображая сомнение.

— Насчет этого не знаю. Но она умеет делать людям больно. Это у нее на лице написано.

Я покачала головой, стараясь не выдать своего довольства. Если бы все было так просто! Но уже тогда я понимала — пусть и не так хорошо, как сегодня, — что между нами с Лилой все намного сложнее. Я засмеялась, переводя разговор с Неллой в шутку. Сказала, что с первой встречи Лила всегда производит не самое лучшее впечатление. В детстве ее называли чертенком, да она и была настоящим чертенком, но в хорошем смысле слова. Сообразительная, за что бы она ни взялась, все у нее получалось. Если бы она смогла продолжить учебу, наверняка стала бы кем-то вроде Мари Кюри, или знаменитой писательницей, как Грация Деледда, или политиком, как Леонильде Иотти, супруга Тольятти. Услышав два последних имени, Нелла фыркнула: «Господи Иисусе!» — и перекрестилась. Она старалась сохранять серьезность, но ее распирал смех, и, не в силах сдержаться, она наклонилась ко мне и прошептала, что Сарраторе рассказал ей кое-что интересненькое. По его словам, красота Лилы граничит с уродством; женщины, наделенные такой красотой, умеют околдовывать мужчин, но в то же время внушают им страх.

— Страх? Но почему? — спросила я, тоже переходя на шепот, и Нелла, понизив голос еще больше, зашептала мне прямо в ухо:

— Потому что боятся, что у них не встанет, а она возьмет да выхватит нож и отрежет им эту штуку по самое некуда.

Нелла смеялась так, что у нее тряслась грудь, а из глаз катились слезы. Она долго не могла успокоиться, и мне стало неловко, чего раньше в ее присутствии никогда не случалось. Ее смех был не похож на непристойный смех моей матери, каким смеются всё повидавшие женщины. В смехе Неллы было что-то целомудренное и в то же время вульгарное, и я подумала, что так должны смеяться старые девы. Я принужденно подхихикивала, не понимая, что такая славная женщина, как Нелла, находит здесь смешного. Слушая ее невинный и лукавый смех, я вдруг почувствовала себя старухой. Неужели и я когда-нибудь стану смеяться подобным шуткам?

70

Сарраторе вернулись к обеду. Они наследили на полу песком и принесли с собой запахи моря и пота; Донато и Лидия сокрушались, что я не пришла к ним на пляж, — дети так меня ждали! Я накрыла на стол, потом все убрала, вымыла посуду и вместе с Пино, Клелией и Чиро пошла к зарослям тростника, помочь им нарезать стеблей для воздушного змея. Их родители легли вздремнуть; Нелла прикорнула в шезлонге, на террасе. Мне всегда было легко ладить с детьми, и время летело незаметно. Поглощенная сооружением змея, я почти забыла о Нино и Лиле.

Ближе к вечеру мы все вместе, включая Неллу, отправились на пляж запускать змея. Я носилась по пляжу, дети за мной: пока змей поднимался в воздух, они смотрели на него, онемев от волнения и разинув рты, когда, совершив неожиданный пируэт, он падал на песок, оглашали окрестности громкими воплями. Сколько я ни старалась, мне так и не удавалось запустить змея, несмотря на инструкции, которые мне давал, сидя под зонтом, Донато. Наконец, порядком вспотев, я сдалась и сказала детям: «Попросите папу». Они вытащили его из-под зонта. Он проверил прочность каркаса, осмотрел веленевую бумагу и бечевки, определил направление ветра и, пятясь задом наперед, начал быстро передвигаться по пляжу, время от времени бодро, несмотря на полноту, подпрыгивая. Дети не отходили от него ни на шаг, да и я, чуть передохнув, присоединилась к их компании: они были так счастливы, что постепенно их эйфория захватила и меня. Змей поднимался все выше и выше, он летел, и больше не требовалось бежать, достаточно было крепко держать в руках бечевку. Сарраторе был хорошим отцом. Он показал, что с небольшой помощью управлять змеем может даже Чиро, даже Клелия и Пино, даже я. И правда, вручив мне бечевку, он встал у меня за спиной и, уткнувшись мне в шею, повторял: «Отлично! А теперь потяни на себя! Теперь отпусти!» Мы и не заметили, как наступил вечер.

После ужина Сарраторе принарядились и всем семейством — муж, жена и трое загорелых детей — отправилась на прогулку. Звали и меня, причем упорно, но я предпочла остаться с Неллой. Мы навели в доме чистоту, она помогла мне разложить постель в углу кухни, там же, где я спала в прошлый раз, и мы уселись на террасе подышать свежим воздухом. Луны видно не было, только редкие пухлые облака на фоне темнеющего неба. Мы немного поболтали, согласились, что у Сарраторе красивые и умные дети, и Нелла заснула. В ту же самую минуту на меня обрушилась вся тяжесть минувшего дня и предстоящей ночи. Я на цыпочках вышла из дома и направилась к пляжу Маронти.

Я не знала, проговорился Микеле о том, что видел, или нет. Не знала, насколько гладко пройдет наша затея. Не знала, что сейчас делает Нунция: спит в своей постели или успокаивает взбешенного зятя, на последнем пароме примчавшегося на Искью и обнаружившего, что жены нет дома. Не знала, звонила Лила мужу или нет; если она ему дозвонилась и убедилась, что он в Неаполе, в их квартире, то сейчас лежит в постели с Нино, не испытывая ни малейшей тревоги, и наслаждается его ласками… Все в этом мире было так зыбко: тот, кто не готов рисковать и не верит в то, что жизнь может приносить радость, обречен на прозябание. Мне вдруг стало ясно, почему Нино предпочел мне Лилу. Я была не способна целиком отдаться чувствам, переступить черту, мне не хватало того азарта, который заставлял Лилу поставить на карту все ради одного-единственного дня и одной-единственной ночи безумной любви. Я всегда держалась позади и выжидала, тогда как Лила просто брала то, чего ей хотелось, она умела желать и идти ва-банк, не боясь ни сплетен, ни насмешек, ни оскорблений, ни тумаков. В общем, она заслужила Нино, потому что считала, что любить это прийти и взять, а не ждать, когда ее захотят.

Я спустилась на пляж в полной темноте. Между редких облаков показалась луна, воздух благоухал, слышался гипнотический шум волн. Я скинула сандалии: песок холодил босые ступни, его серовато-голубая полоса упиралась в линию прибоя и растворялась в ночном мраке. Лила права, думала я. Красота мира — это обман, а небо и правда внушает страх. Вот я, живое существо, стою в десяти шагах от воды и вижу, что ничего прекрасного в ней нет. Вот в чем ужас. И этот пляж, и это море, и вся полнота животных форм — это все мир страха, и я тоже ему принадлежу; в эту секунду я — крохотная частичка мироздания, но через меня всякая вещь с ужасом осознает себя, да-да, именно через меня, слушающую шум моря, ощущающую влажность сырого песка, видящую в своем воображении Искью, и тесно сплетенные тела Нино и Лилы, и Стефано, одиноко спящего в своей новой квартире, постепенно теряющей черты новизны, и безумие сегодняшнего счастья, которое завтра обернется жестокостью и насилием. Да, все именно так и есть, я слишком боюсь и хочу одного: чтобы все это поскорее закончилось и те существа, что населяют мои ночные кошмары, пришли бы и пожрали мою душу. Я жажду, чтобы из этой тьмы хлынули своры бешеных псов, клубки змей, стаи скорпионов и ядовитых гадов. Пусть из ночи вынырнут убийцы, застанут меня на берегу и разорвут мое тело на куски. Да, я должна понести наказание за свою вялость, пусть со мной случится самое худшее, страшное и опустошительное, лишь бы мне не сталкиваться с необходимостью пережить эту ночь, и завтрашний день, и все другие дни, которые принесут мне новые доказательства моего ничтожества. Эти мысли бродили у меня в голове — дурацкие мысли несчастной девчонки, пережившей унижение. Не знаю, как долго я там просидела, но вдруг услышала, как кто-то произнес: «Лена!» — и моего плеча коснулась холодная рука. Я вздрогнула, у меня перехватило дыхание, но, когда я обернулась и узнала Донато Сарраторе, ко мне вернулась способность дышать, как будто я глотнула волшебного эликсира, который, если верить поэтам, удесятеряет силы и возвращает вкус к жизни.

71

Донато сказал, что Нелла, проснувшись и не найдя меня в доме, забеспокоилась. К ней присоединилась Лидия, которая попросила его сходить меня поискать. Только Донато не увидел в моем отсутствии ничего особенного. «Ложитесь спать, — успокоил он обеих женщин, — наверняка она на пляже, любуется луной». Тем не менее, чтобы сделать им приятное, он согласился спуститься к морю. И — надо же! — тут меня и нашел. Я сидела, слушая, как дышит море, и созерцая божественную красоту ночного неба.

У него были горячие влажные губы, и я прижималась к нему с растущей благодарностью, отчего его поцелуи сделались еще жарче; он протолкнул свой язык ко мне в рот так глубоко, как только смог. Мне действительно стало лучше. Я снова почувствовала под ногами твердую почву, лед в груди таял, страх отступал. Руки Сарраторе освобождали меня от пелены холода, но делали это медленно, как будто она состояла из нескольких тонких слоев, а он снимал их один за другим, не повредив ни одного; казалось, его рот — и зубы, и язык — наделены особым даром; этот мужчина знал обо мне гораздо больше, чем Антонио, который так ничему и не научился; он знал обо мне намного больше, чем я сама. Я поняла, что внутри меня скрывается еще одно мое «Я», и он своими пальцами, ртом, зубами и языком выпустил его на волю. Это «Я» открывало перед ним все свои тайники и с полным бесстыдством выставляло себя напоказ. Кроме того, Сарраторе знал, что надо делать, чтобы оно не сбежало и не застеснялось, и удерживал его, как будто это было главной целью его действий, его прикосновений — то легких, то исступленных. За все время, что это длилось, я ни разу не пожалела о происходящем. Я не передумала и гордилась этим; я хотела, чтобы это случилось, и приказала себе это принять. Возможно, мне помогло то, что Сарраторе забыл свою велеречивость и, в отличие от Антонио, не требовал моего соучастия. Он не брал меня за руку, не просил, чтобы я его трогала, он просто и убедительно показывал мне, что я нравлюсь ему вся целиком, он трудился над моим телом с вниманием, преданностью и гордостью мужчины, озабоченного одним — доказательством того, что он прекрасно разбирается в женщинах. Я не слышала, чтобы он сказал: «Да ты девственница», — он был настолько в этом уверен, что его скорее удивило бы обратное. Как только меня охватило всепоглощающее и эгоцентричное желание нравиться, настолько сильное, что стерло не только весь окружающий мир, но и его тело — на мои взгляд, тело старика, — и прилагавшиеся к нему ярлыки: отец Нино, кондуктор-поэт-журналист, Донато Сарраторе, он сразу заметил это и вошел в меня. Я почувствовала его проникновение — сначала осторожное, а затем сменившееся точным и резким толчком, от которого у меня в животе что-то лопнуло и меня обожгло мгновенной болью, тут же вытесненной повторяющимся наплывом теплых волн, которые то скользили во мне, то ударялись об меня, опустошая и наполняя меня в ритме его лихорадочного желания. Это продолжалось, пока Сарраторе вдруг не отпрянул, скатившись с меня на песок и издав что-то вроде приглушенного стона.

Мы лежали в тишине. Снова вернулся шум моря и нависшее страшное небо. У меня закружилась голова. Это подтолкнуло Сарраторе опять завести свою грошовую сентиментальную пошлятину; наверное, он думал, что его нежные словечки помогут мне прийти в себя. Я поняла, что больше не вынесу ни одной его фразы, резко поднялась, стряхнула с волос и тела песок и привела себя в порядок. Когда он попробовал спросить, где мы сможем увидеться завтра, я спокойным и уверенным голосом ответила на безупречном итальянском языке, что он больше не должен искать со мной встреч ни здесь, ни в Неаполе. Он недоверчиво улыбнулся, и тогда я объяснила ему, что то, что мог бы сделать с ним сын Мелины Антонио Капуччо, — ничто по сравнению с тем, что с ним сделает мой хороший знакомый Микеле Солара; мне достаточно сказать ему всего одно слово, и он не оставит от Донато и мокрого места. Я добавила, что Микеле ждет только повода начистить ему физиономию, потому что Донато взял деньги за статью про магазин на пьяцца Мартири, но работу свою выполнил из рук вон плохо.

По пути к дому я продолжала ему угрожать, во-первых, потому, что он снова начал было выдавать свои слащавые банальности, а мне хотелось дать ему понять, какие чувства я к нему испытываю, а во-вторых, потому, что я с изумлением обнаружила: агрессивный тон, который я с детства привыкла использовать, говоря на диалекте, превосходно удавался мне и на литературном итальянском языке.

72

Я боялась, что Нелла и Лидия будут меня ждать, но обе уже спали. Не настолько они за меня волновались, чтобы утратить покой и сон. Они считали меня умной и доверяли мне. Я заснула глубоким сном.

На следующее утро я проснулась в прекрасном настроении, которого не испортили даже обрывочные мысли о Нино, Лиле и вчерашнем происшествии на пляже Маронти. Я поболтала с Неллой и позавтракала с семейством Сарраторе; меня не коробил даже фальшиво отеческий тон, каким со мной говорил Донато. Я ни на миг не усомнилась в том, что, отдавшись этому чуть обрюзгшему, тщеславному, болтливому человеку, поступила правильно. И все же мне было неприятно сидеть с ним за одним столом, слушать его трескотню и понимать, что именно он лишил меня девственности. Я пошла с ними на море и искупалась с детьми, чувствуя к себе самую искреннюю симпатию. Точно в назначенный час я была в Форио.

Я позвала с улицы Нино, и он выглянул в окно. Подниматься наверх я отказалась; во-первых, нам надо было поскорее вернуться домой, а во-вторых, я не хотела, чтобы у меня в памяти осталась картина комнат, в которых Лила и Нино провели наедине чуть ли не двое суток. Я стояла внизу и ждала, но Лила все не появлялась. Внезапно меня охватила тревога. Что, если Стефано выехал из Неаполя рано утром и высадился на острове на несколько часов раньше? Что, если он уже подъезжает к нашему дому? Я снова позвала Нино, он выглянул и на пальцах показал, что Лила спустится ровно через минуту. На самом деле они вышли через добрых четверть часа и еще долго обнимались и целовались на пороге. Лила побежала ко мне, но вдруг остановилась, как будто что-то забыла, вернулась и еще раз поцеловала Нино. Я смущенно отвела глаза; мысль о том, что я какая-то не такая, что я не способна по-настоящему кем-то увлечься, снова завладела мной. Оба они снова показались мне прекрасными, а каждое их движение исполненным совершенства, и, когда я еще раз крикнула: «Лила, поторопись!» — у меня возникло ощущение, что я разбиваю мечту. Лила отстранилась от Нино, словно покоряясь некой жестокой силе, отрывающей ее от него. Она медленно провела рукой по плечу Нино и погладила его руку, плавным жестом спустившись к кончикам пальцев, и наконец подошла ко мне.

По дороге домой мы перебросились от силы парой слов.

— Ты как?

— Нормально. А ты?

— Тоже.

Я не рассказывала о себе, Лила тоже. Но молчали мы по разным причинам. Я не собиралась облекать в слова случившееся со мной: оно касалось лишь моего тела и его физиологии, тот факт, что в него впервые проникла малая часть чужого тела, представлялся мне незначительным. Образ Сарраторе не вызывал во мне ничего, кроме ощущения чужеродности, и, думая о том, что он рассеялся, как предгрозовые тучи, так и не пролившиеся дождем, я испытывала облегчение. Почему молчала Лила, мне казалось очевидным: ей было нечего сказать. Расставшись с Нино, она словно оставила ему всю себя, все свои мысли и чувства, включая способность говорить о том, что с ней произошло и все еще происходило в эту самую минуту. Эта разница между нами меня опечалила. Я попыталась вспомнить свой пляжный опыт и отыскать в нем хоть что-то похожее на чувство утраты, одновременно мучительное и блаженное. Мне стало ясно, что я не оставила в Маронти, в Барано, ничего, даже того нового «Я», которое открыла в себе. Я все унесла с собой и поэтому не испытывала — в отличие от Лилы, сидевшей с отсутствующим видом, приоткрытым ртом и сжатыми кулаками, — никакой потребности вернуться к тому, с кем только что рассталась. Со стороны могло показаться, что я нахожусь в гораздо более надежном, чем она, положении, но меня вдруг охватило чувство, что я стою на болотистой почве и земля уходит у меня из-под ног.

73

Какое счастье, что ее дневники я прочитала лишь годы спустя. Лила посвятила целые страницы описанию того дня и той ночи, которые она провела с Нино, и на этих страницах она рассказывала как раз о том, что мне оставалось неведомым. Она ни словом не обмолвилась о сексуальном наслаждении, которое позволило бы мне сопоставить ее опыт со своим. Зато она писала о любви, и писала так, что я была потрясена. Лила признавалась, что со дня своей свадьбы и вплоть до этих каникул на Искье она была на грани смерти, хоть и не отдавала себе в том отчет. Она подобно описывала свое состояние: упадок сил, сонливость, давящая тяжесть в голове, как будто между мозгом и черепной коробкой постоянно надувался воздушный пузырь, ощущение, что мир вокруг движется слишком быстро, что люди и вещи перемещаются с ненормальной скоростью, без конца толкая ее и нанося ей саднящие раны в живот и в глазные яблоки. Одновременно она отмечала отупение всех чувств, будто она находилась в ватном коконе, а удары получала не из реального мира, а из промежутка между своим телом и окутывавшим ее слоем гигроскопической ваты. Она утверждала, что настолько сжилась с ощущением неминуемой смерти, что утратила всякое уважение к чему бы то ни было, в первую очередь к себе самой, смирившись с тем, что ничто на свете не имеет значения и может быть разрушено. Порой ее охватывало яростное желание сделать что-нибудь вызывающее: в последний раз, пока она не стала такой, как Мелина, пока не выскочила на дорогу перед несущимся грузовиком, который собьет ее и положит конец ее существованию. Все изменилось с появлением Нино. Он вырвал ее из лап смерти. Первую попытку он предпринял, когда на вечеринке в доме Галиани пригласил ее на танец; она отказалась, испугавшись возможности спасения. Позже, на Искье, он день за днем выступал в роли спасателя. Он вернул ей способность чувствовать, но главное — возродил в ней ощущение себя. Да, он ее воскресил. Лила не жалела слов, описывая это воскрешение: экстаз причащенного, обрыв всех старых связей и непередаваемое счастье обретения новой, бунтарский порыв: он и она, она и он, вместе они заново учились жизни, очищенной от яда и превращенной в чистую радость.

Вот как-то так. Она излагала все это невероятно красивыми словами, я здесь лишь кратко передаю их смысл. Поделись она со мной этими мыслями тогда, в такси, мои страдания только усугубились бы, потому что по сравнению с тем чувством полноты бытия, которое владело ею, я бы вдвое сильнее ощутила собственную опустошенность. Я бы поняла, что ей открылось нечто такое, что, как мне казалось, я знала, испытав по отношению к Нино, но на самом деле не имела об этом никакого понятия, а возможно, никогда и не узнаю, разве что в приглушенном, ослабленном виде. Я бы поняла, что она вовсе не играла в легкий курортный роман, а уступила мощному чувству, которое крепло в ней с каждым днем, грозя перевернуть всю ее жизнь. Вместе с тем, пока мы ехали домой, к Нунции, после всего, что натворили, я снова поддалась привычному, хоть и смутному ощущению собственной неполноценности и убеждению — служившему в истории нашей дружбы некой константой, — что я в очередной раз упустила что-то важное, чем завладела Лила. Поэтому мне захотелось сравнять счет и рассказать ей, как я потеряла девственность на ночном пляже Маронти, между небом и землей. Я могла бы умолчать об участии отца Нино, выдумать какого-нибудь моряка, промышлявшего контрабандой американских сигарет, наконец, просто сказать, что случилось то, что случилось, и что мне это очень понравилось. Но я сознавала, что главным для меня был не рассказ о том удовольствии, которое я получила; меня подмывало поделиться с ней своим приключением только ради того, чтобы услышать от нее, как у нее прошло с Нино, и сделать вывод, что мне — я на это надеялась — повезло больше. К счастью для себя, я вовремя сообразила, что Лила ничего мне не расскажет и я буду выглядеть не к месту разоткровенничавшейся дурой. Я всю дорогу молчала; молчала и Лила.

74

Дома Лила дала волю владевшему ей возбуждению. Нунция встретила нас с заметным чувством облегчения, но настроена была сурово. Она пожаловалась, что всю ночь глаз не сомкнула, ей все чудилось, что по дому кто-то ходит — не то призраки, не то воры. Лила кинулась ее обнимать, но мать чуть ли не грубо ее оттолкнула.

— Хорошо повеселилась? — спросила она.

— Отлично! Нам надо все поменять!

— Что ты еще выдумала?

— Вот поразмыслю, тогда и скажу, — засмеялась Лила.

— Лучше мужу скажи! — возразила ей Нунция неожиданно злобным тоном.

Дочь посмотрела на нее с удивлением, и в этом удивлении читалось сочувствие и даже некоторая теплота, как будто совет матери показался ей вполне уместным и необходимым.

— Конечно, — ответила она и пошла к себе в комнату, а потом заперлась в ванной.

Она долго оттуда не выходила, потом появилась, по-прежнему в одном белье, и сделала мне знак зайти к ней в спальню. Скрепя сердце я последовала за ней. Она уставилась на меня лихорадочным взглядом и выпалила:

— Я хочу учиться! Хочу знать все, что знает он.

— Так он учится в университете. Там сложные предметы.

— Я хочу читать те же книги, которые читает он, хочу точно понимать его мысли. Я хочу учиться не ради университета, а ради него.

— Лила, не сходи с ума. Мы договорились, что ты встретишься с ним один раз, и на этом все кончится. Что на тебя нашло? Успокойся, Стефано вот-вот приедет.

— Как по-твоему, если я буду стараться изо всех сил, я пойму то, чему его учат?

Это было уже слишком. В этот миг мне со всей очевидностью явилось то, что я знала и так, но скрывала от самой себя: отныне Лила, как и я, видела в Нино единственного спасителя. Она захватила мою веру в него и присвоила ее. Можно было не сомневаться: она сметет со своего пути все препоны и дойдет до цели.

— Нет, — категорично ответила я. — Это трудно, а ты слишком отстала. Газет не читаешь, понятия не имеешь, кто У нас в правительстве. Ты даже не знаешь, как зовут мэра Неаполя.

— А ты знаешь?

— Нет.

— А он думает, что знаешь. Я тебе уже говорила, он очень тебя уважает.

Я почувствовала, что краснею.

— Я стараюсь, учусь, а если чего-то не знаю, притворяюсь, что я в курсе.

— Даже притворяясь, можно многому научиться. Ты мне поможешь?

— Нет, ни за что! И вообще, прекрати это все! Оставь Нино в покое! Он и так сказал, что из-за тебя собирается бросить университет.

— Ничего он не бросит, он создан для учебы. В конце концов, есть куча вещей, которых он не знает. И если я про это прочитаю, то смогу ему подсказать. Я хочу быть ему полезной. Я все должна изменить, Лену, и как можно скорее.

— Ты замужем, — взорвалась я. — Выбрось его из головы! Ты ему не пара!

— А кто пара?

— Надя, — сказала я, чтобы сделать ей больно.

— Он бросил ее ради меня.

— Так значит, у вас все прекрасно? Я не желаю больше тебя слушать. Вы оба сошли с ума. Делайте что хотите.

Вне себя от досады, я ушла в свою каморку.

75

Стефано приехал в обычное время. Мы встретили его с притворной радостью; он был приветлив, но немного напряжен, как будто под маской дружелюбия прятал какую-то заботу. Предполагалось, что он пробудет с нами до конца отпуска, и я удивилась, что он не привез с собой чемодан. Лила словно бы ничего не заметила — в отличие от Нунции, которая спросила: «Что случилось, Стефано? Я вижу, что ты не в себе. Мама здорова? А Пинучча? Как дела в обувном? Что говорят Солара, они всем довольны?» Он ответил, что все в порядке, и мы сели ужинать, но разговор не клеился. Поначалу Лила старалась изображать веселость, но, поскольку Стефано на все ее вопросы отвечал односложно, ей это надоело, и она замолчала. Мы с Нунцией продолжали переговариваться, лишь бы избежать гнетущей тишины за столом. За десертом Стефано, криво улыбнувшись, спросил жену:

— Так значит, ты купаешься с сыном Сарраторе?

У меня перехватило дыхание.

— Ну, купалась несколько раз, — раздраженно ответила Лила. — Почему ты спрашиваешь?

— Сколько именно раз? Один, два, три, пять? Лену, ты в курсе?

— Один раз, — ответила я. — Он заходил пару дней назад, и мы вместе пошли купаться.

Стефано, не стирая с лица улыбки, продолжал выпытывать у жены:

— И вы с сынком Сарраторе так ладите, что выходите из моря держась за руки?

— Кто тебе это сказал? — Лила уставилась ему в глаза.

— Ада.

— А она откуда узнала?

— От Джильолы.

— А Джильола?

— Она сама тебя видела, потаскуха! Она была здесь с Микеле, они вас нашли. Что, скажешь, этого не было? Что вы с Ленуччей не купались вместе с этим говнюком? И ты не держала его за руку, когда выходила из воды?

— Пойду прогуляюсь, — спокойно сказала Лила, поднимаясь.

— Никуда ты не пойдешь! Ты будешь сидеть здесь и отвечать на мои вопросы.

Лила осталась стоять. И вдруг, перейдя на литературный итальянский, она сказала бесконечно усталым голосом, в котором я услышала ноты презрения:

— Какая же я дура, что вышла за тебя. Ты просто ничтожество. Ты отлично знаешь, что Микеле спит и видит, чтобы я перешла работать в обувной магазин, а Джильола из-за этого меня убить готова. Кому ты поверил? Я даже слушать тебя не желаю. Они вертят тобой как хотят. Лену, ты со мной?

Она направилась к двери, и я собиралась к ней присоединиться, но Стефано вскочил из-за стола и схватил ее за руку.

— Никуда ты не пойдешь! — заорал он. — Отвечай, купалась ты с сыном Сарраторе или нет? Держала его за руку или нет?

Напрасно Лила пыталась вырваться.

— Оставь меня, ты мне противен, — прошипела она.

Тут вмешалась Нунция. Она упрекнула дочь за то, как та разговаривает с мужем, но тут же с удивительным пылом накинулась на Стефано, почти криком требуя, чтобы он прекратил свои нападки на Лилу, которая уже объяснила ему, что Джильола оговорила ее из зависти; всем известно, что за лживая тварь эта дочка кондитера, она трясется за свое место в магазине на пьяцца Мартири, она и Пинуччу мечтает оттуда убрать, чтоб остаться там единоличной хозяйкой, а сама ничего не смыслит в обуви, да она и в выпечке ничего не смыслит, а то, что магазин процветает, — целиком заслуга Лины, без нее ничего этого не было бы, она и в новой колбасной лавке трудится, да еще как, и нечего на нее орать, вот именно, нечего!

Она и правда разъярилась: лицо у нее пылало, вытаращенные глаза горели, а говорила она так быстро, что не успевала перевести дыхание. Но Стефано ее не слушал. Теща еще продолжала свой монолог, когда он поволок Лилу в спальню, крича на ходу: «Сейчас ты все мне расскажешь, все как есть!» Лила вцепилась в створку буфета и обрушила на его голову поток оскорблений; Стефано дернул ее с такой силой, что створка распахнулась и буфет опасно накренился, заставив зазвенеть тарелки и стаканы; Лила буквально пролетела через всю кухню, ударившись о стену в коридоре, который вел в их комнату. В следующий миг муж снова схватил ее за руку, толкнул в спальню и хлопнул дверью.

Я услышала, как страшно щелкнул ключ в замочной скважине. В те минуты я своими глазами увидела призрак дона Акилле, вселившийся в Стефано: это он, отец, проступил в набухших на шее и лбу синих жилах сына. Несмотря на охвативший меня ужас, я поняла, что не могу, как Нунция, спокойно сидеть за столом. Я схватилась за ручку двери и принялась ее трясти, выкрикивая: «Стефано, прошу тебя! Все это вранье! Не трогай ее, Стефано, не бей ее!» Но ярость уже овладела им, он орал, что ему нужна правда, и, поскольку Лила молчала, как будто ее вообще не было в комнате, мне даже почудилось, что он орет сам на себя и сам себя лупит, роняя и круша вещи.

— Я сбегаю за хозяйкой, — сказала я Нунции и устремилась вниз по лестнице. Я хотела спросить, есть ли у нее второй ключ от двери и дома ли ее племянник; это был крепкий здоровый парень, вполне способный высадить дверь.

Но я стучала напрасно, хозяйки не было дома — или она не пожелала мне открывать. Меж тем крики Стефано вырвались за стены дома, огласив улицу и заросли тростника; мне казалось, они достигали даже пляжа, но почему-то никто, кроме меня, их не слышал: ни один сосед не выглянул в окно, ни один не пришел узнать, что происходит. Только Нунция еще пыталась увещевать Стефано, чередуя мольбы и угрозы: если он не прекратит обижать ее дочь, она все расскажет Фернандо и Рино, и, Бог свидетель, они ему все кости переломают!

Я бегом вернулась домой, не зная, что делать. Навалившись всем телом на дверь, я крикнула, что вызвала полицию, что они вот-вот приедут. Потом, поскольку Лила по-прежнему не подавала признаков жизни, я завопила: «Лила, ты жива? Лила, прошу тебя, скажи, что ты жива!» И в этот момент мы услышали ее голос. Но обращалась она не к нам, а к мужу.

— Ты хочешь правды? — с ледяным спокойствием сказала она. — Ну слушай. Да, мы с сыном Сарраторе вместе плавали, и я держалась с ним за руки. Да, мы отплывали подальше от берега и там целовались и обнимались. Да, он раз сто меня трахнул, и благодаря ему я поняла, что ты — кусок дерьма, и все, на что ты способен в постели, — это требовать от меня делать мерзости, от которых меня тошнит. Нравится тебе такая правда? Ты доволен?

В доме воцарилась тишина. После этих слов Стефано замолчал, я перестала колотить в дверь, а Нунция — плакать. До нас снова донесся шум проезжающих мимо машин, отзвуки голосов, кудахтанье кур.

Прошло несколько минут, и Стефано заговорил, но так тихо, что мы не могли расслышать ни слова. Все же я поняла, что он пытается успокоиться и бормочет короткие бессвязные фразы: да что ты такое говоришь, пожалуйста, не говори так, прошу тебя, перестань… Признание Лилы было для него таким невыносимым, что он предпочел принять его за ложь. Он поверил, что Лила нарочно оклеветала себя, чтобы причинить ему боль; сказанное ею было так чудовищно, что оглушило его не хуже сбивающего с ног удара. Он расшифровал ее слова по-своему: если ты еще не понял, что твои обвинения беспочвенны, то вот тебе, получай.

Но на меня признание Лилы произвело впечатление не менее ужасное, чем грубость Стефано. Я осознала, что, как бы меня ни пугала та безмерная жестокость, которую он ловко прятал под мягкими манерами и доброй улыбкой, смелость Лилы, ее доходящая до бесстыдства дерзость, позволявшая ей выкрикнуть мужу в лицо правду, выдав ее за ложь, ужасала не меньше. Стефано выходка Лилы помогла прийти в чувство, потому что он убедил себя, что жена его обманывает, но меня, которая знала правду, она пронзила в самое сердце. Когда голос колбасника снова окреп, мы с Нунцией поняли, что худшее миновало. Дон Акилле отступил, и его сын мог вернуть себе облик милого и славного парня, благодаря которому так преуспел в торговле. Теперь Стефано выглядел растерянным; он уже сам не понимал, что на него нашло, что такое случилось с его голосом и руками. И хотя его еще преследовал образ держащихся за руки Лилы и Нино, он воспринимал сказанные ею ужасные вещи как нечто не имеющее отношения к реальной действительности.

Дверь оставалась закрытой, и ключ в замочной скважине не повернулся до следующего утра. Голос Стефано был полон грусти — похоже, он был сильно огорчен и о чем-то умолял жену. Мы с Нунцией еще несколько часов просидели у них под дверью, изредка обмениваясь чуть слышными бесполезными репликами. Мы шептались, они шептались… «Если я расскажу об этом Рино, — говорила Нунция, — он его убьет, точно убьет». В ответ я, делая вид, что поверила в ее угрозу, просила: «Не надо, ничего никому не надо рассказывать». Я думала о том, что с самого замужества Лилы ни Рино, ни Фернандо ни разу пальцем ради нее не пошевелили, не говоря уже о том, что сами с детства лупили ее почем зря. Все мужчины одинаковые, вздыхала я, только Нино не такой. Во мне неукротимо росла волна гнева: теперь стало ясно, что он достался Лиле, хоть она и замужем; вдвоем они сумеют выбраться из этого болота, а я застряла в нем навсегда.

76

Едва рассвело, из спальни показался Стефано, один, без Лилы.

— Собирайтесь, мы уезжаем, — сказал он.

Нунция не сдержалась и сердито ткнула ему на разбитые хозяйкины вещи, заметив, что за них придется платить. На что Стефано, видимо хорошо запомнивший все, что Нунция наговорила ему прошлым вечером, и желавший, чтобы между ними установилась полная ясность, ответил, что всегда за все платил и намеревался так же поступать и в дальнейшем. «За этот дом, — устало сообщил он, — заплатил я. Я оплатил вам этот отдых. Все, чем вы, ваш муж и ваш сын владеете, оплачено мной. Поэтому не морочьте мне голову и собирайтесь».

Нунция замолкла и больше не раскрывала рта. Вскоре вышла Лила в светло-желтом платье с длинными рукавами и темных, как у кинозвезд, очках. С нами она не разговаривала. Она не промолвила ни слова ни по дороге в порт, ни на пароме, ни когда мы приехали в свой квартал. Вслед за мужем она поднялась в квартиру, даже не попрощавшись с нами.

Что касается меня, то я решила, что с этого дня буду жить своей жизнью, и так я и поступила. После возвращения в Неаполь я приказала себе не думать ни о ком, кроме себя. Я не искала встреч ни с Лилой, ни с Нино. Я молча выслушала упреки матери, которая обвиняла меня в том, что я прохлаждалась на Искье вместо того, чтобы заработать хоть немного денег для семьи. Отец, хоть и похвалил мой цветущий вид и золотистые от солнца волосы, поддакнул матери: «Ты уже взрослая. Пора и тебе заняться делом».

Он был прав. Деньги действительно были нужны позарез. Конечно, я могла бы пойти к Лиле и потребовать с нее обещанную компенсацию за то, что согласилась поехать с ней на Искью, но после того, как я решила больше с ней не общаться, а главное, после того, как Стефано при мне отчитал Нунцию (отчасти я восприняла его слова на свой счет), я воздержалась от этого шага. По этой же причине я исключила возможность того, чтобы она купила мне учебники, как в прошлом году. Как-то раз, когда я встретила Альфонсо, я попросила его передать моей подруге, что учебники я уже достала, и перешла к другой теме.

В середине августа я отправилась в книжный магазин на виа Меццоканноне. Поскольку я хорошо себя зарекомендовала, кроме того, пребывание на море самым благотворным образом сказалось на моей внешности, хозяин снова взял меня на работу. Правда, он поставил мне условие, что я не уволюсь после начала занятий, а проработаю, пока не схлынет спрос на учебники, хотя бы с обеда до вечера. Я согласилась. Отныне я целыми днями торчала в магазине, принимая школьных учителей, которые сумками притаскивали образцы учебников, бесплатно полученных от издательств, чтобы задешево их продать, и учеников, готовых еще дешевле загнать свои старые рассыпающиеся на глазах книги.

Я пережила неделю страха, потому что у меня не пришли месячные. Я боялась, что забеременела. Я приветливо улыбалась покупателям, но в душе у меня царил мрак. Я не спала ночами, но ни с кем не делилась своим отчаянием и ни у кого не спрашивала совета, что делать. Наконец настал день, когда, пойдя в грязный туалет магазина, я обнаружила на трусах кровь. Это был один из редких в тот период моментов, когда я испытала блаженство: кровь стала символом того, что следы вторжения Сарраторе в мое тело окончательно смыты.

В первых числах сентября я сообразила, что Нино, должно быть, уже вернулся с Искьи. Я со страхом — и с надеждой — думала о том, что он появится в книжном магазине, хотя бы для того, чтобы со мной поздороваться. Но он не показывался ни на пьяцца Меццоканноне, ни в нашем квартале. Лилу я видела всего пару раз, в воскресенье, когда они с мужем проезжали по улице на машине. Этих нескольких секунд хватило, чтобы меня снова охватила злость. Что изменилось в ее жизни? Она сохранила все, что у нее было до этого: машину, Стефано, квартиру с ванной, телефоном и телевизором, красивую одежду, достаток. Интересно, какие новые планы роятся у нее в голове? Я слишком хорошо ее знала, чтобы допустить, что она откажется от Нино, даже если Нино откажется от нее. Но я гнала подобные мысли прочь, заставляя себя держать данное себе обещание: жить своей жизнью, без Лилы и Нино, и не страдать от их отсутствия. Я приучала себя к дисциплине и тренировалась в искусстве ни на что не реагировать. Я свела к минимуму любое проявление чувств: если хозяин распускал руки, я отталкивала его, но не выражала негодования; если покупатели вели себя по-хамски, я принуждала себя к вежливости; я даже с матерью больше не препиралась. Каждый день я повторяла себе: я такая, какая есть, и должна с этим смириться; я родилась в этом городе, в этом квартале, в этой нищей семье; я даю, что могу, и беру, что дают; я вынесу все, что мне суждено вынести.

77

Начались занятия. Только войдя первого октября в класс, я осознала, что этот учебный год — последний, что мне уже восемнадцать и что время учебы, в моем случае чудом затянувшееся, подходит к концу. Ну что ж, оно и к лучшему. Мы с Альфонсо часто говорили о том, чем будем заниматься после школы. У него на этот счет ясности было не больше, чем у меня. «Может, пройдем по конкурсу?» — как-то предположил Альфонсо, но ни он, ни я толком не знали, что это за конкурс. Все вокруг твердили: участвовать в конкурсе, победить в конкурсе, но что конкретно это означало, оставалось смутным. Может, надо сдавать письменный экзамен? Или устный? И что получает победитель? Зарплату?

Альфонсо признался мне, что, если выиграет хоть какой-нибудь конкурс, сразу женится.

— На Маризе?

— Конечно.

Несколько раз я пыталась осторожно расспросить его о Нино, но он был о нем не лучшего мнения: они даже не здоровались. Он никогда не понимал, что я в нем нашла. Тощий, кожа да кости, какой-то кособокий… Не то что Мариза — вот она настоящая красавица. Правда, чтобы я не обиделась, он тут же добавлял: «Ты тоже очень красивая». Альфонсо любил красивых, а главное, ухоженных девушек. Он и сам следил за собой, от него всегда хорошо пахло, он покупал себе хорошую одежду и каждый день ходил в спортзал. Альфонсо говорил, что ему очень понравилось работать в магазине на пьяцца Мартири — не то что в колбасной лавке! Там не только можно, но и нужно было хорошо одеваться и говорить с покупателями — приличными и образованными людьми — на литературном итальянском языке. Даже склоняясь перед клиентом или клиенткой, примеряющими пару обуви, он не терял достоинства и воображал себя рыцарем из куртуазного романа! Жалко, что ему не позволили остаться в магазине.

— Но почему?

— Да так…

Поначалу он уходил от ответа, а я не особо настаивала. Но потом он рассказал, что Пинучча, пузо у которой разнесло, точно она проглотила мяч, теперь по большей части сидела дома, боясь перетрудиться, и было очевидно, что после рождения ребенка ей будет не до торговли. По идее, это открывало перед Альфонсо блестящие перспективы: братья Солара были им довольны и сам он нисколько не возражал, чтобы после школы поступить на работу в магазин. К сожалению, вздохнул он, это невозможно — и тут в разговоре всплыло имя Лилы. У меня тут же скрутило живот.

— А она-то тут при чем?

Так я узнала, что Лила, вернувшись с каникул, совершенно обезумела. Она по-прежнему не беременела — морские купания ничуть не помогли, — зато без конца закатывала истерики. Однажды перебила у себя на балконе все горшки с цветами. Она говорила, что идет в лавку, а сама, бросив Кармен одну, отправлялась гулять. Стефано, просыпаясь среди ночи, обнаруживал, что ее нет в постели: она бродила по дому, читала или что-то писала. Потом она вдруг успокоилась. Точнее сказать, ее страстное желание испортить Стефано жизнь обрело конкретные черты: она потребовала, чтобы Джильола перешла работать в новую лавку, а она занялась бы магазином на пьяцца Мартири.

Я очень удивилась.

— Так это Микеле хочет, чтобы она там работала, — заметила я. — А она всегда наотрез отказывалась.

— Раньше отказывалась, а теперь передумала и прямо-таки рвется в бой. Стефано категорически против. Впрочем, ни для кого не секрет, что в конце концов мой брат всегда делает так, как хочет она.

Я воздержалась от дальнейших расспросов, ни за что на свете не желая вникать в связанные с Лилой истории. Правда, меня некоторое время занимала эта загадка. Что еще она задумала? Почему она вдруг возмечтала работать в магазине в центре города? Но потом я выкинула ее из головы, поглощенная собственными заботами: книжным, школой, зачетами, учебниками. Кое-какие из них я купила, а остальные без малейших угрызений совести просто украла из магазина. Я снова засела за книги, в основном по ночам. После уроков я до вечера работала, пока не наступили рождественские каникулы и я наконец не уволилась. Вскоре после этого синьора Галиани нашла мне два частных урока, к которым тоже надо было готовиться. Школа, домашние задания и ученики отнимали у меня все время, и ни на что другое его попросту не оставалось.

В конце месяца я отдавала матери заработанные деньги, и она молча совала их в карман. Но наутро вставала пораньше и готовила мне завтрак, иногда даже гоголь-моголь; еще лежа в постели, я слышала стук ложки о стенки чашки. Кремообразная масса таяла во рту, и сахару в ней было ровно столько, сколько надо. Что касается учителей, то они, похоже, окончательно зачислили меня в отличницы — по инерции, свойственной замшелой системе школьного образования. Мне не стоило никакого труда отстоять свой статус первой ученицы в классе, а с тех пор, как Нино поступил в университет, и одной из лучших в школе. Но очень скоро я заметила, что профессор Галиани изменила ко мне отношение. Она по-прежнему проявляла ко мне доброту, но былой теплоты в ней не осталось и следа, и я не понимала почему. Когда я вернула ей книги, она проворчала, что они в песке, и забрала их, не пообещав принести другие. Газет она мне тоже больше не давала. Какое-то время я заставляла себя покупать «Иль Маттино», но вскоре перестала: читать ее мне было скучно и надоело выбрасывать деньги на ветер. К себе в гости синьора Галиани меня больше не приглашала, хотя я с удовольствием повидалась бы с Армандо. В то же время она продолжала меня нахваливать, ставила мне высокие оценки, советовала посетить ту или иную лекцию или посмотреть фильм, который показывали в приходском кинотеатре на виа Порт-Альба. Однажды, незадолго до Рождества, когда я выходила из школы, она окликнула меня и мы немного прошли вместе по улице. Без всяких предисловий она спросила меня, как поживает Нино.

