Ричард Норт Паттерсон

Глаза ребенка

Фреду Хиллу и Сонни Мента

КОШМАР

15 октября

1

На лице Рикардо Ариаса отразились страх и недоумение.

— Если хочешь свести счеты с жизнью, — вкрадчивым голосом повторил незваный гость, — надо оставить записку.

Рики как завороженный смотрел на пистолет, который долгие годы провалялся в темном сыром углу, так что гость сомневался: сработает ли он. Но Ариас не мог знать об этом.

Он принялся шарить по столу в поисках ручки.

Его движения отличались медлительностью, словно он проделывал их под водой, а взгляд был прикован к пистолету. Казалось, в полутемной комнате для него не существовало других предметов: вытертых дивана и кресла, дешевого кофейного столика, выцветших плакатов, компьютера и автоответчика, с помощью которого Рики отсеивал нежелательных кредиторов. В мертвенном свете хромированного торшера лицо Ариаса выглядело особенно бледным. От напряжения у него из носа потекла кровь.

У Рикардо были тонкие черты лица, а черные глаза (то мягкие, то злые — в зависимости от обстоятельств) никогда не утрачивали выражения болезненной подозрительности, как у иного перспективного студента-выпускника, злоупотребляющего кофе и пренебрегающего сном.

— Я не пишу. — Он кивнул в сторону компьютера. — Каждый скажет, что я пользуюсь вот этим.

— Самоубийство — совсем другое дело. — В голосе визитера появилась усталость. — Почерк должен быть узнаваем.

Медленно, с исказившимся лицом Рики взял ручку дрожащими пальцами.

«Я ухожу из жизни, — диктовал незнакомец, — потому что увидел себя в истинном свете».

Не сразу, преодолев инстинктивный протест, Ариас начал писать. Выходило неуклюже, коряво, как у ребенка, который выводит прописи и отрывает руку, не дотянув до конца буквы. Одни получались толстые, другие — тонкие и были похожи на паучков.

«Я понял, — наставлял голос, — что я всего-навсего жалкий эгоист».

Рики остановился, в глазах его были обида и негодование.

— Пиши, — последовал приказ.

Рики вытер кровь под носом и уставился на бумагу. Рука его на мгновение замерла: слова «жалкий эгоист» дались особенно тяжело.

«Единственное, в чем я преуспел, — это вымогательство. Я алчно и без зазрения совести использовал жену и ребенка, потому что сам — ничтожество».

Рики зарделся от гнева и, убрав руку с листка, впился взглядом в уже написанные им слова.

Гость замешкался, потом его внимание привлекла стоящая на книжной полке фотография темно-русой девочки.

Продолжая держать Рики под прицелом, он достал карточку и поставил ее на стол так, чтобы взор серьезных карих глаз ребенка был обращен на жертву незнакомца.

Он понял, что это намного лучше, чем просто записка: последний всплеск дешевой сентиментальности, отличавший Рики Ариаса. Это будет ключ к тайне его самоубийства.

Рики посмотрел на фотографию и все понял.

— Вот видишь, — тихо произнес гость, — я тебя знаю.

Словно повинуясь инстинкту, Рики поднялся.

— Подожди, — он почти кричал. — Я не могу совершить самоубийство из другого конца комнаты.

Их взгляды встретились. Незнакомец не произносил ни слова.

— Ты можешь просто уйти, — слезно увещевал его Рикардо. — Я ничего никому не скажу. Забудем об этом, хорошо?

— Только ты, — тихо произнес гость, которому вдруг показалось, что инсценировать самоубийство не имеет смысла, — только ты мог подумать, что я способен забыть.

Рики уставился на пистолет. Его палач подошел ближе.

Теперь их разделяло чуть больше метра.

Лицо Ариаса вытянулось от страха, в то же время он лихорадочно пытался спастись. Подался вперед, видно, забыв, что там стоит кофейный столик, устремил взгляд в холл, за которым находилась спальная комната.

— Если ты сейчас застрелишь меня, это будет убийство, — судорожно сглатывая, выдавил он.

Незваный гость остановился. Рука с пистолетом поднялась выше.

В глазах Рики появилось новое выражение. Казалось, в этот момент он готов был признать — вопреки тайному инстинкту, — что между двумя людьми возможна настоящая любовь.

— Я отдам ее, — прошептал он.

В ответ гость лишь покачал головой.

Ариас решился.

Гость вздрогнул от неожиданности, когда Рики в панике бросился к двери. На пути оказался столик, и несчастный со всего маху налетел на него.

От внезапной боли Рики пронзительно вскрикнул.

Дальнейшее прокручивалось, как при замедленной съемке: Ариас, взмахнув руками, складывается пополам и летит, точно с трамплина, при этом голова у него трясется, словно у куклы из папье-маше. Виском ударяется об угол стола, так что слышен какой-то отвратительный треск. В следующую секунду мужчина рухнул на ковер, и все, казалось, кончилось. Он лежал неподвижно, вперив потухший взор в потолок, вокруг него разлилось пятно света.

Сжимая пистолет дрожащей рукой, гость опустился на колени.

Висок у Ариаса был рассечен. Из носа продолжала сочиться кровь. Незнакомец взглянул на часы на его руке: те показывали 10.36.

Нерешительно, даже бережно он дулом раздвинул ему губы.

Ствол легко проскользнул в горло, и Рикардо стал давиться. Слышно было его слабое дыхание и легкое шуршание кондиционера.

Визитер закрыл глаза и, затаив дыхание, спустил курок.

Лязгнул металл. Секунду спустя, заставив себя взглянуть на жертву, незваный гость понял, что древняя штуковина дала осечку.

Рики моргнул — к нему возвращалось сознание. Еще в полузабытьи он ощутил во рту металлический привкус, а через мгновение до него, казалось, дошло, что происходит. Убийца прочел это в его глазах и молил об одном — чтобы пистолет выстрелил.

Еще четыре пули.

Осененный чудовищной догадкой, Рики вытаращил глаза и попытался поднять голову. Губы, сомкнутые вокруг дула, дрогнули.

— Прошу…

2

Девочку сотрясала дрожь.

Она была вся в испарине. Хотелось бежать, но ноги не слушались. Девочка не могла даже плакать. Свернувшись калачиком, она лежала в кромешной тьме, тревожно прислушиваясь.

В дверь постучали, потом все сильнее и сильнее.

Наконец дверь распахнулась, и малышка… с беззвучным криком проснулась, избавленная от своего кошмарного наваждения.

Она не могла ничего понять. Но ей приснилось, что в комнату вот-вот ворвется свирепая собака со сверкающими клыками и черной жесткой шерстью и будет высматривать ее.

Приближалась какая-то тень.

Задрожав, девочка подавила вопль и с такой силой обхватила руками свои плечи, что пальцы впились в кожу. Но тут она услышала ласковый голос бабушки, обращавшейся к ней по-испански, и дрожь унялась.

— Это всего-навсего сон, — успокаивала бабушка Елену Ариас, привлекая ее к себе. — Тебе нечего бояться.

Елена, прижавшись к бабушке всем телом и уткнувшись лицом ей в шею, с облегчением зарыдала. Девочка сразу узнавала бабу Розу по запаху духов — от ее нежной кожи исходил аромат свежесрезанных цветов. Она бережно уложила на подушку голову девочки, и та, ощутив на лбу прикосновение бабушкиных пальцев, закрыла глаза.

Но и с закрытыми глазами Елена хорошо представляла себе бабу Розу, ее черные, воронова крыла, волосы, тонкие черты лица, по-прежнему привлекательного, почти как у Терезы (Елениной матери, которая раньше занимала эту комнату).

Теперь девочка могла разобрать звуки, доносившиеся с Долорес-стрит: испанскую речь прохожих, визг тормозов останавливающихся на красный сигнал светофора машин. Там, на улице, было страшно, а в парке Долорес, куда Елену не пускали, по ночам торговали наркотиками. Когда-то ее мать могла открывать окно настежь — сейчас же ставни забиты гвоздями. Но здесь, рядом, была бабушка, и никакой черной собаки девочка в этот момент не боялась.

— А где мама? — спросила она.

Накануне вечером бабушка достала старый глобус и провела пальцем линию от Сан-Франциско, наглядно показав Елене маршрут, по которому на следующий день должна была отправиться ее мать. Теперь она как по-писаному повторила то, о чем уже рассказывала внучке.

— Мама пока здесь, у себя дома. Завтра она полетит в одно такое место, которое называется Италия, а через десять дней вернется. Утром, когда ты встанешь, мы еще раз найдем Италию на карте.

Малышка на минуту задумалась.

— Но ведь папа с ней не поедет? Мама поедет с Крисом?

— Верно. — Голос бабушки Розы стал еще тише. — Мама поедет с Крисом.

Елена открыла глаза. В ночном сумраке бабушка казалась усталой и печальной.

Повернув голову к окну, девочка прислушалась к звукам, доносившимся из незнакомого мира.

— А я увижусь завтра с папой? — едва слышно спросила она. — Когда мама с Крисом уедут?

Бабушка посмотрела на нее, все еще не отнимая пальцев со лба.

— Нет, Елена. Не завтра.

Даже завтра представлялось девочке чем-то очень далеким. Она снова посмотрела на Розу.

— Прошу тебя, бабушка, останься спать со мной. Одной мне страшно.

Роза уже было покачала головой, но что-то во взгляде девочки заставило ее остановиться.

— Бабушка, помнишь, о чем я тебе говорила? Чего я боюсь?

Женщина не отрываясь смотрела в детские глаза.

— Да, — ласково произнесла она. — Конечно, помню.

Обе замолчали. Роза поднялась, сняла через голову платье и, оставшись в комбинации, легла в постель.

Елена, уютно устроившись в объятиях бабушки, уснула под ее мерное дыхание, от которого исходили любовь и покой.

БЕГСТВО

18–24 октября

1

Три дня спустя, ближе к вечеру, Тереза Перальта и Кристофер Паже были в Венеции. Шесть месяцев назад они стали любовниками, и в этот момент Тереза испытывала восторг и страх одновременно. Восторг, оттого что оказалась в Италии, и страх, потому что вскоре им предстояло расстаться.

В одних шортах Крис стоял на балконе, купаясь в лучах полуденного солнца. Они снимали апартаменты в отеле «Даниели», который размещался в палаццо.[1] Терри наблюдала за Крисом из гостиной, в руке она держала телефонную трубку.

На другом конце света, в комнате Рики, снова раздался звонок.

На протяжении последнего часа Терри звонила уже в третий раз. И прислушиваясь сейчас к гудкам, она живо представила себе маленькую квартирку Рикардо Ариаса. Немного подождав, медленно опустила трубку.

Тереза была стройной молодой женщиной с темными волосами и нежной оливковой кожей. Крис не уставал повторять, что ее точеное лицо, с идеальным по форме носом (казавшимся ей самой чересчур выдававшимся вперед), высокими скулами и маленьким подбородком, — прекрасно. Мимолетная улыбка Терезы полностью преображала ее, хотя выражение зеленовато-карих глаз, наблюдательных глаз профессионала, почти всегда оставалось серьезным. Ростом она была едва по плечо Крису.

Тереза только что приняла душ и, обернувшись полотенцем, молча разглядывала мужчину.

Тот не замечал ее, задумчиво созерцая панораму Большого канала. Сосредоточен, руки в карманах, голова чуть откинута назад — Терри не раз видела его таким.

Она неслышно подошла к Крису и проследила за его взглядом.

При иных обстоятельствах открывавшийся взору вид непременно очаровал бы ее. По широкой каменной мостовой фланировала досужая публика, к услугам которой были многочисленные продовольственные ларьки, сувенирные киоски и ресторанчики под открытым небом. Газовые фонари обрамляли набережную, к которой лепились гондолы и лодки с кормчими, мирно беседующими в ожидании клиентов. А дальше, за всем этим простирался Большой канал.

Венеция, с ее серым и грязно-розовым мрамором, с раскинувшимся над ней синим небом, словно вырастала из лазурных волн, плещущихся у стен города сверкающей рябью. А впереди оранжевой сферой, белоснежным мраморным куполом, величественным пантеоном вставал над водой остров Сан-Джорджо — вечный символ слияния Византии и Ренессанса. Мягкий бриз приносил прохладу и неуловимый запах моря. Машин не было и в помине (если не считать моторных лодок), и сквозь чугунную решетку балкона город представал перед взором Терри таким, каким он был пять столетий назад.

— Это вечность, — не оборачиваясь, произнес Крис. — Сам не знаю почему, но все вокруг как-то успокаивает. Такое ощущение, что мы в конце концов переживем Рики.

Какое-то мгновение Терри молчала.

— Как ты догадался, что я здесь?

— Потому что на тебе почти ничего нет. Шестое чувство.

По губам Терри пробежала улыбка. Наконец Крис повернулся к ней.

Он выглядел лет на десять моложе своего возраста: лицо практически без морщин, медного отлива волосы без единого намека на седину, поджарое мускулистое тело атлета — результат спартанской самодисциплины. Нос с горбинкой, чуть-чуть грубоватый, придавал ему мужественности. Однако сейчас Терри больше всего поразил взгляд его удивительно синих глаз, в котором она прочла, что небезразлична Крису.

— У него выключен автоответчик, — произнесла Терри.

Крис озадаченно нахмурился.

— Что, если их нет дома?

— Это невозможно. Сейчас в Калифорнии восемь утра. Рики забрал Елену у моей матери вчера вечером, на неделе девочка ходит в школу. — Она заговорила быстрее: — Меня нет всего два дня, а я уже не могу связаться с ней. Это очередной ход в психологической партии, которую Рики разыгрывает с дочерью: «Твоя мама не любит тебя так, как я». Рики слишком умен, чтобы не давать ей общаться со мной. Но если он не будет отвечать на мои звонки, Елена никогда не узнает, что я вообще звонила.

Крис внимательно посмотрел на нее.

— Понимаю, что это непросто, — наконец произнес он. — Но надо попытаться хотя бы на несколько дней забыть о нем. — Губы его тронула улыбка. — В конце концов, двое людей, которые любят друг друга и которым до сих пор не удавалось уединиться, тем более в таком красивом месте, просто обязаны что-то предпринять.

Его тон, как всегда, был серьезно-ироничным. Терри уже понимала, что таким образом он оберегал их обоих. Для Криса открыто выразить свои чувства означало показать свою уязвимость, а он не хотел, чтобы другие переживали за него. Несколько дней свободы — единственное, что он мог подарить ей.

— Не лучше ли отложить эти разговоры о Рики, о детях до Портофино? — тихо сказал Крис, поцеловав ее в лоб. — Там у нас будет достаточно времени, в том числе и для того, чтобы подумать о нашем будущем.

Терри без слов взяла его руки в свои.

Как и в то утро, два дня назад, когда Крис забрал ее, чтобы ехать в аэропорт, кисть его правой руки по-прежнему была опухшей и неестественного цвета.

— Терри? — в его голосе сквозила нерешительность.

Подняв глаза, Терри встретила его вопросительно-испытующий взгляд. Затем она чуть отступила, и полотенце упало на пол.

— Крис, я хочу тебя.

Он взглянул на нее уже по-другому.

Терри отвела Криса в комнату, и теперь, лежа в постели и ощущая его всем телом, смотрела в лицо любовнику. Его рука медленно скользила по ее спине: Терри задрожала.

Глаза ее закрылись. В последнее мгновение, перед тем как всем своим существом раствориться в Крисе, Терри вспомнила о том дне (это было полгода назад), когда их с дочерью жизнь навсегда изменилась.

Началось все довольно неожиданно. Завершались слушания по делу Карелли, и Терри повела пятилетнюю Елену на пляж. Вечерело. Они шли, взявшись за руки; прибрежные волны сверкали на солнце, и шум прибоя был ровным и успокаивающим. Тогда она еще не была любовницей Криса — всего лишь его коллегой, и мысли ее безраздельно занимала дочь.

Они нашли укромное место в скалах, защищенное от ветра. Терри задумчиво смотрела вдаль, туда, где были «Золотые ворота», Елена играла у нее в ногах, по-детски важно и сосредоточенно занимаясь с кукольными человечками и набором игрушечной мебели. Видимо, это была семья, догадалась Терри: отец, мать и маленькая девочка. Она пожалела, что не может проникнуть в мысли Елены.

Девочка разговаривала со своими человечками.

— Ты будешь сидеть здесь, — распоряжалась она. — А папа сядет здесь.

— С кем это ты говоришь? — спросила Терри.

— С тобой. Ты сядешь рядом с папой.

— А ты где?

— Вот здесь, — с торжествующим видом объявила Елена, усаживая девочку-куклу между ее пластмассовыми родителями.

«Ребенок командует миром взрослых», — с грустью подумала Терри. Она была уверена, что ей до сих пор удавалось оградить Елену от семейных проблем, бремя которых ощущала сама. Вечные скандалы из-за денег, из-за того, что Рики сидит без работы, из-за его фантастических проектов, в которые он вкладывал ее деньги. Раздражали ухищрения мужа, к которым он прибегал (никогда, разумеется, в этом не признаваясь), чтобы искусно изолировать их всех троих от окружающего мира и чтобы уничтожить ее собственное «я». Однако Елена, должно быть, интуитивно что-то чувствовала; она провела целый час, играя в семью. Терри редко видела ее такой самозабвенно увлеченной.

— Тебе нравится, во что ты играешь? — спросила она дочь.

— Угу. — Елена пристально посмотрела на свою воображаемую семью, затем перевела взгляд на Терри. — Почему ты такая злая с папой?

Казалось, она спрашивала и обвиняла одновременно. В ее голосе была зловещая безапелляционность, словно девочка изрекала не подлежащую сомнению истину.

На мгновение Терри словно лишилась дара речи.

«Не подавай виду, — твердила она себе. — Веди себя так, как будто тебя интересуют только факты». И уже вслух спросила:

— С чего ты взяла, что я «злая» с папой?

Елена ответила уклончиво, но вполне убежденно.

— Папа плакал, знаешь?

— Ты что, сама видела?

Елена покачала головой.

— Нет. Он не хочет, чтобы я видела, как он плачет. Папа плачет один, когда ты делаешь ему больно.

Терри вся внутренне сжалась. Стараясь сохранять внешнее спокойствие, она задала вопрос:

— Так откуда тебе это известно?

— Потому что он рассказывает мне, — с некоторой гордостью сообщила Елена. — Вечером, когда никого нет, он накрывает меня одеялом и мы разговариваем о нас.

Терри наконец определила эти нотки, которые уловила в голосе дочери: нотки мнимой детской мудрости, взлелеянной на напускной доверительности взрослого манипулятора. Больше она себя не сдерживала:

— Папе не следовало бы говорить тебе такие вещи.

— Нет, следовало. — Елена начинала злиться. — Папа говорит, что я уже большая и должна кое-что знать.

Терри поняла, что сглупила. Нельзя было допускать этого разговора. Но она также понимала, что не стоит, пока Елена не забыла, говорить на эту тему с Рики. Иначе девочка могла бы установить своеобразную причинно-следственную связь между событиями.

— Можно мне с тобой поиграть? — спросила Терри, переводя разговор.

— Давай. — Улыбнулась девочка, сменив гнев на милость.

С полчаса Терри старательно напоминала себе, что пришла сюда, чтобы заниматься со своей дочерью. Они играли и болтали обо всем и ни о чем, пока не стало прохладно.

По дороге домой Елена о чем-то говорила ей, но Терри, погруженная в собственные мысли, почти не слушала: на душе у нее было так же холодно, как за окнами машины.

Рики сидел на кухне. Завидев Елену, он изобразил ослепительную улыбку и наклонился к ней.

— Как моя деточка?

Он едва не мурлыкал. Возможно, все дело было в ее подавленном настроении, но это еще больше вывело Терезу из себя.

— Неужели нельзя убрать за собой игрушки? — раздраженно выговорила она Елене.

Девочка тотчас засеменила по коридору. Терри показалось, что дочь как-то неожиданно покладиста: уж не желание ли это — пусть подсознательное — угодить родителям, чтобы они были довольны и веселы.

— Как прошел день? — спросил Рики. — В суде все нормально?

— Превосходно, — холодно ответила Тереза. — А что у тебя? Или ты весь день проплакал?

Рики замешкался, затем попробовал примерить вопросительную полуулыбку, которую моментально стерло, как только он увидел взгляд жены.

— Самое забавное в том, — произнесла она, — что ты не умеешь плакать. Иначе, может, я чувствовала бы себя лучше. Но единственное, на что ты способен, — это вызывать жалость к самому себе и лишь для того, чтобы манипулировать мной. Разумеется, Елена этого пока не понимает.

В окно заглянул луч заходящего солнца. Смеркалось. Стоя рядом с Рики, Терри ощущала, как вокруг сгущается тьма.

— Оставь этот оскорбительный тон, — наконец произнес он. — Люди, знаешь ли, по-разному выражают свои эмоции.

— О чем ты говоришь с дочерью?

От женщины не ускользнуло, как напружинилось его упругое тело, а в черных настороженных глазах мелькнул радостный огонек.

— Я всего-навсего выполняю родительский долг, — спокойным тоном вымолвил он. — Я хочу, чтобы Лейни поняла разницу между подлинной любовью и безотчетной пылкой влюбленностью.

Было что-то зловещее в том, как Рики старался использовать пятилетнего ребенка для достижения собственных целей.

— Вон как! — воскликнула Терри. — И что же, по-твоему это такое, подлинная любовь? А то я не уверена, способна ли распознать ее.

— Так позволь мне объяснить. — Рики выдержал паузу и с нарочитой размеренностью продолжал: — Подлинная любовь — это когда человек берет на себя определенные обязательства по отношению к своей семье и выполняет их, невзирая ни на какие обстоятельства. Это прямая противоположность той безрассудной страсти, которая связывает тебя с Кристофером Паже, чувству поверхностному, лишенному внутреннего содержания…

— В таком случае у меня, видимо, недостаточно тонкая натура, и я не заслуживаю тебя. — Терри осеклась. То, что она чувствовала, было слишком важным, чтобы позволять себе быть саркастичной. — Неужели ты не понимаешь? Мне нравится работать с Крисом. Обстоятельства, говоришь? Он не имеет — и никогда не имел — к этому никакого отношения. И это не я хотела, чтобы ты стал величайшим в мире антрепренером. Это была твоя мечта. А я желала одного — чтобы мы жили подлинной жизнью.

Он покачал головой.

— Тебе не угодишь. С одной стороны, ты хочешь, чтобы я был хорошим отцом для Лейни, а с другой, недовольна именно тем, что я стал для нее хорошим отцом. У тебя никогда не выиграть.

— Ты всегда в выигрыше, Рики, — тихо возразила Терри. — Но на сей раз я не дам тебе выиграть. — В горле у нее пересохло. — Я не позволю, чтобы Елена посвятила свою жизнь тебе.

Рики уперся ладонями в разделочный столик.

— Лейни совсем не то что ты, и она смотрит на меня совсем другими глазами. У нее, как и у меня, богатое воображение. Тебе недоступен тот уровень, на котором мы с ней общаемся. — Голос мужа звучал все более весомо: — Ты должна подняться над своей ревностью и признать, что лучшего отца не найти.

Терри не могла вымолвить ни слова. Ей оставалось лишь принять горькую правду: Ариас свято верил в то, что он незаменим. Он всегда рассматривал Елену в контексте собственных желаний, и если ему требовалось использовать ее для оказания давления на Терезу, он не колеблясь шел на это, искренне считая, что действует в интересах дочери. Терри поняла, что эта правда, возможно, и есть самая страшная. Муж был не просто себе на уме, в глубине души он верил, что счастье Елены неразрывно связано с тем, насколько счастлив он сам.

— Я ухожу от тебя, — сказала Терри.

Рики как будто оцепенел. Погруженные в полумрак, они наблюдали друг за другом.

— Ты не сделаешь этого. — Он старался говорить как можно более ровным тоном. — По крайней мере, не посоветовавшись с консультантом-психологом. Я договорюсь о приеме. Давай дадим друг другу полгода сроку.

Терри не сразу осознала смысл сказанного, а в следующий момент с губ ее сорвались слова, в которых она уже не сомневалась:

— Тебе не поможет никакой консультант. Как, впрочем, и мне.

Рики казался уязвленным:

— Что между нами такого, чего мы не могли бы поправить?

В его голосе вдруг обнаружились жалобные нотки, и на какое-то мгновение Терри даже захотелось утешить мужа. Но было слишком поздно.

— Ты не воспринимаешь людей отдельно от себя самого, — тихо произнесла она. — И в первую очередь Елену. Я бессильна изменить это и не хочу бороться с тобой.

— Но ты можешь помочь мне, Тер. В этом и есть смысл брака.

Рики стоял понурившись. «Какой же он одинокий», — подумала Терри, но тут же вспомнила о дочери.

— Нет, — резко ответила она. — Только ты сам можешь помочь себе. Слишком поздно, а мне надо заботиться о Елене.

— Если бы ты заботилась о ней, то не стала бы разрушать крепкую семью. — В его голосе прибавилось уверенности.

Тереза ощутила тесноту в груди.

— Об этом-то я всегда и мечтала — о семье. Только вот есть разница между «крепкой» и «здоровой семьей». Мы для Елены оказались плохой семьей.

Уже совсем стемнело. Рикардо подошел ближе.

— Не тебе решать, что хорошо, а что плохо. Для этого существует суд, и там будут слушать меня.

Терри поняла, что муж давно готовился к этому разговору.

— И что же ты собираешься сказать «суду»? — выдавила она из себя.

— Что я был заботливым родителем, пока ты пропадала на работе с человеком, который вполне может оказаться твоим любовником. Скажу, что Елена нужна мне. — Он помолчал, самодовольно улыбаясь. — Еще скажу, что, для того чтобы обеспечить дочери надлежащие условия, мне требуется шестьдесят процентов от твоих доходов.

— Ты сошел с ума.

— Это закон, Тер. — Рики торжествовал. — Я все проверил. И даже если ты получишь опекунство, думаешь, легко найти мужчину, который захочет воспитывать чужого ребенка? Ты останешься одна. — Теперь тон его стал вкрадчивым. — Терри, ты не можешь не понимать, что я нужен тебе.

— Я не люблю тебя, — ответила женщина, стараясь, чтобы голос не выдал ее волнения. — Я считаю, что ты плохой отец. И уверена, наша «семья» не даст Елене ничего хорошего. Так что если мне суждено остаться одной, что ж… И если предстоит воевать с тобой за дочь, я буду воевать.

— Ты проиграешь, — произнес он и добавил тише: — Но ты можешь не расстраиваться, Тер. Раз в две недели я позволю тебе видеться с моей дочерью.

Теперь все предстало в подлинном свете: она боялась Рики, и этот страх связывал их прочнее любви. Он не мог позволить Терри оставить его, а следовательно, не даст и Елене уйти вместе с ней. Какой-то чужой человек станет решать, может ли она воспитывать дочь, и от этого решения будет зависеть дальнейшая судьба ее дочери. Рики, конечно, начнет гладко и убедительно врать. А вот сможет ли она объяснить судье, каково истинное положение вещей? От одной этой мысли можно было прийти в уныние.

— Я забираю Елену к моей матери. — Терри старалась говорить размеренно и спокойно. — Следует решить, как сказать девочке об этом.

— Мы ничего не будем ей говорить, — отрезал Рики, приближаясь к Терезе.

— Но мы должны это сделать, причем вместе.

Теперь он буквально нависал над ней. Его лица почти не было видно в темноте.

— Мы ничего не будем ей говорить, — повторил Ариас, — и ты никуда отсюда не уйдешь.

Никогда еще Терри не видела мужа в таком гневе. Она хотела пройти мимо него, но он встал у нее на пути.

— Прошу тебя, не усложняй. — Голос ее задрожал.

— Тер, ты просто не понимаешь. Я не позволю тебе сделать это.

С бешено колотящимся сердцем она попробовала оттолкнуть его.

— Ты сучка, — вырвалось у Рики.

Терри отпрянула, увидев занесенную над ней руку.

— Не смей!

— Ну что, Тер, ты по-прежнему хочешь уйти? — Возрази она сейчас, и он бы ударил ее. — Или ты все-таки готова говорить?

Рука поднялась выше. Тереза испуганно оглянулась, нащупала выключатель и зажгла свет.

Рикардо стоял в каком-нибудь полуметре от нее с занесенной для удара рукой и моргал, ослепленный неожиданно ярким светом.

— Ну же, Рики, давай, ударь меня, — тяжело дыша, вымолвила Терри. — На суде это тебе зачтется.

Краска разлилась по его лицу, но руку он не опускал.

Она посмотрела ему в глаза.

— Я всегда говорила себе, что ты, по крайней мере, не распускаешь рук — не то что мой отец, который избивал мать. — Женщина перевела дыхание. — Теперь я знаю, почему. Я была приучена к покорности, задолго до того как познакомиться с тобой.

Рики молчал, вперив в нее пристальный взгляд, лицо его горело. Слушая себя словно со стороны, Терри не понимала, откуда берутся эти слова.

— Но с этим покончено. Ударишь ты меня или нет, я все равно уйду. Но если ты и впрямь ударишь меня, я позабочусь о том, чтобы ты уже никого никогда не смог ударить.

Он смотрел на нее не отрываясь, как вдруг на смену гневу пришло выражение замешательства, незащищенности. Рука Рикардо безвольно повисла.

«Только не показывай страха», — твердила себе Терри. Он знала, что это еще не конец. Когда дело касалось Рики, он не успокаивался, пока не брал верх. Сейчас важно было забрать Елену.

Терри держалась подчеркнуто прямо.

— Я подумаю сама, что сказать Елене, — произнесла она и, не оглядываясь, вышла, чтобы забрать дочь.

2

Уйдя от Рики, Терри две ночи не могла сомкнуть глаз в страхе за себя и Елену. А потом ноги сами принесли ее к дому Криса.

Тот ничего не подозревал о случившемся с ней. По одной простой причине. Терри сама верила в то, что сказала Рики, а именно: Крис не имеет никакого отношения к их семейным проблемам.

Иначе и быть не могло, слишком они с Крисом разные. Даже его просторный эдвардианского стиля трехэтажный особняк в Пэсифик-Хайтс, пригороде Сан-Франциско, зримо напомнил ей о том, что Крис занимает совсем другое положение в жизни. Он обрел известность шестнадцать лет назад, в возрасте двадцати девяти, благодаря успешно проведенному делу Ласко — это был шумный скандал, связанный с уличенным в коррупции президентом некой компании. Терри только исполнилось двадцать девять, а ее профессиональная карьера была в самом начале. Семья Кристофера владела железной дорогой. Он рос в мире богатства, рано осознав свою избранность, о чем Терри не могла даже помышлять; один раз был женат на известной балерине, которую отличали грациозность и изысканность манер. Терри вышла из семьи латиноамериканских иммигрантов; она была прилежной студенткой, но даже окончив колледж и школу права при университете, ощущала некоторую неуверенность в себе. Ее отец, автомеханик, крепко пил и жестоко обращался с ее матерью, Розой, которая, как порой казалось Терезе, была единственным в мире человеком, понимавшим ее.

Стоя сейчас под дверью Криса, Терри вдруг задумалась: как же получилось, что она ищет защиты не у своей матери Розы Перальты, а у Кристофера Паже?

Когда она начинала работать с Крисом, ей бы такое и в голову не пришло. Было в этом человеке нечто скрытое глубоко внутри, казавшееся ей непонятным и недоступным. Терри тогда еще не знала, что всем смыслом жизни для Криса был его пятнадцатилетний сын Карло (как для нее — Елена). А потом телевизионную журналистку Мэри Карелли, мать Карло, с которой у Паже была мимолетная связь, обвинили в убийстве известнейшего американского писателя.

Крис и Терри взялись защищать ее. Кристоферу было крайне неприятно то обстоятельство, что Карелли, несомненно, лгала (а могло статься, что убила действительно она). Карло же хотелось верить всему сказанному его матерью. В итоге это привело к натянутости в отношениях Криса с сыном.

Что касается Терезы, то дело Карелли стало для нее своеобразным экзаменом и заставило увидеть Криса таким, какой он есть. Когда Крис привлек ее к работе по делу Карелли и открыл перед ней ту сторону своей жизни, о которой никто не догадывался, Терри поняла, что у этого человека, внешне ироничного и сдержанного, внутри бушевали страсти, пугавшие, как ей казалось, его самого.

Но вместе с этим открытием Терри обрела уверенность в себе, так недостававшую ей. Она рассказывала Крису о том, о чем никогда не решилась бы рассказать никому другому. Он участливо, без нравоучений, выслушивал ее и только задавал вопросы, пока наконец ее эмоции и поступки не становились ей понятнее. Этого было не высказать словами, но интуитивно Тереза Перальта чувствовала, что именно Кристофер Паже помог ей разобраться в ее собственной душе. Вот за это Рикардо Ариас и ненавидел Криса. И за то, что последний просто был тем, кем был.

«Но ведь это несправедливо, — убеждала себя Терри. — Я имею право на дружеское участие. Особенно теперь».

И, расправив плечи, она постучала в дверь.

Когда Крис открыл ей, на лице его отразилось недоумение. Это было так не похоже на Паже, что Терри смутилась.

Словно спохватившись, он улыбнулся.

— Дело Карелли уже два дня как закончилось, — произнес он нарочито беспечным тоном. — Теперь ты можешь спокойно идти домой. И даже выспаться.

Терри была в замешательстве, не зная, что сказать.

— Я чувствую себя как-то не у дел.

— Такое случается после процесса. — Он помолчал, посмотрев на нее пристальнее. — Я был на крыше. Хочешь, пойдем со мной?

Они поднялись в мансарду. Ярко светило утреннее солнце; по заливу скользили яхты; на переднем плане были видны нарядные белые и розовые особняки. Терри подошла к ограждению и оперлась ладонями — впереди простиралась водная гладь. Легкий бриз играл в волосах.

Крис стоял рядом с ней и тоже смотрел вдаль. Затем он повернулся к Терри с тревогой в глазах.

— Что с тобой? Что-то случилось?

Женщина почувствовала, что не может смотреть ему в глаза.

— И да и нет, — произнесла она наконец.

Крис стал задавать какие-то вопросы, но вдруг осекся…

— Я ушла от Рики, — чуть слышно объявила Тереза.

Крис словно оцепенел. Терри хотела было спросить, что с ним, но, увидев его взгляд, все поняла: на ее собственном залитом румянцем лице отражалась истинная причина ее прихода. Для нее самой это было как озарение. Она пришла не за помощью или советом — она пришла, потому что любила его.

— Но, Терри… — робко начал Крис.

Внезапно она почувствовала себя одинокой.

— Может, мне не стоило приходить?

Кристофер покачал головой, он как будто думал о чем-то своем. Тереза не сводила с мужчины униженного взгляда.

— Мне сорок пять лет, — начал он. — У меня взрослый сын. А ты еще молодая женщина, только что порвавшая с мужем. И ты работаешь у меня. — Ей было мучительно видеть его таким растерянным. — Любой семейный консультант скажет, что, выбрав меня, ты совершаешь ошибку и что со временем сама поймешь это.

Тереза не могла отделаться от ощущения, что Крис, не желая причинять ей боль, в то же время пытается найти какой-то выход из создавшейся ситуации.

— Но что подсказывает тебе сердце? — жалобно спросила она.

Она видела — он подыскивает нужные слова и, казалось, не может найти. Потом Паже тихо спросил:

— Значит, ты хочешь, чтобы я сменил Рикардо?

Словно теплая волна накрыла Терри. Она, не веря своим ушам, не могла вымолвить ни слова. Но в следующий миг увидела улыбку на губах Кристофера.

— Прошу тебя, — выдохнула Тереза. — И чем скорее, тем лучше.

Теперь уже она сама не могла сдержать улыбки. Крис что-то говорил, она что-то отвечала, при этом отчетливо слыша, как стучит ее сердце.

Терри обдало теплом его губ.

Внутри нее что-то дрогнуло, словно проснулось желание, дремавшее на протяжении всех этих лет одиночества. Раздираемая тревогой, связанной с мыслями о Рики и Елене, и внезапно охватившей ее страстью, она закрыла глаза и приникла к Крису.

Неожиданно он отпрянул от нее.

— Я должен был догадаться, — сказал Кристофер, с трудом переводя дух. — Ты, конечно, устала, все это бегство от Рики…

Его слова повисли в воздухе. Взглянув на него, Терри увидела в его глазах ответное желание.

— Я не нуждаюсь в снисхождении, Крис.

Он покачал головой, давая понять, что это совсем другое. Тереза отошла в сторону и встала лицом к заливу, стараясь собраться с мыслями.

— Тогда скажи, почему ты ушла от него, — услышала она мягкий голос мужчины. — Я хочу понять, хотя бы отчасти. Скажи мне как другу.

Она угадала иронию в его тоне, и это подействовало на нее успокаивающе. Спустя какое-то время Терри начала медленно говорить, а потом ее словно прорвало.

Она рассказала все.

Паже внимательно слушал, прислонившись к перилам. Он стоял рядом, но не касаясь ее. Когда же Терри заговорила о том вечере, когда она ушла от Рики, Крис погладил ее по щеке.

— Он бил тебя? — спросил он.

— Никогда, если не считать, что позавчера готов был ударить. Возможно, в этом просто не было нужды. Не знаю почему, но я все время испытывала перед ним страх.

Крис пристально посмотрел на нее.

— И ты до сих пор боишься его, верно? — спросил он.

Терри вдруг поняла, как трудно выразить словами свои страхи.

— Он как будто инстинктивно чувствует слабые места других, — наконец ответила она. — И что бы он ни причинил людям, для него не имеет значения. И я не исключение.

— Продолжай, Терри, я — твой друг, я могу представлять твои интересы в суде, могу одолжить денег.

Она повернулась к нему, чувствуя внезапный безотчетный страх.

— Я пришла к тебе не за этим. Я вовсе не хочу, чтобы ты связывался с ним.

— Но почему? Ведь для меня Рики совсем не то же самое, что для тебя. Он ничего не может мне сделать.

Женщина покачала головой.

— Я не желаю, чтобы он становился частью твоей жизни. Хватит того, что он является частью моей. — Теперь ее голос окреп. — Как бы я ни относилась к тебе, Рики здесь ни при чем, так же как и Елена. В этом деле я должна полагаться лишь на себя.

Тереза видела, что Крис не хочет с ней спорить. Уголки его губ тронула улыбка.

— В таком случае мне не остается ничего другого, как заняться с тобой любовью. Пока ты не передумала.

Чувство неловкости прошло.

— Не расстраивайся, — ответила она великодушно. — У тебя еще будет шанс. Если, конечно, поверишь, что утром я готова пойти навстречу твоему желанию.

Не в силах скрыть изумления, Кристофер одарил ее по-детски непосредственной улыбкой. Терри снова подошла к нему. На этот раз он обнял ее и долго не отпускал.

— Устала?

— Иссякла, — ответила Терри, поняв, что сказала даже больше, чем правду.

Крис проводил ее к выцветшему от солнца дивану. Тереза легла, положив ноги ему на колени. Она закрыла глаза и ощутила, как в нее проникает его тепло.

— Каким бы ни было твое чувство, — произнес Крис, — я рад, что ты пришла.

Терри улыбнулась, не открывая глаз. Ее чувство казалось слишком глубоким, чтобы она могла выразить его словами. Оно было подобно тому, испытываемому в детстве, когда мать вечерами прижимала ее к груди, стараясь защитить, а возможно, и самой укрыться от буйных припадков отца. Мысли ее стали путаться, и, пригреваемая лучами солнца и убаюкиваемая легким бризом с залива, Тереза Перальта уснула — впервые с тех пор, как ушла от Рики Ариаса.

3

Через час Терри, улыбаясь про себя, вышла из дома Криса и в следующее мгновение увидела на противоположной стороне улицы сидящего в машине Рики.

Он как будто ждал ее, чтобы подвезти. Взгляд его был легкомысленным и каким-то отсутствующим, и женщина интуитивно почувствовала скрытую угрозу.

— Привет, Тер. — В голосе его звучали нарочитое любопытство и дружелюбие. — Как дела?

Оцепеневшая Терри подошла к машине.

— Что ты здесь делаешь?

— Жду, пока вы с ним закончите. — Он вел себя по-прежнему непринужденно. — Чистая случайность. Не заскочи я к Розе, чтобы поговорить с тобой, мы бы не встретились.

Терри догадалась, что это ложь. Рики был небрит, и, видимо, с самого утра поджидал ее у дома матери, рассчитывая увидеть, как она направляется к Крису.

— Понимаю, ты немного смущена, — благожелательно сказал Рикардо, протягивая ей какие-то бумаги.

Это оказалось исковое заявление о разводе. «Рикардо Ариас против Терезы Перальты», прочитала она на первой странице.

С профессиональной отстраненностью юриста Терри бегло просмотрела основные положения заявления: имя и дата рождения дочери; пенсионная страховка — ее единственный капитал — и требование мужа взыскать половину в его пользу; длинный перечень долгов, в которые влез Рики, но за которые по закону она тоже несла ответственность; суммы жалованья Терри и предполагаемых расходов Рикардо; наконец, его требование установить ему содержание. В самом низу бумаги, удостоверенной подписью мужа, находилось примечание, гласившее, что истец Рикардо Ариас будет сам представлять в суде свои интересы.

— Ты неважно выглядишь, Тер, — вкрадчивым голосом произнес Рики. — Что-нибудь случилось?

Терри повернулась к нему.

— Ты что, будешь защищаться сам?

— Я не могу позволить себе нанять лучшего адвоката, — сказал он, не скрывая самодовольства. — Если, конечно, не попрошу суд заставить тебя оплатить его услуги. А ведь я имею на это право. Здесь предусмотрена даже специальная графа.

Она смотрела на него как завороженная. Казалось, весь мир для Терри вращался сейчас вокруг этого человека и тех бумаг, что находились у него в руках.

— Ну а что насчет Елены? — тихо спросила она.

Он криво усмехнулся, давая ей понять, что она действует точно по его сценарию.

— Читай дальше, — вымолвил Рикардо. — Здесь действительно предусмотрено все.

В разделе «Сторона, принимающая опекунство над детьми» Рики отметил графу «Истец».

— Разумеется, я не смогу содержать ее, не имея денег, — добавил он, протягивая ей еще одну бумагу.

Она содержала просьбу назначить пособие на содержание ребенка, взимаемое с ответчицы, Терезы Перальты, путем исполнения денежного поручения: часть жалованья, причитающегося ей в юридической конторе Кристофера Паже, должна удерживаться в пользу Рикардо Ариаса.

— Твой приятель Крис сам подписывает чеки? — спросил Рики. — Может так случиться, что один мне уже понадобится.

«Сколько же времени, — подумала Терри, — он все это готовил? Решал, в какой последовательности будет вручать ей бумаги. Репетировал, что говорить, когда она будет читать их. Возможно, улыбался удачно найденному слову, набирая текст на компьютере».

— Кончай ломать комедию, — сказала она. — Мне доводилось видеть представления и получше.

— Я не ломаю комедию. Ты вынудила меня пойти на это. — Его голос окреп. — Я всего лишь защищаю свою дочь, которая оказалась в критическом положении. Ты слишком поглощена собственными делами, и у тебя не остается времени ни на дочь, ни на меня.

У Терезы застучало в висках.

— У меня есть время, Рики. Сейчас.

— Тогда присаживайся, поговори со мной, Терри. Мы же не чужие друг другу. Ты еще не забыла, что мы муж и жена?

Женщина медленно обошла вокруг машины и села на переднее сиденье рядом с Ариасом. В салоне его потрепанной машины было жарко и тесно. Она прислонилась к двери.

Рики положил руку ей на колено.

— В самом деле, Тер, несправедливо, что этому типу достается такая женщина, как ты.

Терри осторожно сняла его ладонь с колена.

— Чего ты хочешь, Рики?

От гнева и обиды лицо его пошло пятнами, губы скривились в подобие улыбки.

— Предлагаю развлечься, как в старые добрые времена. Если у тебя еще найдется для меня местечко. — Рикардо вопросительно вскинул брови. — Или ты и без меня сыта?

Тереза была слишком потрясена, чтобы оборвать его. Ей оставалось лишь догадываться, во что превратило извращенное воображение Рики ее отношения с Крисом. Затем она сказала:

— Тебе не нужна Елена — тебе нужна помощь.

— Помощь? — Он сделал вид, что не понял ее, и лицо его приняло оскорбленно-недоумевающее выражение. — Ты поступила так из любви ко мне, Терри. Уверен, даже твой новый дружок это понимает.

— Оставь Криса в покое, — отрезала она ледяным голосом. — Он не имеет к этому никакого отношения, а у нас и без него достаточно проблем.

И снова на лице Рики появилась та же змеиная улыбка.

— Это ты оставь его в покое. Потому что, пока ты видишься с ним, он имеет отношение к благополучию моего ребенка. Работа и связь с ним отнимают у тебя слишком много времени, и ты не в состоянии уделять должного внимания дочери.

Муж говорил словно по писаному, отдельные слова звучали как цитаты из учебника по брачному законодательству. Терри всегда поражало в нем это хамелеонство. Если Рики требовалось произвести впечатление сострадательного родителя, он мог перечитать дюжину книг на эту тему, чтобы использовать прочитанное для создания подходящего ситуации образа. Пугало Терри то, с какой легкостью ему это удавалось.

— Тебе следует прекратить всякие отношения с твоим приятелем, — спокойно продолжал он. — Именно этого требуют интересы нашей дочери и твои собственные. По-моему, это очевидно. Разумеется, если ты еще не погрязла настолько, что перестала понимать очевидные истины.

С чего бы вдруг наша дочь? Видимо, этой фразой Рики пытался подольститься к ней и в то же время напомнить о ее долге. Это было равнозначно напоминанию о «нашей семье». В данное понятие Рикардо вкладывал свой смысл, методично добиваясь изоляции Терри от ее собственной семьи, от друзей, чтобы, кроме мужа, у нее никого не осталось.

— Для меня очевидно одно, — возразила Тереза. — Елена еще ребенок, и ей нужна мать. И не надо использовать ее в своих интересах.

— Я не использую ее, Терри. Я спасаю ее. — Рики протянул руку и достал с заднего сиденья еще одну бумагу. — Прочти-ка вот это, — властным тоном произнес он. — Любой юрист, занимающийся вопросами опекунства, скажет, что это правильно. Со многими из них я уже консультировался.

— Разве ты можешь позволить себе раскошелиться на юристов? — удивилась Терри.

— Нет, конечно. Я представил счета в суд в качестве твоих платежных обязательств, — заявил он со зловещей безмятежностью в голосе. — Надеюсь, тебе не понадобится судебного предписания, чтобы оплатить их. Я не допускаю мысли, что ты будешь в суде оспаривать разумность моего решения обратиться к специалисту по поводу нашей с тобой дочери, ведь сама ты чересчур занята, чтобы позаботиться о ней.

Опять наша дочь. Терри с грустью подумала, что Рики связал ее по рукам и ногам и так будет продолжаться до тех пор, пока Елена не вырастет. Именно в этом и состоял для него главный смысл появления дочери на свет.

Она взглянула на протянутый ей документ.

— Что здесь?

— Только то, что отвечает интересам ребенка. — Без этой фразы не обходился ни один бракоразводный процесс, и Рики, похоже, было приятно сознавать, как быстро он освоил данную лексику. — Назначение меня опекуном с установлением соответствующего содержания мне и ребенку, чтобы мы с Еленой не чувствовали себя обездоленными. На это пойдет сорок процентов твоего годового дохода. А чтобы я мог всегда оставаться при ней, ты примешь на себя ответственность за наши общие долговые обязательства. Так мне не придется искать работу вне дома.

— Да, это настоящая жертва с твоей стороны. Особенно учитывая твою тягу к работе. — Терри пыталась сдерживать гнев. — Кстати, любопытно, когда же мне будет позволено видеться с ней? Может, в перерывах между двумя работами, на которые мне придется устроиться, чтобы содержать домашний детский садик в твоем лице?

— Раз в две недели, на выходные, — произнес Ариас голосом человека слишком рассудительного, чтобы его можно было вывести из равновесия. — Кроме того, при соблюдении определенных условий тебе будет разрешено ужинать с девочкой раз в неделю.

Его спокойствие обезоруживало.

— Каких условий? — спросила Терри.

Рики кивнул на документ.

— Ты будешь жить не далее трех миль от нашего с дочерью дома. Так чтобы она возвращалась после свиданий с тобой не очень поздно. — Он снова положил руку ей на колено. — Да и тебе самой это будет лучше. Если по вечерам у меня возникнут какие-то дела, я смогу оставлять Елену с тобой, вместо того чтобы нанимать сиделку. Я буду только приветствовать такие неформальные отношения, разумеется, если они не повлияют на размер моего содержания.

Он едва не сиял от удовольствия. Тереза вдруг отчетливо увидела свое будущее глазами Рики? Чтобы обеспечить ему гарантированное содержание и самой добиваться опекунства, она будет вынуждена слишком много работать, а он получит удобную возможность держать ее на коротком поводке, спекулируя на ее материнских чувствах. У самого же Рики на воспитание дочери просто не будет времени, и Терри останется уповать лишь на то, что, когда Елена начнет мешать ему, он будет изредка оставлять дочь у нее.

— Я мог бы предоставить тебе еще больше времени для встреч с дочерью, — тихо добавил он. — Но для этого ты должна выполнить еще одно условие. — Рикардо выдержал многозначительную паузу. — Ты не будешь видеться с Кристофером Паже вне работы. Если это трудно, можешь подыскать другую работу.

Терри почувствовала, что задыхается, и хотела было открыть дверь, но Рики схватил ее за руку.

— Через десять дней нам назначена встреча в примирительной камере.[2] — Теперь он говорил более просто и доверительно. — Может быть, нам удастся решить с опекунством без суда. Терри, тебе достаточно подписать бумаги, и нам не придется проходить через весь этот ад.

Он обращался к ней так, словно она уже на все согласилась. За пять лет, прожитых с Терезой, Рикардо Ариас привык, что всегда может сломить ее. Он взял ладонь жены в свою и заглянул ей в глаза с неожиданной теплотой.

— Тер, или он или я. Прошу, откажись от него, хорошо? — Он сильнее стиснул ее руку. — Может быть, тогда у нас появится еще один шанс.

Терри распахнула дверь.

— Наш единственный шанс, — медленно произнесла она, — заключался в том, чтобы я никогда не прозревала, дабы не увидеть тебя в твоем подлинном свете. И в каком-то смысле мне даже жаль, что я упустила этот шанс.

Она вышла из машины и намеренно плавно закрыла за собой дверь.

4

Когда Терри, по-прежнему сжимая в руке документы о разводе, вошла в дом матери, Елена поджидала ее.

— Ты ходила мириться с папой? — спросила девочка.

— Я видела твоего папу. — Терри положила бумаги на каминную полку в гостиной. Она не хотела, чтобы дочь заметила свое имя, напечатанное там.

— Папа все еще расстроен? — Терри не ответила, и Елена прошла за ней к камину. — О чем вы говорили?

— Так, разные взрослые дела. — Она опустилась на колени и обняла дочь. У Елены были глаза отца, только тревога и неуверенность, которые прочла в них Тереза, шли из глубины чистого детского сердца.

— Ты была добра с ним? — продолжала расспрашивать девочка. — Вы собираетесь снова жить вместе?

Терри инстинктивно отвела от девочки взгляд и посмотрела в коридор, откуда за ними наблюдала ее мать, глаза у которой были такие же темные и исполненные печали, как и у Елены. Терри снова взглянула на дочь, мучительно подбирая слова, предназначенные ей одной.

— Я понимаю, как тебе нелегко, душа моя, и я знаю — ты бы хотела, чтобы мы с папой не расставались. — Казалось, в глазах девочки сверкнула надежда. Терри осторожно продолжала: — Елена, мы с папой оба любим тебя и всегда будем любить. Но мы больше не любим друг друга, а я совсем не хочу, что ты когда-нибудь видела наши ссоры.

Девочка на мгновение оцепенела, а потом начала плакать, и все ее тело сотрясалось от сдавленных рыданий. Тереза привлекла дочь к себе и услышала, как та произнесла сквозь слезы:

— Я помогу вам. Я поговорю с папой.

Терри подняла глаза на Розу. Казалось, обе они в этот момент с одинаковой ясностью вспомнили тот вечер, когда много лет назад в этой же самой гостиной Терри стояла между отцом и матерью, умоляя прекратить ссору. Теперь вот Елена…

— Тебе ни к чему об этом беспокоиться. — Тереза старалась говорить твердо. — Не детское это занятие устраивать взрослые дела, и тебе не стоит переживать из-за нас. Это нам с папой следует заботиться о тебе.

— Но ты не можешь заботиться обо мне. — Елена отпрянула, в ее голосе звучало негодование ребенка, которому заведомо говорят неправду.

Терри насторожилась.

— Кто это тебе сказал?

— Папа. — Девочка выпрямилась. Терри показалось, что она по-детски гордится своей причастностью к миру взрослых. — Он говорит, что я стану помогать ему по хозяйству, а когда подрасту, буду даже готовить ему ужин. Когда мне исполнится семь или восемь.

«Проклятый выродок!» — едва не вырвалось у Терри.

— Мы с папой еще не решили, с кем ты будешь жить. — Она старалась говорить ровно. — Но в любом случае ты будешь видеть нас обоих. Потому что мы оба очень любим тебя.

На глазах у Терри дочка, забыв о своей роли взрослой барышни, снова стала перепуганным ребенком, дав волю слезам.

— Тогда почему ты не можешь любить папу? — В глазах девочки была мольба. — Папа хороший. Если бы не Крис, вы бы снова стали друзьями.

— Ты что, говорила с папой обо всем этом? — недоумевая, спросила ее Тереза.

Елена кивнула в ответ.

— Да, когда ходили ужинать в ресторан вдвоем. В «Ла-Кантину» — это мое любимое место, — призналась дочь.

Терри никогда не была в «Ла-Кантине». Она рассеянно подумала, когда же этот ресторан успел стать любимым местом Елены. Потом ее осенило: Рики водил туда дочь в те самые вечера, когда она занималась делом Карелли. Вслед за этой догадкой Терри с глубокой грустью констатировала про себя, что ни суд, ни даже собственная дочь никогда не поймут главного. Ее одержимость работой вовсе не результат того, что она как женщина пожертвовала семьей ради карьеры, просто ей как матери муж не оставил другого выбора.

Тереза смахнула волосы со лба девочки.

— Душенька, я понимаю, что тебе сейчас грустно. Но ты не должна бояться. Я постараюсь, чтобы все было хорошо.

Елена пристально смотрела на мать, словно совершая внутреннее усилие, чтобы поверить ее словам.

Подошла Роза и, коснувшись ее плеча, сказала:

— Пойдем наверх, моя кроха, в старую мамину комнату. Я приготовила тебе альбом для раскрашивания. Раскрась для меня какую-нибудь картинку, а я повешу ее на холодильник.

Елена колебалась в нерешительности. Наконец, отдав предпочтение миру детства, отправилась с Розой искать свои карандаши.

Терри сидела на диване, взгляд ее рассеянно скользил по старому дому, где она выросла. Небольшая квадратная гостиная с низком потолком; еще меньше была столовая, где Тереза и ее младшие сестры обычно сидели и разговаривали с матерью, украдкой наблюдая за тем, чем был занят отец; в глубине темная лестница, ведущая в спальные комнаты. Все было прежним и в то же время другим. После смерти отца Терри и Роза перекрасили стены в доме. Они не обсуждали, зачем это делают, — они вообще избегали говорить об отце. Просто выбрали краску бледно-желтого цвета, который терпеть не мог Рамон Перальта.

Были и другие перемены. Из дома исчезли вещи отца: католическое распятие, семейная фотография, которую он заказал как-то в период просветления между запоями. На снимке Рамон (с натянутой улыбкой, в новом костюме, который никогда больше не надевал) был запечатлен в кругу жены и дочерей. Отец повесил фотографию на стену, как будто втайне надеялся, что эта картинная идиллия станет реальностью. Терри сама сняла ее и молча протянула матери. Больше этого снимка она не видела.

Прошло уже шестнадцать лет, как отца не стало. И все же, попадая в этот дом, Тереза всегда испытывала безотчетный, как в детстве, страх — не совершила ли она нечто такое, что могло бы прогневать его? Казалось, сама тишина напоминает ей о временах, когда она не могла пригласить домой школьных друзей, когда о некоторых вещах они с сестрами не смели упоминать за пределами дома (например, о звонких оплеухах, которые отец отпускал их матери).

От размышлений Терри отвлек звук шагов по лестнице.

Роза прошла через гостиную и присела рядом с дочерью, скрестив руки на груди. Терри подумала, что в какой-то период ее мать утратила привычку улыбаться: ее лицо было проникнуто печалью, напоминая полотна Веласкеса. Но, к счастью, она сохранила живое чувство юмора и оставалась привлекательной женщиной с завораживающим взглядом зеленовато-карих глаз, мягким очертанием рта и правильным овалом лица. Терри знала, что она похожа на свою мать, хотя никогда не считала себя такой же красивой. И сейчас, как всегда, иссиня-черные волосы Розы были гладко зачесаны назад, аккуратно нанесен макияж. Она тщательно следила за собой, это поднимало ее в собственных глазах.

На лице матери застыло скорбно-вопросительное выражение. Она не спускала глаз с дочери.

— Я не могу вернуться к нему, — произнесла Терри.

— Нет? — Возможно, потому, что английский не был для нее родным языком, Роза выговаривала слова отчетливо, следя за правильностью своей речи и произношения (что никогда не было свойственно ни Терри, ни Елене). — Все действительно обстоит настолько плохо?

— По-моему, да. — Тереза старалась найти нужные слова. — Возможно, он еще хуже, чем я о нем думаю, просто я этого никогда по-настоящему не понимала.

У Розы был неестественно застывший взгляд. Терри почувствовала, что в этот момент они обе подумали об отце. В следующую секунду мать неожиданно задала вопрос, который своей прямотой поставил ее в тупик:

— Не понимала до сегодняшнего дня?

Было совершенно очевидно, что подразумевала Роза. Не в первый раз Терри поймала себя на мысли, что мать слишком хорошо ее знает.

— Трудно сказать, — промолвила она наконец. — Может быть, и так.

— А что Рики?

— Сегодня утром он оформил все документы. — Тереза посмотрела в сторону лестницы, ведущей в комнату, где находилась Елена. — Он добивается опекунства.

— Где ты была? — спросила Роза, откидываясь на спинку дивана.

Терри почувствовала на себе испытующий взгляд.

— У Криса, — ответила она. — Рики ждал меня в машине.

— Это на него похоже, — изрекла Роза мрачным тоном. — И что он сказал? — Казалось, мать совсем не удивлена. Терри вспомнила, что таким же был Рамон Перальта, ее отец.

И Тереза лишенным всякого выражения голосом в мельчайших подробностях рассказала матери о своей беседе с Рики.

Роза слушала молча, глядя куда-то в сторону, словно хотела облегчить задачу своей дочери. Только после того как та закончила рассказ, Роза снова посмотрела на нее.

— Заставить тебя заплатить за связь с Крисом — вот что у него на уме. Это будет стоить тебе Елены. — Слова Розы звучали как приговор.

Терри покачала головой.

— Все гораздо сложнее. Дело не только в Крисе. Или в ревности. Рики хочет получить меня всю целиком, чтобы в моей жизни не было никого, кроме него. Вот чего он всегда добивался.

— В таком случае надо отдать ему должное. Он неплохо в этом преуспел, — невозмутимо заметила Роза, однако от Терри не укрылось, что мать почувствовала себя уязвленной. (За годы своего замужества, скрывая от всех, как, впрочем, и от самой себя, истинное лицо Рики, Тереза постепенно отдалилась от матери и сестер.) — Я мечтала о лучшей участи для тебя, Терри. И для Елены.

Последнюю фразу она выделила особо. Терри предпочла промолчать.

— Рикардо пугает меня, — медленно продолжала Роза. — И мне кажется, что ему не следует заниматься воспитанием Елены. Поэтому я должна спросить у тебя: может быть, тебе не торопиться уходить от него? По крайней мере, попробовать потерпеть какое-то время?

— Не думаю, что я еще в состоянии терпеть. В нем есть какая-то патология. Вдвоем с ним мы сделаем Елену еще несчастнее, — проговорила Терри, подумав вдруг о Крисе. И добавила в сердцах: — Мне ненавистна одна мысль о том, что Рики будет прикасаться ко мне.

— Но ведь дело не только в Рики, верно? — Роза подалась вперед. — Ты моя дочь, и я люблю тебя больше, чем ты можешь себе представить. Долгие годы именно в тебе был весь смысл моей жизни. Но сегодня ты тоже мать, у тебя есть Елена. А мать не может быть свободна.

«Вот оно, — подумала Терри, — то невысказанное, что еще оставалось между нами». А вслух холодно ответила:

— Я знаю, что семья — это очень важно. Именно поэтому я и ушла от него.

Мать и бровью не повела.

— В таком случае тебе следует знать, как поступить, — нравоучительно произнесла она. — Держись подальше от Кристофера Паже, чего и добивается от тебя Рики. Если потребуется, уходи с работы.

Внутри у Терри что-то словно оборвалось.

— Не уверена, смогу ли я на это пойти. — Упрямо стояла она на своем. — Кроме того, сомневаюсь, что так будет лучше для Елены, да и для меня тоже.

— Елене не интересны твои любовные похождения, — возразила Роза. — Несколько лет назад, когда ты сделала свой выбор, ты еще не знала этого человека и сознательно отвела главное место в своей жизни дочери. Елена — это новая жизнь, юная и неиспорченная, и она вверена под твою защиту. Хочешь или нет, но ты должна это признать.

Тереза на минуту задумалась. Долгие годы Роза Перальта оставалась ее единственной опорой, человеком, по которому она сверяла истинную любовь. Ссориться с ней было мучительно для Терри.

— Я не знаю, что из всего этого выйдет. А ты не знаешь Криса, — выпалила она, сдерживая волнение.

— Я знаю достаточно, — отрезала Роза. — В конце концов, наблюдала за судебным процессом по телевидению. Я слышала, как ты отзывалась о нем. Но вопреки тому, что было написано на твоем лице, я втайне надеялась, что у моей дочери хватит ума не влюбиться в него.

— Что ж, — тихо произнесла Терри, — выходит, не хватило.

— И я могу понять это. Он преуспевающий адвокат, умен и довольно привлекателен как мужчина. Возможно, и он любит тебя. — Роза заглянула в глаза дочери. — Но только в твоем возрасте можно считать, что этого достаточно.

— Что ты хочешь сказать?

— Твоя любовь к Крису будет стоить тебе Елены. Неужели ты уже забыла, что за человек Рики? Как только лишишься дочери, ее лицо будет стоять перед глазами всякий раз, когда ты будешь видеться с Крисом.

— Я вовсе не желаю жертвовать Еленой ради Криса. — Терри заметно волновалась. — Мама, он прекрасный отец. Если бы ты видела Карло…

Мать взяла ее за руку.

— Ты должна спросить себя: «Действительно ли Крис любит меня? А быть может, он, который намного старше меня, больше влюблен в свою юность?» — Роза отняла руку. — Сколько, ты говоришь, ему лет, Тереза? Сорок пять?

— Да.

— Всего на три года моложе меня. Вот на кого ему следовало обратить внимание. — Мать улыбнулась, но Терри уловила горечь этой шутки: интерес Розы к мужчинам умер вместе с Рамоном Перальтой, словно его смерть запечатлелась несмываемым клеймом в ее памяти и душе. Когда Роза снова заговорила, голос ее был тих и печален: — Тереза, ради Елены, ради себя не принимай опрометчивых решений.

Терри встала.

— Я не позволю отнять ее у себя, с Крисом или без него, но, мама, Крис — это, возможно, мой шанс стать счастливой. Если мы с ним будем вместе, то только по одной причине — теперь я знаю, что это значит: быть вместе.

Роза пристально посмотрела на дочь.

— Ну и что же это станет означать, если с тобой не будет Елены? — произнесла она наконец. — Только то, что, когда умрет Кристофер Паже — может быть, еще и не скоро, но намного раньше тебя, — ты будешь вспоминать, как когда-то любила его, да?

Тереза помолчала, а потом тихо спросила:

— А что вспоминаешь ты?

Роза ничего не ответила. Терри повернулась и вышла из комнаты, сгорая от стыда за эти свои слова и не в силах взглянуть матери в глаза.

5

На следующее утро Терри вместе с Еленой пришла к Крису.

Карло, в надвинутой — козырьком назад — на черные волнистые волосы бейсбольной кепке, с томно-скучающей миной, которую мог изобразить только подросток, жевал за кухонной стойкой кукурузные хлопья. Елена направилась к нему.

Он смотрел на нее, ошарашенно улыбаясь, как если бы на кухне вдруг появился персонаж из мультфильма. Уже потом, вспоминая этот эпизод, Тереза не могла сдержать улыбку.

— Привет, малявка, — небрежно обронил Карло. — Помнишь меня?

Терри знала ответ. За две недели до этого, когда дочь, познакомившись с ним, играла в карты, Карло поддался и позволил Елене выиграть. А такие события, как выигрыши, девочка не забывала.

— Ты Карло, — ответила Елена. — Я обыграла тебя в дурака. Я чемпион этого дома.

Карло взглянул на нее искоса и притворно сварливым голосом изрек:

— Ты чемпион, нету слов, но до тех пор, пока это меня устраивает.

Впервые за прошедшие дни в глазах девочки загорелся азартный огонек.

— Я тебя обыграю, — дразнила она Карло. — В любое время, когда хочешь.

Карло посмотрел на Криса и Терри и закатил глаза:

— Ребенок, ты меня с кем-то путаешь. Может, с моим папой?

Почувствовав подвох, Елена повернулась к Крису.

— Нет, — задумчиво протянула она. — Он слишком старый.

— Вот это ты верно подметила, — сказал Карло с плутоватой улыбкой, которая так забавляла Терри, а потом устремил на отца любящий, но одновременно сокрушенный взгляд. — Хотя, как знать. Может, ты еще не слишком стар, если находится кто-то, дающий тебе шанс потерять голову.

Терри догадалась, что своим двусмысленным замечанием Карло давал ей понять: ему все известно.

— Почему бы и нет, — спокойно отозвался Крис. — Ведь дома у меня нет никаких шансов.

— Папа, ты же сам говорил, что я эволюционирую. — Подросток повернулся к Елене, которая в некотором недоумении наблюдала за взрослыми. — Послушай-ка, — обратился он к ней, — дай мне только доесть, и мы с тобой сыграем еще раз. Если ты попросишь папу найти карты. А я угощу тебя пастилой — вкусная штука, поверь мне.

Крис с Еленой направились в библиотеку. Карло снова принялся за хлопья, при этом заговорщицки поглядывая на Терри.

— Надо полагать, папа что-то рассказал тебе, — рискнула предположить она.

Не переставая жевать, Карло кивнул:

— Так, кое-что.

Женщину это тронуло. Дети — даже подростки — по-своему самые высоконравственные люди в мире. За время процесса по делу Карелли они с Карлом стали добрыми друзьями, и сейчас она не хотела, чтобы он разочаровался в ней.

— Знаю, тебе могут показаться мои слова странными, — начала Терри. — Но я чувствую, что должна их сказать. Твой отец не имеет отношения к моему уходу от Рики. Для него было, в общем-то, сюрпризом обнаружить меня вчера. И я не вполне уверена, честно ли я поступила по отношению к нему. Или к тебе.

Карло едва заметно улыбнулся:

— Обо мне не беспокойся. Отец вчера пребывал в таком восторге — просто до неприличия. Наверное, мне стоит попросить его давать мне больше карманных денег.

Про себя Терри решила, что таким образом Карло старался разрядить обстановку.

— Может, тебя устроил бы радиотелефон? — в тон ему произнесла она. — Установишь его в салоне «мазерати», которую Крис приготовил на твое шестнадцатилетие.

— Точно, — сказал Карло, а потом кивнул в сторону библиотеки. — А Елена знает?

— Как тебе сказать, — Тереза запнулась. — Пятилетнему ребенку, который хочет, чтобы все оставалось как есть, трудно объяснить, что такое развод.

Карло понимающе кивнул:

— Да, еще какое-то время ей этого не понять. Она, вероятно, считает своего папу святым.

И снова его слова удивили Терри.

— Тогда уж великомучеником, — поправила она. — Это было бы куда проще.

Карло философски пожал плечами. Она почти читала его мысли: Рики никогда не имел и не будет иметь никакого отношения к его жизни. А взрослые — даже самые близкие — были для него в значительной степени безразличны, если только они не затрагивали интересов мальчика.

— Я не стану слишком докучать тебе, — пообещала Терри.

Карло ухмыльнулся:

— Меня все устраивает. Я имею свой круг, к нему принадлежат люди, уже достигшие половой зрелости. Но готов сделать исключение для «детей развода», если это твои дети. — Он посмотрел на Терри. — У тебя ведь их немного?

Терри рассмеялась:

— Только Елена.

— Идет! — Карло налил в миску молока и взял пастилу. — Пойду-ка лучше займусь с малявкой.

Вскоре вошел Крис и, полуобернувшись, сказал:

— Беседовали о странной парочке. На Карло это не очень-то похоже.

— Он славный. И у него славный папа. — Терри бросила мимолетный взгляд в сторону библиотеки. — Может быть, прогуляемся? Не хотелось бы, чтобы Елена услышала.

Крис согласно кивнул. Пройдя через несколько комнат с высокими потолками и прекрасными картинами на стенах, они вышли на улицу. Терри поймала себя на том, что озирается в поисках машины Рики.

Они завернули на Пасифик-авеню, а затем по Пирс-стрит вышли к пологому парку Альта-Плаза, протянувшемуся более чем на милю вдоль жилых кварталов к заливу Сан-Франциско. Слева, на покатой лужайке, играли в мяч дети, сзади, с четырех теннисных кортов, доносились ритмичные удары, прямо перед ними открывалась синяя водная гладь. Они сели на деревянную скамеечку, лицом к заливу.

— Ты, должно быть, чувствуешь себя очень одиноко, — после долгой паузы произнес Крис.

Терри казалось, что еще несколько простых слов участия — и она разрыдается.

— Мне не следовало приходить вчера, — только и смогла сказать она. — Рики рассматривает тебя как угрозу лично для себя.

— Не сомневаюсь, что он хочет заставить тебя поверить в это, — заметил Крис со сдержанным гневом в голосе. — Я все понимаю. Окажись я на твоем месте, и моим первым побуждением было бы защитить Карло — чего бы это ни стоило. Если ты на самом деле считаешь, что, встречаясь со мной, можешь потерять Елену, тогда тебе не следует встречаться со мной. По крайней мере, вне работы.

У Терри перехватило дыхание.

— Мне не нужна твоя рассудительность, — сухо ответила она. — Мне просто нужна твоя поддержка.

Его взгляд смягчился, и он привлек ее к себе.

— Однажды кто-то сказал, — пробормотал Кристофер, — что у мужчин ответов больше, чем у женщин вопросов. Я должен об этом помнить.

Тереза прижалась к его груди.

— Я не могу взять у тебя деньги, которые ты мне предложил, — произнесла она. — И ты не можешь быть моим адвокатом.

— Почему?

— Сегодня утром Рики представил суду сведения о моих доходах. — С этими словами она посмотрела Крису в глаза. — Ты же понимаешь: если я возьму у тебя деньги, муж заявит, что я в состоянии платить ему еще большее содержание. Ко всему прочему он представит все таким образом, что получится, будто ты соблазнил молодую, впечатлительную сотрудницу и склонил ее к тому, чтобы она оставила счастливую семью. Едва ли это пойдет мне на пользу, когда дело коснется Елены.

— Терри, умоляю тебя! — воскликнул Крис. — Мы же не совершаем прелюбодеяния — мы вообще еще ничего не совершили. А даже если и не так, это не имеет отношения к вопросу об опекунстве.

— Он добьется, чтобы это имело отношение. Какими бы ни были наши с тобой отношения, Рики постарается доказать, что они пагубно отражаются на Елене. Поверь мне. — Ее голос окреп. — Крис, мы с тобой юристы — нам ли не знать, какой оборот может принять процесс. И это дело будет проигрышным. Рики пойдет на все — он это умеет: на грязные уловки, подтасовку фактов, психологическую обработку. И это исключительно из-за моего ребенка.

— Но должен же быть какой-то способ откупиться от него.

— Елену он не променяет ни на что. Слишком она нужна ему, — с горечью продолжала Терри. — В этом весь Рики. Он будет изображать из себя мученика, лгать на мой счет, носиться с дочерью как с маленькой феей. Он видит себя глазами девочки, и ему нравится этот человек. И еще — Елена для него предлог, чтобы не работать.

Крис презрительно поморщился.

— Миллионы людей работают. Чем он лучше других?

— Не думаю, что Ариас в состоянии на кого-то работать, — сказала Тереза. — До того как он полностью прекратил работу, он потерял три места в юридических фирмах. А может, сам ушел: я никогда толком не знала причину. Всегда был виноват кто-то, только не он. По словам Рики, его окружали либо дураки, либо бесчувственные, непонимающие эгоисты. Но поскольку я имела деньги и мы встречались с новыми людьми, каждый вечер был точно премьера — великодушный отец семейства со своей верной женой. — В голосе Терри послышались нотки самоуничижения. — И Елена во всем этом принимала участие. Если Рики готовил ужин, то мы обе должны были восхищаться, словно он совершил нечто из ряда вон выходящее.

— Какого же черта ты жила с ним?

Терри задумалась: как объяснить то, чего она сама еще до конца не понимала?

— Я твердила себе, что, возможно, Рикардо приходится трудно, — сказала она, — но что он не так уж плох. А он без конца повторял, что мы семья и как это важно для Елены. Именно этого, Крис, я хотела всю жизнь: настоящей семьи, в которой родители любят друг друга, а дети чувствуют себя под защитой. И он знал это. Иногда мне кажется, что Рики знает обо мне нечто такое, чего я и сама не знаю. Он, оказывается, всю жизнь ждал меня, в полной уверенности, что однажды я достанусь именно ему.

Крис испытующе посмотрел на Терри. Было ясно: он хотел бы расспросить поподробнее, но потом, очевидно, решил, что время для выяснений неподходящее.

— Что же ты будешь теперь делать? — поинтересовался он.

Мысль о предстоящей схватке — один на один — с Рики внезапной тяжестью свалилась на Терри.

— Следующие две недели будут решающими, — медленно произнесла она. — Во-первых, нам предстоит встреча с посредником. Если это ни к чему не приведет, суд будет решать, кого назначить временным опекуном. По крайней мере, на девять месяцев, до бракоразводного процесса. Рики постарается произвести хорошее впечатление, хотя бы в начале — это он умеет, — продолжала Тереза. — Две недели недостаточный срок, чтобы раскусить его. Если мне не удастся показать им Ариаса в его истинном свете, у него будет шанс забрать Елену себе. — Терри снова посмотрела в глаза Крису. — Увидишь, он пойдет на все, чтобы не допустить иного исхода. И твоя карта уже фигурирует в его списке.

Кристофер лишь пожал плечами, давая понять, что ему наплевать.

— Меня беспокоит только, — заметил он, — что ты не хочешь, чтобы я представлял тебя в суде. Если, конечно, в твои планы не входит защищаться самостоятельно.

Терри покачала головой.

— Я плохо знакома с семейно-брачным законодательством. А кроме того, насколько мне известно, окружной судья в Аламеда-каунти терпеть не может, когда в деле об опекунстве фигурируют родители, защищающиеся без адвоката. — Тут голос ее дрогнул. — Крис, я не могу пойти на это. Я не хочу, чтобы ты принимал участие в процессе. Так будет лучше — для тебя и для Елены.

Крис встал и, упершись в бока руками, посмотрел вдаль.

— Может, ты еще заключишь с Рикардо мировую, а я толкаю тебя в пекло. Может быть, вообще не следует давать ему повода…

Терри поднялась и подошла к Паже.

— Я хочу добиться опекунства. А кроме того, мне нужно иметь возможность видеть тебя, просто я должна быть осторожной, вот и все. До тех пор, пока не закончится процесс.

Крис прищурился, о чем-то раздумывая. Его молчание напугало Терри.

— Ты с этим не согласен? — спросила она.

— Я просто думаю о том, что́ случилось вчера. Эта сдержанность, за которую все равно приходится платить. — Он улыбнулся. — Две недели жить с мыслью, что ты идиот, — это слишком долго.

Терри, почувствовав облегчение, рассмеялась.

— Два часа, проведенные с Еленой, если не добиваешься опекунства, — это тоже долго. Нам надо спасать Карло.

Вернувшись, они нашли Карло и Елену в библиотеке. Девочка устроилась у Карло на коленях; на полу были разбросаны вещи. Мальчик нетерпеливо взглянул на часы, давая понять, что он занятой человек и у него куча дел.

— Мы путешествовали в прошлое, — отчитался он. — Она выудила у меня все секреты и все забавы моего детства — с семи лет до тринадцати. — Карло взглянул на отца. — Ты бережешь все это для моих детей или как? А может, собираешься выставить в Смитсоновском институте?[3]

— Нет, в Куперстауне.[4] В Зале бейсбольной славы, — с улыбкой парировал Крис. — Вместе с твоей бейсбольной рукавицей и суспензорием,[5] который ты носил в Младшей лиге.[6]

— Что такое суспензорий? — спросила Елена у Карло.

— Пап, ну ты даешь, — с ухмылкой произнес Карло и повернулся к Елене. — Мой папа и сам не знает, что это такое, а я не скажу, пока тебе не исполнится шесть лет. Так, барышня, у вас будет хоть какая-то цель в жизни.

Обхватив его за плечи, Елена принялась бодаться, приговаривая:

— Скажи сейчас же, а то я за тебя замуж не выйду. Никогда.

Крис и Терри с улыбкой переглянулись.

6

Офис посредника по семейным спорам — невзрачная прямоугольной формы комната — располагался в здании окружной администрации в Окленде. Посредник Алек Кин — мужчина сорока с лишним лет, в роговых очках и с бородкой с проседью, — развернувшись из-за стола вполоборота, разглядывал с добродушной иронией сидевших поодаль, у голой стены Терезу и Рикардо.

Терри нервничала, раздумывая о том, какое первое впечатление могло сложиться у Кина. В сером костюме и белой блузке она была похожа на ту, кем, собственно, и являлась, — на женщину-юриста, только что пришедшую с работы. А Рики — в вельветовых брюках, клетчатой рубашке и свитере с закатанными рукавами — напоминал благодушного директора детского садика с творческим уклоном для детей, чьи родители разбирались в керамике и ценили свободную игру воображения. Он смотрел на Кина мягким, выжидающим взглядом. Нужно было быть телепатом, чтобы догадаться о том, что уже знала Терри: Рики так скрупулезно изучил все местные судебные процедуры, относящиеся к брачно-семейному законодательству, что вполне мог сказать вступительное слово вместо Кина.

— Итак, моя главная задача, — резюмировал Кин, — постараться, чтобы вопрос об опекунстве был решен здесь, без передачи дела в суд.

Он сделал паузу, внимательно посмотрел на Терри, затем перевел взгляд на Рики.

— Не сомневаюсь, что мы оба хотели бы этого, — произнес Ариас дрожащим голосом, исполненным осознания ответственности. — Я очень люблю Елену, и я знаю, что и Терри любит ее.

Тереза поняла, что Рики старается войти в роль, чтобы его позиция выглядела безупречной.

— У нас есть тринадцать дней, — сообщил Кин, — до начала слушаний о назначении содержания и временного опекуна. Если вы не придете ни к какому соглашению, я направлю свои рекомендации суду, чтобы способствовать достижению вами согласия, или же суд вынесет решение о назначении постоянного опекуна.

Из его глубокомысленного замечания следовало, что компромисс между ними был бы предпочтительнее.

— Но разве вы можете давать какие-то рекомендации, не зная, что кроется за словами кого-то из нас? — спросила Терри.

Посредник понимающе кивнул.

— Именно поэтому мы и предпочитаем, чтобы родители, которые действительно знают своего ребенка, урегулировали вопрос между собой. — Он взглянул на Рики и снова обратился к Терри: — Но в случае, если они не в состоянии, кто-то должен это сделать за них, причем быстро, чтобы защитить непосредственные интересы ребенка.

Тереза подалась вперед.

— Но не слишком ли большой вес придается одной этой встрече? Насколько мне известно, временный опекун, как правило, потом становится постоянным.

Кин посмотрел на нее с обезоруживающим простодушием.

— Совсем не обязательно. Но я должен признать, что, если существующее положение вещей всех устраивает, суд с неохотой идет на его пересмотр. Особенно в отсутствие неотразимых доводов.

— Каких именно? — оживился Рики. — Не могли бы вы пояснить?

— Среди наиболее безотказных аргументов, — произнес Кин, поглаживая бородку, — я бы назвал отсутствие родительской заботы о ребенке, ущемление его материальных прав, психическую неуравновешенность одного из родителей, а также свидетельства физического насилия или сексуального домогательства. — Он говорил все более назидательным тоном. — Такого рода обвинения — обычное дело для бракоразводных процессов. Когда родители начинают действовать наверняка, бывает трудно отличить правду от ловкого расчета.

Рики энергично затряс головой, словно показывая, до какой степени он возмущен, что люди позволяют себе такое.

— У нас совершенно другая ситуация. Между мною и Тер такое невозможно, — уверенно заявил он и посмотрел на Терри, рассчитывая на ее поддержку. — То есть я хочу сказать, мы можем не соглашаться друг с другом, но я убежден, наша искренность не подлежит сомнению.

Тереза встретила его взгляд и иронически ухмыльнулась. Оставалось надеяться, что Ким сам поймет: ее муж — актер, она же достаточно тактична, чтобы прямо сказать об этом. Ариас снова обратил свой страдальческий взор на посредника. Терри вдруг осенило, что Рики играет в какую-то чудовищную игру, где на кон поставлено будущее ее ребенка.

Кин не сводил с них глаз.

— Давайте-ка проясним кое-что, чтобы покончить с формальной стороной дела, — предложил он, обращаясь к Терри: — Итак, где вы работаете?

Посредник Алек Кин производил впечатление человека слишком воспитанного, чтобы выказать скуку от того, что ему приходится заниматься этой рутиной. Более того, инстинкт юриста подсказывал Терри, что для себя он давно определил их ситуацию, как чреватую судебной тяжбой по вопросу об опекунстве, и теперь пытался решить, с кем из родителей Елене будет лучше. Она также поняла, что, задав ей несколько вопросов, Кин мог сокрушить ее.

— Я защитник в суде, — спокойным, ровным тоном сообщила Тереза. — Работаю в юридической конторе Кристофера Паже.

От ее глаз не скрылось, как вздрогнул вдруг Рики. Кин метнул в него стремительный взгляд, затем, как будто припомнив что-то, наклонился в сторону Терри.

— Так это вы выступали от защиты на процессе Карелли?

— Да, я представляла сторону защиты. — Терри кивнула.

— Должно быть, непростое дело. — Кин замолчал, словно в голову ему пришла другая мысль. — Скажите, по какому графику вы обычно работали последний год?

— С девяти до половины шестого. — Не было никакого смысла водить его за нос. — Иногда задерживалась и дольше.

— Наверное, и по выходным? — участливо осведомился Кин.

— Случалось. Правда, в основном когда шел процесс.

— Когда вы задерживались на работе или были в суде, с кем оставалась Елена?

— До шести она в детском саду «Дискавери-скул». Иногда по выходным я брала ее с собой на работу. — Она бросила взгляд на Рики. — Двенадцать дней назад, когда мы с мужем расстались, я сказала своему деловому партнеру, что не могу ездить в командировки и работать по выходным и что должна уходить ровно в полшестого. Так что я готова обеспечить Елене нормальный режим и проводить с ней достаточно много времени, когда она не посещает сад.

Ким недоуменно поднял брови.

— И ваш шеф на это пойдет?

Рики внимательно наблюдал за ее реакцией.

— Он отец-одиночка, — ответила Терри.

— Ну хорошо, — сказал Кин и обратился к Рики: — Мистер Ариас, помнится, когда вы звонили мне, то сказали, что работаете дома.

— Так оно и есть. — Рики просто просиял от удовольствия. — Я работаю над новой компьютерной программой «правовой поиск». Она рассчитана на тех, кто занимается исследованиями в области юриспруденции. Это будет революцией!

Тереза надеялась, что муж совершит оплошность и, изображая из себя великого подвижника прогресса, переборщит, не оставив места для отцовства. Однако Рики, точно читая ее мысли, тут же добавил:

— Это неплохой компромисс.

Его тон заставлял предположить, что смысл последнего замечания должен быть очевиден, по крайней мере, для Терри. Но как Рики и рассчитывал, Кин спросил:

— Компромисс между чем и чем?

Ариас откинулся назад и театрально развел руками.

— Между работой и родительскими обязанностями, — с чувством собственного превосходства заявил он.

В глазах Терри жестикуляция мужа, как и его богатая мимика, всегда несли в себе элементы позерства, словно выражали те эмоции, неизвестные ему на самом деле. Обращенный на Кина взгляд Рики горел святой убежденностью.

— Нам с Терри всегда были неприятны родители, пораженные синдромом йаппи.[7] Вы понимаете, о чем я говорю: все эти одержимые карьерой супруги, которые приходят домой совершенно измочаленные, когда ребенку уже пора спать, на ходу что-нибудь выпивают и спрашивают у няньки, как прошел день. — С этими словами Рикардо одарил Терри доверительной улыбкой, словно согретый теплом воспоминаний об их совместных хлопотах. — Какое-то время мы оба работали вне дома, а потом решили, что это неправильно. Тогда мы договорились, что на первое место поставим карьеру Терри, а я буду сидеть дома с Еленой. Это разумно, потому что из нас двоих я наиболее предприимчив. Выяснилось, что мне к тому же здорово повезло. За то время, что я провел с Еленой, я был сторицей вознагражден, наблюдая за тем, как девочка растет. — Он замолчал, явно растроганный собственными словами, затем ласковым голосом обратился к Терри: — Тер, что бы между нами ни произошло, я испытываю настоящую гордость за то, чего мы с тобой добились.

Терри поняла, что это для нее своеобразный экзамен. В том заговоре, каким являлся их брак, она всегда отвечала за обеспечение тылов, и Рики до сих пор рассчитывал на это.

— Я тоже испытываю гордость кое за что, — ответила она Рики. — Единственная проблема заключается в следующем: ничего из того, что ты здесь живописал, на самом деле не было. — В это мгновение лицо Рикардо было обращено в сторону жены, поэтому Кин не мог заметить выражения рефлекторного гнева и изумления в его глазах. Терри не умолкала: — Так что давайте лучше говорить о том, что было на самом деле. Когда мы еще не поженились и я забеременела, то сказала тебе, что вовсе не уверена, следует ли нам связывать себя семейными узами. Ты возразил, заявив, что хочешь иметь семью, столпом которой будет наш ребенок. Тогда я спросила, как ты отнесешься, если я буду сидеть с ребенком. По крайней мере какое-то время. — Увидев пылающие негодованием глаза Рики, Терри по выработанной за пять лет замужества привычке почувствовала себя клятвопреступницей. Усилием воли она заставила себя смотреть ему прямо в глаза и продолжать: — И что ты ответил? «Разумеется, я не возражаю против того, чтобы ты сидела дома с ребенком. Отчасти и для этого мы должны пожениться». — Так мы и сделали. — Ее голос звучал монотонно. — А как только Елена появилась на свет, ты, не сказав мне ни слова, ушел с очередного места и решил, что будешь учиться на магистра управления. Чтобы обеспечить, по твоим словам, будущее Елены.

— Все было не совсем так…

— Все было в точности так. — Терри вся подалась вперед. — Мне пришлось возобновить занятия на юридическом, когда Елене было шесть недель от роду, а потом ухватиться за первую попавшуюся работу в полицейском управлении, в то время как ты взял ссуду в банке и поступил в аспирантуру. Я до сих пор выплачиваю по твоей ссуде. А потом ты ушел из аспирантуры и в тот же год оставил — а может, тебя уволили? — еще два места. Оказавшись не в состоянии оплачивать твои счета, я ушла с работы, которая мне нравилась, и поступила в юридическую фирму Криса. Когда в тот вечер я пришла домой и сообщила тебе, сколько буду зарабатывать, ты заявил, что гордишься мной. Потому что с того момента ты мог спокойно «работать на дому». Помню, я разрыдалась, поскольку чертовски устала, а ты разозлился и убежал вон из дома. Но я даже не могла пойти следом, чтобы спорить или, наоборот, умолять тебя. Мне надо было укладывать Елену. Что я до сих пор и делаю каждый вечер. — Терри перевела взгляд на Кина. — У Елены есть один настоящий родитель — это я. И я требую, чтобы опекуном нашей дочери назначили меня.

Кин разглядывал их, полураскрыв рот. На его лице, казалось, застыло все то же выражение добродушной иронии.

С видом, выдававшим глубочайшую скорбь, Рики сокрушенно покачал головой.

— Зачем ты говоришь все это, Терри? Мы вместе принимали эти решения. Вспомни наши долгие разговоры за ужином. Боже мой… — Он растерянно обернулся к Кину, словно умоляя его о поддержке. — Я слышал, люди становятся другими во время развода, но я просто не мог поверить, что такое произойдет с нами. — Он уронил голову и поднял руку в знак необходимой передышки. — Простите… — Терри видела, что сейчас не стоит обрывать его. Рики наконец выпрямился, будто к нему возвращалось чувство собственного достоинства, и, обращаясь к Кину, заговорил: — Все дело в том, что последние полтора года нам с Еленой было очень хорошо вместе. В нашей семье именно я тот человек, к которому она тянется. Мы говорим с ней обо всем, о чем она пожелает. — Рики выдержал паузу. — Она смысл моей жизни, понимаете?

— А не скажешь ли, сколько раз мне приходилось уходить с работы, чтобы забирать Елену, потому что тебе было некогда? — спросила его Тереза. — А если ты и говоришь с ней, то только о своих личных проблемах. Елена — ребенок, а не маленький старичок. — Терри осеклась, поняв, в чем преимущество Рики: Кин не представлял истинного положения дел, поэтому правда резала ему слух. — Быть отцом — это больше, чем просто слоняться по дому и выколачивать денежное содержание. Ты тоже должен помогать в обеспечении ребенка.

— Что это, Тер? Тебя не устраивает, как я живу? Ты хочешь опорочить меня? — тоном оскорбленной добродетели произнес Рики. — По-моему, учитывая некоторые нынешние обстоятельства, я вел себя более чем сдержанно.

— Ну хорошо, — перебил его Кин. — Кажется, я уловил суть ваших разногласий. А вы пробовали найти выход?

— Я пытался, — тут же встрял Рики и, сбавив тон, продолжал: — Ведь я прекрасно знаю Терри. Она хорошая мать. Елена любит ее, и они должны видеться. Просто я считаю, что воспитывать дочь должен я, вот, собственно, и все. — И еще тише добавил: — Мне кажется, и ты так думаешь, Тер. Как-нибудь в другой раз, когда ты разберешься со своими чувствами к Крису, уверен, мы сможем все решить, исходя из интересов ребенка. Нам просто нужен испытательный срок, три месяца, например.

Кин снял очки и, поднеся дужку к губам, произнес:

— Я, видимо, что-то упустил. Эти «чувства к Крису»…

— Мне неприятно, а по правде говоря, просто тяжело обсуждать это, — не поднимая глаз, промолвил Рики и глубоко вздохнул. — У Терри роман с ее шефом, Кристофером Паже. С тех пор как это началось, я оказался уже не таким. У Криса привлекательная внешность, он богат. И Терри подчеркивает, что у меня ничего этого нет. Словом, мне не под силу конкурировать с ним.

Кин не спускал с Рики глаз.

— Этот вопрос выходит за рамки моей компетенции, — вежливо заметил он.

В тот же миг Ариас устремил на посредника пронзительный взгляд.

— Послушайте. Я понимаю, что мне не следует смешивать мои переживания с позитивной оценкой Терри как матери. — Голос его окреп. — Но дело вот в чем — я не могу отделаться от ощущения, что это увлечение мешает жене здраво осмыслить ситуацию, в которой оказалась Елена. Для девочки не будет ничего хорошего, если она останется с матерью, раздираемой противоречивыми чувствами, и ее любовником. Вместо того чтобы быть с отцом, на глазах у которого она выросла и который любит ее.

— Это ложь, — заявила Терри. — Мы с Крисом друзья, и я имею право видеться с ним. Но пока мы были женаты, я не имела…

— Мы до сих пор женаты, — оборвал ее Рики. — Еще две недели назад мы жили вместе. И ни разу даже не обращались за помощью семейного консультанта. Так что не надо убеждать меня, что Кристофер Паже не причастен к той трагедии, которую при нашем попустительстве переживает Елена.

— Единственное, к чему причастен Крис, — не сдавалась Терри, — так это к тому, что он позволил мне раньше уходить со службы, чтобы я имела возможность заниматься дочерью. И одно это гораздо больше всего, что сделал для меня ты.

Рики весь зарделся от гнева. В наступившей тишине Кин печально смотрел на обоих родителей.

— Что ж, наше время истекло, — сказал он. — К сожалению, если не произойдет никаких изменений, я буду вынужден представить суду рекомендации, которые кого-то из вас могут и не устроить. А возможно, и обоих.

Все было кончено. Беглое рукопожатие, несколько ничего не значащих слов утешения на прощание — и они с Рики оказались в холле.

Ариас стиснул ее руку:

— Терри, ты наговорила много гадостей. Все это чистая ложь. Но ты ничего не добьешься, потому что не знаешь, как можно пронять человека. — В голосе его слышалось спокойное презрение. — Поэтому дочь не достанется тебе. Вот это будет цирк!

Терри посмотрела ему в глаза.

— Ты сказал, что я хочу опорочить всю твою жизнь. Так вот, я забыла упомянуть про одно обстоятельство. — Она вся подалась вперед, пронзая его взглядом. — Ты дерьмовый любовник, Рики. В постели ты просто никакой.

Краска разлилась по лицу мужчины, но тут же губы его тронула улыбка, в которой, казалось, было сознание превосходства.

— Есть и другое обстоятельство, о котором я забыл упомянуть: мне сказал об этом юрист, у которого я консультировался. — Дальнейшее он произнес почти шепотом: — От Алека Кина только что ушла жена. К адвокату. До встречи в суде, Тер.

7

По соображениям безопасности — главным образом на тот случай, если обманутые в своих ожиданиях отцы, обезумев, вдруг начнут хвататься за оружие, — семейные дела рассматривались в том же здании, где размещался муниципальный суд. Это было мрачное, убогое строение, в которое вы попадали через облупившееся парадное с часовым и металлодетектором. Терри-юриста, занимающую уголовными делами, ничуть не смущала царившая вокруг тягостная атмосфера. Терри-мать, проходя между стойками детектора со своим адвокатом (специалистом по бракоразводным процессам) — элегантной, рыжеволосой Джанет Флагерти, — чувствовала, как ее охватывает ужас.

— Оставь надежду всяк сюда входящий, — раздался веселый голос у нее за спиной.

Терри обернулась. Это был Рики, на лице которого сияла улыбка, пожалуй, чересчур яркая, с учетом обстоятельств. Терри про себя отметила, что мужу втайне льстит то внимание, которое готовы были оказать его персоне.

— Ты что, прятался за углом, штудируя «Собрание цитат Бартлетта»?[8]

— Какой цинизм. — Продолжая улыбаться, он протянул руку Джанет Флагерти. — Джанет? Меня зовут Рики Ариас. Мы говорили с вами по телефону. Не могли бы мы минуту потолковать? — Он покосился в сторону Терри. — Без вашей клиентки.

Терри сжалась: он безошибочно определил, что ей будет тяжело, если про Елену начнут говорить, минуя ее, через чье-то посредство. Флагерти с отсутствующим выражением окинула его беглым взглядом.

— А мы не могли бы минуту потолковать без вашего клиента? — парировала она.

Рики простодушно рассмеялся.

— Думаю, на это способны только гусеницы или червяки. — Он вновь расцвел в улыбке.

На лице Флагерти не дрогнул ни единый мускул.

— Вот именно, — коротко отрезала Джанет.

Поднявшись на лифте на третий этаж, они стояли в выложенном зеленой плиткой холле. Не обращая внимания на Терезу, Ариас уперся в адвоката сосредоточенным взглядом.

— Я только хотел избежать лишних эмоций. Джанет, я рассчитывал, что вы поможете мне договориться с Терри. Вы же видите, у нас самих не очень хорошо получается.

Терри мрачно отметила, что Рикардо верен своим светским манерам. Но Флагерти по-прежнему была невозмутима.

— С вашей стороны, было бы разумным подумать об устройстве на работу, — сказала она. — Мы уже попросили суд вынести соответствующее определение.

Рики сокрушенно покачал головой.

— Сейчас, когда решается судьба моей дочери, она меньше всего нуждается, чтобы ее покинули оба родителя. Кроме того, я ведь работаю. Дома.

Флагерти едва не состроила презрительную гримасу.

— Не будем толочь воду в ступе. Какие у вас предложения? — поинтересовалась она.

— Комплексная сделка на основе взаимных уступок. Фиксированное содержание мне как супругу в размере тысячи долларов в месяц на протяжении трех лет. Содержание на ребенка — полторы тысячи в месяц…

— Это половина моего чистого заработка, — вмешалась в разговор Терри. — Не говоря уже о том, что я сама добиваюсь опекунства.

— Прошу тебя, позволь мне закончить. — Рикардо обратил к ней свой невинный ясный взгляд. — Тер, я все продумал. Так будет справедливо для нас обоих. Первый год в будни Елена будет со мной, а по выходным — с тобой. В конце года мы обсудим ситуацию. Если не достигнем взаимопонимания, можно будет еще раз обратиться в суд, который и установит окончательный порядок. — Он заговорил тише: — Пойми, это хорошо продуманное решение, которое вызовет в суде лишь уважение. И потом, я же снизил сознательно размер супружеского содержания, хотя уверен, что мне присудили бы больше.

— Я увеличу твое содержание, — сказала Терри. — Но я требую закрепления за собой права преимущественного опекунства над Еленой. То есть она будет со мной в будни и каждые вторые выходные.

— Ты же знаешь, что это не пройдет, Тер. — Он говорил размеренно и торжественно, словно репетируя свое выступление перед судом. — Дело ведь не в деньгах. Я готов пожертвовать собственной карьерой, если от этого зависит счастье Елены.

Флагерти нахмуренно взглянула на часы.

— Пора, — поторопила она. — Нам с Терри еще нужно поговорить.

Они удалились, и Терри, оглянувшись, увидела, что Рики, как заведенный ходит кругами.

— Ему не дает покоя мысль о денежном содержании, — вскользь заметила Терри.

Флагерти кивнула.

— Если ему установят фиксированное содержание, он избавится от необходимости регулярно отчитываться перед судом в поисках работы и избежит возможного снижения этого содержания, даже если будет просиживать штаны дома. Похоже, он неплохо в этом разбирается. — Флагерти оглянулась. — К тому же возомнил, что разбирается и в женщинах.

Терри охватило тревожное предчувствие.

— Так тебе понятен смысл его аферы?

Небрежным и в то же время нетерпеливым кивком Джанет дала понять, что видит его насквозь.

— Для Рики не секрет, что содержание на ребенка, в отличие от содержания на супруга, — это его талон на бесплатное питание. Потому что с его помощью он может кормиться до тех пор, пока Елене не исполнится восемнадцать. Не сомневаюсь, что в конце года Ариас не пойдет ни на какие уступки, даже если будет совершенно очевидно, что Елене с ним несладко. Напротив, он заявит суду, дескать, нельзя нарушать статус-кво. — Она замолчала, изучающе глядя на Терри. — С позиций семейно-брачного законодательства, год — это достаточно большой срок, чтобы суд согласился с его просьбой. Если его сделают главным опекуном, — продолжала адвокат, — каждый раз, когда тебе будут повышать жалованье, он будет добиваться увеличения размера содержания на ребенка. Насколько я успела понять Ариаса, он будет применять угрозы и тихий шантаж на протяжении последующих тринадцати лет. А если ты попытаешься вынудить его устроиться на работу, он будет тыкать тебе в нос неотъемлемыми интересами ребенка. И наконец, — заключила Флагерти, словно зачитывая приговор, — у него будут свободные выходные. Чем не идеальная жизнь для законченного паразита? Или я что-нибудь упустила из виду?

Взвешенная рациональность этого саркастического комментария еще больше обескураживала.

— Я ни при каких обстоятельствах не могу позволить, чтобы он взял на себя воспитание Елены, — категорически заявила Терри.

— Что ж, значит, у нас нет иного выбора, как дать ему бой. — Флагерти положила руку на плечо Терри. — Но я должна предупредить тебя. Судья Скатена — странная личность. За двадцать лет практики в качестве судьи по бракоразводным делам он научился в равной степени ненавидеть всех, включая юристов. Кого он будет ненавидеть в каждом конкретном случае, зависит не от обстоятельств дела, а скорее, от того, с какой ноги он встал. Возможно, нам и повезет. Едва ли Рик соответствует понятию Скатены о настоящем мужике. — Она еще раз взглянула на часы. — Осталось две минуты. Нам лучше войти.

Когда они приблизились к Рикардо, тот что-то тихо насвистывал.

— Елену я тебе не уступлю, — бросила Тереза.

На лице Рики отразилось раздражение. Он недоуменно пожал плечами.

— Ты совершаешь ошибку, Тер, и это печально. У меня нет другого выхода, кроме как отстаивать свои права.

Он повернулся на каблуках и вошел в зал суда. Флагерти проводила его задумчивым взглядом.

— Послушай-ка, Терри, ты можешь заплатить мне гонорар? — спросила она.

Терри могла ее понять. Тяжба с Рики обещала быть нелегкой; гонорары будут прибывать, и Флагерти, которая вела дела в одиночку, как независимый адвокат, не могла упускать из виду причитавшихся ей сумм. Но если Тереза выпишет чек, то останется без денег: пять тысяч долларов, взятые взаймы у матери, были последними.

— Ты хочешь, чтобы я выписала чек сейчас? — спросила она.

Флагерти покачала головой.

— Не надо, я тебе доверяю.

Они вошли в зал.

Кресло судьи еще пустовало. Стена за судейскими местами была оклеена обоями золотистого цвета; в углах по обе стороны высились флаги — национальный и штата Калифорнии. Самым диковинным был водруженный прямо над судейским креслом кованый железный орел. Перед судейской скамьей стояли два деревянных стола с медными дощечками; на одной было выгравировано «Истец», на другой — «Ответчик». Низкая перегородка (тоже из дерева) с навесными дверцами отделяла уже участвующих в процессе от тех, кто только ждал своей очереди, — это было пестрое скопление мужчин и женщин, явившихся сюда вместе со своими адвокатами и чувствовавших себя явно не в своей тарелке. Терри не могла припомнить другого такого зала суда, который производил бы столь безотрадное впечатление.

Оглядевшись, она заметила в первом ряду Алека Кина. Рядом сидел Рики и, держась вполне по-свойски, что-то рассказывал ему.

— О чем это он? — пробормотала Терри.

— Не волнуйся — Алек уже представил судье свои рекомендации. — От взгляда Флагерти не ускользнуло тревожное беспокойство, которое выдавал весь вид Терри. — Он, правда, не говорит мне, чью сторону занимает в вопросе о Елене, но я знаю, что Алек — это профессионал. И, насколько мне известно, информация Рики о его жене — это все чушь собачья.

Тереза слабо кивнула. Не желая видеть Ариаса, она посмотрела в другую сторону. Там, в дальнем конце зала, сидел помощник судьи, круглолицый человечек, который, казалось, умирал от скуки. Но когда в глубине распахнулась дверь и оттуда выступил судья Скатена, человечек вскочил и речитативом произнес:

— Всем встать! Заседание суда округа Аламеда по делам брака и семьи под председательством Его Чести Фрэнка Скатены объявляется открытым.

Присутствующие поднимались вразнобой — новички смущались и озирались по сторонам. Скатена, прямой как жердь седовласый старец с изборожденным морщинами лицом, крючковатым носом и изуродованными подагрой руками, неприязненно оглядел аудиторию, перебирая кривыми пальцами и часто моргая, и хрипловатым равнодушным голосом изрек:

— Ну хорошо, что мы там имеем?

Помощник, сверившись со списком назначенных к слушанию дел, объявил:

— «Дело номер девяносто четыре-семьсот шестнадцать. Рикардо Ариас против Терезы Перальты». Истец ходатайствует о назначении содержания для него и для ребенка, а также о признании его временным опекуном, встречное ходатайство ответчика о временном опекунстве и просьба к суду потребовать от истца, чтобы тот позаботился о своем трудоустройстве.

Рики встал и прошел за перегородку. Терри проводила его взглядом и вдруг подумала, что последний раз они вдвоем стояли перед судьей в день их свадьбы. С щемящей грустью она вспомнила, что уже носила в себе Елену и была напугана, но одновременно с надеждой смотрела в будущее.

— Я слушаю истца, — обратился Скатена к Рики. — Первым делом обратимся к вопросу о содержании на супруга и о том, намерены ли вы искать работу.

Рики с высоко поднятой головой подошел к кафедре и обратился к Скатене:

— Доброе утро, Ваша Честь. Я, Рикардо Ариас, перед лицом высокого суда…

— Довольно, мне это известно, — прервал его судья. — Однако нет ничего хуже, чем мужчина-юрист, представляющий собственные интересы на процессе об опекунстве. Почему вы не наняли адвоката?

Рики на минуту задумался, затем, простодушно улыбнувшись, сказал:

— Я согласен: как бы я ни старался всегда сохранять объективность, я принимаю все это слишком близко к сердцу. К тому же у меня нет опыта в такого рода делах. — Он беспомощно пожал плечами. — Если бы у меня были деньги, я бы сейчас здесь не стоял.

Терри, наклонившись к Флагерти, прошептала:

— Чего он не может допустить, так это адвоката, который сдерживал бы его.

Флагерти не спускала глаз с судьи, который, чуть подавшись вперед, объявил:

— Вы можете обратиться ко мне, чтобы я заставил вашу жену оплатить услуги адвоката. Себе же она наняла адвоката, так что у нее должны быть деньги.

Рики согласно кивнул.

— Это верно — у нее весьма высокое жалованье. Однако моя принципиальная позиция — чтобы все возможные средства в максимальной степени использовались во благо Елены. — Выдержав паузу, он смиренным голосом добавил: — Я могу лишь обещать, что перед лицом суда постараюсь вести себя как можно более профессионально.

— Его действия безупречны, — тихо заметила Джанет. — Этого судью, главное, не нервировать.

Скатена окинул Рики оценивающим взглядом.

— Мистер Ариас, а почему бы вам просто не устроиться на работу? Вы оставляете впечатление физически крепкого человека.

— Как вам сказать? Во-первых, в столь критический период, который переживает сейчас наша дочь…

— Да, об этом остается только сожалеть, — прервал его судья. — Но в наше время разводятся миллионы, и в большинстве семей работают оба родителя. Это может нравиться или не нравиться, но это так. — Скатена вновь принялся перебирать пальцами. — Ваш случай не уникален.

Рики потупил взор.

— Ваша Честь, по-моему, каждый ребенок для его родителей уникален. Поэтому так важно иметь семью. Но вы, разумеется, правы. — Он помолчал, задумчиво нахмурив брови. — Дело в том, что когда-то мы с Терри решили, что заниматься воспитанием Елены буду я. В результате мне пришлось забросить карьеру юриста, и сегодня я объективно не в состоянии заработать и половину того, что зарабатывает моя жена. Немалую часть придется отдавать за детский сад, а кроме того, вечерами или во время летних каникул Елену будет не с кем оставить. — Глядя судье в глаза, Ариас говорил с неподдельным чистосердечием, будто встретил в кафе доброго знакомого. — К тому же существует такое понятие, как справедливость. Я оказался здесь только потому, что в интересах ребенка согласился пожертвовать своей карьерой ради карьеры Терри. — Рики осекся и сконфуженно продолжал: — У Терри есть на что опереться: высокооплачиваемая работа и богатый ухажер, он же ее босс. У меня же, поскольку я не собирался разводиться, такой опоры нет. Было бы несправедливо — по отношению ко мне, да и к Елене — выгонять меня из дома.

Терри впилась ногтями в крышку стола. Эта, на первый взгляд, неожиданная ссылка на Криса была тщательно продуманным ходом. Всего лишь мимолетная фраза, но в ней сказано главное — Терри ушла от мужа к своему работодателю.

— Это будет зависеть от того, кого назначат опекуном, не так ли? — бесстрастно заметил Скатена.

Рики поднял голову, окрыленный последними словами судьи.

— Ваша Честь, когда я говорю о справедливости по отношению к Елене, то имею в виду и экономическую справедливость. Я намерен помогать моей дочери и материально — это неотъемлемая часть родительских обязанностей, как я их понимаю. Вполне допускаю мысль, что в конечном счете я буду главной опорой для Елены. Я не сижу без дела. Будучи привязан к дому и занимаясь ребенком, я не терял времени даром, а делал свое дело. Моя компьютерная программа находится на передовых рубежах научных исследований в области права. — Он немного помолчал, самодовольно улыбаясь. — Может, все получится, кто знает.

Это был еще один удачный ход, отметила Терри. Теперь Рики мог сойти за восторженного простофилю, но никак не за бездельника.

— Итак, сколько же вы хотите? — спросил его Скатена.

— Вы имеет в виду супружеское содержание?

— Да.

— Я ходатайствую о полутора тысячах в месяц, разумеется, исходя из размера жалованья жены на сегодняшний день. — И тихо добавил: — Полагаю, у нее есть основания рассчитывать на повышение.

Терри дернула Флагерти за рукав.

— Он намекает, что я сплю с шефом из-за денег. Что наш брак распался из-за Криса.

Флагерти покачала головой.

— Нам нет смысла оправдываться, — шепнула она. — В данном случае это несущественно. Все, чего мы добьемся, — привлечем ненужное внимание к фигуре Криса. Данные показания Рики не имеют отношения к предмету спора, даже если бы и оказались правдой.

Как юрист Терри не могла не понимать этого. Однако Рики незаметно удалось создать нужное впечатление, которое теперь, несомненно, навредит Терри, что бы она ни предпринимала.

— Хорошо, — сказал Скатена, — давайте выслушаем сторону миссис Ариас.

Рики повернулся спиной к судье и направился к своему столу, не в силах сдержать самодовольной ухмылки. Но потом, видимо, вспомнив о Кине, спохватился, и улыбка его исчезла.

Флагерти вышла к кафедре.

— Ваша Честь, интересы ответчицы Терезы Перальты представляет Джанет Флагерти.

— Да, да, — поправился Скатена. — Миссис Перальты.

Что-то в его тоне заставило Терри насторожиться, но Флагерти держалась невозмутимо.

— Позиция мистера Ариаса — по всем без исключения пунктам — основана на утверждении, что он оставил работу, следуя настойчивым просьбам Терезы Перальты. Его доводы могли бы иметь хоть какой-то вес, если бы это действительно было так. На самом же деле, Ваша Честь, миссис Перальта просила мужа, чтобы он работал, однако тот отказался. Истина же в следующем: мистер Ариас самоустранился от своих обязанностей — как по отношению к жене, так и по отношению к дочери. Кто, по-вашему, содержит мистера Ариаса? — Тереза. Кто содержит Елену? — Снова Тереза. Кто занимается с Еленой? — Флагерти выдержала паузу. — Отнюдь не мистер Ариас. Воспитанием Елены занимаются в детском садике, платит за который Тереза Перальта…

— Адвокат, что вы можете сказать о периоде летних каникул? — спросил ее Скатена.

Терри вдруг вспомнила, какими непростыми были отношения с Рики прошлым летом, когда с деньгами было туго и Елену пришлось оставить дома. Тогда она старалась уходить с работы пораньше и, придя домой, неизменно заставала девочку сидящей перед телевизором, голодной, потому что Рики и в голову не приходило покормить ее.

— Прошлым летом, — отвечала Флагерти, — мистер Ариас — из соображений опять же экономической целесообразности — в который раз отказался устроиться на работу. Каникулы Елены тем летом нельзя назвать удовлетворительными.

Скатена поморщился.

— Но ведь она оставила дочь с отцом, верно? Едва ли она согласилась бы на это, если бы жизнь ребенка подвергалась опасности.

Флагерти пристально посмотрела на судью.

— Ваша Честь, с нашей точки зрения, это не является критерием…

— Но мистер Ариас утверждает, — грубо оборвал ее Скатена, — что и он не сидел без дела.

— Это утверждает мистер Ариас, — в тон ему возразила Флагерти. — Однако его так называемое предприятие еще не принесло ни цента. Кто видел его программу или финансовый план? Где рынок для его пресловутого революционного открытия?

— Не имею понятия, адвокат. Возможно, и сам мистер Ариас этого не знает. Ведь, по его словам, это только начало. — Скатена чуть склонился вперед. — Адвокат, вот когда будет окончательное слушание, можете не оставить от этого дела камня на камне. Вызывайте экспертов, отправляйте его выкладки на анализ в экономическую школу Гарварда, мне безразлично. Но в данный момент наша задача — определить, что ему причитается сегодня.

Флагерти впервые за тот день показалась растерянной.

— Как мы считаем, мистеру Ариасу «причитается» одно — указание суда о трудоустройстве.

— Адвокат, вам должно быть известно, что миссис Перальта зарабатывает вдвое больше среднеамериканской семьи.

Терри видела, что дело принимает все более неблагоприятный оборот.

— Не следует забывать, что она живет в Сан-Франциско, — возразила Флагерти, — самом дорогом городе в Америке. Взгляните на финансовую декларацию моей клиентки. — Она подняла руку, призывая обратить внимание на это обстоятельство. — Арендная плата — полторы тысячи в месяц, и это за небольшую квартиру. Детский сад — более пятисот. Выплаты за машину — двести. Выплаты по счетам — шестьсот…

— Не нахожу в этом ничего удивительного.

— Удивительно то, что это счета мистера Ариаса. — Флагерти сбавила тон. — Ваша Честь, дело в том, что размер жалованья моей клиентки ограничен. Причина, по которой она оказалась в столь затруднительном положении, в том, что мистер Ариас не хочет работать.

Скатена театрально развел руками.

— Мистер Ариас утверждает обратное. Чему же я должен верить?

— Цифрам, — ответила Флагерти. — С цифрами не поспоришь. Чековая книжка миссис Перальты не резиновая.

Скатена с видом человека, который уже достаточно наслушался, скрестил руки на груди.

— Что ж, вашей клиентке придется ее слегка растянуть, мисс Флагерти. У мужа нет постоянной работы, и я намерен назначить ему временное содержание. Сколько — я решу после того, как мы разберемся с вопросом об опекунстве. — Он взглянул на Рики и не без сарказма добавил: — Будь мистер Ариас безработной женой, не было бы и речи о том, назначать или не назначать алименты, и нам не пришлось бы обсуждать это целых двадцать минут.

Рикардо всем своим видом старался показать, какое глубокое впечатление производит на него справедливая позиция судьи. Глядя, как Флагерти возвращается на свое место, Терри не могла побороть охвативший ее страх.

— Судья купился на его треп, — прошептала она.

— Посмотрим, — ответила Джанет. — Опекунство рассматривается как отдельный вопрос. Многое будет зависеть от мнения Алека Кина.

— Следующий пункт, — отрывисто объявил Скатена, — опекунство. Мистер Ариас?

Рики не спеша вышел к кафедре.

— Все обстоит именно так, — начал он, — как уже говорилось в этом зале. Я — дома, а Терри — нет. Это обстоятельство решающее — по крайней мере, в обозримом будущем, — для того чтобы опекуном назначили меня. Я знаю, у суда на очереди другие дела, однако позвольте мне вкратце объяснить, почему же я нахожусь дома. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Не берусь судить, хорошо это или плохо, но за последние двадцать лет в обществе произошли значительные изменения. Сегодня все больше женщин хотят работать, их заработки растут. Все больше семей, в которых работают оба родителя. И, разумеется, все больше разводов.

Подтекст его туманных, на первый взгляд, откровений был очевиден. Терри, наклонившись к Флагерти, сказала:

— Похоже, он догадался, что Скатена ненавидит эмансипированных женщин…

Рики тем временем продолжал:

— В подобных условиях процесс создания семьи все больше смахивает на некий эксперимент. В нашем эксперименте мне выпало сидеть с Еленой. Сегодня во мне она находит опору и поддержку. — Он весь подобрался и тихим, проникновенным голосом заключил: — Я люблю свою дочь, и мне кажется, довольно ей быть подопытным кроликом. — Устремив вопрошающий взгляд на судью, Ариас почтительно сел.

— Покажи ему, кто есть кто, — шепотом умоляла Терри адвоката. — Не дай Рики обвести его вокруг пальца.

Вид у Флагерти был сосредоточенный. Она встала, готовая представить аргументы в защиту позиции Терри.

— Как известно, — начала Джанет, — родительские обязанности охватывают целый круг сложных вопросов, не ограничиваясь одним только присутствием дома между девятью утра и пятью вечера. Между прочим, Елена Ариас в это время большей частью будет находиться в школе. — Адвокат продолжала: — Быть хорошим родителем означает любить и понимать своего ребенка, делать все, чтобы он чувствовал себя защищенным, и, что немаловажно, содержать его материально. Все это проистекает из одного и того же источника — родительского чувства ответственности. — Она повернулась в сторону Терри, которая не отрываясь смотрела на судью, пытаясь по выражению лица прочесть его мысли. — Тереза Перальта, — размеренно продолжала Флагерти, — обладает такой ответственностью. Именно она поддерживает контакт с воспитателями Елены, именно она заботится о ее здоровье и ходит с ней к врачам. Это она вечером укладывает девочку спать, а утром отвозит в детский сад. Наконец, это именно она содержит ее материально. Мистер Ариас уверял нас, что в нем девочка находит опору. На самом деле единственной опорой для нее является ее мать, миссис Перальта. Именно она тот человек в семье, который тащит на себе все. В том числе и собственного мужа, который по каким-то причинам не способен обеспечить не только свою семью, но и себя самого. — Адвокат продолжала свою речь: — Назначить мистера Ариаса опекуном значило бы повернуть все вспять. Тереза Перальта нуждается в помощи, а не в этом иждивенце. Ей и без него хватает забот. Миссис Перальта заслуживает уважения ее родительских прав, являясь по-настоящему ответственной матерью, которая нужна Елене и которую она имеет в лице Терезы Перальты.

Скатена поднял руку.

— Адвокат, вы снова за свое. Ну откуда же мне знать, в чем нуждается ребенок? — язвительно произнес он. — По правде говоря, мне кажется, что, будь вашим клиентом мистер Ариас, в ваших устах он предстал бы самим Уолтом Диснеем, точно так же, как миссис Перальта предстает Белоснежкой.

Краем глаза Терри заметила мимолетную улыбку на губах Рики. Не отдавая отчета в том, что делает, она поднялась со стула.

— Я только излагаю факты, Ваша Честь, — сухо заметила Флагерти.

— В вашей собственной трактовке, — перебил ее Скатена. — Для меня они не столь очевидны. У вас есть что-нибудь еще?

— Да, Ваша Честь, — неожиданно для самой себя объявила Терри и, стараясь не выдавать голосом своего отчаяния, продолжала: — Суд, ни этот, ни какой другой, просто не в состоянии принять справедливое решение в столь сжатые сроки, располагая такой незначительной информацией. Я прошу суд отложить рассмотрение этого дела и дать возможность мистеру Кину встретиться с Еленой…

— Сядьте на место.

Терри замерла, затем медленно села, подчиняясь рефлексу юриста.

Скатена вперил в нее свирепый взгляд.

— Здесь вас представляет мисс Флагерти, — сказал он. — Вам, как поверенному в суде, это должно быть известно не хуже моего. Если вы еще раз выскажетесь, я вынесу определение о вашем неуважительном поведении в суде. — Он откинулся в кресле и сцепил пальцы на животе. — Служащие — это сущее наваждение, и самые страшные из них юристы. Для них ребенок все равно что футбольный мяч. — Выдержав паузу, он добавил: — Если вы не договоритесь с мистером Ариасом, советую не забывать о моих словах.

В зале повисла зловещая тишина. Скатена повернулся к Флагерти.

— Мисс Флагерти, вы тоже можете садиться. Похоже, ваш клиент не очень нуждается в вашей помощи. — Не дожидаясь, пока она займет свое место, судья отрывисто произнес: — Вот мое решение: временное опекунство истцу, мистеру Ариасу; временное супружеское содержание мистеру Ариасу — тысяча двести пятьдесят долларов ежемесячно, вплоть до окончательного судебного слушания этого дела; временные алименты на ребенка мистеру Ариасу — тысяча долларов. — Судья посмотрел в сторону Терри: его лицо еще не утратило сварливого выражения. — Свидания с ребенком для миссис Перальты — через выходные с вечера пятницы до вечера воскресенья. Детали обсудите с мужем — суду некогда заниматься этим, — заключил он и обратился к помощнику: — Давайте следующее дело.

Терри не шелохнулась.

Флагерти положила руку ей на плечо и тихо сказала:

— Ничего не поделаешь. Надо идти.

Скатена постучал по столу судейским молотком. Вздрогнув, Терри встала и, не видя ничего вокруг себя, словно робот, направилась к выходу.

Оказавшись в коридоре, Тереза прислонилась к стене. Она была как во сне.

— Мне очень жаль, — сдержанно произнесла Флагерти. — С ним невозможно иметь дела.

— Не переживай. Ты сделала все, что могла.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила адвокат, держа ее за руку.

— Нормально. Я позвоню тебе попозже.

Флагерти топталась на месте, не зная, что сказать.

— Я не держу тебя, — произнесла Терри. — Тебя ждут другие дела.

Джанет молча кивнула, и в следующее мгновение Терри услышала, как застучали ее каблуки.

Тереза Перальта с горечью подумала, что потребовалось меньше месяца, чтобы лишить ее дочери.

Кто-то положил руку ей на плечо; она повернулась, рассчитывая увидеть Рики. Но это был Алек Кин.

— Этого нельзя было допускать, — произнес он.

— Нельзя?

— Нет. — Он явно нервничал. — Мне не следовало бы говорить вам этого, но мои рекомендации были совсем другие. Этот человек едва ли слышит и половину из того, что ему советуют.

— Этот человек, — гневно отрезала женщина, — ничего не знает о моей дочери.

— А ему этого и не нужно, — устало-брезгливым тоном заметил Кин. — Спросите его, и он расскажет вам о своем огромном жизненном опыте. Он как-то обмолвился в разговоре со мной, что достаточно ему увидеть, как ведут себя стороны в суде, и он расскажет о них гораздо больше того, что написано в наших отчетах.

Терри почувствовала тошноту.

— Значит, Рики выиграл. Он облапошил его. А я просто набитая дура.

Кин пристально посмотрел на нее и сказал:

— Подождите три-четыре месяца, а потом приходите ко мне.

Оставшись одна, Терри тяжело вздохнула и направилась к выходу, твердя себе, что надо поскорее уйти отсюда и не терзать себя мыслями о случившемся.

Спустившись на лифте на первый этаж и пройдя через стеклянные двери, она вышла на улицу и бросилась к своей машине.

Она подбежала с правой стороны и уже открыла дверцу, как вдруг ее согнуло и вырвало на тротуар.

8

Увидев затравленный, безутешный взгляд Елены, Терри с трудом сдержала слезы.

Они стояли посреди гостиной в доме Розы.

— Я не хочу жить просто с папой, — твердила девочка. — Я хочу жить с вами обоими.

Терри прижала девочку к себе, чтобы не видеть ее глаз. Рядом с ними, точно окаменев, стояла Роза. Потом она повернулась и, не произнося ни слова, вышла из комнаты.

— Это всего лишь на время, — говорила Терри. — Только на время, — как заклинание повторяла она, скорее уговаривая саму себя, чем Елену.

— Но почему? — С этими словами девочка отпрянула от нее. — Почему ты не хочешь быть со мной?

В ее голосе больше не звучала присущая Рики агрессивная настойчивость: она была просто ребенком, которому нужна мать. Но все, что Терри могла сделать, — это постараться не расплакаться.

— Честное слово, я хочу быть с тобой, — начала она, а затем произнесла давно заготовленную фразу: — Просто папа сейчас дома, а у меня много работы. И мы с ним решили, что он будет заботиться о тебе. Пока.

— А кто же будет заботиться о папе?

Терри оставалось лишь горько сожалеть, что судья Скатена не слышит этих слов и она не может потребовать у него ответа на этот вопрос. Но судебное разбирательство по поводу права преимущественного опекунства предстояло не раньше чем через девять месяцев, а после вчерашнего Терри даже мечтать не могла, что победа окажется за ней.

— Я по-прежнему буду помогать ему, — тихо ответила она. — Ты напрасно беспокоишься. Время от времени, по выходным, ты будешь жить у меня. Если хочешь, в следующие выходные мы можем пойти в зоопарк.

Ее слова, похоже, не убедили Елену, и Терри пожалела, что произнесла их. Она представила, как везет дочку и Рики в Тилден-парк, и вслед за этим подумала, что не хотела бы оказаться в роли тех родителей «на выходной», которых там встречала. Тереза не могла даже помыслить о том, чтобы променять постоянное и полноценное общение с ребенком (без всяких графиков и бесконечного поглядывания на часы) на краткие мимолетные встречи у детских качелей.

В дверь постучали.

— Это папа. — Терри вымученно улыбнулась. — Тебе пора.

— А вот и моя принцесса! — восторженно воскликнул Рики, сгреб Елену в охапку и, повернувшись к Терри, спросил: — Ты собрала ее вещи?

Не говоря ни слова, Терри протянула ему чемодан.

— Мне нужен чек, — сказал он. — На полную сумму.

— Но ведь сегодня еще не первое число, — попробовала возразить Терри.

— Неважно, мне нужны деньги, вот и все. — С этими словами он поцеловал Елену в щеку. — Я обещал Елене сходить с ней в кино, кроме того, у нас мало еды.

Девочка наблюдала за ними со смятением и страхом в глазах. Терри только подумала, что в аду должно быть уготовано специальное место для отцов, которые заставляют своих детей переживать за них.

Тереза взяла сумочку и выписала ему чек.

— Вот и чудно, — радостно произнес Рики. — Мы ушли.

Держа Елену на руках, он поспешно вышел за дверь.

Усилием воли Терри заставила себя подойти к окну, и только когда их машина исчезла из виду, поднялась в свою старую спальню и затворила за собой дверь.

На другой день вечером Тереза пришла к Крису. Карло уже спал.

Не включая света, они стояли, обнявшись, в темной комнате, потом Терри взяла его за руку, и они поднялись к нему в спальню.

Они разделись, не спуская глаз друг с друга, и легли под прохладные простыни. Их тела не соприкасались.

Потом он привлек ее к себе.

Казалось, Крис давно знал ее. Не было ни страха, ни торопливости, ни перевозбуждения. В последний момент, перед тем как окончательно слиться с ним, Терри с оттенком горечи подумала, что Кристофер Паже познал на своем веку слишком многих женщин, чтобы чувствовать так же, как чувствовала она.

Но потом все стало неважно.

Его губы и руки скользили по лицу Терезы, ее соскам и телу, останавливаясь, чтобы она открывала для себя собственное тело и у нее замирало сердце. Так продолжалось до тех пор, пока она не дела Крису понять, чтобы он вошел в нее.

Ощущение захватило и потрясло ее.

Время остановилось. Сознание атрофировалось. Терри хотела одного — чувствовать его в себе сильнее и глубже. Ее тело напряглось, неистово прижимаясь к телу любовника. Ее сотрясла дрожь. А потом из груди вырвался крик, которого она сама испугалась, — крик страсти и освобождения.

— Останься во мне, Крис, — прошептала Тереза, — останься. — А в следующее мгновение Крис тоже достиг вершины наслаждения.

Он молча обнимал ее.

Терри ни о чем не могла думать, она только ощущала — легкий ветерок из окон, шелест листвы и отдаленный городской шум. Звук сирены, предупреждающий суда о наступающем тумане, вернул ее на землю — у нее отняли ребенка, привычная жизнь кончилась, вдобавок она лежала в темной спальне в чужом доме. Словно прежней Терезы, жены и матери, больше не существовало, а эта другая женщина не знала, кто она и где оказалась.

— Я понимаю — ты чувствуешь себя потерянной, — прошептал Крис, как будто читая ее мысли.

— Да, это так, — просто ответила она.

Крис крепче прижал ее к себе. Уже близился рассвет, когда в его объятиях Терри заснула.

В дальнейшем Крис старался сделать все от него зависящее, чтобы в отсутствие Елены скрасить жизнь ее матери.

Тереза любила гулять. По выходным, когда она не встречалась с Еленой, они с Крисом катались на его кабриолете с открытым верхом, под льющуюся из стереомагнитофона музыку (тогда Терри с удивлением узнала, что Паже нравится «Джин Блоссомс», РЕМ и «Спин Докторс»). Проехав по мосту «Золотые ворота», отправлялись на пляж в Марин-каунти. Осматривали художественные галереи, расположенные на Хейз-стрит, поскольку оба были поклонниками современного искусства. В детстве Терри часто представляла себя балериной, и Крис повел ее на балет. Он отдавал ей свое время без оглядки на собственные дела и обязанности. Жила Тереза в фешенебельном районе Ной-Вэлли, где сняла светлую пятикомнатную квартиру, которую позволяли ее средства.

Что касается Карло, то он был слишком уверен в незыблемости собственного положения, чтобы присутствие в доме Терри раздражало его. А с Еленой у него сложились приятельские отношения. Временами Тереза настолько отдавалась своему чувству к Крису, что это пугало ее, однако Елена неизменно возвращала ее на землю. «Родительские» выходные она целиком посвящала девочке, с Крисом они проводили лишь несколько часов и только тогда, когда его сын был дома. В присутствии дочери Терри не позволяла себе даже прикоснуться к Кристоферу. Елена почти не разговаривала с ним, несмотря на то что тот отличался мягким и покладистым характером. Она злилась на мать, которая, даже оставшись без нее, не прервала связь с Паже. Это была работа Рики: он дал ясно понять Елене, что Крис — враг, причиняющий ему боль. С Карло же дело обстояло иначе: к вящему изумлению Рики, девочка обожала его.

— Карло! — пронзительно кричала она с порога и бросалась в дом искать его. Столь пылкое проявление чувств забавляло Карло и в то же время приводило его в недоумение, поскольку, как он признался Терри, считал, что перестал быть обаятельным ребенком, выйдя из детсадовского возраста.

— По-моему, это не совсем так, — с улыбкой возразила Терри. — Что касается Елены, у тебя есть все, что нужно, — лицо без морщин, деньги, чтобы покупать ей мороженое, и уйма времени, чтобы с ней играть.

— Это точно…

Карло относился к капризам Елены терпимо и снисходительно. Он носил ее на плечах, уступал в играх, знакомил со своими приятелями, которые заходили к нему, чтобы сыграть в пул.[9] Однажды, когда Карло и его рыжеволосая приятельница Кэти читали Елене книжку, девочка окинула Кэти взглядом собственницы, поудобнее устроилась на коленях Карло и объявила:

— Мы с Карло собираемся пожениться, когда мне исполнится двенадцать лет.

Карло взглянул на часы и сказал, обращаясь к Кэти:

— В твоем распоряжении осталось ровно пятьсот семь тысяч сто тридцать часов и восемнадцать минут.

Елену это вполне устраивало. Через несколько дней, когда Карло пребывал в особенно великодушном настроении, он повел Елену в парк, неподалеку от дома. Терри видела их из окна: высокого симпатичного подростка в бейсбольной кепке и девочку с растрепанными волосами, которая, едва достигая ему до пояса, старательно держала спутника за руку. Казалось, Карло, в отличие от Терезы, а возможно, и Криса, каким-то образом удается заставить девочку забыть о ее дурном настроении.

Терри наблюдала за ними с тихой радостью, поскольку в последнее время дочь (если не замыкалась в себе) была в таком озлобленном состоянии, что Терри теряла над ней всякий контроль.

Сначала это были лишь случайные вспышки гнева, как реакция ребенка на разрыв родителей. В другое время она всецело предавалась своим любимым занятиям: стучала по клавишам электрооргана, рисовала акварелью, бесстрашно карабкалась по всевозможным лестницам, установленным на детской площадке (лишь выражение безмятежной радости на лице девочки не позволяло Терри заставить девочку спуститься на землю). От матери Елена унаследовала отменную реакцию и удивительную цепкость. Когда они вдвоем играли в «джэкс»,[10] девочка проявляла чудеса сноровки, умудряясь схватить металлические шарики еще до того, как мяч коснется земли дважды. Но временами этот обычно уравновешенный ребенок становился неуправляемым. Она не обращала внимания на уговоры и в ярости разбрасывала игрушки. Заявляла матери, что ненавидит ее квартиру, и требовала позвонить отцу, потому что тому одиноко. Словом, всячески давала понять, что в разводе виновата мать.

— Теперь ты обнимаешься с Крисом, — сухо бросила однажды Елена.

В этот момент они приклеивали на кухне аппликации на детские майки, и Терри как раз подумала о том, как хорошо они проводят время. Она порылась в памяти, пытаясь вспомнить, не сболтнула ли она чего лишнего при дочери за те три месяца после разрыва с Рики. И не смогла.

— С чего ты взяла?

— Мне сказал папа. — В голосе девочки звучало осуждение. — Он совсем один.

На мгновение Терри охватил гнев, ей захотелось крикнуть: «А ты не подумала обо мне? О той, которая любит тебя и платит по счетам твоего отца, вынужденная работать до тех пор, пока не потемнеет в глазах». Но вместо этого лишь тихо сказала:

— Елена, Крис — мой друг. Он просто хорошо ко мне относится. Неужели ты считаешь, что я не заслуживаю хорошего отношения?

Елена нахмурилась.

— Я хорошо отношусь к папе. — Она отложила в сторону свою майку. — Мне надоело все это.

Вечером, когда Елены уже не было, Терри позвонила Рики.

— Что ты там выдумываешь про Криса?

— Ну отчего же обязательно «про Криса»? — с притворной невинностью удивился тот. — Почему ты думаешь, что мне вообще есть до него дело?

— Есть или нет, мы должны все расставить по местам.

— Мы уже сделали это. В суде. — И мягким вкрадчивым тоном добавил: — Ну ладно, я не могу с тобой говорить — мы играем в «блокхед». Ну, ты знаешь, в эту игру, которую так любит Карло.

С этими словами он повесил трубку.

В десять вечера Тереза отправилась к нему домой.

Двери открыла Елена. Удивленная, Терри наклонилась, чтобы обнять ее.

— Душенька, тебе давно пора быть в постели.

— Нет, — вырываясь, возразила Елена. — Папа сказал, что сегодня можно не ложиться.

Терри заглянула в гостиную и увидела Рики — перед ним на кофейном столике стояла бутылка вина и горели свечи. Терри инстинктивно обвела комнату взглядом, ожидая увидеть гостей, но по вспыхнувшему румянцу Ариаса на щеках догадалась — тот пил один. В глазах его мелькнуло затравленное выражение, тут же сменившееся недобрым блеском.

— Мы сегодня полуночничаем — развлекаемся, — развязно произнес он. — Впрочем, как и ты. Ты ведь тоже пришла развлечься, верно, Терри?

Последние слова, произнесенные свистящим шепотом, и заключенный в них откровенно двусмысленный контекст напомнили Терри о Рамоне Перальте.

Не говоря ни слова, она взяла Елену на руки, уложила в кровать и принялась читать ей вслух. Потом Терезе показалось, что девочка уснула, и она хотела было выйти из комнаты, как вдруг услышала за спиной слабый шепот:

— Мамочка, ты не останешься? Мне нравится, когда ты здесь.

Когда Терри наконец вышла в гостиную, света там не было. В темноте на нее пахнуло вином, и женщину охватило чувство тоски и тревоги, которое преследовало Терезу еще в детстве — словно она попала в западню. Перед ней во мраке сидел некто, от которого можно было ожидать чего угодно.

— Скучаешь по мне, Тер? — Голос Рики звучал невнятно и вкрадчиво. — Мы здесь совсем одни. Никакого тебе Кристофера Паже. Как и должно быть.

Она заставила себя посмотреть на него.

— Если ты еще раз позволишь себе подобное в присутствии Елены, я убью тебя собственными руками.

Терри повернулась и вышла. Когда она закрывала дверь, ей послышался за спиной смех Рики.

9

— Вообще-то он не пил. По крайней мере, не злоупотреблял, — рассказывала она Крису на следующий день, когда они сидели в его кабинете.

— Может, он катится ко дну? — задумчиво произнес Крис. — Я бы на твоем месте начал вести дневник. Надо записывать все его поступки.

— При условии, что кто-то поверит моим записям. С Еленой что-то происходит, Крис. Видимо, пора идти к Алеку Кину.

Крис кивнул.

— Просто необходимо.

Когда Терри уже собиралась уходить, Крис жестом остановил ее.

— Подожди минуту, — попросил он. — У меня есть к тебе разговор.

Терри послышались незнакомые нотки в его голосе. Она села и, приготовившись слушать, внимательно посмотрела на Кристофера.

Скрестив на груди руки, Крис произнес:

— Терри, мне предложили подумать о том, чтобы через два года выставить на первичных выборах свою кандидатуру от демократов в Сенат.

— Сенат Соединенных Штатов? — явно ошарашенная, спросила она.

Крис кивнул.

— Смешно, верно? «Упадок западной цивилизации».

— Да я не о том, Крис. Просто удивлена.

— Я тоже. — Крис говорил об этом как о забавном недоразумении. — Когда мне позвонил Уолли Мэтьюз, я решил, что ему снова нужны деньги. Но ошибся. Ему по каким-то причинам потребовался я сам.

Терри некоторое время молча разглядывала его.

— Крис, а ведь ты будешь неплох в этой роли.

— То же самое сказал мне Уолли, — сухо произнес Крис. — По его мнению, я уже дважды знаменит: во-первых, дело Ласко, во-вторых — Карелли. Кроме того, он заметил, что для победы потребуется как минимум семь миллионов, а они у меня есть. Не правда ли, замечательная система? — Он говорил все более серьезно. — Отчасти это объясняется тем, что есть люди, которым нужен независимый кандидат от Джеймса Коулта-младшего. Коулту гарантирован пост губернатора.

В очередной раз удивившись, Терри вдруг ощутила какое-то беспокойство. Примерно одного возраста с Крисом, Джеймс Коулт был известен в политических кругах демократического толка. Богат, тщеславен, но существовало и еще одно обстоятельство, немало способствовавшее укреплению его авторитета. Его отец, сенатор, выходец из южной Калифорнии, обладал редким даром покорять людские сердца, он был фигурой, весьма почитаемой в обществе, и только смерть помешала ему выдвинуть свою кандидатуру на президентских выборах. Большинство местных политиков, таких, в частности, как честолюбивый окружной прокурор Маккинли Брукс, считались сторонниками Коулта, так что Крису не приходилось рассчитывать на легкую победу.

— А чем Уолли объясняет необходимость выдвижения независимого кандидата? — поинтересовалась Терри.

Крис пожал плечами.

— Тем же, о чем судачат в кулуарах и другие активисты-демократы. Тем, что у Джеймса Коулта за обаятельной внешностью скрывается существо, коварное, как змея, и начисто лишенное принципов. Уолли считает, что я мог бы стать своего рода противовесом.

Терри пыталась понять, откуда в ней зародились вдруг ощущение утраты и дурное предчувствие. До сих пор они с Крисом никогда не говорили о будущем. Пока суд окончательно не решит вопрос с опекунством, нечего было и мечтать о том, чтобы жить вместе, даже если бы они и захотели этого.

— И ты всерьез рассматриваешь такую возможность? — робко спросила она.

— Представь себе, да — к своему собственному изумлению. После дела Ласко я решил никогда больше не соваться в политику. Но когда позвонил Уолли, я вдруг понял: мне есть что сказать людям, и я знаю, как сказать, чтобы мои слова возымели некий эффект. И это может оказаться для меня последним шансом, понимаешь? Конечно, я не думаю, что Джеймс Коулт придет в восторг, узнав о моем решении. — Крис посмотрел в окно. — В мои годы начинаешь задавать себе вопрос: а для чего ты, собственно, живешь? Я всегда говорил себе, что у меня есть Карло, и ни о чем другом я всерьез не задумывался. Но пройдет еще два года, и Карло уедет учиться.

— А что он думает по этому поводу?

— Карло целиком «за», хотя я и беспокоюсь, что не смогу уделять ему достаточно времени. Кроме того, у меня есть ты. Политика может оказаться грязным делом, но даже если и удастся сохранить чистые руки, все равно тот, кто занимается ею, больше не принадлежит себе.

В глубине души Терри хотела, чтобы Крис отказался от этого шага. Но она толком не знала о его планах, касающихся их двоих, и вообще, какое место она занимает в его жизни. Обсуждать же перспективы совместной жизни не было смысла до вынесения судом окончательного вердикта.

— Может, и хорошо, что у тебя теперь появится хобби, — улыбнувшись, произнесла она. — Рики, вот кто не дает мне покоя. Он ревнует меня к тебе.

— Рики? Он-то что может мне сделать? — Крис внимательно посмотрел на нее, а потом заговорил о другом: — Каковы бы ни были его поступки сейчас, пока Елена с ним, его ничто не спасет, он, так или иначе, подставится. Без тебя он как без рук. Рано или поздно всем станет ясно, что он калечит ребенка. — Паже говорил уверенным и спокойным тоном. — Разумеется, тебе нелегко наблюдать все это. Зато в конечном счете ты получишь дочь.

Тереза понимала — это лучший совет, какой он мог ей дать. Но как матери ей нелегко было следовать такому совету.

Скорее всего, Рики понимал, что бывшая жена не оставит его в беде, если речь пойдет об интересах их дочери. Через четыре месяца после того как они расстались, в связи с неуплатой Рики «отказался» от прежней квартиры и сообщил Терри, что подыскивает другую, причем намеренно назвал район, про который ходила недобрая слава. Расчет его оказался точен: уже через неделю Тереза сама нашла подходящую квартиру, поближе к своей, а когда арендодатель выразил сомнение относительно платежеспособности Рики, ей пришлось поставить на договоре и собственную подпись. Она ненавидела себя за это. Как, впрочем, и за то, что, следуя некоей извращенной логике, связанной с тяжбой из-за опекунства, выбрала для Елены самую лучшую школу, так как скоро поняла — Рики не будет этим заниматься. Ариас до последнего момента ничего не подозревал, однако на первом же родительском собрании он ловко втерся в доверие к учительнице Лесли Уорнер, простоватого вида шатенке со стройной фигурой и широко посаженными глазами. В свойственной ему самодовольно-доверительной манере Рики живописал ей, как он «участвует во всех фантазиях Елены», чтобы «помочь девочке развить воображение». Уорнер не сводила с него восхищенного взгляда и только улыбалась да поддакивала. Терри с трудом вынесла это зрелище.

Но помочь Елене она, похоже, была не в силах.

Речь шла не о какой-то конкретной проблеме, а о целом ряде тревожных симптомов, которые Терри начала замечать через несколько месяцев после развода. Хотя дочь по-прежнему занимала сторону отца, она больше не спрашивала Терри, помирятся они или нет. Теперь девочка, замкнувшись в себе, часами просиживала одна в состоянии совершенной апатии. Она не могла уснуть и снова требовала, чтобы рядом зажигали ночник, от которого гордо отказалась еще год назад. Когда Терри позвонила в школу, учительница сказала, что Елену отличает неизменная вежливость, но ни с кем из детей она так и не подружилась. Рики между тем твердил, что ничего страшного не происходит.

Они стояли у Терри в кухне. Рики только что отвез Елену в школу.

— Со мной она ведет себя прекрасно, — сказал он. — Значит, все дело в тебе и твоем дружке. Тер, если бы ты не была такой черствой, то давно поняла бы, что твоя неразборчивость в связях пагубно сказывается на нашей дочери, и оставила бы его.

Терри старательно сдерживала гнев.

— Но и в школе Елена такая же безучастная ко всему окружающему. А ведь она так легко сходилась с людьми.

— Ну хорошо, хорошо, я прослежу. — Лицо Рики исказила недовольная гримаса. — Но Лесли и так держит меня в курсе дел, и я считаю, что загвоздка в тебе. По правде говоря, ты своим поведением еще раз доказываешь, насколько прав был судья Скатена. Не понимаю, как ты можешь надеяться, что он изменит свое мнение о тебе, особенно учитывая, что ты по-прежнему спишь с Паже.

Несмотря на свое раздраженное состояние, Терри не пропустила мимо ушей упоминания о «Лесли». Скорее всего, он не просто оговорился, а хотел заинтриговать ее. Терри только подумала, как это похоже на него: прикинувшись радетельным отцом, снискать расположение привлекательной особы.

— Это не состязание, Рики…

— Ты права, черт побери, — произнес он с тихой злобой. — Я разбит, у меня нет денег на мой проект, у меня ничего нет. Хорошо еще, что существуют женщины, которым я небезразличен. — Его глаза горели негодованием. — Мне остался один секс, в остальном, по твоей милости, я в полном дерьме.

— Мне очень жаль, — ответила Тереза, глядя ему в глаза. — По-своему ты прекрасно понимаешь меня. Беда в том, что ты абсолютно не понимаешь самого себя. Поэтому всегда будешь обвинять меня во всем происходящем с тобой. Ты катишься на дно, Ариас, и тащишь за собой Елену.

Теперь он был другим. Казалось, услышав ее мягкий голос, Рики перестал злиться. Он сел за стол и обхватил голову руками.

— Тер, мне плохо, — упавшим голосом произнес Рикардо. — С тех самых пор, как ты ушла от меня…

Он весь как-то обмяк. На мгновение в Терри проснулся инстинкт замужней женщины, и ей захотелось утешить его.

— Мне очень жаль. Я хотела бы, чтобы у тебя все сложилось. Правда.

Он посмотрел на нее и едва слышно вымолвил:

— Ради Елены…

— И ради Елены тоже. И ради тебя. Ради меня, наконец. — Она помолчала. — Если твоя жизнь превратится в руины, от этого никто не выиграет. Я не хочу все время переживать из-за тебя, думая о том, как помочь тебе выплыть.

— Оставшись без тебя, я иногда чувствую себя таким потерянным, — сказал Рики, глядя куда-то в сторону. — Иногда мне кажется, для меня все кончено.

Терри с грустью подумала, что Рикардо и сам, должно быть не знает, когда он искренен, а когда притворяется, стараясь казаться тонким и ранимым. Эта мысль удержала ее, когда она уже была готова дотронуться до его плеча. И в тот же самый момент Тереза почувствовала, что каким-то непостижимым образом, глубоко в подсознании, она продолжает оставаться женой Рики.

— У нас еще получится, Тер. Я знаю, у нас получится. И тогда ты снова будешь с Еленой.

Терри заметила, что он вот-вот расплачется. Терри не нашлась, что сказать.

Рики встал и взял ее руки в свои.

— Мы обратимся к консультанту. — Он на мгновение осекся, почувствовав, какие холодные у нее руки. Потом нервно улыбнулся. — Послушай, я знаю, что из-за этого дела с опекунством все пошло наперекосяк, так ведь? Но это не больше чем судебная тяжба, когда тебе приходится говорить то, что от тебя ждут. Не случилось ничего такого, о чем мы не могли бы забыть.

— Рики, я живой человек со своими собственными, а не выдуманными тобой чувствами.

Он часто замигал, и она увидела в глазах Ариаса пустоту, которую он еще не успел заполнить подходящей к случаю эмоцией. Что-то в этой ситуации пугало Терри даже больше, чем если бы Рики вел себя агрессивно.

— Я понимаю, крошка, — ласково произнес он. — Все это чертовски неприятно. Но мы пережили это. Все уже позади.

У Терри словно комок застрял в горле. Она стояла безмолвная и оцепеневшая, и тут он попытался обнять ее.

— Нет, — пробормотала она. — Нет.

Рики отступил в изумлении.

— Я никогда не смогу вернуться к тебе, Рики. — Тереза схватила его за плечи, как будто желая заставить понять. — Когда мы вместе, из нас лезет все самое низменное.

— Терри, но как же Елена? Как насчет ее чувств и желаний?

Женщина прислонилась к стене.

— Ее желания не отличаются от желаний любого ребенка — ей нужны родители, которые любили бы друг друга. Но этого иметь ей не суждено. — Она обернулась к нему. — А еще ей нужны родители, которые в первую очередь любили бы ее, а не самих себя.

Тень улыбки скользнула по Рикардо, глаза недобро блеснули.

— Мне все ясно, Тер, — очередные нападки на меня. Чтобы люди не поняли, что именно Кристофер Паже стоит между Еленой и семьей, которую ты отняла у нее…

— Прошу тебя, Рики, позволь мне на время забрать ее. Я позабочусь, чтобы ты ни в чем не нуждался. Я боюсь за нее.

— Елена нуждается во мне. — Рики посмотрел на нее так, словно давал понять, что видит ее насквозь. — Ты думаешь, что можешь лишить меня всего. Но тебе не удастся истребить любовь моей дочери ко мне.

С этими словами он повернулся и вышел.

Через минуту Терри услышала, как он разговаривает с Еленой в спальне.

— Девочка, мне тоже грустно, — говорил он. — Я вернусь за тобой, лишь только смогу.

Елена наблюдала из окна за отъезжающим от дома отцом. Ужинать она отказалась.

Вечером Терри обнаружила дочь сидящей в немом оцепенении на кровати. По щекам ее катились слезы.

Тереза прилегла к ней.

— Тебе снился плохой сон? — осторожно спросила она. Девочка молчала.

Наутро Елена встала с опухшими от бессонницы глазами. Мать снова попыталась узнать, что ей приснилось, но та в ответ лишь замотала головой.

Не приставай к ней, уговаривала себя Терри, попробуй оставить ее в покое. Займись чем-нибудь. Прими душ. Подумай о Крисе. Еще о чем-нибудь.

На какое-то время ей удалось отвлечься от мыслей о дочери. А потом, подводя карандашом глаза, она вдруг заметила стоящую рядом Елену.

Терри чуть не прыснула со смеху: в одной майке и трусиках, выпятив животик, девочка отчаянно тянулась, чтобы увидеть себя в зеркале, и с самым серьезным видом накладывала зубной щеткой воображаемую тушь на веки, старательно (отчего получалось особенно смешно) подражая матери.

— Что ты делаешь? — спросила Тереза.

— Я иду на работу, — небрежным тоном ответила дочь. — Я очень занята. Понимаешь, мне надо быть в суде.

Ее слова позабавили и одновременно взволновали Терри: она вспомнила, как ее мать всегда приходила к ней в суд.

— Для суда тебе нужен портфель, — сказала Тереза, направляясь к шкафу. Достав оттуда портфель, она вручила его Елене.

— Теперь я — это ты, — улыбаясь, заявила Елена, довольная своей выдумкой, и зашагала через комнату, как была — в майке и трусиках, — волоча по полу громоздкий портфель.

Терри с улыбкой смотрела ей вслед.

— Ты хочешь быть такой, как я? — спросила она.

Елена обернулась: улыбки и след простыл, взгляд был сосредоточенным и серьезным.

— Да, — ответила она. — Тогда я сама смогу позаботиться о папе.

Тереза обескураженно покачала головой.

— Душенька, я уже говорила, что это не твое дело — заботиться о взрослых. В том числе и о твоем папе.

— Нет, мое. — Девочка явно начинала злиться. — Ты же не хочешь больше заботиться о нем. Значит, это буду делать я.

Не зная, что сказать, Терри безмолвно наблюдала за попытками дочери удержать портфель и при этом не упасть самой. Под глазами у нее были синяки.

10

Солнечный свет проникал сквозь жалюзи в кабинет Алека Кина и полосками ложился на серый кафель пола.

— Терри изложила все предельно ясно, — сказал хозяин кабинета, обращаясь к Рики. — Беспокойство, чувство неуверенности, бессонница, а в последнее время постоянные кошмары.

Ариас сидел, скрестив на груди руки.

— Алек, я ничего подобного не замечал, — произнес он подчеркнуто вежливо и бесстрастно. — Мне неприятно говорить, однако создается впечатление, что все это имеет место, когда Елена находится в обществе Терри. Если вообще имеет место.

Тереза про себя отметила, что по сравнению с прошлым визитом, почтительности в его голосе явно поубавилось, он словно чувствовал незримую поддержку судьи Скатена.

— Вы хотите сказать, что Терри, все это выдумала? — спросил Кин.

— Я совсем не утверждаю этого. — В его голосе снова появились знакомые виноватые нотки. — Просто то, что говорит Терри, неожиданно для меня.

— Есть ли у вас какие-нибудь соображения? — поинтересовался посредник, глядя на него оценивающим взглядом.

Рики уставился в потолок с видом человека, которому не хотелось бы делиться своими мыслями, наконец произнес, старательно подбирая слова:

— Пожалуй, да. Для меня не секрет, что Терри хорошая мать. Но с тех пор как началась ее связь с Кристофером Паже, ей не дают покоя мысли о Елене. — Он обратился к Терезе: — Ведь ты не станешь отрицать, что состоишь в интимной связи с Паже?

— Нет, — произнесла Терри, стараясь не выдавать волнения. — Теперь не буду. Но это не имеет никакого отношения к Елене.

— Ну что ты, Терри. — Рикардо многозначительно улыбнулся. — Всякий специалист скажет тебе, что любая интрижка, особенно после того как в семье произошел разрыв, может вывести ребенка из душевного равновесия, а у тебя интрижка была еще до разрыва.

— Рики, придумал бы что-нибудь новое. Это уже старо…

— Слушай, Тер. Я в состоянии привыкнуть к мысли, что ты меняешь любовников быстрее, чем я могу поменять автомобильную шину. Но для Елены это совсем не просто. — Он повернулся к Кину. — Алек, я вынужден просить у вас прощения. Это довольно грязное дело. Но я стараюсь быть объективным. Все, о чем я прошу, — это чтобы Елена не находилась вместе с Терри в обществе Паже.

— Это случается не так часто, — попыталась возразить Тереза. — Кроме того, Елена души не чает в Карло, и было бы несправедливо сказать ей, что она его больше никогда не увидит.

— Терри, как знать? А может, это будет для нее облегчением. Родителям постоянно приходится нести бремя решений. — Теперь Рики увещевал ее. — На твоем месте я бы согласился с этим. Прошу тебя, подумай о дочери.

Терри обратилась к Кину:

— Всякий раз, когда я говорю о Елене, Рики переводит разговор на Криса. Он намеренно сбивает вас с толку.

— Вы могли бы выполнить просьбу Рики или это будет для вас тяжело? — угрюмо осведомился Кин.

— Не то чтобы тяжело, — ответила Терри. — Это бессмысленно. Причина кошмаров Елены — не Крис и не Карло…

— В самом деле? — перебил ее Рики. — В таком случае это ты.

Терри не обратила на него внимания.

— Наша дочь нуждается в помощи специалиста, — продолжала она. — В немедленной помощи.

— А кто будет оплачивать эту помощь? Кристофер Паже? — Голос Рики звенел от возмущения. — Я предлагаю простой выход, а ты, вместо того чтобы хотя бы попытаться, хочешь снова переложить ответственность за Елену на чужого человека.

Кин смотрел то на одного, то на другого.

— Так мы ни до чего не договоримся, — произнес он. — Слушания по вопросу об опекунстве состоятся через пять месяцев, а вы вдвоем даже не в состоянии согласованно охарактеризовать состояние вашей дочери. — Он подался вперед. — Я буду настаивать на экспертном обследовании членов вашей семьи.

— Это еще что? — На лице Рики отразилось недоумение.

— Это психологическая оценка обоих родителей и самого ребенка. Для этого вам двоим придется оплатить услуги детского психиатра или психотерапевта, который подробно побеседует с вами, с вашей женой, с Еленой, а также с теми, с кем общается ваша дочь. Кроме того, будут предложены интенсивные психологические тесты для вас и для девочки, соответствующие ее возрасту. — Кин посмотрел на Терри. — Во-первых, на основании этого психиатр вынесет рекомендации для суда, а во-вторых, это позволит вам понять, что же происходит с вашей дочерью.

Рики, похоже, был крайне озадачен услышанным.

— Для меня главное — не травмировать ребенка. Елена тяжело переживает наш разрыв, — заявил он.

— А мне казалось, — заметила Терри, — что с тобой она чувствует себя превосходно. С чего же ты тогда взял, что она тяжело переживает?

— Потому что она рассказывает мне. — Всем своим видом Ариас, казалось, умолял прекратить испытывать его терпение. — И между прочим, рассказывает о том, что это ты виновата в ее теперешнем состоянии. Хотя со своей стороны я и пытаюсь убедить девочку, что мама просто запуталась. — Тут он повернулся к Кину. — А возможно ли, чтобы в число обследуемых включили и Криса Паже?