— Не знаю, — ответила я.

— Скажи мне правду.

— Это и есть правда.

Так я узнала, что с начала осени Нино полностью исчез с их горизонта — и ее, и дочери.

— Он очень грубо порвал с Надей, — с материнским гневом сказала она. — Прислал с Искьи короткое письмо, и все. Она очень переживала. — Но тут же учительница взяла в ней верх, и она добавила: — Ну ничего, вы еще молодые. Страдания помогают взрослеть.

Я согласно кивнула.

— Он и тебя бросил? — спросила она.

Я покраснела.

— Меня? В каком смысле?

— Разве вы не вместе были на Искье?

— Да, мы там виделись, но между нами ничего не было.

— Это правда?

— Чистая правда.

— Надя уверена, что он бросил ее ради тебя.

Я решительно замотала головой и сказала, что готова встретиться с Надей и подтвердить ей, что между мной и Нино ничего не было и никогда не будет. Синьора Галиани повеселела и сказала, что передаст дочери мои слова. Разумеется, я ни словом не упомянула о Лиле — не только потому, что дала себе клятву заниматься только своими делами, но и потому, что разговоры о ней вгоняли меня в тоску. Я попыталась сменить тему, но синьора Галиани упорно возвращалась к Нино. Оказывается, о нем болтали бог весть что. Говорили, что осенью он не явился ни на один экзамен и вообще бросил учебу; якобы его видели на виа Ареначча пьяным в стельку — он выписывал ногами зигзаги и на ходу прикладывался к бутылке. Но, добавила она, Нино не всем нравится, и вполне возможно, что кто-то нарочно распространяет о нем подобные слухи. Хотя, если это не слухи, его остается только пожалеть.

— Я уверена, что это все выдумки, — сказала я.

— Будем надеяться. Но он парень с непростым характером.

— Да.

— И очень одаренный.

— Да.

— Если что-нибудь о нем узнаешь, сообщи мне, пожалуйста.

Мы расстались, и я пошла на урок к девочке, которая жила в районе виа Парко-Маргерита. Но сосредоточиться на греческом мне было непросто. В этом доме меня всегда принимали с уважением. Мы занимались в большой полутемной комнате, заставленной солидной мебелью; на стенах висели гобелены со сценами охоты и старые фотографии военных в высоких чинах. Все здесь свидетельствовало о наследственном достатке и привычке властвовать. На меня эта атмосфера производила гнетущее впечатление, а мою ученицу, бледную четырнадцатилетнюю девочку, вгоняла в физический и интеллектуальный ступор. В тот день мне пришлось особенно напрячься, проверяя, как моя подопечная склоняет существительные и спрягает глаголы. Из головы не шел образ Нино, описанный синьорой Галиани. Вот он, шатаясь, идет в потрепанной куртке, со сбитым набок галстуком, подносит к губам бутылку и, выпив последний глоток, швыряет ее на мощенную камнем виа Ареначча. Что произошло между ним и с Лилой после возвращения с Искьи? Мои предположения относительно Лилы не оправдались; судя по всему, она одумалась и поставила в этой истории точку. Другое дело Нино: способный студент, с легкостью находивший ответ на любой вопрос, превратился в жалкого бродягу, гибнущего от любви к жене колбасника. Я решила, что все-таки спрошу у Альфонсо, что ему известно о Нино. Или, может, лучше пойти прямо к Маризе и узнать, что происходит с ее братом? Но я заставила себя выбросить Нино из головы. Сам разберется, сказала я себе. Разве он меня искал? Нет. А Лила? Хоть раз она ко мне пришла? Нет. Так с какой стати я должна о них беспокоиться, если им на меня плевать? Я продолжила урок, убежденная, что не должна сворачивать с намеченного пути.

78

После Рождества я узнала от Альфонсо, что Пинучча родила мальчика, которого назвали Фердинандо. Я пошла ее навестить, полагая, что застану ее в постели, счастливой, с малышом у груди. Но она уже встала и бродила по дому в тапках и ночной сорочке, сердитая и хмурая. Мать гнала ее назад в постель, но та лишь сердито отмахивалась. Пинучча подвела меня к детской кроватке и мрачно проговорила: «Конечно, разве я могу что-нибудь хорошее сделать? Ты только посмотри, какой урод. Не то что на руки брать, на него и смотреть-то противно». Мария, стоя на пороге комнаты, пробормотала себе под нос, словно заклиная дочь одуматься: «Пина, да что ты такое говоришь! Он у нас красавчик!» Пинуччу ее слова только больше раззадорили. «А я говорю: урод, — с ненавистью в голосе произнесла она. — Урод, как Рино, даже хуже. У них в семье одни уроды!» Она перевела дух и вдруг со слезами на глазах запричитала: «Дура я, дура, за кого я замуж вышла? Молодая идиотка, о чем я только думала? А теперь все смотрите, какого я урода родила! У него даже нос приплюснутый, как у Лины». И тут же, без перехода, принялась на чем свет костерить золовку.

От нее я узнала, что Лила, эта потаскуха, уже две недели командует магазином на пьяцца Мартири. Джильоле пришлось уступить и вернуться в бар-кондитерскую братьев Солара. Ей самой нечего было возразить, потому что она теперь привязана к ребенку, и неизвестно, как надолго. Одним словом, все это проглотили, включая Стефано, впрочем, от него она ничего другого и не ждала. А Лила что ни день выкидывает новые номера: идет на работу, а наряжается, как на бал; если муж не может отвезти ее на машине, просит — ни стыда, ни совести! — Микеле, и тот ее везет; купила две дорогущие картины, на которых намалевано невесть что, и повесила в магазине — спрашивается, за каким чертом? Еще накупила кучу книг и расставила на полках вместо обуви. Превратила магазин в какую-то гостиную: диваны, кресла, пуфы, а на столик водрузила хрустальную вазочку, полную дорогущих шоколадных конфет, дескать, угощайтесь, дорогие покупатели, за это денег не берем. Одним словом, она вела себя не как продавщица, которую поставили нюхать потные ноги клиентов, а как хозяйка собственного замка.

— Но это еще не все, — добавила Пинучча. — Знаешь, что еще она учудила?

— Что?

— Ты хоть в курсе, что сделал Марчелло Солара?

— Нет.

— Помнишь ботинки, которые Рино со Стефано подарили ему перед свадьбой?

— Те, которые сшили по рисунку Лины?

— Да. Дрянь, а не ботинки. Рино говорит, они промокают.

— И что же?

Пина принялась излагать мне запутанную историю, в которой фигурировали деньги, вероломство, обман и долги. На самом деле произошло следующее. Марчелло, недовольный новыми моделями, предложенными Рино и Фернандо, запустил в производство ботинки той старой модели, но не на фабрике Черулло, а на совсем другой, в квартале Афрагола. Микеле не мог об этом не знать. К Рождеству он выпустил их в продажу под маркой «Солара» и разослал по всем магазинам, включая обувной на пьяцца Мартири.

— А имел на это право?

— Конечно имел! Это же его ботинки! Эти два придурка, мой брат и мой муж, сами их ему подарили. Значит, он может делать с ними что пожелает.

— И что дальше?

— А дальше вот что. Теперь в Неаполе продается обувь марки «Черулло» и обувь марки «Солара». И ботинки от Солара расходятся намного лучше. Солара гребут деньги лопатой, а Рино ходит злой как собака. Он был готов к конкуренции, но никак не со стороны Солара, они же компаньоны. И уж конечно, он не думал, что они раскрутят ботинки, которые он создал своими руками, а потом, как дурак, им подарил.

Я вспомнила тот день, когда Лила пригрозила Марчелло сапожным ножом. Он был не такой хваткий, как Микеле, и, пожалуй, робкий. Для чего ему понадобилось проворачивать эту операцию? Солара вели разные дела — одни законные, другие не вполне, — но они процветали. Еще от деда им достались в наследство влиятельные друзья, они многим оказывали разного рода услуги и сами пользовались такими же услугами от других. Их мать давала деньги в рост, и ее гроссбуха боялась половина нашего квартала, возможно включая Черулло и Карраччи. Следовательно, для Марчелло и его брата обувной магазин на пьяцца Мартири был лишь одним из предприятий, обеспечивавших богатство семьи, и уж точно не самым прибыльным. Так зачем они все это устроили?

История Пинуччи не выходила у меня из головы: я чувствовала, что за очевидным денежным интересом скрывается что-то еще, более отвратительное. Любовь Марчелло к Лиле угасла, но оставила после себя незажившую рану, которая сейчас вдруг воспалилась. Избавившись от унизительной зависимости, он захотел отомстить тем, кто когда-то его унизил. «Рино со Стефано, — объяснила Пинучча, — ходили к ним, чтобы выразить свое возмущение, но только зря потеряли время». Солара смотрели на них свысока — еще бы, они привыкли творить что вздумается, — и даже не соизволили ответить им ни на один вопрос. Лишь под конец Марчелло вскользь заметил, что они с братом собираются запустить целую линейку обуви «Солара», которая будет представлена разными вариациями ботинок той первой модели. И, вроде без всякой связи с предыдущим, добавил: «Еще неизвестно, как пойдут ваши новые модели и есть ли смысл держать их на рынке». Ясно? Яснее некуда. Марчелло задумал уничтожить марку «Черулло», заменить ее маркой «Солара» и довести Стефано до разорения.

Мне надо срочно уезжать из своего квартала и вообще из Неаполя, сказала я себе. Какое мне дело до этих распрей? И все же я спросила:

— А Лина что?

Глаза Пинуччи вспыхнули злобой.

— В ней-то все и дело.

Узнав подробности этой истории, Лила расхохоталась. Рино и Стефано накинулись на нее, но не на ту напали. «Вы, а не я, подарили ему эти ботинки, — хладнокровно отвечала она. — Вы, а не я, ввязались в махинации с Солара. Если вы оба такие такие кретины, то при чем тут я?» Она рассуждала так, что было непонятно, на чьей она стороне — своей семьи или братьев Солара. Например, когда Микеле снова начал уговаривать ее взять на себя обувной на пьяцца Мартири, она согласилась и принялась тюкать Стефано, чтобы он ее туда отпустил.

— Почему же он ей поддался? — спросила я.

Пинучча тяжело вздохнула. Микеле страшно цеплялся за Лилу, а Марчелло всегда питал к ней слабость. Вот Стефано и рассудил, что она поможет им уладить разногласия. Только Рино ни капли не доверял сестре; он ее боялся, даже спать нормально перестал. Старые ботинки, которые они с Фернандо когда-то забраковали, стараниями Марчелло вышли на рынок и хорошо продавались. Что, если братья решат работать напрямую с Лилой, а она, известная стерва, создаст для Солара новую линейку обуви — после того, как отказалась делать это для родни?

— Нет, этого не будет, — сказала я.

— Это она тебе сказала?

— Я не виделась с ней после лета.

— Тогда откуда ты знаешь?

— Я знаю Лилу. Когда она чем-то увлечена, выкладывается по полной. Но как только достигнет цели, теряет к делу интерес и переключается на что-нибудь другое.

— Ты уверена?

— Конечно.

Мои слова очень обрадовали Марию, и она поспешила успокоить дочь.

— Слышала? — сказала она. — Значит, все хорошо. Лену знает, о чем говорит.

Но я, конечно, ничего не знала, кроме того, что Лила непредсказуема. Я торопливо простилась и собралась уходить. Какое мне дело, думала я, до всех этих пошлых историй? До мелкой мести Марчелло, возни вокруг денег, помешательства на машинах, домах, мебели, шмотках и курортах? И как могла Лила после Нино снова включиться в их свару? Ничего, скоро я сдам экзамены, выиграю конкурс, вырвусь из этого болота и уеду как можно дальше. Задержавшись возле Марии, которая взяла на руки малыша, я неожиданно растрогалась и воскликнула:

— Какой красавчик!

79

И все же я не устояла. Я долго откладывала, но потом не выдержала и предложила Альфонсо в воскресенье встретиться со мной и с Маризой. Альфонсо очень обрадовался, и мы пошли в пиццерию на виа Фория. Я расспросила Маризу, как Лидия, как дети, в особенности Чиро, и наконец поинтересовалась, как поживает Нино. Мариза отвечала нехотя, было видно, что ей неприятно говорить о брате. Тем не менее она рассказала, что на какое-то достаточно продолжительное время он потерял голову; отец, которого Мариза обожала, попытался его вразумить, и они чуть не подрались. Никто так и не понял, что на него нашло: он заявил, что бросает учебу и уезжает из Италии. И вдруг все вернулось в норму: недавно он сдал очередной экзамен.

— Значит, с ним все в порядке?

— Ну, типа того.

— Он доволен жизнью?

— Насколько такие, как он, вообще могут быть хоть чем-то довольны…

— Он целыми днями сидит над книгами?

— Ты имеешь в виду, есть ли у него девушка?

— Да нет! Просто интересно, куда он ходит, с кем видится.

— Откуда мне знать, Лену? Он вечно где-то шляется. Сейчас помешался на кино, литературе и живописи. Если изредка появляется дома, сразу начинает спорить с отцом и нарочно его провоцирует на грубости.

Узнав, что Нино образумился, я почувствовала облегчение, смешанное с горечью. Кино, литература, живопись? Как быстро меняются люди! Как непостоянны их интересы и чувства! На место одних умных споров приходят другие, такие же умные; время сметает нагромождения внешне связных словесных конструкций, но чем больше слов на них потрачено, тем отчаяннее люди за них цепляются. Какая глупость, что я отказалась заниматься тем, что мне нравилось, и переключилась на то, что интересовало Нино. Да, надо стараться быть тем, кто ты есть, и во всем идти своим путем. Я надеялась, что Мариза не проболтается брату о том, что мы виделись и что я расспрашивала ее о нем. После того вечера я ни разу не упомянула ни Нино, ни Лилу, даже в разговорах с Альфонсо.

Я с еще большим рвением отдалась исполнению своих обязанностей, которые умножила, чтобы свободного времени не оставалось совсем. В тот год я училась как одержимая и взяла еще одного ученика за приличные деньги. Я подчинила свою жизнь железной дисциплине. У меня был строгий распорядок дня, а каждый день походил на прямую линию, протянутую от точки «утро» до точки «вечер». В прошлом у меня была Лила, которая открывала передо мной радость познания неизведанных земель. Отныне я решила, что буду рассчитывать только на себя. Мне было почти девятнадцать, и я знала, что вот-вот обрету независимость и больше мне никто не будет нужен.

Последний школьный год пролетел как один день. Я билась с астрономией, геометрией, тригонометрией. Это была бешеная гонка за знаниями, в которую я включилась, несмотря на глубокую веру в собственную врожденную, а потому непреодолимую неполноценность. Ничего, я буду делать то, что в моих силах. Мне некогда ходить в кино? Я заучивала названия фильмов и узнавала сюжет. Я ни разу не была в археологическом музее? Я пожертвовала половиной дня и обежала его весь. Я никогда не заглядывала в музей Каподимонте? Ничего, пару часов выкрою. В общем, дел у меня было невпроворот. Обувь, магазин на пьяцца Мартири отступили на задний план. После лета я ни разу туда не зашла.

Иногда на улице я встречала растрепанную Пинуччу, которая толкала перед собой коляску с Фердинандо. Я на минутку останавливалась и рассеянно слушала, как она жалуется на Рино, Стефано, Лилу, Джильолу и всех на свете. Иногда мне по пути попадалась расстроенная Кармен: после того как Лила ушла из колбасной лавки и там воцарились Мария и Пинучча, которые ее притесняли, жизнь у нее стала не сахар. Я давала ей несколько минут на причитания о том, как она скучает по Энцо Сканно и как считает дни, когда он наконец придет из армии, и на вздохи о ее брате Паскуале, который разрывался между работой на стройке и в ячейке коммунистической партии. Пару раз я виделась и с Адой, которая теперь возненавидела Лилу, зато прониклась теплыми чувствами к Стефано, о котором говорила с нежностью, и не только потому, что он снова поднял ей зарплату, но еще и потому, что он трудяга и открытый парень и не заслуживает такой жены, что обращается с ним хуже чем с собакой.

Именно от Ады я узнала, что Антонио вернулся из армии раньше срока, потому что у него опять был нервный срыв.

— Что с ним? — спросила я.

— Ты же его знаешь! Это у него началось, еще когда он был с тобой.

Меня больно задел этот жестокий упрек, но я постаралась выкинуть его из головы. Потом, в одно зимнее воскресенье я случайно столкнулась на улице с Антонио и с трудом его узнала, так он исхудал. Я улыбнулась, надеясь, что он остановится, но он меня даже не заметил и продолжал идти своей дорогой. Тогда я сама окликнула его. Он обернулся с вымученной улыбкой:

— Привет, Лену.

— Привет. Рада тебя видеть.

— Я тоже.

— Чем занимаешься?

— Ничем.

— Ты больше не работаешь в мастерской?

— Мое место занято.

— Ничего, ты хороший механик, найдешь что-нибудь еще.

— Нет, пока не вылечусь, о работе нечего и думать.

— А чем ты болен?

— Страхом.

Он так и сказал: страхом. Однажды в Корденонсе Антонио стоял в ночном карауле, и ему вспомнилось, как покойный отец играл с ним в детстве: нарисовав ручкой на пальцах левой руки глаза и рты, он шевелил ими, как будто это живые существа, которые болтают между собой. Это была восхитительная игра, и при одном воспоминании о ней на глаза Антонио навернулись слезы. Но в ту же ночь — он все еще стоял на посту — ему вдруг почудилось, что рука отца проникла в его руку и что его пальцы и впрямь ожили, превратившись в крошечных существ, которые пели и смеялись. Вот когда он испугался. Он принялся колотить рукой по стене каптерки, пока рука не закровоточила, но его пальцы продолжали смеяться и петь, не умолкая ни на секунду. Потом его сменили, он пошел спать, и вроде бы ему полегчало. На следующее утро все прошло, но остался страх, что рука может ожить в любую минуту. Так и случилось, и приступы повторялись все чаще, пальцы смеялись и пели уже не только по ночам, но и среди бела дня. Его отправили к врачу, пока он окончательно не свихнулся.

— Сейчас все прошло, — сказал он, — но может снова начаться.

— Чем я могу тебе помочь?

Он немного призадумался, словно в самом деле взвешивал разные возможности, и наконец пробормотал:

— Мне уже никто не поможет.

Я сразу поняла, что его любовь ко мне давно прошла. Поэтому после той самой встречи я взяла привычку по воскресеньям окликать со двора Антонио и звать его гулять. Мы бродили по двору и болтали о том о сем; когда он говорил, что устал, прощались и расходились. Иногда с ним вместе спускалась ярко накрашенная Мелина, и мы гуляли втроем: его мать, он и я. В другие разы к нам присоединялись Ада с Паскуале, и тогда мы уходили подальше; обычно говорили только мы трое, Антонио предпочитал молчать. Одним словом, это была милая и ни к чему не обязывающая привычка. Вместе с Антонио я была и на похоронах зеленщика Николы Сканно, отца Энцо, который умер от скоротечного воспаления легких. Энцо дали отпуск, но он уже не застал отца в живых. Так же вместе с Антонио мы ходили выразить соболезнования Паскуале, Кармен и их матери Джузеппине: их отец, столяр, убивший дона Акилле, скончался в тюрьме от инфаркта.

Опять-таки мы были вместе на похоронах торговца хозяйственными товарами дона Карло Ресты, которого нашли забитым до смерти в собственном подвале. Мы подолгу обсуждали эту смерть, о которой гудел весь квартал; история убийства обрастала все новыми жестокими слухами, правдивыми или фантастическими, не знаю: например, говорили, что его прикончили, сунув ему в нос напильник. Убийство приписали неизвестному бродяге, позарившемуся на дневную выручку дона Карло. Но позже Паскуале рассказал, что слышал более правдоподобную версию: несчастный торговец задолжал мамаше Соларе, потому что был заядлым картежником и постоянно брал у нее деньги в долг, чтобы рассчитаться с долгами.

— Ну и что? — спросила Ада, не слишком доверявшая смелым предположениям Паскуале.

— А то, что он отказался платить ростовщице, вот его и убрали.

— Чепуха! Быть того не может!

Вполне вероятно, что Паскуале и в самом деле сгустил краски, но только мы так никогда и не узнали, кто же убил дона Карло. Кроме того, после его смерти братья Солара выкупили его магазин за смехотворную сумму, оставив работать в нем вдову и старшего сына дона Карло.

— Потому что они благородные люди, — подчеркнула Ада.

— Потому что они говнюки, — подытожил Паскуале.

Не помню, чтобы Антонио как-то прокомментировал это происшествие. Он был поглощен своей болезнью, а речи Паскуале внушали ему лишнее беспокойство. Он вбил себе в голову, что его расстройство заразительно действует на весь квартал и вызывает всякие ужасы вроде того, что приключилось с доном Карло.

Но самое страшное случилось однажды теплым весенним воскресеньем. Мы вчетвером — Паскуале, Ада, Антонио и я — ждали во дворе Кармелу, которая поднялась в квартиру за свитером. Минут через пять Кармен высунулась из окна и крикнула брату:

— Паскуале, мамы нигде нет! Дверь в туалет заперта изнутри, но она не отзывается!

Паскуале бросился вверх по лестнице, мы за ним. Испуганная Кармен стояла возле двери туалета. Смущенный Паскуале несколько раз тихонько постучал, но не дождался ответа. Тогда Антонио кивнул на дверь и сказал другу: «Не бойся, я потом починю», и Паскуале навалился на ручку так, что едва ее не сорвал.

Дверь распахнулась. Джузеппина Пелузо всегда была веселой, деятельной и приветливой женщиной, труженицей, готовой противостоять любым испытаниям. Она не переставала заботиться о муже, сидящем в тюрьме. Я помнила, как она бросилась на его защиту, когда его арестовали по обвинению в убийстве дона Акилле Карраччи. Четыре года тому назад она с разумным дружелюбием приняла приглашение Стефано на новогоднюю вечеринку и пришла к ним в гости вместе с детьми, радуясь примирению обеих семей. Она была счастлива, когда Лина помогла Аде устроиться на работу в новой колбасной лавке. Но теперь, когда умер ее муж, силы покинули Джузеппину; за считаные недели она превратилась в тень себя прежней — от нее остались кожа да кости. Она открутила светильник — металлическую лампу, висевшую на цепочке, — и на торчащий из потолка крюк прикрепила железную струну, на которой сушила белье. На ней она и повесилась.

Антонио первым увидел тело и разрыдался. Успокоить его оказалось труднее, чем даже детей Джузеппины — Кармен и Паскуале. Он в ужасе повторял: «Ты видела ее босые ноги? Какие длинные у нее были ногти! На одной ноге накрашены красным лаком, а на другой нет!» Я не обратила на это внимания, но он замечал все. После возвращения из армии Антонио еще сильнее, чем прежде, уверился, что, несмотря на болезнь, обязан быть мужчиной, бросать вызов опасностям и решать все проблемы. Но он был слишком уязвим. После этого случая ему неделями в каждом темном углу чудилась Джузеппина; он сдавал на глазах, и мне даже пришлось отказаться от некоторых своих обязанностей, чтобы помочь ему прийти в себя. Он был единственным, с кем я более или менее регулярно виделась, пока у меня не начались выпускные экзамены. Зато Лилу за все это время я видела лишь однажды, на похоронах Джузеппины, она стояла рядом с мужем и обнимала плачущую Кармен. Они со Стефано прислали огромный венок с траурной фиолетовой лентой с надписью «Соболезнования от супругов Карраччи».

80

Но видеться с Антонио я перестала не из-за экзаменов. Просто так уж совпало. Однажды Антонио сам пришел ко мне и с некоторым облегчением сообщил, что согласился работать на братьев Солара. Мне эта новость совсем не понравилась; я истолковала ее как еще одно проявление его нездоровья. Он ненавидел Солара. Подростком он дрался с ними, защищая честь сестры. Вместе с Паскуале и Энцо они как-то отколотили Марчелло и Микеле и разбили их «милличенто». Но главное, он ведь бросил меня из-за того, что я ходила к Марчелло и просила его помочь Антонио откосить от армии. Почему же теперь он так изменился? Он пустился в объяснения, но они звучали невнятно. По его словам, в армии он понял, что простой солдат должен подчиняться старшему по званию и что порядок лучше беспорядка. Он сказал, что его научили, как тихо подкрасться к человеку сзади и убить его, пока он тебя не заметил. Из чего я сделала вывод, что болезнь и вправду оказала на него серьезное воздействие, но главная проблема заключалась в том, что ему нужны были деньги. Он пришел в бар Солара и предложил свои услуги. Поначалу Марчелло его отшил, но потом сказал, что будет платить ему энную — он именно так и выразился — сумму в месяц, чтобы Антонио всегда был под рукой.

— Под рукой?

— Да.

— А что ты будешь делать?

— Не знаю.

— Не связывайся с ними, Анто.

Но он связался. Из-за этого он поссорился и с Паскуале, и с Энцо, который отбыл на армейскую службу еще более мрачным и неразговорчивым, чем обычно. Болен он или здоров, ни один из двух друзей не смог простить Антонио, что он пошел на поклон к Солара. Особенно злился Паскуале, помолвленный с Адой: он заявил будущему родственнику, что больше не желает его видеть.

Я быстро отключилась от их проблем и сосредоточилась на подготовке к выпускным экзаменам. День и ночь сидя над книжками, измученная жарой, я то и дело вспоминала прошлое лето, особенно те июльские дни, когда Пинучча еще была с нами и мы с Лилой и Нино составляли счастливое трио — или мне так казалось? Но я гнала от себя и эти картины, и отголоски наших разговоров, не позволяя себе отвлекаться.

Эти экзамены стали в моей жизни решающими. За два часа я написала сочинение на тему «Роль природы в поэтике Джакомо Леопарди», включив в текст не только стихи, которые помнила наизусть, но и несколько красивых цитат из учебника по итальянской литературе; но главное, я первой сдала работу на экзамене по латыни и греческому, в то время как мои одноклассники, включая Альфонсо, только-только склонились над своими листками с заданием. Это привлекло ко мне внимание экзаменаторов, в особенности одной худощавой пожилой учительницы в розовом костюме и с голубоватыми волосами, как будто только что вышедшей из парикмахерской; она посмотрела на меня с благосклонной улыбкой. Но все-таки по-настоящему решающим стал устный экзамен. Все учителя меня поздравили, но больше всех радовалась все та же синьора с голубыми волосами. Ее восхитило не столько содержание моего сочинения, сколько моя манера изложения.

— Вы прекрасно пишете, — сказала она с легким акцентом, которого я не распознала, поняв только, что так говорят где-то очень далеко от Неаполя.

— Спасибо.

— Значит, вы и в самом деле думаете, что ничто не вечно, в том числе поэзия?

— Так думает Леопарди, а не я.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— А что думаете вы?

— Мне кажется, красота — это иллюзия.

— Своего рода леопардианский сад?

Я ничего не знала про леопардианские сады, но ответила:

— Именно. Красота — это как море в ясный день. Она подобна закату. Или ночному небу. Это пудра, которой мы стремимся припорошить свои страхи. Стоит ее смахнуть, и мы останемся один на один с чем-то ужасным.

Слова лились у меня легко, я чувствовала прилив вдохновения. Впрочем, я не импровизировала, а просто пересказывала свое же сочинение.

— На какой факультет вы хотите поступать?

Я понятия не имела ни о каких факультетах, само значение этого слова оставалось для меня туманным.

— Я собираюсь подавать документы на конкурс.

— Вы не будете поступать в университет?

Мои щеки вспыхнули, как будто я в чем-то провинилась.

— Нет.

— Вы должны идти работать?

— Да.

Затем меня отпустили, и я присоединилась к Альфонсо и остальным. Но через некоторое время учительница нашла меня в коридоре и долго рассказывала о том, что в Пизе есть университет, где можно учиться бесплатно, надо только сдать экзамен — примерно такой же, как в школе.

— Зайдите ко мне через пару дней, я дам вам все необходимые координаты.

Я слушала ее, как слушают того, кто повествует о вещах, не имеющих к тебе прямого касательства. Но когда два дня спустя я зашла в школу — исключительно ради того, чтобы эта синьора не обиделась и не поставила мне плохую оценку, — она вручила мне листок с моей экзаменационной работой, на который выписала самые подробные сведения об университете в Пизе, чем меня ошеломила. Больше я никогда не встречала эту учительницу и даже не знаю, как ее звали, но я перед ней в неоплатном долгу. Продолжая называть меня на «вы», она на прощанье крепко меня обняла.

Экзамены закончились. Мой средний балл в аттестате составил девять из десяти. Альфонсо тоже хорошо сдал экзамены, со средним баллом семь. Прежде чем навсегда распроститься с унылым серым зданием школы, единственным достоинством которого, на мой взгляд, было то, что там учился Нино, я заметила профессора Галиани и подошла к ней. Она похвалила меня за отличные результаты, но разговаривала со мной довольно прохладно. Не предложила книг для чтения летом и не спросила, чем я думаю заняться теперь, получив аттестат. Ее равнодушный тон меня насторожил, я-то думала, что между нами все прояснилось. В чем же дело? Неужели с тех пор, как Нино бросил Надю и больше ни разу не дал о себе знать, она ставила между нами знак равенства? Неужели она думала, что я слеплена из того же теста, что и Нино, что я несерьезная, легкомысленная особа, на которую нельзя положиться? Я уже привыкла, что вызываю в людях симпатию, и пользовалась их дружелюбием как сияющим щитом, поэтому ее холодность так меня огорчила. Думаю, что ее отношение ко мне в значительной степени определило мое дальнейшее решение. Никому ничего не сказав (да и с кем, кроме той же синьоры Галиани, я могла посоветоваться?), я подала документы в Высшую нормальную школу Пизы. С этого дня я старалась заработать как можно больше и начала откладывать деньги. Обеспеченные родители, чьим детям я весь год давала частные уроки, были мной довольны, и молва о моих талантах репетитора распространилась достаточно широко, так что в августе я набрала много новых учеников, которым в сентябре предстояла переэкзаменовка по греческому, латыни, истории, философии и даже математике. К концу месяца выяснилось, что я настоящая богачка — у меня скопилось семьдесят тысяч лир. Пятьдесят из них я отдала матери, которая буквально вырвала деньги у меня из рук и спрятала в лифчик, как будто мы находились не у себя на кухне, а стояли посреди улицы, где ее могли ограбить. О том, что двадцать тысяч я оставила себе, я ей не сказала.

Лишь накануне отъезда я объявила родителям, что еду в Пизу, сдавать экзамены. «Если меня примут, — сказала я, — я буду учиться бесплатно». Я говорила решительно, на литературном итальянском, словно обсуждать подобную тему на диалекте не представлялось возможным; словно мать, отец, братья и сестра не могли и не должны были понимать, что именно я собираюсь сделать. И правда, они выслушали меня молча, и у меня сложилось впечатление, что для них я перестала быть самой собой, превратившись в иностранку, заглянувшую к ним в дом в неурочный час. «Делай что знаешь, — наконец произнес отец, — но имей в виду, мы тебе помогать не сможем». С этими словами он отправился спать. Сестра спросила, нельзя ли ей тоже поехать со мной. Мать не вымолвила ни слова, но, прежде чем уйти в спальню, выложила на стол пять тысяч лир. Я долго смотрела на эти деньги, не прикасаясь к ним. Наконец, преодолев угрызения совести — можно подумать, я намеревалась размотать их на пустяки, — я сказала себе: «В конце концов, я же их заработала» — и взяла эти пять тысяч.

Я впервые в жизни выезжала за пределы не только Неаполя, но и Кампаньи. Выяснилось, что я боюсь всего: боюсь опоздать на поезд, боюсь, что в дороге мне захочется в туалет и я его не найду, боюсь, что приеду, когда на улице стемнеет, и потеряюсь в незнакомом городе, боюсь, что меня ограбят. Деньги я спрятала в бюстгальтер, как это делала мать, и провела несколько часов, раздираемая тревогой и одновременно все растущим чувством освобождения.

Все прошло на ура. Кроме, пожалуй, экзаменов. Синьора с голубыми волосами не предупредила меня, что они гораздо сложнее школьных. Особенно трудным был экзамен по латыни, но и по другим предметам испытания были не намного проще. На каждом из них преподаватели самым тщательным образом проверяли мои знания. Я отвечала многословно, порой не по делу, часто делала вид, что правильный ответ вертится у меня на языке. Экзаменатор по итальянскому вел себя так, будто его раздражал уже звук моего голоса: «Синьорина, вы не аргументируете свои выводы, а порхаете по ним бабочкой. Вынужден отметить, что вы, синьорина, с легкостью беретесь судить о вещах, о которых не имеете ни малейшего представления». Я стушевалась и потеряла нить своих рассуждений. Профессор заметил это и, насмешливо взглянув на меня, предложил рассказать о какой-нибудь недавно прочитанной книге. Очевидно, он имел в виду итальянского автора, но я его не поняла и ухватилась за первое, что пришло мне в голову. Я вспомнила наши прошлогодние разговоры в Искье, на пляже Читара, о Беккете и слепом Дэне Руни, который хотел стать еще и глухонемым. Насмешливое выражение на лице профессора сменилось глубокой задумчивостью. Он прервал меня и отправил к историку, который оказался не лучше. Он засыпал меня вопросами, сформулированными с чрезвычайной точностью и требовавшими таких же ответов. Никогда еще я не чувствовала себя такой тупицей, даже в худший период учебы в школе, когда еле-еле переползла в следующий класс. Тем не менее я ответила на все вопросы и назвала все даты и факты, но назвала их приблизительно. Если мне задавали уточняющий вопрос, я пасовала. Наконец профессор недовольным тоном спросил:

— Вы когда-нибудь что-нибудь читали помимо школьных учебников?

— Да, я читала книгу о государственном устройстве.

— Какого автора?

— Федерико Шабо.

— Расскажите, что именно вы поняли из того, что он пишет.

Он внимательно слушал меня минут пять, после чего прервал и сказал, что экзамен окончен. Я не сомневалась, что наговорила глупостей.

Я долго плакала, как будто по собственной небрежности потеряла лучшую часть себя. Потом я сказала себе, что нечего отчаиваться, ведь я всегда знала, что ничего собой не представляю. Я не Лила и не Нино — вот кто действительно одарен от природы. А я замахнулась на то, на что не имела права, и понесла заслуженное наказание.

Но оказалось, что экзамен я сдала. Мне предоставили отдельную комнату в общежитии — с кроватью, которую не надо было раскладывать вечером и складывать поутру, с письменным столом и набором необходимых книг. Я, Элена Греко, девятнадцати лет, дочь швейцара, была готова вырваться из своего квартала и покинуть Неаполь. Одна.

81

Дни понеслись с лихорадочной быстротой. Короткие сборы: немного одежды, кое-какие книги. Недовольное ворчание матери: «Если заработаешь денег, пришли мне по почте. И кто теперь будет помогать твоим братьям и сестре с уроками? Из-за тебя они скатятся на двойки. Но тебе-то что, ты только о себе думаешь. Я всегда говорила: ты считаешь себя лучше других». Грустные сетования отца: «Что-то колет вот здесь, что бы это могло быть? Иди, попрощайся с папой, Лену. Неизвестно, застанешь ты меня в живых, когда вернешься, или нет». Настойчивые крики братьев и сестры: «А если мы к тебе приедем, ты оставишь нас ночевать? А мы будем кушать прямо у тебя в комнате?» Паскуале тоже внес свой вклад. «Смотри, Лену, за учебой не забывай главного, — поучал он меня. — Помни, кто ты есть и на чьей ты стороне». Несчастная Кармен, так и не оправившаяся после смерти матери, помахала мне на прощанье рукой и расплакалась. Альфонсо моя новость буквально ошеломила. «Я так и знал, что ты будешь учиться дальше», — буркнул он. Антонио, похоже, вообще не понял, куда и зачем я уезжаю, и на все мои слова твердил одно: «Мне теперь гораздо лучше, Лену! Я совсем здоров! Это все армия виновата, это в армии я заболел». Энцо ограничился тем, что сжал мне руку, да так сильно, что она у меня ныла несколько дней. И только Ада спросила: «А Лине ты рассказала? Рассказала?» Потом фыркнула и добавила: «Обязательно расскажи, она от зависти лопнет».

Я подумала, что Лила, наверное, и так все знает, или от Альфонсо, или от Кармен, или от мужа, которому Ада не могла не сообщить, что я уезжаю в Пизу. Раз она не пришла меня поздравить, рассудила я, значит, и вправду расстроилась. С другой стороны, даже допуская, что она ничего не знает, я не собиралась бежать к ней делиться своими новостями после того, как мы целый год почти не разговаривали. Не хотелось бахвалиться перед ней выпавшей мне удачей. Поэтому я отмахнулась от мыслей о Лиле и занялась последними сборами. Я написала Нелле, рассказала ей об изменениях в моей жизни и попросила дать мне адрес учительницы Оливьеро. Я навестила родню отца, двоюродный брат которого обещал одолжить мне старый чемодан. Я обошла своих учеников, родители которых со мной еще не расплатились, и получила последние деньги.

В каком-то смысле я воспользовалась этими визитами как поводом попрощаться с Неаполем. Я пересекла виа Гарибальди, прошла по виа Трибунали и села на автобус на пьяцца Данте. На нем я поднялась в район Вомеро, вышла на виа Скарлатти, откуда свернула в сторону виллы Сантарелла. Вниз, на пьяцца Амедео, я спустилась на фуникулере. Матери учеников принимали меня очень тепло и сожалели, что я их покидаю. Вручив причитающуюся плату, они угощали меня кофе, и почти все преподнесли какой-нибудь подарок. Завершив свое турне, я обнаружила, что нахожусь неподалеку от пьяцца Мартири.

Я шагала по виа Филанджери, раздираемая противоречивыми чувствами. В памяти вдруг всплыл день открытия обувного магазина: Лила в шикарном наряде и ее плохо скрытый страх, что никакие дорогие шмотки не помогут ей стать такой же изысканной, как девушки из этого центрального квартала, потому что по сути она осталась той же, что была. Зато я на самом деле изменилась. Пусть я ношу одни и те же старые тряпки, но я окончила школу и еду учиться в Пизу. Я изменилась не внешне, а внутренне. Другие изменения не замедлят сказаться и затронут не только внешность.

От этой мысли на душе у меня прояснилось. Я встала перед витриной магазина оптики и принялась разглядывать оправы. Да, пора менять очки. Моя оправа съедает у меня пол-лица, надо что-нибудь полегче. Я обратила внимание на круглую оправу с большими тонкими стеклами. И потом, волосы лучше приподнять. И научиться краситься… Я отвернулась от витрины и пешком дошла до пьяцца Мартири.

В этот час многие магазины уже наполовину опустили железные жалюзи. В обувном «Солара» окна были закрыты на три четверти. Я огляделась по сторонам. Что мне было известно о новых привычках Лилы? Ничего. Когда она работала в колбасной лавке, то не ходила домой на обед, хотя жила в двух шагах. Они с Кармен перекусывали чем-нибудь на месте; если я заходила к ним после школы, мы немного болтали. Теперь, когда она работала на пьяцца Мартири, представлялось еще более невероятным, чтобы она ездила обедать домой: слишком далеко и неудобно. Может, она сидит в соседнем баре? Или прогуливается по набережной в компании продавщицы, которую наняла себе в помощь? Или просто отдыхает? Я постучала по приспущенным жалюзи. Никто не отозвался. Я постучала снова. Молчание. Я подала голос. Внутри послышался шум шагов и голос Лилы:

— Кто там?

— Элена.

— Лену! — воскликнула она.

Она потянула жалюзи вверх и очутилась прямо передо мной. Я уже давно не видела ее, даже издалека, и мне показалось, что она изменилась. Она была в белой блузке и узкой темно-синей юбке, как всегда, безупречно причесана и аккуратно накрашена. Вот только лицо как будто сплюснулось и стало шире, как и фигура. Она втянула меня внутрь и опустила жалюзи. В ярко освещенном помещении все поменялось — оно и впрямь напоминало не обувной магазин, а настоящий салон. «Это просто фантастика, то, что ты сделала, Лену! — проговорила она с такой искренностью, что я ей поверила. — Как я рада, что ты пришла со мной попрощаться!» Конечно, она уже знала про Пизу. Она крепко обняла меня и расцеловала в обе щеки. На глаза у нее навернулись слезы, и она повторила: «Я так рада, так рада!» Потом она повернулась в сторону туалета и крикнула:

— Нино, можешь выходить! Это Ленучча!

У меня перехватило дыхание. Дверь открылась, и передо мной и вправду появился Нино. Он держался как обычно — глядел в пол, не вынимая рук из карманов. Но на лице его читалось напряжение и тревога. «Привет», — буркнул он. Не зная, что сказать, я протянула ему руку. Он вяло пожал ее. Меж тем Лила вываливала на меня новости, которые вкратце сводились к следующему: вот уже год, как она тайком встречается с Нино; она специально ничего не говорила мне, чтобы, если все вскроется, уберечь меня от неприятностей; она была на третьем месяце беременности и собиралась открыться Стефано и уйти от него.

82

Лила говорила хорошо знакомым мне безапелляционным тоном, лишенным всяких эмоций; она кратко и почти презрительно перечисляла голые факты, словно опасалась, что, дрогни у нее голос или нижняя губа, события выйдут из-под ее контроля, и их лавина накроет ее с головой. Нино сидел на диване с опущенной головой и изредка согласно кивал. Они держались за руки.

Лила сказала, что время мимолетных встреч в магазине, вечно настороже, минуло, как только она, сдав на анализ мочу, убедилась, что беременна. Теперь им с Нино предстоит зажить своей жизнью в своем доме. Она готова разделить с ним все: друзей, книги, лекции, увлечение кино, театром и музыкой. «Мне невыносимо думать, — добавила она, — что мы до сих пор живем каждый сам по себе». Ей удалось утаить некоторую сумму денег, и она присмотрела небольшую квартирку на Флегрейских Полях, за двадцать тысяч лир в месяц. Там они и поселятся, пока не родится малыш.

На что же они собираются жить? Не работая? Ведь Нино еще студент! Не сдержавшись, я воскликнула:

— А зачем тебе бросать Стефано? У тебя талант к вранью. Ты ему уже такого наплела, что можешь продолжать в том же духе.

Лила посмотрела на меня прищурившись. От нее не укрылся мой сарказм, смешанный с гневом и даже презрением, замаскированный под дружеский совет. Кроме того, она заметила, что Нино резко вскинул голову и приоткрыл рот, словно намеревался что-то сказать, но в последний момент передумал, чтобы не затевать споров.

— Да, я лгала, иначе он меня убил бы. Но теперь я лучше умру, чем и дальше так жить, — ответила она.

Я простилась с ними и пожелала им всего наилучшего. Себе я мысленно пожелала никогда больше их не видеть — ради моего блага.

83

Годы, проведенные в университете, стали важным этапом в моей жизни, но не для нашей дружбы. Я приехала в университет робкой и неуклюжей девчонкой. Мне сразу стало понятно, что я говорю на книжном итальянском, порой звучащем нелепо; если я не знала итальянского слова, то заменяла его «итальянизированным» диалектизмом. Пришлось над этим работать. Я понятия не имела об этикете, слишком громко разговаривала и чавкала за едой: на меня постоянно оборачивались, и я старалась за собой следить. Стремясь продемонстрировать свою коммуникабельность, я вмешивалась в чужие разговоры, высказывалась о том, что меня не касалось, и вела себя слишком фамильярно. Надо было учиться держать дистанцию, оставаясь приветливой. Как-то раз одна студентка родом из Рима ответила на какой-то мой вопрос, пародируя мой акцент, и все рассмеялись. Я обиделась, но заставила себя тоже рассмеяться и произнесла еще пару фраз, нарочно усилив акцент до карикатурного — вроде как мне самой весело.

Первые несколько недель я боролась с желанием вернуться домой и, как всегда, выстроила себе защитный экран скромницы и тихони. Постепенно я вжилась в эту роль, и ко мне стали относиться с симпатией. Я нравилась студенткам и студентам, кураторам и преподавателям, и происходило это вроде как само собой. На самом деле я неустанно работала над собой. Научилась контролировать свои жесты и голос, придумала целый свод писаных и неписаных правил и неукоснительно их соблюдала. Я в меру возможного избавилась от неаполитанского акцента. Мне удалось доказать, что я способна на многое и достойна уважения, ни в коем случае не прибегая к высокомерному тону, напротив, иронизируя над своим невежеством и делая вид, что сама удивляюсь хорошим оценкам. Мои главные усилия были направлены на то, чтобы не нажить врагов. Если кто-нибудь из девушек проявлял ко мне неприязнь, я старалась быть с ней особенно внимательной, сердечной и всегда готовой помочь; при этом я никому не навязывалась и от всех держалась на отдалении; даже когда бывшая недоброжелательница смягчалась и сама искала моей дружбы, я не спешила ей навстречу. Точно так же я вела себя с преподавателями. Разумеется, с ними я была более почтительной, но моя цель не менялась: я хотела добиться уважения, симпатии и доброго отношения. Самых равнодушных и строгих преподавателей я слушала с живым интересом, притворяясь, что полностью поглощена лекцией, и надевая на лицо кроткую улыбку.

Я вовремя сдавала все экзамены; в учебе подчинялась уже привычной мне строгой дисциплине. Я панически боялась провалиться и потерять то, что, несмотря на все трудности, расценивала как рай земной: собственную комнату, свою кровать, свой письменный стол, свой стул, книги, книги и еще книги, не говоря уже о городе, разительно не похожем на мой родной квартал и вообще на Неаполь, и окружавших меня людях, которые учились и с удовольствием обсуждали изучаемые предметы. Мое упорство принесло свои плоды: ни один преподаватель никогда не поставил мне балла ниже чем тридцать из тридцати. К концу первого года я вошла в число самых перспективных студентов; отныне на мое вежливое приветствие все без исключения отвечали с искренней теплотой.

За все время случилось всего два происшествия, и оба пришлись на первые месяцы учебы. Та самая девушка из Рима, которая передразнивала мой акцент, однажды утром налетела на меня и на глазах других девушек заявила, что у нее из сумки пропали деньги, и, если я немедленно ей их не верну, она пожалуется директрисе. Я поняла, что приветливая улыбка здесь не поможет, и влепила ей пощечину, сопроводив удар потоком отборных ругательств на диалекте. Девчонки пришли в ужас. Я слыла у них безобидной рохлей, и моя реакция их ошеломила. Римлянка застыла с разинутым ртом. Из носа у нее текла кровь, и подруга повела ее в туалет. Через пару часов обе снова зашли ко мне, и та, что обвиняла меня в воровстве, сказала, что деньги нашлись и она просит у меня прощения. Я обняла ее и сказала, что с удовольствием принимаю ее извинения; я не кривила душой. Учитывая, в каком мире я выросла, сама я ни за что не стала бы извиняться, даже если бы была виновата.

Второе событие произошло накануне праздника посвящения в студенты, перед самыми рождественскими каникулами. Это был своего рода бал первокурсников, участие в котором считалось обязательным. Девчонки только о нем и говорили: на балу ждали мальчиков, которые учились на пьяцца Кавальери; наконец-то состоится встреча мужского и женского отделений университета. Но мне идти на бал было не в чем. Осень в Пизе выдалась холодной, выпало много снега, который произвел на меня потрясающее впечатление. Но вскоре я поняла, что ходить по обледенелому тротуару не так уж весело, руки мерзли без перчаток, и ног я не чувствовала. В моем гардеробе было два теплых платья, сшитые матерью два года назад, поношенное пальто, унаследованное от тетки, большой голубой шарф, который я связала собственными руками, и единственная пара туфель на низком каблуке, многократно чиненных. Мне и в обычной жизни приходилось нелегко, что уж говорить о праздничном вечере. Что было делать? Обратиться за помощью к однокурсницам? Большинство из них уже заказали себе ради такого случая новые наряды; может, кто-нибудь из них согласится одолжить мне свое повседневное платье, чтобы я хоть прилично выглядела? Но после примерок у Лилы во мне накрепко засела мысль, что чужие вещи мне не идут. Притвориться больной? Наверное, это было бы самым разумным выходом, но… Сидеть здоровой у себя в комнате, умирать от желания почувствовать себя Наташей, танцующей с князем Андреем или с Курагиным, и смотреть в потолок, слушая доносящиеся издалека звуки музыки, гул голосов и радостный смех? Нет, это было бы ужасно. В конце концов я решилась: пусть мне предстоит пережить минуты унижения, но я хотя бы ни о чем не буду жалеть. Я вымыла голову, уложила волосы в высокую прическу, чуть подкрасила губы и надела одно из своих платьев, единственное достоинство которого заключалось в том, что оно было темно-синего цвета.

Я пошла на бал. Поначалу я чувствовала себя не в своей тарелке. Но мой наряд был хорош уже тем, что ни у кого не вызвал зависти, напротив, пробуждал в других студентках чувство вины и стремление к солидарности. И правда, девчонки с удовольствием приняли меня в свою компанию, а мальчики без конца приглашали на танец. Я моментально забыла, какое на мне платье и какие туфли. Кроме того, именно в тот вечер я познакомилась с Франко Мари — парнем на год старше меня, внешне малопривлекательным, но веселым, остроумным, раскованным и склонным к мотовству. Франко был из зажиточной семьи из области Эмилия и состоял в коммунистической партии, впрочем, яростно критикуя царящие в ней социал-демократические настроения. Начиная с того времени редкие часы своего досуга я проводила с ним. Он накупил мне платьев и туфель, подарил новое пальто, очки, вернувшие мне на лицо глаза, и кучу книг о политике, которой интересовался больше всего на свете. Он рассказал мне о преступлениях Сталина и заставил прочитать сочинения Троцкого, благодаря которым он и проникся антисталинизмом, убежденный, что в СССР нет ни социализма, ни, тем более, коммунизма: революция захлебнулась, и все надо начинать сначала.

Именно Франко впервые вывез меня за границу. Мы отправились в Париж на слет европейской коммунистической молодежи. Но Парижа я толком не видела, потому что время мы в основном проводили в каких-то прокуренных помещениях. Все, что я запомнила, — это улицы, гораздо более пестрые, чем в Неаполе и Пизе, пронзительный вой полицейских сирен и оторопь от обилия черных лиц — не только на улицах, но и в зале, где Франко произнес длинную речь на французском, встреченную бурными аплодисментами. Когда я поделилась опытом своей политической деятельности с Паскуале, он не сразу мне поверил. «Чтобы ты, и… Нет, быть того не может!» — восклицал он. Но потом, когда я рассказала ему, какие книги читаю, он смущенно умолк. Окончательно его добило мое заявление, что теперь я — троцкистка.

От Франко я набралась новых привычек, которые особенно укрепились после лекций некоторых профессоров: употреблять слово «изучаю», даже если читаешь научную фантастику, писать краткое резюме каждого прочитанного текста и впадать в восторг от каждого пассажа, повествующего о последствиях социального неравенства. Франко горячо пекся о том, что он называл моим «перевоспитанием», и я охотно позволяла себя перевоспитывать. Но, к моему большому сожалению, я так и не смогла в него влюбиться. Мне нравился Франко, нравилось его нервное тело, но я никогда не чувствовала, что не смогу без него жить. Мои непрочные чувства к нему угасли, как только его отчислили из университета: он получил на экзамене девятнадцать из тридцати. Мы несколько месяцев переписывались, он пытался восстановиться, подчеркивая, что делает это только ради меня. Я поддерживала его, он попробовал пересдать экзамен, но снова провалился. Мы обменялись еще несколькими письмами, а потом он пропал, и больше я ничего о нем не слышала.

84

Вот, в общих чертах, что происходило со мной в Пизе с конца 1963 года до конца 1965-го. Мне так легко рассказывать о своей жизни без Лилы! Время текло в своем ритме, значимые события следовали одно за другим, как чемоданы на багажной ленте аэропорта, а я их поочередно снимаю, заношу на лист бумаги, и все.

Рассказать о том, как прожила эти годы Лила, намного труднее. Лента то замирает, то ускоряется, то движется назад, а то и вовсе сходит с рельс. Чемоданы падают, распахиваются, их содержимое разлетается во все стороны. Кое-какие из ее вещей перемешиваются с моими, и мне приходится их разбирать, а для этого возвращаться к рассказу о себе (который поначалу лился так легко), понимая, что я многое недоговорила. Например, если бы Лила поступила в Высшую нормальную школу вместо меня, стала бы она делать хорошую мину при плохой игре? Или взять тот эпизод, когда я влепила пощечину однокурснице из Рима, — как велика в этом моем поступке была доля влияния Лилы? Как ей удалось — даже на расстоянии — заставить меня отбросить притворную кротость? В какой мере она была ответственна за мою внезапную решимость? Не она ли продиктовала мне те ругательства, которыми я оглушила свою обидчицу? А откуда во мне взялась отвага с миллионом предосторожностей прокрадываться в комнату Франко? А моя неудовлетворенность, вызванная четким осознанием того, что я его не люблю, кто ее мне внушил, если не Лила, своим примером показавшая мне, что такое настоящая любовь?

Да, Лила сильно осложняет мою писательскую задачу. Жизнь постоянно ставит меня перед вопросом: что стало бы с ней, если бы мы поменялись судьбой и ей повезло так же, как повезло мне. Ее жизнь постоянно переплетается с моей; в словах, которые я произношу, мне слышится отзвук ее речей; за каждым своим решительным поступком я угадываю ее безрассудную смелость; в своей привычке вечно стремиться вперед я узнаю ее желание вырваться из жестко очерченного круга. Я уже не говорю о том, чего она никогда мне не рассказывала и о чем я только догадывалась; о том, чего я не знала и о чем впоследствии прочитала в ее дневниках. Поэтому, повествуя о ее жизни, я должна учитывать многочисленные фильтры, и делать поправки на полуправду и полуложь. Это ставит передо мной почти невыполнимую задачу — попытаться измерить минувшее время при помощи неверного метра слов.

Я должна признаться, например, что никогда не задумывалась над тем, что пришлось пережить Лиле. Поскольку она завладела Нино, поскольку, пользуясь своим тайным знанием, сумела забеременеть от него, а не от мужа, поскольку ради любви была готова на поступок, немыслимый в том мире, в котором мы выросли, — уйти от мужа, отказаться от едва достигнутого достатка, рисковать своей жизнью, жизнью любовника и еще нерожденного ребенка, — я считала, что она счастлива; счастлива тем бурным счастьем, какое мы видели на страницах романов и на экране кино, тем единственным счастьем, какое в то время казалось мне достойным внимания, — счастьем не супружества, но страсти, представлявшей собой дикую смесь добра и зла. Я была уверена, что Лила на него способна. В отличие от меня.

Но я ошибалась. Теперь мне придется вернуться немного назад, в тот день, когда Стефано заставил нас уехать с Искьи. Не успел паром отчалить от берега, как до Лилы дошло, что завтра утром она не встретит Нино на пляже, что она больше не будет с ним болтать и спорить, что они не будут шептать друг другу на ухо нежности, не будут вместе плавать, обниматься, целоваться и любить друг друга. Как только она осознала это, ее накрыло волной нестерпимой боли. За каких-нибудь несколько дней вся ее жизнь в обличье синьоры Карраччи — с ее истериками и депрессиями, хитроумными уловками, битвами и поиском союзников, скандалами с поставщиками, искусством обвешивать клиентов и усилиями заработать как можно больше денег — все это мгновенно утратило смысл. Единственным, кто оставался подлинным и реальным, был Нино и ее желание быть с ним. Она желала его днем и ночью; в постели она крепче прижималась к мужу, лишь бы хоть ненадолго забыть о нем. Но как раз в эти минуты потребность немедленно оказаться рядом с Нино становилась такой настоятельной, что она отталкивала Стефано как чужого, отодвигалась на край кровати, рыдая и изрыгая проклятья, или бежала в ванную и запиралась на ключ.

85

Поначалу она хотела сбежать ночью из дома и вернуться в Форио, но сообразила, что муж без труда ее найдет. Тогда она решила спросить у Альфонсо, не знает ли Мариза, когда в город вернется ее брат, но побоялась, что тот расскажет Стефано. Она нашла в телефонной книге номер семьи Сарраторе и позвонила. Ей ответил Донато. Лила представилась знакомой Нино, он что-то рявкнул и повесил трубку. В полном отчаянии она вернулась к идее побега и уже собиралась ее осуществить, как вдруг как-то днем в начале сентября Нино возник на пороге переполненной колбасной лавки, заросший бородой и в стельку пьяный.

Лила подскочила к Кармен, которая гнала этого явно ненормального бродягу вон.

«Я с ним сама разберусь», — крикнула она и потащила его за собой. Она действовала быстро и хладнокровно, уверенная, что Кармен Пелузо не узнала в бродяге сына Сарраторе, с которым они когда-то вместе ходили в начальную школу.

Со стороны казалось, что это прежняя Лила, способная справиться с любой проблемой. На самом деле у нее все плыло перед глазами. Полки, забитые товаром, исчезли; улица задрожала; светлые фасады новых домов растворились в пространстве. Но главное, она абсолютно не думала о том, что подвергает себя опасности. Нино, Нино, Нино… Ее переполняли радость и желание. Наконец-то он был здесь, и каждая черточка его лица говорила о том, что страдал и продолжает страдать, что он искал ее, желал ее — настолько, что попытался обнять и поцеловать прямо на улице.

Лила отвела его в свою квартиру, решив, что сейчас это самое надежное место.

Прохожие? Она их не замечала. Соседи? Какие соседи? Как только она закрыла за собой дверь, Нино набросился на нее и они занялись любовью. Она не чувствовала никаких угрызений совести. Ею владела одна потребность: прижаться к Нино и больше не отпускать его от себя. Эта потребность не ослабла, даже когда они насытились друг другом. Квартал, соседи, лавка, уличный шум, грохот железной дороги, Стефано, Кармен, которая ждала ее и, наверное, волновалась, — все это медленно проступало в ее сознании, и она понимала, что должна срочно разобраться со всеми этими вещами, пока они не превратились в препятствия и, перемешанные как попало, не обрушились на нее.

Нино упрекал ее за то, что она уехала, даже не предупредив его, он обнял ее и сказал, что они должны прямо сейчас уехать вместе, правда, он не знал куда. «Да, да, да!» — отвечала она, полностью разделяя с ним его безумие, но в то же время помня, что секунды бегут, складываясь в минуты, и каждая следующая увеличивает их риск быть застигнутыми. Лежа рядом с ним на полу, она смотрела на висевшую на потолке люстру, чувствуя исходящую от нее угрозу; если поначалу Лилу заботило одно: заполучить Нино, и будь что будет, то теперь она размышляла о том, как бы сохранить его при себе, чтобы люстра не сорвалась с потолка и не упала на них, а пол под ними не расступился, увлекая их в бездну.

— Уходи, — сказала она.

— Не уйду.

— Ты с ума сошел.

— Да.

— Прошу тебя, уходи!

Она еле-еле уговорила его уйти. Потом она выжидала, чутко приглядываясь и прислушиваясь к тому, что происходило вокруг. Вспомнит ли Кармен, с кем она ушла; начнутся ли пересуды среди соседей; не заявится ли из второй лавки Стефано, чтобы ее отметелить. Ничего из этого не случилось, и она вздохнула с облегчением. Она повысила Кармен жалованье, стала приветливой с мужем и изобретала все новые уловки, позволявшие ей тайком встречаться с Нино.

86

Поначалу самой серьезной проблемой оказались не соседские сплетни, а он, ее любимый. Он думал только о ней, о том, чтобы ее обнять, поцеловать, укусить и проникнуть в нее. Можно было подумать, он хочет прожить всю жизнь, не отрываясь от ее губ и от ее лона. Он не выносил расставания с ней, потому что боялся, что она снова исчезнет. Поэтому он глушил себя алкоголем, забросил учебу и курил сигарету за сигаретой. Для него во всем мире не существовало ничего, кроме их любви. Он не мог говорить ни о чем другом, кроме того, как любит ее и как страдает из-за того, что она продолжает жить с мужем.

— Я все ради тебя бросил, — твердил он, — а ты ради меня не хочешь сделать ничего.

— Хорошо, что ты предлагаешь? — спрашивала она.

Нино растерянно умолкал или впадал в ярость, как будто своими словами она наносила ему оскорбление.

— Ты больше меня не любишь! — восклицал он.

Но Лила любила его и хотела его снова и снова. Но она хотела не только его любить. Она требовала, чтобы он вернулся в университет и продолжал будить ее ум, как тогда на Искье. В ней вновь проснулась девочка-вундеркинд из начальной школы, заворожившая когда-то учительницу Оливьеро и написавшая «Голубую фею». Нино явился к ней в момент, когда она опустилась на самое дно бессмысленного существования, и вытащил ее на поверхность. Теперь эта возродившаяся девочка заставляла его учиться и учить ее, наделять силой, способной вымести из ее жизни синьору Карраччи. Понемногу ей это удалось.

Не знаю, как именно это произошло, но предполагаю, что Нино чутьем понял: чтобы не потерять ее, ему надо стать кем-то большим, чем просто неутомимым любовником. А может, ему открылась разрушительная сила его страсти. Как бы то ни было, он вернулся в университет. Лила была довольна: он постепенно становился прежним Нино, каким был на Искье, и это притягивало ее к нему еще сильнее. Она обрела не только его, но и его мысли и рассуждения. Он читал и критиковал Смита — Лила тоже пыталась его читать; он читал и еще больше критиковал Джойса — Лила взялась и за Джойса. Она покупала книги, о которых он упоминал в редкие минуты их свиданий. Ей хотелось обсудить с ним прочитанное, но на это никогда не хватало времени.

Кармен терялась в догадках, куда Лила регулярно исчезает на несколько часов. Она сердито косилась на нее: в лавке было полно народу, а Лила сидела уткнувшись в книгу или что-то строчила в тетради, ничего вокруг себя не видя и не слыша. «Лина, ты мне не поможешь?» — не выдержав, просила она. Тогда Лила поднимала к ней глаза, прикасалась кончиками пальцев к губам и отвечала: «Да, конечно».

Что касается Стефано, то его постоянно бросало от раздражения к смирению и наоборот. Он без конца ссорился с зятем, тестем и братьями Солара; горевал, что, несмотря на морские купания, Лила так и не забеременела. Тем временем его жена открыто издевалась над обувным предприятием и до поздней ночи сидела над романами, журналами и газетами; к ней вернулась ее одержимость чтением, как будто реальная жизнь потеряла для нее всякий интерес. Стефано смотрел на нее и ничего не понимал; впрочем, возможно, он и не пытался ничего понять. После Искьи дремавшая в нем агрессия толкала его на новый скандал и окончательное выяснение отношений с Лилой, которая вела себя непоследовательно: то не позволяя ему к себе прикоснуться, то принимая его ласки со спокойным равнодушием. С другой стороны, присущая Стефано осторожность, если не трусость, заставляла его сдерживаться и делать вид, что ничего не происходит; в такие минуты он говорил себе: пусть лучше читает, чем бесится. Лила его раскусила и всячески ему подыгрывала. Вечером, когда они возвращались домой с работы, она обращалась к мужу без всякой неприязни. Но после ужина и обычных разговоров садилась за книгу, проваливаясь в неведомый Стефано параллельный мир, в котором обитали только она и Нино.

Кем в то время был для нее юный студент? Предметом сексуальной одержимости, заставлявшим ее сутки напролет витать в эротических грезах. Человеком, пробудившим ее от интеллектуальной спячки: теперь она тянулась за ним к новым высотам знания. Но главное, она жила во власти мечты — вполне абстрактной — о тайном союзе двух любящих сердец, приютом для которых должен был стать то ли шалаш, то ли лаборатория по изучению глобальных проблем мироздания. Ему в этой картине отводилась роль лидера, ей — роль преданной помощницы, готовой делиться с ним своими скромными озарениями. В те редкие разы, когда их свидание продолжалось не несколько минут, а хотя бы час, они тратили этот час на секс и разговоры. Лила тогда ощущала всю полноту бытия, и тем невыносимей было ей возвращаться в колбасную лавку и в постель к Стефано.

— Я больше так не могу.

— Я тоже.

— Что же нам делать?

— Не знаю.

— Я хочу всегда быть с тобой, — говорила Лила. И добавляла: — Или хотя бы несколько часов каждый день.

Но как сделать, чтобы их свидания были регулярными и в то же время безопасными? Водить Нино к себе домой она боялась, видеться с ним на улице боялась еще больше. Помимо всего прочего, Стефано имел обыкновения среди дня звонить в лавку, и, если он ее не заставал, ей становилось все труднее изобретать правдоподобные объяснения своего отсутствия. Разрываясь между нетерпением Нино и недовольством мужа, она, вместо того чтобы реально оценить происходящее и признать, что она попала в безвыходное положение, повела себя так, словно мир — это театральная сцена или шахматная доска, и ей достаточно сменить декорации или передвинуть пару пешек, чтобы игра — ее игра, их двойная игра — продолжилась как ни в чем не бывало. Будущее свелось для нее к завтрашнему дню, который переходил в послезавтрашний, и так далее. Иногда оно обретало очертания кровавой драмы, о чем осталось немало свидетельств в ее дневниках. Она не писала: «Муж меня убьет», но перечисляла всевозможные чрезвычайные происшествия, порой выдуманные. Чаще всего это были истории убитых женщин, и Лила акцентировала внимание на жестокости убийцы и количестве пролитой крови. Она называла подробности, которых не могло быть в газетных репортажах: вырванные глаза, исполосованное бритвой горло, вонзенный в грудь нож, отрезанные соски, живот, вспоротый от пупка до лобка, иссеченные половые органы. Складывалось впечатление, что подобным образом она пыталась избавиться от реальной опасности, сведя насильственную смерть к словесной форме, поддающейся управлению.

87

Вот в этой обстановке смертельно опасной игры Лила встряла в конфликт между братом, мужем и братьями Солара. Она воспользовалась убеждением Микеле в том, что никто кроме нее не способен поставить дело в магазине на пьяцца Мартири на должную высоту. Она перестала отмахиваться от его предложения и вступила с ним в переговоры, в результате которых добилась полной свободы действий и более чем достойного жалованья, благодаря чему у нее возникла иллюзия, что она больше не синьора Карраччи. На этих условиях Лила согласилась пойти работать в обувной магазин. Ей было плевать на брата, которому угрожала конкуренция со стороны новой марки «Солара» и который счел ее предательницей, и даже на мужа. Стефано поначалу впал в неистовство, потом попытался ей пригрозить, наконец, попросил ее переговорить от его лица с братьями по поводу денег, которые он брал взаймы у их матери и до сих пор не расплатился с долгом. Она пропустила мимо ушей льстивые речи Микеле, который крутился вокруг нее, подглядывая, как она перестраивает магазин, и подзуживая создать только для них новую модельную линейку обуви, оставив за бортом Рино и Стефано.

Лила давно догадалась, что ее брата и отца скоро выкинут из дела, что Солара заграбастают все себе, а Стефано останется на плаву, только если согласится участвовать в махинациях братьев. Но если поначалу это ее возмущало, то теперь, если верить ее записям в тетради, ей стало все равно. Конечно, ей было жалко Рино, чья предпринимательская карьера заканчивалась так бесславно, тем более что он успел обзавестись женой и сыном, но отныне все старые связи утратили для нее ценность; ее способность любить устремилась в другое русло, все ее мысли и чувства принадлежали одному Нино. Так же как раньше она не жалела себя, чтобы помочь брату разбогатеть, так теперь все свои силы направила на то, чтобы сделать счастливым своего любовника.

Когда она в первый раз пришла в магазин на пьяцца Мартири, прикинуть, что здесь нужно изменить, то с удивлением увидела на стене черно-желтое пятно — след от пожара, уничтожившего ее фотопортрет в подвенечном наряде. Это пятно ее взбесило. «Мне ничего здесь не нравится, — думала она, — мне не нравится ничего из того, что было до того, как я встретила Нино». Тут ей внезапно пришло в голову, что именно здесь, в этом центральном районе, разыгрались основные эпизоды той войны, которую она вела против всего мира. Именно здесь, на виа Милле, во время драки ребят из нашего квартала с местными парнями, она дала себе слово, что рано или поздно выберется из нищеты. Здесь она горько раскаялась в том, каким путем этого добилась, и изуродовала свой свадебный портрет; повинуясь владевшему ею духу разрушения, она потребовала, чтобы искалеченная фотография украсила интерьер магазина. Здесь она обнаружила, что ее беременность завершилась выкидышем. Здесь и сейчас заканчивалась ее обувная авантюра, уничтожаемая братьями Солара. Значит, именно здесь настанет конец и ее браку, здесь она освободится от Стефано и его фамилии, какими бы последствиями это ни обернулось. «Безобразие какое!» — бросила она Микеле Соларе, указывая на пятно. Потом вышла на тротуар и посмотрела на каменных львов в центре площади. Львы были страшные.

Лила велела заново покрасить стены. В туалете не было окна, но имелась замурованная дверь, когда-то выходившая во внутренний двор. Лила приказала ее открыть и застеклить матовым стеклом, пропускавшим немного света. В галерее на виа Кьятамоне она купила две понравившиеся ей картины. Наняла новую продавщицу, но не из наших, а из квартала Матердеи, с дипломом секретарши. Убедила братьев закрывать магазин на обед с часу до четырех, чем снискала бесконечную благодарность своей новой сотрудницы. С Микеле Лила вела себя как можно осторожнее; в свою очередь, он, не глядя соглашаясь со всеми ее предложениями, требовал от нее подробного отчета о нововведениях и тратах.

Между тем у нас в квартале решение Лилы перейти на работу на пьяцца Мартири не встретило понимания. Девчонка удачно вышла замуж, вылезла из грязи в князи, стала красивой женщиной. Ей бы хозяйничать в заведении мужа, а она что удумала? Вставать ни свет ни заря и тащиться в центр, чтобы работать на чужих людей? Только портит жизнь Стефано и свекрови, которой из-за нее снова пришлось встать за прилавок в колбасной лавке. Джильола и Пинучча, каждая на свой лад, самозабвенно поливали Лилу грязью, что, впрочем, было предсказуемо. Но уж от кого Лила не ожидала осуждения, так это от Кармен, которую облагодетельствовала. Стоило Лиле уйти из лавки, как привязанность к ней Кармен испарилась без следа — быстрее, чем человек отдергивает руку от рычащей собачьей пасти. Кармен не понравилось, что из подруги и помощницы она превратилась в служанку, которой мать Стефано безжалостно помыкала. Она чувствовала себя преданной, брошенной на произвол судьбы, и не собиралась скрывать своей обиды. Она даже начала ссориться со своим женихом Энцо, который не одобрял всеобщих нападок на Лилу. Не то чтобы он ее защищал, скорее наделял непререкаемым авторитетом, искренне веря, что любое ее решение справедливо, а потому не подлежит обсуждению. Свое мнение он высказывал коротко, в двух-трех словах, покачивая при этом головой.

— Что бы я ни сделала, все не так, зато Лина всегда права! — злобно шипела Кармен.

— Откуда ты это взяла?

— От тебя. Лина то, Лина се, Лина знает, как лучше… А я? Она меня бросила, а сама сбежала! И конечно, она умная, что ушла, а я дура, что жалуюсь. Так по-твоему?

— Нет.

Несмотря на простой и ясный ответ, Кармен продолжала страдать и мучиться. Она чувствовала, что Энцо все надоело, в том числе и она, и от этого злилась еще больше. С тех пор как умер его отец, а он вернулся из армии, Энцо зажил привычной жизнью; тем не менее еще во время службы он поступил на какие-то курсы, по окончании которых вроде бы должен был получить диплом. Сейчас он напоминал хищного зверя, сдерживающего рык: он все больше молчал, но Кармен слышала этот его внутренний рык, и он ее пугал. Но самое ужасное и невыносимое заключалось в том, что он оживлялся, только если разговор заходил об этой суке Лине. Кармен плакала и сквозь слезы кричала ему: «Я ее ненавижу, эту гадину, а ты от нее млеешь! Попробовала бы я выделывать то, что она выделывает, ты бы меня по стенке размазал!»

Ада, со своей стороны, давно объединилась со своим нанимателем Стефано против его жены, утверждая, что та всю жизнь ему отравила. Когда Лила перешла работать в шикарный магазин в центре, Ада развернулась. Она всем и каждому твердила, какая Лина дрянь, особенно стараясь перед Антонио и Паскуале. «Она вами, мужиками, всегда вертела как хотела, — говорила она. — Знает, шлюха, чем вас взять!» Она выплескивала им в лицо эти обвинения, как будто Антонио и Паскуале несли личную ответственность за несовершенство мужского пола. Если ее брат отмалчивался, она переходила к оскорблениям: «Что, и пикнуть не смеешь? Еще бы, ты тоже берешь деньги у Солара, так что вы с ней заодно, оба ишачите на одного хозяина! Неужели не противно, что она тобой помыкает? Я знаю, что ты помогаешь ей в магазине! Принеси то, перетащи это — а ты и рад подчиняться!» Со своим женихом, который ее все больше раздражал, она вела себя еще грубее. «Ты грязный как свинья, от тебя воняет», — бранилась она. Паскуале оправдывался, что он только что с работы, но Ада не унималась, так что в конце концов он вообще перестал ей возражать, лишь бы она не разорвала помолвку. Впрочем, дело было не только в этом. Если раньше Паскуале часто упрекал Аду и Кармен за то, что они слишком быстро забыли, сколько хорошего сделала для них Лила, то после того, как однажды утром он увидел мою подругу в «фиате» Микеле Солары, который вез ее, разодетую, как элитная проститутка, на пьяцца Мартири, Паскуале сказал себе, что не понимает, как она, не испытывая настоящей нужды, могла продаться такому подонку.

Лила, по своему обыкновению, не обратила никакого внимания на растущую вокруг нее враждебность и с головой окунулась в новую работу. Продажи в магазине заметно выросли. Клиенты шли сюда не только за обувью, но и ради удовольствия пообщаться с молодой красивой хозяйкой, умевшей поддержать интересный разговор. На полках у нее рядом с туфлями стояли книги, которые она читала; она угощала их конфетами и занимала беседой. Но главное, она производила впечатление человека, для которого гораздо важнее, чтобы покупатель, кем бы он ни был — супругой или дочерью адвоката или инженера, журналистом «Иль Маттино», молодым человеком или пожилым денди, которому некуда девать деньги и время, — почувствовал себя желанным гостем, чем просто продать ему пару обуви. Им нравилось сидеть в удобных креслах или на диванах и болтать с ней о том о сем.

Неожиданная проблема возникла в лице Микеле. Он часто заходил в магазин сразу после открытия и как-то раз сказал ей в своей привычной манере, полунасмешливо, полувкрадчиво:

— Ты не того в мужья выбрала, Лина. Я правильно сделал, что поверил в тебя. Ты умеешь обращаться с людьми, которые могут быть нам полезны. За несколько лет мы с тобой вдвоем завоюем весь Неаполь и будем делать все что захотим.

С этими словами он попытался ее поцеловать.

Лила его оттолкнула, но Микеле, ничуть не расстроившись, весело заметил:

— Ничего, я умею ждать.

— Жди сколько влезет, только не здесь, — ответила она. — Потому что, если ты сейчас же не уберешься, с завтрашнего утра я возвращаюсь в колбасную лавку.

Микеле стал появляться в магазине все реже, зато Нино — все чаще. На протяжении нескольких месяцев они с Лилой тайком встречались в магазине: каждый день на три часа, кроме воскресений и праздников, которые ненавидели. В час дня, едва продавщица опускала на три четверти железную ставню и уходила, Нино проникал в магазин через дверь в туалете и через эту же дверь уходил ровно в четыре, прежде чем вернется девушка. Пару раз они чуть не попались: как-то в магазин неожиданно наведались Микеле и Джильола, потом вдруг нагрянул сам Стефано, но Нино успел закрыться в туалете и ускользнуть через внутренний дворик.

Думаю, что для Лилы тот бурный период был своего рода испытательным сроком, предвкушением будущей счастливой жизни. С одной стороны, она продолжала старательно играть роль молодой дамы, которая несколько эксцентричным способом торгует обувью, с другой — она читала, училась и размышляла, и все это ради Нино. Она знакомилась в магазине с влиятельными людьми и прикидывала, как использовать эти связи для помощи любимому.

Именно тогда Нино опубликовал в газете «Иль Маттино» статью о Неаполе, которая принесла ему определенную известность в университетских кругах. Хорошо, что я тогда ничего об этом не знала: если бы они опять втянули меня в свои дела, как на Искье, это не прошло бы для меня бесследно и поломало бы мне всю жизнь. Кроме того, я без труда догадалась бы, что некоторые пассажи — не те, где излагалась фактура, а те, где содержались некоторые интуитивные озарения, основанные не на точном знании, а на умении находить нечто общее в, на первый взгляд, ничем не связанных предметах и явлениях, — были написаны Лилой. Нино ни за что так не написал бы. Он этого не умел. Так умели писать только мы с Лилой.

88

Потом Лила обнаружила, что беременна, и решила покончить с тайной жизнью в магазине на пьяцца Мартири. Воскресным днем поздней осени 1963 года она отказалась идти, как обычно, на обед к свекрови и сама занялась стряпней. Пока Стефано ходил за пирожными в кондитерскую Солара, пока относил их матери и сестре, заодно извиняясь за свое отсутствие на обеде, Лила побросала в чемодан, когда-то купленный для свадебного путешествия, немного белья, несколько платьев и зимние ботинки, а чемодан спрятала за дверью гостиной. Потом вымыла все использованные кастрюли, аккуратно накрыла на кухне стол, достала из ящика мясной нож и положила его в раковину, прикрыв тряпкой. В ожидании мужа она открыла окно, чтобы выветрился запах еды, и стала смотреть на поезда и сверкающие рельсы. В квартиру быстро проник холод, но Лилу это не смущало, напротив, придало решимости.

Вернулся Стефано, и они сели за стол. Недовольный, что его лишили вкусного обеда у матери, он не сказал ни одного доброго слова о блюдах, приготовленных женой, злее обычного нападал на зятя и с неожиданной теплотой вспоминал племянника. Он несколько раз назвал его сыном своей сестры, как будто Рино не имел к ребенку никакого отношения. Когда очередь дошла до сладкого, Стефано съел три пирожных, Лила — ни одного.

— Пойдем полежим, — предложил Стефано, вытирая от крема рот.

— С завтрашнего дня я больше не пойду в магазин, — ответила Лила.

Стефано сразу понял, что спокойного воскресного отдыха ему не видать.

— Почему?

— Не хочу.

— Ты что, поругалась с Микеле и Марчелло?

— Нет.

— Лина, не глупи. Ты прекрасно знаешь, что мы с твоим братом сейчас не в лучших отношениях с Солара. Не надо их усложнять.

— Я ничего не усложняю. Просто больше не пойду, и все.

Стефано замолчал. Лила видела, что он встревожился, но предпочитает замять дело и не вдаваться в подробности. Ее муж боялся услышать, что один из братьев приставал к ней. Это означало бы, что ему нанесено смертельное оскорбление, на которое нельзя не ответить, вплоть до полного разрыва отношений с Солара, чего он не мог себе позволить.

— Ну хорошо, — наконец выдавил он. — Не хочешь, не ходи, возвращайся в лавку.

— Нет, в лавку я тоже не вернусь, — сказала Лила.

Стефано посмотрел на нее с удивлением:

— Ты хочешь сидеть дома? Ну и отлично. Ты сама рвалась на работу, я тебя не гнал, разве не так?

— Так.

— Вот и сиди дома, я только рад буду.

— Нет, я не хочу сидеть дома.

Стефано почувствовал, что вот-вот взорвется. Иных способов побороть страх он не знал.

— Черт, если ты не хочешь сидеть дома, то чего ты хочешь?

— Я хочу уйти, — ответила Лила.

— Куда уйти?

— Уйти от тебя. Я больше не хочу жить с тобой.

Стефано расхохотался. То, что он услышал, было настолько серьезным, что он на несколько минут испытал облегчение. Затем он потрепал жену по щеке и со своей обычной полуулыбкой сказал, что они муж и жена, а муж и жена не могут расстаться. Еще он пообещал в следующее воскресенье свозить ее в Амальфи, немного отдохнуть. На что она спокойно возразила, что не видит ни одной причины оставаться с ним; она совершила ошибку; еще в самом начале, когда они только начали встречаться, она не испытывала к нему ничего, кроме небольшой симпатии, но теперь ей стало ясно, что она никогда его не любила, и больше не желает жить на его содержании, помогать ему зарабатывать деньги и спать с ним в одной постели. Не успела она договорить, как Стефано влепил ей пощечину, от которой она упала со стула. Она вскочила и, пока Стефано поднимался, чтобы схватить ее за руку, кинулась к раковине, где лежал под тряпкой припрятанный нож. Он замахнулся для нового удара, но она повернулась к нему с ножом в руке.

— Только тронь меня, — сказала она. — Я прирежу тебя, как прирезали твоего отца.

Стефано остановился. Напоминание о судьбе отца выбило его из колеи.

— Ну убей, — пробормотал он. — И вообще делай что хочешь.

Он устало махнул рукой и зевнул во весь рот, так что на глазах выступили слезы. Он повернулся к ней спиной и раздраженно проговорил: «Уходи, уходи. Я все тебе дал, на все согласился, и вот благодарность. Я вытащил тебя из нищеты, озолотил твоего брата, отца и всю вашу дерьмовую семейку…» Присев к столу, он сжевал еще одно пирожное. Потом вышел из кухни и поплелся в спальню.

— Ты даже представить себе не можешь, как я тебя люблю, — с порога крикнул он.

Лила положила нож в раковину. «Он не верит, что я ухожу, — думала она. — Скажи я ему, что у меня есть другой, он все равно не поверит». Тем не менее она собралась с духом и направилась в спальню, чтобы рассказать мужу о Нино и признаться, что она ждет от него ребенка. Но Стефано уже спал. Он провалился в сон, и забытье накрыло его своим волшебным плащом. Лила надела пальто, взяла чемодан и вышла из квартиры.

89

Стефано проспал целый день. Когда он проснулся и обнаружил, что жены нет, он сделал вид, что ничего не произошло. Эта привычка осталась у него с детства, когда отец одним своим видом ввергал его в ужас; с тех самых пор он научился нацеплять на лицо свою знаменитую полуулыбку и двигаться словно в замедленном ритме, отстраняясь от окружающего мира; это помогало ему преодолевать и страх, и горячее желание наброситься на отца и голыми руками вырвать ему сердце.

Под вечер он вышел из дома и предпринял довольно рискованный шаг: направившись к дому своей продавщицы Ады, встал у нее под окнами и несколько раз позвал ее, хотя подозревал, что она сейчас с Паскуале — или в кино, или просто гуляет. Обеспокоенная и обрадованная, Ада выглянула в окно. Она осталась сидеть дома, потому что Мелина чудила больше обычного, а Антонио опять где-то шлялся — с тех пор как он начал работать на Солара, он вечно пропадал неизвестно где. Правда, у нее сидел Паскуале. Тем не менее Стефано к ним поднялся и провел в доме Капуччо весь вечер, болтая с Паскуале о политике, а с Адой о колбасной лавке, но ни разу не вспомнив о жене. По возвращении к себе он заставил себя поверить, что Лила ушла навестить родителей. Перед сном он тщательно побрился, лег и проспал глубоким сном всю ночь.

Неприятности начались на следующий день. Продавщица из обувного на пьяцца Мартири сообщила Микеле, что Лила не появилась на работе. Микеле позвонил Стефано, и тот ответил, что жена заболела. Болезнь продлилась несколько дней, пока к зятю не заявилась Нунция, готовая предложить свою помощь. Ей никто не открыл, и она пришла еще раз, вечером, после закрытия магазинов. Стефано, только что вернувшийся с работы, смотрел телевизор, который включил на полную громкость. Услышав дверной звонок, он выругался и пошел открывать. Он впустил Нунцию и предложил ей сесть. Когда она спросила: «Ну, как там Лина?», он ответил, что она его бросила, и разрыдался.

Узнав новость, к Стефано примчались оба семейства в полном составе: его мать, Альфонсо, Пинучча с ребенком, Рино и Фернандо. Почему-то все были напуганы, но за Лилу волновались только Мария и Нунция, требовавшие у Стефано сказать, куда она ушла. Остальные ругались между собой по поводам, с Лилой никак не связанным. Рино и Фернандо, затаившие на Стефано зло за то, что он ничего не сделал, чтобы отстоять их фабрику, обвиняли его в том, что он так и не понял, как надо вести себя с Лилой, и совершил огромную ошибку, позволив ей работать в магазине Солара. Пинучча орала на мужа и свекра, называла Лилу чокнутой и повторяла, что жалеть надо не ее, а Стефано. Альфонсо заикнулся, что надо бы сообщить в полицию и обзвонить больницы, но остальные набросились на него так, словно он их оскорбил. Особенно бесновался Рино, который кричал, что им меньше всего улыбается стать посмешищем всего квартала. Потом Мария тихо сказала: «Может, она поехала навестить Лену?» Все, кроме Альфонсо, ухватились за эту мысль. Они продолжали переругиваться, но дружно притворились, что верят: Лила, устав от придирок мужа и братьев Солара, решила уехать в Пизу. «Да, — сказала Нунция, успокаиваясь. — Она всегда так делает. Если у нее что не ладится, сразу бежит к Лену». После этого они принялись наперегонки костерить Лилу за безрассудство: одна, в поезде, да еще никого не предупредила! Однако мысль о том, что Лила у меня, казалась такой правдоподобной и настолько всех устраивала, что моментально переросла во всеобщую уверенность. Только Альфонсо сказал: «Завтра съезжу туда и проверю», но тут же получил от Пинуччи: «Никуда ты не поедешь! Кто вместо тебя работать будет?» Фернандо ворчал себе под нос: «Да оставьте вы ее в покое. Успокоится и вернется».