— Пожалуй, да. Это вполне вероятно при условии, что Терри намерена жить с ним.

— Отлично. Я бы хотел, чтобы он тоже прошел тестирование.

Ни Тереза, ни Алек Кин не произнесли ни слова. Рики, казалось, был подавлен воцарившейся в комнате тишиной. Откинувшись на стуле, он глубоко вздохнул и уже более сдержанно произнес:

— Что ж, момент несколько напряженный. — Он как-то самоуничижительно улыбнулся. — Послушайте, я не меньше вашего хочу найти выход из этого положения. Дайте мне только немного поразмыслить.

Терри могла побиться об заклад, что это всего лишь очередная мастерская уловка. Рики сидел, прикрыв глаза ладонью, затем вдруг энергично тряхнул головой, словно пришел к какому-то решению.

— Итак, вот что я предлагаю, — начал он. — На мой взгляд, проблем, о которых говорит Терри, не существует, и я не вижу никакой сложности в сегодняшней ситуации с опекунством. Единственный камень преткновения, как я уже сказал, заключается в любовной связи Терри — я не хотел бы быть превратно понятым. Что касается всего остального, полностью отдаю себе отчет в том, что Елена действительно скучает по своей маме. И знаешь что, Тер. Я даже согласен, чтобы ты брала Елену к себе каждые выходные — посмотрим, что из этого выйдет. Если ей будет хорошо, возможно, мы все так и оставим. А в случае необходимости обследования, мы, по крайней мере, будем знать, как чувствует себя дочь, проводя с тобой гораздо больше времени, чем теперь. — Последнюю фразу Рикардо произнес особенно подчеркнуто.

Терри покачала головой.

— Я хочу, чтобы обследование провели безотлагательно…

— Через три месяца, если ты по-прежнему будешь настаивать, мы сделаем обследование. Всех нас, включая Кристофера Паже. — Рики картинно развел руками. — Я даю тебе дополнительное время для свиданий и в обмен не требую даже того, чтобы ты не появлялась в доме Паже вместе с Еленой. Хотя считаю, что тебе не следовало бы этого делать.

— Ты просто увиливаешь, Рики…

— Увиливаю? Я предлагаю тебе — и даже больше, чем ты заслуживаешь.

Тереза поймала на себе взгляд Кина, и тут ей стало ясно, что Рики загнал ее в угол. Если она рассчитывает добиваться опекунства, а Скатена узнает, что она отклонила предложение о дополнительных свиданиях, у нее не будет никаких шансов. В то же время, если она согласится на предложение Рики, за ним все равно останется право преимущественного опекунства, и ей по-прежнему придется оплачивать его счета. Вдобавок Ариас получит свободные от всяческих забот выходные — то, о чем он всегда мечтал.

Зато она сможет уделять Елене больше времени.

— Ну хорошо, — с тяжелым сердцем согласилась Тереза. — Попробуем. Хотя бы несколько недель.

Кин с улыбкой пожал обоим руки на прощание. Пока Терри шла с Рики через приемную, где было много народу, он все время беззаботно болтал. Наконец они оказались в вестибюле: вокруг не было ни души.

Здесь Рикардо взял ее под локоть и по-свойски, но вместе с тем твердо произнес:

— Я говорил тебе держаться подальше от Паже. Ты меня не послушала, поэтому на большее можешь не рассчитывать. Это и так гораздо больше того, что предложил бы тебе мой «приятель» Скатена, как ты его называешь. — И совсем тихо добавил: — Тебе никогда не обскакать меня, Терри. Лучше не связывайся.

С этими словами он повернулся и вышел.

Терри с неприязнью посмотрела ему вслед, благодаря в то же время судьбу за дополнительные свидания с дочерью, и решила следующие выходные целиком посвятить Елене.

Однако она совсем упустила из виду запланированный на субботу дебют Криса в качестве политика.

Терри не рассчитывала, что Елена будет с ней в эти выходные, а Роза как раз гостила в Лос-Анджелесе у другой своей дочери. Крис же очень хотел видеть Терезу на своем первом публичном выступлении. Он предложил заплатить Карло, чтобы тот посидел с Еленой, — тем более что парень копил на машину.

Елена была в восторге. Когда утром Терри привезла ее, она моментально помчалась разыскивать Карло, держа в руках кукольный домик и корзинку с игрушечными человечками.

Тереза наблюдала, как девочка карабкается по ступенькам.

— Бедный Карло, — сказала она Крису. — Ему не позавидуешь.

— Это за двадцать-то баксов в час? — Крис улыбнулся. — Карло мечтает о машине и ради этого готов играть даже с ручными гранатами.

Терри недоверчиво покосилась на него.

— Ты бесподобен. А Карло, должно быть, просто не знает, сколько стоят машины. Даже подержанные. Боюсь, долго ему придется быть сиделкой.

Крис усмехнулся:

— Он все прекрасно понимает. Надеется, что, если он продемонстрирует характер, я ему в конце концов помогу.

— Ты так и сделаешь?

— Разумеется.

Ярко светило солнце, предвещая прекрасный день.

Однако, как выяснилось по дороге, для занятий политикой это утро ничего хорошего не предвещало.

А ведь все складывалось прекрасно. Место для выступления было выбрано идеальное — ежегодный съезд Калифорнийского общества главных редакторов. Еще не будучи связанным никакими заявлениями о своем намерении баллотироваться в Сенат, Крис собрал небольшую команду консультантов и провел ряд встреч в редакциях центральных газет штата, не делая при этом никаких реверансов в сторону Джеймса Коулта-младшего. Тот дал всем понять, что поддержка Криса будет расценена как акт измены. Даже у Терри не было уверенности в том, не совершает ли Крис ошибку. Однако реакция на его действия оказалась по меньшей мере благожелательной: у Криса были деньги и прочная репутация, к тому же он представлял из себя слишком интересную и привлекательную фигуру, чтобы его можно было сбрасывать со счетов. Свое выступление Кристофер собирался посвятить реформе системы правосудия, то есть предмету, в котором разбирался как никто другой. И вдруг теперь, по дороге к Москонскому центру, они услышали по радио чудовищное сообщение: какой-то психопат, выведенный из равновесия судебной тяжбой об алиментах, с автоматом Калашникова в руках ворвался на территорию детского парка отдыха в Окленде и застрелил семерых детей, двое из которых были его собственными.

— Боже мой, — пробормотала Терри, которая вела машину. Крис молчал.

— Вот оно, хваленое право на хранение и ношение оружия, — наконец произнес он. — Наши свободы — это святое. Святое не тронь. А за ценой мы не постоим.

Терри показалось, что Паже произнес это как нечто обыденное, о чем говорил уже много раз.

— Однажды, — продолжал Крис, — мы с Уолли Мэтьюзом обсуждали тему моего выступления. Я предложил сосредоточить внимание на проблеме контроля за огнестрельным оружием. В ответ Уолли покачал головой. «Попробуй выдели это в выступлении, — сказал он. — Неприятностей не оберешься. Прежде всего со стороны производителей оружия и их лобби, а остальные скажут, что ты против законности и порядка». И, к несчастью, он прав.

Терри слушала его, не в силах вымолвить ни слова. Наконец они прибыли в Москонский центр.

В зале собралось около пятисот человек, преимущественно белых, среднего возраста. Не всех еще облетело страшное известие. Сидя в первом ряду, Тереза размышляла, когда Криса представляли аудитории, как он поведет себя в этой ситуации.

Повисла напряженная пауза, потом он начал говорить:

— Сегодня утром, как раз в то время, когда я корпел над текстом моего выступления, на территорию детского парка в Окленде вошел вооруженный автоматом человек и расстрелял семерых детей. Двое из них были его детьми, пятеро других просто подвернулись под руку. Все семеро мертвы.

По залу прокатился глухой ропот. Терри содрогнулась, услышав это сухое монотонное сообщение.

— Я подготовил неплохую речь, — продолжал Крис. — Это был вполне сдержанный обзор недостатков и пороков нашей системы уголовного права. Произнеси я сегодня эту речь, и моя цель была бы достигнута — я показал бы вам, что вполне гожусь на роль сенатора Соединенных Штатов. Как и большинство ораторов — даже из числа либералов, — затрагивающих тему преступности, я собирался лишь вскользь упомянуть о проблеме контроля над огнестрельным оружием. — Его голос выдавал скрытую иронию слов. — Уверен, это было бы лишним подтверждением моей политической зрелости.

Зал притих.

— У меня нет никакого оружия, — говорил Крис. — Кроме как в армии, я никогда не стрелял. Возможно, поэтому мне нетрудно заметить, что в Америке стрелковое оружие в основном применяют те, кто грабит бакалейные лавки или совершает преступления на бытовой почве. — Он помолчал, потом заговорил снова, впервые повысив голос:

— С каких это пор, осмелюсь спросить, АК-47 принято считать спортивным оружием? Если разрядить обойму в оленя, от того не останется даже рогов, чтобы повесить на стену. А правда заключается в том, что если в других странах автоматическое оружие применяется в ходе военных действий, то у нас его используют, чтобы убивать мирных людей — дома, на улице, в магазине. Сегодня утром мы снова применили такое оружие. Чтобы убить детей. — В зале поднялся неодобрительный гул. Перекрывая его, Крис сказал: — Я не оговорился: это мы применили оружие. Большинство несет ответственность за это. Производители оружия лоббируют политиков, набивая деньгами их сейфы. Политики охотно принимают эти деньги и охмуряют остальных, устраивая пустопорожние дебаты в поддержку законодательства, которое превратило нашу страну во всемирный стрелковый полигон. А мы с вами не можем призвать их к ответу. Взять, к примеру, меня, который требует обуздать распространение оружия, только когда выступает на вечеринке, и за всю свою жизнь не сделал ничего, чтобы остановить трагедию, подобную сегодняшней, разве что сам никого не застрелил.

Терри хотела посмотреть вокруг, но не могла оторвать глаз от Криса.

— Полагаю, мое выступление аполитично, — продолжал Паже. — На самом деле мне наплевать. Потому что наша политика питается хохмами. Я знаю политиков, чьим лозунгом, похоже, стали слова: «Любите их, пока они не родились». Наша экономика все более и более опирается на людей, которые сами ничего не производят — в их числе и юристы, — а заняты лишь тем, что перекачивают деньги в карманы таких же непроизводителей и обратно. Мы несем какой-то вздор насчет информационного общества, игнорируя основополагающее правило компьютерного века: намусорил — убери. А все потому, что наша система народного образования лежит в руинах. И мы, видимо, окончательно смирились с тем, что бок о бок с нами существуют низшие слои — неимущие и нацменьшинства. Просто-напросто махнули на них рукой.

Короче говоря, наша политика — несерьезное занятие. Потому что она не затрагивает серьезных проблем. Если кому-то нужно доказательство — вот оно: семеро детей, погибших из-за того, что политическая система страны оказалась слишком труслива и равнодушна, чтобы защитить их. Такое выступление не требует особого труда. Смерть детей кого угодно подвигнет на гневные слова. Но в дальнейшем я рассчитываю заняться куда более трудным делом: я буду задавать серьезные вопросы и предлагать столь же серьезные ответы. Иначе нет смысла заниматься политикой. — Крис расправил плечи. — Я надеюсь быть услышанным. А если меня и не услышат, по крайней мере, я знаю, что уже не буду чувствовать себя хуже, чем сегодня утром. Спасибо.

Он сел. Спустя мгновение Терри вдруг увидела, что зал аплодирует стоя, сверху волнами накатывались овации.

Через час они возвращались домой. Терри сидела за рулем и казалась задумчивой.

— Ты молодец, — произнесла она, прервав затянувшееся молчание. — Больше чем молодец. Я слышала, вокруг говорили, что ты можешь выиграть, даже невзирая на происки Джеймса Коулта.

— Я просто подумал об этих несчастных родителях, — сказал Крис, отрывая взгляд от окна. — Знаешь, чего я хочу? Заняться чем-нибудь с детьми.

Но дома их встретила тишина. Прислушиваясь, они посмотрели друг на друга; Терри подумала, что в них сработал родительский инстинкт — когда умирают чужие дети, еще острее переживаешь за своих.

— Наверное, пошли в парк, — предположил Крис. — Видимо, Карло надоели куклы.

Терри улыбнулась. Сверху послышался приглушенный звук детского голоса.

Они поднялись в спальную комнату Криса. В ванной плескалась вода.

В огромной ванне барахталась Елена в окружении игрушечных человечков. Карло, сидя на полу у стены, наблюдал за девочкой и слушал приемник — передавали футбол.

— Я принимаю ванну, — радостно объявила она, — с Карло и моими друзьями.

— Это я вижу, — промолвила Тереза.

Карло сдвинул на затылок кепку и объявил:

— Она сказала, что хочет залезть в ванну. Даже от мороженого отказалась. Она купается, когда одна дома? Я толком не помню, как это было в мои пять лет.

— Я пригляжу за ней, — ответила Терри и обратилась к Елене: — Тебе нравится эта ванна?

— Да, огромная.

В подтверждение своих слов девочка изогнулась, раскинула руки и вытянулась во всю длину. Терри вздрогнула, шокированная этой позой, которая не очень вязалась с возрастом дочери.

— Я остаюсь здесь с Карло, — заявила та.

Как это часто случалось в последнее время, в голосе Елены слышался некий вызов, желание казаться самой себе взрослой. Терри повернулась к Карло и с улыбкой сказала:

— Я сменю тебя. Думаю, на сегодня с тебя довольно.

Карло с облегчением вздохнул.

— Пойду схожу к Кэти. Ничего? — спросил он отца.

— Валяй.

Провожая Карло, Крис рассказал ему о своем выступлении. Елена сверху наблюдала за ними. Остаток дня она была угрюма и замкнута.

Терри объяснила это ее привязанностью к Карло. А через две недели, в пятницу, Терезе на работу позвонила Лесли Уорнер.

— Мне не хотелось бы беспокоить вас, — сказала она. — Но боюсь, у Елены проблемы в школе.

— Я вас слушаю.

Уорнер смешалась, подыскивая слова:

— Елена очень… смущена происшедшим, и я вас прошу, когда будете говорить с ней, постарайтесь быть сдержаннее.

— Договорились. — Терри почувствовала раздражение. — Так о чем же я должна говорить с ней сдержанно?

— Это произошло на школьном дворе, где стоят несколько контейнеров для мусора. Иногда дети прячутся там. Сегодня Елену нашли за этими контейнерами с мальчиком, его зовут Мэттью. Она сняла трусики и показывала ему свои гениталии.

Терри обмерла.

— Что она говорила при этом?

— Ничего. — Уорнер снова запнулась. — Со слов Мэттью, она попросила посмотреть на нее.

— Что, по-вашему, мне следует предпринять?

— Думаю, ничего. В таком возрасте проявляется много подавленных желаний. — Учительница говорила теперь слегка покровительственно. — К тому же этот развод. Дети перевозбуждаются из-за подобных вещей. Новые связи и прочее…

Фраза повисла в воздухе. Терри поняла, что Лесли уже разговаривала с Рики.

— Вы уже сообщили Елениному отцу? — спросила она, стараясь не выдать волнения. Ей показалось, что вопрос застал Уорнер врасплох.

— В общем, да, — промямлила учительница. — Я знаю, что Елена живет с отцом. Но он сказал, что сегодня девочка останется у вас.

— Да, это так. Спасибо за звонок, — сказала Тереза и повесила трубку.

Она хотела найти Криса, но тот был в суде. Остаток дня у нее все валилось из рук, она думала о том, что скажет Елене.

Но разговор не получился. Перед ужином, когда Терри спросила, что случилось, девочка отвернулась к стене, обхватив руками плечи, и не произнесла ни слова.

— Душенька, я же люблю тебя, — уговаривала ее мать. — Ты можешь сказать мне все.

Елена только затрясла головой. Перед глазами Терри летали черные пряди ее волос. Она хотела обнять ее, но дочь вырвалась.

Той ночью Тереза не могла уснуть. Когда уже за полночь она подошла к кроватке дочери, та плакала. Ей снова снились кошмары.

11

— Ты действительно настаиваешь, чтобы обследование было проведено немедленно? — вопрошал Рики. — Но ведь прошло всего две недели, с тех пор как мы достигли соглашения! — Он раздражался все больше. — Терри, я пошел на компромисс, чтобы наконец покончить со всеми проблемами. Но тебе и этого мало.

Терри словно не слышала его.

— Елена по-прежнему нездорова, — сказала она Алеку Кину. — А теперь еще этот случай в школе.

Кин сидел, подперев голову рукой, и разглядывал их обоих.

— Я склонен согласиться с Терри, — наконец произнес посредник. — Похоже, пора обратиться за помощью к психологу. — Он взглянул на Рики. — Что в этом страшного?

— Это страшно для Елены, — возразил Рики. — Она достаточно натерпелась. — Он умолк, а потом заговорил более спокойным тоном: — Послушайте, я не хотел бы выглядеть безответственным, но не могу согласиться с тем, чтобы ребенка обследовали по методике, в объективности которой я сомневаюсь.

— В данном случае речь не идет о согласии или несогласии родителей, — сдержанно проговорил Алек. Было видно, что терпение его на пределе. — Если вы не пришли ни к какому соглашению, то психологическая оценка вашей семьи обязательна. Остается только договориться о методике, которая устраивала бы обоих родителей. Позвольте спросить, что вы подразумеваете под термином объективность.

— Все очень просто. — Рики весь подался вперед. — Я буду настаивать на том, чтобы помимо нас курс интенсивного обследования прошли Кристофер Паже и его сын.

Кин был явно озадачен.

— Возможно, в зависимости от того, каковы планы Терри, поговорить с мистером Паже действительно имеет смысл. Однако что касается его сына, то в данный момент он представляется фигурой второстепенной.

— Второстепенной? — Рики тупо воззрился на Кина, а потом обрушился на Терри: — Тер, давай-ка разберемся с этими дополнительными свиданиями, которые дал тебе я. Сколько времени из этих свиданий Елена проводит с тобой, а сколько — с Крисом и Карло Паже.

Терри почувствовала себя уязвленной.

— С ними практически нисколько, — ответила она.

— Определи-ка мне это «практически», — не унимался Рики. — Час? Два часа? Или больше?

— Я не могу сказать точно, но явно недостаточно для того, чтобы меня пытало Гестапо.

— Пожалуй, — вмешался Кин, — здесь все-таки беседа, а не перекрестный допрос.

Рикардо, вперившись взглядом в Терезу, поднял руку, словно умоляя, чтобы его выслушали.

— Ладно, тогда я скажу проще. Ответь мне, Тер, сколько времени Елена оставалась с Карло наедине в первый после нашей договоренности выходной?

— Не помню. — Терри нервничала. — У Криса было выступление, это продолжалось недолго. Я попросила Карло побыть с девочкой.

— И где же они провели это время? Елена и Карло.

— В доме Криса.

— В доме Криса, — повторил за ней Рики, сдерживая гнев. — А кто-нибудь еще был с ними?

— Никого.

Рики кивнул.

— Вот именно, Терри. Никого. Чем же они занимались? Рисовали? Играли в куклы? Или, может быть, в дочки-матери?

Только присутствие Кина сдерживало женщину.

— Меня там не было. Именно поэтому я и попросила Карло посидеть с ней, — холодно произнесла она.

— От тебя немногого добьешься. Но ведь ты знаешь, Тер, чем они на самом деле занимались, когда ты с твоим дружком вернулась домой.

Тереза взглянула на Кина; тот притих, поставленный в тупик зловещими шарадами Рики. Она почувствовала, как бешено бьется ее сердце.

— Елена была в ванной.

— Одна? — вкрадчивым голосом поинтересовался Рики.

— Карло присматривал за ней.

Рики в изумлении поднял брови и откинулся на спинку стула.

— А где расположена ванная комната?

— Наверху, рядом со спальной комнатой Криса. — Терри охватила апатия. — Ну, выкладывай, Рики, что у тебя на уме. Довольно играть в кошки-мышки.

— Еще один вопрос, Терри, — ровным голосом произнес Ариас, и лишь бегающие глаза выдавали его возбужденное состояние. — У тебя что, в порядке вещей доверять интимную сторону заботы о твоем ребенке подросткам? Или такой привилегией пользуется только сын Кристофера Паже?

— Довольно, — перебил его Кин. — К чему вы, наконец, клоните?

Рики посмотрел на него с любезной улыбкой, словно их только что представили друг другу.

— А вот к чему, Алек. Когда мы встречались у вас последний раз, Терри принялась перечислять различные тревожные симптомы и признаки: апатия, рассеянность, неспособность устанавливать контакты со сверстниками, боли в желудке, регресс, бессонница, отказы спать без зажженного ночника, кошмары. С тех пор как нашей дочери исполнилось четыре года, за ней не наблюдалось ничего подобного. Но тогда мы с Терри были вместе и наша дочь жила с нами. — Он ностальгически улыбнулся, потом тряхнул головой и продолжал: — Я был озадачен тем, что услышал от Терри. — Когда Елена находилась при мне, ничего этого не было. Но как отец, чувствующий ответственность за своего ребенка, я не хотел, чтобы оставались какие-то неясности. Тогда я взял в библиотеке кое-какие книги, и по мере их чтения во мне нарастала тревога. Я не хотел в это верить, ведь родителям свойственно гнать от себя дурные предчувствия. И вдруг этот случай в школе — проявление подавленных сексуальных желаний, так это называется. И тогда все, о чем говорила Терри, встало на место. — Рикардо взглянул на Терезу. Его взгляд не обещал ничего хорошего. — Это верные симптомы сексуального совращения, Терри. С нашей дочерью совершали развратные действия, и делал это сын твоего любовника.

Терри словно обухом по голове ударили.

— Это безумие…

— Так ли? — наседал на нее Рики. — Тогда откуда же мне известно об этом эпизоде в ванной? Елена, наша с тобой дочь, сама рассказала мне об этом.

— Но Карло всего лишь присматривал за ней, — начала было Терри, как вдруг страшная догадка осенила ее. Она вспомнила, как Елена, выгнувшись, лежала в ванной, и в позе дочери было что-то вызывающее и порочное — или это лишь плод ее расстроенного воображения? Внутри у нее все оборвалось. — Что тебе сказала Елена?

Рики посмотрел на нее широко распахнутыми глазами, в которых не было ни намека на фальшь:

— Спроси лучше, чего она мне не рассказала. Это объяснит тебе гораздо больше. Девочка выглядела замкнутой и словно остолбеневшей: налицо были все признаки психического расстройства, как ты и описывала. Когда я спросил у нее, что случилось, она повернулась лицом к стене и обхватила ручками плечи. — В голосе Рикардо звучала неподдельная тревога. — Терри, ты же прекрасно знаешь Елену, когда она не хочет отвечать, то лишь трясет головой, уткнувшись, например, лицом в мяч. — Рики обратился к Кину: — Алек, единственное, что девочка произнесла: «Я была в ванной с Карло».

Терри не могла в это поверить, тем не менее животный страх охватил ее.

— Почему же ты ничего не сказал мне? — в отчаянии спросила она.

Рики развел руками.

— Это очень серьезное обвинение, необходимо было все взвесить, ты поставила меня в трудное положение, и мне не хотелось, чтобы создавалось впечатление, будто я ломаю комедию. — Он подпустил капельку раздраженности. — В конце концов, Терри, ведь это я просил тебя держать Елену подальше от Карло.

— Что же заставило вас сейчас рассказать об этом? — спросил Кин.

— Этот неприятный инцидент в школе. По правде говоря, я рад, что Терри сообщила вам об этом. Я, кстати, тоже собирался представить все факты. Ради Елены.

— Вы когда-нибудь еще оставляли дочь с Карло? — поинтересовался Алек.

— Очень редко. — Тереза задумалась. — Может, раз или два. Однажды он водил ее в парк.

— Не уверен, с чем мы имеем дело в данном случае, — произнес Кин, потирая пальцами над глазами. — Такое поведение ребенка совсем не обязательно означает, что с ним были совершены развратные действия. Однако люди, предъявляющие подобные обвинения, как правило, не отказываются от своих слов. Это задевает интересы многих. — Он взглянул на Рики. — Включая Елену и этого мальчика.

— Я понимаю, — с печалью в голосе признал Рикардо. — Поверьте, я все это понимаю. Хорошо, хоть Терри не имеет к этому отношения. По крайней мере, в том смысле, что это не ее рук дело. — Он решительно повернулся к Терезе. — Я хочу сказать, что ты еще в состоянии все исправить. Надо только держать девочку подальше от Карло Паже.

— Это не так просто, — вмешался Кин. — У Терри близкие отношения с его отцом. — И, обращаясь к Терезе, спросил: — Существует ли вероятность того, что вы будете жить вместе?

Терри колебалась.

— Я, право, не знаю, — с дрожью в голосе произнесла она, но тут же взяла себя в руки. — Как мать я не имею права игнорировать сказанное Рики. Но я не верю, будто Карло мог что-то сделать с Еленой. А вот в чем я убеждена, так это в том, что Рики приберег эту историю в качестве козырной карты…

— Боже мой, Терри! — воскликнул Ариас. — Неужели после всего этого ты все-таки цепляешься за Паже?

— Я требую, чтобы Елену освидетельствовали…

— Это всего лишь уловка. — Рики вскочил. — Я требую гарантий.

Терри встала и, глядя ему в глаза, произнесла:

— Хорошо, ты получишь гарантию. Елена не будет видеться с Карло, это тебя устроит? Может быть, так лучше для них обоих. Но мы должны провести освидетельствование. Мы должны помочь Елене. Мы должны узнать, что с ней происходит.

— Ты права, черт побери, мы должны провести освидетельствование. Пусть психиатр вывернет Паже вместе с его сынком наизнанку. Мы обязательно сделаем это, раз ты настаиваешь.

Кин встал между ними.

— Прекратите, прошу вас. Довольно!

Терри послушно заняла свое место; Рики последовал ее примеру.

Глядя на Ариаса, женщина с удивлением обнаружила, что уже не злится — ей было просто невыразимо грустно. Она представила, как Карло и Елена идут рука об руку к парку и девочка улыбается ему.

Даже Рики, казалось, был несколько пришиблен.

— Мне жаль, что так все вышло, — пробормотал он.

— Мне тоже, — пожав плечами, произнес Кин. — Я сообщу вам имена трех психологов, на ваше усмотрение. Попытайтесь сойтись на ком-то одном. В противном случае его назначит судья Скатена.

Больше ему было нечего сказать. Они выходили из его кабинета, и посредник в последний раз пожелал им удачи.

В коридоре никого не было. Кивнув в сторону стоявших в холле кресел, Рики предложил:

— Давай обсудим.

— Обсудим? Да мне один твой вид невыносим.

— Я пошел на это в интересах нашей дочери. — Он многозначительно покачал головой. — Дело приобретает дурной оборот. Если мы не договоримся, будет хуже для всех.

Усилием воли Терри заставила себя оставаться на месте, хотя ноги сами несли ее к выходу.

— Хочешь сказать, что это ты сделаешь всем хуже. Чего же ты еще добиваешься?

— Чтобы ты приняла мое первоначальное предложение, которое ты отвергла, предоставив все решать судье Скатене. — И он выложил ей свои требования: — Ты выплачиваешь мне две с половиной тысячи ежемесячно. Будни Елена со мной, выходные — с тобой. Но это только в том случае, если дочь больше никогда не увидит ни Криса Паже, ни Карло. Только по данному пункту меня не устроит джентльменское соглашение, мы должны подписать формальный договор.

— Ты не меняешься, Рики, все те же мерзкие козни. Сначала подложишь бомбу, потом вставишь несколько слов насчет мирного урегулирования, а потом сделаешь все, чтобы загнать меня в угол. Сейчас, надо отдать тебе должное, ты нашел превосходный способ вбить клин в мои отношения с Крисом — использовать наших детей.

— Неужели этот тип настолько вскружил тебе голову? — Рики иронически хмыкнул. — Что ж, тогда учти и его интересы. Я слышал, твой дружок хочет баллотироваться в Сенат? Не думаю, что среди нравственных ценностей, почитаемых Дэни Куэйлом — или кто там будет соперником твоего Криса на выборах? — есть и такая, как совращение малолетних. А именно в этом могут обвинить сына Паже.

Терри почувствовала, как пальцы у нее сжимаются в кулаки.

— По-моему, тебе лучше высказать мне все, Рики. Все твои грязные намерения.

— Ба, так ты настроена меня выслушать. Отлично. — Улыбку его как ветром сдуло. — Дело все в том, что интересы Елены и интересы твоего дружка в конечном счете совпадают. Может быть, хотя бы это заставит тебя подумать о Елене.

— Ты хотел стравить Карло с Крисом, — сказала она.

Рики медленно покачал головой.

— Терри, ты неправильно поняла меня. Я сделаю не только это — я сделаю все, чтобы заставить тебя защитить нашу дочь.

Тереза повернулась, собираясь уйти.

— Послушай-ка, — остановил он ее. — Еще одна проблема.

— Что еще? — холодно бросила она.

— Мне нужны деньги. В счет моей доли нашего общего имущества. Я хочу, чтобы ты подписала заявку на ссуду в десять тысяч долларов. Мне необходимо поправить свое положение, которое несколько пошатнулось, пока я сидел с Еленой и так далее.

Терри не верила своим ушам.

— Но у нас нет никаких общих денег. Одна мебель.

Рики дернул плечами.

— Тер, можешь считать это юридической фикцией. Кстати, это не обязательно должна быть банковская ссуда. — Он умолк, словно обдумывая внезапно осенившую его мысль. — Ты бы могла поговорить со своим приятелем.

12

Выйдя из административного здания, Терри позвонила Крису. Тот говорил с ней мягким, спокойным тоном, и это напугало ее больше, чем его возможная ярость.

— Терри, ты не представляешь, что происходит. Карло снова произнес слова, которые говорил перед тем, как я взял его, семилетнего, к себе. Он сказал: «Я ненавижу себя. Я хочу покончить с собой». И он не шутил, хотя и смотрел на меня при этом с какой-то странной улыбкой, словно проверял, есть ли кому-нибудь дело до его жизни. Последние восемь лет главной целью всего моего существования было дать понять Карло — не столько словами, сколько самим своим присутствием рядом с ним, — что в мире нет человека, который значил бы для меня больше, чем он. Странно, но это у меня получалось. Но стараясь изменить его жизнь, я изменил еще одну. Свою собственную. Я люблю этого мальчугана так, как никакой Рикардс Ариас не сможет полюбить никого.

Терри пожалела, что не может быть сейчас рядом с ним.

— Мне очень жаль, Крис, что все так получилось, — устало вымолвила она.

— Что получилось? — жестко спросил Крис Паже. — Ты же сама все видела, Терри. Карло был с девочкой в ванной комнате, потому что это мы просили его присмотреть за ней.

— Я и сама не верю в это. Но Елена что-то сказала Рики. Я люблю Карло, к тому же я знаю, что представляет собой Ариас. Но моя дочь в беде, Крис, и я не могу сделать вид, будто ничего не было.

На другом конце повисло молчание.

— Я поговорю с Карло, — наконец произнес Паже и повесил трубку.

Когда Терри приехала в школу, девочка бросилась в ее объятия. Терри крепко прижала ее к себе. В следующее мгновение она заметила, что за ними настороженно наблюдает Лесли Уорнер. Взгляд ее был недобрым.

— Идем, душенька, — шепнула Терри. — Нас ждет доктор Нэш, на медосмотр. — Они вышли, не попрощавшись с учительницей.

Доктор Нэш, педиатр Елены, была энергичной, деловой женщиной тридцати с лишним лет. В кабинете девочка лежала, закрыв глаза и не произнося ни слова: Терри надеялась, что это ее уговоры подействовали успокаивающе. Наконец Нэш отвела Терри в сторону и сказала:

— Половой акт исключен. Что касается остального, то об этом трудно судить, пока ребенок молчит.

В этот момент Елена увлеченно рассматривала книжки.

— Значит, вы ничего не можете мне сообщить? — спросила Тереза.

— С точки зрения медицины, ничего. Для такой словоохотливой девочки она вела себя на удивление тихо. Возможно, за этим что-то стоит. С другой стороны, это ее первое обследование в области таза и брюшины — она могла просто испугаться.

Какой-то ребенок начал громко реветь.

— Послушайте, — сказала Терри, — мне необходимо знать, что с ней произошло.

Нэш помолчала, потом взяла Терри за руку.

— У меня пациенты. Мне очень жаль, но мне действительно больше нечего вам сказать. Если что, звоните.

Только сейчас Тереза вспомнила, что сегодня пятница, а значит, она могла забрать Елену к себе.

Они сидели вдвоем на ковре в гостиной и занимались с пластмассовыми человечками. Прежде девочка непременно придумала бы каждому собственную историю — теперь она казалась отрешенной и механически перекладывала фигурки с места на место. Когда Терри отодвинула игрушки в сторону, дочь даже не протестовала.

Тереза посадила Елену поближе.

— Помнишь, — сказала она, — мы говорили с тобой о том, что прикосновения бывают разные — хорошие и плохие?

Насторожившись, девочка исподлобья посмотрела на мать и едва заметно кивнула.

— Расскажи, что значит «касаться плохо»?

Елена отвела взгляд и тихо произнесла:

— Это если кто-то трогает меня… там.

— И больше ничего?

Внезапно Елена поднялась с пола и направилась в угол. Терри подошла к ней и, опустившись на колени, спросила:

— Ты хорошо себя чувствуешь?

Девочка кивнула и тут же взглянула на Терри, словно желая убедиться, поверила ей та или нет.

— Ты помнишь, как забралась в ванну у Криса? Когда с тобой сидел Карло? — задала Тереза очередной вопрос. Елена смотрела на нее ничего не выражающим взглядом. — Ответь мне, Карло прикасался к тебе? — Терри, стараясь сдерживать нетерпение, снова попыталась заглянуть в глаза дочери. — Ты что-нибудь говорила папе про Карло? Или про эту ванну?

Елена отвернулась. Она стояла, сжав губы, согнув в локтях руки, словно готовилась дать отпор. В глазах девочки появился неясный блеск: когда дети хотят солгать, они не умеют как следует скрыть ложь.

— Нет, — выдавила из себя Елена и снова отвернулась.

Тереза в отчаянии схватила ее за плечи.

— Ты можешь рассказать мне, Елена. Так же, как ты рассказала бы своему папе.

— Я не могу. — Елена тряхнула головой, и Терри прочла в ее глазах гневное осуждение. — Ты хочешь забрать меня у него.

— У кого? — ошарашенно спросила Терри.

— У папы. Я никогда не расскажу тебе.

С этими словами Елена бросилась в спальню.

Войдя туда, Тереза увидела, что девочка лежит на кровати и плачет. Она отказалась от ужина, и Терри, которая буквально не находила себе места, принесла ей вазочку с мороженым.

Через полчаса, держа в руках одеяло и книжку, Елена появилась в гостиной.

— Мамочка, почитай мне, — попросила она.

Та усадила ее к себе на колени.

— Мамочка, я тебя люблю, — призналась девочка, когда Терри закончила читать. Потом поцеловала мать и положила голову ей на плечо. — Я бы хотела, чтобы ты снова жила с нами.

Тереза подумала, что тот, кто придумал слова «разбитое сердце», должно быть, очень любил своего ребенка.

Через час позвонил Крис.

— Карло хочет поговорить с тобой. И я тоже.

— Я попробую пригласить мать, чтобы та побыла с Еленой, — ответила Терри.

В девять она была у Криса. Карло, на сей раз без традиционной бейсбольной кепки, ждал в библиотеке.

Она села напротив мальчика, Крис стоял рядом. Карло был бледен; его переполняла решимость вести себя, как подобает мужчине, но из-за нервного напряжения он казался моложе своих лет.

— Я не прикасался к ней. Не было ничего похожего.

Он говорил с легкой хрипотцой. Терри постаралась сохранить беспристрастность.

— Рики утверждает, что после того случая у Елены явно расстроена психика.

— Она сказала мне, что хочет залезть в ванну. — Слова давались ему с трудом. — Черт побери, ведь она всего лишь ребенок.

Тереза смешалась и посмотрела на Криса, который слушал их с невозмутимым видом.

— Ты помогал ей раздеться? — спросила она.

— Да нет же. Я не успел пустить воду, когда она уже разделась. Я только смотрел, чтобы она не захлебнулась, больше ничего.

— А как возникла эта идея насчет ванны?

— Детский каприз, вот и все. — Карло недоуменно пожал плечами. — А что еще она сказала?

— Ничего. Просто, как говорил Рики, вся сжалась и отказалась отвечать на вопросы. По-моему, он врет.

— Она неплохая девчонка, — произнес Карло, тяжело вздохнув. — Но лучше бы я с ней никогда не встречался.

Какова бы ни была правда, с щемящей грустью подумала Терри, но то хорошее, что связывало ее дочь с Карло, навсегда исчезло. А возможно, и ее добрым отношениям с этим мальчиком пришел конец.

— Я хочу сказать еще кое-что, — сухо промолвил Карло. — Не знаю, верит он сам в этот вздор или нет, мне плевать. Так или иначе, он хочет наделать мне кучу гадостей — все эти инспектора по работе с трудными подростками, психологи и прочее. Мне все равно. Но вы должны знать — я не делал этой мерзости.

Терри наклонилась к нему.

— Карло, будет разбирательство. Тебе придется беседовать с психологом. Он будет задавать самые разные вопросы…

— Плевать! Лишь бы покончить со всем этим. Чтобы я мог наконец вернуться к нормальной жизни… — Он осекся, как будто вдруг представил себя в кабинете психолога. — У меня есть знакомая девушка. Я не какой-то там извращенец. — Тут он повернулся к отцу: — Пап, это все?

Обращенный к сыну взгляд Криса был исполнен печали и нежности.

— Да, это все.

Мальчик вышел, не глядя в сторону Терри, и поднялся к себе наверх.

— Не часто мне доводилось переживать более гадкие минуты, — проронил Крис.

«Что же будет с нами, когда все это закончится?» — подумала Терри. А вслух спросила:

— Что с ним?

— Ты сама все видела — перепуган, озлоблен, сбит с толку. Я знаю Карло как свои пять пальцев. Если бы он действительно сделал то, в чем его обвиняют, он бы попробовал солгать, как, впрочем, и большинство, окажись они на его месте. Но Карло не лгал.

— Ты хочешь сказать, что это Рики склонил Елену ко лжи?

— Терри, подумай сама. Я разделяю твою тревогу. Но вспомни — во время вашего первого визита к Кину Рики попросил его перечислить все возможные случаи, которые дают суду основание лишить одного из родителей права опекунства. Сюда входит и обвинение в совершении развратных действий с детьми, опровергнуть которое, как, впрочем, и доказать, бывает весьма непросто. — В голосе Криса звучало нескрываемое презрение. — Две недели назад, когда Елена рассказала ему, как она с Карло была в ванной, Ариас, должно быть, чуть не подавился слюной. Ему оставалось лишь выложить все это Кину, присовокупив к твоему рассказу о ненормальном поведении ребенка.

— Но поведение Елены действительно ненормально. И потом, она отказывается говорить.

— Поэтому-то и необходимо провести обследование.

— Даже если в нем придется участвовать Карло? — Тереза вопрошающе посмотрела на Криса.

— Тогда оно тем более необходимо. Представь, каково ему придется, если он уклонится, — ведь мальчик не совершил ничего предосудительного.

Она подошла к окну.

— Рики еще упомянул о твоем намерении баллотироваться на выборах в Сенат. Он спросил меня, что подумают люди, если узнают, что Карло пытался совратить малолетнего ребенка. Крис, ему нужны деньги, он в отчаянном положении…

— Рики, — оборвал ее Крис, — просто не знает, что такое отчаянное положение. — Только по особенному блеску в глазах можно было догадаться, в каком гневе пребывает он в этот момент. — Я подожду, — тихо произнес Паже, — пока Елена не будет с тобой. А потом уничтожу его.

Терри попыталась угадать, что скрывается за его словами, потом подошла и взяла его за руку.

— А мы? Что же будет с нами? Кто бы он ни был, он отец Елены.

Лицо Криса было белым от гнева.

— Это не отец. Это всего лишь донор, отдавший свою сперму. Без него Елене было бы значительно лучше.

Терри пришла домой совершенно разбитая.

Роза ждала ее в гостиной.

— У Елены опять кошмары, — спокойно сообщила она, и в ее спокойствии Тереза почувствовала скрытый упрек.

Девочка лежала, разметавшись по постели. Сон застал ее в такой позе, как будто она до последнего момента от кого-то убегала.

Терри поблагодарила мать и побыстрее выпроводила ее.

Она тяжело прислонилась к двери, потом прошла на кухню, взяла вазу с цветами и швырнула ее о стену. Ваза разбилась вдребезги, и осколки посыпались на пол, тускло мерцая в свете лампы. Минуту Тереза стояла неподвижно, затем пошла прочь.

Утром Терри подмела осколки и принялась заполнять счета. В это время позвонил Рики.

— Ну что, Терри, мы договорились?

Терри практически не спала ночью и была слишком измучена, чтобы искать компромиссы.

— Ни о каком договоре не может быть и речи, — отрезала она. — Никаких денег. Никаких опекунских обязательств. Ничего, кроме медицинского освидетельствования.

Возникла долгая пауза. Наконец Рики тихо произнес:

— Я даже передать тебе не могу, как вы оба пожалеете об этом.

Тереза ждала, что он скажет что-то еще, но Ариас молчал, и его молчание точно заворожило ее. Наконец она услышала слабый щелчок и представила, как нарочито спокойно Рики кладет трубку.

«Умри, — взмолилась про себя Терри. — Прошу тебя, просто умри».

13

Терри не могла предположить, что все начнется со звонка репортера.

Она была на работе и только что говорила по телефону с психологом, которого порекомендовал Алек Кин. Задушевным голосом Денис Харрис (так звали психолога) сообщила, что может заняться Еленой не раньше чем через шесть недель. Терри была в отчаянии. В этот момент снова зазвонил телефон, и она рассеянно сняла трубку.

— Миссис Перальта? Это Джек Слокам. У вас найдется для меня минутка?

Тереза вспомнила, что Слокам работает в утренней газете; его голос выдавал присущую репортерам напористость.

— А вы по какому делу?

— По поводу заметки в «Инкуизиторе» на этой неделе. Не могли бы вы прокомментировать ее?

Терри не могла сообразить, какое отношение может иметь к ней эта бульварная газетенка, заполненная сплетнями.

— Похоже, я прозевала, — сказала она. — А что, неужели Элвис наконец умер?

— Так вам ничего неизвестно? — удивился Слокам. — На странице семь ваш муж обвиняет Кристофера Паже в том, что из-за него распался ваш брак.

Терезе на мгновение показалось, что это сон.

— Миссис Перальта?

— Позвольте и мне кое о чем спросить, — произнесла она. — Что, «Инкуизитор» платит даже за такую «чернуху»?

— Э-э. Мистер Ариас получил десять тысяч долларов.

— Но ведь это же не новости. Это грязное белье.

— Ну что вы, миссис Перальта. Кристофер Паже, того гляди, выставит свою кандидатуру на выборах в Сенат. Вам не кажется, что мы должны поднимать вопросы, касающиеся нравственного облика?

— Чьего нравственного облика? — оборвала его Терри и повесила трубку.

Крис был у себя. Когда она вошла, он не поднял головы, читая «Инкуизитор». Терри поняла, что Слокам и сюда уже позвонил.

На седьмой странице газеты, в самом центре, были помещены две фотографии: на одной Крис и Терри, запечатленные после слушаний по делу Карелли; на другой — Рики держит на руках Елену. Девочка явно смущена; у ее отца на лице выражение обиды и вместе с тем решимости, как у брошенного мужа, готового достойно сносить удары судьбы. Подпись под фотографией гласила: «Рики Ариас один воспитывает шестилетнюю дочь Елену». — «Кроме нее, у меня никого нет, — признается Рики. — Мы едва сводим концы с концами».

— Особенно трогательно, — произнес Крис, оторвавшись от газеты, — что все его достояние — это ложь и жалость к самому себе, и цена всему этому — десять тысяч долларов.

Терри почувствовала, что ее заливает краска стыда. Статья изобиловала вульгарной пошлостью, однако достигала своей цели. Складывалась этакая быль о муже, который не работает, вынужден сидеть с ребенком, вдобавок от него уходит жена, променяв его на своего состоятельного и могущественного босса. В статье приводились откровения Рики: «У нас было так много общего. Дети выходцев из Латинской Америки, мы оба были бедны и вместе строили лучшую жизнь. Когда родилась Елена, мы были счастливы, и мне казалось, что наш брак — это навсегда. А потом Терри захватил другой мир. Его мир. Однажды она потребовала у меня развода, а потом просто сбежала к нему».

Терри не знала, что больше выводит ее из себя: нелепый вздор Рики, на который купились газетчики, или та расчетливость, когда они косвенно намекают на «якобы» имеющий место ее роман с Крисом, не давая повода для возбуждения против газеты судебного иска.

— Похоже, — сказал Крис, — за все, что бы мы ни совершали, приходится расплачиваться.

— Кто-нибудь еще пустил этот бред? — спросила Терри.

— Пока нет. Но Джеймсу Коулту наверняка будет известно. Впрочем, ему не потребуется уговаривать журналистов, они и так падки на такого рода сенсации — где-то, в какой-то газете, некий репортер с моральными принципами эмбриона уже подумывает, как опубликовать это, избежав обвинений в клевете. «В политических кругах озабочены появившимися в „Инкуизиторе“ материалами, которые могут пагубно отразиться на результатах предвыборной кампании Кристофера Паже» — вот как приблизительно это будет звучать.

Он говорил так, словно обсуждал потенциального клиента. Терри воздержалась от извинений за действия Рики: они были бессмысленны и прозвучали бы слишком жалко.

— Может быть, мне стоит предъявить ему иск, — предложила она. — Я не являюсь общественным деятелем — мне это будет проще.

— Нет. По крайней мере, пока Елена с ним. Иначе может сложиться впечатление, что ты добиваешься опекунства только для того, чтобы досадить ему. — Крис посмотрел на нее с сочувствием. — Если бы не мои игры в политику, у Рики не было бы ни единого козыря.

— Просто не верится, что он способен на такое, — сказала Терри и пожалела о своих словах раньше, чем поняла — по выражению глаз Криса, — что сморозила глупость.

— В самом деле?

Почувствовав неловкость, она поспешила загладить ее.

— Что ты собираешься делать?

— Прежде всего играть по правилам. Я уже сделал, что было в моих силах. Издатель нашего друга Слокама согласен со мной в том, что это еще не сенсация — по крайней мере пока. Если все ограничится злополучной заметкой в «Инкуизиторе», об этом, скорее всего, забудут.

— Но ведь ты сам в это не веришь.

Крис встал и подошел к окну.

— Это будет зависеть, — рассуждал он, — от того, что еще скормит им Рикардо Ариас, что откопает пресса или кто-нибудь еще, вроде Джеймса Коулта.

— Ты имеешь в виду Карло?

— Вот именно. Думаю, мне пора встретиться с Рики, — произнес Крис с холодной решимостью.

От этих слов Терри бросило в дрожь.

— Нет, Крис. Только не сейчас. Так будет еще хуже.

— Черт побери, Карло мой сын! — воскликнул Крис, давая выход своему гневу. — Этот мерзавец возомнил себя неуязвимым. Пока мы, два юриста, сидим здесь и рассуждаем о средствах защиты права, он калечит наши судьбы и измывается над моим сыном. Он смеется над нами.

Терри заставила взять себя в руки.

— Мы с Рики по суду оспариваем права на ребенка. Что бы он ни причинил Карло или тебе, ты не выступаешь в суде его оппонентом. Я тебе скажу, что предпримет Рики. Он сообщит судье Скатене, что ты пытался не допустить, чтобы суд узнал «правду» об инциденте с Еленой и Карло.

Похоже, ее слова подействовали на Криса отрезвляюще. Когда он снова заговорил, голос его был спокоен.

— По-своему Рики гениален. Он развел нас по разные стороны: любые мои попытки защитить Карло могут обернуться против Елены. И никто не сможет его пальцем тронуть, пока он будет заявлять, что Карло занимался развратом с девочкой. Особенно я.

Как-то Крис отмахнулся от Рики, заявив, что тот неудачник и ничтожество. Казалось, с тех пор прошла целая вечность. Самым ужасным было то, что в глазах Криса Рики, что называется, «обрел плоть». Начисто лишенному принципов Рики было нечего терять, поэтому те меры, которые мог применить против него нормальный человек, оказывались бесполезными.

— Мне очень жаль, — наконец произнесла Тереза, — но если он и дальше будет продолжать в том же духе, все поймут, что он из себя представляет. Я обязательно скажу ему об этом.

Крис равнодушно пожал плечами.

— Делай, что считаешь нужным. Я уверен — он тебя выслушает.

Терри поняла, что не имело смысла продолжать этот разговор. Она вернулась в свою комнату и набрала номер Рики.

— Рики Ариас, — бодро ответил он.

— Я прочитала эту заметку, — холодно сказала Терри.

— И как она тебе показалась? — Тот же бодрый тон.

— Мне показалось, в этом ты проявился полностью. Я даже рада, что ты сделал это. Обычно ты более тщательно скрываешь, кто ты есть на самом деле.

— И каков же я, по-твоему?

Рики старался казаться ироничным, но от Терри не могло укрыться, что в глубине души он чувствовал себя с ней неуверенно.

— Не буду тебя огорчать, — ответила она. — Тебе лучше пребывать в неведении относительно того, что могут подумать о тебе нормальные люди. Ты глух, Рики. Ты читаешь ноты, но не слышишь музыки.

— Что это, черт побери, значит?

— Я приведу тебе один пример. Если ты расскажешь прессе о Карло Паже, то будет совершенно очевидно, что ты используешь в своих интересах подростка и собственную шестилетнюю дочь. Ни один грамотный психолог не пройдет мимо этого обстоятельства.

— Послушай, я остался совсем без денег. — Он явно начинал нервничать. — Ты думаешь, мне самому приятно ставить себя в дурацкое положение? Это ты со своим дружком вынудила меня.

— Ничего подобного. Ты обязан только себе самому. Эта заметка — единственное дело в жизни, за которое тебе заплатили. Больше тебе похвастаться нечем.

— Зато ты теперь нашла идеального любовника, не так ли? Человека, который освободил тебя от пут этого чудовищного брака. — Чувствовалось, что Рики снова взял себя в руки. — Скажи мне, Терри, а почему ты думаешь, что, когда речь пойдет о выборе, он предпочтет тебя, а не Сенат?

— Что ты хочешь сказать? — не подумав, выпалила Терри. Именно на это Рики и рассчитывал.

Он тихо рассмеялся и повесил трубку.

14

Роза сидела на диване, словно обремененная грузом свалившихся на нее проблем.

— Итак, ты собираешься в Италию, — повторила она. — Вместе с Крисом, потому что не можешь отказать ему. Прошло полгода с тех пор, как ты ушла от Рики.

Роза не стала договаривать, что сын Криса подозревается в совершении развратных действий с дочерью Терри, что вопрос с опекунством еще не решен и что Рики приложит все силы, чтобы отомстить ей.

— Освидетельствование только через три недели, — сказала Терри. — Для нас с Крисом это время чрезвычайно важно. Нам нужно побыть одним, когда над нами не будет довлеть постоянное присутствие Рики, чтобы подумать обо всем.

Роза устало закрыла глаза, потом тихо произнесла:

— Несколько месяцев я ничего не говорила тебе. У тебя забрали дочь. От человека, который, как ты уверяешь, любит тебя, только одни проблемы. От ребенка, которого люблю я, осталась одна оболочка. И все равно я ничего не говорила тебе.

— Что же ты хочешь сказать мне, мама? — спросила Терри.

— Что все твои решения, Тереза, неправильны. Начиная с Кристофера Паже. И что расплачиваться за них приходится Елене.

— Крис здесь ни при чем. За все отвечаю я.

— Вот как? Тогда почему же, вместо того чтобы говорить о Елене, мы снова и снова говорим о нем? Терри, эта девочка дорога мне. Мне больно смотреть на нее. Я понимаю, что в ваших отношениях с Крисом нет ничего предосудительного, по крайней мере в том смысле, какими их представляет Рики. Однако с существованием этого человека связаны все твои решения, касающиеся интересов Елены. В том числе и решение оставить Рикардо Ариаса.

— Я оставила его ради Елены.

— Вот как? — с горькой иронией вопрошала мать. — И поэтому теперь Елена принадлежит Рики?

— Мама, я делаю все, чтобы изменить ситуацию.

Роза покачала головой.

— Не думаю, что это у тебя получится, Тереза. Во всяком случае, не таким способом. Рики — это непреложный факт. Крис же — совсем другое дело, и он слишком дорого тебе обходится. Прошу, скажи ему, чтобы он оставил тебя в покое.

— Как у тебя просто получается. — Терри повысила голос. — А когда тебе кто-то нужен — по-настоящему нужен? Когда просто хочется с кем-то посмеяться? Тебе известно это чувство?

— Нет. Но мне также неизвестно, что такое потерять ребенка. Твой смех дорого стоит.

В который раз Тереза испытала угрызения совести из-за того, что произошло.

— Именно поэтому мы и едем в Италию — чтобы все обсудить и понять, возможно ли построить совместное будущее, которое устроило бы и наших детей. — Она начинала нервничать. — Ты себе и представить не можешь, как полезно иногда бывает просто поговорить.

Лицо Розы оставалось таким же бесстрастным.

— Ты уверена, что Карло ничего не сделал твоей дочери?

Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

— Я не могу поклясться, — произнесла Терри. — Но я не верю, что он способен на такое. Эксперт попытается установить, в чем дело.

— Эксперт, скажите на милость, — презрительно бросила Роза. — Что-то вроде того судьи?

— Это совсем другое. — Тереза почувствовала, что ей становится трудно говорить. — Этот человек профессионально разбирается в детских проблемах.

— И ты, разумеется, связываешь с ним свои надежды. — Лицо Розы по-прежнему ничего не выражало, и только глаза выдавали ее страдание. — Совращение ребенка — это чудовищно. Ты можешь обвинять меня в чем угодно, но я никогда бы не допустила, чтобы такое произошло с тобой или твоей сестрой.

Терри на мгновение показалось, что над словами Розы, особенно невысказанными, витает тень отца.

— А почему ты думаешь, что мы с тобой отличаемся друг от друга? — спросила она.

Роза уловила скрытый намек на Рамона Перальту и испытующе посмотрела на дочь. Но, как всегда, она ни словом его не помянула.

— Полагаю, — произнесла Роза усталым голосом, — ты уже сообщила Рикардо?

— Да.

Рикардо сдержанно отреагировал на известие об отъезде Терри — он просто аккуратно записал сроки и ее маршрут.

— Что случись, Рики должен знать, где меня искать, — объяснила Тереза. — Мама, если бы Елена проводила со мной не только выходные, я бы никогда не поехала. Если без меня ты заберешь Елену к себе на субботу и воскресенье, вам обеим будет хорошо.

Роза молчала — вид у нее был сокрушенный. Только теперь Терри заметила слезы на глазах у матери. Уходя, она поцеловала ее, словно предлагая забыть о размолвке.

Был одиннадцатый час, уже совсем стемнело. Поднимаясь по лестнице к себе, Терри подумала, что хорошо бы как следует выспаться.

Дверь оказалась открытой настежь.

Женщина помедлила и заглянула в гостиную. Из-за темноты Терри ничего не видела.

Она вошла, озираясь по сторонам: в комнате как будто ничего не изменилось. Вдруг у нее за спиной кто-то мягко закрыл дверь.

Тереза обернулась — и крик застрял у нее в горле. У двери она заметила чью-то тень.

— Нет, — дрожащим голосом вымолвила она. — Пожалуйста…

Тень шагнула к ней, и в тусклом свете уличных фонарей она увидела протянутую к ней руку.

Зажегся свет. У торшера стоял ухмыляющийся Рикардо Ариас.

— В чем дело, Тер? Помнится, раньше ты была не прочь испытать некоторое возбуждение.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Терри, не в силах справиться с волнением.

— Ты сегодня какая-то нервная. — Он удивленно вскинул брови. — Что, поджидаешь своего приятеля? Вот было бы весело.

— Как ты вошел сюда?

— Помнишь, когда моя машина была в мастерской, я одолжил твою, чтобы отвезти Елену. — Он снова ухмыльнулся и показал Терезе ключи. — Не стоит оставлять запасные в бардачке. Кто-нибудь может воспользоваться ими.

С этими словами Ариас бросил ключи на пол. Там, на связке, были также ключи от дома матери и от дома Криса.

— Подонок, — тихо произнесла она.

— Ну, это нечестно с твоей стороны. Вообще-то, я пришел, чтобы лично ознакомить тебя с рядом ходатайств, которые касаются Елены. Ты еще не забыла ее? Это наша с тобой дочь.

Рядом, на ковре, валялся запечатанный конверт.

— Подними, — приказал Рики.

Он старался казаться уверенным в себе, однако не мог скрыть терзавшего его беспокойства.

— Сделай это сам, — отрезала Терри. — Меня тошнит подбирать за тобой.

Не отрывая от нее взгляда, Рикардо поднял конверт и протянул Терезе.

— Я не уйду, — заявил он, — пока ты не ознакомишься с его содержимым.

Она не могла взять в толк, что же такого здесь важного.

— Ну, если это так много для тебя значит, — сказала Терри, садясь в кресло и открывая конверт.

В нем находилось несколько заявлений с пометкой: «Выдано за печатью». Шапка гласила: «Ходатайство истца о предварительном судебном запрете». Ходатайство сводилось к простому требованию: ответчик Тереза Перальта должна пресечь всякие отношения между своей дочерью Еленой и своим любовником Кристофером Паже, равно как и с сыном последнего, Карло.

Истец, Рикардо Ариас, обращался к суду с просьбой вынести определение, рекомендующее ответчице воздержаться от совместных с дочерью визитов «в дом Паже, где царит атмосфера сексуальной распущенности».

Терри не оставалось ничего другого, как дочитать все до конца.

Прежде всего Рики, обосновывая свое требование, приводил выдержки из заметки в «Инкуизиторе»: «…Кристофер Паже разбил их брак и лишил Елену семьи». Затем ее внимание привлекли слова «Карло Паже».

Терри не могла поверить своим глазам.

— Значит, ты все-таки впутал в это дело Карло? — тихо спросила она. — Ничего не можешь поделать с собой, так?

— Я защищаю Елену. Я подумал, что судье Скатене пора узнать все обстоятельства дела.

— Будь твоя воля, ты бы всех затащил в зал суда. Включая Елену. — Тереза больше не скрывала своего гнева.

— Только если ты заставишь меня пойти на это, — самодовольно заявил Рики. — Могла бы заметить, что до сих пор я веду себя чрезвычайно ответственно. Все это пока скреплено печатью. Так что, если ты не вынудишь меня, никто ничего не узнает. Включая и прессу.

Она вспомнила, как спрашивала Криса, возможно ли, чтобы все это попало на страницы газет. В зависимости от того, ответил он, что им еще удастся раскопать.

— Ну вот, уже светает, — произнес Рики, кладя руку ей на плечо. — Терри, только представь себе, что бы сделал из всего этого по-настоящему мстительный человек, скажем, имеющий отношение к политике. Это было бы куда хуже, чем просто сорвать кому-то отпуск.

И тут Терри поняла.

— Так ты назначил слушания на то время, когда мы будем в Италии?

— В Портофино, если я правильно понял. Знаешь, я никогда там не был. — Он помолчал, по-дружески пожимая ей плечо. — В свете того кризиса, который переживает наша дочь, мне приходится действовать быстро. Но ты всегда можешь попросить судью Скатену отложить слушания. Можно сослаться, например, на то, что ты со своим боссом отдыхаешь на итальянской Ривьере.

Терри машинально оттолкнула его руку.

— Скажи, что тебе нужно от меня. Скажи и убирайся отсюда ко всем чертям!

В глазах Рики появился хищный блеск.

— Отмени освидетельствование, и я отменю слушания. Мне нужно постоянное опекунство, пособие — сумму я тебе уже называл — плюс пятьдесят тысяч долларов. Это больше, чем я просил у тебя в прошлый раз. Но готов спорить — ты знаешь, где их взять. И немедленно.

— А если я скажу нет?

— Тогда нам предстоят судебные слушания. — Рики кивнул на документы. — А это станет достоянием гласности. — И помолчав, добавил: — Терри, политика — это такое грязное ремесло.

Зазвонил телефон.

— Должно быть, твой дружок, — благодушно заметил Ариас. — Похоже, он уже ознакомился с копией, которую я любезно предоставил ему.

Терри взял трубку.

— Итак, Коулт вышел на Рики, — услышала она голос Криса, казавшийся чужим. — Как я и думал, это всего лишь дело времени.

Чувствовалось, что ему трудно говорить.

— Ты видел бумаги? — спросила Терри.

— Карло показал их мне. Нам необходимо встретиться.

Она вопросительно посмотрела на Рики.

— Да-да, ухожу, — сказал тот. — Не буду мешать двум влюбленным.

Он поцеловал Терри в лоб и вышел.

Тереза не могла собраться с мыслями, беспорядочно цеплявшимися одна за другую: любовные отношения с Паже; Роза и это странное выражение у нее на лице; самодовольная ухмылка Рики; Карло; Елена, растянувшаяся в ванной у Криса…

В дверь постучали. Терри открыла и увидела Криса. Вид у него был уставший и совершенно убитый.

— Заходи, — предложила она.

— У большинства бывают тяжелые минуты, — начал Крис. — Но это не становится достоянием гласности, и их дети ничего об этом не знают. Если только один из родителей не рвется к власти. Никогда мне не было так жаль наших детей. И тебя.

Терри понимала, во что ему может обойтись эта тяжба с Рики: политическая карьера была под угрозой, предстоял непростой разговор с сыном. Но в этот момент казалось, что больше всего он переживает за Терри.

— Если я не отступлюсь и не отдам ему дочь, а кроме того деньги, — устало произнесла она, — Елена окажется втянутой в процесс судебного разбирательства. А все газеты будут пестреть фотографиями, твоими и Карло. И тогда о Сенате можно будет забыть.

— А если ты уступишь Рики Елену, нам придется забыть о нас двоих. Так или иначе, он затеял все это, чтобы покончить с нами. Точно так же, как Коулт ввязался с целью покончить со мной.

— Ты считаешь, Рики осмелел благодаря ему?

— Отчасти да. Кто-то из людей Коулта увидел злосчастную заметку в «Инкуизиторе». С Рики связались и дали понять, что он не одинок.

Терри не смела посмотреть Крису в глаза.

— В таком случае у нас только один выход?

Сохраняя бесстрастное выражение, Крис произнес:

— Ты соглашаешься не встречаться со мной. Ни сейчас, ни в будущем. А я ради собственного спокойствия отказываюсь от участия в предвыборной гонке.

Отвернувшись и глядя в сторону, Терри слабо кивнула.

— Тогда слушания не состоятся. Его бумаги так и останутся запечатанными, а Елена и Карло будут избавлены от всего этого. Я постараюсь ускорить освидетельствование и добиться опекунства.

Крис сидел на диване, устремив взгляд в потолок.

— Только не надо делать это ради меня. Или ради Карло. Если ты на что-то и решилась, то прежде всего думай об интересах Елены.

Машинально Тереза раскладывала ходатайства Рики, словно юрист, наводящий порядок на рабочем столе.

— До слушаний остается три недели. За это время мы должны принять решение.

— Три недели вместе, — спокойно сказал Крис, стараясь не выдать бушевавшего в нем гнева. — Вполне достаточно, чтобы прокатиться в Италию.

Терри в замешательстве уставилась на него.

— Мы могли бы вернуться дня за четыре, — продолжал Крис, — чтобы успеть подготовиться к процессу. Что бы нам ни говорил Рики, мы не должны отказывать себе в этой маленькой радости.

— Мы не можем, Крис. Только не сейчас, — промолвила Терри, беря его за руку. — Я стану постоянно думать о Елене. Это будет кошмар…

— Возможно.

Он помолчал, склонив голову, потом продолжал:

— Возможно, нам не удастся быть самими собой. Но с нами не будет Рики. Вероятно, мы что-нибудь придумаем… Никогда, ни при каких обстоятельствах я не позволял, чтобы меня топтали ногами. Не позволю и теперь, никакому Рикардо Ариасу. И ты не должна позволить этого по отношению к себе.

Тереза не нашлась что ответить. Словно почувствовав ее замешательство, Крис нежно коснулся ладонью ее лица.

— Это наш последний шанс, Терри, — сказал он. — Если по возвращении из Италии мы не будем вместе, у каждого из нас появится уйма времени, чтобы заняться своими проблемами.

15

— Все в порядке, — сообщила Роза. — За Елену можешь не беспокоиться.

Было семь часов вечера, когда Терри собралась уходить. На следующий день они уезжали в Италию. Девочка готовилась ко сну и уже надела ночную рубашку. Терри привлекла ее к себе и, встретив застывший взгляд матери, почувствовала невыразимую тоску.

— Я надеюсь на тебя, — сказала она Розе и крепче обняла дочь.

Вернувшись домой, она внезапно поняла, что не должна никуда уезжать. Она не могла заставить себя складывать вещи — все валилось у нее из рук.

Зазвонил телефон.

Тереза знала — это звонил Крис: они собирались вместе поужинать. После ужина она должна была остаться у него. Иначе, чувствовала Терри, она бы не поехала ни в какую Италию.

— Привет, — услышала Тереза голос Криса. — Уже готова?

— Собираюсь. Что на ужин?

— По правде говоря, мне немного нездоровится. Ничего, если я заеду за тобой утром?

— Разумеется, — машинально произнесла Терри и вдруг почувствовала себя бесконечно одинокой. — Как ты себя чувствуешь?

— Слегка тошнит. Похоже, в последнюю минуту сдали нервы. Не хочу, чтобы ты видела меня таким. Мы и без того потащим с собой весь ворох проблем…

— Хорошо, — оборвала его Терри, но, повесив трубку, вдруг с ужасом подумала о том, как много времени ей еще предстоит провести в одиночестве и что она уже не в состоянии справиться с нахлынувшим роем мыслей, не имея возможности выговориться.

Прошел еще час, а она все еще не приступала к сборам.

Погруженная в раздумья, Тереза сидела на краю кровати. Она вспомнила вечер накануне свадебного путешествия, когда ее переполняло чувство надежды и одновременно тревоги. Тогда она уже носила в себе Елену. С ней в спальне был ее муж, Рикардо Ариас.

Она сняла трубку, собираясь позвонить ему.

…Посреди ночного безмолвия Терри стоит на коленях в исповедальне.

Священник молчит. За решеткой черной тенью маячит его профиль. В церкви холодно и темно.

Терри страшно. Но на душе у нее неспокойно и обратиться больше не к кому.

Вся трепеща, она исповедуется в содеянном.

Под церковными сводами повисает зловещая тишина. Священник поворачивается к ней.

Он выходит к Терезе, и она всем существом чувствует его гнев. Он ступает по каменным плитам, и звук его шагов гулким эхом разносится под сводами.

И вот священник тенью нависает над ней. Терри не в силах посмотреть ему в глаза. Она хочет бежать прочь, но он останавливает ее.

— Тереза…

* * *

Она просыпается: страшная картина все еще стоит перед ее взором.

Глаза женщины начинают привыкать к темноте. Из окна она слышит голоса и разносящийся над каналами церковный звон — убаюкивающие звуки древнего города. Она рядом со своим возлюбленным, но образ Рикардо Ариаса неотступно следует за ней.

Терри вспоминает, что она в Венеции, с Крисом.

— Что с тобой? — спрашивает он и гладит ее по щеке.

«Еще два дня, — твердит она себе, — вдвоем в Италии. Но от прошлого не скрыться».

Тереза попыталась вернуться к реальности. Они предавались любви, медленно и со сладостной страстью; потом она забылась беспокойным сном, и ее начали обступать видения. Женщина спала не более двух часов. За балконной решеткой догорали всполохи угасающего дня, с улицы, словно предупреждая о близкой ночи, доносилась отрывистая речь.

— Ты кричала во сне, — сказал Крис.

Терри охватила дрожь.

— Что я говорила?

— Ты кого-то боялась. Мне показалось, Рики, но я не уверен.

Она прикрыла ладонью глаза.

— Это был не Рики.

— Тогда что же напугало тебя?

Тереза откинулась головой на подушку. В темноте ей померещилось, что хрустальная люстра обрушивается на нее мириадами осколков черного обсидиана.[11]

— Это мой старый кошмар, — произнесла она. — Последний раз он преследовал меня несколько лет назад. — В этот момент она не могла посмотреть Крису в глаза и говорила, устремив безучастный взор в потолок: — Как будто я в церкви миссии Долорес, куда ходила еще ребенком. Только теперь исповедальня в каком-то темном алькове, и место это мне незнакомо. Я исповедуюсь, а в церкви нет ни души. Разумеется, я не вижу лица священника, одну лишь тень по ту сторону решетки. Но я узнаю его по профилю — это отец Анайя, приходской священник. На душе у меня остается последнее прегрешение, в котором я до сих пор не призналась ни единой душе. Я наклоняюсь как можно ближе, к отцу Анайе и шепотом сознаюсь в этом грехе. — Терри тяжело вспоминать об этом, она мучительно подбирает слова: — Тень отступает. Я слышу шаги; что-то из сказанного мной заставляет священника подойти ближе. — Терри закрыла глаза. — Меня так и подмывает бежать. Но я стою как прикованная и жду, пока тень не появляется из исповедальни. На священнике сутана с капюшоном. Я не вижу его лица. Но я точно знаю, что оно искажено ненавистью. Он воздевает вверх руку, чтобы указать на меня, и вдруг вступает в полосу света. — С этими словами Терри обращает на Криса широко распахнутые глаза. — Это вовсе не отец Анайя. Это мой собственный отец.

— И на этом сон обрывается? — вопрошает Крис, всматриваясь в ее лицо.

— Да. Все время на одном и том же месте. — Терри почувствовала раздражение. — Я думала, что давно избавилась от кошмара. Это так мучительно — все равно что мочиться в постель.

Кристофер молчал. Отвернувшись от него, Тереза лежала на спине, овеваемая струями ночного воздуха, проникавшего в окна, и наблюдала за движущимися по комнате призрачными тенями. На лбу у нее выступила испарина.

Он погладил женщину по щеке, смахнув влажный локон.

— В повторяющихся снах нет ничего необычного, — сказал он. — Непонятно только, почему ты увидела это именно сейчас.

— А ты помнишь свои сны?

— Пожалуй, нет. — Крис задумался. — Мне вспоминается лишь один: я еду в школу на автобусе, а в кресле водителя почему-то сидит Дэниел Патрик Мойнихан. Если это тебе о чем-то говорит, давай покончим со снами.

Терри недоверчиво посмотрела на него.

— Ты все это выдумал.

— Да нет же. Терри, ты разве не знаешь? Протестанты из числа англосаксов не смотрят сны — они смотрят комиксы.

Она едва заметно улыбнулась.

— Это потому, что они не признают категорию греха. Если только не принадлежат к числу религиозных фанатиков.

— А что это за страшный грех, который ты совершила? — спросил Паже.

— Не знаю. Однако мне всегда страшно, что отец объявит о нем во всеуслышание. Но тут сон обрывается.

— Ты хотя бы догадываешься, что за этим кроется?

— Все довольно просто, — торопливо ответила Терри. — Видимо, внутри меня гложет ощущение вины, каким-то образом связанное с отцом, с теми чувствами, которые я испытывала, когда он умер. Впрочем, я не придаю этому большого значения.

Казалось, Крис пытался прочесть по выражению ее лица нечто важное.

— Кошмар начал преследовать тебя после его смерти? — поинтересовался он.

— Да ничего страшного. — Терри отвела взгляд. — Если не считать того, что Елена, похоже, унаследовала от меня эту «любовь» к ночным кошмарам, словно какое-то семейное проклятие.

Кристофер достал из ведерка со льдом бутылку «Пино Гриджо», налил вино в бокал и протянул его Терри.

— Я думал, девочка не рассказывает тебе о том, что ей снится.

— Она и не рассказывает, — признала Терри. От пригубленного вина во рту у нее разлился терпкий аромат. — Просто называет это «сном». Влажная от пота, дрожащая, она прижимается ко мне, а я не знаю, как мне избавить ее от этого наваждения. Крис, иногда меня охватывает смятение, мне кажется, это я виновата в том, что происходит с Еленой.

— Почему бы тебе не позвонить ей еще раз? — спросил Паже, мягко поглаживая возлюбленную по щеке.

Тереза поцеловала его ладонь и прошла в другую комнату.

Набирая номер Рики, она наблюдала за Крисом, который включил ночник, собираясь наполнить ведерко льдом. В свете ночника было видно, какая стройная у него фигура.

Раздались гудки. На двенадцатом Терри повесила трубку.

«Довольно, — стараясь сохранить спокойствие, твердила она себе. — Радуйся, пока ты с Крисом».

— Не отвечает? — спросил он.

— Нет.

Крис вынул больную руку из ведерка со льдом. Терри показалось, что синева немного спала, однако при активных движениях Паже все еще морщился.

— Надо бы сделать рентген, — предложила Тереза. — Насколько я в этом разбираюсь, у тебя перелом.

— Едва ли, — возразил Крис. — К тому же мне пришлось бы весь вечер перед отъездом провести в отделении неотложной помощи, дожидаясь, пока какой-нибудь зеленый юнец-практикант не заявит, что в таком состоянии мне вообще не стоит никуда ехать. Я и без того потратил уйму сил, уговаривая тебя.

Терри снова посмотрела на его ладонь.

— Со мной такого никогда не было, чтобы на меня вдруг упало дерево. Как это тебя угораздило?

— Просто у тебя лучше реакция. Жаль только, что ты не помогла мне собраться.

Терри саркастически ухмыльнулась.

— Это же на тебя свалилось дерево. И это ты отказался от ужина со мной, оставив меня одну.

Крис посмотрел в окно.

— Я искуплю свою вину, — произнес он. — Прекрасный вечер для прогулки на вапоретто.[12] Еще я знаю хорошее место, где подают макароны с кальмарами.

— Именно это было в моем кошмаре, — сказала Терри. — Все остальное я просто выдумала.

Возле Даниэли они сели на вапоретто, направлявшееся в сторону моста Риальто.

Плавучий трамвайчик, натужно урча, рассекал темную гладь канала. Они миновали застекленный салон, в котором оказалось полно народу — туристов и самих венецианцев, — и вышли на корму. В лицо дохнуло морской свежестью. На небе догорал пурпурный закат; в черной воде отражались огни их вапоретто; казалось, они были одни в целом мире.

По обе стороны канала из воды поднимались величественные трехэтажные особняки. В некоторых горел свет, и можно было увидеть высокие потолки, хрустальные люстры, книжные полки, картины на стенах, другие представлялись заброшенными и почти призрачными. Крис, обняв Терри за талию, покачивался в такт волнам. И она вспомнила, какое неподдельное счастье и удивительное блаженство охватили ее, когда она вышла утром от Криса, впервые проведя с ним ночь. В то время ее еще не посещали темные мрачные мысли, в которых она желала Рики смерти.

Терри проняла дрожь.

Крис прикрыл ее полой своей кожаной куртки. Впереди замаячили очертания моста Риальто. Это было легкое, почти воздушное, сооружение с пятью серебристыми арками, вздымавшимися над мглой канала. У моста стояли пришвартованные вапоретто, гондолы и моторные лодки; тротуар был залит светом, и за столиками ресторанчиков под открытым небом сидела досужая публика — отдельные парочки и целые группы, — наслаждаясь едой и ароматным капучино. На левом берегу лениво бродили туристы и местные жители, переходя от одного уличного ларька к другому. Над водой разносились голоса и смех.

Внезапно Терри испытала какое-то неземное чувство, словно в мгновение ока она перенеслась из одной жизни в другую. И женщина, стоявшая в этот момент рядом с Кристофером Паже, уже не могла быть прежней Терезой Перальтой, которая шесть мучительных лет являлась женой Рики Ариаса. Она ощутила пронзительное желание навсегда раствориться в Италии, раствориться в Крисе. Терри не могла дождаться, когда они причалят.

Наконец они сошли на берег. И миновав мост, долго брели по лабиринту узких мощенных камнем улочек между средневековыми зданиями, пока не вышли к ресторанчику, о котором говорил Крис. Ресторан под названием «Мадонна» оказался вовсе не столь уютным и интимным, каким рисовало его воображение Терезы. Массивные деревянные двери вели в два просторных, залитых ярким светом зала, где на белых стенах висели современные гравюры. В ресторане было полно посетителей, официанты в белых накрахмаленных пиджаках сновали между столиками, с трудом перебрасываясь на ходу репликами в этой какофонии голосов. Обстановка напомнила Терри ее любимый ресторан в районе Миссии, где она выросла, — те же многодетные семьи, смех и споры, и так же дети, набрав в рот воды, поливают друг друга, и никому до этого нет дела…

Эти воспоминания вызвали у нее улыбку. Тут Крис поднял руку, и в следующее мгновение усатый официант-коротышка уже провожал их к стоявшему в углу столику. Терри огляделась. Несмотря на то что шел десятый час, в ресторане было довольно много темноволосых итальянских ребятишек вместе со своими родителями, а другие еще ждали у входа свободных мест. Терри невольно подумала о Елене: она и мечтать не могла о том, чтобы взять девочку с собой в такое путешествие.

— Желаете коктейль, синьорина?

Семь бед один ответ, решила она.

— Танкуэри мартини, пожалуйста, безо льда и поменьше вермута.

Крис улыбнулся: всего несколько месяцев назад, когда Терезе хотелось расслабиться, он предложил ей выпить, и она впервые попробовала мартини.

— Мне то же самое, — сказал он официанту.

Официант ушел. Тут внимание Терри привлекла девочка лет четырех, которая сидела на руках у матери и восторженно теребила ее золотые серьги. Елена, еще будучи грудным младенцем, проявляла живой интерес к подобным мелочам. Вообще дочь росла очень наблюдательной; ей было всего несколько недель от роду, а она уже могла подолгу разглядывать лицо матери, словно открывая для себя человека, чьим заботам она себя вверяла. Когда из-за нерадивости Рики Терри пришлось вернуться в университет, Елене не исполнилось и двух месяцев.

«Умоляю, — уговаривала себя женщина, — забудь о нем. Хотя бы на этот вечер».

Подали мартини. Они с Крисом сдвинули бокалы.

— За нас, — провозгласила Тереза. — За то, чтобы это подольше не кончалось.

С первым глотком она ощутила пряный, почти лекарственный, привкус, отличающий хороший мартини. Она пригубила еще, и по телу разлилось тепло — давал знать о себе джин. С третьим глотком пьянящая жидкость потекла плавно и ненавязчиво.

Терри с интересом наблюдала, как девочка за соседним столиком касается пальчиками лица матери, изучая его черты.

— Никогда бы не подумала, что тебе не хотелось иметь детей. — Она повернулась к Крису. — Судя по тому, как ты относишься к Карло, этого не скажешь.

Похоже, Кристофер не ожидал это услышать; с тех пор как они приехали в Италию, Терри впервые упомянула его сына.

— Пока Карло не стал жить со мной, — ответил он, — я и сам не знал, гожусь ли на роль отца. И потом ведь сыну уже было тогда семь, и мне, например, ни разу не приходилось менять ему пеленки, я не знаком с этим ужасным возрастом, когда дети особенно несносны, — два годика, четыре, шесть. — На губах Криса дрожала улыбка, но глаза при этом оставались печальными. — Мне кажется благодаря этому, наши отношения отличает некоторое достоинство. По крайней мере, он будет избавлен от моих рассказов его подружке о том, как маленький Карло срыгнул мне на смокинг.

Терри не могла сдержать смеха, потом она заказала еще один мартини.

К этому времени темноволосая девочка уже спала, положив голову матери на плечо. Тереза с удивлением обнаружила, как легко, по сравнению с первым, пьется второй бокал, и пожалела, что до сих пор пила не больше одного.

— Я люблю тебя, Крис. Крепко-крепко.

— Я тоже люблю тебя, Терри, — улыбнувшись, произнес он.

Когда они заказывали горячее, Тереза попросила красного вина. Крис не спорил, лишь недолго посовещался с официантом, и вскоре на столе появилась бутылка кьянти. Вино показалось Терри терпким, почти едким.

— Замечательно, просто замечательно! — одобрила она выбор Паже.

За соседним столиком собирались уходить. Мамаша передала девочку на руки отцу, и тот пронес ее через оживленные залы и вышел на улицу, осторожно обходя людей у входа, ожидающих свободных мест. Голова девочки мерно покачивалась у него на плече, но глаз она так и не открыла; в такие минуты весь мир для ребенка сосредоточен в знакомых запахах и тепле тех людей, которым он дорог. От этой мысли Терри стало спокойнее на душе, но тут она вспомнила, как носила на руках Елену, и ей снова взгрустнулось.

— Очаровательная малышка, — сказал Крис, проследив за ее взглядом.

Терри было приятно, что и он обратил внимание на эту девочку. Она выпила еще кьянти.

Когда Тереза допивала второй бокал, у нее возникло ощущение, что со временем и пространством происходят странные вещи.

Она практически ничего и никого не видела вокруг — одного лишь Криса. Официант снова наполнил бокалы, когда подали горячее. Макароны с кальмарами ей понравились, и Крис довольно улыбался. Происходящее напоминало меняющиеся кадры на видеопроекторе — на смену одной картине внезапно приходила другая: официант держит в руке бутылку вина, и тот же официант уже подает счет. Все казалось Терри как в немом кино, реальным был только Крис. Прошлое, от которого они бежали, почти начисто стерлось из памяти. Здесь, в Италии, ей было хорошо.

Улица дохнула в лицо неожиданно прохладным ночным воздухом. На мгновение женщина почувствовала, что Кристофер смотрит на нее чересчур пристально и задумчиво.

— Теперь пойдем потанцуем, — предложила она. — Ведь мы с тобой ни разу не танцевали.

— Но я совершенно не умею танцевать. — Крис снова повеселел.

— Тебе надо просто двигаться, и все. — Терри не могла понять, что его так развеселило. Для нее было сейчас важно потанцевать с ним вдвоем. — Ну же, Крис, идем, я покажу тебе, как это делается.

Паже не сопротивлялся. По улицам гулял ветер, и они шли, взявшись за руки, пока не оказались перед зияющим провалом — это был вход в ночной клуб. Из усилителей неслись звуки американской музыки, в которой тонули голоса толпы; люди разевали рты, но тщетно — их никто не слышал. Прожектора подсветки расчерчивали фигуры танцующих лиловыми и алыми полосами; бренди лилось рекой. Терри отдалась на волю музыке, тело ее извивалось, над откинутой назад головой взлетали копны волос. На лбу блестели капельки пота, она была раскованна и чувственна, не видя перед собой никого, даже Криса. Ей было безразлично, о чем поют в этих песнях. Важен был лишь пульс музыки, как биение ее собственного сердца. Терри была свободна.

Внезапно музыка оборвалась. Зажглись яркие огни, и в них растворились лилово-алые полосы подсветки. Они очутились в зале, где пахло затхлостью, как в давно непроветривавшейся спальне; кругом стояли столы, а на них — бокалы с недопитым спиртным.

— Они закрываются, — сказал Крис, беря Терезу под руку.

На улице еще больше похолодало.

— Пойдем куда-нибудь еще, — попросила Терри. — Прошу тебя, я не хочу, чтобы это кончалось.

«Не поможет», — услышала она вдруг, или это ей только почудилось, и бросилась в ночную мглу.

Они оказались на пустынной площади: призрачные здания, голые мостовые, смутные очертания фонтана. Над пепельно-серыми в лунном свете камнями мостовой разносились гулкие удары каблуков. Скинув туфли, Терри бежит к фонтану и вступает в холодную воду; промокший подол платья прилипает к ногам. Крис, засунув руки в карманы, молча наблюдает за ней.

— Скоро три, — произносит он. — Мы исходили все, что можно, Терри. Это последний фонтан в Венеции.

От этих слов Терезе стало весело. Она взглянула на Криса — он стоял стройный и прекрасный, словно античная статуя. Терри подумала, представала ли она такой хоть раз в его глазах.

— Не беда, — успокоила она его, выходя из фонтана. — Мне хочется кое-чем заняться с тобой.

Опершись на его руку, женщина надела туфли. Движения ее были спокойны и точны.

— Идем, — сказала она. — Скорее.

Они пустились бегом по извилистым кривым улицам. Наконец впереди открылась панорама Большого канала.

Когда они вошли к себе в номер, время остановилось.

Терри погасила свет. Стало так тихо, что она услышала собственное дыхание.

Луна и тусклый свет газовых фонарей на улице смягчали ночной мрак.

Терри видела перед собой только лицо Криса.

— Оставайся там, — прошептала она.

Крис стоял у кровати. Терри сняла серьги и положила их на туалетный столик. Его отражение в зеркале было неподвижно, словно завороженное ее движениями. Тереза повернулась к нему.

Ничто не нарушало тишины.

— Я так ждала этого, — тихо произнесла она и медленно направилась к Кристоферу.

В голове ее ритмично и волнообразно продолжал биться пульс музыки. Платье соскользнуло с плеч и, на мгновение задержавшись на бедрах, легло к ногам. Она спустила бретельки бюстгальтера, думая о том, что он никогда еще не видел ее такой. Бюстгальтер упал на пол. Терри пошла медленнее; ей хотелось, чтобы Крис физически почувствовал ее, даже на расстоянии.

— Дьявольщина.

Его голос прозвучал глухо, но она слышала его так же отчетливо, как если бы это был ее собственный.

— Я хочу унестись с тобой далеко-далеко, чтобы забыть обо всем.

Раздевшись, Терри попросила Криса, чтобы тот смотрел на нее.

Текли секунды. Он наблюдал за движениями ее тела, залитого серебристым светом, и Тереза впервые почувствовала себя по-настоящему красивой.

Кристофер двинулся к ней, но она не останавливалась. Когда он подошел вплотную, ей показалось, что глаза у него темнее ночи…

— Прямо здесь, — произнесла Терри.

Они опустились на пол. Он все делал именно так, как ей хотелось. Даже молчал, с нужной «интонацией», когда вошел в нее.

Остальное было творением их обоюдной страсти и ничем не сдерживаемого желания. Потом они долго лежали молча.

— Спишь? — спросил Крис.

— Нет, — тихо ответила Терри. — Не сплю.

Она почувствовала, как его губы коснулись ее живота, и все остальное потеряло смысл. Глубокий покой освобожденной страсти снизошел на нее, позволив наконец Терезе забыть о Елене.

16

Когда Терри проснулась, немилосердно палило утреннее солнце. Комната представляла собой кошмарное зрелище: разбросанная по полу одежда, болтающийся на трюмо бюстгальтер, сползшие на пол простыни. В голове у нее гудело.

Крис протянул Терезе стакан воды и три таблетки аспирина. Она без разговоров выпила лекарство и косо посмотрела на Криса.

— А как тебе удается выглядеть таким бодрячком? — спросила она.

— Холодный душ, — улыбнувшись, объяснил Крис. — Иначе я бы уже рухнул из лона цивилизации в пучину варварства. Нечто похожее произошло с нами вчера.

Терри привстала — на ней ничего не было. Лопатки саднило, она не сразу вспомнила, что стерла их о ковер. Зардевшись, женщина спросила:

— Ты что-нибудь помнишь?

Крис присел на кровать рядом с ней.

— До мельчайших подробностей. До конца дней своих не забуду.

Терри покачала головой.

— Такого со мной еще не было.

— Я польщен. — Крис поцеловал ее в лоб. — Только надо было вернуться чуть пораньше. Не в половине четвертого.

Терри вымученно улыбнулась.

— Если я и дальше буду раздеваться в подобной манере, то, пожалуй, далеко зайду. — Она искоса взглянула на него. — И сколько же раз у нас получилось?

— Три. Но на ковре только два. — Крис вытащил из ведерка со льдом мокрое полотенце, отжал и протянул Терри. — Подержи на лбу и прикрой глаза. Мне это помогло.

Это была хорошая мысль. Все предметы в комнате имели слишком резкие очертания, а от яркого света болели веки. Темнота действовала успокаивающе, влажное же полотенце смягчало боль, которая, возникая где-то в затылке, пульсирующими толчками отдавалась в глазах.

— Кстати, — услышала она голос Криса, — ты вчера чем-нибудь пользовалась?

— Ты это серьезно? Или сам пользовался презервативом?

— Да я же дилетант — растерялся от страха.

Он приподнял полотенце и поцеловал ее в лоб. Терри взяла его за руку и положила ладонь себе на щеку.

— Передай мне, пожалуйста, телефон, — попросила она.

Внезапно помрачнев, Крис повернулся, чтобы взять аппарат.

Тереза рассеянно поблагодарила и набрала номер Рики.

Но никто не отвечал.

А вдруг, подумалось ей, Елена решит, что у нее больше нет матери. С удивительной отчетливостью, словно это было только вчера, Терри вспомнила, как скрывалась в то утро от отца в спальне, когда ее мать с синим от побоев лицом пошла к врачу. Как, поджидая возвращения Розы, она то и дело выглядывала в окно в страхе, что мать расскажет врачу правду, и тогда ей не разрешат вернуться домой. Когда же наконец Роза появилась и увидела в окне лицо дочери, Тереза испытала огромное облегчение и одновременно чувство вины и щемящую жалость к матери. Сейчас, вспоминая этот эпизод из собственного детства, Терри, как никогда, понимала Елену, ее желание, чтобы мать вернулась домой. Ведь Терри не могла продемонстрировать ей следы от побоев, нанесенных Рики.

Она посмотрела на Криса и снова набрала номер.

Телефон молчал. Терезе вдруг стало омерзительно состояние своего похмелья, в котором смешалось все: тошнота, чувство раскаяния и презрения к самой себе.

— Боже, — с горечью произнесла она, — как бы я хотела, чтобы он был мертв.

Эти слова, словно отраженное эхо, троекратно пронеслись в ее сознании. Крис, помолчав, сказал:

— Я должен позвонить Карло.

Терри протянула ему трубку. Отвернувшись, он набрал номер.

Он заговорил с Карло, и голос его заметно смягчился. Тереза вышла в другую комнату.

Когда он закончил разговор, она снова попробовала дозвониться до Рики. В голове у нее по-прежнему шумело.

— Никого? — спросил Крис.

— Нет. В это время Елена уже должна быть в постели.

Положив трубку, Терри прошла на балкон. Стояло ясное утро. На тротуарах было оживленно.

— Если до вечера не удастся связаться с Рики, — сказала она, — придется звонить в школу.

Кристофер ничего не ответил.

Некоторое время спустя, надев темные очки от солнца, они спустились вниз и направились на широкую, мощенную камнем площадь Святого Марка — там вполне могло разместиться два футбольных поля. С трех сторон возвышались двух- и трехэтажные здания с галереями и ажурными колоннами. Оглядевшись, Терри нашла площадь великолепной.

Они сели за столик в кафе под открытым небом, заказали круассаны и двойной «эспрессо». Долго сидели молча. Наконец Тереза произнесла:

— Мне очень жаль. И дело не только в моих переживаниях. — Она заглянула ему в глаза. — Иногда я думаю, простишь ли ты мне когда-нибудь то, что Рики сделал с тобой. Даже если нам и удастся выбраться из всего этого.

Крис сидел, отодвинувшись от стола и вытянув ноги, в ладонях он держал чашку с кофе.

— По-моему, дело, скорее, в том, простишь ли ты себе, если останешься с ним. Уже этого достаточно, чтобы остаться со мной.

— Ты все еще считаешь, что мне нужен психиатр?

— По-твоему, это тоже грешно? Как этот твой сон, который снова преследует тебя? Или твои переживания из-за отца или матери, с которыми ты не можешь справиться?

— Мне тяжело думать об отце, — произнесла Терри, глядя куда-то в сторону. — Когда я думаю о нем, мне становится страшно. — Внезапно ее охватил гнев. — Моего отца больше нет в живых, и довольно об этом.

Крис взглянул на нее поверх чашки с кофе.

— Терри, а как он умер? Ты никогда мне толком не рассказывала.

Она непроизвольно закрыла глаза.

Видение предстало перед ее глазами внезапно, словно яркий сноп света больно резанул по сетчатке: освещенная первыми лучами утреннего солнца голова отца у ее ног, засохшая струйка крови, вытекшей из виска… На мгновение сознание женщины померкло, потом все прошло.

Терри молчала. Тогда Крис тихо спросил:

— Терри, в чем дело? Ты почему-то чувствуешь себя виноватой?

Тереза открыла глаза, избавляясь от мучительного видения. Но на Криса она так и не взглянула.

— После смерти отца в доме стало спокойней, — наконец изрекла она. — Возможно, я чувствую себя виноватой за то, что мне нравилось это ощущение покоя, — продолжала женщина усталым голосом. — Иногда мне думается, Крис, что именно поэтому я всегда была одержима идеей стать юристом. Потому что там все по правилам: никто никого не бьет, и каждый имеет право сказать слово в свою защиту. Мне казалось, закон защищает даже детей.

Крис молчал, повернувшись в сторону площади, и это не было для Терри неожиданностью.

17

Тереза стояла в телефонной будке возле палаццо Дожей.[13]

Телефон Рики молчал. Автоответчик с лицемерно-слащавой записью был отключен.

Крис мерил шагами тротуар, щурясь под полуденным солнцем. Он нетерпеливо отвернулся, когда Терри в очередной раз тщетно набирала номер.

Она распахнула дверь кабинки, впустив внутрь струю освежающего бриза.

Глядя, как Крис вышагивает, засунув руки в карманы, Терри подумала о том, насколько он подтянут и опрятен.

— В Сан-Франциско сейчас три часа ночи, — сказала она. — Рики должен быть дома. Он просто не подходит к телефону.

— В три ночи и я бы не стал подходить. Видимо, вместе с автоответчиком он отключил и звонок. — Его голос выдавал легкое раздражение. — Как знать, возможно, ему наскучило мучить тебя. Развлечения тоже приедаются.

«Вечером надо будет позвонить в школу», — подумала женщина, с трудом соображающая, где она и с кем.

— Как насчет обеда? — предложил Кристофер.

— Подождем. — Она взяла его за руку. — Не возражаешь, если мы немного пройдемся?

Они не спеша направились вдоль Большого канала. Дул свежий ветер, принося с собой нежный аромат моря. На просторной мостовой было не очень многолюдно. Пестрая смесь венецианцев и вооруженных фотоаппаратами туристов (прежде всего итальянцев), которые то и дело останавливались, чтобы поглазеть на ларьки с сувенирами или посидеть в уличных ресторанчиках. Терри поняла, что отдых здесь по карману лишь немногим американцам. В этот момент она была благодарна Крису и одновременно испытывала некоторое беспокойство: ведь Елена могла бы быть сейчас с ними, в Италии.

Кристофер остановился, увидев уличного художника, который писал тушью портреты прохожих. Явно подражая Сальвадору Дали, он носил красный шейный платок и длинные подкрученные вверх усы, хотя его творения (как не без иронии отметила про себя Терри) были куда более приземленными. Зато сам процесс творчества — с грациозными взмахами кисти и эффектными паузами, во время которых художник, прищурившись, вглядывался в позирующую крашеную блондинку средних лет, — отличала свойственная большому мастеру сосредоточенная торжественность, доведенная почти до гротеска. От взгляда Терри не могло ускользнуть, что эта сценка подействовала на Криса успокаивающе. Оказывается, он относился к людям — со всеми их маленькими слабостями и тщеславием — гораздо теплее, чем она вначале предполагала.

— Он неподражаем, — пробормотал Крис. Понятно, что восхищался он не портретом, а скорее, той энергией и чувством собственной значимости, которые заставляли художника каждое утро вставать, напомаживать усы, подхватывать этюдник и устремляться туда, где он неизменно превращался в Сальвадора Дали, хотя бы на своем крохотном пятачке.

Художник церемонно вручил рисунок позировавшей ему немке. По-видимому, та осталась не очень довольна его работой и, немного поторговавшись о цене, удалилась, не сказав ни слова благодарности. Оставшись один, портретист помрачнел и как-то сник, а затем с униженным видом принялся искать новых клиентов.

— Не желаешь оказать ему услугу? — спросил Крис.

— Кто, я? — удивилась Терри, которая вовсе не считала себя подходящей натурой.

— Мне на память, — веселился Паже. — С тех пор, как впервые увидел тебя, я мечтаю иметь твой портрет.

Художник к тому времени заметил их и пожирал Терезу взглядом, полным надежды.

— Что-то раньше это не приходило тебе в голову, — возразила Терри. — Кроме того, у меня ужасный нос. Если я соглашусь, дай слово, что я сама выберу темный чулан, в котором будет висеть эта мазня.

— В моей спальне, — бросил Крис, направляясь к художнику.

Положив сумочку рядом, она стала терпеливо позировать, а художник между делом отпускал ей комплименты и широко улыбался Кристоферу как человеку, способному разделить чужой успех. Терри и самой начинало нравиться все это; ей доставляло удовольствие видеть, как забавляется Крис.

Около них задержался какой-то досужий зевака — тщедушный юнец с курчавыми волосами, с виду итальянец. Он стоял за спиной Паже, переводя взгляд с рисунка на Терри и обратно, словно критически сравнивал копию с оригиналом.

— Замечательная схожесть, — заметил Крис. — Куда лучше, чем я ожидал.

Художник, прищурившись на свое творение, улыбнулся.

— Благодарю вас, сэр. Ваша жена необыкновенно красива.

Кристофер перехватил взгляд Терри. Невольная оговорка незнакомого человека показалась ей настолько нелепой в данных обстоятельствах, что она не смогла подавить язвительной ухмылки.

— Неплохо напомнить ему об этом, — обратилась она к художнику. — А то я уже который день не вижу ни малейшего знака внимания.

Крис отвернулся, боясь, что вот-вот расхохочется. Внезапно что-то промелькнуло у Терри перед глазами. Не успела она опомниться, как зевака-итальянец сцапал ее сумочку и пустился наутек.

— Крис… — вырвалось у нее.

— Жди здесь, — бросил тот на ходу, пускаясь в погоню.

Воришка был метрах в десяти от них, однако он явно не принял в расчет выносливость Паже.

Ноги сами понесли Терри вслед за ними.

Беглец врезался в толпу туристов, которые в испуге шарахались от него, выпучив глаза. Оглянувшись и увидев, что Крис не отстает, он прибавил ходу, припустившись по широкой панели. Паже следовал по пятам, воспользовавшись проходом в толпе, в недоумении расступившейся. Словно воплощение самого гнева, он мчался широкими пружинистыми прыжками, и было что-то зловещее в его беге. Фигуры бегущих становились все меньше.

У Терри бешено колотилось сердце.

— Крис! — выкрикнула она вслед. — Не надо!

Но он уже не слышал ее. Итальянец еще раз оглянулся на ходу — лицо его было искажено страхом. Тут он вильнул в сторону, туда, где раскинулись канапе уличного ресторанчика, и кинулся между столиками, опрокидывая посуду. Кристофер едва устоял на ногах.

Тереза побежала быстрее.

Миновав последний столик, воришка скользнул в узкий проулок между зданиями. Терри догадалась, что он надеялся оторваться от преследования в лабиринте венецианских улочек. В душе она и сама надеялась на это.

Следом за ним в том же проулке исчез Крис.

Терри не останавливалась, позади остались широкая панель тротуара, ресторанные столики под зонтиками, какая-то женщина, которая упала, опрокинув на себя еду. У Терезы в ушах стояли пронзительные крики, чей-то плач, звон разбитых тарелок.

Очутившись в проулке, она заметила метрах в двадцати от себя фигуру Криса, но он тут же свернул направо в проход. Тяжело дыша, Терри снова пустилась бежать. У нее кололо в боку, гудела голова и было чувство тошноты, преследовавшее прошедшим утром.

Она повернула за угол и на мгновение оторопела: такой Венеции ей еще не приходилось видеть. Переулок напоминал, скорее, щель, куда едва пробивался солнечный свет. Это был узенький проход между каменными зданиями и черным как смоль каналом, от которого в воздухе висел затхлый запах стоялой воды. Стены покрывала плесень, из окон свешивалось белье. Здесь, в этом мирке, было так неуютно и промозгло, что Терри почувствовала себя загнанной в западню.

Возле дома с заколоченными наглухо окнами и окованным железом парадным стояли двое.

Крис держал воришку за горло, стараясь прижать его голову к двери.

Терри бросилась к ним.

— Нет! — закричала она.

Кристофер словно не слышал. На лбу его блестели капли пота, казалось, он насилу мог дышать. Итальянец взирал на него с отчаянной злобой и страхом. На руке у вора по-прежнему болталась украденная сумочка.

Крис смотрел на беднягу так, точно перед ним было не человеческое существо, а дикое животное.

— Судя по одышке, — произнес он, — этот тип много курит. Иначе бы мне не догнать его.

Он как будто обсуждал охотничий трофей. Терри почти физически ощущала, в каком напряжении пребывают оба мужчины: богатый американец, распираемый гневом, истинная причина которого была ясна одной только Терри, и уличный воришка, должно быть, искренне презирающий своего преследователя. Курчавые волосы этого юнца напомнили ей о Рики.

И тут малый плюнул Крису в лицо.

Тот и глазом не моргнул, лишь слегка наклонил голову, как будто желая по физиономии мерзавца прочесть, насколько тот понял его слова.

— Отпусти его, — тихо сказала Терри. — Прошу тебя.

Крис только крепче сжал пальцы на горле незнакомца.

— Проверь сумочку, — приказал он. — Посмотри, все ли на месте.

Она взяла сумочку, и в этот момент Паже схватил бедолагу за ворот, который сдавил ему горло. Кадык у парня заходил ходуном. Тереза заметила, что отек на руке Криса еще не прошел.

— Все на месте, — поспешно произнесла она, даже не потрудившись заглянуть в сумочку.

Крис рванул итальянца за шиворот, а потом, точно непослушную партнершу в танце, протащил несколько метров и перегнул над перилами канала — ноги у того подогнулись, и он по пояс завис над водой. С искаженным от дикого страха лицом бедняга попытался сопротивляться.

— Если я сейчас отпущу тебя, — почти прошептал Крис, — думаешь, ты сможешь удержать равновесие?

Какие-то незнакомые интонации в его голосе заставили Терри содрогнуться. Затем итальянец дернул плечами, выражая непонимание.

— А жаль, — продолжал Паже. — Потому что, похоже, мы так этого и не узнаем. — С этими словами он легонько столкнул парня в воду.

Послышался всплеск, и Крис впервые за все это время посмотрел на Терезу.

Ее взгляд был устремлен мимо него, вниз, где барахтался незадачливый воришка, отчаянно колотивший по воде руками.

— Ну как, плывет? — спросил Кристофер.

— Да.

— Наконец-то свершилось правосудие. — Злость его прошла, и голос звучал устало. — Это лучше, чем обращаться в полицию или, как в данном случае, в «Америкен экспресс».

Терри в последний раз взглянула на беднягу, который в этот момент неловко взбирался на борт моторной лодки, причаленной к каменной набережной, и вытерла салфеткой Крису лицо. В глазах его стояла тревога, как будто он снова стал самим собой.

— Идем, — сказала она. — Мы не заплатили художнику.

Они двинулись назад, по тому же переулку. Остановившись у ресторанчика, Крис принес извинения и заплатил за нанесенный ущерб. Потом снова вышли к Большому каналу. Кроме банальных слов благодарности Терри не нашлась что сказать своему спутнику.

Завидя художника, Терри вытянула вверх руку, демонстрируя возвращенную сумку. Художник восторженно улыбался. Но когда он передал ей портрет, перед глазами у нее стояло совсем другое лицо — лицо Криса, искаженное гневом, которого он никогда прежде не выказывал при ней.

18

Вечером, поужинав в кабачке «У Гэрри», они возвращались к себе в отель «Даниели». Беззаботные влюбленные парочки прогуливались по освещенному газовыми фонарями променаду.[14] В душе Терри хотелось бы принадлежать к их числу, но она не могла успокоиться, пока не поговорит с Еленой.

Когда они дошли до отеля, Тереза оставила Криса и, миновав богато убранный холл, поспешила наверх. Войдя к себе, зажгла свет и принялась снова набирать номер.

Рики по-прежнему не отвечал.

Она положила трубку. С порога за ней наблюдал Кристофер. Затем он вошел, закрыв за собой дверь. Терри молчала.

Крис сосредоточенно зашагал по комнате: после этого случая с кражей сумочки она поняла, что его нервы каким-то образом связаны с ее собственными.

— Прости меня, — произнесла Тереза. — Возможно, с моей стороны было безумием приезжать сюда.

Ее слова, видимо, задели Паже.

— Возможно, — сквозь зубы обронил он, — тебе следовало бы оставить своего мужа в покое.

— Я не стану сейчас отвечать тебе на это, — сказала Терри, глядя ему в глаза. — Ты даже представить себе не можешь, как тяжело у меня на душе из-за того, что совершил Рики. Наверное, он получил то, к чему стремился, — мы сидим здесь и ссоримся из-за него, как будто, находясь от нас за семь тысяч миль, он управляет нами, дергая за невидимые ниточки. — Она замолчала, подбирая нужные слова. — Но сейчас, Крис, меня волнует только одно — я не могу найти свою дочь.

— Итак, что мы имеем? — отозвался Крис. — Сидим в Венеции у телефона в надежде услышать голос Рики.

Казалось, в самом взгляде и интонации сконцентрировалась вся его ненависть к Рикардо. Терри со сладкой горечью призналась себе, что с учетом всего того, что обрушилось на них с Крисом, они практически не сопротивлялись обстоятельствам.

— Иногда мне кажется, — произнесла она уже более спокойным тоном, — что он способен просто похитить ее.

На лице Криса отразилось недоумение.

— Киднэппинг? За две недели до слушания дела? Окажись он настолько глуп, нам можно было бы просто позавидовать.

— Через час я позвоню в школу, — помолчав, сообщила Терри. — Елена должна быть там… или ее там нет.

Взгляд Кристофера, отрешенный, живший как бы отдельно от терзавшей его боли, скользнул за окно, в ночь. Тереза в который уже раз подумала о его удивительном умении контролировать свои чувства и о том, что платой за это умение и была эта отрешенность.

— Может, тебе было бы легче, если бы ты дал волю чувствам и просто вспылил, — предположила она.

Словно в ответ на какие-то собственные мысли, Крис едва заметно покачал головой.

— Я видел, как скандалили мои родители. В пьяном угаре они швыряли друг в друга вазы из-под цветов и говорили друг другу такие обидные слова, которые невозможно простить. Я понял, что слова могут быть куда страшнее, чем битье посуды, — их брак подточили именно слова, которыми они бросались. Вот почему мы с тобой так похожи, помимо всего прочего. Ты веришь в то, что злоба — это грех. — Голос его звучал спокойно и размеренно. — Мы оба принадлежим к одной и той же породе. Только я не уверен, что ты догадываешься об этом, как и о том, насколько важно данное обстоятельство.

Терри посмотрела на его отекшую кисть — рана приобрела сизоватый оттенок. Тут она вспомнила о воришке.

— Случалось ли тебе раньше давать волю своему гневу, Крис? Я хочу сказать, испытывал ли ты когда-нибудь такой гнев, чтобы тебе больше не хотелось даже сдерживать его?

Словно не слыша ее вопроса, Крис продолжал:

— Я не могу заставить тебя остаться со мной, но прежде чем звонить в школу, выясни, по крайней мере, видела ли Елену твоя мать. Последнее дело предстать в глазах людей, вроде Скатены или Алека Кина, этакой озлобленной паникершей.

Взглянув на часы, Терри почувствовала у себя на плече руку Криса.

Она потянулась к телефону и набрала номер Розы.

Шесть гудков. Семь. Она ощутила, как постепенно напрягается его ладонь.

— Не отвечает? — спросил он.

— Нет. А автоответчика у нее нет.

— Попробуй еще раз, — минуту подумав, предложил Крис. — Возможно, неправильно набран номер.

«Мне ли не знать номера своей матери», — едва не огрызнулась Тереза. Но сдержавшись, позвонила еще раз. Плотно прижимая трубку к уху, она мучительно вслушивалась в гудки.

— Алло?

Связь была скверная; женский голос на другом конце провода звучал настолько слабо, что Терри с трудом узнала его.

— Мама?

— Это ты, Тереза?

— Слава Богу, ты дома.

Последовала пауза. Казалось, для ответной фразы требовалось время, чтобы преодолеть расстояние, разделявшее мать и дочь.

— Я была внизу, — послышался наконец приглушенный голос Розы. — Кое-что искала. Как у тебя дела?

— Я ищу Елену. Не могу понять, где она, и страшно волнуюсь.

Еще одна пауза, показавшаяся Терри вечностью.

— Кто, Елена?

— Ну да. Я хотела узнать, может, ты разговаривала с ней.

На другом конце снова повисло тягостное молчание.

— Она здесь, Терри.

— У тебя?

— Ну да. — На сей раз паузу заполнили какие-то помехи на линии. — Я только что отвезла ее в школу.

— Елена у моей матери, — закрыв глаза, пробормотала Тереза, после чего, словно не вынеся напряжения, привалилась спиной к Крису.

Роза молчала. Прошло довольно много времени, прежде чем дочь задала очередной вопрос. На сей раз ее тон был нерешительный и какой-то подозрительный.

— А где Рики?

Сквозь помехи она расслышала голос Розы.

— Он не появлялся.

Терри даже привстала.

— А ты пробовала связаться с ним?

Паже поднялся и отошел в сторону.

— Нет. — В голосе Розы сквозило легкое недоумение. — А зачем?

— Не знаю. Как Елена?

— Сначала немножко переживала. А вообще довольно весела.

Терри на секунду представила себе лицо дочери.

— Подожди минутку, мама. — Прикрыв трубку рукой, она обернулась к Крису, который стоял у окна, поэтому она не видела его лица. — Рики не появлялся. Как ты думаешь, что делать?

— Ничего, — пожал тот плечами.

Терри смотрела на него недоумевая.

— Общеизвестно, что преданные отцы просто так не отказываются от опекунства, — пояснил Кристофер. — Зачем мы будем напоминать ему об этом?

Терри нахмурилась.

— Я-то думала о Елене.

— Я тоже. Не стоит мешать ему совершать глупости.

— Бог с ним, — снова обратилась Терри к матери. — Объявится, когда сочтет нужным.

— Договорились. — Теперь она слышала Розу более отчетливо.

Тереза снова замолчала, не спуская глаз с Криса.

— Мама, что же ты не позвонила мне. Мне было чертовски не по себе.

— Извини, Тереза. Я как раз собиралась сделать это сегодня.

Возможно, это было лишь плодом ее воображения, но за скупыми словами извинения, оброненными Розой, Терри послышался скрытый упрек — дескать, не будь она сейчас в Италии, то не потеряла бы собственную дочь. Продолжать разговор не имело смысла: Терри была абсолютно уверена, что мать никогда не станет расспрашивать ее о поездке.

— Передай, пожалуйста, Елене, что я позвоню ей. И если узнаешь что-то о Рики, прошу, сообщи мне.

— Непременно. — Тон Розы заметно смягчился. — Но ты напрасно переживаешь, дорогая. Все чудесно.

Когда Тереза закончила разговор, Крис был на балконе. Внизу, на черной глади канала, в причудливом танце подрагивали уличные огни; под окнами гуляла праздная публика; направлявшаяся в сторону острова Санджорджо одинокая гондола растворилась в ночной мгле.

— Все же интересно, где он может быть, — сказала Терри.

— Я бы на твоем месте так не переживал из-за этого, — не оборачиваясь, произнес Паже.

Женщина подошла к нему.

— Просто я хочу сказать, что это не похоже на Рики. Конечно, на него нельзя ни в чем полагаться, но не в его правилах так вот вдруг исчезать.

Крис неуверенно пожал плечами.

— А сколько времени он отсутствует?

— Точно не знаю. Но если считать начиная с воскресенья, когда он не явился, чтобы забрать дочь, то уже два дня.

— Два дня, — задумчиво промолвил Паже, поворачиваясь к ней лицом. — Насколько нам известно, с Еленой все в порядке, так? Если остальное для тебя не столь существенно, я бы предпочел не тратить время на пустопорожние рассуждения о том, что приключилось с Рики. По правде говоря, мне не хотелось бы, чтобы мои надежды развеялись слишком рано.

Терри обняла его за талию.

— Что касается нас двоих, я чувствую то же самое, что и ты. Но это не имеет отношения к Елене. Хотим мы того или нет, Рики часть ее мира, и он придает девочке уверенности.

— Черт побери! — произнес Крис с тихой злостью. — Я отказываюсь идеализировать этого проходимца, называя его отцом, и я отказываюсь слушать, когда ты этим занимаешься.

— Но он ее отец, и она любит его. Я не могу притвориться, будто это не так, ради того, чтобы угодить тебе. — Терри помолчала, потом добавила, уже более спокойно: — Мы говорим о чувстве и не можем закрывать на это глаза.

— Было бы куда лучше, — отрезал Паже, — если бы Рики вообще не объявился. Потому что, когда отца нет рядом с ребенком, тот склонен наделять его воображаемыми добродетелями, как Бога или кинозвезду. Боюсь, Елена не исключение. — И прибавил язвительно: — Особенно если ты будешь попустительствовать этому.

Тереза не сводила с него глаз.

— Мы что, будем ругаться из-за Рики? Или ты хочешь сказать мне что-то еще?

Крис стоял, прислонившись спиной к балконной решетке. Светила луна. Терри чувствовала на лице свежее дуновение ветра, приносимого с канала.

— Ты в самом деле не понимаешь? — тихо спросил он.

Лицо Криса Терри не видела, но от его голоса повеяло холодком.

— Не понимаю чего? — Женщина насторожилась.

— В последние дни я десятки раз твердил себе, что должен отпустить тебя, — сказал Паже, глядя в пол-оборота. — Порой мне даже хотелось этого. Но так и не смог. — Ее напугали жесткие нотки его голоса, но, когда он заговорил снова, они исчезли: — В том, что причинил нам Рики, я иногда действительно виню тебя.

Терри отстранилась.

— Я все понимаю, Крис. Просто мне трудно жить с этим.

— Тебе и не нужно с этим жить. Возможно, у тебя получится с кем-то другим.

— Крис, но ведь дело не в нас. Дело в нем. И в состоянии ли мы выбраться из тупика, в который он нас загнал.

Кристофер медленно и устало покачал головой.

— Едва ли, если я оставлю тебя один на один с Рики. В этом ты права.

Он вышел из тени и наклонил голову так, что они касались друг друга лбами.

— Я сам во всем виноват, — пробормотал он. — Вот смотрю на тебя и не представляю, что делать, и не нахожу нужных слов. Причем так всегда. — Крис замолчал. — Это моя вина, что затащил тебя сюда. Прости меня за это, а еще за то, что заставляю тебя обсуждать данную тему.

Терри нежно коснулась губами его щеки.

— Я сама во всем виновата, — сказала она. — Хотя бы несколько дней давай попробуем жить своей собственной жизнью.

19

В середине следующего дня после неторопливой поездки по Тоскане они прибыли в Монтальчино. Терри ни разу в жизни не видела более очаровательного местечка.

Как и многие другие средневековые города-крепости, Монтальчино примостился на вершине высокого холма. Крытые грубым булыжником улочки были слишком тесны, и проехать по ним на машине не представлялось возможным, так что им пришлось припарковаться возле выложенного из серого камня замка с тремя осадными башнями и просторным внутренним двором. Очутившись в замке, Терри словно перенеслась в иную эпоху: глядя на зиявшие бойницами башни, она представила себя среди воинов и всадников. Из окруженного низкой каменной стеной сада с рядами фруктовых деревьев открывался захватывающий вид на окрестные холмы и живописную долину. Все здесь дышало покоем и безмятежностью вечности.

Причудливый городишко был, однако, довольно оживленным. Звонили колокола церквей; на ратушной площади детвора гоняла футбольный мяч, а вокруг на скамейках судачили горожане. Два согбенных старика, убеленных сединами, — супружеская чета — шли под руку. Казавшиеся со стороны чудаковатыми, они всем своим видом выражали приверженность истинных итальянцев добропорядочному консерватизму. Каждый их шаг и жест были подчинены традиции — не только в силу преклонного возраста, а скорее, потому, что их жизнь протекала в неподвластном суете и переменам месте. Наблюдая за этой сценкой, Терри преисполнилась умиротворения и вновь почувствовала себя с Крисом легко и непринужденно.

— Представляешь, мы тоже когда-нибудь станем такими? — сказала она.

— Точно. Только я буду в инвалидном кресле.

Тереза улыбнулась и взяла его под руку. Они остановились, чтобы купить минеральной воды, и пустились блуждать по городу. В конце одной из улиц Монтальчино внезапно обрывался. Внизу, под обрывом, стояла старинная церковь, вокруг которой росли деревья, а дальше, насколько хватало глаз, простирались поля, холмы и долины. Растворяющиеся в зыбкой дали, они казались бескрайними.

Крис с Терри, спустившись к церкви, сидели, сняв обувь, на лавочке под белым цветущим деревом, попивая из бутылок холодную минеральную воду. Перед ними лежали поля, убранные ковром диких цветов, а дальше, на холмах, виднелись сельские дома, к которым по склонам подступали со всех сторон виноградники. В лучах предзакатного солнца зелень холмов была особенно сочной, и оранжевый цвет домиков уже не казался столь кричащим. С полей тянуло ароматом цветов; трава приятно холодила босые ноги.

— Я обожаю заниматься с тобой любовью, — промолвил Крис, созерцая церковную колокольню.

Он обронил это как-то вскользь, не повернув головы, словно говорил о понравившейся ему архитектурной детали.

— Странные ассоциации возникают у тебя при виде колокольни, — заметила Терри.

— Пожалуй. На самом деле я думаю об этом все время — в зале суда, на бейсболе, где угодно. Так что обстановка не имеет значения. — Он чуть заметно улыбнулся. — Как, например, прошлой ночью.

Тереза откинулась на спинку, подставляя лицо солнцу. Она словно заново переживала свои ощущения.

— Это было неплохо, — признала она. — Ты просто создан для секса. Не то что я. — И, улыбнувшись, добавила: — Раньше.

Крис заинтересованно посмотрел на нее.

— Когда это «раньше»?

— Все время.

Он просиял ослепительной белозубой улыбкой, отчего показался ей удивительно молодым — лишь морщины в уголках глаз выдавали в нем человека, которому уже далеко не тридцать.

— Ты меня чертовски возбуждаешь, — сказала она.

Терри с удивлением размышляла о том, что после всего пережитого ими она продолжает испытывать потребность в любви. Была ли причиной ее страсть, такая глубокая, что она не хотела отпускать Криса от себя ни на шаг? Или что-то другое, куда более непостижимое, как, например, его манера упруго и стремительно ходить по комнате; или то, как менялось выражение его глаз, когда он прикасался к ней? Потом они просто лежали рядом, и она могла разглядывать черты его лица, и не надо было ничего говорить. Как прошлой ночью.

И Тереза подумала: рядом с Паже время для нее останавливалось.

— Знаешь, когда я впервые заметил, что ты очень сексуальна? — спросил Крис.

— Понятия не имею.

— Когда наблюдал, как ты допрашиваешь свидетеля.

— О Боже, я-то думала, ты серьезно.

— Вполне. Я часто повторяю Карло, что сексуальная привлекательность штука сложная.

Терри поняла, что упоминание о Карло вырвалось у него непроизвольно, но он больше не улыбался. Она вдруг подумала о Рики.

— О чем ты? — тихо спросил Крис.

— Я вспомнила свой сон, — помолчав, ответила Тереза. Только теперь до нее дошло, что два этих воспоминания — о Рики и страшном сне — непостижимым образом связаны в ее сознании. Она опустила голову на плечо Крису. — Мне кажется, я становлюсь похожа на миссис Рочестер из «Джен Эйр».[15] Разве что я пока не сумасшедшая.

— Ну, положим, об этом ты узнаешь самой последней, — задумчиво произнес он.

Терри теснее прижалась к нему.

— Я надеюсь, ты сообщишь мне об этом.

— Когда ты видишь свой сон, что ты потом чувствуешь?

Это был непростой вопрос.

— Что-то вроде вины, — произнесла она. — Только еще хуже, потому что я не могу объяснить ее. Как будто я совершила нечто такое, о чем не хочется вспоминать.

Крис пристально смотрел в ее глаза.

— Терри, до нашей поездки когда ты в последний раз видела этот сон?

— Шесть лет назад. — Ей показалось странным, что она так хорошо помнила это. — Как раз накануне свадьбы с Рики.

Паже молчал. Терри встала и пошла к церкви.

Снаружи это было ничем не примечательное здание: стены белого камня, простой щипцовый[16] фронтон, колокольня. Она посмотрела вверх и услышала глубокий, тягучий звук колокола — один удар, второй. Завороженная этим звоном, Тереза подошла к церкви, в нерешительности задержавшись у порога, словно нарушала границу чужих владений, и толкнула тяжелую деревянную дверь.

Внутри, где было безлюдно и тихо, она обратила внимание на изысканный интерьер: стены голубого и розового мрамора, изображения серафимов под сводами трех нефов,[17] богатые фрески, утонченная мраморная скульптура, любовно отреставрированная. При этом церковь выглядела уютной и интимной и скорее подходила для тихой молитвы, чем для пышных служб.

Терри села на одну из скамей, расположенных у самого алтаря. На какое-то мгновение ей вспомнилась похоронная месса по ее отцу в церкви Святой Долорес. И здесь, в зыбком полумраке, в ней причудливо соединилось прошлое и настоящее.

Терри подошла к алтарю, встала на колени и перекрестилась. Только теперь она поняла, что привело ее сюда.

Опустив голову, она просила прощения за свои грехи.

Прошло довольно много времени, прежде чем она вышла из церкви. Крис разглядывал окрестности, время от времени поднося ко рту бутылку с минеральной водой. Ей показалось, что рука у него почти зажила.

Он взглянул на женщину с нескрываемым любопытством. И сама она вдруг почувствовала необыкновенную легкость.

— Мне кажется, что я уже видела эту церковь, — сказала Терри. — Возможно, в другой жизни я венчалась здесь. Только это был не Рики, а кто-то другой.

Крис улыбнулся. Тереза сидела рядом с ним и больше не вспоминала о своем кошмаре.

— А ты когда-нибудь обращался к психиатру? — задала она ему вопрос.

Легкая улыбка скользнула по его губам, точно он угадал ее мысли.

— Угу. Спустя два года после того, как, став отцом, решил разобраться с теми чувствами, которые питал к собственным родителям.

Его слова были для Терри совершенной неожиданностью: Крис редко заводил разговор о своих родителях.

— Какие они были? — спросила она.

— Если ты хочешь узнать, кто они были, — не имею ни малейшего понятия, — ответил он, по-прежнему глядя вдаль. — Они пили, дрались и ничем больше не интересовались. Вся их жизнь отражалась на страницах светской хроники.

Тереза подумала о том, что почти никогда не представляла себе Криса маленьким мальчиком.

— А как жил ты? — поинтересовалась она.

— Жизнь складывалась из моих впечатлений о ней. Если тебе всего четыре года и до тебя начинает доходить, что родительская любовь вещь относительная, если она вообще существует, ты все равно лишен выбора, поскольку новых папу и маму взять негде. Подспудно начинаешь понимать, коль скоро родители равнодушны к тебе, значит, у них есть какие-то другие интересы. К счастью для меня, они верили в действенность пансионов. — Кристофер замолчал, потом язвительно заметил: — Разумеется, став взрослым, я выкинул все это из головы.

Терри улыбнулась тому, как он неуклюже пытается перевести разговор на ее проблемы.

— Ладно, Крис, — сказала она. — Я найму какого-нибудь профессионального врачевателя душ. Хотя бы потому, что тебя лучше иметь в качестве любовника, а не психоаналитика.

Он засмеялся и взял ее за руку.

Тереза подумала, что скоро они будут в Портофино. Заканчивалось их путешествие, а возможно, и что-то большее.

— Хорошо бы остаться здесь, в Монтальчино, — произнесла она. — Спрятаться от всего и всех.

Крис понимающе улыбнулся:

— И что бы мы тут делали? Представь себе — день изо дня?

— Как что? Спасались бы от реальности. Нашли какой-нибудь разрыв во времени между тринадцатым веком и сегодняшним днем. Там мы никогда не состаримся, а срок, отпущенный нам Рики, никогда не наступит.

— Слишком поздно, — промолвил он. — В реальном мире, в котором мы существуем, этот срок почти наступил.

20

Местечко Портофино на итальянской Ривьере с трех сторон обрамляли невысокие горы, крутые склоны которых сбегали к прозрачной зелени моря. Кругом росли пальмы и высокие вечнозеленые деревья с широкими листьями и яркими разноцветными цветами. Среди этого буйства флоры были разбросаны шикарные частные виллы, окруженные железными оградами, а на самом берегу Средиземного моря раскинулся просторный отель «Сплендидо», где и остановились Крис с Терри.

Они сидели за стеклянным столиком у себя на балконе. Вид с него открывался восхитительный: розовые и оранжевые фасады домов рыбацкой деревушки; купающаяся в лучах ослепительного солнца лазурная гавань с белыми мачтами лодок; а на противоположной стороне залива парит над холмами средневековый замок, обрамленный зеленью. Внизу во дворике вокруг бассейна росли пальмы, а в небольшом садике — диковинные цветы, привезенные сюда из самых разных уголков мира. Тишину нарушало только пение птиц на окрестных холмах.

«Как здесь прекрасно и как мучительно», — подумала Терри. Крис остался на балконе, а она прошла в спальню, к телефону.

В это время Елена вместе с бабушкой занималась рисованием.

— Мамочка! — воскликнула девочка. — Где ты?

Услышав голос дочери, Тереза почувствовала, как у нее отлегло от сердца, и невольно улыбнулась.

— Душенька, это место называется Портофино. — Она как могла описала его, добавив при этом: — Жаль, что тебя нет здесь.

— Я нарисую для тебя это место, — сказала Елена в ответ. — Возле бабушкиного дома на улице Долорес тоже растут пальмы.

Терри даже рассмеялась, представив себе изображение рыбацкой деревушки в исполнении дочери.

— Я очень скучаю по тебе, Елена.

— Мамочка, я тоже скучаю. Через сколько дней ты вернешься?

Она вспомнила о Крисе, и ей вновь сделалось грустно.

— Осталось всего три дня, — тихо вымолвила она. — И я вернусь домой.

Девочка минуту помолчала, а потом спросила вдруг изменившимся испуганным голосом:

— Ты не знаешь, где папа?

Тереза растерялась.

— Он так и не позвонил тебе?

Елена не ответила, и Терри представила, как та покачала сейчас головой, забыв, что мама этого не видит.

— Мамочка, может, он попал в аварию?

Девочка произнесла это так жалобно, что у Терезы по коже побежали мурашки.

— В аварию? Нет, душенька. Просто папа куда-то уехал.

— Но куда же? — вырвалось у Елены, и после долгой паузы она выговорила: — Мамочка, мне кажется, папа умер.

Терри бросило в дрожь.

— Нет, Елена, — сказала она как можно более спокойным тоном. — Папа не мог умереть.

— Но он умер. Я знаю.

На секунду женщина замешкалась.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что ему одиноко. — Голос девочки дрожал от страха. — Папа ни за что не оставил бы меня.

Тереза почувствовала, что ей не хватает воздуха. Крис уже вышел с балкона и теперь наблюдал за ней, стоя у окна.

— По-моему, папа просто уехал, — ответила она, стараясь не выдать волнения. — Он говорил мне, что куда-то собирается.

— Честно?

— Честно. Так что не волнуйся, ладно? К тому же ты обещала нарисовать мне картинку.

— Хорошо, мамочка. — Откуда-то из глубины послышался голос, и Елена сказала: — Бабушка хочет поговорить с тобой.

Девочка спросила бабушку про карандаши, потом до Терри донесся приглушенный голос Розы:

— Тереза, мне позвонить в полицию?

Терри машинально взглянула на Криса. Он доставал бутылки из холодильника.

— Нет, — тихо промолвила она. — Не стоит, по крайней мере, пока Елена не будет приставать к тебе с этим.

— Как знаешь. Елена считает, что-то случилось. Не знаю, сколько еще я могу откладывать с этим.

Крис протянул Терри бокал джина с тоником.

— Завтра я перезвоню тебе, — сказала Терри и повесила трубку.

— Ну как она? — поинтересовался Крис.

— Она считает, что Рики нет в живых, — ответила Тереза, повернувшись к нему.

— Кто, твоя мать? — нахмурился он.

— Да нет, Елена.

Кристофер присел на краешек кровати.

— Девочка не объяснила почему?

— Он не приехал за ней. Елена считает Рики настолько зависимым от нее, что раз его нет с ней, значит, он мертв.

Крис на минуту задумался, затем произнес:

— Мир, в котором живет твоя дочь, крайне ограничен. В глазах ребенка все, что происходит вокруг, касается его самого.

Тереза прошла на балкон и, устремив взгляд на лазурную гладь гавани, промолвила:

— Моя мать давным-давно утратила веру в счастливый конец. Как знать, может быть, теперь то же самое случилось с Еленой.

Она почувствовала дыхание Криса у себя за спиной.

— И с тобой тоже? — спросил он.

* * *

После ужина они гуляли над Портофино по вымощенным камнем горным тропинкам. В лунном свете рыбацкие лодки в гавани казались серебряными призраками. Крис и Терри поднимались по извилистым дорожкам, пока не нашли увитую плющом и диким виноградом беседку. Они сидели на скамейке, вдыхая благоуханный аромат итальянской ночи и глядя на пробивающиеся сквозь густую листву деревьев огни, которые горели вдоль Лигурийского побережья.

Из-за большой высоты шума моря не было слышно. В темноте мерцали светлячки. Легкий бриз покачивал тюльпаны у их ног.

Тереза теснее прижалась к Крису.

— Давай поговорим обо всем завтра, — пробормотала она. — Только не сейчас.

Вернувшись в отель, они предались любви. Медленно, словно желая запомнить каждое мгновение.

Потом Терри долго не могла уснуть. Когда же, измученная тяжелыми мыслями, она наконец забылась беспокойным сном, кошмарное видение вновь посетило ее.

Это был все тот же сон, только на сей раз священником предстал не ее отец, а Рики.

Вздрогнув, она проснулась. Сердце бешено колотилось.

Крис во сне потянулся и положил на нее руку. Терри не стала будить его.

21

Она ничего не сказала Крису о своем сне.

— Если мы собираемся обсудить наше будущее, давай выберемся куда-нибудь, — предложила утром Терри. — Что мы сидим здесь, в отеле, как два психопата из какого-нибудь бергмановского фильма.

По извилистой дорожке они спустились к гавани. Вода ослепительно сверкала под первыми лучами солнца. При ближайшем рассмотрении рыбацкие домишки (на первых этажах которых располагались лавки, а на вторых жилые помещения) оказались украшены искусной имитацией лепнины и ставней. Купив в деревне сыр, фрукты, минеральную воду, Терри с Крисом наняли щербатого лодочника, и тот на своей лодке долго вез их вдоль изрезанной береговой линии, пока они не добрались до очередной деревушки рыбаков, которая примостилась в маленькой бухточке у отвесных скал. На каменистом пляже, где сушились сети, они попрощались со своим кормчим. Неподалеку виднелись несколько кафе и закусочных, а также маленькая церковь.

Путешественники выложили еду и сели лицом друг к другу. Терри вдруг подумала о том, что этим утром Крис ни разу не дотронулся до нее.

Она беспомощно всплеснула руками.

— Итак, с чего же мы начнем? С Елены, Карло, Сената, судебных слушаний? Как нам жить посреди всего этого хаоса? А главное, зачем тебе это нужно?

Крис машинально вертел в руках ракушку.

— Вот поэтому ты и работаешь адвокатом, — наконец произнес он. — Умеешь ставить правильные вопросы.

— И не знаю ни одного ответа.

— Тогда, может, я начну? Как бы тяжело для меня это ни было. — Кристофер заглянул в ее глаза. — Я люблю тебя, Терри. Ни одну женщину я не любил так, как тебя. И более того, уже никогда не смогу полюбить.

Его слова настолько тронули Терезу, что она не сразу нашлась, как на них ответить. Но сегодня они должны были сказать друг другу всю правду.

— Мне кажется, я не стою того, Крис. Сейчас ты веришь в сказанное мне. Но вряд ли ты останешься таким же, когда выяснишь, что тебе придется расстаться с мечтой о карьере политика, и когда Карло, при помощи Рики, окажется в грязи с головы до ног.

— Ты не можешь решать это за меня, Терри. Если, конечно, не хочешь выдать свое желание ретироваться за стремление спасти меня от меня же самого.

Терри почувствовала себя уязвленной.

— Послушай, я же не дура. Я понимаю, ты можешь завоевать любую женщину, какую только захочешь, причем не страдающую идиотскими кошмарами. И для этого тебе вовсе не потребуется выворачивать свою жизнь наизнанку. Я не знаю, как ты представляешь себе наше совместное будущее. Однако я хотела бы знать, как ты представляешь себе мою жизнь. В постоянном страхе, что в один прекрасный момент ты пожалеешь о своем решении остаться со мной? — Терри замолчала, пытаясь совладать с охватившим ее потоком эмоций. — Возможно, это произойдет через неделю, когда Карло будет вынужден давать показания в суде. Или через год — если мы, конечно, протянем так долго, — когда перспектива стать сенатором рассыпется в прах и ты окончательно разочаруешься в том, какой оборот приняла твоя жизнь…

— Как будто, если ты сенатор, женщин можно менять как перчатки, — резко оборвал ее Крис. — Просто выбираешь какую-нибудь посимпатичнее или более искушенную в любви, или же страстную путешественницу с дипломом магистра истории искусств, чтобы, когда Карло повзрослеет, отправиться с ней в Лувр, о котором она расскажет куда интереснее тебя самого. Черт побери! — пылко продолжал он. — Твоя мать права в одном — мне сорок шесть лет. В этом возрасте я уже могу трезво оценить свои чувства по отношению к тебе. — Паже сделал паузу. — Нас разделяет единственное обстоятельство, что шесть лет назад ты стала женой Рикардо Ариаса. И где же, скажи на милость, мне найти другую такую женщину. Которая понимала бы меня, когда я разговариваю с ней, и настолько искреннюю со мной, что каждое сказанное ею слово обретало бы особый смысл. Женщину, имеющую волю жить своей жизнью даже перед лицом таких невзгод, о которых большинство и не подозревает. Разделившую бы мою любовь к людям, небезразличным мне. К Карло, наконец. — Выражение лица Паже сделалось мягче. — От которой все переворачивалось бы внутри, достаточно лишь коснуться ее рукой или взглядом. С которой можно было бы родить ребенка.

Терри почувствовала, как на глаза у нее наворачиваются слезы.

— Я и не знала, что тебе этого хочется.

Крис сосредоточенно изучал ракушку, лежавшую на его ладони.

— Понимаю, — произнес он в ответ. — Мне следовало бы сказать тебе это раньше или вообще не говорить. Но пока ты борешься за Елену, какое значение имеют мои чувства? И следует ли придавать им какое-то значение?

Она взяла его за руку.

— По крайней мере, я бы знала, чего ты ждешь от жизни.

Крис не отнял своей руки.

— Терри, я сделал это вовсе не с целью изменить что-либо или вызвать твою жалость. Этого недостаточно даже для того, чтобы оправдать еще одну неделю, проведенную вместе. И тем более на этом невозможно построить жизнь.

— Тогда зачем же ты говоришь мне это?

Ей показалось, что Крис в замешательстве, затем она почувствовала, как он крепко сжимает ее ладонь.

— Потому что я хочу, чтобы, как только мы выберемся из этого болота, ты переезжала ко мне. И если от этого будет лучше и нашим детям — а я верю, что мы можем сделать так, чтобы им было лучше, — мы никогда не расстанемся.

Терри боялась перебить его неосторожным словом.

— Понимаю, ты можешь считать иначе, — глядя куда-то в сторону, продолжал Кристофер. — Тебе всего-навсего тридцать. Ты еще можешь встретить человека, своего сверстника, и он разделит с тобой надежды, которые ты питала, выходя замуж за Рики. Вы заведете много детей, купите дом, у вас будут друзья — ваши ровесники, наконец, вы одновременно состаритесь. — Он замолчал, словно неуверенный в том, какие чувства пробуждают в Терри его слова. — Мне казалось, что, когда тебе присудят опекунство, ты лучше поймешь меня и мои представления о нашей совместной жизни. Но, похоже, тебе придется понять меня сейчас. Чтобы ответить самой себе, сможешь ли ты — при условии, что нам удастся как-то урегулировать проблему с Рики, — жить той же жизнью, которой живу я, и желать от нее того же, чего я желаю. — Крис отпустил ее ладонь и снова подобрал ракушку. — Но если ты не уверена, что хочешь быть со мной, тогда какое для нас двоих имеет значение, кто такой Рики, что он делает с нами или где он в данный момент находится.

— Какой же ты глупый, честное слово, — произнесла Терри, прикрывая ладонью глаза.

Для Криса ее слова были неожиданностью. Он смотрел на Терезу с добродушной улыбкой, пытаясь понять, что она хотела этим сказать.

— Вот и Карло утверждает, будто я идиот, — промолвил он. — Что значит единодушие.

— Вот именно, Крис. И я бы с радостью родила от тебя ребенка.

Он казался совершенно потрясенным. Терри взяла его руки в свои.

— Крис, ты думаешь, почему мне так грустно? Боже мой, если бы ты просто стер Рики с лица земли, жизнь с тобой была бы для меня сущим наслаждением. — Она запнулась от неожиданно пришедшей мысли, которая была слишком мучительна, чтобы выразить ее словами. Потом продолжала уже не столь горячо: — Но чего нет — того нет. Знай я в то утро, что принесу с собой в твой дом, я бы никогда не вошла в него.

— Ты это серьезно? — спросил Паже.

— Разумеется, серьезно. Посмотри только, во что нам обходится возможность быть вместе. Карло подозревается в совращении малолетнего ребенка. Елене, возможно, придется давать показания против него в битком набитом газетчиками зале суда. И — вне зависимости от того, насколько обоснованы обвинения Рики, — если кто-то из наших детей пострадает в результате этих судебных разбирательств или же я навсегда потеряю Елену, то в происшедшем мы будем потом винить друг друга. Крис, я слушаю тебя, и мне кажется, что ты забываешь о самом существовании Рики.

Кристофер встал и отвернулся от нее. У самой кромки воды двое рыбаков укладывали сети в лодку. Кроме них, на пляже никого не было. Хотя крутые склоны защищали бухту от ветра, стало заметно свежее. На берег мерно накатывались тяжелые волны. Он поежился и скрестил руки на груди.

— Боюсь, ты не простишь себя, — сказал он, — если позволишь Рики решать за вас с Еленой.

Терри невольно подумала о том, что, возможно, Крис поможет дочери больше, чем она, ее мать. Но она тут же решительно покачала головой, отгоняя от себя прочь эту мысль.

— Крис, с Еленой нужно огромное терпение. Это не Карло — она слишком предана Рики, слишком рьяно защищает его. Не уверена, что ты отдаешь себе отчет, насколько она трудный ребенок.

— Таким же был и Карло, когда стал жить у меня, — произнес он, пряча руки в карманы. — Теперь мне предстоит вторая попытка, с твоей дочерью. И для меня это очень серьезно.

Тереза почувствовала инстинктивное желание прижаться к нему, но совладала с собой. То, что ей предстояло сказать Крису, что она должна была сказать, — страшно тяготило ее.

— Если подтвердится, что Карло виновен, все это будет невозможно. Мы с тобой будем невозможны.

— Я понимаю, — проговорил он, не сводя с нее глаз. — Но это еще одна причина, чтобы осадить Рики.

— Публично? А как это скажется на Карло?

— Трусость скажется еще хуже.

Терри задумчиво посмотрела на него.

— Не думаю, что ты вправе принимать за него подобные решения.

Крис снова сел напротив.

— Это решение самого Карло. Он принял его перед нашей поездкой в Италию.

Она представила их вдвоем и как сын объявляет о своем решении, потому что хочет видеть отца счастливым.

— И ты позволишь Карло пойти на это? — спросила Терри. — Ради нас?

— Ради нас и ради него тоже. — Он помолчал. — Елена ни разу не сказала, что Карло развратничал с ней, — она просто отказывается говорить об этом случае. Рики каким-то образом удалось внушить ей, что, выгораживая Карло, она предает отца. Но для нее сказать неправду значило бы предать Карло. Поэтому девочка нашла выход, единственно возможный для ребенка — хранить молчание. — Крис говорил все более уверенно. — Честно признаться, все это грустно. Ради них самих мы должны избавить Елену и Карло от этого наваждения. Но мы ничего не добьемся, если спасуем перед Рики.

Терри потерла пальцами виски.

— Рики считает судью Скатену своим приятелем, — произнесла она. — Если я добьюсь, чтобы Ариаса вызвали в суд, он пойдет. И потащит нас всех за собой. Вместе с твоими надеждами на кресло сенатора.

— Совсем не уверен в этом. Потому что на сей раз твоим адвокатом буду я.

Тереза не могла скрыть изумления.

— Ты шутишь…

— Ничуть. Скатена управляется с семейными делами, подобно сатрапу, считая, что никто этого не видит. Но когда я приду в зал суда и вызову Рикардо Ариаса для дачи показаний, это увидят все. И если Рики не одумается, то я его просто размажу, и никакой Скатена не соберет. Впрочем, — уже спокойнее закончил Крис, — думаю, он и не захочет этого делать.

Терри пребывала в замешательстве.

— Но сначала, — попробовала возразить она, — судья предоставит Рики удобную возможность разделаться с Карло и Еленой.

— Я сильно сомневаюсь в этом. Перед нашим отъездом я подготовил ходатайство с просьбой отложить всякое заслушивание показаний Карло и Елены в суде, пока не будут представлены официальные результаты психиатрического освидетельствования девочки и всех нас. Учитывая сложившиеся обстоятельства, даже такой отпетый идиот, как Скатена, не захочет выступать в роли судьи, который — перед Богом и людьми — подвергает подростка и шестилетнего ребенка унизительной процедуре публичного допроса. Поскольку любой здравомыслящий человек, за исключением, пожалуй, Рики, скажет тебе, что подобная процедура является прерогативой профессионального психиатра и должна проводиться сугубо конфиденциально.

Терри не сводила с Криса испытующего взгляда.

— Выходит, ты давно все обдумал, задолго до нашей поездки? — спросила она.

— А ты считаешь, что, глядя на выходки Рики, я только в отчаянии заламывал руки! — По его губам скользнула улыбка. — Я нежно люблю вас, Тереза Перальта. Но я не святой. И не великомученик. — Улыбка с лица исчезла. — Терри, твоя профессия — адвокат. Ты должна помочь психиатру понять всю подноготную Рики.

Она покачала головой.

— Ты забываешь, каким ягненком он может представляться. Даже если не будет обнаружено ни малейшего признака того, что Карло совершал развратные действия в отношении Елены, у Харрис все равно может сложиться впечатление, что Рики в качестве родителя выглядит предпочтительнее: ему все время удается опередить меня. Мне придется доказывать ей каждый случай пренебрежения интересами Елены со стороны Ариаса, каждый случай, когда он лгал, манипулировал ребенком, вымогал у меня деньги. Вплоть до того дня, когда я обнаружила его в своей квартире. Рики всегда вел себя крайне осторожно и все свои делишки обделывал без свидетелей. Харрис может и не поверить мне.

— Возможно. Однако вспомни о статье в «Инкуизиторе», вспомни, как Рики угрожал привлечь к судебным слушаниям Елену. Он делал все это, чтобы предотвратить встречу Харрис с Еленой. — Крис сосредоточенно нахмурил брови. — Он не хочет доводить дело до освидетельствования и не только потому, что Карло невиновен. Что-то неладно у самого Рики, и он об этом знает. Он боится, что завалит тест Роршаха.[18] И правильно делает, что боится. Потому что твой муж, Терри, душевно больной человек.

Тереза вздрогнула: такое не могло прийти ей в голову.

Крис коснулся ладонями ее лица.

— Терри, твоя мать не права. И дело не в Рики — его-то как раз она видит насквозь, но лишь потому, что в своей жизни знала только таких, как он. — Паже не спускал с нее пронзительного взгляда. — Терри, ты не должна допустить, чтобы ее жизнь стала твоей жизнью. Достаточно того, что ее прожила твоя мать.

— Но если нам суждено быть вместе, — произнесла женщина, глядя ему в глаза, — мне необходимо понять, способна ли я любить тебя всем сердцем, даже если потеряю Елену.

На этот раз Крис не нашелся что ей ответить.

Не выдержав его взгляда, она отвернулась:

— Прошу тебя, прервемся. Мне нужно немного подумать.

Они молча поели. Через час, вернувшись в Портофино, Терри попросила оставить ее одну.

Она гуляла в саду, размышляя о том, что все скажут, узнав о ее решении остаться с Крисом, что скажут Елена и Карло, что подумает Роза, как отнесутся к этому Алек Кин и судья Скатена. Потом она подумала о человеке, за которым была замужем, и о другом, которого любила сейчас, подумала, что из-за своей любви к ребенку она стравила их обоих.

В начале пятого Тереза нашла Криса в патио.[19]

Когда она приблизилась к нему, он держался невозмутимо, стараясь не выказать своих опасений. Но теперь ее было трудно обмануть: Терри хорошо его знала. Как преданная жена знает своего горячо любимого мужа и ведает нечто такое, что известно лишь им двоим.

Она присела напротив за маленький круглый столик.

— Привет, — сказал он как ни в чем не бывало. Словно ничего не случилось.

Терри взяла его за руку.

— Крис, ты дорог мне, ты стал частью моей жизни. Боюсь, я до конца еще не представляю до какой степени.

Он хотел что-то ответить, но осекся, не понимая пока, к чему она клонит. Тереза на минуту задумалась, собираясь с мыслями.

— По правде говоря, я не знаю, зачем нам нужно было это путешествие. Если мы хотели доказать самим себе, что так сильно любим друг друга, что можем убежать от суровой реальности, то этого у нас не получилось. И не могло получиться, потому что нам обоим слишком тяжело сейчас. — Она потупила взор. — Но зато я узнала кое-что другое: как бы тяжело нам ни было, как бы мы ни метались, мы оба не сдаемся. И в конечном счете такая жизнь лучше прежней. — Она взяла его руки в свои и заглянула ему в глаза. — Я верю в тебя, Крис. Мы должны найти выход, должны помочь Елене и Карло. И если получится, станем жить вместе и у нас будет наш общий ребенок. Потому что этого ребенка и эту жизнь у нас уже никто не сможет отнять. Даже Рики.

Крис лишь закрыл глаза, не произнеся ни слова. Но в этот момент Терри не требовалось никаких слов, она внезапно поняла, насколько глубоко любит ее этот человек, Кристофер Паже. А потом он поднял взор, и лицо его засияло в улыбке, от которой сердце ее, казалось, вот-вот выскочит из груди. Да, это был именно тот человек, с которым Терри готова прожить всю жизнь, и в его глазах она прочла то же самое.

— У нас уже так много есть, — произнес Крис. — И так много еще впереди.

— Ты хочешь сказать, что впереди целая ночь. — Терри улыбнулась.

Крис рассмеялся. Ей показалось, что он готов смеяться над любой ее глупостью. Но вскоре его улыбка исчезла.

К столику церемонно приближался пожилой консьерж.

— Прошу прощения, — нерешительно начал он, — но у меня есть сообщение для миссис Перальты. Мы разыскиваем вас с самого утра.

Вздрогнув, Терри поблагодарила и взяла у него из рук лист бумаги.

— Что это? — спросил Крис.

— От мамы. — У нее дрожал голос. — Здесь написано, что срочно.

Крис насторожился.

— Может, объявился Рики. Ведь ты просила ее позвонить.

Но Терри, даже не ответив, бросилась искать телефон. «Все будет хорошо, — вспомнила она слова Розы. — Я позабочусь о Елене».

Тереза положила трубку.

Медленно встав, она направилась сквозь пышный итальянский сад к Крису, не видя перед собой ничего, кроме его лица.

Он смотрел на нее, и в его взгляде была тревога. Ей показалось это странным, но потом она вспомнила, как бросилась от столика к телефону в страхе перед тем неотвратимым, что вот-вот должно было перевернуть всю их жизнь.

Терри была не в силах сесть.

— Что случилось? — спросил Крис.

Она откинула волосы со лба.

— Рики мертв.

Глаза Криса лишь едва заметно расширились, в остальном же его лицо сохранило прежнее выражение тревожного ожидания.

Терри напряженно вглядывалась в его глаза.

— Прошу тебя, Крис. Скажи хоть что-нибудь.

Он встал и медленно подошел к ажурной металлической ограде, окружавшей патио. Ей показалось, что он просто любуется видом гавани.

Терри приблизилась к нему и крепко сжала его руку у локтя.

— Что с тобой? Почему ты молчишь? — спросила она.

— Ты хочешь, чтобы я высказал свое отношение к происшедшему? Что ж, пожалуйста. Я рад, что он мертв, и надеюсь, что смерть его была долгой и мучительной. — Наконец Крис взглянул на нее; в его глазах под слегка вскинутыми бровями угадывалось какое-то подобие любопытства. — Между прочим, а как он умер?

— По-видимому, застрелился, — произнесла Терри, пытаясь побороть волнение. — Вчера вечером мать позвонила в полицию, и они его обнаружили. — Она все еще держала его за руку. — Крис, это не похоже на Рики.

Он задумчиво посмотрел на море.

— А на кого «похоже» убивать самого себя? Удивительно, как его на это хватило. — Лишь по его тяжелому вздоху можно было догадаться, что происходило у Криса в душе. Когда он снова обернулся к Терри, лицо его смягчилось. — Терри, твое состояние понятно. Но теперь Рики не сможет причинить боль ни тебе, ни Карло. А главное, что Елена отныне будет с тобой.

Терри постаралась сосредоточиться на этой мысли.

— Мне надо быть с ней. Боже, Крис, как сказать ей о том, что случилось?

Вместо ответа он крепко обнял ее.

Некоторое время они молча стояли, прижавшись друг к другу, и любые слова были бы сейчас излишни. Наконец Крис нарушил молчание и прошептал:

— По крайней мере, никто не может винить нас за это. Даже Елена.

Терри отпрянула и заглянула ему в глаза.

— Только в том случае, если это действительно самоубийство, — тихо произнесла она. — Если верить тому, что полиция сообщила моей матери, Рики, возможно, умер накануне нашего отъезда.

Какая-то мысль мелькнула в глазах Криса, но Терри не успела связать ее с чем-то конкретным и решила, что это ей только показалось.

— Давай собираться, — произнес Крис в следующую секунду. — Мы можем успеть на самолет из Милана.

ДОЗНАНИЕ

27 октября — 30 ноября

1

Кристофера Паже нисколько не удивило, когда вечером (на третий день после того, как Рикардо Ариас был найден мертвым) к нему домой пришли два инспектора полиции, занимавшихся расследованием умышленных убийств. Эта процедура была ему знакома и не вызывала беспокойства: они появились без предупреждения, вооруженные диктофоном для записи показаний — обычная полицейская рутина по выявлению обстоятельств самоубийства. Однако один из инспекторов был Чарлз Монк, что вряд ли могло быть простым совпадением, поскольку тот наверняка не забыл процесс по делу Карелли, на котором вопросы задавал Паже. Едва впустив инспекторов, Крис поймал себя на том, что рассуждает со свойственной адвокату подспудной подозрительностью.

— Заходите, — непринужденно встретил он Монка. — Мы как раз закончили ужинать.

Не произнеся ни слова, Монк вошел, а следом за ним его партнер — седоватый неразговорчивый ирландец по имени Деннис Линч. От взгляда Паже не ускользнуло, с каким каменным, бесстрастным выражением Монк осмотрел все вокруг: этот прием обычно нервирует подозреваемых. Монк обладал весьма внушительной внешностью — это был чернокожий ростом под два метра, с грубым изборожденным морщинами лицом, похожим на африканскую маску, в очках в золотой оправе, какие обычно носят ученые. Все это, если не принимать во внимание профессию Монка, придавало ему даже некоторую привлекательность, отличающуюся простотой и лаконичностью. Однако Паже не без оснований считал Монка своего рода роботом с глазами и мозгом, которые не забывали ничего. В свое время тому потребовался лишь час, чтобы обвинить Мэри Карелли — женщину чрезвычайно умную — в предумышленном убийстве первой степени.

— Почему бы нам не побеседовать в библиотеке? — предложил Паже, и они прошли в просторную, с высокими потолками комнату, где был камин и стояли два дивана.

Терри уже сидела там с чашечкой кофе.

— Вы, конечно, помните Терри Перальту? — спросил Паже у Монка.

Монк промолчал и руки не подал, но его вскользь брошенный тяжелый взгляд доставил Паже мимолетное удовольствие: Терри также являлась потенциальным свидетелем в этом деле, и Монку явно не хотелось, чтобы эти двое слышали показания друг друга.

— Вы можете поговорить отдельно с каждым из нас, — любезно предложил Паже. — Ведь Терри наверняка тоже фигурирует в вашем списке.

Монк колебался. Крису был понятен ход его мыслей: ни Тереза, ни он сам не находились под арестом, так что инспектор не мог настаивать, чтобы разговор шел с глазу на глаз.

— Мы как раз искали вас, — сказал Монк Терри.

— Меня весь день не было, — ответила она, оборачиваясь к инспектору. — Я занималась с дочерью. Непросто отвлечь ее от случившегося.

Даже не осведомившись о состоянии девочки, Монк лишь едва заметно кивнул. Терри уже говорила Паже, что Елена то горько плачет, то впадает в оцепенение и замыкается в себе, словно видит свою вину в смерти отца. Паже надеялся, что инспектор оставит девочку в покое.

— Где она сейчас? — спросил Монк.

— У моей матери. — Тереза мельком взглянула на Криса, но не стала объяснять своего присутствия в его доме. Печать усталости на лице, казалось, говорила сама за себя: у нее был вид человека, которому необходима поддержка друга. Монк поставил перед ней диктофон.

— Вы можете ответить на некоторые вопросы? — спросил он.

Терри кивнула. Монк посмотрел на Паже, недвусмысленно давая понять, что присутствие того нежелательно, однако Паже был твердо намерен остаться. Улыбнувшись инспектору, он сел рядом.

Деннис Линч запоздало представился Терри. Паже отметил, что он держится несколько скованно и нерешительно, так что они с Монком хорошо дополняли друг друга. Линч опустился на диван рядом со своим коллегой и, не обращая внимания на диктофон, взглянул на Терри с сочувствующей улыбкой. Их присутствие тяготило Кристофера: он много лет имел дело с полицией, но к нему домой она еще не заявлялась.

Монк поставил кассету, и это, как показалось Паже, возымело некий гипнотический эффект: все четверо уставились на диктофон точно завороженные. Монк заговорил первым.

— Мы начинаем расследование обстоятельств, связанных с гибелью Рикардо Пола Ариаса. — Он старался отчетливо произносить каждое слово. — Сегодня двадцать седьмое октября, сейчас семь часов тридцать пять минут пополудни. Опрос свидетелей проводит инспектор Чарлз Монк, со мной также инспектор Деннис Линч. Свидетельница Тереза Перальта. Мы находимся в доме присутствующего здесь же Кристофера Паже. — С этими словами Монк обратился к Паже: — Вы представляете миссис Перальту?

Крис понимал, что это не более чем игра.

— Нет, — спокойно ответил он. — Просто, когда вы пришли, мы находились здесь вместе с миссис Перальтой. Как вы уже заметили, это мой дом.

Скользнув по нему невидящим взглядом, Монк повернулся к Терри. Первым делом он кратко поставил ее в известность об ответственности за дачу ложных показаний; выяснил, что Тереза не состоит под опекой, а следовательно, он вправе задавать любые вопросы. Ему не потребовалось много времени, чтобы узнать ее возраст, рабочий и домашний адреса и номера телефонов. Инспектор установил, что Тереза готова давать показания следствию и представить сведения из банка. Кроме того, она перечислила всех своих соседей за последние пять лет. После этого Монк перевел разговор на Рики.

— Вы знакомы с Рикардо Ариасом?

Вопрос, казалось, удивил ее.

— Я была его женой, — ответила она. — Более шести лет.

— У вас есть дети?

— Дочь. Елена Роза.

— И сколько ей лет?

— Тоже шесть, — лишенным всякого выражения голосом отвечала Терри.

Монк не спускал с нее глаз.

— На момент смерти мистера Ариаса, жили ли вы по-прежнему вместе? — спросил он.

— Нет. — Терри предусмотрительно избегала смотреть в сторону Паже. — Мы разошлись.

— Как давно?

— Примерно с окончания процесса Карелли, — отвечала Терри, глядя прямо в глаза инспектору. — Точно не припомню, сколько времени прошло с тех пор.