Начиная со следующего дня на все вопросы о Лиле Стефано отвечал: «Уехала в Пизу, к Ленучче. Ей надо отдохнуть». Но уже назавтра Нунцию снова охватило беспокойство. Она пришла к Альфонсо и спросила, есть ли у него мой адрес. Адреса не было. Его не было ни у кого, кроме моей матери. Нунция послала Альфонсо к нам домой, но мать, то ли из вредности, то ли не желая отрывать меня от учебы, дала ему неполный адрес. Впрочем, я не исключаю, что она его так и записала — с грамотой у нее было плоховато, к тому же мы обе знали, что мой точный адрес никогда никому не понадобится. Как бы то ни было, Альфонсо с Нунцией совместными усилиями написали мне письмо, в котором, не сообщая ничего конкретного, обиняками интересовались, не у меня ли Лила. Письмо они отправили на адрес университета, указав только мои имя и фамилию, и я получила его с большим опозданием. Я прочитала письмо, страшно разозлилась на Лилу и Нино и не стала отвечать.

Уже на следующий день после так называемого отъезда Лилы Ада, на которой кроме работы в колбасной лавке лежали заботы о семье, да и жених требовал от нее известного внимания, предложила Стефано убирать его квартиру и готовить ему еду, что категорически не понравилось Паскуале. Они поссорились, и Паскуале в сердцах воскликнул: «Ты ему не служанка!», на что Ада ответила: «Лучше быть его служанкой, чем тратить время на споры с тобой!» Чтобы братья Солара не обозлились сверх меры, в обувной на пьяцца Мартири в срочном порядке перебросили Альфонсо, который был этому только рад. Рано утром он выходил из дома, нарядившись, как на свадьбу, а по вечерам возвращался домой чрезвычайно довольный — ему нравилось работать в центре. Но вот кто после исчезновения синьоры Карраччи впал в настоящую ярость, так это Микеле. Он вызвал Антонио и приказал ему:

— Найди ее.

— Микеле, Неаполь — большой город, — промямлил тот. — Да и Пиза не меньше, не говоря уже о всей Италии. Где же мне ее искать?

— Начни со старшего сына Сарраторе, — ответил Микеле.

Он посмотрел на Антонио как на пустое место и добавил:

— Пикнешь кому об этом, запрячу тебя в психушку в Аверсе до конца твоих дней. О чем узнаешь, что увидишь, будешь докладывать только мне и больше никому. Усек?

Антонио послушно кивнул.

90

На всем протяжении ее жизни Лилу больше всего ужасала мысль о том, что люди еще больше, чем вещи, подвержены порче: они теряют свои очертания и превращаются в нечто бесформенное. Так случилось с ее братом, которого она в семье любила больше всех; Стефано, став из жениха мужем, утратил свой первоначальный облик, и это было еще страшнее. Лишь прочитав ее дневники, я узнала, каким кошмаром обернулась для нее первая брачная ночь и как ее пугали метаморфозы, происходившие с телом мужа, которое деформировалось под влиянием желания или гнева, если не под влиянием трусости или коварства. По ночам она боялась проснуться и обнаружить рядом с собой набухшие гноем разрозненные куски плоти, готовые в любую минуту лопнуть и разлиться густой жижей, обволакивая мебель, всю квартиру и ее самое, бессильную противостоять разложению.

Захлопнув за собой дверь, она почувствовала себя невидимкой. Словно в окружении облака белого пара она с чемоданом в руке прошла через весь квартал, спустилась в метро и доехала до Флегрейских Полей. Ее не покидало ощущение, что позади она оставляет вязкое пространство, населенное бесформенными существами, а впереди ее ждет нечто ясное и четкое, благодаря чему она наконец-то сможет стать собой, ничего не ломая ни внутри себя, ни снаружи. Пустынными улочками она добралась до нужного места, втащила чемодан на третий этаж скромного дома и попала в темную запущенную двухкомнатную квартиру, заставленную старой уродливой мебелью; из всех удобств здесь был только унитаз и маленькая раковина. Она сама все организовала: Нино готовился к экзаменам и работал над новой статьей для «Иль Маттино»; кроме того, ему надо было переделать предыдущую статью в эссе, от которого отказался «Кронаке меридионале», но которую согласились напечатать в журнале «Норд э суд». Лила сама осмотрела квартиру, сняла ее и внесла плату за три месяца вперед. Еще на пороге ее окатило волной счастья. Она сама удивилась, какое удовольствие доставила ей мысль, что она рассталась с человеком, который должен был навсегда стать частью ее жизни. Да, именно так она и написала: удовольствие. Она ни капли не жалела о том, что лишилась уютной квартиры, ее не смущал запах плесени, она не замечала, что в углу спальни на стене расплывается пятно сырости, а тусклый свет с трудом пробивается в окно; это жилье, снова вернувшее ее в знакомый с детства мир нищеты, вовсе не показалось ей отвратительным. Напротив, ей казалось, что некая волшебная сила перенесла ее из ужасного места, где она тяжко страдала, в новое, где ее ждало счастье. Я думаю, ее завораживала возможность стереть себя прежнюю вместе со всем, от чего ее мутило: бульваром, обувью, колбасными лавками, мужем, братьями Солара и пьяцца Мартири. Ее мутило от себя самой — замужней женщины, где-то потерявшей себя самое. Все, что она себе оставила, — это роль любовницы Нино. Он пришел вечером.

Он волновался, и это было заметно. Он обнял Лилу, поцеловал ее и растерянно огляделся по сторонам. Запер все окна и двери, точно боялся неожиданного вторжения. Они занялись любовью — впервые с ночи в Форио в настоящей кровати. Потом Нино встал и сел за книги, то и дело жалуясь на недостаток света. Лила тоже поднялась и стала по книге проверять, как он запомнил материал. Спать они легли в три часа ночи, выправив новую статью для «Иль Маттино», и заснули в объятьях друг друга. На улице хлестал дождь, оконные стекла дрожали от ветра, но Лила в этой чужой квартире чувствовала себя в безопасности. Тело Нино было таким новым, длинным, тонким, таким непохожим на тело Стефано. Ее возбуждал его запах. Ей казалось, что она впервые вышла из мира теней и попала в настоящую жизнь. Утром, едва спустив ноги с постели, она бросилась в туалет, где ее вывернуло. Дверь она закрыла, чтобы не разбудить Нино.

91

Их совместная жизнь продлилась двадцать три дня. С каждым часом Лила все отчетливее чувствовала облегчение оттого, что бросила прежнюю жизнь. Она не жалела о комфорте, полученном благодаря замужеству, не скучала по родителям, братьям и сестрам, по Рино и племяннику. Ее не волновало, что рано или поздно ее сбережения закончатся. Единственное, что имело для нее значение, — это то, что она засыпает и просыпается рядом с Нино, сидит возле него, когда он читает или пишет, и ведет с ним оживленные беседы, позволяющие ей блеснуть умом. По вечерам они куда-нибудь ходили: в кино, на презентацию новой книги или на политические дебаты и возвращались поздно вечером, пешком, несмотря на холод или дождь, шагая в обнимку и на ходу перешучиваясь или подкалывая друг друга.

Однажды они отправились на встречу с писателем и режиссером по фамилии Пазолини. Вокруг его работ кипели яростные споры; Нино его не любил и отговаривал Лилу идти: «Да он просто педик! И пишет про каких-то проституток!» Лучше остаться дома и позаниматься. Но Лиле было любопытно его послушать, и она настояла на своем. Встреча проходила в том самом зале, куда я когда-то водила Лилу на лекцию, рекомендованную профессором Галиани. Лила была в восторге и по окончании мероприятия потащила Нино к писателю, чтобы задать ему еще пару вопросов. Но Нино разнервничался и не пустил ее; особенно ему не понравилось, что на противоположном тротуаре выстроилась шеренга парней, выкрикивавших непристойности в адрес Пазолини. «Идем отсюда! — с тревогой сказал он. — Он мне омерзителен, как и эти фашисты». Но Лила выросла в квартале, где криками никого не напугаешь; когда Нино повлек ее за собой в боковую улочку, она со смехом вырвалась, а на непристойности отвечала такими же непристойностями.

Сдалась она лишь тогда, когда заметила среди крикунов, от слов уже переходивших к делу, Антонио. Глаза и зубы у него сверкали металлическим блеском, но, в отличие от остальных, он ничего не кричал и, как показалось Лиле, был слишком сосредоточен на махании кулаками, чтобы заметить ее. Тем не менее вечер был испорчен. На обратном пути они с Нино немного повздорили из-за Пазолини. Можно было подумать, они побывали в двух разных местах и слушали двух разных людей. Но дело было не только в этом. В тот вечер Нино вдруг принялся с ностальгией вспоминать долгий период их тайных пьянящих встреч в магазине на пьяцца Мартири; одновременно он почувствовал в Лиле нечто такое, что вызвало в нем смутное беспокойство. От нее не укрылось его недовольство, и, чтобы избежать лишних трений, она не стала говорить ему, что узнала среди уличных бузотеров своего старого знакомца, сына Мелины.

Но уже на следующий вечер, когда Лила предложила Нино куда-нибудь пойти, он заупрямился и сказал, что ему надо заниматься, что было правдой, но потом добавил, что ему не нравится, как Лила ведет себя на людях.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты привлекаешь к себе слишком много внимания.

— То есть?

— Ты вслух отпускаешь комментарии, — принялся он перечислять ее грехи. — Если тебя просят быть потише, ты огрызаешься. Ты раздражаешь лекторов неуместными вопросами. Это неприлично. Так никто себя не ведет.

Лила и без него знала, что так никто себя не ведет, но думала, что теперь, когда она с Нино, ей многое позволено, в том числе сократить дистанцию между собой и известными людьми и говорить с ними на равных. Разве в магазине «Солара» она не вела с ними умные беседы? Разве не один из ее покупателей помог Нино напечатать статью в «Иль Маттино»? Так в чем же дело? «Ты слишком скромничаешь, — ответила она. — Ты не понимаешь, что стоишь больше их всех и добьешься в жизни большего, чем все они вместе взятые». С этими словами она его поцеловала.

Но в следующие вечера Нино под тем или иным предлогом уходил из дома один. Если он все же оставался и сидел за книгами, то без конца жаловался, что в квартире слишком шумно. Порой он начинал тяжко вздыхать, потому что надо было идти к отцу просить денег, зная, что тот будет донимать его вопросами типа: где ты живешь, чем занимаешься, что с учебой? Порой, когда Лила в очередной раз высказывала идею о связи предметов внешне далеких один от другого, он не восхищался, как раньше, а качал головой и раздражался.

Вскоре он окончательно впал в тоску. Приближались экзамены, он был к ним не готов, и, чтобы наверстать упущенное время, отказывался ложиться вместе с Лилой. «Уже поздно, спать пора», — говорила она и слышала в ответ: «Ты ложись, я сейчас». Он смотрел на силуэт ее тела под простыней и испытывал одновременно желание и страх. «У меня ни диплома, ни работы, — думал он, — если я не хочу испортить себе жизнь, мне надо сутки напролет заниматься, а вместо этого я торчу здесь с замужней женщиной, к тому же беременной, которую каждое утро рвет и которая отвлекает меня от учебы». Когда он узнал, что в «Иль Маттино» отвергли его статью, он ужасно расстроился. Лила утешала его и предлагала послать статью в другие издания.

— Завтра я кое-кому позвоню, — добавила она.

Она хотела связаться с журналистом, с которым познакомилась в магазине «Солара», и спросить, что не так со статьей.

— Никому не звони!

— Почему?

— Потому что этого подонка интересует не моя статья, а ты!

— Ничего подобного.

— Я знаю, что говорю! У меня от тебя одни неприятности!

— Что ты хочешь сказать?

— Зря я тебя послушался.

— А что я такого сделала?

— Ты сбила меня с мысли. Ты как та самая капля воды, капаешь, капаешь, капаешь на мозги, и, пока не будет по-твоему, не успокоишься.

— Эта статья — твоя идея. И писал ее ты.

— Вот именно. Спрашивается, зачем ты заставила меня четыре раза ее переписывать?

— Ты сам захотел ее переписать.

— Лина, давай договоримся. Реши уже, что тебе больше нравится — торговать обувью или колбасой, и займись этим, но только не лезь туда, где тебе не место, и не ломай мне жизнь.

Они прожили вместе двадцать три дня — на облаке, куда боги спрятали их от чужих глаз, чтобы никто не мешал им наслаждаться друг другом. Слова Нино больно ранили Лилу, и она тихо сказала:

— Уходи.

Он живо натянул на свитер пиджак и хлопнул дверью.

Лила села на кровать. Он вернется через десять минут, думала она. Он не взял ни книги, ни конспекты, даже бритву оставил. Потом она расплакалась: как она могла поверить, что сможет жить с ним, помогать ему? Это она во всем виновата: внушила ему свои мысли, потому что испытывала настоятельную потребность высказать их вслух. Это она испортила его статью.

Она легла в постель и стала ждать. Она прождала всю ночь, но Нино не вернулся. Он не вернулся ни на следующий день, ни через день. Он не вернулся никогда.

92

Все, о чем я здесь пишу, я узнала в разное время и от разных людей. Начну рассказ с Нино, который, сбежав из квартиры на Флегрейских Полях, отправился к родителям. Мать приняла его лучше, чем блудного сына. Зато с отцом они поругались уже через час, и у них опять едва не дошло до драки. Донато орал на диалекте, что Нино может жить хоть дома, хоть где угодно, но он не имеет права без предупреждения исчезать неизвестно куда, а потом являться и требовать денег, как будто это он их зарабатывает.

Нино заперся в своей комнате и долго думал. Ему хотелось побежать к Лиле, вымолить у нее прощение и сказать, как он ее любит, но, тщательно проанализировав ситуацию, он пришел к выводу, что попал в ловушку и что виноваты в этом не он и не она, а их непреодолимое влечение друг к другу. Ну вот, например, рассуждал он, сейчас я сгораю от желания быть с ней, целовать ее и нести ответственность за то, что с нами произошло, но в душе я понимаю, что все, что я сегодня в сердцах наговорил ей, — чистая правда: эта женщина не для меня, к тому же она беременна, и я боюсь того существа, которое зреет у нее в животе; вот почему мне ни в коем случае нельзя к ней возвращаться; надо пойти к Бруно, занять у него денег и уехать из Неаполя, как Элена.

Он думал всю ночь и весь следующий день, то порываясь бежать к Лиле, то холодно напоминая себе ее наивную бестактность, ее невежественные, но тонкие замечания, и то, с какой силой она навязывала ему свои мысли, казавшиеся прозрениями, но на самом деле рождавшиеся в ее голове совершенно случайно.

Вечером он позвонил Бруно и в полном смятении отправился к нему. Под проливным дождем он добежал до остановки и чуть ли не на ходу вскочил в нужный автобус. Но по пути вдруг передумал и вышел на пьяцца Гарибальди. Он сел в метро и поехал на Флегрейские Поля. Ему не терпелось увидеть Лилу; он мечтал, как обнимет ее и овладеет ею сразу же, с порога, прижав к стене у двери. Это было сейчас самым важным, а что делать дальше, он решит потом.

На улице было темно. Нино быстро шагал под проливным дождем и не обратил внимания на черную фигуру, двигавшуюся ему навстречу. От тяжелого толчка он упал на землю. На него обрушился град пинков и ударов. Человек, который избивал его, повторял спокойным, лишенным выражения голосом:

— Оставь ее в покое. Не приходи к ней, не притрагивайся к ней. Ты все понял? Повтори: я больше никогда к ней не приду и никогда до нее не дотронусь. Говнюк! Ишь чего вздумал: уводить чужих женщин! Я сказал, повтори: я виноват, но больше к ней не приду!

Нино послушно повторял все, что от него требовал его мучитель, но тот продолжал его избивать. Нино потерял сознание — скорее от страха, чем от боли.

93

Нападение на Нино совершил Антонио, однако о том, что ему удалось разузнать, своему хозяину он не рассказал почти ничего. Микеле спросил его, нашел ли он сына Сарраторе, и тот ответил, что да, нашел. Микеле, заметно волнуясь, поинтересовался, привел ли его этот след к Лиле, и Антонио сказал, что нет. Где сейчас Лила, неизвестно, но единственное, в чем он абсолютно уверен, — это то, что сын Сарраторе не имеет к исчезновению синьоры Карраччи никакого отношения.

Разумеется, он лгал. Благодаря случаю он довольно легко нашел и Нино, и Лилу. Однажды вечером хозяин послал его отметелить коммунистов. Он уже хорошенько наподдал паре-тройке из них, когда увидел, как Лила и Нино торопливо уходят от места потасовки. Он проследил за ними, выяснил, где они живут, и понял, что они вместе. Он несколько дней наблюдал за ними, испытывая восхищение и зависть. Восхищался он Лилой. Как она могла бросить прекрасный дом, мужа, лавку, машину, обувной магазин и дружбу с Солара ради какого-то студента без гроша за душой и поселиться с ним в этой дыре? Потрясающая женщина, но вот вопрос — отчаянно смелая или ненормальная? Затем Антонио сосредоточился на зависти к Нино. Больше всего его угнетало, что этот тощий урод вскружил голову не только мне, но и Лиле. Да что в нем такого, чем он их берет, думал Антонио. Он размышлял об этом день и ночь. Эта навязчивая мысль не давала ему покоя и заставляла без конца ломать руки или сжимать ладони, словно в молитве. Наконец он решил, что должен освободить Лилу, даже если она пока меньше всего хочет, чтобы ее кто-нибудь освобождал. Ничего, говорил себе Антонио, людям часто нужно время, чтобы понять, что для них хорошо, а что плохо, и сделать для них, что они сами в данный момент сделать не в состоянии, и значит оказать им помощь. Нет, Микеле Солара не давал ему приказания бить сына Сарраторе, ведь самое главное Антонио от него скрыл. Он сам решил наказать Нино, чтобы он отвязался от Лилы, и она вернула себе все то, что так глупо потеряла. Откровенно говоря, ему очень хотелось проучить Нино, хотя бесил его не этот тонкокожий мешок с костями, а тот факт, что на него клевали самые лучшие девушки.

Признаюсь, что когда — гораздо позже — он все это мне рассказал, отчасти я его поняла. Он меня растрогал, и я погладила его по щеке: надо же, какие яростные чувства в нем бурлили. Антонио покраснел, смутился и в доказательство того, что он не зверь какой-нибудь, добавил: «Потом я же ему и помог». Он поднял сына Сарраторе с земли, довел до аптеки и, посадив возле входа, вернулся в квартал, чтобы поговорить с Паскуале и Энцо.

Эти двое согласились с ним встретиться, хоть и без особого восторга. Они больше не считали Антонио своим другом, особенно Паскуале, хоть он и был помолвлен с его сестрой Адой. Но Антонио это мало волновало; он вообще предпочитал делать вид, что враждебность к нему бывших приятелей за то, что он продался Солара, — это мелочь, не способная разрушить их дружбу. О Нино он не сказал ни слова, но сообщил, что нашел Лилу и что она нуждается в помощи.

— Какой еще помощи? — сердито спросил Паскуале.

— Ей надо помочь вернуться домой. Она не уехала к Ленучче, а живет в какой-то дыре на Флегрейских Полях.

— Одна?

— Да.

— Но как она там оказалась?

— Не знаю, я с ней не разговаривал.

— Почему?

— Потому что искал ее по приказу Микеле.

— Фашист!

— Да какой я фашист, я просто делаю свою работу.

— Отлично! А мы здесь при чем?

— Я не сказал Микеле, что нашел ее.

— И?

— Я не хочу потерять работу, мне деньги нужны. Если Микеле узнает, что я его обманул, он меня выгонит. Сходите вы к ней и приведите ее домой.

Паскуале снова обругал Антонио последними словами, но тот пропустил оскорбления мимо ушей. Он занервничал только после того, как будущий зять сказал, что Лила правильно сделала, бросив мужа и все остальное: если до нее дошло, что зря она вышла за Стефано и зря связалась с Солара и их магазином, то он будет последним человеком, который потащит ее назад.

— Ты что, хочешь, чтобы она пропадала в этой дыре? — недоверчиво спросил Антонио. — Одна-одинешенька, без гроша в кармане?

— А мы что, сами богатые? Она взрослая и знает что делает. Раз она так решила, нечего к ней лезть.

— Но ведь она-то всегда нам помогала!

При упоминании о деньгах, которые ему давала Лила, Паскуале стало стыдно. Он пробурчал что-то про богатых и бедных, про положение женщин в нашем квартале и за его пределами, а под конец сказал, что, если речь о деньгах, он готов с ней поделиться. Но его перебил Энцо, который до сих пор не проронил ни слова. Обращаясь к Антонио, он сказал:

— Давай адрес. Схожу узнаю, что она собирается делать.

94

Он и правда пошел к Лиле уже на следующий день. Доехал на метро до Флегрейских Полей, нашел улицу и дом.

Единственное, что я на тот момент знала про Энцо, — это то, что ему давно все надоело: надоели жалобы матери, надоели заботы о младших братьях и сестрах, надоела каморра, державшая под контролем овощной рынок, надоело ходить с тележкой и еле-еле сводить концы с концами, надоели разговоры Паскуале о коммунистах. Даже Кармен ему надоела. Но он всегда был замкнутым, и понять, что он за человек, было нелегко. От Кармен я знала, что он втайне от всех учится экстерном и хочет получить диплом техника. Та же Кармен рассказала мне — кажется, на Рождество, — что с тех самых пор, как весной он вернулся из армии, он поцеловал ее всего четыре раза.

— Может, он вообще не мужчина? — злобно добавила она.

У девчонок нашего квартала было принято говорить про парня, который не обращал на нас внимания, что он не мужчина. Энцо был мужчина или нет? Я ничего не понимала в некоторых темных аспектах мужской натуры, да и никто из нас не понимал, но каждый раз, когда поведение парня не соответствовало нашим ожиданиям, мы навешивали на него этот ярлык. Большинство мужчин — братья Солара, Паскуале, Антонио, Донато Сарраторе, даже Франко Мари, мой парень из университета, — не скрывали, что их тянет к женщинам. Это проявлялось у них по-разному: в агрессии или покорности, в небрежности или внимании, но, несомненно, проявлялось. Были и другие, такие как Альфонсо, Энцо или Нино. Эти вели себя отстраненно, словно между ними и женщинами существовала некая стена, и преодолеть ее следовало женщине. После армии принадлежность Энцо к этой последней категории стала еще очевидней: он не только не предпринимал ровным счетом ничего, чтобы понравиться женщинам, он не предпринимал ничего, чтобы понравиться хоть кому-нибудь. И так невысокий, он как будто еще ужался, превратившись в плотный сгусток энергии. На лице выступали туго обтянутые кожей скулы, походка стала механической — шагая, он перебирал ногами, но руки, шея, голова оставались неподвижными; даже его пышная светло-рыжая шевелюра казалась застывшей. Сообщив Паскуале и Антонио, что готов поговорить с Лилой, он не собирался с ними это обсуждать: сказал как отрезал. Добравшись до Флегрейских Полей, он не стал топтаться на месте. Нашел нужную улицу, дом и подъезд, поднялся по лестнице и решительно позвонил в дверь.

95

Нино не вернулся ни через десять минут, ни через час, ни на следующий день, и Лила впала в отчаяние. Она страдала не оттого, что ее бросили, а от унижения. Пусть в глубине души она допускала, что не годится Нино в спутницы жизни, но то, каким образом он ей это подтвердил, исчезнув из ее жизни после двадцати трех дней счастья, было для нее невыносимо. От злости она выбросила все, что он оставил в квартире: книги, трусы, носки, свитер и даже огрызок карандаша, — тут же раскаялась и разрыдалась. Когда слез у нее больше не осталось, она посмотрела на себя в зеркало и ужаснулась — опухшая, страшная, глупая. Она поняла, что злость на Нино, которого она так любила и который, как она думала, любил ее, открыла ей глаза. Внезапно квартира предстала перед ней во всем своем убожестве — отвратительной шумной дырой. Она ощутила мерзкий запах, увидела тараканов, ползущих из-под входной двери, и пятна сырости на потолке и впервые в жизни почувствовала, что ее снова настигает детство — не пора мечтаний о будущем, а годы нищеты, унижений и побоев. Ей вдруг стало ясно, что греза о богатстве, которая поддерживала нас, когда мы были девчонками, улетучилась без следа. Хотя квартирка на Флегрейских Полях была еще хуже, чем та, в которой она выросла, хотя ее положение усугублялось беременностью, хотя она за несколько дней потратила все свои сбережения, она поняла, что богатство не может служить наградой за муки, потому что оно ничего не значит. Наши детские мечты о сундуках, полных золотых монет и драгоценных камней, воплотились в кассовый ящик колбасной лавки и раскрашенную металлическую коробку магазина на пьяцца Мартири, но волшебство больше не работало. Деньги и вещи, которые на них можно было купить, обернулись разочарованием. Ей ничего не надо было ни для себя, ни для будущего ребенка. Быть богатой для нее означало быть рядом с Нино, но Нино ушел, и она обеднела. Против этой бедности деньги были бессильны. Выхода у нее не было — начиная с детства она совершила слишком много ошибок, которые привели к этой, последней, которая заключалась в том, что она поверила в Нино Сарраторе, в то, что он не сможет жить без нее, как она не могла жить без него, в то, что он — ее судьба, что их любовь будет длиться вечно и им ничего не будет нужно, кроме друг друга. Она ощутила свою вину и решила, что больше не выйдет из дома, не станет его искать, перестанет есть и пить и будет ждать, пока ее жизнь, вместе с жизнью ее ребенка не потеряет всякий смысл, а из головы не исчезнет все то, из-за чего она стала такой плохой и злой, из-за чего ее и бросили.

В дверь позвонили.

Она подумала, что это Нино, и открыла. Это был Энцо. Она ему обрадовалась. Подумала, что он принес ей фруктов, как много лет назад, когда они были детьми и она победила его в состязании, устроенном директором и учительницей Оливьеро; он еще бросил в нее камень. Она засмеялась. Ее смех не понравился Энцо — в нем было что-то болезненное. Он вошел, но дверь за собой не закрыл, чтобы соседи не подумали, что Лила принимает мужчин, как какая-нибудь шлюха. Он огляделся, увидел, что Лила плохо выглядит, и, хотя он не заметил того, что было еще незаметно, — ее беременности, — понял, что ей и правда нужна помощь. Она еще не перестала смеяться, когда он заговорил своим серьезным и лишенным эмоций голосом:

— Собирайся, пойдем.

— Куда?

— К твоему мужу.

— Это он тебя прислал?

— Нет.

— А кто?

— Никто.

— Не пойду.

— Тогда я тоже останусь.

— Навсегда?

— Пока тебя не уговорю.

— А как же твоя работа?

— Плевать на работу.

— А Кармен?

— Ты важнее Кармен.

— Я ей это передам, и она тебя бросит.

— Я сам ей передам, я уже все решил.

С этой минуты он говорил тихо и равнодушно. Лила отвечала ему посмеиваясь, словно не воспринимала его слов всерьез, словно они в шутку болтали о людях и чувствах, которых давно не существовало. Энцо заметил это и на какое-то время умолк. Он обошел квартиру, нашел чемодан и принялся складывать в него вещи из шкафа и комода. Лила ему не мешала, как будто Энцо был не человеком из плоти и крови, а цветной фигуркой на телеэкране. Собрав чемодан, Энцо встал перед ней и произнес удивительную речь. Как всегда, он не повышал тона и взвешивал каждое слово.

— Лина, я люблю тебя с детства. Я никогда тебе этого не говорил, потому что ты очень красивая и очень умная, а я — уродливый коротышка и не стою твоего мизинца. Прошу тебя, возвращайся к мужу. Я не знаю и не хочу знать, почему ты решила от него уйти. Но я знаю, что ты не должна здесь оставаться. Тебе нельзя жить в такой помойке. Я провожу тебя до подъезда и подожду внизу: если он тебя хоть пальцем тронет, я ему шею сверну. Но он ничего тебе не сделает, он будет рад, что ты вернулась. Но давай договоримся: если у тебя не заладится с мужем, ты мне скажешь. Я тебя к нему привез, я же тебя от него и увезу. Согласна?

Лила перестала смеяться, сощурилась и впервые прислушалась к его словам. До этих пор ее отношения с Энцо сводились к нескольким случайным встречам, но в те редкие разы, когда я видела их вместе, я всегда испытывала изумление. Между ними как будто проскакивала какая-то невидимая искра, и это пошло еще с детства. Я думаю, что Лила доверяла Энцо и чувствовала, что на него можно положиться. Когда он взял ее чемодан и направился к все еще открытой двери, Лила с минуту поколебалась и последовала за ним.

96

Энцо и в самом деле весь вечер простоял под окнами квартиры Стефано, и, если бы Стефано поднял руку на жену, вполне вероятно, что Энцо его убил бы. Но Стефано не тронул ее и пальцем, напротив, встретил ее с улыбкой. В квартире царила идеальная чистота. Он вел себя так, будто жена и вправду ездила в Пизу, навещать меня, хотя никаких тому доказательств не было. Со своей стороны, Лила ни разу не сказала, что это так, и вообще не думала оправдываться. На следующее утро она нехотя призналась ему, что беременна. Он обрадовался, а когда она добавила: «Это не твой ребенок», — только рассмеялся. Она повторила это еще раз, и еще, и еще, все больше накаляясь и даже колотя его кулаками, но Стефано лишь крепче ее обнял, бормоча: «Ну все, Лина, хватит тебе, я так рад, так рад… Я знаю, что плохо с тобой обращался, но теперь с этим покончено, и ты тоже больше не говори таких глупостей». Его глаза наполнились слезами счастья.

Лила давно догадывалась, что люди прибегают к самообману для защиты от суровой реальности, но яростное упорство, с каким ее муж обманывал себя, поразило ее. Впрочем, переживания Стефано, как и ее собственные, больше ее не волновали, поэтому, еще несколько раз повторив бесцветным голосом: «Это не твой ребенок», оставила эту тему. Он оттягивает неприятный момент, рассуждала она, ну и ладно, в конце концов, это его дело: не хочет страдать сегодня, получит свое завтра.

Затем она перечислила свои требования. Она больше не желает работать — ни в магазине на пьяцца Мартири, ни в колбасной лавке; она никого не желает видеть — ни друзей, ни родственников и меньше всех — братьев Солара. Она хочет сидеть дома и выполнять обязанности жены и матери. Стефано согласился, уверенный, что через пару дней она передумает. Но Лила и в самом деле стала вести жизнь затворницы и не проявляла ни малейшего любопытства ни к делам мужа, брата и отца, ни к тому, как поживала ее родня и родня со стороны Стефано.

Пинучча два раза приходила к ней с сыном Фердинандо, которого все звали Дино, но Лила ей не открыла.

Однажды к ней явился крайне расстроенный Рино. Лила впустила его и внимательно выслушала. Он рассказал, что братья Солара злы на нее за то, что она бросила магазин и что обувь марки «Черулло» почти не продается, потому что Стефано думает только о себе и ничего не вкладывает в производство. Когда брат наконец умолк, она сказала: «Рино, ты старше меня, и ты взрослый человек, у тебя жена и сын, поэтому, сделай милость, живи своим умом и прекрати втягивать меня в свои проблемы». Рино обиделся и ушел, но перед уходом еще долго чуть не плача жаловался, что все вокруг богатеют, а он вот-вот потеряет и то немногое, что успел заработать, а все из-за сестры, которой плевать на семью и на то, что в ней течет кровь Черулло, и которая окончательно превратилась в Карраччи.

Даже Микеле Солара собственной персоной пытался нанести ей визит — в первые дни он являлся по два раза на дню, в часы, когда Стефано не было дома. Но Лила ему не открыла; она тихо, стараясь не дышать, сидела на кухне. Дошло до того, что Микеле, встав у нее под окнами, заорал на всю округу: «Ты кем себя возомнила, шлюха подзаборная? Мы с тобой договаривались, а ты меня кинула!»

Запрет на посещения не коснулся только Нунции и матери Стефано Марии, которые окружили Лилу трогательной заботой. Ее больше не рвало, но лицо оставалось сероватого оттенка. Ей казалось, что ее раздуло — не столько внешне, сколько изнутри, словно у нее распухли все органы тела. Ее не отпускало ощущение, что ребенок каждым своим дыханием надувает ей живот, все больше напоминающий пузырь. Ее преследовал давний детский страх, что ее разорвет изнутри и она разлетится на куски. Но потом она вдруг почувствовала, что уже любит это живущее в ней существо, этот нелепый комочек плоти, который в нужный момент выйдет из нее, словно выдернутая за нитку марионетка, и благодаря этому чувству немного пришла в себя. Напуганная собственным невежеством, чреватым ошибками, она принялась читать все, что смогла найти, о беременности, о том, что происходит у нее в животе, и о том, как следует вести себя во время родов. Все эти месяцы она почти не покидала квартиры, не покупала ни новой одежды себе, ни вещей в дом. По ее просьбе мать приносила ей по меньшей мере две газеты в день, а Альфонсо — свежие журналы. Других расходов она себе не позволяла. Как-то раз к ней пришла Кармен и попросила денег. Лила посоветовала ей обратиться к Стефано, потому что у нее не было ни гроша, и та ушла мрачнее тучи. Лилу вообще не интересовало теперь ничего, кроме ребенка.

Кармен затаила на нее дикую злобу. Она так и не простила Лиле, что та бросила ее в новой колбасной лавке, а теперь еще и перекрыла ей доступ к своему кошельку. Но главное ее обвинение, которым она не уставала делиться со всеми желающими, заключалось в том, что Лила вытворяет что ей вздумается: неизвестно куда исчезает, потом возвращается и как ни в чем не бывало продолжает строить из себя синьору, купается в роскоши, а скоро еще и ребенка родит. Будь шлюхой, делала она вывод, и получишь от жизни все. То ли дело она, Кармен, пашет с утра до ночи, еле-еле сводит концы с концами, а беды и несчастья сыплются на нее со всех сторон. Отец умер в тюрьме. Мать свела счеты с жизнью. А теперь еще Энцо! Как-то вечером он дождался, когда она выйдет из лавки, и сказал, что разрывает их помолвку. Коротко и ясно, без всяких объяснений. Кармен побежала жаловаться к брату, и Паскуале отправился к Энцо, выяснить, в чем дело. Но Энцо отказался говорить с ним на эту тему, и с тех пор они друг друга не замечали.

На Пасху я приехала домой и в парке встретила Кармен. Она, рыдая, вывалила мне свои печальные новости. «Дура я, дура, — причитала она. — Зачем только я ждала его из армии? Работаю как вол, а получаю гроши!» Она сказала, что ей все надоело, и тут же, без перехода, принялась поливать грязью Лилу и даже обвинила ее в шашнях с Микеле Соларой, которого и правда часто видели околачивающимся возле ее дома. «Дает кому ни попадя и гребет деньгу лопатой! — шипела Кармен. — Поди плохо устроилась?»

О Нино она не сказала ни слова. Каким-то чудом никто в квартале не проведал об их связи — кроме Антонио, который как раз в тот мой приезд рассказал мне, как отделал сына Сарраторе и как отправил Энцо за Лилой. Но, кроме меня, он никому не обмолвился ни словом и, я уверена, сохранил эту тайну до конца своих дней. Кое-какие подробности о Нино мне удалось вытянуть из Альфонсо; тот слышал от Маризы, что ее брат уехал учиться в Милан. Вот почему, случайно столкнувшись с Лилой на улице в Страстную субботу, я испытала острое чувство удовлетворения: я знала о жизни больше, чем она. Кроме того, меня грела мысль о том, что, украв у меня Нино, она ничего не добилась.

У Лилы уже был заметен круглый живот, на ее худом теле казавшийся каким-то наростом. На лице не наблюдалось свойственного беременным внутреннего сияния; напротив, оно осунулось и приобрело зеленоватый оттенок, на нем выпирали туго обтянутые кожей скулы. Мы обе сделали вид, что ничего особенного не произошло.

— Как дела?

— Нормально.

— Можно мне потрогать твой живот?

— Пожалуйста.

— А что насчет той истории?

— Какой?

— На Искье.

— С этим покончено.

— Жалко.

— А ты чем занимаешься?

— Учусь. У меня своя комната, полно книг. И даже что-то вроде дружка.

— Что-то вроде?

— Ну да.

— Как его зовут?

— Франко Мари.

— А он чем занимается?

— Тоже студент.

— Тебе идут эти очки.

— Это мне Франко подарил.

— А платье?

— Тоже он.

— Он богатый?

— Да.

— Я рада за тебя. А как учеба?

— Вкалываю, не то отчислят.

— Ты уж старайся.

— Я стараюсь.

— Повезло тебе.

— Еще бы.

Лила сказала, что роды ожидаются в июле. Она наблюдалась у того же врача, который предписал ей морские купания. У настоящего врача, а не местной повитухи.

— Не хочу рожать дома, — сказала она. — Боюсь за ребенка. Я читала, что лучше рожать в больнице. — Потом она улыбнулась, погладила живот и произнесла фразу, смысл которой остался не вполне мне ясен: — Я здесь только ради него.

— Как это, приятно чувствовать, что у тебя внутри ребенок?

— Нет, это ужасно. Но я не возражаю.

— Как Стефано, сильно злился?

— Стефано верит только в то, что его устраивает.

— В каком смысле?

— Он считает, что у меня было временное помутнение и я сбежала к тебе в Пизу.

Я сделала вид, что слышу об этом впервые, и удивленно воскликнула:

— В Пизу? Ко мне?

— Ну да.

— А если он начнет меня спрашивать, что мне ему сказать?

— Говори что хочешь.

Мы простились, пообещав, что будем писать друг другу. Я ни разу ей не написала, как и она мне. Я даже не спросила у родных, как прошли роды. Иногда у меня возникало чувство, которое я спешила прогнать прочь, пока оно не оформилось в сознательную мысль: мне хотелось, чтобы с Лилой что-то случилось и ее ребенок никогда не родился на свет.

97

В то время я часто видела Лилу во сне. Однажды мне приснилось, что она лежит в постели в кружевной зеленой сорочке, с косичками, которых она никогда не носила, держит на руках куклу в розовом платьице и горестно повторяет: «Меня фотографируйте, а ее нельзя!» В другой раз она радостно встречала меня, подзывая дочку, которую звали так же, как меня: «Лену, иди сюда, поздоровайся с тетей!» Но вместо девочки появлялась огромная толстая старуха, и Лила велела мне раздеть ее, помыть и поменять ей подгузник и пеленки. Просыпаясь, я думала, что надо бы позвонить Альфонсо, узнать, родился ли ребенок и как там Лила. Но потом я о ней забывала: то наваливалось срочное задание, то приближался очередной экзамен. В августе, когда все эти заботы остались позади, выяснилось, что домой я не еду. Я что-то такое наплела родным и вместе с Франко поехала в Версилию, где у его родителей была квартира. Там я впервые в жизни надела бикини — две тряпочки, которые можно было зажать в одной ладони, — и почувствовала себя отважной.

Только перед самым Рождеством я узнала от Кармен, что роды у Лилы были ужасными.

— Она чуть не умерла. В конце концов доктор разрезал ей живот, иначе сын умер бы.

— Так у нее мальчик?

— Да.

— И как он?

— Красавчик.

— А она?

— Потолстела.

Я также узнала, что Стефано хотел назвать сына в честь отца, Акилле, но Лила встала на дыбы. Вопли мужа и жены, которые уже давно не ругались, были слышны по всей больнице, так что медсестрам пришлось вмешаться. В итоге они назвали малыша Дженнаро, то есть Рино, как брата Лилы.

Я слушала ее молча. Мне было неприятно, и, чтобы подавить в себе недовольство, я напустила на себя отсутствующий вид, что не прошло мимо внимания Кармен.

— Я все говорю и говорю, а ты ни гу-гу. Я что, по телевизору выступаю? Или тебе на нас вообще плевать?

— Ну что ты!

— Ты теперь такая вся из себя красивая, даже голос изменился.

— У меня что, был плохой голос?

— У тебя был голос, как у нас всех.

— А теперь?

— А теперь не такой.

Я пробыла дома десять дней, с 24 декабря 1964 года по 3 января 1965-го, но ни разу не навестила Лилу. Я не хотела видеть ее сына, боясь узнать в его чертах — форме носа, губах, глазах — Нино.

Дома меня теперь принимали как почетную гостью, удостоившую бедняков минутным визитом. Отец мною любовался, но, если я задавала ему какой-нибудь вопрос, впадал в смущение. Он никогда не спрашивал, чему и зачем я учусь и что собираюсь делать потом, но не потому, что это было ему неинтересно, а потому, что он боялся не понять ответа. Зато мать бродила по дому со злобным видом, и, слыша ее шаркающую походку, я вспоминала, как когда-то боялась стать на нее похожей. К счастью, мне удалось вырваться из-под ее влияния, и как раз этого она не могла мне простить. Даже сейчас она разговаривала со мной в обвинительном тоне; что бы я ни сделала, она заранее меня осуждала. Правда, она больше не требовала, чтобы я убирала со стола и мыла посуду или полы. Братья и сестра встретили меня настороженно, пытались говорить со мной на итальянском, ошибались, поправляли себя и краснели от стыда. Я всячески старалась показать им, что я все та же Лену, и понемногу они перестали дичиться.

Я не знала, чем заняться вечером. Старые друзья больше не собирались вместе. Паскуале на дух не выносил Антонио и избегал его. Антонио вообще ни с кем не хотел видеться: во-первых, ему было некогда (Солара вечно гоняли его с поручениями), во-вторых, не о чем разговаривать. Рассказывать о работе ему было запрещено, девушки у него не было. Его сестра Ада, отработав день в лавке, спешила домой к матери и младшим братьям и сестрам. Она так уставала, что рано ложилась спать. На Паскуале у нее не оставалось ни времени, ни сил, что очень его сердило. Кармен превратилась в комок злобы. Она ненавидела все и всех, включая, кажется, даже меня: свою работу в новой лавке, семейство Карраччи, Энцо, который ее бросил, и своего брата, который, вместо того чтобы хорошенько отдубасить Энцо, всего лишь с ним разругался. Да, оставался еще Энцо. Но он почти не появлялся на виду. Его мать Ассунта тяжело болела, и он, помимо работы, был вынужден за ней ухаживать, а порой сидеть с ней по ночам. Как ни странно, ему удалось получить диплом техника. Я знала, как трудно сдать экзамены тому, кто учился экстерном, и случай Энцо меня заинтриговал. Надо же, ахала я про себя, кто бы мог подумать. Перед самым возвращением в Пизу я все-таки уговорила его выйти ненадолго прогуляться. Я тепло поздравила его со столь грандиозным успехом, но он лишь скривился, словно его диплом был недостойной упоминания чепухой. Его лексикон до такой степени усох, что за всю встречу он почти ничего не сказал и только слушал меня. Единственную фразу, которую я запомнила, он произнес, когда мы уже прощались. До этого о Лиле не было сказано ни слова, и вдруг он заявил — как будто мы только ее и обсуждали: «И все-таки во всем квартале нет матери лучше Лины».

Это его «все-таки» мне совсем не понравилось. Я никогда не замечала в Энцо особой чуткости, но тут поняла, что, шагая рядом со мной, он услышал — именно услышал — то, чего я не собиралась говорить вслух. Наверное, мое тело помимо моей воли перечислило длинный список недостатков, которые я приписывала нашей общей подруге.

98

Ради маленького Дженнаро Лила начала выбираться из дома. Она наряжала малыша в голубые и белые одежки, выкатывала огромную неудобную коляску, на которую разорился ее брат, и шла гулять по новому району. Стоило Ринуччо захныкать, она бежала в колбасную лавку и садилась его кормить под восхищенным взглядом свекрови, умильными — клиентов и угрюмым — Кармен, которая тут же опускала глаза в пол. Лила не давала ребенку плакать и кормила его по первому требованию. Ей нравилось держать его у груди и чувствовать, как ее молоко струится в крошечный ротик, даря ей ощущение освобождения. Лишь в эти минуты ей было хорошо, и она писала в дневниках, что боится дня, когда ей придется отнять сына от груди.

С первыми теплыми деньками Лила стала уходить подальше, в парк за церковью, потому что в новом квартале почти не было зелени. Прохожие останавливались посмотреть на мальчика и восхищались его красотой, что переполняло Лилу счастьем. Если ей надо было поменять малышу пеленки, она шла в старую лавку Стефано. Покупатели шумно приветствовали ее и Дженнаро. Бледная Ада в чистом опрятном фартуке, с накрашенными тонкими губками и аккуратно убранными волосами вела себя так, словно была хозяйкой, и покрикивала даже на Стефано. Она старательно намекала Лиле, что у них слишком много дел, а ей со своей коляской здесь не место. Лила не обращала на нее внимания. Скорее ее смущало поведение мужа. Дома он не проявлял к ребенку никакого интереса, но и особой неприязни не демонстрировал, тогда как при чужих людях, которые наперебой сюсюкали с малышом и делали ему «козу», даже не смотрел в его сторону и напускал на себя подчеркнуто безразличный вид. Лила заходила в подсобку, мыла Дженнаро, быстренько его переодевала и возвращалась с ним в парк. Там она с нежностью разглядывала сына, стараясь найти в его личике черты Нино и размышляя, дошло ли до Стефано то, в чем она безрезультатно пыталась ему признаться.

Впрочем, она не слишком на этом зацикливалась. Ее дни текли спокойно, не доставляя ей ни радостей, ни тревог. Она занималась ребенком и понемножку читала, растягивая одну книгу на долгие недели. В парке, пока мальчик спал, она рассеянно разглядывала древесные ветви, на которых уже набухали почки, или что-то писала в дневнике, который теперь вела от случая к случаю.

Однажды ее внимание привлекла похоронная церемония в соседней церкви. Она подошла с коляской поближе и поняла, что хоронят мать Энцо. Бледный, он неподвижно стоял рядом с гробом, но Лила не стала подходить к нему со своими соболезнованиями. В другой раз, когда она сидела рядом с коляской на скамейке и читала толстую книгу в зеленой обложке, перед ней остановилась, опираясь на палку, иссохшая старуха с запавшими щеками.

— Узнаешь меня? — спросила она.

Только по блеску глаз Лила узнала в старухе когда-то вальяжную учительницу Оливьеро. Взволнованная, она вскочила и хотела ее обнять, но та недовольно скривилась. Лила показала на коляску и с гордостью произнесла: «Его зовут Дженнаро». Она привыкла, что все восхищаются ее сыном, и того же ждала от бывшей учительницы, но та не удостоила малыша даже взглядом, зато заинтересовалась книгой, которую Лила захлопнула, зажав палец на нужной странице.

— Что это ты читаешь?

Лила почему-то занервничала. Учительница изменилась до неузнаваемости, но глаза и строгий тон, каким она задавала ученикам вопросы, остались прежними. Тогда и в Лиле проснулась бывшая ученица начальной школы, и она с дерзким высокомерием ответила:

— Книга называется «Улисс».

— Это что, про Одиссея?

— Нет, это о современной жизни. О ее приземленности.

— А о чем еще?

— Больше ни о чем. В ней говорится, что наша голова набита глупостями. Что человек — это только мясо, кости и кровь. Что все мы друг друга стоим и озабочены только тем, чтобы есть, пить и трахаться.

Услышав последнее слово, учительница не удержалась и сделала Лиле строгое, как в школе, замечание, на что та нахально рассмеялась. Старуха насупилась и еще строже спросила, нравится ли ей книга. Лила ответила, что она трудно читается и ей не все понятно.

— Тогда зачем ты ее читаешь?

— Ее читал один мой знакомый. Но ему она не понравилась.

— А тебе?

— А мне нравится.

— Несмотря на сложность?

— Да.

— Не читай книг, которые не можешь понять. Ни к чему хорошему это не приведет.

— Многие вещи не приводят ни к чему хорошему.

— Ты что, несчастна?

— Пфф!

— Тебе были суждены великие дела.

— Я их и совершила: вышла замуж и родила сына.

— Это может кто угодно.

— Я и есть кто угодно.

— Ты ошибаешься.

— Нет, это вы ошибаетесь. Вы всегда ошибались на мой счет.

— Ты всегда была невоспитанной и такой и осталась.

— Да уж, со мной у вас ничего не вышло.

Синьора Оливьеро уставилась на Лилу, и та прочитала на ее лице беспокойство: неужели она и в самом деле ошиблась? Учительница вглядывалась в Лилу, пытаясь отыскать в ее глазах отблеск того недюжинного ума, какой заметила в ней в детстве. Ей страшно не хотелось признавать, что она ошиблась. Лила сосредоточилась на том, чтобы стереть с лица умное выражение: еще не хватало, чтобы старуха начала отчитывать ее за то, что она загубила свои таланты. Она как будто снова оказалась на экзамене и парадоксальным образом боялась, что сдаст его слишком хорошо. «Пусть думает, что я глупая, — твердила про себя Лила, чувствуя, как часто бьется сердце. — Пусть думает, что вся моя родня — дураки набитые, что дураками были все мои предки и такими же дураками будут мои потомки, включая Дженнаро». Потом ей это надоело, она бросила книгу в сумку, взялась за ручку коляски и пробормотала, что ей пора. Эта старая ведьма решила, что до сих пор может бить ее указкой! Лила пошла прочь, оставив в парке учительницу — вцепившуюся в набалдашник палки ссохшуюся старушку, пожираемую болезнью, но отказывающуюся ей сдаваться.

99

Лила была одержима идеей о том, что ее сын должен вырасти умным. Она не знала, что для этого нужно делать, и попросила Альфонсо навести справки в книжных магазинах. Он принес ей два толстых тома, которые она внимательнейшим образом изучила. В ее дневниках я нашла записи, свидетельствующие о том, каким образом она продиралась сквозь сложные тексты: ползла от страницы к странице, пока не теряла нить рассуждений и не поддавалась собственным мыслям; все же она принуждала себя и дальше скользить взглядом по строчкам и переворачивать страницы; в итоге у нее складывалось впечатление, что, несмотря на то что она поняла далеко не все, какие-то идеи у нее в голове застряли. После этого она перечитывала книгу, по ходу дела внося коррективы в ранее сложившиеся представления или уточняя детали. Разобравшись в книге, она откладывала ее и бралась за другую.

Возвращаясь с работы, муж видел, что есть дома нечего, а Лила играет с сыном в игры, изобретенные ею самой. Он негодовал, но она не обращала на это никакого внимания. Она вела себя так, словно жила в этой квартире одна с ребенком, а если и шла на кухню, чтобы что-то приготовить, то не потому, что этого требовал Стефано, а потому, что сама проголодалась.

В эти месяцы в их отношениях закончился период затишья, основанный на взаимной терпимости. Как-то вечером Стефано сказал ей, что она ему надоела, как и ребенок. В другой раз он заявил, что слишком рано женился, не понимая, что делает. Но когда в ответ на одно из подобных замечаний Лила сказала ему: «Я тоже не понимаю, что я здесь делаю. Я от тебя уйду, и сына заберу», он не крикнул ей: «Ну и убирайся!», а впал в ярость, чего с ним давненько не случалось, и избил жену на глазах у сидевшего на полу на расстеленном одеяле мальчика, который смотрел на нее, немного напуганный шумом. Лила повернулась к сыну, утирая капающую из носа кровь и, не слушая изрыгающего проклятья Стефано, сказала малышу на итальянском (она уже давно не говорила с ним на диалекте): «Папа шутит, это такая игра».

Не знаю почему, но в какой-то момент Лила согласилась сидеть и со своим племянником Фердинандо, которого все звали Дино. Не исключено, что ею двигала идея, что Дженнаро будет полезно общение с другими детьми. Возможно также, ей стало совестно оттого, что она так много занимается с сыном, и она решила уделить немного заботы и племяннику. Пинучча, которая продолжала считать сына живым воплощением своих жизненных неудач, беспрестанно на него орала. «А ну прекрати, кому я сказала! Заткнись! Чего тебе еще? Я от тебя с ума сойду!» — в таком духе она разговаривала с ребенком. Тем не менее она была против того, чтобы Лила брала мальчика к себе и позволяла ему играть с Дженнаро в какие-то непонятные игры. «Занимайся своим ребенком, а со своим я сама разберусь! — заявила она. — А еще лучше о муже позаботься, пока его не потеряла!» Но тут в дело вмешался Рино.

Для брата Лилы настали непростые времена. Он ссорился с отцом, который хотел закрыть фабрику, потому что ему надоело гнуть спину на Солара. Фернандо не понимал, что они должны развиваться, и оплакивал свою прежнюю скромную мастерскую. Рино собачился с Марчелло и Микеле, которые только посмеивались, не принимая его всерьез, а в случае денежных затруднений бежал за помощью к Стефано. Но с ним Рино тоже ругался, да еще как — каждый их разговор оборачивался шумным скандалом. Зять больше не давал ему ни гроша, и Рино подозревал, что тот снюхался с братьями Солара, готовый отдать им обувной бизнес. Он цапался с Пинуччей, которая обвиняла его в том, что он ее обманул, заставил поверить, что он ого-го, а сам оказался игрушкой в руках отца, Стефано, Марчелло и Микеле. Поняв, что Стефано зол на Лилу за то, что она слишком много возится с ребенком и пренебрегает обязанностями жены, а Пинучча не разрешает невестке брать племянника даже на час, Рино нарочно начал отводить Дино к Лиле. Работы на фабрике у него было все меньше, и Рино взял привычку по полдня торчать у сестры, наблюдая, как она играет с Дженнаро и Дино. Его поражало ее терпение и счастливые лица детей; дома его сын только и делал, что плакал или с видом побитого щенка сидел в манеже, а с Лилой он весело смеялся и расцветал прямо на глазах.

— Что ты такое с ними делаешь? — удивленно спрашивал он.

— Играю.

— Но мой парень и дома играет.

— Со мной он не только играет, но и учится.

— Зачем ты столько с ними возишься?

— Я читала, что все наши способности закладываются в первые годы жизни.

— И как мой, развивается?

— Сам видишь.

— Да, он, пожалуй, сообразительнее твоего.

— Мой просто младше.

— Как по-твоему, Дино умный?

— Все дети умные, надо только с ними заниматься.

— Правильно, Лина, занимайся с ним! И не бросай дело на полдороге, как ты привыкла. Пусть будет самым умным!

Но однажды вечером Стефано вернулся домой раньше обычного и в крайне дурном расположении духа. Увидев зятя, сидевшего на полу на кухне, он, вместо того чтобы, как обычно, скривиться и пробурчать, что дома бардак, а жена возится с детьми, вдруг заявил Рино, что ему надоело, что тот просиживает штаны в его квартире, пока фабрика катится к разорению, назвал его бездельником и добавил, что никому из Черулло нельзя верить. «Короче, проваливай, — заключил он, — не то получишь ногой под зад».

Разгорелся скандал. Лила закричала, что он не смеет так разговаривать с ее братом, а Рино высказал ему все, что о нем думал в последнее время, но держал при себе. Они крыли друг друга последними словами. Дети, оставленные без присмотра, принялись вырывать друг у друга игрушки и хныкать, особенно младший, Дженнаро, который был слабее Дино. У Рино на шее вздулись синие жилы, похожие на электрические провода, и он сказал Стефано, что легко строить из себя хозяина на деньги дона Акилле, который ограбил полквартала, а потом добавил: «Ты ничтожество, кусок говна. Твой отец хотя бы воровать умел, а ты даже на это не способен».

Стефано обхватил Рино обеими руками, как танцор классического балета партнершу, и, хотя они были одного роста и весили примерно одинаково, а Рино изворачивался, вопил и плевался, с невероятной силой приподнял его над полом и швырнул об стену. Лила, оглушенная, наблюдала эту ужасную сцену. Вслед за тем Стефано вцепился в руку ее брата и по полу поволок к двери, открыл ее и сбросил упирающегося Рино с лестницы. Лила, опомнившись, повисла на спине мужа и умоляла его успокоиться.

Но это было еще не все. Стефано вернулся в квартиру, и тут Лила поняла, что он собирается и маленького Дино сбросить вслед за отцом. Она набросилась на него и, царапая ногтями его лицо, закричала что было сил:

— Это ребенок, Стефано, это всего лишь ребенок!

Стефано остановился и тихо сказал:

— Мне все это до смерти надоело. Я больше не могу.

100

Это было трудное время. Рино перестал бывать у сестры, но Лила не хотела отказываться от занятий с Ринуччо и Дино и в тайне от Стефано стала сама ходить к брату. Пинучча пыталась ей мешать, и Лиле приходилось ей объяснять, что она развивает в детях способности к вниманию и тренирует им пальчики. Она даже призналась, что мечтает собрать для своих занятий всех детей квартала. «Ты чокнутая, — ответила ей Пинучча. — Мне нет дела до твоих затей. Хочешь отнять у меня ребенка, сожрать, как ведьма? Пожалуйста, сколько хочешь. Мне он не нужен, я никогда его не хотела. Твой брат испортил мне жизнь, а ты портишь жизнь моему брату. Правильно он наставляет тебе рога, так тебе и надо!»

Лила пропустила ее слова мимо ушей.

Она не стала выпытывать у золовки, что та имеет в виду, и лишь махнула рукой, словно отгоняла муху. Взяв на руки Ринуччо, она ушла, искренне жалея племянника.

Но дома на нее вдруг накатил страх. Если Стефано ходил к проституткам, ее это мало волновало, даже наоборот — не будет приставать к ней. Но после слов Пинуччи она испугалась за сына: если Стефано завел любовницу, он захочет проводить с ней дни и ночи. Вдруг он выгонит ее из дома? До сир пор вероятный разрыв с мужем казался ей спасением, то теперь она боялась, что потеряет и дом, и деньги, и свободное время — все, что позволяло ей растить ребенка в самых лучших условиях.

Она стала плохо спать. Как знать, может, вспышки гнева Стефано свидетельствовали не только о его взрывном характере, связанном с дурной кровью? Может, он и правда влюбился в другую, как она когда-то влюбилась в Нино, и жизнь в клетке брака и отцовства стала для него невыносимой? Сколько бы Лила над этим ни размышляла, она не знала, что ей теперь делать. Она понимала, что должна решиться и взглянуть правде в глаза, но продолжала тянуть, надеясь, что Стефано, увлеченный любовницей, оставит ее в покое. Она убеждала себя, что ей надо потерпеть еще пару лет, пока не сформируется личность мальчика.

Она снова стала следить за чистотой в доме, готовила ужин и накрывала на стол. Но после скандала с Рино Стефано так и не смягчился; он вечно ворчал и ко всему придирался.

— Что случилось? — спрашивала Лила.

— Деньги.

— И только-то?.

— Что значит — и только-то? — возмущался Стефано.

Для него все жизненные проблемы сводились к деньгам.

После ужина он подбивал баланс и ругался сквозь зубы: новая лавка уже не приносила прежнего дохода, Солара, в особенности Микеле, вели себя так, словно обувной бизнес принадлежал теперь только им, и забирали всю прибыль себе, даже не ставя в известность ни его, ни Рино, ни Фернандо. Старые модели «Черулло» для них за гроши выпускали пригородные фабрики, а разработку новых моделей «Солара» они поручали известным мастерам, которые на самом деле лишь вносили небольшие изменения в рисунки Лилы. В результате маленькая фабрика Рино и Фернандо неудержимо двигалась к банкротству, таща за собой Стефано, который вложил в нее собственные средства.

— Поняла?

— Да.

— А раз поняла, отвяжись от меня.

Но Лилу его доводы не убеждали. У нее складывалось впечатление, что муж нарочно преувеличивает трудности, возникшие не вчера, чтобы скрыть подлинные причины своего недовольства и неприязни к ребенку, которую он с каждым днем демонстрировал все откровеннее. Он обвинял Лилу во всех смертных грехах, но особенно в том, что она испортила его отношения с Солара.

— Что ты ему сделала, этому чертову Микеле, что на меня взъелся? — крикнул он как-то раз.

— Ничего, — ответила Лила.

— Быть того не может. Он без конца тебя поминает, а зло срывает на мне. Сходи к нему и выясни, что ему нужно, не то я вам обоим шею сверну!

— А если он хочет меня трахнуть, мне что, лечь под него? — резко спросила Лила.

Через секунду она пожалела о том, что у нее вырвались эти слова, — обычно ей хватало выдержки презрительно промолчать, — но было уже поздно, и Стефано влепил ей пощечину. Лила ее почти не заметила — Стефано ударил ее не всей ладонью, а лишь кончиками пальцев, — но то, что он сказал потом, задело ее намного больнее.

— Вот ты все читаешь, все учишься, но в душе ты все та же похотливая сучка. Меня от тебя с души воротит.

После этого случая он стал приходить домой все позже и позже. По воскресеньям вместо того, чтобы спать до полудня, как он привык, он уходил из дома ни свет ни заря и пропадал на весь день. Если Лила заговаривала с ним о домашних проблемах, он впадал в ярость. Например, с наступлением жарких дней она спросила у него, как он собирается организовать для Ринуччо отдых на море.

— Сядешь на автобус и съездишь на ближайший пляж, — ответил он.

— Почему ты не хочешь снять нам дом? — возмутилась Лила.

— Зачем? Чтобы ты там трахалась с кем попало с утра до вечера?

Он вышел из дома и вернулся только наутро.

Через несколько дней все выяснилось. Лила с коляской отправилась в центр. Она искала книгу, на которую ссылался автор той, которую она читала, но в книжных ее не было. Немного уставшая, она дошла до пьяцца Мартири и решила зайти к Альфонсо, который с большим удовольствием распоряжался в магазине, попросить его о помощи. У входа она столкнулась с красивым, элегантно одетым молодым человеком, которого звали Фабрицио. Это был не клиент, а друг Альфонсо. Лила остановилась немного с ним с поболтать — оказалось, он знал кучу вещей. Они поговорили о литературе, об истории Неаполя и о детском образовании; последняя тема была Фабрицио особенно близка, потому что он писал по ней диплом в университете. Альфонсо молча слушал их разговор, а когда Ринуччо заплакал, взял его на руки и начал баюкать. Тут появились покупатели, и Альфонсо переключился на них. Лила еще немного поговорила с Фабрицио — она уже так давно не общалась с человеком, способным поддержать интересную беседу! Фабрицио начал прощаться, и Лила с детской бесцеремонностью расцеловала его, а затем и Альфонсо в обе щеки.

— Какое удовольствие с тобой говорить, — сказал Фабрицио с порога.

— Взаимно.

Лила погрустнела. Пока Альфонсо обслуживал клиентов, она вспомнила всех, с кем познакомилась за время работы в магазине, вспомнила Нино, опущенную ставню, полумрак, их волнующие разговоры… Ровно в час Нино заходил в незаметную дверь, а в четыре через нее же уходил. Может быть, это все ей только приснилось? Она с недоумением огляделась. Нет, она не тосковала ни по тому времени, ни по Нино. Она понимала лишь, что время прошло и то, что было когда-то таким важным, сегодня потеряло значение, оставив раздрай в душе и мыслях. Она взяла на руки Ринуччо и уже хотела уйти, когда в магазин вошел Микеле Солара.

Он тепло поздоровался с Лилой, потискал Дженнаро и сказал, что он очень похож на мать. Потом он пригласил ее к бару, угостил кофе и предложил подвезти домой на машине. Как только они тронулись с места, Микеле сказал:

— Лина, бросай своего мужа! Прямо сегодня. Я позабочусь о тебе и о твоем сыне. Я купил квартиру в Вомеро, на пьяцца Артисти. Если хочешь, съездим туда, и я все тебе покажу. Я выбирал ее и думал о тебе. Можешь делать там что хочешь. Читай, пиши, изобретай что в голову взбредет, спи, смейся, занимайся с Ринуччо. Все, что мне нужно, — это смотреть на тебя и слушать, что ты говоришь.

Микеле впервые говорил с ней без своей обычной иронии. Он вел машину, все время бросая на нее короткие встревоженные взгляды, стараясь угадать, что она думает. Но Лила смотрела на дорогу, одновременно отбирая у Дженнаро пустышку, к которой он, по ее мнению, слишком привык. Мальчик отталкивал ее руку. Когда Микеле наконец умолк, Лила, которая слушала его не прерывая, спросила:

— Это все?

— Да.

— А как же Джильола?

— При чем тут Джильола? Ответь мне, да или нет, а там видно будет.

— Нет, Микеле, мой ответ: нет. Я не захотела быть с твоим братом и с тобой не хочу. Во-первых, потому что ни ты, ни он мне не нравитесь, а во-вторых, потому что вы оба думаете, что можете получить все, что захотите, невзирая ни на какие правила.

— Да дай ты ему эту соску, что он у тебя плачет? — пробормотал Микеле и мрачно добавил: — Подумай, Лина. Очень может быть, что уже завтра ты об этом пожалеешь и сама ко мне прибежишь.

— Это вряд ли.

— Ах так? Ну тогда слушай.

Он рассказал ей о том, о чем знали уже все («даже твоя мать, твой отец и твой придурок брат, которые ничего тебе не говорят, чтобы не поднимать шума»). Любовницей Стефано была Ада, и их связь началась давно, еще до поездки на Искью.

— Пока ты сидела на той вилле, — сказал Микеле, — она каждый день таскалась к тебе домой.

По возвращении Лилы любовники ненадолго затаились, но вскоре взялись за старое, а когда Лила на месяц исчезла, почти открыто стали жить вместе. Недавно Стефано снял квартиру на Реттифило и там виделся с Адой.

— Ты мне веришь?

— Верю.

— И что думаешь?

Что тут было думать. Лилу поразило не то, что муж завел любовницу и что этой любовницей оказалась Ада, а то, как он бесился, когда приехал за ней на Искью. Она вспомнила, как он орал и как избил ее.

— Вы все мне противны. И ты, и Стефано, и все остальные.

101

Лила вдруг сообразила, что правда на ее стороне, и немного успокоилась. В тот вечер она уложила сына и стала ждать возвращения Стефано. Он пришел уже за полночь и нашел жену в кухне, за столом. Лила оторвала взгляд от книги и сказала, что знает про Аду, знает, что их связь продолжается давно, и что ей на это плевать. «Как ты со мной, так и я с тобой», — улыбнулась она и повторила — в который раз? — что Дженнаро не его сын. Потом она сказала, что Стефано может делать все, что ему заблагорассудится, и спать где хочет и с кем хочет. «Главное, — вдруг крикнула она, — не смей больше прикасаться ко мне!»

Не знаю, что было у нее на уме, возможно, она хотела лишь добиться полной ясности. Или ждала, что Стефано во всем признается, или изобьет ее, или выгонит из дома, или заставит ее прислуживать его любовнице. Она приготовилась к тому, что Стефано будет говорить с ней свысока, как человек, уверенный, что, раз у него деньги, он может позволить себе все. Но Стефано не сделал ни первого, ни второго, ни третьего. Он все отрицал. Мрачным, но спокойным тоном он сказал, что Ада — просто продавщица у него в лавке и нечего верить глупым сплетням. Потом, повысив голос, он заявил, что если она еще раз посмеет намекнуть, что Дженнаро не его сын, то, Бог свидетель, он убьет ее на месте. Дженнаро — вылитый он, это все видят, и пусть она его лучше не злит, болтая всякую чушь. Под конец — что поразило Лилу больше всего — он сказал, что любит ее и будет любить всегда, потому что она — его венчанная жена и ничто никогда их не разлучит. Он потянулся ее поцеловать, но Лила его оттолкнула. Тогда он подхватил ее на руки, отнес в спальню, где стояла детская кроватка, сорвал с нее одежду и грубо вошел в нее, пока она шепотом, сдерживания рыдания, умоляла его: «Ринуччо проснется, он может нас увидеть, прошу тебя, пойдем в другую комнату!»

102

С того вечера Лила потеряла ту немногую свободу, какой еще располагала. Стефано вел себя очень странно. Убедившись, что жене известно о его связи с Адой, он утратил всякую осторожность: не ночевал дома, разъезжал с любовницей в машине, а в августе даже поехал с ней в отпуск. Они на «фиате-спайдер» отправились в Стокгольм, хотя по официальной версии Ада была в Турине, навещая кузину, которая работала на заводе «Фиат». Одновременно в нем проснулась болезненная ревность: он не выпускал жену из дома, даже за продуктами, которые заставлял заказывать по телефону, а когда она ненадолго выходила погулять с ребенком, допрашивал, кого она видела и с кем говорила. Он самозабвенно играл роль ревнивого мужа, словно боялся, что его измены подтолкнут к измене и ее. То, что они с Адой вытворяли в квартирке на Реттифило, подстегивало его воображение: ему чудилось, что Лила где-нибудь выделывает то же самое со своими любовниками. Он боялся прослыть рогоносцем и бахвалился собственными похождениями.

Впрочем, ревновал Стефано не ко всем, выстраивая предполагаемых соперников в соответствии со своего рода иерархией. Лила скоро поняла, что наибольшее беспокойство в нем вызывал Микеле. Стефано чувствовал, что Микеле постоянно его обманывает и держит за мальчишку. Лила ни разу не обмолвилась о том, что Солара пытался ее поцеловать и даже предлагал стать его любовницей, но Стефано догадывался, что Микеле, упорно добивавшийся его разорения, мечтал еще и увести у него жену — это прозвучало бы заключительным аккордом его полной победы над домом Карраччи. С другой стороны, простая логика подсказывала ему, что здесь не обошлось — не могло обойтись — без попустительства Лилы. Одним словом, она была кругом виновата. Он постоянно донимал ее вопросами: «Ты виделась с Микеле? О чем вы говорили? Он опять просил, чтобы ты нарисовала ему новые модели?» Иногда его злоба доходила до того, что он орал: «Не смей даже здороваться с этим подонком!» Он рылся в ее вещах, упорно ища доказательств того, что его жена — шлюха.

Положение стало особенно нестерпимым сначала из-за Паскуале, а затем из-за Рино.

Разумеется, Паскуале последним, даже позже Лилы, узнал, что его невеста крутит шашни со Стефано. Никто ему об этом не рассказывал, но однажды воскресным сентябрьским вечером он своими глазами увидел, как они в обнимку выходят из дома на Реттифило. Накануне Ада сказала ему, что должна сидеть с матерью, а потому их свидание отменяется. Паскуале и сам был вечно занят — если не работой, то политическими делами, и не замечал, что невеста явно его избегает. Застав ее со Стефано, он испытал шок; его первым порывом было броситься к ним и перерезать горло обоим, но коммунистические убеждения не позволили ему дать волю гневу. Недавно Паскуале избрали секретарем партийной ячейки нашего квартала, и, хотя в прошлом он, как и все мальчишки, с которыми мы выросли, мог по случаю обозвать девчонку шлюхой, теперь, став более подкованным — он читал газету «Унита» и коммунистические брошюры и вел заседания ячейки, — старался ничего подобного не делать и даже убеждал себя, что женщины в общем и целом ничем не хуже мужчин, что они имеют право на собственные мысли и чувства и должны пользоваться такой же свободой. Раздираемый обидой, но не способный изменить своей широте взглядов, на следующий вечер, даже не помывшись после работы, он пошел к Аде и сказал ей, что ему все известно. Та испытала облегчение и со слезами во всем ему призналась, умоляя ее простить. Паскуале спросил, зачем она так поступила — может, из-за денег? Но Ада ответила, что она любит Стефано; никто кроме нее не знает, какой он на самом деле хороший, добрый и щедрый. Паскуале в отчаянии ударил кулаком по стене кухни Капуччо и пошел домой, утирая слезы. Рука у него сильно болела. Всю ночь они с Кармен проговорили о своих несчастьях. И брат, и сестра жестоко страдали: он — из-за Ады, она — из-за Энцо, которого так и не смогла забыть. Все стало совсем плохо, когда обманутый Паскуале решил, что обязан защитить честь Ады, а заодно и Лилы. Он отправился к Стефано и для начала произнес перед ним несколько сумбурную речь, суть которой сводилась к тому, что тот должен расстаться с женой и открыто поселиться с любовницей. Затем он пошел к Лиле и осыпал ее упреками за то, что она позволяет мужу попирать не только свои чувства, но и свои женские права. Однажды утром — было половина седьмого — Стефано подкараулил Паскуале, когда тот шел на работу, и предложил ему денег — с условием, что тот прекратит лезть в его дела и приставать к его жене и к Аде. Паскуале взял деньги, пересчитал их и подбросил в воздух, возмущенно крикнув: «Я с детства работаю и не нуждаюсь в твоих подачках!» После чего вежливо извинился и сказал, что ему пора на работу, иначе он опоздает и его уволят. Он успел отойти довольно далеко, как вдруг передумал, обернулся и крикнул колбаснику, который подбирал разлетевшиеся купюры: «Ты еще хуже своего отца, вонючего фашиста!» Они страшно подрались; если бы не разнявшие их прохожие, дошло бы до смертоубийства.

Рино тоже подлил масла в огонь. Он очень горевал, что Лила перестала заниматься с Дино и делать из него вундеркинда. На зятя он затаил горькую обиду: тот не только не давал ему ни гроша, но и спустил его с лестницы. Известную всему кварталу связь Стефано с Адой он воспринимал как личное оскорбление, ведь была задета честь его сестры. Он решил отомстить зятю, но сделал это весьма оригинальным образом. Стефано бил жену — и он начал бить Пинуччу. У Стефано была любовница — и он завел себе любовницу. Пусть сестра Стефано на своей шкуре испытает все, что ее братец выделывает с его родной сестрой.

Пинучча рыдала и умоляла мужа одуматься. Но Рино оставался глух к ее мольбам. Стоило жене раскрыть рот, как он впадал в ярость и, до смерти пугая Нунцию, орал: «Это я должен прекратить? Это мне надо одуматься? Иди лучше к своему братцу и скажи, чтоб он бросил Аду! Моя сестра что, не заслуживает уважения? Ах, мы должны быть дружной семьей? Тогда пусть вернет мне деньги, которые они с Солара у меня увели!» Пинучча убегала из дома к брату в лавку и на виду у покупателей громко жаловалась на мужа. Стефано тащил ее в подсобку и слушал, как она перечисляет все грехи Рино. В завершение она всегда говорила: «Не вздумай давать этому говнюку денег! Лучше приди и убей его!»

103

Примерно в таком состоянии я и застала дела, когда приехала домой на пасхальные каникулы. Я провела в Пизе уже два с половиной года, считалась блестящей студенткой и возвращение в Неаполь воспринимала как тяжкую обязанность, которую продолжала нести, лишь бы не ссориться с родителями, особенно с матерью. Как только поезд приближался к вокзалу, меня охватывала нервозность. Я боялась, что случится что-нибудь неожиданное, что помешает мне вернуться в университет, что я заболею и меня положат в кошмарную неаполитанскую больницу или стрясется еще что-нибудь, из-за чего мне придется остаться дома и помогать семье.

Я провела дома всего несколько часов, а мать уже подробно доложила мне все последние невеселые новости, касающиеся Лилы, Стефано, Ады, Паскуале и Рино. Она сказала, что обувная фабрика на грани закрытия. Вот какое нынче время, добавила она, сегодня ты мнишь себя королем и покупаешь машину, а завтра продаешь последнее и оказываешься в красной книге синьоры Солары. Потом мать с нескрываемым злорадством добавила: «Взять хоть твою подружку! Думала всех перещеголять: шикарная свадьба, большая машина, новая квартира! А ты-то поудачливее будешь, да и покрасивее». Она тут же скривилась, не желая показывать, что довольна, и протянула мне записку, которую, конечно же, прочитала, хоть она и была адресована мне. Лила хотела со мной увидеться и приглашала на обед в Страстную пятницу.

Не только она меня зазывала — я каждый день с кем-нибудь встречалась. Вскоре после разговора с матерью меня окликнул со двора Паскуале. Видно, он решил, что я спустилась к нему не из занюханной родительской квартиры, а прямо с Олимпа, и начал излагать мне свои идеи о положении женщин. Он поделился со мной своими неприятностями и спросил, что, по моему мнению, ему надо делать. Вечером ко мне заявилась Пинучча и принялась изливать свою ненависть к Рино и Лиле. И уж полным сюрпризом для меня стал приход Ады, которая постучала к нам в дверь на следующее утро. Аду снедало смешанное чувство злобы и вины.

Со всеми тремя я старалась держаться отстраненно. Паскуале посоветовала сохранять спокойствие, Пинучче — заниматься сыном, Аде — подумать, так ли уж она любит Стефано. Несмотря на то что отвечала я в основном банальности, случай Ады меня заинтриговал. Слушая ее, я словно читала трудную книгу. Дочь безумной Мелины, сестра Антонио. Я узнавала в ее лице черты матери и брата. Она выросла без отца, ее некому было защитить, она привыкла много работать. Годами она вместе с Мелиной мыла подъезды, каждую минуту ожидая, что у матери случится очередной приступ. Еще совсем девчонкой братья Солара заманили ее к себе в машину и куда-то увезли; можно было только догадываться, что они с ней делали. Ничего удивительного, что она влюбилась в Стефано — своего богатого и ласкового хозяина. Она утверждала, что их любовь взаимна. «Скажи Лине, — шептала она с горящими от страсти глазами, — сердцу не прикажешь! Она ему жена, но только я даю Стефано то, что нужно мужчине. Я и детей ему рожу! Он мой, он больше не ее!»

Я поняла, что она хочет завладеть не только Стефано, но и всем, что к нему прилагалось: лавками, деньгами, квартирой, машиной. Я подумала, что она имеет полное право бороться за лучшую жизнь для себя; все мы в той или иной степени заняты тем же самым. Мне хотелось ее успокоить: Ада была бледна, глаза ее горели. И было приятно слушать, как она меня благодарит; мне вообще нравилось чувствовать себя мудрой провидицей, раздающей советы на прекрасном итальянском, который ввергал в смущение не только Аду, но и Паскуале, и Пинуччу. Так вот для чего нужны экзамены по истории, классической филологии и лингвистике, усмехнулась я про себя; вот для чего я вызубрила тысячи тем и билетов: чтобы на пару часов вернуть покой в их души. Они видели во мне человека со стороны, свободного от предвзятости, с мозгами, простерилизованными наукой. И я охотно взяла на себя эту роль, ни словом не обмолвившись ни о своих страхах, ни о своих собственных безрассудствах. Я не рассказывала им, как тряслась, когда ночью впускала к себе в комнату Франко или проникала в его, как мы с ним проводили каникулы в Версалии, где жили вместе как муж и жена. Я была собой довольна.

Приближалось время обеда, и мое благостное настроение сменилось беспокойством. К Лиле я пошла без всякого удовольствия. Я опасалась, что ей удастся в единый миг опять поставить меня на место, заставив усомниться в своих достижениях. Я боялась, что она покажет мне маленького Дженнаро и я узнаю в нем Нино; я не хотела, чтобы мне в очередной раз напоминали: игрушка, подаренная ей судьбой, могла бы быть моей. Но я зря волновалась. Ринуччо — Лила все чаще звала сына этим именем — понравился мне с первого взгляда. Это был чудесный темноволосый мальчик, пока ничем не напоминавший Нино. Он был похож на Лилу и даже немного на Стефано, как будто она зачала его от них обоих. Сама Лила показалась мне такой слабой, какой я никогда ее не видела. При виде меня у нее на глаза навернулись слезы и она задрожала всем телом, так что мне пришлось крепко ее обнять, чтобы она немного успокоилась.

От меня не укрылось, что она предприняла кое-какие усилия, чтобы лучше выглядеть: наспех причесалась, подкрасила губы. На ней было платье в жемчужно-серую полоску, которое она носила еще до свадьбы, и туфли на каблуках. Она все еще была красива, но лицо у нее как будто раздалось, а глаза уменьшились; можно было подумать, что у нее в жилах течет не кровь, а какая-то мутная жидкость. Она сильно похудела, из-под узкого платья выпирали кости и торчал живот.

Поначалу она делала вид, что у нее все хорошо. Ее обрадовало, что мне понравился ее сын и я с удовольствием с ним поиграла; ей не терпелось показать мне, что уже умеет делать Ринуччо и какие слова знает. Каким-то беспокойным тоном, какого я раньше за ней не знала, она принялась перечислять мне термины, почерпнутые из ее беспорядочного чтения. Она цитировала авторов, о которых я никогда не слышала, и заставляла сына выполнять упражнения, которые она для него придумала. Я заметила, что у нее появилась странная привычка, нечто вроде тика: собираясь что-то сказать, она широко открывала рот и тут же сжимала губы, словно сдерживала рвущиеся наружу чувства. При этом у нее краснели глаза, в них появлялся розоватый отблеск, гаснувший, как только она закрывала рот. Она несколько раз повторила, что если бы ей дали заниматься с каждым ребенком квартала, то уже через поколение здесь жили бы совсем другие люди, не знающие разделения на способных и бездарных, плохих и хороших. Потом она взглянула на сына и расплакалась. «Он порвал все мои книги», — сказала она, вроде бы имея в виду Ринуччо, и показала мне измятые, растерзанные книги. До меня не сразу дошло, что она говорит не о сыне, а о муже. «Он взял манеру рыться в моих вещах, — продолжала она. — Он хочет, чтобы у меня не осталось ни одной собственной мысли. Если найдет что-нибудь, что я без него купила, даже самую ерунду, бьет меня смертным боем». Она встала на стул и достала со шкафа жестяную коробку. «Вот, — сказала она, протягивая мне коробку. — Здесь вся история с Нино. И еще много всего. Я несколько лет это записывала. Там и про тебя есть. Вещи, которых мы никогда друг другу не говорили. Возьми ее, а то я боюсь, что он ее найдет и все прочитает. Я не хочу, чтобы он это читал. Это вообще никто не должен читать, даже ты».

104

Я нехотя взяла коробку. Куда я ее дену, думала я, что буду с ней делать? Мы сели за стол. Меня поразило, что Ринуччо ел совершенно самостоятельно, пользуясь маленькими деревянными приборами. Он перестал меня стесняться и говорил со мной на чистом итальянском языке, точно отвечая на каждый мой вопрос и в свою очередь расспрашивая меня о том, что его интересовало. Лила слушала нас и почти ничего не ела, рассеянно уставившись взглядом в тарелку. Я уже собиралась уходить, когда она вдруг сказала:

— Представляешь, я почти не вспоминаю ни Нино, ни Искью, ни наши свидания в магазине на пьяцца Мартири. А ведь тогда мне казалось, что я люблю его больше всего на свете. А сейчас мне даже неинтересно, где он и что делает.

По-моему, она говорила вполне искренне. Поэтому я не стала делиться с ней тем, что знала сама.

— Влюбленность хороша тем, что быстро проходит, — заметила я.

— А ты счастлива?

— Более-менее.

— У тебя такие красивые волосы.

— Да ладно.

— Сделай мне еще одно одолжение.

— Какое?

— Мне нужно бежать из этого дома, пока Стефано не убил меня и ребенка.

— Ты меня пугаешь.

— Прости.

— Что я должна сделать?

— Сходи поговори с Энцо. Скажи, что я терпела, сколько могла, но больше не могу.

— Я тебя не понимаю.

— Тебе и не надо ничего понимать. Тебе надо возвращаться в Пизу, у тебя своя жизнь. Просто скажи ему: «Лина старалась, но у нее ничего не вышло».

С ребенком на руках она проводила меня до двери.

— Рино, попрощайся с тетей Лену!

Мальчик улыбнулся и помахал мне ручкой.

105

Перед отъездом я сходила к Энцо. Когда я сказала ему: «Лина просила передать, что она старалась, но у нее ничего не вышло», на него мои слова не произвели ровным счетом никакого впечатления — на его лице не дрогнула ни одна жилка. «Ей очень плохо, — решила я добавить от себя, — но я понятия не имею, как ей помочь». Он сжал губы и помрачнел. Мы попрощались.

В поезде я открыла коробку, хотя обещала этого не делать. В ней лежало восемь тетрадей. С первых же прочитанных строк на меня накатила дурнота. В Пизе мое состояние только ухудшилось и с каждым днем делалось все невыносимее. Каждое написанное Лилой слово, каждая ее фраза, даже относящаяся к периоду детства, заставляли меня почувствовать собственную ущербность. Они обессмысливали, лишали содержания мои слова и мысли — не только давешние, но и сегодняшние. В то же время каждая страница пробуждала во мне новые идеи, как будто до сих пор я жила в каком-то оцепенении, с усердием занимаясь тем, что не имело никакого значения. Я выучила эти дневники наизусть. В конце концов я благодаря им пришла к убеждению, что мой университетский мир — с друзьями и подругами, относившимися ко мне с большим уважением, с доброжелательными преподавателями, побуждавшими меня стремиться к большему, — представлял собой замкнутую вселенную, слишком хорошо защищенную, а потому предсказуемую, особенно по сравнению с тем бурным миром, который Лила в условиях нашего квартала сумела запечатлеть в торопливых строках, плотно покрывавших помятые и усеянные пятнами листы ее тетрадей.

Все, что я делала до сих пор, показалось мне ненужным. Страх не давал мне сосредоточиться на учебе. Франко Мари уже отчислили, я осталась одна, и мне никак не удавалось избавиться от ощущения собственного ничтожества. В какой-то момент я поняла, что провалю экзамен и буду вынуждена вернуться домой. Вот почему одним ноябрьским вечером я вышла из дома, на всякий случай прихватив с собой жестяную коробку. Я остановилась на мосту Сольферино и бросила коробку в воды реки Арно.

106

В последний год в Пизе я полностью пересмотрела свое отношение к тому, что произошло за три предыдущих года. Я разлюбила и этот город, и своих однокурсников, и преподавателей, и экзамены, и зимние дни, и политические митинги весенними вечерами возле Баптистерия, и фильмы в киноклубе, и весь неизменный городской ландшафт: студенческое общежитие, набережную Пачинотти, улицу Двадцать Четвертого Мая, виа Сан-Фредиано, пьяцца Кавальери, виа Консоли-дель-Маре, виа Сан-Лоренцо — одни и те же знакомые маршруты по местам, так и не ставшим своими; пусть булочник со мной уже здоровался, а продавщица в газетном киоске делилась своими соображениями о погоде, их голоса, несмотря на мои старательные попытки их копировать, продолжали звучать как чужие, и чужим оставался цвет камней, деревьев, вывесок, облаков и неба.

Не знаю, была ли в том вина дневников Лилы. Очевидно одно: после того, как я их прочитала, и задолго до того, когда выбросила жестянку со всем ее содержимым, мной овладело разочарование. Исчезло первоначальное ощущение, что я нахожусь в гуще битвы. Я уже забыла, как колотилось у меня сердце перед каждым экзаменом и какая сумасшедшая радость охватывала меня каждый раз, когда я получала высший балл. Мне больше не доставляло удовольствия менять свой голос, свои привычки, свою манеру одеваться и походку — то, чему раньше я предавалась с усердием, словно участвовала в состязании на лучший маскарадный костюм и лучшую маску, такую удачную, что она почти стала моим лицом.