Паже с трудом сдержал улыбку; он знал, что Монк не мог не помнить, когда закончился процесс. Инспектор продолжал монотонно задавать вопросы:

— До смерти вашего мужа с кем жила Елена?

— У Рики было преимущественное опекунство. — Чувствовалось, что Терри начала уставать. — Вы уже говорили с моей матерью. Так что это должно быть вам известно.

Монк пропустил ее замечание мимо ушей.

— Возникали ли какие-нибудь вопросы по поводу опекунства?

— У меня были вопросы. — Терри оживилась. — Я считала, что Рики не должен воспитывать ее.

Сложив руки на животе, Монк откинулся на спинку. Казалось, в комнате стало внезапно тише.

— Почему вы так считали?

Было отчетливо слышно дыхание Терезы, будто уже сама мысль о Рики мучила ее.

— Дело в его характере, — наконец ответила она. — На мой взгляд, он был человеком неуравновешенным.

— Вы обращались к семейному консультанту? Что-то пытались предпринимать?

Терри на мгновение замешкалась.

— Нет.

— Почему же? — спросил Монк, взглянув на Паже.

Терри задумалась, пытаясь найти ответ на этот вопрос.

— Долгие годы, — произнесла она, — я твердила себе: просто Рики не такой, как все. Потом, когда поняла, что он собой представляет, я решила, что уже ничего не поможет.

Монк с Линчем переглянулись.

— Терри, а в чем, по-вашему мнению, заключались его проблемы? — благожелательным тоном осведомился Линч.

— Окружающие не были для него реальными людьми. — Терри заговорила более сдержанно, словно почувствовав исходящее от Паже молчаливое предостережение. — Он воображал, что они такие, какими он хотел бы их видеть.

Линч понимающе кивал.

— А Рикардо обращался к кому-нибудь типа психиатра?

— Нет. — Тереза потупилась. — Рики считал себя вполне нормальным.

Инспектор прищурился — по его голубым глазам было видно, что он просчитывает какие-то варианты.

— А он собирался пойти к психиатру? — неожиданно спросил Крис.

Монк посмотрел на Линча, тот, повернувшись к Паже, недоуменно пожал плечами. Все замолчали.

— А вы сами когда-нибудь консультировались у врача, специализирующегося на расстройствах психики? — поинтересовался Монк у Терри.

— Только затем, чтобы поговорить о дочери, — ответила она, взглянув на Криса.

— В связи с чем?

Женщина слегка помедлила, и Паже догадался, что в этот момент она подумала о Карло.

— В связи с ее эмоциональной неустойчивостью.

— В чем это проявлялось?

— С тех пор как я оставила Рики, — медленно произнесла Терри, сложив руки на груди, — Елена была крайне возбуждена. И, по-моему, ее состояние ухудшалось.

Монк подался вперед.

— Мистер Ариас был согласен с этим?

От Паже не ускользнуло, что Тереза на секунду растерялась. Словно читая ее мысли, он тут же представил, как полиция опрашивает Алека Кина и роется в деле Терри о разводе. Он был рад, что Карло в тот вечер зашел к приятелю.

— Не знаю, был ли он согласен или нет, — невозмутимо проговорила Терри. — Когда речь шла о Елене, большого согласия между нами не было.

Паже понял ее расчет: признавая глубину своего семейного конфликта, она уходила от обсуждения деталей и тем самым отвлекала внимание от него и Карло. Но тут до него дошло, что ведь Монк, должно быть, конфисковал бумаги Рики. Видимо, о том же подумала и Терри, сосредоточенно ожидавшая очередного вопроса.

Однако Монк неожиданно переключился на другое.

— У вашего мужа имелось оружие? — спросил он.

Тереза только покачала головой.

— Вы хотите сказать — нет? — уточнил инспектор. — Запись вряд ли воспроизведет покачивания головы.

— Я хочу сказать — нет, — ответила Терри, глядя ему в глаза.

— Он когда-нибудь проявлял интерес к оружию? — Монк помолчал, потом добавил: — Видите ли, револьвер, который мы у него обнаружили, не совсем обычный.

— То есть как? — поинтересовался Кристофер.

— Пятизарядный «Смит энд Вессон» тридцать второго калибра с предохранителем, — говорил Монк, обращаясь к Терри и не обращая внимания на Паже. Теперь он тщательно подбирал слова. — Миссис Перальта, последний такой экземпляр выпущен в тысяча девятьсот девятом году. По сути, это коллекционная вещь.

На лице Терри отразилось недоумение.

— Рики не был коллекционером, — сказала она. — Не думаю, чтобы он хорошо разбирался в оружии. Если вообще хоть что-то понимал в нем.

— А у Вас есть оружие? — Инспектор пристально посмотрел на нее.

— Нет, — категорично отрезала Тереза. — И если бы я узнала, что у Рики есть револьвер, то потребовала, чтобы он избавился от него.

— Поскольку считали его эмоционально неуравновешенным человеком?

— Поскольку из оружия, случается, убивают. В том числе и детей.

— Вы верите, что Рики покончил с собой? — тихо спросил Монк.

Терри откинулась на спинку дивана и отрешенно уставилась в потолок. Лицо ее выглядело осунувшимся.

— Я вообще не могу представить человека, решившего наложить на себя руки, — сказала она. — Тем не менее иногда такое случается. Так что я не знаю, как ответить на ваш вопрос.

— Что вы можете сказать о Рики в этой связи?

Взгляд Терезы по-прежнему был устремлен вверх.

— Я и прежде не была уверена, что до конца понимаю его. А теперь еще меньше уверена в этом. Но, очевидно, с Рики творилось что-то неладное. — Она помолчала. — В последнее время он стал еще озлобленнее и безрассуднее, страдал резкими перепадами настроения.

— А вы не догадываетесь почему?

— Он остался один, — коротко ответила Терри, в упор глядя на Монка. — К тому же ему не хватало денег.

— Он не работал?

— Нет. — Голос ее снова звучал невозмутимо. — Рики не любил работать для кого-то. Он предпочитал, чтобы я работала на него.

— Он просил у вас деньги?

Терри заколебалась: Паже понял, что она вспомнила о тех злосчастных пятидесяти тысячах, которые требовал Рики в обмен на обещание оставить в покое Карло и самого Криса.

— Он получал от меня деньги, — ответила Терри. — Почти две тысячи триста долларов каждый месяц. В основном это были алименты на ребенка.

— Вы сожалеете о его смерти? — спросил инспектор, поправляя очки.

В его тоне не было ничего, кроме сдержанного любопытства. Однако Линч неожиданно начал ерзать; в движениях его появилась нервозность, свойственная оставшемуся без сигарет заядлому курильщику. Было видно, что терпение Терри на исходе.

— Только из-за Елены, — сказала она.

— Как она, кстати?

Женщина беспомощно пожала плечами, давая понять, что описать теперешнее состояние ее дочери не так просто.

— Надо ее знать, чтобы понять это, — устало произнесла она. — После того как мы с Рики расстались, Елена вообразила, будто несет за него ответственность. Так что теперь, когда Рикардо мертв, девочка, должно быть, усматривает в этом свою вину. Как будто она могла предотвратить трагедию.

Последние ее слова повисли в воздухе. Сгущалась темнота; черным провалом зияло окно за спиной Терри. Молчание становилось невыносимым.

Монк заговорил первым.

— Елена ждала его, верно?

— Да. В воскресенье вечером.

— А когда вам стало известно, что он за ней не пришел?

— Когда я звонила матери из Венеции. — Терри мельком взглянула на Паже. — По-моему, это было во вторник вечером.

— А вы не думали о том, чтобы поставить в известность полицию?

— Елена находилась под присмотром моей матери. — Тереза снова бросила короткий взгляд на Криса. — По правде говоря, я волновалась только за нее.

— Вы говорили об этом с матерью — о том, что он исчез?

— Да. Спустя несколько дней. И я сказала ей, чтобы она никуда не звонила.

Монк, вперив в женщину тяжелый взгляд, обдумывал некоторое время ее ответ.

— Случалось ли с ним раньше такое — чтобы он вдруг пропадал?

Терри пристально посмотрела на инспектора.

— Мне необходимо было получить опекунство, — сказала она. — И если Рики пропал, я была вовсе не намерена разыскивать его. Мне и в голову никогда не приходило, что он способен наложить на себя руки.

— Когда вы в последний раз говорили с Ариасом? — медленно произнес Монк.

Терри машинально посмотрела на Паже.

— Вечером, накануне отъезда в Италию. По телефону.

Для Паже это оказалось сюрпризом; ему она ничего не сказала. Он с радостью остановил бы этот допрос, но не мог этого сделать, а Терри теперь не смотрела в его сторону.

Тогда он обратился к Монку:

— Кстати, вы проверили его автоответчик? Когда Терри звонила из Италии, он был отключен.

Монк посмотрел на Паже с явным неудовольствием.

— Кто-то отключил, — сухо объяснил он. — Похоже, запись он стер.

И снова обратился к Терри:

— В котором часу вы звонили ему? Я имею в виду вечером перед отъездом.

— Не знаю. — Тереза пожала плечами. — Что-то около девяти. Мы говорили недолго.

Кристофер внутренне напрягся.

— О чем вы говорили? — продолжал Монк.

Терри рассеянно смотрела на диктофон.

— Я как раз укладывала вещи и вдруг вспомнила свой медовый месяц, какие мечты я тогда вынашивала и как грустно все обернулось. — Она подняла глаза на инспектора. — В общем, я позвонила и попросила его о встрече.

Паже почувствовал приступ гнева: этот человек хотел уничтожить Карло, хотел их всех стереть в порошок. И то, что Терри звонила ему, даже сейчас походило на предательство.

— Зачем вам нужна была встреча с ним? — спросил Монк.

— Я хотела попросить его, — Терри бросила беглый взгляд на Криса, — готова была буквально умолять о том, чтобы он отказался от Елены. Мне надо было выяснить, не могу ли я предложить ему что-то взамен.

— Например?

— Деньги. — Она покачала головой, точно обескураженная своей собственной глупостью. — Я понимала, что это бесполезно. Уже тогда. Людей, подобных Рики, даже купить невозможно.

«Почему же ты ничего не сказала мне», — прочла она немой укор в глазах Паже.

— И что он ответил? — продолжал Монк.

— Что у него назначена «встреча».

Паже с тревогой наблюдал за ней.

— Он не сказал вам — с кем?

На лице Терезы промелькнуло отвращение.

— Нет. Но судя по тому, что слово «встреча» он произнес, мерзко посмеиваясь, это была женщина. — Терри опять пожала плечами. — А может, вообще никакой встречи и не было. Это на него похоже: постараться произвести на меня впечатление или тянуть жилы, пока не доведет до отчаяния.

— Не выдавал ли его голос человека, готового покончить жизнь самоубийством?

— Нет, — начала было Терри, но осеклась. — Впрочем, я не уверена. В чем, в чем, а уж в искусстве бравады он преуспел — Рики было необходимо, чтобы вокруг считали, что у него все в порядке.

— А что вы делали после разговора? — немного подумав, спросил Монк.

— Собрала вещи. Потом легла спать.

— Одна?

Тереза кивнула:

— Одна.

— Кто-нибудь видел вас в тот вечер?

— Только мать и Елена, когда я отвозила ее. Это было около семи.

— А с кем вы еще разговаривали?

Терри перевела взгляд с Паже на Монка:

— Кроме Криса, больше ни с кем.

— Вы хотите сказать, кроме Кристофера Паже?

— Да.

— Когда это было?

— Не помню. — Терри замешкалась. — До разговора с Рики.

— И кто кому позвонил: вы мистеру Паже или он вам?

— Он мне позвонил.

— О чем вы говорили?

Терри снова задумалась.

— Мы договорились, что он заедет за мной утром.

— Это все?

Неожиданно внимание Терри привлекла рука Паже: он чуть приподнял ладонь, и она заметила, что ни синяка, ни опухоли уже не было.

— Это все, что я помню, — ответила она.

— А во сколько был ваш рейс? — спросил инспектор, рассеянно поглаживая подбородок.

— Довольно рано. Кажется, в восемь.

— И вечером накануне вы не видели мистера Паже?

— Нет.

— И мистера Ариаса тоже?

Терри смотрела на него в явном недоумении.

— Нет, — промолвила она наконец.

Монк встал, потянулся и небрежным взглядом окинул висевшие на стенах картины. При этом у него был вид собственника, осматривающего новые владения.

— Вы когда-нибудь были на квартире у мистера Ариаса? — спросил он.

Терри кивнула:

— Я и нашла для него эту квартиру.

— Вы часто бывали у него?

— Да нет. Только когда отвозила Елену.

— Когда вы заезжали к нему в последний раз?

Тереза на секунду задумалась.

— В воскресенье перед отъездом. Опять же я отвозила Елену.

— Вы заходили в квартиру?

— По правде говоря, не помню. — Женщина прищурилась. — По-моему, да.

Монк сунул руки в карманы.

— У мистера Ариаса был компьютер, не так ли?

— Да. — В голосе Терри снова послышались усталость и равнодушие. — Я до сих пор расплачиваюсь за него.

— Для каких целей он его использовал?

— Да для чего угодно — адреса, рецепты, счета, бизнес-планы. Все, что можно себе представить.

— Письма?

Тереза подозрительно покосилась на него.

— Да, и письма тоже, разумеется.

Монк принялся было расхаживать по комнате, затем внезапно остановился.

— Когда вы последний раз имели интимную близость с мистером Ариасом?

Терри взглянула на него с нескрываемым изумлением.

— Почему это вас интересует? — потребовал объяснений Паже, вскакивая с места.

Не моргнув глазом и по-прежнему обращаясь к Терезе, Монк невозмутимо объяснил:

— Потому что вы жили с этим человеком, миссис Перальта, а потом ушли от него. Мне хотелось бы понять характер ваших отношений.

Лицо Терри стало мертвенно-бледным. Она беспомощно взглянула на Криса и тихо произнесла:

— Ночью, накануне того дня, когда открылся процесс по делу Карелли.

— Скажите, а каковы ваши отношения с мистером Паже? — не унимался Монк.

— Отношения как отношения, — бросила женщина.

— Романтического свойства?

— Да.

Монк перевел взгляд на Паже и снова обратился к Терри:

— И когда же ваши отношения приобрели этот самый романтический оттенок? До, во время или после процесса Карелли? А может, все происходило одновременно?

Паже выступил вперед:

— Довольно…

— После, — перебила его Терри. — И после того, как я оставила Рики. Вы это хотели услышать?

Монк смерил Кристофера недобрым взглядом и вновь повернулся к ней:

— Именно это. И лишь потому, что такова моя работа. — Он вдруг обнаружил удивительную учтивость, которую, казалось, трудно было в нем заподозрить. — Поймите же, погиб человек, и мы должны выяснить причину его гибели. Насколько я понимаю, он решил свести счеты с жизнью именно из-за вас и мистера Паже.

Не в силах испытывать даже злость, Тереза откинулась на спинку. Однако Монк, прежде чем заняться Паже, поставил перед ней пропитанную черной краской подушечку и с той же неожиданной деликатностью снял отпечатки ее пальцев на белую карточку, имевшую специальные отделения для каждого пальца. Терри сидела молча, с недоумением разглядывая черные кончики пальцев. Для Криса эти мгновения показались унизительнее любых вопросов Монка.

Теперь инспектор обратился к нему:

— Не возражаете, если я задам вам несколько вопросов?

— А вы не будете возражать, если я сперва задам вам несколько вопросов? — с вызовом спросил Паже, отводя глаза от карточки с отпечатками пальцев Терри.

Монк сохранял невозмутимой вид. Только взгляд его, казалось, вопрошал: ты, Паже, должно быть, шутишь? Однако молчание инспектора предполагало, что он готов уступить человеку, у которого случайно оказался на положении гостя.

— Как именно умер Ариас? — спросил Крис.

Монк ответил, пожав плечами:

— Огнестрельное ранение.

— Я хочу знать куда.

— Пуля попала в ствол мозга. — Монк не спускал глаз с Паже.

— В какое место вошла пуля? — Крис смерил инспектора испытывающим взглядом.

Монк машинально повернулся к Линку, который снисходительно усмехнулся, давая понять, что Паже так или иначе узнает об этом.

— Похоже, он съел свой револьвер, — по-прежнему невозмутимо сообщил Монк.

При этих словах Терри вздрогнула: Монк позаимствовал эту фразу из полицейского жаргона, и подразумевала она весьма распространенный тип самоубийцы — полицейского, который стреляет себе в рот из табельного оружия. Словом, картина довольно зловещая.

Паже сцепил пальцы на груди.

— Вы обнаружили следы пороха в полости рта?

Монк кивнул.

— На языке, на нёбе и немного на стенке гортани, — безразлично констатировал он. — Дуло наверняка было во рту.

Тереза встала и подошла к окну.

— Он оставил какую-нибудь записку? — спросил Крис.

— Да, была записка, — бросил Монк и склонился над диктофоном. — Посидите, пока мы запустим эту штуковину.

Терри молча наблюдала за инспекторами. Лицо ее по-прежнему было бледным, отчего зеленые глаза казались еще ярче. Когда Паже сел, она подошла к дивану и положила ладонь на спинку, недалеко от его плеча. Словно подчиняясь условному рефлексу, который появляется у любовников. Компаньон Паже — Тереза Перальта.

Ей показалось, что Крис смотрит на Монка скорее глазами адвоката, нежели свидетеля, стремящегося снискать расположение следствия.

— Итак, — начал инспектор, — вы утверждаете, что вечером, накануне отъезда в Италию, вы не видели миссис Перальту?

Крис не спешил с ответом, взвешивая каждое слово.

— Совершенно верно, — произнес он. — Я говорил с ней по телефону.

— В котором часу это было?

— Точно не помню. — Кристофер задумался. — В половине девятого или около того. — Затем, наклонившись вперед, добавил: — Терри кое-что забыла. Тем вечером мы собирались поужинать, а потом поехать ко мне домой. И я позвонил ей прежде всего затем, чтобы сказать, что не смогу встретиться с ней.

На какое-то мгновение его слова привели женщину в замешательство: не в правилах Криса было по собственной инициативе выдавать информацию. Но потом до нее дошло: Паже давал понять, что она заранее не планировала ни звонить Рики, ни посещать кого бы то ни было, кроме самого Криса. Желая обезопасить ее, он посвящал ее в ход своих мыслей.

Монк слушал с тем же бесстрастным выражением.

— Скажите, почему вы отменили встречу с миссис Перальтой? — спросил он.

— Меня немного тошнило, — ответил Крис. — Должно быть, отравился. К утру я вполне оправился.

— В тот вечер вы видели кого-нибудь еще?

Паже поставил локоть на колено и оперся подбородком на руку.

— Карло, — подумав, произнес он. — Это мой сын.

— Карло был дома вместе с вами?

Крис покачал головой.

— У него было свидание. Он вернулся около полуночи. Я ждал его дома.

— Хотя вам и нездоровилось?

— Дело в том, что Карло только начинает водить машину. — Кристофер поднял глаза на Монка. — Инспектор, а у вас есть дети-подростки?

— Дочь, — после секундного замешательства произнес Монк.

— И сколько ей лет?

— Шестнадцать, — нехотя ответил тот.

— Тогда вам должно быть знакомо это чувство, когда ребенок где-то пропадает?

Монк сел и взглянул на Криса; казалось, он улыбался, хотя выражение его лица при этом не изменилось. Терри вдруг ясно представила, как инспектор то и дело подходит к двери и нетерпеливо поглядывает на часы, дожидаясь возвращения дочери. Атмосфера несколько разрядилась. На лице Монка появились первые признаки усталости.

— А что вы думаете о мистере Ариасе? — спросил он Криса.

— Судя по тому, что мне о нем известно, — задумчиво произнес Крис, откидываясь на спинку дивана, — это было весьма сомнительное существо. Я могу только позавидовать терпению Терри.

— На чем основаны ваши оценки?

— Оценки чего? Сомнительных свойств Рики или ангельского терпения Терри? Впрочем, в обоих случаях я исхожу из собственных впечатлений от их бракоразводного процесса. То самозабвение, с которым Рики стремился обеспечить себе безбедное существование за счет собственной дочери, сравнимо разве что с решимостью Терри избавить Елену от этой мерзости. — Он посмотрел на Терезу и добавил: — По правде говоря, меня изумляет ее выдержка.

Терри не могла не отметить расчетливости этого хода: представив ее в выгодном свете, Крис в то же время уклонился от объяснения причин собственной ненависти к Рики и не дал повода перевести разговор на Карло.

Теперь к Паже обратился Линч:

— У вас нет собственных предположений относительно мотивов самоубийства мистера Ариаса?

Кристофер недоуменно пожал плечами.

— Я не телепат, — ответил он. — И я не знал этого человека лично. Но его жизнь, похоже, стремительно катилась под гору: развод, финансовые трудности, проблемы с работой. Кроме того, над ним, возможно, тяготело ощущение, будто в глазах окружающих он совсем не такой, каким хотел бы казаться. Словом, все те факторы, которые можно указать в ряду десяти наиболее распространенных причин самоубийств. — Он посмотрел на Монка. — А что он написал в предсмертной записке?

Инспектор пропустил его вопрос мимо ушей.

— Значит, вы весь вечер были дома?

Крис молча кивнул, затем с вызовом посмотрел на Монка.

— Я сгораю от любопытства, инспектор, — заявил он. — Мы уже довольно долго толкуем об одном-единственном вечере, хотя Рики вы обнаружили только через неделю. За это время труп при комнатной температуре должен был измениться до неузнаваемости. — Паже оперся на спинку дивана, взирая на Монка с выражением вежливой заинтересованности. — Последний раз я видел нечто подобное с женщиной-японкой. Когда полиция обнаружила ее труп, он уже так раздулся, что походил на гигантского эскимоса, вымазанного зеленым гримом, с клешнями вместо рук. Можете себе представить, что осталось от этой несчастной — ее как будто пропустили через пищеварительный тракт. Будь судебно-медицинский эксперт хоть спиритом, он все равно не установил бы время ее смерти.

Терри поморщилась.

Монк снял очки и стал протирать стекла.

— Мистер Ариас любил свежий воздух, — медленно произнес он. — И у него был кондиционер.

— Кондиционер? Это при ноле-то градусов? — Крис удивленно вскинул брови. — Когда Рики перестал открывать свой почтовый ящик? По крайней мере, до субботы он это делал. Вот на что вам следовало бы обратить внимание.

Инспектор ничего не ответил. Но по выражению его лица, вернее, по отсутствию на нем всякого выражения Терри поняла, что в рассуждениях Криса есть рациональное зерно. Тот не хотел развивать свою мысль дальше, выдвигая гипотезу, что Рики мог умереть только утром, когда их самолет уже взял курс на Милан.

— Как бы там ни было, — беззаботно заметил Крис, — все это теперь относится к области теории, хотя вопрос и интересный. Ведь человек, в конце концов, оставил записку.

Монк испытующе посмотрел на него, затем заговорил в диктофон:

— Мы прерываем беседу. Время приблизительно девять ноль две. — С этими словами он выключил диктофон и повернулся к Терри: — У нас могут возникнуть новые вопросы к вам…

— Прекрасно. Только я просила бы, чтобы вы приходили ко мне на работу, а не домой. Не хочу, чтобы Елена расстраивалась лишний раз.

— Разумеется, — на ходу бросил Линч, когда Паже уже провожал инспекторов до дверей. Терри вдруг пришло в голову, что они почему-то не сняли отпечатки пальцев у Криса.

Вернулся Кристофер и обнял ее.

— Прости, — пробормотал он.

Тереза отстранилась, чтобы заглянуть в его глаза.

— А ведь они считают, что это совсем не самоубийство, верно? — тихо спросила она.

Мужчина смотрел на нее, чуть наклонив голову.

— Терри, у тебя был бракоразводный процесс. К тому же мы вместе. Монк должен задавать какие-то вопросы. — Он нахмурился. — Иначе газетчики этого ему не простят. В любом случае сэр Чарлз не даст нам расслабиться. Особенно после дела Карелли. Для него это шанс напомнить нам, что мы простые обыватели.

Терри недоверчиво покачала головой.

— Дело не только в этом, Крис. И ты сам знаешь. Иначе зачем бы тебе потребовалось так выгораживать меня.

Паже сохранял на лице невозмутимое выражение.

— Ты что, серьезно считаешь, что он не видел статьи в газете «Инкуизитор»? — спросила Терри. — Или эти бумаги насчет тебя и Карло, которые Рики подготовил для суда?

— Разумеется, Монк читал статью в «Инкуизиторе». Что касается этих бумаг, то почти наверняка он знает об их существовании. Просто мне не хотелось лезть из кожи вон, чтобы подвести его к разговору обо всем этом. — Кристофер равнодушно пожал плечами. — По крайней мере, пока пресса не проявила интереса к смерти Рики, хотя Джеймс Коулт, скорее всего, уже знает. Но рано или поздно Монк вернется к этому разговору, просто он не раскрывает полностью свои карты.

Тереза испытующе смотрела на него.

— Вот это меня и беспокоит, Крис. Мать говорит, что они особенно интересовались, где мы были вечером накануне отъезда в Италию и когда она последний раз видела меня.

— Монк не пытался побеседовать с Еленой?

— С Еленой?! Да моя мать даже близко их не подпустила, — сказала Терри и тихо добавила: — Я должна ехать домой. Елену снова донимает старый кошмар.

— А что твой сон? — мягко спросил Крис.

— Все по-прежнему. Хотя какое это теперь имеет значение?

— Для меня имеет. — Он поцеловал ее в голову. — Я бы так хотел что-нибудь сделать для вас обоих.

— Единственное, что ты можешь для нас сделать, — это любить меня. Потому что теперь с Еленой потребуется все мое терпение. Доктор Харрис уже назначила нам прием. Но я ума не приложу, каковы могут быть результаты и сколько все это займет времени.

— Ну, об этом ты можешь не беспокоиться. Чего-чего, а времени у нас теперь хватает.

Терри знала: Крис не меньше ее самой мечтал о том, чтобы для Елены тоже началась новая жизнь. К тому же он надеялся при помощи Харрис снять нелепые подозрения с Карло.

— Нам все время приходится чего-то ждать, — промолвила она.

— Лучше уж я подожду тебя, чем буду жить неизвестно с кем. — Он улыбнулся, словно вспомнив о чем-то. — Время от времени можем выбираться куда-нибудь потанцевать.

Тереза ответила улыбкой, затем сказала:

— Меня не будет завтра на работе. Ничего?

Крис посмотрел на ее перепачканные краской пальцы.

— Ну конечно, — согласился он. — Побудь с Еленой.

Они подошли к двери. Выйдя за порог, Терри подумала о том, что на сей раз Рики не шпионит за ней и уже никогда не сможет шпионить… На улице было прохладно и безветренно.

Она повернулась к Крису, стоявшему в дверях.

— Не знаю, интересно ли тебе это, — тихо произнес он, — но я не убивал твоего мужа. Я бы просто не смог так тщательно все спланировать. Это всегда было моим слабым местом.

Терри растерянно молчала. Тогда Крис наклонился к ней, привлек к себе и нежно поцеловал.

— Так что не переживай за меня, договорились?

2

Денис Харрис оказалась вовсе не такой, какой представляла ее Терри. При разговоре по телефону та произвела впечатление решительной и напористой особы. Теперь же она видела перед собой миловидную негритянку лет сорока, с приятными, обходительными манерами, тихим, спокойным голосом и живыми карими глазами. Их взгляд, казалось, говорил, что для Денис не существует ничего важнее, чем ее собеседник.

Офис Харрис располагался на втором этаже яркого, в викторианском стиле, особняка в районе Хейт-Эшбри. На первом, жилом, этаже бросалось в глаза причудливое сочетание традиционного африканского искусства, элементов арт деко[20] и выдержанных в викторианском духе деталей интерьера. Сама Харрис охарактеризовала дизайн дома как «мультикультурное недоразумение»; подразумевалось, однако, что стилистической выдержанности она предпочитает любимые вещи. В подтверждение на стенах были развешаны рисунки ее дочери, сделанные той в разном возрасте. Благодаря тому, что Денис не пыталась скрыть от посторонних глаз свою личную жизнь, Терри почувствовала себя более раскованно. Такая же теплая атмосфера царила и наверху, в офисе: яркая цветовая гамма комнат, мягкие кресла, на полках — игрушки для детей, просторный эркер и много света. Нигде — ни одного острого угла.

— Как прошло у вас с Еленой? — спросила Тереза. — Она ничего не рассказывает мне.

— Примерно так, как я и ожидала, — бодрым голосом ответила Харрис. — Мы просидели с ней на ковре пятьдесят минут, девочка не притронулась к игрушкам и отказывалась говорить со мной.

Хотя, казалось, Денис ничуть не обескуражена, Терри не могла скрыть волнения.

— Она так ничего и не сказала?

— Ни единого слова. — Харрис наклонилась вперед. — Терри, нам потребуется терпение. У меня сложилось впечатление, что Елена почему-то боится говорить.

— И вы ничем не можете помочь ей? Сейчас?

Харрис покачала головой.

— Это не экзамен, и нельзя утверждать, что Елена провалила его, — ответила она, стараясь быть как можно деликатнее. — Шестилетним детям недостаточно двух-трех сеансов у психотерапевта, чтобы они смогли внятно выразить свою душевную травму.

Тереза невольно улыбнулась: от нее не ускользнула мягкая ирония врача. Видимо, в глазах Харрис она принадлежала к той категории беспокойных мамаш, которые считают, что их ребенок, окончив детский садик, непременно должен уметь читать. Но здесь было другое. Елена больше не оплакивала отца — она просто часами сидела, замкнувшись в себе, и отказывалась разговаривать о чем бы то ни было. Терри не могла забыть, как через два дня после ее возвращения из Италии дочь произнесла: «Папа умер, потому что я бросила его одного». Это было последнее, что она сказала о Рики.

— Скажите, как она вела себя на похоронах Рики? — спросила Харрис.

— Все так же.

Как ее мать и бабка, девочка не пролила ни единой слезинки, когда шла мимо закрытого гроба в миссии-приходе Святой Долорес. При виде внучки пристальный взгляд Сони, матери Рики, чуть смягчился, но ненадолго. В следующее же мгновение той бросилось в глаза, насколько отрешенно и несообразно моменту выглядит Елена. Рики всегда являлся для Сони единственной отрадой, остальные — даже его старшие братья — интересовали ее лишь постольку, поскольку выражали свою преданность ее младшему сыну. Соня была одержима Рикардо и, видя теперь сухие, без единой слезинки, глаза Елены, почла это за оскорбление его памяти. У Терри же нежное очертание лица девочки — в профиль точная копия Розы — внезапно оживило в памяти утро шестнадцатилетней давности, когда в этой самой церкви шла похоронная месса по Рамону Перальте. В тот день, как и теперь, на лице Розы лежала печать спокойного и величественного достоинства женщины, чьи переживания слишком сложны, чтобы слезы или иные проявления скорби могли их выразить. В тот момент Терри подавила рыдания и не стала плакать, чтобы не оставлять свою мать в одиночестве. И сейчас рядом с ней точно так же, не проронив ни слезинки, стояла ее дочь, Елена.

Когда под холодным моросящим дождем они, взявшись за руки, уходили втроем с кладбища, Соня остановила Терри и сказала:

— Рикардо не наложил на себя руки — он не мог совершить такой грех.

В голосе свекрови было столько гнева и осуждения, что Терри, отведя ее в сторону, тихо произнесла:

— Соня, я сожалею о его смерти. Но если ты сделаешь что-то такое, что причинит боль Елене, то больше никогда не увидишь ее.

— Терри? — услышала она голос Харрис.

Встряхнувшись, словно освобождаясь ото сна, Тереза увидела обращенный на нее взгляд психиатра. Денис (ее лицо, губы, фигура) представляла собой нечто мягкое и округлое, а глаза ее выражали одновременно тревогу и любопытство, предупреждение и сочувствие, сострадание и удивление. Однако подсознательно Терри чувствовала, что по-настоящему ее трудно чем-либо удивить. По своему внутреннему складу Харрис напоминала талантливую актрису, чьим ремеслом было вывернуть человека наизнанку, но сделать это так, чтобы тот не понял, насколько хорошо она его изучила.

— Я вот о чем подумала, — прерывая затянувшееся молчание, произнесла Тереза. — Наш разговор останется между нами?

Минуту Харрис, казалось, обдумывала вопрос, оперевшись подбородком на руку. (Терри отметила про себя тонкость и изящество ее пальцев.)

— Елена мой клиент, — ответила психиатр. — Но помимо этого она еще и ребенок, а вы ее мать. Как бы я ни старалась помочь ей — или хотя бы понять ее, — у меня ничего не получится без вашей помощи. Но я не буду уверена, что вы готовы оказать мне эту помощь, пока вы не убедитесь в конфиденциальности наших встреч. За исключением двух случаев, о которых, полагаю, вы как юрист знаете.

Терри понимающе кивнула.

— Если вскроются факты насилия или совращения, вы будете обязаны сообщить о них. Кроме того, не подлежат утайке сведения о еще не совершенном преступлении или потенциальной угрозе третьему лицу. — Харрис не стала спрашивать, почему Терри подняла этот вопрос: по ее бесстрастному выражению было понятно, что они поняли друг друга, а все остальное было не ее заботой. — Итак, — продолжала она, — на чем мы остановились?

— Похороны Рикардо, — подумав, ответила Терри. — Елена могла услышать, как его мать сказала мне, что не верит в самоубийство Рики.

— Вы считаете, Елена поняла? — спросила Харрис, вскинув брови.

Терри попыталась собраться с мыслями. Вопрос психиатра можно было истолковать двояко: поняла ли Елена, что смерть ее отца не просто несчастный случай, или считает ли Соня, что ее сына убили. По вежливо-бесстрастному выражению лица Харрис она не могла понять, что именно та имеет в виду.

— Трудно сказать, — произнесла Тереза. — По дороге домой, да и потом, Елена ничего об этом не говорила. А когда мы сели в машину, она свернулась калачиком на заднем сиденье, обхватив себя руками. — Женщина откинула прядь волос со лба. — Ужасно то, что смерть Рики, будучи трагедией для Елены, некоторым образом устраивает остальных. Я получила Елену, Рики больше не может причинить зла Карло. Что касается Криса, то он — если рискнет — может даже выставить свою кандидатуру на выборы в Сенат. И я боюсь, что Елена интуитивно чувствует это.

— Разумеется, не следует вести себя так, будто все вы рады его смерти, — сказала Харрис, испытующе глядя на нее. — С другой стороны, притворяться, что вы убиты горем, тоже не стоит — дети весьма тонко чувствуют любую фальшь. Самое лучшее — это жить нормальной жизнью, чтобы Елена постепенно успокоилась. — Она говорила мягким, приятным голосом. — Этот ребенок выстрадал слишком много за последние примерно полгода: развод родителей, возможно, сексуальное насилие в той или иной форме, наконец, смерть отца. Отчасти она еще просто не в состоянии выразить все это словами, но проблема усугубляется и тем, что навязчивое желание Рики заставить шестилетнего ребенка почувствовать ответственность за отца еще больше укрепляло Елену в ее наивной вере: она несет ответственность за все. Хотя должна сказать, что суждения Елены по поводу смерти Рики были бы интересны по другим причинам.

— Какие же это причины?

— Возможно, девочка каким-то шестым чувством угадывала, когда ее отцу угрожала опасность. — Улыбнувшись, Харрис пояснила свою мысль: — Я вовсе не имею в виду, что она владела некими основами парапсихологии. Это чувство могло передаваться к ней от него самого.

— Но как заставить ее говорить?

— Постепенно. — Харрис наклонилась вперед, точно умоляя Терри понять ее. — От вас потребуется все ваше терпение. Первоначальным поводом вашего обращения ко мне были подозрения на развратные действия в отношении ребенка. Кроме того, вы хотели понять, почему Елена стала такой замкнутой. Некоторые особенности ее поведения, которые вы мне описывали: беспокойство, регресс, безотчетное проявление подавленных желаний, даже кошмары — все это вполне может быть истолковано как последствия совершенных с ней развратных действий. Но даже если подобное на самом деле имело место — я прошу понять меня правильно, — сейчас это уже не самое худшее из того, с чем столкнулась Елена. — Харрис помолчала и тихо добавила: — Погиб ее отец, и это последнее обстоятельство затмевает все остальное, что выпало на ее долю.

— Но что же вы намерены делать? — в отчаянии воскликнула Тереза.

Денис только пожала плечами.

— Возможно, мне потребуется не одна неделя, чтобы она согласилась хотя бы играть со мной. Может быть, при помощи игр мне удастся понять внутренний мир Елены, понять, что ее беспокоит. А ей будет проще выразить опосредованно свои переживания по поводу происшедшего. А это, в свою очередь, подразумевает необходимость правильно истолковать результаты наблюдений. — Она многозначительно посмотрела на Терри. — Здесь мне может потребоваться ваша помощь.

— Чем же я могу помочь?

— Я хочу иметь о Елене как можно больше информации. Разумеется, вы мне ее дадите. Но мне хотелось бы, чтобы вы рассказали также и о себе. Не только о вашем браке с Рики, но и о том, что, по-вашему, заставило вас заключить этот союз.

Терри занервничала.

— Все это довольно сложно. Не уверена, что до конца понимаю вас.

— Я не стремлюсь стать вашим психотерапевтом, да я и не могу им быть, — с улыбкой произнесла Харрис. — Но мне необходимо иметь представление о семье, в которой жила Елена. Например, что вы знали о Рики до замужества? О его родных?

— Не много. — Терри задумалась. — Рики не любил распространяться о своем детстве. — Вдруг ее осенило. — Правда, он говорил, что привык всегда и во всем быть первым и что мать — Соня — называла его своим маленьким принцем. И в ее глазах Рики был именно таким, достойным восхищения, а в его неудачах она всегда винила кого-то другого.

— А его отец?

Терри покачала головой.

— Его родители жили в Нью-Йорке, и Рикардо-старшего я видела всего раза два. Он был довольно крут: Рики говорил, что он частенько раздавал подзатыльники своим сыновьям.

Харрис провела ладонью по волосам: у нее была прическа из тугих завитков, типа «афро», кое-где уже начинала пробиваться седина. Терри вдруг показалось, что этим внешне невинным жестом Денис пытается сбить ее с толку.

— Как, по вашему, Рики увереннее чувствовал себя в обществе женщин? Или мужчин? — спросила Харрис.

— Ему казалось, что женщинами легче манипулировать, — минуту подумав, ответила Терри. — Возможно, потому что он нравился женщинам. По этой причине он и согласился, чтобы нашей семьей занимались вы. Два других психолога, которых рекомендовал Алек Кин, были мужчины.

Харрис прищурилась, словно обдумывая, стоит ли открывать Терезе некоторые обстоятельства.

— Алек устроил это намеренно, — сказала она наконец. — Он был уверен, что Рики обязательно выберет женщину. А кроме того, Алек хотел, чтобы я познакомилась с Рики.

— Он не сказал почему? — недоумевая, спросила Терри.

— Нет, он предоставил мне самой разобраться в этом, — ответила Харрис, в голосе которой послышалась легкая ирония. — Не думаю, что его решение вызвано какими-то особенными обстоятельствами. Возможно, все дело в том, что, как вы и говорили, Рики довольно хитер.

Тереза откинулась на спинку кресла: на какое-то мгновение она почти физически ощутила присутствие Рики.

Харрис смотрела на нее, небрежно положив голову на ладонь.

— Скажите, Терри, вы помните себя в возрасте Елены?

Подобного поворота Терри не ожидала.

— Помню ли я себя в возрасте шести лет?

— Да.

Терри замешкалась.

— По правде говоря, нет.

— Что, ничего не помните?

— Ничего существенного. — Тереза чувствовала себя микробом под микроскопом. — Разве так не бывает?

— По-моему, нет. — Харрис испытующе посмотрела на нее. — Обычно люди кое-что помнят. Расскажите мне о ваших воспоминаниях, самых ранних.

Терри взглянула на часы: у них оставалось еще десять минут.

— Честно говоря, Денис, я не совсем понимаю, какое это может иметь отношение к Елене.

Врач оставалась невозмутимой.

— Если вы поможете мне понять вас, то поможете понять и Елену, — сказала она. — Мы обе сумеем понять ее состояние. — Голос Харрис стал тише. — Постарайтесь сосредоточиться, закройте глаза и представьте, что счастье дочери находится в ваших руках. Попробуйте — хотя бы на минуту — поставить себя на ее место.

Терри язвительно улыбнулась, давая понять, что не верит в эти глупости. Но когда, пожав плечами, она закрыла глаза, перед ней повисла кромешная тьма.

— Хоть что-нибудь вспомните, — произнес где-то далеко голос Харрис.

Кругом была мгла, точно на голову ей набросили одеяло, как тогда…

Кричит ее мать. Терри не может помочь ей. Крик разносится в ночи. Она хватается за одеяло, натягивая его на голову. Ей кажется, что, если крик прекратится, матери станет легче. Крик стихает, стихает…

Терри открыла глаза.

— Ничего, я ничего не помню.

3

Карло отложил в сторону газету.

— Так что конкретно нужно было полиции? — спросил он.

Они сидели на крыше. Для этого времени года было необычно тепло. В заливе маячили многочисленные яхты под белыми парусами. Карло листал «Кроникл», Паже — «Санди таймс». Отец и сын почти не разговаривали, но молчание не тяготило ни того ни другого — так могли молчать только добрые приятели. Паже вдруг подумал, что, с тех пор как он отдал Карло свой старый автомобиль, они все меньше времени проводили вместе. Отец считал это в порядке вещей: сын открывает для себя большой мир, а он гордится за него и слегка грустит, хотя и не показывает виду. Крис был уверен, что Карло должен повзрослеть самостоятельно, не прибегая к его помощи в качестве личного оракула.

Он посмотрел на сына.

— Они пытаются выяснить, почему наш покойный приятель Рикардо покончил с собой. А по ходу дела убедиться, что его отставка была делом сугубо добровольным.

— Па, ты как-то своеобразно выражаешься, — с притворным недоумением сказал Карло. — На работе научился?

— Да нет, — улыбнувшись, произнес Паже. — Мне вообще свойственно тепло относиться к людям. Хотя должен признать, что в случае с Рики это мое качество подверглось серьезному испытанию.

— Это точно. — Карло сдвинул на затылок свою бейсбольную кепку. — Они что, считают, он этого не делал?

Паже пожал плечами.

— Они думают. Между прочим, это записано в их должностных инструкциях.

Теперь Карло был серьезен. Вглядываясь в лицо сына — худощавое, с правильным подбородком, темными ресницами над миндалевидными голубыми глазами, — Паже не переставал удивляться, насколько тот похож на мать. Правда, не во всем: Карло был начисто лишен расчетливости и самоконтроля, так отличавших Мэри Карелли.

— Они знают об этом нелепом случае с Еленой? — спросил Карло.

— Вроде бы уже должны знать.

— Слушай, па, — помолчав, задумчиво произнес Карло, — я бы на твоем месте не отпускал шуток насчет Рики. Особенно когда тебя могут услышать.

Паже был тронут. На его памяти это был первый случай, когда сын по-настоящему беспокоился за него.

— Не волнуйся. Ты единственный, с кем я могу забыть о правилах хорошего тона. Да пожалуй, еще с Терри. Хотя при ней я стараюсь не особенно распространяться на эту тему.

— А как она справляется со всем этим? — несколько оживившись, спросил Карло.

— Нормально. На самом деле хуже всех приходится Елене. Похоже, девочка вообразила, что виновата в смерти Рики, что это она убила его, выражаясь фигурально.

От Паже не ускользнуло, что Карло до сих пор становилось не по себе, когда при нем упоминали о Елене. Подросток устремил пристальный взгляд на залив и, казалось, целиком погрузился в собственные мысли.

— Зачем ей это? — удивился он.

— Кто знает? Причуды сознания — человек считает себя центром мироздания. Детям это особенно свойственно. — Паже решил, что пора разрядить атмосферу, и добавил: — Иначе как бы ты догадался, что я, рано или поздно, все равно куплю тебе машину?

Карло усмехнулся.

— Элементарное рациональное мышление, характерное для детей, — предсказывать поведение взрослых, склонных потакать своим чадам.

— Мог бы, по крайней мере, изобразить удивление, — со смехом парировал Паже.

— Давай остановимся на благодарности. — Карло неуклюже похлопал Паже по плечу. — Уверенность, что можешь на кого-то положиться, куда лучше простого удивления.

— Сын, ты всегда можешь положиться на меня, — сказал Крис, положив ладонь на руку Карло. — Только бензин покупай сам, договорились?

Карло улыбнулся, потом вдруг прислушался.

— Звонок?

Звонок раздался снова, резко и отчетливо.

— Должно быть, кто-то из твоих приятелей, — заметил Паже. — Меня бы не стали беспокоить воскресным утром.

Карло оторвался от кресла с медлительностью восьмидесятилетнего старца, разбитого артритом. С интересом наблюдая, как его сын — заядлый спортсмен — с «неимоверным усилием» встает с кресла, Паже невольно подумал, что в мире нет большего притворщика, чем мальчишка-подросток, которому лень произвести какое-либо движение.

— Еще один шаг, — подбодрил он Карло, — и ты научишься ходить.

— Не смешно, па, — недовольно огрызнулся Карло и с проворством легкоатлета бросился открывать дверь.

Вернулся он не один — с ним был Чарлз Монк. Следом, с диктофоном в руках, вошел Деннис Линч.

— Доброе утро, — дружелюбно поприветствовал Паже гостей. — Если бы я знал, что вы собираетесь зайти ко мне, я бы непременно вас пригласил.

Монк слегка вскинул брови. Паже про себя отметил, что в наборе его мимических средств это должно выражать удивление. Инспектор перевел взгляд с Карло на Паже.

— У нас к вам обоим есть кой-какие вопросы, — произнес он. — Я бы хотел поговорить с каждым в отдельности.

Крис мгновенно собрался и оценил ситуацию.

— Ну что вы, — холодно изрек он. — Тот факт, что мы вас не приглашали, вовсе не означает, что вы не являетесь нашими гостями. Хотите побеседовать с моим сыном — можете сделать это здесь и в моем присутствии. А потом вы поговорите со мной отдельно.

Монк молча уставился на него. Он явно сообразил, на что рассчитывает Паже — вынудить его сначала допросить сына в присутствии отца, чтобы не попасть впросак. Похоже, только оторопевший от неожиданности Карло не мог постичь внутреннего смысла этого диалога.

— Приступим, — сказал Паже, указывая на два парусиновых складных кресла. — Присаживайтесь.

Монк в нерешительности уставился на кресла, больше походившие на гамаки. Наконец два инспектора из отдела по расследованию умышленных убийств заняли свои места — вид у них был несколько растерянный и нелепый. Монк, у которого колени задрались до самого подбородка, не скрывал своего раздражения.

Карло молча наблюдал, как Чарлз возится с диктофоном, потом перевел взгляд на отца.

— Все нормально. — Стараясь ничем не выдать волнения, Паже положил ладонь на плечо сыну. Улыбнувшись, Крис кивнул Монку, давая понять, что они готовы. Карло заметно успокоился и повернулся в ожидании к инспектору.

— Постарайтесь говорить громко и внятно, — обратился тот к Карло, после чего завел свою нудную литанию[21] — что имя опрашиваемого Карло Карелли Паже, что беседа проводится в присутствии его отца, что время 10.45 и что сегодня воскресенье. Последнее обстоятельство еще несколько минут назад настраивало Паже на вполне приятный лад. Карло не отрываясь смотрел на диктофон.

— Вы готовы? — спросил его Монк.

Карло кивнул. Он держался невозмутимо, в то же время ничто не напоминало о его недавней апатичности. Инспектор по сравнению с ним казался каким-то заторможенным.

— Совершали ли вы в отношении Елены Ариас развратные действия на сексуальной почве? — спросил он.

Паже точно отвесили пощечину.

Карло весь напрягся.

— Нет, — ответил он.

Его ответ был прост и исполнен достоинства — он не протестовал, не пускался в объяснения. Паже на его месте ответил бы так же. Но это соображение не могло остановить приступа гнева. Монк по-своему, мелко, отомстил ему: он вошел в его дом, унизил его сына и заставил его самого безмолвно наблюдать за этим. Затем, почувствовав на себе взгляд Чарлза, внезапно понял его мотивы.

— Отличный ход, — словно между прочим сказал он Монку. — Это все или вы намерены расспрашивать у моего сына о тайне рождения младенца Линдберга?

Паже заметил, что по губам Карло пробежала тень улыбки. Недоуменно пожав плечами, Монк вновь обратился к Карло:

— Вы знали Рикардо Ариаса?

— Нет. — Карло покачал головой.

— Ни разу не говорили с ним?

— Нет.

— Были ли вы у него дома?

— Не имею представления, где это. — Карло не отводил взгляда от диктофона.

Испытующе глядя мальчику в глаза, инспектор задал следующий вопрос:

— Вы в курсе заявления, которое мистер Ариас подал в суд по делам семьи?

Карло старался держаться мужчиной.

— Что-то про меня и Елену. — Теперь он тщательно подбирал слова. — Чушь собачья!

Монк мельком взглянул на Паже, затем спросил:

— Вы с отцом обсуждали эту проблему?

— Угу, — Карло оперся на руку подбородком. — Он сказал мне, что муж Терри таким образом пытается сломить ее.

— Обсуждали ли вы план ваших действий на этот случай?

Карло задумался.

— Мы говорили только о том, что нам, возможно, придется давать показания в суде. Чтобы доказать, что все это ложь.

— Вы говорили о риске огласки?

— Да, — потупив взор, отвечал Карло. — Папа говорил, что там могут быть газетчики.

— Каково было его отношение к этому обстоятельству?

— Он был огорчен. — Карло краем глаза взглянул на отца. — И я тоже.

— Вы были готовы давать показания в суде?

Карло кивнул.

— Если бы это потребовалось. Я говорил об этом отцу.

— И что он вам на это сказал?

Карло перевел дух.

— Папа сказал, что ему жаль. И что он гордится мной.

Монк, казалось, изучал подростка с еще большим вниманием.

— Вы помните вечер накануне отъезда вашего отца в Италию?

Карло заерзал в кресле и глухо произнес:

— Угу.

— Где вы были?

Паже почувствовал, как Линч внутренне напрягся.

— С друзьями, — тихо ответил Карло.

Что бы это значило, терялся в догадках Паже: ведь не подозревают же они Карло. Лицо Монка сохраняло все то же безучастное выражение.

— С какого и до какого времени?

— Не могу вам сказать наверняка. — Карло пожал плечами. — Но обычно папа велит мне быть дома к половине первого. Возможно, часов с семи.

Паже не без удовольствия отметил, что даже в разговоре с инспектором Карло не преминул пожаловаться на «комендантский час», установленный для него отцом. Однако его размышления были прерваны очередным вопросом Монка.

— Был ли ваш отец дома, когда вы уходили? — спросил он.

— Да.

Паже обратил внимание, что Карло без конца кивает головой, словно у него нервный тик. Ему было мучительно наблюдать за сыном со стороны, точно за свидетелем на процессе, и не иметь возможности помочь ему.

— А когда вы вернулись, — спросил Монк, — ваш отец тоже был дома?

Карло снова кивнул.

— Пожалуйста, отвечайте вслух.

— Да. — Теперь его голос был, пожалуй, на полтона выше, чем нужно. — В это время он тоже был дома.

Линч устремил взор на Паже.

— А где были вы? — не отставал Монк.

Карло на мгновение замешкался.

— С друзьями. Я уже говорил.

— Их имена? — полуспросил, полуприказал Монк.

— Там была целая компания. — Карло умолк, затем с видимой неохотой продолжал: — Моя подружка Кэти, Кэти Блессинг. Дэнни Спеллман, Дарнелл Шитс, Дженни Хевилленд, Джоуи Арройо. Кажется, Рейчел Рубенстайн — точно не помню.

— Вы были с ними все время?

— В основном, — помолчав, ответил Карло.

Монк бросил взгляд на Паже.

— Вы отлучались на какое-то время? — спросил инспектор.

Снова кивок, быстрый и судорожный. Паже видел, что это тот случай, когда неопытный свидетель старается продемонстрировать свою искренность и пускается в пространные объяснения, отвечая не только на поставленный вопрос, но и на десяток других, которые никто не задавал. Поэтому, когда Карло, помедлив секунду, произнес короткое «да», это встревожило Паже.

— Когда это было? — не унимался Монк.

— Около половины девятого. — Карло начинал нервничать. Монк выдержал паузу, и мальчик добавил: — Ненадолго.

Монк не спешил, и ответ словно повис в воздухе.

— А при каких обстоятельствах? — наконец спросил он.

— Мы были у Дарнелла, а потом решили пойти в кино. Потом мы с Кэти собирались пойти в пиццерию. — Он украдкой взглянул на отца. — Только я забыл кошелек.

Паже замер.

— И что вы предприняли? — спросил Монк.

Карло сидел, глядя в пол, скрестив руки на груди.

— Я хотел занять денег.

Паже видел, что сын пытается тянуть время в надежде, что до развязки не дойдет. Но сердце подсказывало Крису, что вопрос последует, и впервые его осенило, к чему они клонят.

— И что же дальше?

— Ничего, — Карло сбавил тон. — Нам не хватало.

— Что вы сделали затем?

— Решили, что я встречу их у кинотеатра, — отведя взгляд, отвечал Карло. — Вы, должно быть, знаете «Эмпайр» в Уэст-Портал?

Паже видел, что Монку будет непросто вытянуть из мальчика то, чего он хочет. Инспектор буквально пожирал Карло взглядом. А Линч тем временем неотрывно смотрел на Паже.

— После того как вы покинули дом Дарнелла и до момента, когда присоединились к остальным у кинотеатра «Эмпайр», сколько времени прошло? — ровным голосом спросил Монк.

Карло наморщил лоб; казалось, он намеренно тянет время.

— Минут сорок пять.

— Вы были один?

Вид у Карло был жалкий. Он еле заметно кивнул; с губ его слетело беззвучное «да».

Монк весь подался вперед и, стараясь сдерживать нетерпение, спокойно поинтересовался:

— И куда вы направились, Карло?

Мальчик посмотрел на отца. Паже понимал, что Карло бессилен что-либо сделать, однако виду не подал.

Карло снова посмотрел на Монка и, как-то вдруг собравшись, взял себя в руки и кратко ответил:

— Я поехал домой.

— Что же вы делали дома?

— Прошел к себе и забрал бумажник, — произнес Карло, откидываясь на спинку кресла. — Потом уехал.

— Где вы поставили машину?

Карло замешкался. Паже видел, что смысл этого вопроса до него не дошел.

— На дорожке перед домом.

Монк, помолчав, спросил:

— Другой машины там не было?

Озаренный внезапной догадкой, Карло почувствовал, как к лицу его прилила кровь.

— Папа ставит машину в гараже, — ответил он. — Я там не был.

Внимательно следя за беседой, Паже вдруг подумал, что Монк выступает в роли загонщика, который травит дикого зверя.

— Видели ли вы кого-нибудь дома? — тихо спросил инспектор.

Теперь Карло не смотрел в сторону Паже. Если еще минуту назад его взгляд, казалось, взывал о помощи, то теперь Карло усилием воли подавил этот инстинктивный порыв. Паже мысленно умолял его не лгать.

— Нет, — ответил мальчик. — Я только хотел забрать бумажник. Я поднялся к себе, взял бумажник и снова спустился по лестнице. Это заняло не больше двух минут.

— Чтобы попасть на лестницу, надо миновать библиотеку и гостиную, верно?

Карло кивнул, на сей раз медленнее.

— Верно.

— Вы кого-нибудь видели там?

— Я не обратил внимания.

Лицо у Монка было совершенно непроницаемым; только вопросы он теперь задавал быстрее.

— Но оттуда могли видеть вас, так?

Едва заметный кивок.

— Так.

— Где находится комната вашего отца?

Карло моргнул. Паже сидел, не шелохнувшись.

— Рядом с моей, — сказал мальчик.

— И вас никто не окликнул?

Карло медленно покачал головой.

— Сынок, ты должен отвечать вслух.

Он тебе не сынок, едва не вырвалось у Паже.

— Я могу сказать только одно, — произнес Карло. — Я не слышал, чтобы кто-то звал меня.

— Доносился ли какой-нибудь шум из комнаты отца?

Карло откинулся назад. Паже вдруг показалось, что он стал неестественно бледным.

— Не помню, — ответил Карло.

Паже отметил про себя, что это похоже на правду; люди в большинстве своем склонны выбрасывать из памяти малозначительные эпизоды. Те же, кто выступает в качестве свидетелей, зачастую из самых лучших побуждений излишне полагаются на воображение, и нормальная забывчивость вызывает у них чувство вины. Но Карло пока не мог этого знать: он сидел, устремив тяжелый взгляд на диктофон, словно тот был его личным врагом.

— Скажи-ка мне, — мягко произнес Монк, — можно ли было по каким-либо признакам установить, что твой отец находился дома?

Паже замер, видя, как сын мучительно пытается собраться с мыслями, — он даже не заметил, что сидит, открыв рот.

— Помню, — выдавил он, — что вроде слышал звук шагов в мансарде над моей комнатой.

— Но ты не уверен?

— Нет, — уже взяв себя в руки, ровно ответил Карло. — Но это вполне вероятно. Мы храним там всякие чемоданы.

— А вы слышали Карло? — отрывисто спросил Монк.

До Паже не сразу дошло, что вопрос обращен именно к нему.

— Нет, — ответил он.

Монк взглянул на диктофон и почти безразличным тоном осведомился:

— А все же где вы были?

В обращенном к отцу взгляде Карло была мольба.

— Я затрудняюсь ответить наверняка, — спокойно произнес Паже. — Но Карло прав: мы держим наверху кое-какие вещи, и я заходил туда.

— Сколько времени вы там провели?

— Минут пять. Никаких особенных дел у меня там не было. — Паже посмотрел на Линча, затем обратился к Монку: — Если у вас больше нет вопросов к Карло, у него, полагаю, могут быть дела.

Карло бегло взглянул на него и сказал Монку:

— Если вы не возражаете.

Монк некоторое время взвешивал предложение Паже отпустить Карло и заняться им, потом молча кивнул.

Карло поднялся и посмотрел на отца, взгляд у него был тревожный и одновременно виноватый. «Нет, — пронеслось в голове у Паже, — это я должен просить у тебя прощения». Тут Монк, спохватившись, попросил Карло минуту подождать и снял у него отпечатки пальцев.

Наконец мальчик встал, уставившись на свои вымазанные краской пальцы. Паже вдруг вспомнил, что такие же были у Терри.

— Желаю приятно провести время, — как ни в чем не бывало сказал он сыну. — И не забудь вымыть руки.

Карло вымученно улыбнулся.

— Спасибо, па.

Карло старался говорить в тон отцу, чтобы не выдать голосом терзавших его чувств. Паже машинально подумал, куда пойдет Карло, у которого на самом деле никаких дел и не было. Мальчик вышел, и Паже обратился к Монку:

— Что ж, давайте закончим с этим.

4

— Вы когда-нибудь встречались с Рикардо Ариасом? — ровным голосом спросил Монк, и Паже понял, что теперь все иначе.

Теперь он оказался в неком силовом поле, где действовали такие величины, как улики, и их еще предстояло найти. Теперь все зависело от вопросов, на которые ему нужно было ответить, от фактов, в которых предстояло разобраться, от связей, которые только предстояло установить. Но все это будет сделано своим чередом: зададут вопросы — о Терри, о Карло, о людях, незнакомых Паже и о существовании которых он, возможно, даже не догадывался; установят связи — подобно тому, как в детской головоломке разбросанные в кажущемся беспорядке точки соединяются линиями, образуя в конце концов отчетливый и понятный рисунок. Кристофер пока не мог видеть этого рисунка, а вероятно, никогда и не увидит: ведь это Монк будет задавать вопросы и соединять точки линиями. Паже оставалось лишь наблюдать, как перед его взором сворачивается змеей магнитная пленка, и еще — думать.

— Нет, — ответил он.

— Видели ли вы его когда-нибудь?

— Да.

— Где?

Короткая пауза.

— На страницах «Инкуизитора». Под его фото была трогательная подпись: «За десять тысяч долларов разрешается покормить этого ребенка» — что-то вроде этого.

Монк вперился в него тяжелым взглядом; даже у Линча лицо стало суровым — было видно, что обоим не до шуток.

— Где вы находились в тот вечер? — спросил Монк.

— Здесь.

— Вы когда-нибудь были в его квартире?

Паже почувствовал тяжесть в висках, словно их зажимали в тиски.

— Нет, — ответил он.

Жестом человека, который решил ослабить галстук, чтобы слегка раскрепоститься, Монк протянул диктофон Линчу, а потом спросил:

— Вы сами верите, что ваш сын совершал развратные действия с Еленой Ариас?

— Абсолютно не верю.

— Вам известно, почему мистер Ариас выдвинул подобное обвинение?

— Да, — твердо произнес Паже. — Это был никчемный паразит, который хотел безбедно прожить за счет алиментов. Для него самым верным способом достичь цели было отравить жизнь Терри и всякому, кто мог вступиться за нее.

Монк слушал, развалясь в кресле. Паже вдруг обратил внимание на глаза инспектора — какого-то странного грязновато-желтого цвета.

— Мистер Ариас, — изрек Монк, — приобщил к своему делу об опекунстве некие бумаги, в которых обвиняет вашего сына в совершении развратных действий с несовершеннолетним ребенком, а вас — в прелюбодеянии. Вам это известно?

Паже прищурился — полуденное солнце начинало резать глаза.

— Разумеется, — ответил он.

— Займемся Терезой Перальтой. — Монк поправил очки на носу. — Итак, вы отбили ее у мужа?

Никогда прежде Паже не задавался мыслью, что должны чувствовать его клиенты, когда им лезут в душу, когда у них на глазах их судьбы препарируют и составляют заново таким образом, чтобы это устраивало полицию, когда копаются в самых незначительных поступках или самых сокровенных подробностях их жизни, чтобы потом использовать все это в суде.

— Отбил, вы говорите? — переспросил он. — Терри нельзя ни у кого отбить — как нельзя и владеть ею. А что касается наших с ней отношений, то они вышли за рамки чисто дружеских уже после того, как она оставила мужа.

— Я слышал, вы собираетесь участвовать в выборах в Сенат, это верно?

Последние слова Монка несли в себе некий скрытый подтекст, возможно, выражавший внутреннее недоверие полицейского к адвокату — его извечному оппоненту в мире, в котором извращенные представления о морали не оставляют места элементарной справедливости.

— Возможно, — ответил Паже, который теперь держался уже более непринужденно. — Но до предвыборной кампании еще целых два года.

Монк молча смотрел на Паже; взгляд его, казалось, говорил, что тому не стоит баллотироваться в сенаторы. Однако был ли этот взгляд вызван общим нерасположением к адвокатам или политическим деятелям, либо более глубокими и специфическими причинами, Паже не знал. Тщательно подбирая слова, инспектор спросил:

— Почему Рикардо Ариас оставил эти бумаги запечатанными?

У Паже, хотя он и ждал этого вопроса, екнуло сердце.

— Можно только догадываться, — ответил он. — Очевидно, стремясь, чтобы опекунство закрепили за ним, намеревался оказать давление на Терри. Используя и меня, в случае необходимости.

— Мистер Ариас шантажировал вас? — поинтересовался Монк, наклоняясь вперед.

Словно Рики и не умирал: полиция продолжала выстраивать за него интриги и козни, втягивая людей, против которых Рики их замышлял.

— Нет, — ответил Паже.

Монк, казалось, видит его насквозь. Небрежным тоном, словно выражая простое любопытство, он задал свой следующий вопрос:

— Скажите, Рикардо Ариас просил у вас деньги?

Это был очередной ловкий трюк. Коварство и прелесть этого вопроса заключались в том, что за ним скрывался совсем другой вопрос: имел ли когда-либо место разговор Паже с Рикардо Ариасом?

— Нет.

Монк откинулся в кресле. Он, очевидно, ждал, что Паже сейчас добавит, что никогда не говорил с Рики. Взглянув на диктофон, который Линч держал на коленях, Паже заметил, что пленка вот-вот кончится.

— Хотите кофе? — предложил он.

— Нет, благодарю вас, — подчеркнуто вежливо произнес Монк. — Вы когда-нибудь говорили с мистером Ариасом по телефону?

Раздался щелчок — пленка кончилась.

Монк полез в карман за новой кассетой. У Паже было немного времени, чтобы подумать, записал ли Рикардо Ариас телефонные разговоры. В следующее же мгновение его осенило, что Рикардо не мог этого делать.

Монк вставил кассету, повторил, что ведется опрос свидетеля Кристофера Паже, и передал диктофон Линчу.

— Говорили ли вы с мистером Ариасом по телефону? — снова спросил он.

— Нет, — ответил Паже.

— Таким образом, вечером накануне отъезда в Италию вы не говорили с мистером Ариасом по телефону?

— Нет.

— И не видели его? И не заходили к нему домой?

— Нет.

Паже чувствовал, что инспектор старается загнать его в угол.

— А Рики звонил вам домой? — продолжал тот.

Паже смешался:

— Не знаю. Теоретически это не исключено.

— Кто кроме вас подходит к телефону?

— Очевидно, Карло. Иногда Сисилья, горничная. Кроме того, есть еще автоответчик, когда он работает.

— Когда у вас бывает Сисилья?

— Пять дней в неделю, с половины третьего до половины седьмого. Она занимается стиркой, убирается по дому, иногда готовит нам ужин.

— У вас есть ее адрес? — спросил Линч.

Паже повернулся к нему:

— Вы можете поговорить с ней здесь. Когда я буду дома. Я должен предупредить ее — так будет удобнее. Иначе она до смерти перепугается.

Инспектора переглянулись.

— Давайте вернемся к вам, — предложил Линч.

Монк сложил руки на груди и спросил:

— У вас есть оружие?

— Нет.

— Когда-нибудь имелось?

— Только когда я служил в армии.

— Вам приходилось стрелять?

— Опять же только в армии. Я не люблю огнестрельного оружия.

— А что вы можете сказать в этом смысле о миссис Перальте?

— Терри уже говорила вам, — удивленно заметил Паже. — Она ненавидит оружие. Ее невозможно представить с оружием в руках, и я вообразить не могу, зачем оно ей нужно.

— А ее семья? — поинтересовался Монк, сохраняя то же непроницаемое выражение лица, так что было невозможно догадаться, что он имеет в виду.

— Вы хотите сказать, есть ли у них оружие? Отца Терри давно нет в живых, в Сан-Франциско живет только ее мать. И я как-то сомневаюсь, что она снабжает Терри оружием. Если вас интересует именно это.

Монк только пожал плечами.

— Вы когда-нибудь встречались с ее матерью? — спросил он.

— Нет.

— Знаете ли вы, какие отношения были у матери Терри с Рики Ариасом?

— Нет… Разумеется, она знала его. Этого, на мой взгляд, достаточно, чтобы предположить, что она не была от него в восторге.

Линч мрачно ухмыльнулся, Монк сохранял невозмутимость.

— А сама миссис Перальта? — спросил последний. — Как бы вы охарактеризовали ее отношения с мистером Ариасом?

— Как весьма натянутые. Хотя ради Елены Терри старалась не показывать виду.

— Считаете ли вы, что миссис Перальта могла желать зла мистеру Ариасу? — спросил Монк, при этом вид у него был таким, словно он утратил всякий интерес к предмету разговора.

Паже покачал головой.

— Инспектор, все время, пока мы были в Италии, Терри, невзирая ни на что, переживала из-за того, что Рики куда-то пропал. Разумеется, переживала она из-за Елены. — Паже решил бросить им кость и поведать кое-что из своей личной жизни, чтобы отвлечь их внимание от Терри: — В Италии мы долго и тяжело обсуждали, есть ли будущее у наших отношений в свете злобных происков Рики. Едва ли мы стали бы изводить себя этими разговорами, если бы знали, что Рики мертв.

— Если только один из вас не ломал при этом комедию. — В голосе Монка послышался металл.

Монк рассчитал правильно — для Паже оказалась полной неожиданностью такая трактовка итальянского эпизода: получалось, что убийца пытался заручиться своего рода алиби, играя на чувствах возлюбленного или возлюбленной, в надежде, что по разложившемуся трупу Рики будет невозможно установить дату смерти.

— А каково было ваше отношение к Рикардо Ариасу? — неожиданно поинтересовался Монк. — Вы были не очень-то словоохотливы, говоря о причинах, по которым могли недолюбливать его. Например, эта история с вашим сыном, а?

— Мне он был всегда неприятен. И теперь тоже. — Паже скрестил руки на груди. — Что касается моего сына, то вы спрашивали меня не о нем, а об обстоятельствах смерти Рики, о которых мне, увы, ничего неизвестно.

Монк испытующе посмотрел на него.

— Таким образом, вам нечего сказать по поводу возможных обстоятельств его смерти?

— Мне неизвестно ничего, за исключением тех сведений, которые обнаружились при разговоре с вами.

— И вам не приходило в голову, что это могло быть убийство?

— Нет.

— У вас нет даже такого предположения?

Некоторое время Паже с явным интересом разглядывал инспектора.

— Разрабатывать версии — эта ваша работа, а не моя. Хотя меня лично версия о самоубийстве вполне устроила бы. Будь я на вашем месте, то для меня его предсмертное послание послужило бы достаточным основанием верить в искренность его намерений.

Монк внимательно слушал.

— Чего только не сделаешь, — наконец произнес он, — под дулом пистолета.

— Но зачем же его глотать? — улыбнувшись, заметил Паже.

Монк не счел нужным отвечать; по его виду было ясно, что он удовлетворен. Он получил то, за чем пришел: записанные на пленку ответы Паже, от которых тот был не в силах уклониться. Отметив время окончания беседы, он выключил диктофон.

— Прошу извинить, что отняли у вас столько времени.

Эта лицемерная куртуазность взбесила Паже.

— Не стоит, — буркнул он, не выдав, однако, своего раздражения. Он вступил на неизведанную территорию, не имея ни карты, ни компаса. Он больше не знал, что следует говорить, не знал, как следует вести себя. Потребовалось всего два часа, чтобы нарушить естественный ход вещей.

Паже холодно проводил гостей до двери. Из окна в библиотеке он видел, как они сели в машину и уехали.

Черт бы побрал этого проклятого Рикардо Ариаса!

Кристофер сел в кресло, постарался взять себя в руки и попробовал рассуждать с позиций Чарлза Монка. Просидев так около часа, он почувствовал, что весь покрылся испариной, как после ночного кошмара.

Пройдя на кухню, он взял зеленый пакет для мусора и, мельком взглянув на входную дверь, поднялся к себе в комнату.

Стенной шкаф был битком набит костюмами. С годами у Паже выработалась привычка — чувствуя приступ хандры или просто усталость и скуку, он отправлялся в магазин и покупал очередной итальянский костюм. У него накопилось их штук двадцать пять, они висели так плотно, что теперь ему было непросто выбрать тот, который искал, — серый, с маленьким пятнышком на манжете.

Наконец он отыскал его и внимательно осмотрел. Химчистка, решил он, тут не поможет. Хотя костюм вполне еще можно было носить.

Паже снял его с плечиков и сунул в пакет. Только выйдя на улицу и подойдя к мусорному баку, он догадался, что здесь полиция может найти костюм.

Паже прошел в библиотеку и задумчиво посмотрел на камин. Нет, решил он, может вернуться Карло.

Он поспешно поднялся в свою комнату.

Наугад вытащил из шкафа еще три костюма, снова повесил серый на плечики и вместе с остальными тремя бросил на кровать; теперь нужны были туфли.

С этим дело обстояло проще. Паже был равнодушен к обуви: три пары туфель — больше у него не было — стояли внизу между непромокаемыми башмаками и спортивными тапочками.

Какие же из них?

Черные, простые — вспомнил он. Туфли были почти новые; он купил их, когда Терри заявила, что даже ей меньше лет, чем тому, что он носит на ногах. Он положил туфли в мешок. Ему вдруг стало грустно; мысль о том, что ему приходится воровато озираться в собственном доме, была мучительна, он остро ощутил собственное одиночество.

Выбора нет, размышлял Паже, он не мог оставить здесь этот костюм и ботинки.

Ярко светило солнце. Кристофер сел в машину и поехал к пункту благотворительной распродажи, который находился в помещении супермаркета. Но пункта приема там больше не было, зато висело объявление, из которого следовало, что сдать вещи можно в специальных благотворительных магазинчиках.

Он сидел в машине на стоянке перед супермаркетом, обдумывая свое положение. То и дело ему мерещилась сцена: Чарлз Монк внезапно наносит ему визит.

В расстроенных чувствах он подъехал к благотворительному пункту в округе Мишн. Где-то неподалеку отсюда, подумал он, в детстве жила Терри.

Приемный пункт представлял собой полутемную комнату с длинным прилавком, за которым обходительная латиноамериканка с ярким макияжем и красивыми круглыми глазами принимала пожертвования в виде различных предметов одежды и выписывала квитанции, дающие право на снижение ставки налогообложения. Паже встал в очередь, состоявшую из двух мужчин, и уставился в пол — на душе у него было неспокойно. Потом он поднял взгляд и увидел обращенную к нему улыбку приемщицы.

Паже выложил на прилавок вещи.

— Довольно приличные костюмы, — заметила женщина.

— Благодарю вас, — произнес Паже и, тушуясь, поставил зеленый мешок на прилавок. — У меня еще вот, туфли.

— Да они совсем новые, — сказала та, доставая их из мешка.

Паже кивнул.

— Они не очень удобные. Я в них все равно что на роликовых коньках.

Приемщица рассмеялась, кокетливо заглядывая ему в глаза.

— Не следовало бы так сорить деньгами.

Одна мысль не выходила у него из головы: «Что, если она запомнит и потом опознает меня?»

— Вот и моя приятельница говорит то же самое, — сказал он.

Женщина снова посмеялась, но вслед за этим занялась квитанцией, стопка которых лежала перед ней на прилавке.

— Может быть, не стоит… — неуверенно пробормотал Паже.

Она взглянула на него с некоторым удивлением.

— Ну что вы? Мне совсем не трудно выписать. А вам поможет с налогами. Ведь все это, верно, потянет на тысячу долларов, а то и больше — даже поношенное.

Разговор явно затягивался.

— Хорошо, — сказал Паже, — благодарю вас.

Та выписала квитанцию и спросила:

— Ваше имя?

— Паже.

Он увидел, как она аккуратно вывела «Падже», но не стал поправлять ее. Получая квитанцию, он заметил, как она машинально смахнула вторую копию в ящик.

Еще раз поблагодарив ее, Паже поспешно ретировался. Обернувшись, он увидел, что женщина улыбается ему вслед, и помахал ей рукой. Пройдя несколько шагов по улице, он еще раз оглянулся, скомкал квитанцию и бросил в урну.

По дороге домой ему хотелось только одного — чтобы та женщина в приемном пункте поскорее забыла его. Это вполне вероятно, ведь она занятой человек, уговаривал он себя; если только она не увидит его еще раз. Вслед за этим его охватил внезапный и суеверный страх: он допустил чудовищную оплошность, поправить которую был уже не в силах.

Прибыв домой, Паже был даже немного удивлен, обнаружив, что в библиотеке сидит Карло, а вовсе не инспектор Монк.

Это было для него до некоторой степени неожиданностью, потому что в последнее время Карло не часто появлялся там. Паже понял, что сын ждал его.

— Где ты пропадал? — в голосе Карло слышались тревожные нотки.

— Подрабатывал курьером, — ответил Паже, избегая смотреть Карло в глаза. Затем, уже серьезно, добавил: — Я должен попросить у тебя прощение за сегодняшнее.

Карло отвернулся.

— Я боялся, что скажу не то.

— Я же всегда учил тебя — говори людям правду. — Паже улыбнулся. — Это гораздо удобнее.

— Жаль все-таки, что я не видел тебя в тот вечер, — произнес Карло, искоса глядя на отца.

«Или хотя бы слышал», — добавил за него Паже про себя.

— Не волнуйся, — успокоил он мальчика. — Все это не более чем игра в полицейских. К каждому случаю смерти при невыясненных обстоятельствах они относятся с подозрением, и любой человек, который так или иначе был связан с покойным, должен рассчитывать на их визит. — Паже помолчал. — Ужасно только, что они стали ворошить этот вздор насчет Елены. Но ты держался молодцом, честное слово. Все время.

— Ты что-то чересчур спокоен. — Карло подозрительно посмотрел на отца.

Паже был уверен — его напускная беспечность выглядит довольно правдоподобно. Но он знал своего сына и не заблуждался на его счет. Знал достаточно, чтобы понять, что его слова — это скорее вопрос, нежели констатация; он знал его более чем достаточно, чтобы расслышать в голосе сына неподдельную тревогу. Но в конечном счете ведь не каждый подросток отличается подобной восприимчивостью.

— Карло, через пару недель все уляжется. Пока же не стоит говорить с ними об этом. Вообще ни с кем.

Паже всматривался в глаза сына и чувствовал, как тоска снова пробирается к нему в сердце, словно дом его стал обителью страха, который прежде он наблюдал только в глазах своих клиентов, — страха затравленного человека. Затем Карло равнодушно пожал плечами, однако Паже понял, что в душе его царило смятение.

Он ощутил острую потребность быть вместе с сыном, вести себя с ним, как обычно.

— Что ты делаешь сегодня вечером? — спросил он.

— Ничего особенного, — помолчав, ответил Карло. — Родители Кэти хотят, чтобы она присутствовала на семейном ужине, — счастливые лица за столом, ну и все такое.

Паже улыбнулся.

— Да, в некоторых семьях это принято. Особенно в таких, где есть мать.

Карло понимающе ухмыльнулся:

— Да ты и сам точно такой же. Ну ладно, а ты-то чем будешь заниматься?

— У меня по нолям: Терри занята с Еленой.

Карло посмотрел на него испытующе.

— Небось скучаешь по женщинам без детей?

— He-а. Скучаю исключительно по женщинам без мужей.

Карло рассмеялся:

— Ну-ну.

— Послушай, а почему бы нам не пойти в кино? — спросил Паже, откидываясь на спинку кресла.

— Есть конкретные идеи? — поинтересовался Карло.

— Не знаю. А ты что предлагаешь?

Карло на минуту задумался.

— Арнольд Шварценеггер?

— А может, сойдемся на Клинте Иствуде?

— Продано, — ответил Карло, широко улыбаясь. — Арнольда я предложил так, в качестве стартовой цены.

5

Паже целовал Терри в шею, в подбородок. Голова ее лежала у него на плече. Он вдыхал запах ее кожи, волос и слушал, как женщина что-то довольно бормочет.

После визита полиции прошло два дня. Они были в библиотеке. Крис растянулся на персидском ковре, прислонившись к кушетке и держа в объятиях Терри, которая откинулась навзничь у него на груди. В комнате было темно и тихо; в камине в оранжевых и синих языках пламени потрескивали дрова. Блики огня купались в стоящих на кофейном столике хрустальных бокалах с остатками недопитого ими коньяка. Паже чувствовал себя умиротворенным.

Это был их первый — за несколько дней — свободный вечер. Они ели сыр и копченую лососину и неторопливо разговаривали. Они знали, что впереди у них ночь любви, и никуда не спешили. Под их беседу неспешно текло время, и казалось, что его можно потрогать руками. Все было ясно и просто, и Паже подумал, что в этот вечер они ничем не отличаются от всех влюбленных.

— Эта доктор Харрис, — произнес Паже, — какая она?

Терри чуть приподнялась, оперевшись рукой о его грудь.

— Думаю, она прекрасный специалист, — ответила женщина. — В этой области мне просто не с чем сравнивать. Только непонятно, почему мы больше заняты моим детством, а не Еленой.

— Ну и почему?

— Понятия не имею. — Терри протянула руку за коньяком. — Крис, а что ты помнишь про свое детство? Скажем, когда тебе было примерно столько, сколько сейчас Елене? Помнишь ты хоть что-нибудь?

Паже задумался.

— Меня это как-то не особенно занимало последнее время. Но думаю, что помню довольно много. Как хорошего, так и плохого.

— А какие твои первые воспоминания?

— Самые ясные? Помню, когда меня отшлепали за то, что сказал неправду, как я разрывался между чувством обиды и желанием заняться большим игрушечным автомобилем, который мне подарили на Рождество. У него были педали, и на нем можно было кататься, как на трехколесном велосипеде. Мне казалось, это настоящий «роллс-ройс».

— Ну, это само собой. — Терри улыбнулась. — Сколько же тебе было тогда?

— Чуть меньше, чем Елене сейчас. Четыре или пять. — Паже пригубил коньяк из бокала Терри и почувствовал, как мягкое тепло разливается по жилам. — А что помнишь ты?

Терри помолчала, потом сухо произнесла:

— Как бьют мою мать.

Паже вздрогнул.

— С чего вдруг?

— На днях Денис Харрис спросила, помню ли я себя в возрасте Елены. Сначала у меня перед глазами не было ничего, кроме смутного пятна, и вдруг я вспомнила, как натягиваю одеяло на голову, стараясь не слышать криков матери. — Терри отхлебнула коньяка. — Как будто, если бы у меня в ушах перестал стоять этот крик, отец прекратил бы избивать ее. Разумеется, я защищала тогда только самое себя.

— Где же это происходило, если ты все слышала?

— В спальне. Рядом с моей комнатой. Мне почему-то кажется, что он даже хотел, чтобы я слышала.

Паже смотрел на огонь.

— Ты, должно быть, до сих пор ненавидишь отца?

По тому, как слабо шевельнулись ее лопатки, он скорее почувствовал, чем увидел, как Терри пожала плечами.

— У меня уже нет никаких эмоций, — сказала она. — Я просто не думаю о нем. Все нормально.

Кристофер знал, что обсуждать это дальше не имело смысла.

— Ну и что же это дало Харрис? — спросил он.

— Я не сказала ей, — помолчав, произнесла Терри.

— Почему?

— Я не смогла. — Женщина повернулась к нему лицом. — Мне трудно объяснить это, Крис. Как будто мне было страшно.

— Чего ты боялась?

— Не знаю — это больше на уровне подсознания. Словно я сижу за столом, наблюдаю за ним и хочу только одного — успеть покончить с ужином, пока не произошел очередной взрыв. — Она покачала головой, точно в ответ на какие-то свои мысли. — В школе я всегда была тихоней, всегда старалась угодить, думая, что, если я стану примерной девочкой и стану приносить хорошие отметки, все будут добры ко мне и никто не прогневается. Главное, что отец не прогневается.

— А что же твоя мама?

— Она любила меня, — ответила Тереза, и в ее голосе впервые за вечер прозвучали жесткие интонации. — Она не могла переделать его, только и всего.

— Но так нельзя жить, Терри.

Она устало пожала плечами.

— Так живут многие. И в конце концов, ведь со мной ничего не случилось.

Паже замолчал. Он подумал о том, сколько еще подобных воспоминаний теснится в ее голове.

— Ты еще пойдешь к Харрис? — спросил он.

Терри сделала еще один глоток и передала ему бокал.

— Когда я уходила от нее в последний раз, мне больше не хотелось ее видеть. Я ненавижу все эти разговоры. Разве что с тобой иногда. — Она помолчала. — Но я снова пойду к ней. Я должна довериться Денис. Боже мой, ведь я ничем не смогла помочь Елене. Я не имею права оставить все как есть.

В камине в причудливом гипнотическом танце извивались языки пламени.

— Терри, может, тебе как-нибудь рассказать Харрис об этом твоем сне. Будь что будет.

Терри помедлила с ответом:

— Возможно, я так и сделаю. Только мне больше не хочется говорить об этом. Сегодня по крайней мере.

Паже счел за лучшее промолчать: в ее голосе явственно угадывалось раздражение, словно она уже пожалела о том, что поведала ему о своем кошмаре. Но когда мгновение спустя он поцеловал ее, губы Терезы страстно ответили на поцелуй.

Они поднялись наверх в спальню Паже.

Терри разделась. В лунном свете ее стройное тело казалось отлитым из серебра, но едва он коснулся его, оно ожило.

Паже прижал ее к себе. «Так много женщин на свете, — думал он, — но только с ней одной возникает это удивительное ощущение домашнего тепла и уюта». Только вот ощущение это, доселе не испытанное, ждало его в местах, весьма отдаленных от дома, там, где он никогда не ожидал найти его. Он чувствовал, как бьется ее сердце.

— Я люблю тебя, — услышал Кристофер.

Постель под ними была прохладной и упругой. Больше не нужно было слов.

Потом она лежала, разметав волосы по подушке, отбросив в сторону руку, — женщина, внезапно настигнутая сном. Ее дыхание было глубоким и ровным.

Некоторое время он наблюдал за ней. Порой в такие минуты ему казалось, что он видит перед собой Терри-девочку, но эти детские черты только угадывались. Перед ним все же была та Тереза, которую он знал, которая умела превозмогать боль и которая даже не догадывалась, насколько он восхищается ею. Как знать, возможно, когда-нибудь у них будет ребенок, и тогда его любовь к этому дитя будет так же глубока, как и его чувство к Терри. И может быть, в этой любви к двум дорогим его сердцу существам он обретет то, чем прежде был обделен.

Отвернувшись, Паже взглянул на настольные часы — они показывали четверть двенадцатого. Он решил, что она может еще немного поспать. Самому ему было не до сна.

Кристофер встал и, не спуская глаз с Терри, надел шорты.

Выйдя в холл, он проверил, не горит ли свет в спальне Карло.

Паже прошел по притихшему дому и через кухню спустился в гараж.

Воздух там был тяжелый, пахло цементом, землей, деревом и сыростью. В дальнем конце гаража, как раз напротив переднего бампера его автомобиля, он спрятал это.

Паже опустился на колени и вытащил блок, за которым и был устроен тайник.

Он находился там, только немного испачканный землей. Паже нащупал вверху провод, на котором болталась простая электролампочка, включил свет и взял в руки дневник в добротном кожаном переплете.

Страницы его были исписаны мелким, монотонно однообразным почерком, характерным для женщин. Поднеся дневник к желтому свету, Паже прочитал последнюю запись. Он был задумчив и сосредоточен, хотя читал это не в первый раз.

Ему не верилось, что не существует копии. Однако с каждым прожитым днем в нем крепла уверенность, что это именно так.

Завтра, когда Карло отправится в школу, надо будет перепрятать дневник в более надежное место.

Паже положил дневник на место и незаметно вернулся в дом.

Войдя в спальню, он услышал сдавленный крик. Терри беспокойно металась в постели. Паже склонился над ней: глаза у нее были закрыты, губы судорожно подергивались.

Нежно коснувшись ее рта губами, Паже взял ее ладонью под голову и долгим взглядом посмотрел на Терезу.

Терри распахнула глаза и испуганно уставилась на мужчину.

— Это я, — тихо произнес он, — Крис. Твой белый рыцарь.

Она, казалось, наконец узнала его. По телу ее пробежала дрожь.

— Черт, — пробормотала Тереза, и в ее голосе была тихая ненависть к самой себе.

— Ты снова видела этот сон?

— Да. Прошу тебя, не говори ничего.

Он сел рядом на краешек постели. Она никак не могла отдышаться. А потом холодно и отчетливо произнесла:

— Мне действительно осточертело все это, Крис.

Паже взял ее за руку.

— Как ты себя чувствуешь?

— Уже нормально. — Терри повернулась, чтобы посмотреть на часы, словно в надежде зацепиться за что-то реальное. — Который теперь час?

— Около двенадцати.

Она вздрогнула.

— Бог ты мой, надо спешить домой. Мама без меня не ляжет спать.

Паже хмыкнул:

— Вот эту сцену я лично не очень люблю. То место, где ты превращаешься в важную шишку.

— Ничего не попишешь. — Ее голос по-прежнему звучал несколько отстраненно. По-видимому, сама подозревая это, она коснулась ладонью его щеки. — Зато все остальные места были восхитительны, Крис.

Минуту спустя Терри встала, зажгла ночник и начала одеваться. Наблюдая за ней, Паже вдруг поймал себя на мысли, что в душе он до сих пор находит их близость божьим даром. Его по-прежнему волнует ощущение их наготы, прикосновений, когда они лежат рядом. До сих пор он внутренне преображается, заслышав по телефону ее голос.

— Я тут подумал, — нерешительно начал он, — о наших разговорах по телефону.

Терри замерла, пальцы ее не успели застегнуть последнюю пуговицу на блузке.

— Монк? — Она вопросительно посмотрела на Паже. — Но они не имеют права подслушивать разговоры. В этом штате им никто не даст такого разрешения.

Словно под гнетом собственных страхов, Паже уронил голову на грудь.

— Знаю. Только не забывай, что теперь я окунулся в политику. Подслушивать можно и нелегально, и делать это может кто-то другой — не обязательно Монк. — Он заговорил тише. — Я просто считаю, что нам следует быть осторожнее. Не распространяться по телефону насчет Рики или Елены, даже насчет твоих встреч с доктором Харрис. Вообще не говорить ничего лишнего.

— Никогда бы не подумала, что кто-то способен пойти на такое. Да мы, впрочем, и не говорим ничего особенного.

Паже улыбнулся.

— Когда я говорю о твоем теле, то для меня это нечто особенное. И я не хочу лишней аудитории.

Терри наконец застегнула последнюю пуговицу.

— А тебе не кажется, что это смахивает на паранойю?

— Возможно. Однако в политике шпионаж вещь вполне заурядная. А у Маккинли Брукса есть множество приятелей, вращающихся в этой сфере. Один из них Джеймс Коулт, который всюду твердит о том, что наши политические цели не совпадают.

Терри надела туфли.

— Крис, да пошли они все… В конце концов, можем говорить и поменьше, коль на то пошло. Просто я люблю звонить тебе, когда Елена уже спит. Я чувствую себя девчонкой, которая из постели звонит своему мальчику.

— А мама тебе разрешает?

Терри улыбнулась.

— Пока я выполняю «домашнее задание», она притворяется, что ничего не замечает. Хотя на самом деле это не так.

Паже встал.

— Потерпишь еще чуть-чуть? Ладно? Еще недели две.

В тусклом свете ночника он не столько увидел, сколько почувствовал на себе ее пристальный взгляд.

— Ладно, — тихо произнесла она. — Я буду просто часто-часто дышать в трубку.

Терри сидела, прислушиваясь к дыханию дочери.

Была середина ночи. Примерно час назад Терри услышала, что Елена плачет. Она бросилась к ней и увидела, что та сидит на постели, оцепенев от ужаса; наконец девочка узнала ее и протянула к ней руки. В этот момент между ними не существовало больше никаких барьеров. Елена снова была просто ребенком, ищущим утешения у матери, кроме которой у него никого больше нет.

Лицо девочки было мокрым от слез.

— Мне страшно, мамочка, страшно. Мамочка, пожалуйста, обними меня.

Терри сжала ее в объятиях.

— Что с тобой, душенька? Скажи мне, что мучает тебя во сне?

Уткнувшись ей в лицо, Елена молчала.

— Останься со мной, мамочка. Я боюсь одна.

Терри знала, что Елена ничего не скажет ей. Но даже если бы и сказала — что толку?

— Конечно, я останусь, — произнесла она. — Ведь я твоя мама, я никогда не брошу тебя.

Она произнесла это автоматически, не задумываясь. И вдруг вспомнила, что именно эти слова по ночам снова и снова повторяла ей мать, когда еще жив был Рамон Перальта. Она поняла, что сейчас произнесла их голосом своей матери.

И вот теперь она, Тереза Перальта, охраняет сон своей дочери, Елены. «Я вспомню, — пообещала она девочке, вглядываясь в ее спящее лицо. — Я все вспомню. И придет время, когда я, быть может, все пойму».

6

Придя утром на работу, Терри увидела, что за ее столом, придерживая плечом телефонную трубку, сидит Чарлз Монк.

Он сосредоточенно слушал своего телефонного собеседника, то и дело что-то записывая. Лишь на секунду оторвался, смерил Терри пристальным взглядом и вновь обратился к своему занятию, точно ее и не было в комнате.

Было тихо. Казалось, Монк настолько погрузился в себя, что Терри подчеркнуто аккуратно прикрыла за собой дверь, как будто боялась вспугнуть его мысль. У него за плечом она увидела фотографию Елены. Потом она заметила Денниса Линча, который задумчиво сидел у окна, держа в руках диктофон и наблюдая за кораблями Шестого флота ВМС США, бороздившими воды залива.

По-прежнему не обращая на Терри никакого внимания, Монк произнес в трубку несколько скупых слов, напомнив ей адвоката, которому время чрезвычайно дорого, чтобы расходовать его по мелочам. Терри успела лишь понять, что он говорил с банком.

Только положив трубку, Монк снова взглянул на нее.

— Извините, что занял ваше место. Прошу вас.

— Благодарю.

Поднявшись, Монк принялся изучать фотографию Елены.

— Когда сделали эту карточку?

— В прошлом году. К школе.

Монк повернулся к ней лицом.

— Должно быть, вашему мужу она была особенно дорога?

Терри не нашлась, что ответить. Помолчав, она сказала:

— У него была точно такая же. Если вас это интересует.

Монк промолчал. Затем он вышел из-за стола и сел. Линч поставил стул рядом с ним.

— У нас есть ряд вопросов к вам, — начал Монк.

Терри улыбнулась.

— А я-то надеялась, вы хотите вместе со мной послушать «Битлз», там, где они поют: «Пол умер».

— «Дорога в аббатство», кажется? — заметил Монк. — Мне не нравится эта вещь.

Линч включил диктофон.

Сделав привычное вступление, Монк отрывисто спросил:

— Приходилось ли вам угрожать Рикардо Ариасу убийством?

Терри вздрогнула от неожиданности.

— Разумеется, нет. Кто-то утверждает обратное?

Инспектор оставил ее вопрос без ответа.

— Вы ссорились из-за Елены?

— Да. — Она вдруг почувствовала приступ гнева, словно кто-то ввалился к ней в дом без приглашения. — Именно поэтому дело и находится в суде.

— Однако вы никогда не грозили убить его? Даже во время скандалов по поводу Елены?

Терри почувствовала, что начинает дрожать.

— Я не помню, чтобы когда-нибудь говорила такое, — размеренно произнесла она. — И не помню, чтобы подобные мысли вообще приходили мне в голову.

— Кристофер Паже угрожал когда-нибудь мистеру Ариасу?

— Я об этом не знаю.

— Говорил ли он, что желает смерти мистера Ариаса?

Последовала короткая пауза.

— Нет.

— Есть ли у вас основания полагать, что мистер Паже способен совершить акт насилия?

Терри сложила руки на груди и отчетливо произнесла:

— Ни разу я не встречала человека с таким самообладанием, как у Криса. Он всегда думает, прежде чем сделать что-то.

— Я спрашиваю вас не об этом. — Терпению Монка, казалось, нет предела; невозмутимо и методично он продолжал гнуть свое. — Мой вопрос — способен ли мистер Паже на насилие. Меня не интересует, что он при этом думает.

Терри бросило в краску. Она чувствовала, что пора положить этому конец.

— Крис не способен на убийство, — холодно произнесла она. — Даже в гневе.

Инспектор и глазом не повел.

— А вы?

— У меня и в мыслях такого никогда не было — даже во сне.

Не отрывая от нее глаз, Монк тихо спросил:

— Вам известно, где Кристофер Паже был в тот вечер?

— Да, — ровным голосом ответила Терри. — Он был дома.

— А откуда, скажите, вам это известно?

— Он сам сказал мне об этом, — проговорила Терри, глядя ему глаза.

Монк подался вперед.

— Но вы не можете утверждать, оставался ли он дома весь вечер, ведь так?

— Нет, если следовать формальной логике.

— Как он себя чувствовал на следующее утро?

«Прекрасно», — подумала Терри. Потом, хотя Монк не мог об этом знать, она вспомнила о распухшей руке.

— Нормально, — ответила она. — Он, правда, выглядел немного уставшим, как будто не выспался. Когда у человека недомогание, такое бывает.

— Кто из вас предложил поехать в Италию?

Терри почувствовала, что ей необходимо собраться с мыслями.

— Я бы выпила чашечку кофе, — сказала она. — Как вы на это смотрите?

— Нет, благодарю вас, — произнес Линч.

Монк, не спуская с нее глаз, молча покачал головой.

Терри встала. Подойдя к двери, она глубоко вздохнула. Ладони у нее были влажные от пота.

Вернувшись, она подошла к окну и, не обращая внимания на двух полицейских, устремила взгляд на залив.

От земли их отделяло более двадцати этажей; внизу под ними на теннисном корте две крохотные фигурки в белом гонялись за невидимым мячом. Зато было отчетливо видно, как стальные громадины кораблей Шестого флота, словно ножи, разрезают гладь залива; издали эта картина точно олицетворяла неотвратимость судьбы. Терри подсчитала: крейсер, линкор, два эсминца; ей вдруг показалось странным, что она прекрасно помнила день, когда Рамон Перальта учил ее различать корабли.

Ей было тогда восемь лет. Корабли Шестого флота вошли в залив, где должны были простоять неделю. Отец, который еще до рождения Терри четыре года прослужил на флоте, взял ее с собой. Роза и две сестры Терри остались дома. На ее памяти это был единственный раз, когда она была с отцом одна.

В тот день, солнечный и ясный, он был трезв. С холма они наблюдали за кораблями; отец держал ее ладошку в своей шершавой руке и объяснял ей, как называется и какие функции выполняет каждое судно. Она поняла: он гордился тем, что когда-то сам являлся частью этого флота; днем он повел ее на экскурсию, они ходили по мрачному стальному кокону эсминца, и когда Рамон показал, в какой каюте ему приходилось спать, Терри не стала говорить, как там тесно и неуютно. В тот момент ничто не имело значения, кроме непередаваемого ощущения, которое она испытала, находясь в стальной утробе корабля, кроме голоса отца, ставшего совсем другим. Она посмотрела на него и увидела его черные усы и под ними обращенную к ней белозубую улыбку, по которой можно было прочитать, что он рассчитывает на ее сопереживание и одобрение. В тот момент Терри поняла, почему мать полюбила этого человека.

Несколько недель ее согревало тепло того дня. Пока отец в очередной раз не избил ее мать.

Она отвернулась от окна.

— Вы когда-нибудь наблюдали, как корабли заходят в гавань? — спросила Терри. — Показывали детям?

Монк молча покачал головой.

— Напрасно, — сказала она и снова села напротив Монка.

— Чья это была идея? — повторил Монк. — Отправиться в Италию?

Терри попробовала кофе. Чашка в ее ладонях была маленьким очагом тепла.

— Мы решили это вместе. — Ее голос был тверд и спокоен. — Нам нужна была передышка.

Монк минуту помолчал.

— Кто составлял маршрут?

— Крис, — на мгновение замешкавшись, произнесла Терри.

— И он же покупал билеты до Милана?

— Да.

Монк наклонился к ней.

— Расскажите мне, когда вы первый раз попытались позвонить Рикардо Ариасу и не нашли его.

— В понедельник утром. В Сан-Франциско был вечер воскресенья.

— Вы сказали об этом мистеру Паже?

— Да, конечно.

— И что он сказал?

— Сказал, чтобы я попробовала еще раз. Что я и сделала. В понедельник вечером и еще раз во вторник утром и потом звонила на протяжении всего дня.

— В это время вы еще не знали, что Елена находится у вашей матери, верно?

«Я бы знала это наверняка только в одном случае — если бы сама убила его», — подумала Терри. А вслух произнесла:

— Я не знала, где она.

— Вам не приходила мысль о том, чтобы позвонить в школу?

«Он совсем не глуп», — отметила про себя Терри. Выражение его лица было невозмутимое, почти скучающее — такое же, вспомнила она, бывает у Криса, когда он хочет скрыть свои мысли.

— Я думала об этом, — ответила она. — Потом решила сначала позвонить матери.

— Почему не в школу? Там бы вам точно сказали, была она в школе или нет.

— Мне не хотелось поднимать панику. — Терри постаралась заставить себя поверить в то, что действительно так думала. — Я решила, что мама, должно быть, говорила с Еленой.

Ее последние слова прозвучали не очень убедительно: этим ответом она оказывала себе медвежью услугу, но любой другой мог навредить Крису.

— Вы обсуждали это с мистером Паже? — подозрительно глядя на нее, спросил Монк. — Куда звонить — в школу или вашей матери?

«Неужели вам неизвестно, — думала Терри, — что я обсуждаю с ним все, что он и я — единое целое?» Поставив чашку кофе на стол, глядя Монку в глаза, она сказала:

— Я не помню.

— Значит, позвонив матери и убедившись, что Елена у нее, вы решили бросить поиски мистера Ариаса?

— Именно так.

— Это вы обсуждали с мистером Паже?

«Чтобы он сдох», — именно так выразился Крис по этому поводу.

— Кажется, да, — неуверенно произнесла Терри.

— Что конкретно вы говорили?

Терри осенило: ей стал ясен весь ход рассуждений Монка. Поездка в Италию, спланированная специально, чтобы замести следы. Подозрительный вечер накануне отъезда. А потом Рики просто оставили разлагаться в его квартире, чтобы невозможно было установить, что он умер до их отъезда.

— Это я сама решила, — сказала она, — не звонить Рики. Нам предстояло судебное разбирательство по поводу опекунства. В подобных обстоятельствах мне было даже выгодно представить его как нерадивого отца. Потому что у меня и в мыслях не было, что он мертв. — Терри молча взирала, как пленка с ее ответом наматывается на пластиковую катушку кассеты.

— Благодарю вас, — вежливо изрек Монк. — И извините за доставленное беспокойство.

В душе Терри предпочла, чтобы он обвинил ее. Все эти условности со словами благодарности в конце — притом что разговор записывался на пленку и в заключение Монк с точностью до минуты указал время окончания его — показались женщине ужасно неуместными и противоестественными, тогда как сам Монк не видел, казалось, в этом ничего удивительного. Как будто у людей принято общаться между собой именно таким образом.

Инспектора собрались и вышли.

Подождав, пока они сядут в лифт, Терри направилась к Крису.

Он только что кончил говорить по телефону.

— Звонили из телефонной компании, — сообщил он. — Полиция получила разрешение на прослушивание моих телефонных разговоров. Как и на проверку банковских счетов.

— Знаю. — Терри села напротив него. — У меня только что были. Крис, по-моему, они это серьезно.

7

— Обо мне заботилась моя мать, — говорила Терри доктору Харрис. — Заботилась, как могла. Я не понимаю одного: какое отношение мое детство может иметь к Елене?

— Как прямое, так и косвенное, — ответила Харрис. — Скажите, почему, по-вашему, мать не разводилась?

Терри поймала себя на том, что неотрывно смотрит на висевшую на стене репродукцию с изображением двух молодых оленей на фоне благоухающего красками африканского пейзажа с сюрреалистическими птицами и множеством солнц, невинное сияние которых лишь подчеркивало противоестественность такого сочетания. Этот художник, Джесси Аллен, нравился Крису. Терри почувствовала, что вид этих оленят действует на нее успокаивающе.

— Деньги, — машинально произнесла она. — Я хочу сказать, что именно это удерживает многие семьи от развода. Вы согласны? Женщинам просто некуда деться.

— Но ведь ваша мать, кажется, работает?

— Угу. Бухгалтером. — Терри на минуту задумалась. — Раньше она какое-то время работала, потом прекратила. Я до сих пор не знаю почему.

Терри увидела, что Харрис смотрит на нее, задумчиво улыбаясь.

— Кроме этого ничего не приходило вам на ум? — спросила она.

Секунду помедлив, Терри нерешительно произнесла:

— Не знаю. Наверное, я так считала, потому что у самой с деньгами было туго. Не потому что я не работала — просто Рики работать отказывался.

— Вы считаете, что во всем виноват Рики?

— Не знаю. — Терри вновь подняла глаза на африканский пейзаж. — Когда я согласилась выйти за него замуж, я твердила себе, что он совсем не такой, как мой отец: никогда не станет издеваться надо мной, всегда сможет держать себя в руках и будет ценить, если его жена чего-то достигнет в жизни. Словом, я не видела ничего общего между Рики и моим отцом.

— Для вас это было важно?

— Да, — твердо произнесла Терри. — Я хотела, чтобы Елена ничего не боялась. Ни отца, ни кого бы то ни было.

— Терри, а вы сами боялись? — поинтересовалась Харрис, подперев рукой подбородок.

Тереза сидела с отсутствующим взглядом.

— Терри?

Перед ее взором всплыло искаженное пьяным гневом лицо Рамона Перальты. У ее матери распухли губы, глаза влажные от слез. Но она молчит.

Он поднимает руку, чтобы ударить…

— Он бил вас, Терри?

Терри закрыла глаза и медленно покачала головой.

— О чем вы только что думали? — мягко спросила Харрис.

…Ночь.

Терри четырнадцать лет. Она больше не может прятаться под одеялом или в стенном шкафу, хотя сама научила этому младших сестер. Она выходит из спальни на крик матери.

Терри, крадучись, спускается вниз по лестнице. Не зная, что ждет ее там, она вся трепещет от страха. В одном лишь уверена: на этот раз она должна остановить его.

В тусклом свете единственной лампы Терри видит перед собой лицо матери. Оно кажется ей прекрасным, несмотря на печать горького отчаяния и разбитую губу.

Появляется Рамон Перальта.

Он поднимает руку. Роза отпрянула к стене. На глазах ее блестят слезы. Но Терри-то знает, что мать не проронит ни слезинки, поскольку научилась сносить все молча. Но когда он бьет ее, она не может подавить глухих стонов, идущих из самого сердца.

— Шлюха! — произносит Рамон.

Роза беспомощно качает головой. Она теснее прижимается к стене.

— Я видел, как ты смотрела на него, — со свистящим придыханием срывается с его губ обвинение.

Терри представляет, как отец дышит перегаром в лицо матери. Рамон подходит ближе.

Терри вся холодеет от ужаса.

Ее пробирает дрожь и становится стыдно собственной трусости. Ее никто не видит, еще есть время ретироваться.

У нее перед глазами мелькает рука отца.

Терри вздрагивает. Он наотмашь бьет Розу по лицу; та не в состоянии подавить вскрик; слышно его тяжелое дыхание. В глубине души Терри чувствует, что крики матери только распаляют Рамона. На губах Розы кровь.

— Нет! — из груди Терри вырывается вопль.

На глаза наворачиваются слезы; она не знает, слышат ли они ее. И вдруг Рамон Перальта медленно поворачивается к ней.

При виде нее глаза отца наполняются изумлением и яростью. Но Терри не отводит взгляда.

— Тебе это нравится, — говорит она отцу. — Ты думаешь, ты сильный. Только мы ненавидим тебя…

— Тереза, не смей! — Мать делает шаг вперед. — Это не твое дело…

— Но мы тоже живем в этом доме. — Не отдавая себе отчета в том, что делает, Тереза встает между ними. — Не смей больше бить ее, — произносит она. — Никогда. Или мы будем ненавидеть тебя до конца твоей жизни.

— Ах ты, маленькая сучка. Вся в мать. — Лицо Рамона багровеет от гнева.

— Я — это я, — говорит Терри, указывая пальцем себе в грудь. — Это я обращаюсь к тебе.

Он замахивается, чтобы ударить ее.

— Нет! — Мать обнимает ее за плечи и пытается оттащить от отца, но тот хватает Терри за руку и сжимает, как в тисках.

Терри чувствует острую боль в плече. Он заламывает ей руку за спину и толкает лицом на диван. Терри полна решимости не проронить ни звука.

— Ну что мне теперь с тобой сделать? — зловещим шепотом вопрошает Рамон.

Терри не уверена, к кому из них обращен этот вопрос. Потом мать обвивает его руками за шею.

— Отпусти ее, Рамон, — уговаривает она его. — Ты был прав. Мне не следовало так смотреть на него.

Все, что Терри видит, — это обращенное в мольбе к Рамону лицо матери, которая шепчет:

— Я больше не буду. Прошу, отпусти ее.

Терезе мучительно наблюдать, как отец поворачивается к Розе, как на лице матери застывает взгляд. Взгляд женщины, которая обречена жить с этим человеком. Рот матери полуоткрыт, в глазах безропотная подчиненность незавидной судьбе.

Рамон Перальта рывком отнимает свою руку, выпуская дочь.

— Иди, — приказывает ей Роза. — Ложись спать, Тереза.

Тереза встает и поворачивается к матери. У нее подкашиваются ноги, но Роза не хочет ее поддержать. Она стоит, прижавшись к мужу, и одной рукой обнимает его за талию. Терри чувствует, что сейчас ее родители вместе, а она — одна.

— Ступай, — повторяет Роза. — Прошу тебя.

Терри поворачивается и идет к лестнице. Интуитивно она догадывается, что отец согласился оставить ее в покое в обмен на Розу. У нее болит рука, а лицо заливает краска стыда. И она не может понять, за кого же ей стыдно.

Дойдя до верхней ступеньки, Терри останавливается. Она не в силах заставить себя вернуться в спальню и как вкопанная стоит на месте. Точно несет караул, пытаясь издалека защитить мать.

Снизу из гостиной до нее долетает слабый крик.

Терри ничего не может с собой поделать. Новый крик, скорее, даже глухой стон заставляет ее броситься вниз по лестнице.

На нижней ступеньке она замирает при виде двух фигур в желтоватом свете.

На отце только рубашка. Мать согнулась, уткнувшись лицом в кушетку. Платье на ней задрано, на полу валяются рваные трусики. Рамон Перальта остервенело толкает ее сзади, словно пытаясь пронзить насквозь, и Роза вскрикивает при каждом толчке.

Терри не в силах отвести взгляд. Обращенное к свету лицо матери — не более чем безжизненная маска. Лишь шевелятся ее губы, и с них слетает крик.

И тут ее замечает Роза.

Широко распахнутыми глазами она смотрит на дочь, и Терри видит во взгляде матери невыразимую боль и муку. Губы ее беззвучно приоткрываются, словно умоляя: «Уходи».

Роза замолкает, и Рамон Перальта еще сильнее наваливается на нее.

«Уходи!» — взывают глаза матери, а потом, не отводя взгляда от дочери, она издает вопль притворного наслаждения, которого ждет услышать от нее муж.

Терри поворачивается и тихо, чтобы не услышал отец, поднимается наверх. Глаза ее полны слез…

Харрис слушала ее с невозмутимым выражением.

— Вы когда-нибудь говорили об этом? — ровным голосом спросила она. — Я имею в виду с матерью?

Терри закрыла ладонью глаза.

— Нет.

— Ни разу?

Терри задумчиво посмотрела на нее.

— Через несколько дней мой отец умер. И мы с матерью больше никогда не говорили о нем.

8

Взмахнув ракеткой, Тереза кинулась за желтым мячом, упала и, раскинув руки, заскользила по зеленой траве газона. Паже не сразу это заметил. Он следил за полетом пущенного ею справа мяча, который, как лазерный луч, блеснул на солнце и приземлился на самой задней линии — взять его было невозможно. Обернувшись, он увидел, что Терри хохочет, растянувшись на корте.

— Если бы ты не была левшой, — произнес Паже, надувшись, точно школьник, — у тебя никогда не получился бы такой удар.

Щурясь от солнца, Терри попыталась принять обиженный вид.

— У меня могли быть ссадины, — сказала она. — Даже контузия.

Ветер раскачивал верхушки сосен, росших вокруг корта и в прилегавшем к нему зеленом парке. Паже подошел к сетке и, уперев руки в бока, смерил Терезу недоверчивым взглядом.

— Пожалуй, я воздержусь от изъявления сочувствия, — проговорил он. — Меня, похоже, пытаются ввести в заблуждение.

— Я не стала бы тебе врать, — запротестовала Терри. — По крайней мере, в том, что касается тенниса. Я играю в него едва ли не первый раз в жизни.

«Она говорит правду», — отметил про себя Паже. И это только усугубляло его положение. Тереза Перальта являлась прирожденным спортсменом и не хотела проигрывать. Его же перспективы на ниве тенниса были не столь обнадеживающими.

— Поднимайся, — решительно потребовал он.

Терри взглянула на него мельком, перекатилась на спину и, подняв колени, проверила, нет ли царапин. Затем она вскочила на ноги и снова приготовилась играть.

— Ты всегда такой великодушный, когда проигрываешь? — спросила она.

— Да нет. Просто практики маловато.

Терри, вся внимание, приготовилась принимать на задней линии. Ее лицо с тенью улыбки приняло сосредоточенное выражение. Паже подал закрытой рукой — для новичка это был непростой мяч.

Терри отреагировала мгновенно: мяч, слегка подкрученный, перелетел через сетку и опустился в каком-нибудь метре от нее. Паже бросился туда, дотянулся до мяча и свечой послал его обратно на сторону Терри. Мяч стукнулся о землю прямо перед женщиной.

Терри взмахнула ракеткой — казалось, она с интересом разглядывает ее, — дождалась, пока мяч окажется на уровне глаз, и эффектно направила его на свободное место, до которого Паже добраться было так же непросто, как оказаться сейчас в Венеции.

— Ничья, — невинным тоном произнесла Терри. — Как это называется в теннисе!

— Дьюс,[22] — ответил Паже. — Это называется дьюс.

Терри кивнула и повторила:

— Дьюс. Спасибо, я запомню.

Паже решил исполнить смертельную подачу, чтобы окончательно не ударить в грязь лицом.

Для новичка подать ее было непростым делом, но еще сложнее — принять ее. Паже собрался и обратился к расплывчатым воспоминаниям своей юности, стараясь как можно точнее воспроизвести технику удара.

Он подбросил мяч над головой, вытянулся на носках: ракетка описала дугу, и последовал хлесткий, от кисти, удар. Желтое пятно со свистом промелькнуло у ног Терри, коснулось газона и запрыгало к ограждению. Она проводила мячик взглядом, затем посмотрела на Паже.

— Учись, — сказал он.

Терри, мрачно улыбаясь, приготовилась принимать следующую подачу.

Внутренне сжавшись, она наблюдала, как Паже снова поднял мяч вверх, вытянулся в струну и ударил. Мяч летел к ней под закрытую руку.

Она мгновенно сориентировалась и встала боком. Короткий замах, и мяч низко, сантиметрах в пяти над сеткой, полетел назад. Паже не успел глазом моргнуть, как он просвистел мимо, опустившись, однако, уже за задней линией.

Терри уставилась на мячик с нескрываемым отвращением.

— Не хочешь поздравить победителя? — спросил Паже. — Перепрыгнуть через сетку, как подобает проигравшему, который хочет быть великодушным?

Лицо Терри было непроницаемым. В следующее мгновение она положила ракетку на газон, нагнулась и сделала стойку на руках.

К изумлению Паже, она добралась на руках до сетки, изогнулась в мостике и, перемахнув через сетку, встала на ноги, очутившись к нему лицом.

— Мои поздравления, — промолвила она.

Паже с восхищенной улыбкой наблюдал за Терезой.

— Что это было? — спросил он.

— Я занималась гимнастикой лет до четырнадцати. Самой большой поклонницей моих спортивных талантов была мать. Думаю, она просто считала, что мне лучше поменьше показываться дома. — Терри усмехнулась. — Елена до сих пор любит смотреть такие трюки. Так что, если у нас будет ребенок, он станет хвастаться другим детям, что его мама умеет ходить на руках. Пусть завидуют, какая я клевая мамаша!

Паже расхохотался:

— Думаю, ты и без того клевая. В любой позе.

— Ну, об этом чуть позже, — сказала Терри, беря его за руку. — А пока могу посоветовать не переживать на свой счет. Ты довольно недурно играешь.

Собрав ракетки, мячи, чехлы, они устроили небольшой пикник прямо у машины. В этот день Тереза и Кристофер условились забыть на время о своих проблемах и побыть вместе. Оттого что ради такого случая они не пошли на работу, день казался обоим еще приятнее.

— Сорок шесть — непростой возраст, — признался Крис. — Особенно когда у тебя слабый прием закрытой ракеткой и любовница, оставляющая отпечатки рук на теннисном корте.

На губах Терри мелькнула улыбка:

— Заметь, преданная любовница. Для которой ты привлекателен, невзирая на возраст.

Они провели вместе еще часа два. Разложили на траве закуску, говорили обо всем и ни о чем и наблюдали за мамашами и няньками, занятыми с детьми дошкольного возраста. Нежась под теплым солнцем, Терри подумала, как легко ей с Крисом, с которым она узнала подлинную дружбу. Возможно, через несколько месяцев или даже недель ей станет известно, что же произошло с Еленой и с Рики, и из разбитых кусочков сложится цельная картина.

Внезапно Терри вспомнила о времени.

— Мне пора, — произнесла она, глядя на часы. — За Еленой, конечно, присмотрят, но я не могу опаздывать. Чего доброго, она решит, что со мной что-то случилось.

Крис улыбнулся:

— С тобой ничего не случилось. Но день, так или иначе, удался на славу. По крайней мере для меня.

Дорога домой была легкой и приятной. Светило солнце, в машине звучала музыка Бонни Райт. Терри было так хорошо, что, целуя Криса на прощание, она чуть было не пообещала позвонить ему. У нее совершенно выскочило из головы, что полиция в любой момент может испортить ей настроение.

Поднимаясь к себе, она мурлыкала под нос мелодию Бонни Райт. Уже подойдя к квартире, Терри обнаружила, что дверь приоткрыта.

От страха по спине у нее пробежал холодок; она внезапно вспомнила, как однажды вечером обнаружила у себя дома Рики. В следующее мгновение женщину осенило, кто мог находиться в ее квартире.

Но когда Тереза открыла дверь, то обнаружила за ней вовсе не Монка, которого рассчитывала увидеть, а Денниса Линча.

— Прошу прощения, — с виноватой улыбкой произнес тот. — Мы подумали, что лучше заняться этим, когда ваша дочь в школе.

— Полагаю, у вас есть ордер? — сказала Терри, едва сдерживая гнев.

— Да-да. Я показывал его управляющему. — Линч продемонстрировал Терри ордер на обыск, затем жестом предложил ей сесть. — Располагайтесь. Это займет у нас не больше пятнадцати минут.

Тереза присела на кушетку. В спальне Елены кто-то выдвигал и задвигал ящики.

— Нашли что-нибудь интересное? — спросила она у Линча. — Полный ящик стреляных гильз? А может, вы снимаете отпечатки пальцев у кукол?

— Обычная рутина, — произнес Линч, наблюдая за одетым в белую куртку экспертом-криминалистом, который, вооружившись пинцетом и встав на четвереньки, скрупулезно изучал ковер в углу комнаты.

— Если вы ищете волокна от ковра из квартиры Рики, — сказала Терри, — так они могут быть повсюду. Я была у него дома, он, в свою очередь, заходил ко мне. Вообще весь этот обыск — пустая трата средств налогоплательщиков.

«Разве что, — отметила она про себя, — вы пытаетесь кого-то напугать». Вдруг ей пришло в голову, что напугать хотят Криса, а потом посмотреть, как тот будет действовать. Она заметила, что Линч украдкой наблюдает за ней. «Недаром он работает в паре с Монком, — подумала Терри. — А эта его почтительная мина — сплошное притворство».

В этот момент из коридора появился еще один криминалист, который держал в руках ее серый костюм.

— Нам придется забрать это на время, — пояснил Линч. — Разумеется, мы оставим вам расписку.

Могло показаться странным, но именно это вывело Терри из себя.

— У меня не так много костюмов, инспектор, — резко заявила она. — И уж тем более нет ни одного с частицами пороха, пятнами крови или следами головного мозга на подкладке. Я не хочу, чтобы вы забирали мой костюм.

Криминалист с вопросительным видом повернулся к Линчу, показывая пятно на лацкане.

— Это всего лишь кетчуп, — возмущенно произнесла Терри. — Мы с Еленой были в «Макдональдсе», она сидела у меня на коленях и нечаянно капнула.

— Нам просто надо проверить, вот и все, — ответил Линч, пожимая плечами.

— Вы наверняка были в «Макдональдсе», — стояла на своем Терри. — Почему бы вам не попробовать это место на язык?

Линч покачал головой, словно недоумевая, с чего бы это вдруг Терри так агрессивно вести себя. Не обращая на него внимания, она принялась изучать ордер. Как и следовало ожидать, это мало что дало ей. Линч больше ничего не говорил. Наконец все трое ушли, забрав с собой в качестве вещественных улик три пакетика ворса от ковра, серый женский костюм и кассету с ее автоответчика. Последняя «улика» и напомнила Терри о том, что она не может даже позвонить Крису, чтобы предупредить того.

9

Когда Паже, в темных очках, тенниске и шортах, подъехал к дому, там стояли две полицейские машины. На крыльце его ждал Карло, бледный, с какими-то бумагами в руках. Дверь была открыта настежь, и из дома доносились голоса.

— Монк? — спросил Паже, затаив дыхание. Карло кивнул и протянул ему ордер. В ордере, предоставлявшем полиции право на проведение тщательного обыска в его доме, ни слова не говорилось о том, на каком основании полиция утверждала, будто имеет «веские доводы» в пользу того, чтобы прочесать его владения на предмет материальных улик в связи с гибелью Рикардо Ариаса.

— Я не хотел пускать их, — смущенно пробормотал Карло. — Но один схватил меня за руку и велел оставаться на месте и вести себя тихо.

Мальчик был раздосадован и явно сбит с толку. Паже положил руку ему на плечо.

— Тебе не в чем винить себя, — успокоил он сына и прошел в дом, чтобы побеседовать с Монком.

В библиотеке Крис увидел какого-то рыжеволосого полицейского, заглядывающего в камин. На полу валялись детские игрушки Карло; на персидском ковре разбросаны карточки от игры «монополия». Паже воспринял это как наглое вторжение в их с сыном частную жизнь. Он был настолько взбешен, что, казалось, утратил способность здраво рассуждать.

— Где Монк? — потребовал он.

Полицейский ошарашенно посмотрел на него.

— Вы не должны находиться здесь.

— Я здесь живу, — рявкнул Паже. — Я спрашиваю, где Монк.

На еще мальчишеском лице полицейского появилось каменное выражение.

— Вам следует находиться на крыльце, сэр. Иначе мне придется надеть на вас наручники.

— Вам известно, что я адвокат? — склонив голову, спросил Паже.

Полицейский презрительно пожал плечами. Для Паже не было секретом, что полиция зачастую считает адвокатов, занимающихся уголовными делами, такими же циничными пройдохами, как и их клиентов, которые ради денег пойдут на любую незаконную сделку. Так что перевернуть все вверх дном в доме богатенького адвоката было, скорее, не просто служебным долгом, а приносящим глубокое удовлетворение актом классового возмездия. Увидев, что Паже не трогается с места, полицейский снял с ремня наручники и двинулся к нему.

— Так вот что я вам скажу, — развязно заявил Паже. — Ваш ордер — сплошная липа. Поэтому, прежде чем совершать глупости, обратитесь к кому-нибудь, кто в этом разбирается, и попросите объяснить.

Паже напрягся, ему стоило большого труда сохранять внешнее спокойствие. Однако это возымело эффект: полицейский остановился посреди комнаты, в глазах его впервые мелькнула тень сомнения.

— Я вам посоветую следующее, — продолжал Паже. — Когда найдете Чарлза Монка, отведите его в сторонку и шепните ему на ухо два слова: «особое постановление».[23] Думаю, ваша проницательность произведет на него впечатление.

В тоне было столько презрения, что полицейского бросило в краску, отчего веснушки на его лице проступили еще более заметно, а сам он стал похож на растерянного подростка, каким несколько минут назад предстал перед Крисом его сын.

— Оставайтесь здесь, — приказал полицейский и отправился наверх. Удовлетворение от маленькой победы быстро улетучилось: Паже подумал о том, что в этот самый момент Монк роется в его спальне, с особой тщательностью осматривая одежду и обувь.

Тут Паже услышал голос своей горничной.

Он подошел к гостиной. Так и есть: это Сисилья. Родом она была из Никарагуа, ее мужа убили партизаны. Темноволосая горничная сидела с затравленным видом под рисунком Матисса, на котором была изображена танцовщица, и испуганно отвечала на вопросы детектива в штатском с диктофоном в руке. Чувство собственной беспомощности охватило Паже: полицейские могли спрашивать кого угодно, о ком угодно и могли конфисковать что угодно. Паже не оставалось ничего другого, как только принести Сисилье свои извинения.

Когда он проходил через гостиную, детектив, шатен со стрижкой ежиком и печальными глазами, вопросительно взглянул на него.

— Мне очень жаль, — сказал Паже, обращаясь к Сисилье. — Но это скоро закончится.

Взгляд горничной выражал одновременно страх и смущение; в глубине души она чувствовала, что власть этих людей над ней безгранична.

Детектив обратился к Паже:

— Вам придется выйти отсюда.

— Ну что вы, я подожду здесь, — произнес Паже. — Вплоть до предъявления мне особого постановления.

Бросив на Паже устало-задумчивый взгляд, детектив достал из кармана очки, словно намеревался углубиться в чтение какого-то контракта, лежавшего перед ним. Не обращая больше на него внимания, Крис обратился к Сисилье:

— Говори обо всем, о чем бы они тебя ни спросили. Не волнуйся — твои слова не могут навредить мне.

Потом он почувствовал, как кто-то положил ему на плечо руку. Обернувшись, Паже увидел Монка вместе с молоденьким полицейским.

— Я велел ему оставаться на месте, — сказал полицейский.

По его тону было ясно, как ему хочется, чтобы Монк сбил спесь с этого проходимца. Паже лишь улыбнулся, затем небрежно проронил:

— Там, в библиотеке, есть еще кое-какие игрушки. Карло в детстве особенно любил игру под названием «Шедевры великих мастеров». Ведь вы, должно быть, понимаете толк в изобразительном искусстве?

Монк встал между ними; по выражению грязновато-желтых глаз инспектора было видно, что он догадывается о причинах, вызывавших гнев Паже.

— Держите ли вы в библиотеке какие-нибудь юридические бумаги? — спросил он.

— Нет, — ответил Паже.

Тогда Монк обратился к полицейскому:

— Заканчивай с библиотекой. И прежде чем займешься чем-то еще, дай мне знать.

Монк говорил ровным, спокойным тоном, словно желая показать Паже, что его сарказм в присутствии молоденького полицейского неуместен. С лица блюстителя порядка слетело настороженное выражение, и он вышел.

— Вам не следовало этого делать, — скупо проронил Монк.

Казалось, вторжение Монка в его жизнь каким-то странным образом определило их отношения. Между ними установилась некая противоестественная доверительность, при которой инспектор считал себя вправе советовать Паже, как тому следует воспринимать эту новую реальность.

— А что бы это изменило, Чарлз? — пожав плечами, произнес Паже. — Ваше отношение ко мне стало бы другим?

— Нет. — Монк уперся в него тяжелым взглядом. — Вы держите документы здесь?

Паже кивнул.

— Давайте прежде уточним. Для того чтобы досматривать мои юридические документы, вам необходимо иметь специальное постановление, дающее право доступа к конфиденциальным материалам. У вас ничего подобного нет, иначе об этом было бы сказано в ордере на обыск.

— Верно, — согласился Монк. — Однако если адвокат является объектом следствия, ничего такого не требуется.

— Неужели же я подследственный? — На лице Паже отразилось изумление. — Имей вы достаточные основания, то уже арестовали бы меня за убийство. Но у вас их нет, иначе бы вы не медлили. — Помолчав, он добавил: — Диэй[24] дал маху.

— Пусть вы правы, — медленно произнес Монк, испытующе глядя на него. — Скажите мне только, где вы храните свои файлы — мы не собираемся рыться в них. Мне плевать на ваши файлы.

Но Паже был полон решимости закрепить свой успех.

— Ничего не выйдет — они лежат вперемешку с другими бумагами. Кроме того, я поздно возвращаюсь с работы и, случается, просто забываю, куда их кладу. Так что, куда бы вы ни направились, я пойду с вами. В противном случае вы никуда не пойдете.

Монк молчал. Паже был ясен ход его рассуждений: инспектор наверняка считал, что Крис водит его за нос, но вместе с тем боялся — подняв не те бумаги — лишиться уже имевшихся у него улик. Кроме того, он, видимо, надеялся на то, что Паже в растрепанных чувствах проговорится и скажет что-то, свидетельствующее против него.

— Где вы уже успели побывать? — спросил Паже.

— Только в вашей спальне.

— Тогда позвольте мне сказать пару слов Карло, и мы вернемся наверх. Но уговор такой: вы будете заниматься каждой комнатой поочередно, и я при этом буду присутствовать. Все остальные ваши люди подождут на улице.

Монк посмотрел на Сисилью, затем перевел взгляд на детектива в штатском.

— Вы закончили? — спросил он.

— Угу, — буркнул детектив.

— Тогда собирайтесь и оставьте нас одних. Остальное я сделаю сам.

Паже повернулся и прошел на крыльцо. Было около пяти. Карло сидел на ступеньках в тени несуразной пальмы, увидев которую в возрасте семи лет, был настолько очарован ею, что уговорил отца купить этот дом.

Паже присел рядом и тихо произнес:

— Извини.

Сын повернулся к нему, и Паже с удивлением обнаружил, что его глаза влажные от слез.

— Я боюсь, па, — пробормотал мальчик.

Паже положил руку ему на плечо.

— Трудно примириться с мыслью, что они могут делать с тобой все что заблагорассудится. Но им нужны улики, а здесь они ничего не найдут.

Карло сидел съежившись, беспомощно прижав к груди кулаки; Паже еле сдержался, чтобы не обнять его.

— По-моему, вы с Кэти куда-то собирались? — спросил он. — Кажется, в кино.

Мальчик вяло пожал плечами. Паже вдруг отчаянно захотелось, чтобы сейчас, когда полицейские переворачивают вверх дном их дом, его сын находился подальше. Он достал из бумажника деньги и протянул Карло.

— Вот, возьми. Пригласи Кэти на ужин. Иначе получится, что Монк и ей испортит вечер.

Карло покачал головой.

— Нет. Я побуду здесь.

— Тебе здесь нечего делать. Мне предстоит разбираться с полицией, а тебе они даже не разрешат войти в дом. — Он пожал Карло руку. — После ужина сходите на какой-нибудь фильм. К тому времени, как ты вернешься, надеюсь, мы уже отвоюем наш дом.

Карло в нерешительности повернулся к отцу.

— Прошу тебя, малыш, — произнес тот мягким голосом.

Карло испытующе смотрел на него. Казалось, в этот момент он понял, как нелегко давалось все это отцу. Он встал и растерянно взглянул на Паже.

— Позвони, — сказал Крис, — если будешь задерживаться после десяти.

— Десять тридцать, — улыбнувшись, произнес Карло и пошел к машине.

Паже повернулся и столкнулся в дверях с Сисильей. Со смущением и тревогой посмотрев на него, она сказала:

— Они попросили меня уйти, но я могу вернуться попозже, Кри-из. Помогу навести порядок.

То, как горничная произносила его имя — Кри-из, — обычно вызывало у Паже улыбку. Но теперь ему было не до смеха: Сисилья в душе всегда верила, что Америка куда более мирное и безопасное место, чем Никарагуа, где погиб ее муж, и теперь никакие уговоры не могли помочь ей избавиться от неприятного ощущения, вызванного бесцеремонными действиями полиции в доме ее хозяина.

Паже покачал головой и произнес:

— Иди домой, Сиси. Займись детьми. Завтра, если потребуется твоя помощь, я приглашу тебя.

Он пожал ей руку и вошел в дом.

Непрошенные «гости» были в его спальне. Монк разрешил молодому полицейскому остаться. Когда Паже вошел, тот разглядывал трусики Терри, вытащив их из ночного столика. Он подождал, пока Паже обратит на него внимание, и, когда Монк двинулся в сторону стенного шкафа, перевернул вверх дном выдвижной ящик, из которого на постель посыпались пузырьки с духами Терри и контрацептивы.

Вечером, уже после захода солнца, Паже сидел посреди хаоса, оставленного полицией в гостиной, и потягивал «Курвуазье» из бокала, который Монк почему-то оставил нетронутым. У ног его валялись осколки фарфорового блюда, восемьдесят лет назад подаренного на свадьбе его бабушке. Полицейский уронил блюдо, когда осматривал сервант, скупо извинившись перед Паже, который обернулся на звук разбитой посуды.

Гостиную они обыскивали последней. К этому времени в доме царил невероятный развал: ящики с одеждой перевернуты, на коврах валялось белье, повсюду были раскиданы книги, а пол в кухне усеян посудой. Паже ожидал нечто подобное: по рассказам своих клиентов он знал, что полиция никогда не подбирает за собой то, что не считает заслуживающим внимания.

С собой они взяли немного, в основном вещи из гардероба Паже. Три серых костюма — проверить, нет ли на них следов крови, волос или мозговой ткани Рикардо Ариаса. Несколько пар обуви, на которой мог сохраниться ворс с коврового покрытия из квартиры Ариаса. Кроме того, они захватили с собой банковскую чековую книжку Паже, чтобы проследить, не приобретал ли он «Смит энд Вессон», который был бы старше разбитого фарфорового блюда его бабки. Все это не вызвало у Паже удивления. Только после того, как Монк потребовал у него ключи от его «ягуара», Крис обратил внимание, что последний пункт в ордере на обыск предоставляет право полиции конфисковать его машину. Инспектор сказал, что машину ему вернут через неделю.

Из ордера следовало, что криминалисты должны провести ультрафиолетовый анализ. Паже молча наблюдал, как молодой полицейский сел в его машину и двинулся к выезду. Ему показалось, тот нарочно притормозил у поворота — хотя никакие другие автомобили навстречу не двигались, — чтобы посмотреть на выражение лица Криса в зеркало.

Когда полиция наконец убралась, Паже пошел закрыть опустевший гараж. Каменный блок, за которым еще недавно был спрятан дневник в кожаном переплете, был чуть-чуть сдвинут. Паже аккуратно поставил его на место.

Он знал, что в библиотеке они ничего не нашли.

Теперь он в полном одиночестве сидел в гостиной.

Несколько минут назад ему во второй раз позвонила Терри. Она сказала ему ровно столько, чтобы он понял: у нее тоже был обыск. Но она не имела возможности приехать к нему, так же, как и он к ней. В тот вечер Роза не могла остаться с Еленой, а ему необходимо было привести дом в божеский вид к приходу Карло.

Оглядев царивший в комнате беспорядок, Кристофер сделал последний глоток коньяка, теплом разлившийся по его телу.

Его политическое будущее представлялось теперь крайне сомнительным. Он решил подумать об этом завтра; сейчас ему было не до этого.

Сейчас его занимал один вопрос: почему Монк забрал именно серые костюмы?

Он прошел на кухню и, минуя разбросанные по полу кастрюльки и сковороды, направился к телефону.

За окном залитый огнями город спускался к черной глади залива, на другой стороне которого мерцал округ Мэрин. Он набрал номер, звук гудков резал ухо.

— Алло? — ответил женский голос.

— Кэролайн? Это Крис Паже.

— Кристофер! Какая приятная неожиданность! — Она говорила хорошо поставленным голосом, в котором звучала едва заметная доля иронии, и немного в нос, что выдавало уроженку Новой Англии.

— Боюсь, не для меня, — сказал Паже. — Похоже, мне нужен адвокат.

— Тебе?

— Угу.

На том конце повисла короткая пауза.

— Что ж, — наконец изрекла Кэролайн Мастерс, — по крайней мере, ты в состоянии оплатить мои услуги.

10

— Если бы я была на твоем месте, — говорила Кэролайн Мастерс на следующее утро, — я бы для начала подвергла Рики пыткам. Но полагаю, ты-то убил его сразу.

Паже кивнул.

— Да, время дорого. И без того было непросто засунуть пистолет ему в рот.

Кэролайн, улыбнувшись, поднесла ко рту чашечку кофе.

— Рада снова видеть тебя, Кристофер. Жаль только, что повод такой невеселый, полиция, видно, чувствовала себя здесь как дома.

Кэролайн была удивлена — не более, Паже просто сбит с толку. Он не мог и предположить, что ему когда-нибудь потребуется помощь адвоката, к тому же Крис не мог свыкнуться с мыслью, что в этой роли будет выступать Кэролайн Мастерс. На слушаниях по делу Карелли она была судьей, став своего рода звездой телесериала на темы морали и нравственности, который смотрели миллионы зрителей. Паже знал, что после окончания процесса ее завалили самыми разными предложениями: женщину приглашали юридические конторы, политики и даже телевидение. В конце концов Кэролайн согласилась на предложение стать партнером крупнейшей в Сан-Франциско юридической фирме «Кеньон энд Уоккер», поскольку это наилучшим образом отвечало ее честолюбивым устремлениям.

Это устраивало обе стороны. Кэролайн была хорошей приманкой для клиентуры, к тому же она по праву считалась превосходным мастером защиты. Ее познания в области уголовного права в сочетании с типично традиционным воспитанием и манерами могли произвести впечатление даже на самого высокомерного председательствующего в суде. Для Кэролайн это место означало четыре тысячи долларов годового дохода, возможность обозревать из окна конторы весь город, а также шанс приобрести новых сторонников, которые помогут осуществлению ее главной мечты — должность судьи федерального суда. Все это лишний раз убеждало Паже в том, что жизнь движется по какой-то странной спирали. Эту фирму основал еще в 70-х годах прошлого века его прапрадед Кеньон. Фирма должна была обслуживать железнодорожную компанию отца Кеньона, и сам Паже никогда не бывал в ней.

Кэролайн чувствовала себя вполне уверенно. Она приветствовала Криса с таким видом, будто одно ее появление делало честь фирме. При росте выше ста семидесяти сантиметров она давно усвоила простую истину — высокий рост обязывает: осанка ее была настолько безупречна, что при первом знакомстве женщину неизменно принимали или за аристократку, или за драматическую актрису. На год-два моложе Паже, она была необычайно хороша собой — яркие черты лица, блестящие черные волосы, образующие на высоком лбу треугольный выступ, и глубоко посаженные карие глаза. Паже был уверен, что для нее самой не секрет, насколько она привлекательная женщина. Однако, когда Кэролайн Мастерс бывала на публике, создавалось впечатление, что, по крайней мере, какая-то часть ее существа устроена таким образом, чтобы отвлекать внимание от внутреннего интимного мира ее переживаний и мыслей, о котором никто ничего не мог толком сказать. Даже ее офис представлял собой своего рода резюме — на видном месте висели диплом юридического факультета и приказ о назначении на должность судьи, да еще картина, с видом курортного местечка Мартас Винъярд (кажется, где-то на полуострове Кейп-Код). Все это не давало ни малейшего представления о личной жизни Кэролайн. Что же касается Паже, то для него было достаточно уже того, что Мастерс превосходный адвокат.

— Что же, — помолчав, произнесла она, — у тебя, несомненно, имеются мотивы для совершения даже трех убийств. Кроме того, можно с уверенностью говорить о том, что на момент смерти несчастного мистера Ариаса — в зависимости от того, когда это произошло, — ты мог находиться либо в Италии, либо на борту самолета, либо — если смерть случилась вечером накануне твоего отъезда — у тебя вообще нет серьезного алиби.

— Все верно.

Кэролайн сосредоточенно разглядывала ладони.

— А что известно полиции относительно того, где ты был в тот вечер? — осторожно спросила она.

— Я сказал им, что весь вечер оставался дома.

Кэролайн прищурилась.

— Они записали ответ на пленку?

Паже взглянул в окно: день был пасмурный, и крыши домов растворялись в утреннем тумане.

— Именно так.

— И теперь они забирают у тебя три серых костюма. — Кэролайн испытующе смотрела на Паже. — Кристофер, нет нужды объяснять тебе, что это может означать.

Паже остро ощутил собственную беспомощность, словно внезапно обнаружил незримого врага, о существовании которого не подозревал до этого.

— Мог быть очевидец.

Кэролайн кивнула.

— По меньшей мере один. Возможно, этот некто уверен, что видел мужчину в сером костюме тем вечером где-то поблизости от квартиры Рики.

Паже молчал. Он уже понял, что Кэролайн никогда не будет спрашивать его, убивал ли он Рикардо Ариаса. Для адвоката защиты это было простым здравым смыслом — если он ответит утвердительно, это только помешает ей подготовиться к процессу лучшим образом.

Кэролайн интересовали не детали убийства, а куда более прозаическая материя: что именно Паже успел рассказать полиции и какими еще сведениями те могут располагать. Паже понимал, что из понятия презумпции невиновности может исходить только система судопроизводства в целом; адвокат не вправе себе этого позволить. Ему вдруг стало не по себе от сознания, что теперь это касалось его лично.

— Один совет, — произнесла Кэролайн. — Больше никаких разговоров с Монком. Нам придется опираться только на уже сказанное тобой.

По большому счету Мастерс была права, и будь Паже на ее месте, он сказал бы то же самое. Но принимать совет и давать его — не то же самое.

— Знаешь, почему я согласился говорить с ними? — спросил он.

Кэролайн вскинула брови, точно давая понять, что не уверена, нужно ли ей знать это. Паже подался вперед.

— Потому что я не убивал его.

Не отводя от него пристального взгляда, Кэролайн поднесла ко рту чашечку кофе. Сделав глоток, она поставила ее на стол: кофе успел остыть.

— Не убивал?

— Нет. По правде говоря, я был убежден, что этот мерзавец покончил с собой.

— А что ты думаешь теперь?

— Думаю, полиция считает, что кто-то прикончил его. Только это не я. Если бы это сделал я, то не сказал бы Монку ни слова, предварительно не проконсультировавшись с тобой.

Кэролайн неуверенно пожала плечами.

— В глазах Монка это вызвало бы еще большее подозрение. Тот факт, что ты говорил с ним, вовсе не означает, что он будет доверять тебе. — Она повертела в руках очки для чтения. — Разве только поверит в правдивость твоих ответов.

Паже знал, что у Кэролайн каждое слово подчинено строгому режиссерскому замыслу, как в театре «кабуки»: она заранее просчитала, что он не будет отвечать на ее последнее замечание.

Выждав паузу, она предложила:

— Давай вернемся к возможным причинам, вызывающим скептицизм нашего общего друга, если не возражаешь.

Адвокат говорила таким сухим, официальным тоном, что Паже чуть не улыбнулся.

— Да нет, — сказал он, — не возражаю.

— Ну, например, как ты считаешь, Кристофер, зачем им потребовалось переворачивать вверх дном твой дом?

— Полагаю, чтобы заставить меня паниковать и совершить какую-нибудь глупость. Возможно, рассчитывали, что я попытаюсь уничтожить улики.

— Возможно. Но какие улики они рассчитывали найти?

Паже передернул плечами.

— Самые очевидные. Патроны. Квитанцию о покупке пистолета. Что-нибудь, связанное с покойным Рикардо, — пятна крови, волосы, следы ткани. Может, ворс с его ковра. Видимо, поэтому они и арестовали машину.

Кэролайн кивнула.

— Разумеется, найди они ворс, это помогло бы им. Но только в том случае, если ты вообще никогда не был у Рики. Что ты сказал им об этом?

— Что никогда не был у него.

Кэролайн на минуту задумалась.

— Так что, по-твоему, они могут найти?

— Ничего, — спокойно ответил Паже. — За исключением разве что ворса с коврового покрытия из квартиры Рики.

— Это было бы не в нашу пользу, — произнесла Кэролайн, хмуря брови.

— Ты забываешь о Терри. Она-то регулярно заходила к Рики, когда забирала или отвозила Елену. И естественно, она часто бывает у меня. Так что все зависит от того, где они найдут следы ворса — на моей обуви или просто на коврике.

Кэролайн натянуто улыбнулась.

— Похоже, твои отношения с Терри сыграли против тебя, Кристофер. В том числе и в том, что касается улик. — Кэролайн откинулась в своем кресле. — А тебе не приходило в голову, что Монку нужна именно Терри? В конце концов, ведь обыскали же они ее квартиру.

Паже покачал головой.

— Возможно, среди ночи Монка и могло осенить, будто убийство Рики было нашим общим замыслом. Но я почти на сто процентов уверен, что им нужен именно я.

По лицу Кэролайн можно было догадаться: ей любопытно, откуда в нем такая уверенность. Но само собой разумеется, она не стала спрашивать об этом Криса.

— И все же мне искренне жаль ее, — сказала Мастерс. — Когда я работала в полицейском управлении, Тереза была одним из моих лучших молодых юристов. И уж наверняка самым порядочным человеком — честным, непредвзятым и сострадательным к людям. Жизнь многих делает черствыми. Похоже, с Терри этого не произошло.

— Ты когда-нибудь видела Рики? — спросил Паже, склонив голову.

По лицу Кэролайн пробежала тень удивления, потом она осторожно спросила:

— А ты?

Их взгляды встретились.

— Само собой, Монк спрашивал меня об этом. Я сказал — нет.

Кэролайн, потупившись, поднесла ладонь к сережке; этот жест словно специально предназначался, чтобы скрыть неловкость, возникшую из-за перемены темы разговора.

— Я пару раз видела его, — промолвила она. — На каких-то вечеринках по случаю Рождества или вроде того.

— Какое впечатление он произвел на тебя?

Кэролайн задумалась.

— Мне показалось, что он старается понравиться каждому, кто оказывается рядом. И что для него не имело никакого значения, кто это был.

— Актер?

Она сделала паузу, точно прикидывая, насколько это слово можно отнести к ней самой.

— Кристофер, меньше всего меня привлекают люди, кредо которых травить анекдоты на званых вечеринках. Потому что для них важно не то, кто смеется, для них важен сам звук смеха. Рики, по-моему, принадлежал к их числу. — Она пытливо заглянула в глаза Паже. — А почему ты спрашиваешь?

Паже вдруг улыбнулся тому, как настойчиво она называет его «Кристофер» — официально, фамильярно и иронично одновременно.

— Потому что, если дело дойдет до суда, непременно встанет вопрос о душевном состоянии Рики. Включая и вероятность самоубийства.

— Мы немного опережаем события, — задумчиво произнесла Кэролайн. — По крайней мере, в том, что касается суда. Если только полиции не известно — или, возможно, им кажется, что известно, — нечто такое, чего ты мне не сказал.

Эта обтекаемая формулировка вторично заставила Паже улыбнуться.

— Разве что полиции известно — или кажется, что известно, — нечто такое, о чем неизвестно мне, — не скрывая иронии, произнес он.

Теперь настала очередь Кэролайн мимолетно улыбнуться.

— А что Тереза? — спросила она. — Она тоже ищет защитника?

— Пока нет.

— Кристофер, моя кандидатура отпадает. Ты понимаешь почему.

Паже кивнул.

— Теоретически не исключено, что убийца один из нас. Это может привести к определенному конфликту между сторонами.

— Спасибо, что как профессионал ты понимаешь это. К тому же вы оба можете быть привлечены в качестве свидетелей. А это означает не только то, что мы не имеем права встречаться втроем, но также и то, что тебе не следует передавать Терри содержание наших с тобой бесед.

— Я понимаю.

— Тебя, вижу, это обстоятельство не очень-то радует.

Паже на секунду замешкался.

— Любовники и подследственные, — наконец изрек он, — действуют согласно правилам, которые прямо противоположны.

Паже молча наблюдал, как Кэролайн обдумывает эту мысль, которая повлекла за собой другую.

— А ты не находишь во всем этом нечто странное? — спросила она.

— Ты хочешь сказать, что они ведут себя бесцеремонно и агрессивно?

Кэролайн кивнула.

— Именно. Это не похоже на Чарлза Монка и тем более не похоже на окружного прокурора. Даже если учесть, что Маккинли Брукс все еще точит на тебя зуб из-за дела Карелли.

— Мак бесится вовсе не из-за дела Карелли, — ответил Паже. — Будь это так, я бы поискал другого адвоката — только не тебя. Но я не думаю, что это связано — по крайней мере напрямую — с делом Карелли. Что ты скажешь о магических словах «Джеймс Коулт»?

Ответ замер на полуоткрытых губах Кэролайн. У нее был такой вид, будто ее осенила мгновенная догадка и она борется с напавшим на нее приступом радостного смеха.

— Младший! — воскликнула она. — Ну разумеется. Ведь с тех пор как Мак вынашивает планы стать кем-то больше, чем просто окружным прокурором, он числится у Коулта в приятелях.

Паже кивнул.

— Коулт-младший не просто хочет быть губернатором — он стремится контролировать партию в штате на тот случай, если его амбиции станут еще более грандиозными. И он вполне определенно дал понять, что не желает видеть меня в сенаторах. Я уверен, что Бруксу это известно. По-моему, меня просто предупреждают.

Кэролайн сложила руки на груди.

— Данные сведения могут нам пригодиться. Если, конечно, это правда.

— Сейчас или во время процесса? Когда мы сможем сделать заявление о том, что они начали «охоту на ведьм»?

— Процесс тебе совершенно ни к чему, — без тени улыбки заметила Кэролайн. — Но вот что я собираюсь предпринять: пойти к Бруксу, а также к помощнику окружного, курирующему похождения Монка, и попытаться отговорить их от этого или, по крайней мере, выведать, что у них на уме.

— Кэролайн, мне тут пришло в голову, — неожиданно прервал ее Паже, — не повредит ли это дело тебе лично?

Она прищурилась и понимающе улыбнулась.

— Ты имеешь в виду слухи о том, что я лелею некоторые надежды?

— Я имею в виду то обстоятельство, что если Джеймс Коулт-младший становится губернатором, то распределение должностей судей штата будет в его епархии.

Слабое подобие улыбки тронуло губы Кэролайн.

— Верно. Но должность судьи штата — это скучно. А тебе, должно быть, известно, что для получения должности судьи федерального суда требуются рекомендации сенаторов Соединенных Штатов.

Паже рассмеялся.

— Я твой, Кэролайн. Если, конечно, от этого будет какой-то толк, когда все закончится.

— Что ж, — произнесла женщина, пожав плечами, — в конце концов, это моя работа, верно?

Паже посмотрел в окно, взгляд его вновь стал печальным. Стояло типичное для Сан-Франциско утро: туман редел, и под пробивавшимися сквозь него солнечными лучами заиграли яркими красками ряды многоэтажек, глянцем засверкало стекло. Крис подумал о том, что правильно сделал, обратившись именно к Кэролайн: ему, скорее, были важны не расположение и сочувствие, а тот строгий душевный покой и уверенность, которые он обретал в общении с этой умной и лишенной всякой сентиментальности женщиной.

— Как бы там ни было, — произнес он, — я рад, что ты согласилась взяться за это дело. Хотя бы из чисто шкурных соображений.

Кэролайн смерила его ироничным взглядом.

— Из шкурных соображений, — сухо бросила она, — я тоже рада.

Паже встал.

— Тогда, пожалуй, на сегодня все, — сказал он, пожимая грациозно предложенную ему руку Кэролайн. — Дай знать, если у тебя возникнут какие-то новые соображения.

— Договорились. А пока, Кристофер, не придавай этому большего значения, чем необходимо, чтобы помочь мне. И передай привет Терри.

Паже направился к выходу.

— Кстати, — остановила его Кэролайн, — еще одно.

Паже повернулся ней.

— Что именно?

— Когда тебе вернут твой «ягуар», поставь его в гараж. И проложи нафталином свои костюмы от «Армани», или где ты их покупаешь? Я бы хотела, чтобы, находясь пока на крючке, ты вел себя, как дающий присягу перед лицом многомиллионной аудитории член суда присяжных.

Паже вскинул брови в некотором недоумении.

Кэролайн улыбнулась.

— Кристофер, ты весьма привлекательный мужчина. Я всегда так считала. Но для ответчика в суде ты чересчур уж элегантен.

11

Терри сидела на кушетке в гостиной. На ней была фланелевая ночная рубашка, в руках она держала очки для чтения, которые была вынуждена завести совсем недавно. Вокруг — в беспорядке разбросанные деловые бумаги; на экране телевизора мелькала картинка программы новостей. Меблирована квартира была скупо — видавшая виды кушетка, взятые на прокат стулья, дешевенький деревянный стол, за которым Терри с Еленой завтракали. Свет, падавший от торшера, принесенного от Рики, подчеркивал унылую обстановку гостиной. Было начало двенадцатого.

— Как далеко отсюда до Италии, — произнесла Терри.

— Мне бы хотелось быть еще дальше, — ответил Паже.

Во взгляде женщины стояли тревога и немой вопрос. Со времени обысков они впервые получили возможность поговорить друг с другом. Они не доверялись телефону и к тому же, были загружены работой; теперь их свидания сводились к кратким встречам после того, как Елена ложилась спать.

— Как по-твоему, что происходит? — спросила Терри.

Паже секунду колебался, затем ответил:

— Думаю, дело в политике. По-моему, Джеймс Коулт очень не хочет, чтобы я выставлял свою кандидатуру на выборах в Сенат.

— У тебя есть подтверждения этому? — нахмурив брови, поинтересовалась Терри.

Паже почувствовал себя неуютно. Обычно они понимали друг друга с полуслова, а сегодня ему показалось, что между ними встал профессиональный скептицизм Терри. Он понимал, что это глупо с его стороны, но ему вдруг захотелось, чтобы любимый человек просто соглашался с ним — без всяких объяснений.

— Нет никаких подтверждений, — наконец произнес он. — Чистая логика.

Терри покачала головой.

— Политика мало что объясняет. Полиция считает, что Рики убит и что один из нас лжет. Возможно, кто-то, имеющий отношение к политике, надеется, что это ты.

Паже внимательно посмотрел на нее.

— Не думаю, чтобы они загадывали настолько далеко. Джеймс Коулт достаточно умен, чтобы понимать, что сам факт следствия отпугнет большинство политиков и настроит избирателей против меня. Это особенно верно, когда речь идет об убийстве, прелюбодеянии или совращении детей. — Паже замолчал. До него с убийственной ясностью дошло, в какой западне он оказался. — Черт бы побрал Рики вместе с его проклятой душонкой! Наверное, ему и в самом горячечном бреду не могло привидеться, что его страстное желание уничтожить нас переживет его самого.

Терри не сводила с Криса пристального взгляда.

— Верно. Если только он не покончил самоубийством.

Настороженное выражение лица Терри и несколько оброненных ею тихих слов поразили Паже, точно громом.

— Что ты хочешь этим сказать?

Тереза мягко взяла его за руку.

— Только то, что ты чего-то не договариваешь, Крис. Возможно, многого.

Он отдернул свою руку, как от огня.

— Может, ты потрудишься привести хотя бы один пример?

Терри перевела взгляд с его руки на его лицо.

— На самом деле мне бы хотелось, чтобы это ты привел мне подобный пример.

Паже почувствовал, что его загоняют в угол.

— Хорошо, — отрезал он. — Я убил этого выродка. Чтобы ты могла позволить себе приобрести новую мебель.

Терри вспыхнула от возмущения:

— Ты что, считаешь, что мне нравится все это? Что я ради собственного удовольствия ломаю себе голову над тем, говоришь ли ты мне всю правду или нет? — Она понизила голос. — Вся история моих отношений с Рики — а может, и вся моя жизнь — состояла из невысказанных мыслей и мучительных вопросов, которые я не смела задать. Я не хочу, чтобы у нас с тобой было так же…

— Черт побери, дело не в выяснении личных отношений. Речь идет о возможном убийстве, а мы с тобой потенциальные свидетели по этому делу. И пока мы не женаты, кто угодно — Монк или Маккинли Брукс или любой надутый помощник прокурора — может часами выбивать из тебя показания, касающиеся содержания наших с тобой бесед. — Паже усилием воли заставил себя говорить сдержаннее. — Одному из нас, возможно, придется давать показания о том, что мы говорили друг другу, показания, которые могут быть использованы против другого. Именно поэтому я не спрашиваю тебя, где ты нашла пистолет.

Во взгляде Терри отразилось недоумение.

— Не думаешь же ты, что это я убила его?

— У меня нет для этого оснований. Но даже задавать тебе этот вопрос было бы большой ошибкой. Разумеется, я могу просто соврать про этот наш разговор. — Он помолчал и добавил: — Или вообще забыть о нем.

Терри пребывала в явном замешательстве.

— Боже правый! — пробормотала она. — Как же можно дойти до такого?!

Паже поднял поврежденную ладонь и держал ее перед лицом Терри, пока та не подняла глаз.

— Не этим ли самым ты и занимаешься? — спросил он. — Тем, что забываешь о некоторых вещах? Особенно перед Монком?

Терри смотрела на него, не произнося ни слова в ответ.

— Забывчивость — невеселая штука, — продолжал Паже. — Верно? Особенно когда эта самая забывчивость просто разновидность лжи.

Овладев собой, Терри взглянула ему в глаза и сказала:

— Но когда мы молчим, мне кажется, что из меня вынули душу.

— Я понимаю тебя, — проговорил Паже, отводя взгляд. — И мне это непросто, как и некоторое другое. Мне очень жаль.

Терри заглянула ему в лицо, словно пытаясь прочесть на нем то, что ускользало от ее понимания.

— Тебе не нужно ни о чем сожалеть. Только скажи мне правду, умоляю. Никто никогда не узнает.