Вдруг мне открылось значение этого почти. Я правда этого добилась? Почти. Я вырвалась из Неаполя и своего квартала? Почти. Завела новых друзей и подруг из гораздо более образованных, чем профессор Галиани и ее дети, семей? Почти. С каждым экзаменом многомудрые преподаватели относились ко мне все благосклонней? Почти. Мне казалось, что за этим почти я разглядела истинную сущность вещей. Я боялась. Я боялась, как в свой первый день в Пизе. Боялась людей, которые были умны и образованны без всяких почти, просто сами по себе.

А таких в Высшей нормальной школе было немало. Не только студентов, которые с блеском сдавали любые экзамены — по греческому, латыни или истории. В университете было много молодежи, в основном молодых мужчин — самые уважаемые профессора и знаменитые выпускники тоже по большей части были мужчины, — которым все давалось легко потому, что они точно знали, для чего учатся. Они получили это знание по наследству, как животным достается в наследство от предков чувство направления. Они знали, как делается газета или журнал, как работает издательство, чем занимается редколлегия радиостанции или телевизионного канала, как снимаются фильмы, что собой представляет университетская табель о рангах и что находится за пределами наших городов и деревень, за Альпами и за морем. Они знали имена известных людей и знали, кто из них достоин уважения, а кто — презрения. Я же ничего этого не знала. Для меня любой человек, чье имя я видела напечатанным в газете или на книжной обложке, был божеством. Если кто-то с восхищением или порицанием говорил при мне: это сын того-то, а она племянница такого-то, я молчала и делала вид, что понимаю, о чем речь.

Конечно, я догадывалась, что речь идет о действительно известных персонах, но я слышала о них впервые в жизни и понятия не имела, что же такого важного они совершили; я абсолютно не разбиралась в тайных пружинах социального престижа. Например, если бы я пришла на экзамен, вызубрив все от корки до корки, а преподаватель вдруг задал мне вопрос: «Вам известно, на каких работах держится мой авторитет, позволяющий преподавать в этом университете?», я бы на него не ответила. А остальные, те, про кого я говорю, это отлично знали. Поэтому меня постоянно сопровождал страх ляпнуть при них какую-нибудь глупость.

Когда в меня влюбился Франко Мари, этот страх поутих. Франко и правда меня воспитывал, и я старательно тянулась за ним. Он был веселым, внимательным к окружающим, дерзким и смелым. Он был настолько убежден, что читал все нужные книги и понимает, что к чему, что говорил невероятно уверенно. Рядом с ним я училась выражать свои мысли и изредка даже вступала в публичную дискуссию. Я была способной ученицей или, по крайней мере, сумела развить свои способности. Иногда благодаря его поддержке я высказывалась даже смелее, чем он, и бывала убедительнее. Но, несмотря на очевидный прогресс, во мне продолжал сидеть страх, что я себя выдам, скажу то, чего говорить не следует, и все увидят, что я выскочка, совершенно не разбирающаяся в самых очевидных вещах. Когда Франко по не зависящим от него обстоятельствам исчез из моей жизни, этот страх усилился. Я получила подтверждение тому, в чем в глубине души никогда не сомневалась. Его богатство, его прекрасное воспитание, его авторитет молодого политика левого толка, его коммуникабельность и смелость, позволявшая ему обращаться к самым уважаемым людям как в самом университете, так и за его пределами, создавали вокруг него своего рода ауру, которая автоматически распространялась и на меня — его девушку и подругу, как будто тот факт, что он в меня влюблен, служил гарантией моих выдающихся качеств. Но после того, как он ушел из университета, его заслуги померкли, и я перестала светить их отраженным светом. Студенты из хороших семей больше не приглашали меня на воскресные вечеринки. Кое-кто снова начал передразнивать мой неаполитанский акцент. Наряды, подаренные мне Франко, вышли из моды и пообтрепались. Я быстро поняла, что присутствие в моей жизни Франко на какое-то время замаскировало мой статус, но не изменило его сущности: я как была, так и осталась для всех чужой. Я принадлежала к числу тех, кто трудится день и ночь, получает отличные оценки и даже пользуется симпатией и уважением, но никогда не сможет претендовать на престиж, доступный другим студентам. Я всегда буду бояться, что скажу что-то не то и не тем тоном, что буду не так одета, что меня уличат в пошлости чувств и неоригинальности мыслей.

107

Должна сказать, что этот период был для меня трудным и по некоторым другим причинам. Все мужское общежитие знало, что я ночую в комнате Франко, что я ездила с ним в Париж и в Версилию, и за мной закрепилась репутация легкомысленной особы. Мне никогда не удалось бы объяснить, чего мне стоило принять идею сексуальной свободы, горячо поддерживаемую Франко; я обманывала себя, лишь бы он поверил, что я так же свободна, как он, и не страдаю от предрассудков. Я не могла повторять за ним то, что он внушал мне, как Новый Завет, например, что худшая разновидность женщин — это так называемые полудевственницы, мещанки, готовые подставлять мужчине задницу вместо того, чтобы заниматься любовью как положено. Я также никому не могла рассказать, что в Неаполе у меня есть подруга, которая вышла замуж в шестнадцать, завела любовника в восемнадцать, забеременела от него, вернулась к мужу и делала еще массу разных вещей — одним словом, объяснить, что по сравнению с бурной жизнью Лилы моя связь с Франко представлялась мне сущим пустяком. Мне пришлось стерпеть немало лицемерных охов и ахов со стороны девиц и сальных шуточек со стороны парней, которые жадно поглядывали на мою пышную грудь. Я довольно развязно отшила некоторых из них, подступавших ко мне со столь же развязными предложениями стать заменой Франко. Встречая мой отказ, они позволяли себе весьма грубые комментарии. Я сжимала зубы и твердила себе, что переживу и это.

Однажды я с двумя сокурсницами сидела в кафе на виа Сан-Фредиано. Мы уже собирались уходить, когда к нам подошел один из моих неудачливых поклонников и громко, чтобы все слышали, сказал совершенно серьезным тоном: «Эй, неаполитаночка, не забудь вернуть мне синий свитер, который я у тебя оставил». Все засмеялись, а я вышла, не сказав ни слова. Но вскоре я заметила, что за мной идет парень, на которого я обратила внимание еще на лекциях, уж больно странно он выглядел. В нем не было угрюмой красоты Нино или веселой открытости Франко. Он носил очки, казался робким и одиноким, у него была густая грива черных лохматых волос, коренастое тело и отчетливо кривые ноги… Он шел за мной до самого общежития и лишь у самой двери решился меня окликнуть:

— Греко!

Ну, значит, он хотя бы знал мою фамилию. Из вежливости я остановилась.

— Пьетро Айрота, — представился он и, смущаясь, произнес передо мной довольно путаную речь, смысл которой сводился к тому, что ему стыдно за своих товарищей, но одновременно он презирает себя за трусость, не позволившую ему вмешаться.

— Вмешаться? Зачем? — с насмешкой спросила я. Меня поразило, что этот лохматый сутулый очкарик, явно не отрывающийся от книг, вдруг решил выступить в роли благородного рыцаря, как когда-то делали мальчишки из нашего квартала.

— Чтобы защитить твое доброе имя.

— У меня нет доброго имени.

В ответ он что-то невнятно пробормотал, судя по всему, извинился, простился и ушел.

На следующий день я специально села на лекции рядом с ним. У нас вошло в привычку подолгу вместе гулять. Меня удивляло, что он, как и я, уже приступив к написанию диплома на тему древнеримской литературы, никогда, в отличие от меня, не произносил слово «диплом», а всегда говорил «работа». Пару раз у него вырвалось и слово «книга» — как выяснилось, он намеревался напечатать ее сразу после окончания университета. Работа? Книга? Какие странные слова. Ему было двадцать два года, но он всегда говорил очень серьезно, сыпал цитатами и вел себя так, словно уже получил преподавательскую должность в университете.

— Ты и правда собираешься печатать свой диплом? — как-то раз недоверчиво спросила я его.

— Если он получится, конечно. — Мой вопрос его удивил.

— И что, все хорошие дипломы печатают?

— А почему нет?

Он изучал вакхические ритуалы, я — четвертую книгу «Энеиды».

— Ну да, все же Вакх интереснее Дидоны, — пробормотала я.

— При правильном подходе любая тема интересна.

Мы с ним никогда не обсуждали современные события, как это часто бывало с Франко, не спорили, поставят ли США ядерное оружие Западной Германии и кто лучше — Феллини или Антониони. С Пьетро мы говорили только об античной литературе. У него была феноменальная память: он сравнивал самые разные тексты, цитируя их наизусть, словно читал с листа, но не важничал и не впадал в менторский тон; для него это была самая животрепещущая тема разговора, учитывая наши общие интересы. Чем теснее мы общались, тем яснее я понимала, что он действительно талантлив и что мне до него далеко; если я высказывалась с осторожностью потому, что боялась ляпнуть глупость, то он говорил с уверенностью человека, обдумавшего и взвесившего каждое произнесенное слово.

Мы всего несколько раз прогулялись по корсо Италия, вокруг Пизанского собора и мемориального кладбища Кампо-Санто, как я заметила, что отношение ко мне снова изменилось.

— Что такое ты делаешь с парнями? — с дружеской завистью спросила меня как-то утром знакомая студентка. — Уже и сына Айроты окрутила.

Я понятия не имела, кто такой Айрота-отец, но не могла не услышать ноток уважения, появившихся в тоне сокурсников, когда они обращались ко мне. Меня опять стали приглашать на вечеринки и в рестораны — я даже заподозрила, что меня зовут, чтобы я привела с собой Пьетро, который вообще-то избегал всяких сборищ. Я начала осторожно наводить справки — надо же было выяснить, чем так прославился отец моего нового друга. Я узнала, что он преподает в Университете Генуи античную литературу и занимает важный пост в Социалистической партии. Я стала вести себя сдержаннее, опасаясь, что уже наговорила Пьетро глупостей. Он продолжал рассказывать мне про свой будущий диплом, он же книга, а я все больше помалкивала.

Как-то в воскресенье он, запыхавшись, прибежал в общежитие и пригласил меня на обед с его родственниками — к нему приехали отец, мать и сестра. Я ужасно разволновалась и постаралась получше одеться. Я боялась, что допущу какую-нибудь речевую ошибку, и они решат, что я неотесанная; они такие известные люди, наверняка у них огромная машина с шофером, что я им скажу, они же примут меня за дуру… Но стоило мне их увидеть, как я успокоилась. Профессор Айрота был среднего роста, на нем был потертый серый костюм, на широком усталом лице сидели большие очки. Когда он снял шляпу, оказалось, что он совершенно лысый. Его жена Аделе — худенькая, не слишком красивая, но изящная, была одета с элегантной простотой. Их машина была похожа на старую «милличенто» братьев Солара тех времен, когда они еще не купили себе «Джульетту». Как выяснилось, от Генуи до Пизы ее вела сестра Пьетро Мариароза — хрупкая девушка с умными глазами, которая тепло обняла меня, как будто мы были старые подруги.

— Ты вела машину от самой Генуи? — спросила я.

— Ну да, я обожаю водить.

— А трудно получить права?

— Да что ты, это проще простого!

Мариарозе было двадцать четыре года, она уже работала на кафедре искусствоведения Миланского университета и занималась изучением творчества Пьеро делла Франческа. Обо мне она знала все, точнее, то, что знал обо мне ее брат, то есть тему моей дипломной работы. Профессор Айрота и его жена тоже были в курсе дела.

Я провела с ними чудесный день, чувствуя себя очень уютно. В отличие от Пьетро его родственники поддерживали разговор на разные темы. Так, за обедом в ресторане отеля, где они остановились, профессор Айрота завел с дочерью яростный спор о политике; нечто похожее мне приходилось слышать от Паскуале, Нино и Франко, хотя суть спора оставалась для меня туманной. Сейчас до меня доносились выражения типа: «Все загнали себя в ловушку классового сотрудничества. — Ты считаешь это ловушкой? На мой взгляд, это мост. — Мост? Почему же по нему идут только христианские демократы? — Проводить левоцентристскую политику очень трудно. — Ну, раз это так трудно, может, имеет смысл вернуться к социализму? — Государство переживает кризис, нам нужны срочные реформы. — Ничего вы не реформируете. — А что бы ты сделала на нашем месте? — Революцию, революцию и еще раз революцию! — Мы и так совершаем революцию, вытаскивая Италию из Средневековья; не будь в правительстве нас, социалистов, студентов, которые осмеливаются говорить о сексе, сажали бы за решетку, как и тех, кто раздает пацифистские листовки. — Интересно, а что вы станете делать с НАТО? — Мы всегда выступаем против войн и любой формы империализма. — Вы сотрудничаете с христианскими демократами, но сумеете ли вы остаться антиамериканистами?»

Они перебрасывались короткими быстрыми репликами, и было видно, что оба получают от этой полемики искреннее удовольствие; возможно, у них это повелось давно. Слушая, как спорят между собой отец и дочь, я поняла, что у них есть то, чего у меня нет и никогда не будет. Что именно? Мне трудно было выразить это нечто словами. Привычка воспринимать мировые проблемы как касающиеся тебя лично и интересные не потому, что по ним надо сдать экзамен на хорошую оценку? Какая-то манера рассуждения, несводимая к желанию самоутвердиться и выходящая за рамки личной борьбы за существование? Мариароза была мила и дружелюбна, как и ее отец; они говорили спокойно, не повышая голоса и не впадая в раж, как когда-то сын профессора Галиани Армандо или Нино; тем не менее политические термины, всегда казавшиеся мне холодными и далекими от реальной жизни, у них наполнялись живым теплом. Слово за слово, они перешли к бомбардировкам Северного Вьетнама, студенческим протестам в разных городах и странах и многочисленным очагам антиимпериалистической борьбы в Латинской Америке и Африке. На мой взгляд, дочь разбиралась в этих вопросах даже лучше отца. Мариароза знала невероятно много! Она говорила так, словно получала информацию из первых рук, так что в какой-то момент Айрота с иронией покосился на жену, и Аделе сказала дочери:

— Ты единственная еще не выбрала себе десерт.

— Я буду шоколадный торт, — ответила та с милой улыбкой.

Я смотрела на нее с восхищением. Она водила машину, жила в Милане, преподавала в университете и спорила с отцом, не скатываясь к грубости. А я? Я боялась лишний раз раскрыть рот, но в то же время стыдилась своего молчания. Не в силах сдержаться, я с пафосом заявила:

— После Хиросимы и Нагасаки американцев следовало бы судить за преступления против человечности.

Все замолчали и посмотрели на меня. «Браво!» — воскликнула Мариароза и протянула мне руку. Я пожала ее и почувствовала себя уверенней, во мне забурлили слова, оставшиеся в памяти с давних времен. Я говорила о планировании и рационализации, пропасти социал-демократии, неокапитализме, структурализме, революции, Африке, Азии, начальной школе, сговоре между полицией и городскими властями, фашистской гнили, поразившей все винтики государственной машины… Моя речь была путаной, а дыхание сбивчивым. Сердце у меня колотилось, и я уже не понимала, кто я и где нахожусь. Тем не менее я почувствовала их немое одобрение и порадовалась, что решила выступить; у меня было ощущение, что я произвела хорошее впечатление. Еще мне понравилось, что никто из членов этой дружной семьи не расспрашивал меня, откуда я родом и чем занимаются мои родители, как это обычно случалось. Их интересовала только я, я, я!

Я осталась с ними и после обеда. Вечером, прежде чем отправиться на ужин, мы пошли гулять по городу. Профессора на каждом шагу, тепло его приветствуя, останавливали знакомые, в том числе два преподавателя университета с женами.

108

Но уже на следующий день на меня снова накатила тоска. Время, проведенное с семьей Пьетро, лишний раз доказало мне, что все мои усилия иллюзорны. Успехов в учебе было недостаточно, требовалось что-то другое, чем я не обладала и не знала, как этому научиться. Я испытала жгучий стыд — зачем я выплеснула на них поток бессвязных слов, не подчиненных строгой логике? Я не умела говорить спокойно и иронично, как Мариароза, Аделе и Пьетро. Я овладела методикой научной работы, требующей проверки каждой запятой, и демонстрировала это свое умение на экзаменах и при написании диплома. Но по существу я оставалась ничтожеством, зубрилой, не имеющей той брони, которая позволяла им спокойно двигаться вперед. Профессор Айрота представлялся мне божеством, задолго до битвы снабдившим своих детей волшебным оружием. Мариароза была непобедима. Дружелюбный и всезнающий Пьетро представлялся мне совершенством. А я? Я могла лишь держаться рядом с ними и греться в тепле их лучей.

Меня охватил страх потерять Пьетро. Я стала сама бегать за ним, не отлипала от него, и моя привязанность к нему только выросла. Но напрасно я ждала, что он как-то проявит свои чувства. Однажды вечером я сама поцеловала его в щеку, и уж тогда он поцеловал меня в губы. Мы начали встречаться по вечерам, когда стемнеет, подыскивая укромные углы. Я трогала его, а он меня, но дальше он не заходил. Я как будто вернулась во времена Антонио, хотя это, конечно, было совсем другое. Перспектива провести вечер с Пьетро наполняла меня новой силой. Иногда меня охватывало желание позвонить Лиле из автомата и рассказать, что у меня новый парень, что мы с ним почти наверняка напечатаем свои дипломы и они будут выглядеть как настоящие книги, с обложкой, названием, именем автора. Мне хотелось сказать ей, что не исключено, что мы оба будем преподавать в университете, ведь его сестра Мариароза в двадцать четыре года уже занимала хороший пост. «Ты была права, Лила, — сказала бы я ей, — если с детства учить человека всему необходимому, потом ему все будет даваться намного легче, как будто он родился с этими знаниями». Но потом я отказывалась от этой идеи. Зачем я стану ей звонить? Чтобы молча ее слушать? А если даже мне удастся вставить слово, что я ей скажу? Я точно знала, что мне не светит ничего из того, что в будущем ждет Пьетро. А главное, я понимала, что он, как и Франко, скоро исчезнет из моей жизни, да оно и к лучшему, потому что я его не любила. Если я и ходила с ним по темным улицам, то только ради того, чтобы спастись от своего страха.

109

Накануне рождественских каникул 1966 года я подхватила тяжелый грипп. Я позвонила нашей соседке — даже в нашем квартале многие провели себе телефон — и предупредила, что на праздники не приеду. После чего провалилась в забытье. У меня была высокая температура, я жутко кашляла, а общежитие между тем потихоньку пустело. Я ничего не ела, мне даже пить было больно. Однажды утром, когда я дремала, до меня донеслись громкие голоса; мне почудился родной диалект, словно я перенеслась в наш квартал и слышала, как бранятся, перекрикиваясь через двор, соседки. Затем раздалось знакомое шарканье — так ходила только моя мать. В дверь она не стучала, а сразу открыла дверь. Она сгибалась под тяжестью сумок.

Это было что-то невероятное. Мать почти не покидала нашего квартала, разве что могла съездить в центр города. Насколько мне известно, она ни разу не выезжала за пределы Неаполя. И все же она села в поезд, тряслась в нем всю ночь и заявилась ко мне в комнату с заранее приготовленными рождественскими лакомствами, заодно оглушив меня своим пронзительным голосом, требуя, чтобы я как по волшебству исцелилась, и прямо сейчас, потому что вечером ей надо увезти меня домой — она не может здесь прохлаждаться, ее ждут другие дети и отец.

От ее присутствия я одурела больше, чем от температуры. Я испугалась, что сейчас придет директриса — так много шума она производила, пытаясь навести у меня в комнате порядок. В какой-то момент мне показалось, что я теряю сознание, и я закрыла глаза, надеясь, что хотя бы в тошнотной тьме полузабытья обрету покой. Ничего подобного. Она кружилась по комнате, напористо услужливая, и выкладывала мне новости об отце, братьях, сестре, соседях, друзьях и, разумеется, о Кармен, Аде, Джиольоле и Лиле.

Я старалась отключиться, но она терроризировала меня своими восклицаниями: «Поняла, что она натворила? Поняла, что произошло?» и дергала меня за руку или за ногу, погребенную под одеялом. Я обнаружила, что все то, чего я в ней терпеть не могла, в состоянии болезни воспринималось мной еще острее. Меня бесила ее манера вечно сравнивать меня с моими подругами, подчеркивая, что ни одна из них не стоит моего мизинца. «Хватит…» — прошептала я, но она продолжала упоенно повторять: «Зато ты-то!..»

Но больше всего меня задевало другое. За ее материнской гордостью я угадывала страх: вдруг все изменится, я вернусь домой и ей нечем будет хвастаться. Она мало верила в стабильность вещей. Поэтому она насильно меня накормила, вытерла мне пот и заставила бессчетное число раз мерить температуру. Неужели она боялась, что я умру, лишив ее триумфа? Или что я настолько ослабну, что не смогу продолжить учебу — или безнадежно отстану — и все равно буду вынуждена с позором вернуться домой? Особенно настойчиво она поминала Лилу. Настолько настойчиво, что мне вдруг открылось, что она с самого нашего детства не спускала с нее глаз. Значит, сказала я себе, даже моя собственная мать понимала, что Лила гораздо способнее меня, а теперь, когда я вырвалась вперед, она и верила и не верила в свое счастье и боялась утратить титул самой везучей матери квартала. Нет, какова! Вот это боевой настрой! И какая самонадеянность! И сколько энергии! А ведь ей, с ее хромой ногой, куда труднее выживать в этом мире. Может, потому она так себя и ведет, пытаясь всех вокруг равнять и строить? Я подумала об отце — а он что за человек? Маленький слабый человечек, привыкший всем угождать, униженно протягивая руку за грошовыми чаевыми; очевидно, что он никогда не смог бы преодолеть все препоны и проникнуть в угрюмое здание общежития. А она смогла.

Она ушла, и в комнате воцарилась тишина. Я почувствовала облегчение, но одновременно — видимо, из-за жара, — и умиление. Я представила себе, как она, припадая на больную ногу, бредет по улице, расспрашивая прохожих, как выйти к вокзалу, одна в чужом городе. На автобус она ни за что не потратится, она привыкла считать каждый грош. Но она справится: купит нужный билет на нужный поезд и будет всю ночь трястись на жесткой скамье, а то и стоя, пока не доберется до Неаполя. Там она снова пойдет пешком до нашего квартала, а это неблизкий путь, и, едва открыв дверь, примется мыть и стряпать, резать рождественского угря, готовить салат из цветной капусты и печь на десерт традиционный неаполитанский струффоли; она не присядет ни на минуту и будет без конца повторять себе одно и то же: «Ленучча устроилась лучше всех! Уж получше, чем Джильола, Кармен, Ада и Лина!»

110

Если послушать мою мать, в том, что жизнь Лилы стала совсем невыносимой, была прежде всего виновата Джильола. Все началось в одно апрельское воскресенье, когда дочь кондитера Спаньюоло пригласила Аду в кино. На следующий вечер, дождавшись закрытия магазинов, она зашла к ней домой и сказала: «Что сидишь грустишь? Пошли ко мне, телевизор посмотрим, и Мелину бери». Вскоре после этого она начала приглашать ее в свою компанию, и по вечерам они часто ездили в пиццерию впятером: Джильола с младшим братом, Микеле, Ада и Антонио. Пиццерия находилась в центре, в квартале Санта-Лючия. Микеле сидел за рулем, разряженная Джильола с ним рядом, а Ада, Антонио и Лелло — на заднем сиденье.

Антонио не больно-то улыбалось проводить свободное время в обществе хозяина, и поначалу он передавал через Аду, что занят, и старался от этих поездок увильнуть. Но потом Джильола сказала ему, что Микеле сердится на его отсутствие, и он, вжав голову в плечи, покорился. За столом болтали в основном девушки, а Микеле и Антонио помалкивали, причем Микеле то и дело бросал компанию и шел шептаться с владельцем пиццерии, с которым вел какие-то дела. Брат Джильолы молча жевал пиццу и молча скучал.

Любимой темой их разговоров была любовь Ады и Стефано. Девушки обсуждали, что он подарил Аде и как в прошлом августе свозил ее в Стокгольм (это была сказка! и сколько лапши пришлось навешать на уши бедняге Паскуале!); Ада хвалилась, что благодаря Стефано в лавке она теперь распоряжается как хозяйка. Слова лились из нее потоком, она говорила и не могла остановиться. Джильола ее внимательно слушала, изредка вставляя что-нибудь вроде:

— А ты знаешь, что Церковь может расторгнуть брак?

Ада мрачнела:

— Знаю, но это очень трудно.

— Трудно, но возможно. Надо обратиться в Рим, в Трибунал Священной Роты.

— А что это такое?

— Я сама точно не знаю, но вроде бы это такой суд, и он может решить любую проблему.

— Ты уверена?

— Я сама читала.

Неожиданно завязавшаяся дружба с Джильолой очень радовала Аду. До сих пор ей приходилось от всех таиться, снедаемой страхом и угрызениями совести. Теперь она с удовольствием обсуждала свою связь со Стефано, находя себе тысячи оправданий и избавляясь от чувства вины. Единственное, что портило ей настроение, — это враждебность брата; по пути домой они беспрестанно ссорились. Однажды Антонио чуть не отлупил ее.

— Какого черта ты всем звонишь о своем позоре? — заорал он. — Ты хоть понимаешь, что выставляешь себя шлюхой, а меня — каким-то сводником?

На что она отвечала ему с презрением, на какое только была способна:

— А ты хоть знаешь, почему Микеле Солара ходит с нами в пиццерию?

— Потому что он мой хозяин.

— Как же, держи карман шире.

— Тогда почему?

— Потому что я встречаюсь со Стефано, а он важная персона. Послушай я тебя, на всю жизнь осталась бы дочкой Мелины.

— Ты не встречаешься, а путаешься со Стефано! — не выдержал Антонио.

Ада разрыдалась:

— Неправда! Он меня любит!

Однажды вечером произошло кое-что похуже. Семья только что закончила ужинать. Ада мыла посуду, Антонио пялился в потолок, а их мать напевала старую песенку и с бешеной энергией подметала пол. Вдруг она случайно задела веником ногу дочери, и это было ужасно. У нас была такая примета — не знаю, верит ли в нее кто-нибудь сейчас, — что если обмести веником ноги незамужней девушки, то она никогда не выйдет замуж. В один миг Ада увидела свое кошмарное будущее. Она отпрыгнула назад, словно увидела таракана, и выпустила из рук тарелку.

— Ты мне ноги обмела! — закричала она на мать.

— Она не нарочно, — вмешался Антонио.

— Нет, нарочно! Вы все хотите, чтоб я никогда не вышла замуж! Вам нравится, что я вас тут обихаживаю! Вы только и мечтаете, чтобы я навеки тут застряла!

— Нет, нет, нет, — запричитала Мелина и попыталась обнять дочь, но Ада с такой силой ее отпихнула, что та налетела на стул и упала на пол прямо на осколки разбитой тарелки.

Антонио бросился ее поднимать, но Мелина не давалась, завывая от страха — за сына, за дочь, за все остальное. Заглушая ее вой, Ада крикнула:

— Ничего, скоро вы все увидите, что я выйду замуж! Если Лина не уйдет с моей дороги, я ей помогу! Пусть потом ее кости ищут!

Антонио от этих слов вскочил и ушел из дома, хлопнув дверью. В следующие дни, еще более подавленный, чем обычно, он старался не думать о надвигающейся на него новой беде, притворялся глухим и немым и за милю обходил старую колбасную лавку. Случайно сталкиваясь со Стефано, он отворачивался от него, борясь с желанием хорошенько того отделать. В голове у него стоял какой-то гул, и он уже не понимал, что хорошо, а что плохо. Правильно ли он поступил, когда не рассказал Микеле, что нашел Лилу? Может, не надо было посылать за ней Энцо? Что было бы с его сестрой, если бы Лила так и не вернулась? Все в жизни происходит случайно, думал он, и разобраться, что к худу, а что к добру, невозможно. Но от этих мыслей в голове гудело еще больше, и, чтобы избавиться от них, Антонио по всякому поводу цеплялся к Аде.

— Он женатый человек, у него ребенок! — орал он на сестру. — Что ты творишь, сука ты, сука! Ты хуже матери, ничего не соображаешь!

Ада бежала к Джильоле и жаловалась ей:

— Мой брат сошел с ума, он хочет меня убить!

Однажды вечером Микеле вызвал Антонио и сказал, что надолго отправляет его в Германию. Тот не стал спорить и быстро собрался. Он уехал, не попрощавшись ни с матерью, ни с сестрой. Он не сомневался, что в чужой стране, где люди разговаривают, как нацисты из кино, он быстро получит удар ножом или пулю в спину, и нисколько оттого не горевал. Лучше пусть убьют, чем смотреть, как мучаются мать и сестра, и понимать, что ничего не можешь для них сделать.

Единственным, с кем Антонио встретился перед отъездом, был Энцо. Тот был страшно занят: он спешно распродавал все свое имущество: осла, тележку, материну лавчонку, огород возле железной дороги. Часть денег он собирался отдать незамужней тетке, которая согласилась присматривать за младшими братьями и сестрами.

— А ты что? — спросил Антонио.

— Я ищу работу.

— Хочешь поменять жизнь?

— Да.

— Правильно.

— Обстоятельства вынуждают.

— А я вот никогда так не смогу.

— Глупости.

— Может, и глупости. Я вот уезжаю, когда вернусь — не знаю. Приглядывай иногда за матерью, сестрой и мелюзгой, ладно?

— Если не уеду, пригляжу.

— Мы ошиблись, Энцо. Не надо было Лину домой возвращать.

— Может, и ошиблись.

— Теперь такая каша заварилась, уже не знаешь, что с ней делать.

— И то верно.

— Ну пока.

— Пока.

Они даже руки друг другу не пожали. Антонио добрался до пьяцца Гарибальди и сел на поезд. Он ехал целые сутки, слушая, как в голове звучат все те же озлобленные голоса. Через несколько часов ему стало невмоготу, ноги онемели — с тех пор, как он вернулся из армии, он никуда не ездил. Изредка он выходил из поезда попить воды из вокзального фонтанчика и тут же торопился назад, боясь, что поезд тронется. Как он рассказал мне позже, во Флоренции ему стало так плохо, что он сказал себе: выйду здесь и поеду к Ленучче.

111

После отъезда Антонио Ада и Джильола стали неразлучны. Джильола внушала подруге мысль, которая долго не выходила у той из головы: хватит ждать, надо что-то решать с браком Стефано. «Ты должна выгнать Лину из этого дома, — говорила Джильола. — Если будешь тянуть, он к тебе привыкнет и ты все потеряешь, в том числе лавку. Лине палец в рот не клади — если почувствует в тебе слабину, заставит Стефано тебя выгнать». Джильола призналась даже, что у нее похожая проблема с Микеле. «Если я стану ждать, пока он сделает мне предложение, — шепотом сказала она, — я умру старой девой. Поэтому я ему так сказала: или мы женимся весной шестьдесят восьмого, или до свидания».

Ада как с цепи сорвалась: она демонстрировала Стефано неукротимую страсть, а в промежутках между поцелуями жарко шептала: «Надо что-то решать, любимый, или она, или я. Я не говорю, что ты должен выгнать ее на улицу с ребенком, все-таки это твой сын, но ты только посмотри, что всякие знаменитости делают: дай ей немножко денег, и пусть катится на все четыре стороны. Все равно весь квартал знает, что я твоя настоящая жена, и я хочу быть с тобой всегда, всегда».

Стефано соглашался и крепче ее обнимал. Но, выбираясь из неудобной узкой кровати в квартирке на Реттифило, он обо всем забывал. Дома он по-прежнему орал на Лилу, обвиняя ее в том, что у него нет чистых носков, или в том, что она посмела на улице разговаривать с Паскуале или кем-нибудь еще.

Ада постепенно впадала в отчаяние. Как-то воскресным утром она столкнулась с Кармен, и они принялись жаловаться друг другу, как тяжело работать в колбасных лавках. Слово за слово, и вот они обе уже на чем свет стоит костерили Лилу, которую, каждая по своим причинам, считали источником всех своих бед. Наконец Ада не выдержала и поделилась с подругой своими затруднениями, совершенно выпустив из виду, что Кармен — сестра ее бывшего жениха. Кармен, млея от счастья, что ей доверили тайну, ловила каждое ее слово и не скупилась на советы, каждый из которых был направлен на то, чтобы в максимальной степени отравить жизнь Аде, предавшей ее брата, и Лиле, предавшей лично ее. Одновременно Кармен чувствовала приятное возбуждение: надо же, подруга детства крутит шашни с женатым мужчиной! Надо сказать, что девчонки нашего квартала, с юных лет мечтавшие выйти замуж, всегда больше сочувствовали любовницам, которые казались нам более интересными, более независимыми, а главное, более современными, чем жены. У нас всегда оставалась надежда, что законная жена — как правило, злая и вероломная или, по меньшей мере, неверная — тяжело заболеет и умрет, уступив место любовнице, и любовь восторжествует. Иначе говоря, мы выступали за грех, но только если он вписывался в рамки правил. Вот почему Кармен, поначалу настроенная к Аде враждебно, постепенно прониклась к ней искренней симпатией. Однажды она ей сказала: «Слушай, сколько можно терпеть? Ты должна выгнать эту суку, выйти за Стефано и родить ему детей. Сходи к Солара, спроси, может, они кого-нибудь знают в Римской Роте».

Кармен и Джильола советовали ей одно и то же, и вот как-то вечером в пиццерии Ада напрямую спросила Микеле:

— А у тебя, случайно, нет знакомых в этой самой Римской Роте?

— Случайно нет, — насмешливо ответил он, — но поинтересоваться могу, друзья везде найдутся. А ты пока держись за свое, да покрепче. И ничего не бойся — если кто на тебя наедет, сразу мне скажи.

Ада была на седьмом небе: еще никогда в жизни она не чувствовала вокруг себя такой поддержки. Тем не менее перейти к активным действиям ее побудили не подначки Джильолы, не советы Кармен, не защита, обещанная самым крутым в квартале парнем, и даже не обида на Стефано, который в августе не повез ее, как год назад, за границу, а только пару раз выбрался с ней на пляж, а кое-что более существенное. Она обнаружила, что беременна.

Это открытие наполнило ее бешеным счастьем, но пока она не поделилась им ни с кем, даже со Стефано. Посреди дня она сняла фартук и сказала, что пойдет подышать, а сама отправилась к Лиле.

— Что-то случилось? — удивленно спросила синьора Карраччи, открывая дверь.

— Ничего такого, чего ты не знала бы, — ответила Ада.

Она вошла и выложила ей все как есть, прямо при ребенке. Поначалу она говорила спокойно, ссылалась на артистов и спортсменов и сравнивала себя с «женщиной в белом», сожительницей знаменитого велогонщика Фаусто Коппи, а под конец намекнула, что в некоторых случаях, когда любовь особенно сильна, даже святая Церковь позволяет расторгнуть неудачный брак. Лила слушала ее, не перебивая, чего Ада совсем не ожидала; напротив, она была уверена, что стоит ей произнести первое слово, как Лила набросится на нее с обвинениями, дав ей возможность вывалить этой стерве все, что она о ней думает. Она занервничала и пошла ходить по квартире: во-первых, чтобы показать, что она тут не в первый раз, а во-вторых, чтобы иметь законный повод для возмущения: «Нет, это надо такую грязь развести! Посуда не мыта, кругом пылища, носки с трусами по всему полу раскиданы! Как только бедный Стефано живет в такой помойке!» Ее охватило судорожное желание предпринять хоть что-нибудь, и она принялась подбирать с пола грязную одежду. «С завтрашнего дня, — крикнула она из спальни, — я буду приходить и сама тут все убирать. Ты только посмотри, как у тебя кровать застелена! Стефано не любит, когда простыни смяты, он мне сам говорил, что сто раз тебе объяснял, чтоб ты расправляла простыни, но до тебя не доходит!» Тут она замолчала, постояла немного с потерянным видом, а потом тихо сказала:

— Уйди с моего пути, Лина! Если ты не уйдешь, я убью твоего сына.

— Ада, ты ведешь себя в точности как твоя мать, — ответила Лила.

Вот и все, что она ей сказала. Сегодня я пытаюсь представить себе, как звучал ее голос. У Лилы в принципе была маловыразительная манера речи, и я думаю, что она произнесла эту фразу в своем привычном ледяном или равнодушном тоне. Правда, годы спустя она рассказала мне, что вид Ады в ее доме напомнил ей ту ужасную сцену, когда Мелина — брошенная любовница — высунулась из окна, глядя на переезд семьи Сарраторе, и швырнула вниз утюг, едва не убивший Нино. Тлеющий огонь страдания перекинулся от матери к дочери, заставив Лилу содрогнуться; только теперь в роли мучительницы выступала не жена Сарраторе, а она сама. Никто из нас не заметил, что история повторилась, словно отразившись в кривом зеркале. Но Лила заметила. Наверное, поэтому она почувствовала к Аде не злость, а жалость. Она протянула к ней руку и сказала:

— Сядь, я заварю тебе ромашку.

Но Ада уловила в ее словах, а главное — в этой протянутой руке — оскорбление. Она отскочила и, закатив глаза так, что остались видны одни белки, завопила:

— Ты что, думаешь, я свихнулась? Свихнулась, как моя мать? Берегись, Лина! Не трогай меня! Отойди от меня подальше! Вон, ромашку себе завари! А я пока уберу весь этот срач.

Она подмела и вымыла полы и застелила постель, больше не произнеся ни слова.

Лила смотрела на нее, боясь, что Ада вот-вот сломается, как ломается изображающая человека кукла, если автомобиль при испытаниях набирает слишком высокую скорость. Потом она взяла ребенка и вышла из дома. Она долго гуляла по улицам нового квартала, разговаривала с сыном, показывала ему разные вещи и говорила, как они называются, и рассказывала сказки. Но делала она это не столько ради того, чтобы развлечь сына, сколько для того, чтобы заглушить собственную тревогу. Лишь увидев, как Ада выскочила из подъезда и бегом, как будто куда-то опаздывала, умчалась прочь, Лила вернулась домой.

112

Ада вернулась в лавку возбужденная, с трудом переводя дыхание. Стефано встретил ее мрачным взглядом.

— Где ты была? — спросил он.

Она, нимало не смущаясь, что их слышат ожидающие своей очереди покупатели, ответила:

— У тебя дома. Прибралась немного. — И, обращаясь к очереди, добавила: — Давно такой грязищи не видала. На комоде пыли столько, что можно письма писать!

Стефано, к разочарованию зрителей, промолчал. Когда подошло время закрытия и лавка опустела, Ада протерла прилавок и подмела пол, краем глаза косясь на любовника. Он сидел за кассой и считал выручку, куря вонючие американские сигареты. Потушив последний окурок, он взял палку, которой закрывал ставни, но не вышел, а закрыл их изнутри.

— Что это ты делаешь? — испуганно спросила Ада.

— Выйдем через заднюю дверь, — ответил он.

После этого он несколько раз с силой ударил ее по лицу, сначала ладонью, а затем ее тыльной стороной, так, что ей пришлось опереться о прилавок, чтобы не упасть.

— Как ты посмела заявиться ко мне домой? — сдавленным от сдерживаемой ярости голосом просипел он. — Как ты посмела приставать к моей жене и сыну? — Сердце едва не выпрыгивало у него из груди. Он ударил ее в первый раз. — Никогда больше так не делай, — пробормотал он и вышел из лавки, оставив Аду утирать кровь.

На следующий день она не вышла на работу, а вместо этого постучалась к Лиле. Та, увидев синяки у нее на лице, тут же пропустила ее в квартиру.

— Завари мне ромашку, — попросила Ада.

Лила пошла на кухню.

— Красивый мальчик.

— Да.

— Вылитый Стефано.

— Ничего подобного.

— Глаза и рот — копия отца.

— Вообще-то нет.

— Если тебе надо читать — читай, пожалуйста, я присмотрю за Ринуччо и займусь хозяйством.

На сей раз Лила посмотрела на нее почти весело.

— Делай что хочешь, но не смей приближаться к моему сыну.

— Не бойся, ничего я ему не сделаю.

Ада принялась за дело: вымыла квартиру, постирала и развесила белье, приготовила обед и ужин. Потом остановилась возле Лилы, игравшей с сыном, и несколько минут завороженно за ними наблюдала.

— Сколько ему?

— Два года и четыре месяца.

— Такой маленький! Ты его слишком нагружаешь.

— Нет, он делает то, что ему по силам.

— Я беременна.

— Что?

— Я жду ребенка.

— От Стефано?

— Само собой.

— А он знает?

— Нет.

Лила поняла, что ее браку и в самом деле приходит конец. Но, как всегда, когда она стояла на пороге больших перемен, она не почувствовала ни сожалений, ни тревоги, ни беспокойства. Вернувшись домой, Стефано обнаружил, что его жена читает в гостиной, а Ада играет на кухне с мальчиком. Квартира сияла чистотой. Он понял, что его побои не достигли цели, и побледнел.

— Катись отсюда, — тихо сказал он Аде.

— Нет.

— Что ты о себе возомнила?

— Мое место здесь.

— Ты что, хочешь меня с ума свести?

— Угу. Тогда нас будет двое.

Лила закрыла книгу, взяла сына за руку и молча удалилась в комнату, где я когда-то сидела над учебниками, а теперь стояла кроватка Ринуччо.

— Ада, ты меня прикончишь! Говоришь, что любишь меня, а сама что делаешь? Ты что, хочешь распугать у меня всех клиентов? Меня по миру пустить? Ты же знаешь, что я и так еле свожу концы с концами. Скажи, что тебе нужно, я все тебе дам! — зашептал Стефано.

— Я хочу жить с тобой в этой квартире.

— Хорошо, но только не здесь.

— Нет, здесь.

— Здесь мой дом! Здесь Лина и Ринуччо!

— А теперь еще и я. Я жду ребенка.

Стефано опустился на стул. Он молча уставился на живот стоящей перед ним Ады, словно силился разглядеть сквозь платье, белье и кожу уже существующего ребенка, живого и реального, готового сесть ему на шею. В эту минуту раздался стук в дверь.

Это был посыльный из бара Солара, недавно нанятый шестнадцатилетний парень. Он сказал Стефано, что его срочно вызывают Марчелло и Микеле. Тот поначалу даже обрадовался — прекрасная возможность сбежать из дома, где над ним сгустились тучи. «Не уходи», — кинул он Аде. Та улыбнулась и согласно кивнула. Стефано сел в машину и поехал к братьям Солара. «В какое же дерьмо я вляпался, — думал он. — И что мне теперь делать? Был бы жив отец, он бы мне все ноги переломал. Бабы, долги, красная тетрадь мамаши Солары! Что-то в моей жизни пошло не так, но что? Лина. Это она все испортила. Блин, зачем я понадобился Марчелло и Микеле? Вечером, да еще срочно?»

Как выяснилось, им нужна была старая колбасная лавка. Прямо они этого не сказали, зато намекнули более чем прозрачно. Марчелло завел разговор о том, что они готовы предоставить ему еще один заем. Правда, обувь марки «Черулло» должна окончательно перейти в их владение. «Нам до смерти надоел твой бездельник зять, — ворчал Марчелло, — разве с ним можно иметь дело?» Но им нужны гарантии — бизнес или недвижимость. Он велел Стефано хорошенько над этим подумать и ушел, оставив его наедине с Микеле. Они долго обсуждали, можно ли спасти фабрику Рино и как обойтись без гарантий, упомянутых Марчелло. Но Микеле покачал головой и сказал:

— Нет, без гарантий никак. Скандалы вредят торговле.

— Не понимаю, о чем ты, — заметил Стефано.

— Главное, что я понимаю. Кого ты любишь, Лину или Аду?

— Это не твое дело.

— Ошибаешься, друг. Когда дело касается денег, твои дела становятся моими.

— Чего ты хочешь? Мы же с тобой мужчины. Сам знаешь, как это бывает. Лина мне жена, но Ада — это совсем другое.

— Значит, Аду ты любишь больше?

— Да.

— Тогда разрули ситуацию, а потом поговорим.

На протяжении следующих дней Стефано мучительно искал выход из тупика, в который сам себя загнал. Ссоры с Адой, ссоры с Лилой. Работа валилась из рук, и старая лавка долгими часами стояла закрытой. И все это — на глазах у всего квартала, который надолго запомнил его историю. Как гордо ехал он в свадебном лимузине рядом со своей красавицей невестой! Прямо-таки прекрасная Сорайя и шах Ирана! Джон и Жаклин! В конце концов Стефано смирился и сказал жене:

— Я нашел вам с Ринуччо хорошую квартиру. Вам там будет хорошо.

— Какая щедрость!

— Я буду заезжать два раза в неделю повидаться с сыном.

— Можешь вообще не приезжать, это не твой сын.

— Ах ты шлюха! Мало я тебя бил?

— Бей не бей, мне все равно, я уже привыкла. Занимайся своим ребенком, а о своем я сама позабочусь.

Стефано фыркнул от злости, замахнулся для удара, но передумал..

— Квартира в Вомеро, — выдавил он.

— Где-где?

— Завтра я тебя отвезу и все покажу. На пьяцца Артисти.

Лилу в долю секунды пронзило воспоминание о давнем разговоре с Микеле. Я купил квартиру в Вомеро, на пьяцца Артисти. Если хочешь, съездим туда, и я все тебе покажу. Я выбирал ее и думал о тебе. Можешь делать там что хочешь. Читай, пиши, изобретай что в голову взбредет, спи, смейся, занимайся с Ринуччо. Все, что мне нужно, — это смотреть на тебя и слушать, что ты говоришь. Не веря своим ушам, Лила покачала головой.

— Ты и правда дерьмо, — сказала она.

113

Лила забаррикадировалась в детской и стала размышлять, что делать. К родителям она ни за что не вернется; у нее своя жизнь, и она не собирается менять ее на покорное дочернее существование. Рассчитывать на брата не приходилось — Рино совсем слетел с катушек; из мести к Стефано лупил жену и бранился с тещей; он и правда был в отчаянном положении: без гроша в кармане и весь в долгах. Оставался Энцо. Ему она всегда доверяла и продолжала доверять, хотя он ни разу не пытался с ней встретиться, а теперь, говорят, и вовсе уехал из квартала. «Он обещал вытащить меня отсюда», — говорила она себе. Но тут же сама себя одергивала: не надо, мало ему неприятностей. Боялась она не мужа — Стефано отказался от нее, да и вообще он трус, хоть и силен как бык. Лила боялась Микеле Солару. Не сегодня и не завтра, но он возникнет в ее жизни, и, если она перед ним не склонится, ей придется дорого за это заплатить — ей и тому, кто осмелится ей помочь. Она должна исчезнуть с его горизонта, и исчезнуть самостоятельно, никого не вовлекая в свои дела. Ей надо найти работу — любую работу, лишь бы хватило на крышу над головой и было на что кормить сына.

При мысли о сыне ее покинули остатки сил. Что останется в памяти Ринуччо от прошедших лет? Какие слова и картины? Он слышал много всякого, от чего она не сумела его оградить. А слышал ли он ее голос, когда она еще носила его в своем чреве? Какой отпечаток это время оставило на его нервной системе? Что он чувствовал — любовь, равнодушие, тревогу? Как вообще можно защитить ребенка? О нем надо заботиться. Его надо любить. Его надо учить. Надо убрать с его пути все, что способно нанести ему травму. «Его родного отца я потеряла, — думала она, — он и не знает о его существовании и никогда его не полюбит. Стефано, хоть и не был ему отцом, немножко любил его, но теперь продал нас обоих ради другой женщины и своего родного сына. Что будет с моим мальчиком? Ринуччо уже многое понимает. Он знает, что, если я выхожу из комнаты, я никуда не исчезаю и продолжаю быть с ним. Он играет с разными предметами, умеет притворяться, понимает разницу между тем, что внутри, и тем, что снаружи. Он самостоятельно ест, пользуясь ложкой и вилкой. Он собирает и разбирает игрушки, меняет их форму. Он говорит уже не отдельными словами, а целыми предложениями. На итальянском. Он больше не говорит про себя: „он“, он говорит: „я“. Он знает буквы и может сложить из них свое имя. Он любит яркие краски. У него веселый нрав. Но сколько всего он навидался! Отец у него на глазах бил меня и осыпал ругательствами. Я у него на глазах била посуду и осыпала ругательствами мужа. На диалекте. Нет, больше мне нельзя здесь оставаться».

114

Лила выходила из комнаты только тогда, когда в доме не было ни Стефано, ни Ады. Она готовила еду Ринуччо и что-нибудь перехватывала сама. Она знала, что о них уже судачит весь квартал, и ничего хорошего люди не говорят. Как-то ранним ноябрьским вечером раздался телефонный звонок.

— Я буду у тебя через десять минут.

Она узнала этот голос и даже не очень удивилась.

— Хорошо. — И тут же добавила: — Энцо!

— Да?

— Ты не обязан.

— Я знаю.

— За всем этим стоят Солара.

— Плевал я на Солара.

Он пришел ровно через десять минут. Поднялся в квартиру. Лила сложила свои вещи и вещи Ринуччо в два чемодана. Украшения, в том числе обручальное кольцо, она оставила на столике.

— Я ухожу отсюда во второй раз, — сказала она. — Но больше никогда не вернусь.

Энцо рассматривал квартиру, в которой никогда раньше не был. Лила дернула его за рукав:

— Идем скорей, вдруг Стефано нагрянет?

— Ну и что? — ответил он.

Энцо разглядывал предметы, которые казались ему ценными: вазу, пепельницу, столовое серебро. Он перелистал блокнот, в который Лила записывала, что нужно купить в дом и для ребенка. Потом он бросил на нее вопросительный взгляд и спросил, хорошо ли она подумала. Он объяснил, что нашел работу на заводе в Сан-Джованни-а-Тедуччо и снял квартиру — три комнаты, но кухня темновата.

— Такой роскоши, как со Стефано, — добавил он, — у тебя больше не будет. Я не смогу тебе ее дать. — Он немного помолчал, а потом спросил: — Может, ты боишься? Может, ты все-таки не уверена?

— Я совершенно уверена, — ответила Лила, торопливо подхватив на руки Ринуччо. — И я ничего не боюсь. Пошли отсюда.

Но Энцо все медлил. Он вырвал из блокнота листок и что-то на нем написал. Листок он положил на стол.

— Что это?

— Адрес в Сан-Джованни.

— Это еще зачем?

— Мы же не в прятки играем.

Наконец он взял чемоданы и начал спускаться по лестнице. Лила заперла дверь, оставив ключ в замке.

115

Я ничего не знала про Сан-Джованни-а-Тедуччо. Когда до меня дошла весть, что Лила переехала туда с Энцо, единственное, что мне вспомнилось, — это то, что там располагалась колбасная фабрика отца друга Нино, Бруно Соккаво. Это воспоминание всколыхнуло во мне горькие чувства. Я уже давно не думала про то лето на Искье, а тут вдруг осознала, что счастливые картины, оставшиеся от того времени, давно поблекли, а все, что случилось тогда неприятного, напротив, проступило отчетливее. Звуки и запахи, связанные с тем летом, вызывали во мне отвращение, но, как ни странно, мучительнее всего — до слез — было вспоминать про вечер на пляже с Донато Сарраторе. Лишь непереносимая боль, причиненная тем, что происходило между Лилой и Нино, могла объяснить, почему приключение с Донато доставило мне удовольствие. Спустя время я поняла, что мой первый сексуальный опыт — в темноте ночи, на холодном песке, с жалким ничтожеством, да еще и отцом человека, которого я любила, — был катастрофическим. Память о нем заставляла меня содрогаться от стыда, и этот стыд был далеко не единственным, который жег меня изнутри.

День и ночь я работала над дипломом и приставала к Пьетро, вслух зачитывая ему готовые куски. Он с готовностью слушал меня, покачивая головой и наизусть цитируя отрывки из Вергилия и других авторов, которые могли мне пригодиться. Я записывала каждое его слово, а потом раздумывала над своими записями, все больше раздражаясь. Меня раздирали противоречивые чувства. Я нуждалась в помощи Пьетро, но мне казалось унизительным просить его о ней. Я была ему благодарна, но словно бы через силу; особенно меня бесила его манера вести себя так, чтобы я не чувствовала себя перед ним обязанной. Больше всего я боялась встреч с научным руководителем, который у нас с Пьетро был один; иногда он принимал нас вдвоем, иногда я приходила на консультацию перед Пьетро или сразу после него. Нашему профессору было лет сорок; это был серьезный, внимательный, порой даже любезный человек. Я отлично видела, что к Пьетро он относится так, будто у того уже есть своя кафедра, а ко мне — как к обыкновенной студентке, пусть и отличнице. Часто я от злости, из гордости или боязни признать собственную неполноценность, отказывалась обсуждать с профессором свою работу. Я должна превзойти Пьетро, внушала я себе. Да, он знает кучу всего, но он — просто серость, лишенная всякого воображения. Методичность, с какой он работал и к какой пытался приучить меня, казалась мне свидетельством его ограниченности. Зато я без конца перелопачивала написанное, хваталась за вроде бы свежую идею и переделывала все с самого начала. На консультациях научный руководитель, выслушав меня, одобрял мою работу, но никогда не вдавался в подробности, как будто все это была игра и он соглашался, что играю я неплохо. Я быстро поняла, что Пьетро Айрота — человек с будущим, а я — без.

Однажды мне пришлось испытать ужасное унижение, в котором была виновата моя собственная наивность. Как-то преподаватель дружески сказал мне:

— Вы очень способная студентка. Вы не думали о том, чтобы после университета пойти преподавать?

Я решила, что он имеет в виду преподавание в университете, и чуть не подпрыгнула. Покраснев, я ответила, что мне нравится и преподавать, и заниматься научной работой, и я хотела бы продолжить исследование четвертой книги «Энеиды». Он сообразил, что я поняла его превратно, смутился, выдал кучу банальностей о том, какое удовольствие — продолжать учиться всю жизнь, а под конец посоветовал мне подать документы на конкурс, который пройдет осенью: по его результатам набирали преподавателей педагогического училища.

— Нам очень нужны, — с энтузиазмом заключил он, — хорошие специалисты. Только они способны готовить учителей начальной школы!

Вот и все. Я чуть со стыда не сгорела. Каким путем в мою безумную голову закралась мысль, что я могу равняться с Пьетро? Единственное, что нас объединяло, — это короткие встречи в темных углах. Он тяжело дышал, терся о мое тело и не просил ничего такого, что я была готова ему дать.

После этого случая на меня напал какой-то паралич. Я перестала работать над дипломом, просто была не в состоянии: смотрела в книгу, но не видела ни строчки. Я лежала в кровати и сверлила взглядом потолок, терзаясь вопросом, что же со мной будет дальше. Сдаться перед самым выпуском, вернуться в свой квартал? Или доучиться до конца и пойти работать в училище? Или стать школьной учительницей? Да. Уж я буду получше, чем синьора Оливьеро. Я буду такой, как синьора Галиани. Хотя нет, до нее мне не дотянуть. Синьора учительница Элена Греко. В квартале меня зауважали бы, еще бы! — дочь швейцара, а вон куда выбилась. И только я одна — побывавшая в Пизе, познакомившаяся со знаменитыми профессорами, с Пьетро, Мариарозой и их отцом, — знала бы, что на самом деле никуда я не выбилась. Много трудов, много надежд и счастливых воспоминаний. Я буду всю жизнь с тоской вспоминать время, проведенное с Франко Мари. Это были чудесные месяцы, даже годы! Жалко, что тогда я этого не понимала. Дождь, холод, снег, весенние запахи на берегу реки Арно, деревья в цвету и тепло, которое мы дарили друг другу. Выбор платья и очков. Удовольствие, с каким он смотрел, как я преображаюсь. И Париж! Волнующая поездка в чужую страну, кафе, разговоры о политике и литературе, ожидание близкой революции, которая вот-вот грянет, несмотря на улучшение положения рабочего класса. Франко. Его комната. Его тело. Все это кануло в прошлое, а сейчас я вертелась в кровати, не в силах заснуть. Зачем я вру сама себе, подумала я. Так ли уж это было здорово? Мне ведь и тогда было стыдно. Неприятно, унизительно, противно. Я соглашалась, терпела, пересиливала себя. Но неужели даже мгновенья удовольствия так уж необходимо подвергать строгому анализу? Ночная тьма с пляжа Маронти заволокла тело Франко и потянулась к телу Пьетро. Я пыталась прогнать эти воспоминания.

С того дня я старалась как можно реже встречаться с Пьетро, отговариваясь тем, что опаздываю с дипломом. Как-то утром я купила себе тетрадь в клетку и принялась в третьем лице повествовать о том, что случилось со мной на пляже в Барано. Потом, все так же в третьем лице, описала свои приключения на Искье. Потом коротко рассказала о Неаполе и нашем квартале. Позже я изменила имена, названия улиц и обстоятельства. Я представила себе, что в жизни главной героини действует некая потаенная сила, способная сплавлять воедино окружающие ее части мира в сияющий сноп гидроксильного света: из этого синего с фиолетовым отливом снопа били сияющие искры, наполняющие жизнь героини счастьем — до тех пор, пока свет не погас и вся конструкция не обрушилась, рассыпавшись бессмысленными серыми обломками. На эту историю у меня ушло дней двадцать, в течение которых я ни с кем не виделась, а из комнаты выходила только поесть. Я перечитала несколько страниц, они мне не понравились, и я решила все бросить. Тем не менее ко мне вернулась некоторая безмятежность, как будто тетрадь впитала в себя мой стыд. Я снова начала общаться с людьми, быстро дописала диплом и возобновила встречи с Пьетро.

Меня глубоко трогали его доброта и внимательная забота. На его защиту приехала вся семья; присутствовали и пизанские друзья его родителей. А я вдруг с удивлением обнаружила, что больше не испытываю горечи, думая о том, какое блестящее будущее его ждет, даже напротив, искренне за него рада. Я была очень благодарна его родне, потому что меня пригласили отметить это счастливое событие. Особенно дружелюбно вела себя со мной Мариароза. Мы горячо обсуждали фашистский переворот в Греции.

Я защитила диплом во время следующей сессии. Родителям я ничего не сказала, испугавшись, что мать вздумает приехать в Пизу, чтобы меня поздравить. На защиту я надела одно из подаренных Франко платьев, которое еще выглядело более или менее прилично. Впервые за долгое время я была по-настоящему довольна собой. В неполные двадцать три года я окончила филологический факультет и заслужила единодушное одобрение экзаменационной комиссии. Мой отец получил начальное образование, мать училась всего два года, а из моих более далеких предков никто, насколько мне было известно, вообще не умел ни читать, ни писать. Так что я действительно совершила подвиг!

Меня поздравили однокурсники и Пьетро. Помню, день выдался очень жаркий. После торжественной церемонии я зашла к себе в комнату сполоснуться и оставить там свой экземпляр дипломной работы. Пьетро ждал меня на улице, чтобы отвести ужинать. Я посмотрела на себя в зеркало и решила, что я красивая. Я взяла тетрадь, в которой записала свою историю, и положила в сумку.

Пьетро в первый раз в жизни пригласил меня в ресторан. С Франко я часто ходила по ресторанам и знала, как пользоваться приборами и бокалами.

— Мы помолвлены? — спросил Пьетро.

— Не знаю, — улыбаясь, ответила я.

Он вытащил из кармана пакетик и протянул мне.

— Вообще-то я считал, что да, — тихо сказал он. — Но если ты думаешь иначе, считай, что это подарок в честь окончания университета.

Я разорвала бумагу и обнаружила зеленый футляр. В нем лежало кольцо с мелкими бриллиантами.

— Какая красота! — воскликнула я.

Я надела кольцо, это был мой размер. Я вспомнила о кольцах, которые Стефано дарил Лиле, — они были куда представительнее. Но это была первая в моей жизни драгоценность; Франко делал мне много подарков, но украшений не дарил никогда; все мое богатство состояло в материном серебряном браслете.

— Теперь мы обручены, — сказала я и, наклонившись над столом, поцеловала его в губы.

Пьетро покраснел и пробормотал:

— Это еще не все.

Он протянул мне пакет с гранками его будущей книги. «Вот это скорость», — подумала я с нежностью и почему-то развеселилась.

— У меня тоже есть для тебя кое-что.

— Что?

— Пустяк. Но я не знала, что тебе подарить, чтобы это был именно мой подарок.

Я достала из сумки тетрадь и протянула ему.

— Это повесть, — ответила я. — Уникум! Потому что существует в единственном экземпляре. Кроме того, это моя первая и последняя попытка. Больше у меня подобного искушения не будет. — Я засмеялась и добавила: — Там есть довольно откровенные сцены.

Он выглядел растерянным, но поблагодарил меня и положил тетрадь на стол. Я тут же пожалела о своем поступке. Он — серьезный ученый, наследник богатой культурной традиции, у него скоро выйдет эссе о вакхических ритуалах, которое даст толчок будущей карьере. Я сглупила. Не надо было вгонять его в смущение, подсовывать ему свою дурацкую писанину, которую я даже не перепечатала на машинке. Но, несмотря на эти сожаления, никакой неловкости я не почувствовала: он — это он, а я — это я. Я рассказала ему, что подала заявку на участие в конкурсе на должность преподавателя педагогического училища, а сейчас возвращаюсь в Неаполь. Посмеиваясь, я сказала ему, что нас ждет беспокойная жизнь: невеста на юге, жених — на севере. Но Пьетро оставался серьезным; он уже все спланировал. Двух лет ему хватит, чтобы закрепится в университете, а потом мы поженимся. Он даже назначил дату — сентябрь 1969 года. Мы вышли из ресторана, а тетрадь так и осталась лежать на столе.

— А как же мой подарок? — с улыбкой спросила я.

Пьетро смутился и вернулся за тетрадью.

Мы долго гуляли, целовались и обнимались на набережных реки Арно, и я, полушутя-полувсерьез, спросила, не хочет ли он зайти ко мне в комнату. Он покачал головой и приник ко мне жарким поцелуем. Его и Антонио разделяло море книг. Но как же они были похожи.

116

Возвращение в Неаполь я пережила с примерно теми же чувствами, какие испытывает человек под проливным дождем, у которого ветер резко выворачивает наизнанку зонт. Вернулась я в середине лета. Я думала сразу заняться поисками работы, но, поскольку теперь я была дипломированным специалистом, мелкие подработки, выручавшие меня в прошлом, больше не годились. С другой стороны, денег у меня совсем не было, а просить у родителей было стыдно — они и так уже многим пожертвовали ради меня. Из-за этого настроение у меня было хуже некуда. Все меня раздражало — улицы, обшарпанные фасады домов, бульвар и городской парк, хотя в первые дни каждый камень и каждое деревце вызывали во мне прилив нежности. А вдруг Пьетро полюбит другую? Что я стану делать? Не могу же я вечно оставаться пленницей этого города и этих людей. Мои родители, братья и сестра гордились мной, хотя, как я догадалась, сами не очень понимали почему. Чего такого особенного я достигла и почему вернулась? И как доказать соседям, что я заслуживаю особого почета? Если разобраться, я только усложнила им жизнь; пришлось выделить мне место в и без того тесной квартирке, устраивать меня на ночь на раскладушке и нарушать из-за меня привычный ход вещей. Кроме того, я почти все время проводила за книгами, пристроившись где-нибудь в уголке бесполезным памятником вечному студенту, которого все боялись лишний раз побеспокоить, но каждый задавал себе один и тот же вопрос: что она здесь делает?

Мать долго сдерживалась, но потом все же начала расспрашивать меня про жениха, о существовании которого ей поведала не я, а кольцо у меня на пальце. Ее интересовало, кем он работает, сколько зарабатывает, когда приедет знакомиться и привезет своих родителей и где мы собираемся жить после свадьбы. Я честно сказала, что он работает при университете, что пока ничего не зарабатывает, что скоро у него выйдет книга, которую высоко оценили другие профессора, что мы поженимся через два года, что семья его родом из Генуи и жить мы, скорее всего, будем там или в том городе, где он найдет место преподавателя. Но мать продолжала смотреть на меня в упор и задавать мне одни и те же вопросы, из чего я вывела, что она вообще меня не слушает, а пережевывает собственные предрассудки. Так, значит, я обручилась с мужчиной, который не приехал — и не собирался приезжать к нам, — чтобы просить моей руки, который живет в несусветной дали, работает, но не получает ни гроша, и пишет книги, хотя никто про него слыхом не слыхивал? Она, как обычно, разозлилась, правда, закатывать мне скандал не стала. Свое неодобрение она держала при себе, возможно, потому, что понимала: оно на меня больше не действует. На самом деле мне было очень трудно разговаривать с домашними. Я выражалась слишком сложно для них, и переход на диалект требовал от меня немалых усилий; я старалась строить фразы как можно проще, из-за чего они звучали ненатурально и не всегда понятно. Если все мои попытки избавиться от неаполитанского акцента пизанцев убеждали мало, то для отца, матери, братьев, сестры и соседей они не прошли незамеченными. На улице, в магазине, во дворе люди обращались ко мне с вежливой издевкой. За глаза меня уже прозвали Пизанкой.

Все это время я писала Пьетро длинные подробные письма и еще более длинные получала от него. Первое время я ждала, что он хоть что-нибудь скажет о моей тетради, но потом я бросила о ней думать. Я сохранила эти письма. В них нет ничего конкретного, ни одной полезной детали, помогающей составить представление о повседневной жизни той поры, например, сколько стоила буханка хлеба или билет в кино, сколько получал швейцар, а сколько преподаватель. Что нас интересовало? Книга, которую он прочитал. Статья на тему наших исследований. События, всколыхнувшие университетскую среду. Новости из мира авангардного искусства, о котором я не знала ничего, а он, как ни странно, прекрасно разбирался, хоть и относился к нему с большой иронией. Вот, например, что он мне писал: «Я бы с удовольствием сделал книгу из клочков бумаги — знаешь, которые копятся, когда что-нибудь пишешь, а потом сминаешь листок и бросаешь в корзину. У меня они тоже есть, и я хотел бы издать их в виде книги, такими, как есть, смятыми и перемешанными в произвольном порядке; любопытно взглянуть, как эти обрывочные фразы, собранные вместе, начнут взаимодействовать друг с другом. Я думаю, что в современном мире только такая литература и возможна». Последнее замечание меня шокировало. Я заподозрила, что он намекает на то, что прочитал мою тетрадь и счел мой литературный подарок абсолютно устаревшим.

В эти недели изнуряющей жары на меня разом навалилась годами копившаяся усталость; сил не было ни на что. Я навела справки об учительнице Оливьеро в надежде, что ей стало лучше; мне очень хотелось ее навестить и доложить о своих успехах; она наверняка обрадуется, думала я, и это меня хоть чуть-чуть поддержит. Но мне сказали, что сестра снова увезла ее в Потенцу. Мне было очень одиноко. Доходило до того, что я начинала жалеть о нашем былом соперничестве с Лилой. Меня подмывало съездить к ней и убедиться, как велика разделяющая нас дистанция. Но никуда я не пошла. От нечего делать я провела тщательное расследование, чтобы выяснить, что болтают о ней у нас в квартале.

Первым делом я попыталась найти Антонио, но его не было. Говорили, что он остался в Германии, женился на голубоглазой немке с платиновыми волосами и пышными формами и уже обзавелся двумя близнецами.

Потом я поговорила с Альфонсо, к которому часто заходила в магазин на пьяцца Мартири. Он стал настоящим денди, этаким красавцем идальго, и изъяснялся на изысканном итальянском языке, изредка расцвечивая свою речь тщательно подобранными диалектизмами. Благодаря ему магазин «Солара» процветал. Он зарабатывал достаточно, чтобы снять квартиру на Понте-ди-Таппия, и нисколько не скучал ни по нашему кварталу, ни по своим братьям и сестрам, ни по густым ароматам колбасных лавок. «На будущий год женюсь», — без особого воодушевления сообщил он мне. Он по-прежнему был с Маризой, их отношения упрочились, и им оставалось сделать последний шаг. Я несколько раз выбиралась с ними в город. Они хорошо смотрелись вместе. Мариза утратила привычку болтать без умолку и, казалось, внимательно следила за тем, чтобы не сказать чего-то, что не понравится жениху. Я не стала спрашивать, как поживают ее мать с отцом, братья и сестры. Я даже о Нино не стала спрашивать, а сама она о нем не упоминала, как будто он навсегда исчез из ее жизни.

Я виделась с Паскуале и с его сестрой Кармен. Он все так же работал на стройке, как в Неаполе, так и в области, а она продолжала торговать в колбасной лавке. Но главная новость, которую мне первым делом выложила Кармен, заключалась в том, что у обоих появились новые возлюбленные. Паскуале втайне встречался со старшей дочкой галантерейщицы, еще совсем юной, а Кармен обручилась с рабочим с бензозаправки, симпатичным мужчиной около сорока, который был от нее без ума.

Я зашла в гости к Пинучче и с трудом ее узнала: нервная, тощая, неряшливая, она смирилась со своей судьбой и вечно ходила в синяках; Рино нещадно колотил ее, пытаясь хоть так отомстить Стефано. Но еще заметнее синяков были следы страдания, застывшие в потухших глазах и горестных складках вокруг рта.

Наконец, набравшись смелости, я решила встретиться с Адой. Я боялась, что найду ее в унизительной роли сожительницы еще более несчастной, чем Пина. На самом деле она жила в бывшей квартире Лилы и была полностью довольна жизнью. Недавно у нее родилась девочка, которую назвали Марией. «Я всю беременность проработала!» — гордо сказала мне она. И я поняла, что она стала настоящей хозяйкой обеих лавок, успевая носиться от одной к другой и за всем следить.

Каждый из моих бывших друзей кое-что рассказал мне о Лиле, но самой информированной оказалась Ада. Но главное, только она говорила о ней не то что без всякой неприязни, но даже с симпатией. Ада была счастлива: она получила дочь, материальный достаток, работу и Стефано, и всем этим счастьем была обязана Лиле.

— Я, конечно, много глупостей натворила, — признала она, — но вот кто по-настоящему ненормальный, так это Лина с Энцо! Как они ушли с пустыми руками, мы прямо за них испугались — и я, и Стефано, и даже этот мерзавец Микеле Солара. Ты хоть знаешь, что она ничего с собой не взяла? Оставила мне все свои драгоценности! Да они еще и свой адрес на бумажке написали, дескать, хотите, приходите, а нам на вас плевать!

Я попросила у нее адрес и переписала его себе.

— Если увидишь ее, скажи, что это не я не пускаю Стефано к сыну, — сказала она. — У него слишком много работы, он скучает, но никак к ним не выберется. А еще скажи, что Солара никогда ничего не забывают, особенно Микеле. Скажи ей, чтоб никому не доверяла!

117

Лила и Энцо переехали в Сан-Джованни-а-Тедуччо на стареньком «фиате-сейченто», который Энцо недавно купил с рук. За всю дорогу они не сказали друг другу ни слова, а чтобы нарушить молчание, поочередно обращались к ребенку. Лила разговаривала с ним как с взрослым, Энцо ограничивался однообразными «молодец», «ладно» или «угу». Лила плохо знала район Сан-Джованни. Как-то раз они были там со Стефано, заходили в кафе, и ей скорее понравилось. Зато Паскуале, который частенько заглядывал сюда и по работе, и по партийным делам, отзывался о районе крайне неодобрительно, и с точки зрения строителя, и с точки зрения активного коммуниста. «Помойка, — возмущался он, — настоящая помойка. Чем больше мы производим богатств, тем становимся беднее. Сила на нашей стороне, но ничего изменить мы не можем». Впрочем, Паскуале всегда все критиковал, так что его словам можно было верить с большими оговорками. И пока «сейченто» пробирался по раздолбанным дорогам мимо облезлых домишек и недавно возведенных многоэтажек, Лила убеждала себя, что везет сына в симпатичный поселок на берегу моря, одновременно размышляя над тем, что должна немедленно честно объясниться с Энцо.

Но, чем больше она об этом думала, тем меньше ей хотелось заводить подобный разговор. «Ладно, потом поговорим», — решила она. Тем временем они добрались до места. Квартира, которую снял Энцо, располагалась на третьем этаже нового, но уже довольно обшарпанного дома. В комнатах было пустовато. Энцо сказал, что купил только самое необходимое, но прямо завтра займется всем остальным. Лила его успокоила: ничего не надо, он и так уже столько для нее сделал! Лишь увидев большую двуспальную кровать, она поняла, что поговорить все-таки придется, и теплым от признательности голосом сказала:

— Энцо, я с самого детства очень тебя уважаю. Ты добился невероятно многого: самостоятельно выучился, получил специальность. Уж я-то знаю, какое для этого нужно упорство — мне его всегда не хватало. Ты самый добрый человек из всех, кого я знаю; никто не сделал бы для меня и Ринуччо того, что сделал ты. Но спать с тобой я не хочу. Не потому, что мы недостаточно близко знакомы, и не потому, что ты мне не нравишься. Просто я потеряла способность чувствовать. Я сейчас как вот эта стена или стол. Если ты согласен жить со мной как с сестрой, хорошо; если нет, я все пойму и завтра же подыщу себе другое жилье. Только помни, что я всегда буду тебе благодарна за то, что ты для меня сделал.

Энцо выслушал ее не перебивая. Когда она умолкла, он показал на большую кровать и сказал:

— Ты спи здесь, а я лягу на раскладушке.

— Давай лучше я на раскладушке.

— А как же Ринуччо?

— Я видела, у тебя есть еще одна раскладушка.

— Он что, спит один?

— Конечно.

— Ты можешь жить здесь, пока тебе не надоест.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Я не хотела бы, чтобы мы с тобой ссорились.

— Не беспокойся.

— Тогда прости.

— Все нормально. Если вдруг снова научишься чувствовать, ты знаешь, где меня найти.

118

Никакие нежные чувства к Лиле не вернулись. Напротив, в ней с каждым днем росло ощущение, что она чужая в этой квартире. В комнатах висела духота. Стирка не переводилась. Дверь в туалет не закрывалась. Мне кажется, что Сан-Джованни представлялся ей дырой чуть ли не хуже нашего квартала. Спасаясь, она бросилась бежать куда глаза глядят и провалилась в эту дыру.

Она волновалась за Ринуччо. Обычно спокойный, мальчик все чаще капризничал, требовал Стефано и с плачем просыпался посреди ночи. Занятия с матерью и их игры помогали ему успокоиться, но он не проявлял к ним прежнего интереса, а порой сердился и отказывался играть. Лила придумывала для него что-нибудь новое, и у него загорались глазки, он целовал ее, тянулся к ее груди и заливался радостным смехом. Но скоро отталкивал мать, играл один или дремал на разложенном на полу одеяле. На улице, не успевали они сделать несколько шагов, он жаловался, что устал, и просился на ручки, если Лила не поддавалась, ложился на землю и визжал.

Лила долго сопротивлялась, но постепенно начала сдаваться. Ночью он успокаивался, только если она его обнимала, поэтому она стала брать его к себе в постель. Когда они ходили в магазин, она несла его на руках, хотя он был упитанным ребенком. В одной руке она тащила сумки, на другой держала сына. Возвращалась она совершенно без сил.

Пришлось ей вспомнить, что такое безденежье. Теперь у нее не было ни книг, ни газет, ни журналов. Ринуччо рос быстро, и вещи, которые она взяла с собой, были ему малы. Себе же она взяла лишь самое необходимое. Но она старательно делала вид, что все хорошо. Энцо работал с утра до ночи, но зарабатывал немного, кроме того, каждый месяц посылал деньги тетке, которая заботилась о его братьях и сестрах. После оплаты аренды, счетов на электричество и газ у них почти ничего не оставалось. Но Лилу это мало волновало. В ее представлении деньги, которыми она обладала все последние годы и которые так легко тратила, ничем не отличались от нищеты ее детских лет: были они у нее или их не было, это ничего не меняло. На самом деле ее беспокоило одно: как бы сын не растерял навыки, которые она ему привила, и она выбивалась из сил, стараясь пробудить в нем прежнюю живость ума и любопытство. Но Ринуччо приходил в хорошее настроение, только когда играл на лестничной площадке с соседским мальчиком. Они дрались, пачкались, смеялись, ели всякую дрянь и казались счастливыми. Лила через открытую дверь приглядывала за сыном и его приятелем с кухни. «Он умный мальчик, — твердила она себе, — умнее соседа, хотя тот немного старше. Наверное, мне надо смириться с тем, что не смогу вечно держать его под стеклянным колпаком; надеюсь, я дала ему необходимое, но теперь он должен научиться самостоятельности; ему хочется драться, отбирать чужие игрушки и копаться в грязи».

Однажды на площадке появился Стефано. Он не пошел в лавку, чтобы все-таки навестить сына. Ринуччо ему обрадовался, и они немного поиграли. Но Лила заметила, что муж скучает и ему не терпится уйти. Раньше он утверждал, что не сможет жить без нее и сына, а теперь вот поглядывал на часы и зевал. Наверняка он и приехал не по своей инициативе — скорее всего, мать отправила, если не Ада. Любовь, ревность — все это осталось в прошлом, и Лила его больше не интересовала.

— Пойду с ним погуляю, — предложил он.

— Имей в виду, он все время просится на руки.

— Ну, значит, возьму на руки.

— Нет, он должен ходить сам.

— Разберемся.

Они вернулись через полчаса. Стефано сказал, что ему пора в лавку. Ринуччо, добавил он, ни разу не заплакал и на руки не просился. Уже с порога он заметил:

— Я смотрю, тебя тут называют синьора Черулло.

— Я и есть Черулло.

— Я не убил тебя только потому, что ты мать моего сына. Но учти, что и ты, и твой дружок сильно рискуете.

— Ты угрожаешь только тем, кто не может дать тебе сдачи, подонок, — рассмеялась Лила ему в лицо.

Но тут же поняла, что Стефано говорит не о себе, а о Солара, и, пока он спускался по лестнице, крикнула ему вслед:

— Передай Микеле, что, если он здесь покажется, я плюну ему в рожу.

Стефано не ответил. Если я не ошибаюсь, он приезжал еще четыре или пять раз. В свой последний приезд он злобно бросил жене:

— Ты опозорила всю семью! С тобой даже родная мать больше знаться не хочет!

— Значит, они так и не поняли, что значит жить с тобой.

— Я обращался с тобой как с королевой.

— Уж лучше тогда быть оборванкой.

— Если ты вдруг забеременеешь, тебе придется сделать аборт. Я не желаю, чтобы ублюдок носил мое имя.

— Не волнуйся, других детей у меня не будет.

— Ты что, в монахини записалась?

— Пошел к черту.

— Я тебя предупредил.

— В любом случае Ринуччо тоже не твой сын, хоть и носит твое имя.

— Ах ты шлюха! Ты столько повторяла мне это, что я готов поверить, что это правда. Видеть вас больше не желаю — ни тебя, ни его.

На самом деле Стефано ей так и не поверил. Он просто сделал вид, что верит. Ему так было удобнее. Он предпочитал спокойную жизнь без связанных с Лилой треволнений.

119

Лила подробно рассказывала Энцо о каждом визите мужа. Он слушал ее внимательно, почти не делая замечаний. Он оставался все таким же немногословным. Лила не знала даже, чем именно он занимается на заводе и нравится ли ему работа. Он выходил из дома в шесть утра и возвращался около семи вечера. Ужинал, немного играл с мальчиком, слушал, что рассказывала ему Лила. Стоило ей упомянуть, что ребенку что-нибудь срочно нужно, и на следующий день Энцо выдавал ей необходимую сумму. Он ни разу не предлагал ей потребовать у Стефано, чтобы тот принял участие в содержании сына, не намекал, что ей пора поискать работу. Он довольствовался тем, что просто смотрел на нее, как будто и жил только ради того, чтобы приходить по вечерам домой, сидеть с ней на кухне и слушать ее разговоры. Потом он вставал, желал ей спокойной ночи и закрывался у себя в спальне.

Некоторое время спустя произошло событие, имевшее важные последствия. Лила вышла из дома одна, оставив соседку присмотреть за Ринуччо, и вдруг услышала у себя за спиной настойчивые автомобильные гудки. Гудели из роскошной машины, и какой-то мужчина, высунувшись из окна, махал ей рукой:

— Лина!

Она присмотрелась и по острым зубам узнала Бруно Соккаво, приятеля Нино.

— Ты что тут делаешь? — спросил он.

— Живу.

Она почти ничего не стала о себе рассказывать — в ту пору объяснить подобные вещи было нелегко. Она ни словом не заикнулась о Нино, впрочем, как и Бруно. Зато она поинтересовалась, окончил ли он университет, и Бруно признался, что бросил учебу.

— Ты женат?

— Шутишь?

— Но хоть помолвлен?

— То да, то нет.

— И чем занимаешься?

— Ничем. На меня другие работают.

Лилу вдруг осенило. Полушутливым тоном она спросила:

— Может, у тебя и для меня работа найдется?

— Для тебя? Но зачем?

— Чтобы работать.

— Ты что, мечтаешь делать колбасу?

— Почему бы и нет.

— А что скажет твой муж?

— У меня больше нет мужа. Зато есть сын.

Бруно смотрел на нее, не понимая, шутит она или всерьез. От растерянности он поспешил сменить тему. «Это не слишком приятная работа», — заметил он и пустился в рассуждения о превратностях любви. Его отец с матерью без конца ссорились, а он недавно пережил роман с замужней женщиной, которая в итоге его бросила. Лилу удивила разговорчивость Бруно — она помнила его совсем другим. Он пригласил Лилу в кафе и за кофе продолжал распространяться о себе. Лила уже собиралась проститься, когда он спросил:

— Так ты и правда рассталась с мужем? И у тебя есть сын?

— Да.

Он нахмурился и что-то нацарапал на салфетке.

— Сходи к этому человеку, он бывает с восьми утра. Покажи ему эту записку.

— Показать салфетку? — улыбнулась Лила.

— Именно.

— И все?

Бруно кивнул, немного смущенный ее насмешливым тоном.

— Прекрасное было лето, — пробормотал он.

— Для меня тоже, — согласилась Лила.

120

Обо всем этом я узнала гораздо позже. Я хотела сразу отправиться в Сан-Джиованни по адресу, который мне дала Ада, но тут случилось одно важное событие. Однажды утром я без особого воодушевления читала длинное письмо от Пьетро и вдруг на последней странице, в самом ее конце, вздрогнула от удивления. Он писал, что предложил прочитать мой текст (он выразился именно так) своей матери. Аделе так понравилась моя повесть, что она отдала перепечатать ее на машинке и отнесла в одно миланское издательство, для которого уже много лет делала переводы. В издательстве повесть одобрили и решили опубликовать.

Я хорошо помню то позднее осеннее утро; на улице было ненастно. Я сидела за кухонным столом, на котором мать гладила белье. Она энергично водила туда-сюда старым утюгом, и столешница тряслась у меня под локтями. Я несколько раз перечитала последние строки письма Пьетро и наконец медленно, словно пытаясь убедить себя, что это не сон, сказала на итальянском:

— Мама, кажется, скоро напечатают роман, который я написала.

Мать прекратила гладить и стоймя поставила утюг на стол.

— Ты написала роман? — спросила она на диалекте.

— Вроде как.

— Так да или нет?

— Да.

— И тебе заплатят?

— Не знаю.

Я выскочила на улицу и побежала в бар «Солара», откуда можно было позвонить по межгороду. После нескольких попыток — Джильола кричала мне из-за стойки: «Давай уже, говори!» — я услышала голос Пьетро. Он сразу предупредил меня, что его ждет срочная работа и у него совсем нет времени. Впрочем, о книге он знал не больше, чем уже написал.

— Но ты-то ее прочел? — с волнением спросила я.

— Да.

— И не написал мне ни слова!

Он что-то пробормотал о том, что страшно занят и ничего не успевает.

— И как тебе?

— Нормально.

— Нормально?

— Хороший роман. Но лучше поговори об этом с мамой: я филолог, а не литературный критик.

Он продиктовал мне номер телефона родителей.

— Мне неловко им звонить…

— Ты написала книгу, ты за нее и отвечай, — с легким раздражением ответил он. Я удивилась: обычно он всегда был вежлив.

Я почти не знала Аделе Айроту, мы виделись с ней всего четыре раза и обменялись только парой дежурных фраз. Почему-то я думала, что она — просто мать семейства, хотя образованная и умная. Супруги Айрота ничего не рассказывали о себе и вели себя так, словно ничего особенно собой не представляют, одновременно принимая как должное, что все их знают. Лишь теперь мне стало ясно, что она еще и работает и обладает определенным влиянием. Трясущейся рукой я набрала номер. Мне ответила домработница и передала трубку Аделе. Мы вежливо поздоровались друг с другом. Она называла меня на «вы». Она подтвердила, что в издательстве не сомневаются, что книга будет иметь успех; кажется, они уже отправили мне договор.

— Договор? — переспросила я.

— Ну да, договор. Или вы уже связали себя обязательствами с другим издательством?

— Нет. Но я… Я даже ни разу не перечитала текст.

— Вы хотите сказать, что это первый вариант? И вы написали его вот так, на одном дыхании? — недоверчиво спросила она.

— Да.

— Уверяю вас, он вполне готов к публикации.

— Но мне надо еще над ним поработать!

— Доверьтесь мне и ничего в нем не меняйте. В нем есть искренность, органичность и тайна — все главные качества настоящей литературы.

Она еще раз меня поздравила, хоть и не без иронии. И заметила — как будто я этого не знала, — что «Энеида» тоже не завершена. Она была уверена, что я давно пишу, и спросила, что еще у меня есть. Я призналась, что это моя первая попытка, чем изумила Аделе. «Талант и везенье!» — воскликнула она и объяснила, что в издательском плане возникла дыра, поэтому моя повесть не только произвела хорошее впечатление, но и пришлась как нельзя более кстати. Книгу намеревались выпустить весной.

— Так скоро?

— Вы против?

Я поспешила сказать, что я только за.

Джильола, которая из-за своего прилавка слышала весь разговор, спросила с нескрываемым любопытством:

— Что случилось?

— Пока не знаю, — ответила я и быстро вышла на улицу.