— Только одно, Терри, — произнес Паже и раздельно и отчетливо добавил: — Я не убивал Рикардо Ариаса.

— И у тебя нет ни малейшего понятия, кто мог это сделать? — не сводя с него глаз, спросила Терри.

— Ни малейшего. Если только — как ты и сказала — он не совершил этого сам.

Терри устремила взгляд туда, где дальше по коридору находилась спальня Елены, точно опасаясь, что девочка может услышать их разговор. Паже увидел, как она встрепенулась и глубоко вздохнула. На экране телевизора мелькали немые картинки: говорящие головы и сюжеты новостей — пожар, двойное убийство, интервью в приюте для бездомных.

Терри снова обернулась к нему.

— Крис, но ты все-таки считаешь, что судебный процесс неизбежен?

Паже показалось, что скажи он правду, то самолично призовет проклятия на свою голову.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Но я больше не расцениваю подобный исход как невероятный. Именно поэтому я и нанял Кэролайн. И именно поэтому — как бы мне ни хотелось обратного — нам с тобой больше не следует говорить об этом деле.

Терри сидела откинувшись, будто пытаясь примириться с новой формой существования. Внезапно Паже краем глаза увидел нечто на экране телевизора, что мгновенно привлекло его внимание.

Повернувшись, он увидел лицо Джеймса Коулта с беззвучно двигающимися губами. Терри, проследив за его взглядом, взяла пулы и включила звук.

— Я баллотируюсь на пост губернатора, — обращался в микрофон Коулт. — Моя программа основана на принципе доверия. — Он говорил негромким, но приятным голосом. Опаленное солнцем лицо, седовато-золотистые волосы и серо-голубые глаза вызывали в воображении картины южной Калифорнии. У Коулта был раздвоенный подбородок, точь-в-точь как у его отца, Джеймса Коулта-старшего. — Личные качества лидера, — продолжал оратор, — вот ключ к общественному уважению. Я глубоко убежден, что человек, стремящийся занять высокий пост в штате Калифорния, должен являть собой образец, достойный преклонения избирателей и восхищения их детей.

— Возможно, у меня развивается паранойя, — пробормотал Паже. — Но не кажется ли тебе, что это является неким посланием, обращенным ко мне?

Терри взглянула на Криса, словно собираясь о чем-то спросить, но передумала. Когда они вновь устремили взоры к телевизору, Коулта на экране уже не было.

12

— Итак, к Елене вновь вернулись кошмары, — сказала Роза Терезе.

Они сидели на лавочке в парке Долорес, где Терри когда-то играла с сестрами. Стояло солнечное утро, и холмистые лужайки под густой сенью пальм вовсе не походили на те зловещие притоны торговцев наркотиками и бандитов, какими они становились с наступлением темноты. На некотором удалении виднелись детские качели и горки. Елена, на этот раз довольно оживленная, уже заметно устала и теперь обозревала парк, забравшись на самый верх какого-то сооружения на детской площадке. Она не проявляла никакого интереса к игравшим внизу малышам.

Терри внимательно наблюдала за дочерью.

— Когда Крис ушел, — рассказывала она матери, — и я зашла к ней, девочке на мгновение померещилось, что это Рики.

— С чего ты это взяла?

— Она воскликнула: «Папа!», — ответила Терри. — Может, потому что слышала голос Криса.

Роза отыскала глазами Елену и пристально уставилась на фигурку девочки. Спустя минуту она спросила:

— Елена сказала что-нибудь еще?

— Да нет. Видимо, она вспомнила, где находится, и просто обхватила меня ручками за шею.

Роза задумчиво молчала, и Терри решила оставить эту тему. Она не могла сообщить матери о своем разговоре с Крисом: какие бы проблемы ни возникали, они должны были остаться только между ними. Она предпочла, чтобы мать считала, будто полиция вполне удовлетворила свое любопытство и что самоубийство Рики вопрос вполне доказанный. Насколько видела Терри, Роза придерживалась именно такой точки зрения. С того самого дня, когда стало известно о гибели Рикардо, ее больше беспокоило, как это отзовется на Елене, чем отношение полиции к произошедшему.

И сейчас внучка находилась под ее неусыпным наблюдением. Даже здесь, на парковой лавочке, Роза выглядела безупречно — свитер под горло, шерстяные брюки, серьги, косметика, золотой браслет на изящной кисти. Глядя на мать, Терри иногда воображала, что где-то в холмах Акапулько живет другая Роза, элегантная женщина, которая летает в Европу всякий раз, когда у нее возникает желание развеяться. Терри с грустью подумала, что эта другая женщина никогда не позволила бы мужчине ударить ее.

— А как ты сама? — спросила Роза. — Тебя по-прежнему преследует твой кошмар?

Это было самое большее, что позволяла себе Роза в разговоре с дочерью, когда речь шла о Рамоне Перальте. Терри только сказала ей, что снова видит ночами тот сон, «который впервые приснился ей, когда еще она была школьницей». Терри не нужно было объяснять Розе, кто являлся ей во сне. Когда она рассказала матери о дурном сновидении, впервые посетившем ее, Роза (со дня смерти Рамона едва минуло две недели), не говоря ни слова, прижала дочь к груди.

— Не проходит и нескольких дней, чтобы я снова не видела его, — призналась Терри. — Я даже подумала: может, стоит рассказать об этом доктору Харрис.

Роза пригладила ладонью волосы.

— Тереза, ты считаешь, имеет смысл ворошить то, что ты носишь глубоко в душе, в подсознании?

Терри знала: это было жизненное кредо ее матери. Она вдруг подумала о том, что в ее жизни было слишком много молчания.

— Почему ты не уходила от него, мама? — тихо спросила она.

Даже видя лишь профиль матери, Тереза не могла не заметить, как та в изумлении распахнула глаза. И Терри сердцем почувствовала, как мать внутренне вся напряглась; именно так она держалась, когда Рамон Перальта мордовал ее. Молчание стало невыносимым, и тут Терри поняла, что Роза решила сделать вид, что не расслышала ее вопроса.

— Мама?

Роза едва заметно вздрогнула. Терри положила ладонь на ее узкое плечо и промолвила:

— Я люблю тебя, мама. Умоляю, поговори со мной.

Роза медленно обратила на нее взгляд. Терри с испугом увидела, что каждая черточка ее лица проникнута болью, а в глазах, загнанная глубоко внутрь, светилась пронзительная страсть.

— Ты хочешь знать, почему я жила с ним? — спросила Роза.

Эти простые слова несли в себе огромную боль, которую вынесла ее мать, посвятившая свою жизнь другим, и которая еще усугублялась проблемами, свалившимися на нее из-за Елены. Для Терри слова Розы оказались равносильны удару.

— Я знаю, — мягко произнесла она, — ты оставалась с ним ради нас.

— Ради тебя, Тереза. — Роза не сводила с нее глаз. — Мне непросто признаваться тебе в этом, и я никогда не говорила этого твоим сестрам. Но когда ночами я лежала рядом с ним, передо мной стояло твое лицо.

Терри могла представить себе это с той же ясностью, как и ту памятную сцену, когда она еще ребенком увидела обращенное к ней из гостиной все в синяках лицо матери, которую сзади держал Рамон Перальта и в глазах которой стояла немая мольба. Рамон словно скрепил печатью их судьбы. Вместе с тем сегодняшняя Терри чувствовала, что Роза, спекулируя подспудным ощущением вины, старается заставить ее молчать.

— Я верю тебе, — сказала Тереза. — Но мне необходимо, чтобы ты помогла мне разобраться в моей жизни. В нашей жизни.

Она заметила, как посуровел взгляд матери.

— Ради чего? — требовательным тоном спросил она у дочери. — Ради того, чтобы потом упиться своим горем, о котором лучше всего забыть?

Терри вцепилась в плечо матери.

— Это «горе» — мой отец, — произнесла она. — Я никогда не смогу выбросить его из памяти. Я вижу его во сне. Даже наши с тобой разговоры, то, как мы стараемся не упоминать о нем, — это как памятник тому, что он сделал с нами. Будто бы мы договорились никогда не забывать о том, как разговаривали шепотом, когда он отходил ко сну, в страхе, что он проснется и снова примется избивать тебя.

Роза побледнела. Терри внезапно осознала, насколько глубокое унижение должна была испытывать ее мать, вспомнив сейчас, какой жизнью они жили.

— Мама, — она старалась говорить как можно мягче, — я не сужу тебя. И никогда не стану этого делать. Ты любила меня, и это благодаря тебе я стала тем, кем стала. Я мать, и у меня есть ребенок, которого мы обе любим больше всего на свете. Но существует некая часть тебя, часть моей собственной жизни, которая недоступна моему пониманию. Именно поэтому я не могу разобраться, что происходит с Еленой. Ты понимаешь меня?

Роза потупила взор, затем медленно покачала головой. Терри не могла понять, являлось ли это ответом матери, или выражением мольбы оставить ее в покое. Однако спустя какое-то время Роза спросила мертвенным голосом:

— Так что ты желаешь узнать?

— Почему — будь то ради нас или ради меня — ты решилась остаться с ним. И как это решение сказалось на тебе.

Роза с отрешенным взглядом наблюдала за Еленой, хотя та по-прежнему неподвижно сидела на том же месте.

— Елена кажется необычно пассивной, — пробормотала она.

— Я знаю.

Роза вздохнула и, устремив взор куда-то вдаль, промолвила:

— Хорошо, Тереза. Покончим с этим раз и навсегда. Ответ прост: я не бросала его, потому что та девушка, которую теперь я с трудом могу вспомнить, но в моем представлении всегда похожая на тебя, — так вот, та девушка верила в то, что Рамону Перальте, чтобы убежать от своего страха, была нужна только она. А к тому времени, когда эта девушка поумнела, у нее уже родилась первая дочь.

Терри охватила невыразимая грусть.

— Чего он боялся? — спросила она.

— Самого себя. — В голосе Розы звучала неприкрытая ирония. — Его отец постоянно бил Рамона. И его пугала перспектива стать похожим на своего отца.

— Боже мой, мама. — Терри охватило зловещее чувство, будто она воочию наблюдает, как ее мать неумолимо настигает рок, который ощущает только она, ее дочь. — Ты знала об этом, когда выходила за него замуж?

— Необходимо знать, что представлял собой Рамон, когда мы только познакомились. — Роза откинулась на спинку и ладонями разгладила брюки, избегая смотреть Терри в глаза. — Он только что вернулся со службы на флоте, был красив и полон желания жить. Мне доставляло удовольствие просто наблюдать за ним. Но потом я обратила внимание, как неуверенно он улыбается, как он хочет, чтобы я восторгалась им, — и это в то время, когда мое сердце безраздельно принадлежало ему. Я поняла, что человек, который мог так многого добиться, отчаянно нуждался в моей помощи. — Ее губы растянулись в мрачной ухмылке. — Я оказалась права, Тереза. Рамон нуждался во мне вплоть до самой смерти.

Терри почувствовала в душе странное облегчение. Обернувшись к матери, она спросила:

— Значит, ты не знала, в кого он превратится?

Роза неуверенно наклонила голову, точно и ее мучил тот же самый вопрос.

— Не уверена, — медленно произнесла она. — Я хорошо помню один вечер, когда мы были на танцах в Латин-Палас. Рамон много пил, а я с кем-то танцевала. Когда мы сели в машину, он неожиданно ударил меня по щеке. Я не успела даже сообразить, что у меня губы в крови, как увидела слезы в его глазах. — В ее голосе вновь послышались иронические нотки. — Он уткнулся мне в грудь, рыдал и умолял простить его. На следующий день он прислал мне букет роз.

— Неужели ты не боялась его?

— Из-за чего мне, собственно, было бояться его? — Роза небрежно пожала плечами. — По правде говоря, Рамон не сильно отличался от других мужчин, которых я знала. Взять хотя бы моего собственного отца. За одним исключением — Рамон хотел отличаться от других. — Ее голос смягчился. — Понимаешь, я никогда не видела, чтобы мужчина плакал. И это убедило меня в том, что он не похож на моего отца, что он не такой грубый и бесчувственный. В душе — уговаривала я себя — Рамон очень любит меня.

Терри попыталась вспомнить, каким был отец Розы, ее дед. Воспоминания были туманны — грубоватый, угрюмого вида человек, не знающий ни слова по-английски, который однажды качал ее на руках. Каким-то подсознанием — возможно, это было не более чем плод ее воображения — Терри чувствовала, что в тот момент за ней наблюдала мать.

— После того самого случая, — продолжала Роза, — мне стало казаться, что Рамон испугался себя самого больше, чем я его. Он больше не пил при мне и до самой нашей свадьбы ни разу не ударил меня. — Она повернулась к Терри. — Знаешь, кого напоминает мне тот Рамон, каким он был до женитьбы? Рики. Зять всегда внимательно следил, какое впечатление производит на меня — со всеми его прожектами, мечтами и любовью к тебе. Точно ему было, что скрывать.

Терри вспыхнула. Однако она отдавала себе отчет в том, что Роза далека от мысли унизить ее, ведь сейчас мать говорила с ней так откровенно, как ни разу в жизни. И только по выражению ее глаз — отрешенному и вместе с тем смущенному — можно было догадываться, как нелегко давался ей такой разговор.

— А потом? — спросила Терри.

Роза протянула руку, чтобы взять стоявший у ее ног термос: по утрам, когда они ходили с Еленой в парк, она всегда варила густой костариканский кофе. В этот день до сих пор никто не притронулся к нему. Роза налила пластмассовую чашечку и протянула Терри, вторую наполнила для себя.

— Той ночью, став мужем и женой, — прервала Роза молчание, — мы впервые спали вместе. Это произошло довольно скучно и быстро. Но я радовалась, что между нами это было. А после, когда я лежала рядом с ним в темноте и ждала, что он обнимет меня, Рамон заявил, что я не девственница. Когда я начала плакать, он ударил меня и овладел мною, ни о чем не спрашивая. Мне было еще больнее, чем в первый раз. — Голос Розы казался приглушенным, как сами воспоминания. — Две недели Рамон пребывал в гневе и смущении и не притрагивался ко мне.

— Но это уже не имело значения. — Глаза Розы увлажнились. — Восемь месяцев меня терзала единственная мысль — была ли ты зачата в первый раз, как плод моей надежды, или позже, как плод его ненависти. Но когда ты появилась на свет, Терри, и я увидела твое личико, то сразу все поняла.

Взгляды их встретились.

— Мама, неужели ты не могла уйти от него потом? Хотя бы потом?

— Куда мне было идти безработной с ребенком на руках? А ведь тогда даже вопроса не возникало — рожать мне или нет. — Роза на мгновение умолкла и повернулась в сторону Елены. — Когда я призналась Рамону, что беременна, — продолжала она, — у него слезы навернулись на глаза. Он обзвонил всех родных, собственными руками смастерил кроватку. «Это наш первенец, — сказал он, и нашу семью мы будем строить вокруг него».

— Некоторое время он неплохо относился ко мне, и я снова постаралась стать счастливой. Только позже я поняла, что для него на самом деле означал ребенок. — Взгляд Розы стал жестким. — Рамон не просто боялся быть отцом этого ребенка. Собственного отца он никогда не любил и никогда не чувствовал ответной любви — только страх. Он боялся, что, когда сам станет отцом, никто, кроме как из животного страха, не сможет ни любить его, ни жить с ним под одной крышей. Он рассудил, что ты забрала у меня волю. Но у меня появилось чувство тревоги и страха, — голос ее смягчился, — за ребенка, которого я полюбила больше, чем любила его, моего мужа.

Терри взяла руки матери в свои.

— Рамон как будто понял, — ровным голосом рассказывала Роза, — что теперь-то я не смогу оставить его. Через месяц после твоего рождения он вновь запил.

Роза закрыла глаза и смолкла, потом заговорила снова:

— Тереза, в подпитии он становился другим человеком, алкоголь будил в нем дьявола. Однажды, когда я кормила тебя, он вдруг вообразил, что ты не его дочь. Он дождался, пока я уложу тебя в сделанную его руками кроватку, и принялся бить меня в грудь. Брызнуло молоко, и я начала кричать, умоляя его остановиться. А потом заплакала ты; он разрыдался и просил простить его. Как бывало уже не раз.

Терри почувствовала, как внутри у нее все оборвалось, а Роза все говорила и говорила, и слова ее падали, точно капли дождя на каменные плиты:

— На следующее утро я отправилась к отцу Анайе. Ведь ты помнишь его?

Теперь глаза Розы были широко открыты, а ее вопрос для Терри прозвучал точно приговор.

— Да, — едва слышно ответила она. — Я боялась его, в этой черной сутане с белым воротничком. Однако он, похоже, был весьма добрым человеком.

— О да. Он был очень добр ко мне. Он взял мою руку и сказал, что Рамон совершил тяжкий грех. В церкви было прохладно и тихо, и на какое-то мгновение я почувствовала облегчение. — Роза отняла руку и, отпив чуть-чуть кофе, поморщилась, словно он пришелся ей не по вкусу. — А потом он объяснил мне, что Господь правит царствием небесным, но в семье господином является муж. Если я во всем буду повиноваться Рамону и вести себя так, чтобы не гневить его, в нашем доме будут царить мир и покой.

«Я не совершила ничего такого, что могло бы прогневать его, — отвечала я отцу Анайе. — Он просто злой человек, вот и все».

«Ты должна следить за собой, чтобы ничем не спровоцировать его, — вразумлял он меня. — У вас теперь семья, дочь, а это святое в глазах Бога. Даже если тебе придется в чем-то превозмочь самое себя, ты должна утешаться тем, что это не напрасно, а ради укрепления твоей семьи, ради того, чтобы дочь твоя росла в атмосфере любви. В свое время, когда у тебя появятся другие дети, ты поймешь, что я был прав».

— В тот самый момент я поняла, что меня как личности больше не существует. Если допустить, конечно, что я когда-нибудь являлась таковой.

Роза смотрел куда-то вдаль: она словно заново переживала боль постижения собственного ничтожества.

— Пока я говорила с отцом Анайей, — продолжала Роза, — ты спала, там же, в церкви. Я взяла тебя на руки и посмотрела на твое личико. Ты была тогда совсем маленькая, с крохотной смешной мордашкой и кудряшками темных волос. Вдруг ты открыла глаза и посмотрела на меня, и я увидела, что глаза у тебя — мои. И в тот самый момент я поклялась, что всегда буду заботиться о тебе и не допущу, чтобы твоя жизнь была похожей на мою.

Терри изумленно покачала головой.

— Мама, тебе было тогда всего девятнадцать.

— Я была замужем, Тереза, и я была уже матерью. Я знала, что моя семья никогда не примет меня назад, даже если бы я и захотела. Мне не оставалось ничего другого, как продолжать тянуть свою лямку. В качестве жены Рамона и твоей матери. Когда я вернулась домой, я посмотрела вокруг, словно пытаясь представить, что уготовано мне в будущем. Дома никого не было. Я долго разглядывала распятие, которое Рамон повесил на стене в гостиной. Потом отнесла тебя наверх, в спальню, и стала кормить грудью, пока ты не уснула. Ночью, когда Рамон вернулся, я вошла к нему. Он овладел мною дважды, без всякого чувства, без всякой нежности. Словно подслушал наш разговор с отцом Анайей. В темноте я лежала и думала, что ведь мне предстоит иметь еще детей. Я была католичка, а избежать беременности можно было только воздержанием, но Рамон не отказывал себе в удовольствии, когда ему того хотелось. Тогда-то я посмотрела на свою жизнь глазами отца Анайи: послушная прихоти Рамона, я стану вынашивать его детей, и с каждым новым ребенком я все глубже буду увязать в рабстве у мужа. Я повернулась к нему спиной и заплакала: тихо, чтобы он ничего не услышал. А утром, на рассвете, поклялась себе, что больше никогда не буду плакать.

Так мы и жили. Были недели, когда Рамон совсем не пил: он ходил к себе в гараж на работу, в полшестого возвращался домой, съедал ужин, который я ему готовила, и ни в чем меня не попрекал. А потом что-то происходило с ним — выговор ли от босса или незапланированные расходы по дому, — только он не приходил в семью вовремя. Муж никогда не предупреждал об опозданиях. Да я и так знала, где он бывает. — Роза задумчиво поднесла чашку кофе к губам. Казалось, какая-то женщина просто вспоминает о днях ушедшей молодости, отчего вся сцена приобретала особенно мрачный оттенок. — Потом он являлся домой и бил меня, вымещая зло на собственную жизнь, и мои стоны еще больше возбуждали его. К тому времени, как мне исполнилось двадцать два года, у меня уже было три дочери, и я уже знала, что Рамон никогда не получит сына, и втайне радовалась этому.

Последние слова Роза произнесла с ядовитым удовлетворением в голосе. Теперь она смотрела на Терри.

— Тебе следовало родиться мальчиком, Тереза. В пьяном угаре ему так хотелось иметь сына, что он избивал меня за то, что я не произвела на свет мальчика. Когда родились Мария, а потом Ева, мои мучения утроились. Рамон смотрел на меня с ненавистью. Но только я одна знала, что ему придется мучить меня до самой смерти. — По губам Розы пробежала презрительная улыбка. — На Мишн-стрит в комнатке над мебельным магазинчиком жила женщина, которая гадала по ладони. Однако ходил слух, что настоящим ее ремеслом были аборты. Однажды, когда Рамон уехал в Гватемалу, я пришла к ней и сказала, что не хочу больше иметь детей. Только когда до нее дошло, что я не беременна, она поняла, чего я хочу. Совершив уже достаточно ошибок, делая аборты, она все же согласилась помочь мне…

— О мама…

Улыбка угасла на губах Розы.

— Несколько дней у меня продолжалось кровотечение. Зато я знала, что уже никогда не подарю Рамону сына, которого тот мог вырастить по своему образу и подобию. — Женщина обратила взор на свою дочь. — Теперь ты знаешь, Тереза, почему я не плакала, когда он бил меня. Это была цена, которую я платила за свою победу над ним.

Терри молчала: она не знала, что сказать. То, что она узнала, потрясло ее, но, несмотря на это, ею овладело странное спокойствие. Внутренне она была готова к тому, чтобы услышать о страшной тайне, которую мать держала в себе, и сердце ее преисполнилось состраданием.

— Сестры знают об этом? — спросила она.

— Нет. И не узнают никогда.

Словно повинуясь инстинкту, мать и дочь устремили взоры к Елене. Терри сжимала руку матери в своей. Девочка, казалось, была погружена в тот момент в созерцание какого-то бездомного бродяги, который плелся по лужайке, толкая перед собой тележку для продуктов, из магазина самообслуживания. Терри стало больно при мысли о том, что дочь, вознесшись над окружающим миром, не проявляла ни малейшего желания вернуться к людям.

— По крайней мере, — прервала молчание Роза, — ты и твои сестры имели дом, вы не знали нужды и лишений, у вас была какая-то стабильность. Иногда я находила в этом утешение. Как находила утешение в тебе, Тереза.

Терри было понятно это чувство: из тех немногих детских воспоминаний лучшие были связаны с образом матери. Роза учит Терри готовить, шить. Или тихонько ложится рядом с ней, и они лежат, тесно прижавшись друг к другу, пока Терри не засыпает. С детской простодушностью Терри находила свою мать идеальной и, когда лицо Розы не было отмечено следами побоев, втайне мечтала быть похожей на нее.

— Но как же ты жила? — спросила она.

На лице Розы отразилось изумление.

— Ты в самом деле хочешь слушать дальше?

— Да, мама, — твердо ответила она. — Я хочу знать все.

Роза посмотрела на нее недоверчиво, но не стала возражать. Терри видела, как непросто ей собраться с духом.

— Потом стало еще хуже, — произнесла она. — Много хуже. Хотя я очень старалась, чтобы вы ничего не заподозрили.

— Ты не могла, мама. Мы все жили словно в тюрьме. Если не считать того, что покидали ее, когда ходили в школу.

— Тюрьма? Пожалуй. Ты помнишь, после того как Ева пошла в школу, я какое-то время работала?

— Не очень помню.

— Это продолжалось недолго. Нам нужны были деньги, я хорошо считала, и меня взяли бухгалтером в фирму по прокату грузовых автомобилей. Но Рамона это оскорбило, потому что я не спросила его разрешения. Вечером, перед тем как мне заступить на работу, он так избил меня, что у меня затек глаз. Но я все равно пошла.

В ее голосе была отчаянная безысходность:

— Две недели Рамону не давала покоя мысль, что я сплю с моим боссом. Он начал звонить мне на работу или появлялся там без всякого предупреждения. Когда он бил меня, то как будто нарочно старался изувечить. Однако я все же отказалась уволиться. Тогда в один прекрасный день он явился ко мне на работу, сбросил со стола все документы и громогласно заявил, что я «трахаюсь» с Джо Менендесом, на которого работала. Слова мужа слышали все, кто находился в конторе, потому что мой стол от других отделяла только тонкая перегородка. — Роза рассказывала монотонным голосом, уставившись в землю. — На следующий день Джо — приятный мужчина, отец двоих детей — сказал, что мое присутствие пагубно отражается на работе. Он избегал смотреть мне в глаза. Он видел Рамона и знал, что происходит между нами, но ему нужно было заниматься делом.

Терри прикрыла ладонью глаза.

— Неужели не к кому было обратиться за помощью?

— Ты имеешь в виду полицию? — Роза невесело усмехнулась и прислонилась к спинке скамьи. Если бы не ее глаза, могло бы показаться, что женщина погружена в приятные воспоминания. — Через несколько дней после моего увольнения, когда ты уже спала, Рамон перевернул весь дом вверх ногами. Ты знаешь, что он искал, Тереза? Мои противозачаточные таблетки. Те, которыми, по его мнению, я пользовалась, чтобы лишить его сына. Ничего не найдя, он принялся избивать меня — он бил меня по лицу, рукам, в живот. В спальне было темно, и я с трудом различала его физиономию. Помню только нестерпимую боль и что от него разило перегаром; помню, сколько ненависти было в его голосе, когда он твердил: дескать, не отстанет от меня, пока я не признаюсь ему, где лежат таблетки. Потом он вывернул мне руку за спину, так что мне показалось, что он сейчас сломает ее. Он прижал меня лицом к кровати — я с трудом могла выдавить из себя несколько слов: «Хорошо! — крикнула я. — Я скажу тебе правду. Только отпусти меня».

Тогда он отпустил меня. Я подождала, пока в голове у меня прояснится, потом зажгла свет. Я лежала на кровати, а Рамон, голый по пояс, стоял на коленях, тупо уставившись на меня. Я посмотрела ему в глаза и как можно отчетливее произнесла: «Не видать тебе сына, Рамон, потому что ты не мужчина. Все, на что ты способен, это бить женщину».

При воспоминании об испытанных страдании и ненависти Роза содрогнулась.

— А потом, — тихо продолжила она, — человек, бывший твоим отцом, бил меня, пока я не потеряла сознание.

Терри закрыла глаза.

— Когда я пришла в себя, — рассказывала дальше Роза, — перед глазами у меня все плыло. Но уже наступило утро, и я должна была проводить тебя в школу. И вдруг внизу я услышала его голос; он говорил тебе, что я заболела и не могу подняться с постели и что он проводит тебя до миссии Долорес, где находилась школа. Через несколько минут я увидела в окно Рамона, тебя, Марию и Еву: взявшись за руки и глядя по сторонам, вы переходили улицу. На перекрестке вас встретила монахиня из миссии и приветливо улыбнулась ему — такому заботливому папаше. — Голос ее сделался жестким и холодным. — Понимаешь, для него было крайне важно, чтобы ни единая душа не догадывалась о том, что происходит за стенами нашего дома. Настолько важно, что он пригрозил убить меня, если я хоть словом обмолвлюсь об этом.

Наблюдая за вами из окна, я решила позвонить в полицию — пока он на самом деле не убил меня.

Вечером к нам пришли двое полицейских и спросили Рамона. Он вышел с ними на крыльцо. Я прошла наверх и слушала их разговор через окно. Слышно было плохо, но я все поняла. Они сказали, что к ним поступила жалоба, что пока они не будут предпринимать никаких мер, но ему впредь следует думать, прежде чем бить жену. Затем один из них похлопал Рамона по плечу, и они удалились.

Я слышала, как он поднимается по лестнице. Я страшно перепугалась, даже поймала себя на том, что считаю шаги. Вдруг звук его шагов стал удаляться от нашей спальни. На мгновение я почувствовала громадное облегчение, но потом поняла, что он пошел к вам в детскую, чтобы убедиться, что вы все уже спите.

У Терри перехватило дыхание: у нее сохранилось мимолетное воспоминание об отце, который склонился над ее кроваткой, чтобы поцеловать и пожелать ей спокойной ночи.

— Что было дальше? — вымолвила она.

Роза посмотрела туда, где теперь была Елена.

— Разумеется, он избил меня. Потом перевернул меня лицом вниз, сказав, что придумал новый способ сношения, при котором у меня не будет угрозы забеременеть. — Голос ее звучал тихо-тихо. — Больше я не обращалась в полицию.

Терри вздрогнула; она вдруг снова увидела себя девочкой там, на лестнице, когда отец держал мать сзади, со спины. Только теперь до нее дошел смысл этой сцены.

— Боже мой, мама…

— Ты сама хотела знать, Тереза, — отчетливо произнесла Роза. — После того случая я уже не знала о наличии денег у нас. Рамон не показывал мне чековую книжку и давал мне ровно столько, чтобы хватало на еду. Без его согласия никто, даже ваши школьные подруги, не могли появляться в нашем доме. А мне он велел наказать вам (что я и сделала), чтобы ни одна из вас не смела никому рассказывать о нашей жизни. Рамон был очень хитер. Он знал, если я попрошу вас об этом, вы обязательно подчинитесь. Потому что я была тем человеком, которого вы любили, он же тем, кого вы боялись. В Рамоне проснулся его отец.

— Но люди ведь все равно догадывались, — сказала Терри. — Я чувствовала это.

Роза обратила к ней вопросительный взгляд, хотя на губах ее еще лежала презрительная усмешка.

— Ты что-нибудь рассказывала им?

— Нет. Никогда.

— В таком случае, Тереза, они могли делать вид, что ничего не происходит. Это все, что людям нужно. Потому что, как говорил мне отец Анайя, семья — это святое.

Терри покачала головой.

— Мне не хочется думать, будто все такие.

— В глубине души все мы желаем, чтобы люди были именно такими. Мы даже готовы помочь им, лишь бы они ни о чем не догадывались. А разве не то же самое происходило с твоей собственной семьей год за годом? Ты сама помогала Рики скрывать от окружающих его истинное лицо, а окружающим помогала не видеть этого лица. Ты была одержима желанием выйти за него замуж, чтобы создать семью, которой, как ты считала, у тебя никогда не было. Только теперь я понимаю это. — В голосе Розы послышалась легкая грусть. — Тереза, я не подарила Рамону Перальте сына, похожего на него. Я подарила Рикардо Ариасу жену, похожую на меня.

— Но я рассталась с ним, мама.

— Верно, — язвительно проронила Роза. — Только независимая женщина имеет право выбора, когда речь идет о ее детях. Но в итоге все вышло не так, как ты бы хотела. А пожинать плоды твоего выбора приходится Елене.

Терри понимала, что раздражительный тон матери — это только внешнее проявление глубокого страдания и гнева, которые та не могла излить в словах. Поэтому после всего услышанного Терри старалась говорить как можно мягче:

— Нам было лучше, оттого что ты решила остаться с мужем? — спросила она.

— Да. А еще оттого, что я то и дело грозила ему разводом. Ты, наверное, помнишь, что случались такие периоды, когда мы жили мирно, Рамон не пил, играл с тобой и брал на прогулку. Наверное, тебе было непривычно видеть отца таким и хотелось, чтобы это продолжалось всегда?

Терри молча кивнула. Она снова вспомнила, как они с отцом смотрят на корабли в заливе, как наблюдают за звездным небом.

— Я знаю, почему он иногда был таким, — сказала Роза. — Так же, как всегда знала, что это не может длиться долго. — Она едва заметно улыбнулась. — Понимаешь, было еще одно, чего Рамон страшно боялся — он боялся остаться без меня. Ведь в душе он был слабый человек, такой же, как Рикардо. Поэтому несколько раз в году, когда мне становилось совсем невмоготу, я говорила, что ухожу от него. Он пускался в слезы, уговаривал меня: «Прошу тебя, останься. Я буду другим». — Голос Розы снова был ироничен. — Если ты помнишь, такие периоды затишья всегда начинались с букета роз. Подарок от твоего раскаивавшегося отца, который вечно сопровождался запиской с обещаниями любить меня вечно.

Внезапно Терри вспомнила: за ужином широко улыбающийся Рамон водружает на стол вазу с розами. Какой он чудесный, думала она в тот момент.

— Боже мой, — вырвалось у Терри.

Роза внимательно посмотрела на нее, словно хотела прочесть ее мысли.

— Но он, надеюсь, не делал тебе больно?

— Нет, мама. Он ни разу не прикоснулся ко мне.

— Что ж, и на том спасибо. Рамон ревновал меня, потому что боялся. И в одном он был прав: когда я выходила за него замуж, я уже не была девственницей. Однажды, когда мне было четырнадцать, твой дед, пьяный, ввалился ко мне… Ни он, ни я больше никогда не вспоминали об этом. — Ее слова были проникнуты горечью. — Так что, Тереза, Рамон Перальта вовсе не исключение. Передо мной был пример собственного отца.

13

Едва оказавшись в кабинете Маккинли Брукса, Кэролайн Мастерс почувствовала недоброе.

Прежде всего — в самом облике этого наиболее удачливого в городе чернокожего политика. Его улыбка сразу показалась ей натянутой, поскольку глаза при этом оставались холодными, а за напускной доброжелательностью угадывалась сосредоточенная работа мысли. Но более всего настораживало то обстоятельство, что здесь же присутствовал помощник прокурора Виктор Салинас.

Эти двое представляли собой полную противоположность друг другу. Брукс, чей возраст приближался к сорока пяти, излучал любезность и ничуть не тяготился своей полнотой; Салинас был на десяток лет моложе, подчеркнуто худощав и подтянут, а его собранность выдавала человека, который, ежедневно играя партию в сквош, заботится не только о собственной форме, но и о победе. Аккуратные усики и шикарный галстук придавали ему вид щеголя, чего Брукс старался избегать. Однако оба были в равной степени тщеславны, только Салинас к тому же этого не скрывал (в ведомстве окружного прокурора ни для кого не являлось секретом, что он лелеет надежду при случае сесть в кресло Брукса). Решение адвоката поручить дело помощнику прокурора говорило о необычности дела. Одно из двух — либо Брукс-юрист счел, что ради того, чтобы использовать упорство и пробивную силу Салинаса, стоит рискнуть, даже обеспечив последнему рекламу. Либо Брукс-политик, оценив ситуацию, решил поручить дело помощнику, который стал бы столь же искушенным в политике, как он сам. При последнем варианте выходило: Маккинли планирует в перспективе занять более высокое положение. Однако, как бы то ни было, Кристофер Паже попал в серьезный переплет.

Брукс предложил Кэролайн чашечку кофе, который ему варили на работе.

— Поистине удовольствие видеть вас здесь, Кэролайн. Как говорил мой дедушка, баптистский проповедник, я уж думал, что вы ушли в лучший мир.

Его слова были чуть больше обычного исполнены иронии: ее имя он произнес с нарочито мужицким выговором — Кар-о-л-и-н», словно желая подчеркнуть, что он выходец с Юга, а она дама-благотворительница, почтившая своим вниманием рабов на плантации. Но Кэролайн почувствовала в интонации Брукса нечто большее, а именно — что тот слегка нервничает и что воспоминания о ее роли в деле Карелли все еще терзают его.

— Уверена, Маккинли, ваш дед имел в виду покойников, а я просто почивала на лаврах.

Салинас вежливо улыбнулся. Впрочем, как и другие средства его мимики и жестикуляции, улыбка указывала не на то, что он чувствует, а скорее на то, что находит ее слова уместными в данных обстоятельствах. В качестве адвоката Салинас был слабоват, однако брал тщательнейшей предварительной подготовкой. Кэролайн могла легко представить себе, как он с обезображенным гримасой усердия лицом и отсутствующим взглядом старательно крутит педали велотренажера и одновременно прокручивает в мозгу распорядок своего рабочего дня, спланированный по минутам.

— Как бы там ни было, — продолжал Брукс, — выглядите вы великолепно. Проработав какое-то время здесь, в здании суда, люди становятся похожи на гротескных, сгорбленных персонажей с полотен английского художника Уильяма Хогарта. Может, это действие флуоресцентного освещения.

«Он хочет-таки вырваться отсюда», — рассуждала Кэролайн. Разумеется, сидеть здесь Брукса заставляла не любовь к комфорту, а исключительно честолюбие. Здание суда представляло собой запущенный и неухоженный крольчатник с крытыми истертым зеленым кафелем полами и тесными неуютными помещениями; даже сам Брукс занимал безрадостную прямоугольную комнату, откуда открывался вид на автомобильную эстакаду. Вместе с тем Кэролайн не могла представить его на своем месте, без восторженно аплодирующей ему публики.

Кэролайн улыбнулась.

— Моя новая жизнь пришлась бы вам не по душе, Мак. Прелесть вашей работы в том, что вы идете по проволоке, натянутой под самым куполом, а тысячи жадных избирателей и честолюбивых конкурентов только и ждут, когда вы свалитесь или же займете другой пост. А делать фокусы за кулисами вам вряд ли понравилось бы.

Салинас ловил каждое ее слово, он даже прищурился от напряжения. Кэролайн вдруг подумала, что если в этом конкретном случае Брукс упадет с проволоки, то увлечет за собой и Салинаса.

— Безусловно, — произнес в ответ Маккинли, складывая ладони на животе. — Но я уверен, что могу положиться на вас, Кэролайн, ведь вы подскажете мне верный путь — я всегда на вас рассчитывал.

Его замечание, внешне дружелюбное, внезапно накалило атмосферу. Ссылка на дело Карелли была столь очевидна, что Кэролайн подумала, не пытается ли он увести разговор в сторону.

— Мне нечего вам посоветовать, — миролюбивым тоном произнесла она. — Но у меня есть один вопрос. Неужели я не заметила, что кое-кто втайне желает приобрести скальп Кристофера Паже? Или это просто новый стиль работы вашего ведомства — травить адвокатов, досаждать их подружкам, снимать отпечатки пальцев у их детей, производить погромы в их доме — словом, вести себя как банда французских простолюдинов в поисках Марии Антуанетты? — Улыбнувшись, Кэролайн добавила: — Да, еще угонять их машины, что мне показалось особенно трогательным.

Брукс бросил отрывистый взгляд на Салинаса и произнес:

— Мы не контролируем, каким образом полиция выполняет свою работу.

— Чушь собачья, — по-прежнему улыбаясь, заметила Кэролайн.

Брукс, выпрямившись в кресле, спросил ее:

— Что вы хотите этим сказать, Кэролайн? Что мы должны вмешаться, дабы удостовериться, что с Крисом Паже обращаются лучше, чем с рядовым гражданином?

— Ну, Маккинли, бросьте вы это, — закатывая глаза, промолвила Кэролайн. — Назовите мне хотя бы одного мультимиллионера — выходца из старой англосаксонской семьи, отношение к которому, хотя бы ненамного, не отличалось бы от отношения к торговцу наркотиками. Я уже не говорю о том, что это известнейший адвокат и к тому же вероятный кандидат в сенаторы, кстати, от той же политической партии, сторонником которой вы являетесь. Вам не дает покоя дело Карелли, но нельзя же быть настолько злопамятным.

Брукс пожал плечами.

— Если я и был что-то должен Кристоферу Паже, то уже давным-давно расплатился. И давайте покончим с этим.

То, что Брукс оказался не в состоянии скрыть свою обиду, было так не похоже на него, что Кэролайн поняла: она на верном пути.

— Ведь это не дело Карелли, Мак, — спокойно произнесла она. — Не будем грубить друг другу.

Она чувствовала на себе взгляд Салинаса, которому явно не терпелось выведать побольше. Брукс поерзал в кресле, косо взглянув на него.

— У Криса возникла проблема, — наконец заговорил Маккинли. — Я согласен с вами — он находится на виду, тем более что собирается баллотироваться в сенаторы. Именно поэтому любое дело, в котором он замешан, грозит мне потенциальными неприятностями.

Кэролайн испытующе разглядывала его.

— Никогда не заподозрила бы вас в фаворитизме, — подчеркнуто небрежным тоном заметила она.

Брукс постарался еще более выпрямиться, точно подвернул какие-то гайки.

— Я не могу допустить, чтобы люди подумали, что мне не безразлично, какое положение Паже занимает сейчас или может занять в будущем, — вежливо проронил он.

— В самом деле? А у меня сложилось впечатление, что вы уже переговорили кое с кем как раз по поводу того положения, которое может занять Крис. Вероятно, этот кое-кто хочет заручиться вашей поддержкой в пользу другого кандидата. — Она помолчала, затем добавила: — Например, Джеймса Коулта.

Салинас смотрел в окно, словно разговор его не касался, однако весь его вид свидетельствовал о том, как ему хочется узнать то, что Брукс держал при себе.

— Едва ли я могу позволить себе, — сказал Маккинли, — занять чью-либо сторону в кампании, когда один из кандидатов причастен к делу, по которому ведется расследование. Кэролайн, меня не вдохновляют игры в политику. Для меня это запретная сфера.

Женщина улыбнулась.

— Я никогда и не сомневалась в этом. Просто кто-то, не отличающийся столь же высокими моральными принципами, может иметь свой интерес раздавить Кристофера Паже. Так что имейте в виду этот нюанс, Мак. А то найдутся циники, которые сочтут, что ваша проникнутая духом гражданственности охота за Паже не что иное, как скрытая политическая игра.

Брукс развел руками, изображая изумление.

— Получается, все, что делает Монк — или что не делает, — каким-то образом связано со мной. И все потому, что у человека, погибшего при невыясненных обстоятельствах, оказалась вдова, приятель которой полез в политику.

Кэролайн подумала, что последнее замечание, при его кажущейся случайности, было не без умысла.

— Вы полагаете, что Крису в его же интересах лучше оставить политику? — спросила она.

Брови у Брукса поползли вверх.

— Кто я такой, чтобы утверждать это? Я знаю только одно — так было бы лучше для меня. Но это вовсе не означает, что Крис должен желать того же. Поэтому мне лучше оставаться на стезе добродетели. — Он улыбнулся своей самой простодушной улыбкой. — На натянутой под куполом проволоке, как вы изволили выразиться.

Мастерс вопросительно посмотрела на него.

— Так зачем вам вообще ходить по ней? В конце концов, Кристофер Паже не более вероятен в качестве убийцы, чем сам Джеймс Коулт.

На лице Брукса отразилось изумление, и у Кэролайн мелькнула мысль: а не слишком ли далеко она зашла.

— Я что-то не очень хорошо понимаю, — озадаченно пробормотал он. — Насчет Криса.

Кэролайн решила, что настало время сместить акценты.

— Все просто. Кристофер Паже богат, у него широкие перспективы на политическом поприще, хорошая репутация в обществе, сын, который ему дорог больше всего остального. Он никогда не откажется от всего этого из-за такого ничтожества, как Рикардо Ариас.

— Ничтожества? — оборвал ее Салинас. — Мы имеем пример молодого человека в стесненных обстоятельствах, который в суде добивается опекунства над малолетней дочерью, искренне переживая за состояние ее здоровья. Ему противостоит его жена-адвокат, ее дружок, у которого денег куры не клюют, и мальчишка, который, вполне вероятно, является растлителем. И в этих обстоятельствах Ариас продолжает бороться за правду. Если уж говорить о жертвах, то кто, как не человек, которого довели до могилы, достоин сострадания?

Кэролайн на мгновение растерялась, а потом до нее дошло, что Салинас полностью солидарен с Рикардо Ариасом. Беспокоило ее другое — помощник прокурора уже обдумывал свою вступительную речь в суде и сейчас репетировал ее в присутствии Маккинли Брукса. И то, что в изложении Салинаса Рики превращался в свою противоположность, напомнило ей, как реальные факты зачастую искажаются до неузнаваемости в зале суда.

— Превосходная игра, — сухо прокомментировала она. — Именно это нужно «маленькому человеку». Сомневаюсь, однако, что покойный Рикардо был достоин ваших талантов. — Повернувшись к Бруксу, она добавила: — Если у вас на уме есть что-то получше, просветите меня — тогда и поговорим.

— Ваш клиент уже поговорил, — снова вмешался в разговор Салинас. — С полицией, это записано на пленку. У него есть какие-нибудь дополнения? — Нарочито язвительная улыбка скользнула по его губам. — Или, может быть, изменения?

Простукивая себя пальцем по подбородку, Брукс переводил взгляд с Кэролайн на Салинаса и обратно.

— Виктор прав, — наконец вымолвил он. — Что новенького вы имеете предложить нам?

В этом обтекаемом «предложить нам», возможно, заключался намек на вероятность сделки между ними. Но Кэролайн не могла знать этого наверняка.

— В настоящее время ваши претензии к Крису сводятся к тому, что у него имелись основания недолюбливать Рикардо Ариаса, — сухо произнесла она. — По правде говоря, я тоже недолюбливала Рикардо Ариаса, хотя встречалась с ним только на вечеринках. И даже если Рики и не пытался шантажировать Криса, а был святошей и отцом-одиночкой, которым вы его изображаете, то в этом случае еще более правдоподобно выглядит предположение, что он сам наложил на себя руки, переживая за Елену и не имея сил примириться с тяжелой участью детей во всем мире. Я хочу вас спросить, на кого еще шло содержание, равное примерно тому, которое получала Елена? — Она улыбнулась Салинасу. — Виктор, как бы талантливо вы ни играли его, Ариас остается темной личностью. Так что советую трижды подумать, прежде чем вы решите разжалобить присяжных до слез.

Одного взгляда на Салинаса было довольно, чтобы понять: он рвется в драку. Брукс же вдруг затрясся в беззвучном смехе, и оттого что в комнате царила мертвая тишина, сцена казалась еще более театральной.

— Боже, Кэролайн, — наконец выдавил он из себя, — вы и впрямь интересная личность. И вы в самом деле заставили меня задуматься. Предлагаю подумать обо всем в одиночестве.

Ее улыбки и след простыл.

— Мак, — как можно более сухо произнесла адвокат, — вы не сказали мне ровным счетом ничего. Кроме того, что по неведомой мне причине предпочитаете ломать комедию, а не разговаривать. Странно видеть вас в этой роли.

— Я сказал вам одно. — От слов Брукса повеяло холодом. — Мы ведем расследование. И пока вы не можете предложить нам ничего лучшего, кроме рассуждений о том, что Крис слишком доволен своей жизнью, чтобы кого-то убивать, несмотря на наличие у него веских мотивов для убийства. И это пока все, что я мог вам сказать. Хотя видеть вас мне доставляет подлинное наслаждение. Как всегда.

— Как всегда, — мимолетно улыбнувшись, промолвила она и, повернувшись к Салинасу, добавила: — Вас тоже, Виктор.

Салинас встал, и лицо его просияло улыбкой, при этом глаза оставались мертвенно-холодными. В следующее мгновение он извинился и вышел. Кэролайн и Брукс остались одни.

Кэролайн кивнула в сторону двери.

— Мак, а он производит впечатление. Поневоле вспоминается знаменитая улыбка Ричарда Никсона.

В установившейся тишине, в которой было даже нечто дружеское, Брукс и сам позволил себе улыбнуться.

— Что ж, — наконец изрек он, — не следует забывать, что он стал президентом.

— На некоторое время.

— Кстати о политике, Кэролайн, — произнес Брукс, пристально глядя на нее. — Не стоит при Викторе. Он может не понять, когда мы просто беседуем о том о сем.

— Разумеется, — ответила она.

Следующие пятнадцать минут, пока ехала в такси в свой офис, женщина раздумывала над его словами.

В половине пятого у нее раздался звонок.

— Что-нибудь выяснила? — услышала она голос Криса.

— Две вещи. Во-первых, ты сказал Монку что-то такое, во что они не поверили. Возможно, о том, где ты провел тот вечер.

Повисла короткая пауза. Затем Паже ровным голосом спросил:

— У них что-то есть? Свидетель?

— Они не хотят говорить мне об этом, — вздохнув, произнесла Кэролайн. — И второе, Кристофер. Ты оказался прав. Что бы ни предпринимал Монк, во всем чувствуется рука Джеймса Коулта.

14

— Что вы помните, — спрашивала Харрис, — о смерти отца?

Терри ждала этого вопроса и одновременно боялась его.

— Я стараюсь не вспоминать об этом, — ответила она.

— Почему?

Терри смотрела на нее, недоумевая.

— Потому что это связано с душевной травмой, Денис. Возможно, кто-то помнит о собственном детстве больше меня. Но многие ли поведают вам с легкостью о том, как нашли мертвым одного из родителей?

Харрис подняла голову, обдумывая, казалось, вопрос Терри.

— Далеко не все будут подавлять в себе подобные воспоминания, — сказала она. — Возможно, в этом одна из причин ваших кошмаров — вы даете выход подсознательному.

Терри снова ощетинилась; ее поведение тогда было настолько естественным, что ей было противно объяснять его.

— А что, по-вашему, я должна была тогда делать?! — воскликнула она. — Сделать фотографию для семейного альбома?

— Я не говорю о каких-то ваших действиях, — с мягкой улыбкой произнесла Харрис. — Я просто прошу вас после всех этих долгих лет забвения вспомнить хоть что-то. Понимаете?

— Но какое отношение это имеет к Елене? Или в данном случае к моей жизни с Рики, что каким-то образом тоже повлияло на Елену?

— Терри, я пока не знаю. Возможно, это выражалось в том, как Елена оценивала Вашу реакцию на ее собственного отца. Ведь вам, как и Елене, мешает этот ваш сон. Вероятно, было бы лучше не придавать смерти отца столь символического смысла.

Терри колебалась. Она поняла, что может вернуть воспоминания, лишь закрыв глаза, но, стоило ей окунуться во тьму, женщина почувствовала, что не должна думать об этом.

— Не торопитесь с ответом, — услышала она голос Харрис. — Давайте просто посидим молча.

Терри снова закрыла глаза.

Первым прорвавшим завесу тьмы мимолетным воспоминанием был не материальный образ, а звук. Звук закрывающейся входной двери.

Терри сотрясла дрожь.

— Что это было? — спросила Денис.

Покачав головой, Терри медленно начала:

— У нас была входная дверь, стеклянная. На заднем крыльце, там, где я нашла его. Когда ее закрывали, раздавался слабый щелчок, когда захлопывался язычок на замке. Я слышу этот звук.

— Где вы находитесь?

Тьма стала другой: это уже не серый пробивающийся сквозь опущенные веки мрак, а что-то черное и близкое. Терри ощутила тесноту в груди.

— Я не знаю, — еле слышно ответила она. — Просто не знаю.

— Обнаружив отца, вы закрыли дверь и пошли звать на помощь?

Образ. За спиной у Терезы Роза, она цепляется за дверь, которая выскользнула у нее из руки. Голодная кошка мурлыкает и трется о ногу матери.

— Нет, — наконец промолвила она. — По-моему, мама была здесь же.

Воцарилась тишина.

— Что предшествовало этому воспоминанию? — спросила Харрис. — Что вы видите?

Терри откинулась на спинку кресла. Кресло мягкое, как тот матрас на кровати, в котором она буквально утопала, когда была ребенком. С закрытыми глазами образ был похож на ночь, прорезанную первыми предрассветными лучами.

Терри не спится.

Она лишь временами забывается беспокойным сном. Прямоугольник окна, еще недавно по-ночному черный, обрамляет серую пелену раннего утра; текут минуты, и темные очертания пальмы за окном становятся все более отчетливыми.

Что-то не так.

Она не знает что. Из спальни родителей не доносится ни звука: когда она просыпается, ей всегда желанна эта тишина. Но сейчас тишина кажется более глубокой, как будто чего-то или кого-то не хватает. По спине у нее бегут мурашки.

Чтобы успокоить саму себя, она вспоминает лица своих родных такими, какими видела их накануне вечером. После ужина мама варила суп, а Терри мыла посуду. Последнее время этим занимаются Ева и Мария: так велела Роза, потому что Терри стали много задавать на дом. Но прошлым вечером ее сестры играли за обеденным столом в «монополию», весело смеясь и слегка переругиваясь. Роза разрешила им поиграть, потому что отца не было дома. Терри молча мыла посуду и не спрашивала у матери, где он. Она и без того видела, как та напряжена, видела отрешенность в ее взгляде, когда мать брала у нее из рук тарелки, чтобы вытереть их.

Потом Терри прошла к себе и закончила домашнее задание по алгебре. При этом чутко прислушивалась, не пришел ли отец, не скрипнула ли дверь, не щелкнул ли замок. Так ничего и не услышав, она уснула.

Теперь, утром, что-то было не так.

Наблюдая, как постепенно светает, девочка вспоминает о том, что было всего несколько часов назад. И в ее детском сознании эти события приобретают характер беспорядочной путаницы, как в лихорадке, когда тонкая грань отделяет бодрствование ото сна. Из-за бессонницы у нее слезятся глаза; она чувствует, как потная простыня неприятно липнет к телу. Ей мерещатся какие-то образы, которые беспокойно мельтешат и вращаются; может, она видела их когда-нибудь ночью, или они только плод ее воображения. Не вполне отдавая себе отчет в своих действиях, она выбирается из постели и босыми ногами ступает по холодному деревянному полу. Окно приоткрыто, и с улицы на нее дышит осенний холод.

Терри останавливается у двери, прислушиваясь к царящей в доме тишине.

Скоро шесть. Девочка не знает, что за сила влечет ее вниз по лестнице. Она осторожно идет по ступенькам, и сердце у нее замирает. И вдруг — или ей это только кажется — она слышит, как закрылась входная дверь.

Терри останавливается.

Этого не может быть. Никаких шагов она не слышала, дверь не открывалась и не закрывалась. Ее единственным побуждением было броситься вверх по лестнице и раствориться во сне, чтобы никогда не проснуться и не узнать природу этого звука.

Но вместо этого Терри садится на ступеньку. На лестнице темно, как в тюрьме, ничего не видно, и она не может шевельнуть даже пальцем. Сердце бьется часто-часто.

Единственный звук — звук ее собственного дыхания.

Она пробует уговаривать себя: в четырнадцать лет уже пора избавиться от детских страхов. И все же, оказавшись внизу, она почти уверена, что сейчас, как несколько дней назад, увидит своих родителей: мать, склоненную над кушеткой, с обращенными к ней глазами, которые умоляют Терри подняться к себе. Изо рта матери вылетают крики, так необходимые отцу.

Тишина. А потом, когда свет заливает гостиную, она слышит первый слабый, но отчетливый звук и понимает, что он настоящий. Она не различает его природу, а скорее, угадывает, откуда он исходит. Но как раз это и заставляет ее замереть от ужаса.

Звук (теперь Терри твердо это знает) идет от двери или из-за нее. Чего она не может понять, так это причины горьковатого привкуса во рту, откуда он взялся и откуда эта пульсирующая жилка на шее.

Девочка машинально оглядывается, словно в надежде, что Роза окажется рядом.

Никого. Она крадется через гостиную по направлению к кухне, там дверь, и вдруг опять слышит знакомый звук.

Это Пассионария, их кошка. Однажды, когда Рамона не было дома, Роза, поддавшись уговорам двух младших сестер, согласилась взять пестренького котенка и сама подобрала ему имя. Мария и Ева находили, что оно звучит романтично, Рамон не обращал на это никакого внимания, и только Терри знала, что мать — женщина крайне консервативных взглядов — назвала кошку в честь известной коммунистки, героини гражданской войны в Испании. У Терри это имя вызывало улыбку.

Девочке показалось, что кошка настойчиво царапается в дверь.

Но она не спешит подходить к двери.

Войдя на кухню, достает из-под раковины кошачью миску и корм. Они приучили кошку есть на крыльце, чтобы та не попалась Рамону под горячую руку. Насыпав в миску сухой корм, Терри смотрит на стеклянную дверь, и ей видны очертания Пассионарии, которая стоит на задних лапах, а передними царапает стекло. Заметив Терри, кошка начинает мяукать.

Терри направляется к дверям.

Сначала открывает стеклянную и что-то сказав Пассионарии и сделав шаг вперед, открывает вторую дверь и видит обращенный на нее взгляд Рамона Перальты.

Миска вываливается у нее из рук, и сухой корм просыпается на грудь отцу.

Рамон неподвижен. Струйка засохшей крови, начинающаяся от виска, затекает в раскрытые уста, словно человек пытался схватить воздух ртом, и заканчивается на каменной плите, образуя пунцовую липкую на вид лужу у него под головой. Глаза отца такие же сухие, как кровь на лице. Скрюченными пальцами вывернутой назад руки он, должно быть, царапался в дверь, подобно кошке. В воздухе стоит запах мочи.

Терри не в состоянии произнести ни звука.

Точно какая-то часть ее существа была готова к этому, ждала этого. Другая же часть в ужасе взирает на лицо Рамона; потрясение, вызванное этим зрелищем, сменяется мелкой дрожью. Пассионария невозмутимо подъедает свой корм у него на рубашке. Терри с каким-то чувством гадливости переступает через тело и идет в дом.

Ее сотрясает дрожь, пальцы не слушаются, и она никак не может ухватиться за дверную ручку. Нет нужды дотрагиваться до отца, она и без того знает, что он мертв.

— Тереза!

Терри вздрагивает и поворачивается на звук, сердце готово выскочить у нее из груди.

Роза — уже одетая — устремляет взгляд на Рамона, потом смотрит ей в глаза. Кажется, только выражение глаз дочери способно вывести Розу из оцепенения.

Она молча привлекает ее в свои объятия. Точно во сне, Терри слышит легкий скрип двери у нее за спиной. Мать держит ее крепко-крепко и говорит ласково-ласково, и все-таки Терри подсознательно чувствует, что та смотрит в глаза своего мертвого мужа.

— О душенька, — дрожащим голосом бормочет Роза. — Надо же, чтобы такое случилось с тобой.

Терри так никогда и не суждено было узнать, к кому же были обращены эти слова.

Она не помнит, как долго они простояли с матерью, прижавшись друг к другу, возле Рамона, лежавшего там, на пороге. Знает только, что следующие слова, которые Роза произнесла уже ровным и твердым голосом, были обращены к ней, Терри:

— Не смотри, Тереза. Не смей смотреть туда.

Больше Терри не видела отца.

В следующее мгновение Роза отстранилась от нее, до боли сжав ее локти в ладонях.

— Теперь ты должна выслушать меня, — говорит она. — Я позвоню в полицию. Но я не хочу, чтобы твои сестры увидели его или чтобы им стало известно, пока я сама не расскажу им. Ты понимаешь меня?

Терри в растерянности. Точно онемев, она лишь кивает.

— Хорошо. — Мать все еще сжимает ее руки в своих. — Сейчас я пойду будить их. Потом соберу завтрак в гостиной — если понадобится что-то принести из кухни, принесу я или ты. Потом, как можно быстрее все вместе отправляйтесь в школу. Скажи сестре Айрин, что у нас дома неприятности и что я позвоню и все расскажу. Только не говори ей, в чем дело.

Глядя в глаза матери, Терри снова послушно кивает. До ее сознания доходит не столько смысл слов, сколько заключенная в голосе и взгляде Розы страсть. Каким бы ужасным ни было то, что произошло, ее мать обо всем позаботится. Отныне ее мать будет заботиться обо всем.

— Что я должна делать? — спрашивает она.

— Оставаться в школе, — на мгновение задумавшись, отвечает мать. — Я приду за вами. Скоро.

Терри не в состоянии представить, как будет сидеть в классе, предоставленная собственным мыслям о смерти отца.

— Могу я остаться с тобой? — спрашивает она.

Роза качает головой.

— Я не хочу, чтобы тебя беспокоила полиция, Тереза. Ты поможешь гораздо больше, если отведешь сестер в школу. Им будет нелегко узнать, что их отец напился и, ударившись о порог собственного дома, умер.

Терри молчит.

— Идем, — мягко говорит Роза. — Помоги мне. Отныне, если мы хотим выжить, мне потребуется твоя помощь. — Она наконец отворачивается от тела мужа и берет Терри за руку.

Где-то в глубине души девочки гнездится чувство потрясения от пережитого. Точно наблюдая за собой со стороны, она видит, как они с матерью рука об руку поднимаются по лестнице и идут будить сестер…

— Вы довольно хорошо все помните, — тяжело вздохнув, промолвила Харрис.

Терри как-то обмякла и съежилась. У нее появилось такое чувство, будто она проделала без пищи долгий-долгий путь.

— Лучше, чем я думала, — призналась она, помолчав. — Но все, связанное с тем вечером и последующими днями, окутано какой-то дымкой. Кроме, пожалуй, похорон отца и эпизода, когда мы сняли со стены его фотографию.

— Именно после этого вы впервые увидели этот сон?

— Да.

Харрис замолчала. Терри поймала себя на том, что улыбается, но не весело, а как-то иронично.

— О чем вы? — спросила Харрис.

— Я вспомнила кошку. С тех пор Пассионария стала сама не своя.

— Как это? — Харрис вопросительно взглянула на нее.

— Она стала избегать всех, кроме меня. — Терри задумчиво покачала головой. — Она спала на моей постели, повсюду следовала за мной по дому. Когда я уехала в колледж, кошка перестала есть.

— Что с ней потом случилось?

— Мне пришлось тайком взять ее к себе в общежитие в Беркли, — с грустной улыбкой говорила Терри. — Пожалуй, можно даже сказать, что она перевернула мою жизнь…

Даже в общежитии, находясь на нелегальном положении, Пассионария старалась везде сопровождать свою хозяйку. Как будто смерть Рамона Перальты сказалась больше на психике кошки, чем его жены или старшей из дочерей.

Вечер. Терри занимается в библиотеке, а ее соседка по комнате, блондинка по имени Сью, в это время общается с молодым человеком, к которому питает симпатию, и на какое-то время теряет бдительность. Терри застает Сью чуть ли не в истерике: Пассионария сбежала на поиски хозяйки.

Девушки прочесывают коридоры, места общего пользования, подвал. Потом Терри заходит в мрачный закуток, где расположена прачечная, и сквозь шум вращающихся центрифуг и шорох белья в сушильной машине слышит мяуканье. Но единственное живое существо, которое она видит, — это какой-то курчавый паренек, который сидит на полу, скрестив ноги, перед кучей белья и читает компьютерный журнал.

— Ты что-нибудь слышал? — спрашивает его Терри.

Он смотрит на нее снизу вверх. Но Терри не до него, она даже не удосуживается разглядеть его.

Он прислушивается, потом кивает.

— Это кошка.

— Моя кошка, — говорит Терри. — Но где же она?

— Где-то здесь, — отвечает он с едва заметной улыбкой.

Терри заглядывает за стиральные машины, шарит руками в углу, но ничего не находит. Мяуканье становится громче.

— Здесь, — говорит парнишка. Прислонившись к стене, он двигает к ней сушильную машину. Вдруг он запускает руку за агрегат и достает из-за него дрожащий и пищащий пестрый комок.

Кошка пытается вырваться от него.

— Должно быть, твоя, — говорит юноша и протягивает кошку Терри.

У нее в руках Пассионария успокаивается. Только теперь Терри может повнимательнее разглядеть парня. Худощав, но в нем угадывается сила. Узкое лицо и живые черные глаза. Судя по внешности, испанец или латиноамериканец, как и она сама. Но первое, что странным образом бросается ей в глаза: он совсем не похож на Рамона Перальту.

— Спасибо, — благодарит Терри. — Мне действительно очень дорога эта кошка.

— Я тоже люблю кошек, — отвечает юноша. — Они независимы и могут сами о себе позаботиться. У них есть чему поучиться.

Терри не очень хорошо понимает, что имеет в виду парень. Но он довольно симпатичный и, кроме того, только что спас ее кошку. И, по правде говоря, ей здесь немного одиноко: у студентов, которых она знает, куда больше денег и свободного времени, чем у нее.

— Меня зовут Терри Перальта, — представляется она.

— Рикардо Ариас, — не сводя с нее глаз, отвечает он и с улыбкой добавляет: — Друзья зовут меня Рики.

15

Паже услышал, как зазвонил телефон.

Они с Карло как раз завтракали; в последние дни им не часто выпадали такие спокойные и безмятежные минуты. Они говорили о самых простых вещах — о футболе, о новом тренере по бейсболу, о том, что родители Кэти запретили ей водить машину. И Паже чувствовал, что его сын, хотя и с известной долей настороженности, все же начинает привыкать к тому, что их жизнь может идти, как прежде. Они ничего не говорили о Монке или о том, что, когда пять дней назад Карло вернулся домой, в кухне его встретил разгром. Понимание того, что их спокойствие дается им с трудом, не могло умалить значения проведенного вместе времени — наоборот, это время казалось обоим еще более ценным. Поэтому, когда зазвонил телефон, первой мыслью Паже было вовсе не отвечать.

Именно Карло заставил его изменить решение.

— Лучше подойти, — сказал он.

В глазах сына Паже снова прочел тревогу, словно телефонный звонок сам по себе означал нечто неприятное и нежданное. Паже был склонен считать, что это не так, — полиция звонить не станет. Терри или Кэролайн тоже вряд ли будут сообщать дурные вести по телефону. Но единственный способ убедить сына, что все в порядке, это подойти к телефону.

— Это наверняка Кэти, — предположил Паже. — Хочет, чтобы ты подвез ее в школу. Родители девочки решили сэкономить на бензине, пока вы не закончите учебу.

Когда Паже поднимал трубку, он заметил улыбку на лице сына.

— Мистер Паже? Это Джэк Слокам.

Голосок тонкий, назойливый и несколько вкрадчивый. Паже сразу узнал его: это был репортер, который первым обратил внимание — если только кто-то не подвигнул его к этому — на статью о Рикардо Ариасе в «Инкуизиторе».

— Я нахожусь в округе Аламеда, — продолжал говорить Слокам. — В суде по семейным делам. У них здесь в деле «Ариас против Перальты» есть кое-какие документы, которые они отказываются мне показать. По всей видимости, бумаги запечатаны.

Слокам говорил тоном оскорбленной добродетели. И этот тон был настолько же лживым, насколько притворной была убежденность журналиста в том, что Паже согласится помочь ему. Крис молчал.

— Мистер Паже?

Карло наблюдал за отцом, замерев с ложкой в руке, занесенной над тарелкой хлопьев.

— Слушаю, — ответил наконец Крис.

— Я рассчитывал на вашу помощь. Понимаете, насколько мне известно, они запечатаны по воле мистера Ариаса, а он мертв.

Паже постарался сдержать гнев.

— Поэтому теперь до него трудно дозвониться, правильно я вас понял? А вы пробовали набирать его номер через местный код — пятьсот десять?

Карло положил ложку и скрестил руки на груди; от его внимания не ускользнули нотки раздражительности в голосе отца. Между тем Слокам, казалось, был уязвлен словами Паже.

— Я слышал, у вас могут быть копии.

В этот момент Паже посмотрел на Карло и внезапно почувствовал отвращение ко всей прессе сразу, по силе сравнимое разве что с любовью к сыну.

— Что вы говорите, — удивился он. — И где же вы это слышали?

Слокам пропустил его вопрос мимо ушей.

— На самом деле, мистер Паже, я слышал, что документы эти имеют отношение к вам и некоторым членам вашей семьи.

Отвернувшись от Карло, Паже постарался говорить тише:

— Неужели это возбуждает вас, мистер Слокам? Неужели вам скучно, скажем, в той же Боснии?

Повисла короткая пауза, а потом журналист перешел в атаку.

— Послушайте, так вы дадите мне копии или нет?

— Нет. Но если у вас найдется одна минута, я попробую объяснить вам, как позаботиться о здоровье.

— Мистер Паже, это новости! Ваш характер — это новости, и вся ваша семья — это тоже новости. — Слокам замолчал, потом добавил, стараясь говорить как можно более небрежным тоном: — Может, в полиции найдется копия. Я слышал, они расследуют обстоятельства смерти Ариаса.

— Сомневаюсь, чтобы полиция открыла доступ к своим досье. И потом, вы должны сделать какую-то работу, верно? Так зачем притворяться? Почему бы вам не обратиться к тому человеку, который снабдил вас этой пикантной новостью? Вы же знаете, о ком я говорю? О человеке, поставлявшем информацию вашему предшественнику, покойному мистеру Ариасу?

Некоторое время оба молчали.

— Я понимаю, — продолжил Паже. — Ваш источник предпочитает оставаться в тени. Поэтому для вас было бы лучше получить копии в другом месте, чтобы не вывести на него. На случай, если состоится судебное разбирательство, чтобы там ненароком не всплыло имя этого источника.

Снова пауза.

— Вы, кажется, угрожаете мне, мистер Паже?

Паже рассмеялся.

— Нет. Просто объясняю вам то, что вы и без меня прекрасно понимаете.

На сей раз Слокам молчал еще дольше, наконец решил огрызнуться.

— Наша газета может обратиться в суд и добиться, чтобы эти документы предали огласке. В судах тоже считают, что общественные интересы превыше неприкосновенности частной жизни. Особенно когда речь идет о тех, кто считает, что общество должно куда-то там избрать их.

— Я непременно вспомню об этом, — сказал Кристофер, — если когда-нибудь застану вас у себя в доме копающимся в моем грязном белье. Что-нибудь еще?

Теперь Слокам подпустил обиды в голос:

— Послушайте, я честно даю вам шанс откровенно рассказать мне о своей жизни. Если вы не сделаете этого, мне придется написать, что вы отказались сотрудничать с нами. И на сей раз никто не удержит меня от того, чтобы опубликовать это.

— Превосходно. Только в своем материале не забудьте упомянуть, что не принадлежите к числу людей, с которыми я обсуждаю мою частную жизнь, — холодно произнес Паже. — Видимо, вы считаете, что можете испортить мою репутацию как политика. Возможно, вы и правы. Но я хочу серьезно предупредить вас — оставьте моего сына в покое.

Паже повесил трубку.

Карло стоял у окна, устремив взгляд на залив. Не оборачиваясь, он спросил:

— Это был репортер?

Паже положил руки ему на плечи.

— Они пытаются заполучить бумаги Рики, в которых тот утверждает, что его дочь подвергалась сексуальным притязаниям, и еще что-нибудь, порочащее меня и Терри, будь то правда или вымысел.

Карло тревожно взглянул на отца.

— Они смогут это сделать?

— Вероятно. Единственный способ остановить их — это отказаться от участия в выборах. Как можно быстрее и не роняя достоинства.

Мальчик был в замешательстве. Паже догадывался, что тот сейчас должен переживать: весь этот позор, который ему предстоит вынести, когда его заклеймят как растлителя несовершеннолетнего ребенка; насмешливые взгляды сверстников и даже друзей; вопросы газетчиков, которым, в сущности, нет до него никакого дела, просто обвинение Рики для них — очередная сенсация.

— Я бы не хотел, чтобы ты сдался, папа. Это будет несправедливо.

Но сказано это было без особой убежденности. Реальной для Карло представлялась лишь его собственная жизнь, а тревога о том, станет его отец сенатором или нет, не могла мучить его постоянно, изо дня в день. И Паже хорошо понимал его.

— Несправедливо было бы приносить тебя в жертву моим амбициям. — Чтобы немного разрядить атмосферу, Паже пробовал говорить иронично. — Я хочу сказать, какой отец допустил бы такое?

— Да любой политик, по крайней мере из тех, о которых я слышал. — Карло неловко обнял отца. — Так что, возможно, ты не один, пап.

— Возможно, — спокойно произнес Паже. — Только сейчас я должен заняться этим газетчиком. И, по-моему, я знаю, что следует предпринять.

Но в данный момент Слокам мало интересовал его сына.

— А как же полиция, папа? Вся эта возня вокруг смерти Рики? — спросил он.

Паже проникновенно заглянул ему в глаза.

— Карло, я могу лишь повторить то, что уже говорил тебе однажды. Поскольку я не убивал его, они не могут доказать обратное. Все просто.

Мальчик молча смотрел на отца, пытаясь уловить тайный смысл в его словах.

Паже улыбнулся.

— Я займусь этим. Возможно, через несколько часов наша жизнь снова станет прежней. А тебе надо идти в школу.

Карло теснее прижался к отцу. Потом, не говоря больше ни слова, направился к машине.

Паже подумал, что ему надо позвонить. Хотя бы для того, чтобы развеять сомнения сына.

В справочной Лос-Анджелеса он узнал номер телефона в контору Джеймса Коулта. Ему ответила секретарша. Паже представился и попросил соединить с Коултом.

Ему пришлось ждать больше пяти минут. С каждой минутой он все больше нервничал.

— Мистер Паже, — услышал он скрипучий голос, — это Джек Хэмм. Я отвечаю у мистера Коулта за кадры. Могу я узнать цель вашего звонка.

— Это личное, — мягко произнес Паже. — Можете передать ему, что это касается моей семьи.

На другом конце провода повисло молчание. Затем Хэмм холодно ответил:

— Прошу Вас, подождите минуточку.

Паже ждал еще несколько минут.

— Мистер Паже? — Это снова был Хэмм.

— Да, — ответил Кристофер, — я жду.

— Прошу прощения. — Последовала пауза. — В данный момент мистер Коулт не имеет возможности говорить с вами.

— Могу я узнать почему?

Паже чувствовал, как Хэмм тщательно подбирает слова. Однако когда наконец прозвучал его ответ, он был словно заранее отрепетирован:

— Мистер Коулт считает, что он не должен заниматься подобными вопросами личного характера, особенно учитывая то обстоятельство, что вы, как и он, возможно, рассчитываете занять известное общественное положение. Нравится вам это или нет, мистер Паже, но кандидатам приходится платить.

Но Крис решил не отступать.

— Однако при этом не должны страдать их семьи…

— Мистер Коулт понимает это. — В голосе Хэмма послышались нотки сожаления. — Если бы вы были просто частным лицом… — Хэмм замолчал. Он словно давал понять, что проявлять дальше назойливость не имело смысла.

— Понимаю, — проговорил Паже и бросил трубку.

— Не думаю, что проблема со Слокамом исходит от Брукса, — сказала Кэролайн Крису. — По крайней мере, корни ее глубже.

Паже пристально посмотрел на нее.

— Коулт? — спросил он.

Кэролайн кивнула.

— Коулт именно тот человек, который больше всего выигрывает от этого. Даже если Слокам и не получит эти документы, его поганая статейка, которую он намерен опубликовать, может здорово навредить тебе, твоей политической репутации. В этом случае у Брукса не остается выбора: если в прессе одновременно появится сообщение о смерти Рики и его документы, он не оставит тебя в покое, будь ты хоть его родным братом.

Вслед за этим Паже рассказал Кэролайн о своем звонке Коулту.

Она явно не ожидала от него такого и на минуту задумалась.

— Из всего этого вполне можно заключить, — наконец произнесла адвокат, — что мистер Хэмм сделал тебе некое предложение. Похоже, он намекнул, что Коулту известен характер твоих затруднений. Что, впрочем, естественно, поскольку исходят они именно от него.

Паже охватило уныние.

— Кэролайн, на протяжении всей моей жизни я тешил себя иллюзией, что имею возможность контролировать ситуацию, стоит лишь хорошенько постараться. Но сейчас у меня опускаются руки. Я не могу сказать, кто дергает за ниточки. Я не знаю даже, как мне защитить Карло.

Мастерс посмотрела на него растерянно, словно впервые затруднялась с ответом.

Кристофер попытался улыбнуться.

— Я не хотел расстраивать тебя, — сказал он. — И я не думаю, что ты можешь помочь мне.

Она покачала головой.

— Дело не в этом. Я просто подумала о том, что вся наша жизнь строится на весьма хрупких основаниях — работа, несколько друзей, дети — и что все это в один прекрасный момент может рухнуть, если мы окажемся не способны распознать грядущую катастрофу. — Она запнулась, потом с улыбкой продолжала: — Но ведь никто не умер, то есть я хочу сказать, никто из тех, кто нам дорог. И к тому же тебе здорово повезло — у тебя есть такой замечательный адвокат, как я. Так что давай-ка обдумаем ситуацию. — Женщина откинулась в кресле. — Прежде всего, — медленно произнесла она, — существует политика, и здесь вопрос, кто убил Рики, не имеет никакого значения. Здесь важно не допустить вторжения в личную жизнь Карло. Чтобы она не стала предметом газетных кривотолков. Кое-кто — например, Коулт — хочет, чтобы ты отказался баллотироваться в Сенат. Как только ты сделаешь это, у прессы пропадет всякий интерес к тем обвинениям, которые Рики выдвигал против твоего сына…

— Именно поэтому мне следует пойти на это, — перебил ее Паже. — Как бы тяжело это ни было для меня, но мне еще тяжелее при мысли о том, что может произойти с Карло. Коулт выиграл, и я должен примириться с этим. Вот и все.

— Не торопись, Крис, — произнесла Кэролайн, поднимая руку. — Не все так просто. Следует подумать и о том, что ты теряешь, если откажешься баллотироваться. И здесь мы переходим ко второму аспекту — полицейскому расследованию, в котором вопрос, кто убил Рики, играет весьма существенную роль.

Паже испытующе посмотрел на нее.

— Сделка, — сказал он, — не явная, но подразумеваемая: я отказываюсь баллотироваться, Брукс делает так, чтобы Рики остался самоубийцей. Я правильно понял?

— Более-менее, — согласилась Кэролайн.

— Все это выглядит довольно цинично. Выходит, что как Брукс, так и Коулт движимы самыми низкими побуждениями и всем, кроме матери Рики, наплевать на то, как он умер.

Мастерс криво усмехнулась.

— Тебе это кажется неправдоподобным? Кристофер, ты и впрямь идеалист.

— А кроме того, выходит, что Брукс не заводит против меня никакого дела.

— Не совсем так, — женщина теперь была совершенно серьезна. — Со свойственной ему осторожностью он все-таки заведет дело, но, надеюсь, сочтет возможным не особенно усердствовать.

В ее словах заключался скрытый вопрос. Паже посмотрел в окно: на стеклах, еще затянутых дымкой небоскребов, отражались лучи солнца.

— Я выхожу из игры, Кэролайн, — тихо произнес он. — И дело не в имеющихся у Брукса доказательствах. Единственное, что я еще волен решать, — это участвовать в выборах или нет. Единственное, что я могу сделать, чтобы грязные сплетни о Карло и Елене не выплеснулись на страницы газет. А это может произойти уже завтра.

— Если тебе предъявят обвинение, — сказала Кэролайн, — то подозрения Рики относительно Карло расценят в качестве главного мотива для совершения тобой предумышленного убийства. Тем более если станет известно, что ты пытался утаить это.

Паже повернулся и устремил на нее пристальный взгляд.

— Но это случится еще не завтра. — Паже замолчал и пожал плечами. — К тому же когда я откажусь от участия в кампании, Коулт может утратить интерес к обстоятельствам гибели Рики. А следовательно — Брукс тоже.

Мастерс вскинула брови.

— Должно быть, это удивительное чувство — любовь к детям, — промолвила она.

— Кэролайн, есть два человека, которых я люблю. Во-первых, это Карло. А теперь еще и Терри. Я не хочу, чтобы она страдала.

— А почему Терри должна страдать?

— Из-за Елены, естественно. Она пытается решить проблемы дочери с помощью психотерапевта, а не с помощью полиции или прессы.

Адвокат сложила руки на груди.

— Хорошо, — изрекла она. — Как ты посмотришь, если я позвоню в газету и сообщу издателю, что с твоим отказом баллотироваться в Сенат у публики пропадет всякий интерес к изысканиям Слокама. И добавлю, что страсть последнего к чистоте партийных рядов тем самым, то есть в случае отказа от публикации, будет удовлетворена без всякого риска для газеты оказаться в роли ответчика по делу о клевете. — Она мимолетно улыбнулась. — Это все детские игры, Кристофер, то, чем мы занимаемся.

— Я бы не пожелал этого и взрослым. Даже если это такие взрослые, как мы с тобой.

Улыбка исчезла с ее губ.

— Мне очень жаль, Кристофер. Я по-настоящему сочувствую тебе.

Больше она почти ничего не говорила. Только провожая его к лифту, коснулась его руки со словами:

— Возьми выходной. Поезжайте куда-нибудь с Терри.

Паже хотел сделать именно это. Однако когда около двенадцати он появился на работе, Терри там не оказалось.

16

Тереза находилась на работе, и когда зазвонил телефон, она втайне понадеялась, что это Крис.

Однако это оказалась Денис Харрис.

— У меня были из полиции, — коротко сказала она. — Человек по имени Деннис Линч.

Прижимая трубку плечом, Терри встала.

— Что им было нужно?

— Записи, все, что у меня есть, касающееся лечения Елены. — Она помолчала, затем добавила: — Кроме того, они хотели допросить меня. Когда я спросила зачем, они ответили, что это по поводу гибели Рики, что вам или даже Елене, может быть, что-то известно.

Харрис говорила ровным, спокойным тоном, как профессионал, который делится имеющейся информацией со своим клиентом. Тем не менее Тереза принялась нервно расхаживать по комнате.

— Что вы им сказали? — спросила она.

— Только то, что без вашего согласия я не могу говорить с ними. Полагаю, они не обращались к вам?

— Нет.

Денис помолчала, потом тихо произнесла:

— Мне нет надобности обсуждать с вами это дело. Если только это не имеет отношения к Елене.

— Нет. Но чтобы поставить все точки над «и», я хотела бы сказать, что встречаюсь с вами ради Елены, и что бы там полиция ни думала по поводу Рики, это совершенно отдельное дело. Я не хочу, чтобы полиция тревожила Елену.

— Тогда они ничего не получат от меня. — Харрис говорила ровным нейтральным голосом.

Терри впервые подумала о том, что та должна чувствовать себя неловко.

— Дайте мне знать, если с Еленой что-то случится, хорошо?

На мгновение Терезу охватило чувство страха и одиночества, и она уже готова была рассказать Харрис о Джеке Слокаме, о его угрозе опубликовать статью, в которой речь пойдет, помимо прочего, и про Елену. Но потом ей пришло в голову, что психотерапевту, возможно, совсем неинтересно знать, появится статья или нет, поскольку она ничего не могла изменить.

— Хорошо, — ответила Терри. — И спасибо, что позвонили, Денис. Я ценю ваше внимание.

— Не стоит.

Терри показалось, что Харрис с облегчением закончила этот разговор.

Поток неоформленных мыслей захлестнул ее сознание. Она с содроганием подумала, что сказанное ею Харрис, а именно, что она не хочет, чтобы полиция тревожила Елену, каким-то образом перекликается со словами Розы тем утром, когда Терри нашла отца мертвым. Она злилась на Криса, за то что он сейчас где-то пропадает, когда так нужен ей. Ее так и подмывало немедленно поехать в школу и забрать Елену домой. Томило неопределенное чувство вины. Однако с мучительной ясностью довлела мысль: вполне возможно, Денис Харрис считает, что Крис и Терри несут ответственность за смерть Рики или одна Терри. Эта мысль с неизбежностью тянула за собой другую: люди, которых она знает, могут подумать, что отца Елены убили, а Терри хочет выйти замуж за его убийцу.

Ей вспомнились собственные переживания в отцовском доме. Тогда она думала: счастье не может быть вечным, и она совершила нечто предосудительное, а ее единственной надеждой остается бегство. Прошлой ночью ей снова снился кошмар.

«Возьми себя в руки, Перальта, — твердила она себе. — Жалеть самое себя — пустая трата времени, так же как и рассчитывать на то, что кто-то другой позаботится о тебе». Что-что, а это она усвоила из уроков матери.

Терри мерила комнату шагами. На столе лежала работа, до которой она так и не притронулась.

Снова зазвонил телефон.

Она услышала лихорадочный женский голос, отрывистый и встревоженный.

— Миссис Ариас? Это Барбара Коффи, воспитательница Елены. Вы меня помните?

Тереза машинально взглянула на часы: Елена должна появиться в группе продленного дня только через три часа.

— Что-нибудь случилось? — спросила она.

— Да. Я пришла сегодня пораньше, чтобы развесить плакаты, пока учащиеся на обеде. — Она не могла скрыть волнения. — Елена была в классе с двумя мужчинами — один белый и один чернокожий. Они задавали ей вопросы…

Женщина оторопела.

— Вы хотите сказать, что школа просто так позволила…

— Ну да. — Коффи осеклась, затем добавила: — С ними находится учительница Елены…

Терри нашла их в классе. Там стояли сдвинутые по кругу четыре стола — за одним восседали Монк и Линч; за другим, держа Елену за руку, находилась Лесли Уорнер. Монк задавал вопросы. На стене висела доска с правилами правописания и выполненными в форме аппликации тыквами ко Дню Всех Святых. На столе перед Еленой стоял диктофон.

— Мамочка! — воскликнула девочка, вскакивая с места и растерянно глядя на учительницу, которая не выпускала ее руку.

Терри недобро посмотрела на Лесли Уорнер и сквозь зубы произнесла:

— Отпустите ее. Немедленно.

Та хотела было что-то возразить, но, осекшись на полуслове, закрыла рот и выпустила Елену.

Тереза подхватила дочь на руки.

— Привет, душечка.

Девочка крепко обняла ее за шею.

— Прости, мамочка, — прошептала она.

От гнева у Терри стучало в висках. Она даже не спросила Елену, за что та просит прощения.

— Зашла посмотреть, как ты, — сказала она. — Подождешь меня на улице, ладно?

Девочка кивнула, и мать понесла ее к двери, где их ждала Барбара Коффи, с ужасом глядевшая на полицейских и Лесли Уорнер.

— Я отведу Елену на игровую площадку, — промолвила воспитательница.

— Спасибо вам, — поблагодарила ее Терри. — Вы единственный человек здесь, который позаботился о ней.

Коффи взяла Елену за руку; когда они шли к выходу, девочка то и дело оборачивалась, и Тереза терпеливо ждала, пока они не скроются из виду.

Наконец она повернулась, вошла в класс и приблизилась вплотную к столу, за которым сидел Монк.

— Вы оба мерзавцы, — произнесла Терри.

В обращенном к ней взгляде Монка она не увидела никакой злобы. Внезапно она подумала, что это вовсе не его идея и что он не будет оправдываться. Монк повернулся к Уорнер.

— Благодарю вас, — нарочито вежливо произнес инспектор, затем посмотрел на Терри, едва заметно кивнул и направился к выходу. За ним, потупившись, направился Линч.

Терри взглянула на Уорнер. В серых глазах учительницы была настороженность и одновременно словно вызов.

— Как вы могли позволить? — спросила она.

— Я несу определенные обязательства, — вскинув голову, отвечала Лесли. — Не перед вами, а перед Еленой.

Терри осенило.

— Так это вы позвонили им.

Уорнер молча скрестила руки на груди.

— Зачем? — тихо спросила Тереза.

— Вы угрожали Рики, что убьете его. — Учительница повысила голос. — Елена рассказывала мне об этом. Еще несколько месяцев назад.

Терри в оцепенении уставилась на нее. Теперь она вспомнила тот вечер, когда обнаружила Рики пьяным. Уложив девочку в постель и думая, что та уже уснула, она предупредила мужа, что убьет его, если он хоть раз еще напьется в присутствии дочери. Вспомнила она и о том, как Монк спрашивал ее, угрожала ли она Рики убийством.

Не отрывая изумленного взгляда от Уорнер, Тереза покачала головой.

— Вы хотя бы понимаете, что вы наделали? — медленно произнесла она. — Вы вообще понимаете моего ребенка? Или других детей?

Смертельная усталость на лице Терри, казалось, лишь окрылила учительницу.

— Вы не имеете права воспитывать девочку, — огрызнулась она. — Слишком многое она про вас знает. Без родного отца она погибнет.

Тереза с отвращением посмотрела на нее и, выдержав паузу, словно желая убедиться, что действительно хочет сделать то, что задумала, шагнула вперед, медленно занесла руку и отвесила Лесли Уорнер пощечину.

Удар получился таким сильным, что у Терри онемела рука. Уорнер с трудом удержала равновесие, чтобы не упасть. Она стояла с открытым ртом, словно крик ужаса застыл у нее в горле; глаза ее блестели от слез.

— Ты идиотка, — тихо промолвила Перальта и отправилась искать Елену.

Девочка указывала пальчиком на морского льва, который выпрыгнул из воды, стараясь поймать серебристую рыбу, брошенную ему женщиной, одетой в синий комбинезон смотрителя зоопарка.

— Мамочка, смотри, у него ужин.

Это было то немногое, что Елена произнесла с тех пор, как Терри забрала ее из школы. Сначала вид у девочки был изнуренный и виноватый. Мать понимала, что выспрашивать у ребенка о его родителях значит выворачивать наизнанку его внутренний мир; то, что дочь ни словом не обмолвилась о полиции, лишний раз подтверждало, насколько она перепугана и сконфужена. Везти Елену домой для «беседы», когда она в таком состоянии, было бы еще хуже. И когда Тереза предложила пойти в зоопарк, девочка согласно кивнула и, похоже, немного успокоилась.

Но и в зоопарке она оставалась подавленной; ни площадка молодняка, ни орангутаны, ни карусель — все то, что прежде так нравилось ей, — не вызывали у ребенка никакого отклика. Наконец Терри предложила прокатиться по парку на экскурсионном поезде, и теперь Елена сидела у нее на коленях и смотрела по сторонам.

Они проезжали мимо бассейна с тюленями. Стояла пасмурная и прохладная погода. Пассажиров практически не было, и они сидели одни в конце вагона и могли говорить о чем вздумается. Слегка всхолмленный ландшафт парка и мерный перестук колес действовали успокаивающе, и казалось, что полиция со своими назойливыми вопросами осталась где-то далеко позади.

Потом они увидели белых медведей. Два громадных косматых зверя грузно брели по окруженной рвом каменистой территории. Вдруг один без всякой видимой причины встал на задние лапы и издал грозный рык в сторону поезда. Год назад в такие минуты Елену охватывал радостный трепет; сейчас же она в страхе уткнулась в плечо матери и не поднимала головы, пока та не сказала ей, что страшного зверя больше не видно.

Елена недоверчиво посмотрела на мать.

— Ты испугалась? — спросила Тереза.

Елена молча кивнула, потом тихо произнесла:

— Полицейские меня тоже испугали.

Девочка не заметила, как они миновали вольеры с гризли, потом с носорогами.

— Чем они испугали тебя? — спросила мать.

Елена отвела взгляд.

— Мисс Уорнер сказала, чтобы я ничего не боялась. Но они стали расспрашивать меня про папу.

Терри старалась не выказать тревоги, давая понять, что просто немного удивлена.

— И что же они спрашивали тебя?

Потупив взор, девочка произнесла:

— Про то, как вы ссорились.

Тереза внимательно посмотрела на нее.

— Елена, взрослые иногда спорят, в этом нет ничего удивительного. А ты помнишь, как мы с папой ссорились?

— Я помню — ты говорила, что убьешь папу.

В голосе дочери, когда та произносила эти страшные слова, звучала такая убежденность, что Терри содрогнулась. В свои шесть лет Елена все еще воспринимала некоторые вещи чересчур буквально; она еще многого не могла понять, и ее детское сознание по-своему интерпретировало все, что для нее ассоциировалось со смертью Рики. Мать мучительно искала нужные слова.

— В тот раз твой отец был пьян, — произнесла она, и воспоминания о Рамоне Перальте вновь нахлынули на нее. — Ты понимаешь, что значит «пьяный»?

Дочь колебалась.

— Который ведет себя как сумасшедший?

Терри кивнула.

— Да, иногда как сумасшедший. А я слишком люблю тебя, чтобы позволить твоему папе так вести себя при тебе. Я просто пыталась объяснить ему это.

Елена подняла на нее вопросительный взгляд. Не обращая внимания ни на ягуара, ни на индийских слонов, она искала ответа в глазах матери.

— Правда, что ты хотела убить папу?

Терри вздрогнула, хотя и ждала этого вопроса.

— Ну конечно, нет, — ответила она. — Почему ты спрашиваешь? — Женщина с тревогой всматривалась в лицо девочки, в профиль так похожей на своего отца.

— Из-за меня, — промолвила Елена.

Тереза привлекла ее к себе и, поцеловав в лоб, сказала:

— Родная моя, я люблю тебя больше всего на свете. Но все равно убивать людей — это плохо.

Еще крепче прижимаясь к матери, девочка промолвила:

— Мамочка, я ничего им не сказала. Только давным-давно учительнице, мисс Уорнер.

— Не сказала чего?

— Что ты говорила папе. — Голос Елены дрожал. — Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности. Я обещаю тебе.

У женщины защемило в груди.

— Доченька, тебе не нужно ничего обещать мне. И ты не должна бояться за меня.

Елена покачала головой.

— Они заберут тебя от меня. Они так делают, если у мамы или у папы неприятности. Тогда я больше никогда не увижу тебя.

Терри отпрянула и заглянула Елене в глаза.

— Кто это тебе сказал? — задала она вопрос.

Но Елена продолжала твердить:

— Я ничего не сказала им. Я не говорила про тебя.

Терри вспомнила, как однажды, когда она попыталась заговорить с дочерью про Карло, девочка молча отвернулась к стене, отказываясь даже смотреть на нее.

— Это тебе папа говорил? — мягко спросила она. — Про то, что у детей забирают родителей?

Елена кивнула.

— Он рассказывал мне о всех своих переживаниях. — В голосе ее звучала гордость и смущение одновременно. — Обо всем, что пугало его.

— Например?

— Крис забрал тебя у папы. — Елена снова потупилась. — Крис хотел, чтобы ты и меня у него забрала. Я должна была быть с папой, иначе он остался бы совсем один.

Эти простые слова, которые Елена затвердила, словно заклинание, испугали Терри, как ничто другое. Сейчас она снова ненавидела Рики, как ненавидела его, когда он был жив.

— Твой папа был эгоист, — не задумываясь, выпалила она. — Он не любил никого — ни меня, ни тебя. Все, чего он хотел, — это чтобы ты жалела его, а я заботилась о нем.

У Елены на глаза навернулись слезы.

— Это неправда! — воскликнула она. — Крис был папин враг. Я все рассказала им.

— Кому?

— Полицейским. — Голос Елены звучал с решимостью, которой Терри никогда прежде не слышала в нем. — Я не хотела бросать папу, и тогда Крис застрелил его из пистолета. Его посадят в тюрьму, мамочка, навсегда.

Услышав стук в дверь, Паже вздрогнул — он надеялся увидеть Терри. Вместо этого в его офис вошли трое: Монк, Линч и бородатый медэксперт.

«Они арестуют меня», — мелькнула у него мысль. Взяв себя в руки, он спросил:

— Что вам угодно?

Монк пристально наблюдал за рукой Паже, занесенной над телефоном. Крис понял, что инспектор прочел его мысли.

— Нам нужно только взять отпечатки пальцев, — покачав головой, ровным голосом произнес Линч, — и сделать анализ крови.

Паже едва не расхохотался над собственной слабостью.

Монк и Линч уселись перед Паже с видом юристов по корпоративному праву, явившихся, чтобы обсудить контракт. Линч положил на рабочий журнал Паже карточки и подушечку с краской, а Монк протянул ему какую-то бумагу, по виду напоминавшую ордер на обыск. Это оказалась санкция на снятие у него отпечатков пальцев и на анализ крови.

Оторвав взгляд от того, что лежало перед ним на столе, Крис посмотрел на Линча и произнес:

— Вы могли бы сделать это раньше, а не тянуть кота за хвост.

Линч виновато пожал плечами и подвинул к нему карточку. Паже протянул медэксперту правую руку; тот обмакнул каждый палец в краску, а потом приложил к карточке.

Паже обратился к Монку:

— На самом деле, Чарлз, вы бы так и поступили, если бы это зависело от вас, а не от Брукса.

Монк молча взглянул на него: он предпочел пропустить замечание мимо ушей, так как сказать на это ему было нечего.

Зазвонил телефон. Кристофер подумал, что это, возможно, Терри. Медэксперт продолжал сосредоточенно прикладывать подушечки его пальцев к картонкам, снимая отпечатки.

Во рту у Паже пересохло. Медэксперт достал тонкую серебряную иглу и пергаментный пакет. Паже молча расстегнул пуговицу на манжете и завернул рукав.

Медэксперт ввел иглу в вену. Паже с интересом наблюдал, как дно пакета окрасилось в темно-бордовый цвет. Потом ему сделали перевязку.

— Благодарю вас, — сказал медэксперт.

Монк, не глядя на Паже, направился к выходу. Следом пошли Линч и медэксперт.

Нажав на кнопку автоответчика, Крис оставил на ней пятно краски. Рука у него ныла.

Звонила Терри. Что-то с Еленой. Терри не могла объяснять по телефону. Она звонила с таксофона, и ее голос показался Паже озабоченным и усталым. Паже позвонил ей домой, но никто не ответил.

Он выпил коньяку и стал ждать возвращения Карло, который был на баскетбольном матче.

17

— Елена разрывается между учительницей, полицейскими, покойным отцом, мамой, маминым приятелем, а возможно, и сыном маминого приятеля, — говорила на другое утро Харрис. — И все это в один день. Если бы я знала, что происходит, то сама бы отправилась в школу.

Терри сидела, съежившись в кресле.

— Я заберу ее из этой школы, как только смогу.

— Ничего другого вам не остается. Даже если бы вы и не ударили эту глупую женщину. — Харрис помолчала. — Вы неважно выглядите.

Тереза беспомощно пожала плечами.

— Я не могла уснуть. К тому же Елена снова видела этот сон. Утром она выглядела еще хуже, чем я.

Денис задумалась.

— Девочку необходимо оградить от всяких разговоров о Рики, — произнесла она. — Кто бы их ни заводил.

Терри пристально смотрела на нее.

— Денис, я не могу понять, откуда Елена взяла, что Крис враг Рики. Если только Рики сам не сказал ей об этом.

— Есть ли вероятность того, — не сводя с собеседницы пытливого взгляда, произнесла Харрис, — что девочка вынесла свое подозрительное отношение к Крису от вас?

— Нет, — вся вспыхнув, ответила женщина.

Харрис помолчала, потом спросила:

— Вы могли бы назвать мне тех людей, которым Елена доверяет?

— Доверяет? — как эхо повторила Терри. — Это моя мать, я, Рики — когда он был жив, а возможно, что и до сих пор. Вот, пожалуй, и все.

— А Крис?

— Ну что вы, к тому же Карло она питает куда большее расположение.

— Понимаете, в чем дело, — продолжала психотерапевт. — Из общения с Еленой я поняла одну вещь и теперь склонна согласиться с вами: каковы бы ни были причины, но в смерти Рики она видит собственную вину. Разумеется, девочка этого не говорит. Но при любом упоминании об отце она как-то стыдливо, точно виновато, озирается. Если это действительно так, то, возможно, перекладывая ответственность на Криса, ваша дочь испытывает некоторое облегчение.

— Облегчение?

— Она снимает с себя бремя ответственности. Для Елены гораздо легче обвинить Криса, чем того, кто ей по-настоящему близок. — Харрис помедлила, словно не решаясь произнести то, что хотела. — Особенно если выбирать ей приходится между ним и собственной матерью.

Терри почувствовала внезапный приступ тошноты.

— Но почему она не может просто признать, что смерть Рики это несчастный случай, не более того?

Харрис поджала губы и с непередаваемой печалью посмотрела на Терри.

— Я не знаю, — сказала она. — Просто не знаю.

Тереза провела ладонью над глазами, затем покачала головой и тихо произнесла:

— Все, к чему я всегда стремилась, — это обрести спокойную, нормальную жизнь. На какое-то мгновение в Портофино я почти поверила, что мне это удастся.

Денис молча наблюдала за ней.

Терри вдруг вспомнила, как в Портофино Крис улыбался ей перед самым звонком Розы.

— О чем вы подумали? — спросила Харрис.

Женщина отвела взгляд в сторону и пробормотала:

— Бедный Крис.

Терри лежала обнаженная; голова ее покоилась на груди у Криса.

— Ты в самом деле считаешь, что, если откажешься от участия в выборах, все кончится? — спросила она.

Мужчина лежал, устремив отрешенный взгляд в потолок спальни.

— У меня не выходит это из головы, — наконец произнес он. — Я снова и снова каждую ночь возвращаюсь к этому вопросу. Что они имеют против меня? — спрашиваю я себя. Что, по их мнению, они имеют, чтобы использовать против меня? Снова и снова я не могу уснуть ночью, но так и не нахожу ответа.

Никогда еще Тереза не видела Криса таким потерянным. Выйдя от Харрис, она немедленно бросилась к Паже, повинуясь безотчетному чувству, что нужна ему. Теперь на закате дня она лежала в его постели, тщетно пытаясь разобраться в абсурдности происходящего: человек, которого она любит и которому желает только добра, подозревается в убийстве отца ее ребенка.

— Чего ты боишься? — спросила она. — Прошу тебя, Крис, скажи мне.

Крис, казалось, не слышал ее. Но в его глазах она увидела невысказанную им правду: что бы он ни думал относительно причастности Джеймса Коулта, он понимал, что дело выходит за чисто политические рамки.

— Странные вещи происходят во время бессонницы, — услышала Терри его голос. — Иногда явственно вижу, что меня забросили куда-то далеко, где нет тебя, и мне кажется, что я никогда не увижу, как взрослеет Карло. Психологическая мелодрама, вроде «Отверженных».

Терри нежно гладила его по голове, стараясь вспомнить выражение его лица и его голос, когда он сказал, что не убивал Рики.

— Так что же нам теперь делать? — задала она вопрос.

Крис, казалось, только что заметил ее присутствие. Повернувшись к ней, он спросил:

— Прямо сейчас?

— Да. Я не в состоянии справиться с этим сама, Крис. Ты должен помочь мне.

Он дотронулся ладонью до ее лица.

— Тебе одиноко?

— Мне не то что одиноко, Крис. Я просто одна.

Крис кивнул.

— Я понимаю тебя. Больше всего мечтаю о том, чтобы, когда все это кончится, мне уже не пришлось никогда отдаляться от тебя.

Впервые в этот день она почувствовала, что он рядом. Она перевернулась, подняла голову и заглянула в его глаза.

— Может, глупо об этом спрашивать, — сказал он. — Но все же, как ты себя чувствуешь?

— Спасибо, отвратительно. У моей дочери серьезная депрессия, любимый отказывается говорить со мной, а полиция считает, что один из нас лишил жизни моего бывшего мужа.

— Это все?

— Не совсем, — упавшим голосом продолжала Тереза. — Почти каждую ночь меня преследует мой кошмар. Такое чувство, словно подсознание пытается внушить мне какую-то мысль.

Их взгляды встретились. На мгновение Терри показалось, что Крис хочет что-то сказать ей — хотя она не знала, что именно и почему. А потом он поцеловал ее, и это ощущение прошло.

— Я люблю тебя, — произнес он.

Ее рука скользнула вниз, задержавшись у него на животе.

— Ты одинок, — промолвила она. — И я одинока.

Он грустно улыбнулся в ответ. В следующее мгновение Терри почувствовала, как отозвалось его тело на ее прикосновение.

Паже почувствовал, как жизнь возвращается к нему. Он был не способен думать ни о чем другом, кроме Терри.

Его губы обследовали ее живот, грудь, теплую ложбинку у основания шеи. Все его чувства были подчинены одному — ощущать ее запах, осязать ее кожу. Голос женщины точно пульсировал внутри него.

Ни с кем другим не испытывал он ничего подобного.

Сейчас для него существовала только она одна. Он вошел в нее, и взгляды их встретились. На мгновение время остановилось.

Терри моргнула. Что-то вдруг оборвалось, словно изменилось течение. Ее тело под ним было неподвижно.

— Послушай, — прошептала она.

Теперь он услышал. Стук в дверь. Тихий и настойчивый, точно далекие удары колокола.

Они посмотрели друг на друга. Стук, однообразный и неумолимый, стал громче. Они все поняли.

Терри покачала головой.

— Придется, — сказал Паже. Выходя из нее, он еще раз посмотрел ей в глаза.

Стук не прекращался.

Паже нежно поцеловал Терри в губы и встал. Она молча наблюдала, как он неторопливо оделся — свитер, джинсы, мокасины.

Было ясно, что стук не прекратится.

А потом внезапно стало тихо.

Тишина. Слабый звук, как будто хрустнула ветка. Терри натянула простыню до самого подбородка.

Шаги. В дверном проеме возник силуэт Паже.

— Запри дверь, — произнес он, — и позвони Кэролайн.

Затем, держась за перила, он медленно спустился вниз по лестнице. Входная дверь была взломана. В прихожей стояли Монк с Линчем; здесь же находился молоденький полицейский, который в прошлый раз производил обыск.

— Все втроем? — спросил Паже.

В следующее мгновение полицейский снял с пояса наручники.

Монк поднял руку, показывая, чтобы тот не торопился. Взгляд его был холоден и, казалось, говорил, что никакого удовольствия эта миссия инспектору не доставляет.

— Вы являетесь обвиняемым по обвинительному акту большого жюри,[25] — соблюдая формальность, сухо произнес он. — У нас есть санкция на ваш арест по подозрению в убийстве Рикардо Ариаса.

Монк зачитал его права.

Паже вдруг ощутил легкое головокружение, как от недостатка кислорода. Когда инспектор закончил, он лишь машинально кивнул, и тот взял его за руку. Кристофер услышал, как у него за спиной открылась дверь в спальню, но не обернулся. Монк через выломанную дверь вывел его из дома.

На улице было прохладно и тихо. Соседка, прогуливавшая бассета, проводила их изумленным взглядом.

У дома стояла ничем не приметная машина. Паже подвели к ней и посадили на заднее сиденье. Молоденький полицейский сел рядом с ним и защелкнул наручники на руках. Вид у полицейского был самодовольный и важный.

Линч с Монком сели впереди, и Монк завел двигатель. Когда они отъезжали от дома, Кристофер заметил машину Карло.

Карло резко затормозил, и когда Монк делал поворот, Паже в боковое стекло увидел изумленное лицо сына.

— Все в порядке, — одними губами произнес Паже. На ходу он заметил лишь, что Карло что-то кричит ему, и вслед за этим лицо его растаяло, как мираж.

Следующие несколько минут показались Паже сном. Мимо проносились какие-то смутные картины; потом они оказались в подземном гараже. Машина заехала в стальной бокс и остановилась.

Они были в здании суда, но у Паже перед глазами неизменно стояло лицо сына.

У него за спиной захлопнулись двери бокса.

Молодой полицейский вытолкнул Паже из машины, а Монк открыл переднюю дверь бокса, и они очутились в тесной клетушке перед лифтом. Когда за ними закрылись двери лифта, Паже в изнеможении привалился спиной к стене.

Кабинка дернулась и медленно поползла вверх. До того самого момента, пока лифт не остановился на шестом этаже и они не очутились в другом тесном «предбаннике», Паже преследовало ощущение нереальности происходящего.

Там их уже поджидал плотного сложения человек в темных очках — заместитель шерифа. Он открыл стальные засовы и повел Паже вместе с его эскортом по длинному коридору. Затем он открыл металлическую дверь и они окунулись в невообразимую какофонию звуков: в комнате было полно служащих из ведомства шерифа, которые надзирали за очередной партией арестантов, представлявших собой самые что ни на есть отбросы общества. Многие из «новоселов» кутузки — в зависимости от того, находились ли они в эйфории, не успев отойти от наркотиков, или испытывали «ломку» от недостатка последних, — орали благим матом или жалобно поскуливали. В дальнем конце комнаты какие-то клерки за столами, напоминавшими банковские конторки, регистрировали стоявших перед ними арестованных. При этом им приходилось драть глотку, чтобы перекрыть стоявший в воздухе гвалт; закодированные обозначения конкретных правонарушений они вводили в компьютер. В углу, раскинув ноги, сидел какой-то чернокожий гомик-трансвестит и с тихим плачем мочился прямо под себя. Запах мочи преследовал Паже неотступно, словно этот запах источали сами бетонные стены каземата. Здесь молоденький полицейский снял с Паже наручники.

— Сюда, — рявкнул заместитель шерифа и втолкнул Паже в тесную, с бетонными стенами комнатку, оборудованную металлическим унитазом. — Раздеться, — последовал равнодушный приказ.

Паже влился в безымянную череду тех, кто не имел ни прошлого, ни будущего, ни собственной личности, ни жизни, ни души.

Под тяжелым взглядом своего тюремщика Паже снял с себя одежду.

— Согнуться, — приказал тот.

Паже знал, что это означает: некоторые умудрялись проносить с собой оружие или наркотики, используя в качестве тайника прямую кишку. Крис попробовал собраться с мыслями.

Когда он был снова одет, его втолкнули в мрачный бетонный отстойник, примыкавший к комнатке, и велели ждать.

Около двадцати содержавшихся в отстойнике черных, латинов и азиатов апатично взирали на него, не успев оправиться от пережитого потрясения, связанного с арестом. Паже понимал, что угроза быть избитым или изнасилованным ждет его позже, после регистрации, когда его поместят в камерный блок. Он старался не смотреть ни на кого.

Необходимо было рассуждать трезво и без всяких эмоций. Мысли о Карло и о Терри следовало отложить на потом, до того времени, когда он выйдет отсюда.

Дверь открылась, и к нему подошел Монк.

— Я буду сопровождать вас, — сообщил он. — На время регистрации.

И снова череда видений: Монк сквозь толпу пробирается к окошку регистратора, помощник шерифа, усатый латиноамериканец, вносит в компьютер дело Паже — обвинение в убийстве Рикардо Ариаса, — имя, адрес, отпечатки пальцев, фото; в другом бетонном склепе у него снова берут отпечатки пальцев — одуряющий запах мочи, словно в армейском сортире; его сажают на деревянный стул, напоминающий электрический, и еще раз фотографируют. Через пуленепробиваемое стекло Паже видит своих товарищей по несчастью, дожидающихся в отстойнике своей очереди, и вдруг замечает обращенный на него немигающий взгляд молодого мускулистого чернокожего — взгляд исполнен праведного гнева, и Паже понимает, что ему не простят маленьких привилегий, которыми он здесь пользуется.

— Я должен связаться со своим адвокатом, — обратился он к Монку.

Тот только пожал плечами. Паже подошел к висевшему на бетонной стене телефону и набрал номер Кэролайн. Нет ответа; только записанный на пленку голос Кэролайн, утонченный и слегка суховатый, умоляющий оставить сообщение для нее.

— Это Крис, — сообщил Паже. — Я в окружной тюрьме. Мне нужна камера особого режима.

Когда он повернулся, Монк протянул ему оранжевый комбинезон заключенного.

— Мне нужна отдельная камера, — сказал Паже.

Монк сунул комбинезон ему в руки.

— Оденьте это, — буркнул он.

— Послушайте… — начал было Крис, и тут зазвонил телефон.

— Это вас, — обращаясь к Монку, сказал помощник шерифа.

Монк взял трубку. С минуту он молча слушал, потом произнес несколько отрывистых фраз и повернулся к Паже.

— Оденьте, — повторил он.

Паже послушно натянул комбинезон. Помощник сложил его вещи в мешок и отнес в камеру хранения.

— Ну все, — произнес инспектор, — идемте.

Затем Паже очутился перед зарешеченной дверью, ведущей в окружную тюрьму; по обе стороны от него стояли Монк и тот заместитель шерифа, который обыскивал его, когда он разделся. Сквозь прутья решетки был виден тянувшийся метров на шестьдесят проход между двумя рядами камер; перед камерами, откуда раздавались крики заключенных, стояли надзиратели из службы шерифа. Лампы горели отвратительным желтым светом.

Раздался звонок, и дверь открылась. Монк пропустил Паже первым. Он услышал, как дверь за ним захлопнулась: послышался какой-то шепот, потом лязгнул замок.

Паже охватил страх; в то же время чувства его были обострены до предела. Он ощущал себя куском мяса, брошенным на конвейер, который неумолимо увлекал его в недра системы правосудия, и не было никакой силы, чтобы заставить этот конвейер остановиться. По обе стороны от него тянулись камеры, полные шального вонючего сброда — черномазые по левую руку, латиносы и азиаты — по правую; их содержали отдельно, чтобы избежать драк. Пройдя несколько шагов, он увидел камеры для душевнобольных, к которым были прикреплены санитары; услышал бессвязное бормотание и увидел обращенные на него пустые взгляды людей, пребывавших, казалось, в кататоническом ступоре. На полу блеснула лужа мочи.

— Куда мы направляемся? — спросил Паже.

Монк остановился.

— За покупками, — буркнул он. — Вы должны выбрать пятерых, которые внешне смахивали бы на вас. Хотя здесь едва ли наберется такое количество.

Паже в изумлении обернулся.

— Вы что, собираетесь провести опознание?

Монк кивнул.

— Выбирайте. Разумеется, это должны быть добровольцы.

«Думай», — приказал себе Паже.

Они не спеша подошли к очередной, отделенной прутьями, общей камере. Одни обитатели взирали на него с нескрываемой враждебностью, скукой или любопытством; другие дико орали, словно только что отловленные питомцы для какого-нибудь зверинца. Из толпы выступил бородатый латинос с изрытым оспинами лицом и морской татуировкой на теле; прижавшись вплотную к прутьям.

— Иди сюда, моя куколка. Я тебя жду не дождусь, — нежно заворковал он, при этом непристойно дергаясь.

Стараясь не смотреть на эту образину, Паже заглянул внутрь камеры. Там было человек двадцать: они ходили или валялись на койках; ни один из них не принадлежал к белой расе.

— Великолепный материал, — пробормотал Паже. — Кто бы ни был ваш свидетель, он все же должен отличить белого от черного.

Монк в ответ только хмыкнул, то ли соглашаясь, то ли выражая свое неодобрение.

— Пойдем дальше, — промолвил он.

Они подошли к следующей камере.

Там, растянувшись на койке, лежал смуглый парень с рыжеватыми волосами; на вид ему было лет двадцать. Когда Паже указал на него, он лишь пожал плечами, все своим видом давая понять, что ему смертельно скучно — так что почему бы и нет. Заместитель шерифа открыл камеру и жестом предложил ему выйти.

Добровольцев прибавлялось. Сухощавый бородач-шатен. Угрюмый человек примерно одного с Кристофером возраста и подходящий по росту. Коротышка с темными волосами, но зато с голубыми глазами. Они угрюмо тащились вслед за Паже и полицейскими, прикидывая, что бы это могло значить. Никто не произносил ни звука; ни у одного из них кожа не была такой светлой, как у Паже.

Проходя мимо последней камеры, Паже остановился, увидев белого заключенного.

Этот человек выглядел моложе, ему можно было дать лет тридцать пять, и волосы у него чуть больше, чем у Паже, отдавали в рыжину. Но он был одного с Крисом роста, имел такую же светлую кожу и голубые глаза. Они разглядывали друг друга сквозь разделявшие их стальные прутья.

Паже молча кивнул заключенному. Тот не спеша подошел к решетке.

— В чем дело? — спросил он с едва заметным южным акцентом.

— Я хочу, чтобы вы участвовали в процедуре опознания, — сказал Паже.

— Зачем мне это надо? — пожав плечами, проронил тот.

Паже кивнул в сторону остальных добровольцев и произнес:

— Дружище, ты мой единственный шанс выбраться отсюда.

Заключенный, прищурившись, бегло оглядел остальных, и по его скептическому выражению было понятно, что ни один из них и близко не напоминает Паже.

— Хорошо, — согласился он и протянул через прутья решетки руку. — Меня зовут Рэй.

— Крис, — ответил Паже и пожал его руку, которая на ощупь оказалась холодной и влажной. Больше говорить им было не о чем.

Рэя вывели из камеры.

Паже, а вслед за ним пятеро отобранных им заключенных проследовали по коридору назад к выходу; Монк держался сбоку, замыкал процессию заместитель шерифа. Двери отворились; в сопровождении двух охранников они проследовали по какому-то коридору, потом еще по одному и наконец оказались в забранном решеткой закутке, из которого вела металлическая дверь.

— Надеюсь, за этой дверью меня ждет мой адвокат, — сказал Кристофер, обращаясь к Монку.

Дверь открылась, и Паже вошел вместе с остальными. Они очутились на сцене какой-то аудитории, Сама сцена была освещена, в зале же царил полумрак. Вглядываясь в темноту, Крис мог различить какие-то тени, оттуда раздавались приглушенные голоса, однако самих людей он не видел.

— Кристофер, — услышал он голос из зала, — я здесь.

Паже молча кивнул. Тот факт, что Кэролайн обратилась к нему по имени, означал, что по каким-то причинам свидетель еще не прибыл.

— Так, — произнес Монк. — Теперь построились.

Все шестеро встали в одну линию. Монк раздал каждому карточку с номером; Рэй получил номер 3, Паже — номер 5. Взоры всех шестерых устремились в темное пространство перед ними.

Вспыхнула фотовспышка. Паже непроизвольно моргнул: это делали снимок процедуры опознания для суда. Затем темноту прорезали новые вспышки: теперь каждого участника снимали по отдельности.

Повисла тишина; потом со стороны тех, кто наблюдал за ними из темноты, возник какой-то шорох. Паже почувствовал, как накалилась атмосфера, — видимо, в зал только что привели свидетеля.

Там во мраке чей-то голос сухо и формально зачитывал: «Лица, обвиняемого в преступлении, здесь может и не быть. Вы можете не называть никого. Не следует выбирать кого-то ради того, чтобы угодить нам. Прежде чем назвать кого-то, убедитесь…»

Оттуда из темноты их пристально разглядывал свидетель.

— Номер первый, — произнес тот же официальный голос.

Вперед выступил темноволосый коротышка.

Тишина, потом слабый шепот.

— Хорошо, — произнес голос. — Номер второй.

Снова тишина, шепот и отбой.

— Номер третий.

Рэй сделал шаг вперед. Он стоял, распрямив плечи и напряженно вглядываясь в темноту.

— Повернуться направо, — скомандовал голос.

Рэй повиновался; Паже судорожно сжал в руке свой номер.

— Налево.

Рэй снова повернулся. Паже начал считать секунды. Когда он дошел до двадцати одного, тот же голос произнес:

— Встать в строй. Следующий номер четвертый.

Четвертого отмели сразу.

— Номер пятый, — сквозь шум в ушах услышал Паже.

Он вышел вперед.

Он вперил взгляд во тьму, почти физически ощущая присутствие там невидимого свидетеля. В зале воцарилось тягостное молчание.

— Повернуться направо, — прозвучала команда.

Приглушенные голоса в темноте; наконец на тридцатой секунде — новая команда:

— Повернуться налево.

У Паже увлажнились ладони. Он больше не считал, но ему показалось, что прошла вечность, прежде чем услышал:

— Встать в строй.

Номер шестой не отнял много времени.

Шесть человек стояли на сцене, обратив взоры к невидимой аудитории.

— Можно вернуться к номеру третьему? — Это был уже другой голос.

Женский — низкий и чуть хриплый. Паже впервые слышал его.

Рэй снова вышел вперед. Повернулся левым боком, потом правым, затем снова в анфас и так простоял довольно долго.

— Вернуться в строй, — раздалась команда.

Потом, уже тише, женский голос произнес:

— Можно еще раз номер пятый?

Паже выступил вперед и уставился в темноту. Команды повернуться не последовало.

— Это он. — Голос женщины заметно дрожал. — Я узнала его.

СОСТАВ ПРИСЯЖНЫХ

31 января — 1 февраля следующего года

1

Кристофер Паже вглядывался в лица потенциальных присяжных — их было около восьмидесяти человек, незнакомцев, еще недавно не имевших никакого отношения к его жизни, — и задавал себе один и тот же вопрос: кто же из них войдет в число тех двенадцати, которым суждено в скором времени определить его дальнейшую судьбу?

Он сидел в просторном зале судьи Джереда Лернера. Помещение представляло собой причудливое сочетание серости и величественности с претензией на урбанистический стиль. Стены были незатейливо отделаны под светлое дерево; квадратные плафоны флуоресцентных ламп светили немилосердно ярко. А расположенные за низкой деревянной перегородкой видавшие виды скамьи для публики вместе с восседавшими на них многочисленными потенциальными присяжными вызывали в воображении образ переполненной классной комнаты в неказистой, испытывающей финансовые трудности средней школе. Однако присутствие облаченного в черную мантию судьи придавало всему собранию некоторую важность. В зале царила гнетущая атмосфера (словно перекрыт доступ воздуху), какая обычно бывает только перед началом процесса о тяжком убийстве. Вдоль стен выстроились репортеры; одни юристы нетерпеливо ерзали на своих местах, другие — отрешенно уставились в пространство; сам Лернер — человек с резкими чертами лица и темной бородкой, выдававшейся вперед, словно нос корабля, — выглядел раздраженным и настороженным.

Паже сидел рядом с Кэролайн. Он не мог себе позволить роскоши хотя бы на минуту расслабиться, понимая, что каждый из вероятных присяжных пристально наблюдает за ним. Следуя хитроумным наставлениям адвоката, он сидел почти неподвижно, сложив перед собой руки, стараясь произвести впечатление человека серьезного и собранного.

Никаких итальянских галстуков, никаких двубортных пиджаков или выглядывающих из нагрудного кармана носовых платков. Он не мог избавиться от тревожного чувства, что выглядит неестественно и даже нелепо. Защитная мина угодливо-приторной вежливости, которую он изображал на лице по настоянию Кэролайн, только усугубляла унижение, испытываемое от того, что он предстал перед судом по обвинению в предумышленном убийстве и теперь целиком зависит от искусства Кэролайн и от непредсказуемости дюжины незнакомцев, чьим причудам он должен потакать всем своим видом и каждым жестом. В глубине души Крис все еще не верил, что Рикардо Ариас оказался способен подвергнуть его такому испытанию.

Разумеется, приятно сознавать — не без горькой иронии отметил он про себя, — что его материальное положение позволяет ему раскошелиться, дабы заручиться превосходной защитой в лице Кэролайн Мастерс и детектива Джонни Мура, скромно сидевшего сейчас у него за спиной. Однако в зале не было ни Карло, ни Терри: по ходатайству Виктора Салинаса судья Лернер запретил им как потенциальным свидетелям присутствовать на заседаниях.

Салинас сидел, с нарочитой небрежностью развалясь вполоборота в кресле, и, держа руки в карманах, разглядывал собрание кандидатов в присяжные. От внимания Паже не могло ускользнуть, что это спокойствие напускное: Салинас лихорадочно прикидывал, какой будет скамья присяжных по этническому признаку и как добиться избрания такого состава суда, члены которого, движимые предубеждением или личными пристрастиями, вернее всего, признали бы Паже виновным в совершении тяжкого убийства первой степени. Им предстояло разыграть шахматную партию, где ничья невозможна, — Виктору, так же как и Кэролайн, предстояло на основе собственной интуиции и собственных познаний в области социологии, социопсихологии и теории рас отсеять неугодных им кандидатов, чтобы в конечном счете из восьмидесяти осталось только двенадцать.

Внешне процедура выглядела простой: бейлиф одновременно приглашает на скамью присяжных двенадцать кандидатов, и судья Лернер задает им вопросы с целью установить уровень компетентности и способность сохранять полную беспристрастность во время процесса. В случае явной невозможности для кандидата отправлять обязанности присяжного по данному делу Лернер может самостоятельно принять решение об отводе кандидатуры. Об этом же могут ходатайствовать — по имеющимся у них основаниям — Кэролайн как представитель защиты и Салинас со стороны обвинения. Но подлинное искусство заключалось в умении использовать право безусловного отвода без указания причины. По процедуре стороны могли двадцать раз воспользоваться такой возможностью, причем в любое время до того, как кандидат включался в списки присяжных. Пользоваться этим правом следовало крайне осторожно. Паже неоднократно был свидетелем того, как сторона защиты, израсходовав все отводы, вынужденно соглашалась на избрание чудовищного присяжного, навязывавшегося ей обвинением, что в дальнейшем приводило к вынесению обвинительного приговора. Было очевидно, что Кэролайн придется нелегко: первая партия приглашенных на скамью присяжных, среди которых преобладали молодые мужчины — выходцы из Латинской Америки, вряд ли отвечала ее ожиданиям.

— Ну что же, — произнес Лернер тонким пронзительным голосом, и в зале мгновенно установилась тишина. Он обратился к первым двенадцати кандидатам: — Как вам известно, мы разбираем дело обвинения против Кристофера Паже. Ответчик Кристофер Паже обвиняется в совершении убийства Рикардо Ариаса. Ни суд, ни адвокаты никоим образом не желают смутить вас или сбить с толку. Единственная наша цель сейчас — выяснить, способны ли вы справедливо и непредвзято рассмотреть это дело.

Кэролайн коснулась руки Паже, словно желая приободрить его. Однако он понимал, что Мастерс должна совершить нечто большее, нежели просто отобрать объективных присяжных. Она должна найти среди кандидатов тех, кто вынесет оправдательный приговор человеку, который отказался давать показания в свою защиту.

— Прежде всего, — сказал Паже, — Салинас должен представить неопровержимые доказательства того, что это не самоубийство. Если он не в состоянии сделать это — я свободен.

Они с Кэролайн сидели в прохладном полумраке ресторана «Маса»; прошли сутки после ареста Паже. Предыдущую ночь он провел, лежа на койке в одиночной камере, прислушиваясь к доносившимся из соседних камер приглушенным крикам — то ли протеста, то ли безумия, — к монотонному звуку шагов охранников в коридоре. Кэролайн и Маккинли Бруксу после продолжительных препирательств удалось договориться о сумме залога. Однако требуемую сумму, полмиллиона долларов, удалось собрать только в середине следующего дня. Вернувшись домой, Паже долго мылся, избавляясь от тюремных запахов, потом разговаривал с Карло, а позже с Терри, стараясь по возможности успокоить обоих, что оказалось непросто. Разговор с Кэролайн также был тяжелым: оба сознавали, что им как можно быстрее требовалось выстроить свою тактику защиты. Кэролайн поступила весьма благородно, пригласив его именно в ресторан «Маса», в котором все напоминало Крису о его привычном, далеком от тюремного мире.

Мастерс пригубила свой коктейль — «Манхэттен».

— Конечно, можно было бы строить защиту, исходя из версии о самоубийстве, — сказала она. — Однако осмотр места происшествия и тела, похоже, убедили медицинского эксперта, что Рики действительно убили. Нам придется не только поколебать уверенность медэксперта, но и заставить присяжных поверить, что Ариас на самом деле хотел покончить с собой. — Кэролайн нахмурила брови и добавила: — Они должны понять, что дело не только в твоих приятных манерах.

Паже понимал — последнее замечание адвоката объяснялось не просто привычкой отпускать колкие шутки: она намекала на то, что еще недостаточно узнала о личности Рикардо Ариаса, чтобы выдвигать версию, отличную от версии об убийстве.

— Мотивы самоубийства налицо, — произнес Паже. — От него ушла жена, у него не было работы; кроме того, он болезненно переживал судебную тяжбу об опекунстве.

Однако это, видимо, не убедило Мастерс.

— Возможно, — заметила она. — Но этого недостаточно. Мне нужен детектив, Крис, и я бы предпочла кандидатуру знакомого тебе Джонни Мура, если ты не против. Помимо всего, важно узнать всю подноготную Рикардо, все неблаговидные факты его биографии, даже если бы они относились к его школьным годам. Готова биться об заклад, что на его счету не только вы с Терри.

— Возможно. Однако сам по себе тот факт, что у Рики были какие-то причуды, не имеет отношения к убийству.

Кэролайн с какой-то особой женственностью приложила пальчик к губам, на которых играла задумчивая улыбка.

— Я хочу вызвать у присяжных отвращение к этому типу. Мне нужен только предлог, чтобы представить его в невыгодном свете.

— Все, что тебе нужно, — сказал Паже, — это судья, который будет смотреть на твои проделки сквозь пальцы. Мне на ум приходит один-два, не больше.

Кэролайн, чуть прищурившись, отвела взгляд, однако на губах ее блуждала та же самая улыбка.

— Предоставь это мне, — промолвила она.

Она говорила сдержанно-равнодушным тоном, и Паже показалось, что она чего-то недоговаривает.

— Очевидно, — задумчиво произнес он, — можно даже предположить, что Рики на протяжении всей своей жизни отличался психической неуравновешенностью или что с тех самых пор, как он посещал детский садик, еще у доброй дюжины людей, сталкивающихся с ним, имелись веские причины прикончить его. Скажем, у его учителя из шестого класса.

Кэролайн молча огляделась вокруг. Их столик находился в самом углу. Трое официантов с услужливо-почтительным видом обслуживали немногочисленных, хорошо одетых посетителей — в основном семейные парочки и бизнесменов, отдыхавших за счет фирмы, — которые пришли, чтобы принять участие в трехчасовой дегустации новых изысканных блюд. Наконец Кэролайн тихо промолвила:

— На сегодняшний день, мне, как и тебе, известен еще лишь один вероятный подозреваемый. На самом деле куда более вероятный, чем ты сам.

Паже поставил свой бокал.

— Это невозможно.

— Технически или вообще? — испытующе глядя на него, спросила Кэролайн.

— И то и другое.

Слабое подобие улыбки вновь появилось на ее губах.

— Полагаю, мне нет надобности упоминать и про Карло, который тоже не имеет алиби.

Паже едва не расхохотался от неожиданности.

— Нет, — ответил он. — Здесь я очень сентиментален.

Кэролайн, чуть наклонив голову, промолвила:

— Тогда у нас много работы. Надеюсь, ты не будешь возражать, если дело вынесут на рассмотрение суда не через шестьдесят дней, а позже.

Сделав глоток холодного, освежающего мартини, Паже сказал:

— Нет, не стоит откладывать.

Выпрямившись, Мастерс устремила на него пристальный взгляд, всем своим видом давая ему понять, что он глупец.

— Но обвинение ушло далеко вперед. Мы отстаем, и нам — мне — необходимо время, чтобы выработать стратегию защиты.

Крис сидел, потупив взор, словно стараясь разглядеть дно бокала.

— Но в этом случае, — заметил он, — у Салинаса и Монка будет еще больше времени, верно ведь?

Кэролайн откинулась на спинку стула. Их разделяло больше, чем просто расстояние; в ее взгляде появилась настороженность, которой прежде не было.

— Кристофер, это означает, что они могут обнаружить что-то еще?

Ее вопрос, заранее предполагавший ответ, застал Паже врасплох: он вдруг ясно осознал собственное бессилие — кроме Кэролайн, ему не на кого было положиться.

— Я не желаю, чтобы это довлело надо мной постоянно, — в отчаянии проговорил он. — Каждый лишний день будет для меня пыткой. Я буду жить точно взаймы.

Кэролайн гневно тряхнула головой.

— Тогда представь себе, сколько дней ты проведешь в тюрьме, если мы не сделаем все, что в наших силах. Черт побери, по крайней мере, пока ты на свободе. Самое большее, на что ты можешь рассчитывать по окончании процесса, — это остаться на свободе. — Не в силах сдержать эмоции она схватила его за руку. — К тому же следует вот еще о чем подумать. Свидетельница, которую они нашли, далеко не молода. Со временем многое стирается в памяти, а случается, что свидетели умирают. Думаю, без нее победа будет на нашей стороне.

Их взгляды встретились.

— Кэролайн, еще позавчера будь я на твоем месте, то сам бы дал точно такой же совет. Однако прошли лишь сутки с тех пор, как мне предъявлено обвинение в убийстве, а в моей жизни уже все переменилось — мои отношения с Карло, с Терри, даже мое представление о времени. Не уверен, что почувствую вкус сегодняшнего ужина.

— В таком случае подумай хотя бы о Карло. — Кэролайн наклонилась вперед. — Предположим, что тебя признают виновным. Тогда, если удастся, мы потянем время, а потом подадим на апелляцию, Карло успеет поступить в колледж, прежде чем ты отправишься в тюрьму. Он сейчас в предпоследнем классе? Так что на счету каждый месяц.

Такое сочетание прагматизма и сентиментальности поразило Паже не меньше, чем услышанные из уст собственного адвоката рассуждения о последствиях обвинительного приговора. Ему показалось невероятным, что Кэролайн, у которой своих детей не было, смогла так тонко почувствовать природу его страха.

— Я не в состоянии передать тебе, — тихо произнес он, — как меня пугает сама мысль о тюрьме — я боюсь не столько за себя, сколько за Карло.

— В таком случае, — с невозмутимым видом произнесла Мастер, — вместо того чтобы заниматься самооправданием, лучше позаботиться о нем.

— Кэролайн, а ты, оказывается, можешь бить ниже пояса, — искоса взглянув на нее, сказал Крис.

Это замечание, похоже, удивило Кэролайн, но затем ее лицо смягчилось.

— Только когда меня вынуждают.

Увидев, что его потребность найти в ком-то понимание не остается безответной, Паже вздохнул с облегчением.

— Ты даже не можешь представить себе, сколько я размышлял об этом, — сказал он. — В том числе и о том, повлияет ли отсрочка слушаний на вероятность вынесения мне оправдательного приговора.

Кэролайн посмотрела на него пытливым взглядом, пытаясь понять, что стоит за его последней фразой, потом впервые задала вопрос:

— Ты рассматривал, помимо прочего, вероятность своего отказа от дачи показаний?

Паже понимал, что смена предмета разговора неслучайна. Он старался говорить невозмутимо, как если бы вел теоретическую дискуссию с коллегой:

— Здравый смысл подсказывает поступить именно так. Меня могут невзлюбить присяжные, или Салинас выставит в невыгодном свете.

Не отводя от него взгляда, Кэролайн оперлась подбородком на сцепленные пальцы рук.

— Такое, разумеется, возможно. Но, с другой стороны, ты привлекательный мужчина, у тебя превосходная репутация. И что еще более важно — ты примерный отец, который никогда не сделает ничего такого, что могло бы поставить его ребенка в трудное положение или как-то повредить ему, ведь так? К тому же, в конечном счете, ты можешь оказаться единственным свидетелем, чьи показания достойны внимания. — Кэролайн помолчала, словно соображая, стоит ли ей говорить то, что она хотела, затем тихо добавила: — Крис, присяжные зачастую склонны прощать маленькую ложь, сказанную полиции кем-то, кто вызывает их расположение. Большинство заседателей в душе понимают, что при определенных обстоятельствах они и сами могли бы солгать тому же Чарлзу Монку. Но они никогда не простят, если ты начнешь водить за нос их.

Паже уловил, что за ее внешним спокойствием кроется легкая растерянность. Он не сразу понял, что вопреки своему профессионализму и здравому смыслу Кэролайн в душе хотела, чтобы он оказался невиновен.

— Допустим, я отказываюсь давать показания, — сдержанно произнес он. — Я всегда могу изменить свое решение.

Некоторое время Мастерс молчала, устремив на него неподвижный взгляд, затем сказала:

— Ты не пробовал здесь заливную семгу? Восхитительная вещь.

Сидя рядом с Кэролайн, Паже внимательно наблюдал, как судья Джеред Лернер, почитаемый в среде местной адвокатуры, задает вопросы первому кандидату в присяжные.

По данным Джонни Мура, Элис Мейган, рыжеволосая ирландка средних лет, была добропорядочной католичкой, матерью четырех детей; она двадцать лет проработала телефонисткой; муж ее служил учителем в приходской школе, а брат — охранником. Паже, Кэролайн и Джонни Мур, оценивая кандидатов по пятибалльной шкале, заведомо поставили ее лишь на четвертое место, исходя из тех соображений, что Элис, скорее всего, была слишком законопослушной и склонной чересчур доверяться мнению сильных мира сего. Паже понимал, что все это могло на поверку оказаться вздором, однако надо было с чего-то начинать, потому что, если кандидатура Элис не вызовет возражений со стороны Лернера, Кэролайн придется принимать решение: использовать ли право защиты на безусловный отвод присяжного или нет.

Именно поэтому Джеред Лернер в качестве судьи вполне устраивал их. Не прошло и нескольких минут, когда он уже узнал, считает ли Элис ответчика заранее виновным; понимает ли она, что виновность должна быть абсолютно доказанной, а также, что бремя доказательства виновности целиком и полностью лежит на стороне обвинения. Все эти принципиальные положения Лернер старался вдолбить в головы потенциальных присяжных еще до начала процесса.

Элис Мейган на каждый вопрос ответила утвердительно.

Лернер подался вперед; клинышек его бородки был устремлен в сторону Элис; под немилосердным светом флуоресцентных ламп матово поблескивала его лысина.

— Некоторые считают, — произнес судья, — что, если ответчик отказывается давать показания, значит, он или она что-то скрывают. Каково ваше мнение по этому поводу?

Защита могла только приветствовать такую постановку вопроса, позволявшую Элис открыто изложить свои убеждения. Паже повернулся к Кэролайн; в его взгляде можно было прочесть молчаливую благодарность за то, что ей удалось добиться назначения на это дело судьи Лернера.

— Как ты этого добилась? — спрашивал он ее утром, когда они направлялись в зал, закрепленный за Лернером. То обстоятельство, что из одиннадцати судей предпочтение было отдано Лернеру, показалось Паже не простой случайностью.

— Строго говоря, я ничего такого не предпринимала, — с улыбкой произнесла Кэролайн.

— Объясни, что на твоем языке означает «ничего такого».

— На днях я увидела его, — пожав плечами, сказала Мастерс, — на встрече бывших общественных защитников.[26] Он спросил меня, чем я сейчас занимаюсь, и я немного рассказала ему о нашем деле, о котором он, разумеется, уже читал. И намекнула, что процесс обещает быть захватывающе интересным. — Кэролайн снова улыбнулась. — В конечном счете, судьям не чуждо ничто человеческое. В случае со мной ты наверняка имел возможность убедиться в этом еще до начала процесса по делу Карелли. Так что, полагаю, Джеред Лернер мог и сам напроситься вести это дело.

Паже заметил, как помрачнел Виктор Салинас, услышав ответ Элис Мейган.

— Если обвиняемый отказывается давать показания? — удрученно переспросила она. — По правде говоря, я затрудняюсь ответить.

Лернер одарил ее обворожительной улыбкой:

— Уверен — вы просто никогда не думали в такой плоскости. Почему бы вам не поразмышлять об этом сейчас? Попробуйте, например, представить, что мистер Паже отказался давать показания, и определите ваше отношение.

Элис чуть склонила голову и искоса взглянула на судью.

— Думаю, мне бы это не очень понравилось. Я хочу сказать, что у присяжных на процессе по делу об убийстве не должно остаться никаких вопросов к обвиняемому, и ему не следует ничего от нас утаивать.

Именно такого предвзятого отношения и боялись Кэролайн и Паже. Так же, как и Салинас, они не отрываясь смотрели на судью.

Лернер задумчиво погладил бородку.

— Уверены ли вы, — отчетливо произнес он, — что ваши суждения по этому делу будут взвешенны и объективны в случае, если он действительно откажется давать показания?

Элис мгновение колебалась, затем чуть заметно кивнула:

— Нет, я не уверена в этом. Но, разумеется, я бы попыталась, Ваша честь.

Краем глаза Паже видел, с какой надеждой смотрит на Лернера Салинас.

— Пожалуйста, — затаив дыхание, прошептала Кэролайн, — заяви ей отвод.

Лернер кивком выразил Элис свое одобрение.

— Уверен, что вы попытаетесь, миссис Мейган, — произнес судья. — И весьма признателен вам за сотрудничество. Однако во имя справедливости я вынужден освободить вас от обязанностей присяжного.

Салинас отвернулся.

— Порядок, — пробормотала Кэролайн.

— Маленькая расистская хитрость процедуры выборов присяжных в Сан-Франциско, — сказал как-то Кэролайн Джонни Мур, — состоит в том, что защита должна отсеять как можно больше кандидатов из числа азиатов. Думаю, ты согласишься, что это относится и к делу Криса?

Они втроем — детектив, Паже и Кэролайн — как раз собрались в офисе Мастерс, чтобы определить тактику поведения защиты во время отбора состава присяжных. Но если Крис и Кэролайн выглядели так, словно были неотъемлемой частью интерьера, то Джонни Мур — со своей седой бородой, багровой, как у бывшего алкоголика, физиономией, в шерстяном спортивном блейзере, вельветовых брюках и тенниске с расстегнутым воротом — больше напоминал неимущего клиента, направленного к Кэролайн из юридической консультации.

— Азиатов? — повторила Кэролайн. — Это смотря какие азиаты. Если брать иммигрантов или неассимилированных, то я согласна: они склонны во всем полагаться на авторитет властей, забывая при этом о презумпции невиновности. Но дайте мне выходца из Азии во втором или третьем поколении, особенно имеющего высокооплачиваемую профессию и хорошее образование за плечами, и все будет иначе. По крайней мере, в этом случае я не стала бы тревожиться по поводу возможного проявления классовой ненависти. — Женщина сидела, откинувшись на спинку кресла и заложив руки за голову; на носу у нее, ближе к кончику, сидели очки для чтения. — Хорошо, — сухо добавила она. — С азиатами ясно. Кто следующий?

— Латины, — откликнулся первым Паже. — По двум причинам: один живой, один мертвый.

Кэролайн согласно кивнула:

— Салинас и Рики. Слишком велики шансы, что первый будет отождествлять себя со вторым.

— Это очевидно, — вставил Мур. — Мужчина-латиноамериканец отпадает. Точка.

Кэролайн скептически пожала плечами.

— Здесь не существует абсолютных критериев, — сказала она. — При отборе присяжных. Версия обвинения строится на данных правоохранительных органов: Салинас намерен представить суду показания судебно-медицинского эксперта, затем заключения, к которым пришел Монк, после чего будет убеждать присяжных, чтобы они поверили в то, что Рики убили. Я же, помимо прочего, рассчитываю доказать, что окружной прокурор ведет нечистую игру, и все это — не что иное, как необоснованное судебное преследование, смахивающее на месть. Так что нам следует остерегаться «синих воротничков»: рабочие на производстве недолюбливают богатых и могут солидаризироваться с полицией.

Мур взглянул на Паже и многозначительно произнес:

— Или с теми, кто переживает из-за несовершенства собственной версии.

Кэролайн улыбнулась одним уголком рта и не без иронии заметила:

— Да. Мы с Крисом обсуждали такую возможность.

Возникла неловкая пауза. Кэролайн избегала смотреть на Паже; вместо этого, словно сосредоточившись на какой-то мысли, она устремила взгляд в одну точку, куда-то поверх его головы.

— Я бы также исключил людей, патологически не переваривающих адвокатов, — заполняя паузу, проронил Кристофер.

— Разумеется, — сказала Кэролайн, складывая на груди руки. — Итак, кого же мы хотим?

— Говоря обобщенно, — минуту поразмыслив, ответил Паже, — нужно заручиться поддержкой коалиции вечных поборников гражданских прав — евреев и чернокожих. Евреев — из-за их гуманистической традиции, которая, в частности, проявляется в сочувственном отношении ко всем униженным и оскорбленным. А чернокожих, потому что черная община на собственной шкуре испытала, что полиция не лишена предрассудков.

Кэролайн явно сомневалась.

— Тебе не кажется, что Монк не вписывается в эту схему? — спросила она. — К нему прислушиваются и его уважают. Откровенно говоря, меня устроил бы любой, не доверяющий авторитетам.

— Вот почему для нас важно наличие образования, — озабоченно проговорил Мур. — Особенно в сочетании с воображением. Успех зависит от того, удастся ли нам отобрать присяжных, обладающих абстрактным мышлением — способных представить себе альтернативные версии случившегося, доказать которое невозможно. Нам бы крупно повезло, если бы присяжные оказались все как на подбор белыми, выходцами с восточного побережья, выпускниками Йельского университета и к тому же исповедовали бы здоровый либерализм.

Кэролайн недоверчиво покачала головой.

— Даже если мы и подберем именно таких, Салинас их зарубит. — С мрачной улыбкой она обратилась к Муру: — Может, ты сможешь подобрать для нас парочку «артишоков».

На лице Мура отразилось недоумение. Паже знал, что на профессиональном жаргоне адвокатов слово «артишок» означало присяжного заседателя, по одному виду которого можно сказать, что тот без всякой видимой причины способен помешать суду присяжных прийти к единому мнению. И отобрать такого присяжного в адвокатской среде считалось величайшим искусством. Крис хорошо помнил, как однажды суд присяжных (в заведомо проигрышном для защиты деле) зашел в тупик, когда ему удалось протащить туда заседателя, который после процесса подошел к нему и с выпученными глазами спросил, доживет ли цивилизация до конца двадцатого столетия.

— Артишок, — объяснил Паже Муру, — это присяжный, который уверен, что я невиновен только потому, что так его учила покойная мамаша.

Мур улыбнулся.

— Артишоки бывают разные, — охотно добавила Кэролайн. — Скажем, вам могут потребоваться женщины, одержимые страстью к немногословным блондинам.

Она произнесла это тоном самой невинности, однако явно намекая на Паже. Он испытал чувство неловкости, вспомнив, что вынудил своего адвоката, против ее желания и не объясняя причин, согласиться с тем, чтобы процесс не откладывали — на самом же процессе ему не придется говорить ни слова.

— Возможно, не все наши предпосылки выглядят бесспорными, — ровным голосом сказал Кристофер. — Однако следует признать, что мы должны избавиться от людей, заранее отравленных пропагандой в прессе. И кем бы ни являлись кандидаты на скамью присяжных, не следует допустить, чтобы среди них оказались те, у которых такие вещи, как самоубийство или судебная тяжба об опекунстве, связаны с личными переживаниями. — Он помолчал, затем тихо добавил: — В данном случае это относится и к такому явлению, как совращение несовершеннолетних.

Кэролайн устремила на него исполненный неподдельного сочувствия взгляд, но уже в следующее мгновение заговорила сухим казенным языком:

— Все это прекрасно. Но Салинас отлично понимает подобные тонкости, о чем бы мы здесь ни договаривались. Едва на горизонте появятся кандидаты, отвечающие нашим ожиданиям, он их зарубит. В конечном счете, все кончится лотереей, когда придется идти на компромисс и полагаться на интуицию. Возможно, нам с Виктором предстоит неоднократно разыгрывать одного и того же кандидата. И один из нас обязательно ошибется.

— К чему ты клонишь, Кэролайн? — с тревогой в голосе спросил Паже.

— К тому, что в критический момент я буду полагаться на интуицию не Виктора Салинаса и даже не на твою, а исключительно на свою собственную, — твердо заявила Кэролайн. Затем, помолчав, закончила уже более миролюбивым тоном: — Когда дело дойдет до последнего присяжного, Крис, я хочу сама принимать решение. Потому что именно мне предстоит убеждать этого самого присяжного, что ты никого не убивал.

Паже с беспокойством отметил, что Виктор Салинас способен произвести благоприятное впечатление на публику.

Он как раз задавал вопросы двадцать третьему из первых двадцати четырех кандидатов в присяжные. К этому моменту были отобраны уже трое: школьный учитель, белый; чернокожий, служащий банка, и филиппинка средних лет, работавшая стенографисткой. Всех троих отобрали в результате компромисса. Строго говоря, никто из них не отвечал представлению как защиты, так и обвинения об идеальном составе скамьи присяжных. Сторону обвинения могла устроить разве что филиппинка, да и то Кэролайн считала, что та поддается убеждению. Мастерс была уверена, что это самое большее, на что могла рассчитывать сторона защиты, не идя на открытую конфронтацию с Салинасом. Из остальных двадцати троим, которых защита нашла подозрительными, заявил отвод сам Джеред Лернер. Семь раз использовал свое право безусловного отвода Виктор Салинас, причем со стороны могло показаться, что он выбирает жертвы наугад, если бы не одно обстоятельство: все имели высокий образовательный уровень. Кэролайн дала от ворот поворот уже десяти кандидатам — среди них были пять латиноамериканцев, два иммигранта из Азии, врач-японец, недавно проигравший тяжелый процесс об опекунстве, племянник нью-йоркского полицейского и чернокожий, отставной сержант, который, по словам Мастерс, был более военным, нежели воинственным.

Пул присяжных вызывал у нее серьезную озабоченность. До сих пор, если не считать филиппинки-стенографистки, Кэролайн строго придерживалась разработанной тактики. Однако и сама она, и Паже признавали, что адвокат слишком часто обращается к своему праву давать отвод, не указывая причин. Беспокоило ее и еще одно обстоятельство.

— Мы исключаем чересчур много представителей нацменьшинств, — прошептала она Паже. — Присяжные могут подумать, что мы относимся к ним с предубеждением.

Кристофер согласно кивнул. Однако те десять кандидатов, которых исключила Кэролайн, наверняка могли бы представлять интерес для Салинаса. Теперь они беспомощно взирали, как тот беседует со своей очередной жертвой. Паже дорого заплатил бы, чтобы получить именно такого присяжного: это была обаятельная шестидесятилетняя еврейка по имени Мариан Селлер. Муж — кардиолог, две дочери — одна преподавала романские языки, вторая училась на последнем курсе университета по специальности антропология, сама она активно занималась благотворительностью. Джонни Мур наклонился вперед, чтобы шепнуть Кэролайн и Паже, что она им подходит, — те согласно переглянулись.

Салинас стоял возле скамьи присяжных и с обаятельной улыбкой обращался к Селлер:

— Ваша семья примечательна хотя бы тем, что ни один ее член не учился на юриста. Это что — простая случайность или еще одно подтверждение хорошего воспитания?

Когда Салинас отпустил эту внешне невинную шутку, по залу прокатился смешок. Паже, конечно, понимал, что эта шутка была заранее подготовлена. Салинас рассчитывал таким образом как бы отмежеваться от представителей своей профессиональной касты. Виктор всем своим видом давал понять, что он не из этих юристов, а, напротив, стоит на страже добропорядочных обывателей, защищая их от злых козней противных адвокатов.

Селлер натянуто улыбнулась.

— Это просто случайность, — произнесла она. — Впрочем, ни одна из наших дочерей не пошла учиться и на врача. А ведь мой муж — медик.

Салинас сунул руки в карманы.

— Но вам доводилось общаться с людьми, профессионально занимающимися юриспруденцией?

— Да, мистер Салинас. Мы с мужем пользуемся услугами одного и того же адвоката вот уже двадцать пять лет.

— И вы довольны им?

Селлер решительно кивнула.

— Да, вполне. Гарольд помог моему мужу создать профессиональную корпорацию. И он отлично ведет все наши дела. Он больше чем советник — он наш друг.

— Ей конец, — шепнул Паже, повернувшись к Кэролайн.

Словно в подтверждение, Салинас произнес:

— Это все, миссис Селлер, что я хотел узнать.

С этими словами он сел.

— Добрый день, миссис Селлер. — Кэролайн, встав со своего места, направилась к скамье присяжных.

— Добрый день. — Та доброжелательно улыбнулась в ответ.

— Думаю, из вопросов мистера Салинаса вам стало понятно, что профессия самого мистера Паже — адвокат, — произнесла Кэролайн.

— О да.

Кэролайн мельком взглянула на Салинаса и снова обратилась к Селлер.

— Миссис Селлер, исходя из собственного опыта, какое у вас мнение относительно профессиональной этики представителей этой профессии?

Селлер с явным интересом подалась вперед:

— О, я весьма высокого мнения об их порядочности. Например, наш адвокат — это человек чести. Из опыта своих занятий благотворительностью я знаю, как много юристы дают обществу — и в смысле денег, и в смысле услуг.

На сей раз Кэролайн посмотрела на Салинаса с кривой усмешкой — чтобы это увидели остальные кандидаты — и лишь после этого снова повернулась к Селлер.

— Мне было приятно познакомиться с вами, — сухо изрекла она. — Хотя, к сожалению, наше знакомство, скорее всего, будет коротким.

Со стороны прессы раздалось покашливание, словно кто-то старался подавить смех. Кэролайн вернулась на место и увидела обращенный на нее злобный взгляд Салинаса. Последним своим замечанием она дала ясно понять — Салинас пытается сыграть на предубеждении определенной части общества против адвокатов. Теперь перед ним стояла дилемма: либо отвергнуть кандидатуру Селлер и тем самым укрепить суд в этом мнении или уступить и получить присяжного, который его откровенно не устраивал.

Судья Лернер с нескрываемым интересом посмотрел на обвинителя.

— Итак, мистер Салинас? — спросил он.

Паже знал, что Салинасу было вовсе не обязательно принимать решение немедленно. Но тот привык решать сразу, полагаясь на первое впечатление и собственную интуицию. Выражение его глаз выдавало борющийся в нем страх совершить неверный шаг и уязвленную профессиональную гордость. Он распрямился и наконец излишне громко произнес:

— Обвинение принимает кандидатуру миссис Селлер.

— Ну, Виктор, как же так, — затаив дыхание, пробормотала Кэролайн, — это на вас не похоже.

В 5.30 в заседании сделали перерыв.

Самой большой удачей Кэролайн была Мариан Селлер. Она уже использовала четырнадцать отводов — осталось всего шесть; если бы Джеред Лернер по собственной инициативе не отклонил двух прополицейски настроенных кандидатов, дело обстояло бы совсем плохо. Среди тех восьми присяжных, которые прошли отбор, Кэролайн была вынуждена пропустить двух выходцев из Азии — медработника-китайца и двадцатилетнего иммигранта из Вьетнама. Право отвода она применяла главным образом к латиноамериканцам. Ей самой это было не очень по душе, так как на завтрашнем заседании ожидалось еще больше кандидатов из числа выходцев из Азии и Латинской Америки, а также людей с низким образовательным уровнем. Поэтому, когда Паже предложил пересмотреть их отношение к подбору присяжных, Мастерс с готовностью согласилась.

Они выехали из подземного гаража на черном «мерседесе» Кэролайн. Паже с удивлением обнаружил, что уже стемнело (с началом процесса он совершенно утратил связь с внешним миром). Крис знал всю предстоящую программу: они будут сидеть за столом в конференц-зале; перед ними разложат сандвичи и опросники для пула присяжных; он позвонит Карло и Терри, а затем они потратят целый вечер, пытаясь проникнуть в мысли незнакомцев, которые пока существовали для них только на бумаге.

Женщина повернула на Мишн-стрит; по левую руку вздымались мрачные громады зданий делового района.

— Не возражаешь, если я открою верхний люк? — спросил Кристофер. — Душно, как будто мы весь день летели на самолете.

Кэролайн улыбнулась:

— Как будет угодно.

Паже нажал на кнопку и откинулся на сиденье, стараясь разглядеть звезды на залитом искусственным светом небосклоне. Иногда он представлял свою жизнь чередою отчетливых моментальных снимков. И сейчас, ощущая легкий бриз на лице, Паже всматривался ввысь. Ему показалось, что видит звезду, и он вспомнил ту ночь, когда они с Терри ходили на яхте.

С тех пор минуло месяца полтора. Паже тяготило постоянно находиться дома, а пойти было решительно некуда — везде на них устремлялись любопытные взоры. И когда он предложил Терри отправиться на яхте, она тут же согласилась.

Было прохладно и безветренно. Терри, в кожаной куртке, которую Крис купил в Венеции, сидела на корме. Ветра практически не было, и они медленно дрейфовали посреди залива Сан-Франциско. Их окружала черная вода; вдали взбегали на холмы огни большого города; по мосту «Золотые ворота», словно рабочие муравьи, ползли автомобили. Казалось, что небо над ними вспыхивает все новыми звездами и, оторвавшись от города, уносится куда-то вдаль, в сторону округа Марин. Паже смотрел на звезды, потом перевел взгляд на Терри: ее черные волосы блестели в лунном свете, а лицо никогда не казалось столь прекрасным. Паже хотелось одного — не отрываясь глядеть на нее.

Глаза Терезы были печальны. Потом она спросила:

— Почему ты не хочешь давать показания?

— Терри, я надеялся забыть об этом, — ответил он. — Хотя бы сегодня.

Он почувствовал на себе ее взгляд.

— Вам с Карло приходится переживать то же самое, что и мне?

— Постоянно, — сказал он. — Я не могу сказать ему ничего такого, о чем потом его не спросил бы Салинас.

Терри покачала головой и тихо произнесла:

— Но не давать показания, значит…

Фраза повисла в воздухе, да ей и не нужно было договаривать ее до конца.

Паже промолчал. В воцарившейся тишине Терри снова, на этот раз отрешенно, покачала головой, точно в немом изумлении.

— Утром мне звонили из издательства «Уорнер букс», — сказала она наконец. — Они хотят издать книжку, а потом слепить на ее основе телесериал.

Паже не смог подавить смеха:

— И кто же будет играть тебя?

— Рози Перес горит желанием, — без тени улыбки ответила Тереза.

Паже задумчиво устремил взгляд ввысь.

— А по их сценарию я виновен или нет? — спросил он.

— До этого мы не дошли.

В ее голосе звучал давний гнев. Паже повернулся к ней и, увидев ее лицо, внезапно вспомнил обложку журнала двухнедельной давности, где она была сфотографирована вместе с Еленой. Подпись гласила: «Ради нее Кристофер Паже пошел на убийство?» В журнале излагались подробности его жизни и обвинений, с которыми выступил Рики; там, где говорилось о совращении, размещалась фотография Карло и еще одна — с изображением Елены. Статья была снабжена комментарием Сони Ариас, не удовлетворенной результатами расследования относительно роли Терри в гибели ее сына.