Я бродила по кварталу, задыхаясь от обрушившегося на меня счастья. Кровь стучала в висках. Я не собиралась отшивать Джиольолу, я и правда не до конца понимала, что происходит. Что у меня было в реальности? Несколько строчек в самом конце письма Пьетро и разговор по межгороду. Может, это какая-то иллюзия? И что такое договор? Мне что, заплатят какие-то деньги? У меня появятся какие-то права и обязанности? Или я навлеку на себя какие-то неприятности? Пройдет несколько дней, и выяснится, что они передумали и никакой книги не будет. Те, кому понравился текст, прочитают его еще раз и решат, что он никуда не годится, а те, кто его не читал, рассорятся с теми, кто настаивает на публикации, и все вместе ополчатся против Аделе Айроты; сама Аделе Айрота изменит свое мнение, почувствует себя униженной, взвалит вину за свои неприятности на меня и убедит сына со мной расстаться. Я как раз проходила мимо нашей старой библиотеки: давненько я туда не заглядывала. Я толкнула дверь. В читальном зале не было ни одного человека, в воздухе пахло пылью и скукой. Я медленно шла вдоль стеллажей, рассеянно трогая потрепанные корешки. Пожелтевшая бумага, ободранные переплеты, буквы, чернила. Вспомнилось слово: «тома», и у меня захватило дух. Я поискала на полке «Маленьких женщин». Да вот же они! Неужели все это происходит на самом деле? Неужели со мной случится то, о чем мы когда-то мечтали с Лилой? Через несколько месяцев появится еще один томик, со страницами, заполненными напечатанными типографским шрифтом моими словами, с обложкой, на которой будет стоять мое имя — Элена Греко. Именно я прерву долгую череду моих неграмотных или полуграмотных предков, и никому не известное имя войдет в вечность. Пройдут годы — три, пять, десять или двадцать лет, — и моя книга приземлится на этой полке, в библиотеке квартала, в котором я родилась. Ее занесут в каталог, и люди будут ее брать, чтобы узнать, что такое написала дочка швейцара. Я услышала, как за стеной кто-то смывает воду, и подумала, что сейчас появится синьор Ферраро — все такой же худощавый, может, только с еще глубже запавшими щеками, с короткой щеткой седых, но по-прежнему густых волос, обрамляющих низкий лоб. Он-то сумеет оценить происходящее со мной, он поймет, почему у меня горят щеки, а в висках бьют молотки. Но из туалета вышел незнакомый низенький толстяк лет сорока.

— Вы за книгами? — спросил он. — Поторопитесь, мы закрываемся.

— Я хотела бы поговорить с синьором Ферраро.

— Он уже на пенсии.

Поторопиться. Они закрываются.

Я развернулась и ушла. Я вот-вот стану писателем, а во всем квартале нет ни одного человека, который мог бы мне сказать:

— Фантастика! Ну ты даешь!

121

Я и представить себе не могла, что получу столько денег. Однако вскоре по почте пришел экземпляр договора, согласно которому издательство — спасибо Аделе! — обязалось выплатить мне аванс в размере двухсот тысяч лир; еще сто тысяч — после подписания договора и еще сто — после сдачи рукописи. У матери перехватило дыхание, ей не верилось, что все это происходит наяву. Отец сказал: «Я столько и за несколько месяцев не заработаю!» Они оба разнесли новость по всему кварталу: наша дочка разбогатела, она теперь писательница и обручилась с профессором. Я снова ожила, и забросила подготовку к участию в конкурсе. Когда пришли деньги, я купила себе платье, кое-что из косметики, впервые в жизни побывала в парикмахерской и поехала в незнакомый мне Милан.

На вокзале я совершенно растерялась. С большим трудом нашла метро, вышла на нужной станции и, бледная от страха, остановилась возле здания издательства.

Я долго и многословно объясняла, зачем сюда явилась, консьержу, который ни о чем таком меня не спрашивал и даже не поднял на меня голову от газеты. Я поднялась на лифте, постучала в дверь и вошла в комнату, поразившую меня белизной. В голове теснились беспорядочные мысли: я вспоминала все, чему меня учили, и была готова отвечать, как на экзамене, чтобы всем стало ясно: хоть я и девушка и скромность моего происхождения бросается в глаза, я завоевала право на собственную книгу и в свои двадцать три года готова защищать то, что принадлежит только мне и никому больше.

Приняли меня очень приветливо и водили из кабинета в кабинет. Я познакомилась с редактором, работавшим над моей рукописью, — это был пожилой мужчина, абсолютно лысый, но с приятным лицом. Мы проговорили около двух часов. Он тепло отозвался о моей повести, несколько раз почтительно упомянул Аделе Айроту, указал на места, которые, по его мнению, следовало поправить, и вручил мне экземпляр рукописи со своими замечаниями. Прощаясь, он серьезно сказал: «Прекрасная история. Очень современная. И написано отлично, и развязка неожиданная. Но не это главное. Я три раза прочитал вашу книгу. В каждой странице есть какая-то магия, но я так и не понял, в чем она заключается». Я покраснела и сказала: «Спасибо». Так вот, оказывается, на что я способна! И как быстро все это случилось! Я научилась нравиться людям, некоторые меня даже любили, я могла рассказать о том, где и чему училась, и даже порассуждать о четвертой книге «Энеиды»! Я с вежливой точностью отвечала на столь же вежливые замечания, с успехом копируя манеру профессора Галиани, ее детей и Мариарозы. Симпатичная и доброжелательная девушка по имени Джина поинтересовалась, не нужна ли мне помощь с выбором отеля, и, получив утвердительный ответ, нашла подходящий на виа Гарибальди. К моему изумлению, издательство взяло на себя все мои расходы, включая питание и железнодорожные билеты. Джина сказала, чтобы я составила список своих трат, и мне их оплатят, а потом попросила передать привет Аделе. «Мы с ней недавно разговаривали по телефону, — добавила она. — Она о вас очень высокого мнения».

На следующий день я уехала в Пизу: мне не терпелось обнять Пьетро. В поезде я внимательно изучила замечания редактора и с большим удовольствием смогла посмотреть на свою книгу глазами тех, кому она понравилась и кто старался сделать ее еще лучше. В Пизу я приехала в приподнятом настроении. Жених договорился, что я переночую у преподавательницы греческого языка — пожилой синьоры, с которой я тоже была знакома. Вечером он пригласил меня на ужин и, к моему удивлению, принес с собой отпечатанный на машинке экземпляр моей рукописи. Он тоже ее прочитал, и у него тоже были некоторые замечания, которые мы подробно обсудили. Они свидетельствовали о свойственной ему дотошности и в основном касались употребления слов.

— Спасибо, я подумаю, — сказала я.

После ужина мы пошли прогуляться и забрели на пустырь. Мы долго тискались на холодном ветру, стесненные толстыми пальто и шерстяными свитерами, после чего Пьетро сказал, что мне надо доработать сцену на пляже, когда главная героиня теряет невинность.

— Это важный эпизод, — смущенно заметила я.

— Ты же сама говорила, что писала небрежно.

— В издательстве про это ничего не сказали.

— Еще скажут.

Его слова меня расстроили; я пообещала подумать и на следующий день вернулась в Неаполь. Если этот эпизод произвел такое впечатление на Пьетро — образованного молодого человека, написавшего исследование на тему вакхических ритуалов, — что же скажут мои мать с отцом, братья, сестра и весь наш квартал? В поезде я с остервенением набросилась на рукопись, разбирая замечания редактора и Пьетро, и максимально сократила эпизод. Мне хотелось, чтобы книга получилась хорошей и всем понравилась. Я говорила себе, что, скорее всего, больше никогда не напишу ни строчки.

122

Дома меня ждали дурные вести. Мать, уверенная в своем праве в мое отсутствие вскрывать мою почту, распечатала адресованную мне бандероль из Потенцы. В ней лежали мои школьные тетради и письмо сестры учительницы Оливьеро. Она писала, что синьора Оливьеро тихо скончалась двадцать дней назад. В последнее время она часто меня вспоминала и попросила сестру переслать мне тетради, которые синьора Оливьеро хранила все эти годы. Меня очень тронула реакция моей сестры Элизы, которая расплакалась и долго не могла успокоиться. Мать разозлилась, накричала на нее, а потом нарочно громко, чтобы я слышала, сказала: «Эта дурища всегда считала, что любит Лену больше родной матери».

Я целый день думала об учительнице Оливьеро и о том, как она гордилась бы мной, если бы узнала, что я с отличием окончила университет и у меня вот-вот выйдет книга. Когда все в доме легли спать, я закрылась на кухне и принялась листать свои старые тетради. Как хорошо нас учила синьора Оливьеро! Какой красивый, ровный почерк у меня был! Жалко, что со временем, вынужденная писать много и быстро, я его испортила. Я улыбнулась при виде исправленных грамматических ошибок, яростно подчеркнутых красным, и вынесенных на полях пометок: «Молодец!» и «Отлично!», которыми она выделяла удачно найденное слово или правильное решение задачи. Она всегда ставила мне хорошие оценки. Правда ли, что она сделала для меня больше родной матери? С некоторого времени я в этом сомневалась. Но именно она указала мне путь, о существовании которого моя мать даже не подозревала, и заставила пойти по этому пути. За это я была ей благодарна.

Я уже собиралась идти спать и складывала тетради, когда вдруг заметила в одной из них тоненькую стопку скрепленных булавкой листков бумаги в клетку. У меня стукнуло сердце: я узнала «Голубую фею» — рассказ, который Лила написала много (сколько именно — тринадцать, четырнадцать?) лет назад. Я помнила, какое восхищение вызвали у меня раскрашенная пастельными карандашами обложка и тщательно выписанные буквы названия! В те времена мне казалось, что это настоящая книжка, и я жутко завидовала подруге. Я открыла листки на середине. Булавка успела заржаветь, и на бумаге остался коричневый след. И тут я с изумлением обнаружила, что учительница написала на полях, напротив одного предложения: «Превосходно». Значит, она все же прочла рассказ? И он ей понравился? Я пролистала всю стопку: на каждой странице стояли пометки: «Браво!», «Хорошо!», «Очень хорошо!». Меня охватил гнев. Старая ведьма, почему ты не сказала, что рассказ тебе понравился? Почему лишила Лилу заслуженного удовлетворения? Почему ты боролась за то, чтобы я училась дальше, а за нее не боролась? Сапожник отказался отпускать дочь на вступительный экзамен в среднюю школу, и ты приняла это как должное? Какие в тебе бушевали обиды, чтобы переложить их груз на ее плечи? Я стала читать «Голубую фею» с самого начала, пробегая глазами по выцветшим строчкам. Детский почерк Лилы был похож на мой тогдашний почерк. Но уже с первой страницы я почувствовала, как покрываюсь холодным потом, а в животе вспыхнула острая боль. Я все-таки дочитала рассказ до конца, хотя истина открылась мне с первых же строк. Тайная магия моей книги уходила корнями в детское сочинение Лилы. И тому, кто хотел понять, откуда в моем тексте его теплота и тот стержень, на котором прочно держалась вся конструкция, достаточно было прочитать эти десять страничек из школьной тетрадки, скрепленных ржавой булавкой и помещенных под ярко раскрашенную обложку, снабженную названием, но не имевшую имени автора.

123

Всю ночь я не сомкнула глаз, с нетерпением дожидаясь наступления утра. Моя давняя обида на Лилу исчезла; я вдруг поняла, что взяла у нее гораздо больше, чем она могла бы взять у меня. Я решила немедленно ехать в Сан-Джованни-а-Тедуччо. Я хотела вернуть ей «Голубую фею», показать свои тетради, вместе с ней пролистать их, умиляясь комментариям учительницы. Но главное, я чувствовала потребность сесть рядом с ней и сказать: «Видишь, как мы связаны? Мы с тобой две части единого целого!» Мне хотелось — с опорой на строгую логику, чему меня, как мне казалось, научил университет, и на литературный анализ, к методам которого меня приобщил Пьетро, — доказать ей, что ее детская книжка пустила в моем сознании глубокие корни, со временем давшие ростки и породившие совсем другую, взрослую книгу. Мне хотелось сказать ей, что без нее и мечтаний, которым мы предавались, играя у себя во дворе, моя книга никогда не появилась бы на свет. Я хотела обнять ее, поцеловать и сказать: «Лила! Начиная с сегодняшнего дня, что бы с нами ни случилось, мы не должны расставаться».

Но день у меня не задался с самого утра. Складывалось впечатление, что весь город восстал, лишь бы помешать нашей встрече. Я влезла в переполненный автобус, который шел в сторону моря, и всю дорогу ехала в жуткой давке. Потом я пересела в другой автобус, набитый еще плотнее, и не сразу сообразила, что еду не в ту сторону. Я выскочила вся растрепанная и помятая и долго ждала другого автобуса, кипя от злости. Простая поездка по Неаполю обернулась мукой. Этому городу было плевать на годы учебы, которые я провела над книгами. Чтобы попасть в Сан-Джованни, мне пришлось возвращаться назад. Можно подумать, кипятилась я, Лила переехала не на другую улицу, а спряталась в щель далекого прошлого, относящегося к тем темным временам, когда мы еще не ходили в школу, а никаких норм и правил еще не существовало. На самом грубом диалекте родного квартала я собачилась с другими пассажирами, поливала их бранью и получала в ответ не менее отборную брань, грозила кого-то убить и готовилась к тому, что кто-то убьет меня, одним словом, полностью насладилась искусством уличной свары, которым владела в совершенстве. Неаполь очень пригодился мне в Пизе, но опыт Пизы в Неаполе не только не помогал, но даже мешал. Хорошие манеры, приличная одежда и изысканная речь, а также теснившиеся в голове и рвавшиеся на язык книжные знания были признаками слабости, мгновенно превращавшими меня в легкую добычу и приманивавшими хищников. Пока я добиралась до Сан-Джованни, я пришла к окончательному выводу, что легкость, с какой я сбрасывала с себя маску воспитанности, и высокомерие, с каким я воспринимала свой новый статус, были неразрывно связаны между собой. Я получила диплом с отличием; я ужинала с профессором Айротой; я была помолвлена с его сыном; я отложила немного денег; в Милане выдающиеся интеллектуалы обращались ко мне с уважением — почему же эти ничтожные людишки позволяют себе подобное поведение со мной? Я почувствовала в себе силу, которая не давала мне делать вид, что ничего особенного не происходит, к чему нас приучила жизнь в нашем квартале и за его пределами. Когда в давке какой-то мужик попытался меня облапать, я ощутила свое священное право на ярость и заорала на него, назвав его такими словами, какими обычно пользовались моя мать и Лила. Пожалуй, я немного перегнула палку; выходя из автобуса, я боялась, что меня догонят и правда убьют. Никто меня не убил, но я еще долго не могла успокоиться. Из дома я вышла прилично и даже почти нарядно одетой, а сейчас была похожа на огородное пугало.

Я попыталась призвать себя к порядку: спокойно, ты почти на месте. У встречных прохожих я спросила, как пройти к дому Лилы. Пока я шла по корсо Сан-Джованни-а-Тедуччо, в лицо мне дул ледяной ветер. Улица тянулась желтоватой кишкой, в облупленных фасадах чернели проемы окон. Грязь была ужасная. Я плутала по дворам, следуя указаниям любезных прохожих, таким подробным, что от них было мало толку. Наконец я нашла и нужную улицу, и нужный дом. Поднялась по замызганной лестнице. В подъезде воняло чесноком и слышались детские голоса. Из приоткрытой двери выглянула толстая тетка в зеленом свитере и грозно спросила: «Вы к кому?»

— К Карраччи, — ответила я. У нее на лице нарисовалось недоумение, и я быстро поправилась: — К Сканно. — Фамилия Энцо произвела на нее не больше впечатления. Тогда я добавила: — К Черулло.

— Ах, к Черулло! — сказала тетка и указала рукой: — Этажом выше.

Я поблагодарила ее и пошла по лестнице, а она подошла к перилам и, глядя в пролет, закричала:

— Тити, тут к Лине пришли! Она уже поднимается!

Лина. Здесь, в этой клоаке, среди чужаков. Только теперь я сообразила, что приготовилась увидеть Лилу такой, какой она была во время нашей последней встречи в ее квартире, на фоне благополучия, которое казалось мне неотъемлемой приметой ее жизни. Хорошая мебель, холодильник, телевизор, ухоженный мальчик. И она — несмотря на невзгоды, сохранившая облик обеспеченной женщины. В тот момент я понятия не имела о том, как она живет и чем занимается. Пересуды, касающиеся судьбы Лилы, останавливались на том, что она бросила мужа и прекрасный дом и без гроша в кармане — ну не дура? — ушла к Энцо Сканно. Я ничего не знала о ее встрече с Соккаво. Поэтому я шла к ней в полной уверенности, что найду ее в квартире, заваленной книгами, играющей с сыном, в крайнем случае — на минутку выскочившей в магазин. По лености ума и из нежелания нарушать свой душевный комфорт, я не подумала, что мои представления мало вяжутся с репутацией района Сан-Джованни-а-Тедуччо. Ну наконец-то, говорила я себе, шагая вверх по ступенькам. И тут я увидела Титину. Молодая женщина держала на руках маленькую девочку, которая, тихо всхлипывая, плакала. Из покрасневшего от холода носа у нее текли сопли, застывая на верхней губе. За юбку Титины цеплялись два мальчика постарше.

Титина указала взглядом на запертую соседнюю дверь.

— Лины нет дома, — сообщила она.

— А Энцо тоже нет?

— Нет.

— Может, она гуляет с сыном?

— А вы кто такая будете?

— Ее подруга, Элена Греко.

— Вы что, не узнали Ринуччо? Рино, ты когда-нибудь видел эту тетю?

Она отвесила подзатыльник одному из мальчишек, и только тогда я узнала Дженнаро. Он улыбнулся и сказал на хорошем итальянском:

— Здравствуйте, тетя Лену. Мама будет в восемь вечера.

Я взяла его на руки, обняла и сказала, что он очень вырос и очень хорошо говорит.

— Да уж, он тут самый умный, — согласилась Титина. — Прямо профессор.

Она отбросила свою настороженность и пригласила меня в квартиру. В темном коридоре я споткнулась о какую-то детскую игрушку. Захламленную кухню заливал тускло-серый свет. Здесь стояла швейная машинка с куском ткани под лапкой иглы, вокруг валялись разноцветные лоскуты. Титина взялась прибираться, но скоро бросила и сварила мне кофе. Девочку она по-прежнему держала на руках. Я посадила Ринуччо на колени и начала задавать ему дурацкие вопросы, на которые он покорно отвечал. Титина поделилась со мной подробностями из жизни Лилы и Энцо.

— Она работает на колбасной фабрике Соккаво.

Я удивилась и только тогда вспомнила Бруно.

— У Соккаво?

— У него самого.

— Я его знаю.

— Дрянь людишки.

— Я знаю их сына.

— Там что дед, что отец, что сын — все дерьмо. Разбогатели и забыли, как сами ходили с голым задом.

Я принялась расспрашивать об Энцо. Он, как выразилась Титина, работал на локомотивах. Как я поняла, она была уверена, что Лила и Энцо женаты, и уважительно называла Энцо «синьором Черулло».

— А когда вернется Лила?

— Вечером.

— А как же ребенок?

— У меня. Кушает, играет, все здесь.

Выходит дело, мое путешествие еще не закончилось: я думала, что приближаюсь к Лиле, но она от меня только удалялась.

— А далеко отсюда до фабрики?

— Минут двадцать.

Титина объяснила мне, как пройти к фабрике, и я записала ее инструкции на листе бумаги. Ринуччо, который все еще сидел у меня на коленях, спросил:

— Тетя, можно я пойду играть?

Он дождался моего разрешения и побежал в коридор к другому мальчику, с которым тут же затеял ссору на диалекте. Титина смущенно покосилась на меня и крикнула на итальянском:

— Рино, не смей говорить такие слова, не то сейчас заработаешь по мягкому месту!

Я улыбнулась и вспомнила, как ехала сюда. В автобусе я тоже чуть не заработала по мягкому месту. Мы с Рино примерно в одном положении. Ссора в коридоре не утихала, и нам с Титиной пришлось вмешаться. Мальчики дрались, кричали и швыряли друг в друга игрушками.

124

К территории фабрики я подошла по замусоренной тропинке. В небе стоял столб черного дыма. Еще на подходе к забору я почувствовала отвратительный запах гари и жира, от которого меня чуть не вывернуло. Охранник сказал, что навещать подруг в рабочее время запрещено. Тогда я попросила вызвать Бруно Соккаво. Он сразу сменил тон и объяснил, что Бруно здесь почти не появляется. «Ну так позвоните ему!» — велела я. Он смутился и сказал, что не станет тревожить хозяина без повода. «Тогда я сама ему позвоню, только дойду до телефонной будки», — рассердилась я. Он растерянно смотрел на меня, не зная, что делать. Мимо ехал мужчина на велосипеде; он притормозил и обратился к охраннику на диалекте, отпустив сальную шутку. Охранник приободрился и принялся болтать с мужчиной, забыв обо мне.

Посреди двора горел костер. Когда я проходила мимо, меня на миг овеяло теплом от огня. Я направилась к приземистому желтому строению, толкнула тяжелую дверь и вошла внутрь. Удушливый запах жира, заметный еще на улице, здесь был просто невыносимым. Я подошла к сердитой на вид девушке, которая торопливо причесывалась. «Будьте добры…» — начала было я. Она, не поднимая головы, прошла мимо меня, но через три-четыре шага остановилась.

— Чего надо? — грубо спросила она.

— Я ищу женщину по фамилии Черулло.

— Лину, что ли?

— Да.

— Идите в шприцовочный цех.

Я спросила, как его найти, но она повернулась и ушла. Я толкнула ближайшую дверь. В помещении было жарко, и вонь была еще сильнее. Это был большой цех; здесь стояли чаны, наполненные какой-то белесой жидкостью, в которой плавало что-то темное; над чанами склонялись по пояс мокрые рабочие, медленно перемешивая их содержимое. Над ними плавали облака густого пара. Лилы здесь не было. Я обратилась к мужчине, который лежал на грязном плиточном полу и чинил трубу:

— Вы не знаете, где Лина?

— Черулло?

— Да, Черулло.

— В цехе фаршей.

— А мне сказали, она в шприцовочном.

— Так зачем спрашиваете, если знаете?

— А где цех фаршей?

— Прямо.

— А шприцовочный?

— Направо. Если не найдете, посмотрите в разделочной или в холодильнике. Она вечно с места на место скачет.

— Почему?

— Она что, ваша подруга? — криво ухмыльнулся он.

— Да.

— Тогда лучше промолчу.

— Нет уж, скажите.

— А вы не обидитесь?

— Нет.

— С этой стервой никто работать не хочет.

Я пошла, куда он указал. Никто не пытался меня остановить. На всех здесь, и на женщинах, и на мужчинах, лежала печать какого-то равнодушия; даже когда они смеялись или переругивались, казалось, что они не имеют никакого отношения к собственным голосам, к своему смеху, к окружающей грязи и вони. Я протиснулась между работницами в синих комбинезонах, которые размалывали мясо; головы у них были покрыты сеточкой; гигантские мясорубки издавали металлический лязг; к нему примешивался плюхающий звук готового фарша. Но и здесь Лилы не было видно. Не было ее ни среди рабочих, которые забивали в свиные кишки розоватую массу, смешанную с кубиками сала, ни среди тех, кто разделывал туши, с пугающей быстротой орудуя острыми ножами. Я нашла ее возле холодильника. Она вышла из цеха, окутанная облачком белого пара. Вдвоем с напарником — низеньким пареньком — они несли на плечах красноватую пластину замороженного мяса, которую опустили на тележку. Лила снова шагнула к холодильнику. Я заметила, что рука у нее перебинтована.

— Лила!

Она медленно повернулась и недоверчиво посмотрела на меня. «Как ты сюда попала?» — спросила она. Глаза у нее лихорадочно блестели, щеки ввалились, но, несмотря на это, она производила впечатление большой и толстой. На ней была синяя рабочая спецовка, натянутая на что-то вроде длинного пальто, на ногах — грубые солдатские ботинки. Мне хотелось ее обнять, но я не посмела: почему-то я испугалась, что она рассыплется прямо у меня в руках. Она сама подошла ко мне и крепко обняла. От ее влажной одежды исходил тошнотворный запах жира.

— Пошли, отойдем, — сказала она и крикнула напарнику: — Я на пару минут! — и отвела меня в уголок. — Как ты меня нашла?

— Да вот нашла.

— Как же тебя пропустили?

— Я сказала, что я к тебе и что я подруга Бруно.

— Молодец! Пусть теперь думают, что я сосу хозяйскому сыну, хоть ненадолго отцепятся.

— Что ты такое говоришь?

— Так тут принято.

— На фабрике?

— Везде. Ты получила диплом?

— Да. Но со мной случилось невероятное! Лила! Я написала повесть, и в апреле выйдет книга.

Лицо у нее было какого-то сероватого оттенка, как будто из нее откачали всю кровь, но все же она покраснела. Я увидела, как краска заливает ей шею, щеки и поднимается к глазам, которые она сощурила, словно боялась, как бы не вспыхнули зрачки. Она взяла меня за руку и поцеловала ее сначала с тыльной, а потом с внутренней стороны.

— Как я рада за тебя, — прошептала она.

Меня поразил не столько ее жест, сколько ее руки — опухшие, исцарапанные, в засохших болячках. На большом пальце левой руки был свежий, но уже успевший воспалиться порез. Что же у нее под повязкой на правой, подумала я.

— Что у тебя с рукой? — спросила я.

Она отшатнулась от меня и спрятала руки в карманы.

— Ничего. Когда разделываешь мясо, вечно по пальцу попадешь.

— Ты разделываешь мясо?

— Куда поставят, то и делаю.

— Расскажи Бруно.

— Бруно то еще дерьмо. Он появляется здесь с одной целью: затащить кого-нибудь в термический цех и оттрахать.

— Лила!

— Это правда.

— Тебе здесь плохо?

— Мне отлично. Тут доплачивают по десять лир в час за то, что работаешь в холоде.

— Эй, Черулло, две минуты прошли, — окликнул ее напарник.

— Иду, — ответила Лила.

— Синьора Оливьеро умерла, — тихо сказала я.

Лила пожала плечами.

— Она давно болела, все к тому шло.

Заметив, что напарник Лилы нетерпеливо топчется возле тележки, я выпалила:

— Она прислала мне «Голубую фею».

— Что еще за «Голубая фея»?

Я смотрела на нее, не в силах поверить, что она действительно не помнит, о чем речь, но ее недоумение казалось вполне искренним.

— Рассказ, который ты написала в десять лет.

— Рассказ?

— Книгу. Мы называли его книгой.

Лила поджала губы и покачала головой. Она нервничала, потому что ей надо было возвращаться к работе, но при мне продолжала делать вид, что ей на все плевать. Мне было пора убираться.

— Да уж, давно все это было, — сказала она и поежилась.

— У тебя что, температура?

— Нет, все в порядке.

Я порылась в сумке и протянула ей листки. Она их взяла. Я поняла, что она их узнала, но лицо ее осталось бесстрастным.

— Я была самонадеянной дурочкой, — пробормотала она.

Я поспешила заверить ее, что она ошибается.

— Это прекрасный рассказ! — воскликнула я. — Я его перечитала его и поняла, что он никогда не выходил у меня из головы. Из него и родилась моя книга.

— Из этой фигни? — Она громко рассмеялась. — Тогда твой издатель просто чокнутый.

— Черулло, я тебя жду! — крикнул напарник.

— Достал уже, — прошипела Лила.

Она сунула листки в карман и подхватила меня под руку. Мы направились к выходу. Я думала о том, как наряжалась, собираясь к ней, и с какими трудами до нее добиралась. Я воображала, что мы будем делиться воспоминаниями и, утирая слезы, делать друг другу признания. Вместо этого мы пробирались через грязный цех, на Лиле было толстое пальто, провонявшее жиром, а я изображала из себя девочку из хорошей семьи. Я сказала, что ее Ринуччо — просто прелесть, такой умненький, а заодно похвалила ее соседку и спросила, как поживает Энцо. Ей было приятно, что я похвалила ее сына; она согласилась, что с соседкой ей повезло, но, когда я упомянула имя Энцо, ее лицо осветилось.

— Он добрый и щедрый, — сказала она. — Он ничего не боится. По ночам занимается. Он столько всего знает!

Я никогда не слышала, чтобы она о ком-нибудь говорила с таким воодушевлением.

— И чем же он занимается?

— Математикой.

— Энцо?

— Да. Он как-то прочитал книгу о компьютерах, а может, рекламу где увидел, не знаю, но он на них прямо помешался. Он говорит, что компьютер — совсем не то, что показывают в кино. Это не просто цветные лампочки, которые мигают и издают дурацкие звуки. Это в первую очередь язык.

— Язык?

Она посмотрела на меня хорошо знакомым снисходительным взглядом.

— Не тот язык, каким пишут романы, — уточнила она, и в тоне, каким она произнесла слово «романы», мне явственно послышалась издевка. — Это язык программирования. Его-то Энцо и изучает, по вечерам, после того как Ринуччо уснет.

Губы ее потрескались, лицо было измученным, но в голосе звучала такая гордость, что я поняла: этими неведомыми компьютерами увлечен не только Энцо.

— А ты что в это время делаешь?

— Сижу с ним. Энцо сильно устает, если бы не я, он бы заснул. И потом, вдвоем гораздо интереснее. Ты хоть знаешь, что такое блок-схема?

Я покачала головой. Лила сощурилась, отпустила мою руку и принялась рассказывать о своей новой страсти. Во дворе колбасной фабрики, провонявшей жиром и гарью костра, в синей спецовке поверх нелепого пальто, бледная и растрепанная, с израненными руками, Лила вновь ожила, из нее опять ключом била энергия. Она рассказывала мне о двоичной системе счисления, о Булевой алгебре и о каких-то других вещах, о которых я не имела понятия. Ее слова, как всегда, произвели на меня неизгладимое впечатление. Пока она говорила, в моем воображении вставала их убогая квартира: в соседней комнате спит Ринуччо, а Энцо, целый день отработавший «на локомотивах», сидит на кровати, и глаза у него закрываются от усталости; рядом с ним сидит Лила, которая тоже целый день провела возле чанов с кипящей розовой жижей, или за разделочным столом, или в холодильной камере, при минус двадцати градусах. Я словно наяву видела, как они борются со сном, я слышала их голоса: они чертили блок-схемы, стараясь очистить мир от всего избыточного и свести его к двум основополагающим величинам: нулю и единице. Они шепотом, чтобы не разбудить Ринуччо, произносили непонятные слова, эхо которых отражалось от стен нищей комнатушки. Я вдруг осознала, что на самом деле проделала весь этот долгий путь и разыскала ее главным образом потому, что мне хотелось ей показать, что она проиграла, а я выиграла. Она раскусила меня сразу, едва увидев, и теперь, рискуя ссорой с напарником и штрафом, объясняла мне, что я вовсе не выиграла, да и выигрывать было нечего, а ее жизнь по-прежнему полна захватывающих приключений, а время ничего не значит, оно просто идет, и нам действительно надо изредка встречаться и слушать безумную музыку, звучащую в голове каждой из нас и отзывающуюся эхом в голове другой.

— Тебе нравится с ним жить? — спросила я.

— Да.

— Вы собираетесь завести детей?

— Мы с ним не спим.

— Почему?

— Я не хочу.

— А он?

— Он ждет.

— Ты относишься к нему как к брату?

— Нет, он мне нравится.

— Тогда в чем дело?

— Сама не знаю.

Мы остановились у костра, и она кивнула в сторону охранника.

— Имей в виду, — сказала она, — этот тип может заявить, что ты украла кусок колбасы, чтобы тебя обыскать и облапать.

Мы обнялись и расцеловались. Я сказала, что еще приеду к ней и что не хочу терять ее из виду. Я говорила искренне. Лила в ответ улыбнулась: «Я тоже не хочу тебя терять». Я почувствовала, что она тоже говорит искренне.

Уходила я в полном смятении. Мне было трудно с ней расставаться; я по-прежнему была убеждена, что без нее в моей жизни никогда не произойдет ничего по-настоящему важного, но в то же время мне не терпелось вырваться из этого вонючего мира, частью которого она была. Отойдя на несколько шагов, я не выдержала и обернулась, чтобы еще раз попрощаться. Лила стояла возле костра в своем бесформенном пальто, стирающем все женские формы, и листала «Голубую фею». Через минуту она бросила листки в огонь.

125

Я ни словом не обмолвилась Лиле ни о сюжете своей книги, ни о том, когда она появится в магазинах. Я умолчала о Пьетро и о том, что через два года мы поженимся. Ее жизнь словно придавила меня, и мне потребовалось несколько дней, чтобы моя собственная вновь обрела четкие и ясные очертания, а я вновь стала собой. Мне помогло то, что по почте пришли гранки моей книги: сто тридцать девять страниц текста, отпечатанного на плотной бумаге; мои слова, набранные красивым типографским шрифтом, казались мне незнакомыми и более значительными.

Я провела долгие счастливые часы, читая их, перечитывая и внося правку. На улице было холодно, из щелястых рам задувал ледяной ветер. Я сидела за кухонным столом рядом с Джанни и Элизой, которые делали уроки. Мать сновала по кухне, удивительно тихая, и старалась нам не мешать.

Скоро я снова поехала в Милан. Там я впервые в жизни позволила себе взять такси. В конце дня, посвященного обсуждению последних поправок, лысый редактор предложил: «Я вызову вам такси?», и я не посмела отказаться. Когда из Милана я приехала в Пизу, то на вокзале, оглядевшись, сказала себе: а почему бы не шикануть еще разочек? То же искушение охватило меня по возвращении в Неаполь, посреди толкучки на пьяцца Гарибальди. Вот бы прикатить в родной квартал на такси, развалившись на заднем сиденье, и ждать, когда услужливый водитель распахнет передо мной дверцу и протянет мне руку. Но я сдрейфила и поехала на автобусе. Тем не менее во мне явно что-то изменилось, потому что, когда я поздоровалась с Адой, гулявшей на улице с дочкой, она скользнула по мне рассеянным взглядом и прошла мимо. Через несколько шагов она остановилась, обернулась, вернулась назад и сказала: «А я тебя и не узнала. Ты так изменилась, прямо на себя не похожа».

Поначалу мне это понравилось, но вскоре я задумалась. Что с того, что я изменилась? Какая мне в том польза? Я хотела оставаться собой, продолжать быть связанной с Лилой, с нашим двором, с потерянными куклами, доном Акилле и всем прочим Только так я могла понять, что именно со мной происходит. С другой стороны, противостоять переменам было трудно, и за то короткое время я помимо собственной воли изменилась гораздо больше, чем за годы учебы в Пизе. Весной вышла книга, и этот факт подействовал на меня намного сильнее, чем получение диплома. Я показала книгу отцу, матери, братьям и сестре; они молча смотрели на нее, передавая друг другу, но и не подумали открыть. С робкими улыбками они разглядывали обложку — точь-в-точь как полицейские, изучающие фальшивую купюру. «Моя фамилия», — недовольно обронил отец, как будто обнаружил, что я стянула у него кошелек.

Прошло несколько дней, и в газетах появились первые рецензии. Я читала их с волнением, огорчаясь по поводу даже самой незначительной критики. Благожелательные отзывы я зачитывала вслух всей семье, и отец светлел лицом. Элиза как-то, хихикнув, сказала: «Лучше подписывайся как Ленучча. Элена хуже звучит».

В те суматошные дни мать купила фотоальбом и начала вклеивать в него статьи, в которых меня хвалили. Однажды утром она спросил:

— Как зовут твоего жениха?

Она и без того это знала, значит, задала свой вопрос неспроста.

— Пьетро Айрота.

— Значит, и ты станешь Айрота?

— Да.

— А если ты напишешь вторую книгу, на обложке напишут «Элена Айрота»?

— Нет.

— Почему?

— Потому что мне нравится Элена Греко.

— Мне тоже.

Книгу она так и не прочла. Отец, Пеппе, Джанни и Элиза ее тоже не читали. Ее не читал никто из нашего квартала. Однажды утром пришел фотограф и добрых два часа снимал меня — в парке, на улице, перед туннелем… Один снимок был напечатан в газете «Иль Маттино». Я думала, что соседи начнут останавливать меня на улице и все-таки прочтут книгу, хотя бы из любопытства. Но нет. Ни один человек при встрече со мной не воскликнул: «Прекрасная книга!» или наоборот: «Ужасная книга!» Ни Альфонсо, ни Ада, ни Кармен, ни Джильола, ни Микеле Солара, который все-таки был поумнее своего брата Марчелло. Со мной приветливо здоровались и шли по своим делам.

Впервые я увидела своих читателей в книжном магазине Милана. Встречу, как я вскоре узнала, организовала Аделе Айрота, которая следила, как продвигается книга, и ради такого случая специально примчалась из Генуи. Она заехала за мной в гостиницу, провела со мной весь день и старалась меня успокоить. У меня дрожали руки, я заикалась, во рту стояла горечь. Я была очень сердита на Пьетро, который так и остался в Пизе, отговорившись делами. Зато Мариароза, которая жила в Милане, пришла поздороваться со мной перед самой встречей, присутствовать на которой она не смогла.

В магазин я приехала как в столбняке. В небольшом зале собралось довольно много народу, я шла, глядя себе под ноги, от волнения готовая упасть в обморок. Аделе обменялась приветствиями с друзьями и знакомыми, села в первом ряду и бросала на меня ободряющие взгляды. Время от времени она оборачивалась и перекидывалась репликами с дамой ее возраста, сидевшей позади нее. До того дня я всего дважды выступала на публике, оба раза по инициативе Франко и перед его соратниками — их было человек шесть-семь, и они слушали меня со снисходительной улыбкой. Сейчас все было по-другому. Передо мной сидело четыре десятка чужих людей, по виду образованных, смотревших на меня без всякой симпатии и явно пришедших из уважения к мнению Айроты. Мне хотелось встать и убежать куда глаза глядят.

Но действо уже началось. Пожилой литературный критик, известный университетский профессор, представил мою книгу, сказав о ней много хороших слов. Я почти ничего не поняла из его речи, потому что думала о том, что скажу, когда настанет мой черед. Я ерзала на стуле, у меня заболел живот. Мир вокруг расплывался, и я не находила в себе сил вновь собрать его воедино. Тем не менее я пыталась казаться раскрепощенной. Когда мне дали слово, я начала болтать обо всем и ни о чем, излишне жестикулируя и непонятно зачем бравируя своим классическим филологическим образованием. Потом наступила тишина.

Что думали обо мне все эти люди? Как воспринял мое выступление профессор и литературный критик? Аделе сидела с благостным видом, но, как знать, может, в душе проклинала себя за то, что связалась со мной? Я посмотрела на нее, но тут же поняла, что своим взглядом выпрашиваю у нее одобрение, и мне стало стыдно. Профессор, с которым мы сидели рядом, коснулся моей руки и предложил присутствующим задавать вопросы. Большинство слушателей уставились в пол. Первым поднялся мужчина средних лет в очках с толстыми стеклами, судя по всему, известный всем, кроме меня. Едва раздался его голос, Аделе поморщилась. Он долго рассуждал о кризисе издательского дела; утверждал, что издательства гонятся за прибылью и не обращают внимания на качество литературы; обвинял критиков в сговоре с прессой и, наконец, добрался до моей книги. Он отозвался о ней с насмешкой, а потом подчеркнуто осуждающим тоном зачитал вслух некоторые достаточно откровенные пассажи. Я покраснела, но вместо развернутого ответа пробормотала только пару банальностей и уткнулась взглядом в стол. Профессор-критик ободряюще мне улыбнулся, ожидая, что сейчас я скажу что-нибудь еще, не дождался и довольно сухо обратился к залу:

— Еще вопросы?

В заднем ряду поднялась рука.

— Прошу вас.

Встал высокий молодой человек с длинными лохматыми волосами и густой черной бородой. Он камня на камне не оставил от выступления предыдущего оратора, а заодно пустил пару критических стрел в адрес симпатичного профессора, сидевшего рядом со мной. Мы живем в чудовищно провинциальной стране, возмущался он, вечно на все жалуемся, но никто не желает и палец о палец ударить, чтобы изменить ситуацию к лучшему. Затем он начал расхваливать мою повесть, настаивая на ее модернизаторской ценности. Я узнала его скорее по голосу, чем в лицо. Это был Нино Сарраторе.

Конец второй книги

Об авторе

Элена Ферранте — автор романов «Дни одиночества» (2005), «Навязчивая любовь» (2007) и «Мрачная дочь» (2009). «История нового имени» — вторая из четырех книг неаполитанского цикла «Моя гениальная подруга», повествующего о двух ровесницах — Лену и Лиле — и их дружбе-соперничестве.

«Неаполитанский квартет»

Книга первая

Моя гениальная подруга

Книга вторая

История нового имени

Книга третья

Те, кто уходит, и те, кто остается

Книга четвертая

История о пропавшем ребенке

«Неаполитанские романы» Э. Ферранте — самое значительное произведение послевоенной эры.

The Chicago Tribune

Сегодня не прочесть Ферранте — это как в 1856-м не читать Флобера…

Granta

Настоящая, мощная, полнокровная литература.

Галина Юзефович, критик

Это литература высшей пробы, без всяких гендерных условностей, поправок и оговорок. Вы удивитесь, насколько близка окажется вам лично история мучительной дружбы двух девчонок из бедного неаполитанского квартала. За обманчивой простотой этих книг скрывается подлинная глубина и литературная магия.

Forbes Russia

Ферранте удается практически невозможное: держать напряжение, а вместе с ним и читательский интерес, с первой и до последней страницы. Редкий дар — сделать так, чтобы выхода каждого нового романа с нетерпением ждали поклонники по всему миру.

Elle

О «Моей гениальной подруге» Элены Ферранте слышали даже те, кто далек от книжного рынка… Впервые в мировой практике это книга, которую обсуждают абсолютно все.

В чем секрет ее успеха? Наверное, в том, что Ферранте, впервые после «Саги о Форсайтах» Голсуорси, удалось создать большую сагу, которой при всей ее глубине присуще внутреннее напряжение качественно снятого сериала.

Домашний Очаг

Эта история, рассказанная автором будто бы исключительно для себя самой и небольшой группы знакомых, становится понятной и близкой абсолютно каждому… По-настоящему значительные романы получаются лишь тогда, когда писатель… бьет по одной мишени — по себе самому.

Фонтанка.ру

Примечания

1

Величие, честь (фр).

2

Сарагат Джузеппе — итальянский политик, создатель и многолетний лидер Итальянской демократической социалистической партии, президент Италии с 1964 по 1971 г.; Ненни Пьетро — итальянский политический и государственный деятель, журналист.

3

Фанфани Аминторе — политик, временный президент Италии в 1978 г., неоднократно председатель Совета министров, министр иностранных и внутренних дел; Макмиллан Гарольд — английский политик и государственный деятель, премьер-министр Великобритании в 1957–1963 гг.

4

Моро Альдо — председатель Совета министров Италии в 1963–1968 гг.

5

Леоне Джованни — итальянский политик, дважды премьер-министр, президент Италии с 1971 по 1978 г.

6

Дольчи Данило — итальянский писатель, поэт, публицист, социолог и общественный деятель.

7

Уильямс Эстер — американская пловчиха, актриса и сценарист, звезда «водного мюзикла» 1940-х и 1950-х гг., получившая прозвище Американская Русалка.

Content

Ферранте Элена История нового имени

Элена Ферранте История нового имени Моя гениальная подруга Книга вторая Юность

Действующие лица и краткое содержание первой книги

Юность

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

Об авторе

Примечания