— Как Елена? — спросил Паже.

— Насколько я или Денис Харрис можем судить, примерно так же, как было. Ее новая школа мне нравится больше. — Голос Терри казался усталым. — Она уже было обзавелась подружкой, как та сказала Елене, что приятель ее мамы убил ее папу.

Паже понял, что в данных обстоятельствах любое выражение сочувствия прозвучит как банальность.

— А что Роза? — поинтересовался он.

— Хранит спокойствие. Как и следовало ожидать. — Голос Терри смягчился. — У меня не выходит из головы Карло. Когда мы поняли, что любим друг друга, мне показалось, что нашим детям от этого будет только лучше.

— Так бы все и было, если бы не Рики. — Паже посмотрел туда, где из мириад автомобильных огней вставали силуэты высотных зданий и очертания «Золотых ворот». — Что касается Карло, — продолжал он, — то он может положиться на своих друзей. Вместе с тем сын стал более сдержанным и осторожным, что, впрочем, естественно, если человек, на которого он рассчитывал, может в одночасье исчезнуть.

Терри отвернулась и робко спросила:

— Ты действительно считаешь, что тебя могут признать виновным?

Крис усилием воли заставил себя посмотреть ей в глаза. В сумрачном свете ему показалось — или это было лишь игрой его воображения, — что Терри плачет.

— Я знаю, — промолвил он, — вам с Еленой пришлось многое пережить. — Он взял ее ладони в свои. — Шесть лет назад ты вышла замуж за Рики — в глубине души тебя терзали сомнения, но ты уговаривала себя поверить ему хотя бы ради будущего ребенка. Сейчас тебе приходится переживать все это заново.

Терри вздрогнула. Теперь Паже видел, что слезы ее настоящие.

— Я боюсь потерять тебя, Крис.

Мужчина покачал головой.

— Нет, — тихо произнес он, — ты боишься, что я окажусь другим.

2

На следующее утро Паже вошел в зал суда, излучая энергию, — результат чрезмерных физических упражнений и бессонных ночей. Со дня своего ареста он, не щадя себя, занимался зарядкой; если выпивал, то только сухого вина; в десять уже ложился в постель. В итоге ощущал необыкновенный прилив сил; все чувства его были обострены до предела, и он уже не помнил, когда последний раз пребывал в такой физической форме. Но спал Крис плохо, и с этим ничего нельзя было поделать: просыпался среди ночи, мучаясь мыслью, что чего-то не успел, и лежал, не в силах уснуть, как не в силах был изменить собственное прошлое.

Паже вглядывался в лица сидевших на скамье присяжных, надеясь различить в каждом незнакомце что-то общечеловеческое или хотя бы искру сострадания. Только что, по просьбе Кэролайн, судья Лернер отклонил кандидатуру некоей сорокалетней особы, студентки выпускного курса университета. Она устраивала сторону защиты по своему социальному положению, однако как раз в это самое время вела бракоразводную тяжбу, обвиняя мужа в жестоком обращении с ребенком, — в итоге кандидатша была вынуждена признать, что на суде может быть пристрастна. Следующим был инженер Джеймс Ри, кореец по происхождению, который, похоже, устраивал Салинаса. Когда Кэролайн встала, чтобы задать ему вопросы, он уставился на нее с выражением напускной вежливости. Мур причислял Ри к присяжным обвинения: в его характеристике отмечалось, что он «склонен к подобострастному отношению к властям и как инженер может недолюбливать представителей свободных профессий».

У Кэролайн оставалось лишь четыре отвода, и четырех присяжных еще предстояло выбрать.

— До этого процесса вы что-нибудь слышали о мистере Паже? — спросила она инженера.

Ри осторожно кивнул:

— Разумеется. Об этом деле много писали — я помню статью в «Ньюсуик»; фотография мистера Паже помещалась на обложке. Еще была телепередача.

Кэролайн сделала вид, что приятно удивлена. Шума вокруг этого дела действительно было предостаточно: о нем писали все — от бульварных газетенок до «Нью-Йорк таймс». Тем утром она говорила Паже, что пора бы напомнить присяжным, что его имя известно отнюдь не только в связи с обвинением в убийстве Рикардо Ариаса.

— Именно тогда вы впервые узнали о мистере Паже?

Ри снял очки в металлической оправе и принялся старательно протирать их.

— О нет. Я припоминаю, что мистер Паже собирался баллотироваться в Сенат.

Он говорил подчеркнуто нейтральным, ничего не выражавшим голосом.

— В то время у вас сложилось какое-то определенное впечатление об этом человеке? — задала вопрос Кэролайн.

Ри впервые позволил себе улыбнуться.

— Да. Я понял, что он не принадлежит к числу сторонников моей партии.

После этих слов Паже был готов немедленно отклонить кандидатуру корейца. Однако Кэролайн по-прежнему стояла и не думала возвращаться на место.

— Следует это понимать, что вы не являетесь демократом? — сухо спросила она.

Паже заметил, что Салинас нахмурился и помрачнел. Семьдесят пять процентов населения Сан-Франциско и примерно такую же часть пула присяжных составляли демократы с ярко выраженными либеральными взглядами. Крис понял, что у Кэролайн впервые появился шанс представить его в выгодном свете.

— Нет, — печально покачав головой, ответил Ри. — Здесь, в Сан-Франциско, я чувствую себя несколько одиноко. Даже мои дети считают, что президентом должен стать Майкл Дукакис.

Его замечание вызвало взрыв хохота в зале; особенно усердствовали представители прессы. Даже судья Лернер позволил себе улыбнуться.

— Не беспокойтесь, мистер Ри, — произнес он. — В этом зале республиканцев лелеют и оберегают пуще пятнистой совы.

Смех в зале стал заметно теплее. То, что люди так охотно откликались на шутку, лишний раз доказывало: процедура отбора присяжных превратилась в жестокое состязание сторон. Паже запоздало улыбнулся.

Кэролайн, похоже, улыбалась вполне искренно.

— Мистер Ри, считаете ли вы для себя возможным, невзирая на свою принадлежность к охраняемому редкому виду, отнестись к этому делу со всей объективностью? — спросила она.

— Конечно. Это моя обязанность.

Мастерс смерила его взглядом, затем коротко кивнула.

— Суд может позволить себе иметь среди своих присяжных сову, — изрекла она. — Будь она пятнистая или нет. Благодарю вас, мистер Ри.

Паже почувствовал, как Мур положил руку ему на плечо. Он обернулся, и тот тихо проговорил ему:

— Не позволяй ей принимать этого парня.

Но в это время Кэролайн с довольным видом уже направлялась к своему месту.

— Мистер Салинас? — обратился судья Лернер к обвинителю.

Тот поднялся.

— Обвинение принимает кандидатуру мистера Ри.

Когда Кэролайн села, Мур пододвинул свой стул к ним поближе.

— Откажитесь от него, — прошептал он. — Это опасный тип.

Кэролайн обернулась:

— У него есть чувство юмора, и он нравится присяжным. У меня почти не осталось отводов, к тому же я считаю, что с ним можно работать.

— Мисс Мастерс? — обратился к ней Лернер.

Кэролайн с надеждой посмотрела на Паже. Он едва заметно покачал головой.

Кэролайн растерянно повернулась к Лернеру.

— Вы позволите нам минуточку посовещаться?

— Разумеется. Если только… минуточка — это по-вашему сколько?

Она наклонилась к Паже и, не обращая внимания на Мура, спросила:

— В чем дело?

Паже почти физически ощущал, как зал замер в напряженном ожидании.

— Слишком рискованно, — произнес он. — Я согласен с Джонни — он для нас нетипичен. А если попадет в присяжные, помяни мое слово, обязательно будет старостой.

— Возможно, — отрывисто сказала Кэролайн. — Однако Ри наверняка не понравится такой Рики, каким мы его представим. Скорее, он западет на тебя.

— Только не на Криса, — перебил ее Мур. — Кто ему точно придется по душе, так это Салинас. Типичный представитель закона и порядка.

Кэролайн не спускала глаз с Паже.

— Крис, он мне нужен. Ну что?

Тяжело вздохнув, Паже изрек:

— Отвод.

Мастерс устремила исполненный негодования взгляд на Мура, но когда она повернулась к Лернеру, лицо ее было совершенно спокойно.

— С сожалением вынуждена сообщить, — произнесла она, — что мы отклоняем кандидатуру мистера Ри.

Во время утреннего перерыва Кэролайн сосредоточенно изучала анкеты присяжных. Паже не давал покоя вопрос: правильное ли решение он принял. И, выйдя в коридор, он обратился к Муру, втайне рассчитывая на его поддержку.

Мур огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что рядом нет репортеров.

— Думаю, мы были правы, — сказал он. — Но если бы дело вел ты, а Кэролайн была твоим клиентом, ты бы его взял.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что ты, как и Кэролайн, полагаешься на собственную интуицию. И потому что она, возможно, считает, что я нашел достаточно много любопытного, чтобы огорошить Салинаса, если у того окажется достаточно глупости изображать плохиша Рики пай-мальчиком с рекламного плаката про американскую мечту.

Паже подумал, что именно об этом они и просили Мура, когда впервые встретились с ним в офисе Кэролайн.

Они сидели втроем в просторном конференц-зале, стены которого украшали фрески на восточные мотивы. Дубовый стол был настолько широк, что вполне подошел бы для заседания совета директоров крупной корпорации, и так отполирован, что Паже видел собственное отражение.

— Богатая комнатка, слышно, как работает счетчик, — вскользь заметил Мур, обращаясь к Кэролайн. — И сколько же адвокатов все это содержат?

— Около пятисот.

Мур обескураженно покачал головой.

— Подумать только, — произнес он с мягким ирландским акцентом. — И в такой стране не могут сделать даже приличный холодильник.

Это было так похоже на старину Джонни, каким его всегда знал Паже. Причудливо сочетавшего в себе цинизм и сентиментальность, долгие годы жившего опасной двойной жизнью тайного агента ФБР, но до сих пор сохранившего наивную веру — или это Крису только казалось — в институт семьи. Паже знал, что Мур особенно нежно относился к Терри, однако, по всей видимости, недолюбливал Кэролайн (возможно, потому, что та, со своим стремлением не допустить никаких посягательств на свою частную жизнь, практически не имела слабостей, чтобы вызвать симпатию Джонни). Сидя напротив него, Кэролайн загадочно улыбалась — то ли кокетливо, то ли изумленно.

— Почему в Америке так много адвокатов? — переспросила она. — Да потому, что американцы терпеть не могут всех адвокатов, кроме своего личного, и ненавидят процессы, если только сами не обращаются в суд. И напротив, готовы уважать все законы, за исключением того, который хотят нарушить. Когда в обществе атрофируется чувство стыда, закон процветает, а когда общество шутит насчет адвокатов, оно тем самым пытается скрыть свою причастность к этому.

Джонни тихонько хмыкнул. Замечание Кэролайн, беглое и в то же время точное, было, похоже, сделано специально, дабы напомнить ему, что она не глупая женщина.

— Если мой холодильник выйдет из строя, — произнес Мур, — я обязательно обращусь к тебе.

— Ну что ты, — сухо отрезала она. — Мы будем представлять интересы производителя. Однако давайте продолжим.

Джонни коротко кивнул.

— Итак, Рикардо Ариас. Если еще и встречается некачественная продукция, так он именно из этого разряда. — Джонни вопросительно взглянул на Паже. — Крис сказал, что ты хотела знать мое мнение относительно того, с чего следует начинать.

— Это так.

— Начинать следует с Чарлза Монка. — Детектив распрямил спину. — А конкретно — с протокола осмотра места происшествия. Монк хороший сыщик, но у простых обывателей, в том числе и у присяжных, существует превратное представление о работе следователя, который занимается делами об убийствах. Люди думают, что такие, как Монк, появляются на месте преступления, не имея в голове никакой концепции, а потом, в ходе тщательного и объективного расследования, восстанавливают картину происшедшего и хватают убийцу. При всей своей внешней привлекательности такое представление совершенно абсурдно.

Паже невольно улыбнулся; ему было приятно сознавать, что он ни разу не ошибся в Джонни.

— Полицейские — такие же люди, — продолжал тем временем Мур. — Они прибывают к месту преступления, каким в данном случае является квартирка Рики, осматривают его, а затем начинают выдвигать «гипотезы» — то есть, попросту говоря, строить догадки, которым явно недостает аргументации, чтобы их можно было назвать «версиями». Это все равно что пытаться собрать какую-нибудь дурацкую картинку-головоломку; для детей, по-моему, такая задачка чересчур сложна. Прежде всего надо представить, какая должна получиться картинка, когда все отдельные кусочки будут собраны, и потом двигаться вперед. На самом деле другого метода решить головоломку не существует — будь то детская игра или убийство. — Мур задумчиво улыбнулся. — Проблема Монка — как, впрочем, и каждого полицейского — в том, когда начать подгонять кусочки. Чуть раньше или чуть позже — ясно одно: Монк уже попробовал. Такова человеческая природа.

Кэролайн скрестила руки на груди и произнесла:

— Джонни, мы должны знать все, что упустил из виду Монк. Мы должны видеть каждую ниточку, которую он не заметил. В числе прочего я хотела бы навязать присяжным мысль о том, что все это дело смахивает на политическую вендетту. И не важно, вызвана ли она нежеланием Брукса забыть свое поражение на процессе Карелли или тем обстоятельством, что Крис имел наглость сунуться в политику, не будучи миропомазанным Джеймсом Коултом-младшим.

Мур пожал плечами.

— Возможно, тебе удастся представить дело именно таким образом — независимо от того, правда это или нет. Ручаюсь, в ходе процесса обязательно выяснится, что Монк в чем-то недоработал, — так всегда бывает. К счастью, присяжные быстро разочаровываются в полицейских, когда видят, что те действуют отнюдь не безупречно.

Теперь, когда он сам оказался в положении клиента, Паже понял, насколько циничной может быть тактика защиты.

— Я уверен, что здесь не обошлось без политики, — вставил он. — До тех пор, пока я не наделал шуму, отношение ко мне было далеко не привилегированным. Чувствовалась рука Коулта.

Мур обратился к Кэролайн:

— Возможно, это не имеет отношения к делу, адвокат, но вы не боитесь, что мистер Коулт может и обидеться? В конце концов, не исключено, что он будет нашим губернатором.

Мастерс взглянула на него не просто невозмутимо, а как-то безучастно.

— А почему я должна этого бояться? — спросила она.

Мур промолчал. Паже понял, что Кэролайн просто решила не оставлять Джонни никакого выбора. Интересно, догадалась ли она, к чему клонит Мур: они были друзьями, и Джонни хотел убедиться, что Кэролайн не станет жертвовать интересами клиента ради собственного честолюбия.

— Далее, — продолжал детектив, — мы имеем этого очевидца. Требуется установить, какое у нее зрение; провести анализ на наркотики и алкоголь; узнать, принимает ли лекарственные препараты; выяснить, сообщала ли она полиции о каких-либо правонарушениях раньше; поговорить с соседями. Кто знает, — может, к ней по страстным средам является дух Уоррена Хардинга.[27]

Кэролайн кивнула.

— Все верно, — равнодушно заметила она. — Мне бы также хотелось, чтобы ты проверил все ее делишки с полицией. Мы должны утопить эту женщину.

Мур улыбнулся, одновременно устремив на Кэролайн холодный оценивающий взгляд серо-голубых глаз.

— За то, чтобы тебя почитали за примерного гражданина, надо платить, верно? Здесь мы снова возвращаемся к вопросу о Рики. Насколько я понимаю, ты намерена слегка опорочить посмертную репутацию бедняги.

Их взгляды встретились, и Кэролайн язвительно заметила:

— Как это ты догадался?

— Просматривается определенная схема. По правде говоря, если бы вы с Крисом не попытались придать факту смерти Рики социальной окраски, я бы решил, что вы оба невменяемы. — Затем, обратившись к Паже, Джонни спросил: — Не сказал ли при тебе Монк чего-то такого, позволяющего заключить, что Рики посещал психиатра?

Паже лишь неопределенно хмыкнул.

— Если все так и если этот психиатр готов показать на суде, что Рики не был склонен к суициду, то Салинас, возможно, вызовет его в качестве свидетеля. — Мур снова обратился к Кэролайн. — Во всяком случае, я выясню. Прослежу его жизнь до мельчайших подробностей — соседи, учеба, семья, любовницы, работа, деловые знакомства, визиты к врачу, поездки, проблемы юридического характера, материальное положение. Я так понимаю — тебе хочется представить его в невыгодном свете, а еще лучше — дать понять, что Рики преследовало подспудное желание покончить с собой, чтобы облегчить свои земные страдания.

Кэролайн кивнула.

— Если возможно. Еще я хочу получить имена тех, у кого, кроме Криса, имелись причины недолюбливать его.

В глазах Джонни появилось что-то новое. Кэролайн словно напоминала ему: у его друга Кристофера Паже было достаточно причин, чтобы покончить с Рикардо Ариасом, и что ни в чем нельзя быть до конца уверенным.

— Да, — подтвердил он. — Было бы неплохо получить новых подозреваемых.

Возникла пауза. Когда Мур повернулся к Паже, глаза его были холодны и бесстрастны.

— У тебя самого, Крис, есть какие-нибудь соображения на этот счет? Кроме Терри, разумеется.

В его голосе, как однажды в голосе Кэролайн, звучала скрытая мольба о помощи. Паже понимал, что должен как-то развеять его сомнения.

С минуту помолчав, он произнес:

— Джонни, если бы это сделал я, то сейчас особенно старательно напирал на версию о самоубийстве.

Луиза Марин была стройной хрупкой латиноамериканкой с бледной кожей, ярко-каштановыми волосами и робким, почти затравленным, выражением глаз. Кэролайн заметила ее среди других сидевших на скамье кандидатов около часа назад. Женщина казалась погруженной в себя и в то же время держалась как-то напряженно, что выделяло ее на фоне других. Кэролайн предположила, что дело в душевном расстройстве: возможно, какой-то глубоко укоренившийся страх не позволяет ей замечать окружающего. Но когда Мастерс начала задавать вопросы Луизе, та показалась ей настороженной, если не сказать подозрительной. Если с Салинасом она вела себя так, словно заранее решила во всем угождать ему, то теперь старалась отделаться короткими, односложными фразами. Кэролайн чувствовала, что Марин не в себе, однако вовсе не походила на тихо помешанных чудаков, разговаривающих на улице сами с собой. За теми немногочисленными фактами — безработная, католичка, малообразованная, — на основании которых они оценили ее кандидатуру весьма невысоко, должно было скрываться нечто большее.

— Вы сейчас сидите дома, верно? — спросила Кэролайн. — Вы пытались искать работу?

— Раньше я работала в магазине, — чуть слышно произнесла Луиза, словно не слыша вопросов. Она рассеянно смотрела куда-то в сторону, как человек, погруженный в воспоминания.

— Раньше — это когда? — уточняла адвокат.

Луиза перевела взгляд на Кэролайн, и та, увидев в нем непонятно откуда появившуюся стальную решимость, невольно вспомнила ветеранов Вьетнама.

— Когда умер папа, — сказала Луиза, — у мамы случился инсульт. Я ухаживаю за ней.

Мастерс чувствовала, что разгадка где-то рядом, и, следуя одной интуиции, задала следующий вопрос:

— Как умер ваш отец?

Луиза беспомощно сложила руки, плечи ее понуро опустились — у нее был такой вид, будто ей приходится сносить постоянные побои.

— Он был полицейский, — наконец выдавила она.

На мгновение перед мысленным взором Кэролайн предстала картина некоей трагедии, разыгравшейся на улицах города. Лишь повторив свой вопрос, она поняла, что ошиблась, и теперь с трепетом ждала услышать страшную правду.

— Как он умер, мисс Марин?

Ни единый мускул не дрогнул на лице Луизы, словно это была гипсовая маска. Тихим, но твердым голосом она изрекла:

— Он чистил пистолет.

Кэролайн вдруг почувствовала, что оцепенела.

— Высказывались ли предположения о самоубийстве? — мягко спросила она.

В наступившей тишине адвокат не сводила глаз с Луизы Марин, ощущая себя будто в вакууме. Луиза принялась трясти головой со страстью, которую в ней было трудно заподозрить.

— Он никогда бы не совершил такого, — негодуя, выпалила она. — Он был добрый католик и добрый человек.

— Но случается, что люди совершают это, — тихо возразила Кэролайн. — Даже католики, не говоря уже о полицейских.

Глаза Луизы были подернуты пеленой слез. В душе Кэролайн готова была молить судью Лернера вмешаться. Но он этого не сделал, наверняка понимая, что вопрос о суициде принципиален для стороны защиты и что у Кэролайн осталось слишком мало отводов, чтобы она могла позволить себе щадить чувства присяжных.

— У вас еще есть вопросы, адвокат? — не выдержал Салинас. — Или вы закончили?

Кэролайн сделала вид, что не слышит его. Выражение мучительного страдания застыло на лице Луизы Марин, как будто она тщетно пыталась избавиться от нахлынувших на нее сомнений.

— Верите ли вы, что самоубийство это грех? — спросила Мастерс.

Мертвую тишину прорезал сдавленный голос Луизы:

— Так учит церковь.

— Но она также учит, что грехи будут прощены.

Марин выпрямилась.

— Он пощадил бы мою мать — он не сделал бы этого. Ведь это едва не погубило ее.

— Но вы не можете утверждать наверняка, — склонив голову, настаивала на своем Кэролайн. — Вы не уверены?

Марин в замешательстве воззрилась на нее.

— Мисс Мастерс, — услышала Кэролайн голос судьи Лернера, — как далеко вы намерены зайти в своем интервью?

Она повернулась к судье, который с сочувственным видом рассматривал Луизу Марин.

— Ваша честь, — произнесла Кэролайн, — будьте снисходительны — я прошу предоставить мне некоторую свободу действий, это крайне важно.

Лернер смерил ее долгим задумчивым взглядом, затем кивком дал понять, что согласен.

Кэролайн вновь обратилась к Луизе:

— В жизни полицейского бывает такое, о чем не догадываются даже самые близкие ему люди. Вы понимаете это?

Марин только кивнула; в ее глазах больше не было слез.

Кэролайн осторожно спросила:

— А что думает ваша мать?

Марин вздрогнула.

— Когда она увидела его, — произнесла женщина, — то была потрясена. Ночью у нее случился инсульт. Последний раз я говорила с ней за день до смерти отца.

Кэролайн выдержала паузу, затем сочувственно поинтересовалась:

— Видимо, он не оставил никакой записки?

— Нет.

Мастерс снова помолчала, давая возможность присяжным переварить известие о предсмертной записке.

— И все же, — продолжала она. — Ведь вы не можете знать наверняка?

— Я чувствую это сердцем, — вспыхнув, вымолвила Луиза.

— Потому что вы знали его как своего отца, — Кэролайн помедлила, — хотя и не знали его как полицейского.

Луиза Марин неопределенно покачала головой.

Кэролайн подошла к перилам, ограждавшим скамью присяжных, и нашла взглядом Марин во втором ряду. Она словно обращалась только к ней одной:

— Естественно, вы ничего не знали о Рикардо Ариасе.

— Обращайтесь к залу, адвокат, — раздался у нее за спиной голос Салинаса. — Мне ничего не слышно.

Кэролайн поняла, что он пытается помешать ей установить какую-то личностную связь с этой женщиной. Не поворачивая головы, она еще тише пробормотала сквозь зубы:

— Оставьте ваши игры, Виктор.

Салинас встал и, стараясь сохранять достоинство, заявил:

— Адвокат, не вам говорить мне об играх.

Кэролайн обернулась:

— Я поняла, мистер Салинас. Я буду говорить еще тише, чтобы вы лучше слышали.

Со стороны прессы раздался сдавленный смех; было очевидно, что Салинас задет за живое. Когда Мастерс снова повернулась к Луизе, выражение лица у той заметно смягчилось.

— Вы верите, — спросила адвокат, — что полиция в своих действиях свободна от предрассудков?

Марин замешкалась; вопрос, казалось, застал ее врасплох. Затем отвела взгляд и через силу произнесла:

— Мой отец не верил. Иногда он переживал из-за этого. «Они там принимают законы, — говорил он, — а мы применяем их против тех, кто нам не нравится».

Любому юристу, занимающемуся уголовным правом, такой ответ показался бы пугающе точным.

— Выражал ли ваш отец беспокойство по поводу того, что наказанию порой подвергают невиновных?

— Да, — уже тверже ответила Марин. — Я уже говорила: он был добрый человек.

— И вы готовы признать вероятность того, что в данном деле полиция вела себя предвзято по отношению к мистеру Паже?

— Да.

Кэролайн не сводила с нее пристального взгляда.

— Даже если это означает, что обвинение сознательно игнорирует версию о возможном самоубийстве?

Последнее прозвучало скорее как заявление, а не вопрос, как будто ответ Луизы Марин означал бы вступление последней в некое соглашение с Кэролайн Мастерс.

Марин собралась с духом и решительно произнесла:

— Да. Я смогу.

— Благодарю вас, Луиза. Я вам верю. — После этих слов Кэролайн обратилась к судье Лернеру: — Ваша честь, у меня больше нет вопросов. Я ценю ваше терпение.

Лернер вежливо поклонился и повернулся к Салинасу:

— Мистер Салинас?

Направляясь на место, Мастерс заметила, что Виктор пребывает в растерянности. Она уже садилась, когда раздался его голос:

— Обвинение принимает кандидатуру мисс Марин.

Крис задумчиво посмотрел на нее.

— Ну так что? — пробормотала она.

Уголок его рта дрогнул. Вглядевшись в лицо мужчины, она ощутила — впервые за последние несколько дней — исходившее от него тепло. В следующее мгновение Крис неопределенно пожал плечами.

Внезапно Кэролайн почувствовала всю тяжесть ответственности, которую она взвалила на свои плечи, согласившись защищать его. Прошло несколько мучительных секунд, прежде чем она наконец решилась повернуться к залу и заявить:

— Защита не возражает против этой кандидатуры.

Бремя ответственности давило на нее уже три недели, с того самого утра, когда к ней на работу пришла Тереза Перальта.

Кэролайн тогда отметила про себя, что это не похоже на нее. С тех пор как Терри работала у нее помощником государственного защитника, она старалась неукоснительно следовать нормам профессиональной этики. Все в ней — даже костюмы, добротные, но не вызывающие, — было подчинено этому. Казалось, молодая латиноамериканка, не имея перед глазами собственных образцов для подражания, решила целиком полагаться на чужой сценарий, пока ей не удастся найти свой неповторимый имидж.

В том, что ей удастся это, Кэролайн никогда не сомневалась. Рассудительная и осторожная, Терри удивительным образом сочетала в себе способность к состраданию и какую-то обескураживающую целеустремленность. Жизнь научила ее доводить любое дело до конца, а от природы она обладала уникальной интуицией, позволявшей ей с первого взгляда видеть человека насквозь. Это качество изменяло ей лишь в одном случае — когда Рики был для нее очень близок. И Мастерс могла это понять.

Тереза села напротив Кэролайн.

— Прошу прощения за столь необычный визит, — произнесла она. — Но если бы я предварительно позвонила, ты могла бы сообщить Крису, а именно этого я и не хотела.

Последние года два они виделись редко. Терри заметно повзрослела, и хотя была по-прежнему подчеркнуто вежлива, от прежнего подобострастия не осталось и следа. «Интересно, — подумала Кэролайн, — уж не знакомству ли с Кристофером Паже она обязана произошедшей с ней переменой».

— Ты же знаешь: Крис мой клиент, так что я не могу обещать тебе сохранения конфиденциальности.

Тереза понимающе улыбнулась:

— Разумеется. Но, по крайней мере, ты не можешь предупредить Криса о моем визите, пока не выслушаешь меня и сама не примешь решения.

Она была сдержанна, как будто они были незнакомы.

— У тебя все в порядке, Тереза? — мягко спросила Кэролайн.

Казалось, вопрос привел Терри в замешательство. Кэролайн поняла, что та пришла к ней с каким-то конкретным делом, и не хотела отвлекаться на что-то другое. Но лицо ее — решительное, нежное и прекрасное — выражало такую тревогу, что Мастерс невольно подумала о том, как она еще молода.

— Нет, — резко произнесла Терри. — Ничего у меня не в порядке. Но пришла я не за этим. Я хочу сказать, что, если все останется так как есть, Крис просто погибнет.

Кэролайн почувствовала, что эти слова задели ее за живое.

— С чего ты взяла?

— Я хорошо знала Рики, — потупившись, почти одними губами произнесла Тереза. — Кэролайн, когда я уйду, можешь считать, что этого разговора не было. Что бы я ни сказала, ты не должна беспокоиться. — Она на мгновение замешкалась. — Я больше никому этого не скажу. Так вот, я не верю, что Рики покончил с собой. Думаю, и ты в это не веришь.

Кэролайн вдруг с облегчением почувствовала, как где-то внутри у нее включился защитный рефлекс, позволявший смотреть на вещи отстраненно — сказались двадцать лет практики, приучившие ее подавлять собственные эмоции.

— Давай-ка ограничимся тем, во что не веришь ты и почему, — спокойно предложила она.

Терри снова подняла на нее глаза:

— Например, мне кажется странной его предсмертная записка.

— Почему? Ведь там всего несколько слов.

— Этого достаточно. — Тереза подалась вперед. — Рики никогда никому бы не признался в том, что он «эгоистичная и жалкая личность», даже зная, что об этом прочтут лишь после его смерти. Всю свою жизнь он старался скрыть правду, а не «взглянуть ей в глаза», как сказано в записке. Она исполнена морального осуждения — это несвойственно Рики. Он никогда не поверял себя нравственными критериями.

Голос Терри, полный искреннего волнения и проснувшейся ненависти, придавал ее словам особенную убежденность.

Кэролайн спросила:

— А как насчет фотографии на столе?

Терри вновь потупила взор.

— Это больше похоже на правду, — промолчав, произнесла она. — Только Рики сделал бы это, скорее, ради денег — с целью пронять кого-то, а не для того, чтобы кто-то всплакнул о нем, когда для него в этом уже не было бы никакого проку.

Адвокат была вынуждена признаться себе, что в этом заключалась доля истины.

— Что-нибудь еще? — тихо спросила она. — Про Рики или про Криса?

Терри молчала: на какое-то мгновение Кэролайн показалось, что та вот-вот взорвется. Однако женщина, напротив, тщательно подбирала слова:

— С того самого момента, когда мать позвонила мне в Портофино, я не верила, будто Рики может что-то с собой сделать. Причинить боль другим — пожалуйста. Мне кажется, чтобы пойти на самоубийство, человек должен возненавидеть самого себя или испытать невыносимое чувство стыда. Мой же муж на подобные чувства был неспособен.

Кэролайн откинулась на спинку кресла.

— Терри, зачем ты мне все это рассказываешь?

Тереза решительно посмотрела на нее.

— Потому что я не хочу, чтобы остаток жизни Крис провел в тюрьме. Он уже достаточно страдал по милости Рики. Куда как достаточно.

Мастерс лукаво улыбнулась.

— И ты считаешь, что твои рассуждения ему как-то помогут?

— Нет. Просто даю знать.

— Что именно?..

— Что, если ты будешь пытаться выгородить Криса, настаивая на версии о самоубийстве, ему грозят серьезные неприятности. — Голос ее дрогнул. — Как ты думаешь, может ли Крис изменить свое решение относительно дачи показаний?

То, что на самом деле волновало Терри, осталось невысказанным; она втайне рассчитывала на то, что Кэролайн каким-нибудь намеком подарит ей надежду на невиновность Паже. Но обе они являлись профессионалами: Тереза не могла прямо спросить об этом, а Кэролайн никогда бы не ответила ей.

— Я не знаю, — произнесла Мастерс.

— Неужели у тебя больше нет никаких соображений? — Терри в нетерпении покачала головой. — Кроме как заявить, что версия обвинения неубедительна и что они просто пытаются отомстить Крису. — Неожиданно женщина встала. — Кэролайн, если бы я по-прежнему работала у тебя, ты наверняка посоветовала мне сторговаться как можно дороже.

Адвокат посмотрела на нее снизу вверх.

— Ты помнишь записку Рики? — спросила она с некоторым раздражением. — Мне будет сложно настаивать на вынесении оправдательного приговора, мотивируя это тем, что преступление совершено в состоянии аффекта. Особенно учитывая то обстоятельство, что, по версии Салинаса, трогательные предсмертные слова, которым ты не поверила, написаны Рики под диктовку Криса. Тебе не кажется, что это, скорее, смахивает на преднамеренное убийство?

Терри уперла в нее настороженный взгляд, затем обессиленно откинулась назад.

Кэролайн стало неловко.

— Мне очень жаль, — промолвила она. — Не следует забывать, что Крис отвергает саму возможность торговаться с обвинением о смягчении приговора. Но ведь ты пришла совсем не за тем, чтобы говорить об известных мне вещах, и сама это знаешь.

Терри покачала головой.

— Тебе нужен еще один подозреваемый.

— Да. Есть какие-нибудь идеи?

— Есть. — Терри тяжело вздохнула. — Я.

Мастерс кивнула.

— Я ожидала услышать это от тебя. Тереза, просто ради смеха, скажи, какие у тебя могут быть мотивы.

— Именно этими мотивами занималась полиция, — произнесла Терри, скрестив руки, — пока не остановила свой выбор на Крисе. Как и он, я тоже не имею алиби. А оснований желать Рики смерти у меня даже больше — он отнял у меня дочь, опорочил мою репутацию, подорвал мое финансовое положение, наконец, всем угрожал судебным расследованием: Елене, Крису, Карло и мне. — Она замолчала.

Кэролайн показалось трогательным, как Тереза, словно выступая в суде и стараясь сохранять беспристрастность, доказывает собственную виновность.

— В его квартире найдены мои отпечатки пальцев, — продолжала Терри. — На моей обуви нашли ворс от его коврового покрытия. А когда я была в Италии, то посоветовала матери не обращаться в полицию. Даже моя дочь может подтвердить, что однажды я грозила убить Рики. — Она горько улыбнулась. — К тому же я склонна к насилию — вспомнить хотя бы, как я отвесила пощечину учительнице Елены. Эта версия, если не считать свидетеля, полностью совпадает с версией Криса. А ведь я знаю, как ты умеешь расправляться со свидетелями.

Кэролайн смерила ее оценивающим взглядом:

— Похоже, ты все серьезно продумала.

Терри вскинула голову и тихо спросила:

— А ты разве не думала о том же самом?

— Естественно, — сквозь смех ответила Мастерс. — Ясно одно, Тереза: ты была моей самой примерной ученицей.

— Спасибо.

— В таком случае у меня есть вопрос. Тебе не приходилось задумываться над тем, что будет с тобой, если я слишком хорошо исполню свой профессиональный долг?

— Да ровным счетом ничего. Если не считать того, что моя репутация — или то, что от нее осталось, — будет окончательно испорчена.

— Как ты пришла к такому выводу?

— Это что, викторина? — Терри начала терять терпение. — Послушай, даже если Криса оправдают, тот факт, что против него было выдвинуто обвинение, означает только одно: полиция уверена, что именно он убил Рики. Следовательно, любой другой будет оправдан, так как имеются основания для сомнения. Обвинение не станет даже заниматься мною.

Кэролайн слушала Терри со смешанным чувством гордости за ее проницательность, а также твердость воли и одновременно глубокого сожаления. Та Тереза Перальта, которую, как ей казалось, она хорошо знает, не могла примириться с мыслью, что ей придется жить с человеком, которого она считает убийцей, — даже если бы Крису и был вынесен оправдательный приговор. Неужели — думала Кэролайн — она является свидетелем конца их отношений, свидетелем того, как Тереза пытается — как умеет — вернуть долги Кристоферу Паже.

— Все это приходило мне в голову, — сказала наконец Кэролайн. — Более того, я консультировалась еще с одним юристом, чьим мнением очень дорожу. Он выделил здесь две проблемы. Во-первых, выдвигая тебя в качестве второго подозреваемого, можно попасть не в бровь, а в глаз. Вас с Крисом связывают близкие отношения, так что вы сразу оба можете оказаться в положении виновных.

Во-вторых, мой приятель высказал такое предположение: ни один благородный человек не будет взваливать вину за убийство на свою любовницу. Одного этого достаточно, чтобы присяжные почувствовали отвращение к Крису. И я вынуждена согласиться с этим. — Голос адвоката заметно смягчился. — Так или иначе, Тереза, я должна выиграть это дело, не впутывая тебя. Ты должна положиться в этом на меня. Ради Криса и ради себя самой.

— Кэролайн, Крис твой клиент, — произнесла Терри, не сводя с нее глаз. — Ты должна спросить его самого.

Мастерс молчала, прикидывая, стоит ли говорить что-то еще. Наконец ее добрые чувства к Терри взяли верх:

— Я уже спросила его. Приятель-юрист, о котором я упомянула, — это и есть Крис. — Она усмехнулась. — Крис всегда рассуждает как прагматик. Однако в данном случае я сомневаюсь, что он сказал мне Все.

Терри смешалась. Казалось, самообладание вот-вот изменит ей. Но в следующее мгновение она отвела взгляд в сторону и робко произнесла:

— Прошу, не говори Крису, что я приходила.

Кэролайн кивнула:

— Не буду. Это в его же интересах. Терри, я уверена, что Крис по достоинству оценил бы твои чувства. Но я также уверена, что он правильно истолковал бы смысл твоего прихода.

К середине дня стороны достигли согласия еще по трем кандидатурам — белого врача, экономиста-японца и недавно получившего американское гражданство ирландца, который работал диспетчером в транспортной компании. Паже и Кэролайн не связывали больших надежд ни с одним из них. Но адвокату еще дважды пришлось применить право отвода. Первый раз в случае с пожилой китаянкой, которая плохо говорила по-английски — ее языкового и культурного уровня было явно недостаточно, чтобы она могла (даже если бы захотела) помешать суду присяжных прийти к единому мнению. Второй раз относительно бухгалтера, который считал, что социальные проблемы в их городе коренятся в неуважительном отношении к полиции. Шло время, и Паже все больше казалось, что они проигрывают битву за присяжных.

На скамье оставались двое работяг — выходцы из Азии, а Кэролайн в этот момент занималась неким латиноамериканцем Джозефом Дуарте. Это был честолюбивый бизнесмен лет тридцати с небольшим, который держался высокомерно, словно привык, чтобы последнее слово всегда оставалось за ним, и не проявлял к присутствующим ни малейшей почтительности. В особенности к Кэролайн: возможно, он просто недолюбливал женщин, добившихся высокого положения в обществе, или его мучило подспудное ощущение социальной обиды.

Едва увидев его, Паже сразу поставил на Дуарте крест. Вопросы, которые задавал Джозефу Салинас, были настолько поверхностны, что стало очевидно: последний не хочет афишировать своего желания получить этого человека в качестве присяжного. Паже уже начал раскаиваться в своем решении отклонить кандидатуру Джеймса Ри: если Кэролайн пропустит Дуарте, тот вполне может стать старостой присяжных. Если нет — двенадцатым на скамье присяжных окажется один из двух латиноамериканцев.

— Мистер Дуарте, — приятным голосом произнесла Кэролайн, — вам, должно быть, известно, что мистер Паже человек весьма состоятельный.

— Разумеется, — коротко ответил тот.

— Приходилось ли вам встречаться или иметь дело с людьми, которые, на ваш взгляд, являются более чем обеспеченными?

— Вы хотите сказать — с богатыми людьми? — с презрительной усмешкой проронил Дуарте.

К изумлению Паже, Кэролайн ответила ему улыбкой.

— Пожалуй, «богатые» — подходящее слово.

Теперь и Дуарте позволил себе широко улыбнуться, как будто только что заработал очко.

— Когда-то мне приходилось возить тележку с клюшками для игры в гольф в клубе «Олимпик». Я зарабатывал на учебу. — Тон его стал почти равнодушным. — Там было полно богачей.

— Вы имеете в виду, что видели там много богатых мужчин и все они были белые, — чуть наклонив голову набок, сказала Кэролайн, затем помолчала и сухо добавила: — И конечно, их жен.

Мастерс «прощупывала» его: клуб «Олимпик» давно славился тем, что ограничивал членство представителей национальных меньшинств, женщин же туда и вовсе не допускали. Лицо Дуарте вновь осенила улыбка.

— Я это помню. — По его тону было ясно: он этого не забудет. Паже почувствовал, что в основе характера Дуарте не антипатия к женщинам, а именно болезненное ощущение собственной этнической и классовой неполноценности.

Похоже, Кэролайн подумала о том же.

— Как бы вы охарактеризовали ваши отношения с богатыми людьми в клубе «Олимпик»? — поинтересовалась она.

Дуарте погладил усы и подозрительно посмотрел на Мастерс, словно прикидывая, насколько ему имеет смысл раскрываться.

— Некоторые обращались со мной неплохо, — наконец выдавил он. — Другие же шпыняли меня, как грязную собаку. Так или иначе, я никогда не забывал, что могу приходить туда только в качестве мальчика на побегушках.

Кэролайн понимающе кивала.

— Вы не думаете, — тихо спросила она, — что ваш печальный опыт общения с состоятельными людьми может пагубно отразиться на вашем отношении к данному делу?

Дуарте, словно услышав оскорбление, выпрямился и расправил плечи.

— Нет, — бросил он. — Я сужу людей, исходя из их личных качеств.

Его желание — хоть и невысказанное — противопоставить себя богатым игрокам из своих юношеских воспоминаний не прошло незамеченным.

— Весьма приятно слышать это, — подчеркнуто вежливо сказала Кэролайн. — Возможно, вам будет небезынтересно узнать, что и мистер Паже видит в человеке прежде всего личность. Именно поэтому он и его семья прервали свое членство в клубе «Олимпик». Кроме того, он запрещает служащим своей юридической фирмы посещать клубы, где в какой-либо форме допускается дискриминация.

Салинас вскочил с места.

— Ваша честь, просил бы вас рекомендовать мисс Мастерс воздержаться от непроверенных показаний, касающихся личности ее клиента. Это еще не процесс, и она не может свидетельствовать за него.

Это был ловкий выпад: призывая Кэролайн к порядку, Салинас вместе с тем прозрачно намекал присяжным, что они вправе услышать эти сведения от самого Паже.

— Чего вы боитесь, Виктор? — огрызнулась Кэролайн. — Что присяжные не приговорят Криса к повешению?

Паже знал, что Кэролайн уводит суд в сторону, а это расценивалось как грубое нарушение правил. Судья Джеред Лернер подался вперед и заявил:

— Довольно, мисс Мастерс. Я не потерплю личных оскорблений в этом зале. А замечание мистера Салинаса существенно, вы должны установить степень компетентности мистера Дуарте, а не готовить почву для защиты.

Кэролайн потупила взор; Паже знал, что смирение давалось ей нелегко, особенно учитывая ее опыт работы судьей. Но когда она вновь подняла взгляд на Лернера, то была сама кротость.

— Сожалею, Ваша честь, если мое стремление добиться справедливости в отношении мистера Паже заставило меня преступить правила. — С видом искреннего раскаяния она повернулась к Салинасу. — Прими мои извинения, Виктор.

Красивый жест, отметил про себя Паже: Кэролайн признала свою ошибку, которую совершила намеренно, и одновременно напомнила присяжным, что ее подопечный вправе рассчитывать на их справедливость. Затем Мастерс обратилась к Дуарте, словно ничего и не произошло:

— Вы упомянули, что пришлось копить деньги на учебу. Затем вы прибыли в Сан-Франциско и с отличием окончили университет, верно?

— Да.

Кэролайн смотрела на него с обожанием — такое Салинасу было не под силу.

— Ведь вы параллельно еще и работали?

Дуарте кивнул. С чувством гордости и одновременно горечи он изрек:

— Летом и по вечерам. Кроме образования мне приходилось платить за все.

— В этой связи не чувствуете ли вы обиды к людям, которым — как, например, мистеру Паже — все это досталось куда легче?

Дуарте недоуменно повел плечами.

— Обиды? Давайте рассуждать так. Что касается меня, я никогда не обращусь к этим людям за помощью, пока в состоянии сам справиться, и хватает того, что я называю «разносторонностью». Но я не хочу, чтобы моим детям пришлось вкалывать так же, как мне, и если им удастся избежать участи их отца, я не буду на них в обиде.

Кэролайн улыбнулась.

— В таком случае им повезло — многие родители рассуждают иначе. А что, если это будет совершенно чужой вам человек, как мистер Паже?

Дуарте язвительно усмехнулся.

— Что ж, — произнес он, — я слышал, его подружка-латиноамериканка.

Паже находился в замешательстве — невозможно было определить, что стояло за последним замечанием Дуарте: насмешка в адрес Кэролайн за то, что та усомнилась в способности небелого быть объективным; неприязнь к богачу, который отбил жену у Рики; или же сдержанное признание того факта, что Паже хотя бы в чем-то проявил себя человеком, лишенным предрассудков. Кэролайн уперлась руками в бока и, улыбаясь обворожительной улыбкой, обращенной Дуарте, и только ему, спросила:

— Вы твердо намерены держать меня в черном теле, мистер Дуарте?

Тот развел руками.

— Давайте говорить так, — произнес Джозеф тоном человека, у которого испытывают терпение. — Мне никогда не нравилось, когда меня оценивали с точки зрения этнографии. И если кто-то поступает именно таким образом, то только не я. Я пришел сюда, чтобы выслушать факты и вынести решение. То же самое мне приходится делать каждый день, чтобы заработать.

Крису показалось, что ответу Дуарте недостает доброй воли. Конечно, он может постараться быть справедливым, однако никогда не пойдет на личный контакт с Паже — он даже ни разу не упомянул его имени. Но в следующее мгновение Кристофер увидел обращенный к нему взгляд Кэролайн, который, казалось, говорил, что Дуарте произвел на нее благоприятное впечатление. Неожиданно для себя самого Паже подумал, что его адвокат при всей ее решительности была натурой весьма тонкой. Без лишних слов она добилась своего: лицо Дуарте просветлело, он смотрел на Кэролайн с теплой улыбкой.

— Благодарю вас, мистер Дуарте, — сказала она. — Я ценю ваше время и ваше терпение.

В ее голосе сквозило неподдельное уважение, как будто она обращалась к человеку, который своей порядочностью завоевал ее расположение. Только когда Кэролайн повернулась, чтобы возвратиться на место, и Паже увидел, как вдруг изменились ее глаза, став подозрительно прищуренными, — только тогда он понял, насколько талантливо женщина исполняла свою роль.

— Мистер Салинас? — спросил Лернер.

Салинас встал.

— Обвинение принимает кандидатуру мистера Дуарте, — твердо заявил он.

Когда Кэролайн подошла к столу защиты, Мур подался вперед и прошептал:

— Если мы его пропустим, это готовый староста присяжных.

Кэролайн кивнула, затем обратилась к Паже:

— Начинаешь скучать о мистере Ри?

— Еще бы! Этот малый божится, что будет судить меня по справедливости. Но классовые и расовые предрассудки кишат в нем, точно черви.

— Я знаю.

— Мисс Мастерс? — раздался голос судьи Лернера.

— Минутку, Ваша честь, — бросила Кэролайн через плечо.

Слова ее прозвучали непроизвольно отрывисто и резко. Не дожидаясь, что скажет Лернер, адвокат снова повернулась к Паже. Словно почувствовав всю важность обсуждавшегося решения, судья сложил руки на груди и приготовился ждать.

— И еще одно, — прошептал Паже. — Этот парень в какой-то степени может отождествлять себя с Рикардо Ариасом — находясь в невыгодных условиях, латиноамериканец борется за жизнь. Пожалуй, он может поставить себя на его место и представить, что это его жену я «похитил». Видимо, в этом ключ к пониманию его двусмысленной шутки насчет «подружки-латиноамериканки».

Кэролайн пристально смотрела на Паже.

— Но Дуарте не похож на Рики и если поймет, что тот был просто тунеядцем, он переменит свое отношение. А расовые предрассудки — это палка о двух концах, Крис. Мы и так «зарубили» всех кандидатов-латиноамериканцев.

— Так зачем оставлять этого?

— Потому что потом идут два азиата, которые, судя по информации Джонни, могут меня не устроить. Этот парень, похоже, решил, что связал себя неким обещанием, и — что бы там ни происходило в его душе — постарается сдержать слово, поскольку для него это дело чести.

— Мисс Мастерс? — снова обратился к ней судья Лернер.

Словно не слыша, Кэролайн продолжала говорить с Паже.

— Крис, не забывай — это последний присяжный. Пора принимать решение — я хочу объявить его.

Секунды казались вечностью. Паже тяжело вздохнул и чуть слышно произнес:

— Кэролайн, сейчас не время выказывать гордыню — ни тебе, ни мне.

Адвокат не сразу поняла, о чем он говорит. С выражением мрачной тревоги на лице она кивнула, словно соглашаясь. Но когда повернулась к Джозефу Дуарте, в глазах ее не было и тени сомнения; она смотрела на него с заговорщическим видом.

— Защита, — молвила Мастерс, — не возражает.

Дуарте сдержанно кивнул, как будто его честолюбие было наконец удовлетворено. От внимания Паже не ускользнула мимолетная ухмылка на губах Виктора Салинаса.

— Итак, суд присяжных в сборе, — объявил судья Лернер. — Я благодарю вас, леди и джентльмены и, разумеется, стороны. Процесс откроется завтра в девять вступительными речами. А сейчас секретарь суда приведет к присяге присяжных.

Секретарь выступил вперед и попросил присяжных поднять правую руку ладонью вверх.

— Клянетесь ли вы, — затянул он нараспев, — что будете рассматривать данное дело справедливо и беспристрастно, сохраняя верность букве закона и основываясь на фактах в целях вынесения справедливого приговора? Да поможет вам Бог.

Присяжные нестройным хором подтвердили клятву. Ударил судейский молоток.

— Всем встать, — возвестил коренастый бейлиф, и судья Лернер покинул зал.

Поднялся шум; среди присяжных возникло оживление; репортеры переговаривались между собой или спешили в редакции строчить отчеты. Виктор Салинас с выражением нескрываемого удовольствия на лице пробирался через зал. Не замечая Паже, он обратился к Кэролайн:

— Вас хочет видеть окружной прокурор. Время подходящее, не правда ли?

Продолжая сидеть, Паже взглянул на него снизу вверх и, не успела Кэролайн открыть рта, заявил:

— Разумеется, мы с Маком не виделись уже несколько месяцев.

Салинас устремил на него равнодушный взгляд.

— По-моему, он не имел в виду вас.

— А я не имел в виду оказаться здесь и никого не просил об этом. Если Брукс хочет поговорить, то может говорить с нами обоими.

Салинас умоляюще посмотрел на Кэролайн. Паже был уверен, что она не захочет видеть его там. Однако адвокат улыбнулась и заявила:

— Где я — там и Крис.

— Я слышал — с присяжными дело дрянь, — заметил Маккинли Брукс. — Правда, к Виктору это не относится.

Кэролайн одарила их великодушной улыбкой.

— Виктор очень возбуждается. К тому же у него время от времени возникают проблемы со слухом.

Попытавшись изобразить улыбку, Салинас скривил губы.

— Старого воробья на мякине не проведешь, — изрек Брукс. — Вам следовало бы знать, что состав присяжных, как правило, бывает таким, каким мы его хотим видеть, и ваши шансы потерпеть фиаско подскочили до небес. Даже при том, — подчеркнул он, — что вы получили своего судью: не будем говорить, как вам это удалось. — Он откинулся в кресле. — Джеред Лернер на все может закрыть глаза, даже на нарушения процессуальных норм. Вы полагаете, что можете выиграть, прибегнув к нападкам на Ариаса и критике окружного прокурора. Но Виктор готов принять бой, если вам этого угодно. У нас есть последний шанс договориться, пока не началась драка.

Был седьмой час вечера, за окнами темнело, и комнату заливал тошнотворно-желтоватый искусственный свет. Хотя Кэролайн и Паже сидели прямо напротив Брукса и Салинаса, они говорили так, словно Криса там не было. Паже подозревал, что за этим кроется нечто большее, чем просто нежелание вести разговор в присутствии ответчика. Когда-то Брукс и Паже считались — по крайней мере, номинально — приятелями, и теперь, возглавляя обвинение, окружной прокурор, похоже, чувствовал себя не в своей тарелке.

— К чему вы клоните? — спросила его Кэролайн.

Брукс сложил руки на животе.

— Мы могли бы подумать, — осторожно начал он, — нельзя ли свести это дело к убийству второй степени.[28]

Кэролайн удивленно вскинула брови.

— Как вы намерены это осуществить? Представите дело так, будто Рики сам сочинил предсмертную записку, а потом появился Крис и в порыве неконтролируемой ярости решил помочь ему?

Паже подумал, что есть нечто зловещее в том, чтобы вот так наблюдать, как у тебя на глазах тебя пытаются продать подороже. Но ему нравилась невозмутимая манера Кэролайн; на ее месте он бы держался точно так же.

— Да бросьте вы, — убеждал ее Брукс. — Вы когда-нибудь видели, чтобы судья отклонил рекомендованную сторонами сделку, какой бы нелепой она ни казалась? Наша задача политического свойства — убедить общественное мнение в том, что мы ни в коей мере не хотим предать доброе имя бедняги Рики — упокой Господи его душу.

— Ну, с этим-то вы справитесь, — заметила Кэролайн. — И в итоге…

— От пятнадцати лет до пожизненного плюс три года за применение огнестрельного оружия, а это означает, что Крис подлежит условно-досрочному освобождению, отсидев всего двенадцать. На суде заявим, что, по нашему мнению, Крис из-за связанных с Рики неприятностей действовал, находясь в состоянии нервного стресса, а также напомним Лернеру: для того чтобы инкриминировать Паже тяжкое убийство первой степени, необходимо установить, что его действия явились результатом «трезвого и взвешенного размышления», «осознанного решения совершить убийство», представить доказательства наличия злого умысла — и все такое.

— Вряд ли вы станете возражать, — вставил Салинас, — не так ли, Кэролайн?

Кэролайн повернулась к нему.

— Объясните, что вы имеете в виду.

— Кажется, вы собираетесь настаивать на самоубийстве. — Салинас иронически улыбнулся. — Если вы пойдете по этому пути, ваша позиция будет весьма уязвимой. Вы же не можете просто заявить присяжным: «Мы считаем, что Рики покончил с собой, но если Крис и убил его, то сделал это от большого волнения». Так у вас ничего не выйдет, верно? Особенно с учетом того — тут он впервые позволил себе мельком взглянуть на Паже, — что у вашего клиента возникла маленькая неувязка с дачей показаний. Если он на самом деле откажется давать показания, никто не возьмется утверждать, что это убийство не первой степени. В случае же дачи показаний ему придется либо все отрицать, либо сознаваться — да, мол, убил, но будучи в состоянии слепой ярости. — Он снова улыбнулся Кэролайн. — Если мы не договоримся, вашего клиента или оправдают — сумей вы пропихнуть эту вздорную версию о самоубийстве, — или же приговорят к тюремному заключению от двадцати пяти лет до пожизненного. И ни одна комиссия по условно-досрочному освобождению не выпустит его и днем раньше.

Паже живо представил открывавшуюся перед ним мрачную перспективу.

— Есть и другой путь, — наконец вмешался он. — Возможно, Мак захочет дать показания.

Словно пересилив себя, Брукс взглянул в его сторону.

— О чем же? — спросил он заискивающим тоном.

— О тех людях, с которыми ты имел беседы относительного этого дела. — Паже помолчал, затем тихо добавил: — Я не имею в виду представителей правоохранительных органов.

Брукс потупился, уставившись на руки, словно они вдруг чем-то его заинтересовали.

— Почему бы вам не объяснить, что все это значит? — процедил он.

— Неумышленное убийство — максимум, — холодно бросила Кэролайн. — Не больше трех лет. При условии, что Брукс снизойдет до этого.

Салинас вопросительно посмотрел на Брукса; похоже, он пытался сообразить, чего же не договорил в разговоре с ним окружной прокурор.

— Вряд ли я могу согласиться на неумышленное убийство, — произнес наконец Маккинли. — Газетчики меня за это уничтожат.

Кэролайн покачала головой.

— Да, Маккинли, — сказала она, — неблагодарное это занятие — угождать сильным мира сего, верно?

Брукс стал темнее тучи.

— Ерунда, — мрачно проронил он. — Мне только больно смотреть, как вы играете с огнем. Можно обжечься.

— Это не про меня. — В глазах Кэролайн появился азартный блеск. — Если вас это интересует — я сегодня приду домой, выключу свет и попытаюсь ответить для себя на один вопрос: с чего это вы вдруг решили, что я соглашусь продать душу жалкому политикану, который мне в подметки не годится.

— Вы всегда были похожи на кошку, которая гуляет сама по себе, Кэролайн, — с ледяной улыбкой изрек Брукс.

— Так оно и есть, — не отводя взгляда, произнесла Кэролайн.

Они не отрываясь смотрели друг на друга. Брукс не выдержал первым — он перевел взгляд на Паже, потом снова обратился к Кэролайн:

— Вы проиграете. Самое большее, что я могу вам предложить, — это убийство второй степени.

— По-моему, это не обсуждается? — сказала Мастерс, обращаясь к Паже.

— Да, не обсуждается, — подтвердил он и повернулся к Бруксу. — Потому что ты надоел мне, Мак. Ты перевернул вверх дном мой дом, ты до смерти напугал моего сына, ты измучил Терри и ее шестилетнюю дочь. И все это затем, чтобы угодить Коулту, которому хочется вышвырнуть меня из политики. — Он помолчал. — А еще потому, что — есть у вас свидетель или нет — я не совершал этого.

— Следует ли понимать ваши слова так, что вы собираетесь давать показания? — не замедлил спросить Салинас.

Паже молчал, не спуская глаз с Брукса.

— Не знаю, — наконец ответил он. — Это зависит от того, удастся ли вам завоевать мое расположение.

Салинас предпочел промолчать.

— Это всё, Маккинли? — спросила Кэролайн.

Брукс тяжело кивнул.

— Да. Полагаю — всё.

Они встали.

— До завтра, — отрывисто бросил Салинас, открывая дверь.

Не произнося ни слова, Паже и Мастерс направились к лифту.

Когда они вдвоем оказались в кабинке, Кэролайн наконец смогла перевести дух. Паже показалось, что она стала как-то меньше.

— У тебя здорово получается, — заметил он.

Кэролайн лишь молча улыбнулась в ответ.

Они вышли в подземном гараже. Все так же не произнося ни слова, Мастерс подошла к своей машине. Она открыла дверцу и вдруг замерла, словно осененная какой-то догадкой. Повернувшись к Паже, Кэролайн промолвила:

— Крис, давай выпьем чего-нибудь и скажи мне, что мы все сделали правильно.

Она выглядела уставшей и одинокой. Паже с минуту молчал, потом медленно покачал головой:

— Понимаешь, мне надо увидеть Карло.

— Разумеется.

Паже взглянул на нее и, повинуясь безотчетно нахлынувшему чувству, нежно поцеловал женщину в лоб. Потом снова заглянул ей в глаза, в которых стоял немой вопрос.

— Мы все сделали правильно, Кэролайн, — произнес он. — Что бы ни случилось дальше.

— Может, побросаем мяч? — предложил Паже.

Карло сидел за обеденным столом напротив, развалившись и вытянув ноги, и смотрел на отца печальными глазами. Как недавно подсчитал Паже, за десять проведенных вместе лет они ужинали в этой комнате примерно три тысячи раз — обычно вдвоем, сидя за ореховым столом на двенадцать персон под хрустальной восемнадцатого века люстрой. Здесь они говорили о событиях прошедшего дня, о спорте и о политике, о школьных друзьях Карло, обо всем, что приходило в голову. Паже проверял домашнюю работу по математике второклассника Карло; восхищался его акварелью, которую он нарисовал, когда ему было десять лет, и которая получила первое место на школьном конкурсе; помогал писать первый реферат и составлял с ним заявление в среднюю школу. Теперь, после ареста, каждая минута, проведенная с сыном, пробуждала в душе Паже сладкие воспоминания; иногда ему казалось, что именно за этим столом он и наблюдал, как растет его сын.

Паже было несвойственно предаваться ностальгии; по мере взросления Карло он любил его все больше и больше, мечтая о том дне, когда мальчик станет мужчиной и будет для него не только сыном, но и другом. Крис понимал, что эти исполненные нежности и сожаления внезапно нахлынувшие на него воспоминания о том времени, когда Карло был еще ребенком, есть не что иное, как иллюзорная попытка убежать от действительности, остановить время, отсчет которого начался в день его ареста. Теперь, когда вся их жизнь могла в одночасье пойти прахом, Паже терзался угрызениями совести, и, лишь погружаясь в прошлое, его душа ненадолго обретала покой.

Сейчас ему страстно хотелось побросать мяч, чтобы вернуться в тот далекий выходной, когда он установил у дома корзину; вспомнить, как учил Карло попадать в кольцо, как горд был его сын, когда он поднял корзину на предельно высокую отметку — три метра. Но Паже понимал, что Карло не в состоянии заглянуть ему в душу: мальчик жил в настоящем и не мог свыкнуться с мыслью о том, что его отцу предъявлено обвинение в убийстве и что он может провести остаток дней в тюрьме. От этой мысли Паже в ужасе проснулся минувшей ночью, и ему хотелось отогнать ее прочь. Сейчас он мечтал об одном — поиграть с сыном в баскетбол.

— Ну так как? — не отставал Кристофер.

Карло нахмурился.

— Пап, может, просто поговорим?

Карло произнес это таким безразличным тоном, что Паже на мгновение смешался; он втайне надеялся, что сын откликнется на зов его сердца и утолит его желание забыться. Тогда как сам Карло хотел видеть отца таким, каким он был всегда. Паже стало стыдно; он всегда презирал родителей, которые не обращали внимания на желания своих детей или — что еще хуже — хотели, чтобы дети взвалили на себя заботу о них.

— Ну конечно. — Только сейчас Паже спохватился, что за ужином он не сказал ни слова. — Извини. Просто мне захотелось немного отвлечься.

Карло, на сей раз внимательнее, взглянул на него, и лицо его просветлело.

— Мы можем играть и разговаривать одновременно, — предложил он. — Я только возьму мяч.

Мальчик поднялся к себе, а Паже вышел на дорожку перед домом и включил освещение, которое провел, чтобы кольцо было видно в темноте. На будущий год Карло, когда-то такой робкий и нерешительный, должен был выступать за лигу. Сможет ли он посмотреть, как играет его сын, подумал Крис.

У него за спиной открылась и закрылась входная дверь; упругим шагом, ведя перед собой баскетбольный мяч, приближался Карло. Паже невольно улыбнулся: стук мяча будил так много воспоминаний, связанных с сыном, что он мог «прокручивать» их часами.

Мяч взвился над головой у Паже и, описав дугу, отскочил от укрепленного над гаражом щита, едва задев обод корзины.

— Черт, — вырвалось у Карло.

Паже расхохотался. В арсенале Карло, ловкого, проворного, с прекрасной реакцией, были всевозможные приемы, за исключением, пожалуй, хорошего броска с дальней дистанции в прыжке. Единственное, чем Паже еще со времени начальной школы владел мастерски, и до сих пор из десяти мячей в среднем пять попадало в цель. Поэтому в чем он мог тягаться с Карло на равных, была игра в «Балду». Смысл ее состоял в том, что игроки по очереди бросали мяч в корзину; если один делал точный бросок, второй должен был забросить мяч с того же самого места — в противном случае он получал букву из слова «балда». Проигравшим считался тот, кто первым набирал слово целиком. Даже в последние годы Паже еще удавалось время от времени, выигрывать за счет того, что он занимал позицию на дальней линии и со сладким садизмом закладывал в корзину один мяч за другим. «Я только хочу поднатаскать тебя», — говорил он Карло, стоявшему рядом с каменным лицом и которому ничего не оставалось, как только бормотать под нос проклятия и ждать, когда отец промажет, чтобы вернуться к своему излюбленному репертуару — «крюкам», и «драйвам»,[29] в чем Паже был несилен.

Крис подобрал отскочивший мяч и, отойдя метров на семь, послал его в кольцо. Мяч взлетел и, описав плавную дугу, провалился в корзину, даже не задев металлического обруча.

— Высокий класс! — восхищенно воскликнул мужчина. — Кристофер Паже в превосходной форме.

— Болельщики сходят с ума, — с нескрываемым сарказмом заметил Карло. Он поднял мяч и занял место, откуда бросал отец. Не сводя глаз с сетки, дважды отбил мяч о землю и бросил. Мяч пролетел по слишком прямой траектории, ударился об обод и отскочил в сторону Паже. Карло с ненавистью посмотрел на корзину, потом вдруг выпрыгнул над сеткой и вогнал туда воображаемый мяч. — Вот тебе, — пробормотал он.

— «Б», — произнес Паже первую букву слова «балда».

Затем отошел от щита и попытался повторить бросок — но промахнулся.

Карло взял мяч.

— Ну что? — спросил он. — Как прошло с присяжными?

— Нормально, — ответил Паже; хотелось бы ему, чтобы это действительно было так. — Многое будет зависеть от того, как они отнесутся к представителям сторон. Один мой приятель как-то сказал: «Суд — это когда ты выбираешь двенадцать ребят, которые сами решат, кто им больше нравится — обвинитель или адвокат». Звучит немного цинично, но в этом что-то есть.

Карло подошел к тому месту, откуда бросал отец, и примерился.

— Ну да, — проронил он, соглашаясь. — А у тебя-то с этим как? Я хочу сказать, что Кэролайн, конечно, чертовски умна и все такое. Но по ней не скажешь, что она способна вызывать у людей теплые чувства.

Не дожидаясь ответа, Карло старательно скопировал отцовский бросок. На этот раз мяч попал в кольцо, однако его крутануло по ободу, и он выскочил из корзины.

— Решил разделаться со мной моим же оружием? — заметил Паже.

— Увидим, — ответил Карло, передернув плечами.

Крис наклонился, чтобы поднять мяч.

— Что касается Кэролайн, — сказал он, — я выбрал того, с кем чувствую себя наиболее комфортно. Мне приятнее иметь дело с человеком одаренным, умеющим рассуждать здраво, чем с каким-нибудь рубахой-парнем, возомнившим себя любимцем толпы. — Он помолчал. Годы раннего детства, когда Карло был лишен чувства определенности, которое дает нормальная семья, научили его наблюдательности, и сейчас со свойственной ему интуицией он увидел в Кэролайн именно то, что вызывало сомнения у самого Паже. — Присяжные не любят высокомерия, — продолжал Кристофер. — В то же время они умеют ценить интеллект и хорошие манеры, а многие к тому же питают тайную страсть к аристократии — именно поэтому восхищение кланом Кеннеди переросло в общенациональную кампанию самоусовершенствования. Ум и хорошие манеры Кэролайн Мастерс — это то, что было предопределено самим ее происхождением, а искусство держаться не может не найти отклика у аудитории. Она прекрасно поладит с этими людьми.

Паже хотелось надеяться, что он прав. Мужчина стукнул мячом о землю и снова послал его в кольцо; на сей раз бросок был «чистый».

— Отрыв увеличивается, — вскользь заметил Крис.

Карло подобрал мяч.

— Кэролайн поговорит со мной еще раз? До того как мне придется давать показания?

— Да. — Паже повернулся к сыну. В душе он страшно переживал за него; Салинас не только попытается вынудить его свидетельствовать против отца, но и заставит выслушивать унизительные обвинения в покушении на растление Елены. Кристофер всем сердцем хотел помочь сыну подготовиться к этому испытанию и казнил себя за то, что обрек мальчика на страдания. Но говорить что-либо сейчас не имело смысла.

— Ты будешь в хороших руках, — добавил Паже. — Кэролайн объяснит тебе все: и те вопросы, которые будет задавать она, и те, что заинтересуют Виктора Салинаса. Таким образом, ты будешь чувствовать себя вполне уверенно.

Карло пристально посмотрел на него.

— Я действительно чувствую отрыв, — тихо сказал он. — Только дело не в твоем несчастном броске. Просто я хочу, чтобы ты был рядом, когда мне придется молоть этот вздор. Ладно?

— Ладно. — Паже улыбнулся.

Карло покачал головой и еще тише произнес:

— Жаль все-таки, что мы не можем обсудить с тобой мои показания.

Крис стоял на тускло освещенной дорожке и внимательно смотрел на мальчика.

— Я понимаю тебя, сын. Но мы не должны этого делать.

— Пап, — с отчаянием в голосе произнес Карло, — я страшно боюсь, что брякну что-нибудь не то.

— Ты должен просто говорить правду. Это самый верный способ не попасть впросак.

Карло молчал, и это насторожило Паже. Боже, мелькнула мысль, неужели он сомневается.

— Послушай, — попытался втолковать Крис, — мы не можем говорить об этом, просто не можем, понимаешь? Но я хочу сказать тебе одно: всякий раз, когда мне приходилось говорить неправду, мне приходилось потом расплачиваться за это. С этим невозможно спокойно жить. — Он выдержал паузу и уже более мягким тоном закончил: — Не делай этого, Карло. Я все равно пойму, и мне будет больно. А если тебя уличит во лжи Салинас, мне будет больно вдвойне.

Держа в одной руке мяч, Карло вопросительно посмотрел на отца, словно стараясь угадать значение его последних слов.

— А все эти доказательства, про которые они говорят?

— Все выяснится. Надо только еще потерпеть две недели. — Паже вымученно улыбнулся. — А сейчас бросай-ка мяч. Договорились?

Где-то далеко, в глубине дома, раздался телефонный звонок. В глазах Карло отразилась тревога.

— Это, наверное, Терри, — поспешил успокоить его Паже. — Хочет пожелать мне удачи. Я перезвоню ей попозже.

Карло недоверчиво посмотрел на него.

— Все в порядке, — добавил Крис. — Давай доиграем.

Мальчик мгновение колебался, потом повернулся лицом к корзине и, затаив дыхание, точным броском послал мяч в кольцо.

— Решил без боя не сдаваться? — поддел его Паже. Карло передал ему мяч. Телефон не умолкал.

Их разговор напомнил Паже о том времени, когда Карло был маленьким; он поддавался сыну, делая умышленные промахи или забывая прибавлять ему очередную букву в слове «балда» — в общем, хитрил, давая мальчику возможность выйти победителем. Сейчас они были на равных, и Паже без сожаления вспоминал то время. Внезапно ему безумно захотелось поговорить с сыном так же, на равных, как с другом.

Телефон смолк. Паже вдруг подумал о Терри; наступившая тишина была сродни чувству утраты.

Он рассеянно бросил мяч.

Карло наблюдал за отцом, словно стараясь понять, в чем секрет его броска. Но на сей раз мяч отскочил от кольца, ударившись об обод.

— Хочешь, повторю? — заявил Карло. — По-моему, пора уже освоить твой бросок.

В следующее мгновение, в точности копируя движения отца, Карло выпрыгнул и, задержавшись в воздухе, элегантно отправил мяч в корзину.

— Классный бросок, — отметил Паже.

Карло подобрал мяч. Но на этот раз он не стал делать передачу, а подошел к отцу и, глядя в глаза, вложил мяч ему в руки.

— Думаю, мне было бы гораздо спокойнее, — сказал мальчик, — если бы ты наконец дал показания.

Паже молча взял мяч у него из рук и, отойдя на место, откуда бросал Карло, сосредоточенно прицелился. Но мяч лишь чиркнул о внешнюю сторону кольца.

— «Б», — произнес Паже.

СУДЕБНЫЙ ПРОЦЕСС

1 — 15 февраля

1

Судебный процесс представлялся Паже неким коконом, изолирующим его от окружающего мира.

Они с Кэролайн Мастерс сидели за столом защиты, ожидая, когда Виктор Салинас начнет вступительную речь. В сознании Паже обычная жизнь с ее повседневными заботами ассоциировалась теперь разве что с Карло (парню все равно надо было утром вставать и отправляться в школу) и с Терри, которую он попросил заняться его делами. Но перед мысленным взором Криса неизменно возникала одна и та же картина: окружившие здание суда многочисленные передвижные телестанции, готовые передавать сигнал для программ новостей.

По настоянию Паже прямая трансляция из зала суда была отменена. Но куда было деваться от толпы репортеров; от дряхлеющего прозаика, одержимого идеей написать подлинно криминальный роман; от телевизионного продюсера, в руки которого плыл готовый сценарий? Все они с нетерпением ждали того драматического момента, когда им покажут подлинное лицо Кристофера Паже, чтобы явить миру собственное свидетельство — посредством слова или экранных образов — об истинных причинах трагической гибели Рикардо Ариаса.

Ведь в данном случае истина никого не интересовала; это было просто театрализованное представление с захватывающей фабулой. «Дело Кристофера Паже отражает дух девяностых годов» — такими словами начинался один из выпусков новостей. Крис тут же выключил телевизор, так и не узнав, что такое «дух девяностых».

Он знал, что у Мастерс тоже забот хватает. В ее карьере это было самое громкое дело, и невероятное напряжение, которое она испытывала, лишь усугублялось честолюбием ее помыслов. Кэролайн, словно угадав мысли Криса, повернулась к нему; на губах ее блуждала легкая улыбка. Со свежим макияжем, золотыми серьгами в ушах, в добротном черном костюме — она и близко не напоминала ту измученную женщину, какой предстала перед ним прошлым вечером.

— Извини, — пробормотала она, — наверное, я извращенка, но мне это даже нравится.

— В таком случае игра стоит свеч, — сухо проронил Паже. Но — странное дело — в этот момент он почувствовал облегчение; в сущности, какое ему было дело до репортеров и досужих зевак, которые будут осаждать зал заседаний каждый день на протяжении двух недель — для него существовали только Кэролайн, судья Лернер и присяжные.

Паже окинул взглядом скамью присяжных. Вот одетая с иголочки Мариан Селлер, она внимательна и сосредоточенна, на груди на серебряной цепочке висят очки для чтения. Вот Луиза Марин, которая сидит со сцепленными ладонями, полуприкрыв веки. Вот Джозеф Дуарте, на лице застыло выражение недоверчивого выжидания, в руках блокнот для записей; он был готов, как уже не раз приходилось в жизни, встретить это очередное испытание во всеоружии.

Наконец взгляд Криса упал на Джереда Лернера. Только он один будет решать, что именно можно представить на суд присяжных и какой степенью свободы имеет право пользоваться Кэролайн Мастерс, изображая Рики прямым антиподом той жертве несправедливости, каким Салинас намеревался представить его суду присяжных. С места председательствующего Лернер переводил взгляд с Кэролайн на Салинаса; за его невозмутимой внешностью угадывалась уверенность и удовлетворенность человека, которому предстоит провести самый значительный в его профессиональной карьере процесс.

Лернер последний раз окинул зал суда и со словами «Мистер Салинас», открыл заседание.

Приблизившись к скамье присяжных, Салинас выдержал паузу, подчеркивая значительность момента. Присяжные замерли в напряженном ожидании. В зале воцарилась абсолютная тишина.

— В этом деле, — начал Салинас, — опутанном паутиной тайны и лжи, нам предстоит столкнуться с удивительной самонадеянностью. — С этими словами он многозначительно посмотрел на Паже. — С самонадеянностью человека, который счел другого человека слишком неудобным, чтобы позволить тому продолжать жить, и слишком незначительным, чтобы предположить, что кого-то могут заинтересовать причины его гибели.

Паже повернулся вполоборота, и присяжные увидели в его обращенном на Салинаса взгляде немой вызов. Крис тщетно пытался понять, чего же в Викторе, всем своим видом выражавшем презрение и негодование, было больше — театральной позы или желания «накрутить» самого себя. Теперь Салинас обращался к Джозефу Дуарте.

— Рикардо Ариас, — задушевным тоном произнес он, — являлся таким же человеком, как вы или я. У него была дочь, которую он любил, была жизнь, в которой главное место занимала семья, он с надеждой смотрел в будущее, мечтая открыть собственное дело. Но главное — у него была жена, Тереза. Вот здесь-то Кристофер Паже, босс Терезы, впервые счел Рикардо Ариаса неудобным, — приглушенным от праведного гнева голосом продолжал Виктор. — Потому что хотел, чтобы Тереза досталась ему. И вот, леди и джентльмены, Кристофер Паже увел ее от мужа, лишив семьи.

— Виктор клюнул, — шепнула Кэролайн. — Об этом можно было только мечтать.

— Но у Рикардо Ариаса, — неожиданно в голосе Салинаса прорезались металлические интонации, — еще оставалась дочь. Елена, ребенок, в котором он души не чаял. Он боролся, чтобы она осталась с ним, и победил. Для него это было огромной радостью. Но Тереза Перальта не унималась. Будучи стеснен в средствах — ведь это ему приходилось заботиться о Елене, в то время как Тереза «работала» на Кристофера Паже, — Рикардо оказался втянут помимо своей воли в судебное разбирательство об опекунстве.

Слушая его, Паже уже в который раз подумал о том, как отдельно взятую жизнь в стенах суда можно исказить до неузнаваемости.

— А затем, — продолжал между тем Салинас, — начали происходить странные вещи. Несмотря на все усилия Рики, Елена впала в уныние; она казалась подавленной и замкнувшейся в себе. Однажды позвонила ее учительница и сообщила, что Елена замечена в сексуальных играх. — Теперь Виктор устремил горящий взор на Мариан Селлер. — Рикардо Ариас пришел к ужасному заключению: его дочь — существо, которое он любил больше всех на свете, — стала объектом сексуальных домогательств. Ее пытались растлить, — Салинас перешел почти на шепот. — И кто? Карло Паже, сын Кристофера Паже, подросток.

На лице Селлер отразилось отвращение. Салинас кивнул, словно был удовлетворен произведенным эффектом, и его голос приобрел обычную интонацию.

— Рикардо Ариас начал действовать — как поступил бы на его месте любой любящий отец. Он потребовал, чтобы Тереза избавила Елену от общества Карло Паже. Но Тереза, невзирая ни на что, продолжала добиваться права преимущественного опекунства. И тогда Рикардо Ариас обратился в суд. Он обвинил Кристофера Паже в прелюбодеянии, сорвав с него личину респектабельности, под которой скрывался совершенно другой человек. И главное, Рикардо Ариас представил суду свидетельство того, что имела место попытка растления, и потребовал, чтобы суд оградил его дочь от семейства, в котором возможны столь чудовищные явления.

Паже внутренне содрогнулся. Голос Салинаса, живописующего образ Рики-святоши, звучал с непоколебимой уверенностью.

— Но и обратившись со своими страхами в суд, — продолжал он, — Рикардо поступил как ответственный человек. Он запечатал свои бумаги, чтобы трагедия Елены не стала достоянием гласности. В случае если Тереза продолжала бы упорствовать в своем нежелании оградить дочь от семейства Паже, только тогда — по прошествии тридцати суток — дело было бы объявлено к рассмотрению, а опасения Рики получили бы огласку. — Салинас выдержал многозначительную паузу. — Это был акт сострадания, — продолжал он. — Но это же было его роковой ошибкой. Ведь в это время Кристофер Паже уже вынашивал планы о том, чтобы баллотироваться в Сенат. — Найдя глазами Луизу Марин, Салинас медленно покачал головой. — Проявив благородство из-за любви к дочери, Рикардо Ариас подписал себе смертный приговор. Если бы в обществе стало известно о его обвинениях, Карло Паже мог быть уличен в растлении несовершеннолетнего ребенка, а его отец — в связи с замужней женщиной. И тогда Тереза Перальта окончательно теряла бы дочь, а ее любовник мог попрощаться со своими честолюбивыми мечтами о карьере политического деятеля.

Теперь Паже понимал, как права была Кэролайн: он ошибался, полагая, что, откажись он от участия в предвыборной кампании, и Карло оставят в покое — более того, это решение теперь обернулось против него самого.

Внезапно обвинитель повернулся к нему.

— Каким же должно было представляться мистеру Паже его дальнейшее существование, устрани он со своего пути неудобного Рикардо Ариаса? Репутация его сына оставалась незапятнанной. Его собственная порочная связь с замужней женщиной сохранялась в тайне. Его любовница получала дочь — при этом совершенно неважно, какую цену пришлось бы заплатить Елене. Но самое главное, Кристофер Паже сохранял шансы стать вашим сенатором. — Не сводя глаз с Паже, Салинас выдержал паузу, чтобы зал почувствовал заключенную в его словах горькую иронию, затем снова обратился к присяжным: — Перед ним стояла единственная проблема: как сделать так, чтобы в течение тридцати дней мистер Ариас исчез. Как раз в это время Кристофер Паже планировал съездить с Терезой в Италию. И несмотря на то что им предстояло решающее слушание дела в суде, которое касалось обоих их детей, мистер Паже не отказался от своего намерения. — Обвинитель смолк, замерев в театральной позе, затем продолжал: — Почему же? — спросите вы. Да потому, что вечер накануне отъезда в Италию был идеальным временем для убийства. Потому, что, если бы тело мистера Ариаса не было обнаружено достаточно быстро, Кристофер Паже мог преспокойно заявить, что тот умер, когда они с женой Рикардо, ничего не подозревая, занимались любовью в Венеции.

Вспыхнув от гнева, Паже заметил, как жадно внимает каждому слову Салинаса Джозеф Дуарте; даже рука его, занесенная над блокнотом, так и зависла в воздухе.

— А если бы люди поверили, что Рикардо Ариас сам наложил на себя руки, никому бы и в голову не пришло связывать с этим делом имя Кристофера Паже. — Голос Салинаса звенел от возмущения. — Откуда нам все это известно? — Не отводя негодующего взгляда от скамьи присяжных, Виктор ткнул пальцем в сторону Паже и зловещим шепотом изрек: — Кристофер Паже лгал полиции. Когда полицейские обнаружили тело Рикардо Ариаса, действительно создавалось впечатление, что это самоубийство: он был убит выстрелом в рот, возле его руки лежал пистолет, а на столе — незаконченная предсмертная записка, в которой говорилось, что Ариас решил покончить с собой. — Салинас понизил голос. — Но на ногах его были синяки, нос разбит, на голове ссадина. В то же время на руке, в которой он должен был держать пистолет, не осталось никаких следов — ни крови, ни пороха. И, как в дальнейшем будет видно из показаний судебно-медицинского эксперта, состояние тела и обстоятельства смерти — все говорит за то, что это убийство. Убийство, — подчеркнул Виктор, — совершенное где-то между двадцатью одним часом пятнадцатого октября — это вечер накануне отъезда Кристофера Паже из Сан-Франциско — и полуднем следующего дня. И тогда, по возвращении мистера Паже из Италии, полиция решила взять у него показания. И что же поведал им мистер Паже? Что он никогда не встречался с Рикардо Ариасом и никогда не говорил с ним. Что он никогда не был в квартире мистера Ариаса. И что тем вечером, который был последним для Рикардо Ариаса, он находился дома, хотя ни его любовница, ни даже сын не могут подтвердить это.

Кэролайн слушала, не спуская с Салинаса глаз.

— Мы собираемся доказать, что каждое из этих утверждений насквозь лживо. Кристофер Паже не только говорил с Рикардо Ариасом — он был у него на квартире. — Обвинитель снова понизил голос. — И что еще более важно, леди и джентльмены, мы докажем: тем злосчастным вечером Кристофер Паже приходил к Рики домой, и после этого Ариаса живым никто не видел.

Присяжные были мрачнее тучи; Джозеф Дуарте возобновил свои записи; Мариан Селлер украдкой разглядывала Паже.

Салинас добавил патетики.

— К моменту окончания этого процесса у вас не останется сомнений в том, что Рикардо Ариас был убит. Что Кристофер Паже был у него дома. Что Кристофер Паже лгал. Что Кристоферу Паже была выгодна его смерть. — Салинас устремил взор на Паже и, дождавшись, пока присяжные сделают то же самое, уверенно закончил: — У вас не останется никаких сомнений в том, что Кристофер Паже силой заставил Рикардо Ариаса написать под диктовку предсмертную записку, после чего с холодным сердцем убил его.

Когда Кэролайн Мастерс предстала взорам присяжных, лицо ее излучало почти безмятежное спокойствие. Она окинула жюри неторопливым взглядом, словно давая понять, что речь обвинителя не произвела на нее никакого впечатления.

— Позвольте мне сказать вам, — невозмутимым тоном произнесла она, — в чем вы по-прежнему будете сомневаться, когда подойдет к концу этот процесс. Вы по-прежнему будете сомневаться, убийство это или самоубийство. Умер Рикардо Ариас, когда мистер Паже находился где-нибудь над Атлантикой, или смерть настигла его в какое-то другое время. Вы по-прежнему будете сомневаться — даже если предположить, что это убийство и что мистер Паже на момент его совершения действительно находился в Сан-Франциско, — имел ли последний какое-нибудь отношение к этому преступлению. — Кэролайн помолчала. — А это означает, что ваш долг, уважаемые члены суда присяжных, признать Кристофера Паже невиновным.

Присяжные, казалось, насторожились; вывернув наизнанку слова Салинаса, Кэролайн заставила их прислушаться. Но Джозеф Дуарте смотрел на нее, недоверчиво прищурившись.

— Почему мистер Салинас сразу изложил вам все это? — спокойно продолжала Кэролайн. — Да потому, что для него важно, чтобы вы сразу поверили ему. Мистеру Салинасу необходимо, чтобы вы поверили, что Кристофер Паже встречался с Рикардо Ариасом. Что он приходил к мистеру Ариасу домой. Что мистер Паже был у него незадолго до его смерти — возможно, за несколько часов, а возможно — дней. Мистер Салинас наговорил так много всего, что легко можно было не заметить — в его речи отсутствует главное, а именно: доказательства того, что Кристофер Паже убил Рикардо Ариаса.

Паже отметил про себя, что этот пассаж Кэролайн удался; ее спокойная, ироничная манера выгодно выделялась на фоне напыщенной патетики обвинителя. Ему даже показалось, что присяжные теперь внимают ей с большим сочувствием.

— Желания мистера Салинаса еще не составляют основу доказательства, — продолжала Кэролайн. — На самом деле он не в состоянии убедительно доказать хотя бы то, что в какой-то момент отнюдь не безупречной жизни мистера Ариаса последнего отделяло от мистера Паже расстояние, не превышавшее двух миль. Я уже не говорю о том, что он неспособен представить неопровержимые доказательства в пользу того, что именно мистер Паже убил мистера Ариаса. — Она обращалась к Джозефу Дуарте: — Ведь правда — я прошу вас заметить это — состоит в том, что мистер Салинас вообще не может доказать факт убийства. И поэтому мистер Салинас хочет, чтобы вы разделили его предубежденность против Кристофера Паже.

Дуарте положил карандаш на стол.

— Он хочет добиться своего, — обрабатывала Кэролайн Дуарте, — навязав вам схему, наподобие комиксов. Герой его комикса одинокий любящий отец Рикардо Ариас беззаветно борется за благополучие дочери. В то время как мистер Паже — это развращенный богатством, высокомерный негодяй, который уводит у бедного Рикардо любимую жену. Короче говоря, мистер Салинас хочет, чтобы вы признали Кристофера Паже виновным просто потому, что Рикардо Ариас вам нравится больше. Кроме бездоказательности и голословности этого утверждения здесь возникают еще два вопроса. И первый из них: что же в действительности представлял собой Рикардо Ариас. — Кэролайн не спускала глаз с Дуарте. — В этой связи позвольте и мне, вслед за мистером Салинасом, поделиться с вами некоторыми наблюдениями. Это был человек крайне непорядочный. Неспособный ни к какой работе. Человек, который жил за счет жены. Человек, который в корыстных целях использовал собственную дочь. Тереза Перальта, не выдержав его эгоизма и хамства, была вынуждена уйти из дома, после чего ей, испытывавшей чувство ответственности за дочь, пришлось содержать обоих, при этом мистер Ариас принял позу любящего отца и единственного опекуна.

Теперь Дуарте был само внимание.

— Это тот самый Рикардо Ариас, — в голосе Кэролайн сквозило какое-то брезгливое отвращение, — который за десять тысяч долларов не постеснялся спекулировать именем родной дочери, тиснув в скандальной газетенке статью, исполненную жалости к своей несчастной доле. — Мастерс старалась говорить тихим, мягким голосом, отчего звучавшее в ее словах презрение становилось особенно явным. — Это тот самый Рикардо Ариас, который без зазрения совести обвинил невинного подростка в совершении развратных действий, лишь бы не остаться без алиментов, которые Тереза ежемесячно переводила ему на содержание дочери. — Взгляд ее скользнул по лицам присяжных. — Рикардо Ариас, — она повторяла это имя, точно заклинание, — человек, который к концу своей жизни исчерпал все оправдания собственного бесполезного и жалкого существования. Человек, будучи лишенный возможности и дальше прятаться за спиной жены, оказался перед суровой необходимостью назначенного судом по семейным делам психиатрического освидетельствования, которое неизбежно установило бы истинные мотивы его поступков. Этот человек боялся, что его изобличат как мошенника, спекулирующего собственной дочерью, любовью к которой он размахивал, словно жупелом.

Паже был вынужден отметить, что слова Кэролайн звучали убедительно, хотя просто изобразить Рикардо Ариаса человеком нечистым на руку было недостаточно; само по себе это могло послужить и мотивом для убийства.

Мастерс, казалось, читала его мысли.

— Никто не заслуживает смерти, — вкрадчиво обратилась она к Луизе Марин. — Однако полагаю, вполне объяснимо, почему подобному человеку, который вдруг заглянул правде в глаза, могла прийти в голову мысль о самоубийстве.

Задумчиво посмотрев на Кэролайн, Марин потупилась. Кэролайн перевела взгляд на Мариан Селлер.

— Куда сложнее объяснить, зачем Кристоферу Паже потребовалось убивать Ариаса. Итак, Кристофер Паже — это и есть второй вопрос, на который предстоит найти ответ мистеру Салинасу. В отличие от Рикардо Ариаса Кристоферу Паже было чем дорожить в этой жизни: теплые отношения с сыном Карло; сердечное чувство к Терезе Перальте, возникшее после того, как последняя освободилась от уз несчастливого брака; блестящая карьера, а впереди — возможность послужить обществу на государственном поприще. Тем не менее мистер Салинас хочет заставить вас поверить в то, что этот человек, которого всегда отличали психическая сдержанность, обостренное чувство личной ответственности и отвращение к насилию, — такой человек докатился до убийства. На самом деле Кристофер Паже помнит куда более серьезные испытания, нежели те, которые устроил для него Рикардо Ариас. Шестнадцать лет назад этот человек заслужил благодарность всей страны, разоблачив коррупцию в высших эшелонах власти, — тогда он мог поплатиться собственной карьерой, противостоя могущественной рати продажного президента. Такого юриста, каким является Кристофер Паже, с его храбростью и несомненным талантом, сама жизнь готовит к тому, чтобы не бояться отребья, вроде Рикардо Ариаса — какой бы болью ни отдавались в его сердце лживые вымыслы последнего относительно Карло. И все же мистер Салинас упорно склоняет вас к тому, чтобы вы поверили в то, что Рикардо Ариас способен спровоцировать этого человека на убийство.

Краем глаза Паже поймал на себе испытующий взгляд Мариан Селлер. Кэролайн подошла к самому ограждению, за которым сидели присяжные.

— Вы пришли сюда, чтобы вынести приговор всей жизни Криса Паже, вооруженные здравым смыслом и опытом, который вы накопили в течение собственной жизни. Уверяю вас, что большего вам не потребуется. Потому что все, что сейчас необходимо Крису Паже, — это чтобы вы не отбрасывали в сторону свой здравый смысл. Рикардо Ариас был тем, кем был: неуравновешенной личностью, склонной к саморазрушению. А Кристофер Паже такой, какой есть: спокойный человек, который слишком привязан к своему сыну, чтобы позволить себе убить Рикардо Ариаса. — Одного за другим Кэролайн обвела взглядом всех присяжных, словно заново восстанавливая живой контакт с ними. — Выдвинутое обвинение бессмысленно, — заканчивала она свое выступление. — В чем-в чем, а в этом вам предстоит убедиться наверняка.

Паже тронули слова Кэролайн. Но она не сделала и не могла сделать следующего: опровергнуть косвенных улик, которые были у Салинаса, и обещать, что Кристофер Паже сам внесет ясность.

На скамье присяжных Джозеф Дуарте что-то лихорадочно записывал.

— Вы устало выглядите, — произнесла Денис Харрис.

Терри кивнула.

— Да.

Было начало второго; незадолго до того, как прийти сюда, Терри разговаривала с Крисом, который позвонил ей, воспользовавшись платным телефоном-автоматом в здании суда. Вокруг него толпились репортеры, и он не мог много говорить. Все, что она поняла — скорее, по его интонации, — это то, что Кристофера неприятно поразила речь Салинаса. Терри показалось, что вся его жизнь теперь состоит из сплошного ожидания: когда две другие женщины сделают за нее ее работу — Кэролайн Мастерс спасет Криса, а Харрис поймет, в чем проблемы Елены.

— Это из-за суда? — спросила Харрис участливо.

Терри еще раз кивнула.

— И из-за Елены. Так или иначе, это взаимосвязано, вы не находите? И то и другое касается смерти Рики.

— Может статься, что все ваши проблемы связаны с Рики. — Харрис пытливо всматривалась в глаза Терри. — Судя по вашим снам, вы каким-то образом чувствуете собственную ответственность за смерть отца, которая была несчастным случаем, а возможно, и за смерть Рики тоже. С Еленой дело обстоит несколько иначе: кошмары начали преследовать ее, когда Рики был еще жив; хотя мы не знаем, что же она видит во сне. Единственное, что представляется очевидным: Елену терзает чувство вины за смерть отца; по крайней мере, она чувствовала себя ответственной за это.

Терри окинула ее недобрым взглядом.

— Вы пытаетесь сказать, — выдавила она, — что Елена приняла мои слова о том, что я желаю Рики смерти, за чистую монету и потом обвинила во всем происшедшем саму себя?

Харрис неуверенно пожала плечами.

— Вы думаете, такое предположение притянуто за уши? Особенно памятуя о том, что дети эгоцентричны и склонны верить тому, что все происходящее вокруг них имеет отношение к ним самим.

Терри вспомнила, что Крис в Портофино говорил примерно то же самое. Она поднялась, подошла к окну и с силой распахнула его. Тереза стояла в офисе Харрис, глядя на залитую солнцем улицу и ощущая на лице прохладный февральский воздух. А в трех милях от нее, в суде, рассматривалось дело Криса, обвинявшегося в убийстве. Не поворачиваясь, Терри произнесла:

— Похоже, для Елены этот отрезок остался в прошлом. С тех пор как она узнала, что против Криса выдвинуто обвинение, она убеждена, что это он убил ее отца, она даже настаивает на этом.

— По крайней мере, в одном мы можем не сомневаться, — помолчав, заметила Харрис. — Кто бы это ни совершил — это не Елена.

— Моего отца никто не убивал, — бросила Терри, опершись руками об оконную раму. — И, насколько нам известно, Рики тоже никто не убивал. Остальное, начиная с моего комплекса вины и кончая комплексом Елены, — это фрейдистские выдумки.

— Которые для ребенка могут быть вполне реальными.

Терри повернулась к ней.

— Ну и как вы уживаетесь с Еленой, Денис? В этом якобы реальном мире.

Харрис улыбнулась, но тут же лицо ее посерьезнело.

— Я играю в куклы, — ответила она, — а Елена наблюдает. Но она уже начала рисовать.

— И что же она рисует?

Харрис встала и подошла к выдвижному ящику, над которым висели стеллажи с детскими играми. Она достала лист бумаги и протянула ее Терри.

Это был рисунок Елены. Единственное, что Тереза могла разобрать в этих каракулях, было изображение маленькой девочки, стоящей на краю отвесной пропасти. Рисунок показался ей незаконченным: одной ногой девочка стояла на краю, вторая — занесена над пропастью.

— У вас есть другие ее рисунки? — спросила она.

Харрис кивнула, не отрывая глаз от листка.

— Есть несколько. Но все они похожи на это.

— На что?

— Девочка находится в опасном положении, больше на рисунке никто не изображен. Я думаю, Елена нарисовала саму себя.

— Что вы называете «опасным положением»?

Харрис указала на занесенную над пропастью ногу.

— Здесь, например, девочка наверняка упадет.

Терри недоверчиво покосилась на нее.

— Денис, я не психолог, но я неоднократно была на родительских собраниях в начальной школе и видела там множество рисунков, на которых дети изображены, выражаясь вашим языком, в «опасном положении» — там они получали за свои каракули призы.

— Я согласна с вами в одном — детским рисункам, возможно, не достает четкости. — Харрис по-прежнему была поглощена созерцанием рисунка. — Но таково мировосприятие Елены, не мое.

Тереза насторожилась.

— Она как-нибудь прокомментировала это?

Денис нахмурила брови.

— Она сказала, что это была плохая девочка и теперь она упадет в пропасть.

— А что сказали вы?

— Я предложила Елене нарисовать кого-нибудь еще, кто мог бы прийти к ней на помощь. Но, как видите, она не стала этого делать.

— Вам известно почему?

— Я знаю только то, что сказала мне сама Елена, — не поднимая глаз, ответила Харрис. — Терри, она сказала, что никто не может ей помочь.

2

Старший судебно-медицинский эксперт Элизабет Шелтон была стройной блондинкой, возраст которой приближался к сорока; ее отличали прямой, открытый взгляд, в котором сквозило сдержанное внимание, и немного консервативный стиль в одежде. По роду своей деятельности Паже не раз приходилось общаться с Лиз Шелтон, и он относился к ней с глубоким уважением. Она была порядочна и компетентна, всегда говорила правду в глаза, присяжные безотчетно доверяли ей. Кэролайн признавала, что пытаться сбить ее с толку не имеет смысла — можно лишь попробовать заработать несколько лишних очков и посеять сомнение. Крис согласился; выступления Шелтон он ожидал не без опаски.

Когда эксперт заняла место для дачи свидетельских показаний, Салинас уверенно приступил к допросу. Он быстро установил, что она получила профессиональное образование в области как судебной медицины, так и криминалистики, и бегло опросил о тех экспертизах и анализах, которые она провела. Затем Салинас начал выстраивать базу обвинения.

— Были ли вы в квартире мистера Ариаса, после того как полиция обнаружила его тело? — спросил он.

Шелтон утвердительно кивнула.

— Да, вместе с бригадой из лаборатории криминалистики.

Паже представил, как группа людей в белых халатах и респираторах, чтобы не чувствовать запах гниения, фотографирует тело Рикардо Ариаса с разных точек.

— Вы могли бы описать, в каком состоянии находилось тело?

— Разумеется, — бесстрастно произнесла Шелтон, обращаясь к присяжным. — Мистер Ариас лежал на полу; возле его руки валялся револьвер. В полости рта я обнаружила входное пулевое отверстие. Он был мертв уже довольно длительное время.

Паже заметил, как Луиза Марин при этих словах отвела взгляд в сторону. В руках у Салинаса оказался какой-то конверт, из которого он извлек несколько фотографий и с некоторой опаской протянул их Шелтон.

— Доктор Шелтон, это вещественные доказательства обвинения под номерами от первого до четвертого. Не могли бы вы прокомментировать эти снимки? — спросил он.

Шелтон водрузила на нос очки в черепаховой оправе и принялась изучать фотографии: едва ли в этом была необходимость — скорее, просто профессиональный жест.

— Да, — подтвердила она. — Это фотографии головы и рук Рикардо Ариаса, сделанные на месте преступления.

Присяжные точно оцепенели.

— Ваша честь, — решила вмешаться Кэролайн, — неужели мистер Салинас намерен предъявить эти фотографии жюри?

Салинас повернулся к ней.

— Именно поэтому я пронумеровал их, — с плохо скрываемым раздражением отрезал он.

Кэролайн, не замечая его реплики, обращалась к Лернеру:

— Хотелось бы знать, с какой именно целью — если он только не хочет просто нагнать страху на присяжных? Полагаю, все мы едины во мнении, что мистер Ариас мертв. Вопрос заключается в другом: было ли это убийство или нет? Фотографии не могут пролить свет на данный вопрос.

Паже прекрасно понимал расчет Салинаса: тот хотел заставить присяжных физически ощутить смерть Рики.

— Обвинение вправе, — не сдавался Салинас, — предъявлять суду вещественные доказательства, свидетельствующие о причинах смерти и характере повреждений. — Бросив гневный взгляд в сторону Кэролайн, он добавил: — А вот защита не вправе низводить значение человеческой смерти до уровня занимательной викторины.

Паже понимал, что Салинас постарается выиграть это дело, спекулируя на оскорбленной общественной нравственности. Лернер рассеянно взглянул на Кэролайн и наконец проронил:

— Разрешаю.

С самодовольной ухмылкой, которой не могли заметить присяжные, Салинас собрал фотографии и передал их Кэролайн. Она разложила их на столе, и Паже увидел глаза Рикардо Ариаса.

В них застыло выражение животного ужаса: не было похоже, чтобы этот человек принял осознанное решение уйти из жизни и хладнокровно нажал на курок. Воскового цвета лицо было одутловатым, а курчавые волосы, казалось, стояли дыбом. На губах запеклась кровь, пятна ее были также на лице и на подбородке. Разбитый нос распух.

Паже усилием воли заставил себя внимательно всмотреться в каждую из лежавших перед ним фотографий. Теперь ему с трудом верилось, что от этого трупа с невидящим взглядом мертвых глаз когда-то исходила угроза его сыну Карло.

На последнем снимке была сморщенная, усохшая, точно у мумии, рука.

С Паже было довольно. Он резко отодвинул фотографии в сторону.

— Понятно, почему Салинас настаивает на том, чтобы выставить их на обозрение, — заметил он.

Кэролайн молча кивнула, собрала фотографии и вернула их Салинасу. Тот с торжественной миной передал их присяжным.

Те принялись по очереди изучать снимки: Мариан Селлер разглядывала, подавшись чуть назад и плотно сжав губы; Джозеф Дуарте сохранял невозмутимое выражение и время от времени делал какие-то пометки в своем блокноте. И только Луиза Марин отказалась смотреть фотографии.

— Что меня беспокоит, так это выражение его глаз, — прошептал Паже.

Кэролайн устремила на него вопросительный взгляд.

— Ты хочешь сказать, выражение ужаса? — спросила она. — Или недоумения?

Салинас вновь направился к Шелтон.

— В процессе осмотра тела, — начал он, — сложилось ли у вас какое-либо мнение относительно даты и времени смерти мистера Ариаса?

— Было ясно, что смерть наступила довольно давно, — ответила та.

— Что на это указывало?

— Несколько фактов. Кондиционер был установлен на температуру шестьдесят пять градусов,[30] и это затормозило процесс вздутия и разложения трупа. В то же время, как видно по фотографиям, кисти рук успели мумифицироваться, а на коже появились зеленоватые пятна — и то и другое говорит о том, что с момента смерти прошло несколько дней.

— Представлялось ли возможным установить точное время смерти?

Шелтон покачала головой.

— Нет. Однако по косвенным данным мы смогли ограничить вероятное время смерти определенными рамками.

— Какие это были данные?

— Во-первых, почта мистера Ариаса. Похоже, мистер Ариас просматривал почту за пятницу, пятнадцатое октября — на его столе лежало несколько счетов, на которых стоял штамп либо тринадцатого, либо четырнадцатого октября. Но на полу под дверью, в которой была прорезана специальная щель для почты, валялась неразобранная корреспонденция. На штемпелях стояли числа от пятнадцатого октября до того самого дня, когда мистер Ариас был найден мертвым. Исходя из этого, мы заключили, что смерть наступила где-то в районе между почтовой доставкой пятнадцатого октября и следующей, то есть между пятницей и субботой.

Паже повернулся к Кэролайн, но та опередила его — Мастерс вскочила, готовая к бою.

— Ваша честь, — заявила она, — я ходатайствую, чтобы последнее утверждение доктора Шелтон было расценено как умозрительное. Учитывая низкую эффективность нашей почтовой службы, мистер Ариас, вполне возможно, забрал корреспонденцию, найденную на его столе, в субботу шестнадцатого октября — впрочем, не исключено, что это произошло лишь в следующий понедельник или даже во вторник.

Губы Салинаса дернулись в нервной усмешке.

— Ваша честь, — язвительно произнес он, — почтовое ведомство — весьма удобный объект для битья. Но доктор Шелтон лишь поясняет свою мысль и пока ничего не утверждает. К тому же в дальнейшем будут представлены и другие улики, свидетельствующие о том отрезке времени, когда скончался мистер Ариас.

Лернер кивнул.

— Я принимаю ваш протест, мистер Салинас, и отклоняю ходатайство защиты. По крайней мере, пока.

Кэролайн с невозмутимым видом села на место, однако этот эпизод заставил ее задуматься; обвинению было важно доказать, что смерть Рики, скорее всего, наступила в тот момент, когда Паже еще находился на территории страны, и Салинас только что одержал первую маленькую победу.

— Что вы можете сказать о других уликах, свидетельствовавших о времени смерти мистера Ариаса? — обратился Салинас к Шелтон.

— На кухне мы обнаружили кофеварку, полную кофе, — сказала Шелтон. — Мы решили, что мистер Ариас установил кофеварку в автоматическом режиме на семь тридцать утра и что к тому моменту, когда кофе сварился, мистера Ариаса уже не было в живых.

Это таило в себе серьезную опасность, поскольку теперь предполагаемый момент смерти Рики ограничивался еще более узкими временными рамками — вечером пятницы и половиной восьмого утра субботы.

— У меня есть возражение, — вновь заявила Кэролайн. — Вернее, два. Во-первых, вполне вероятно, что, находясь в смятенном состоянии, Рики утратил всякий интерес к своему кофе. Во-вторых, мы даже не знаем, в какой именно день кофе был сварен — разве что «мистер Кофе» разработал технологию, недоступную моему пониманию.

Впервые в этот день Паже позволил себе улыбнуться. Салинас, не скрывая раздражения, вышел вперед.

— Ваша честь, доктор Шелтон приводит данные, на основании которых она сделала вывод о вероятном времени гибели мистера Ариаса. Мисс Мастерс имеет право задавать встречные вопросы, а не возражать по каждому из них.

— Так задайте хотя бы один, который не вызвал бы возражений, — огрызнулась Кэролайн.

— Возражение отклоняется, — вмешался Лернер. — Доктор Шелтон мотивирует свою точку зрения. Вам, мисс Мастерс, еще будет предоставлена возможность опровергнуть ее мотивировку на перекрестном допросе.

Кэролайн с угрюмым видом повернулась. Она уже хотела сесть на место, но очередной вопрос Салинаса заставил ее обернуться.

— Доктор Шелтон, часто ли вам на протяжении вашей карьеры доводилось иметь дело с людьми, которые сначала включали кофеварку, а потом тут же пускали себе пулю в лоб?

— Теперь, оказывается, существуют особые правила совершения самоубийства? — негодовала Кэролайн. — Или вы прочите доктора Шелтон в телепаты? В таком случае откуда вам вообще известно, что это именно мистер Ариас включил кофеварку…

Лернер воздел руку.

— Мисс Мастерс, если это возражение, я принимаю его. — И затем раздраженно обратился к Салинасу: — Обвинитель, я требую, чтобы вы прекратили создавать у присяжных предвзятое мнение, задавая вопросы, которые — как вам прекрасно известно — являются неправомерными.

Салинаса необходимо было поставить на место: с каждым своим успехом он становился все более уверенным.

— Ваша честь, примите мои извинения, — холодно произнес Виктор и снова обратился к Шелтон: — Были ли другие улики, указывавшие на вероятное время смерти?

По губам Шелтон пробежала мимолетная улыбка, словно ей показалась забавной сама мысль о том, что кто-то мог усомниться в этом.

— Разумеется. На кухонном столе у мистера Ариаса лежала газета за пятнадцатое октября, открытая на разделе «бизнес». В то же время газета за шестнадцатое так и лежала под дверью.

Это было чисто сделано: всего один дополнительный штрих — и предположения судебно-медицинского эксперта окончательно обрели убедительность, а возражения Кэролайн показались просто вздорными. Кэролайн следила за своим оппонентом с загадочной полуулыбкой.

— К тому же, — продолжала Шелтон, — я кое-что узнала у полиции. По словам инспектора Монка, днем и ранним вечером пятнадцатого октября с мистером Ариасом разговаривали несколько человек; вместе с тем полиции не удалось найти ни одного человека, который бы видел его или разговаривал с ним в тот день после девяти часов вечера. Все это свидетельствует о том, что мистер Ариас был застрелен где-то между девятью часами вечера и ранним утром шестнадцатого октября, когда он не взял свою утреннюю почту. — Она снова улыбнулась. — И не выпил кофе, который, скорее всего, приготовил себе на утро.

Паже отметил, что это брошенное вскользь замечание достигло цели: теперь едва ли у кого-то из присяжных оставались сомнения в том, что Рикардо Ариас умер до того, как Паже отбыл в Италию.

— Доктор Шелтон, согласуются ли выводы экспертизы с версией о самоубийстве? — ровным голосом спросил Салинас.

Паже понимал, что наступает решающий момент: прежде чем перейти к доказательству того, что Паже убийца, Салинасу требовалось установить, что убийство имело место. Джозеф Дуарте перевернул страницу блокнота и приготовился выслушать аргументацию Шелтон. Со смешанным выражением недоумения и разочарования та впервые обратила взгляд на Паже.

— Нет, — ответила Элизабет. — Я пришла к выводу, что мистер Ариас пал жертвой другого человека.

Хотя имя его не было произнесено, Паже почувствовал, что обвинение ложится на него. Присяжные замерли в напряженном ожидании.

— Какие факты заставили вас сделать вывод о том, что самоубийство исключается? — спросил Салинас.

Шелтон задумчиво подняла глаза вверх, словно собираясь с мыслями.

— Впервые очутившись на месте происшествия, я предположила, что имело место самоубийство. Причина смерти — пулевое ранение в полости рта — вполне согласовывалась с такой версией. К тому же не было никаких признаков насильственного вторжения в квартиру. Наконец, была предсмертная записка. — Шелтон помолчала, точно заново переживая нахлынувшие на нее в первый момент сомнения. — Но вскоре я обнаружила признаки, указывавшие на то, что едва ли могло быть самоубийство. К концу осмотра стало очевидно, что, скорее всего, это убийство, замаскированное под суицид. — Она устремила пристальный взгляд на Паже. — Причем замаскированное довольно кустарно.

Кэролайн достала ручку и принялась что-то быстро записывать.

— Что привело вас к этой мысли? — задал вопрос Салинас.

— Первое, на что я обратила внимание, были его руки. — Шелтон повернулась к присяжным. — Как я уже говорила, пуля застряла в голове мистера Ариаса. Поэтому имел место так называемый эффект отдачи — кровь и частицы ткани под давлением, вызванным ударом пули, вырвались наружу через пулевое отверстие. Поэтому на фотографиях мы видим на лице мистера Ариаса брызги крови и частицы ткани. Далее, как сообщил эксперт по огнестрельному оружию, мистер Ариас был застрелен из револьвера «Смит энд Вессон» образца начала века; пуля с серебряным наконечником была отлита примерно тридцать лет назад. При выстреле из такого оружия остается значительный пороховой след — напоминающая сажу смесь несгоревшего пороха с продуктами его сгорания. Пороховой след, довольно заметный, был на языке, верхнем небе и лице мистера Ариаса. Нам удалось обнаружить следы крови и пороха даже на кофейном столике примерно в трех футах от тела убитого. — Шелтон окинула присяжных внимательным взглядом. — Моя мысль сводится вот к чему: если бы мистер Ариас вложил пистолет в рот и нажал на курок самостоятельно, то разумно было бы предположить, что на его кисти и руке, так же как на лице, остались бы следы крови и пороха. Следы эти практически начисто отсутствовали.

Присяжные слушали ее как завороженные. Мариан Селлер, на чью симпатию Паже так рассчитывал, казалось, тоже обуревают сомнения.

— Даже если бы это было единственной уликой, — продолжала Шелтон, — все равно было бы трудно предположить, что мистер Ариас стрелял в себя сам. Но были и другие улики, противоречащие версии о самоубийстве. Особенно настораживало то обстоятельство, что мистеру Ариасу были нанесены побои. Во-первых, у него на голове в районе темени была глубокая рана, которая не являлась результатом выстрела. По частицам кожной ткани и волос нам удалось установить, что мистер Ариас ударился головой об угол кофейного столика. Затем, у мистера Ариаса был поврежден нос. Это также не являлось результатом рокового выстрела. А учитывая тот факт, что из носа шла кровь, можно предположить, что мистера Ариаса ударили, когда он был еще жив.

Паже невольно подумал о костюме, который отнес на приемный благотворительный пункт, потом вспомнил, как посмотрела на него Терри, когда скрыла от Монка, что у него повреждена рука. Он был рад, что сейчас ее не было в зале.

— Во время аутопсии, — продолжала Шелтон, — обнаружилась еще одна аномалия: синяк на правой ноге мистера Ариаса. Хотя нам не удалось точно установить причину, по которой он появился, его расположение на ноге примерно соответствует высоте кофейного столика.

Салинас стоял, сложив на груди руки, с довольным видом профессора, принимающего экзамен у самой блестящей своей студентки.

— Доктор Шелтон, вы перечислили все факторы, на которых основано ваше предположение о том, что мистер Ариас был убит? — спросил он.

— Пожалуй, нет. — Шелтон взглянула на Кэролайн и едва заметно кивнула. — Мисс Мастерс совершенно права: не существует строгих правил самоубийства. Но по собственному опыту я знаю, что люди чаще всего стреляются из трех позиций: стоя, сидя в кресле или лежа на постели. В данном же случае, судя по тому, куда было отброшено оружие, а также по траектории пулевого отверстия, создается впечатление, что мистер Ариас стрелял в себя, лежа на полу и слегка приподняв голову. В моей практике такого еще не было. Я вынуждена возвратиться к траектории пулевого отверстия — она, как и положение тела, необычная, если не сказать странная. Если мистер Ариас сам вложил пистолет в ротовую полость, разумно было бы предположить, что дуло должно быть обращено чуть вверх, в направлении мозга. Оно же, напротив, было обращено книзу, в сторону горла. Для этого мистеру Ариасу пришлось бы лечь на спину, приподнять голову, занести пистолет выше уровня носа и, вывернув кисть и, отведя в сторону локоть — чтобы направить револьвер дулом вниз, — нажать на курок. Возможно, большим пальцем.

Паже понимал, что показания Шелтон становятся все более опасными. Однако Кэролайн ничего не могла поделать — ей оставалось лишь терпеливо слушать и ждать своего часа.

Виктор подошел к своему столу и достал из ящика небольшой черный револьвер с биркой.

— Ваша честь, этот револьвер приложен к делу как вещественное доказательство номер пять. С позволения суда я хотел бы, чтобы доктор Шелтон идентифицировала его.

— Мы можем взглянуть на оружие? — спросила Кэролайн.

Не произнося ни слова, Салинас положил «Смит энд Вессон» перед ней на стол. Это был небольшой, видавший виды револьвер с рифленой ручкой, на которой была выбита монограмма «S&W»; на внутренней стороне ручки находилась защелка предохранителя.

— Забавно, — заметил Паже, — что он такой древний.

— Адвокат? — поторопил их обвинитель.

Кэролайн кивнула; Салинас забрал револьвер и протянул его Шелтон.

— Доктор Шелтон, вы подтверждаете, что этот револьвер и является орудием убийства?

Шелтон внимательно разглядывала оружие, держа его за дуло.

— Несомненно, это тот самый револьвер, — ответила она.

Виктор с неожиданным проворством выхватил «Смит энд Вессон» у нее из рук и распластался на полу, слегка приподняв голову.

— По-вашему мнению, мистер Ариас в момент смерти находился приблизительно в таком положении?

Кэролайн вскочила с места.

— Ваша честь, уж не намерен ли мистер Салинас провести здесь спиритический сеанс? Иначе я отказываюсь понимать, что это доказывает.

Однако внимание присяжных было приковано к Салинасу. Тот, не вставая с пола, обратился к Джереду Лернеру, который, казалось, был немного озадачен происходящим.

— Я просто пытаюсь сделать более наглядными показания доктора Шелтон относительно тех ухищрений, на которые пришлось бы пойти мистеру Ариасу, если предположить, что он действительно покончил с собой. Надеюсь, мне не придется оставаться долго в таком рискованном положении, иначе я растяну шейную мышцу.

В зале послышался сдавленный смешок.

— Хорошо, — произнес Лернер, не скрывавший, что происходящее начинает казаться ему забавным. — Продолжайте.

Однако Паже понимал, что дальнейшее будет вовсе не таким забавным. Медленно поднеся револьвер ко рту, Салинас лицемерно спросил:

— Револьвер был направлен под таким углом?

Шелтон опустила на него взгляд, и в глазах ее мелькнуло выражение безотчетного омерзения.

— Нет, — резко ответила она. — Поднимите его повыше уровня носа и направьте дулом вниз.

Обвинитель выполнил ее указания, в результате чего запястье у него оказалось неловко вывернуто, локоть откинут в сторону, большой палец лежал на курке. Словом, выглядел он довольно нелепо.

— Вот так? — спросил он тоном, выдававшим недоумение.

— Да. Приблизительно так.

Салинас, по-прежнему пребывая в той же неудобной позе, изрек:

— Но вы считаете, что все произошло несколько иначе. Не могли бы вы показать мне, что же случилось на самом деле?

Эксперт неуверенно подошла к Виктору и опустилась рядом с ним на колени. Присяжные как один проводили ее изумленными взглядами.

Не отводя глаз от его лица, Шелтон открыла ему рот и правой рукой вложила туда дуло.

Салинас наблюдал за ее движениями, широко распахнув глаза.

— Вот так, — тихо произнесла Шелтон и нажала курок.

Раздался щелчок. На скамье присяжных Луиза Марин отшатнулась в сторону. Салинас точно завороженный вперил взгляд куда-то в одну точку. В этот момент Паже понял, что, гипотетический до сих пор, факт убийства Рикардо Ариаса обрел реальность.

Шелтон медленно отняла от него державшую револьвер руку. На лице Салинаса было все то же застывшее выражение немого изумления и страха.

— Кстати, — изрек он наконец, — вам не показалось, что в глазах мистера Ариаса было нечто странное?

Элизабет Шелтон пристально посмотрела на него и в тон ответила:

— Верно. Практически у всех самоубийц, которых мне довелось видеть, глаза были закрыты.

Луиза Марин не отрываясь смотрела на эксперта. Тут Паже осенило: она, должно быть, видела тело отца — и глаза у него были закрыты.

— Прошу прощения, обвинитель, — вмешался Джеред Лернер. — Может быть, вы уже подниметесь с пола?

— Да. — Салинас, казалось, был немного уязвлен словами судьи. — Благодарю вас, Ваша честь.

Элизабет повернулась, чтобы пройти на свое место.

— Она буквально обожает Виктора, — сухо заметила Кэролайн.

Шелтон с нарочито невозмутимым видом ждала, когда Салинас задаст очередной вопрос.

— Доктор Шелтон, по результатам медицинской экспертизы сложилось ли у вас определенное мнение относительно последовательности событий, приведших к гибели мистера Ариаса?

Эксперт посмотрела на Паже; на какое-то мгновение их взгляды встретились, затем она вновь повернулась к присяжным.

— Разумеется, — твердо ответила женщина. — Результаты экспертизы подтверждают мой вывод о том, что мистеру Ариасу был нанесен удар в лицо, в результате чего он потерял равновесие и упал на кофейный столик, при этом повредив себе голову. От полученных травм лица и головы мистер Ариас потерял сознание. — Шелтон выдержала паузу и более ровным тоном продолжала: — Далее данные экспертизы говорят о том, что, пока он лежал на полу, некто вложил ему в рот револьвер и дважды нажал на курок. Однако баллистической экспертизой было установлено, что патроны хранили во влажном месте, и первый раз револьвер дал осечку. И наконец, данные экспертизы свидетельствуют, что перед роковым выстрелом мистер Ариас пришел в сознание. Таким образом, в последние мгновения жизни он понимал, что во рту у него дуло пистолета… — Последняя фраза повисла в воздухе. Шелтон взяла стоявший перед ней стакан с водой, отпила немного, затем продолжала: — Я не знаю, что там произошло на самом деле. Однако мои выводы основаны на данных медицинской экспертизы — травмы носа, головы, ушиб ноги; частицы ткани на кофейном столике; брызги крови и пороховой след на том же столике, а также на лице мистера Ариаса; необъяснимое отсутствие этих факторов на руках мистера Ариаса; необычный угол пулевого отверстия; странное положение головы и, наконец, — здесь голос ее упал почти до шепота, — выражение животного ужаса в глазах, с которым он встретил свою смерть. — Она скрестила руки на груди. — Возможно, я не обратила внимания на какую-то деталь. Но версия о самоубийстве не находит подтверждения в данных медицинской экспертизы. В этом я целиком уверена. — Она снова помолчала. — Короче говоря, мистер Салинас, этого человека убили.

Словно желая подбодрить Паже, Кэролайн под столом незаметно похлопала его по колену.

— Виктор зашел слишком далеко, — пробормотала она, а в следующее мгновение уже направлялась в сторону Шелтон.

Шелтон смотрела на нее с выражением вежливого внимания.

— Был ли у мистера Ариаса включен будильник? — неожиданно спросила Кэролайн.

На лице Шелтон отразилось недоумение.

— Нет. По-моему, нет.

— Может быть, — сухо бросила Кэролайн, — он и не планировал вставать утром.

— Возражаю, — подал голос Салинас. — Это спекулятивное утверждение.

— Совершенно верно, Виктор, — отрезала Кэролайн, не сводя глаз с Шелтон. — Однако не более спекулятивное, чем ваши вопросы относительно кофеварки.

Шелтон ухмыльнулась краешком рта.

— Поддерживаю возражение, — произнес Лернер. — Может, вы поставите вопрос иначе?

— Пожалуй. Доктор Шелтон, не находите ли вы обстоятельство, что мистер Ариас не завел будильник, в такой же степени согласованным с версией о самоубийстве, в какой тот факт, что он якобы заранее включил кофеварку, согласуется с версией об убийстве?

Шелтон безразлично пожала плечами.

— По-видимому, вы правы. Ни то ни другое не следует рассматривать как серьезные улики. Но фактор кофеварки вовсе не является основным в моих рассуждениях.

— Превосходно. Давайте придерживаться фактов. Насколько вам известно, на момент доставки газеты мистер Ариас был еще жив — независимо от того, спал он или бодрствовал?

— Вполне вероятно.

— Также вероятно и другое — что он мог проспать до позднего утра? Скажем, до десяти или одиннадцати.

Шелтон казалась настороженной и слегка удивленной, и по ее виду Паже понял, что она отлично представляет, куда клонит Кэролайн.

— Теоретически — да, — вынуждена была признать эксперт.

— Таким образом — даже если следовать вашей версии, — предположив, что около семи утра мистер Паже был на пути в аэропорт, а к восьми уже на борту самолета, то мистер Ариас, вполне возможно, умер лишь после этого времени.

Шелтон коротко кивнула.

— Все это возможно, мисс Мастерс.

Кэролайн вскинула голову, казалось, вся ее горделиво-аристократическая осанка призвана была привлекать внимание присяжных.

— Следовательно, вы не можете определенно утверждать, что именно Кристофер Паже убил Рикардо Ариаса. Или что он мог убить его.

Шелтон утвердительно кивнула.

— Нет, этого я утверждать не могу.

Паже понимал, что пока эти проблемы не составляли для Кэролайн труда; у стороны обвинения имелись и другие свидетели, которые будут показывать против него. Но адвокату было необходимо создать определенное впечатление у жюри.

— Возвращаясь к вопросу о револьвере, — продолжала Кэролайн. — Ведь калибр у него довольно мелкий, не так ли?

— Да.

— Это означает, что ударная сила у него должна быть незначительная?

— Верно, — ответила Шелтон и, предвосхищая следующий вопрос Кэролайн, добавила: — Однако это вовсе не означает, что остатки ткани и брызги крови могли долететь до кофейного столика, не задев при этом рук мистера Ариаса.

Кэролайн улыбнулась.

— На самом деле это не совсем так, не правда ли? Насколько я припоминаю, в протоколе медицинского освидетельствования трупа сказано, что на правой кисти мистера Ариаса обнаружены следы крови и пороха.

— Ничтожное количество, — поправила ее Шелтон. — Куда больше было обнаружено на самом револьвере. Отсюда я и сделала вывод о том, что оружие держал кто-то другой, на чьей руке или рукаве и остались основные следы. То же лицо вложило пистолет в правую руку мистера Ариаса, чем и объясняется крайне небольшое количество крови и пороха на ней.

Кэролайн, словно демонстрируя серьезность своих намерений, шагнула вперед.

— Мистер Ариас был правшой, так? — спросила она.

— Думаю, да.

— Следовательно, можно предположить, что он держал пистолет только правой рукой, чем и объясняется отсутствие следа от выстрела на его левой руке?

— Даже если и так, мисс Мастерс. Но это никак не объясняет, почему на самом револьвере найдено куда больше остатков пороха, ткани и крови, чем на какой-либо — будь то правая или левая — руке мистера Ариаса. — Шелтон начинала проявлять нетерпение.

Мариан Селлер нервно взглянула на часы. Дожимай ее, мысленно взмолился Паже. Однако у Кэролайн были собственные соображения.

— Было также обнаружено небольшое количество крови — кстати, принадлежавшей мистеру Ариасу — на его кисти в области запястья, — сказала она.

— Верно, — согласилась Элизабет. — Но это было, скорее, пятно, совершенно не похожее на брызги крови, остающиеся в результате выстрела.

— Вот как? Откуда же оно взялось?

— Я считаю, — стараясь сохранять самообладание, отвечала Шелтон, — что это пятно появилось, когда мистер Ариас рукой вытер кровь из-под носа.

Кэролайн вскинула брови.

— С чего вы взяли?

— Просто мне это подсказывает здравый смысл. К тому же, как явствует из фотографий, нос у мистера Ариаса действительно был в крови.

От внимания Паже не ускользнуло, что Шелтон допустила оплошность, и он уже был готов заранее предположить следующий вопрос Кэролайн. Однако та рассудила по-своему.

— Но вы вполне уверены, что кровь на его запястье не явилась результатом выстрела? — спросила она.

— Вполне, — изрекла Шелтон.

— И вы настаиваете, что мистер Ариас после выстрела смахнул с носа кровь, которая текла у него по лицу, а возможно, попала и на ковер? Вы отрицаете вероятность того, что это мог быть след от выстрела?

Шелтон смерила ее оценивающим взглядом.

— Я не обнаружила нигде пятен крови, которые заставили бы меня изменить мнение.

— Однако в принципе это возможно?

— Меня там не было, мисс Мастерс. Но я не вижу причин считать, что все произошло так, как хочется вам.

Теперь Шелтон не скрывала раздражения. Паже понимал, что настойчивость Кэролайн, чьи вопросы все время вращались вокруг следа от выстрела, была лишь уловкой. Внезапно адвокат резко сменила тему.

— Так мистер Ариас оставил предсмертную записку или нет? — спросила она.

— Да, записка была.

— Вы считаете, что не он написал ее?

Шелтон передернула плечами.

— Насколько мне известно, ни у кого не вызывает сомнения факт подлинности этой записи. Но я лично сомневаюсь относительно тех обстоятельств, которые сопутствовали ее написанию…

Паже заметил, как Луиза Марин судорожно сцепила ладони.

— Иными словами, — произнесла Кэролайн, — вы в своих рассуждениях не придаете значения этому письму.

Шелтон невольно отпрянула.

— В моих рассуждениях я принимала в расчет факт существования этого письма. Однако, основываясь на заключении медицинской экспертизы, я пришла к выводу, что мы имеем дело не с самоубийством.

— Допустим. Тогда вернемся к данным экспертизы. — Кэролайн с улыбкой обратилась к Салинасу: — Виктор, как вам кажется, смогли бы вы еще раз выступить в роли мистера Ариаса? У вас так хорошо это получилось.

В замешательстве Салинас приподнялся на своем месте.

— Почему бы вам самой не поставить такой эксперимент?

— Виктор, помилуйте. К тому же и костюмчик у вас уже грязный.

Из зала донесся смех; Мариан Селлер сдержанно улыбнулась.

— Очко в пользу мисс Мастерс, — проронил скупо судья Лернер, обращаясь к Салинасу. — Публика просит вас выступить на бис.

В зале снова засмеялись. Салинас с улыбкой развел руками.

— Только для вас, Ваша честь. Но после этого я бросаю карьеру актера.

— Ну, в этом я сомневаюсь, — вставила Кэролайн. — Однако признательна вам за помощь, Виктор. Вас не затруднит подойти ко мне и лечь на пол? Да, и прихватите ваш револьвер.

Паже подавил улыбку: так вот что она задумала. Салинас приблизился к Кэролайн; было заметно, что он обескуражен.

Она еще раз озарила его улыбкой.

— Прошу вас, Виктор, к моим ногам.

Стараясь не ударить в грязь лицом, Салинас иронично поклонился и со словами «Всегда у ваших ног» распластался на полу.

— Ну что же, выглядит довольно натурально, — прокомментировала Кэролайн и обратилась к эксперту: — Доктор Шелтон, прошу вас.

Та окинула ее оценивающим взглядом и приблизилась к Салинасу.

— Пожалуйста, возьмите револьвер, — попросила ее адвокат, — и воспроизведите сцену убийства, какой вы представили ее нам раньше.

Теперь внимание присяжных целиком принадлежало Кэролайн. Они смотрели точно заколдованные, как Шелтон опустилась на колени подле Салинаса.

— Насколько я помню, — произнесла Кэролайн, — Виктор лежал, слегка приподняв голову, и мне сдается, ему было не очень-то удобно. Виктор, я хотела бы, чтобы вы воспроизвели эту сцену, а доктор Шелтон вложит пистолет вам в рот.

Салинас со страдальческим видом приподнял голову, а эксперт засунула пистолет ему в рот. Кэролайн окинула обвинителя критическим взглядом.

— Виктор, глаза чуть шире. Первый раз у вас получалось куда лучше.

Кто-то из зала надрывно закашлялся, стараясь не расхохотаться.

— Итак, — Кэролайн обратилась к Шелтон, — если я не ошибаюсь, вы утверждали, что некто нанес удар мистеру Ариасу в лицо; последний опрокинулся на кофейный столик, ударился головой, скатился на ковер, отключился, в последний момент перед смертью очнулся и с ужасом воззрился на своего убийцу. Но схватить того за руку он уже не успел. Так было дело?

— Примерно, — ответила эксперт, не поднимая глаз от лежавшего на полу Салинаса.

— А вы ничего не упустили из виду? — изобразив недоумение, спросила Мастерс.

— Что же?

— А как же быть с эпизодом, когда Виктор утирает себе нос?

Кто-то, не сдержавшись, хохотнул — им оказался Джеред Лернер. Но Кэролайн было не до смеха.

— Вы можете ответить на мой вопрос? — вполне серьезно спросила она Лиз Шелтон. — В какой именно момент мистер Ариас вытер кровь под носом?

Шелтон подняла глаза, а Салинас наконец избавился от торчавшего у него изо рта револьвера.

— Лежите, Виктор, — бросила ему Мастерс и снова устремила взгляд на эксперта.

Элизабет покачала головой и произнесла:

— Я затрудняюсь ответить на ваш вопрос.

Адвокат вперила в нее недоуменный взгляд.

— Мне кажется, в вашем рассказе что-то не стыкуется, верно? Если бы я была на месте мистера Ариаса, то, скорее всего, постаралась бы вырвать из рук убийцы пистолет, оставив вопрос личной гигиены на потом.

Шелтон отложила револьвер в сторону.

— Если вам непонятно, когда именно он вытер кровь из-под носа, так он мог это сделать в какой-то другой момент.

— Вот как? Значит, теперь вы утверждаете, что он вытер нос сразу после того, как его ударили, но до того, как совершить сальто-мортале через кофейный столик?

Салинас наконец сел.

— Мы закончили с этим? — недовольно буркнул он.

Кэролайн посмотрела на обвинителя, словно не понимая, зачем он оказался на полу.

— Вполне, — произнесла она и повернулась к Шелтон: — Вы можете занять свое место, док.

Шелтон послушно отправилась назад.

— Вы хорошо поняли мой последний вопрос? — спросила Кэролайн.

— Прекрасно, — ответила эксперт с чувством уязвленного достоинства. — И как я уже говорила, возможно, я не точна в каких-то деталях. Например, мистера Ариаса могли ударить чуть раньше. Вероятно, он смахнул кровь, пока пытался как-то уговорить своего потенциального убийцу. Затем, осознав, что его положение безнадежно, мог попробовать спастись бегством — тогда-то и налетел на кофейный столик. — Шелтон помолчала и, словно вновь обретя уверенность, продолжала: — При всех неясностях этого дела, с моей стороны было бы глупо утверждать, что мистер Ариас сам расквасил себе нос, поставил себе синяк на ноге, по собственной воле ударился головой о кофейный столик и, наконец, выстрелил себе в рот, приняв для этого самую неудобную позу и немыслимым образом закрыв правую руку, чтобы на ней не осталось следов от выстрела, — и все это с одной-единственной целью: сохранить в тайне свое отчаянное желание покончить с собой.

Это был чувствительный контрудар. Но Кэролайн лишь улыбнулась.

— Допуская, что ваши построения — при всей их умозрительности — не лишены логики, я все же осмелюсь предложить вам иную схему событий. Пребывая в состоянии крайнего отчаяния, мистер Ариас решается написать предсмертную записку, однако оказывается не в силах закончить ее. Держа в руке пистолет, он возбужденно расхаживает по комнате, не замечая окружающих его предметов. Он спотыкается о столик, падает, ударяется головой и носом и оказывается распростертым на полу с пистолетом в руке. — Она заговорила медленнее, выделяя каждое слово: — В замешательстве, плохо соображая, он инстинктивно вытирает окровавленный нос. Затем сознание его проясняется, и его внезапно осеняет — что же он должен сделать. И он делает это. — Не сводя с Шелтон пристального взгляда, Кэролайн ровным голосом закончила: — Как и обещал в своей предсмертной записке.

— Эта версия совершенно несостоятельна, — поспешно парировала эксперт. — Потому что она не объясняет отсутствия следов выстрела на руке.

— Зато она объясняет полученные им травмы, ведь так, доктор Шелтон? И с пятном крови на запястье тоже все понятно. — Кэролайн выдержала паузу и добавила: — Разумеется, если это пятно не было тем самым следом от выстрела.

Шелтон пристально посмотрела на нее.

— На его запястье не было никаких следов от выстрела. Поверьте мне, мистер Ариас мог стрелять из этого револьвера только при одном условии: если у него на руке была перчатка.

— Но тогда, — возразила Кэролайн, — у него на руке не было бы этого таинственного пятна. Появление которого вы так и не смогли толком объяснить, вы согласны?

— Мне трудно объяснить это, как вырванный из контекста факт. В совокупности же фактов, думаю, это не столь существенно.

Паже понимал, что на допросе Шелтон Кэролайн вряд ли наберет еще очки. Он видел, что адвокат собирается с мыслями; для нее была важна эффектная концовка.

— Однако данное обстоятельство играло существенную роль в вашей первоначальной версии, не правда ли? По которой мистера Ариаса бьют по лицу, и он летит через столик.

Элизабет секунду колебалась, затем едва заметно кивнула.

— Пожалуй, — признала она. — И сейчас я понимаю, что несколько опрометчиво пыталась связать все факты воедино. Однако моя позиция сводится к одному: результаты медицинской экспертизы — отсутствие на руке убитого брызг крови, частиц ткани и порохового следа, травмы на его теле, положение орудия убийства — не дают оснований считать это самоубийством. — Шелтон помолчала. — И еще одно. Застывшее выражение ужаса в глазах мистера Ариаса.

Ни единый мускул не дрогнул на лице Кэролайн. Пожалуй, лишь Паже догадался, как она сожалеет теперь, что задала этот последний вопрос.

— А вам не было бы страшно, — спросила она, — если бы вы готовились свести счеты с жизнью? Пусть даже это было бы вашим добровольным желанием?

Шелтон на минуту задумалась.

— Мне трудно представить себя в подобных обстоятельствах. Однако я могу допустить, что мне действительно было бы страшно.

— Полагаю, и мне тоже, — тихо произнесла Кэролайн. — Благодарю вас, доктор Шелтон. У меня больше нет вопросов.

Этот акт остался позади.

Шелтон покидала свидетельское место, глядя прямо перед собой. Паже окинул взглядом скамью присяжных. Он заранее мог сказать, чему будут посвящены выпуски новостей: Кэролайн и у ее ног — Виктор Салинас. В то же время, рассматривая членов жюри, Паже чувствовал: в их глазах Рикардо Ариас все больше предстает невинной жертвой убийства.

3

На следующее утро Виктор Салинас, казалось, задался целью доказать, что Рикардо Ариас рассчитывал жить вечно.

Он пригласил давать показания Лесли Уорнер. Заняв место свидетеля, бывшая учительница Елены поправила длинную, с цветочным орнаментом юбку, провела кончиками пальцев по браслетам на запястье и радостно улыбнулась членам жюри.

— Кретинка, — пробормотал Паже. — У меня до сих пор не укладывается в голове, что она могла отдать Елену на заклание Чарлзу Монку.

Кэролайн согласно кивнула.

— Будь я на месте Терри, я бы тоже влепила ей пощечину. Однако расплачиваться за это тебе.

Уорнер смотрела на Салинаса с выражением участливого внимания. Задав ей несколько предварительных вопросов, Салинас неожиданно спросил:

— Вы ведь собирались встретиться с мистером Ариасом, не так ли? На другой день после того, как его последний раз видели живым?

Учительница помрачнела.

— Да, это так. Мы хотели поговорить о Елене.

— Были ли вы удивлены, что он не пришел? — Салинас тщательно подбирал слова: — Зная мистера Ариаса, вы подумали, что это на него не похоже?

— Ну да. — Лесли бросила короткий взгляд в сторону присяжных, словно желая убедиться, что они слушают ее. — Когда мы в школе первый раз проводили родительский день, мистер Ариас рассказывал мне о Елене, о том, как он гордится ее богатым воображением и хочет всячески развивать его. В тот день и во время последующих встреч и бесед с ним Рики — мистер Ариас — проявил себя как преданный и ответственный отец.

— Как часто вы беседовали с ним? — поинтересовался Виктор.

— Сначала мы встречались с ним раза два-три. — Потупившись, Уорнер принялась перебирать браслеты. — Позднее, после одного случая с Еленой, он заходил или звонил по крайней мере раз в неделю. Или я звонила ему сама. То есть я знала, что опекуном является мистер Ариас — к тому же он был весьма заботливым отцом.

Глаза Кэролайн недобро сверкнули.

— Могу поспорить — она без ума от этих педагогических советов с глазу на глаз, — прошептала адвокат.

Паже усмехнулся, Кэролайн обладала превосходным чутьем, и он понял, что теперь она что-то затевает.

— Этот случай, о котором вы упомянули, — проговорил Салинас. — Не могли бы вы остановиться на нем подробнее?

«Начинается», — подумал Паже.

— Конечно, — стараясь сохранять сдержанность, произнесла Уорнер. — Однажды я нашла Елену за мусорным бачком; она сняла трусики и показывала одному мальчику свои гениталии. Когда я отвела ее в сторону и спросила, что все это значит, она отказалась со мной разговаривать. Тогда я решила позвонить мистеру Ариасу.

Салинас нахмурился.

— Были ли связаны с этим инцидентом какие-то конкретные опасения?

Лесли, словно копируя Салинаса, помрачнела.

— Проявление подавленных сексуальных желаний — явление довольно распространенное. Как учителю мне приходилось сталкиваться с подобными случаями. Иногда это вызвано простым любопытством; иногда за этим кроются более серьезные проблемы. В данном случае, когда я попыталась поговорить с Еленой, она не могла поднять на меня глаз. Тогда я решила поставить в известность мистера Ариаса. — Она запнулась и нехотя добавила: — И, разумеется, мать Елены. Хотя суд назначил опекуном именно Рики.

Паже наклонился поближе к Кэролайн.

— Он использует этот случай в качестве предлога, чтобы потом облить грязью Карло и показать, какой Рики хороший. Мы можем заявить возражение против подобных приемов.

— Только не судье Лернеру, — бросила Кэролайн. — Однако я все же попробую.

— Что вы имеете в виду под «более серьезными проблемами», — спросил Салинас.

Паже начинал нервничать.

Глаза учительницы блеснула торжеством.

— При определенных обстоятельствах такое поведение может указывать на имевший место факт совращения несовершеннолетнего.

Кэролайн вскочила с места.

— Я прошу отклонить данный вопрос, Ваша честь. Мисс Уорнер не правомочна выступать в качестве эксперта. Она не обладает компетенцией, чтобы оценивать, что такое совращение несовершеннолетних, или судить о личных достоинствах Рикардо Ариаса.

Однако Салинас знал, как сыграть на либерализме судьи Лернера.

— Ваша честь, вопрос вполне правомочен, — заявил он в свою очередь. — Мы вправе учитывать опыт мисс Уорнер как учителя. С позволения суда я бы хотел, чтобы этот опыт принимался во внимание в контексте ее бесед с мистером Ариасом.

Лернер нахмурился.

— Я пропускаю этот вопрос, — произнес он, обращаясь к Кэролайн. — Присяжные сами разберутся, есть ли здесь рациональное зерно.

Мастерс села. Кипя от негодования, Паже приготовился к худшему.

Салинас вновь повернулся к Уорнер.

— До этого инцидента случалось ли вам сталкиваться с фактами растления в отношении ваших учеников?

— Да. За время моей шестилетней работы в четырех случаях Комиссия по защите прав детства признавала факты совращения в отношении детей из моего класса.

— Повлиял ли ваш предшествующий опыт на решение сообщить о происшедшем родителям Елены?

— Разумеется. Четверо детей, о которых я упомянула, — три девочки и один мальчик — обнаруживали примерно те же признаки, которые я наблюдала у Елены: беспокойство, невнимательность, равнодушное отношение к сверстникам. Так же как и она, эти дети были замечены в сексуально окрашенных или агрессивных играх. Данный опыт, естественно, заставил меня глубже задуматься о том, что произошло с Еленой.

— Вы рассказали мистеру Ариасу о своих подозрениях?

— Да.

Кэролайн нахмурила брови. Салинас, переводя все время разговор на Ариаса, хотел тем самым подчеркнуть обоснованность опасений последнего: ведь первым, кто поднял вопрос о растлении, был не сам Рики, а заботливый и грамотный учитель.

Паже вдруг осенило, что та драка, которую предсказывал Брукс, вовсе не обязательно выгодна защите.

— И каковая же была реакция мистера Ариаса? — спросила Виктор.

— Он был крайне встревожен. — Лесли помолчала, словно воспоминания причиняли ей боль. — Я помню, он сказал что-то вроде: «Боже мой, Лесли, только не это — несчастная малышка и без того достаточно натерпелась».

Паже обратил внимание, как внезапно понурился Джозеф Дуарте; казалось, он мысленно представляет себя в роли бедняги Рики.

Кэролайн тряхнула головой.

— Проклятье, — буркнула она. — Почему бы нам просто не провести здесь спиритический сеанс?

Паже догадался, о чем она: посредством медиума — то есть Лесли Уорнер — Салинас хотел воскресить образ Рикардо Ариаса.

— Вы помните, что еще сказал Рики?

Уорнер решительно кивнула.

— Он хотел немедленно встретиться со мной. Когда мы увиделись, то он буквально засыпал вопросами о странностях поведения Елены, делая заметки по ходу моего рассказа. — Она удрученно покачала головой. — Прежде он всегда был такой бодрый, жизнерадостный и оптимистичный. В тот же момент Ариас показался мне настолько расстроенным, что я даже испугалась, как бы он не разрыдался. Тревога за дочь буквально убивала его. — Уорнер закрыла ладонью рот, словно ужаснувшись собственных слов.

Салинас понимающе потупил взор.

— Пощадите, — пробормотала Кэролайн с отвращением.

Однако Паже не мог не заметить выражения скорби на лицах присяжных.

— Что еще вы помните об этом разговоре? — прервал Виктор Салинас тягостное молчание.

— Несмотря на его впечатлительность, у меня сложилось мнение о нем как о человеке ответственном и рассудительном, — продолжила учительница. — Он сказал — и я согласилась с ним, — что этих подозрений недостаточно и что он не хочет расстраивать Елену, докучая ей вопросами. Ариас попросил меня подготовить ему список литературы, посвященной проблеме сексуального злоупотребления в отношении несовершеннолетних. А еще он попросил немедленно звонить ему, если с Еленой хоть что-нибудь случится. — Она на мгновение задумалась. — Да и еще, он спросил, сообщила ли я миссис Перальте. Я ответила «да», и он сказал, что я правильно сделала, поскольку его жена должна знать об этом.

Паже поморщился при мысли о подлинном Рики, каким его знала Терри и о котором присяжные не имели никакого представления. Салинас сделал шаг вперед.

— Мисс Уорнер, когда это было?

— В начале учебного года. — Голос ее дрогнул. — Недель за пять до кончины мистера Ариаса.

— А после этой встречи мистер Ариас давал о себе знать?

— Как я уже отмечала, по крайней мере раз в неделю. Несколько раз он заезжал ко мне в школу.

— И о чем вы говорили с ним?

Паже показалось, что Лесли внезапно насторожилась.

— О Елене. Он хотел знать, как идут ее дела в школе.

— Как он себя вел во время этих посещений?

— Он внимательно слушал и всегда с готовностью выражал свою признательность. — Уорнер улыбнулась краешком рта. — В душе он был веселый человек. Как-то я сказала ему, что была в опере и что мне особенно нравится «Богема»; в другой раз он подарил мне книгу о Пуччини.

Подойдя к ней еще ближе, Салинас отчетливо произнес:

— Мисс Уорнер, вы помните, когда мистер Ариас поднял вопрос о собственных подозрениях, что Елену пытались растлить?

Лесли с вызовом посмотрела в сторону Паже.

— Да, — изрекла она, сдерживая гнев. — Недели через три он позвонил мне, голос у него был чрезвычайно взволнованный, он спросил, можем ли мы встретиться. Когда мистер Ариас приехал в школу, у него был такой вид, что я сразу поняла — что-то случилось. — Она попыталась совладать с дрожью в голосе. — У него есть подозрение — доверительно сообщил он мне, — что сын мистера Паже покушался на растление Елены.

От внимания Криса не ускользнули косые взгляды в его сторону со скамьи присяжных. Но теперь его глаза горели яростью, которую ему удавалось скрывать. После того как Салинас публично выдвинул это обвинение, Паже целый вечер провел с Карло, призывая его сохранять достоинство перед толпой репортеров вокруг их дома или слушая голоса комментаторов в программах новостей, для которых он представлял интерес лишь в качестве очередной сенсации. Теперь Паже было мучительно наблюдать, как Салинас, чтобы добраться до него самого, поливает грязью его сына.

— И что же поведал вам мистер Ариас? — продолжал Виктор.

В серых глазах учительницы было открытое осуждение.

— Что его жена разрешает Елене проводить время в обществе сына мистера Паже, кажется, его зовут Карло. Рики сказал, что с тех самых пор, как я высказала ему свои опасения, ему не дает покоя это обстоятельство. Однако до сих пор он воздерживался от каких-либо безответственных, безрассудных шагов, которые могли бы навредить мальчику. Но потом Елена призналась, что Карло купал ее в ванне. Когда же Рики, по его словам, попробовал расспросить ее об этом случае, девочка замкнулась в себе — и это напугало его. — Лесли покачала головой. — Должна признаться: меня это тоже напугало. Ведь именно такой я видела Елену в тот день, когда пыталась расспросить ее. По собственному опыту мне известно, что это симптомы сексуального злоупотребления.

Кэролайн, как заметил Паже, порывалась подняться, но передумала. Он понял, что она права: возражать сейчас значило бы лишь подбрасывать дров в огонь.

— Мистер Ариас говорил вам, что он намерен предпринять в этой связи?

— Да. — Уорнер, похоже, наконец оправилась от потрясения. — Мистер Ариас собирался сказать жене, чтобы она держала Елену подальше от Карло и мистера Паже. В случае ее отказа он намеревался обратиться в суд.

— Когда он сказал вам об этом своем намерении?

Уорнер не сводила с Паже пронзительного взгляда.

— Менее чем за две недели до смерти.

— В каком он был настроении, когда сообщал вам об этом?

Уорнер кивнула, казалось, ей приятны эти воспоминания.

— Он был настойчив и уверен. Я бы даже сказала, в нем чувствовалось сознание собственной правоты.

Кэролайн решительно поднялась.

— Ваша честь, я хочу — пусть и запоздало — заявить протест. Мисс Уорнер не специалист по телепатии и не психиатр. Мне представляется — то, что мы вынуждены сейчас выслушивать из ее уст, — это не более чем ее личное восприятие душевного состояния мистера Ариаса. Хотелось бы мне знать, на чем оно основано.

Смерив Кэролайн взглядом, Салинас обратился к Лернеру:

— Ваша честь, сторона защиты утверждает, что мистер Ариас покончил с собой. Мы вынуждены доказывать, что это не так. И если мисс Мастерс удастся найти хотя бы одного очевидца, который видел мистера Ариаса где-нибудь в парке в состоянии угрюмой отрешенности, я гарантирую, что мы охотно выслушаем его показания.

Создавалось впечатление, что у Салинаса есть готовая отговорка на каждое возражение Кэролайн. Вопреки своей воле Паже начинал побаиваться способности Виктора предвосхищать события. Словно в подтверждение его опасений прозвучал голос Лернера:

— Протест отклоняю.

— Благодарю, Ваша честь, — произнес обвинитель и обратился к Уорнер: — Приходилось ли вам видеть, чтобы мистер Ариас когда-либо выказывал признаки отчаяния?

— Никогда. Как я уже отмечала, если бы не тревога за Елену, этот человек был настроен весьма оптимистично. Я бы не хотела казаться напыщенной, но Рики любил жизнь — любил свою дочь, свое новое дело, ждал, когда разрешится бракоразводная тяжба, и с надеждой смотрел в будущее.

Салинас слушал ее с выражением глубокой скорби на лице.

— Мисс Уорнер, когда же вы в последний раз видели мистера Ариаса? — спросил он.

— Накануне того дня, когда его жена и мистер Паже отправились в Италию, — потупившись, ответила Лесли.

— О чем вы говорили в тот день?

— К тому времени Рики уже написал заявление в суд. Он был крайне разочарован тем, что миссис Перальта предпочла уехать за границу с дружком, бросив дочь в критический для нее момент. Мы немного поговорили, а потом он предложил мне встретиться с ним на следующее утро, в субботу, в ресторанчике «Кофейное зерно» — это в Ной-Вэлли. Он хотел серьезно поговорить о Елене.

— И что же вы?

— Я согласилась. — Она пожала плечами, по-прежнему не поднимая глаз. — Я живу неподалеку, как и он.

— Во время последней встречи с ним не бросилась ли вам в глаза какая-нибудь странность в его речи или поведении?

— Он выглядел совершенно нормально. Разве что был чуть больше обычного встревожен за дочь.

Салинас удовлетворенно кивнул.

— Когда вы должны были встретиться с ним?

Уорнер задумалась, вспоминая.

— Я сказала, что часов в одиннадцать меня вполне устроит.

— И вы поехали туда?

— Да, — срывающимся голосом изрекла Уорнер. — Но Рики так и не появился.

— И что же вы предприняли? — спросил Салинас.

— Подождала около часа, потом уехала.

— Вы пытались позвонить ему?

Уорнер едва заметно качнула головой.

— Мне было как-то неловко. Я подумала, что Рики забыл. — Когда она посмотрела на Салинаса, в ее глазах было затравленное выражение. — Вы не можете себе представить, как я жалела, что не позвонила ему.

На скамье присяжных Мариан Селлер вся подалась вперед, глядя на Уорнер словно завороженная. Паже охватило отчаяние: он чувствовал, что они теряют присяжных.

— У меня больше нет вопросов, — промолвил Виктор.

«Осторожнее, — мысленно увещевала себя Кэролайн, выходя из-за стола и направляясь к Лесли Уорнер. — Сейчас жюри на ее стороне, а ты ходишь по острию бритвы. Если будешь держаться чересчур надменно, расположения присяжных тебе не видать».

— Доброе утро, — приятным голосом изрекла она.

Уорнер окинула ее исполненным горечи взглядом, словно ей не дали до конца предаться своей скорби. Мастерс смогла лишний раз убедиться, что в душе эта женщина получает истинное удовольствие, играя свою роль.

— Вас, видимо, глубоко потрясла кончина мистера Ариаса? — риторически спросила Кэролайн.

Уорнер слабо кивнула:

— Да.

Кэролайн окинула ее изумленным взглядом.

— Тому есть определенные причины?

Уорнер на мгновение смешалась.

— Всегда печально, когда умирают молодые. Особенно если речь идет о человеке, который любил жизнь и трепетно заботился о дочери. Может быть, самое печальное, что у Елены больше никогда не будет отца.

«Или что у тебя не будет любовника», — про себя отметила Кэролайн.

— Вы чувствовали особенную близость к Елене?

Снова замешательство.

— Я переживала за нее. Но она училась у меня недолго. После смерти Рики мать Елены забрала ее из школы.

В ее словах сквозило явное неодобрение. Кэролайн подумала, что непременно должна воспользоваться этим; в следующую секунду она уже знала, каким будет ее очередной вопрос.

— Преследовали ли вы личный интерес, встречаясь с мистером Ариасом?

Уорнер опешила.

— Не понимаю, что вы хотите этим сказать, — сухо произнесла она.

Склонив голову чуть набок, Мастерс, спросила:

— Ну, например, приходилось ли вам встречаться за чашкой кофе с отцом кого-то еще из числа ваших воспитанников?

— Нет, — сквозь зубы процедила Лесли.

— А с чьей-нибудь матерью?

— Не припоминаю такого.

— С Терезой Перальтой вы тоже не общались накоротке?

— Нет. — Похоже, Уорнер удалось преодолеть волнение. — Состояние Елены особенно волновало меня. Когда ее отец попросил меня о встрече, я не нашла в этом ничего предосудительного.

Кэролайн изобразила живейший интерес к собеседнику.

— А как хорошо вы знали мистера Ариаса?

Уорнер снова поправила широкую юбку.

— Думаю, довольно хорошо. Когда встречаешься с кем-то на протяжении нескольких недель, по крайней мере дважды в неделю, поневоле получаешь достаточно полное представление о человеке. Особенно если это открытый человек, каким был Рики.

— В самом деле? И вам, должно быть, известно, откуда он получал средства к существованию?

От Уорнер повеяло холодом.

— У него было собственное дело, — многозначительно заявила она. — Называлось «Юридические разработки». Он неизменно восторженно рассказывал об этом.

— А не упоминал ли он, что живет за счет пособия на супруга и алиментов на ребенка, которые выплачивала ему миссис Перальта?

— Нет, — невозмутимо ответствовала Уорнер.

— Полагаю, вы не имеете представления и о том, каким стало бы его материальное положение, лишись он вдруг опекунства над Еленой?

— Нет.

— И о том, были ли у него проблемы финансового характера?

— Нет.

— Или проблемы душевного свойства?

— Нет.

— Не знаете, обращался ли он к психиатру или к консультанту по вопросам семейно-брачных отношений?

— Нет, — жестко отвечала Уорнер. — Наши отношения с ним были совсем иного рода; он не говорил со мной о подобных вещах. В основном мы беседовали о Елене.

Кэролайн уперлась руками в бока.

— Каким отцом был Рикардо Ариас?

— Я уже говорила, что он был заботливым отцом, — не без раздражения отрезала Уорнер.

— Откуда вам это известно?

— Потому что мы с ним говорили о Елене. Много говорили.

— Вы когда-нибудь видели их вместе?

Уорнер была явно сбита с толку.

— У меня не было возможности следить за их взаимоотношениями.

— Иначе говоря, вы верили в то, что мистер Ариас заботливый отец, потому что он сам утверждал это, я правильно вас поняла?

— Контакт родителя с преподавателем является для меня показателем заботы данного родителя о своем ребенке.

Мастерс сделала вид, что ей необходимо переварить эту фразу.

— Вы не находите, что еще одним показателем родительской заботы было бы сводить Елену к детскому психологу? Специалисту?

Уорнер натянуто улыбнулась.

— Я согласна с вами. Мне кажется, я говорила об этом мистеру Ариасу.

— А не говорил ли он вам, что миссис Перальта настаивала на этом?

— По-моему, нет, — удивленно пробормотала Уорнер.

— А не говорил ли он вам, что уже после того, как он выдвинул обвинение в покушении на растление Елены, миссис Перальта предлагала ему провести психиатрическое освидетельствование всех заинтересованных лиц?

Казалось, Лесли Уорнер вот-вот попятится над натиском Кэролайн.

— Мы не обсуждали этот вопрос, — отрезала она.

— Таким образом, вы не обсуждали, зачем ему понадобилось, чтобы его обвинения против Карло были рассмотрены в суде?

Уорнер решительно закивала:

— Чтобы защитить Елену, конечно.

— Понимаю. И вы сочли, что защита интересов Елены является и Вашей обязанностью, верно?

— В какой-то мере. Как ее учителя.

— Когда вы сообщали миссис Перальте о пресловутом инциденте на школьном дворе, вы как учитель высказали ей свои подозрения относительно того, что Елена якобы могла стать жертвой совращения?

Уорнер съежилась, точно хотела провалиться сквозь землю.

— Нет, — проронила она. — Мне показалось, что она недостаточно отзывчива по натуре.

— У вас такое правило — сообщать о своих подозрениях только тем родителям, в чьей «отзывчивости» вы не сомневаетесь?

Уорнер вспыхнула.

— Разумеется, нет. Но я уже говорила, что официально опекуном считался мистер Ариас.

— Тогда объясните мне, почему вам показалось, что миссис Перальта «недостаточно отзывчива»?

— Когда я в разговоре с ней обмолвилась, что Елена, возможно, плохо переносит общение с новым кругом людей, — нашлась Уорнер, — миссис Перальте, похоже, это не понравилось. Так что я предпочла в дальнейшем не касаться этой темы.

«Иногда это действительно помогает, — подумала Кэролайн, — по-настоящему ненавидеть свидетеля».

— А как вы узнали о «новом круге», в котором вращается миссис Перальта?

— Да Рики сам рассказывал мне. — Уорнер буквально шипела от злости. — Судя по всему, у миссис Перальты была интрижка еще до того, как распался их брак с Рики.

До сих пор Кэролайн ни разу не повысила голос.

— Судя по чему? — спокойно спросила она.

— Мне сказал мистер Ариас.

— И вы, разумеется, приняли его слова за чистую монету. Ведь вы так хорошо знали его.

Уорнер точно загипнотизированная не сводила глаз со своего мучителя.

— У меня не было причин не доверять ему.

— И на этом основании вы сочли себя вправе судить о моральном облике миссис Перальты — о том, хорошая ли она мать?

— Откуда-то взялись же все эти проблемы с Еленой, — огрызнулась Лесли.

«Вольно тебе было, тупица, совать свой нос не в свое дело», — подумала Кэролайн.

— Безусловно, мисс Уорнер. А вам не кажется, что, поделись вы своей тревогой с миссис Перальтой, она могла бы помочь установить, откуда именно они взялись?

— Мне не приходило это в голову.

— Однако вы неоднократно встречались с одним из родителей Елены, и разговор якобы всегда сводился к одной теме — теме растления. И вы ни разу не попытались поставить в известность другого родителя, то есть мать.

— Инициатором этих встреч, как правило, выступал мистер Ариас, — проникнутым враждебности голосом произнесла учительница.

Мастерс впервые за это время сделала шаг вперед.

— И ни один из вас ни разу не высказал мысль о том, что было бы целесообразно посоветоваться с матерью Елены?

Уорнер покачала головой.

— Нет. Что касается меня — я была уверена, что он доведет до сведения миссис Перальты…

— В самом деле? А если заглянуть правде в глаза — не были ли ваши эксклюзивные беседы в мистером Ариасом просто удобным предлогом, чтобы снискать расположение мужчины, которого вы находили привлекательным во всех отношениях и который к тому же был на ножах с ушедшей от него женой?

— Ничего подобного. — Глаза Лесли Уорнер сверкали негодованием. — Это были встречи с опекуном ребенка.

— С опекуном, — нарочито спокойно произнесла Кэролайн, — который, как вам известно, и был человеком, покушавшимся на растление собственного ребенка.

— Протестую! — с места воскликнул Салинас. — Ваша честь, это возмутительно. Это необоснованная злонамеренная клевета с целью запутать суд.

Кэролайн резко повернулась.

— Виктор, с того самого момента, как вы появились в этом зале, вам доставляет несказанное удовольствие клеветать на подростка с одной-единственной целью — добиться признания его отца виновным в убийстве. Но, видимо, я ошибаюсь — и клевета из карьеристских соображений уже не является таковой.

— Я возмущен… — Салинас осекся; удар судейского молотка не дал ему договорить.

— Я требую, чтобы вы оба воздержались от личных оскорблений, — заявил судья Лернер, обращаясь затем к Кэролайн: — Допускаю, что ваше замечание уместно — если его перефразировать. Продолжайте.

Кэролайн снова оказалась лицом к лицу с Уорнер.

— Вы когда-нибудь задумывались о том, что мистер Ариас мог покушаться на растление своей дочери? — спросила она тем же сдержанным голосом.

Уорнер молчала, вперившись в нее ненавидящим взглядом.

— Нет, — наконец произнесла она.

— Или что, поговори вы с миссис Перальтой, Елене можно было бы помочь?

Уорнер поморщилась; Кэролайн видела, как с каждым вопросом тают симпатии присяжных к данному свидетелю.

— Я поступала так, как считала правильным, — неохотно ответила та.

Кэролайн смерила ее долгим пристальным взглядом.

— Верно ли будет сказать, — спросила она наконец, — что ваша оценка личности мистера Ариаса целиком основывалась на ваших личных впечатлениях от встреч с мистером Ариасом?

Снова возникла пауза.

— Думаю, я неплохо разбираюсь в людях. Представителям моей профессии свойственна наблюдательность.

«Если, конечно, есть зрение», — подумала Кэролайн.

— Ведь вы ничего не знали толком про его жизнь, правильно? Кроме того, что он сам рассказывал вам?

— Полагаю, это так.

— Следовательно, вы не могли знать, что мистер Ариас делал, когда его не было рядом с вами?

— Нет, не могла.

— У вас нет специальной подготовки в области психологии или психиатрии?

— Нет.

Кэролайн помедлила и, решив, что пора сместить акценты, спросила:

— Вы что-нибудь читали о самоубийствах?

Уорнер смешалась.

— Нет.

— Кончал ли жизнь самоубийством кто-нибудь из ваших близких знакомых?

Уорнер растерянно покачала головой.

— Кажется, нет.

— Тем не менее вы убеждены, что смерть мистера Ариаса не самоубийство?

— Да, убеждена. — Лесли упрямо поджала губы.

Кэролайн повернулась вполоборота; только теперь она позволила себе взгляд в сторону присяжных. Те взирали на Уорнер с нескрываемым скептицизмом; Джозеф Дуарте постукивал себя карандашиком по губам, на которых играла ироническая полуулыбка. Кэролайн поняла, что настало время нанести решающий удар. Обратившись к Уорнер, она неожиданно спросила:

— Ведь вы недолюбливаете Терезу Перальту, верно?

Уорнер часто заморгала, наконец нехотя выдавила:

— Да, это так.

— Чем объясняется ваша антипатия?

В глазах Лесли отразилась напряженная работа мысли; похоже, она решила, что ей предоставляется шанс вернуть утраченные было позиции, и теперь мучительно пыталась понять, с какой стати Кэролайн вдруг пошла на уступки.

— Тереза Перальта ударила меня по лицу, — призналась она.

— При каких обстоятельствах?

— Я находилась в школе, в своей комнате. — Учительница растерянно замолчала, но пути назад у нее уже не было. — Я пригласила полицейских, чтобы они задали Елене несколько вопросов.

— Елене? — переспросила Кэролайн, словно не веря своим ушам. — Той самой? Шестилетней дочери Терезы Перальты?

— Да. — Голос Уорнер заметно окреп. — Примерно за месяц до смерти Рики я как-то заметила, что Елена хандрит; все дети пошли играть, а она осталась в классе. Когда я спросила, что случилось, она ответила, что ее родители ругаются и что она слышала, как миссис Перальта угрожала убить Рики.

— Вам известны обстоятельства, при которых произошла эта сцена?

— Нет. — Уорнер снова начинала нервничать. — Когда я рассказала об этом Рики, он только рассмеялся, заявив, что у его жены отвратительный характер.

— Вы пытались поговорить с миссис Перальтой?

— Нет.

— Предупредили ли вы миссис Перальту о своем намерении напустить на ее малолетнюю дочь полицейских инспекторов?

— Нет.

— В таком случае поставили ли вы в известность директора школы?

— Нет.

— Психолога?

— Нет.

— Вы консультировались с кем-нибудь относительно того, как утрата одного из родителей, который к тому же умер насильственной смертью, могла отразиться на состоянии Елены?

— Нет.

— А относительно того, какие пагубные последствия для девочки может иметь ее допрос полицией?

— Нет.

— И, разумеется, — поскольку вы вообще избегали всяких разговоров с миссис Перальтой — ничего не знали о том, что в то время она уже обратилась за помощью к детскому психологу?

Уорнер точно оцепенела.

— Я поступала так, как считала правильным.

— Вы всегда так поступаете, я заметила, не правда ли? Верно ли, что, прежде чем ударить вас, миссис Перальта спросила, отдаете ли вы себе отчет в том, какое зло причиняете ее дочери?

Глаза Лесли округлились.

— Возможно, она сказала что-то в этом роде.

— На что вы заявили, будто она не имеет права воспитывать дочь и что без Рики Елена осталась одна-одинешенька?

— Да, кажется…

— После этого она ударила вас.

— Да.

Кэролайн смерила ее презрительным взглядом.

— Сколько времени прошло с того злополучного инцидента с пощечиной, — тихо спросила адвокат, — прежде чем вам пришла в голову мысль позвонить в полицию и предложить дать показания, опровергающие версию о самоубийстве?

Уорнер безвольно дернула плечами.

— Точно не помню. Какое-то время спустя.

— А может быть, на следующий же день, мисс Уорнер?

Всем своим видом выражая обиду, Уорнер вскинула голову.

— Как вам будет угодно.

— Не сомневайтесь, мне угодно. — Кэролайн презрительно усмехнулась. — И последнее. Прежде чем ударить вас по лицу, миссис Перальта назвала вас идиоткой, не так ли?

— Да, она это сказала, — оскорбленно произнесла Уорнер.

Кэролайн недоверчиво покосилась на нее и спросила:

— И после этого вы по-прежнему считали ее плохой матерью?

Лишь когда в зале раздался смех, до Уорнер дошло, что над ней зло подшутили, и лицо ее побагровело от злости. Следующим спохватился Салинас.

— Это беспардонное глумление, — гневно заявил он. — Расчетливое издевательство над свидетелем.

Кэролайн обернулась к нему:

— Прошу простить меня, Виктор, — с покаянным видом изрекла она. — Я всего лишь поступала так, как считала правильным.

Кэролайн повернулась спиной к Лесли Уорнер и внезапно перехватила взгляд Джозефа Дуарте, который едва заметно кивнул ей.

Направляясь к столу защиты, Кэролайн Мастерс подумала, что во время процесса случаются моменты, когда кажется, будешь жить вечно.

4

Тереза Перальта сидела в приемной Денис Харрис и, пока та занималась с Еленой, читала отчеты о процессе над Крисом.

Отчеты она получала через Кэролайн Мастерс, которая попросила помощника вести подробные записи всех заседаний. После того как Салинас добился запрета на ее присутствие в зале суда, Терри решила, что должна знать о каждом шаге обвинителя вплоть до того момента, когда ей самой придется занять место свидетеля. Из вступительной речи Салинаса следовало, что обвинение решило сделать ставку на заявлении Рики о совращении. Сейчас, по иронии судьбы, Терри, лишенная возможности самой следить за ходом процесса, ждала у закрытой двери, за которой совершенно посторонний человек колдовал с ее дочерью в надежде установить истину.

Но даже Крис представлялся теперь чужим. И дело было не только в том, что он отказывался комментировать происходившее на процессе. Необходимость сохранять хладнокровие и способность рассуждать как юрист и в то же время постоянная тревога за Карло отнимали у него так много душевных сил, что он, казалось, вовсе не замечает окружающего мира. Терри с трудом верилось, что было когда-то время, когда она всецело находилась в его власти, когда одной его улыбки было достаточно, чтобы в ней снова пробудился вкус к жизни, когда она была убеждена, что достаточно знает его, чтобы разделить с ним свою судьбу. Однако на смену ему пришло другое время, когда ей стало казаться, что в душе у него существуют тайники и Крис никого к ним не допускает.

Но зато теперь Терезе открылось другое. Она была твердо уверена, что как мать оказалась несостоятельна — Елена служила тому живым свидетельством. Ее собственная мать теперь тоже представляла для нее загадку — и это стало новым откровением. Казалось, в глубине души Роза всегда была одинока — от нее буквально веяло одиночеством.

Терри не знала, что произошло с дочерью. Женщина не могла быть до конца уверенной в Карло и не могла заглянуть в душу Криса. Возможно, Кэролайн что-то знала или о чем-то догадывалась. Мастерс была настолько умна, что Терри подчас ловила себя на мысли, что боится ее. Из всех женщин, которых она знала, Кэролайн по менталитету была ближе всех к Крису, жила согласно своему персональному кодексу и не считала нужным толковать другим его положения, даже рискуя прослыть сухарем. В ней было чувство собственного достоинства, хотя, с другой стороны, многие считали ее высокомерной.

Однако Тереза чувствовала, что в этом заключается лишь доля истины. Прежде она сама была профессиональным партнером Криса; теперь — в критический момент — ее место заняла Кэролайн Мастерс, которая, казалось, как никто другой подходит на эту роль. Но было и что-то другое. Для Кэролайн с ее честолюбивыми замыслами защищать Криса в его положении являлось настолько опасно, что Терри могла представить единственную причину, по которой адвокат согласилась: у нее были собственные — неведомые Терезе — основания верить в невиновность Кристофера Паже.

Женщина задумчиво перевернула страницу.

Мастерс хорошо показала себя в сцене с Лиз Шелтон, но этого было недостаточно. Шелтон понимала, что Рики не мог покончить с собой, и Кэролайн, считала Терри, едва ли удастся найти простачка, который поверил бы в наличие у Ариаса склонности к суициду. Другое дело, чем адвокат могла помочь.

Тереза понимала, что Кэролайн способна на многое. Но она сознавала и то, что лишь ей, Терри, удастся заставить присяжных поверить человеку, от которого они не услышат ни слова.

Она вновь обратилась к отчету, делая собственные пометки, чтобы выделить ключевые позиции в аргументации обвинения.

Иногда Харрис казалось, что Елена Ариас — точная копия своей матери. Те же длинные ресницы, строгая красота линии лица, крупные и вместе с тем изящные руки. Однако сходство было не только чисто внешним: Харрис поражало, с какой неумолимой предопределенностью психологическая травма, пережитая человеком, сказывается на его детях, внуках — поколение за поколением.

Денис подозревала: где-то в детстве или отрочестве Терри таится нечто такое, в чем ей самой еще предстоит разобраться. Самое большее, что могла предположить Харрис, было насилие на почве секса. Однако корни трагедии были очевидны и для самой Терри: пытаясь спастись от Рамона Перальты, она дожила до замужества с тем же душевным недугом, которым страдала Роза — а теперь еще и Елена…

Бесконечная череда страданий. Отец Рамона Перальты бил его; отец Розы изнасиловал ее. Они были созданы друг для друга и сделали Терри идеальной женой для Рикардо Ариаса.

Разумеется, Терри стремилась положить этому конец, вырваться из порочного круга и забрать Елену с собой. Она всегда жила надеждой. «Кроме того, — устало подумала Харрис, — нельзя было полностью исключать и вероятность того, что Терри сама убила Рики: в душе каждой жертвы жестокого обращения под внешним стоицизмом тлеет огонек гнева, готового в любую минуту вырваться наружу».

Харрис с тревогой посмотрела на Елену.

Девочка сидела на ковре с карандашами и бумагой. Она почти закончила очередной рисунок; похоже, такие занятия, когда никто не мешал ей, действовали на Елену умиротворяюще, и при всей своей апатии она обнаруживала удивительную собранность. Елена протянула Харрис рисунок и пытливо наблюдала за ее реакцией. Очередная одинокая девочка, на сей раз посреди безотрадно голой пустыни под красно-оранжевым солнцем…

Рассмотрев рисунок, Денис с неподдельным интересом спросила:

— Елена, что же делает эта девочка?

Елена вяло пожала плечами.

— Она потерялась. — В голосе ее сквозило нескрываемое равнодушие.

— Почему?

— Потому что она плохая, и ее здесь бросили.

— Кто?

Но Елена, казалось, уже утратила всякий интерес к этой теме.

— Никто.

Харрис не стала настаивать. Она подошла к стеллажам и достала коробку с пластмассовыми предметами и фигурками. Не произнося ни слова, она села рядом с Еленой и принялась строить мир без людей: пластмассовая изгородь, река, теряющаяся в лесу, горы, бревенчатая избушка. Елена молча наблюдала за ней.

Наконец Харрис произнесла:

— Теперь твоя очередь.

Елена обвела взглядом пластмассовый пейзаж.

— Ты уже все сделала, — возразила она.

Денис покачала головой и показала на коробку с фигурками людей.

— Здесь должен кто-то жить, — сказала она. — Тебе следует решить кто и чем они будут заниматься.

Елена потупила взор. Харрис чувствовала, что у ее маленькой клиентки неплохая интуиция; видимо, в глубине души девочка понимала, что, играя с Харрис, она тем самым выдает себя. Вдруг Елена подняла на нее глаза.

— Зачем мама водит меня сюда?

Харрис улыбнулась.

— Потому что она любит тебя и знает, что тебе сейчас трудно. Она подумала: может, ты хочешь иметь друга.

— Не нужно мне никакого друга.

— А мне нужно. — Харрис помолчала, поставив в лес еще одно пластмассовое дерево. — Почему тебе не нужны друзья?

Елена дернула плечиками.

— С ними скучно. Они хотят только играть — больше ничего.

Харрис особенно настораживало, что Елена стала с презрением относиться к собственному детству. Возможно, причиной тому послужила душевная травма из-за смерти отца. Однако существовала и другая вероятность: детям, ставшим жертвами совращения, было свойственно сторониться сверстников.

— Мне тоже иногда нравится играть, — сообщила Харрис и принялась строить еще одну пластмассовую изгородь.

«Это может продолжаться неделями, — думала она, — даже месяцами».

Вдруг, не говоря ни слова, Елена взяла из коробки пластмассовую фигурку и поставила ее посреди леса.

В коробке было полно фигурок, изображавших людей со светлыми или каштановыми волосами, парных фигурок братьев и сестер, пап и мам, но Елена выбрала девочку с черными волосами.

— Она живет в избушке? — спросила Денис.

Елена покачала головой.

— Нет, в лесу, где темно.

— А с кем она живет?

— Ни с кем.

— А она хочет, чтобы у нее кто-нибудь был? — спросила Харрис, делая вид что увлечена строительством изгороди.

Елена молчала, застывшим взглядом вперившись в лес. Потом поставила фигурку девочки спиной к дереву.

— Что она делает? — спросила Харрис.

— Ничего. — Девчушка отвела взгляд. — Разбойники привязали ее к дереву.

— А где они сами?

— Их не видно. В лесу слишком темно. — Казалось, ее голос вот-вот задрожит.

— Может, кто-нибудь придет ей на помощь?

Елена печально покачала головой.

— Это такой кошмар. Она совсем одна, а у разбойников черная собака.

При слове «кошмар» у Харрис екнуло сердце. Время словно остановилось. Она осторожно спросила:

— Что же делает черная собака?

— Стережет девочку, — вполголоса произнесла Елена. — Она слышит в темноте дыхание собаки.

Казалось, воображение маленькой пациентки было целиком поглощено этими фантазиями.

— Что же с ней будет дальше? — робко спросила Денис.

Елена молчала. Харрис тщетно ждала ответа.

— Елена, может, ей позвонить по телефону «скорой помощи»?

— Здесь нет телефона, — с пугающей решительностью изрекла та — настолько ясно представляла она себя в полной изоляции.

Минуту Харрис пристально наблюдала за Еленой, потом протянула руку в коробку и извлекла оттуда пластмассового крокодила.

Зверь был довольно страшный: с разверстой пастью, острыми зубами и черными глазками на грязновато-зеленой морде. Женщина молча поставила крокодила рядом с фигуркой девочки, так, чтобы он смотрел в темноту, которую нарисовало воображение ее пациентки.

Елена ткнула в него пальцем и спросила:

— Это кто?

— Это тайный друг девочки, — с мягкой улыбкой ответила Харрис. — Он только с виду такой страшный, на самом деле очень добрый. Он здесь, чтобы защитить девочку.

Елена вдруг съежилась, точно испугавшись, что вот-вот произойдет нечто ужасное.

Харрис попыталась отвлечь ее:

— Как зовут девочку?

По-прежнему вглядываясь в воображаемую тьму, Елена нехотя произнесла:

— Тереза.

Каким бы странным это ни казалось, в этом была своя логика. Елена боялась сознаться, что девочка — это она сама, в то же время мать была тем человеком, с которым она отождествляла себя в наибольшей степени.

— Теперь Тереза будет в безопасности, — постаралась успокоить она Елену.

Девочка неожиданно энергично тряхнула головой.

— Крокодил не услышит ее. Собака съест его.

— О, у этого крокодила очень хороший слух. И он видит в темноте.

Елена скептически посмотрела на крокодила и более твердым голосом произнесла:

— Если крокодил останется здесь, завяжется бой.

Харрис положила руку ей на плечо.

— Все будет хорошо, — ласково сказала она. — Крокодил не боится ни собаки, ни разбойников.

Тут Елена с какой-то неистовой яростью схватила крокодила и запустила им в Харрис; в детских глазах стоял ужас.

— Нет! — выкрикнула она. — Тогда кто-нибудь обязательно погибнет.

Харрис обвила руками хрупкие дрожащие плечи.

— Все хорошо. Все будут целы и невредимы, — успокаивала она девочку.

Прижавшись к Харрис всем телом, Елена уткнулась лицом ей в шею. Денис не сразу поняла, что девочка плачет.

5

Стоило Паже увидеть Соню Ариас, ему стало не по себе.

Едва заняв свидетельское место, она метнула в его сторону по-птичьему недобрый взгляд. В облике женщины сразу же бросались в глаза многочисленные признаки, по которым можно угадать человека с расстроенной психикой: немилосердно выщипанные брови; выкрашенные хной, цвета желтоватого пергамента волосы, не вязавшиеся ни с ее возрастом, ни со смуглой кожей; тощие, как жерди, ноги и сухое изможденное лицо больного анерексией — потерей аппетита. Ее манера, озираясь, стрелять глазами напоминала одержимого параноика и одновременно фотомодель, позирующую перед объективами фотокамер. Соню, как «белую ворону», нельзя было не заметить. В памяти Паже возник образ увядшей кинозвезды из фильма Билли Уайлдера «Бульвар закатов», которую играла Глория Свенсон. Одним словом, чтобы исследовать наиболее темные стороны личной жизни Рики, лучше всего было начать с допроса Сони Ариас.

— Смотрела «Бульвар закатов»? — прошептал Паже, наклонившись к Кэролайн.

Та улыбнулась уголками губ, чтобы не заметили присяжные, и поежилась, как будто ей стало зябко. Это телодвижение вполне отвечало тем чувствам, которые испытывал Паже, глядя на Соню Ариас.

— Эта часть, — сквозь зубы процедила Кэролайн, — обещает быть занятной.

Салинас с самого первого вопроса вел себя с Соней Ариас крайне осторожно, формальной целью ее вызова в качестве свидетеля было установить, что Рики обещал позвонить ей в субботу, то есть на следующий день после того, как его в последний раз видели живым. На самом же деле предполагалось, что зрелище скорбящей матери должно до слез растрогать присяжных. Однако по тому, как властно она держалась, окидывая взглядом зал суда, словно требуя всеобщего внимания, было ясно, что добиться этого эффекта будет непросто. Когда Салинас задал первый вопрос по существу дела, женщина выдержала паузу, пока не убедилась, что взгляды всех присутствующих в зале прикованы к ней, после чего, вперившись глазами в Паже, неожиданно мстительно произнесла:

— Рикардо никогда не наложил бы на себя руки. Его отняли у нас. Вот почему он так и не позвонил мне.

Казалось, ее пылкие слова не произвели на Кристофера никакого впечатления. Тогда, выражая свое презрение, она резко отвернулась от него и уставилась на Салинаса.

Тот елейным голосом спросил:

— Почему вы уверены в этом?

Соня горделиво вскинула голову.

— Рикардо был примерным католиком — с самого его детства я сама следила за этим. Он знал, что самоубийство это грех.

Паже машинально посмотрел на Луизу Марин — та сидела, потупив взор, словно погрузившись в воспоминания собственного прошлого. Крис подумал, найдет ли она в себе силы поверить ему — ведь это значило бы поступиться убеждениями всей ее жизни.

— Ты собираешься и дальше наблюдать этот спектакль? — спросил он Кэролайн.

— Потерпи, — произнесла она, пожимая его за локоть. — Пусть Виктор немного позабавится с дебютанткой.

— Помимо религиозных убеждений вашего сына, — продолжал Салинас, — можете ли вы назвать какие-то черты его характера, которые не позволили бы ему совершить этот шаг?

— Он в жизни не брал в руки оружия. — Теперь Соня Ариас обращалась к присяжным. Казалось, она не очень-то внимательно слушает вопросы обвинителя. — С самого детства он был очаровательным мальчуганом с курчавыми черными волосами — мечта любой женщины. Всегда весел и полон жизни; во всем старался видеть только хорошее. В нем было невыразимое очарование: увидев его, в него нельзя было не влюбиться. — Соня помолчала и заговорила более решительным и резким голосом: — Никто не мог дать ему того, что он заслуживал. Если Рики в чем-то нуждался, он знал, что я дам ему это. Даже если ему и пришла бы мысль о самоубийстве, он поделился бы со мной.

Она окинула взглядом зал, точно ища поддержки.

— Она в точности такая, — прошептала Кэролайн, — какой ее описала Терри. — Не представляю, как ей удавалось различить, где кончается Рики и начинается его мамаша.

Паже не мог не заметить, что Соня Ариас начинает утомлять Салинаса.

— Как бы вы охарактеризовали отношения Рики с вашей внучкой Еленой? — спросил Виктор.

— Это были отношения беззаветной преданности, — с горечью произнесла Соня. — Он любил ее так же, как я любила его. Эта девочка еще не понимает, как ей повезло, что у нее был отец, который не утаивал своих чувств.

Теперь даже Елена оказалась недостойна своего отца. Паже было трудно судить, каким образом «любовь» этой женщины отразилась на Рики, но при мысли о том, что могла унаследовать Елена от такой бабушки и ее чада, сердце его преисполнилось сострадания и тревоги.

— Вы с Рики говорили о том, как отразился его разрыв с Терри на дочери? — поинтересовался Салинас.

— Это был не его разрыв, — хмуро буркнула Соня. — И я хочу, чтобы каждый, кто умеет слушать, понимал это. Впервые миллионы людей внимают истории Рикардо Ариаса, и я не успокоюсь, пока они не узнают всей правды о нем. — Она резко повернулась и указала рукой в сторону Паже. — Она бросила моего сына, чтобы сойтись с этим человеком. Тереза всегда была слишком честолюбива, чтобы стать Рики поддержкой, в которой он нуждался, и, наконец, бросила его с дочерью на руках. — Судя по голосу Сони, она испытывала странное удовлетворение. — Я предупреждала его с самого начала. Но Рики был слишком добр.

Паже почувствовал, что его терпение на пределе.

— Пожалуй, с меня довольно, — процедил он сквозь зубы.

— Спокойствие, — сказала Кэролайн. В следующую секунда она уже обращалась к судье Лернеру:

— Ваша честь, мне не хотелось бы сразу заявлять протест, однако позвольте сделать одно замечание. Волнение миссис Ариас вполне объяснимо. Но суждения относительно брака ее покойного сына, возможно, не вполне справедливы и корректны — не говоря уже о том, что они не имеют отношения к делу. Надеюсь, с помощью мистера Салинаса нам удастся более строго придерживаться фактов.

Лернер кивнул и с некоторым смущением посмотрел на свидетельницу:

— Миссис Ариас, когда вы отвечаете на вопросы мистера Салинаса, попытайтесь не уклоняться в сторону. Не сочтите за обиду, но именно так вы поможете нам наилучшим образом.

Соня повернулась к судье и подарила ему кокетливую улыбку, которая настолько не вязалась с тоном ее выступления, что показалась зловещей.

— Ну разумеется, — прощебетала она. — Я хочу, чтобы мой Рикардо гордился мной.

Лернер потупился.

— Да, — растерянно произнес он. — Благодарю вас.

Салинас преодолел замешательство и продолжал:

— Я так понимаю, главной заботой Рики была Елена?

Соня сцепила пальцы.

— Всегда. — Ее голос вновь обрел прежнюю категоричность. — Я умоляла его приехать ко мне в Нью-Йорк, чтобы снять стресс, который ему приходилось переживать постоянно. Но он не мог оставить Елену.

Салинас выдержал паузу и спросил:

— Говорил ли вам Рики о своих подозрениях, что сын мистера Паже покушался на растление Елены?

Присяжные замерли в ожидании ответа. Соня скрестила руки на груди и заявила ничтоже сумняшеся:

— Да. Я помню, когда Рики был еще ребенком, каким он был красавчиком — просто загляденье. Он всегда был красавец — до самой смерти. Я просто ума не приложу, какие же это должны быть родители, чей собственный сын вырастает извращенцем.

Кэролайн коснулась руки Паже и встала.

— Ваша честь, я прошу признать не имеющим юридическую силу ту часть ответа, которая следовала за утвердительной частицей «да». — От прежней доброжелательной Кэролайн не осталось и следа. — И я настоятельно призываю данного свидетеля по возможности проводить различие между обстоятельствами дела и личными пристрастиями. На кого бы ни был обращен ее праведный гнев.

— Ходатайство удовлетворяется, — без промедления произнес Лернер. — Я рекомендую членам жюри слова миссис Ариас, относящиеся к мистеру Паже и его сыну, расценивать как умозрительные и необоснованные. — Затем обратился к Соне Ариас: — Мне понятно ваше стремление помочь обвинению. — Его голос чуть смягчился. — Поймите и вы, что в данном случае вы оказываете ему медвежью услугу.

Соня Ариас, торжественно-прямая, сидела на месте свидетеля, стараясь не смотреть в сторону судьи, и обиженно молчала.

Салинас, явно раздосадованный, спросил:

— Что именно говорил вам Рики по поводу своих подозрений?

— Он чувствовал себя мерзко, словно ему плюнули в душу. Хуже того — мать Елены не оставила ему ни гроша, чтобы он мог нанять адвоката или психолога, и он даже не мог помочь собственной дочери. — Соня окинула скамью присяжных заносчивым взглядом. — И мне пришлось отправить ему тысячу долларов. Он был так признателен за это.

Паже заметил, как брови у Кэролайн поползли вверх и она принялась что-то записывать в своем блокноте.

— Известно ли вам, — спросил Салинас, — о намерении сына добиваться постоянного опекунства?

Соня выразительно кивнула:

— Да. Он собирался бороться до конца. И я готова была помочь ему в этом. Он не хотел, чтобы эта женщина вместе со своим дружком и его сыном сломала Елене жизнь. — Она выдержала многозначительную паузу. — Рикардо не остановился бы ни перед чем — слышите? Ни перед чем! — чтобы его дочь осталась с ним.

Паже еще раз подумал, как трудно отделить мать от сына. Он наклонился к Кэролайн.

— Помнишь, мать Ли Харви Освальда решила написать книгу? Она хотела назвать ее «Роль матери в истории».

Мастерс усмехнулась, не спуская глаз с Сони. Салинас же, казалось, тем временем полностью овладел ситуацией.

— Когда, — спокойно спросил он, — вы в последний раз говорили с Рикардо?

Соня задумчиво опустила взгляд.

— В ту пятницу. Когда моего сына в последний раз видели живым.

— И о чем вы говорили?

— Что мать Елены собирается в Италию вместе со своим дружком. И это несмотря на то, что произошло между Еленой и его сыном. Рики сказал, что у него больше нет сомнений в необходимости любыми способами бороться за Елену.

Настроение в зале изменилось. Присяжные настороженно прислушались. Мариан Селлер перестала протирать очки, вся обратившись в слух.

— Вы что-то сказали в ответ на его слова? — спросил Салинас.

— Да, — произнесла Соня, не поднимая глаз. — Я сказала, что готова приехать к нему — в тот же самый день, если ему нужна моя помощь. Но он ответил, что в состоянии сам позаботиться о Елене и что будет лучше, если я пошлю ему те деньги, которые потратила бы на авиабилет. Тогда я сказала, что подумаю и мы еще поговорим об этом, когда он позвонит в следующий раз. — Последние слова она произнесла укоризненным тоном, словно не могла поверить, что ее сын был способен поступиться ее присутствием ради денег. — Еще он сказал, что теперь у него есть могущественные друзья, которые помогут ему.

Паже сразу понял, что фраза «про могущественных друзей» вырвалась у нее помимо воли. Салинас выглядел обескураженным.

— Это она про людей Коулта, — шепнула Кэролайн.

— Вы часто говорили с Рикардо? — спохватился Салинас.

Услышав этот вопрос, Соня оживилась и, с гордостью посмотрев в сторону присяжных, произнесла:

— Каждую среду и субботу — с тех пор как он окончил университет. Рикардо никогда не забывал звонить мне. Ни разу за двенадцать лет.

Салинас понимающе посмотрел на нее.

— Но он больше не позвонил? Ни в субботу, ни позже?

Соня снова опустила глаза:

— Нет, не позвонил.

— Вы пробовали позвонить ему сами?

— Я хотела, чтобы он сам позвонил мне. — У нее задрожали губы. — Я думала, он расстроился из-за денег.

— Так вы пробовали позвонить ему?

— Я была очень зла на него, — сказала миссис Ариас, заламывая руки; на ее глаза навернулись слезы. — Понимаете, я совсем забыла, какой он — мой Рики.

Кэролайн понимала, что ей будет непросто добиться того, что она задумала.

Когда она встала, в ее взгляде, обращенном на Соню Ариас, сквозила растерянность.

— Что именно вы имели в виду, когда говорили, что Тереза Перальта не смогла стать поддержкой для вашего сына? — спросила адвокат.

Соня понимающе усмехнулась:

— Я имела в виду духовную поддержку. Она никогда не ценила того, что он не такой, как все, — его воображения, привлекательности, его непохожести на других мужчин. По-вашему, много ли найдется отцов, которые относились бы к своей дочери с такой беззаветной преданностью?

Кэролайн сохраняла непроницаемо-учтивое выражение.

— Таким образом, говоря о том, что миссис Перальта никогда не поддерживала Рики, вы не имели в виду финансовой поддержки?

Соня насторожилась.

— Нет.

— Но ведь она содержала его на протяжении пяти лет замужества, не так ли?

— Только после того, как он оставил адвокатскую практику. Он хотел основать собственное дело.

— Сколько раз Рики уходил с работы?

— Три. — Соня выглядела все более раздраженной. — Но один раз он оставил службу, потому что поступал в бизнес-школу. Рики говорил, что ему необходимо приобрести навыки предпринимателя.

— И отправил его в эту школу не кто иной, как Тереза? Учиться на магистра управления.

— Да, это так, — неохотно признала Соня.

— А затем она же дала ему деньги, чтобы он смог открыть собственное дело?

— Возможно, — миссис Ариас пожирала ее глазами, — но я тоже давала.

— Известно ли вам, куда пошли эти средства? Будь то деньги Терезы или ваши?

— Нет. — Соня на секунду замешкалась. — Рики преследовали неудачи.

Кэролайн держалась подчеркнуто холодно.

— Кто содержал Рики, до того как они поженились? — спросила она.

Соня Ариас смешалась.

Кэролайн подумала, что этот акт следовало бы назвать «Истинное лицо Рикардо Ариаса». Краем глаза она заметила, что Виктор Салинас начал проявлять нетерпение.

— Его содержали мы, — наконец ответила свидетельница. — И позвольте мне внести ясность. Я помогала им все студенческие годы, когда Тереза родила. Мне самой пришлось устроиться на работу.

— А сам Рики, он когда-нибудь зарабатывал деньги? — не унималась Кэролайн.

— Возражаю! — с места выкрикнул Салинас. — Трудовая биография мистера Ариаса не имеет отношения к делу.

— Да что вы? — парировала Кэролайн. — Не вы ли подняли вопрос о том, считает ли миссис Ариас, что у ее сына могла быть склонность к суициду? Как можно судить об этом, не ознакомившись с его биографией?

Лернер согласно кивнул.

— В каком-то смысле вы правы, адвокат, — заметил он. — Продолжайте.

В ожидании ответа Кэролайн снова повернулась к Соне Ариас.

— Мне трудно припомнить те места, где мог работать Рики, — желчно изрекла она.

Кэролайн помолчала, обдумывая следующий вопрос.

— Как насчет того времени, когда он еще жил с вами дома? — как бы невзначай спросила она. — Когда он учился в школе. Работал он или нет?

Соня растерянно молчала.

Мастерс было любопытно наблюдать, как та, боясь попасть впросак, мучительно пытается прочесть ее мысли. Наконец Соня решилась:

— Это было так давно.

— Позвольте мне помочь вам, — вежливо вызвалась Кэролайн. — По-моему, когда Рики было семнадцать, он летом подрабатывал в спортивном магазине Бернхарда — в Бронксе, неподалеку от вашего дома?

Соня словно язык проглотила. Салинас в нетерпении ерзал на месте.

— Да, — проронила свидетельница. — Теперь я припоминаю.

— А не звонил ли мистер Бернхард вашему мужу с требованием возместить ему убытки? Потому что он поймал Рики на утаивании выручки?

— Ваша честь, — раздался голос Салинаса, — обвинение просит разрешения провести обмен мнением с защитой.

— Пожалуйста, — сказал Лернер и кивнул Кэролайн, приглашая ее подойти.

Они с Салинасом встали напротив друг друга; Лернер взирал на них с высоты своего места председательствующего.

— В чем дело? — требовательным шепотом произнес Салинас. — Я пригласил данного свидетеля с целью уточнить две простые позиции. Первое: что у Рикардо Ариаса никогда не было склонности к суициду. И второе: то, что он, хотя и обещал, не позвонил своей матери в субботу, дает возможность установить вероятное время смерти. Воровал он деньги, когда учился в пятом классе, или нет, все это чистой воды диффамация,[31] не имеющая никакого отношения к существу дела.

Кэролайн предвидела подобную ситуацию с тех самых пор, как впервые намекнула Джереду Лернеру о процессе, и теперь она надеялась, что он вынесет то решение, которое было нужно ей. Поэтому заговорила, обращаясь непосредственно к нему:

— Думаю, мистер Салинас не станет отрицать того, что он старается представить Рикардо Ариаса психически уравновешенным человеком, которому и в голову никогда не приходила мысль о самоубийстве и у которого не было никаких врагов, кроме его бывшей жены и моего клиента. Достаточный повод, чтобы говорить об этом. Однако кроме того с самого начала процесса, со своей вступительной речи Виктор пытается изобразить Рикардо Ариаса как некий кладезь добродетели. — С этими словами она повернулась к Салинасу. — Вы сами вынудили меня, Виктор. Мой Рикардо Ариас мошенник и лжец, неспособный заработать на жизнь честным трудом; к тому же вполне вероятно, он являет собой хрестоматийный тип социопата, скрывающегося под личиной мелкого плутишки. Все это заставляет предположить, во-первых, то, что мой Рики был человеком психически неуравновешенным, а во-вторых, что подобные ему люди отравляют жизнь другим. — Она вновь обратилась к Лернеру: — Ваша честь, мы находимся на процессе об убийстве, а не на поминках, устроенных для семьи и друзей Рики, если допустить, что таковые, кроме незадачливой мисс Уорнер, у него были. Представляя интересы Криса Паже, я имею право предать огласке любые факты, которые свидетельствовали бы о психическом отклонении в поведении покойного мистера Ариаса. Смею вас заверить, Ваша честь, таковых наберется немало.

— Это пустая отговорка. — В обращенном на Лернера взгляде Салинаса стояла мольба. — Мелкая кража, если таковая действительно имела место, не дает оснований говорить о склонности к суициду. Для мисс Мастерс вопрос о самоубийстве — это уловка с целью всячески опорочить человека и добиться, чтобы присяжные в конце концов забыли, что это суд не над Рикардо Ариасом, а над его убийцей.

— Это что-то новенькое, — оборвал его Лернер. — Но вы немного опоздали, Виктор. В следующий раз, подбирая мальчика для битья, не забудьте как следует проверить его, прежде чем отдавать на заклание. — Он посмотрел на Кэролайн. — Адвокат, я предоставляю вам значительную свободу действий. Постарайтесь не злоупотребить моим доверием.

— Благодарю вас, Ваша честь, — произнесла Кэролайн и добавила про себя: «И вас, Джонни Мур».

Салинасу не оставалось ничего другого, как только пожать плечами. Возвращаясь на свое место, он украдкой взглянул на Кэролайн, словно желая напомнить ей, что процесс будет длинный и трудный.

Кэролайн повернулась к Соне Ариас: перед ней стояла нервная, не скрывавшая своего раздражения женщина, полная решимости до конца защищать доброе имя своего сына. Лишь на мгновение Кэролайн ощутила жалость к ней.

— Вы помните мой вопрос? — ровно спросила она.

Соня выпрямилась на свидетельском месте.

— Этот Бернхард не ловил Рики на краже. Но мы выплатили ему пятьсот долларов, потому что он грозился позвонить в полицию.

— А не было ли другой причины, по которой вам не хотелось иметь неприятности? Например, не случалось ли у Рики за три месяца до этого инцидента неприятностей в школе?

Кэролайн показалось, что Соня Ариас съежилась на своем стуле.

— Произошло недоразумение, — пробормотала та.

— Его на время исключили из школы, не так ли? Потому что обвинили в краже контрольной по математике из стола учителя?

— На него заявил другой учащийся, который сам и украл эту контрольную, а потом, когда его поймали, во всем обвинил Рики. — Соня с мольбой посмотрела на присяжных. — Рикардо ни в чем не был виноват. Просто такому красивому и талантливому мальчику всегда все завидовали. Видели бы вы его в смокинге на школьном балу. Девочки были от него без ума…

— Верно ли, что, когда он учился в университете, — прервала ее тираду Кэролайн, — ему пришлось съехать из общежития?

— Да. — Соня посмотрела на нее как-то затравленно, потом нахмурилась и добавила: — Это было, когда он решил жить вместе с Терезой. Хотя мог бы выбрать любую девушку.

Кэролайн подошла ближе.

— А Рики не рассказывал вам, что совет самоуправления общежития потребовал, чтобы он выехал, потому что он воровал из комнат?

— Нет, — отрезала Соня, обеими руками вцепившись в подлокотники. — Такое могла сказать только она. Рики не говорил мне ничего подобного.

Паже заметил краем глаза, что Салинас порывался встать, чтобы заявить протест, но в последний момент передумал: у Кэролайн, скорее всего, были свидетели, и заяви он протест по данному пункту, те могли бы выступить на суде.

— Нет? Ну хорошо, — продолжала Кэролайн. — Вы упоминали, что после окончания юридического факультета Рики работал в трех различных фирмах, верно?

— Да.

— Он говорил вам, что из двух его уволили?

— Нет.

— И что из одной его уволили, потому что он ввел их в заблуждение относительно своих профессиональных качеств?

— Нет, — изрекла Соня. Ее взгляд растерянно блуждал по залу. — И это также неправда.

— Откуда вам это известно?

Соня снисходительно ухмыльнулась:

— Потому что я знаю своего сына.

«Сомневаюсь я, что кто-нибудь может похвастаться тем, что знает его, — подумала Кэролайн. — За исключением разве что его жены». Однако в душе она чувствовала удовлетворение: ей хотелось верить, что в биографии Джозефа Дуарте не было таких фактов, как кража выручки у работодателя и жульничество на экзаменах.

— Вы знали, что ваш сын наблюдался у психотерапевта? — спросила она.

К удивлению Паже, Салинас не выказал никакого беспокойства.

— Разумеется, — с улыбкой, словно ей удалось провести Кэролайн, произнесла Соня. — Рики рассказывал мне. Он переживал за Елену, и ему нужен был совет специалиста. Я помогла ему деньгами.

— Сколько стоил такой совет?

— Недешево — сто долларов в час. Но для Рики мне ничего не жалко.

Адвокат с любопытством взглянула на нее.

— Вы отправляли деньги врачу или Рики? — спросила она.

— Естественно, Рики. Я не хотела ставить его в неловкое положение.

«Положим, это было бы невозможно», — отметила про себя Кэролайн.

— Скажите, миссис Ариас, а почему Рики сам не платил за услуги психотерапевта? — поинтересовалась Мастерс.

— Она давала ему слишком мало денег, и мне, как обычно, пришлось помочь ему.

— Говоря «она», вы, видимо имеете в виду миссис Перальту и те деньги, которые она давала ему в качестве алиментов на ребенка и супружеского пособия?

— Ну да. — Соня с вызовом уставилась на присяжных. — Рики говорил, она получает больше восьмидесяти тысяч в год, в то время как он вынужден выбиваться из сил, заботясь о дочери и пытаясь наладить собственное дело. Я думала, наш суд окажется более справедливым.

— Я вас понимаю, — промолвила Кэролайн. — А не упоминал ли он, что миссис Перальта тоже добивалась опекунства и что он, отстаивая свои родительские права, в тоже время отказался устроиться на какую-либо работу? И требовал в суде, чтобы ему назначили максимальное пособие, какое только допустимо по законам штата, — и получил его?

Соня пренебрежительно махнула рукой.

— Как бы там ни было, этого недостаточно, чтобы свести концы с концами.

— Так, значит, он жил на деньги Терезы Перальты?

— Ну да.

— Когда вы согласились оплачивать услуги психотерапевта, вам, конечно, было известно, что «Инкуизитор» заплатила Рики десять тысяч долларов за статью, в которой ваш сын обвинял ответчика, мистера Паже, в том, что тот отбил у него жену?

В глазах Сони отразилось недоумение, затем она высокомерно улыбнулась.

— Эта история имела огромный общественный интерес, и Рикардо представал в ней в самом выгодном свете. Разумеется, газета не могла упустить случай, чтобы не рассказать о нем.

— Миссис Ариас, вы, видимо, не поняли мой вопрос. Я спросила, известно ли вам, что «Инкуизитор» заплатила Рикардо десять тысяч долларов?

На смену улыбки пришла презрительная гримаса.

— Я не помню таких деталей.

— Вот как? Вы бы согласились оплачивать расходы Рикардо, если бы знали, что у него есть десять тысяч? Или отправили бы ему ту сумму, о которой упоминали?

— Возможно, — ответила Соня. — Ведь Рикардо был моим сыном. Вам, наверное, не понять, что это значит.

Какое-то время адвокат молча разглядывала свидетельницу, чувствуя на себе взгляды жюри, потом тихо произнесла:

— Нет. И я никому бы не пожелала познать то, что познали вы.

Это двусмысленное замечание заставило Соню на мгновение оторопеть.

— Но вы напомнили мне еще об одном, — продолжала Кэролайн. — Хорошо ли вы в действительности знали своего сына?

— Благодарю вас, очень хорошо, — ответила миссис Ариас, гордо вскинув голову.

— В то же время вам неизвестно о том, что он утаивал выручку от работодателя, жульничал в школе, что за кражи его вытурили из общежития, что его выгнали из двух юридических фирм, что, наконец, он был при деньгах, когда вам приходилось платить за его консультации у психотерапевта?

— Я не могу знать того, чего не было, просто потому что вы рассказали мне об этом, — произнесла Соня, избегая смотреть в сторону Кэролайн.

— Но если допустить, что это все же было? Вы по-прежнему стали бы утверждать, что знаете своего сына?

— Я знала, каким он был в душе.

Кэролайн печально покачала головой.

— В сущности говоря, не основано ли ваше утверждение о том, что Рикардо не мог покончить самоубийством, на вашей вере, что он был таким, каким вам хотелось его видеть?

Миссис Ариас выглядела совершенно изможденной. Постаравшись овладеть собой, она раздраженно передернула плечами и заявила:

— Я знала своего сына.

Теперь Мастерс стояла в непосредственной близости к месту свидетеля.

— Все, что вы знали о Рикардо Ариасе — с восемнадцати до тридцати лет, — не исходило ли это из собственных слов Рикардо?

Соня Ариас внезапно встала и запальчиво произнесла:

— Рикардо Ариас страстно любил жизнь. И я всегда жила для него. Он никогда бы не совершил такого эгоистического поступка, как самоубийство.

Кэролайн посмотрела на жюри, затем перевела исполненный сострадания взгляд на свидетельницу.

На скамье присяжных Мариан Селлер была бледна как полотно; у Луизы Марин в глазах стояли слезы.

— Больше вопросов не имею, — тихо проронила адвокат и направилась на место.

Приближаясь к Соне, Салинас ступал неслышно, словно боялся потревожить установившуюся в зале тишину.

— Миссис Ариас, — обратился он к свидетельнице, — вы помните, я показывал вам записку? Предположительно написанную вашим сыном?

Точно очнувшись от воспоминаний, Соня недоуменно уставилась на него.

— Да. Помню.

— Вы помните, что сказали мне в этой связи?

Соня слабо кивнула.

— Что я не могу узнать почерк.

— А почему вы не могли узнать его?

— Потому что последний раз видела его почерк очень давно. — Соня мягко улыбнулась, как будто вспомнив о чем-то своем. — Когда Рикардо исполнилось семнадцать, мы скопили денег, чтобы купить ему компьютер. Жили мы довольно бедно, но ради Рикардо… Он относился к компьютеру с благоговейным трепетом и так любил печатать, что даже списки покупок набирал на нем. Позднее, когда сын уехал учиться, все письма, которые он посылал мне, были также набраны на компьютере. Он использовал прекрасные шрифты — особенно хорошо у него получались рождественские открытки. Это были настоящие шедевры в своем роде. — Словно спохватившись, миссис Ариас снова обратилась к присяжным: — Рикардо был консерватор по натуре. После того как у него появился компьютер, я ни разу не видела, чтобы он хоть строчку написал от руки. Это было противно его характеру, как и самоубийство.

6

На третий день Виктор Салинас вызвал в качестве свидетеля обвинения психотерапевта, консультировавшего Рики.

Даэна Гейтс была брюнеткой лет сорока с короткой, прямой стрижкой, небольшим миловидным лицом с маленьким носиком и широко посаженными карими глазами, в которых читалась спокойная сдержанность человека, знающего толк в своем деле. Жюри не могло знать одного: как категорически была настроена Гейтс против того, чтобы давать показания в суде.

С самого начала она решительно отказалась говорить как с Монком, так и с Джонни Муром, когда те обратились к ней за помощью. Ее позиция была предельно ясной: по калифорнийским законам беседы психотерапевта с пациентом составляли предмет профессиональной тайны. В понимании Гейтс смерть Рики ничего не меняла в этом смысле. Однако Салинасу удалось убедить Джереда Лернера, и тот перед самым заседанием рассудил иначе. И сейчас никто не мог с уверенностью предполагать, что же скажет Гейтс.

Кристоферу Паже было ясно одно — Салинас вполне уверен, что никакого самоубийства не было, и хотел произвести фурор, доказав всем — устами профессионального психолога, — что психическое состояние Рики не может больше подвергаться сомнению. Если бы выводы Салинаса подтвердил профессионал, от версии Кэролайн о самоубийстве не осталось бы камня на камне и последствия для Паже могли быть самыми печальными.

Присяжным, казалось, тоже передалось его напряжение — все были сосредоточенны и, похоже, немного взвинченны. Джозеф Дуарте что-то лихорадочно пометил и подчеркнул в блокноте и принялся строчить дальше. Гейтс сидела, расправив плечи и положив перед собой руки. Она невозмутимо, не меняя интонации, кратко отвечала на вопросы Салинаса.

Выяснив ее ученое звание и осведомившись об опыте работы в качестве семейного психолога-консультанта, Салинас спросил:

— Как долго вашим пациентом был Рикардо Ариас?

— Он приходил ко мне на прием дважды в неделю приблизительно на протяжении четырех месяцев. То есть до своей гибели.

— Следовательно, сколько примерно раз вы его видели?

— За все это время он приходил ко мне раз тридцать-тридцать пять, каждый раз прием длился ровно час.

Кэролайн сделала для себя пометку.

— Доктор Гейтс, когда мистер Ариас впервые обратился к вам, объяснил ли он, зачем ему потребовалась помощь?

Та на мгновение задумалась.

— Проблемы мистера Ариаса в основном касались его дочери, Елены. И сначала он спросил у меня, смогу ли я, если потребуется, провести психиатрическое освидетельствование его семьи. Но я убедила его, что буду более полезной, работая с ним индивидуально.

Паже показалось, что за прозвучавшим формально ответом кроется что-то еще. Похоже, Салинас тоже это почувствовал; он на секунду замешкался, затем спросил напрямик:

— В процессе ваших встреч с мистером Ариасом не сложилось ли у вас определенного мнения по поводу того, склонен ли этот человек к суициду?

Кэролайн подняла взгляд от своего блокнота. Она могла заявить протест, однако не стала этого делать. В зале установилась зловещая тишина.

— В мои обязанности, — изрекла Гейтс, — не входило определять, склонен или нет мистер Ариас к суициду. И я даже не пыталась этого делать.

Салинас не смог скрыть охватившего его разочарования.

— Однако на протяжении этих тридцати с лишним часов неужели у вас не сложилось какого-то впечатления относительно характера мистера Ариаса? — поинтересовался он.

— Впечатления? Пожалуй. — Гейтс задумчиво опустила глаза, затем пристально посмотрела на Салинаса. — Я бы сказала следующим образом: мои наблюдения не давали оснований предполагать, что этот человек способен наложить на себя руки.

Паже заметил, что Джозеф Дуарте что-то записал в своем блокноте, затем решительно подчеркнул написанное. Салинас, точно вновь обретя уверенность, сделал шаг вперед.

— То есть в характере мистера Ариаса были какие-то черты, которые противоречили вашему представлению о потенциальном самоубийце?

Гейтс на мгновение задумалась.

— Мистер Салинас, наши беседы главным образом касались будущего. Мистер Ариас был полон решимости сохранить опекунство над Еленой, и его волновал вопрос: как это сделать. Он хотел знать все, связанное с психиатрическим освидетельствованием. — Даэна вдруг замолчала, затем добавила: — Словом, я ни разу не задумывалась, способен ли он на самоубийство.

Кэролайн слушала с непроницаемым выражением адвоката, на глазах у которого его клиент терпит поражение.

— Возникало ли у вас ощущение, — продолжал спрашивать Салинас, — что мистер Ариас подавлен разрывом с женой?

— Я бы назвала это по-другому. Он был глубоко уязвлен решением миссис Перальты оставить его. К тому же ему не давала покоя мысль о том, что его дочь подверглась растлению.

— Что он предпринимал в этой связи?

Гейтс откинулась на спинку стула.

— Занимался самообразованием. Мистер Ариас дотошно расспрашивал у меня о тех признаках, по которым можно установить, имел ли место факт совращения; о том, каким образом ребенок в подобной ситуации будет выражать свои чувства и как ему можно помочь. Он также попросил меня подобрать ему список литературы по данной теме, читал все от корки до корки, и мы подробно обсуждали прочитанное.

— Я так понимаю, мистер Ариас весьма серьезно относился к тому, что произошло с его дочерью?

Гейтс окинула обвинителя пытливым взглядом.

— Мне показалось, что мистеру Ариасу крайне необходима моя помощь.

— То есть, — не унимался Салинас, — мистер Ариас всерьез рассматривал возможность провести психиатрическое освидетельствование?

Лицо Гейтс являло собой маску непроницаемости.

— Мистер Ариас все планировал заранее, всегда был пунктуален, а на протяжении беседы — неизменно сосредоточен. Я бы сказала, мистер Ариас был всецело предан идее довести дело до конца.

— Доктор Гейтс, в вашем представлении согласуется ли подобное поведение с мыслями о самоубийстве?

— Я бы этого не сказала.

Паже наклонился к Кэролайн:

— Она говорит о нем так, словно он был каким-то необыкновенным человеком. Как считаешь — с чего бы это?

— Не понимаю, — пробормотала Кэролайн. — Но что-то здесь неладно. Чем же они все-таки занимались во время этих консультаций?

— За пятнадцать лет практики, — спрашивал Салинас, — встречались ли вам пациенты со склонностью к суициду?

Гейтс впервые опустила взгляд.

— Я знала двоих, — тихо произнесла она, — которые покончили жизнь самоубийством. Девушка-подросток и взрослая женщина, мать. Это было самым тяжелым испытанием в моей жизни. Если в подобных обстоятельствах мои личные переживания что-то значат. — Гейтс подняла глаза. — Кроме этих двух случаев мне приходилось встречать людей с инстинктами к саморазрушению. Я очень тонко чувствую это, тем более что два моих пациента покончили самоубийством.

Салинас понимающе кивнул.

— Есть ли отличительные признаки, по которым вы распознаете потенциального самоубийцу.

Выражение тревоги в глазах Гейтс смягчило ее облик.

— Универсальной характеристики не существует. Но, как правило, к группе повышенного риска относятся люди, страдающие острой формой депрессии, с низкой самооценкой, резкими перепадами настроения; их может преследовать чувство, что они не в состоянии контролировать ситуацию… — Она помолчала. — В большей или меньшей степени все эти симптомы проявлялись у тех двух пациенток, которые решили уйти из жизни.

— Наблюдали ли вы нечто подобное у мистера Ариаса?

Свидетельница покачала головой.

— Нет. В каком-то смысле мистер Ариас обладал весьма высокой самооценкой. Если уж на то пошло, мне показалось, что у него были необычайный запас жизненных сил и неистощимая находчивость.

Салинас выдержал паузу, давая возможность присяжным в полной мере оценить смысл сказанного Гейтс, затем спросил:

— Когда вы в последний раз видели мистера Ариаса?

— По-моему, это было в четверг, то есть, как я понимаю, за день до того дня, когда его в последний раз видели живым. Обычно мы встречались с ним по понедельникам и четвергам, и в тот раз, уходя, он подтвердил, что придет в понедельник. Так что я была немало удивлена, когда он не объявился.

— Каким он вам показался в тот последний четверг?

— Обычным. Вообще, у мистера Ариаса редко менялось настроение: всегда оживленный, но вместе с тем полный решимости добиться своего — то есть постоянного опекунства над Еленой. Он был вполне удовлетворен своим заявлением в суд, которое составил с целью оградить Елену от общества мистера Паже и его сына. В то же время его раздражало то упрямое желание миссис Перальты отправиться в Италию. Он рассчитывал, что она иначе отнесется к его заявлению.

— Был ли он подавлен или находился в состоянии отчаяния?

— Мне этого не показалось.

Салинас кивнул молодой женщине, которая сидела рядом с ним за столом обвинения. Та проворно встала и в считанные секунды вместе с помощником судьи установила неведомо откуда появившийся треножник, на который водрузила увеличенную копию написанного от руки письма.

«Я ухожу из жизни, потому что увидел себя в истинном свете. Я понял, что я всего-навсего жалкий эгоист…»

Что-то настораживало в этом по-детски неразборчивом почерке. Когда Гейтс взглянула на письмо, ей впервые стало не по себе.

— Сторона защиты утверждает, — сообщил Салинас, — что эту записку, найденную в квартире мистера Ариаса рядом с фотографией его дочери, написал он сам. Судя по всему, вам незнаком этот почерк?

— Я ни разу не видела, чтобы мистер Ариас брался за ручку. Разве что подписывая чек.

— Соответствуют ли слова данного письма характеру мистера Ариаса, каким вы себе его представляете?

Присяжные впились глазами в представленный на всеобщее обозрение документ. Казалось, Луиза Марин снова и снова повторяет про себя слова предсмертной записки Рики.

— Не думаю, что он видел себя именно в таком свете, — тихо произнесла Гейтс. — Или хотел, чтобы его видели другие. — В глазах Даэны мелькнуло жуткое осознание того факта, что ее клиент действительно был убит. — Я просто не в состоянии поверить, что тот человек, которого я видела в четверг, мог написать такое.

Кэролайн, чувствуя огромное внутреннее напряжение, медленно встала. Ей еще ни разу не приходилось допрашивать свидетеля обвинения, не ознакомившись предварительно с его показаниями полиции и не выстроив в уме весь ход перекрестного допроса. Но у этого свидетеля не было показаний. Гейтс — истинный знаток своего дела, к тому же не преследовавшая никаких своекорыстных целей, только что поставила Криса Паже в весьма непростое положение, а у Кэролайн не оказалось ни малейшей зацепки. У нее было лишь слабое, полуоформившееся ощущение, что за ответами Даэны кроется некий подтекст.

— Встречаясь с мистером Ариасом, — осторожно начала Кэролайн, — пытались ли вы проследить за обстоятельствами его личной жизни?

— До некоторой степени, — ответила Гейтс, не сводя с нее пристального взгляда.

— Например, говорил ли мистер Ариас, что в детстве и отрочестве он выносил побои от родного отца?

Гейтс на мгновение смешалась.

— Да. Он упоминал об этом.

— В каком контексте?

— Говорил об этом с возмущением, подчеркнув, что сам он, даже пребывая в гневе, ни разу не позволял себе и пальцем дотронуться до Елены. Мне было ясно, что его воспоминания о детских годах омрачены этим горьким опытом.

— Верно ли, что жестокое обращение к детям в семье передается из поколения в поколение и что к жестоким отцам в детстве, возможно, относились также жестоко?

Гейтс согласно кивнула:

— Да, это так.

— Верно ли это положение и применительно к жестокости на сексуальной почве? — спросила Кэролайн, склонив голову.

Гейтс помедлила, словно пытаясь по глазам адвоката определить, куда та клонит, затем нехотя выдавила:

— Да.

— Доктор Гейтс, если я правильно поняла, беседуя с мистером Ариасом, вы много времени уделяли вопросу о том, что его дочь Елена, возможно, стала жертвой совращения?

— Вы правильно поняли.

Чувствуя, как напряжены ее нервы, адвокат подошла ближе.

— В ходе бесед с мистером Ариасом, — тихо произнесла она, — не возникало ли у вас ощущения, что ваша помощь требуется ему для того, чтобы справиться с какими-то сугубо личными проблемами?

— Я не заметила, чтобы его волновал этот аспект, — осторожно парировала Гейтс. — Скорее, его интересовало, можно ли подобрать какие-то ключики, чтобы заставить Елену говорить о том, что с ней произошло. Если вообще что-либо произошло.

Кэролайн уперла руки в бока.

— Однако вы оценивали хотя бы вероятность такого подхода?

Гейтс нахмурилась.

— Все мои оценки складывались из разговоров с мистером Ариасом. В этом смысле я не услышала от него ничего такого, что заставило бы меня предположить вероятность того, о чем вы упомянули. Короче говоря, его сексуальная ориентация не вызвала у меня сомнений.

— Хотя в детстве мистер Ариас принадлежал к числу так называемых «детей-мучеников»?

— В смысле физическом, но отнюдь не сексуальном. Это совершенно разные вещи. И у меня не было оснований подозревать, что мистер Ариас избивает собственную дочь. А ведь если исходить из его личного опыта, то он, скорее, был бы способен именно на это, а не на сексуальное насилие.

Кэролайн не сводила с нее внимательного взгляда.

— Коль скоро речь зашла о личном опыте мистера Ариаса, говорили ли вы с ним о его отношениях с матерью?

— Более или менее.

— Что же вам удалось выяснить на сей счет?

— По словам мистера Ариаса, мать просто обожала его. Он упоминал об этом несколько раз — с некоторой долей гордости.

— Что еще он рассказывал о Соне Ариас?

— Немного. Хотя мне показалось, что он всегда чувствует ее поддержку. — Гейтс помолчала, словно прикидывая, следует ли говорить больше, чем она уже сказала. — В целом у меня сложилось впечатление, что мистеру Ариасу комфортнее в обществе женщин. — Может быть, потому, что женщины понимали его лучше, чем мужчины. Это случается в семьях, где отец жестокий деспот, и ребенок не питает к нему нежных чувств, а мать, напротив, души не чает в своем чаде.

— Что еще вы можете сказать об отношениях мистера Ариаса с его матерью?

Гейтс растерянно взглянула на нее, но тут же потупилась и робко изрекла:

— По-видимому, я должна сообщить вам, мисс Мастерс, что миссис Ариас однажды звонила мне.

— И что же она вам сказала? — изобразив живой интерес, спросила Кэролайн.

— Ее прежде всего волновало, как Рики отзывается о ней и как я оцениваю их отношения.

— И что вы ответили?

— Спросила, знает ли Рики о ее звонке. Когда она призналась, что не поставила его в известность, я как можно деликатнее объяснила ей, что не имею права разглашать третьим лицам содержание своих бесед с пациентами. Наша работа основана на доверии. — Последнюю фразу Даэна особенно выделила.

Кэролайн улыбнулась.

— И что же миссис Ариас?

— Она спросила, сказал ли мне Рики, что это она оплачивает его визиты.

— Он говорил вам об этом?

— По правде говоря, нет. Впрочем, это были не такие уж большие деньги. — Она помолчала. — Я как можно скорее свернула этот разговор. Мне не хотелось в это вмешиваться.

— Вы не могли бы уточнить, во что именно вам не хотелось вмешиваться?

— У меня сложилось впечатление, что миссис Ариас, как бы это сказать, не знает меры. Для нее Рикардо не был отдельной личностью: она расценивала его как часть собственного эго, как воплощение своей жажды любви, своего стремления к самоутверждению. Возможно, мистер Ариас научился использовать это в собственных целях.

— Каким образом это могло отразиться на самом мистере Ариасе?

Гейтс недоверчиво покосилась на Кэролайн.

— Не говоря конкретно о мистере Ариасе, это может найти выражение в гипертрофированном самомнении у ребенка, в его убеждении, что окружающие должны идти навстречу всем его желаниям, в убеждении, которое сохраняется и в зрелом возрасте.

— Ваша честь, — перебивая Гейтс, обратился к судье Салинас, — какое все это имеет отношение к делу? Или мисс Мастерс просто решила устроить нам семинар по проблемам детской психологии?

— Будь то самоубийство или убийство, — молниеносно отреагировала Кэролайн, — вопрос о психическом состоянии и свойствах характера мистера Ариаса имеет самое непосредственное отношение к делу. С позволения Высокого суда я постараюсь придерживаться существа.

Судья Лернер кивнул, давая понять, что Кэролайн может продолжать.

Она повернулась к Гейтс.

— Когда разговор зашел о деньгах, вы упомянули, что речь шла о незначительной сумме. Насколько мне известно, ваш гонорар составляет сто долларов в час.

— Да, это моя обычная ставка. Однако после первых двух визитов мистер Ариас пожаловался, мол, для него подобная сумма слишком велика. — Она помолчала. — Я подумала, что ему важно продолжить сеансы и решила снизить свой гонорар до двадцати долларов в час. Я так иногда делаю для некоторых своих пациентов.

— Он, видимо, не сказал вам, что мать еженедельно присылает ему двести долларов, чтобы оплачивать ваши услуги?

Гейтс молча воззрилась на нее. Кэролайн показалось, что она мимолетно усмехнулась уголком рта.

— Нет, — наконец ответила Даэна. — Он не говорил мне об этом.

— Вас это удивило?

— Нет, — решительно и без тени улыбки ответила Гейтс.

Сам собой напрашивался вопрос: «Почему же?» — но Кэролайн решила не задавать его.

— Ведь вы знакомы с процедурой семейного освидетельствования, верно? На котором настаивала миссис Перальта?

— Да.

— Считаете ли вы, что это было одной из причин, побудивших мистера Ариаса обратиться к вам?

Гейтс сдержанно кивнула.

— Так он мне сообщил. Он попросил меня рассказать ему, что представляет собой процесс освидетельствования.

— Почему его это интересовало? Какой конкретно аспект?

Гейтс пытливо смотрела на нее.

— Помнится, он сказал: «Как бы сделать так, чтобы оно закончилось благоприятно».

Салинас вновь вскочил с места.

— Возражение. Вопрос об опекунстве мистера Ариаса не имеет отношения к теме самоубийства.

— Что вы говорите? — набросилась на него Кэролайн. — Вы, кажется, заявляли, что судебные разборки придавали ему сил. — Она повернулась к Лернеру. — Ваша честь, защита полагает, что данный вопрос имеет касательство к проблеме психического состояния, в котором пребывал мистер Ариас на момент смерти. Я бы хотела развить эту тему.

— Посмотрим, что у вас получится, — произнес Лернер и обратился к Салинасу: — Послушайте, обвинитель, ведь вы сами затеяли эту бодягу. Проявляйте же терпение.

— Мистер Ариас впервые был у вас в июне, так? — спросила адвокат.

— Где-то в середине или во второй половине июня, — ответила Гейтс.

— Иначе говоря, задолго до того, как возник вопрос о якобы имевших место развратных действиях по отношению к Елене?

— Насколько мне известно, это так. По-моему, мистер Ариас впервые упомянул об этом уже после того, как Елена пошла в школу.

— Мистер Ариас не пояснил, что он имел в виду, когда говорил о «благоприятном исходе» освидетельствования?

Гейтс сцепила перед собой ладони.

— Он спрашивал меня, мисс Мастерс, вот о чем: чтобы я перечислила ему те психологически благоприятные характеристики, которыми он должен обладать как отец. А также просил назвать те негативные факторы, из-за которых миссис Перальта могла бы лишиться постоянного опекунства, то есть прав на воспитание ребенка.

— Вы перечислили ему такие факторы?

— Да. По крайней мере, основные.

— И что же это за факторы?

Кэролайн вдруг с удивлением заметила, что Гейтс смотрит на нее, практически не мигая.

— Это жестокое отношение, пренебрежение интересами ребенка, склонность к агрессии и, разумеется, сексуальное злоупотребление.

Салинас хотел уже подняться, но в последний момент передумал.

— Как реагировал на это мистер Ариас? — продолжала спрашивать Кэролайн.

— Точно не помню. — Гейтс задумалась. — Но могу сказать наверняка, что он записал эти факторы на листке бумаги.

Кэролайн отметила про себя, что печальная ирония заключалась в самих словах Гейтс, а не в остававшемся совершенно бесстрастным тоне, каким она их произносила.

— Вы обсуждали непосредственно процесс освидетельствования?

— В мельчайших подробностях. Особенно после того, как миссис Перальта на встречах с семейным консультантом начала настаивать на проведении такого освидетельствования. Мистер Ариас хотел знать все — от «а» до «я». Включая тонкости психологического тестирования.

— Не могли бы вы описать суть этого тестирования?

Гейтс коротко кивнула.

— Основной тест называется «принстонский показатель личностных характеристик», или ППЛ.[32] Тестируемому предлагается ответить — односложно: «да» или «нет» — на более чем пятьсот вопросов, цель которых установить особенности характера человека. Вопросы построены таким образом, что позволяют точно установить и другое — а именно, когда человек пытается «пустить пыль в глаза», то есть представить себя таким, каким на самом деле не является. ППЛ особенно полезен при диагностике различного рода расстройств самовосприятия личности.

— Мистера Ариаса интересовал конкретно этот тест — ППЛ?

— Да, — по-прежнему не выдавая никаких эмоций, отвечала Гейтс. — Он спрашивал, как правильно отвечать на те или иные вопросы теста.

— И что вы посоветовали ему?

— Сказала, что здесь я ничем не могу помочь ему.

— Вам известно почему он так беспокоился об этом?

Кэролайн показалось, что Гейтс как-то странно неподвижна.

— Мистер Ариас признался, что хотел бы иметь некоторое преимущество. Но он также обмолвился, что его жена назвала его ненормальным. Похоже, это обескуражило его.

— Вам известно почему?

— Нет. — Гейтс задумалась, как будто что-то припоминая. — Но мне известно, что он был весьма зол на нее.

Кэролайн подошла к ней ближе, встав таким образом, чтобы иметь возможность видеть скамью присяжных.

— В чем это выражалось? — спросила она.

Гейтс, казалось, увлеченно рассматривает ногти.

— Я особенно хорошо помню одно из его ранних заявлений, что он хочет заставить миссис Перальту страдать.

В глазах Луизы Марин отразилась тревога.

— Похоже, — произнесла Кэролайн, удивленно вскинув брови, — он не особенно стеснялся в выражениях?

— Да, это так, — равнодушно согласилась Гейтс. — Когда мистер Ариас убедился, что наши беседы с ним имеют конфиденциальный характер, он начал с видимым удовольствием пускаться в откровения. Даже сообщил мне, что, выражаясь его же словами, «собирается сломать Терри».

Кэролайн подумала, что она чего-то недопонимает. Гейтс с невозмутимостью профессионала открывала им подлинное лицо Рикардо Ариаса. Однако оставалось неясным, какую роль она отводила себе в качестве его психотерапевта.

— Говорил ли он о личных качествах миссис Перальты? — спросила Кэролайн.

— Он затрагивал определенные аспекты. Мне показалось, что его особенно интересовали те ее качества, которые он мог использовать в личных целях. Например, отец миссис Перальты был буйным алкоголиком — в этой связи мистера Ариаса интересовало, каким образом появившийся в подобной семье ребенок, в данном случае миссис Перальта, будет вести себя на суде. Его личные наблюдения за ее характером сводились к тому, что миссис Перальта всегда боялась выносить сор из избы, поэтому он сомневался, что она способна выдержать судебный процесс.

— Случалось ли, что ее действия оказывались для мистера Ариаса неожиданными?

— В известном смысле да. — Гейтс впервые позволила себе взглянуть на Паже. — Он склонен был усматривать в этом вину мистера Паже, считая, что тот поддерживает миссис Перальту, в то время как сын мистера Паже, Карло, старается занять место Рики в его отношениях с Еленой.

Внезапно Кэролайн ощутила удивительное спокойствие, словно входила в другое измерение, и все ниточки вот-вот соединятся воедино.

— Вы можете вспомнить точно, когда мистер Ариас впервые заговорил о совращении дочери? — поинтересовалась она.

— Помнится, что там произошел какой-то неприятный инцидент на школьном дворе; вроде Елена кому-то демонстрировала свои интимные места. Ему позвонила учительница. Именно тогда мистер Ариас начал спрашивать меня о симптомах и взялся за изучение специальной литературы.

— Не расценивал ли он этот инцидент в качестве повода, чтобы иметь возможность оказать давление на миссис Перальту?

— Очевидно. А возможно также, чтобы отомстить мистеру Паже и Карло за их прегрешения — реальные или мнимые — против него. Одной из отличительных черт характера мистера Ариаса было глубокое убеждение, что если вы что-то ему «сделали», он волен вершить возмездие, то есть волен в отместку что-то сделать вам. — Гейтс задумалась. — Однако — и я хочу подчеркнуть это — тревога мистера Ариаса не была совершенно необоснованным плодом его фантазии: поводом стал звонок учительницы. И симптомы недуга у его дочери не появились просто из воздуха. И я не могу определенно утверждать, что с девочкой ничего серьезного не произошло.

— Но вы догадываетесь, почему позднее мистер Ариас выдвинул конкретные обвинения против Карло Паже?

Гейтс выглядела задумчивой.

— Мистер Ариас говорил мне, что подумал о новом окружении Елены. Единственными людьми были мистер Паже и его сын, с которым Елена иногда оставалась наедине. По его словам, между ними позднее что-то произошло; Елена сказала отцу, что Карло, кажется, купал ее в ванне. Таким образом, все сошлось.

— Сложилось ли у вас определенное мнение насчет того, насколько обоснованны обвинения Рики?

— Нет. Однако я чувствовала, что история с ванной не просто выдумка мистера Ариаса. Даже допуская, что в душе мистер Ариас мог желать, чтобы Карло действительно оказался виновен.

— Что вы советовали мистеру Ариасу в этой связи?

— Чтобы он бережно заботился о Елене. Я чувствовала, что эта девочка нуждается в помощи, и не хотела, чтобы она оказалась крайней во всей этой истории. — Даэна помолчала. — Кроме того, я предположила, что, может быть, их консультант-посредник, Алек Кин, поможет им подобрать подходящего психиатра для Елены.

Вдруг Кэролайн озарила догадка: Гейтс не станет увиливать или искать объяснения своим действиям, просто она представляла свою роль иначе, чем представлял ее Рики.

— Мистер Ариас согласился с этим?

— Он согласился, что Елену необходимо кому-то показать. Однако его терзали сомнения по поводу того, удастся ли ему пройти испытание освидетельствованием, которое навязывала ему миссис Перальта. Сможет ли он выдержать психологическое тестирование.

— Какова была ваша реакция?

— Я сказала, что могу сама провести предварительное тестирование, если ему интересны результаты, — спокойно ответила Гейтс.

«Вот тебе на», — подумала Кэролайн и в тон свидетельнице спросила:

— И он пошел на это?

— Нет, — ответила Даэна. — Даже после того, как я заверила его, что ни единая живая душа, кроме меня, не будет знать результатов.

Кэролайн заметила, с каким напряженным вниманием наблюдает за ними Джозеф Дуарте.

— А у вас сложилось определенное мнение относительно возможного исхода этого теста? — спросила она.

Взгляд Гейтс выдавал крайнее напряжение, Кэролайн показалось, то, что Гейтс собиралась сейчас произнести, глубоко противоречило ее профессиональному кредо.

— Мои встречи с мистером Ариасом, — наконец промолвила она, — убедили меня в том, что передо мной человек чрезвычайно эгоцентричный, начисто лишенный способности сопереживать, с презрением относящийся к нормам общественной морали и общепринятым правилам поведения, склонный переносить собственные недостатки на других, равнодушный к чувствам и убеждениям окружающих, в высшей степени беспринципный и нечистоплотный в общении; неспособный поверить, что люди в состоянии действовать из благородных побуждений, и наделенный парадоксальной склонностью оценивать окружающих исключительно в контексте собственных нужд. — Гейтс замолчала и сосредоточенно нахмурила брови, словно обдумывая, стоит ли продолжать описание. — Такой тип личности, — после некоторой паузы, произнесла она, — может быть весьма привлекательным внешне. Ведь внешнее обаяние помогает таким людям добиться от других того, чего они хотят, и пока они имеют желаемое, весьма приятны в общении — даже радушны. Но стоит кому-то выступить против, их охватывает необузданный гнев, а поступки становятся непредсказуемыми, зачастую переходящими грань допустимого, цель которых — отомстить обидчику. Именно таким был мистер Ариас.

Кэролайн с немым изумлением взирала на Гейтс. Наконец она спохватилась.

— Внушительный набор симптомов, доктор Гейтс. Имеет ли такой тип личности какое-нибудь название?

— Социопат. — Гейтс криво усмехнулась и добавила: — Я бы определила это без всякого теста.

Кэролайн спросила:

— Вы что-нибудь говорили мистеру Ариасу о своих наблюдениях?

— Я сказала ему вот что, — без тени улыбки произнесла Гейтс. — В результате психологического тестирования он может оказаться в крайне неблагоприятном положении.

Кэролайн вопросительно приподняла бровь.

— Как отреагировал мистер Ариас?

— С одной стороны, его реакцию можно было предсказать заранее. Он заявил, что все эти тесты — чушь собачья, и страшно разозлился на меня. С другой стороны, и мне следовало это предвидеть, — в ее голосе послышалась оскорбленная профессиональная гордость, — вместо того чтобы сосредоточиться на разрешении разногласия с миссис Перальтой, он с удвоенной энергией принялся чинить ей препятствия с целью сорвать возможное освидетельствование.

— Как он это делал — если вам известно?

Гейтс нахмурилась.

— Придав своим обвинениям против Карло форму заявления в суд. — Она снова помолчала. — На одном из сеансов он подробно изложил мне, как вечером специально поджидал миссис Перальту в ее квартире, чтобы предъявить ей сей документ. Кроме того, он рассчитывал, что, обвиняя Карло, способствует разрыву Терри с мистером Паже. — Она еще раз мельком взглянула на Паже и добавила: — Рики был уверен, что, останься миссис Перальта одна, ему удалось бы сломать ее.

Кэролайн стояла точно завороженная. Внезапно чудовищная догадка мелькнула в ее сознании: она только что оказала нечаянную услугу Салинасу, лишний раз с помощью Гейтс показав, что у Паже были причины расправиться с Рикардо Ариасом.

— Что же вы предприняли? — оправившись от удивления, спросила она.

— Пыталась отговорить его. — Гейтс обескураженно покачала головой. — Я пробовала внушить ему, что ради Елены освидетельствование необходимо. Но он ничего не хотел слышать; твердил, что миссис Перальта не оставила ему выбора. Боюсь, это тоже можно было предвидеть.

— А что же его тревога за дочь?

Гейтс иронически усмехнулась:

— Мистер Ариас, похоже, отождествлял нужды Елены со своими собственными. Это напоминало отношение к нему его собственной матери.

— Он говорил вам, что намерен делать в случае, если бы освидетельствование действительно состоялось?

— Да. Он говорил, что не хочет этого, но что попробует действовать через учительницу Елены и постарается произвести хорошее впечатление. Он был весьма уверен в себе. — Она говорила сухим, без тени эмоций голосом. — Как я уже объясняла, мистер Ариас жил будущим.

Кэролайн поняла, что самое время реанимировать версию о самоубийстве.

— Доктор Гейтс, допускаете ли вы, что перспектива разоблачения в процессе освидетельствования опытным психиатром могла подвигнуть мистера Ариаса на мысль о самоубийстве?

Свидетельница задумчиво прищурилась.

— Допускаю ли я? Если говорить отвлеченно, я могла бы представить такой вариант. Но мистер Ариас и отдаленно не напоминал человека, дошедшего до этой черты. Хотя он и был немного не в себе, узнав о поездке миссис Перальты в Италию, но в последний раз, когда я его видела, держался довольно бодро и предвкушал свою победу. В сущности, он даже настаивал на очередном сеансе в понедельник — так ему не терпелось выговориться.

— Почему вы не отказались помогать этому человеку? — испытующе глядя на Гейтс, спросила Кэролайн.

Даэна угрюмо разглядывала пальцы, сцепленные на груди.

— Я неоднократно задавала себе этот вопрос. Ведь я довольно быстро поняла, в чем существо его проблем. Но надеялась, что помогу ему избежать эксцессов, помогу увидеть вещи в ином свете. Именно поэтому я откровенно высказала ему свое мнение относительно возможных результатов освидетельствования — я надеялась убедить его отказаться от использования Елены в качестве пешки в его игре. Всегда тщательно взвешивала каждый свой шаг. — Она помолчала, затем тихо заключила: — Но оказалось, что каждый мой шаг приводил к печальным последствиям — одному за другим. Вплоть до смерти мистера Ариаса — и даже после его смерти.

Кэролайн поразило, как просто сделала Гейтс свое страшное признание.

— Из ваших слов следует, — мягко произнесла адвокат, — что вы пришли к определенному выводу относительно способности мистера Ариаса воспитывать ребенка?

Гейтс медленно подняла на нее взгляд.

— Мисс Мастерс, я ничего не могу сказать о миссис Перальте. Я не знаю ни Елену, ни обстоятельств дела. Однако я ни при каких обстоятельствах не отдала бы опекунство над ребенком Рикардо Ариасу.

Паже, наблюдая, как Кэролайн возвращается к столу защиты, испытывал сложные чувства. Он искренне радовался за Терри: каким бы тяжелым для нее ни было решение оставить Рики, а потом бороться за Елену, жизнь подтвердила ее правоту. Что касается непосредственно процесса, то теперь едва ли кто-то из присяжных обвинил бы самого Паже в том, что он ломал комедию, надев личину оскорбленного отца.

Вместе с тем Карло по-прежнему оставался под подозрением, и здесь Кэролайн не продвинулась ни на йоту. Более того, из описания Гейтс выходило, что Рикардо Ариас — коварный и патологически мстительный тип — вполне заслуживает смерти. И наконец, Виктор Салинас наверняка отметил, что психотерапевт не верит в возможность самоубийства.

— Вот тебе и Рики, — прошептал Паже, когда Кэролайн села рядом с ним. В ее взгляде он прочел те же сомнения, которые одолевали и его самого.

Салинас встал.

— Насколько я понимаю, — обратился он к Гейтс, — вы считаете, что, какими бы ни были результаты психологического освидетельствования, это не могло подтолкнуть мистера Ариаса на самоубийство?

— Нет, не могло.

— Допускаете ли вы, что такое все же произошло?

Гейтс задумчиво посмотрела на него; теперь она выглядела уставшей.

— Опять нет. Мистер Ариас прекрасно умел взвешивать все «за» и «против», когда дело касалось его личных интересов, и если цена, которую предстояло заплатить, представлялась ему непомерной, он отступал. Мистер Ариас скорее согласился бы на определенные уступки, чем поставил бы себя в дурацкое положение. — Гейтс на мгновение задумалась, потом тихо проронила: — Из опыта своего общения с мистером Ариасом я вынесла представление о нем как о человеке, который, прежде чем причинить боль себе, заставит страдать окружающих.

Салинас резко сел. Паже вдруг поймал себя на том, что как завороженный смотрит на предсмертную записку Рики — тут прозвучал удар судейского молотка, и он понял, что первая неделя процесса по делу об убийстве подошла к концу.

7

Притормозив у дома Розы Перальты, Паже вышел из машины и осмотрелся.

В эту пятницу они с Терри условились встретиться около девяти вечера, когда Елена уже ляжет спать. Но была еще одна причина, по которой он был здесь, — об этом попросила Роза. Паже тщетно пытался понять, почему мать Терезы пожелала видеть его именно сейчас, после всего, что случилось. Ему впервые предстояло увидеть Розу и впервые очутиться в доме, в котором Терри росла.

Это был скромный, но ухоженный оштукатуренный двухэтажный дом с крытым крыльцом и бетонными ступенями у входа. Крис остановился на тротуаре и устремил взгляд вдаль, туда, где отлого уходила вниз Долорес-стрит. Зал суда теперь представлялся чем-то вроде душного склепа, и ему казалось, будто в нем заново оживают простые человеческие чувства. Было темно; в призрачном свете уличных фонарей покачивались и шуршали листьями высокие пальмы; воздух был напоен свежестью, принесенной холодным ветром с океана. На противоположной стороне улицы Паже заметил смутные силуэты — возможно, это были бездомные бродяги или какие-нибудь сомнительные личности, промышлявшие наркотиками. Но его воображение рисовало совсем иное: Рамон Перальта ведет дочерей в миссионерскую школу, а в комнате на втором этаже с обезображенным побоями лицом лежит мать Терри.

Из окна наверху сквозь задернутые шторы пробивался тусклый свет. Крис машинально подумал, что это, должно быть, горит ночник в спальне Елены, где когда-то спала Терри. Он сердцем чувствовал: злой рок тяготеет над этим местом — над Розой, Терри, Еленой. Но странное дело — Рамона Перальты и Рикардо Ариаса не было в живых, ему самому грозило пожизненное заключение, и только женщины, казалось, способны превозмочь любую боль, чего бы им это ни стоило.

Что они с Терри могли сказать друг другу в такую минуту? И кем они были друг для друга? Он, над которым нависла реальная угроза тюрьмы, и она, не имеющая возможности из чувства долга оставить его до вынесения приговора. Сейчас Паже уже явственно ощущал, что между его отчаянным стремлением забыться — хотя бы на одну ночь — и теми краткими, внешне неприметными и безмятежными мгновениями, которые и составляют размеренный и спокойный ритм налаженной супружеской жизни, пролегла пропасть.

«Довольно», — приказал себе Паже. Какое-то время ему предстояло провести в обществе матери своей возлюбленной, и надо было не ударить в грязь лицом. Личность Розы Перальты казалась ему интригующей, а возможность познакомиться с этой женщиной — заманчивой, что бы она о нем ни думала.

С этими мыслями Крис подошел к дому и поднялся по ступеням.

Когда дверь перед ним открылась, Паже на мгновение лишился дара речи.

Даже при слабом освещении лицо стоявшей перед ним женщины показалось ему необыкновенным. Она смотрела на Паже со сдержанным достоинством, не произнося ни звука, как будто слова в эту минуту были излишни.

— Я только что осознал, — наконец выдавил из себя Паже, — какой со временем станет Терри. В этом смысле ей повезло.

Роза едва заметно кивнула.

— Прошу вас, входите, — предложила она, и Паже вслед за ней прошел в гостиную.

В небольшой комнате с облицованным керамической плиткой камином царил полумрак. Паже представлял себе это место по рассказам Терри и сразу увидел, чего здесь недостает: распятия и фотографий семьи Рамона Перальты. Вместо этого на каминной полке стояли более поздние снимки Терри и ее сестер, а также тот самый портрет Елены, который полиция нашла рядом с предсмертной запиской Рики.

Другой неожиданной — хотя и не столь бросавшейся в глаза — достопримечательностью интерьера была картина без рамы. На полотне, выполненном маслом в стиле гаитянского примитивизма, была изображена туземка с ребенком на руках, стоящая на берегу моря. Что-то в выражении ее глаз — холодном и бесстрастном — напомнило Паже Розу Перальту.

Они были одни.

— Тереза наверху с Еленой, — пояснила Роза. — Я хотела встретиться с вами. Присаживайтесь, прошу вас.

Кристофер сел в кресло напротив дивана. Теперь, при более полном свете, он мог внимательнее разглядеть ее. Темные круги под глазами Розы словно напоминали о том, что лучшие годы ее уже позади. Вместе с тем она вступила в тот краткий отрезок жизни, когда женщины определенного типа достигают хрупкого равновесия между красотой и старостью, придающего их облику неуловимое очарование и утонченность — равновесия, которого нельзя ни приблизить, ни сохранить. Возможно, лишь Паже смог бы различить тонкий белый шрам над верхней губой и сказать, что легкая горбинка, которую она передала Терри, сейчас была заметна чуть больше, чем прежде. Личность Розы Перальты занимала Паже по многим причинам.

— Вы не похожи на свои фотографии, — произнесла Роза. — Золотистые волосы — как и описывала Тереза.

Паже вежливо улыбнулся. Пока он отчетливо не представлял, как вести себя в разговоре с ней.

— Сегодня они далеко не такие золотистые, как прежде.

— Я искренне сочувствую вам. Это все, что могу сказать.

Роза говорила с легким акцентом, медленно, словно привыкла взвешивать каждое слово. Это делало их беседу похожей на какой-нибудь дипломатический раут, на котором, пытаясь понять, прощупывают друг друга посланники чуждых держав.

— Да, мне пришлось несладко, — простодушно признал Крис.

Роза пристально посмотрела на него.

— Теперь понимаю, что вы по-настоящему любите мою дочь. Раньше я не была в этом уверена. — Она помолчала, поправляя юбку на коленях. — Более того, сейчас я осознаю, что ей действительно было необходимо уйти от Рикардо и забрать Елену.

— Неужели до сих пор это было так сложно понять? — Паже почувствовал, что ему становится все труднее сохранять учтивость.

Роза заметно помрачнела; превратности судьбы приучили ее быть скрытной, и Паже понял, что она пригласила его совсем не для того, чтобы отвечать на вопросы.

— Я боялась, что Рикардо что-нибудь сделает, — произнесла она. — Уйти от него было непросто.

— Это до сих пор непросто сделать.

— Да, — согласилась Роза. — Вам приходится расплачиваться за нас. Я это тоже понимаю.

Паже не стал спорить; вместо этого он сказал:

— Этот шаг потребовал от Терри мужества. Она порвала с Рики, не вняв вашим советам, и — хотите верьте, хотите нет — без всякого вмешательства с моей стороны. Пусть даже меня признают виновным, но этот процесс, по крайней мере, уже подтвердил ее правоту.

Роза подняла на него взгляд.

— Что ж, видимо, так. Но ведь теперь у нее есть вы.

Паже понял, что она проверяет его.

— Может быть, — проговорил он. — А может быть, и нет.

Роза внимательно вглядывалась в него.

— Вы полагаете, они поверят, что Рикардо покончил с собой? — спросила она.

Этот вопрос застал его врасплох некоторой двусмысленностью.

— Нет, — наконец произнес Крис. — Все сведется к тому, что они будут решать, я ли убил его.

Роза испытующе посмотрела на него из-под полуопущенных век.

— Почему вы это говорите?

— Потому что вы не найдете ни единого человека, который поверил бы в самоубийство Рики. К тому же судебно-медицинский эксперт утверждает: все обстоятельства смерти говорят в пользу убийства.

Роза откинулась назад; выражение ее лица стало холодным — почти жестким.

— Не важно, как он умер, — отчетливо произнесла она. — Главное, что он умер.

Это было сказано тоном полнейшего безразличия, так, будто факт смерти Рикардо значил для нее не больше чем гибель мухи под мухобойкой.

— Я не могу передать вам, — тихо промолвил Паже, — как бы мне хотелось, чтобы он был жив.

Роза окинула его равнодушным взглядом.

— Что ж, он до сих пор был бы жив, если бы Тереза не ушла от него.

В ее словах прозвучала зловещая убежденность. Паже так и не понял, чего в них было больше — сарказма или желания успокоить его. Одно было очевидно: перед ним далеко не простая женщина.

Крис задумчиво взглянул на Розу и проговорил:

— Кто-то однажды сказал, что характер — это судьба. Думаю, так оно и есть, и это относится к каждому из нас.

Роза молчала, оценивающе глядя на него.

— Я уже давно не верю в Бога, — услышал Паже ее глухой голос. — Но я по-прежнему верю, что все в жизни подчиняется какому-то странному закону равновесия. И думаю, что смерть Рикардо еще одно проявление этого закона. И еще я думаю, что в конце концов у вас все образуется.

На мгновение Паже охватил суеверный страх, словно перед гадалкой, предсказывающей по ладони его судьбу. Однако он тут же взял себя в руки и добродушно рассмеялся.

Но Роза Перальта была серьезна.

— Вот увидите, — повторила она. — А пока я буду верить в это за двоих. И за вашего сына.

При упоминании о Карло, на котором лежало подозрение в посягательстве на растление внучки этой женщины, Паже вздрогнул. Но тут на лестнице послышались шаги Тери.

Войдя в гостиную, она окинула обоих недоумевающим взглядом, словно не ожидала увидеть их вместе.

Паже натянуто улыбнулся.

— Все в порядке, — произнес он. — Твоя мать предсказала сейчас, что меня оправдают.

Роза покачала головой.

— Нет. Я лишь сказала, что вы будете отпущены. По-моему, это не совсем одно и то же.

Терри растерянно посмотрела на Паже, затем обратилась к матери:

— Мама, мы, пожалуй, пойдем.

Она наклонилась над диваном и поцеловала Розу в щеку. Паже отметил, насколько они похожи внешне; в то же время им владело смутное чувство, что это не так. Ему хотелось верить: когда Терри исполнится сорок девять, в глазах ее по-прежнему будет гореть огонь жизни.

— Я вернусь утром, — сказала Тереза. — Самое позднее — в семь, чтобы Елена не волновалась.

При бледном свете Роза Перальта рассматривала пару; Паже показалось, что она смотрит на них с печалью и сожалением.

— Вы хорошо смотритесь вместе, — заметила она.

Паже вдруг понял, как эта женщина любит дочь.

— Благодарю вас, — ответил он.

Выходя, Крис чувствовал обращенный на них взгляд Розы. Потом она закрыла дверь. Некоторое время они молчали.

— Она интересная женщина, — произнес Паже.

— Иногда она похожа на мистика, — промолвила Терри, не поднимая на него глаз. — Может быть, потому, что у нее слишком много тайн. Которые она не раскрывает даже самой себе.

8

— Расскажите, как вы впервые оказались в квартире Рикардо Ариаса? — спросил Салинас у Чарлза Монка.

Монк с неизменными очками в золотой оправе на носу сидел на свидетельском месте, одетый в серый блестящий костюм в тонкую полоску, словно знаменитый футболист на пресс-конференции. Из нагрудного кармана торчал шелковый платок (Паже прежде ни разу не видел его у Монка). Крис, который на время процесса вынужден был отказаться от этой детали туалета, даже подумал: не издевка ли это.

Чарлз озирался, словно не ожидал очутиться в таком месте.

— Со мной связался полицейский, — сказал он. — Им позвонила теща мистера Ариаса: его не было видно около недели, и она просила проверить, что с ним. На звонки никто не отвечал, и пришлось взломать дверь. В квартире лежал мистер Ариас.

— Что вы увидели, когда прибыли на место?

Монк стоял, вперившись взглядом в потолок.

— Тело, разумеется. Рядом с ладонью мистера Ариаса лежал револьвер «Смит энд Вессон» тридцать второго калибра — вторая модель выпуска приблизительно тысяча девятьсот второго — тысяча девятьсот девятого года. — Монк помолчал и, холодно взглянув на Салинаса, продолжал: — Удивительно, что оружие оказалось столь старым. При проверке было установлено, что мистер Ариас был убит со второго выстрела — первый дал осечку. Это означает, что если это самоубийство, то мистер Ариас был настроен весьма решительно.

Его язвительное брошенное вскользь замечание не прошло мимо ушей Кэролайн. Паже обратил внимание, как настороженно слушает Монка Луиза Марин; все говорило за то, что это один из самых опасных свидетелей.

— Что еще вы установили? — спросил Салинас.

— Да, мистер Ариас был убит выстрелом в рот. На его столе рядом с фотографией девочки — как выяснилось, это его дочь — лежала записка. — Он мельком взглянул на Паже. — Кроме того, кто-то выключил автоответчик.

Краем глаза Паже увидел, как Джозеф Дуарте открыл блокнот, приготовившись записывать, а Мариан Селлер заглянула туда через его плечо. Крис снова перевел взгляд на Монка.

Салинас подался вперед.

— Что вы предприняли после этого?

— Доктор Шелтон с бригадой криминалистов делала свое дело — осматривала тело, снимала отпечатки пальцев. Мы же приступили к обыску.

— И что удалось обнаружить?

— Ну, для начала — нам не удалось найти никаких признаков, которые указывали бы на насильственное вторжение в квартиру. Это можно истолковать как свидетельство самоубийства. Но можно предположить и другое, а именно — мистера Ариаса убил некто, кого он добровольно впустил в квартиру, тем более что дом оборудован домофоном. Затем мы обратили внимание на детали, которые на первый взгляд никак не согласовывались между собой. — Монк отхлебнул воды из стоявшего перед ним стакана. — В кармане у мистера Ариаса оказалась квитанция из прачечной, датированная тем днем, когда его последний раз видели живым. Представляется довольно странным, что человеку, задумавшему покончить с собой, потребовалось пять чистых сорочек со средним крахмалом.

Паже сразу понял, что это серьезный удар по версии о самоубийстве.

Салинас удовлетворенно спросил:

— Что-нибудь еще показалось вам столь же странным?

— Да, — ответил Монк. — На кухне стоял полный бачок кофе. Автомат был поставлен на следующее утро; мистеру Ариасу уже не суждено было выпить свой кофе. Мы вошли в его компьютер и обнаружили, что он планировал встречи на те дни, когда его уже никто не видел, а судя по почте и газетам — когда уже не было в живых. — Монк начал загибать пальцы. — На следующий день в одиннадцать у него была назначена встреча, значившаяся как «кофе с Лесли». Потом шли встречи с неким доктором Гейтс — в понедельник и в пятницу — и слушания в суде по вопросам семейно-брачных отношений. Если этот человек собирался свести счеты с жизнью, то оставил слишком много нерешенных дел.

Далее, мы не нашли ничего, что указывало бы на принадлежность пистолета мистеру Ариасу — ни разрешения, ни отметки о приобретении, ничего. Не было ни патронов, ни оружейного масла, позволивших бы предположить, что у человека имеется огнестрельное оружие. — Монк окинул взглядом жюри. — Человек собирается застрелиться — зачем же ему делать тайну из факта покупки оружия. Какой в этом смысл, тем более что он хочет оставить предсмертную записку. Разумеется, это могло быть ограбление. Но в квартире ничего не тронуто, а при мистере Ариасе находились часы и бумажник с наличными и кредитными карточками. — Монк задумчиво опустил взгляд. — Кроме того, в стенном шкафу в спальне лежала спортивная сумка, в которой было десять тысяч долларов. Наличными.

Кэролайн настороженно подняла взгляд, оторвавшись от своих записей.

— Это Коулт, — прошептал Паже. — Рики, должно быть, платили наличными.

Кэролайн едва заметно кивнула.

— Понаблюдай за Виктором, — шепнула она в ответ.

Салинас выдержал многозначительную паузу и спросил:

— Таким образом, судя по тому, что вам удалось найти, можно сделать вывод: финансовое положение мистера Ариаса отнюдь не было безнадежным?

Монк окинул его невозмутимым взглядом, словно предвидел этот вопрос.

— Конечно, он не был похож на нуждающегося, — холодно проронил он, затем замолчал и равнодушно повел плечами. — Мы также нашли чековую книжку, на которой было еще около десяти тысяч. На счету в «Бэнк оф Америка». Так что деньги у него были и без пособия, которое выплачивала ему миссис Перальта. Откуда — это уже другой вопрос.

— Брукс, видно, осадил его, — пробормотал Паже. — Монк хотел докопаться, откуда у него эти деньги, но когда выяснилось, что не от меня и не от Терри, его заставили прекратить поиски.

— Похоже на правду. — Кэролайн сделала какую-то пометку. — Интересно, знает ли об этом Виктор.

— Когда, — продолжал Салинас, — вы впервые говорили с мистером Паже?

Паже понял, что обвинитель хочет обойти этот щекотливый вопрос о деньгах Рики.

— Виктор о чем-то догадывается, — тихо произнес он.

— Три дня спустя, — ответил Монк. — У него дома. Когда они с Терезой Перальтой вернулись из Италии. Она также присутствовала при разговоре.

Крис наклонился к Кэролайн.

— Я помню, Монк спросил, по-прежнему ли я намерен баллотироваться в Сенат. Возможно, он хотел что-то сказать мне.

— И что же рассказал вам мистер Паже? — спросил Салинас.

— В тот раз? Немного. — Чарлз мельком взглянул на Паже. — Я спросил мистера Паже, был ли он дома в тот злополучный вечер в пятницу, когда мистера Ариаса последний раз видели живым. Мне показалось, он ответил «да». Однако когда я вернулся к себе в контору и прокрутил запись, выяснилось, что он не произнес ни звука. Просто кивнул. — Монк недоуменно развел руками. — С моей стороны это был непозволительный промах. Сколько раз я предупреждал своих собеседников, чтобы они давали внятные, громкие ответы. Среди них попадалось даже несколько клиентов того же самого мистера Паже.

— Что же вы предприняли в этой связи?

— Поначалу ничего. — Чарлз поправил очки. — Начал изучать бумаги, найденные в квартире мистера Ариаса. Мне на глаза попалась вырезка из «Инкуизитора» — там, где мистер Ариас обвинял мистера Паже в том, что последний «отбил» у него жену и разрушил семью. Тогда я обратился к материалам бракоразводного процесса.

Салинас подобрался и многозначительно сложил на груди руки.

— И что вы там обнаружили?

— Последнее поданное в суд мистером Ариасом заявление было помечено как конфиденциальное и не подлежало публичной огласке. — Монк задумчиво почесал подбородок. — Это было ходатайство мистера Ариаса оградить его дочь Елену от общества мистера Паже и его сына. Там содержались те же самые обвинения, которые мистер Ариас изложил в «Инкуизиторе». Но помимо этого, — добавил свидетель скучающим тоном, — мистер Ариас выдвинул обвинения против Карло Паже в том, что тот покушался на растление Елены Ариас.

Отцовский инстинкт призывал Паже встать и во весь голос заявить, что Рикардо Ариас был лжецом. Однако чувствуя испытующий взгляд Мариан Селлер, он заставил себя сдержаться. Кэролайн незаметно пожала ему руку. Вслед за этим он услышал очередной вопрос Салинаса:

— Вы еще раз были у мистера Паже?

— Да.

Паже приготовился к худшему — прослушать запись беседы с Монком. Но к его удивлению, Салинас перевел разговор на другое.

— После встречи с мистером Паже что вы предприняли дальше?

Чарлз Монк снова перевел взгляд на Паже.

— Мы допросили свидетеля. Это женщина по имени Джорджина Келлер. Ее квартира расположена на той же лестничной клетке, что и квартира мистера Ариаса. В тот же день, когда мистер Паже отправился в Италию, она уехала к дочери во Флориду и вернулась лишь на десятый день — или около того, — после того как мистер Ариас был найден мертвым.

— Что сообщила вам миссис Келлер?

— Сообщила она нам вот что, — произнес Монк. — Вечером накануне отъезда она выходила из квартиры, чтобы выбросить мусор в мусоропровод. Ей показалось, что из квартиры мистера Ариаса доносятся голоса. Говорили двое мужчин; затем послышался глухой удар — словно кто-то рухнул на пол.

Кэролайн встала и обратилась к судье Лернеру:

— Ваша честь, я допускаю, что инспектор Монк, описывая ход расследования, вправе придерживаться той или иной точки зрения. Однако мы рискуем оказаться в плену информации, не имеющей документального подтверждения, информации, полученной из вторых рук и во многом основанной исключительно на слухах. Я прошу отклонить данный вопрос и признать инспектора Монка избегать слов, за которые он лично не отвечает.

— Нет, отвечает! — запальчиво выкрикнул Салинас. — Я не прошу его давать показания за миссис Келлер, которая вскоре сделает это сама. Я прошу лишь изложить собранные им факты, которые еще подлежат доказательству. И мы правомочны выслушать их. — С этими словами он повернулся к Кэролайн. — Особенно учитывая то обстоятельство, что мисс Мастерс, как нам кажется, подозревает полицию или обвинителя в некоторой предубежденности против мистера Паже.

У Криса мелькнула мысль, что Виктор просчитывает ходы, подобно компьютеру. Казалось, он предвидит любой шаг защиты и готов доказать правомочность любого свидетельского показания.

— Ходатайство защиты отклоняется, — изрек Лернер. — Обвинение может продолжать.

— Благодарю вас, Ваша честь. — Салинас повернулся к Монку. — Что еще сказала вам миссис Келлер?

— Что войдя в свою квартиру, она остановилась у двери, чтобы послушать.

— Что же, по ее словам, она услышала — если вообще что-нибудь услышала?

— Ей показалось, что дверь мистера Ариаса открылась. — Монк говорил, старательно подбирая слова. — Тогда она чуть приоткрыла свою и выглянула в коридор.

— Что она там увидела? — спросил Салинас, наклоняя голову.

— Высокого мужчину-блондина в светло-сером костюме. Она разглядела его лицо, потому что он на мгновение остановился и принялся рассматривать сначала свою руку, а потом — рукав пиджака.

— Она описала приметы этого человека?

— Да. Рост около ста восьмидесяти или чуть больше, светлые волосы, крупная челюсть, нос с легкой горбинкой.

Паже почувствовал, как все без исключения присяжные впились в него взглядами, стараясь определить, подходит ли он под это описание. Джозеф Дуарте прищурился; сидевшая рядом с ним Мариан Селлер надела очки.

— Вы показывали ей фотографию?

— Да. — Монк помолчал и добавил: — Фотографию мистера Паже.

— Сказала ли что-нибудь миссис Келлер?

— Что это тот самый человек, которого она видела в коридоре.

Паже поймал себя на том, что не в состоянии поднять глаза на присяжных.

— Что вы предприняли дальше? — спокойно спросил Салинас.

— Мы с детективом Линчем получили санкцию на обыск дома мистера Паже и арест его машины.

— Нашли ли вы какие-нибудь улики?

Монк снял очки, протер их шелковым платком и небрежно сунул его в нагрудный карман.

— Хозяин, у которого мистер Ариас снимал квартиру, — промолвил он, — как раз незадолго до того сменил ковровое покрытие в доме. Ковровое покрытие вообще всегда оставляет ворс на обуви, а новое оставляет его вдвое больше. — Он снова нацепил очки. — Согласно данным криминологической экспертизы, ворс с покрытия в квартире мистера Ариаса был найден на персидском ковре в прихожей дома мистера Паже, на ковровой дорожке на лестнице, наконец, на китайском ковре в его спальне.

При упоминании об этих символах богатства Салинас удивленно вскинул брови.

— А как насчет ковриков в «ягуаре» мистера Паже?

— То же самое, — ответил Монк, буравя Виктора взглядом. — Под сиденьем водителя.

На скамье присяжных Джозеф Дуарте что-то угрюмо записывал в блокнот. Салинас, казалось, сгорает от нетерпения.

— Вы сняли отпечатки пальцев у мистера Паже?

— Да.

Паже вдруг стало душно.

— Пытались ли вы сличить его отпечатки с найденными в квартире мистера Ариаса? — спросил Салинас, стоя вполоборота к скамье присяжных.

— Да. — Монк снова повернулся к Паже и впился в него немигающим взглядом. — На автоответчике мистера Ариаса найдены отпечатки пяти пальцев правой ладони мистера Паже. На том самом автоответчике, который кто-то отключил.

В зале повисла зловещая тишина.

— Может быть, — тихо проронил Салинас, — имеет смысл послушать запись вашего второго интервью с мистером Паже?

Следующие несколько минут показались Крису вечностью.

Все происходило, словно в замедленной съемке: Монк подтвердил идентичность записи, потом монотонным голосом ответил на вопросы Салинаса. В предыдущей беседе Паже не упоминал про обвинения Рикардо Ариаса против Карло, говорил Монк, не упоминал он и про статью в «Инкуизиторе»; Паже заявил, что, невзирая ни на что, возможно, будет баллотироваться в Сенат; наконец, Паже признался, что питает ненависть к Рикардо Ариасу.

Затем Монк включил запись.

Паже живо вспомнил, каким натянутым голосом отвечал он на вопросы Монка, когда тот спрашивал, говорил ли он с Рикардо Ариасом или встречался с ним, был ли когда-нибудь в его квартире, был ли дома вечером накануне отъезда в Италию.

Он удивился, услышав звук собственного голоса — холодно-вежливого и слегка скучающего. Казалось, именно с этого момента характер процесса кардинально переменился.

Присяжные подались вперед, напряженно вслушиваясь в интонации его голоса. Возможно, кто-то и смотрел его выступления по телевидению, но на данном процессе эти слова были последними, произнесенными им самим. Для самого Паже в его ответах — кратких и сдержанных — отчетливо звучала ложь.

— Короче говоря, — сухо заключил Салинас, — мистер Паже заявил, что не был знаком лично с мистером Ариасом, я правильно понял? Не говоря уже о том, что он никогда не был в квартире убитого?

— Все верно, — не сводя глаз с Паже, тихо подтвердил Монк. — На какое-то время я даже поверил ему. Пока мы не довели свое дело до конца.

Перекрестный допрос начался после обеденного перерыва, большую часть которого Кэролайн говорила по телефону неизвестно с кем.

Свой первый вопрос Монку она задала тихим, почти приглушенным, голосом:

— Инспектор, вы сказали, что в ходе расследования пытались определить, не принадлежал ли револьвер системы «Смит энд Вессон» мистеру Ариасу. А попытались ли вы установить, не принадлежал ли он мистеру Паже?

Монк кивнул.

— Да, мы пытались выяснить это.

— Не могли бы вы рассказать, какие именно шаги вы предпринимали, чтобы установить личность владельца револьвера?

— Разумеется. — Монк откинулся на спинку стула. — Во-первых, мы проверили обычные источники — торговцы оружием, записи в магазинах, отметки о регистрации за последние двадцать лет. Но это не дало никаких результатов. Тогда мы копнули глубже. В компании «Смит энд Вессон» в Коннектикуте имеется серийный номер каждого револьвера тридцать второго калибра второй модели, который вышел с их заводов. Интересующий нас экземпляр был отправлен в универсальный магазин «Шревс» в Сан-Франциско где-то в октябре тысяча девятьсот шестого года. — В голосе Монка послышались иронические интонации. — В то время оружие продавалось свободно, все равно что духи или спортивные тапочки. Никто не вел никаких записей. После того как «Шревс» впервые продал этот револьвер, он исчез из виду почти на девяносто лет. Пока не был обнаружен нами рядом с телом мистера Ариаса.

— Предпринимались ли вами другие меры, которые могли бы связать конкретный револьвер с именем мистера Паже?

— Да.

— В том числе вы спрашивали об этом его горничную и ее сына?

— Да.

— Вы также показывали фото мистера Паже местным торговцам оружием?

— Да.

— Удалось ли вам обнаружить хотя бы единственный факт, который указывал бы на то, что у мистера Паже когда-то было огнестрельное оружие?

— Мы не нашли ни одного подтверждения того, что мистер Паже когда-либо владел огнестрельным оружием, — мрачно произнес Монк.

Кэролайн выглядела удрученной.

— Но невзирая на это, вы допускаете, что из всех типов огнестрельного оружия, которые могли послужить орудием убийства, мистер Паже остановил свой выбор на револьвере, выпущенном восемьдесят девять лет назад и настолько ненадежном, что он совершает осечки?

Монк равнодушно пожал плечами и сухо проронил:

— Может, он хотел сэкономить.

— Здесь возникает еще один вопрос, не так ли, инспектор? Пули?

Монк подозрительно прищурился.

— Что вы хотите сказать? Что они старые?

— А конкретно — что это пули «винчестер» с серебряными наконечниками, которые не выпускаются для оружия тридцать второго калибра уже добрые двадцать лет, верно?

— Да, это так.

— К тому же данные пули были покрыты ржавчиной.

— И это правильно.

— Таким образом, получается, что мистеру Паже пришлось приобрести допотопный револьвер и ржавые пули к нему. По-вашему, это похоже на правду?

— Возражаю, — вмешался Салинас. — Это умозрительное заявление. Инспектор Монк не может быть в курсе психического состояния ответчика.

Кэролайн повернулась к нему.

— Виктор, как вы нам недвусмысленно заявили, мы имеем дело с деталями расследования, проведенного инспектором Монком. Я просто помогаю облечь сухие подробности в плоть.

Судья Лернер обратился к Салинасу:

— Что вам сказать, Виктор? Беспристрастность — одно мерило для всех. — Затем повернулся к Кэролайн: — Мисс Мастерс, вы можете продолжать.

Она вежливо кивнула Монку.

— Я не могу с полной уверенностью сказать, — ответил тот, — какой тип пистолета показался мистеру Паже подходящим в качестве орудия самоубийства мистера Ариаса.

Паже был вынужден признать, что Монк ловко уклонился от ее вопроса. Но Кэролайн, казалось, ничуть не была смущена этим.

— А пули? — спросила она. — По ним видно — вы не находите? — что их долгое время держали во влажном месте.

— Да, я согласен.

— У вас есть какое-нибудь объяснение — зачем мистеру Паже потребовалось приобретать отсыревшие боеприпасы?

Монк медленно покачал головой.

— Нет. Я не могу этого объяснить.

Мастерс на секунду задумалась.

— Можете ли вы сказать, какой звук производит такое оружие? Я хочу сказать — при выстреле.

— Что-то вроде хлопка.

— Громкого?

— Да, хлопок довольно громкий.

Адвокат вскинула брови.

— Кстати, инспектор, вы случайно не проверили, были ли на сим почтенного возраста орудии убийства принадлежавшие мистеру Паже отпечатки пальцев?

Монк посмотрел на нее так, словно вопрос показался ему нелепым.

— Вы правы, адвокат. Мы не нашли отпечатков мистера Паже. Как не нашли и отпечатков мистера Ариаса. Это неудивительно, когда речь идет о столь малой металлической вещице, как пистолет.

Кэролайн улыбнулась.

— Я просто хотела уточнить. Инспектор, в ходе вашего расследования бросились ли вам в глаза какие-либо признаки, которые могли бы указывать на то, что мистеру Паже внутренне присуща агрессивность?

— Нет.

Кэролайн отрывисто кивнула.

— Тогда пойдем дальше. Когда вы производили обыск в доме мистера Паже, ведь вас интересовали не только следы ворса, верно?

— Нас интересовали любые улики, — процедил сквозь зубы Монк, важно складывая руки на животе.

— Верно ли, что вы обыскивали и платяной шкаф мистера Паже? В надежде обнаружить предметы одежды с пятнами крови или следами выстрела.

— Среди прочего, да.

— Что-нибудь нашли?

— Нет.

— В самом деле? — Кэролайн устремила на него испытующий взгляд. — А как же ворс на обуви мистера Паже?

Монк на секунду смешался.

— Нет.

Кэролайн многозначительно приложила палец к губам, как будто перед ее сознанием начала вырисовываться истина.

— Что же, давайте подведем итоги. Все ваши улики против мистера Паже сводятся к следам ворса от коврового покрытия, найденным в доме и машине мистера Паже, показаниям свидетельницы, которая утверждает, что видела высокого блондина, и отпечаткам на автоответчике мистера Ариаса. Так?

Монк вперился в нее подозрительным взглядом.

— Но кроме того, у него были веские мотивы для убийства.

Кэролайн усмехнулась краешком рта.

— Он недолюбливал мистера Ариаса, это верно. Но то же самое можно сказать и о миссис Перальте, ведь правда?

— Пожалуй.

— А вы не пробовали остановить выбор на кандидатуре самой миссис Перальты в качестве подозреваемого?

— Какое-то время.

— Вы производили обыск в доме миссис Перальты?

— Да.

Кэролайн сделала шаг вперед.

— И нашли там ворс от того же коврового покрытия?

— Да.

— Следовательно, вы предпочли кандидатуру мистера Паже по какой-то другой причине?

— Да.

— Вы действительно изъяли из шкафа миссис Перальты ее костюм, так? Поскольку обнаружили на нем пятно.

— Да.

— Что это оказалось за пятно?

— Кетчуп. — Монк мимолетно усмехнулся. — Миссис Перальту можно смело обвинить в том, что она посещает «Макдональдс».

— Итак, — Мастерс решительно вскинула голову, — до сих пор подозрения против как мистера Паже, так и миссис Перальты сводились к одному и тому же, а именно — к мотивам и наличию у них дома ворса из квартиры мистера Ариаса.

«Будь внимательна», — про себя умолял ее Паже.

Монк покачал головой.

— Адвокат, здесь есть существенное отличие: миссис Перальта не отрицает, что она часто посещала квартиру мистера Ариаса. Мистер Паже отрицает это.

Паже не нужно было видеть, как многозначительно кивнул на это Джозеф Дуарте, чтобы почувствовать скрытую в этих словах угрозу.

Кэролайн держалась невозмутимо.

— И поэтому вас так встревожили найденные на автоответчике отпечатки мистера Паже?

Крис недоумевал: Кэролайн сознательно акцентировала внимание на самой опасной улике против него — отпечатках пальцев.

Удивление можно было прочесть и во взгляде Монка.

— Да, — ответил он.

— Вы можете определить, кому принадлежат другие отпечатки, найденные на автоответчике?

Инспектор кивнул.

— Мистеру Ариасу и миссис Перальте.

— Почему вас не насторожили отпечатки миссис Перальты?

По виду Чарлза можно было сказать, что он начинал терять терпение.

— Потому что у нее были веские основания бывать в этой квартире. Кроме того, она прежде жила вместе с мистером Ариасом. Вполне разумно предположить, что ее отпечатки окажутся на каких-то вещах и в его новой квартире. Таких, как стеклянные стаканы.

— Или на автоответчике? — с улыбкой добавила Кэролайн.

Паже никак не мог взять в толк, зачем она с таким упорством муссирует эту тему; даже Монк, казалось, был несколько озадачен.

— И на автоответчике, — согласился он.

— А вам известно, как этот автоответчик попал в квартиру мистера Ариаса? Скажем, всегда ли эта штука принадлежала мистеру Ариасу?

Монк нетерпеливо пожал плечами.

— Но она находилась в его квартире.

— Ладно, оставим это. Вы случайно не нашли отпечатков мистера Паже на каких-то других вещах в квартире покойного?

— Нет.

— А не обнаружили ли вы чьи-то еще отпечатки пальцев, помимо принадлежащих мистеру Ариасу и миссис Перальте?

— Да. — Инспектор явно колебался. — Мы нашли несколько отпечатков, идентифицировать которые нам не удалось.

— В том числе и на автоответчике?

— Да.

Паже пытался наблюдать за происходящим отстраненно, с позиции профессионала; несмотря на все терзавшие его страхи и дурные предчувствия, он не мог не отдать должное тому мастерству, с каким Кэролайн умела разбить улики обвинения.

— По поводу этих неизвестно откуда взявшихся отпечатков, — произнесла она. — Что вы предприняли, чтобы попытаться идентифицировать их?

— Проверили их по архивам ФБР. И по нашей собственной картотеке отпечатков пальцев.

— И это убедило вас в том, что ни одно из посещавших квартиру мистера Ариаса неустановленных лиц не имело прежде неприятностей с полицией?

— Это убедило нас в одном, — произнес Монк, поправляя очки, — что неидентифицированные отпечатки принадлежат тем, кто не значится в тех досье, к которым у нас имеется доступ.

— И это вас никак не насторожило?

Монк окинул ее подозрительным взглядом.

— Но миссис Келлер узнала мистера Паже.

— Или миссис Келлер показалось, что она его узнала, — негромко, точно разговаривая сама с собой, заметила Мастерс. — Инспектор, скажите, когда вы впервые обсуждали эту версию с окружным прокурором? Не с мистером Салинасом, а с самим Маккинли Бруксом?

Паже не успел моргнуть глазом, как Салинас вскочил на ноги.

— Возражаю! — выпалил он. — Охрана правопорядка — прямая обязанность окружного прокурора. О чем бы мистер Брукс ни говорил с инспектором Монком или любым другим служащим правоохранительных органов — это не имеет отношения к конкретным уликам против мистера Паже. Мисс Мастерс старается показать некую изнанку этого дела, которой просто не существует.

— Так ли уж не существует? — проронила Кэролайн и повернулась к судье Лернеру. — Мы считаем, что мистер Брукс имеет самое непосредственное отношение к делу против мистера Паже, как, возможно, и к тому, что это дело вообще появилось на свет. Ваша честь, правосудие только тогда будет объективно, когда окружные прокуроры перестанут соваться в политику.

Салинас принял возмущенную мину.

— Это клевета, порочащая достоинство окружного прокурора Брукса, — заявил он.

Кэролайн ухмыльнулась.

— Виктор, только представьте себе, в какое дурацкое положение я попаду, если инспектор Монк сообщит, что мистер Брукс в разговоре с ним бесстрашно настаивал, чтобы тот проверил все версии, куда бы они ни вывели. Впрочем, я уверена, инспектор Монк без чужой подсказки знает, как это делается.

Паже заметил, что при этих словах Монк натянуто улыбнулся; вслед за этим Кэролайн обратилась к Лернеру.

— Точно так же и начальство мистера Салинаса заранее знало, что защита подвергнет сомнению объективность всего расследования. Для нас принципиально важно установить, что полиция или обвинение по неведомой нам причине не упустили из виду какой-либо возможной версии.

Лернер устало вытер лоб платком и посмотрел на висевшие в зале часы.

— Согласен с адвокатом защиты, — наконец произнес он. — Но если все ваши дальнейшие вопросы свидетелям будут строиться в форме обвинения, я положу этому конец.

Каким-то образом Паже было ясно, что такого никогда не произойдет. Когда Кэролайн снова повернулась к Монку, на лице у того была маска непроницаемости.

— Так когда же вы впервые обсуждали это дело с Маккинли Бруксом? — спросила она.

— Через два дня после того, как было обнаружено тело мистера Ариаса.

— При каких обстоятельствах состоялся этот разговор?

Монк растерянно откинулся на спинку стула.

— Мистер Брукс позвонил мне по телефону и пригласил к себе.

— Расскажите, к чему сводился главный смысл этого разговора?

— Окружной прокурор Брукс хотел предупредить меня, — понуро уставившись себе под ноги и тщательно подбирая слова, промолвил Монк, — чтобы к данному делу подошли со всем вниманием.

— Разве не так вы обычно подходите к каждому своему делу? — не без издевки заметила Кэролайн. — Или прокурору необходимо периодически напоминать об этом полиции?

Стараясь держать себя в руках, Монк ответил:

— Окружной прокурор считал, что это дело имеет политическую окраску.

— В связи?

— В связи с тем, что в нем оказался замешан мистер Паже.

На лице Кэролайн отразилось недоумение.

— Откуда же это было известно мистеру Бруксу?

Чарлз Монк заметно смешался.

— Он каким-то образом знал о связи мистера Паже и бывшей жены мистера Ариаса.

— Ведь вы не говорили ему о смерти Рикардо Ариаса?

— Нет.

— Откуда же мистер Брукс узнал об этом?

Монк рассеянно потер нос.

— Я не знаю.

Всем своим видом Кэролайн давала понять, что ее начинает забавлять сия процедура.

— За время пребывания в должности мистера Брукса сколько дел об убийстве вам довелось расследовать?

— Сотню. Или около того.

— И сколько раз вам приходилось работать в непосредственном контакте с окружным прокурором Бруксом?

— Два раза, — изрек Монк после минутного размышления.

— Что же это были за случаи?

— Во-первых, резня пару лет назад, когда вооруженный громила расстрелял шестерых. — Монк помолчал. — Во-вторых, дело Карелли.

— В котором фигурировала Мэри Карелли, верно? Тележурналистка, которую обвиняли в убийстве прозаика Марка Рансома.

Инспектор напоминал человека, который изо всех сил старается сохранить невозмутимый вид.

— Да, верно, — произнес он.

— Можете ли вы сказать, что этот процесс привлек повышенное внимание общественности?

— Все дела были непростые, а жертвы этих преступлений, увы, мертвы. Однако действительно можно сказать, что именно дело Карелли получило наибольший резонанс в обществе.

— Чем закончился этот процесс?

Монк посмотрел на нее с нескрываемой иронией.

— Окружной прокурор проиграл это дело.

— Кто был защитником мисс Карелли?

— Мистер Паже. И миссис Перальта.

— И просто ради того, чтобы помнили будущие поколения, — с улыбкой промолвила Кэролайн, — кто был судьей на данном процессе.

— Судьей были вы.

Кэролайн удовлетворенно кивнула.

— В ходе вашего первого разговора с мистером Бруксом упоминал ли он о деле Карелли?

— Да, упоминал.

Мариан Селлер со скамьи присяжных со скучающим интересом во взгляде изучала Салинаса.

— В каком именно контексте? — спросила Мастерс.

— Он выразился в том духе, что все имеющее отношение к фигуре Паже — это чрезвычайно щекотливое дело и что нас могут упрекнуть в предубежденности.

— Не сказал ли он вам, что предпочитает держаться подальше от этого дела?

— Нет. — Монк тяжело вздохнул. — Он сказал мне другое, а именно — что хочет, чтобы я держал его в курсе следствия. Хотя официально это дело уже было поручено мистеру Салинасу.

— Это было необычно?

Монк на мгновение задумался.

— Скажем, это не было обычно.

— Назвал ли мистер Брукс другие причины считать это дело щекотливым?

Инспектор выпил воды.

— Он упомянул, что мистер Паже, возможно, намерен баллотироваться в Сенат Соединенных Штатов.

— Выразил ли он свое отношение к кандидатуре мистера Паже?

Монк мимолетно усмехнулся.

— Мы с окружным прокурором подобные вопросы не обсуждаем.

— Называл ли он имена третьих лиц, не принадлежавших к ведомству окружного прокурора, которые могли быть заинтересованы в определенном исходе дела о смерти Рикардо Ариаса?

— Никого конкретно он не называл.

— В ходе той первой встречи вы обсуждали детали следствия?

— В известных пределах. Я описал, что нам удалось найти в квартире мистера Ариаса.

— Мистер Брукс как-то комментировал это?

— Да. — Монк откинулся назад, словно собирался с духом, готовясь к длительному допросу. — Его заинтересовали десять тысяч долларов наличными, которые мы нашли в шкафу мистера Ариаса.

Теперь Паже понимал, куда она клонит, и ему было трудно удержаться от улыбки.

— Что вы сказали по этому поводу прокурору?

— Что мне хотелось бы знать, откуда у мистера Ариаса эти деньги.

Паже заметил, что в глазах Кэролайн тоже мелькнуло подобие улыбки.

— И что сказал на это мистер Брукс?

Монк сплел пальцы на ладонях.

— Он велел проверить банковские счета мистера Паже и миссис Перальты и доложить ему результат.

— Вы выполнили эту просьбу?

— Да. — Теперь Чарлз говорил безучастно, как будто утратил всякий интерес к этому делу. — Мы не смогли установить, что эта наличность поступила от кого-то из них двоих.

Джозеф Дуарте настороженно оторвался от своих записей.

— Вы поставили в известность окружного прокурора Брукса?

— Да.

— И какова была его реакция?

— Он сказал, что, по его мнению, эти деньги не имеют отношения к делу.

— Вы получили от него конкретные распоряжения?

Монк не сводил с Кэролайн глаз.

— Мне было предложено оставить попытки выяснить судьбу этих денег.

Паже посмотрел в сторону Салинаса и заметил, как тот развел руками, словно давая понять, что он здесь ни при чем, а потом, потупившись, отвел взгляд.

— Скажите, — продолжала Кэролайн, — вы получали от мистера Брукса инструкции касательно того, как следует относиться лично к мистеру Паже?

— Пожалуй, — изрек Монк. — Не оказывать ему никакого предпочтения.

— Зачем ему было это нужно?

Инспектор устремил на нее лишенный выражения взгляд.

— Мистер Брукс имел в виду, — с сарказмом в голосе ответил он, — что со стороны не должно было казаться, будто мы готовы идти на уступки мистеру Паже из-за его политического положения.

— Значит, в этом отношении вы были спокойны? А вы не обсуждали с мистером Бруксом поподробнее, что означает выражение «не идти на уступки»?

— Обсуждали, — признался Монк и неожиданно посмотрел на Паже. — После того как появился свидетель и совпали отпечатки, окружной прокурор представил дело на рассмотрение «большого жюри», и была получена санкция на арест. Тогда я предложил узнать через адвоката мистера Паже — то есть через вас, — не согласится ли он добровольно признать свою вину.

— Что же в этом необычного?

— Да, на первый взгляд ничего. Здесь многое зависит от адвоката. — Монк снова мимолетно взглянул в сторону Криса. — У мистера Паже есть сын. Не было никакого смысла впутывать в это дело мальчишку.

— Так в чем же дело? Какова была реакция окружного?

— Он еще раз повторил, что не хотел бы выказывать расположения по отношению к мистеру Паже. — Монк помолчал и с сардонической ухмылкой добавил: — Вы же понимаете: мистер Паже ввязался в политику.

Кэролайн ответила приблизительно такой же ухмылкой.

— Понятно, — произнесла она. — Скажите, инспектор, вам не приходило в голову, что обнаруженные в шкафу у мистера Ариаса десять тысяч долларов можно считать обстоятельством, вызывающим подозрения?

— Да, я думал об этом.

Кэролайн изобразила наивную неосведомленность.

— Инспектор, — сказала она, — в вашей практике крупные суммы в наличных купюрах часто ассоциировались с противоправной деятельностью?

— Возражаю, — заявил Салинас, который начинал гневаться. — Вопрос не только спекулятивный, но и совершенно не имеющий отношения к существу дела, которое состоит в том, убил ли мистер Паже мистера Ариаса.

— Зато имеющий самое прямое отношение к другому вопросу, — огрызнулась Кэролайн, — а именно — кто убил мистера Ариаса.

Присяжные, казалось, были совершенно заворожены происходящим.

— Вопрос мисс Мастерс, — произнес Лернер, наклонившись в сторону Салинаса, — никак не противоречит моему опыту судьи. И я с готовностью выслушаю ответ инспектора.

Сидя на месте свидетеля, Монк сложил ладони на животе; лицо его приняло отрешенное — почти мечтательное — выражение. Паже изо всех сил старался не расхохотаться: деньги наверняка принадлежали Коулту; Салинас ничего не мог противопоставить этому, и Кэролайн в любой момент могла уничтожить его. Все они — Салинас, Монк, Паже и Кэролайн — знали об этом, и только присяжные оставались в неведении.

— Да, — важно произнес Монк. — В моей практике крупные суммы наличных нередко ассоциировались с деятельностью, характер которой люди стараются не афишировать.

— Принадлежит ли к подобного рода деятельности торговля наркотиками?

— Не обязательно, — с тем же безучастным выражением сказал Монк, — но зачастую это так.

Салинас сидел, вперившись взглядом в стену: спокойствие, видимо, давалось ему непросто.

— А вы случайно не проверяли, не был ли мистер Ариас причастен к наркоторговле?

Паже понял, что перекрестный допрос достиг решающей фазы.

— Нет, — ответил Монк.

— А приходилось ли вам сталкиваться со случаями, когда наркобизнес и насилие сопровождали друг друга?

— Такое случается. В этом деле всегда много затаенной вражды и жульничества. И много наличных денег. — Монк с видом наставника поправил очки на носу. — К тому же здесь имеешь дело не с самыми благовоспитанными и образованными членами общества.

— Опять же по собственному опыту можете ли вы сказать, что наркодельцы часто имеют при себе оружие?

— Бывает.

— Часто ли такое оружие регистрируется?

— Да нет. У людей, обходящих законы, которые касаются запрета на торговлю наркотиками, нет привычки чтить законы по контролю над огнестрельным оружием. Для них это могло бы иметь печальные последствия.

Кэролайн задумалась.

— А не думали ли вы, что мистер Ариас мог быть убит в результате инцидента, связанного с наркотиками?

Монк помрачнел; Паже показалось, что в эту минуту тот представил, как его будет отчитывать Брукс.

— Должен сказать вам, адвокат, что у меня не было оснований подозревать мистера Ариаса в связях с наркобизнесом.

— За исключением крупной суммы в наличных купюрах?

Монк заерзал на стуле.

— Я просто не смог объяснить их появление, вот и все.

— Потому что мистер Брукс не дал вам этого сделать.

Монк впился в нее испытующим взглядом; ему не впервые приходилось выступать в роли свидетеля, и он по опыту знал, что адвокат хочет закончить допрос на высокой ноте.

— Не уверен, что это к чему-то привело бы, — ровным голосом ответил он. — Возможно, нам так и не удалось бы установить, откуда у него эти деньги.

Мастерс какое-то время задумчиво разглядывала его.

— Так или иначе, этот вопрос не давал вам покоя?

Монк словно прикидывал, будет ли для него облегчением, если он скажет всю правду.

— Да, — наконец признался он. — Этот вопрос не давал мне покоя. Однако не думаю, будто это что-то меняло в положении мистера Паже.

— Разумеется, — вставила Кэролайн. — Ведь мистер Брукс не хотел оказывать мистеру Паже никаких знаков внимания. Кстати, вы не показывали вашей свидетельнице — миссис Келлер — фотографии каких-нибудь наркодельцов?

— Нет.

— Вы не показывали миссис Келлер какие-нибудь другие снимки, кроме фото мистера Паже?

— Нет, — не отводя мрачного взгляда от Кэролайн, отвечал инспектор.

— У вас так принято?

— Нет.

— Инспектор, почему же вы делаете исключение в случае в мистером Паже?

Монк откинулся назад.

— Мистер Брукс, — проронил он, — хотел, чтобы опознание было проведено незамедлительно. Чтобы знать, замешан, как он выразился, мистер Паже или нет. — Он помолчал. — Но ведь мы предъявляли его для опознания, адвокат.

— Верно. Инспектор, где вы отобрали других пятерых участников процедуры?

— Мистер Паже сам отобрал их.

— Где?

— В окружной тюрьме.

Кэролайн вскинула брови.

— Какая досада, что большинство обитателей окружной тюрьмы не белые, верно, инспектор?

— Да, это так.

— Кроме самого мистера Паже, сколько участников процедуры опознания принадлежали к кавказской расе?

— Один, — угрюмо промолвил Монк.

Мастерс подбоченилась.

— А кому пришла в голову мысль о том, чтобы заставить мистера Паже выбирать участников процедуры из числа заключенных?

Монк вперился в нее тяжелым взглядом; было видно, что этот человек не привык оправдываться.

— Окружному прокурору, — буркнул он. — Когда мистера Паже арестовали, мистер Брукс велел провести опознание как можно быстрее. Это был самый простой путь.

Кэролайн почтительно наклонила голову, молча разглядывая Монка.

— Благодарю вас, инспектор, — произнесла она. — У меня больше нет вопросов. По крайней мере, что касается Вашей роли в этом деле.

Она медленно прошла к столу защиты.

Все присяжные проводили ее завороженными взглядами. Кэролайн казалась вполне невозмутимой, разве что глаза ее блестели необычайно ярко.

Затем поднялся Салинас. Резюмируя, он установил, что Брукс не отдавал Монку специального распоряжения охотиться за Паже, а улики против него были собраны в ходе полицейского расследования и судебно-медицинской экспертизы без вмешательства извне. Но Крис понимал, что в итоге в памяти присяжных отпечатаются два противоречивых обстоятельства: отпечатки его пальцев на автоответчике и подозрение, что Маккинли Брукс из политических соображений, а также из личной неприязни стремился, чтобы следствие сосредоточило усилия на разработке только одного подозреваемого, то есть Паже.

Когда Салинас закончил, судья Лернер усталым голосом объявил перерыв в заседаниях на один день. Монк загадочно посмотрел на Паже и вышел из зала с видом профессионала, сделавшего свое дело.

Паже заметил, как Кэролайн кивнула Салинасу.

В зале царили шум и неразбериха — носились репортеры, судачила публика, присяжные направлялись к выходу.

— Лихо сработано, — почти шепотом произнес Салинас, подойдя к столу защиты.

Кэролайн натянуто улыбнулась в ответ.

— Если не сказать больше, Виктор. Я хочу видеть эту задницу, Маккинли, здесь, в суде, в качестве свидетеля. — Она буравила его пронзительным взглядом. — Можете передать Маку, что из любезности я не буду направлять повестку его жене и детям. Мы не боимся оказывать знаки внимания.

9

— А вы и впрямь полное ничтожество, — заметила Кэролайн, обращаясь к Маккинли Бруксу.

Они были одни в его офисе; окружной прокурор выразил желание встретиться с ней без свидетелей. Он устремил на женщину немигающий взгляд и произнес, тщательно подбирая слова:

— У вас каменное сердце, Кэролайн.

— Как только вы попытаетесь воспрепятствовать отправлению правосудия, ваше желание оставаться в тени обернется против вас.

— Ведь вам на все это наплевать, верно? — спросил Брукс, сцепив ладони.

Кэролайн мрачно ухмыльнулась.

— Дело не во мне. Но когда я вытащу вас в суд, считайте, что вы политический покойник. Мне только интересно знать, когда именно Коулт намекнул вам, что запах из квартиры Рики может означать нечто большее, чем просто разлагающийся труп. На следующий день после того как нашли тело или через день? — Она смерила его презрительным взглядом. — А откуда вам известно, что Коулт сам не подстроил это убийство?

— Чушь, — буркнул Брукс, багровея от ярости.

— Слушайте внимательно, Мак. — В голосе Кэролайн зазвенел металл. — В тот момент, когда вы продали душу Коулту, вы утратили нечто, что в ваших глазах имеет куда большую ценность, чем элементарная порядочность. Вы утратили контроль.

Брукс вымученно улыбнулся.

— Вы не сможете ничего доказать.

— Потому что вы будете лгать? — Кэролайн посмотрела на него с наигранным изумлением. — Боже мой, Мак, как же я не предусмотрела этого? А теперь подумайте — ведь вам потребуется, чтобы другие тоже лгали, верно? Чтобы полицейский сказал, что это он, а не Коулт позвонил вам с сообщением о Рики. У меня из головы почему-то не выходит история Ричарда Никсона. — Она заговорила сдержаннее. — Неужели вы не понимаете, Мак? Поставь вы на Коулта — и с вами будет все кончено, а если попытаетесь прибегнуть ко лжи — получите срок. — Она загадочно улыбнулась. — Пожалуй, такого наши тюрьмы еще не видели. Как вам перспектива поближе познакомиться с каким-нибудь изнывающим от скуки головорезом, который питает особенно «нежные чувства» к представителям правопорядка?

Брукс злобно прищурился.

— Я окажусь там только в компании с Паже. Связывать имена Рики и Коулта все равно что написать слова «мотив убийства» неоновыми буквами. Наш общий приятель Виктор Салинас не преминет упрятать вашего клиента за решетку, лишь бы пересесть в мое кресло.

«Возможно, в этом и есть доля истины», — подумала Кэролайн. Вместе с тем было понятно: Брукс прозрачно намекал, что хочет сделать какое-то предложение.

— Если присяжные не расценят кончину Рики как дело, затрагивающее интересы общества, — произнесла она. — Ваша же кончина как общественного деятеля это непреложный факт.

— Кэролайн, выкладывайте — чего вы хотите, — не выдержал Брукс.

Та смерила его ледяным взглядом и сказала:

— Я хочу, чтобы производство по этому делу было приостановлено.

Брукс буквально рявкнул от возмущения.

— Присылайте мне свою повестку. Я предпочитаю убийство самоубийству — как и Виктор.

— Превосходно. — Кэролайн поднялась, давая понять, что разговор окончен. — Я думала, наша встреча будет полезной. Теперь я не могу этого сказать.

Брукс недоверчиво покачал головой.

— Бросьте ломаться, Кэролайн. Вы пришли сюда, чтобы договориться. Так извольте сесть и выслушать до конца.

Свысока посмотрев на него, Мастерс промолвила:

— Только из уважения к вашему ведомству. — С этими словами она снова села.

— У меня к вам единственное и последнее предложение, — выдержав паузу, произнес Брукс. — Надеюсь, вы поймете меня правильно.

— Говорите помедленнее, Мак, — иначе мне не угнаться за вашей мыслью.

— Вы получаете убийство по внезапно возникшему умыслу.[33] Шестнадцать лет. На деле же Крис Паже отсидит не больше восьми. — Он помолчал. — Мое предложение остается в силе до конца процесса. Если хотите, займитесь очевидцем. Потом решите, имеет ли смысл лезть на рожон.

— А если мы соглашаемся?

— Тогда никаких повесток на мое имя. — Брукс взглянул на нее, словно желая убедиться, произвели ли его слова должный эффект. — И еще — вы с Крисом навсегда отказываетесь от мысли испортить мне жизнь.

Кэролайн некоторое время молчала, делая вид, что ей необходимо взвесить его предложение.

— Остается нерешенным один вопрос. Деньги.

Брукс, казалось, впервые был искренне изумлен ее словами.

— Вы имеете в виду так называемые наркоденьги? Из этого можете лепить что угодно, а я сделаю так, чтобы Виктор вам не мешал. Ведь вы этого хотите? — Брукс подался вперед. — Только одно условие. Если у нас появляются новые улики против Криса Паже, сделка теряет силу. Я не хочу, чтобы меня выкрасили и выбросили.

«Умно», — отметила про себя Кэролайн и сказала:

— А что, если вы утаиваете какие-то улики про запас?

— Нет, — отрезал Брукс. — Если бы это было так и об этом узнал Лернер, он приостановил бы производство по делу.

Кэролайн, подумав, кивнула.

— Хорошо. Я переговорю с Крисом.

— «Кем из выдающихся людей прошлого ты хотел бы стать, — вслух читал Карло, — если бы тебе предложили?» — Он отложил листок с темой домашнего сочинения, убавил звук проигрывателя, на котором стоял диск «Пинк Флойд», и повернулся к отцу. — Есть какие-нибудь соображения?

Паже задумался.

— Ну, скажем, я бы хотел стать президентом Соединенных Штатов с неограниченным правом помилования. Что скажешь?

Карло страдальчески улыбнулся:

— Пап, не смешно.

По подсчетам Криса, сыну предстояло давать показания через два дня.

— Не смешно, — согласился он. — Но думаю, фигуры Марии Антуанетты или Рональда Рейгана тебя не привлекают.

— Только если смотреть на них в качестве супружеской пары.

Паже присел на краешек кровати Карло. Сцена была ему до боли знакома: комната сына с видом на залив, значки его спортивных команд, забранная в рамку фотография его матери, Мэри Карелли. Наконец, сам Карло в сдвинутой набекрень бейсбольной кепке, хмуро вперившийся в монитор компьютера. И Паже, которого тот уговорил помочь ему с сочинением. Только на этот раз отец чувствовал, что сын не очень нуждается в помощи; просто так было спокойнее скоротать время.

Паже это устраивало. Иначе он стал бы думать о Терри, которая должна была давать показания на следующий день, или — что было бы еще болезненнее — о Карло, который свидетельствовал сразу за ней. Ему было приятно проводить время с сыном, зная, что есть повод не говорить о процессе.

За ужином они почти не общались. Паже отказался смотреть выпуск новостей, но знал, что Карло тайком прошмыгнул к себе и включил телевизор. Крис также знал, что сын уже слышал сообщение об отпечатках пальцев на автоответчике Рики. Когда Карло в очередной раз попытался затронуть запрещенную тему и спросил, что сказал бы Паже, если бы все-таки согласился давать показания, он понял — тот хочет услышать его объяснения именно по поводу злосчастных отпечатков. Паже снова сухо напомнил Карло о том, что он является свидетелем по делу, что он должен изложить известные ему факты и что они не могут вести конфиденциальных разговоров. Тревога и недоумение были ценой того неведения, которое защищало Карло от жестокой правды.

— Как насчет Тэда Уилльямса? — спросил Паже.

Карло оторвал взгляд от компьютера.

— Для моего сочинения?

— Я бы написал так: «Уилльямс был не только лучшим подающим за всю историю бейсбола, он был единственным человеком, о котором мы с папой могли говорить часами. — Паже заложил руки за голову. — Мой отец любил Тэда Уилльямса. Особенно хорошо я помню, как он брал меня с собой на стадион «Фенуэй Парк» в Бостоне, когда команда Уилльямса играла серию из четырех игр против «Янки». Мне тогда было девять лет. — Он улыбнулся. — По правде говоря, он делал это больше для себя — я был просто предлогом. Но когда мы посмотрели все игры, я тоже влюбился в Тэда Уилльямса. Потому что он действительно был выдающимся игроком и потому что это было время, которое я проводил вместе с отцом».

Карло с интересом наблюдал за ним; Паже всегда рассказывал ему о Тэде Уилльямсе куда больше, чем о собственном отце.

— Значит, вот откуда берет начало история Тэда Уилльямса. — Карло сдвинул брови. — Тебе было тяжело, оттого что вы с отцом не были близки?

Паже пожал плечами.

— На самом деле он ни с кем не был по-настоящему близок. Просто я был его сыном, и мне это давалось сложнее. Но с двенадцати лет я учился в частном пансионе, где у детей развивается своеобразная толстокожесть: старался смотреть на родителей как на двух проживавших в Сан-Франциско субъектов, с которыми меня мало что связывало, пока они не стали достоянием скорее моего прошлого, чем настоящего.

— Когда они погибли в той автокатастрофе, каково тебе было? — спросил Карло.

— Я чувствовал злость. Смерть сыграла с ними злую шутку — вернее, это можно было бы назвать шуткой, если бы моей матери не пришлось несколько дней страшно мучиться, прежде чем смерть забрала ее. — В голосе Паже звучала горькая ирония. — Отец был пьян как сапожник. Он вдруг обнаружил, что у матери есть любовник, и в ярости вытащил ее с какой-то вечеринки. Если бы он не пил с такой регулярностью, он бы уже давным-давно заметил любовные похождения — десятью годами раньше, когда о них узнал я и попросил, чтобы меня отправили в пансион. И если бы мать так не пила, то никогда бы не осталась с ним, а в данном случае — ни за что не села бы с ним в машину.

— Как ты об этом узнал?

— Об аварии? Мне рассказала тетушка. Она не хотела, чтобы из меня получился очередной алкоголик, — холодно проговорил Паже. — Не будь она вздорной и глупой бабешкой, она бы поняла, что в чем-в чем, а в этом я никогда не буду похож на своих родителей. Я мог стать каким угодно — эмоционально отстраненным, замкнутым, отвергающим всякую душевную близость, — только не пьяницей. — Паже внезапно смешался и снова пожал плечами. — Прости. Вообще я редко вспоминаю про них. Однако проблема отцов и детей довольно живуча.

Карло заглянул ему в глаза.

— Знаешь, ты хороший отец. Самый лучший в мире.

Паже был тронут до глубины души.

— Это потому, что ты был самым важным событием в моей жизни. Я рискую показаться сентиментальным, но судьба подарила мне замечательного сына; заботясь о тебе, я мог отвлечься от тяжелых мыслей. Ты отплатил мне тысячекратно…

Паже внезапно замолчал, эта мысль показалась ему настолько верной, что он почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он говорил Терри, что хочет иметь семью. Но Карло и был его семьей, семьей, о которой любой мужчина мог бы только мечтать, а теперь получалось, что он бросает свою семью.

Ему захотелось стиснуть Карло в объятиях.

— Пап, тебе нехорошо?

На столе сына зазвонил телефон. Карло с тревогой посмотрел на отца.

— Все хорошо, Карло. Ответь, пожалуйста.

Мальчик нехотя поднял трубку. Выслушав, он протянул трубку отцу.

— Твой адвокат, — равнодушным тоном бросил он.

Паже прикрыл микрофон ладонью и произнес:

— Тэд Уилльямс. С него-то все и началось. Если не собираешься произвести впечатление, написав, что хочешь быть Луи Пастером, попробуй Тэда Уилльямса. В тысяча девятьсот сорок первом году он выбил четыреста шесть.

Карло вымученно улыбнулся.

— Четыреста шесть, — повторил он. — Учитывая уровень инфляции это семь миллионов за сезон.

Паже добродушно рассмеялся, желая растянуть это мгновение, напоминавшее о прежней, спокойной жизни, затем — уже в трубку — сказал:

— Тэд Уилльямс всегда мечтал только о победе. Верно, Кэролайн?

— Мой отец, — сухо проронила она, — жил и умер с Тэдом Уилльямсом в душе. «Рэд Сокс» разбили его сердце.

Эта скудная биографическая справка прозвучала как-то к месту; Паже подумал, как, в сущности, мало он знает о Кэролайн Мастерс.

— Что-нибудь случилось? — спросил он.

— Я говорила с Бруксом. У него к нам предложение.

Паже как ни в чем не бывало вышел в коридор. Карло сидел тихо, делая вид, что не слушает.

— Что за предложение? — буркнул Крис.

Мастерс вкратце изложила его суть и заключила:

— Выбор такой. Либо сознаться в убийстве по внезапно возникшему умыслу, если не удастся опровергнуть показаний миссис Келлер, либо отвергнуть сделку и добиваться оправдательного приговора. Если мы остановимся на втором, то нам предстоит решить, стоит ли впутывать имена Брукса и Коулта, а также стоит ли представить это дело как политическую вендетту. Здесь мы рискуем: у присяжных может сложиться впечатление, что Рики действительно был для тебя сущим наваждением. Первое же означает снижение срока. Если никаких новых улик против тебя они не найдут, то даже в случае обвинительного приговора ты выйдешь на свободу лет через восемь максимум. — Голос ее звучал бесстрастно. — Иначе говоря, тебе не придется умереть в тюрьме. По крайней мере, если будешь осторожен.

— О каких новых уликах говорит Брукс? — тихо спросил Паже.

— Не имею ни малейшего представления.

Паже на минуту задумался.

— Меня беспокоит эта его уловка насчет «новых улик». Как полагаешь, сможешь ли ты заставить его выбросить это из головы? Для него это будет удобным предлогом, чтобы остаться в тени.

На том конце провода повисло молчание; Паже живо представил, как Кэролайн, сидя в своем офисе, мучительно соображает, почему он спросил об этом.

— Если ты переживаешь по поводу новых улик, — наконец промолвила она, — лучше сразу соглашайся на сделку с Бруксом. Признай себя виновным: отсидишь свои восемь лет, и все дела.

Паже заглянул в комнату, туда, где, склонившись над компьютером и притворившись, что пишет про Тэда Уилльямса, сидел Карло. Восемь лет. Ему будет пятьдесят четыре, а Карло двадцать четыре. У них еще останется время.

— Рискнем, — выдавил он. — Через четыре дня позиция Виктора окончательно определится. Посмотрим, что будет дальше.

Кэролайн развернулась на своем кожаном вращающемся кресле и устремила взгляд за окно, на силуэты ночного города — темные громады домов, черное стекло, гроздья света, где кто-то допоздна работал. В ее офисе горела только настольная лампа. В такие минуты она часто вспоминала свое детство в Новой Англии, когда она любила книжки, прогулки по пляжам и яхты и думала о том, как она стала тем, кем была теперь, — честолюбивым и вместе с тем гордым за свою профессию адвокатом, женщиной, которую Маккинли Брукс назвал кошкой, гуляющей самой по себе.

Она знала, что могла бы быть другой. Менее честолюбивой, менее замкнутой. Но она уже давно сделала свой выбор, и только ночью, когда в пустом кабинете медленно текли минуты, женщину одолевали сомнения.

«Повинуясь какому безотчетному чувству, — думала Кэролайн, — она согласилась взяться за это дело?»

Ничего хорошего из ее опасных игр с Бруксом не выйдет, если только они не окончатся победой Криса Паже. Разумеется, адвокаты на то и существуют, чтобы защищать не себя, а своих клиентов. Но многие ли из них действительно делают это, да еще с той безжалостностью, с какой она набросилась на Брукса. Если Крис согласится на сделку с Бруксом и Коулт уцелеет, она на всю жизнь обзаведется могущественным врагом.

Возможно, она пошла на это — наконец оформилось у нее убеждение — просто потому, что Крис Паже, с которым они в чем-то были очень похожи, умел располагать к себе людей. По крайней мере, с какой-то пронзительной страстью, в которой не могла бы дать себе отчета, она желала, чтобы Крис выиграл это дело.

Не то чтобы она была до конца уверена в его невиновности; Кэролайн старалась не особенно обременять себя этой мыслью. Но в моменты, когда привычная настороженность изменяла ей, она не могла поверить, что Крис мог оказаться настолько глуп, чтобы инсценировать сцену самоубийства Рики и при этом оставить свои отпечатки пальцев. Или настолько ослепленным яростью, чтобы не придумать никакого иного способа разделаться с Ариасом, кроме убийства. Все, что она знала о Паже, говорило: это человек, который с холодной расчетливостью добивается своего. Тот факт, что он не представлял свою жизнь без сына и Терезы Перальты, делал невероятной саму мысль об убийстве.

Что это за новые улики? Этот вопрос тревожил Паже.

Снова и снова пытаясь найти ответ, Кэролайн не могла отделаться от ощущения, что Крис знает что-то еще. Возможно, именно этим объяснялось настойчивое желание Криса не затягивать с процессом — вопреки всякому здравому смыслу, следуя которому его можно было счесть необыкновенно хладнокровным убийцей.

Но от такого человека можно было ожидать, что он сохранит свое хладнокровие до конца и будет давать показания. Ведь — хотя закон и не позволял Салинасу открыто заявить об этом — отказ Паже давать показания был поступком человека виновного, а виновный, желающий доказать обратное, не стал бы отказываться от возможности защищаться. И Кристофер Паже понимал это.

Кэролайн снова подумала о том, что, возможно, это все-таки Терри убила своего мужа и Крис знал об этом.

Проклятые отпечатки.

— В дверь постучали.

— Войдите, — сказала Кэролайн.

Она подняла глаза и увидела перед собой Терезу Перальту.

Терри аккуратно притворила за собой дверь. В царившем в офисе Кэролайн полумраке она выглядела какой-то отрешенной.

— Вы задавали Монку вопросы, о которых я спрашивала? — произнесла Терри.

— Да, — кивнув, ответила Кэролайн.

— Хорошо. — Терри подошла ближе к свету. — Потому что у меня есть ответ на один из них. Которого Монк не знает.

Вопросительно взглянув на нее, Кэролайн спросила:

— Это правда?

10

Заняв место свидетеля, Терри повернулась и улыбнулась Кристоферу Паже.

В этой улыбке была надежда, любовь и вера в того человека, кому она была адресована. Но рассчитана улыбка, скорее, была на присяжных: подобно Кэролайн и самому Паже, его возлюбленная на время тоже стала актрисой.

— Они смотрят на тебя, — прошептала Кэролайн.

Пришла очередь Паже изобразить добрую улыбку. Присяжные не могли догадываться, что в эту минуту он вспоминал, как улыбалась ему Терри, когда они сидели во дворике гостиницы «Сплендидо», перед тем как им сообщили о звонке Розы.

Тереза расправила плечи, приготовившись отвечать на вопросы Салинаса. Она тщательно продумала каждую деталь своего туалета. Внешний вид уже не выдавал в ней молодой, занятой своей карьерой женщины с ее манерой одеваться подчеркнуто строго. В этот раз она надела золотые серьги, макияж был наложен с особой тщательностью, а черное платье можно было бы назвать простым, если бы не его изысканная утонченность. Словом, она производила эффект красивой молодой женщины, тогда как от ее профессиональной решительности не осталось и следа. Паже не сомневался, что она наверняка обсудила этот вопрос с Кэролайн, хотя для него оставалось загадкой, говорили ли они еще о чем-нибудь.

И еще в одном он был уверен. То обстоятельство, что Терри держала руки, сцепив ладони, доказывало: она нервничает.

Женщина бросила еще один беглый взгляд в его сторону, и на мгновение ему показалось, что в глазах ее стоит печальная сосредоточенность. Потом она снова улыбнулась жюри, и Паже про себя пожелал ей удачи.

Салинас, не теряя времени, приступил к делу.

— Миссис Перальта, как давно вы были знакомы с Рикардо Ариасом?

— Десять лет, — спокойным и ясным голосом ответила Терри.

— Сколько лет вы прожили вместе?

— Более семи лет. Из них шесть лет в замужестве.

— А сколько лет вашей дочери?

Терри смерила его холодным взглядом и сказала:

— Шесть.

— На протяжении всех этих лет, — слегка возвысив голос, спросил Салинас, — заводил ли мистер Ариас хоть раз разговор о самоубийстве?

— Нет.

— Давали ли вы понять кому бы то ни было, что мистер Ариас склонен к суициду?

Терри сохраняла спокойствие.

— Нет.

Паже не мог не отметить, что из нее получился хороший свидетель: она не шла на конфронтацию, и ее сдержанное достоинство выгодно отличалось от напористой манеры Виктора.

— Не было ли такого, что какие-то слова или поступки мистера Ариаса заставили вас предположить, будто он способен наложить на себя руки?

Терри на минуту задумалась.

— Мне трудно судить об этом, мистер Салинас. Со временем я пришла к убеждению, что мой муж был психически неуравновешенным человеком. Мне кажется, я просто гнала от себя мысль, к чему это может привести. — Она помолчала. — Помните, в школе мы учили поэму «Ричард Кори»? Про богатого человека, у которого вроде бы было все и который потом стреляется по никому неведомым причинам. Я вспомнила об этой поэме, когда в университете застрелился один мой однокурсник. Тогда я поняла, что чужая душа — потемки. Даже если мы твердим себе, что знаем о человеке все.

Паже обратил внимание на безыскусную красоту ответа. Слова Терри не оставили равнодушной и Луизу Марин, которая, подавшись вперед, жадно смотрела на нее. Паже знал, что слова эти Терри репетировала вместе с Кэролайн; единственное, в чем он не был уверен, — относится ли ее последняя фраза к нему самому.

— Вы говорили с Рикардо Ариасом вечером, накануне отъезда в Италию? — поинтересовался Виктор, глядя куда-то в сторону.

— Да.

— О чем?

— Я умоляла его позволить мне воспитывать Елену лично. Я боялась за нее, мистер Салинас.

Эти слова со скрытым упреком напомнили жюри, что перед ними мать. Мариан Селлер участливо взглянула на нее. Паже понял, что, акцентируя внимание на тайной стороне жизни Рики, Терезе вместе с Кэролайн удалось добиться сострадания к себе.

Обвинитель был невозмутим.

— И что он сказал на это?

— Что у него назначена встреча и он не может увидеться со мной.

— Он не сказал с кем?

— Нет. — Терри мельком взглянула на свои руки. — Но он дал понять, что это свидание.

— Не выдавал ли его голос, что он подавлен или обескуражен?

— Нет. — Терри подняла голову и посмотрела в глаза Салинасу. — Но насколько я поняла, здесь не является секретом, что Рики никому не говорил всей правды. Ни собственной матери, ни своему психоаналитику, ни учительнице Елены, ни мне и даже, по-моему, самому себе. Также ни для кого не секрет и то, что психически он был крайне несдержан… — Терри беспомощно развела руками. — По правде говоря, на этот вопрос трудно ответить однозначно.

Паже показалось, что Виктор хотел заявить протест, чтобы отклонить последний ответ Терри, но, видимо, счел момент неподходящим, поскольку женщина успела вызвать к себе симпатию зала.

— Она хорошо держится, — шепотом заметил Паже. Однако Кэролайн, которая сидела, задумчиво прищурившись, ничего не ответила.

— Считаете ли вы, — спросил Салинас, — что у мистера Ариаса шалили нервы, когда вы еще жили совместно?

— Только в конце, — спокойно произнесла Терри. — Тогда я уже понимала, что должна сделать все, чтобы забрать у него Елену.

Это был еще один хороший ответ. Терри снова давала понять присяжным, что она прежде всего мать, а не любовница Паже, которая спит и видит, как ей сбежать от мужа.

— Не припомните ли, — сухо проронил обвинитель, — доводилось ли вам за годы совместной жизни с мистером Ариасом видеть, чтобы он собственноручно писал какое-нибудь письмо?

Паже заметил, что Терри колеблется; она словно боролась с искушением ответить на этот вопрос утвердительно.

— Нет.

— Хотя бы короткую записку?

— Я не помню такого.

— Вам известно содержание записки, найденной возле его тела?

— Да.

— На вашей памяти Рики когда-нибудь отзывался о себе как о человеке «эгоистичном и жалком»?

Тереза медленно покачала головой.

— Нет.

— И не говорил этого в тот вечер, когда вы последний раз беседовали с ним по телефону?

— Нет, не говорил, — ответила женщина, расцепив ладони.

Салинас, казалось, нашел нужный ритм.

— Ведь вы собирались поужинать с мистером Паже, верно?

— Да.

— Но он отменил ужин?

— Крис позвонил мне и сказал, что ему нездоровится. Голос у него действительно был больной. Я не хотела, чтобы он чувствовал себя виноватым. — Терри помолчала. — Конечно, я могла бы настоять, мистер Салинас. Крису пришлось бы поужинать со мной, и тогда никого бы из нас сейчас здесь не было.

— Возражаю, — тут же отреагировал Виктор. — Я понимаю чувства миссис Перальты, но мне начинает казаться, что она начинает трактовать ответы в выгодном для мистера Паже свете.

— Не трактовать, — возразила Кэролайн, — а объяснять. Смысл сказанного миссис Перальтой в том, что она сама разрешила ситуацию с ужином.

Лернер согласно кивнул.

— Я снимаю возражение обвинения. — Он обратился к Терри: — Вместе с тем просил бы вас ограничиться конкретными ответами на вопросы мистера Салинаса.

— Разумеется, Ваша честь. — Всем своим видом Тереза выдавала недоумение и покорность, словно ей и в голову не могло прийти спорить с обвинителем. — Просто мне казалось, что иногда ответить однозначно — «да» или «нет» — значит не ответить вовсе.

Это было сказано с таким невинным выражением, что Лернер, который все прекрасно понял, невольно улыбнулся.

Затем он вновь обратился к Салинасу:

— Вы можете продолжать, обвинитель.

— Как выглядел мистер Паже наутро? — не мешкая, спросил Салинас.

— Уставшим. Но чувствовал он себя неплохо.

— Говоря о промежутке между вашей встречей утром и телефонным разговором накануне вечером, ведь вы не можете с достоверностью утверждать, где был мистер Паже в это время?

Впервые Терри выглядела растерянной.

— Я верю тому, что сказал мне Крис.

— Но ручаться вы не можете?

— Нет, — едва слышано произнесла Терри. — Но Крис не лжет. И он не убийца. Ведь речь здесь именно об этом, не так ли?

Услышав эту простую констатацию символа веры, Салинас, казалось, опешил. Но прежде чем он успел заявить протест, Терри спокойно добавила:

— Мистер Салинас, я приношу свои извинения. Просто мне было необходимо сказать то, что я чувствую сердцем.

Виктору было нечем крыть. Впервые за этот день Джозеф Дуарте оторвался от своих записей.

— Когда вы приехали в Италию, — внезапно сменил тему Салинас, — пытались ли вы связаться с Рики?

— Да. — Терри снова сцепила ладони. — Но по телефону никто не отвечал.

— Сколько это продолжалось?

— Два или три дня. — Терри посмотрела в сторону жюри. — Я думала, он избегает меня. Это было на него похоже.

— Вы звонили в школу?

— Нет. Я позвонила матери — оказалось, что Рики не забрал у нее Елену.

— Вы также посоветовали матери не звонить в полицию?

— Да. — Терри никак не выдавала своего волнения. — Елене было хорошо с моей матерью; к тому же эта судебная тяжба об опекунстве… Мне не хотелось, чтобы в глазах суда он представал более ответственным человеком, чем был на самом деле.

Салинас впервые взглянул на нее с откровенным недоверием.

— На вашей памяти случалось ли такое, чтобы мистер Ариас не смог вовремя забрать Елену?

— Нет.

Джозеф Дуарте сделал для себя пометку.

— Ведь это произошло за две недели до судебного разбирательства по ходатайству мистера Ариаса, верно?

— Совершенно верно.

— Потому что он обвинил Карло Паже в попытке растления вашей дочери?

Салинас выстреливал вопросы один за другим. Паже понял, что Терри решила сбить темп.

— Да, — спокойным тоном ответила она. — Рики говорил это о Карло.

— Учитывая все эти обстоятельства, миссис Перальта, какие конкретные основания были у вас полагать, что Рикардо Ариас ни с того ни с сего махнет рукой на свое опекунство?

Терри не сводила с него глаз.

— В прошлом такого с ним не случалось. Право, не знаю, что и подумать.

Виктор смерил ее подозрительным взглядом.

— Не в том ли дело, что это мистер Паже уговорил вас не разыскивать его?

«Именно так и было», — ответил про себя Крис.

— По правде говоря, я не очень хорошо помню, — сказала Тереза. — Но это было мое решение.

— Ваше решение, — рефреном повторил обвинитель. — Поскольку вы боялись, что вашего мужа убил именно он — ваш любовник.

Тишина.

— Нет. — Голос Терри казался скованным. — Я никогда не думала этого.

— Нет? — переспросил Салинас. — А как мистер Паже относился к мистеру Ариасу?

— В самом начале? Я этого не знаю. Позже Крис презирал его. Но не так сильно, как презирала его я.

Салинас внезапно переменил тему.

— Как долго вы знакомы с мистером Паже?

Терри впервые посмотрела в сторону Криса. Для него это мгновение было омрачено сознанием, что она сказала неправду.

— Полтора года, — тихо промолвила женщина.

— Когда у вас возникла интимная связь с мистером Паже?

— Почти год назад, — ответила Тереза и подчеркнула: — После того как я оставила Рики.

Салинас скептически ухмыльнулся.

— Сколько же именно времени прошло «после того», миссис Перальта? «Год назад» — это довольно туманно.

Свидетельница не теряла хладнокровия.

— Через три недели, если вас это устроит. Начиная с того дня, когда меня лишили временного опекунства.

— Что же получается. Вам потребовалось всего три недели, чтобы оставить мужа, лишиться опекунства и завязать интрижку со своим боссом?

Терри смерила его презрительным взглядом.

— У вас действительно талант, мистер Салинас, выставлять людскую боль на посмешище. Единственное, что вы усвоили правильно, так это хронология событий.

— Так как же все-таки это произошло — я имею в виду вашу связь с мистером Паже? Вы просто переспали однажды — и все?

— Нет. — Женщина старалась не терять самообладания. — Все было совсем не так.

— И он ни разу не касался вас до того?

— Сделай что-нибудь, — прошептал Паже, наклонившись к Кэролайн.

— Не могу, — отрезала та. — Не хочу осложнений для тебя.

— Нет, — чуть слышно промолвила Тереза. — Крис прикасался ко мне.

— И целовал вас.

— Да.

— И когда же это случилось в первый раз?

Терри откинулась на спинку стула.

— Через несколько дней после того, как я ушла от Рики.

— Уже теплее, не так ли? Признаете ли вы, что имели интимную близость с мистером Паже еще до того, как уйти от Рикардо Ариаса?

Паже видел, что присяжные наблюдают за Терри со сдержанным сочувствием.

— Нет, — твердым голосом произнесла она.

— Разве мистер Паже не уговаривал вас бросить мужа?

Тереза Перальта расправила плечи.

— Вы действительно ничего не понимаете, мистер Салинас. Крис никогда ничего не говорил мне и ничего не предпринимал. Мне казалось, что чувства, которые я питаю к нему, принадлежат только мне. Я даже об этом не догадывалась, пока не ушла от Рики. — Она перевела взгляд на Паже и тихо закончила: — Потом я сказала Крису, что он небезразличен мне, и только тут увидела в нем ответное чувство.

— Это правда, что мистер Ариас обвинил вас и мистера Паже в адюльтере?

— Да, — ответила Терри. — Точно так же, как он обвинил Карло Паже в растлении нашей дочери.

Салинас смешался. Было ясно — в этот момент присяжные вспомнили, что Рикардо Ариас, возможно, просто лжец. Мариан Селлер что-то шепнула на ухо Джозефу Дуарте; тот кивнул ей в ответ. Но в следующее мгновение обвинитель уже взял себя в руки.

— Миссис Перальта, свои обвинения мистер Ариас изложил в «Инкуизиторе», не так ли? — спросил он, размахивая листком бумаги.

— Совершенно верно. — В голосе женщины сквозило отвращение. — За десять тысяч долларов. Видимо, у них это расхожая такса за спекуляцию собственным ребенком.

— Как вы с мистером Паже отнеслись к этому?

— Мы оба были возмущены.

— И это послужило одной из причин, побудивших мистера Паже изменить свои планы относительно выставления своей кандидатуры на выборы в Сенат?

— Нет. — Терри с мягкой улыбкой повернулась к Паже. — Крис решил оставить политику ради меня и ради Елены. Если вы пытаетесь представить дело так, будто из-за политики Крис пошел на убийство, то вы его совсем не знаете.

— Но мистер Ариас также обвинял сына ответчика в попытке растления его дочери, — не скрывая раздражения, произнес Салинас. — Как мистер Паже отнесся к этому?

— Он негодовал, но при этом сохранял хладнокровие. Мы оба беседовали с Карло. Тот не только отрицал эти гнусные измышления, но и заявил, что обязательно выступит на суде и не позволит Рики использовать его, чтобы отнять у меня Елену. — Она снова посмотрела в сторону Паже. — Мне кажется, Крис чувствовал гордость за сына.

— Что касается судебных слушаний по заявлению Рики, — не унимался Виктор. — Ведь он представил свое заявление в суд в запечатанном виде, не так ли?

— Да.

— И в нем он обвинял Карло Паже в попытке растления Елены?

— Да.

— И Кристофера Паже — в том, что он разбил вашу семью?

— Да.

— В сущности, мистер Ариас дал вам понять, что, если вы не оставите борьбы за опекунство, дело будет принято к рассмотрению.

Терри кивнула.

— Да.

— И мистеру Паже это было известно, так? Потому что вы читали заявление Рики.

— Да, мы с Крисом знали содержание его заявления.

Паже показалось, что Рики и после смерти продолжает расставлять свои сети.

— Слушания должны были начаться через четыре дня после вашего возвращения из Италии, верно? — спросил Салинас.

— Да.

— И тогда все обвинения были бы преданы огласке.

Терри сцепила ладони вместе и смерила обвинителя тяжелым взглядом.

— Да, это так.

— Мистер Паже понимал, что Карло придется давать показания.

— Вероятно.

— Он также понимал, что его собственные отношения с вами станут достоянием прессы.

— И это он понимал.

— Обсуждали ли вы с мистером Паже вероятность того, что его карьере политика может прийти конец?

Терри на мгновение задумалась.

— Крис думал об этом. Но, как я уже говорила, важнее для него были близкие люди.

— Говоря о близких людях, ведь мистер Паже, должно быть, отдавал себе отчет, что суд может настоять на том, чтобы вы оградили Елену от общества мистера Паже и его сына. Ведь вы обсуждали данный вопрос?

— Да, это так. — Терри уже не скрывала своего негодования. — Мы были готовы к этому.

— Причинило ли это вред вашим отношениям?

Тереза хотела что-то сказать, но осеклась.

— Для нас это было тяжелым испытанием, мистер Салинас, — подумав, ответила она.

— Настолько тяжелым, что вы говорили о возможном разрыве?

Тереза безвольно уронила плечи.

— Да, — промолвила она почти шепотом.

— Кто был инициатором подобных разговоров?

— Я. — Терри устремила исполненный нежности взгляд на Паже. — Я люблю Криса и не хотела обрекать его на страдания. Но именно так все и вышло.

Окинув взглядом скамью присяжных, Терри прочла в их глазах сочувствие и сомнение. Она видела их всех — присяжных, досужую публику, представителей прессы, — всех, кто день за днем составлял собственное мнение по этому делу. Как ей было объяснить этим людям, что означал для нее Крис.

— Это Крис заставил меня изменить решение, — сказала она. — В Италии. Он сказал, что любит меня и что наше будущее стоит того, чтобы пройти сквозь все испытания…

— Это было в Портофино, — прервал ее Салинас.

Она повернулась к нему; ее вдруг поразило лицо Виктора: горящий взгляд, топорщащиеся усики — воплощенное рвение. Она почувствовала, как повлажнели ее ладони.

— Да.

— Через восемь дней после вашего последнего разговора с мистером Ариасом.

Тереза была словно загипнотизирована; она видела, куда он клонит, но не могла ничего сделать, чтобы остановить его.

— Да.

— Через восемь дней после того, как — если верить медицинской экспертизе — кто-то убил Рикардо Ариаса.

— Вы не понимаете. Крис был уверен, что Рики жив. — Она повысила голос. — Все время, пока мы были в Италии, нам не давал покоя вопрос — правильно ли мы поступаем, оставаясь вдвоем. Крис не находил себе места…

— Как человек, совершивший убийство?

— Возражаю, — заявила Кэролайн, встав в полный рост. — Данный вопрос преследует единственную цель — сбить свидетеля с толку. Но даже если предположить, что это не так, вопрос, в сущности, не имеет ответа. Говоря словами суда, это обвинение в форме вопроса.

— Поддерживаю возражение, — словно откуда-то издалека прозвучал голос Лернера. — Продолжайте, мистер Салинас.

Виктор подошел ближе.

— Было ли целью вашей поездки в Италию окончательно разобраться в ваших взаимоотношениях?

— Возможно. Да.

— Когда вы последний раз говорили с мистером Ариасом вечером накануне отъезда, ни вы, ни мистер Паже еще толком не знали, останетесь ли вы вместе?

Терри с пронзительной ясностью вспоминала свои переживания тех дней.

— Нет. Не знали.

— А через восемь дней мистер Паже предложил вам выйти за него замуж?

— Да.

По губам Салинаса скользнула усмешка.

— Что же, по вашему, изменилось к лучшему за эти дни?

— Мы с Крисом имели возможность все трезво взвесить.

— Но позже в тот же день выяснилось, что вашего мужа уже по меньшей мере неделю нет в живых.

— Да.

— И вы сразу получали Елену и избавлялись от Рики; мистер Паже мог продолжать делать свою карьеру; Карло Паже оказывался чист, а обвинениям Рики было не суждено увидеть свет. Верно?

— Да. Только все получилось не так, как он того хотел.

— Не так? Скажите, миссис Перальта, как мистер Паже воспринял известие о смерти вашего мужа?

Терри почувствовала на себе взгляд Криса.

— Он был потрясен, — тихо произнесла она. — Крис не тот человек, чтобы желать чьей-либо смерти.

— Вы согласны, что со смертью Рикардо само собой разрешалось множество проблем?

«Пора», — подумала Тереза и ощутила вдруг необыкновенное спокойствие.

— Для одного из нас, — произнесла женщина. — Конечно, это ужасно, но я, по крайней мере, получила Елену. Чего не скажешь о Крисе, ведь его сыну предъявлены все эти чудовищные обвинения именно потому, что Рики погиб. Кроме того, его политическую карьеру можно считать несостоявшейся, а если он к тому же будет признан виновным, то ему уже не суждено быть вместе с Карло и со мной, или с кем бы то ни было. И у него никогда не будет второго ребенка, о котором он мечтал. — Терри повернулась к жюри. — Если Рики и хотел причинить Крису боль — а именно этого он и хотел, — то он не мог бы придумать ничего лучше, как умереть той смертью, какой умер. Безумие полагать, что Крис способен обречь на такие страдания своего сына, самого себя…

— Возражаю, — заикнулся Салинас.

— Вы сами спросили меня об этом, — отрезала Терри и хладнокровно продолжала: — Вы и окружной прокурор. Вы задали вопрос, разрешались ли с его смертью какие-то проблемы. Как бы чудовищно это ни прозвучало, но возможно, что так. Но только для меня. Я имела куда больше поводов для убийства, чем Крис. Но я не вписываюсь в ваши планы, верно? Хочу сказать, что окружному прокурору плевать на меня, так же как ему наплевать и на самого Рики. — В голосе женщины зазвенели металлические нотки. — Все это состряпано ради Криса. Вы всегда знали об этом, и я знала, и инспектор Монк тоже знал. Именно поэтому мы сейчас имеем то, что имеем.

Салинас равнодушно отвернулся от нее и холодно повторил:

— Ваша честь, я требую отвести этот ответ.

Кэролайн встала, но судья Лернер жестом остановил ее.

— Миссис Перальта отвечает по существу, — произнес он, обращаясь к Салинасу. — Вы спрашивали ее именно об этом, если не считать ее замечания относительно окружного прокурора и мотивации его действий. — Лернер повернулся к присяжным. — Прошу вас не принимать во внимание слова миссис Перальты, относящиеся к окружному прокурору Бруксу. — И, посмотрев на Терри, заметил: — А вас, миссис Перальта, я просил бы не повторять их впредь.

— Да, Ваша честь, — сказала Терри.

— Это вы убили Рикардо Ариаса? — снова набросился на нее Салинас.

Тереза довольно долго не отвечала. Обвинителю стало неуютно: он рассчитывал услышать возмущенное «нет».

— Я не убивала его, — наконец произнесла она.

— Вместе с тем вы утверждаете, что не верите в виновность мистера Паже?

— Я не верю, что он убил его, мистер Салинас.

Виктор улыбнулся.

— Мистер Паже говорил с вами о том, был ли он в квартире мистера Ариаса?

Терри поняла, что сейчас он имеет в виду злосчастные отпечатки.

— Да, — ответила она.

— И что же он вам сказал?

— Что никогда там не был.

— Вы намерены свидетельствовать, что мистер Паже честный человек, не так ли?

— Да, это так.

Салинас не скрывал своего удовольствия.

— А если бы вы узнали, что мистер Паже был в квартире Рики и солгал вам, вы бы изменили свое мнение относительно честности мистера Паже?

«Что у него на уме?» — с тревогой подумала Терри.

— Это чисто гипотетический вопрос, — сказала она. — Но Крис никогда не стал бы лгать мне.

— А вдруг?

Кровь застучала у нее в висках, и она услышала собственный голос словно со стороны:

— Многие люди говорят неправду, мистер Салинас, по тем или иным причинам. Куда меньше людей, которые могут убить другого человека. Кристофер Паже слишком мягкий человек, чтобы кого-то убить.

Обвинитель цинично улыбался.

— Разумеется, миссис Перальта. Так же, как он слишком честен, чтобы солгать вам. — Он повернулся к судье Лернеру и безучастно, словно потерял к свидетельнице всякий интерес, проронил: — У меня больше нет вопросов.

Терри подумала, что, как она и предполагала, Салинас получил то, чего хотел.

Кэролайн встала с места и улыбнулась ей из-под полуопущенных век. Только Крис старался не смотреть в сторону Терезы.

Первый акт — Терри понимала это — будет самым простым.

Кэролайн стояла рядом с Крисом, словно желая привлечь к нему внимание присяжных.

— Миссис Перальта, вы упомянули, что Крис Паже никогда не сделал бы ничего такого, что грозило разлучить его с Карло. Насколько я понимаю, вы имели возможность убедиться в его отцовских качествах?

Терри коротко кивнула.

— Неоднократно. Именно эти качества поначалу и расположили меня к нему.

Салинас встал.

— Я намерен возражать против подобной постановки вопросов. Каким отцом был — или не был — Крис Паже, не имеет никакого отношения к тому, является ли он убийцей Рикардо Ариаса. А поговорить о личных качествах обвиняемого защита сможет, когда представит свою версию.

— Зачем же ждать? — спросила Кэролайн. — Миссис Перальта сейчас в зале, почему бы не воспользоваться ее присутствием. Что касается уместности данного вопроса, так ведь обвинитель сам высказал мысль, что Крис Паже убил Рикардо Ариаса, движимый желанием отомстить за сына. Мы стараемся доказать прямо противоположное: хотя бы из преданности сыну Крис не мог никого убить. И нам представляется немаловажным, что миссис Перальта знает мистера Паже как деликатного и любящего человека.

— Возражение отклоняется, — произнес Лернер. — Этот мотив можно истолковать двояко. Как и особенности характера обвиняемого. К тому же нет смысла еще раз вызывать в суд миссис Перальту.

— Благодарю вас, — сказала Кэролайн. — Итак, миссис Перальта, что вы можете сказать о Крисе Паже как об отце?

Терри с ностальгической улыбкой повернулась к присяжным.

— Крис замечательный отец, терпеливый и добрый, и какая бы женщина ни оказалась с ним рядом, ей придется признать, что для него на первом месте всегда останется Карло. Его сын занимается тремя видами спорта, и Крис ходит на все игры. Они всегда ужинают вместе, за исключением тех случаев, когда Крис занят на процессе. Крис проверяет его сочинения и берет его в поездки. Они оба страстные болельщики «Джайентс». — Она говорила все это, видя перед собой глаза Мариан Селлер, матери, у которой выросли прекрасные дети. — Как-то Крис обмолвился, что у него как у отца не бывает ни минуты свободного времени. Вся жизнь Криса вращается вокруг Карло, которого он любит больше всех на свете.

Мариан Селлер смотрела на нее с сочувственным пониманием: на губах ее блуждала легкая улыбка, словно в это мгновение она вспомнила о чем-то своем.

— А как реагировал Крис на те обвинения, которые выдвинул Рики против его сына? — спросила Кэролайн.

— Как я уже отмечала, он презирал Рики. — Терри поймала себя на том, что вновь сцепила ладони (все связанное с Еленой было для нее чрезвычайно болезненным). — Но в конечном счете Крис понимал, что жизнь полна несправедливостей и что о мужестве Карло можно будет судить по тому, насколько стойким он окажется перед лицом этих обвинений. Крис говорил, что сыну придется вырабатывать характер хотя бы потому, что у Рики никакого характера не было.

Кэролайн кивнула.

— Были ли у вас основания полагать, что обвинения, которые выдвинул Рики против его сына, способны подвигнуть Криса на насилие?

— Я не могу даже вообразить такого. Что бы Рики ни делал, Криса невозможно заставить совершить убийство. Он намеревался законным путем защищать доброе имя сына. — Терри снова повернулась к жюри, чтобы произнести фразу, которую они сформулировали вместе с Кэролайн: — Именно поэтому он никогда не боялся огласки, пусть даже сам президент ему противостоял. Жизнь Криса это нескончаемая борьба за правду, которую он вел законными средствами, не приемля насилия ни в какой форме.

Мастерс выдержала паузу, чтобы присяжные прочувствовали смысл сказанного.

— А каков Крис как друг?

— Лучшего друга у меня никогда не было. — Терри вновь обращалась к присяжным. — Прежде чем разобраться в своих чувствах к нему, я уже понимала, что это за человек. Работать с ним было подлинным наслаждением — он умел заинтересовать, подбодрить и всегда был очень заботлив. Неизменно спрашивал у меня про Елену и беспокоился, как бы моя работа не навредила моим отношениям с Рики. — Она поймала взгляд Джозефа Дуарте, и голос ее зазвучал тверже. — Крис никогда — ни единого разу — не переступил грань в обращении со мной. Если бы он позволил себе такое, думаю, я никогда не полюбила бы его.

— Говоря о вашей близости, чьей инициативой это было?

— Инициатива целиком исходила от меня. — Терри вскинула голову. — Крис не хотел, чтобы мой брак распался, чтобы я совершала опрометчивые поступки, не будучи уверенной в своих чувствах к нему. Думаю, он беспокоился, не слишком ли он стар для меня, а может, считал, что я просто от горя потеряла голову.

Наконец-то Кэролайн подошла ближе.

— Мне показалось, — ровным голосом произнесла она, — что мистера Салинаса особенно интересовало, когда между вами возникла настоящая близость? Не могли бы вы рассказать, как это произошло?

«Для суда не существует запретных тем», — подумала Терри.

— Я сама пришла к нему, — просто ответила она. — На следующий день, после того как меня лишили опекунства. Когда Рики одурачил суд, заставив его поверить в то, что он сидел с ребенком по моему настоянию. Я была убита горем. И посреди этого мрака Крис был единственным светлым пятном. На следующий день, несмотря на боль, я понимала, что он нужен мне. Дождалась вечера и сказала ему об этом. Он был очень добр ко мне. — Как ни тяжело давались ей эти слова, было приятно вспоминать те минуты. — Крис не прилагал никаких усилий, чтобы я влюбилась в него. Он никогда не старался настраивать меня против Рики. Я не видела от него ничего, кроме хорошего. Я все для себя решила.

Кэролайн чуть склонила голову.

— А когда вы с ним были в Италии и обсуждали перспективы дальнейшей жизни, не было ли в поведении Криса чего-то такого, что могло натолкнуть на мысль, будто он уже знал о смерти Рикардо Ариаса?

— Нет, — твердо сказала Терри, не спуская глаз с Джозефа Дуарте. — Я знаю Криса — он никудышный актер. Для него Рики был тогда жив.

— На протяжении восьми дней, с того момента, как он заехал за вами утром, и до того, как вы узнали о гибели мистера Ариаса, проявлял ли Крис Паже признаки беспокойства?

— Нет, — коротко ответила Тереза.

— Известно ли вам, было ли у Криса Паже оружие?

Терри решительно покачала головой.

— Крис искренне ненавидел оружие. Его решение баллотироваться в Сенат во многом было связано со стремлением положить конец бесконтрольному распространению оружия. Он был противником всякого насилия.

Терри почувствовала на себе взгляд Джозефа Дуарте; казалось, он хотел спросить ее: «А что вы скажете насчет отпечатков?» — но в следующее мгновение Кэролайн отвлекла ее от этой мысли.

— А как вы относитесь к Крису Паже сейчас?

Терри повернулась к Кристоферу и увидела, что какая-то тень пробежала по его лицу. Она перевела взгляд на Кэролайн Мастерс.

— Я люблю его. Но я даю показания не потому, что люблю его, а о том, почему я люблю его. Это разные вещи. — Она взглянула на Луизу Марин и тихо добавила: — Потому что я никогда не смогла бы полюбить человека, которого считаю убийцей. — Их взгляды скрестились. «Прошу, поверь мне», — беззвучно умоляла она Луизу. — Больше всего я жалею о том, — почти прошептала Терри, — что своей любовью навлекла на Криса несчастье.

На секунду ей показалось, что ее слова нашли отклик в сердце Луизы Марин. В следующее мгновение Кэролайн спросила:

— Это относится и к вопросу о ворсе с коврового покрытия, обнаруженном в доме Криса Паже?

Терри повернулась к ней:

— Да. И к этому тоже.

Было видно, как Виктор Салинас напрягся за своим столом.

— Считаете ли вы, — продолжала адвокат, — что могли занести ворс с ковра Рики в спальню мистера Паже?

— Да. Потому что именно там мы проводили с ним время. — Терри помолчала, затем добавила: — Иногда, когда Рики забирал Елену, я оставалась у Криса. Мне в то время было очень одиноко.

Мастерс сделала еще один шаг вперед.

— Полиция также обнаружила ворс из квартиры Рики на водительском месте в машине Криса. Можете вы объяснить это обстоятельство?

— Да. — Терри вновь устремила взор на Джозефа Дуарте. — Я никогда раньше не управляла «ягуаром». И Крис давал мне порулить.

— Как часто?

— Несколько раз. В том числе и после того, как я приходила от Рики.

— А был ли Крис у вас дома?

Терри заметила, что Салинас задумчиво оперся подбородком на руку, словно соображая, куда клонит Кэролайн. Однако, если только не предположить в нем наличия особого дара предвидения, все объяснения должны были вращаться вокруг того же ворса.

— Мы жили вместе, — ответила Терри. — И Крис заходил ко мне довольно часто.

Краем глаза Тереза заметила, как прищурился Крис. «Что это? Сомнение или понимание?» — промелькнуло у нее в голове.

Кэролайн внезапно сменила тему, чем совершенно сбила с толку Салинаса.

— У мистера Ариаса был автоответчик? — спросила она.

— Да, — невозмутимо ответила Терри. — Поэтому-то мне было трудно дозвониться из Италии — он его выключил.

— Вам известно, сколько времени у мистера Ариаса был этот автоответчик?

Терри судорожно сцепила пальцы:

— Конкретно этот? Около двух месяцев.

Салинас весь обратился в слух; Терри показалось, он почувствовал неладное, но пока еще не понимал, что происходит.

— Вам случайно неизвестно, — небрежно бросила Кэролайн, — где мистер Ариас приобрел автоответчик?

Терри кивнула.

— У меня.

— А откуда он у вас?

Терри взглянула на Салинаса; она вдруг вспомнила, что это он послал полицейских допрашивать ее дочь. Помолчав, женщина тихо произнесла:

— Он давно стоял в моей квартире. Я отдала его Рики, когда купила новый.

Тереза не без удовольствия отметила реакцию Виктора: он был сражен.

Тем же невозмутимым тоном Мастерс поинтересовалась:

— Как вы считаете, миссис Перальта, откуда на автоответчике могли оказаться отпечатки пальцев мистера Паже?

— Думаю, что Крис вполне мог дотронуться до автоответчика, когда был у меня дома, — ответила Терри, не сводя глаз с Салинаса. — Как я уже говорила, он довольно часто заходил ко мне.

«Неужели такое возможно?» — недоумевал Паже, сидя на своем месте.

Произошедшее не укладывалось в его сознании. Тем временем Салинас направлялся к Терри.

Одно Крис мог бы утверждать наверняка: то, что он заходил к Терри «довольно часто», являлось сильным преувеличением. Паже появлялся у нее дома всего пару раз; когда дома была Елена, он не имел возможности приходить, а если девочка отсутствовала, то не мог бросить Карло одного на ночь. Приходилось считаться со своим положением отца-одиночки.

— Ты знала, — шепнул он Кэролайн.

Она искоса посмотрела на него:

— Что-нибудь не так?

— Почему вы не сказали об этом раньше? — требовательным тоном спросил Виктор. — Об этом автоответчике.

— Меня никто не спрашивал, — ответила Терри, сжимая пальцы в ладонях. — А вы, мистер Салинас, какой бы вопрос ни задавали, все старались извратить и поставить с ног на голову. Вы перевернули вверх дном мой дом, подвергли унизительному допросу мою шестилетнюю дочь, утаили от суда существенные сведения, касающиеся денег, найденных на квартире Рики. — Она повысила голос. — Я не обращалась к вам, мистер Салинас, потому что вам и вашему ведомству нет никакого дело до истины…

— Вы пришли сюда, чтобы свидетельствовать в пользу мистера Паже? — раздраженно отрезал Салинас. — Или чтобы прочитать нам маленькую проповедь?

Тереза быстро овладела собой.

— Я ничего не знала о том, какие у вас имеются улики. Если бы вы спросили меня об отпечатках Криса на автоответчике, я, возможно, и рассказала бы, как они там очутились. Но вы меня не спрашивали.

Салинас был вне себя.

— Не хотите ли вы сказать, миссис Перальта, что у вас с Крисом Паже ни разу не заходило речи об этих отпечатках?

Терри улыбнулась.

— У нас никогда не заходило речи об этом. Но главное, все, что я сообщила, — это правда. Крис всегда учил меня, что, давая показания, не нужно говорить ничего, кроме правды. — Улыбка исчезла с ее лица. — Вы хотели заставить меня свидетельствовать против человека, которого я люблю и за которого собираюсь выйти замуж. Мы оба занимаемся юриспруденцией: в любом другом случае мы обсуждали бы то или иное дело досконально. Но Крис не хотел, чтобы я говорила с ним о том, что так или иначе могло повлиять на мое выступление в качестве свидетеля. Поэтому за последние три месяца у нас не было возможности обсудить наше положение. Вы и вообразить не можете, мистер Салинас, какой это был для нас кошмар. Но мы прошли через это. — От слов Терезы веяло холодом. — Если вы считаете, что Крис просил меня, чтобы я ради него солгала, так вы ошибаетесь. Но самая большая ошибка — вся эта травля, которой подвергают Криса.

Кэролайн Мастерс отложила ручку в сторону и тихо пробормотала:

— Виктор в дерьме.

11

На следующее утро место свидетеля занял Карло.

На нем была белая сорочка, синий блейзер и галстук с цветочным орнаментом, который он взял у отца. Его самого галстуки мало интересовали, к тому же Карло как-то отметил, что в одежде его отец разбирается куда лучше, чем он сам в музыке. Приняв присягу, он застенчиво улыбнулся Паже, но тут же потупил взор; что-то выдавало в нем робкого мальчишку, который боится, что у него рубашка выбьется из брюк. Под глазами у него были темные круги; ночью Паже слышал, как Карло ворочается в постели. Кристофер в бессильном отчаянии проклинал себя за то, что допустил такое.

Затем раздался голос Салинаса. После нескольких формальных вопросов он внезапно спросил:

— Вы знаете Елену Ариас?

— Это дочь Терри, — ответил Карло и, помолчав, добавил: — Она приводила ее к нам.

«Началось», — пронеслось в сознании Паже. Он знал, что теперь Салинас постарается материализовать «подозрения» Рики — обвинение в растлении должно звучать достаточно весомо, чтобы все поверили в то, что у Паже был серьезный повод желать смерти Рикардо. Оставалось надеяться, что Кэролайн успела подготовить его и что сын не потеряет самообладания.

— Случалось ли, что она оставляла Елену с вами? — поинтересовался Виктор.

Паже показалось, что Карло еще больше побледнел.

— Иногда.

«Говори отчетливо», — взмолился про себя Паже.

Обвинитель подошел поближе.

— Чем вы с ней занимались?

«Пощади ребенка», — хотелось закричать Паже. Присяжные дружелюбно посмотрели на них, затем начали переглядываться между собой.

— Играли в основном, — ответил Карло. — Во что ей нравилось. Иногда мы выходили, и я покупал ей мороженое. Несколько раз я водил ее в парк.

— Вы когда-нибудь оставались дома одни?

— Очень редко. Дома всегда кто-то был: папа и Терри… — Его голос окреп. — Иногда ко мне заходила моя приятельница.

Паже вспомнил, как Карло заявил Терри, что он не какой-нибудь извращенец и что у него есть девушка. Крис с трудом мог представить себе, что должен чувствовать шестнадцатилетний подросток, входящий в пору половой зрелости, которому предъявляют обвинение в растлении несовершеннолетнего ребенка. Он ощущал, каким бременем легла на плечи Карло атмосфера суда, как он волнуется под пристальными взглядами присяжных.

— Но все же вы оставались с ней вдвоем? — стоял на своем Салинас.

Карло опустил плечи.

— Всего несколько раз. Три, может, четыре.

— Елена когда-нибудь целовала вас?

Карло опустил глаза.

— Ну да. С детьми такое бывает.

— А вы целовали ее?

Паже заметил, как поморщился его сын, словно испытав приступ головной боли.

— Возможно, как целуют маленьких детей. В лоб.

Паже обратил внимание, что в этот день Салинас отказался от своей шутовской манеры. Он держался подчеркнуто строго, а голос его не выдавал никаких эмоций.

— Вы когда-нибудь видели Елену обнаженной? — спросил он.

Карло машинально закрыл глаза, словно надеясь не увидеть того, чего с ужасом ждал. Он выглядел так, будто его ударили в солнечное сплетение. Со скамьи присяжных Джозеф Дуарте — отец двух дочерей — настороженно следил за его реакцией.

— Один раз, — ответил Карло. — Она попросила меня устроить ей ванну.

— Это был единственный подобный случай?

— Да.

— А где в это время находилась ее мать?

— С моим отцом. Они поехали на его выступление.

— Значит, Елена попросила вас устроить ей ванну именно в один из тех немногих дней, когда вы с ней оставались одни?

Карло помолчал, затем сложил руки и произнес:

— Выходит, так.

Салинас сделал вид, что раздосадован этим неприятным совпадением.

— А вы тоже были раздеты? — спросил он.

Карло вспыхнул от стыда.

— Нет.

Паже повернулся к Кэролайн; она, не сводя глаз с Карло, дотронулась до его руки.

— Еще не время, — прошептала адвокат.

— Вы прикасались к ней? — требовательно спросил Виктор.

Лицо подростка исказилось, точно от боли.

— Только махровой салфеткой, — буркнул он. — И когда помогал ей залезть в ванну.

— Кто ее раздевал?

— Она сама.

— Вы присутствовали при этом?

— Нет. — В голосе Карло послышалась злость. — Когда я пришел, она уже разделась.

Салинас сделал шаг вперед.

— Карло, дотрагивались ли вы до ее половых органов? — тихо, почти вкрадчиво спросил он.

Паже потребовалось собрать всю свою волю в кулак, чтобы не вскочить с места.

— Нет, — ответил Карло.

— Даже салфеткой?

— Нет, — с трудом выдавил подросток. — Можете спрашивать меня хоть тысячу раз — ответ будет тем же. Я не дотрагивался до этого ребенка так, чтобы это можно было назвать неприличным.

— Так значит, если Елена признавалась своему отцу, что вы касались ее половых органов, она говорила неправду?

— Протестую. — Кэролайн буквально подскочила на своем месте и с негодованием воззрилась на Салинаса. — Не существует никакого доказательства того, что Елена говорила это отцу. Даже сам мистер Ариас нигде не упоминал об этом. По правде говоря, мистер Салинас, самое непристойное извращение, которому мне доводилось быть свидетелем, это ваши попытки опорочить невинного подростка с одной-единственной целью — засадить его отца в тюрьму.

— Это оскорбительный выпад…

— Да что вы! Тогда докажите, Виктор. Докажите, что ваш вопрос обоснован. — Кэролайн вышла вперед. — Может, вам нужен перерыв, чтобы поискать доказательства? Мы с нетерпением будем вас ждать.

Раздался удар судейского молотка.

— Довольно. — Лернер повернулся к Салинасу. — Обвинитель, на каком основании вы задали последний вопрос?

Виктор подался вперед.

— Я просто осведомился в завуалированной форме, покушался ли свидетель на растление Елены Ариас.

Лернер выгнулся, упершись руками в крышку стола.

— Мистер Салинас, вы слышали мой вопрос. На каком основании?

Обвинитель на мгновение смешался, но быстро взял себя в руки.

— Ваша честь, других оснований, кроме вышеприведенных, у меня нет.

Судья вперил в него недобрый взгляд.

Раздался тихий голос Кэролайн:

— Я требую извинений, Виктор.

Салинас резко повернулся к ней. В глазах его была ярость.

— Перед кем?

— Не передо мной. Вы должны принести извинения Карло Паже.

Кристофер наблюдал за происходящим и чувствовал, как стихает его собственный гнев: Кэролайн заставляла Салинаса платить по счетам.

— Я сам решу, кому приносить извинения, — буркнул обвинитель, — и за что. Еще неизвестно, что именно делал этот свидетель.

Но от внимания Паже не ускользнуло, как нахмурился Джозеф Дуарте, неодобрительно глядя на Салинаса.

— Пора продолжать, — прервал дискуссию Лернер. — Протест поддержан. Безоговорочно.

Салинас, не мешкая ни секунды, возобновил допрос:

— Это верно, что мистер Ариас составил заявление, в котором обвинял вас в покушении на растление его дочери?

— Да. — Казалось, слова Кэролайн придали Карло сил. — Он подбросил копию нам на крыльцо. Мы не могли не заметить ее.

— Вы обсуждали это с отцом?

— Да. Папа сказал, что мы должны вести себя достойно.

Салинас впервые позволил себе скептически ухмыльнулся.

— Но что вы чувствовали при этом? Ведь вам предстояло давать показания в суде.

— Что я чувствовал? — В глазах Карло вспыхнуло негодование. — Я подумал, что отец Елены просто мешок дерьма.

Салинас неодобрительно покачал головой.

— Вы хотели выступить в суде?

— Ну нет. Думаю, вам тоже вряд ли понравилось бы, если бы вас обвинили в растлении шестилетки. — С видом оскорбленного достоинства Карло простодушно обратился к присяжным: — Но я всегда был готов прямо сказать — и готов сделать это сейчас, — что Рикардо Ариас лгал. И мне не требовалось, чтобы кто-то произносил эти слова за меня, и мне было совсем не нужно, чтобы кто-то убивал его. Я хочу только одного — чтобы мне вернули моего отца.

— Возражаю, — вмешался Салинас. — Ответ не по существу.

Кэролайн даже не потрудилась встать с места. Усталым голосом она произнесла:

— А я возражаю против этого возражения, которое звучит просто жалко.

— Возражение отклоняется, — перебил ее Лернер. — Мисс Мастерс, предоставьте право судить нам. Что касается вас, мистер Салинас, может, для вашей же пользы действительно было бы лучше принести извинения.

Паже про себя отметил, что вот теперь-то Виктор полностью получил по заслугам. Между тем, с маской невозмутимости на лице, тот вновь принялся за Карло.

— Вы ознакомились с содержанием ходатайства мистера Ариаса?

— Я сам его не читал. — К Карло, казалось, вернулось самообладание. — Мне прочитал отец.

Салинас понимающе кивнул:

— Когда ваш отец сказал вам, что мистер Ариас обвинил его в том, что он разрушил семью миссис Перальты?

Карло мимолетно взглянул на Паже.

— После того как его арестовали.

— Следовательно, когда вы обсуждали с отцом обвинения мистера Ариаса против вас, вам еще не было известно об обвинениях последнего против вашего отца?

Карло смутился.

— Наверное, отец не хотел расстраивать меня.

— Выходит, если бы вашего отца не арестовали, он никогда не сказал бы вам об этом?

— Протестую, — обратилась Кэролайн к Лернеру. — Вопрос чисто умозрительный.

— Поддерживаю протест, — отозвался Лернер.

Но Паже понимал, что Салинас добился своего: не мытьем так катаньем ему удалось представить Паже человеком, склонным замалчивать неудобную для него информацию — от полиции ли, от Терри или от собственного сына. И с каждым вопросом обвинителя отказ Паже давать показания в глазах присяжных представлялся все более предосудительным поступком.

Тут Салинас решил сменить тему.

— Давайте поговорим о вечере накануне отъезда вашего отца в Италию. Ведь вас тогда не было дома, верно?

— Да.

— Вы ушли примерно в половине восьмого?

— Да.

— Вы предупредили отца, куда вы направляетесь?

Карло кивнул:

— Я был с друзьями.

— Предупреждает ли он вас, если уходит из дома?

— Да.

— Всегда?

— Как правило.

— А что он сказал вам тем вечером?

Паже помнил, что Монк не задавал Карло этот вопрос. Но Кэролайн, похоже, неплохо натаскала его. Не моргнув глазом Карло ответил:

— Кажется, он собирался куда-то вместе с Терри.

— Вы не заметили, не выглядел ли он больным?

Паже слушал с замиранием сердца.

— По правде сказать, я не помню, — ответил Карло как ни в чем ни бывало. — Папа не любит жаловаться.

Обвинитель с нескрываемым подозрением посмотрел на него и спросил:

— А вы предупредили отца, когда вернетесь?

Карло кивнул.

— В половине первого. — В тоне его не было и тени сомнения. — У меня комендантский час.

— Когда вы разговаривали с отцом, вы не сказали, что, возможно, вернетесь домой раньше? — спросил Салинас.

Карло на мгновение замешкался, затем произнес:

— Нет.

Крис обратил внимание, что Кэролайн не сводит с Карло глаз.

— И вы были дома точно в половине первого?

— Да.

— Ваш отец находился дома?

— Да.

— Откуда вам это известно?

Карло впервые позволил себе улыбнуться.

— Он дожидался меня. Как всегда.

— Он выглядел больным?

Снова повисла пауза.

— Мне трудно судить. Было довольно темно. Свет горел только в библиотеке.

Виктор вплотную приблизился к месту свидетеля.

— Вы помните, во что он был одет?

— По-моему, на нем были джинсы и свитер.

— Но не серый костюм?

Подросток обескураженно посмотрел на него.

— Нет.

— А когда вы уходили — около половины восьмого, — что на нем было? Костюм?

Внутри у Паже все оборвалось.

— Кажется, да.

— Какого цвета костюм, вы помните?

— Нет.

— После полуночи, вернувшись домой, не заметили ли вы у отца каких-то травм? Например, на правой руке?

Лицо Карло стало непроницаемым. Паже хорошо знал это выражение: с самого детства оно было защитной реакцией сына, когда тот хотел соврать или что-то скрыть от отца.

— Нет, — резко ответил подросток.

«Что же он мог видеть?» — подумал Паже. Но Салинас не мог знать Карло так же хорошо, как его знал Паже.

— Появлялись ли вы дома между семью тридцатью и двенадцатью тридцатью? — внезапно спросил обвинитель.

Кристофер заметил, как насторожились присяжные, услышав этот вопрос.

— Да, я приходил, — спокойным голосом ответил Карло.

— В котором часу?

— Около половины девятого.

Салинас, казалось, вновь обрел твердую почву под ногами.

— При каких обстоятельствах? — спросил он.

— Мы с друзьями были у Дарнелла Шитса. Потом мы решили сходить в кино, и я обнаружил, что забыл дома бумажник. Мы с моей девушкой хотели после фильма зайти в пиццерию, так что я решил заскочить домой за деньгами.

Паже мысленно отчитал сына за рассеянность.

— Вы встретили отца? — спросил Салинас.

— Физически? Нет.

— Это не показалось вам странным?

— Я спешил. — Карло смешался, потом неопределенно пожал плечами. — Наверное, я подумал, что он где-то с Терри.

— Где был ваш бумажник? — спросил Салинас.

— У меня в спальне.

Паже обратил внимание, что Виктор при этих словах самодовольно улыбнулся.

— Чтобы попасть в вашу спальню, надо подняться по главной лестнице, верно?

— Да.

— А по пути миновать гостиную и библиотеку?

— Да.

— Там кто-нибудь был?

Карло скрестил руки на груди:

— Я никого не видел.

— Если бы кто-нибудь там был, вы бы увидели при том освещении?

Очередная пауза.

— Думаю, да.

— Спальня вашего отца находится по соседству с вашей, так?

— Да.

— Там были слышны какие-то звуки?

— Не помню — я очень торопился.

— Вы не слышали, чтобы кто-то позвал вас по имени?

— Нет.

— Таким образом, дойдя до своей спальни, вы были в полной уверенности, что дома никого нет?

Кэролайн, казалось, готова была пронзить Карло взглядом. Паже понял: она тоже в отчаянии от сознания собственного бессилия.

— Наверное, так мне казалось в тот момент, — помолчав, ответил Карло.

Паже видел: сын изо всех сил старается не попасть впросак.

— Салинас размажет его, — шепнул он Кэролайн.

Мастерс нахмурилась.

— Ему надо только стоять на своем, вот и все. И он знает об этом, Крис.

— Фактически, — продолжал Салинас, — для вас никого дома не было.

— Это не так. — Голос Карло зазвенел от злости. — Мне кажется, что слышал какой-то звук. Я уже говорил об этом полиции. Теперь, когда точно знаю, что папа был дома, уверен: это был он.

Салинас с какой-то нарочитой поспешностью принялся кивать головой:

— Вы сказали инспектору Монку, что вам показалось, будто вы слышали шаги, верно?

— Я уверен, что слышал шаги.

— Вы сейчас в этом уверены?

— Да.

— Вы можете поручиться?

— Да.

«Нет», — едва не вырвалось у Паже.

Кэролайн впилась в Карло глазами. Салинас немного отступил, словно хотел получше разглядеть его.

— Карло, скажите, сколько приблизительно времени прошло с того вечера до того момента, когда вы сделали заявление полиции? — спросил он.

— Не знаю. Недели три.

Виктор подошел к своему столу и взял какой-то листок.

— Тогда, согласно записи вашей беседы с инспектором Монком, вы сказали буквально следующее — я цитирую: «Помню, мне показалось, что я слышу звук шагов в мансарде, над моей спальней», — цитата кончается. Все правильно, Карло?

Карло заерзал на своем стуле.

— Видимо, да.

— С того вечера прошло уже около четырех месяцев, верно?

Кэролайн сидела, затаив дыхание.

— Положим, — пробормотал свидетель, а затем весь подался вперед, пожирая Салинаса ненавидящим взглядом. — Мистер Салинас, все это время вы обвиняете моего отца в убийстве. Поневоле вспомнишь детали, которые теперь представляются наиболее важными. Я снова и снова прокручивал в памяти события того вечера. Помню, что поднялся по лестнице к себе в спальню, нашел бумажник, а потом услышал чьи-то шаги в мансарде, там, где мы храним чемоданы. — Он повернулся к жюри. — Раньше я сомневался, но теперь уверен. Я как сейчас слышу эти шаги.

Паже едва не стало дурно, когда он слушал все это. И вдруг, словно не рассчитывая больше на собственные силы, Карло с мольбой посмотрел на него, ища поддержки.

Крис заставил себя улыбнуться. Но когда их взгляды встретились, он увидел — сын догадался, что сказал не то.

— Вы говорили об этом полиции? — спросил Салинас.

Карло вспыхнул и перевел взгляд на обвинителя.

— Нет. Полиция больше не допрашивала меня.

Салинас понимающе улыбнулся:

— Говорили ли вы хоть кому-то?

Карло не отводил глаз. Паже знал — в эту минуту он не потупит взор; это был тот же пристальный, исподлобья взгляд затравленного зверька, которым он смотрел на отца в детстве, когда тот впервые уличил его во лжи.

— Нет, — промолвил Карло.

— Даже отцу?

Карло покачал головой.

— Он отказывается говорить со мной о процессе. Потому что я свидетель.

— Карло, а как же его адвокат? — Салинас кивнул в сторону Кэролайн. — Ведь вы знакомы с мисс Мастерс, не так ли?

— Да. — Карло смутился. — Об этом как-то не заходило речи. Я знал, что у меня будет шанс рассказать обо всем здесь.

— Другими словами, вы решили придержать эти сведения до суда.

Карло смерил его испепеляющим взглядом.

— Вы меня спросили — я вам ответил. И сказал вам правду.

Паже похолодел.

— Почему же вы в таком случае не позвонили в полицию? — елейным голосом осведомился Виктор.

Подросток был явно сбит с толку. Паже подумал: тем-то и отличается простой человек от юриста, что последний может распознать капкан до того, как он захлопнется.

— Я вас не понимаю, — рассеянно пробормотал Карло.

— Вы думали, что ваш отец проводит время с миссис Перальтой, так?

Карло часто заморгал:

— Так я считал.

— Почему же вам в голову не пришла мысль о ворах?

Вид у Карло был совершенно ошарашенный.

— Я точно не помню, что мне тогда пришло в голову. Я торопился.

— И вы ничего не сказали отцу об этом эпизоде? — задушевно пропел Салинас. — Потом, когда физически увидели его.

— По-моему, нет, — смущенно проронил Карло.

— По-моему, тоже нет, Карло. Потому что все это вы выдумали, чтобы выгородить отца, не так ли?

Джозеф Дуарте скептически разглядывал Карло, который продолжал смотреть Салинасу в глаза.

— Нет, — бросил он. — Я ничего не выдумываю.

— Нет? Когда вы вернулись домой, в половине первого ночи, вы случайно не поинтересовались у отца, как он провел тот вечер?

— Не помню.

— А он не говорил вам, что почувствовал себя плохо и решил остаться дома?

— Я не помню.

Обвинитель недоуменно покачал головой.

— А может, он просто приказал вам сказать в суде неправду ради его спасения?

— Нет. — Голос Карло дрожал от возмущения. — Отец никогда не стал бы заставлять меня лгать.

Крис подумал, что сын только что пожертвовал частичкой самого себя ради отца.

Салинас недоверчиво покачал головой, переведя взгляд на Паже.

— Больше вопросов не имею.

Крис под столом стиснул колено Кэролайн:

— Вытащи его. Сейчас же.

Женщина не шелохнулась.

— Я не могу, — шепотом произнесла она. — Иначе он поймет. Ты что, хочешь его погибели?

— Мисс Мастерс, — обратился к ней судья Лернер.

Кэролайн в отчаянии повернулась к Паже.

— Карло хотел что-то сказать. Ради него, пусть он скажет то, что хотел.

Глядя мимо нее, Паже смотрел в обращенные к нему глаза сына, в которых застыл немой вопрос — прав или нет? Улыбнувшись ему, Паже шепнул Кэролайн:

— Только прошу тебя — побыстрее.

Кэролайн встала и уверенно направилась к Карло.

— Что за человек твой отец? — спросила она.

Подросток глубоко вздохнул, словно освобождаясь от невидимого бремени, и произнес:

— Он классный отец.

Салинас незамедлительно вскочил с места.

— Ваша честь, хороший ли мистер Паже отец или нет — это не имеет отношения к убийству Рикардо Ариаса.

— Тем не менее, — Кэролайн обращалась к судье Лернеру, — если пойти на поводу у мистера Салинаса, вполне правомерно обвинять Карло Паже — абсолютно бездоказательно — в растлении несовершеннолетней с тем, чтобы представить это в качестве мотива, толкнувшего его отца на убийство. Самое малое, что может позволить себе суд, это, по крайней мере, позволить мальчику сказать, что отец любит его и что он добрый и честный человек. Это согласуется как с нормами доказательного права, так и с нормами элементарной порядочности.

Лернер кивнул.

— Согласен. Продолжайте, мисс Мастерс.

Кэролайн вновь повернулась к Карло.

— Карло, почему ты считаешь Криса хорошим отцом?

— Он постоянно находился рядом. — Карло говорил хрипловатым от волнения голосом. — Я всегда понимал, как много я для него значу.

Мастерс мягко улыбнулась ему.

— Что значит «постоянно находился рядом»?

— Возил в школу, приходил ко мне на соревнования, гулял со мной, разговаривал. — Карло видел перед собой испытующий взгляд Джозефа Дуарте. — Но не только. Просто он мой папа — вот и все. Он никогда не выходит из себя и во всем откровенен со мной. Я не знаю, что бы я без него делал.

— Когда ты стал жить у отца?

— Когда мне было семь лет. — Казалось, Карло до сих пор вспоминает об этом, как о чуде. — Я тогда жил у бабушки и дедушки — маминых родителей. Однажды папа приехал и забрал меня. С тех пор мы живем вдвоем.

Паже прекрасно помнил тот день в Бостоне, когда он нашел Карло в полутемной гостиной жалкого дома, принадлежавшего отцу Мэри Карелли. Он сказал Карло, что он его папа и что теперь все будет хорошо.

— А как тебе жилось до того дня? — спросила Мастерс.

Паже отцовским сердцем почувствовал, что это порочный вопрос: заброшенные дети склонны вставать на защиту своих родителей, в них срабатывает некий защитный рефлекс, предохраняющий от суровой действительности. Однако в немалому удивлению Паже, Карло произнес:

— Тогда я был еще слишком мал. Но я помню, что мне было не очень-то сладко.

— Почему?

Карло мельком взглянул на Паже.

— Потому что все самые радостные воспоминания для меня связаны с моим отцом.

Салинас вновь поднялся с места.

— Мисс Мастерс, я верю, что Карло Паже любит своего отца. Уж это-то он доказал, даже если ничего другого доказать ему не удалось. Но мы отклонились слишком далеко в сторону.

Кэролайн обратилась к Лернеру за поддержкой:

— Ваша честь, если вы позволите, я докажу уместность моих вопросов.

Лернер кивнул.

— Продолжайте.

Кэролайн выдержала паузу, притягивая к себе взоры присяжных, затем грустно взглянула на Карло.

— Ты говоришь, что папа всегда был рядом с тобой. Ты, должно быть, хорошо его знаешь: можешь ли ты представить себе, что он способен совершить нечто такое, что поставило бы под угрозу вашу совместную жизнь?

Какое-то смятение на мгновение отразилось в глазах Карло. Паже был уверен, что только он различил этот взгляд, неизмеримой болью отозвавшийся в его сердце. Последний раз он видел Карло таким несчастным и беззащитным много лет назад.

В следующую секунду к Карло вернулось самообладание, и он, глядя в глаза Кэролайн, твердо ответил:

— Нет. Я не могу такого представить.

12

Денис Харрис сидела неподалеку от Елены Ариас, наблюдая, как та играет с тряпичной куклой, которая пришла на смену пластмассовой «Терезе», и размышляла о черной собаке, по ночам преследовавшей девочку.

Елена еще ни разу никому не рассказывала о своем кошмаре. Но прошедшей ночью, проснувшись вся в слезах, впервые призналась Терри, что боится черную собаку. Это подтверждало догадку Харрис, которая считала, что объяснение хроническим кошмарам Елены, как и самой Терри, следует искать в перенесенной ими душевной травме. Теперь появились первые признаки того, что скрытые страхи девочки начинают выходить за пределы подсознательного.

Сейчас Елена играла на ковре в офисе Харрис, залитом лучами полуденного солнца. Ее мать дожидалась в приемной, изучая показания свидетелей. Харрис рассчитывала увидеть ее изможденной и опустошенной. Однако, когда утром они говорили по телефону, Харрис показалось, что Терри настроена весьма решительно и хотела только одного — докопаться до истинного значения терзавших Елену кошмаров. Денис Харрис мало что знала о Терезе, но могла сказать наверняка: Елена была для нее превыше всего, и она не остановится ни перед чем, чтобы ее дочь вернулась к нормальной жизни.

— Тереза устала, — сказала Елена про куклу. — Она хочет отдохнуть.

Так дети, изображающие сценки из семейной жизни, говорят своим куклам, принимая на себя роль их родителей. Однако девочка произнесла это дрожащим голосом, словно предчувствовала недоброе. Харрис показалось, что в словах Елены есть скрытый подтекст, который она пока не в состоянии расшифровать. Девочка положила куклу на спину, потом задумалась и перевернула на живот — кукла словно уткнулась лицом в мягкий ковер. Обращаясь к самой себе, Елена объяснила:

— На улице разбойники.

Харрис придвинулась ближе.

— Может, ей станет спокойнее, если рядом будет спать крокодил.

Девочка молчала. Потребовался целый сеанс, чтобы она привыкла к присутствию этого персонажа, и его роль защитника все еще вызывала в ней смутную тревогу. Денис осторожно положила фигурку крокодила рядом с куклой.

— Теперь Тереза в безопасности, — успокоила она. — И может спать сколько душе угодно.

Елена нахмурилась и протянула руку к кукле; Харрис подумала, что ей вдруг стало страшно и она решила поиграть во что-то другое. Но девочка только перевернула куклу на спину и поправила надетое на нее красное платьице. Девочка настороженно взглянула на Харрис и произнесла:

— Тереза спит.

Доверившись инстинкту и профессиональному опыту, Харрис сидела не шелохнувшись. Она видела, что Елена взвинченна; напряженный голос, недоверчивый, исподлобья взгляд, от которого становилось не по себе. Довольно долго — или это только показалось Денис — Елена оставалась неподвижна.

Харрис украдкой посмотрела на часы; через двадцать минут к ней должен был прийти очередной пациент. Но ей не оставалось ничего другого, кроме как сидеть и ждать.

Елена, словно боясь дышать, взглянула на нее исподтишка. Еще минуту она сидела не шевелясь, потом протянула руку и взялась за подол кукольного платья.

Она медленно задрала платье, примерно до того места, где должна быть талия. В глазах девочки отражалась сосредоточенность и какой-то испуг.

Она молча двумя пальцами стала гладить куклу по животу.

Харрис как можно мягче спросила:

— Что это?

У Елены словно сперло дыхание, затем дрожащим голоском она пояснила:

— Разбойник щекочет Терезе животик.

Харрис предпочла молча наблюдать. Почти незаметно пальчики Елены опускались ниже.

— Что чувствует Тереза? — спросила Харрис.

— Ей приятно. — Голос девочки сделался тверже. — Иногда ей нравится это. Иногда — нет.

Денис промолчала. Елена методично массировала кукле живот.

Харрис невольно прислушалась к звукам улицы — машины, голоса, порывы ветра, от которых подрагивали стекла. Елена же, казалось, не замечает ничего вокруг, пребывая в своем тесном воображаемом мире: глаза ее странно сузились, лицо приобрело отрешенное выражение. Терри говорила ей, что той Елены, которую она помнила с самого ее рождения, больше нет, и описала именно эти симптомы.

Харрис не двигалась с места.

— Когда Терезе это не нравится?

Елена не ответила. Пальцы ее вдруг остановились.

— Что такого делает разбойник, что не нравится Терезе?

Девочка угрюмо молчала. Потом она вдруг отвернулась от Харрис, а пальцы ее вновь принялись поглаживать куклу.

Женщина точно завороженная смотрела, как Елена просунула один пальчик между тряпичными ногами куклы.

Глядя в сторону, девочка стала плавно и ритмично гладить куклу между ногами.

— Что чувствует сейчас Тереза? — спросила Харрис.

— Ей это приятно, — ответила Елена, и Харрис увидела, что у нее на глаза навернулись слезы.

Елена странно сморщилась; казалось, ее пальцы двигаются сами по себе.

Денис взяла фигурку крокодила и осторожно положила рядом с куклой.

— Все будет хорошо, — сказала она. — Крокодил поможет ей. Терезе надо только позвать его.

Елена затрясла головой.

— Она не может.

Девочка сидела, закрыв глаза; по ее щеке катились слезы.

Харрис понимала, что сейчас она не должна пытаться утешить ее. Скованная рамками профессионального долга, она молча наблюдала, как у нее на глазах ребенок рыдает, терзаемый безотчетным страхом. Внезапно Елена схватила фигурку крокодила и швырнула в угол.

Харрис склонилась к ней и тихо спросила:

— Елена, тебя кто-нибудь так трогал?

Елена обхватила свои плечи руками и повернулась к ней спиной. Психиатр беспомощно наблюдала, как девочка начала дрожать. Харрис вспомнила, что именно такую реакцию описывала Терри, когда она впервые спросила у Елены про Карло.

— Это был Карло? — задала вопрос Денис.

Елена бросилась на ковер, уткнулась в него лицом и закрыла ладонями уши.

— Калифорнийский рулет был ничего себе, — произнес Карло.

Паже понимал: сын сказал это, просто чтобы не молчать, и не ждал от отца ответа. Они сидели, расположившись на персидском ковре в библиотеке; на кофейном столике стояли тарелки с «суши»,[34] которое они заказали, вернувшись из суда. Им не хотелось показываться никому на глаза. Глубокая тоска овладела Крисом. Слова благодарности, сказанные им Карло, для него самого прозвучали пустым и ненужным звуком, а то, что он осушил полбутылки «мартини», теперь казалось проявлением малодушия.

Он допускал, что возможны случаи, когда отцу приходится врать сыну или ради сына. Но он не мог вообразить, что наступит такой момент, когда Карло будет лгать ради него самого. Сам того не желая, Паже преподал Карло урок нравственного компромисса, и теперь повисшее в комнате тягостное молчание красноречивее любых слов доказывало, что отношения между ними никогда не будут прежними. Такова цена оплошности любящего сердца.

— Я горжусь тобой, — произнес Кристофер.

Это не являлось ложью в чистом виде, скорее, уловкой — и это было хуже молчания, потому что ткань их разговоров неизменно плелась из ничего не значащих фраз, которые заменяли собой запретную правду.

— Как думаешь, они мне поверили? — тихо спросил Карло.

«Что касается Елены — возможно. Только не относительно меня», — подумал Паже, а вслух солгал:

— Да.

«Что же мне делать, — с горечью размышлял Крис. — Высказать ему все в лицо? Я знаю, что ты солгал, Карло, — вот почему мы не должны были говорить об этом проклятом процессе; вот почему я никогда уже не стану для тебя тем, кем был».

Но вдруг что-то еще можно было спасти?

— Карло, ты хорошо держался, когда говорил о Елене, — произнес Паже. — Ты рассказал им, что было на самом деле, и выбил почву из-под ног Салинаса. Никому из присутствовавших в зале и в голову не пришло, что ты мог причинить боль такому ребенку. — Паже положил руку на плечо сыну. — По правде говоря, ты выглядел молодцом.

Карло украдкой взглянул на стоявший на столике бокал с мартини.

— А про тебя? — наконец произнес он. — Как я сказал про тебя?

«Про меня ты говорил ужасно, — пронеслось в голове у Паже. — И дело даже не в том, что у тебя был такой вид, будто ты пытаешься спасти меня. Хуже всего то, что ты действительно считал, будто спасаешь меня».

— Ты здорово помог мне, сын. Шаг за шагом Кэролайн отвоевывает позиции.

Неважно, что вслед за Паже Кэролайн была немало изумлена, когда Карло, охваченный слепой любовью к отцу, решил действовать самостоятельно.

Мальчик сидел, угрюмо потупившись.

— Вряд ли я могу серьезно помочь тебе, — произнес он. — Вот если бы ты согласился давать показания, все было бы прекрасно.

Паже почувствовал, что больше не в состоянии увиливать.

— Это будет зависеть от того, что мы с Кэролайн решим, когда Салинас окончательно представит свою версию.

Карло вскинул голову и посмотрел в глаза отцу.

— Папа, как ты можешь отказываться давать показания? Почему ты не хочешь рассказать им?

Всего две фразы — пронеслось в сознании Паже, — а сколько в них скрытого значения. «Папа, ради тебя я давал показания, — казалось, взывал обращенный к нему взгляд Карло. — Ради тебя я лгал им, а теперь хочу, чтобы мы боролись вместе. Хочу быть уверен, что ты не совершал этого. Но даже если ты и совершил, все равно я хочу, чтобы ты сказал, что это не ты. Неважно, кто это сделал, — я хочу, чтобы ты был свободен». Сердце Паже разрывалось от этого потрясенного, исполненного отчаяния взгляда.

— Это стратегия, — как можно спокойнее сказал Крис. — Если обвинению не удастся доказать свою версию, у присяжных не будет повода составить обо мне превратное мнение, и обвинение не сможет настроить их против меня. Но Салинас способен на это, будь я трижды невиновен.

— Папа, ты должен сказать людям. Дело не в Салинасе. Дело во всех остальных.

«А прежде всего дело во мне, — словно говорил ему взгляд Карло. — Потому что я хочу верить в тебя». Паже с ужасом почувствовал, как сын отдаляется от него.

— Ты должен сказать им, — гневно твердил Карло.

— У меня есть причины поступать так, как я поступаю, — покачав головой, промолвил Паже. — Я должен заботиться прежде всего о тебе или о самом себе, или о Терри. А не о том, что подумают другие. — Он положил руку на плечо Карло. — Я знал без всяких твоих показаний, что ты не причинял зла Елене. Я знал это с самого начала — тебе даже не нужно было смотреть мне в глаза и говорить об этом. Потому что я знаю тебя.

Карло мельком взглянул на него и отвернулся.

— В нашей семье есть вещи, — спокойно продолжал Паже, — в которых мы просто уверены. Мы уверены, что ты не растлитель и что я никого не убивал. И это самое главное.

«Возможно, так оно и было, — подумал Крис про себя, — еще до вчерашнего дня». Но сейчас, видя, как Карло избегает смотреть ему в глаза, Паже острее, чем даже в зале суда, ощутил, каким тяжелым может стать возмездие.

13

Джек Слокам, политический репортер, оказался тщедушным человечком с соломенными волосами, невзрачным лицом и каким-то пронзительным, но в то же время скрипучим голосом. Держался он развязно, если не сказать нагловато. В нем было что-то нездоровое: мертвенно-бледная кожа, реденькая бородка, мешковатый вид. Его легко можно было представить в какой-нибудь дешевой забегаловке, с сигаретой в зубах, обменивающимся сплетнями. Внешность мужчины оживляли только глаза: он следил за Виктором Салинасом — чьим свидетелем и являлся — с настороженной подозрительностью человека, привыкшего в каждом вопросе видеть подвох. Слокаму было за тридцать. Паже он показался весьма сомнительной личностью, не внушающей — и не достойной — доверия. Он сразу невзлюбил его.

— Что за злобный хорек, — пробормотал Крис.

— Этот конкретный хорек, — прошептала Кэролайн, наклоняясь к нему, — хочет доказать, что у тебя был еще один мотив для убийства. На этот раз политический.

Слокам явился в суд против своей воли. Через адвоката редакции он заявил, что его показания не имеют существенного значения, но в то же время могут навредить его источникам. Однако Салинас настоял, чтобы Джек рассказал суду, в каком гневе пребывал Паже, когда Рики поставил под угрозу его частную жизнь и политическую карьеру, Кэролайн по каким-то своим соображениям не стала чинить препятствий, и Лернер согласился на допрос данного свидетеля, оговорившись, что допрос должен проводиться в известных рамках. Паже подозревал, что Слокам втайне лелеял мечту о том, чтобы разбить версию защиты.

— После того как мистер Паже включился в предвыборную кампанию, — спрашивал Салинас, — когда вы впервые говорили с ним?

— В конце лета. Мне на глаза попалась статья в «Инкуизиторе», — Слокам осторожно посмотрел в сторону присяжных. — Мистер Ариас обвинял мистера Паже в том, что тот увел у него жену.

— Почему эта статья заинтересовала вас?

— В ней поднимались вопросы относительно личных качеств мистера Паже, которые, как мне казалось, последний должен разрешить. Мы обязаны знать, что за люди хотят занять высокие государственные посты, а характер человека о многом может рассказать вам.

— И вы позвонили ему?

— Да. — Джек бросил на Паже исполненный обиды взгляд. — Я сказал ему о статье и предложил высказать свое мнение по этому поводу.

Салинас убрал руки в карманы.

— И что ответил мистер Паже?

— Он беседовал со мной крайне заносчиво. Помню, он сказал, что мистер Ариас уже нашел благодарную аудиторию и что он надеется — я к ней принадлежу.

— Кристофер, — прошептала Кэролайн, — на тебя это совсем не похоже. Такого я от тебя не ожидала. Неудивительно, что он так расстроился.

Ее слова вызвали легкую улыбку на лице Паже. Но в душе он по-прежнему чувствовал отвращение к этому человеку, который считал, что с выходом Кристофера на политическую сцену его сын становится разменной монетой и с ним можно делать все что угодно. Теперь же он вознамерился отправить самого Паже за решетку.

— Кроме того, что он говорил с вами заносчиво, вы можете еще что-либо добавить? — не отступал Салинас.

— Он был в гневе. Назвал статью в «Инкуизиторе» клеветнической. Я бы даже сказал, в его голосе слышалась угроза.

— Что было дальше? — спросил Виктор.

Луиза Марин смерила Паже недоверчивым взглядом. Слокам сложил руки на груди и произнес:

— Я сказал мистеру Паже, что намерен написать об этих обвинениях и что это может поставить под угрозу его кампанию.

— Ваш материал появился в прессе?

— Нет, — резким, режущим слух голосом ответил Слокам. — Мистер Девайн, издатель, запретил редактору пускать мой материал. У меня создалось впечатление, что мистер Паже грозил подать иск о клевете.

— Прошу отвести данный ответ, — поднимаясь с места, обратилась Кэролайн к судье Лернеру. — Это не просто сплетня — это сплетня вдвойне: мистер Слокам не присутствовал ни при разговоре мистера Девайна с редактором, ни при якобы имевшем место разговоре мистера Девайна с мистером Паже. Весьма вероятно, статья мистера Слокама не была опубликована по той простой причине, что ни одно уважающее себя издание не станет питаться отходами журналистской кухни, тем более найденными в такой выгребной яме, какой является «Инкуизитор». Особенно с учетом того, что единственным источником был брошенный муж, запутавшийся в судебной тяжбе. — Адвокат говорила суровым и решительным тоном. — Я уже не упоминаю о том, что этим источником являлся Рикардо Ариас.

Лернер повернулся к Салинасу.

— Ничего не попишешь, Виктор, — по крайней мере, что касается сплетен, она права. — Затем судья обратился к присяжным: — Мистер Слокам не может поручиться за то, что сказал в разговоре с мистером Девайном — если таковой разговор вообще имел место — мистер Паже. Я прошу вас не принимать во внимание его ответ, за исключением слов о том, что редактор запретил публиковать статью.

Салинас нахмурился, но Крис понимал, что это лишь маска: обвинитель и не рассчитывал, что это показание пройдет — главное, у присяжных сохранится впечатление, что Паже предпринял все от него зависящее, чтобы статья Слокама не увидела свет.

— Хорошо, — сказал обвинитель. — Мистер Слокам, когда вы еще говорили с мистером Паже?

— Уже после смерти мистера Ариаса. — Слокам осторожно подбирал слова. — Мне стало известно, что некоторые документы, представленные мистером Ариасом в суд в качестве конфиденциальных, имеют отношение к мистеру Паже и его сыну. Я позвонил мистеру Паже — в то время он еще не отказался от участия в предвыборной кампании — и попросил его рассказать о содержании этих документов или, если возможно, предоставить мне копию.

— И что сказал на это мистер Паже?

— Он снова завел речь о том, что подаст иск о клевете. — Слокам стрельнул глазами в сторону Паже. — Он признал, что такая статья была бы губительна для его карьеры, и выразил негодование в связи с моим намерением написать о его сыне.

Салинас кивнул.

— Представители защиты охарактеризовали мистера Паже как очень миролюбивого человека. После вашего разговора у вас сложилось о нем такое же мнение?

— Ничего подобного. Он разговаривал холодно и враждебно. Голос его выдавал чрезвычайное раздражение и озлобленность. Словом, он показался мне неприятным типом.

— Прощелыга, — сквозь зубы процедил Паже. — Я и не думал угрожать ему. На что он надеется — что ему безоговорочно поверят?

— Такова основная задумка Салинаса, — ответила Кэролайн, не сводя глаз с репортера.

— Остановил ли вас гнев мистера Паже? — спросил Виктор.

— Нет. Как и прежде, я был полон решимости опубликовать статью, проливавшую свет на те факты из биографии мистера Паже, которые могли иметь отношение к его профессиональной деятельности, а также к его возможному участию в предвыборной кампании.

— Была ли напечатана такая статья?

— Нет. — Джек впервые позволил себе улыбнуться. — Теперь мистер Девайн позвонил мне и сказал, чтобы ее не пускали. Поскольку мистер Паже все равно снял свою кандидатуру.

Посмотрев в сторону скамьи присяжных, Паже заметил, как Джозеф Дуарте что-то записывает: жюри могло не понравиться, что влиятельный человек угрожает прессе, а статья, которую готовил Слокам, была прямо связана с именем Рикардо Ариаса.

— И вы согласились? — поинтересовался Салинас.

— Нет. — Журналист развел руками. — Мне не хотелось казаться злопамятным, но этот человек мог изменить решение и снова выставить свою кандидатуру. Я подумал, что люди должны знать, почему он отступил.

— Сильно сказано, — буркнула Кэролайн, задумчиво прищурившись. Она словно начинала догадываться, что попытки Паже защитить своего сына приобретают характер очередной улики против него.

Салинас выдержал паузу, точно готовился задать свой самый важный вопрос:

— Мистер Слокам, как по вашему, у мистера Паже сохранялись шансы на выборах, если бы факт якобы имевшего места прелюбодеяния, а также обвинения против его сына в покушении на растление дочери миссис Перальты были преданы огласке?

— Возражаю, — заявила Кэролайн, вскакивая на ноги. — Данный вопрос не только подразумевает чисто умозрительный ответ, но и призывает свидетеля заняться предсказанием судьбы. Какую бы грязь мистер Слокам ни вылил в печати, он не может предсказать реакцию нескольких миллионов избирателей.

Салинас покачал головой:

— Ваша честь, считаю это возражение необоснованным злопыхательством. Всем известно, что существует множество факторов, которые могут погубить того или иного кандидата задолго до начала предвыборной кампании. И мистер Слокам, который более пяти лет пишет по вопросам политики, достаточно компетентен, чтобы перечислить эти факторы. На мой взгляд, это признал и сам ответчик, согласившись с тем, что статья мистера Слокама могла пагубно отразиться на его политической карьере.

Лернер молчал; лицо его приобрело несчастное выражение.

— Возражение отклоняется, — наконец изрек он. — Можете отвечать, мистер Слокам.

Джек коротко кивнул, словно польщенный признанием его профессионализма.

— На этот вопрос ответил сам мистер Паже, — произнес он, — когда снял свою кандидатуру. Хотя никакой статьи еще не было. С его стороны это был всего лишь тонкий расчет. — Слокам старался говорить равнодушно-менторским тоном, однако блеск в его глазах наталкивал на мысль, что сознание важности собственной персоны доставляет ему несказанное удовольствие. — При всем его достатке мистеру Паже потребовались бы немалые деньги на организацию кампании — деньги от профсоюзов, фермеров, от богатых спонсоров и тому подобное. Ни один крупный спонсор не поставит ни цента на ненадежного кандидата. Если мы пускали свой материал и он попадал на глаза крупным чиновникам и партийным функционерам, можно было смело считать, что на этом кандидате следует поставить крест. — Он посмотрел на Паже. — Возможно, данный претендент и смог бы устоять перед обвинением в прелюбодеянии. Но прибавьте сюда сына, которого подозревают в покушении на растление шестилетней дочери его любовницы, и я гарантирую, что с политикой для этого человека все кончено. Зачем терпеть все эти унижения и обрекать себя на медленную смерть? Вот почему Паже так хотел прикончить мою статью. Потому что в конечном счете статья прикончила бы его.

Слокам говорил равнодушно-презрительным тоном, словно тема Паже давно перестала волновать его — за исключением одного аспекта; убийство Рикардо Ариаса, и в этом смысле он, Джек Слокам, представил неопровержимое доказательство того, что у Паже был веский повод устранить этого человека.

— Бывают дни, — шепнула Кэролайн, — когда я по-настоящему люблю свою профессию.

Мастерс поднялась с места и смерила Слокама небрежным взглядом. Зал притих.

— Едва ли вы принадлежите к числу сторонников мистера Паже, верно? — спросила она.

Слокам откинулся на спинку стула.

— Выступать на чьей-либо стороне не входит в функции прессы, мисс Мастерс. Наша роль информировать людей о том, что им необходимо знать.

— Значит, у вас нет ощущения того, что вы обошлись с мистером Паже не вполне корректно?

— Ничуть. — Он мельком взглянул в сторону Паже. — По крайней мере, я не придал дело огласке.

Кэролайн вскинула брови, выражая недоумение.

— Вы хотите сказать, что если бы мистер Паже передал вам копию конфиденциального заявления мистера Ариаса, то вы опубликовали бы обвинения последнего?

Слокам кивнул.

— Да.

— А как вы намеревались установить, обоснованны ли эти обвинения?

Джек заметно смешался:

— Ну, если бы мистер Паже изъявил готовность побеседовать со мной, я спросил бы у него. Или у его сына.

Мастерс изобразила удивление.

— А если бы они заявили, что это неправда, вы Все равно не отказались бы от своей затеи?

— Тогда я привел бы и их заявление тоже.

— Ведь вам, в сущности, ничего не известно о том, был ли на самом деле у мистера Паже роман с миссис Перальтой, я права?

— Да, — ответил Слокам.

— И вам также не известно о том, покушался ли Карло Паже, которому тогда было пятнадцать лет, на растление несовершеннолетней.

— Я знаю, что против него были выдвинуты обвинения.

— Да или нет? — настаивала Кэролайн.

— Нет, — процедил журналист, упрямо поджав губы.

— Так-то лучше. Считаете ли вы, что эти обвинения могли навредить мистеру Паже и его сыну?

— Я уже сказал об этом.

— И что мистер Ариас — выступавший стороной в процессе по делу об опекунстве — мог желать им зла?

— Полагаю — да.

— Мистер Слокам, а почему бы вам в таком случае не предположить также, что эти обвинения, возможно, лживы? Неужели вы считаете справедливым по отношению к мистеру Паже и его сыну печатать лживые, порочащие их измышления?

— Протестую, — раздался голос Салинаса. — Мисс Мастерс без всякой видимой цели допрашивает данного свидетеля относительно принципов профессионального журналистского кодекса, что не имеет никакого отношения к делу.

— Мы полагаем, что это не так, Ваша честь. Так же как мы полагаем, что данный свидетель отвечает, мягко говоря, не вполне чистосердечно. С разрешения суда, я думаю, смогу доказать это. Как и то, что свидетель имеет предубеждение против мистера Паже.

Лернер, похоже, пребывал в растерянности: Паже показалось, что в нем боролись естественное нежелание связываться с прессой и беспокойство, как бы не ущемить права Паже.

— Пока можете продолжать, мисс Мастерс, — наконец, решился судья. — Но если вы не сможете убедительно доказать нам своей правоты, я не премину остановить вас, даже если не последует просьбы со стороны мистера Салинаса.

— Благодарю вас, — произнесла адвокат и вновь обратилась к Слокаму: — Считаете ли вы справедливым публиковать лживые измышления?

Джек выпрямился.

— Существует такое понятие, как общественный интерес. В данном случае это интерес к личности человека, претендующего занять высокий государственный пост, который, возможно, пытается скрыть от общественного мнения кое-какие сведения. Тот факт, что обвинения выдвинуты, самоценен. Попросту говоря, это новости.

— Справедливо ли будет сказать, что общественность должна интересовать и личность того человека, который эти новости преподносит?

— Возражаю. — Обвинитель встал. — Этот вопрос не только неуместен, он мешает рассмотрению дела.

— В отношении этого свидетеля мой вопрос вполне уместен, — попыталась настоять на своем Кэролайн.

— Вопрос отклоняется, — заявил Лернер, подаваясь вперед. — Предупреждаю вас, мисс Мастерс, здесь неподходящее место для рассуждений о профессиональной компетентности мистера Слокама.

— Я понимаю, Ваша честь, — произнесла адвокат и повернулась к свидетелю. — Правильно ли я поняла, что вы позвонили мистеру Паже, в частности, для того, чтобы получить копию заявления мистера Ариаса?

Небольшая пауза.

— Да.

— Неужели у вас еще не было копии?

Паже не упустил из виду машинальной реакции Салинаса, готового заявить протест. Слокам беспомощно переводил взгляд с Лернера на обвинителя, словно ища поддержки.

Кэролайн спокойно, но настойчиво произнесла:

— Отвечайте на вопрос, мистер Слокам.

— Ваша честь, — обратился тот к Лернеру, — полагаю, этот вопрос вступает в противоречие с законом штата Калифорния, освобождающим журналиста от обязанности раскрывать источники конфиденциальной информации.

— Когда я захочу спросить мистера Слокама о его источниках, об этом узнает каждый в этом зале, — огрызнулась Кэролайн. — Пока же мистер Слокам прибегает к этому закону, чтобы не подставить самого себя, а не свои источники.

Лернер едва заметно улыбнулся.

— Можете отвечать на этот вопрос, мистер Слокам.

— С удовольствием повторю его. — Кэролайн вновь посмотрела на свидетеля, и глаза ее блеснули. — Когда вы позвонили мистеру Паже и попросили у него копию заявления мистера Ариаса, ведь у вас она тогда уже имелась, так?

Слокам заерзал на стуле.

— Да, — нехотя произнес он.

— Таким образом, сказав мистеру Паже, что вам нужна копия, вы были не вполне откровенны, я права?

— Я не считал, что обязан говорить ему все.

— Относится ли это также к судье Лернеру и присяжным, которым менее получаса назад вы заявили, что второй раз звонили мистеру Паже, в частности, затем, чтобы получить у него эту самую копию?

— Я не говорил, что у меня не было копии. — Джек повернулся к судье. — Я просто не хотел раскрывать свой источник.

— Неправда, — оборвала его Кэролайн. — Вы просто солгали. Но пойдем дальше. Насколько я понимаю, Рикардо Ариас не был тем лицом, которое передало вам документы. Иначе вы позвонили бы мистеру Паже намного раньше.

Слокам снова умоляюще посмотрел на Лернера.

— Ваша честь, я полагаю, что эти вопросы являются серьезным посягательством на мое право не разглашать источников.

— Когда вы позвонили, — едко произнесла Мастерс, — Рикардо Ариаса уже не было в живых. Если и впрямь он сам дал вам документы, то это действительно новость.

Паже обратил внимание, что Салинас проявляет подозрительную безучастность; казалось, он по каким-то своим причинам не желает вмешиваться в происходящее.

— Можете ответить, — сказал Лернер Слокаму. — Вы получали документы от мистера Ариаса?

Журналист покачал головой:

— Нет, Ваша честь.

— Ну вот и славно. Продолжайте, мисс Мастерс.

Кэролайн подошла ближе.

— Как же они попали к вам, мистер Слокам? — Она холодно улыбнулась ему. — Ради Бога, никаких имен. Я вовсе не желаю раскрывать ваших источников.

— Мне передала документы третья сторона.

— А этот безымянный «некто» сообщил вам, где он их взял? Учитывая, что они не подлежали огласке.

— Нет.

— Ведь вы не думаете, что они попали к вашему источнику от мистера Паже?

— Я так не думаю.

— И миссис Перальта тоже не передавала ему копию, верно?

— Верно.

— Остается предположить, что это сделал мистер Ариас, не так ли? — Кэролайн помолчала. — Живой или мертвый.

— Возражаю, — словно машинально выпалил Салинас. — Ответ может быть только умозрительным.

— Какой ответ, Виктор? — набросилась на него Кэролайн. — О том, получил ли безымянный источник мистера Слокама бумаги от мистера Ариаса, когда последний был еще жив, или они попали к нему, когда тот уже почил в бозе? Полагаю, что, если второе верно, окружной прокурор не меньше меня должен быть заинтересован во встрече с этим «некто».

Паже про себя отметил, что это был красивый ход. Одним точным ответом Мастерс вводила в число действующих лиц новый персонаж — анонимный источник, причастный к интригам с Рикардо Ариасом, а возможно, и к его убийству. Салинас выглядел растерянным: он неожиданно для себя предстал перед необходимостью сохранить в тайне источник Слокама, разумеется, в интересах своего босса, Маккинли Брукса, сознавая, что тем самым дает Кэролайн прекрасный повод обвинить его в сокрытии важного свидетеля. У Салинаса был и другой выход — разоблачить источник как агента Коулта и доказать, что в планы этого человека отнюдь не входило физическое устранение кого бы то ни было — хотя бы и ради избавления от опасного политического конкурента в лице Паже. Какой бы путь ни избрал Салинас, положение его было незавидное.

— Позвольте мне предложить компромиссное решение, — обратился Виктор к судье Лернеру. — Окружной прокурор, разумеется, обсудит эту деликатную проблему с мистером Слокамом. В интересах данного же разбирательства свидетель мог бы указать хотя бы род деятельности своего источника и полностью привести содержание своих разговоров с ним.

Паже не мог не признать, что это был искусный ход: тем самым обвинитель выигрывал время, чтобы переговорить с Бруксом, и направлял допрос по более спокойному руслу, чтобы фигура анонимного источника не казалась присяжным столь зловещей. Что касается Кэролайн, она могла ходатайствовать об отклонении обвинения, в случае если источник не будет назван, на том основании, что суду не предъявлен свидетель, показания которого могли бы иметь существенное значение. С другой стороны, раскрытие источника — хотя и позволяло свести счеты с Бруксом — могло оказаться куда менее полезным, чем наличие в деле этого «некто». Было видно, как съежился на своем месте совершенно сбитый с толку Слокам.

— Хорошо, — произнесла Мастерс. — Если суд не возражает против такого решения, почему бы не попробовать. По крайней мере, у нас у всех будет время подумать.

— Что же, — изрек Лернер, — пока будем продолжать. Однако до окончания процесса этот вопрос необходимо решить — путем ли взаимного соглашения сторон или каким-то иным способом. Надо свести до минимума возможность ошибки, дающей основание к отмене решения.

От глаз Паже не ускользнуло легкое недоумение, отразившееся на лицах присяжных.

— Каким образом, — сказала Кэролайн, поворачиваясь к Слокаму, — вы познакомились с источником, который передал вам документы мистера Ариаса?

Слокам на мгновение задумался.

— Я знал его по прошлым избирательным кампаниям.

— Чем занимается этот человек?

— Он консультант по политическим вопросам. — Слокам растерянно помолчал и добавил: — У него свое дело.

— Каким путем он передал вам бумаги?

Джек бросил мимолетный взгляд на Салинаса.

— Источник позвонил мне и попросил о конфиденциальной встрече. У меня дома.

— Что он сказал, когда вы встретились?

Журналист откашлялся.

— Что эти документы касаются мистера Паже. И что мне самому решать, стоят ли они того, чтобы их опубликовать.

— Ясное дело, не хотел, чтобы вы подумали, будто он придерживается определенного мнения относительно вашей порядочности как журналиста, — сухо заметила Мастерс. — Кстати, он не сказал, зачем ему была нужна публикация документов?

— Нет. Не сказал.

— У вас, по крайней мере, сложилось какое-то впечатление?

Слокам, похоже, разрывался между нежеланием говорить правду и страхом показаться лжецом.

— Я подумал, — наконец промолвил он, — что мой источник представляет интересы какого-то человека, который не хотел бы видеть мистера Паже в качестве кандидата.

— Мистер Слокам, вас не смутило то обстоятельство, что некие силы используют вас для того, чтобы дискредитировать неугодную им кандидатуру?

Слокам высокомерно улыбнулся, словно желая дать понять, насколько наивен вопрос.

— В моем деле, как, видимо, и в вашем, много полезного узнаешь от людей, побудительные мотивы которых, возможно, и не являются кристально-чистыми, но чья информация объективно служит интересам общества. Меня интересовало только качество самой информации.

Кэролайн изумленно вскинула брови.

— Мне показалось, вас не особенно волновало, правдива эта информация или нет.

— Возражаю, — вмешался Салинас. — Это намеренные придирки к свидетелю и превратная интерпретация предыдущих показаний.

— Как вам угодно, — безразлично бросила Мастерс. — Итак, вы получили эту информацию от некоего политического консультанта, который отказался демонстрировать свои интересы, после того как вы обещали не раскрывать его имени и мотивов. Это так?

— В основном да, — произнес Слокам, отводя взгляд.

— После чего вы решили опубликовать полученную от этого лица информацию, которая, по вашему признанию, могла навредить мистеру Паже, по существу, не зная, насколько она правдива?

— Да. — Джек повысил голос. — Я решил, что эти сведения важны сами по себе.

— С журналистской этикой все ясно. Теперь мне хотелось бы выяснить, знакомо ли вам такое понятие, как политическое фиаско. Допустим, личность политика, допустившего утечку, становится известна. Как, по вашему, может ли это повредить его репутации?

Слокам замешкался:

— По-видимому, да.

— Это даже может означать конец его карьеры.

— Мне трудно судить об этом, — растерянно пробормотал журналист.

— Полноте, мистер Слокам. Вовсе не трудно. — В голосе Кэролайн сквозило презрение. — Вы были куда менее застенчивы, когда мистер Салинас спросил, способны ли были эти сведения сами по себе сорвать кампанию мистера Паже. Почему бы вам и теперь не высказать свое откровенное суждение? — Она помолчала и добавила: — В интересах общества, разумеется.

— Я допускаю, что это могло бы навредить ему, — произнес Слокам, по-прежнему избегая смотреть ей в глаза.

— А мистер Ариас понимал это? — помедлив, спросила Кэролайн.

Джек растерянно оглянулся на Виктора, но тут же взял себя в руки.

— Он был мертв. Как вы сами справедливо отметили.

— Но ведь на момент вашего первого разговора с ним он еще не мог быть мертв, не так ли? — с ядовитой улыбкой поинтересовалась Мастерс.

Слокам вновь устремил недоумевающий взгляд в сторону обвинителя.

— Вы когда-нибудь говорили с мистером Ариасом? — рявкнула Кэролайн.

Слокам нехотя перевел на нее взгляд.

— Да.

— Когда это было?

— После того как мне на глаза попалась статья в «Инкуизиторе». Я хотел написать об этом подробнее.

— Так это не мистер Ариас привлек ваше внимание к статье в «Инкуизиторе»?

— Нет, — произнес Слокам, беспомощно озираясь.

— А кто же?

— Мой источник.

Кэролайн удовлетворенно кивнула.

— Ваш приятель-«консультант». Как это я сама не догадалась? И что же сказал ваш источник во время первого разговора?

— Он просто отправил мне копию статьи. Посмотреть, заинтересует ли меня этот материал.

— А когда вы впоследствии позвонили мистеру Ариасу, он случайно не попросил заплатить ему?

— Он не сказал этого прямо, — ответил Слокам, потупив взгляд. — Он спросил, платим ли мы за интервью.

— И что вы ответили?

— Что сам я не обладаю данной компетенцией.

— Как отреагировал мистер Ариас?

— Он хотел знать, кто еще заинтересовался бы его сведениями и не могу ли я поговорить с нужными людьми.

Паже почувствовал отвращение к этому человеку. На скамье присяжных Джозеф Дуарте в презрительной мине плотно сжал губы.

— Что вы ему ответили? — спросила Кэролайн.

Слокам посмотрел в сторону и лишенным выражения голосом произнес:

— Что я не имею права раскрывать свои источники.

Не сводя с него испытующего взгляда, адвокат поинтересовалась:

— Но ведь вы сообщили вашему источнику о заинтересованности мистера Ариаса, верно?

Последовала долгая пауза.

— Да.

— Прекрасно, — надменным тоном изрекла женщина. — Похоже, вы помогли им договориться заочно. И, насколько я понимаю, любой, кто знал о вашем источнике — или о стоявшем за его спиной политике, — мог поставить последнего в весьма затруднительное положение, верно?

— Полагаю, это так.

Мгновение подумав, Кэролайн тихо спросила:

— В том числе мистер Ариас, правда? Человек с природным даром к шантажу.

— Протестую, — заявил Салинас. — Ответ на этот вопрос может быть только гипотетическим.

— Поддерживаю, — произнес судья Лернер и обратился к Кэролайн: — Адвокат, по-моему, все и так поняли, что вы хотите сказать.

Мастерс с вежливой улыбкой поклонилась судье.

— Мы переменим предмет разговора, Ваша честь. — И, повернувшись к Слокаму, спросила: — Если абстрагироваться от вашей нездоровой страсти к «жареным» фактам, вроде тех, что предоставил ваш источник, ведь вы рисковали жизнью, решившись на подобную публикацию? Я правильно понимаю?

Слокам в недоумении уставился на нее.

— Мне не очень ясна суть вопроса.

— Ну как же? Учитывая, каким страшным голосом говорил с вами по телефону мистер Паже, неужели вы не опасались за личную безопасность?

Джек скрестил руки на животе.

— Я этого не утверждал. Сказал только, что он был разгневан.

— И вы не испугались, что мистер Паже разделается с вами? — с притворным восхищением в голосе поинтересовалась адвокат. — Вы смелый человек, мистер Слокам. Скажите, у вас были основания полагать, что мистер Паже предрасположен к насилию?

— Я не знаю.

— Да или нет, — не отступала Кэролайн.

Слокам, помолчав, ответил:

— Нет. Конкретных оснований у меня не было.

— А вам известно мнение мистера Паже по поводу насилия в нашем обществе? В том числе его мнение относительно контроля над огнестрельным оружием?

Очередная пауза.

— Да.

— А вы случайно не присутствовали на выступлении мистера Паже перед Калифорнийской ассоциацией главных редакторов, которое состоялось вскоре после того несчастного случая, когда некий выживший из ума отец семейства расстрелял семерых детей в детском садике?

— Да, присутствовал.

Кэролайн обратилась к судье Лернеру:

— Ваша честь, мне хотелось бы показать свидетелю видеозапись этого выступления — это всего минут десять, — а затем задать несколько коротких вопросов.

Салинас поднялся с места.

— Протестую, Ваша честь. Это судебный процесс, а не политическая сходка. И речь мистера Паже, которую он произнес, исходя из своекорыстных интересов, не имеет никакого доказательного значения.

— Вздор. Выступление имело место задолго до смерти мистера Ариаса. Полагаю, что то искреннее отвращение, которое мистер Паже питает к оружию, а также к насилию, весьма убедительно показывает, мог он застрелить мистера Ариаса или нет. — С этими словами она повернулась к Джеку. — Кроме того, это поможет нам понять, были ли у данного свидетеля — который столь усердствовал, представляя свою реакцию на справедливое возмущение мистера Паже едва ли не актом журналистского героизма, — были ли у него малейшие основания полагать, что образ жизни мистера Паже не согласуется с теми убеждениями, которые он излагал публично.

Лернер задумчиво приложил палец к губам.

— Необычный сегодня денек, — рассеянно пробормотал он и добавил: — Запускайте пленку, мисс Мастерс.

Зал погрузился в полумрак, и на телевизионном экране замелькали черно-белые полосы; присяжные сидели с сосредоточенными лицами, словно зрители в кинотеатре.

— Что ты об этом скажешь? — шепнула адвокат.

— Скажу вот что, — отозвался Крис. — Этому парню конец. Но это еще не все. Теперь его пресловутый «источник» представляет серьезную проблему для обвинения. Я не могу поверить, что Виктор этого не осознает.

В темноте Кэролайн повернулась к нему.

— Думаю, он все прекрасно понимает, Крис. Здесь идет какая-то тонкая игра. Подозреваю, что Виктор подставил Маккинли по причине, которая не имеет отношения ни к тебе, ни к этому делу.

Внезапно взгляд Паже приковало его собственное изображение на экране — изображение человека, страстно излагающего свои убеждения. В тот день были зверски убиты несколько детей.

«У меня нет никакого оружия, — услышал Паже свои слова. — Кроме как в армии, я никогда не стрелял. Возможно, поэтому мне нетрудно заметить, что в Америке стрелковое оружие в основном применяют те, кто грабит бакалейные лавки или совершает преступления на бытовой почве…»

Голос его дрожал от гнева; Паже с болью вспоминал, что он чувствовал в тот день. Но теперь, слушая самого себя, Крис испытывал скорее горечь, чем гнев. Горечь оттого, что погибли дети; оттого, что сейчас он не мог сказать, что думает. Горечь оттого, что сейчас все его страстные слова нужны были ему одному, дабы смыть позор обвинения в убийстве человека.

Паже повернулся в сторону жюри. В полумраке присяжные являли собой призрачную череду фигур, словно сошедших с барельефа: Мариан Селлер, сочувственно наклонившая голову; Луиза Марин, жадно внимающая каждому слову. Кэролайн рядом с Паже не сводила глаз с экрана.

— Ты так и не стал политиком, — пробормотала она. — Об этом остается только жалеть.

Паже был искренне признателен ей; она дала возможность присяжным услышать его другой голос, отличный от того, каким он звучал на пленке с записью его допроса Монком. Кристофер понял: как бы все ни повернулось в дальнейшем, эта дата запомнится как день поражения Салинаса.

Когда экран погас и зажегся свет, все увидели, что Кэролайн Мастерс стоит, вперившись тяжелым взглядом в Слокама.

Присяжные, затаив дыхание, ждали, что она скажет дальше.

— Что же, — наконец нарушила она молчание. — Уверена, всем теперь понятно, как вы усердствовали, чтобы избавить нас от кандидатуры мистера Паже. А сейчас, если не возражаете, несколько вопросов.

14

— Нам надо поговорить, — предложил Паже Кэролайн.

— О чем?

— Об этом свидетеле, которого Виктор собирается заслушать завтра. А кроме того, о версии, что мы представим присяжным.

Они находились в кабине лифта, направляющегося в подземный гараж. По договоренности с судьей Лернером репортеры не были допущены к ним. Кэролайн, сжимая в руке портфельчик с документами, стояла, прислонившись к стене кабинки; на губах ее блуждала загадочная улыбка.

— Что касается нашей версии, — произнесла она, — то у нас богатейший выбор. Для начала необходимо знать, намерен ли ты давать показания.

Паже невольно улыбнулся; Кэролайн обладала необычайно острым умом, и он был уверен, что адвокат просчитала все возможные варианты — до мельчайших нюансов. И она прекрасно понимала: ее заключительное слово будет зависеть от того, что скажет последний свидетель Салинаса.

— Мне просто не хочется, чтобы ты попала впросак, — пробормотал Крис.

— Кристофер, — Кэролайн вздохнула с нарочитым облегчением, словно у нее гора с плеч свалилась, — что бы я делала без твоей помощи.

Она так искусно изображала хрупкую женственность, что Паже рассмеялся:

— Видел бы тебя сейчас мистер Слокам: несчастную женщину, несущую нелегкий груз своих профессиональных обязанностей.

Лицо Мастерс исказила гримаса.

— Этот тип произвел на меня не самое приятное впечатление.

— Это было заметно, — сказал Паже.

В следующее мгновение двери лифта открылись.

Они подошли к машине.

— Ну хорошо, — произнесла Кэролайн. — Куда же мы направимся?

— Мне надо на часок заглянуть домой — посмотреть, как там Карло. Ему приходится нелегко. — Паже занял место справа и, когда женщина села за руль, добавил: — Я бы с удовольствием пригласил тебя поужинать с нами, но мне не хочется вести эти разговоры при нем. По ряду причин.

Кэролайн понимающе кивнула.

— Мне все равно надо принять душ, — сказала она, включая зажигание. — Может, придешь ко мне? Так было бы проще — по крайней мере, для меня.

Паже посмотрел на нее, не в силах скрыть удивления; Кэролайн так ревностно охраняла свою частную жизнь от посторонних глаз, что Крис и представить не мог оказаться когда-нибудь у нее дома.

— Я не возражаю, — ответил он. — Скажи только, как к тебе доехать.

Жилище Кэролайн Мастерс представляло собой удобный пентхаус на крыше четырехэтажного здания в районе Телеграф-Хилл. Войдя, Паже заметил, что женщина, одетая в серые шерстяные брюки и черный свитер, выглядит немного смущенной. Но уже в следующее мгновение его внимание привлекла открывавшаяся взору через огромное, во всю стену, окно величественная панорама города: яркий силуэт моста через залив и горящие огнями небоскребы финансовых кварталов, где они оба работали, — здание «Трансамерика Пирамид», четыре башни Эмбаркадеро-центра, ступенями возвышавшиеся на фоне кромешной тьмы сливавшегося с ночным небом залива. Паже внезапно поразило, как редко в последние дни он видел свет Божий.

— Красиво, — вырвалось у него.

— Спасибо, — ответила Кэролайн. — Хочешь бокал вина?

— Если есть что-нибудь открытое.

— «Монтраше». Не возражаешь?

— Ничуть. — Паже про себя улыбнулся: изысканное французское вино удивительно сочеталось с обликом Кэролайн, которая в своей упрямой эксцентричности, должно быть, считала калифорнийские марки вин чересчур обыденными. Он проследовал за ней в гостиную, не забывая смотреть по сторонам. Апартаменты были убраны со вкусом, при этом безо всякой нарочитости; среди современной мебели встречались редкие старинные предметы, вроде кресла-качалки или дубового шведского бюро, которые, как отметил про себя Паже, скорее достались Мастерс по наследству, нежели были куплены. Это напомнило ему, что он почти ничего не знает о ней, за исключением того, что она была выходцем из Новой Англии. Судя по всему, Кэролайн, как и сам Паже, унаследовала также какие-то деньги. Иначе невозможно было представить, чтобы эту квартиру она приобрела на то скромное жалованье, которое получала, работая двадцать лет общественным защитником или судьей, даже с учетом полугода работы на «Кеньон энд Уокер».

Кухня была просторная и уютная; все свидетельствовало о том, что здесь одна-единственная хозяйка, делающая то, что ей нравится.

Кэролайн протянула Паже бокал вина.

— Спасибо, — поблагодарил он.

Она молча пригубила вино, словно поглощенная какими-то мыслями, но в следующее мгновение спросила:

— Может, выйдем на крышу? Хороший вечер, к тому же мы целый день словно в заточении.

Не дожидаясь ответа, она поднялась, и Крис прошел за ней в гостиную, в углу которой оказалась витая чугунная лестница наверх. Поднявшись, они попали в небольшое помещение, из которого вышли в садик на крыше, где в деревянных ящиках росли кусты и стояли стол и четыре кресла; стеклянные стены защищали от ветра. Отсюда открывался вид на многие мили вокруг, словно Кэролайн постаралась создать на этом клочке некое подобие идеального, в ее представлении, мира, где находила покой и уединение. Паже вдруг подумал, что, если бы не Карло, он и сам, наверное, предпочел бы такой образ жизни.

Он подошел к краю.

— Невероятно, — вырвалось у него.

— Тебе нравится здесь? — спросила женщина.

Паже повернулся к ней; она наблюдала за ним из глубины этого уютного дворика.

— Очень, — просто ответил Крис.

Кэролайн вернулась к выходу и зажгла свет; от растений поползли причудливые тени.

Они сели за стол друг напротив друга; выражение глаз Мастерс было исполнено загадочного очарования, и невозможно было догадаться, о чем она сейчас думает.

— Можно задать тебе один вопрос? — спросил Паже.

— Смотря о чем, — с улыбкой ответила она.

Паже откинулся на спинку кресла.

— Скажи на милость, как тебя угораздило стать адвокатом по уголовным делам?

Кэролайн понимающе усмехнулась, словно она предвидела этот вопрос, хотя и считала его немного легкомысленным.

— «Такая обаятельная особа…» — ты это хочешь сказать? — сухо проронила она. — Может, мне следовало стать профессором права и сочинять монографии по антитрастовому законодательству. Или специалистом по финансам и сидеть в какой-нибудь конторе на Уолл-стрит. В этой роли я, скорее, вижу тебя.

— Ну, со мной все иначе. Дело Мэри Карелли явное исключение. В основном же моими клиентами были люди, которые никогда не применяли оружия и не имели неприятностей с полицейским на улице, — банкиры и подобная им публика. Тогда как твою клиентуру в большинстве случаев составляли убийцы, насильники, вооруженные грабители и похитители автомобилей.

— Не спорю — ты всегда представлял интересы наиболее благовоспитанной элиты криминального мира, — сказала Кэролайн, поднеся бокал к губам. — Вот почему защищать тебя самого такая трудная штука.

От неожиданности Паже расхохотался.

— Приятно наблюдать, как ты смеешься, — произнесла женщина. — Даже если это всего лишь ирония, а не наслаждение жизнью.

Крис горько усмехнулся.

— Потому что, как ты справедливо отметила, тебе достаются все шишки. Кстати, ты не ответила на вопрос.

— Это насчет уголовного права? — Кэролайн обвела задумчивым взглядом вечернее небо и залитый огнями противоположный берег залива. — По правде говоря, я не имела четкой программы действий. Просто на каком-то отрезке, когда мне было за двадцать, я вдруг поняла, что занята бесконечными поисками себя; что делаю совсем не то, что предназначено мне судьбой; что живу чьей-то чужой жизнью. Вот и все: в итоге я пошла своим путем. — Казалось, Кэролайн решила не откровенничать дальше. — Занятия уголовным правом меня вполне устраивают. К тому же у меня это неплохо получается.

Последняя фраза означала, что предмет разговора можно считать исчерпанным; к Паже вновь вернулось то странное ощущение, которое он испытывал в обществе Кэролайн — смущающее душу ощущение (которое, впрочем, всегда оказывалось обманчивым), что вот-вот поймет Мастерс. Как бы то ни было, сейчас в руках этой непостижимой женщины оказалась судьба его самого и его сына.

— Не просто неплохо, — наконец произнес он. — Лучше, чем у большинства.

Кэролайн с улыбкой пожала плечами, но не стала кокетливо возражать ему. «Мы взрослые люди, — красноречивее всяких слов говорил этот жест. — К чему притворяться?»

Паже пригубил вино, ощутив на языке его терпкий вкус и богатый букет.

— Как Тереза? — спросила Кэролайн.

Паже помолчал, разглядывая бокал с вином на свет, затем промолвил:

— Ты имеешь в виду — как она сама или как ее дела?

Кэролайн на мгновение задумалась.

— И то и другое, полагаю.

Паже попробовал убедить себя, что не обязан быть откровенным, но почувствовал, что ему необходимо именно это.

— Для Терри все складывается непросто. Отчасти из-за Елены. Отчасти оттого, что нам обоим сегодня приходится непросто. — Он заглянул Кэролайн в глаза. — В душе она не уверена, что это не я.

Во взгляде Мастерс сквозило недоверие; Паже показалось, что ей тяжело смотреть ему в глаза.

— Для юриста двойственность в отношении — это норма, — успокоил ее Паже. — Когда речь о влюбленных — это болезнь.

Кэролайн улыбнулась одним краешком рта:

— Значит, мне простительно?

— Всегда.

— А Терри?

Паже погрузился в глубокую задумчивость; затем словно со стороны услышал звук собственного голоса:

— Не знаю. Право, не знаю.

Женщина пристально наблюдала за ним.

— Она хорошо выступала, — заметила она. — Особенно если допустить, что твои слова — правда.

В глазах Кэролайн был немой вопрос: сказала ли Тереза неправду ради его спасения. Теперь Паже самому было тяжело поднять взор.

— Возможно, когда закончится суд, — пробормотал он, — во всем этом появится какой-то смысл. И моя жизнь обретет смысл. Сейчас она бессмысленна.

Кэролайн с минуту молчала, потом осторожно произнесла:

— Между «сейчас» и «потом» предстоит кое-что сделать. Ты, кажется, хотел поговорить об этом.

Крис кивнул.

— Да, верно, — согласился он, мимолетно подумав, что Кэролайн все же удалось избежать разговоров, касающихся ее самой.

— Что же, — проговорила Мастерс, допив свое вино. — На завтра назначен допрос последнего свидетеля со стороны обвинения — это женщина, которая заявляет, что видела, как ты выходил из квартиры Рики. Стоит подумать о том, что же мы имеем.

Паже показалось, что с тех пор как он вышел из зала суда, ни о чем другом и не думал.

— Тебе придется импровизировать по ходу дела, — промолвил он. — Однако мы должны исходить из того, что это все же было самоубийство. Правда, здесь Салинас хорошо постарался. Все показания Лиз Шелтон, основанные на данных медицинской экспертизы, говорят в пользу версии об убийстве. Да и не один из тех, кого допрашивал Салинас — какую бы медвежью услугу ни оказали они посмертной репутации Рики, — ни один из них не верит в то, что Ариас был способен на самоубийство. Признаться, я и сам в это не верю. — Паже помолчал. — И все же мы можем прибегнуть к версии о самоубийстве как к линии защиты. Правда, если ты спросишь присяжных, во что те верят, готов поспорить — они выберут убийство.

— Согласна, — бесстрастно констатировала Кэролайн. — В этом случае нам остается уповать на то, что у них будут разумные основания для сомнения при вынесении приговора.

Паже кивнул.

— Их несколько. Первое — мотив убийства. Важно доказать главное. С одной стороны, если допустить, что я являю собой тип личности, склонной к убийству, тогда у меня было достаточно причин прикончить его. Но не меньше оснований для этого имелось и у Терри — хотелось бы мне того или нет, — и она ясно дала это понять. Ты же убедительно доказала, что я никогда не пошел бы на убийство — разве что ради спасения жизни Карло.

— К тому же, — задумчиво произнесла Мастерс, — у тебя никогда не было оружия. Если только пистолет не достался тебе по наследству — тогда все сходится: и возраст револьвера и ржавые пули. Но у них нет доказательства.

— Верно.

— Давай-ка лучше займемся теми доказательствами, которыми они располагают, — продолжала Кэролайн. — Поначалу казалось, что им удалось поймать тебя на ворсе от коврового покрытия Рики, найденного в твоем доме. Но Терри все объяснила. То же самое с твоей машиной. — Она испытующе посмотрела на него. — Наконец, злосчастные отпечатки на автоответчике — здесь Тереза превзошла самое себя. — Паже предпочел промолчать, и Кэролайн продолжала как ни в чем не бывало:

— В отношении алиби твои позиции особенно слабы, если говорить о том, где ты находился вечером накануне отъезда в Италию. Вольно или невольно Карло оказал тебе медвежью услугу: то обстоятельство, что все выглядело так, будто он говорит неправду, лишний раз напоминало о том, что никто не может подтвердить, что ты действительно был дома. Разумеется, кроме тебя самого.

Паже понимал — она прощупывает его слабые места, однако снова сделал вид, будто ничего не заметил.

— С другой стороны, — подхватил Крис, — сделав ставку на те десять тысяч откупных, полученных Рики от Коулта, ты обозначила зловещие и таинственные фигуры политиков и наркодельцов, которым все сошло с рук, благодаря вмешательству желающего отомстить мне окружного прокурора и стараниям надутого репортеришки, чей пресловутый источник — с этим мы оба согласны — куда более полезен как иллюзорный подозреваемый, нежели в качестве живого свидетеля. — Паже откинулся назад и вытянул ноги. — Едва ли вопрос о моем местонахождении повис в воздухе, то же самое можно сказать о ниточках, которые тянутся от найденной у Рики наличности. Даже Монк не отрицает этого. Наконец, твоими усилиями Рики превратился из обездоленного паренька-латинос в гнусного мошенника, а такие люди, случается, живут недолго. — Внезапно Паже охватило какое-то беспокойство, и он встал. — Сомневаюсь, что кто-то из присяжных спит и видит, как бы отомстить за него. Возможно, у них уже сложился образ Рики как человека, которого общество отторгает.

На лице Кэролайн блуждала задумчивая улыбка.

— Предположим, — спустя некоторое время промолвила она, — голосование присяжных назначено на завтра…

Паже вдруг стало страшно произнести вслух слова, которые давно бились у него в мозгу.

— В чем-то я ошибался, — наконец проговорил он. — Но думаю, на основании этих показаний они оправдают меня. Возможно, даже сам Лернер будет рекомендовать жюри принять такое решение.

— Согласна, — тихо произнесла Кэролайн. — Но что, если завтрашняя свидетельница будет настаивать на том, что она именно тебя видела выходящим из квартиры Рики? А я не смогу поколебать ее уверенности?

Паже принялся нервно вышагивать по садику.

— Тогда все меняется.

— В таком случае, — услышал он голос Мастерс у себя за спиной, — может, тебе стоит подумать о том, чтобы дать показания. Или пойти на сделку с Маккинли и добровольно признаться в совершении убийства по внезапно возникшему умыслу? Потому что иначе тебе действительно придется туго.

Паже ощутил тошноту.

— Предположим, — произнес он, стоя к ней спиной, — тебе удастся переломить эту дамочку. К какой тактике защиты должен прибегнуть я?

— А что ты сам думаешь по этому поводу?

Крис резко повернулся.

— Ровным счетом ничего. Ты вела дело таким образом, что исключила возможность применить какую бы то ни было тактику.

Кэролайн вскинула брови.

— В самом деле?

Паже коротко кивнул.

— Ты вела перекрестные допросы так, чтобы версию защиты озвучили свидетели обвиняющей стороны. То есть с расчетом на то, что я не буду давать показания. Положим, мы попробуем пригласить своего судебно-медицинского эксперта, с тем чтобы он оспорил заключения, сделанные Лиз Шелтон. Но нам вряд ли удастся найти такого профессионала, который бы не согласился с ней по существу, а все, что можно, ты и так сделала на перекрестном допросе. Прошло довольно много времени, когда Шелтон давала показания; присяжные уже успели подзабыть ее, и плохой эксперт только лишний раз напомнит им о том, насколько убедительны были доводы Лиз. Следовательно, эксперт отпадает. Что мы постарались бы сделать — так это очернить Рики в глазах присяжных. Но тебе это уже удалось.

Паже заметил, что Кэролайн снова улыбается.

— Наконец, — продолжал он свои размышления вслух, — можно пригласить свидетелей, которые подтвердили бы, что у меня непорочная репутация, что я добрый и деликатный человек, неспособный причинить зло ближнему. Но в этом смысле моими главными свидетелями являются Терри и Карло, которых ты уже допрашивала. Более того, тебе удалось навязать присяжным видеозапись моего выступления, где я с пафосом разглагольствую о контроле над огнестрельным оружием. — Кристофер замолчал, затем тихо произнес: — А приглашать других свидетелей, которые заявят во всеуслышание, какой я замечательный малый, значит напоминать присяжным, что сам-то я не способен что-либо сказать в свое оправдание, ведь так?

Кэролайн взяла бокал и, внимательно глядя из-под полуопущенных век на какие-то видимые только ее глазу деления, налила себе вина.

— Как насчет того, чтобы вызвать в качестве свидетеля Маккинли Брукса? — спросила она.

Теперь пришла очередь Паже улыбнуться.

— Кэролайн, ты ведь никогда не рассматривала такую возможность всерьез. Ни единой секунды.

— Почему бы нет?

— Потому что Маккинли выгоднее иметь в качестве зловещей фигуры некоего кукольника, дергающего за ниточки из-за кулис, чем живым свидетелем, который предстанет перед присяжными в виде эдакого дружелюбного политика, к тому же способного вещать тоном оскорбленной добродетели. Ты угрожала ему просто на всякий случай, чтобы заставить его согласиться на сделку. Если это потребовалось бы.

Кэролайн посмотрела на него долгим задумчивым взглядом.

— Итак, если мне удастся завтра сломать эту несчастную, мы с тобой квиты?

— Разумеется, — ответил Паже и не без иронии добавил: — Ты, наверное, уже сочинила свою заключительную речь? «Леди и джентльмены, надо отдать должное гению мистера Салинаса, он действительно все доказал в пользу мистера Паже…»

Кэролайн нахмурилась:

— А что, если я не смогу сломать ее?

— Сможешь, — тихо промолвил Крис. — Я же говорил, что ты лучшая среди лучших.

Паже ехал домой, предчувствуя бессонную ночь. Оставалось надеяться, что хотя бы Кэролайн удастся уснуть.

Квартира встретила его темнотой и подозрительной тишиной. Обычно Крис сразу мог определить, дома ли Карло, по каким-то неуловимым признакам догадываясь, что в данный момент сын сидит за учебником, разговаривает с приятелем или смотрит спортивную хронику. Сейчас дом казался замкнутым безвоздушным пространством, точно вся его жизнь съежилась и притаилась где-то в темном углу.

Паже поднялся по лестнице. Хотя было только половина одиннадцатого, а Карло любил полуночничать, под его дверью не было привычной полоски света.

В растерянности Паже остановился. Когда он уезжал на встречу с Кэролайн, сын показался ему полностью погруженным в себя; он безучастно наблюдал за отцом и даже не поинтересовался, куда тот собирается; похоже, он даже хотел поскорее остаться один. Крис не помнил, чтобы Карло говорил ему, что сам куда-то пойдет этим вечером.

Паже тихонько постучал в дверь.

Никакого ответа не последовало. Тогда осторожно, словно боялся увидеть бездыханное тело, он открыл дверь.

Карло — в майке и джинсах — лежал на кровати. Он встретил Паже взглядом, в котором странным образом сочетались настороженность и полнейшее равнодушие. Едва Крис вошел в комнату, в нос ему ударил стойкий запах марихуаны.

— С каких пор, — произнес он, — ты куришь эту дрянь?

— А ты не курил, что ли? — огрызнулся Карло довольно внятным, но вместе с тем будто существовавшим отдельно от него приглушенным голосом, наподобие эха. — А может, тебя удивляет, что я занимаюсь этим дома?

Перед Паже словно прокручивали фильм о проблемах отцов и детей в послевоенной Америке, в котором в ответ на родительское ханжество ребенок заявляет: «Мама, папа, вы что, возражаете против того, что я живу с Джонни. Или вы просто хотите, чтобы я притворялась, что не сплю с ним?» Паже вдруг ясно понял, что произошло.

Все предельно просто. Отношения родителей и детей-подростков неизбежно проходят испытание на двусмысленность и ложь — большую и маленькую. Детское ощущение собственной зависимости переплетается с затаенным чувством несправедливости. Родительское желание потворствовать своим прихотям и жить своей жизнью исключает доступ в эту жизнь детей. Но самым благополучным семьям, к которым Паже причислял и свою, удается во всей неразберихе отношений установить четкие границы, и нарушать их не позволено никому: это право ребенка на личную жизнь и право родителей устанавливать правила поведения, включая и некоторые табу. Хрупкий баланс сохранится до тех пор, пока одна из сторон — будь то взрослые или дети, ставшие взрослыми, — не поднимет на смех этот житейский принцип и не выбросит прочь как ненужный хлам.

Карло, вполне сознательно, нарушил границу.

— Что ты творишь? — горько спросил Паже.

Подросток лениво пожал плечами.

— У тебя же есть твой «мартини»…

Взгляд был застывший, зрачки расширены.

— Забавно, — ответил Крис. — Но ты меня не понял. Сейчас дело не во мне, а в тебе.

Карло снова пожал плечами.

— В этом нет ничего страшного…

— Но и ничего хорошего тоже. Что ты теперь скажешь насчет баскетбола?

Глаза у Карло широко распахнулись, словно ему только что показали нечто невиданное, но в следующее мгновение он закатился от хохота.

— Насчет баскетбола, — точно эхо звенел в ушах Паже насмешливый голос сына. — А что ты скажешь насчет твоего процесса, папа?

Кристофер присел на край кровати.

— Ну ладно, — помолчав, произнес он. — Я действительно сморозил глупость. Я должен был сказать, что люблю тебя и что мне небезразлично происходящее с тобой.

— Происходящее со мной? — В голосе Карло все еще сквозило недоумение, но уже не было откровенной враждебности. — Папа, оставь меня в покое. Я начинаю привыкать к тому, что происходит. Когда тебя больше нет рядом…

Паже почувствовал, что цепенеет.

— Я буду рядом.

— Ну конечно. Тебя никто не собирался обвинять. Потом, когда тебя все-таки обвинили, собирался все уладить. А потом я увидел, что ты не в состоянии этого сделать. — Голос сына звенел от негодования. — Как по-твоему, чем я занимался пару дней назад? Папа, ты втираешь мне очки. Неужели тебе не понятно, что теперь я уже точно знаю, когда ты пытаешься повесить мне лапшу на уши? Неужели ты считаешь, что только ты понимаешь меня?

Слова потрясли Паже; прошло то время, когда он мог уговорить сына, потом был слишком занят, чтобы вовремя понять это.

— Хорошо, — промолвил он наконец. — Я попал в серьезную передрягу. Но не потому, что это я убил Рики. — В отчаянии он покачал головой. — Боже мой, Карло, как бы мне не хотелось впутывать тебя во все это.

— Но я уже запутался в этом. — Карло приподнял голову, опершись локтями о кровать. — Я устал притворяться в угоду тебе. Сколько еще я должен, по-твоему, терпеть?

— Я не знаю.

Голос Карло зазвучал тверже:

— Папа, ты многого не говоришь мне.

Крис медленно опустил голову:

— Карло, есть вещи, о которых я не говорю ни одной живой душе. Потому что не могу.

Карло не сводил с него пристальных глаз.

— Почему?

— Потому что, в конечном счете, эти люди не отвечают за мои проблемы. И еще потому, что, открывшись, только наврежу самому себе. — Помолчав, он прибавил: — Сын, ты единственный, кому я рассказал хотя бы это.

Карло недоверчиво посмотрел на него и спросил:

— Ты не рассказывал даже Терри?

«Неужели, — подумал Паже, — запутавшись в этой веренице событий, Карло решил, что для отца Тереза важнее?»

— Да. Даже Терри.

Карло притих.

— Ты собираешься порвать с ней? — решился он.

— Не знаю. — У Криса заныло в груди. Он с горечью подумал о том, что, какое бы светлое будущее ни уготовано им, единственной реальностью был этот несчастный мальчик. — Может быть, мы уже сыграли в судьбах друг друга отведенные нам роли. Но мы с тобой будем вместе до конца.

Карло потупил взор.

— Мы с тобой стали почти чужими.

— Прости меня. Я совершил неосторожный поступок, и теперь мне приходится расплачиваться за это. Если бы я мог рассказать тебе, то сделал бы это. Но как я уже сказал, это касается не только меня.

— Ты знаешь, кто убил Рики? — спросил мальчик, подняв на него вопрошающий взгляд.

Он смотрел с пронзительной мольбой, словно страстно надеялся услышать слова, которые бы развеяли его сомнения.

— Могу только догадываться, — ответил Паже. — Возможно, Рики убил себя сам, хотя я и не уверен в этом. — Паже помолчал, стараясь подобрать нужные слова. — Что касается моего процесса, я делаю все от меня зависящее. И даже если ты не веришь больше ничему, верь хотя бы в то, что твой отец — блестящий юрист. Еще ничего не потеряно.

Карло горестно покачал головой.

— Это непросто, папа. Я больше не в состоянии уснуть. Я не могу даже поговорить с тобой.

— Можешь. О чем угодно, кроме процесса. И даже что касается этого — ведь мы обсудили, как обстоят дела. — Он положил руку на плечо Карло. — Через неделю, может быть, через две все кончится. Так или иначе.

Карло молча смотрел на него. «Почему, — подумал Паже, — этот разговор должен был начаться с того, что он уличил сына в курении марихуаны?»

— Кстати, о травке, — заметил он. — Одно время я тоже увлекался этим, но потом бросил. Нет смысла, да и потом от этого теряешь способность концентрироваться и как-то тупеешь.

— Смысл есть, — равнодушно проронил мальчик.

— Сбежать от реальности? Но это значит нажить себе лишнюю проблему.

Карло потер виски.

— Так ты не будешь давать показания?

— Нет.

Карло на минут задумался, потом протянул руку под кровать и извлек оттуда полный злополучного зелья пакет из-под сандвичей. Мгновение он держал пакет в руке, потом бросил на колени отцу.

— Можешь выкинуть, пап. Все равно мне не очень-то и понравилось.

15

Решающая свидетельница, которую представило обвинение, оказалась словно в энергетическом эпицентре зала суда под перекрестными взглядами взиравших в молчаливом ожидании присяжных; Кэролайн Мастерс, выглядевшей неестественно неподвижной; Салинаса, который, не сводя глаз со свидетельницы, задавал предварительные вопросы в сухой, даже жесткой, манере. Да и сам Джеред Лернер, казалось, вот-вот испепелит Джорджину Келлер взглядом.

Это была тщедушная, ничем не примечательная женщина лет семидесяти с лишним, когда-то работавшая учительницей и давно овдовевшая. Ее редеющие волосы были выкрашены в черный цвет, а лицо испещрено старческими пигментными пятнами. Миссис Келлер казалась разговорчивой и несколько беспокойной, что, возможно, указывало на предрасположенность к ипохондрии; в то же время груз свалившейся на ее хрупкие плечи ответственности давал о себе знать: она затравленно озиралась и беспрестанно моргала, словно перед этим длительное время провела в темноте, а затем ее поместили в залитый светом «юпитеров» павильон. Услышав низкий и скрипучий голос женщины, Паже содрогнулся: это был тот самый, идущий из мрачной глубины полицейской аудитории голос, который назвал его имя на опознании. Рядом с ней на треноге была прикреплена черно-белая фотография Паже.

Салинас перешел к делу. Кэролайн взяла ручку и, не переставая смотреть на свидетельницу, занесла ее над блокнотом. Присяжный Джозеф Дуарте сделал то же самое.

— Как расположена ваша квартира по отношению к квартире мистера Ариаса? — спросил Виктор.

Келлер поджала губы, словно это помогало ей сосредоточиться.

— Я живу в конце коридора, а мистер Ариас живет… то есть жил в соседней квартире, по левую руку от моей.

— Какое приблизительно расстояние от вашей двери до двери мистера Ариаса?

— Футов двенадцать. Максимум пятнадцать.

— Не насторожило ли вас что-нибудь вечером накануне вашего отъезда во Флориду?

— Да, да. — Келлер часто заморгала, точно у нее нервный тик. Потом сделала такой жест, будто поправляет очки на носу, которых на самом деле там не было, и наконец продолжала: — Я услышала шум, доносившийся из квартиры мистера Ариаса — стены у нас не слишком толстые, так что иногда мне было слышно, как он включает музыку или даже разговаривает со своей маленькой дочерью. Но на этот раз я услышала голоса, а потом — стук. Словно кто-то упал на пол.

— И этот шум вас насторожил?

— Да. — Джорджина рассеянно посмотрела в сторону жюри. — Понимаете, эти голоса. Это были голоса двух мужчин, которые, похоже, ругались друг с другом. Один, скорее всего, принадлежал мистеру Ариасу. Больше всего меня поразило то, что произошло после этого странного стука. Голоса внезапно стихли. Наступила тишина.

— Вы что-нибудь предприняли?

Келлер опасливо взглянула на Салинаса, точно ей было страшно вспоминать о том моменте, так или иначе связанном с гибелью Рики.

— Я подошла к двери, — робко произнесла она, — и приоткрыла ее, насколько позволяла дверная цепочка.

— Что же вы увидели?

На скамье присяжных Мариан Селлер подалась вперед, словно не желая пропустить ни слова из того, что скажет свидетельница.

— Сначала ничего. — Келлер повернулась к Паже и впилась в него пронзительным взглядом. — Потом меня испугал звук — это открылась дверь в коридоре. Я так вздрогнула, что задела цепочку.

— Вы больше не стали смотреть?

Женщина дернулась, словно подсознательно воспроизводя последовательность своих движений в тот момент. Паже вдруг ясно представил себе, как она, трясясь от страха, стоит за дверью и выглядывает в коридор.

— Нет, — наконец выдавила из себя Келлер. — Я снова посмотрела.

Зал замер. Паже вдруг понял, что эта странная женщина с причудливыми манерами сущий клад для Салинаса: она, казалось, не описывает, а заново переживает то, чему когда-то стала случайным свидетелем. Похоже, и Виктор наконец оценил миссис Келлер по достоинству, потому что принялся усердно кивать, как бы поощряя ее.

— И что же вы увидели? — стараясь говорить как можно мягче, спросил он.

— Мужчину, — едва не трепеща от ужаса, пролепетала Келлер. — Он вышел из квартиры мистера Ариаса.

— Вы могли бы описать нам этого мужчину?

— Да. — Джорджина начала запинаться. — Высокий. Лет тридцати пяти — тридцати восьми. На нем был серый пиджак… двубортный. Светлые волосы. Почти медные.

Келлер держала голову прямо и неподвижно, словно старалась не смотреть на Паже, полагаясь только на собственную память. Кэролайн казалась совершенно невозмутимой; лишь ее неестественно застывшая поза выдавала волнение.

— Опишите, как вел себя этот человек, — попросил обвинитель.

— Мужчина на мгновение остановился. Мне даже показалось, он заметил меня. Но я ошиблась. — Келлер перевела дух. — Он что-то держал в руке, вроде тетради или журнала. Потом переложил журнал в левую руку и принялся рассматривать правую. Потом сделал какое-то странное движение.

Келлер внезапно замолчала.

— Какое же? — нетерпеливо спросил Салинас.

— Он потряс кистью, словно она у него болела. Потом потрогал рукав и подвернул его. — Свидетельница робко потупила взор. — Как будто проверял, нет ли там пятен.

Паже уже понял, что Кэролайн не собирается вмешиваться.

— Миссис Келлер, видели ли вы в этот момент лицо этого мужчины? — выражавшим искреннее участие голосом осведомился Салинас.

Келлер вскинула голову и вперилась куда-то вдаль, точно снова оказавшись перед своей приоткрытой дверью.

— Да.

— Вы можете описать его?

Она кивнула и задумалась, собираясь с мыслями. Присяжные замерли с ожидании.

— Это было волевое лицо, — наконец раздался голос Келлер. — Нос с легкой горбинкой и раздвоенный подбородок.

Луиза Марин инстинктивно перевела взгляд на Паже. Остальные присяжные сделали то же самое. Паже чувствовал на себе эти изучающие взгляды, которые искали в нем черты, описанные Джорджиной.

— Миссис Келлер, вы видели этого человека раньше?

— Нет. Никогда.

— Осмотрев свой рукав, что он делал дальше?

— Он повернулся. — Келлер зажмурилась. — Но я боялась закрыть дверь, потому что он мог услышать. Я так и простояла, прислонившись к ней и прислушиваясь к его шагам, пока они не стихли. — Последние слова женщина произнесла почти шепотом.

— Вы позвонили в полицию? — осторожно спросил Салинас.

— Нет. — Свидетельница решительно тряхнула головой. — Я подумала, что это не мое дело. К тому же на другое утро я уезжала. К моей дочери во Флориду. Только спустя три недели, вернувшись домой, я узнала, что мистера Ариаса нет в живых.

— Когда вы вернулись, у вас была полиция?

— Приходил инспектор Монк. — Келлер на мгновение задумалась. — И его партнер. Инспектор Линч. Разумеется, я была потрясена случившимся.

— Вы рассказали им о мужчине, которого видели?

— Да. Они несколько раз просили описать его внешность.

— Что было дальше?

— Они показали мне карточку. Думаю, из газеты. — Келлер беспокойно провела ладонью по волосам, по-прежнему избегая смотреть в сторону Паже. — Мистер Салинас, я сразу узнала это лицо.

Виктор приблизился к треножнику с прикрепленной к нему фотографией Криса — это был снимок, сделанный во время процесса по делу Карелли.

— Инспектор Монк показывал вам именно эту фотографию?

— Да. — Келлер как завороженная смотрела на портрет Паже. — Этого человека я видела в тот день в коридоре.

— Вы уверены в этом?

Короткий кивок.

— Да.

На лицах присяжных появилось недоброе выражение, словно они уже предвосхищали жестокую неумолимость развязки. Паже видел такое и раньше: это был поворотный пункт, когда присяжные начинают — один за другим — признавать виновность обвиняемого. С того самого момента, как Келлер начала давать показания, Кэролайн едва ли взглянула в его сторону. Она так и не сделала ни одной записи в своем блокноте.

— А потом инспектор Монк пригласил вас на опознание? — спросил Салинас.

— Да.

— Расскажите, пожалуйста, как оно проходило.

— Меня привели в какую-то аудиторию в полицейском управлении. — Келлер произносила слова, словно находясь под гипнозом, описывала тайные обряды затерянных в джунглях Амазонки индейских племен. — Это походило на спектакль — сцена залита светом, а места для зрителей окутаны мраком. На этой сцене стояли шестеро мужчин, все в оранжевых робах, и каждый прижимал к груди порядковый номер. Они по очереди выходили вперед, поворачивались налево, направо, а инспектор Монк спрашивал меня, узнаю ли я этого человека.

— И вы узнали кого-нибудь?

— Да, — еще решительнее произнесла свидетельница. — Я попросила, чтобы один из них вышел вперед второй раз, мне хотелось убедиться, что я не ошиблась. На самом деле я узнала его, как только увидела на сцене.

Салинас расправил плечи, держа руки в карманах.

— Миссис Келлер, можете ли вы подтвердить, что именно тот человек находится сейчас в зале суда? — спросил он.

Джорджина Келлер наконец-то соизволила посмотреть в сторону Паже. Она вперилась в него долгим взглядом, точно желая убедиться, что все черты, описанные ею, на месте, затем решительно воздела руку.

— Я подтверждаю. Это обвиняемый. Мистер Паже.

Когда Кэролайн начала перекрестный допрос, голос ее казался немного приглушенным.

— Скажите, насколько широко была отворена дверь? — тоном праздного любопытства спросила она.

Келлер недовольно нахмурилась, потом закрыла лицо ладонями и уставилась в узкую щелку между ними.

— Вот так.

— Следовательно, два-три дюйма.

— Наверное, так. Но моя дверь открывается на правую сторону, а квартира мистера Ариаса слева. Так что я видела ее прямо перед собой.

Паже не мог не признать за этой дамой известной сообразительности. Кэролайн, казалось, лихорадочно ищет, за что еще можно ухватиться.

— Как долго, вы говорите, этот человек стоял, разглядывая сначала ладонь, затем рукав? — спросила она.

— Какое-то время. — Келлер напряглась. — Секунд десять, никак не меньше.

— Ведь вы были испуганы, правда?

— Да.

— Когда человек пребывает в таком состоянии, ему иногда может казаться, что время словно остановилось. Если хорошенько подумать, миссис Келлер, может, прошло все же меньше, чем десять секунд?

Молчание, затем кивок — словно помимо воли.

— Вполне вероятно.

— Может, это было всего пять секунд?

Келлер покачала головой.

— Этого слишком мало. Он успел посмотреть на кисть, а потом на рукав.

Мастерс склонила голову чуть набок.

— А вы видели его кисть?

— Да.

— Что-нибудь заметили?

— Я подумала, может, он ее ушиб. Как я уже говорила, мужчина потряс кистью.

Кэролайн удовлетворенно кивнула.

— А когда мужчина разглядывал свой рукав, вы смотрели туда же?

— Да.

— Вам что-то бросилось в глаза?

— Он стоял прямо под лампой. Мне показалось, я видела пятно — темные такие крапинки на сером фоне рукава.

Паже заметил, что с каждым новым вопросом Джорджина отвечает все хуже и хуже; похоже, Кэролайн начинала набирать очки.

— Миссис Келлер, как долго вы смотрели на руку этого человека? — спросила она.

Келлер недовольно покосилась на нее:

— Несколько секунд, не меньше.

Адвокат снова кивнула.

— А сколько секунд вам потребовалось, чтобы разглядеть пятна у него на рукаве?

— Еще несколько секунд.

— Пока вы были заняты разглядыванием его руки, а потом рукава, вы не поднимали глаз на его лицо? Я правильно понимаю?

Келлер замешкалась.

— Думаю, нет. Нет, не поднимала.

— Итак, из тех десяти секунд — а возможно, и меньше, — что этот человек оставался перед дверью мистера Ариаса, как долго вы видели перед глазами его лицо?

Келлер прищурилась и втянула щеки, что придало ей совершенно изможденный вид.

— Затрудняюсь ответить.

— Меньше пяти секунд?

— Возможно.

— Менее трех?

— Я не знаю, — скрипучий голос Келлер выдавал легкое раздражение. — Все, что я могу вам сказать, это то, что я ясно видела его лицо.

— Ясно? — удивилась Кэролайн. — Оно ведь было в тени, правильно?

— Что вы имеете в виду?

— Ну как же, миссис Келлер. Его лицо должно было находиться в тени. Ведь свет падал сверху.

Теперь внимание присяжных было приковано к Кэролайн. Но в этом скорее было больше вежливого любопытства, чем пристальной заинтересованности в происходящем. Паже прекрасно отдавал себе отчет, что в глазах жюри — после истории с фотографией и опознанием — он конченый человек; а опознание его здесь, в зале суда, стало последним ударом.

— Я не помню никаких теней, — упрямо твердила Келлер. — Я видела его, вот и все.

К удивлению Паже Кэролайн вдруг согласно кивнула ей.

— И вы никогда раньше его не видели, правильно?

— Правильно, — подтвердила свидетельница.

Крис интуитивно догадывался, что где-то в двух последних вопросах адвоката таилась ловушка, но пока не мог с уверенностью определить, где именно.

— А сколько прошло времени, пока к вам не зашел инспектор Монк с фотографией, на которой вы узнали этого человека? — спросила Мастерс.

— Около месяца.

— А сколько еще прошло, прежде чем вам предъявили его на опознании?

— Еще около месяца.

— То есть около двух месяцев после того, как вы видели этого человека выходящим из квартиры мистера Ариаса.

Келлер, несколько обескураженная, коснулась щеки ладонью.

— Вероятно, так. Но я могла сказать наверняка, что уже видела его.

Кэролайн изобразила живейший интерес.

— Позвольте, не получается ли так, что на опознании вы идентифицировали личность мистера Паже потому, что уже видели его фотографию?

Бестолковость Кэролайн явно начинала досаждать свидетельнице; она раздраженно затрясла головой.

— Я опознала его, потому что видела человека с фотографии раньше. Именно так я и сказала инспектору Монку.

Кэролайн впервые позволила себе улыбнуться.

— В таком случае, миссис Келлер, не откажите мне в любезности — взгляните еще на несколько снимков.

Свидетельница не успела и глазом моргнуть, как перед ней оказался картонный лист с наклеенными на него семью цветными фотографиями — отобранные Паже в окружной тюрьме волонтеры, одетые все как один в оранжевые комбинезоны и с порядковыми номерами в руках; сам Паже в таком же облачении и, наконец, групповое фото. Большая надежда Паже, заключенный-южанин по имени Рей, проходил под третьим номером. Лицо у него было куда более худощавое и бледное, чем у Криса.

— Как и было оговорено мистером Салинасом, — обратилась Кэролайн к Джорджине, — я представляю вам сделанные полицией фотографии людей, принимавших участие в процессе опознания. Вы можете показать мне мистера Паже?

— Да. — Вот он. Второй с конца.

— Как по вашему, справедливо ли будет сказать, что мистер Паже по своему росту, конституции, цвету волос и цвету кожи явно отличается от остальных?

Келлер искоса взглянула на снимки.

— Не считая мужчины под номером три.

— Вы, кажется, просили тогда, чтобы этот мужчина второй раз вышел вперед?

Келлер смешалась.

— Кажется, да.

— Зачем?

— Потому что сначала мне показалось, что в чем-то он напоминал того человека в коридоре, в общих чертах.

— В каких именно?

— Конечно, у него был другой цвет волос, более рыжеватый, и очертания лица — более мягкие, чем у того — в коридоре. Дело ведь не только в том, что они одинакового роста и сложения.

Кэролайн вела себя просто и ненавязчиво; она более походила на профессора, занятого поисками истины, нежели на сухого и дотошного адвоката, допрашивающего свидетеля. Паже все более и более убеждался, что Келлер угодила в западню, хотя по-прежнему не знал, с какой стороны Кэролайн нанесет удар.

— Итак, — резюмировала адвокат, — человек, которого вы видели в коридоре, был стройный, имел около шести футов роста, светлые волосы и принадлежал к кавказской расе. Верно?

— Да.

— Кстати, насчет возраста? — невинно спохватилась Мастерс. — Вы упомянули, что ему было лет тридцать пять на вид?

— Около того?

Кэролайн виновато улыбнулась.

— Но мистеру Паже сорок шесть.

Келлер нехотя повернулась в его сторону.

— Он выглядит моложе.

Адвокат окинула Паже критическим взглядом.

— Но не на десять же лет. Впрочем, уверена — мистеру Паже приятно это слышать.

По залу прокатился легкий смешок; даже Салинас сдержанно улыбнулся, видимо, приняв замечание Кэролайн за невинную шутку.

— Вам известно судебное дело, которое называлось «Народ против Карелли»? — внезапно переменила предмет разговора Мастерс.

Келлер утвердительно кивнула.

— Это дело вел мистер Паже.

— А я? — проронила Кэролайн. — Если помните, я была судьей.

— Да, да, — спохватилась женщина. — Мне даже показалось, что я вас узнала.

— В самом деле? Откуда?

Келлер в очередной раз смерила Кэролайн скептическим взглядом, подразумевавшим, что у той явно не в порядке с головой.

— По телевидению, — нетерпеливо пояснила Джорджина. — Вас каждый день показывали по телевидению.

У Паже вдруг мелькнула самоуничижительная мысль: «Это же у меня не в порядке с головой», — в одно мгновение до него дошел смысл интриги, которую плела Кэролайн.

— Следовательно, — добродушным тоном продолжала та, — если бы меня поставили среди пяти других женщин, вы бы все равно указали на меня как на судью, которая вела то самое дело?

Паже машинально посмотрел на Салинаса. Обвинитель уже был на ногах, как само воплощение бдительности.

— Протестую, — заявил он. — Это умозрительные рассуждения. Пока мисс Мастерс не предъявлено никакого обвинения, не имеет значения, помнит ее данный свидетель или нет.

Однако настроение Лернера, судя по азартному блеску у него в глазах и по тому, как он усилием воли пытается сдержать улыбку, определенно играло на руку Кэролайн.

— Отклоняется, — мгновенно отреагировал он. — Миссис Келлер, вы можете ответить на этот вопрос.

— Наверное, — нерешительно произнесла женщина. — Ведь я же узнала вас сейчас.

— Потому что видели меня раньше. По телевидению.

— Ну да.

Кэролайн перешла в атаку.

— Так же, как и мистера Паже.

Келлер снова отчаянно заморгала, растерянно глядя по сторонам.

— Когда я опознала мистера Паже, мне еще и в голову не приходило, что это тот самый. Даже на опознании.

— Но до опознания вы уже видели мистера Паже, верно? По телевидению.

Едва заметный кивок.

— Да, это так.

Адвокат с любопытством взирала на нее.

— Скажите, миссис Келлер, вы верите, что Мэри Карелли сделала это? Что это она убила Марка Рансома?

Келлер покачала головой.

— Трудно сказать. У меня так и не сложилось определенного мнения, хотя я регулярно смотрела передачи об этом процессе.

Кэролайн изумленно вскинула брови.

— Вы смотрели каждый день?

— Почти.

— Процесс Карелли продолжался около двух недель, так?

— Протестую, — выпалил Салинас. — Вопрос неуместен.

Лернер воздел руку.

— Посерьезнее, прошу вас, мистер Салинас. — Затем повернулся к Кэролайн: — Продолжайте, пожалуйста.

— Миссис Келлер? — тотчас напомнила о себе Кэролайн.

— Около двух недель, вы говорите? — задумчиво пробормотала свидетельница. — Да, пожалуй где-то так.

— Таким образом, еще до того, как инспектор Монк предъявил вам фото, вы однажды имели возможность воочию наблюдать за мистером Паже — в течение двух недель, ежедневно. По телевидению.

— Верно. Но в реальной жизни я его не видела, — упрямо отрезала Келлер.

— Согласна, — сухо промолвила Кэролайн. — Но в тот момент, когда инспектор Монк показал вам снимок, вы были уверены, что вам знакомо лицо мистера Паже.

— Все правильно. Просто его лицо еще не ассоциировалось у меня с его именем.

— А когда вас пригласили на опознание, вы уже видели фотографию мистера Паже. А еще раньше видели его по телевидению.

В глазах Келлер появилось затравленное выражение.

— Да, это так.

— И хочу еще раз повторить — вы были уверены, что уже видели это лицо?

— Да.

Кэролайн понизила голос почти до шепота:

— Однако того человека, которого вы заметили в коридоре, вы никогда прежде не видели, так?

Келлер взирала на нее оцепенелым взглядом. Паже было знакомо это состояние беспомощного смятения, когда свидетель начинает терять волю. Адвокат сделала шаг вперед.

— Миссис Келлер, хотите, мы попросим судебного секретаря зачитать ваш предыдущий ответ? Там, где вы утверждаете, что никогда прежде не видели человека, который попался вам на глаза в коридоре?

Келлер растерянно перебирала пальцами прядь волос, затем, словно спохватившись, пробормотала:

— Да, я это говорила.

— Значит, того человека, которого вы заметили в коридоре, вы никогда прежде не видели? — повторила Кэролайн свой вопрос.

Потупившись, Келлер устало покачала головой.

— Нет.

— И вы не узнали в нем Кристофера Паже?

— Нет.

— И пока вам не предъявили его фотографию, вы также были уверены, что никогда прежде не встречали Кристофера Паже, если можно так выразиться, живьем. Верно?

— Наверное, так. — Келлер сникла. — У меня путаются мысли.

Паже вдруг увидел перед собой ошеломленные лица присяжных; Джозеф Дуарте лихорадочно перелистывал страницы своего блокнота и черкал по написанному. Но это было еще не все.

— Ну что вы, миссис Келлер, вы прекрасно владеете собой, — не унималась Кэролайн. — Скажите, правда, что вы узнали мистера Паже на фотографии, потому что видели его на процессе Карелли?

Безучастно глядя перед собой, свидетельница снова принялась теребить пальцами волосы:

— Возможно, это была одна из причин, по которой я узнала его.

— Правда ли также то, что, когда вы указали на него во время опознания, вы сделали это, поскольку узнали его по фотографии и по телевизионным передачам?

— Все может быть, — вяло пробормотала Джорджина, затем неожиданно упрямо добавила: — Но мне все же кажется, что я узнала мистера Паже в коридоре.

Окинув ее тяжелым взглядом, Кэролайн достала из кармана пиджака пластмассовый пузырек и подняла его так, чтобы было видно присяжным.

— Миссис Келлер, вам знаком этот предмет? — спросила она.

Келлер бросила растерянный взгляд на Салинаса.

— Это похоже на пузырьки, в которых мне обычно отпускают мои снотворные таблетки.

Паже подумал, что не будь он ко всему привыкшим юристом и не проходи сейчас обвиняемым по делу об убийстве, то едва ли смог бы вынести это зрелище.

Кэролайн подошла еще ближе к свидетельскому месту.

— Вы правы. Вы давно принимаете эти таблетки?

— Почти год.

— Каждый вечер?

— Да.

— В котором часу?

— За полчаса до того, как ложусь спать.

— Какое действие они оказывают на вас?

— Это помогает мне уснуть, — равнодушно промолвила Келлер.

— То есть от них вы чувствуете сонливость?

— Да, это правда.

— И вы становитесь рассеянны?

— Возможно. У меня не было случая определить это.

— Тогда скажите вот что. В тот вечер, когда вы в течение секунд пяти или около того наблюдали за вышедшим из квартиры мистера Ариаса мужчиной, на лицо которого вероятно падала тень — в тот момент вы уже приняли таблетку?

Келлер потерла запястьем лоб. Казалось, она ушла в себя, отрешившись от всего, что происходило в этом зале.

— Я не помню, — чуть слышно пролепетала она.

— Но ведь это вполне возможно, так ведь? Прошу вас, это крайне важно.

Келлер наморщила лоб, мучительно стараясь соединить в сознании обрывочные воспоминания того вечера.

— Я не помню, — дрожащим голосом проронила она. — Может, принимала, а может, нет. Так что я вынуждена признать, что это возможно.

— Я тоже допускаю такое, — согласилась Кэролайн. — Прежде чем вы уснули, сколько времени прошло после того, как увидели мужчину в коридоре?

— Не знаю. Помню, что я чувствовала себя уставшей. Может быть, полчаса.

— Вы, кажется носите очки? — чуть склонив голову набок, спросила Кэролайн.

— Да. Но только для чтения. У меня дальнозоркость.

Паже обратил внимание, что Мастерс медленно направляется к треноге с фотографиями.

— Вы были в очках в тот вечер, когда увидели того человека?

— Нет. Я уже сказала, что пользуюсь ими только для чтения.

— Скажите, вы можете еще раз взглянуть на эту фотографию и назвать мне номер, под которым здесь значится мистер Паже?

Паже догадался, что Келлер непременно вынуждена будет прищуриться. В зловещей тишине под пристальными взорами присяжных Келлер долго всматривалась в висевшую на треноге фотографию.

— Пять, — наконец вымолвила она.

— В самом деле, — заметила Кэролайн. — Позвольте мне ненадолго вернуться к вашим показаниям относительно услышанных вами голосов и стука, напомнившего вам звук рухнувшего на пол тела. У вас хороший слух, миссис Келлер?

Келлер распрямила плечи.

— Отменный.

Кэролайн удовлетворенно кивнула.

— А в промежутке между тем моментом, когда вы услышали стук, и другим, когда увидели в коридоре мужчину, слышали ли вы еще что-нибудь?

Келлер смешалась.

— Вроде, больше ничего.

Мастерс помолчала и тихо спросила:

— И выстрела тоже не слышали?

Дуарте вздрогнул и оторвался от записей. Келлер надолго задумалась; зал напряженно молчал.

— Нет, — вымолвила она, — не слышала.

— Благодарю вас, миссис Келлер, — с любезной улыбкой произнесла Кэролайн. — У меня больше нет вопросов.

Адвокат повернулась и, сохраняя бесстрастное выражение, направилась в сторону Паже. Боясь только одного — что присяжные поймут по блеску ее глаз, какие приятные мгновения она сейчас переживает.

Когда она села на место, Паже прошептал:

— Гениальное полотно.

— Гениальный этюд, не более. — Кэролайн понизила голос до шепота, увидев, что Салинас приготовился выступать. — Этой бедной леди была уготована участь Шалтая-Болтая в тот самый момент, когда ее соседка проболталась Джонни Муру, что та на протяжении двух недель кряду не могла говорить ни о чем другом, кроме процесса Карелли. Ни королевская рать, ни даже сам Виктор Салинас не смогут собрать бедолагу Шалтая-Болтая. — Она вопросительно посмотрела на Паже. — Так что, отказываемся от сделки с Бруксом?

— Никакой сделки, — ответил Крис и, минуту поразмыслив, добавил: — И никаких свидетелей защиты.

Повторный опрос стороной обвинения, выставившей данного свидетеля, как и предполагала Кэролайн, продолжался недолго.

Салинас сделал все, что мог. Да, подтвердила Келлер, она считает, что человек в коридоре и Кристофер Паже это одно и то же лицо. После того как ей предъявили фотографию и вызвали для опознания, она не связала этого человека с именем Паже — для нее он был мужчиной из коридора. Если бы в тот злополучный момент женщина надела очки, то вообще ничего не разглядела бы; что касается снотворных, то она была слишком напугана, чтобы поддаваться сонливости. Слушая ответы Келлер, Мастерс потеряла всякое представление о том, кого же та все-таки видела на своей лестничной клетке — впрочем, это, по-видимому относилось и к самой Джорджине. Насколько Кэролайн могла догадываться, это действительно был Крис Паже. Однако ее предположения имели столь же малое значение, как и тщетные попытки Виктора реабилитировать в глазах присяжных своего центрального свидетеля, оказавшегося на поверку скоропортящимся продуктом.

Когда опрос подошел к концу и присяжных распустили, Кэролайн обратилась к судье Лернеру с просьбой провести заседание при закрытых дверях.

Салинас с мрачным видом готовился принять неизбежное. Лернер сидел, развалясь в мягком кресле, и изредка бросал сочувственный взгляд на незадачливого обвинителя. Кэролайн понимала, что это значит; ей доводилось оказываться в таком положении.

— Однако пятница сегодня, — вежливо улыбнувшись Кэролайн, произнес Лернер. — Уже не хотите ли вы заставить меня работать?

Кэролайн улыбнулась в ответ.

— Ни в коем случае, Ваша честь. Какая может быть работа во время уик-энда. Мне хотелось только представить наши соображения о линии защиты.

Судья кивнул.

— Что же, слушаю вас.

— Защиты не будет, — сказала Мастерс и украдкой взглянула на Салинаса, весь вид которого, казалось, говорил, что он готов мужественно встретить выпавшие на его долю испытания. — При сложившихся обстоятельствах мы не собираемся выставлять своих свидетелей. Однако прежде чем начнутся окончательные прения, я хотела бы ходатайствовать о прекращении дела за недостаточностью доказательств.

Судья с готовностью кивнул, как будто услышав то, что и ожидал.

— Тогда в восемь утра в понедельник. Однако все же не забудьте приготовиться к заключительным прениям. — Он посмотрел на Салинаса. — У вас что-нибудь есть ко мне, Виктор?

Салинас покачал головой.

— Пока нет.

— В таком случае мне хотелось бы затронуть один деликатный вопрос — я имею в виду пресловутый «источник» мистера Слокама. — Лернер повернулся к Кэролайн. — Связано ли ваше ходатайство — хотя бы частично — с тем, что в связи с позицией, занятой стороной обвинения, или из-за этого репортера вы были лишены возможности пригласить для дачи показаний важного свидетеля? Кем бы там ни оказался этот «источник».

Кэролайн медленно покачала головой.

— Нет, Ваша честь. Если заключительные прения состоятся, мы намерены лишь обратить внимание на двусмысленность, которую эта позиция породила. Однако мы уже согласились пойти на компромисс с мистером Салинасом. — С этими словами она повернулась к обвинителю. — Разумеется, если они с мистером Бруксом по-прежнему готовы к этому.

Виктор производил впечатление человека, раздираемого противоречивыми чувствами и старающегося не выказывать этого внешне: Кэролайн была глубоко убеждена, что Брукс приказал ему любой ценой сохранить в тайне источник Слокама. Она могла представить себе, что должен чувствовать одержимый честолюбивыми помыслами человек, вроде Салинаса.

— Окружной прокурор принял решение оставить за мистером Слокамом право не раскрывать свой источник, — выдавил из себя Салинас.

Лернер удовлетворенно кивнул.

— Тогда до понедельника. Посмотрим, что нам приготовила мисс Мастерс.

Это был финал.

— Кстати, — шепнула Кэролайн Салинасу, — мы не принимаем сделку с Маккинли. Но можете успокоить его — ему нечего опасаться.

Виктор равнодушно пожал плечами, сохраняя на лице непроницаемое выражение. Возможно, постигшее его разочарование было лишь плодом воображения Кэролайн. Друг за другом они вышли из кабинета судьи — невозмутимый Салинас и внешне невозмутимая, но втайне довольная успехом Кэролайн Мастерс.

Как никогда, она была уверена в том, что правильно сделала, поставив на Лернера. Интуиция подсказывала ей, что наступит понедельник, и он закроет дело.

И тогда Кристофер Паже победил.

16

Выходные не принесли неожиданностей. Паже, в отличие от Кэролайн, не льстил себя надеждой, полагая, что Лернер может как прекратить дело, так и передать его на усмотрение присяжных — в лояльности последних Паже Крис сильно сомневался. Мысль о скором исходе — дело закрыто, поиск новых доказательств прекращен — была заманчивой и мучительной одновременно. Минуты казались часами, часы — вечностью.

Это давало ему возможность спокойно подумать, но мысли бились невеселые. Паже было тяжело сознавать, что Карло и Терри ради него пришлось лгать и изворачиваться и что отношения с ними никогда не будут прежними. Это волновало Криса куда больше, нежели то, что происходило в реальной действительности, а именно — под его окнами, где сновали многочисленные репортеры и толкались съемочные группы. Публика предвкушала победу Паже. Однако победа тоже имела обратную сторону: если в понедельник он будет оправдан, все равно при виде его в сознании людей еще долго будет всплывать другое имя — Рикардо Ариас.

Он встретился с Терри только однажды. Ей звонила психолог, занимавшаяся с Еленой, и Тереза казалась крайне взволнованной, но говорила мало. Впервые, придя к нему, держалась скованно, а при встрече с Карло лишь коротко поздоровалась с ним и снова замкнулась в себе. Известие о том, что Паже окончательно отказался давать показания, она встретила с ледяным спокойствием, пожелав ему удачи и не задавая лишних вопросов. Пробыла она недолго.

Паже понимал, что независимо от того, выиграет он дело или проиграет, им с Терри предстоит непростое объяснение. У каждого из них болела душа, и каждого терзали сомнения, и только время могло все расставить по своим местам. Что-то подсказывало Крису: избежать окончательного разрыва — хотя бы ненадолго — им удастся лишь в случае вынесения ему обвинительного приговора, потому что тогда Терри сочтет себя не вправе оставить его. Мужчина понимал, что такое положение ни одному из них не принесло бы утешения, и был полон решимости сказать ей об этом.

Единственным светлым пятном оставался Карло. Паже знал истинную цену последней разыгранной Кэролайн партии, в которой она в пух и прах разгромила Джорджину Келлер. Для опытного и талантливого адвоката не секрет, что зачастую бывает не столь сложно доказать несостоятельность показаний свидетеля-очевидца, которые дилетанту, как правило, представляются убийственными. Но Карло не мог этого знать и воспринял последний успех как торжество справедливости, словно желая хоть как-то восполнить недостаток общения с отцом. Даже понимая, что оптимизм Карло — это скорее усилие воли, чем искреннее убеждение, Паже не отчаивался. Теперь, не смея гадать о своей участи, искренне радовался всякий раз, когда заставал сына в приподнятом настроении.

Он был прав, остановив свой выбор на Кэролайн, — снова и снова эта мысль проносилась в сознании Паже. Несмотря на жесткие условия, которые он поставил, адвокат блестяще справилась со своей задачей. Иногда Кристофер задавался вопросом: а смог бы он совершить нечто подобное? Приятно было чувствовать ее локоть; ее нахальная самоуверенность странным образом придавала ему сил, и он теперь даже в мыслях не мог представить на ее месте какого-нибудь усердного и докучливого зануду. Со временем Паже ощутил к ней искреннюю симпатию. Иногда он жалел, что не может рассказать Кэролайн всей правды.

Но для нее правда, вероятно, и не имела решающего значения. Кэролайн была профессионалом. Паже знал, что уик-энд она проведет за работой и подготовит безупречную заключительную речь. К утру понедельника Крис был почти уверен, что через несколько часов снова станет свободен.

Достаточно было увидеть выражение лица Салинаса, чтобы понять: случилось нечто непредвиденное.

Они ждали прихода судьи Лернера. Присяжных в зале не оказалось. Суетились репортеры, поставленные Лернером в известность, что Кэролайн собирается ходатайствовать о прекращении дела. Паже рассчитывал увидеть Виктора раздраженным и агрессивным; тот же, напротив, казался каким-то отрешенным и лишь изредка улыбался, словно думая о чем-то своем. Создавалось впечатление, будто он один знает, что здесь должно произойти.

Паже повернулся к Кэролайн.

— Что это с Виктором?..

— Всем встать, — рявкнул помощник Лернера. — Судья Верховного суда города и округа Сан-Франциско Джеред Лернер открывает заседание.

Лернер взошел на свое место.

— Итак, — твердым голосом объявил он, — сегодня нам предстоит заслушать ходатайство обвиняемого о снятии с него обвинения. Мисс Мастерс, прошу вас.

Салинас поднялся с места.

— Прошу прощения, Ваша честь, но за последние сорок восемь часов возникли некоторые обстоятельства, которые делают подобное ходатайство в лучшем случае преждевременным. Обвинение просит разрешения суда возобновить слушания по делу и допросить еще одного свидетеля. Разумеется, предварительно ознакомив — в общих чертах — с новыми фактами мисс Мастерс.

Внутри у Паже все оборвалось: Салинас намеренно выделил слова «новые факты», тем самым давая понять, что ни о какой сделке с Бруксом теперь не может быть и речи.

— Это нокаут, — пробормотала Кэролайн, вставая с места. — Как же вы обнаружили этого свидетеля, мистер Салинас?

— Эта женщина сама нашла нас, — не без иронии ответил обвинитель. — Она узнала мистера Паже по телевизору, когда смотрела отчет о заседании суда в пятницу.

Внезапно догадка мелькнула в сознании Паже. Но Мастерс ничего не подозревала.

— Кто же это? Надеюсь, не очередная любительница смотреть в замочные скважины?

Салинас покачал головой.

— Эта леди видела мистера Паже при совершенно других обстоятельствах. В некоем благотворительном заведении.

Кэролайн, недоумевая, обратилась к Лернеру:

— Одну минуту, Ваша честь, если позволите.

Она села и посмотрела в глаза Паже; взгляд ее выражал тревогу и раздражение.

— Тебе что-нибудь известно об этих «новых фактах»?

Паже почувствовал, что у него мутится сознание.

— Да, известно. И похоже, что шансов договориться с Бруксом больше нет.

Лернер дал Кэролайн лишь несколько часов на подготовку: сведения, которыми располагала свидетельница, были немногочисленны и конкретны, так что допрос обещал быть недолгим. В два часа пополудни свидетельское место заняла Анна Велес. Присяжные внимательно рассматривали свидетельницу.

Насколько Паже помнил ее, она ничуть не изменилась, если не считать, что сейчас на женщине был черный костюм. Те же живые карие глаза, золотые серьги, яркий макияж на миловидном пухленьком личике. «Надо быть полным идиотом, — подумал он, — чтобы понадеяться на то, что она не узнает меня».

У Салинаса был все тот же равнодушный, почти скучающий вид.

— Где вы работаете, мисс Велес? — спросил он.

— В приемном пункте благотворительного центра, это на Мишн-стрит.

Паже вспоминал события того дня, и ему казалось, что это был сон: пребывая в замешательстве после учиненного Монком допроса, он из всех опрометчивых решений, вертевшихся у него в голове, выбрал самое опрометчивое. Угораздило же его встретиться с этой женщиной! Сама сцена на Мишн-стрит, как сейчас, стояла у него перед глазами.

Очевидно, то же самое справедливо было бы сказать и об Анне Велес.

— И в ноябре того же года вы встретили обвиняемого, Кристофера Паже? — спросил Салинас.

Насколько Крис помнил, лицо у Анны было словно специально создано для того, чтобы улыбаться, но сейчас оно было торжественно-строгим.

— Да, — промолвила она, — в приемном пункте.

Присяжные наблюдали за происходящим с прилежным вниманием, но в то же время нельзя было не заметить их явной озадаченности: похоже, они сознавали лишь то, что на их глазах свершается нечто важное.

— Прошло так много времени, — спокойным тоном сказал Виктор. — Почему именно теперь вы решили поставить нас в известность?

— В пятницу вечером я смотрела телевизор — просто потому что его включила моя сестра. Какой-то комментатор рассказывал об этом деле, и я увидела кадр, на котором был мистер Паже.

«Я знаю этого человека», — сказала я сестре. — Велес украдкой взглянула на Паже. — Там рассказывали об этой леди, которой показалось, что она видела, будто какой-то мужчина выходил из квартиры другого мужчины, которого убили, и на нем был серый двубортный пиджак, и там что-то, кажется, было неладно с рукавом. Тогда я вдруг все поняла.

Салинас оживился:

— Что вы поняли?

— Я поняла, откуда я знаю мистера Паже — он заходил в наш пункт: приносил три костюма и новую пару туфель. — Голос у нее дрогнул, и Паже показалось, что она поежилась. — Один костюм был серого цвета, а на рукаве пиджака — пятно.

«Вот дьявольщина!» — донеслось из зала. Всего несколько часов прошло с тех пор, как у Паже зародилась надежда на скорое освобождение — и вот теперь ему грозило пожизненное заключение. Присяжные, похоже, были окончательно сбиты с толку, точно все умозаключения, к которым они пришли в ходе процесса, в одночасье разлетелись вдребезги.

— Мисс Велес, чем вы можете объяснить, что запомнили в лицо этого человека?

Она понимающе наклонила голову.

— Как вам сказать. Все вместе — он сам и вещи, которые он принес. Посетитель был такой обаятельный, а обувь и костюмы — такие дорогие, но ему как будто было все равно. Мужчина держался, как очень богатый человек. Он даже хотел отказаться от квитанции, которая дает право на налоговую скидку. — Мисс Велес помолчала. — Когда мы закрылись, я еще раз взглянула на костюмы. На них были иностранные этикетки — кажется, итальянские, — а материал оказался таким легким и мягким, какого я в жизни не видела. Я просто удивилась, что есть люди, готовые запросто расстаться с костюмом, который потянул бы, наверное, на тысячу долларов. А потом обратила внимание на пятно.

— Вы можете сказать, что это было за пятно?

Свидетельница кивнула:

— Как будто брызги или клякса.

Паже удрученно подумал, что с каждым ее словом положение его становится все более безнадежным: даже эти мелкие штришки — о его богатстве, о наплевательском отношении к вещам, — превратно истолкованные присяжными, приобретут характер обличающих обобщений. И Кэролайн была здесь бессильна.

Салинас выдержал паузу, желая подчеркнуть важность следующего вопроса:

— Мисс Велес, вы пробовали что-нибудь сделать с пятном или нет?

Анна Велес обескуражено развела руками.

— Мистер Салинас, костюм был такой красивый, что я решила отнести его домой и попытаться отчистить.

— И что же?

— Я перепробовала все — мыло, пятновыводитель, просто холодную воду. Но пятно не отмывалось. — Она наморщила лоб. — Это было похоже на чернила или кровь.

Кэролайн сидела, не шелохнувшись, и лишь подняла глаза. Заявить сейчас протест означало бы усилить впечатление от ответа свидетельницы.

— Вы также упоминали обувь, — сказал Виктор. — Можете описать ее поподробнее?

— Обувь я запомнила не так хорошо. Это были черные кожаные туфли, мягкие на ощупь. — Велес посмотрела в сторону присяжных. — И еще туфли были почти новенькие. Даже каблуки не потерты.

— Когда мистер Паже отдал вам туфли, вы говорили ему об этом?

— Он сказал, что они ему жмут. — Свидетельница нахмурила брови и неодобрительно покачала головой. — Помню, я подумала, что на его месте просто обменяла бы их.

Крис вдруг вспомнил, как Кэролайн, допрашивая Монка, спросила, нашли ли они ворс на обуви. Дорого бы он сейчас заплатил, чтобы знать, помнят ли присяжные тот вопрос. В это самое мгновение он заметил, как Джозеф Дуарте что-то быстро записал в блокноте.

— Вам известно, где сейчас находится эта обувь? — спросил обвинитель.

Велес растерянно пожала плечами.

— Я больше не видела их у себя на работе, так что, наверное, мы их продали или отдали кому-то. По нашим записям это трудно установить.

Салинас снова выдержал паузу.

— А что насчет костюма? — вкрадчивым голосом произнес он. — На котором были пятна — чернил или крови…

Паже похолодел. На скамье присяжных Мариан Селлер пожирала Велес взглядом, в нетерпении получить ответ.

— Нет, — сказала Велес. — Мы не знаем, где он.

Паже на мгновение закрыл глаза.

— У вас сохранилась квитанция?

— Только копия.

Салинас поднял перед собой небольшой квадратный листок.

— Ваша честь, по согласованию со стороной защиты я хотел бы приобщить к делу вещественное доказательство за номером семнадцать и просить свидетеля идентифицировать этот документ.

Он передал клочок бумаги Велес.

— Вы узнаете свой почерк? — спросил он.

Анна робко взяла у него квитанцию.

— Да. Это та самая квитанция, которую я выписала мистеру Паже.

— И что из нее следует?

Велес кивнула.

— Из нее следует, что четырнадцатого ноября мистер Паже сдал нам три костюма и пару туфель. Как я и говорила.

Салинас взял у нее квитанцию и протянул Кэролайн.

— Мы уже видели, — ответила она.

Тогда Салинас подошел к скамье присяжных и отдал ее Джозефу Дуарте. Тот внимательно изучил квитанцию и передал Мариан Селлер. Квитанция начала переходить от одного присяжного к другому — жалкий клочок бумаги с указанием сданных вещей и буквами «ПАДЖЕ», выведенными вверху.

— Больше вопросов не имею, — объявил Виктор.

Кэролайн встала и вопросительно посмотрела на Велес.

— Насколько мне помнится, вы сказали, что мистер Паже не хотел брать квитанцию?

— Он сказал, что она ему не нужна. Но я посоветовала ему взять.

— И что он ответил?

Велес уставилась в потолок.

— Что-то не припоминаю. Но, наверное, он все-таки взял.

— Как появилось имя мистера Паже? То, что написано наверху квитанции?

— Я спросила его. — Велес задумалась. — Помнится, я еще не знала, как правильно написать, но побоялась спрашивать.

— Значит, он не скрывал своего имени?

Похоже, Велес не совсем поняла этот вопрос.

— Не знаю, — ответила она. — Но он дал мне свое настоящее имя. Просто у меня возникли трудности с написанием.

Кэролайн кивнула.

— Вы о чем-нибудь говорили с мистером Паже?

— Немного.

— Как вам показалось — что он за человек?

— Приятный. — Велес виновато взглянула на Кэролайн: казалось, впервые у нее закралось сомнение — не совершила ли она чего-то предосудительного. — Конечно, он не был слишком уж словоохотлив, но действительно производил приятное впечатление. Помню, мы даже шутили с ним.

— То есть он был настроен дружелюбно?

— Пожалуй, да. Он не был скован или замкнут. Ничего такого.

Паже понимал — это было все, что могла выжать из этой свидетельницы Кэролайн: представить его доброжелательным человеком, у которого было пустяковое дело.

— Как вам показалось — он нервничал?

— Нервничал? Нет, мне так не показалось.

Кэролайн подошла к ней ближе.

— Мистер Паже произвел на вас впечатление щедрого человека?

Велес смутилась; казалось, она пытается вспомнить значение этого слова.

— Вы имеете в виду — отдавать новые вещи? — Она снова задумалась. — Да, пожалуй, я бы сказала, он был щедрый. К нам не каждый день приносят такие красивые вещи. Даже если на рукаве пятно…

Кэролайн кивнула.

— Кстати о пятне. Вы ведь так и не поняли его природу?

Анна мгновение колебалась.

— Нет.

— Вы даже не можете сказать, какого цвета было пятно.

Велес покачала головой.

— Только то, что оно было темнее, чем сам костюм.

— Выходит, когда вы говорили, что пятно похоже на чернила или на кровь, вы исходили только из того, что оно не отстирывалось?

— Да, так мне показалось.

— То есть вы просто привели два примера тех пятен, которые не отстирываются?

— Верно.

— Вы не станете утверждать, что умеете различать пятна крови?

— О нет.

— Или профессионально выводите пятна?

Велес ухмыльнулась:

— Выходит, нет, раз с этим пятном у меня ничего не получилось.

Впервые за все время допроса Кэролайн улыбнулась:

— Итак, подведем итог. В ваше заведение заглянул приятной наружности мужчина, сдал пару туфель и три костюма, на рукаве одного было пятно, происхождение которого вам неизвестно. Мужчина обменялся с вами какими-то шутливыми фразами, назвал свое имя, когда вы спросили об этом, и не стал возражать, когда вы оставили запись о его визите, выписав квитанцию. Правильно?

Велес подумала, словно восстанавливая в памяти последовательность событий.

— Да, все верно.

Улыбка исчезла с лица Кэролайн.

— Вас удивило, когда вы узнали, что этого самого мужчину обвиняют в убийстве?

У Велес был какой-то пристыженный вид.

— Да.

— Потому что он показался вам обаятельным человеком?

— Да, это верно.

— И потому что его поведение не вызывало у вас подозрений?

Велес призадумалась.

— Мне показалось, что он несколько беспечен, что ли. В отношении собственных вещей. Но он действительно производил приятное впечатление.

Кэролайн еще раз улыбнулась:

— Думаю, среди миллионеров встречаются и такие — беспечные, но приятные. Как бы там ни было, он не был похож на маньяка-убийцу?

Салинас немедленно вскочил.

— Протестую. Отсутствие оснований и явная спекуляция. Ваша честь, убийцы могут быть самыми разными. И скрываться под самыми разными личинами.

— Поддерживаю.

Но Кэролайн сказала все, что хотела. Как ни в чем не бывало она повернулась к свидетельнице.

— Между прочим, мисс Велес, вы любите красное вино?

Та с недоумением уставилась на нее:

— Иногда. Особенно «риоха». Знаете, испанское.

— Случалось вам проливать его?

— Да, — поморщившись, ответила Велес. — Однажды я залила новую юбку.

Кэролайн понимающе улыбнулась.

— Ну и как, отстирали?

— Нет, — произнесла Велес и решительно кивнула. — Вино тоже не отстирывается.

— Я тоже так думаю, — сказала Кэролайн. — Благодарю вас, мисс Велес.

— Это все, что я могла сделать, — сказал Кэролайн Крису.

Она подвозила Паже домой на своей машине. Не спросив, куда ему надо, просто завела автомобиль и поехала. Казалось, спертую атмосферу салона пронизывали токи исходившего от обоих раздражения; в голосе Кэролайн звучал сдержанный гнев.

— Я знаю, — отозвался Паже.

Мастерс остановила машину у его дома. Горели только уличные фонари. Но где-то в глубине дома Паже увидел желтоватый свет; Карло был там.

Кэролайн сидела, уставившись в лобовое стекло безучастным взглядом. Оба молчали. Наконец женщина произнесла:

— Скажи, зачем мне надо было делать из Виктора всеобщее посмешище. Чтобы потом самой вляпаться с этой Келлер. Зачем я молола весь этот вздор про то, что Келлер, вместо того чтобы получше рассмотреть лицо пресловутого мужчины, который возник из квартиры Рики, пялилась на его руки. Это же самоубийство.

— Но ты же не знала.

Кэролайн удрученно покачала головой:

— Извини, Крис. Но ты действительно свалял дурака.

Она произнесла это без всякой злобы — просто констатировала.

— Теперь все меняется, — помолчав, добавила она.

— Невозможно.

Женщина повернулась к нему:

— Может, ты хотя бы объяснишь мне?

— Я не могу давать показания, Кэролайн, — выдавил Паже. — Куда еще яснее?

— Яснее некуда, — промолвила Мастерс, не сводя с него глаз.

Паже охватила ярость.

— Ты считаешь, что мне легко? Попробуй поставь себя на мое место. Твои проблемы по сравнению с моими — ничто.

Она задумчиво прищурилась.

— Значит, ты хочешь, чтобы я исходила из того, что имею, — даже после случившегося сегодня. Никакой защиты.

— Да, — промолвил Паже. — У меня нет другого выхода.

Кэролайн отвернулась.

Паже задумался: «Возможно, ей просто хотелось убедить себя в том, что он невиновен. Возможно, она и сама толком не могла сказать, на кого больше злится — на него или на себя».

Адвокат минуту молчала, потом откинулась на спинку сиденья и произнесла:

— Что же. Завтра заключительные прения.

— Да.

— Мне пожалуй пора.

Его гнев прошел. Он коснулся ее плеча. В следующее мгновение женщина увидела, что Крис вышел из машины и направился к дому.

Карло был в библиотеке.

По телевизору показывали, как Анна Велес покидает зал суда. Мальчик обернулся — в его глазах стояли слезы. Но самое страшное было другое: Паже вдруг понял, что теперь у сына не осталось ни капли сомнений в его виновности.

Кристофер неловко обнял его; Карло молча, беспомощно прижался к нему. Им было нечего сказать друг другу.

17

Терри и Карло сидели рядом, не сводя глаз с Салинаса, который приготовился произнести заключительную речь.

Идея принадлежала Терри. Накануне вечером она позвонила Паже, который сказал ей об Анне Велес и о том, что по-прежнему отказывается выставить собственных свидетелей. И тут Терезе пришло в голову следующее: крайне важно, чтобы в памяти присяжных — прежде чем они удалятся для вынесения вердикта — отложились лица самых близких для Паже людей. Она сказала ему, что, коль скоро дело закончено, нет никаких причин, которые удерживали бы ее и Карло от появления в зале суда. Терри сама позвонила мальчику, и тот не терпящим возражений тоном заявил отцу, что обязательно должен пойти. И вот теперь они вдвоем сидели за спиной Криса, где присяжные могли хорошо видеть их.

Это было символично: своим присутствием они не только давали понять, какое место в их жизни занимает Паже, но это должно было показать присяжным, что Тереза ни на минуту не сомневалась в невиновности Карло и не верит обвинениям Рики против него. Только Паже видел, что эти двое почти не разговаривают друг с другом и что Карло выглядит устало и растерянно. Терри, дождавшись, пока присяжные займут свои места, наклонилась вперед и пожала ему руку; от взгляда Криса не ускользнуло, что, даже когда она улыбалась ему, была где-то далеко.

— Все будет хорошо, — шепнула она.

Но Паже не верил в это — да, похоже, и Кэролайн тоже. Все это утро она была непривычно молчалива; казалось, в ней иссяк профессиональный пыл, и она замкнулась в себе. Эта заключительная речь обещала стать самой главной в ее карьере. И вот накануне ей преподносят сюрприз, лишая равновесия и делая ее задачу во сто крат сложнее. Мастерс было не до разговоров.

Паже чувствовал себя бесконечно одиноко, но его еще больше угнетало сознание того, что во всем виноват он сам. С того самого момента, когда в его доме впервые появился инспектор Монк, он куда-то мчался очертя голову и не разбирая пути, и теперь, оглянувшись, увидел, что все двери за ним захлопнулись и обратной дороги нет. Как бы он ни заставлял себя, не мог ни с кем говорить и не знал, сможет ли когда-нибудь это делать. Все, с чем Крис остался, были лица присяжных.

Они казались необычно настороженными, возможно, шокированные тем, что вместо свидетелей защиты им предлагают заключительные прения. Паже с грустью отметил, что почти никто из присяжных не смотрел в его сторону; даже Мариан Селлер, на которую Кэролайн возлагала такие надежды, казалось, предпочитала не видеть его. Джозеф Дуарте просматривал свои записи; Паже знал, что последняя наверняка посвящена показаниям Анны Велес и что именно эта запись может оказаться для него роковой. Один только Виктор Салинас не выказывал ни малейшего волнения.

— Мистер Салинас, — объявил Лернер, — вы можете приступать.

Салинас взирал на присяжных со строгой торжественностью — серьезный человек, занятый серьезным делом. Ни тени фиглярства.

— Это, — начал он, — было не что иное, как убийство. И с того самого дня, когда он убил Рикардо Ариаса, до последних мгновений этого драматического процесса Кристофер Паже надеялся, что ему удастся выйти сухим из воды.

Виктор сделал паузу, желая убедиться, что смысл сказанного им дошел до сознания присяжных. Они внимали ему точно завороженные и, казалось, готовы были поверить каждому слову.

— Уверен, мисс Мастерс будет твердить как заклинание, что обвинение должно целиком доказать виновность обвиняемого, чтобы у вас не осталось никаких оснований для сомнения — в противном же случае вы должны оправдать его. Давайте же сразу разберемся, чего мы не должны. Нам вовсе не обязательно иметь очевидца, который бы видел, как мистер Паже стрелял в Рикардо Ариаса. Такое случается крайне редко. Вовсе не обязательно, чтобы каждый свидетель был абсолютно точен в своих показаниях, вплоть до мельчайших подробностей.

Терзаемый дурными предчувствиями, Паже не мог не признать расчетливости этого хода: Салинас шел от обобщения, предоставляя Кэролайн дробить дело на сотни фактов и фактиков, чтобы, где это возможно, заронить в присяжных сомнение.

— Нет, — продолжал обвинитель, — наша задача — представить достаточные, собранные на основании косвенных улик, доказательства, удовлетворяющие здравому смыслу — тому самому здравому смыслу, к которому взывала мисс Мастерс. Доказательства, достаточные, чтобы утверждать: мистер Паже виновен. Виновен, — повторил Салинас. — Вне всяких сомнений. Можно ли сомневаться в том, что Рикардо Ариас стал жертвой убийства? Нет. Судебно-медицинский эксперт аргументированно доказал это. — Салинас поднял руку и начал перечислять по пальцам. — Отсутствие крови на руках мистера Ариаса. Отсутствие следов пороха на руках. Странное положение тела. Странная траектория выстрела. Совершенно очевидно, что мистер Ариас не мог самостоятельно причинить себе столько увечий — ушибить ногу, разбить голову, расквасить нос. Мистер Ариас не наносил себе побоев. — Салинас мрачно улыбнулся. — Мистер Ариас не клоун, чтобы совершать головокружительные сальто-мортале у себя в квартире. Не мог он как угорелый носиться по комнате, потом вытереть кровь под носом, чтобы иметь приличный вид, и застрелиться из самого неудобного положения, какое только можно себе вообразить. Не для того он назначил встречу с учительницей Елены, чтобы признаться, что передумал стреляться. И не для того планировал визит к доктору Гейтс, чтобы сохранить право выбора. Не для того сдал рубашки в прачечную, чтобы было в чем предстать на собственных похоронах. — Салинас сделал паузу и многозначительно покачал головой. — Нет, леди и джентльмены, — этот человек хотел жить; это могут подтвердить все те, кто знал его. Учительница Елены. Его мать. Психиатр, с которой Рикардо встречался не меньше сорока раз. Даже его жена, любовница Кристофера Паже.

Обернувшись, Паже увидел в глазах Терри молчаливый вызов. Однако присяжные не смотрели в ее сторону; точно зачарованные они внимали каждому слову Салинаса. Даже Кэролайн, словно отдавая дань уважения талантливому оратору, слушала, затаив дыхание.

— Таким образом, — продолжал Салинас, — мы снова возвращаемся к фигуре обвиняемого. Из напутственного слова судьи Лернера вы узнаете, что мотив не входит в состав преступления. Однако несомненно одно — у мистера Паже было несколько мотивов. Единственное, в чем можно сомневаться, — какой из этих мотивов окончательно подвигнул его на преступление: политическое фиаско, изобличение в прелюбодеянии, угроза потерять любовницу или публичная огласка неблаговидного поведения его сына, Карло, обвиняемого в покушении на совращение малолетней дочери миссис Перальты.

Карло Паже сидел, точно окаменев, в то время как у Терри было какое-то отсутствующее выражение; оба избегали смотреть друг на друга.

Салинас обращался словно к одному Джозефу Дуарте; очевидно, он, как и Кэролайн, рассчитывал увидеть его в качестве старосты.

— Мисс Мастерс уверяет, что мистер Паже слишком любит сына, чтобы убивать мистера Ариаса. Здесь уместно задаться вопросом: а может быть, мистер Паже настолько любил сына, что не мог вынести публичных обвинений последнего в растлении несовершеннолетней? Мисс Мастерс утверждает, что мистер Паже слишком любит миссис Перальту, чтобы оставить ее. Но ведь можно поставить вопрос по-другому: что, если миссис Перальта была настолько дорога сердцу мистера Паже, и он не хотел терять ее. Были и другие, не столь веские мотивы: честолюбие и инстинкт самосохранения, чем мистер Паже обладает в избытке. Чего еще у него имелось в избытке, — с неожиданной жесткостью добавил Салинас, — так это удобных возможностей совершить задуманное преступление.

Поскольку, как стало для всех нас совершенно очевидно, перед нами человек, который не в состоянии вразумительно объяснить, где он находился в течение нескольких критических часов в тот вечер, когда мистера Ариаса последний раз видели живым. Потому что в это самое время никто не видел мистера Паже — ни миссис Перальта, ни его сын, как бы старательно ни прислушивался он к тишине пустого дома. Не мог Карло Паже ничего ни увидеть, ни услышать — потому что в тот момент дома никого не было. Потому что другие видели его отца выходящим из квартиры Рикардо Ариаса. — Салинас с вызовом посмотрел на Кэролайн Мастерс. — Его видела Джорджина Келлер, точно описавшая его — еще до того, как ей предъявили какие бы то ни было фотографии. — Салинас вновь повернулся к присяжным; в голосе его появилась сдержанная ирония: — Здесь я вынужден прерваться на мгновение, чтобы, как юрист юристу, отдать дань восхищения мисс Мастерс за ту поистине изощренную находчивость, которую она проявила, защищая мистера Паже. Взять хотя бы ее рассуждения о том, что миссис Перальта умудрилась — подобно заразной больной — занести ворс с ковра мистера Ариаса в дом мистера Паже, да еще и на коврик под водительским сиденьем в его машине. Более того, оказывается, миссис Перальта — должно быть, в память о себе — оставила Рикардо Ариасу отпечатки пальцев мистера Паже.

Поэтому не явилось сюрпризом — по крайней мере, для тех из нас, кто искренне восхищается талантом мисс Мастерс, — когда она, ничтоже сумняшеся, заявила, что миссис Келлер опознала мистера Паже потому, что давным-давно видела его лицо по телевидению.

По тому, как у Кэролайн едва заметно скривились губы в подобие ухмылки, Паже понял, что слова Салинаса отнюдь не забавляют ее: обвинитель ненавязчиво подводил присяжных к тому, чтобы они не особенно доверяли ее красноречию.

— В позиции защиты это весьма уязвимое место, — продолжал Салинас. — Потому что, если в тот вечер мистер Паже действительно приходил к Рикардо Ариасу, это, во-первых, означает, что у него была удобная возможность свести с ним счеты, а во-вторых, что он солгал инспектору Монку, — косвенное признание вины. Поэтому-то мисс Мастерс было крайне важно дискредитировать показания этой свидетельницы. И, надо отдать ей должное, она старалась из всех сил: адвокат не только предположила, что миссис Келлер перепутала все на свете, приняв мужчину в сером костюме за человека, когда-то увиденного ею на экране телевизора, но и намекнула, что та была слишком поглощена разглядыванием ушибленной руки и испачканного чем-то рукава, чтобы как следует рассмотреть лицо этого человека. Здесь мне остается только посочувствовать мисс Мастерс, — с той же иронией в голосе произнес Салинас. — Откуда же ей было знать, что благодаря ее стараниям в наших рядах окажется Анна Велес. Женщина, которой сразу после того, как полиция приступила к расследованию, мистер Паже принес пару туфель и серый шерстяной костюм с пятном на рукаве. — В голосе Салинаса больше не было иронических интонаций: — После этого не осталось никаких сомнений: Джорджина Келлер не ошиблась — она видела именно его, Кристофера Паже, в тот момент, когда он, выйдя из квартиры Рикардо Ариаса, осматривал поврежденную руку и рукав пиджака, забрызганный кровью.

Паже оцепенел; в устремленных на Салинаса глазах присяжных он прочел приговор. Кэролайн слушала обвинителя с непроницаемым лицом.

— Леди и джентльмены, «жест» благотворительности, который позволил себе этот человек, такое же признание вины, как тот факт, что он лгал полиции. Все поступки мистера Паже, начиная с поездки в Италию и кончая поведением на суде, — это тщетные попытки замести следы. — Это было самое большее, что мог позволить себе Салинас, дабы напомнить присяжным об отказе Паже давать показания, но так, чтобы не получить выговор от судьи. — Все это не что иное, как косвенное признание его, — повторил обвинитель, — человеком виновным. Человеком, которого дожидался Рикардо Ариас, когда сказал миссис Перальте, что у него назначена встреча. Человеком, который, чтобы обеспечить алиби, может позволить себе съездить в Италию или расстаться с тысячедолларовым костюмом — потому что привык сорить деньгами с такой же легкостью, с какой он распорядился чужой жизнью. — Салинас театрально развел руками. — И после всего этого, леди и джентльмены, мисс Мастерс будет твердить вам о недостаточности улик. Так, она спросит, почему обвинение не смогло объяснить, откуда у мистера Паже появился револьвер, из которого был убит Рикардо Ариас. Но здесь на помощь приходит простой здравый смысл. И исходя из своего здравого смысла, вы праве спросить мисс Мастерс: «Неужели вы всерьез полагаете, что мистер Паже, собираясь инсценировать самоубийство, открыто купит револьвер, зарегистрирует его на свое имя, чтобы потом оставить его на полу рядом с телом Рикардо Ариаса?» После чего вооруженные все тем же здравым смыслом, к которому взывала мисс Мастерс, вы можете ответить за нее: «Нет. Скорее, Рикардо Ариас, если бы он и впрямь решил свести счеты с жизнью, не стал бы скрывать факта приобретения им оружия». Леди и джентльмены, здравый смысл. Вот все, что необходимо, чтобы за устроенной защитой дымовой завесой разглядеть истину. Вот все, что требуется, чтобы понять: человек, солгавший полиции — не говоря о том, что этим человеком является столь искушенный юрист, как мистер Паже, — этот человек пошел на это не беспричинно. — Казалось, Виктору удалось целиком овладеть вниманием зала: — Мистер Паже солгал, потому что это он убил Рикардо Ариаса. В этом не может быть никаких сомнений. И поэтому Кристофер Паже должен понести справедливое наказание. Я призываю вас признать ответчика виновным. Виновным в предумышленном убийстве без смягчающих вину обстоятельств. — С этими словами Салинас устремил взор на Джозефа Дуарте. Паже инстинктивно обернулся в сторону Терри и Карло. Терри сидела, не в силах оторвать взгляд от обвинителя. Зато глаза Карло были обращены к отцу, и от того, как неуклюже мальчик попытался улыбнуться, Паже сделалось еще горше.

Кэролайн встала и, подойдя к скамье присяжных, молча обвела их взглядом.

— Думаю, — начала она, — от вашего внимания не ускользнуло, как из заключительного слова мистера Салинаса фактически исчезла личность самого мистера Ариаса. Между тем, если вы помните, в самом начале мистер Ариас предстал перед нами как простодушный неудачник, одержимый одной-единственной целью — защитить собственную дочь от богатого и надменного негодяя, Криса Паже — соблазнителя чужих жен, который к тому же покрывает растлителей и, разумеется, при случае убивает обездоленных, имевших неосторожность встать на его пути. — Кэролайн выдержала паузу, чтобы ее первые слова улеглись в сознании присяжных. — Уважаемые члены суда присяжных, упоминание о личности покойного не случайно исчезло из заключительного слова мистера Салинаса. Потому что мистеру Салинасу — при этом не следует забывать, что перед нами выступали свидетели, выставленные обвинением, — так вот, мистеру Салинасу удалось неопровержимо доказать только одно: единственным фигурирующим в деле порядочным человеком является именно тот, которого мистер Салинас призывает признать виновным в убийстве. — Кэролайн перехватила взгляд Дуарте. — Однако давайте зададимся вопросом — почему же мистер Салинас избегает говорить о мистере Ариасе и почему важно помнить об этом, принимая решение по делу.

Паже отметил, что это было хорошее вступление; напомнив присяжным о том, кем был Рикардо Ариас при жизни, она словно ставила Салинаса на собственное место.

— Не будем забывать подлинного лица Рикардо Ариаса, — продолжала Кэролайн, — человека, которого дважды обвиняли в воровстве. Человека, которого выгнали по меньшей мере с четырех мест работы. Который эксплуатировал жену и обманывал собственную мать. Который использовал шестилетнюю дочь, чтобы сорвать десять тысяч долларов с бульварной газетенки. Который — и это совершенно очевидно — являлся наймитом политических оппонентов мистера Паже, задавшихся целью не допустить победы последнего на выборах в Сенат. Который настаивал на том, чтобы Елена участвовала в судебных слушаниях, хотя это было вовсе не обязательно и его собственный психотерапевт объяснила ему всю порочность и пагубность этой затеи. — Паже показалось, что Дуарте с интересом внимает Кэролайн. — Который боялся, что в ходе психологического освидетельствования, на котором настаивала миссис Перальта, он будет изобличен как маниакальный лжец, мошенник, а возможно, и еще хуже. Короче говоря, Рикардо Ариас скрывал собственные побудительные мотивы и страхи от матери, от жены и от всех окружавших его людей.

Украдкой посмотрев на Терри, Паже угадал за ее внешней непроницаемостью затаенную боль. Шесть лет она являлась женой Рики, у них был ребенок, и теперь чужой человек говорил ей, что она совсем не знала его.

— Следует признать, — мягким голосом продолжала Мастерс, — что Рикардо Ариасу было чего бояться. Он вел жизнь маргинала — безработный и не способный к работе. Что сулил ему завтрашний день? Финансовый крах и публичное разоблачение его как социопата. В будущем он почти наверняка лишился бы дочери — своей последней связи с человеком, который только и мог еще помочь ему встать на ноги. Этот человек — Тереза Перальта. — Кэролайн устремила исполненный мольбы взор на Мариан Селлер. — Почему для нас так важно понять, каким был подлинный Рикардо Ариас? Прежде всего потому, что мистер Салинас так уверен в том, что Рикардо Ариас не мог покончить самоубийством. «Этого никто не может знать», — могла бы возразить я. Однако ручаюсь — в случае с Рикардо Ариасом ни один человек не может утверждать чего бы то ни было наверняка. Медицинский эксперт твердит, что на руках мистера Ариаса не было следов крови и пороха. — Тут Кэролайн повысила голос. — На самом деле такие следы были — правда, доктору Шелтон показалось, что их недостаточно. Кроме того, на его запястье имелось пятно, заставившее предположить, что он вытер кровь под носом. Если это так, то версия о том, что кто-то свалил мистера Ариаса на пол, сунул ему в рот револьвер и нажал курок, не выдерживает критики. Я не знаю, как именно мистер Ариас ушиб ногу и разбил голову. — Кэролайн многозначительно посмотрела на присяжных. — Но не знает этого и медицинский эксперт. Зато мне известное другое — медэксперт, стараясь найти объяснение всему на свете, выстраивает чересчур уж стройную схему. Если ей верить, получается, что, очнувшись за секунду до смерти с дулом пистолета во рту, Рикардо Ариас решил вытереть нос. — Кэролайн посмотрела в глаза Дуарте. — Мы даже не можем с уверенностью утверждать, когда именно наступила смерть. А что, если мистер Ариас умер, когда Кристофер Паже находился на борту самолета, направлявшегося в Италию? Подумайте об этом, когда будете обсуждать призыв обвинителя признать этого человека виновным в убийстве.

Дуарте слушал внимательно, однако во взгляде его сквозило недоверие.

— Давайте на минуту предположим, — продолжала Кэролайн, — что Рикардо Ариаса действительно кто-то убил, хотя вы и не имеете права на подобные предположения. Если так, почему именно Кристофер Паже? Версия обвинения исходит из того, что совершенное мистером Ариасом было столь чудовищно, что Крис Паже поступился убеждениями, которым оставался верен всю жизнь, и, раздобыв древнюю пушку и ржавые патроны, расквитался с обидчиком. Почему вы должны слепо верить этому? Два человека, которые лучше всех знают Криса Паже — Тереза Перальта и Карло Паже, — утверждают, что он не убийца. Они отзываются о нем как о добром порядочном человеке. Более того, по словам Карло, в тот вечер он слышал шум, на основании чего сделал вывод о том, что отец находится дома. — Кэролайн помолчала, затем размеренным голосом продолжила речь: — Мистер Салинас заявляет, что Карло нельзя верить, поскольку он вспомнил об этом лишь много позже. И все же, если Карло окажется прав, а вы сочтете, что его слова объясняются сыновними чувствами и не более того, не боитесь ли вы, что совершите ошибку, которая повлечет за собой двойную трагедию? Сын утратит веру в справедливость, потому что, сказав правду, не смог помочь отцу — это раз; будет осужден невиновный — это два.

При этих словах Карло поднял голову. Но присяжные не видели его; их внимание было приковано к Кэролайн. Было ясно, что она сумела заронить в них сомнение.

— Давайте на минуту задумаемся о Карло Паже, — предложила Мастерс. — У обвинения нет ни малейшего повода, чтобы утверждать, что он покушался на растление. Однако это не помешало мистеру Салинасу смешать мальчика с грязью — на глазах присяжных, сделав свои клеветнические измышления достоянием средств массовой информации. И все это с единственной целью — добиться признания его отца виновным. Я объясняю это только одним, леди и джентльмены, — это не честный судебный процесс, а беспринципная охота на ведьм. Почему, — взывала Кэролайн к рассудку присяжных, — стоит доверять показаниям Лесли Уорнер и Сони Ариас, готовым поклясться, что Рикардо Ариас никогда не пошел бы на самоубийство, и в тоже время отмахиваться от показаний Карло Паже и Терезы Перальты, из которых ясно, что Крис Паже не способен на убийство? Мне трудно это понять. Особенно признавая очевидность того, что Карло и Терри действительно знают Криса Паже, а мисс Уорнер и — как это ни грустно — родная мать Рикардо Ариаса совершенно не знают последнего.

Паже понял: Кэролайн ненавязчиво старалась реанимировать версию о самоубийстве. При этом он, правда, не мог видеть глаз Терри или Карло, чьи сомнения на этот счет ему были хорошо известны.

— Именно так и ведут себя социопаты, подобные Рики. Они дурачат окружающих, — продолжала говорить Кэролайн. — Но ведь никто здесь не смог оспорить того простого и очевидного факта, что Кристофер Паже человек мягкий и отнюдь не агрессивный. Который к тому же является опытным адвокатом. — Кэролайн сделала очередную паузу. — И будучи опытным адвокатом, он не мог не понимать, чего боится Рикардо Ариас: что он не выдержит перекрестного допроса в суде, который намеревался устроить ему Кристофер Паже. Вот тогда-то все разговоры о якобы имевшем месте факте прелюбодеяния, о растлении несовершеннолетних — все эти разговоры обернулись бы против самого Рикардо Ариаса. Потому что тогда-то всем стало бы ясно, что перед нами патологический лжец. Таким образом, леди и джентльмены, рассуждая о мотивах, нельзя упускать из виду, что у Рикардо Ариаса имелись куда более веские мотивы наложить на себя руки, нежели у Кристофера Паже — лишить его жизни. И вы не можете не задаться вопросом: можно ли подобрать на роль убийцы более неподходящую кандидатуру, чем кандидатура Криса Паже? И еще: если бы были малейшие подтверждения того, что Кристофер Паже когда-либо совершил акт насилия, неужели вы думаете, мистер Салинас не упомянул бы об этом? Но у него нет и быть не может таких подтверждений.

Что же остается? Остаются так называемые «улики», собранные обвинением. Руководствуясь этими уликами, мистер Салинас, который сам предпочел закрыть глаза на многие странности дела, предлагает и вам отринуть обоснованные сомнения и признать Криса Паже виновным в совершении убийства. — В голосе Кэролайн зазвучали презрительные интонации. — Пресловутые отпечатки пальцев. Но ведь никто не спорит с тем, что Крис Паже дотрагивался до автоответчика, когда тот еще находился в квартире Терри. Ворс от ковра. Но ведь никто не стал оспаривать того, что Тереза Перальта занесла ворс в дом и в машину мистера Паже, так же как занесла его в свою квартиру. — Кэролайн снова устремила взгляд на Дуарте. — Свидетельница, которая слышала все, за исключением выстрела. В сущности, мы не можем даже утверждать, что у незнакомца, выходившего из квартиры мистера Ариаса, вообще имелось оружие. К тому же получается занятная вещь: единственный раз, когда миссис Келлер не узнала в Крисе Паже человека, знакомого ей раньше по телевизионным трансляциям, — это когда она видела на лестничной площадке неизвестного с каким-то журналом в руке. — Мастерс помолчала. — Миссис Келлер говорит, что он был без перчаток. Однако, если не считать автоответчика, в квартире мистера Ариаса не удалось найти ни единого отпечатка, оставленного Кристофером Паже. Не смогла полиция и найти в доме мистера Паже тот самый журнал или хотя бы объяснить сам факт его возникновения.

На лице Дуарте отразилось недоумение: видимо, эти обстоятельства ускользнули от его внимания. Кэролайн заговорила еще тише:

— В глазах мистера Салинаса самой убийственной уликой против Криса Паже является тот факт, что тот решил расстаться с несколькими предметами своего туалета и, видимо, чтобы замести следы, оставил свое имя. — В словах Кэролайн звучала нескрываемая ирония. — На одном костюме действительно имелись какие-то пятна: если вы обеспеченный человек, это вполне веская причина, чтобы избавиться от такого костюма.

Леди и джентльмены, мы должны признать, что пятна бывают разные. Так, например, полиция проявила повышенный интерес к личности миссис Перальты, когда на одном из ее костюмов были обнаружены пятна. — Кэролайн многозначительно замолчала, затем добавила: — Пятно от кетчупа.

«Осторожнее, — можно было прочесть во взгляде Паже, — не стоит акцентировать внимание на том, что я отказался давать показания, чтобы объяснить все самому, как это сделала Терри». Словно угадав его мысли, Кэролайн сменила тему:

— Вы заметили, что мистер Салинас, усиленно навязывая нам свои доказательства, почему-то предпочитает умалчивать об одном обстоятельстве? Я имею в виду злополучные десять тысяч наличными, к факту получения которых Рикардо Ариасом шеф мистера Салинаса Маккинли Брукс не проявил ни малейшего интереса.

Паже заметил, как напрягся Салинас, точно приготовившись принять удар.

— Рикардо Ариас вел странную жизнь, — продолжала Мастерс. — Интересно, кто-нибудь из вас держит дома десять тысяч долларов наличными? Скорее, это свойственно торговцам наркотиками или тем, кто располагает информацией, которая может кого-нибудь дискредитировать. Что, если Рикардо Ариаса погубило именно это? Что, если его убили из-за того мистического журнала? — взывала она к присяжным. — Но кто из нас может знать это наверняка? — Здесь она впервые посмотрела на Салинаса. — Ясно одно: обвинение не может этим похвастаться.

Паже понял, что Кэролайн подбирается к самому горлу Брукса.

— Зато окружному прокурору кое-что известно, — проговорила она. — Он не забыл, что именно Кристофер Паже посрамил его во время процесса по делу Карелли. Ему известно то, что известно и его приятелю-репортеру мистеру Слокаму, а именно: кому-то в политических кругах не хотелось видеть Криса Паже в кресле сенатора и что Рикардо Ариас пытался вымогать у этих анонимов деньги. Ему также хорошо известно, что — вне зависимости от исхода этого процесса — политическая карьера Кристофера Паже закончилась в тот самый момент, когда против него было выдвинуто обвинение. Как известно ему и то, что с карьерой пресловутого анонимного политика, о репутации которого он так печется, было бы покончено, если бы Рикардо Ариас подставил его. Чем не мотив для убийства? По крайней мере, это прекрасный повод обойти молчанием все те обстоятельства, которые предпочел обойти молчанием мистер Салинас.

Кэролайн смотрела на Луизу Марин, и Паже вдруг понял, почему ей так важно было получить этого присяжного. Он вспомнил, как эта латиноамериканка цитировала своего покойного отца — полицейского, разочаровавшегося в службе: «Они принимают хорошие законы, а мы применяем их против тех, кто нам неугоден».

— Инспектор Монк, — обращалась Кэролайн к Луизе Марин, — хотел докопаться, откуда появились эти деньги. Но Маккинли Брукс охладил его рвение, так что никогда не будет это известно. Мистер Слокам знает человека, который недели спустя после смерти мистера Ариаса передал ему копию судебного ходатайства покойного. Однако Маккинли Брукс запретил мистеру Салинасу проявлять излишнее любопытство, поэтому Вам не суждено узнать, кто этот человек. Каким образом и почему оказались у него бумаги мистера Ариаса? Вы никогда не узнаете этого. Вы никогда не узнаете также, занимался ли мистер Ариас торговлей наркотиками или политическим шантажом, или промышлял и тем и другим одновременно. Вы так и не узнаете всего этого, — в голосе Кэролайн послышалась горькая ирония, — потому что окружной прокурор не хочет, чтобы вы это знали. И именно благодаря стараниям окружного прокурора вы никогда не узнаете, кто нажал на курок. Даже если это действительно было убийство.

Луиза Марин не сводила с Кэролайн глаз.

— Если бы окружной прокурор сделал все от него зависящее, возможно, тогда мистер Салинас мог бы честно посмотреть вам в глаза и просить признать Криса Паже виновным. Возможно, тогда он хотя бы смог убедительно доказать вам, что дело это не есть акт мщения, вероломный и бесчестный, на который был способен разве что сам Рикардо Ариас. Но в том-то и дело, что мистер Салинас не может этого сделать. — Кэролайн расправила плечи и обвела присяжных призывным взглядом. — С самого начала этого дела, когда Маккинли Брукс осадил инспектора Монка, стало ясно, что окружной прокурор избрал жертвой Кристофера Паже и никого больше. Теперь в каждом из Вас заключается последняя надежда Кристофера Паже на справедливость. Он хороший человек и хороший отец. Он дорог миссис Перальте и своему сыну. Теперь, после того как окружной прокурор обошелся с ним столь несправедливо, только вы в состоянии защитить этого человека. Теперь ответственность ложится на ваши плечи. Прежде чем вынести вердикт «виновен», вы должны почувствовать полную уверенность в собственной правоте; вообразите, что вам предстоит решить судьбу близкого вам человека, зная, что для любящих его людей это будет ни с чем не сравнимой утратой. Ведь если вы признаете Кристофера Паже виновным, он, скорее всего, навсегда исчезнет из жизни людей, которым он небезразличен. — С этими словами Кэролайн устремила взор на Дуарте. — Это дело целиком сфабриковано окружным прокурором. Если в вас нет твердой уверенности в том, что Кристофер Паже заслужил провести остаток дней в тюрьме, тогда вы должны освободить его.

Благодарю вас.

ГЛАЗА РЕБЕНКА

15–17 февраля

1

На следующее утро пришло время присяжным удалиться на совещание.

Для Паже потянулись томительные часы ожидания. Лернер произнес напутственное слово; присяжные выслушали его с мрачной торжественностью и, не произнося ни звука, вышли из зала, чтобы выбрать старосту. Публика заметно расслабилась; в зале была такая атмосфера, словно царившее до сих пор напряжение начало медленно вытекать из него; голоса казались приглушенными — людей будто придавила свалившаяся на них неопределенность. Паже было мучительно сознавать, что он никак не мог повлиять на происходящее сейчас где-то за стенами зала суда действо.

Вымученно улыбнувшись, он попрощался с Карло и Терри. Они вышли, избегая прессу и не сказав друг другу ни слова. Внезапно оказалось, что Паже с Кэролайн решительно некуда пойти, и она была почти благодарна, когда он предложил ей пообедать; что бы они ни чувствовали по отношению друг к другу, этот процесс в каком-то смысле объединил их — да и адвокат была просто не готова заняться другими делами.

Старательно избегая попадаться на глаза прессе, они приехали к «Сэму» — ресторан, известный блюдами, приготовленными из морских продуктов, — и уединились в отдельном кабинете. Кэролайн позвонила секретарю Лернера, после чего села за столик и, впервые за этот день позволив себе улыбнуться, задернула штору.

— Наконец-то можно и выпить, — произнесла она и заказала двойное виски со льдом.

Паже попросил принести ему «мартини». Они смахивали на двух заговорщиков, которые не столько нуждались в компании друг друга, сколько хотели избежать посторонних глаз. Мастерс выглядела уставшей.

Паже поднял бокал.

— Ты была великолепна, — сказал он. — И сегодня и вообще.

Кэролайн сделала изрядный глоток виски, потом промолвила, безучастно уставившись в свой стакан:

— Мне кажется, я потеряла Дуарте. Надеюсь, он не потащит за собой остальных.

В этом сухом замечании, которым юрист может обменяться с юристом, как в капле воды, отразилась тревога Кэролайн. Ее не могло остановить даже то обстоятельство, что Паже — ее клиент. Выступление Анны Велес дорого обошлось им обоим.

— Ты считаешь, что это я все испортил? — пробормотал Паже.

Она подняла на него взгляд.

— Я всего лишь твой адвокат, Крис. — Женщина пожала плечами. — И дело ведь не во мне. Вероятно, ты ничего не мог поделать — этого я никогда не узнаю. Просто мы уже слишком далеко зашли, слишком долго я старалась заронить в них сомнение — а был ли ты вообще там в тот вечер? — когда появилась эта мадам из приемного пункта, и все пошло прахом. Теперь я понимаю, почему ты настаивал на скорейшем слушании дела. Надеялся, что ее не найдут.

Паже молчал. Кэролайн решительно осушила бокал.

— Думаю, мне можно повторить, — заявила она. — Вряд ли они сегодня договорятся. А может, Дуарте еще и не будет старостой.

Паже допил свой «мартини», где-то в глубине души он чувствовал потребность объяснить ей все, но что-то заставило его сдержаться.

— Если присяжные не придут к единому мнению, — наконец произнес он, — Брукс назначит дополнительное расследование.

Кэролайн молча нажала на кнопку в стене; в кабинете появился видавший виды официант в очках, и она еще раз заказала выпить. Тот без слов понял, что спрашивать о закуске пока не стоит.

— Может, и нет, — сказала Кэролайн, когда официант ушел.

Паже улыбнулся; за смертельной усталостью они не заметили, что стали похожи на двух закадычных приятелей, которые могут подолгу молчать, чтобы потом снова подхватить нить разговора, как будто он и не прерывался. В остальном Паже было не до смеха.

— Они обязательно добьются повторного слушания, — ответил он. — Виктор проанализирует собственные ошибки и решит, что в следующий раз победа будет на его стороне.

Некоторое время Кэролайн рассеянно вертела в руках невзрачного вида черные часики, которые надевала исключительно на процессы.

— У Маккинли и так хватает неприятностей, — проговорила она. — Если мы всерьез займемся им и выставим в качестве свидетеля, я могу сделать так, что он будет выглядеть человеком, который утаивает правду, чтобы кого-то выгородить. Даже если это его и не напугает — а я сомневаюсь в его смелости, — Коулт может охладить его пыл.

Паже задумался.

— Думаю, такой вариант возможен, — сказал он. — Но ведь на него будет давить пресса.

— У нашего приятеля Слокама тоже есть проблемы, — с улыбкой промолвила Кэролайн. — По крайней мере, какая-то часть прессы не станет особенно тревожить праха Рикардо.

Женщина посмотрела на него с плохо скрываемым недоверием. «Уж не думает ли она, — промелькнуло в сознании Паже, — что сидит за одним столом с убийцей?»

— Хочешь чего-нибудь поесть? — спросил он.

К пяти часам присяжные так и не появились в зале.

Паже забрал Карло с тренировки; он, насколько это было в его силах, старался, чтобы их жизнь — хотя бы внешне — текла как обычно. Но у дома уже поджидали газетчики и тележурналисты.

— Ненавижу, — буркнул Карло.

— В этом ты не одинок, — поддержал его Паже.

Они проехали прямо в гараж и оттуда поднялись в дом. Двери гаража закрылись под носом у двух операторов с камерами. «Вот, — горько подумал Паже, — не удалось заснять убийцу и растлителя несовершеннолетних».

Крис включил свет на кухне; после темной улицы свет показался неестественно ярким, напомнив о тех зимних вечерах, когда он готовил ужин, а Карло всегда был рядом: делал уроки или хрустел картофельными чипсами, разговаривал с отцом или смотрел что-нибудь по маленькому кухонному телевизору. Паже вспомнил, что завтра в это же время центральной темой новостей может стать вердикт суда. Он ощутил тесноту в груди; возможно, это был последний вечер, когда для них с сыном оставалась пусть слабая надежда на то, что их жизнь когда-нибудь вернется в нормальное русло. Утром Паже, как обычно, купил Карло картофельных чипсов.

— Почему бы мне не приготовить «пикката»? — сказал Паже.

— Давай, — ответил Карло; хотя он был явно не голоден, но не смог устоять перед любимым лакомством.

Паже занялся привычным ритуалом: разморозил курицу, добавил каперсов, нарезал лук. В этот вечер он не стал спрашивать Карло про домашнее задание.

Карло стоял, облокотившись на кухонную стойку.

— Так как ты думаешь — что они решат? — спросил он после минутного молчания.

«Что ответить ему? — размышлял он. — То, что сам был не в состоянии сказать ничего определенного или что, по мнению его адвоката, самое большее, на что она могла рассчитывать, это если присяжные не придут к единому решению?» Но потом, заглянув сыну в глаза, вдруг понял, что должен сказать Карло.

— Не знаю, — ответил он. — Но я знаю одно — ты по-настоящему помог мне.

Карло с надеждой посмотрел на него.

— Ты правда так считаешь?

Паже подумал о том, насколько Карло еще молод; самое жестокое сказать ему, что лгать было вовсе ни к чему и ложь, к тому же не слишком умелая, только помогла Виктору Салинасу.

— Да, — ответил Паже. — Одним из наиболее запоминающихся мест выступления Кэролайн было то, где она убеждала присяжных поверить тебе. Думаю, они этого не забудут.

Карло стоял, разглядывая кухонный стол; Паже почему-то вспомнил, как Кэролайн, обдумывая ответ, смотрела в стакан с виски.

— Я как-то сомневался, — произнес мальчик.

— А я нет. — Это было единственное, что Паже мог предложить сыну в утешение. Теперь, после выступления Велес, говорить ему, что он лгал, защищая невиновного, не имело смысла. — Твое выступление и то, что вы с Терри пришли сегодня, — это все, что вы могли для меня сделать.

Паже заметил, что Карло неловко об этом вспоминать; видимо, сын считал, что у Терезы были точно такие же основания сомневаться в его невиновности, как у него самого.

— Она сегодня придет? — спросил Карло.

— Попозже.

Карло молча кивнул. Паже понял, что сын намерен уединиться в своей комнате. В следующее мгновение Карло отвернулся и растерянно уставился в пустой экран телевизора.

Крис открыл шкафчик и достал пакетик картофельных чипсов, купленных утром.

— Вот, — сказал он. — Возьми-ка.

Прежде во время их близости Паже не мог думать ни о чем другом. Но сейчас рядом с Терри он вдруг представил, что никакого убийства не было, что двое их детей мирно спят у него в доме и что у них с Терезой будет общий ребенок.

На мгновение Крис поверил своей фантазии, и от этого их близость показалась особенно сладостной: движения приобрели необыкновенную плавность; с удивительной остротой он ощущал прикосновения ее груди, пряный запах волос и ритмичное, в такт ему, покачивание бедер. Когда он уже был в ней, то неожиданно представил, как она улыбается их детям. Потом, когда Терри лежала рядом, молчаливая и печальная, к Паже наконец вернулось чувство реальности.

Он ласково поцеловал ее.

Женщина была безыскусно нежна с ним, точно давая понять, что по крайней мере в эту ночь ничто другое не имело значения. Но ее нежность больше не была импульсивной; это был скорее акт жертвенности, чем безотчетный порыв души. Паже не мог произнести этого вслух; ему оставалось лишь принимать то, что она предлагала ему, — так же, как безропотно воспринял он ложь Терри, за которую не мог даже поблагодарить.

Они лежали, не произнося ни слова. Комнату заливал лунный свет; окно было приоткрыто, и свежий зимний воздух напоминал Паже о студенческих годах в Новой Англии, и, вслушиваясь в приглушенный шум проезжающих мимо машин, он различал гудение ветра и рокот прибоя. Когда он коснулся ладонью лица Терри, она не шелохнулась, погруженная в собственные мысли.

Ему вдруг безумно захотелось рассказать ей все, что он знал.

— Интересно, похоже ли это на страх перед смертью? — вместо этого произнес Крис.

Терри подняла на него удивленный взгляд.

— Что ты имеешь в виду?

— Состояние, когда, с одной стороны, хочется навечно запечатлеть в памяти каждую секунду настоящего, а с другой — вспомнить драгоценные мгновения прошлого, которые когда-то воспринимал как само собой разумеющееся.

Она погладила его по волосам.

— Этим ты сейчас и занят, Крис?

— Да — а еще жалею о том, чего у меня так никогда и не было. — Он поцеловал ее в лоб и с иронией добавил: — Возможно, если бы мне пришлось пережить по-настоящему глубокое потрясение — скажем, если бы я был при смерти, — тогда смог бы возвыситься над примитивным эгоизмом.

Терри ничего не ответила.

Помолчав, она промолвила:

— Кэролайн была великолепна. Может быть, когда-нибудь и я научусь этому.

Паже решил хотя бы выяснить ее мнение как профессионала, коль скоро они не могли поговорить по душам.

— Что скажешь о заключительных прениях? — спросил он.

Терри задумалась, словно представ перед дилеммой — подобрать слова, которым бы он поверил, и в то же время обойти молчанием то, о чем они говорить не могли.

— По-моему, они оба действовали так, как и должны были действовать. — Тереза помолчала; ей не нужно было объяснять Паже смысл этих слов. — Кэролайн была совсем другая, куда более эмоциональная, чем обычно. Наиболее сильными моментами ее речи были те, когда она дискредитировала Брукса и внушила присяжным, что Рики не заслужил ничего, кроме презрения. Если присяжные не испытывают к жертве ничего, кроме отвращения, в них легче заронить сомнение в том, что обвиняемый виновен.

Слова Терри, произнесенные холодно-бесстрастным тоном, заставили Паже вздрогнуть. Они лежали рядом в постели и говорили о ее муже, человеке, в убийстве которого его обвиняли. Крис молча протянул к ней руку.

На ветру скрипнуло окно. Спустя некоторое время женщина чуть слышно произнесла:

— Если хочешь, я могу остаться.

Ему и страстно хотелось удержать ее, и в то же время в душе он боялся ее присутствия.

— А как же Елена? — спросил он.

Он почувствовал на себе ее устремленный из темноты взгляд.

— С ней будет моя мать. Она сказала, что останется на ночь.

— Тогда побудь со мной. Мне очень хочется этого.

Она плотнее прижалась к нему — скорее подавая надежду, чем уступая спонтанному желанию. В это мгновение Паже словно заново пережил все, что было между ними.

— Конечно, я желал бы большего, — тихо промолвил он. — Но мне не хочется травмировать Елену.

Терри замерла, словно погруженная в себя.

— Я понимаю, — сказала она.

Больше они не произнесли ни слова.

Потом женщина незаметно уснула. А он так и не уснул. Когда же Крис посмотрел на часы, надеясь, что наступает утро, они показывали только три часа.

Оставалось еще шесть часов.

Около одиннадцати ему позвонила Кэролайн.

— Давай встретимся внизу, — предложила она. — Мне только что звонил помощник Лернера. Ему передали, что присяжные хотят его видеть.

— Они повисли, — вырвалось у Паже, внутри у него все оборвалось.

— Может быть, просто хотят еще проконсультироваться, — сказала Мастерс. — Однако надо спешить.

Когда Крис приехал, в зале суда уже толпились репортеры. Салинас тоже был там. Вскоре появились присяжные — строгие и молчаливые; Мариан Селлер и Джозеф Дуарте, прежде не упускавшие случая перекинуться парой слов, теперь избегали смотреть друг на друга. Луиза Марин что-то шепнула Селлер.

— Всем встать, — объявил секретарь при появлении Лернера.

Судья перевел взгляд с Салинаса на Кэролайн, потом обратился к жюри:

— Мне стало известно, что вы не смогли принять решения. — Он нашел глазами Джозефа Дуарте и спросил: — Это так, мистер староста?

Дуарте поднялся:

— Да, Ваша честь, голоса разделились поровну.

— Отлично, — услышал Паже шепот Кэролайн.

Он взглянул на Салинаса и увидел, что тот явно раздосадован. От напряжения у Криса вспотели ладони.

— У меня есть к вам ряд вопросов, — обратился Лернер к Дуарте. — Я хочу, чтобы вы внимательно выслушали их и ответили без каких бы то ни было пояснений. Вам ясно?

Казалось, после настоятельного увещевания судьи атмосфера в зале еще более накалилась. Дуарте молча кивнул. Весь его вид говорил, что за прошедшие сутки его уверенности поубавилось.

— Перегрызлись, — пробормотала Кэролайн.

— Мистер староста, сколько раз вы голосовали? — спросил Лернер.

Дуарте расправил плечи:

— Три.

— Как распределились голоса после первого голосования, не уточняя сколько «за», сколько «против»?

Дуарте на мгновение задумался:

— Семь против пяти, Ваша честь.

— А когда состоялось последнее голосование?

— Около половины десятого утра.

Лернер нахмурился:

— Может ли суд помочь вам, если еще раз изложит показания свидетелей или даст разъяснения некоторых положений законодательства.

Дуарте медленно покачал головой.

— Проблема не в этом, Ваша честь.

Лернер сцепил пальцы рук.

— Мистер староста, вы считаете, что не в состоянии вынести вердикт?

— Скажи «да», — затаив дыхание прошептала Кэролайн, — пожалуйста.

— Да, — ответил Дуарте.

Судья переводил взгляд с одного присяжного на другого, словно ища подтверждения.

— Я намерен опросить каждого из вас, — наконец произнес он.

Лернер методично задал один и тот же вопрос всем присяжным. Первые пятеро подтвердили, что они не в состоянии прийти к единому мнению; шестая, Мариан Селлер, замешкалась, прежде чем согласиться с ними.

Судья обратился к Луизе Марин:

— Считаете ли вы, что данный состав присяжных не в состоянии вынести вердикт?

Марин колебалась. Паже догадался, что впервые в жизни после смерти ее отца-полицейского она оказалась в центре внимания, и даже будучи в таком взвинченном состоянии, мог поставить себя на ее место.

— Нет, — дрожащим голосом вымолвила она, — всего два дня. Нам нужно еще время.

«Боже, неужели она изменит свое решение», — подумал Крис.

— Дай им еще время, — шепнула Кэролайн.

— Считаете ли вы, — спросил Лернер, — что в ходе дальнейших прений сможете принять решение?

Марин упрямо кивнула.

— Нам нужно еще время.

Дуарте недоумевающе уставился на Мариан. Селлер нахмурилась.

— Дуарте проголосует против, — тихо произнес Паже.

— По-моему, тоже. Интересно, что скажет Марин, — ответила Кэролайн.

— Уважаемые присяжные, — проговорил Лернер, — этот процесс длится уже больше двух недель. При всей сложности задачи, которая перед вами стоит, ваши прения продолжались менее двух дней…

— Нет, — пробормотала Кэролайн.

Виктор Салинас встрепенулся, словно окрыленной надеждой.

Паже понимал, что Лернер не мог принуждать присяжных. Однако Луиза Марин дала ему повод.

— В данных обстоятельствах, — продолжал Лернер, — вам, возможно, не хватило времени, чтобы обстоятельно проанализировать все показания. Предлагаю вам еще раз удалиться на совещание, чтобы в обстановке взаимного уважения выяснить — в состоянии ли вы вынести вердикт.

Дуарте задумчиво кивнул. Марин, скрестив руки на груди, задумчиво смотрела перед собой. У Паже слипались глаза.

К концу второго дня присяжные не вернулись.

2

В начале двенадцатого Кэролайн позвонила Паже в офис.

— Они пришли, — сказала она.

У Паже перехватило дыхание.

— Сейчас буду.

Он положил трубку и рассеянно огляделся. И вдруг понял, что не хочет уходить, пока он оставался здесь, у него была надежда. Крис машинально надел пальто, с трудом справившись с пуговицами.

По настоянию Паже, Карло оставался в школе. Кристофер обещал позвонить директору сразу после вынесения приговора — так, чтобы сыну стало известно о нем не от одноклассников или репортеров. И во что бы то ни стало намеревался сдержать обещание.

Ему потребовалось усилие воли, чтобы открыть дверь в кабинет Терри.

Там никого не было.

В приемной сидела секретарь Терезы Мей — приятная китаянка; на столе стояли фотографии ее детей.

— Я думал, что Терри здесь.

Мей взглянула на календарь.

— Миссис Перальта будет через час. Она на приеме у врача.

Паже почувствовал пустоту.

— У доктора Харрис?

Мей кивнула. Хотела что-то добавить, потом, посмотрев на Паже пристальным понимающим взглядом, спросила:

— Передать ей, чтобы она пришла?

— Нет, меня здесь не будет.

Едва увидев Харрис, Терри поняла, что у той плохие новости.

— В чем дело? — спросила она. — По телефону мне показалось, что что-то случилось.

— Прошу вас, садитесь.

Тереза, сама не своя, заняла место напротив Денис.

— Я не хотела говорить об этом, — без предисловия начала Харрис. — Из-за суда. Мне жаль, но больше откладывать нельзя.

У Терри перехватило дыхание.

— Я вас слушаю, — с трудом выдавила она.

Психотерапевт подалась вперед и размеренно произнесла:

— Теперь я могу сказать наверняка, что Елена стала жертвой растлителя. В этом, очевидно, и коренится существо ее проблемы.

Терри почувствовала жгучую боль; на глаза навернулись слезы.

— Как вы узнали об этом?

— Отчасти благодаря игротерапии. Теперь мне понятна канва игры в брошенную девочку. На прошлой неделе я спросила у Елены, чего так боится кукла. Елена задрала кукле платье и стала поглаживать ей живот. Потом отвернулась от меня и начала гладить у нее между ног. — Харрис помолчала. — Она сказала, что это пугает куклу и вместе с тем иногда бывает приятно. Все это очень похоже на правду. Как будто Елена сама испытала это.

У Терезы комок застрял в горле. Она видела перед собой обращенное к стене лицо дочери, отказывающейся ответить, прикасался ли к ней Карло.

— Гладить — так назвала это Елена, — продолжала Харрис. — Иначе говоря, налицо случай растления. Зачастую все происходит именно так — растлитель поначалу якобы играет с жертвой, а потом незаметно пересекает границу. Примерно так, как Елена обращалась со своей куклой.

— Что-нибудь еще? — спросила Терри, к которой снова вернулся дар речи.

— Да, — уже решительнее проговорила Денис; казалось, она почувствовала, что с души ее свалился камень. — Все ее состояние — замкнутость, ложная зрелость, отсутствие интереса к сверстникам — симптоматично. Так же как и тот случай возле школы, о котором учительница рассказала вам и Рики. Поразительно другое: в играх Елены кукла всегда находится в состоянии опасности, она беспомощна — она словно олицетворяет утраченную веру, Елена как будто мучается оттого, что кто-то нарушил некое табу. К тому же я убеждена, что она испытывает чувство вины, поскольку, принимая участие в чем-то непозволительном и даже чудовищном, все же получала от этого удовольствие. Подобно тому, как получают удовольствие дети, впервые рассматривая себя.

Терри почувствовала приступ тошноты.

— Она призналась вам, как это произошло?

Харрис покачала головой.

— Елена ничего не рассказывала мне. Но я совершенно уверена, что ее пытались растлить. И что, возможно, поэтому она чувствует себя виновной в смерти Рики: она считает себя плохой дочерью. Если дети чувствуют это, то принимают на себя ответственность за все, что бы ни случилось вокруг.

Тереза вдруг вспомнила слова Криса о том, что в глазах ребенка все происходящее вокруг касается его самого. Но теперь было поздно — и не к чему вспоминать, какой дурой оказалась она сама.

— Чем я могу помочь ей? — спросила женщина.

— Наберитесь терпения, — посоветовала Харрис. — Кто бы это ни был, я уверена, он предупредил Елену: если та кому-нибудь расскажет, случится нечто ужасное. Переживание собственного стыда мучительно для ребенка, так же мучительно, как сохранять что-то в тайне. В этом я вижу причину того, почему кукла отказывалась говорить с крокодилом.

— Она когда-нибудь расскажет вам? Или мне? Расскажет хотя бы, кто это был?

— Не знаю, — задумчиво произнесла Денис. — После того как она проделала это с куклой, я спросила, случалось ли с ней то же самое. Девочка отвернулась и больше не произнесла ни звука. Точно так же, как в тот раз, когда вы спросили у нее, дотрагивался ли до нее Карло.

Терри охватили отчаяние и гнев одновременно.

— Черт побери, она моя дочь. Неужели я ничего не могу сделать?

— Проводите с ней как можно больше времени. Прогресс уже в том, что посредством игры она обнаружила нам скрытую причину своей душевной травмы. Пройдет еще неделя — а может быть, и год, — прежде чем Елена будет в состоянии все рассказать вам или мне. — Взгляд Харрис выражал глубокое сопереживание. — Я понимаю, в последнее время вы только и делали, что ждали. Но больше мне нечего вам посоветовать.

Тереза молча встала. На мгновение перед ее мысленным взором предстала картина: Карло, держа за руку Елену, направляется с ней в парк. Единственное, чего она хотела сейчас, — увидеть дочь.

Она машинально попрощалась с Харрис и вышла.

— Всем встать! — объявил секретарь, и судья Лернер в последний раз занял свое место.

Он был мрачен. В зале в напряженном ожидании застыла журналистская братия; Виктор Салинас стоял, скрестив перед собой руки, и, казалось, лишь усилием воли заставлял себя ничем не выдать нетерпения. Кэролайн сидела рядом с Паже, затаив дыхание. Сам Крис чувствовал внутри странную пустоту; притихшие присяжные смотрели только на судью и, похоже, не замечали ничего вокруг.

«Они признали меня виновным», — пронеслось в сознании Паже.

Джозеф Дуарте молча поднялся; он был бледен и, казалось, стал меньше ростом.

— Я так понимаю, — обратился к нему Лернер, — вы приняли вердикт.

— Да, Ваша честь.

Лернер повернулся к бейлифу, обязанности которого выполнял помощник шерифа в форме, широкоплечий мужчина с роскошными усами.

— Прошу вас собрать у присяжных бюллетени голосования.

Дуарте протянул тому четыре листка бумаги, подписанные им как старостой бюллетени. По одному на каждый пункт обвинения — предумышленное убийство без смягчающих вину обстоятельств, такое же убийство, но со смягчающими вину обстоятельствами, простое убийство по внезапно возникшему умыслу и, наконец, непредумышленное убийство. Бейлиф чинно проследовал через зал и протянул бюллетени судье Лернеру. Мертвую тишину зала нарушал лишь звук его шагов по деревянному полу.

Лернер один за другим просмотрел все четыре бумаги. Читая первый, он удивленно вскинул брови и уже не опускал их. Затем отдал бюллетени секретарю, невзрачному круглолицему ирландцу, на которого до сих пор Паже не обращал ни малейшего внимания. Теперь в руках у него была судьба Криса.

Лернер вновь обратился к присяжным:

— Уважаемые члены суда присяжных. Сейчас секретарь огласит вердикт по каждому из четырех пунктов обвинения. После этого я опрошу каждого из вас на предмет — признаете ли вы, что это ваше подлинное, принятое в трезвом уме и здравой памяти, решение.

Дуарте понимающе кивнул. Паже увидел, как Луиза Марин за плечом у старосты вскинула голову. Мариан Селлер дотронулась до ее ладони.

Паже отвернулся. Перед его глазами промелькнули лица свидетелей — Терри и Карло, Чарлз Монк и Джек Слокам, Элизабет Шелтон и Джорджина Келлер, Анна Велес.

Секретарь начал оглашать приговор:

— Суд первой инстанции города и округа Сан-Франциско рассмотрел дело номер девяносто три-дробь пятьдесят семь ноль один «Народ Калифорнии против Кристофера Кеньона Паже», и по первому пункту обвинения: предумышленное убийство первой степени без смягчающих вину обстоятельств, — мы, суд присяжных, признали ответчика, Кристофера Паже…

Кэролайн невольно закрыла глаза. Пауза показалась ей вечностью.

— …невиновным.

В зале раздались недоуменные возгласы. Паже, точно оцепенев, приготовился выслушать приговор по второму пункту обвинения. Голос секретаря доносился точно откуда-то издалека:

— По второму пункту обвинения: предумышленное убийство второй степени со смягчающими вину обстоятельствами, — мы, суд присяжных, признали ответчика, Кристофера Паже, невиновным.

Кэролайн откинула голову назад, а на губах ее впервые в этот день мелькнула улыбка.

— По третьему пункту обвинения: простое убийство по внезапно возникшему умыслу… невиновным.

По четвертому пункту обвинения: простое непредумышленное убийство… невиновным.

Зал взорвался.

Кэролайн с торжествующим видом повернулась к Паже. Он схватил ее за плечи и растерянно пробормотал:

— Ты прелесть.

— Это точно, — с безмятежной улыбкой согласилась женщина.

Лернер ударил молотком, призывая зал к тишине.

— Члены суда присяжных. Я намерен опросить вас индивидуально.

Зал замер.

В следующие несколько мгновений Паже оставалось только гадать по интонации и выражению лиц присяжных о том, какая драма развернулась за закрытыми дверями: флегматичное «да» Дуарте, холодный кивок Селлер. Лишь когда встала с места Луиза Марин и с мягкой улыбкой и вместе с тем твердым голосом произнесла свое «да», Паже начал понимать, что произошло.

— Это она перетащила Дуарте на свою сторону, — пробормотал он.

— Похоже на то, — согласилась Кэролайн. — Поневоле поверишь в чудеса.

Виктор Салинас сидел, угрюмо уставившись в пол. Когда он в очередной раз поднял глаза на Лернера, то показался поникшим и изможденным. Крис представил, как сообщит эту новость Терри и Карло.

Лернер повернулся к секретарю.

— Прошу вас зарегистрировать решение суда.

Секретарь взял тяжелую металлическую печать и с глухим стуком приложил к первому бюллетеню. Под завороженными взглядами собравшихся он еще трижды повторил процедуру. Глухой раскатистый звук от этих ударов завис в зале, возвещая конец процесса по делу Кристофера Паже.

— Ответчик свободен, — торжественно объявил судья Лернер. И с улыбкой обратился к Паже: — Вы можете идти, мистер Паже.

Лернер в последний раз окинул взглядом скамью присяжных:

— Леди и джентльмены от имени суда я хочу выразить признательность вам за вашу помощь в этом непростом деле.

В следующее мгновение он встал и, бросив прощальный взгляд в зал, удалился.

— Боже мой, Боже мой, — вырвалось у Паже.

Кэролайн незаметно пожала ему руку.

— Спокойно, парень, — шепнула она. — У тебя еще есть дела. Например, решить, какой фильм посмотреть в эти выходные.

Повернувшись к скамье присяжных, Паже увидел, как те в сопровождении четырех помощников шерифа — чтобы их не затерла пресса — выходят из зала. Джозеф Дуарте едва заметно кивнул Кэролайн; Луиза Марин мельком взглянула на Паже и тут же отвернулась и с улыбкой обратилась к Мариан Селлер.

В следующую секунду их уже не было.

Под шум публики к ним приближался Виктор Салинас.

— Примите мои поздравления, — произнес он, обращаясь к Кэролайн, и протянул ей руку.

Они обменялись молчаливым рукопожатием. Вдруг, к удивлению Паже, Салинас повернулся к нему и протянул руку ему. Паже на мгновение смешался, затем пожал ее.

— Ваша взяла, — сказал Виктор, вновь обращаясь к Кэролайн. — Мне есть чему у вас поучиться.

Кэролайн равнодушно пожала плечами.

— Виктор, вам здорово подгадил Маккинли. С этим ничего не поделаешь.

Салинас усмехнулся:

— Во всяком случае сейчас.

Он оглянулся на поджидавших его репортеров и пошел к ним.

Паже недоумевал: «Что хотел сказать Салинас своей последней фразой?» Однако вряд ли это теперь имело значение. Призрака, следовавшего за ним по пятам с тех самых пор, как он впервые солгал Монку, больше не существовало. Благодаря Кэролайн и собственной решимости он разделался с наваждением.

— Ну что, готов предстать пред очи прессы? — спросила Кэролайн.

Паже был поразительно спокоен. Ему вдруг пришло в голову, что больше никто не будет задаваться вопросом: кто убил Рикардо Ариаса?

— Сначала я должен позвонить Карло, — ответил он. — И Терри, разумеется.

Когда Елена увидела в дверях классной комнаты лицо матери, выражение удивления в ее глазах с такой стремительностью уступило место тревоге и, наконец, радости, что Терри немедленно захотелось забрать ее.

Но она сдержалась и подошла к учительнице.

— Прошу прощения, — произнесла она. — Но нам с Еленой надо к врачу, я забыла позвонить.

— Разумеется. — Молодая блондинка повернулась и кивнула Елене. Та сделала несколько робких шагов по направлению к матери.

— Я пришла за тобой, малыш, — улыбаясь, сказала Тереза.

Елена взглянула на учительницу, точно желая получить разрешение. Та еще раз утвердительно кивнула.

— Елена, вы с мамой пойдете к врачу.

Девочка подошла к Терри, ощущая безотчетную тревогу.

— К доктору Харрис, мамочка?

— Нет, малыш. К доктору маме.

Учительница с некоторым недоумением уставилась на Терри. Однако Елена уже подошла к матери и взяла ее за подол юбки. От этого детского жеста сердце Терезы преисполнилось любовью и жалостью. Она взяла девочку за руку, и они вышли.

На улице Елена прищурилась от яркого солнца и пролепетала:

— Куда мы идем, мамочка?

— Купим мороженое. Я проголодалась.

Елена подняла на нее глаза, в которых было радостное удивление, однако в следующее мгновение какая-то другая мысль заставила ее нахмуриться:

— Мамочка, ты сказала учительнице неправду.

— Да-да, — согласилась Терри, — это нехорошо с моей стороны. Случается, что люди говорят неправду. Но в следующий раз я не буду этого делать. Я честно скажу миссис Джонсон, что соскучилась по тебе.

— Правда?

— Очень. — Терри открыла дверцу машины. — С мамами это бывает. Куда чаще, чем с детьми.

Елена замерла у машины, в задумчивости подняв на нее темно-карие глаза — копия Рики.

— Я тоже скучаю по тебе, — произнесла она, а потом добавила: — Я скучала по тебе, когда была с папой.

Терри присела рядом с дочерью.

— Елена, тебе больше не придется скучать. Я всегда буду с тобой и никому не дам тебя в обиду.

В глазах Елены смешались надежда и страх.

— Мамочка, ты ведь не умрешь? Все когда-нибудь умирают.

Терри ощутила острую жалость к дочери и внезапную тревогу за Криса; у нее перехватило дыхание, однако она взяла себя в руки и с улыбкой ответила:

— Я буду жить долго-долго, пока ты сама не станешь бабушкой. Как бабушка Роза, только еще старше.

В глазах Елены появилось беспокойство.

— Давай купим мороженое, — вдруг переменила она тему. — Я хочу шоколадный шарик — как папа покупал мне.

Они подъехали к кафе «Рори» на Филлмор-стрит. Не став парковаться, Терри вышла, а через минуту они — в руках у обеих по вафельному стаканчику с мороженым — уже катили домой к Терри в Ной-Вэлли. Только тут Тереза снова подумала о Крисе.

На ее счастье, репортеров возле дома не оказалось.

Они поднялись по лестнице и зашли в квартиру. Терри вдруг вспомнила, как однажды вечером застала здесь Рики с бумагами, обличающими Карло. Воспоминание это болью отозвалось в ее сердце.

— Елена, давай-ка сначала вымоем руки, — предложила она.

Девочка подняла на нее взгляд.

— А почему ты никогда не называешь меня Лэйни? Как папа?

«К чему это она?» — с тревогой подумала Терри.

— Потому что мне нравится имя Елена. Я сама его выбрала. Елена Роза — так что у тебя еще и бабушкино имя.

Елена оставалась серьезна.

— Мамочка, правда, что вы с бабушкой ненавидели папу?

Женщина на секунду смешалась, потом спокойно покачала головой.

— Нет, — возразила она. — Просто я больше не любила его, а он не любил меня. Но я не испытывала к нему ненависти.

Сказав это, Тереза почувствовала угрызения совести: а если она настолько ненавидела Рикардо Ариаса, что просто не понимала его? Повинуясь этому новому чувству вины, она сказала:

— Если хочешь, я тоже могу иногда называть тебя Лэйни.

Елена потупилась, потом решительно тряхнула головой.

— Нет, — тихо промолвила она. — Только папа так называл меня.

Потом взглянула на свои липкие пальчики и направилась мыть руки.

Терри проследовала за ней.

— Что ты хочешь делать? — спросила Елена, когда они вдвоем стояли возле раковины.

— Не знаю. А ты?

— Поиграем в «кэндиленд»,[35] — предложила Елена.

«Проклятая игра», — с отвращением подумала Терри, вспомнив, что именно в нее с Еленой играл Рики.

— Давай, — согласилась она. — Ты все равно выиграешь.

— Угу, — подтвердила Елена.

Терри показалось, что девочка более словоохотлива и общительна, чем обычно. Странно: надежда могла появиться в столь тревожный день.

— А чем бы еще ты хотела заняться? — спросила она.

Елена посмотрела на нее снизу вверх.

— Мамочка, ты ведь не оставишь меня?

В голосе девочки послышался страх.

— Что ты хочешь сказать, Елена?

Елена растерянно озиралась по сторонам.

— Ну, не оставишь меня сегодня вечером у бабушки, — наконец пробормотала она.

Терри взяла Елену на руки и крепко прижала к себе.

— Конечно, нет, если ты только сама этого не захочешь.

— Нет, мамочка, прошу тебя.

Зазвонил телефон. Вспомнив о Крисе, женщина, не выпуская Елену из рук, пошла брать трубку.

— Терри, — услышала она голос Криса, — я тебя повсюду ищу.

Его голос показался ей странным.

— Где ты?

— В машине с Карло, — возбужденно проговорил он. — Вместе прогуливаем уроки. Меня оправдали.

У нее задрожали колени. С облегчением вздохнув, Тереза произнесла:

— Неужели, Крис. Вот здорово.

— Что случилось? — строго спросила Елена; ее взгляд был почти обвиняющим.

— Это просто чудо, — звучал в трубке голос Криса. — Слушай, можешь на сегодня оставить с кем-нибудь Елену? Мы с Карло хотим пригласить тебя на ужин.

Терри вдруг словно оцепенела.

— На ужин с Карло? — рассеянно пролепетала она дрожащим голосом, а в следующее мгновение увидела, с каким напряженным вниманием смотрит на нее дочь.

— Ну да, — сказал Паже. — Мы собираемся в «Старс».

— Я не могу, — Терри долго не решалась выговорить эти слова. — Я обещала Елене. — Она снова замолчала. — Не могу сейчас сказать тебе всего, но это был трудный день. И для нее и для меня.

Повисло тягостное молчание.

— Надеюсь, ты понимаешь — такое случается не каждый день, — наконец произнес Крис.

— Я понимаю. — Тереза почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. — Я приглашаю тебя поужинать завтра вечером. Тогда мы сможем обо всем поговорить.

— Договорились, — стараясь не выдать разочарования, сказал Крис. — В конце концов, у нас впереди уйма времени.

В его голосе она угадала сомнение.

— Я так рада, Крис. — Женщина прислушалась к звуку собственного голоса и попыталась представить, каким он его слышит там, у себя в машине. — Крис, прошу тебя, поверь — мне действительно надо быть дома.

— Все в порядке. Устроим с Карло мальчишник.

Терри чувствовала неотрывный взгляд Елены.

— Жаль, что не могу сейчас выразить тебе своих чувств, — сказала она.

— Что же, — Крис постарался придать небрежность голосу. — Тогда все и расскажешь.

Когда он уже повесил трубку, Терри вдруг осенило: она не сказала ему главного — что любит его.

— Что случилось? — настойчиво повторила свой вопрос Елена.

Тереза закрыла глаза.

— Ничего, — чуть слышно промолвила она. — Просто Крис хотел поговорить.

Девочка изогнулась у нее в руках и схватила прядь своих волос.

— Про папу? — испуганно спросила она.

Терри подумала о том, что лишь весьма относительно Криса можно считать вполне оправданным. Внезапно она почувствовала себя страшно одинокой.

— Нет, душенька. Не про папу.

Елена замерла.

— Значит, про Карло? — тихо спросила она.

Терзаемая угрызениями совести и стыдом, Терри опустила Елену на пол и заглянула ей в глаза, полные тревоги. «Никто, — сказала она про себя, — никто никогда больше не посмеет причинить тебе боль».

— Я здесь, с тобой, — произнесла она. — И я никуда не ухожу. Давай играть в «кэндиленд», хорошо?

3

«Старс» был просторным, в три уровня рестораном, ярко освещенным, с высокими потолками и репродукциями модной французской живописи на стенах. Здесь всегда присутствовала многочисленная и разнообразная публика: от людей в строгих вечерних костюмах до панков, которые под звуки фортепиано скучали за столиками или толпились у застекленной стойки бара, и звук голосов и джазовых мелодий сливался в радостной какофонии. Паже часто приходил сюда с Терри; в ресторане превосходно кормили, бар напоминал какой-нибудь уголок в Сан-Франциско, и они заглядывали сюда, возвращаясь с балета или оперы, тем более что заведение работало до часа ночи. В этот вечер выбор Паже объяснялся не только одной привычкой: он решил пойти сюда, чтобы его увидело как можно больше людей. Однако заглянув в глаза Карло, Паже понял, что выбор был неудачный.

Они сидели за крайним, у стены, столиком и могли спокойно разговаривать. Но мальчик болезненно реагировал на каждый брошенный в его сторону взгляд; он чувствовал себя неуютно, словно слишком яркий свет резал ему глаза. Когда какая-то крашенная блондинка с зачесанными назад, как у Анни Леннокс, волосами откровенно показала на них, Карло пробормотал:

— На нас глазеют, точно в зоопарке.

Паже пригубил «мартини».

— Не обращай на них внимания. Скоро и они перестанут это делать.

Карло смотрел на отца прямым немигающим взглядом.

— Как ты собираешься жить с этим? — тихо спросил он. — Ведь люди все равно считают, что ты убийца.

Паже отчасти догадывался, откуда этот вопрос: в вечерних новостях успели показать интервью с Джозефом Дуарте, который сказал, что не хотел выносить Паже оправдательного приговора, но остальные присяжные убедили его, что позиция окружного прокурора подозрительна и оставляет поле для сомнений. Однако Крис понимал, что в душе Карло сам сомневается в невиновности отца.

— Все будет хорошо, — заверил Паже. — Кэролайн была права, когда говорила, что политика из меня не получится: в конце концов, найдется немного людей, с мнением которых я готов считаться. И прежде всего неинтересно, что думают обо мне те, кто знает меня лишь по выпускам новостей. Но здесь я ничего не могу поделать — остается только жить своей жизнью.

Карло покачал головой.

— У меня все не так, — сказал он. — Мне небезразлично, что думают обо мне люди.

Паже смотрел в глаза сына, слишком юного, чтобы уметь стоически сносить удары судьбы, и не знал, что ответить.

— Я не говорил, будто мне безразлично это, — наконец прервал он молчание. — Однако я знаю и другое: что я совершил, а чего не совершал, почему я так поступил, и кто те люди, которые мне особенно дороги. Начиная с тебя. — На мгновение он задумался. — Когда-то я открыл для себя истину, которая оказалась весьма болезненной: нельзя смотреть на себя глазами других людей. Ты должен жить, подчиняясь своему внутреннему своду правил как в отношении своего собственного поведения, так и в отношениях с теми, перед кем несешь ответственность.

Выражение глаз сына оставалось непроницаемым.

— А мне ты когда-нибудь ответишь?

Паже нахмурился.

— Я уже сделал это, Карло. Я сказал тебе, что не убивал Рики, и если я чего-то не договариваю, то просто потому, что не хочу подставлять других. Будь я уверен, что, сказав тебе все, смог бы положить конец этой истории с Еленой, то не замедлил бы раскрыться. Но это ничего не изменит, поэтому тебе остается только поверить мне на слово.

— Может быть, я рискую показаться эгоистичным, — произнес Карло, не сводя с Паже глаз. — Ты не можешь представить себе, как я рад, что тебя признали невиновным. Но ты лишаешь меня возможности когда-либо узнать, как это произошло. И никто никогда не докажет, что я не стаскивал с Елены трусики и не занимался с ней всякими мерзостями, пока вы с Терри ничего не видели. — Он заговорил громче. — Признайся, ведь даже Тереза сама не уверена в моей невиновности.

У Паже сперло дыхание.

— Терри пришлось многое пережить, — тихо сказал он. — И еще ничего не известно, что произошло с Еленой на самом деле. Это удастся выяснить ее психиатру. Дай ей время. Но главное, я знаю, что ты этого не совершал, и все твои друзья знают это.

Тень пробежала по лицу Карло, точно внезапная догадка, что и у отца могут быть сомнения на его счет.

— Может, ты и в состоянии справиться с этим, — проговорил он. — Меня же вся эта история с Терри угнетает. Я не могу с этим жить.

— Я тебя и не призываю.

— Я серьезно. — Голос у Карло дрогнул. — Я не собираюсь каждый день сталкиваться нос к носу с человеком, который считает, что я совратил шестилетнего ребенка. Представляю себе, какое тягостное молчание будет за ужином. Бог ее знает, что могла Елена наговорить ей и какие дурацкие соображения ею двигали. — Голос его стал тверже. — Полагаю, что мне придется примириться с тем, что ты чего-то не хочешь сказать мне, — у меня не остается выбора. Но жить рядом с Терри я не могу. И не буду.

Паже лишь тяжело вздохнул.

— Что же. Это называется: «Поздравляю с выходом на свободу, папа».

Глаза мальчика заволокло пеленой слез.

— Папа, ты понимаешь меня?

Превозмогая собственную душевную боль, Крис протянул руку и положил на ладонь сыну.

— Да, Карло. Я понимаю тебя.

Терри плотнее укутала Елену пледом и положила на ночной столик книгу. Выключив лампу, она поцеловала Елену в щеку. Кожа у девочки была нежная, от лица и волос исходил аромат свежести. В это мгновение Терри не могла себе вообразить, что способна любить кого-то так же сильно, как этого ребенка, беззащитное существо, которое вынашивала в себе.

На столике неровно мерцал ночник в виде фигурки слоника, отбрасывавший слабый свет на лицо Елены. Лампочка должна была вот-вот перегореть; утром Терри собиралась заменить ее.

— Я люблю тебя, Елена, — прошептала она.

— Останься со мной, мамочка. — Девочка освободила руки из-под одеяла и протянула к Терезе. — Ненадолго, ладно?

Терри невольно улыбнулась. Она вспомнила все эти «всего на минуточку» или «последний разочек» — в итоге же она оставалась с Еленой ровно столько, сколько той было нужно.

— Хорошо, — согласилась она и легла рядом.

— Ложись ко мне под одеяло, мамочка. Ну пожалуйста.

Терри скользнула под одеяло и перевернулась на бок. Елена привычно вжалась в нее всем тельцем, ожидая объятия матери. В такие моменты Тереза чувствовала почти животную близость к дочери: у них с Еленой это называлось «складываться ложками» — так же говорила Роза, когда Терри была еще в том возрасте, о котором память сохранила только это ощущение материнского тепла.

И даже сейчас, рядом с Еленой, Тереза чувствовала безотчетный страх — не раздастся ли гневный голос отца и не появится ли в дверях фигура матери, которая и сама толком не могла бы объяснить, кто более нуждается в утешении: она сама или ее дочь.

— Я люблю тебя, — повторила Терри.

Елена плотнее прижалась к ней.

— Я тоже люблю тебя, мамочка.

Терри стала нежно гладить по голове дочь, пока ее дыхание не сделалось ровным и легким — дыханием сна.

Терри знала, что самой ей лучше не засыпать. Она снова может увидеть Рамона Перальту и закричать во сне от ужаса, отчего страхи Елены могут стать еще сильнее… Тереза была глубоко убеждена, что взрослые должны представать в детских глазах сильными, по крайней мере, до тех пор, пока дети не вырастут настолько, чтобы усомниться в этом.

Криса и Карло не было дома; они праздновали чудо освобождения, о котором она молилась и которое свершившись, вызывало у нее теперь скорее облегчение, чем восторг. Лежа рядом с Еленой, она еще раз поблагодарила Бога за то, что Криса все-таки оправдали.

Крис и Карло. Она знала, что мысли о них не дадут ей уснуть.

Елена ворочалась во сне.

Девочка очнулась в кромешной тьме.

Она была одна. Ночник не горел; Елена села в постели, оцепенев от страха; глаза ее медленно привыкали к темноте.

Она находилась в доме бабушки. Матери рядом не было и некому было помочь ей.

Хлопнула входная дверь.

Это черная собака; Елена почему-то была уверена в этом, хотя ни разу не видела ее. Во рту у девочки пересохло.

Собака никогда не входила к ней. Но Елена знала, что сейчас она придет.

Стук в дверь.

Елена задрожала; по щекам ее текли слезы.

Она знала, чего хочет эта собака.

В отчаянии девочка обратила взор на окно, лелея последнюю надежду на спасение. Но окно было заколочено; Елена вспомнила, что бабушка Роза боялась плохих людей, шлявшихся по ночам в Долорес-парк.

Дверь скрипнула.

Елена попыталась закричать, но крик застрял у нее в горле. Она почувствовала, что задыхается.

Дверь распахнулась.

В коридоре тусклым светом горели свечи. Трепеща от ужаса, Елена прислушалась; она чувствовала, что собака рядом — она слышала ее дыхание, хотя по-прежнему не видела ее.

Елена обхватила себя за плечи руками и вдруг заметила, что над ее кроватью вздымается тень.

Тень принадлежала скорее человеку, чем зверю. Елена взмолилась, чтобы это оказалась бабушка. И тут перед ней возникло его лицо.

Склонившись над постелью, Елене улыбался Рикардо Ариас.

С криком девочка проснулась.

В свете ночника Терри увидела, что глаза дочери пустые от ужаса.

— Душенька! — воскликнула она и привлекла Елену к себе. Она чувствовала, как бешено колотится детское сердечко. — Все хорошо, — попыталась успокоить ее мать. — Я здесь. — У нее самой учащенно забилось сердце. Дрожащими руками Елена обхватила Терри за шею и сдавила, словно тисками. — Это был просто дурной сон, — мягко убеждала ее Тереза, — только сон.

Девочка точно лишилась дара речи. Терри погладила ее по мягким волосам, как вдруг она разрыдалась.

Мать принялась целовать ее.

— Что тебе приснилось, Елена?

Девочка не унималась; она плакала беззвучно и надрывно, отчаянно хватая ртом воздух. Потом плач перешел в какие-то судорожные спазмы, в икоту — словно тянулся зловещий след от ее ночных страхов.

Внезапно Елена затихла.

Терри осторожно отстранилась и подложила под голову Елены ладонь. Девочка устремила на мать тревожный взгляд.

— Расскажи мне, что тебе приснилось, — ласково произнесла она. — Может быть, тебе не будет так одиноко.

Елена боялась отвести взгляд. Она хотела что-то сказать, потом закрыла рот — но вот губы ее снова дрогнули.

— Что это было, душенька?

Елена сглотнула и едва слышно произнесла:

— Здесь был папа.

— Во сне?

Девочка покачала головой:

— Я видела его.

Терри не знала, что она должна сказать.

— Это был сон, Елена. Папы больше нет. Произошел несчастный случай, и твой папа умер.

Девочка недоверчиво покачала головой, а потом ее снова сотрясли рыдания.

— Что с тобой? — взывала Терри.

Елена обеими ручонками вцепилась в ночную сорочку матери и неожиданно высоким отчетливым голосом произнесла:

— Мне было страшно, мамочка.

— Почему?

У Елены дрожали губы.

— Он хотел сделать маленькой девочке больно.

Терри похолодела. Стараясь говорить как можно спокойнее, она спросила:

— Как он хотел это сделать?

Дочь отвела взгляд и сконфуженно пробормотала:

— Он хотел снять с нее трусики.

У Терри перехватило дыхание.

— А что еще собирался делать папа?

— Он хотел потрогать девочку. — Личико у Елены сморщилось, словно она была готова снова разрыдаться. — Это был их секрет.

Терри не сводила с нее глаз.

— Почему же это был секрет?

— Папа чувствует себя одиноко. И иногда ему бывает нужна девочка. — Елена смущенно смотрела на мать. — Он дает ей подержать во рту свою писю, и ему становится легче. Потому что ему так одиноко.

Терри чувствовала, как в ней просыпается слепая звериная ярость.

— А что еще папа с тобой делал?

— Больше ничего, мамочка. — Елена закрыла глаза, словно то, что она увидела на лице матери, поразило ее. — Только давал мне держать для него свечи… чтобы создать настроение.

Терри прижала дочь к себе.

Она не знала, сколько времени девочка пробыла у нее на руках. Несмотря на все потрясение, муку и бессильный гнев, Терри каким-то чутьем понимала, что не следует дальше терзать Елену, и больше ни о чем не спрашивала ее. Женщина вдруг поняла, что тоже плачет, только беззвучно, чтобы дочь не услышала ее.

Терри стало нестерпимо стыдно; не испытывая ни малейшей жалости к себе, она подумала о том, что, скорее всего, в душе всегда знала об этом и, видимо, просто предпочитала закрывать глаза, не думать. Пребывать в том душевном оцепенении, служившем ей защитной оболочкой с того самого дня, когда она еще ребенком — меньше, чем Елена, — открыла для себя, что узнать истинного Рамона Перальту означало бы жить в таком страхе, которого она была не в состоянии вынести. И вот она, дочь Рамона, словно слепая жила с человеком, оказавшимся способным надругаться над собственной дочерью.

— Елена Роза, — пробормотала Терри, — почему же ты ничего мне не сказала?

Елена вздрогнула.

— Я говорила, — пролепетала она.

Недоумевая, Терри заглянула в глаза девочки:

— Кому? Доктору Харрис?

Елена покачала головой.

— Нет, мамочка. — Она замолчала, точно сомневаясь, что поступает правильно, затем шепнула: — Я сказала бабушке.

Терри почувствовала, как дрожь девочки передалась ей. Прошло какое-то время, прежде чем она смогла задать очередной вопрос:

— Елена, когда ты ей рассказала?

— Давно-давно. — Голосок Елены окреп. — Еще до того, как Крис убил папу.

Кристофер Паже как завороженный смотрел на часы.

Фосфоресцирующий циферблат показывал 22.45. Ему не спалось, на смену чувству облегчения пришло состояние смятения; тревога за Карло перемежалась грустными мыслями о Терри, надежда — ощущением утраты. До процесса он бы знал, кому позвонить в такие минуты.

Паже почти инстинктивно протянул руку к телефону и набрал номер.

Он лежал на спине, бессмысленно глядя в темноту, и прислушивался к гудкам в квартирке Терри.

— Алло?

Голос принадлежал женщине, но это была не Терри. Паже хотел уже положить трубку, но передумал и спросил:

— Это квартира миссис Перальты?

— Да. Но это соседка Терри, Нэнси. Терри сейчас нет.

Паже, ошарашенный, замешкался.

— Это говорит Крис Паже, — наконец произнес он. — Она должна была позвонить мне сегодня вечером.

На том конце на мгновение замолчали.

— Извините, — ответила женщина. — Но у Терри какие-то непредвиденные обстоятельства. Она была слишком встревоженна и ничего мне толком не сказала. Лишь сообщила, что не знает, когда вернется.

Паже привстал на постели.

— Вы знаете, где она?

Женщина, по-видимому, смешалась, затем с явной неохотой произнесла:

— Она у своей матери.

4

Терри постучала в дверь.

У входа горел тусклый фонарь; дом матери был погружен в темноту. Тишину нарушали лишь отрывистые стуки кулаком в дверь и неровное дыхание Терезы. Она ехала к матери точно пьяная; перед ее взором, не запечатлеваясь в сознании, проносились какие-то смутные образы. Мысли были скорее агрессивные, чем ясные.

В доме зажегся свет, словно кто-то включил настольную лампу. Терри замерла; она представила, как ее мать идет к двери, хотя шаги еще не были слышны.

На окне рядом с дверью отдернулась занавеска; по стеклу скрипнули пальцы. Занавеска вернулась на место, и Тереза услышала, как отодвигают задвижку и гремят дверной цепочкой.

Дверь отворилась.

— Тереза? — тихо удивилась ее мать.

Терри в темноте не могла видеть выражения ее лица. Роза отошла назад, впуская ее в дом.

Терри вошла. Машинально закрыла за собой дверь и пристально посмотрела на мать. Обе молчали.

В комнате было темно; только на лестнице горел свет. Но Тереза могла бы пройти здесь с завязанными глазами. Не оглядываясь, она на ощупь нашла рядом с дверью выключатель и зажгла свет.

На матери была ночная рубашка и сверху халат; волосы распущены — такой Терри не видела ее уже много лет. Без привычного макияжа она выглядела старше, напоминая своими строгими и резкими чертами лица ацтекскую статую. Взгляд черных как уголь глаз был совершенно бесстрастен.

Увидев лицо дочери, она лишь вымолвила:

— Елена?

Терри молча кивнула.

— Значит, тебе все известно? — Роза говорила спокойным, ровным голосом. — Тереза, она рассказала тебе об этих свечах, которые зажигал Рики, чтобы девочка поняла, как много значат для него такие вечера?

Терри почувствовала, как сознание ее внезапно прояснилось.

— Мама, когда она призналась тебе?

Две женщины, стоя почти вплотную, казалось, поедали друг друга глазами.

— Вечером, накануне твоего отъезда в Италию, — тихо проронила Роза.

Не успела Терри открыть рта, Роза прошла через гостиную к стоявшему у стены комоду, выдвинула ящик, а когда повернулась, Терри увидела у нее в руке небольшой холщовый мешочек. Роза неловко отвела руку назад и швырнула его Терри.

Терри вытянула руку и поймала его. Мешочек звякнул в ее руке, словно там были мраморные шарики. Однако Тереза поняла, что там были совсем не шарики.

Дрожащими пальцами она ослабила тесемку и, подставив ладонь, высыпала на нее содержимое мешочка. Одна пуля упала на деревянный пол.

Терри смотрела точно загипнотизированная. Пули были тусклого черного цвета, покрытые красновато-медным налетом ржавчины. Женщина поймала себя на том, что не в силах поднять глаз.

— Долгие годы, — нарушила молчание Роза, — я хранила это в подвале вместе с пистолетом. Чтобы, если Рамон причинит боль тебе или твоим сестрам, я могла ответить ему. — Она говорила еле слышно. — Ты помнишь ту ночь, когда Рамон сзади изнасиловал меня, а потом поднял руку на тебя?

Тереза наконец подняла на нее взгляд. Так же тихо она произнесла:

— Неужели ты думаешь — я способна забыть?

Теперь лицо матери выражало боль.

— Тогда я поклялась, что, если Рамон хоть пальцем дотронется до тебя, я застрелю его. — Она помолчала и спокойно, почти равнодушно, добавила: — С Рамоном до этого дело не дошло.

Терри почувствовала, как по спине у нее пробежал холодок. Она тупо смотрела на горсть патронов в своей ладони.

— Почему Елена рассказала именно тебе?

— Елена спросила меня, почему ты уезжаешь от нее. — В голосе Розы послышались горькие нотки. — А потом спросила, когда за ней приедет отец. Я ответила — в воскресенье, и она заплакала. Битый час я не могла добиться от нее ни слова. Отец предупредил ее, что, если она кому-нибудь расскажет, суд отнимет ее у него, а его самого отправят в тюрьму. Как будто суд в состоянии защитить ее. — Лицо Розы приняло жесткое выражение. — Я дала Елене снотворного и взяла на руки. К тому времени, как она уснула, я уже знала, что никогда не позволю ему забрать ее.

Терри невольно отшатнулась.

— Ты должна была все рассказать мне.

В глазах Розы появился зловещий блеск.

— Зачем? Чтобы ты обратилась в суд? — В ее голосе зазвенел металл. — Ты уже пробовала судиться с ним, Тереза. Елена не перенесла бы этого. Ее отец сам позаботился об этом.

— Я могла бы заставить его остановиться.

— Так же, как однажды полиция остановила Рамона? — Роза выпрямилась. — Нет, Тереза. Я заставила его остановиться. Теперь Елене нечего бояться ни его, ни судов. Теперь она свободна от собственного стыда.

Пальцы Терри сами собой сжались в кулаки.

— Это не ее стыд. Чтобы освободиться, она должна понять, что произошло, а не хоронить правду в подсознании.

Роза печально покачала головой.

— Неужели ты думаешь — когда Рамон избивал меня, надругался надо мной, неужели ты думаешь — мне не было стыдно? Мой стыд умер только с Рамоном. А может, и до сих пор сидит во мне.

В словах матери была зловещая убежденность, как будто ей открылась безусловная истина, которой не могла знать Терри. Сознание этой истины возносило Розу над спорами, над чувством раскаяния.

Терри тихо спросила:

— Как ты это сделала, мама?

— Сделала что? — Роза холодно улыбнулась. — Убила Рики?

— Да.

Улыбка слетела с ее губ.

— Тогда лучше присядь, Тереза, вместо того чтобы взирать на меня, как на какого-то пришельца. — Роза подошла к дивану, села и жестом пригласила дочь последовать ее примеру. — Посиди со мной, Тереза. Я все же твоя мать, а этот дом когда-то был нашим общим домом.

Терри подошла и села на противоположном от матери краю дивана. Вспомнилось детство: они с матерью сидят на этом самом диване, читают книжки или занимаются рукоделием.

— Хорошо, — холодно проронила она. — Я твоя дочь. Так же, как Елена моя дочь. Хотя ты, похоже, забыла об этом. Или ты считаешь, что я недостаточно повидала на своем веку, чтобы заслужить твое уважение?

Роза вздрогнула.

— Ты можешь быть жестокой, Тереза.

— Я не в состоянии передать тебе, — оборвала ее Терри, — насколько жестоко то, что совершила ты — особенно по отношению к Елене. Рики меня волнует меньше всего. Но давай начнем с него.

Впервые в глазах Розы мелькнуло замешательство — она словно не ожидала, что Терри способна причинить ей боль.

— О чем ты хочешь, чтобы я рассказала тебе? — спросила она.

— Расскажи мне всю правду — что произошло в тот вечер?

Роза устремила немигающий взгляд в полумрак гостиной.

— Все произошло само собой. Сначала я боялась оставлять Елену одну. Но потом догадалась, что из-за таблетки она долго не проснется. По крайней мере, какое-то время. — Роза потупилась, вспоминая. — Как во сне я спустилась в подвал, взяла пистолет и патроны. Пятнадцать лет я не притрагивалась к нему. С трудом зарядила — пальцы не слушались меня, и патроны то и дело падали на цементный пол. Лампочка там совсем слабая, и мне приходилось ползать на четвереньках, чтобы собрать их. Я вообще не была уверена, что из этого пистолета можно выстрелить.

Когда я снова поднялась наверх, чтобы проверить, спит ли Елена, то была словно пьяная. Почему-то без конца вспоминала Рамона — наверное, потому, что в руке у меня был пистолет. — Роза, казалось, мучительно пытается разглядеть нечто в глубинах собственной памяти. — Когда я подошла к твоей комнате — то есть к комнате Елены, — у меня было такое чувство, что сейчас я увижу тебя. Опустив взгляд на девочку, я увидела в своей руке пистолет. Девочка спала. Тереза, во сне она была так похожа на тебя. По мне, так она всегда похожа на тебя. — Роза закрыла глаза. — Тереза, в этом доме ты узнала, что такое зло. Я всегда помнила об этом. И не имела права допустить, чтобы это зло коснулось Елены.

«Боже мой, мама, — хотелось крикнуть Терезе. — Это было мое дело». Но она промолчала.

Роза открыла глаза.

— Я подошла к телефону, — продолжала она, — и набрала номер Рикардо. Он ответил сам, я поняла, что он будет дома. Повесила трубку. Потом надела черный плащ, сунула в карман револьвер и пошла к машине. По пути мне не давала покоя одна мысль: будет ли Рикардо один или у него окажутся гости. Только тут меня осенило: ведь если меня схватили бы на месте преступления, Елена бы все узнала. Что произойдет со мной, мне было совершенно безразлично. — Роза снова посмотрела на дочь. — Тереза, если бы ты знала, сколько раз я сама была на грани самоубийства. Только ты удерживала меня от этого шага — даже не твои сестры, — ты одна. В те минуты, когда Рамон избивал меня, а я лежала и думала, как было бы просто приложить дуло к виску и оставить его навсегда. — Глаза женщины загорелись ожившей ненавистью. — По пути к Рикардо я поймала себя на том, что все время думаю: «Неужели и Елене, после того так он надругался над ней, тоже не хочется жить?» Потом мне вдруг стало казаться, что в этом есть даже нечто романтичное. Рикардо уйдет из жизни Елены, и она не будет чувствовать себя ответственной за его судьбу. И тогда какое-то умиротворение снизошло на меня. Когда я выходила из машины и нажимала на кнопку звонка, я была поразительно спокойна. Услышав по домофону его голос, даже готова была рассмеяться. Потому что знала: Елена больше никогда в жизни не услышит этого голоса.

В глазах Терри стоял благоговейный ужас. Она вдруг поняла, что ей не суждено пережить и сотой доли того, что пережила ее мать.

— Когда Рикардо услышал, что это я, — с тихой иронией в голосе продолжала Роза, — он без звука впустил меня. В конце концов, что я могла ему сделать?

Роза замолчала; Терри в это мгновение не смогла бы определить наверняка, хочет ли она слушать ее рассказ дальше. Словно прочитав ее мысли, мать отвернулась от нее и заговорила усталым, лишенным эмоций голосом:

— Я подошла к двери и постучала. Когда Рикардо приоткрыл дверь и выглянул в коридор, прежде чем снять цепочку, я увидела, что у него из носа течет кровь.

«Что так поздно?» — спросил он.

Сначала я не догадалась, что он имеет в виду. А потом поняла — это он о Елене так беспокоится. — Лицо Розы точно окаменело. — Он ошалело уставился на меня. На мгновение я растерялась — не знала, что делать дальше. Когда он открывал дверь, чтобы впустить меня, мне показалось, что все это сон. Я закрыла за собой дверь, — тихо говорила она, — и достала пистолет.

Простыми скупыми словами Роза описала, что происходило в течение нескольких следующих минут. Терри казалось, что голос ее доносится откуда-то издалека. Словно в немом кино, Тереза подставляла к картинкам нехитрые подписи — вот Рики в страхе пятится к столу, вот он берет ручку, вот ее мать с беспощадным сарказмом ставит на стол рядом с его предсмертной запиской фотографию Елены. Терри машинально сравнила рассказ матери с далеко небезупречными показаниями судебно-медицинского эксперта: утверждение Лиз Шелтон о том, что разбитый нос Рикардо Ариаса — это следствие удара, нанесенного ему Крисом Паже. Вспомнила про ушиб ноги и травму головы, полученные при падении. Только спасался бегством Рикардо не от Криса Паже, а от Розы Перальты, в руке которой и находился револьвер.

— Пока он валялся на полу, — с убийственным спокойствием продолжала Роза свой рассказ, — я вложила ему дуло револьвера в рот. Мне хотелось, чтобы перед смертью он понял, что должна была чувствовать Елена. Последнее, что он произнес, было «Прошу…»

Терри почти физически ощущала навалившуюся на нее тишину. Роза Перальта взяла дочь за руку и, закрыв глаза, еще раз — теперь уже мысленно — спустила курок.

Смертельный ужас отразился в застывших глазах Рики.

Облако кровавого пара вырвалось у него изо рта. Только тогда в сознании Розы запечатлелся приглушенный звук выстрела.

Голова его ударилась об пол; Роза едва не подавилась собственной рвотой. Она глубоко вздохнула, подавив приступ тошноты.

Взгляд скользнул вниз, на руки.

На кистях и запястьях были кровавые крапинки и остатки пороха. Пистолет выскользнул изо рта Рики, и на его губах остался черный пороховой след. Пуля не наделала заметных повреждений, просто лишила его жизни; Розе показалось, что голова у него даже не прострелена насквозь. Он лежал такой невинный, если не сказать непорочный, и в мертвых зрачках застыл немой вопрос: почему судьба так несправедлива к нему?

Некоторое время убийца и жертва «взирали» друга на друга.

Зазвонил телефон.

Роза вздрогнула. Он прозвонил только дважды, а потом Роза, видя перед глазами убитого ею человека, услышала его голос:

«Привет. Это семьсот шестьдесят девять восемьдесят пятьдесят три. Меня сейчас нет дома, но я уверен, что с удовольствием поговорю с вами. Оставьте ваше сообщение, и я перезвоню вам…»

Глаза у Рики были черные и блестящие. На мгновение Розе померещилось, что он плачет, но потом она поняла, что плачет сама. Но не его оплакивала женщина; сердце разрывалось от жалости к Елене.

«Пока», — закончилась запись на автоответчике.

На нее снизу вверх смотрел мертвый Рики. А потом издалека раздался другой голос.

«Рики…»

При звуке этого голоса Роза дернулась, словно от удара током.

— Это была ты, Тереза. Просила его встретиться с тобой вечером.

При этих словах матери у Терезы засосало под ложечкой. Роза сильнее сжала ее ладонь.

— Я смотрела в пустые глаза Рикардо и слушала, как ты вымаливаешь у него дочь. Потом вложила пистолет ему в руку, вытерла пальцы о плащ и подошла к телефону. Когда ты закончила говорить, я выключила автоответчик и стерла пленку. — Роза отвернулась. — Мне не хотелось, чтобы полиция подумала, что ты была у него — понимаешь? На тебя могло пасть подозрение. Эта была моя последняя трезвая мысль. Я с трудом помню, как села в машину и доехала до дома. Спустилась в подвал и сунула плащ в мешок для мусора. Мусор должны были забрать на следующее утро, так что к тому времени, как тело обнаружили бы, плаща уже не оказалось. Я поднялась к Елене в комнату. — На глазах у Розы стояли слезы. — Ей снова приснился кошмар. Я прижала ее к себе, как когда-то прижимала тебя, и сидела так, пока девочка не уснула, — заключила свой рассказ Роза.

Терри стояла у окна, глядя на ночную Долорес-стрит. На диване в неподвижной задумчивости сидела ее мать. Была глубокая ночь, и Тереза давно потеряла счет времени.

— Из-за тебя Крис предстал перед судом. Из-за тебя Карло поверил, что его отец убийца. — Голос Терри дрожал от стыда и гнева. — Из-за тебя я сама поверила, что Крис убийца.

— Тереза, мне начинает казаться, что ты всегда превратно судишь о мужчинах. Сначала о Рикардо, теперь о Крисе, — с печалью в голосе произнесла Роза. — Мне и в голову не приходило, что с Крисом приключится что-то подобное. Я и подумать не могла, что его могут арестовать — как, впрочем, не могла подумать и то, будто ты поверишь в его виновность.

Терри обернулась.

— А когда это все же случилось?

— Я должна была подумать о Елене, — уже тверже проговорила Роза. — Я знаю — мое молчание может показаться жестоким. Но Кристофер Паже необычайно сильный и находчивый мужчина. Встреча с ним убедила меня в этом.

В бессильной злобе Терри подошла к матери и, склонившись над ней, спросила:

— А как же Карло?

Роза невозмутимо взглянула на нее снизу вверх и ответила:

— Карло не мой внук.

Тереза схватила мать за плечи и гневно выкрикнула:

— Карло не занимался растлением несовершеннолетних. — Безмятежное спокойствие матери еще больше выводило ее из равновесия. — Из-за тебя Крис мог оказаться в тюрьме.

Роза не пыталась сопротивляться.

— Нет, — со сдержанным достоинством произнесла она. — Я бы не допустила этого. Но теперь все позади, а Елене ни к чему знать правду.

— А обо мне ты подумала?

— Я бы рассказала тебе, Тереза. В свое время.

— Но ты так ничего и не сказала, — уже спокойнее сказала Терри. — Ты делала то, что считала правильным. Я тоже оставляю за собой такое право.

Роза устало взглянула на нее.

— Ты что, сообщишь полиции? Меня отправят в тюрьму — Елена снова будет страдать. Ради чего? Ради доброй памяти Рикардо Ариаса?

Терри покачала головой:

— Нет. Ради Карло. А главное — ради Криса. Всю оставшуюся жизнь люди могут считать, что он убийца.

— Что же, в таком случае спроси у него самого. — Теперь в голосе Розы слышалась скорее обреченность, чем усталость. — Пусть Кристофер Паже сам вершит правосудие.

Терри медленно разжала пальцы.

Невозмутимо глядя ей в глаза, Роза промолвила:

— Да, и еще одно. Ведь ты дважды звонила Рикардо, не так ли? И именно поэтому ты и поверила в виновность Криса, и именно поэтому чувствуешь себя сейчас виноватой.

Терри ничего не сказала. Мать кивнула, словно удовлетворенная произведенным эффектом и продолжала:

— Давая показания на суде, ты сказала, что звонила ему около половины девятого и он сообщил о назначенной встрече. Но ты ни слова не проронила о втором звонке, более позднем, на который тебе никто не ответил. Вот почему уже в Италии ты так переполошилась, когда не смогла дозвониться Рикардо. Потому-то и скрыла от полиции, что звонила ему дважды в тот вечер. Поскольку уж точно знала, что Рикардо умер в перерыве между твоим первым и вторым звонком. — Роза помолчала. — Ты считала, что это Крис стер твою запись на автоответчике. И не могла рассказывать об этом никому — особенно Паже.

5

Крис в свитере и джинсах пошел открывать дверь. Было два часа ночи.

— Мне надо поговорить с тобой, — с порога сказала ему Терри.

— Все в порядке, — успокоил он ее. — Я ждал тебя.

Они прошли через безмолвный дом в библиотеку, где Крис любил уединиться. Было темно; в свете догоравшего камина Тереза увидела стоявший на столике бокал коньяка.

Он включил миниатюрную лампу и сел на диван. По комнате разлился сумрачный свет; Крис смотрел на нее несколько настороженно, но не более того.

— Терри, что с тобой? Ты словно язык проглотила, — заметил он.

— Ты не убивал Рики, — продолжая стоять, заявила женщина.

— Да. Мне это известно, — съязвил Паже.

— Крис, это сделала моя мать.

Едва заметно помрачнев, мужчина кивнул.

Некоторое время Терри молча наблюдала за его реакцией, затем спросила:

— Так ты знал?

— Подозревал. Знать — это нечто другое. — Паже на минуту задумался, затем снова посмотрел на Терри; он хотел подойти к ней, но что-то в выражении ее глаз заставило его остановиться. — Ты хочешь поговорить со мной о Розе? — тихо спросил он.

Женщина поняла, что, скажи или сделай он что-либо другое, она не смогла бы сохранить самообладание.

— И да, и нет, — ответила она.

От догоравших в камине углей поднимались последние неровные язычки пламени.

— Ну так расскажи, как она это проделала, — попросил Крис. — Почему она это сделала, я уже знаю.

Терри вздрогнула:

— Ты знаешь про Елену?

Крис насторожился:

— Я знаю, что Карло не причинил ей зла.

— Да. — Терри вспыхнула от стыда. — Это сделал Рики.

— Рики? — Впервые на лице Криса отразилось изумление. — И твоя мать знала об этом?

— Да.

Паже рывком встал.

— И она допустила, чтобы Карло терпел такие унижения?

— Она допустила, чтобы ты терпел унижения.

— Мне не шестнадцать лет, — ровным голосом промолвил Паже; казалось, его эмоции слишком глубоки, чтобы он мог позволить себе выказывать их. — Будет лучше, если ты все расскажешь мне.

Терри понимала, как тяжело дается ему это спокойствие; она ровно, почти монотонно, изложила ему все, что услышала от матери. Крис слушал ее, словно окаменев, и не проронил ни звука.

Когда Тереза наконец замолчала, она поняла, что страшно устала.

— Понимает ли твоя мать, что натворила? — тихо спросил Кристофер.

— Нет, — упавшим голосом ответила Терри. — Крис, я хочу, чтобы ты развеял всякие сомнения на твой счет.

Он иронически улыбнулся:

— А мне-то казалось, что я уже сделал это.

— Ты ведь понимаешь, о чем я. — Терри смущенно замолчала и, сделав над собой усилие, добавила: — Я и впрямь боялась, что ты убил его.

Паже пристально посмотрел на нее.

— А насчет Карло?

— Я не была уверена. — Терри поняла, что после стольких потерь больше невозможно утаивать правду. — Тем более ты должен решиться на это. Хотя бы поможешь сыну.

— Ты права, если иметь в виду его одного. — Он взглянул на нее исподлобья. — Но ты сбрасываешь со счетов Елену.

Терри перевела дыхание.

— Если бы мать рассказала мне обо всем, мы смогли бы противостоять Рики. Я добилась бы признания своих прав на Елену, и Карло остался бы чист.

— Все верно. В известном смысле в том, что ты говоришь, содержится элемент скрытой иронии, рассчитанной на знатоков древнегреческой трагедии. — Паже на мгновение смолк, словно пытаясь сдержать захлестнувшие его эмоции, потом печально добавил: — Однако твоя мать этого не сделала. Так что мы имеем то, что имеем.

Терри с решительным видом подошла вплотную и заглянула ему в глаза.

— Нет больше никаких «мы». Вы с Карло должны выкарабкиваться из этой истории, а мне предоставь склеивать осколки моей семьи. Самой.

Крис взглянул на нее сверху вниз.

— Один из таких осколков — это Елена. Если бы дело касалось только твоей семьи, никто до сих пор так и не узнал бы правды.

— Нет. Но не в этом сейчас суть.

— Вот как? В чем твоя мать права, так это в том, что, если Елена узнает правду, это еще больше навредит ей. Я не имею права принимать такие решения самостоятельно. — Он помолчал и тихим голосом добавил: — В конечном счете, это не мне решать. И не тебе.

Терри остановила на нем недоумевающий взгляд.

— И ты ничего не предпримешь ради Карло?

— Нет.

Как ни была измучена Терри, ее охватил гнев.

— Ты не можешь оставить его в таком положении.

— Твоя чертова мамаша их обоих поставила в такое положение. — Спохватившись, Крис взял себя в руки. — Терри, Карло шестнадцать лет. Елене же только шесть.

Тереза покачала головой.

— Я не могу допустить этого. Тем более что это касается и тебя тоже.

Паже мрачно рассмеялся:

— Меня? Я заслужил то, что имею. Надо платить за собственную глупость.

— За то, что имел глупость влюбиться в меня? — не сводя с него глаз, спросила Терри.

— Нет, — спокойно произнес Паже. — За то, что имел глупость заявиться к Рики в тот вечер.

Рикардо Ариас открыл дверь.

Паже хотелось получше разглядеть его — жалкое подобие улыбки, настороженные глаза, горящие каким-то зловещим светом, словно они жили своей, не связанной с чувствами их обладателя жизнью. Еще по дороге Паже не переставал думать о том, какое впечатление произведет на него Рикардо Ариас, человек, который был мужем Терри, который оклеветал его самого и использовал в собственных низменных целях его сына. Первое, что он ощутил, было чувство брезгливого отвращения, которое испытываешь, попадая в общество человека, настолько лишенного совести, что просто не замечать этого уже невозможно.

— Прошу вас, — с притворной вежливостью нового соседа или услужливого приказчика пригласил Рики. — Я ждал этой встречи.

Крис молча прошел в комнату. Хотя квартира и была новой, присутствие здесь вещей, принадлежавших Рики, придавало ей довольно жалкий вид — обшарпанный стол, покосившийся абажур настольной лампы, дешевый кофейный столик, выцветшие репродукции на стенах. Осколки той жизни, которой еще недавно жила и Терри.

Рики закрыл дверь.

Паже повернулся к нему лицом. Крис был в костюме, поскольку счел неприличествующим случаю явиться в джинсах, что было бы уместным, приди он в гости к приятелю. Сюда он пришел — в лучшем случае по делу.

— Я хочу видеть то, о чем вы мне говорили, — сказал он.

Рики не скрывал радостного возбуждения, точно в словах Паже он увидел подтверждение не только серьезности происходящего, но и значимости собственной персоны.

— Я снял копии, — произнес он. — Так что не вздумайте выкинуть какой-нибудь фокус.

— Покажите, — потребовал Паже.

Рики подошел к кофейному столику, на котором лежала тетрадь в красном переплете с потрескавшимся корешком. Рики взял тетрадь и протянул Паже.

— Прочтите последнюю запись, — сказал он. — Вам сразу все будет ясно.

Тетрадь была довольно увесистая; Паже открыл первую страницу и почувствовал запах плесени.

Записи — аккуратным женским почерком — велись в строгом хронологическом порядке. Это было сухое изложение фактов, казавшихся от этого еще более чудовищными.

— Хорошего мало, верно? — не утерпел Рикардо.

Паже вдруг понял, что это первый человек, которого он по-настоящему ненавидит. Он продолжал читать — не спеша, не отрывая глаз от тетради. И Рики больше не рискнул перебивать его, а только ждал, затаив дыхание.

Крис дошел по последней записи и перечитал ее дважды, словно желая убедиться в беспристрастности собственных оценок.

— Ну и как? — спросил Рики.

Паже медленно поднял глаза.

— Как к вам это попало?

— Я снял дубликаты с ключей Терри, — как ни в чем ни бывало ответил Рики. — Так что вы об этом скажете?

— О вас?

Рики бросил на него недобрый взгляд.

— А вам не кажется, что это прежде всего касается ее? Сразу начинаешь задумываться: какая мать может получиться из такой женщины? — Рики самодовольно усмехнулся. — Если бы я по-прежнему спал с ней, то держал бы уши торчком. Хотя я и приучал ее к тому, чтобы всегда сохранять самообладание.

Паже вернул дневник Рики.

— Ей было четырнадцать лет, — тихо произнес он.

Ухмылка исчезла с лица Рики.

— Сто тысяч, — проронил он. — Наличными.

Паже боялся заговорить и выдать свое волнение.

Ариас истолковал его молчание по-своему.

— Если вы считаете, что она того не стоит, мы могли бы заключить своего рода глобальное соглашение, регулирующее все спорные вопросы.

Крис замер, прислушиваясь к собственным ощущениям. Он напряг мышцы ног и почувствовал удивительное спокойствие.

— Выбор за вами, — продолжал Рики. — Может быть, нам…

Паже вложил в этот удар всю силу, на какую был способен.

Словно электрический разряд пробежал по его руке.

Рики обхватил лицо ладонями и со стоном осел на ковер.

Крис почувствовал, как от боли пульсирует кисть правой руки. Свысока взглянув на Рики, он процедил сквозь зубы:

— За Карло.

Рики все еще не отнимал ладони от лица. Между пальцами струилась кровь.

У ног Паже валялся дневник. Носком ботинка он подтолкнул его в сторону Рики и приказал:

— Дай сюда.

Рики медленно поднял на него взгляд. Нос опух, и из него сочилась кровь.

— Подними, — повторил Паже.

Рики затуманенным взором тупо смотрел на него. Наконец он нагнулся, встал на четвереньки и, подняв с пола дневник, протянул его Кристоферу.

Паже взял дневник и наотмашь тыльной стороной ладони ударил Рики по лицу.

Вскрикнув, Рики неуклюже завалился набок, инстинктивно прикрывая лицо рукой. Паже поморщился от острой боли, пронзившей кисть. Она была как чужая. Рукав пиджака был забрызган кровью.

— Пожалуй, с тебя довольно, — промолвил он.

Глаза у Рики увлажнились от слез. Паже повернулся и, прежде чем направиться к выходу, машинально оглянулся, схватившись за стоявший на столе автоответчик.

Тут он вспомнил, что забыл сказать нечто важное.

— Если бы я уступил тебе, — произнес Крис, — твоя тень вечно маячила бы у нас за спиной. Теперь же ты можешь только гадать, что я сделаю с тобой, если ты посмеешь использовать этот дневник, чтобы испортить жизнь моему сыну или Терри. По правде говоря, я и сам пока не знаю, что с тобой сделаю. Потому что это будет нечто такое, чего до сих пор не мог пожелать ни одному человеку.

Рики наблюдал за ним, замерев на полу в нелепой позе. И только глаза его беспокойно двигались.

— Не надо меня провожать, — сказал Паже. — Оставайся где лежишь. По-моему, такое положение для тебя наиболее подходящее.

Он повернулся и вышел.

Терри долго не могла произнести ни слова.

— Зачем ты пошел туда? — наконец спросила она.

Крис пожал плечами.

— Чтобы поговорить с ним — ты ведь тоже собиралась. Может, чтобы посмотреть, есть ли возможность каким-то образом положить всему этому конец. Разумеется, это была глупость.

Тереза покачала головой.

— Довольно лжи, Крис. Сейчас не время для этого.

Паже молчал.

Она схватила его за плечи, неожиданно вспомнив, что такая же сцена была и в доме ее матери.

— Я только что узнала: моя мать убийца, мой муж надругался над собственной дочерью. Поэтому не води меня за нос — что бы это ни было. — Она устремила на него пронзительный взгляд. — Ты сказал, будто знаешь, почему она убила его. Но ведь тогда ты еще не знал о Елене.

Крис не прятал глаз, но он смотрел на нее так же, как смотрел тем злосчастным вечером, когда у нее отняли Елену.

Постаравшись взять себя в руки, женщина произнесла:

— Я хочу знать все. Ведь ты сам хотел того же.

Паже долго смотрел на нее, не произнося ни слова. Когда он наконец прервал молчание, его голос был ровным и бесстрастным:

— Он хотел, чтобы я купил у него кое-какие сведения.

Тереза кивнула.

— Какой-то журнал — тот, про который говорила Джорджина Келлер?

— Да.

— Где он?

Впервые Крис отвел взгляд. Он посмотрел на потухший камин и направился к нему.

— Здесь.

— Где? Ведь полиция перевернула дом вверх дном.

— Не совсем. — Крис наклонился и надавил на один из кирпичей в облицовке камина. Ряд кладки выдвинулся, обнаружив небольшой тайник. — Человек, который построил этот дом, страдал паранойей, — пояснил он. — А полицейский, проводивший обыск, был слишком молод. Мне удалось отвлечь его внимание.

Терри замерла в напряженном ожидании.

Паже засунул руку в отверстие и достал оттуда тетрадь. Он держал ее перед собой обеими руками, словно сомневаясь, что с этим делать. Затем неуверенно протянул тетрадь Терри.

Она подошла к дивану и села перед светом. Крис остался стоять у камина.

Тереза открыла тетрадь. Почерк принадлежал ее матери. Первая запись была сделана вскоре после рождения Терри.

«Вчера вечером, — писала мать, — Рамон бил меня до тех пор, пока мои крики не разбудили Терезу. Если бы не это, он бы, наверное, не остановился. Когда он отпустил меня, я пошла в ванную, чтобы умыться. Потом поднялась к Терезе. Вскоре она успокоилась. Было темно, а она еще младенец. Она не могла увидеть моего лица».

Глаза у Терри защипало от слез. Ей вдруг захотелось оказаться в прошлом, с той прежней Розой — девятнадцатилетней молодой женщиной, писавшей эти строки.

Одну за другой переворачивала она страницы дневника. О Крисе Тереза почти забыла.

День за днем на протяжении четырнадцати лет ее мать описывала те унижения, которые терпела от Рамона Перальты.

Слова были сухие, словно это писал сторонний наблюдатель. Но Терри понимала: только на этих листках Роза могла выплакать свою душу. Потому что рядом с ней не было никого, кому он могла бы рассказать о мучениях.

Когда Терри читала отдельные записи, в сознании ее возникали какие-то смутные образы, хотя большая часть не вызывала в памяти никаких ассоциаций. Только изредка оживали перед ее мысленным взором немые сцены, словно зарубцевавшиеся раны на ее душе. Когда Терри дошла до описания того страшного вечера, когда Рамон бил мать в гостиной, она отложила тетрадь в сторону.

«Как она смогла пережить такое?» — с грустью думала Тереза. В душе она знала ответ: «Мать жила ради нас. Ради меня».

Крис нерешительно приблизился к ней.

— Подожди, — сказала она. — Я должна закончить.

И она снова склонилась над бесконечной чередой слов, безжалостных, как кулаки Рамона Перальты.

Еще не дойдя до конца, Терри уже знала, какой датой отмечена последняя запись в дневнике.

Ее пробрала дрожь. Она отдышалась, стараясь сохранить самообладание. Но снова начав читать, поняла, что не в силах сдержать слезы.

«Я не уверена, — читала она, — что это была Тереза; я видела только тень. Но если это была она — не знаю, что сохранится в ее памяти».

В доме кто-то был. В полудреме Терри отчетливо различала какой-то шепот. Она знала, что это не могли быть сестры, которые боялись темноты так же, как боялись отца.

Может, это был Рамон Перальта, одуревший от виски и собственной злобы. Но его бы Терри сразу определила по звуку неровных, неуклюжих шагов, по тому, как он задыхается, поднимаясь по лестнице. Этот звук напоминал шуршание штор, тихую поступь кошки.

Может, это всего лишь сон. Однако Тереза, цепенея от ужаса, вышла в коридор, чтобы найти мать. Или просто убедиться, что та цела и невредима.

Дверь в спальню родителей была приоткрыта. Матери там не было.

Терри страстно хотелось, чтобы это оказалось сном. И в самом деле все было, как во сне: пустой дом, незнакомые звуки. А затем снова шепот.

Тереза решила, что не может оставить мать одну. Особенно после той сцены в гостиной, которая до сих пор стояла у нее перед глазами. Она должна удостовериться, что с матерью ничего не случилось.

Терри на ощупь, по стене, добралась до лестницы и, ступая неслышными шагами, спустилась вниз.

В гостиной никого не было.

Девочка настороженно вслушивалась в тишину. Вдруг — скорее чутьем, чем на слух — она угадала чье-то присутствие.

Скрип, до боли знакомый.

Еще не определив источник этого скрипа, Тереза вся затрепетала. Заглянув в столовую, почувствовала неладное. Что-то было не так; темнота показалась ей незнакомой.

Вдруг ее осенило: задняя дверь, на кухне. Вот откуда исходил скрип. Дверь отворилась, впустив в дом ночной свет.

Терри стояла словно завороженная, не в силах сделать шаг вперед или вернуться к себе. Но вспомнив о матери, крадучись направилась через столовую.

Целью ее было достичь небольшого алькова между столовой и кухней; а там, из-за угла, осторожно посмотреть на источник своих страхов.

Стараясь не дышать, она обогнула стол, чтобы ее нельзя было заметить из кухни. Прокралась вдоль стены. Когда Тереза наконец достигла заветного алькова, у нее бешено колотилось сердце; превозмогая страх, она заглянула в кухню.

Полоска света. В дверном проеме чья-то тень.

Тень стояла спиной, загораживая свет. Но девочка сразу узнала ее по тонкому силуэту: мать. Легкий наклон головы, и свет упал на лицо матери.

Она смотрела куда-то вниз, и Терри машинально проследила за ее взглядом.

С порога на Розу взирал Рамон Перальта. На лице у него была кровь; он смотрел на нее снизу вверх, и в его глазах стояли недоумение и мольба, как у зверя.

— Умоляю, — сорвалось с его губ, но больше, казалось, говорил его взгляд.

Роза смотрела на него невидящими глазами. Терри заметила, что под голову ему натекла лужица крови, казавшейся черной в мертвенно-бледном свете.

Мать некоторое время стояла над ним в нерешительности, потом выпрямила голову и закрыла дверь.

Щелкнула задвижка. Терри увидела кисть руки. Пальцами он царапал по стеклу.

Стоп-кадр: рука отца на стекле, застывшая фигура матери перед дверью. В следующее мгновение Роза Перальта привычным движением выключила свет.

Тереза почувствовала, что ей нечем дышать.

Тень повернулась лицом к окружавшей Терри тьме. Это была скорее догадка, чем уверенность, потому что тьма сгустилась и она почти ничего не видела.

Девочка и мать смотрели друг на друга сквозь разделявшую их пелену мглы. Терри не была уверена, заметила ли ее мать; в темноте фигура Розы была подобна негативному изображению, отпечатавшемуся на сетчатке глаза.

В руке у матери что-то было.

Терри окаменела. «Уходи, — мысленно приказала она матери. — У тебя еще есть время, ложись спать и забудь обо всем. Это всего лишь сон, — твердила она себе. — Всего лишь сон».

Она повернулась и на цыпочках прокралась через столовую. Не было слышно ни единого звука. Когда Тереза уже была у самой лестницы, то услышала, как на кухне закрылась дверь.

Легко, не чувствуя под собой ног, девочка взлетела по лестнице. «Сон», — не уставала повторять она. Сон, вызванный к жизни ее собственными потаенными желаниями, в которых она никогда никому бы не призналась.

— Прости, — пробормотал Крис, подходя к ней. — Мне очень жаль. — Он обнял ее.

И тут Терри словно прорвало. Уткнувшись ему в плечо, она разразилась рыданиями, больше не в силах бороться с собой. Она рыдала так, словно хотела выплакать их общее горе — горе Елены и Розы, Карло и Криса. Горе той маленькой девочки по имени Тереза.

— Ничего, ничего, — твердил Крис, поглаживая ее по спине. — Нужно только время — все наладится.

Терри не представляла, каким образом все должно было наладиться, но все же с отчаянием обреченного цеплялась за его слова и продолжала плакать о том, чего так и не смогла забыть, плакала с тем же неистовством, с каким мечтала забыть, расплачиваясь во сне за свои мечты.

Где-то среди ночи Тереза очнулась. Наконец-то она могла спокойно посмотреть Крису в глаза и поговорить с ним, чтобы с утра заняться всем остальным.

— Зачем ты все это сделал? — спросила она.

— Я же сказал — потому что я дурак, — с улыбкой ответил он. — Но об этом не сегодня.

Терри кивнула; сейчас она все равно была не в состоянии что-либо воспринять, настолько устала.

У нее на коленях лежал дневник матери.

— Что мне прикажешь делать с этим? — пробормотала она.

Крис помрачнел.

— Отдай своей матери, — буркнул он. — Скажи, что это ей от меня, в подарок.

По его голосу Терри поняла, что он далек от мыслей о пощаде. Вдруг она вспомнила о Карло.

— Карло должен знать, — произнесла она. — Про Рики, про Елену.

Крис кивнул.

— Я собирался сказать ему.

Тереза расправила плечи.

— Мы должны сделать это вдвоем. — Она помолчала, затем тихо добавила: — Если ты ничего не имеешь против.

Он не ответил. Но когда поднимался по лестнице, направляясь в комнату Карло, Терри шла рядом.

СЕМЬЯ

Апрель, год спустя

1

Прошло больше года, прежде чем Крис и Терри снова очутились в Италии. На сей раз уже не было Венеции, а лишь маленький городишко в горах — Монтальчино.

Если бы ее спросили, Тереза, наверное, не смогла бы объяснить, почему она испытала такое облегчение, обнаружив, что местная церквушка, как и в прошлый их приезд, по-прежнему стоит на том же самом месте — ведь в Монтальчино ничего не менялось столетиями. Ей было приятно вспоминать эту церковь, чего нельзя было сказать о воспоминаниях детства, словно извлеченных из мрака ночи.

Стояло свежее весеннее утро. Молодая листва на деревьях вокруг белой церкви возвещала о начале нового круга жизни, а дальше зеленеющие долины волнами вздымались и падали, теряясь за горизонтом. Воздух был напоен безмятежностью, которую не нарушало ничто: ни дурные предчувствия, ни ожидание скорой расплаты.

— Мы заслужили это, верно? — сказал Крис, поворачиваясь к Терри.

Терри улыбнулась.

— А хотя бы и не заслужили. Мне это неинтересно.

Паже невольно рассмеялся. Но Терри уже не удивлялась, видя его веселым и улыбающимся: каждый день она открывала в нем что-то новое, и теперь, созерцая белую церковь, тихо радовалась, умиротворенная сознанием разделенного счастья.

— Она такая же, какой я ее запомнила, — произнесла она.

— В какой это было жизни? — продолжая улыбаться, спросил Крис.

— В двадцатом веке. Помнишь нашу с тобой жизнь? — Она подняла на него взгляд. — В прошлый раз ты ведь не был со мной в церкви?

— Нет. Как говорит Карло, я не очень-то вписываюсь в церковные интерьеры.

Тереза потянула его за руку.

— Пойдем. Я тебе покажу. Это совсем не страшно.

Тем вечером год назад, когда они рассказали Карло обо всем, что произошло, Терри было страшно.

Мальчик сидел на кровати, прислонившись к стене; они с Крисом примостились у него в ногах. Карло долгое время молчал, переводя взгляд с одного на другого; он выглядел изумленным и по-детски незащищенным, но было в его глазах еще что-то потаенное и смутное, чего Терри не могла определить.

— Извини, — наконец обратился он к отцу, — но ты должен был рассказать мне.

Крис мог бы оправдаться или, по крайней мере, попытаться это сделать. Но он, видимо, думал иначе.

— Ты меня простишь за то, что это не я убил Рики? — мягко спросил он.

— Папа, не надо издеваться надо мной. Ты сам заставил меня поверить в твою виновность. Дело не только в тебе или в Терри.

Тереза, потрясенная тем, что узнала, реагировала на происходящее машинально, даже отстраненно; чувства ее словно оцепенели.

— Теперь я хотя бы уверена, что ты не причинил зла Елене, — сказала она Карло.

— Я всегда был в этом уверен, — огрызнулся он. — Ты что, хочешь, чтобы я восхищался собой? — Он посмотрел на Паже. — Или тобой?

— Нет, — спокойно произнес Крис. — Я хочу, чтобы ты помнил, сколько Терри пришлось всего пережить и сколько еще предстоит. Если ты стремишься искать виноватых, начни с меня. Я заслужил это.

Карло скрестил руки на груди.

— Хотите знать, кого мне больше всех жаль в этой истории? Елену. Это ей, а не мне придется расхлебывать кашу, которую вы заварили. — Он замолчал и вопросительно посмотрел на отца. — А как насчет матери Терри? Ты собираешься что-то предпринять?

— Я? Ничего.

— Значит, вы двое хотите свалить все на меня. — Не сводя испытующего взгляда с Криса, заключил Карло. — Выходит, если я решу, что мы должны рассказать правду, то именно по моей вине бабушка Елены сядет в тюрьму, а девочка всю жизнь будет чувствовать себя ответственной за это.

Крис задумчиво нахмурил брови.

— Нет, — вмешалась Терри. — Никто не предлагает тебе ничего решать. Я не позволю ни тебе, ни твоему отцу отвечать за то, что натворили Рики и моя мать.

Карло смерил ее недоверчивым взглядом и угрюмо промолвил:

— Спасибо и на этом. Все очень просто — я по уши в дерьме, и мне придется выбираться самому. Только не думайте, что я буду делать вид, будто ничего не произошло. Это к вам обоим относится.

Когда Терри вернулась наконец домой, было уже пять. Елена спала; соседка Нэнси дремала на диване.

Тереза машинально извинилась, и та ушла. Мысли у Терри путались; пребывая точно в трансе, она пошла в ванную и долго-долго стояла под душем. К счастью, Елена за все время ее отсутствия ни разу не проснулась и даже не догадывалась, что матери не было дома.

За завтраком Тереза осторожно спросила:

— Ты помнишь, о чем мы говорили с тобой вчера вечером?

Девочка печально уткнулась носом в тарелку с кукурузными хлопьями, не решаясь поднять на мать глаза.

Терри взяла ее за руку.

— Елена, я рада, что ты мне все рассказала. Я знаю, что тебе это было нелегко.

Дочь медленно подняла взгляд.

— Мамочка, это нехорошо?

Терри с грустью подумала, что Елена и сама, должно быть, догадывалась об этом.

— Нехорошо поступал твой папа, — наконец ответила она. — Очень нехорошо. Родители не должны так поступать со своими детьми. Ты не должна винить себя — ты просто хотела угодить ему.

Девочка снова потупилась. В то утро они больше не говорили об этом.

Терри решила, что должна вести себя с Еленой как ни в чем ни бывало; она была слишком измучена и полагалась исключительно на собственную интуицию. Так, проводив Елену в школу, она почувствовала, что должна еще раз встретиться с матерью. Только позже, по дороге, Тереза вспомнила про дневник, который спрятала в машине.

Роза еще не забирала утреннюю почту. На коврике под входной дверью лежала газета; в глаза Терри бросился заголовок: «ПАЖЕ ПРИЗНАН НЕВИНОВНЫМ». Когда мать открыла ей дверь, она увидела, что та, как всегда, опрятно одета, а на лицо тщательно наложен макияж. Только синие круги под глазами напоминали о бессонной ночи. Роза увидела в руках дочери дневник и испытующе посмотрела ей в глаза.

— Могу я войти? — спросила Терри.

Роза, не говоря ни слова, впустила ее в дом и жестом пригласила садиться. Она была холодна и нарочито церемонна.

Они сели по разные стороны дивана, как сидели прошлой ночью. Тереза с грустью отметила, как меняется восприятие происходящего при дневном свете; то, что ночью могло бы показаться сном, сейчас оборачивалось чудовищной реальностью.

Она молча протянула дневник матери.

Ей показалось, что Роза вздрогнула и, не открывая, положила его на колени.

— Ты прочитала? — спросила она.

— Да, — вполголоса произнесла Терри. — Крис говорит — можешь считать это подарком от него.

Роза сцепила ладони. Тереза почувствовала, что мать глубоко уязвлена ее словами.

— Выходит, его взял Рикардо, — сухо изрекла она.

— Да, — подтвердила Терри. — Он изготовил дубликаты с моих ключей и, вероятно, решил обшарить твой дом в надежде найти какие-нибудь документы, компрометирующие меня. Вместо этого он нашел этот дневник. — Терри помолчала. — Пистолет, видно, не попался ему на глаза.

Роза равнодушно пожала плечами.

— Возможно, он просто не придал этому значения.

Терри хотела что-то сказать, но осеклась: она вдруг поняла, сколько убийственной иронии кроется в последней фразе матери.

Роза опустила взгляд на дневник.

— Я обнаружила, что он исчез лишь после того вечера. Я была уверена, что это ты взяла его, только все никак не решалась спросить тебя.

«Она и в этом верна себе», — с горечью подумала Тереза и промолвила:

— Ты думаешь, мне нечего об этом сказать?

Роза медленно подняла взгляд.

— Ты что-нибудь помнишь?

— Все. — Терри не сводила с нее глаз. — Скажи, что ты держала в руке?

— Гаечный ключ, — вполголоса ответила Роза. — Это был его гаечный ключ. Я захватила его на всякий случай.

Терри почувствовала тошноту.

— Мама, мы убили его.

— Это я убила его, Тереза. Ты же просто защищала меня, а потом старалась защититься сама. Насколько ребенок в состоянии это сделать.

Тереза вдруг подумала, что до сих пор Роза ни словом не обмолвилась о своем будущем.

— Как видишь, — продолжала говорить та, — Рикардо был мне не в новинку. Я уже давным-давно поняла, что способна убить человека. Потому что, когда Рамон лежал там, на крыльце, в собственной рвоте и крови и протягивал ко мне руку, я поняла, что, если мы хотим быть свободными, он должен умереть.

Терри с грустью подумала: им так и не суждено было стать свободными. Ей показалось, что в это самое мгновение Роза передала ей в наследство тяжкий груз их семейного прошлого. Она как-то вся съежилась, словно придавленная этим бременем.

— Мама, ни Крис, ни Карло ничего не скажут.

Роза окинула ее бесстрастным взглядом.

— Следует ли это понимать так, что вы с Крисом будете вместе?

Терри настолько не ожидала услышать от нее такой вопрос, что едва не вспылила — ее остановил взгляд матери. Взгляд, в котором была надежда на то, что она еще увидит дочь счастливой.

— Вместе с нашими тайнами? — с горечью вопрошала Тереза. — Мне трудно поверить в это. Но даже если бы это и случилось, уверена — Крис отказался бы встречаться с тобой.

— Из-за мальчика, — понимающе кивнув, проронила Роза.

— Да. Он не смог бы переступить через это, даже если бы простил тебе то, что ему самому пришлось пережить из-за тебя.

Роза отвела взгляд в сторону.

— А что же ты, Тереза?

Та смотрела на мать и думала: сколько раз она всматривалась в это лицо в надежде увидеть нечто, что помогло бы развеять терзавшие ее сомнения.

— Ты моя мать, — едва слышно произнесла она.

Роза закрыла глаза.

— А Елена?

— Вы будете видеться. Насколько это возможно, мы будем вести себя так, как прежде. Ведь нам не привыкать притворяться. — Терри замолчала, словно прислушиваясь к звуку собственного голоса, потом ровно заключила: — Елена твоя внучка, и она любит тебя. Не думаю, что очередная утрата пошла бы ей на пользу.

Больше говорить было не о чем; Терри почувствовала, что всякие разговоры в этом доме даются ей нелегко. Не дожидаясь, что скажет Роза, она встала и направилась к выходу.

Денис Харрис прикрыла глаза ладонью.

— Невероятно, — пробормотала она.

Затем решительно тряхнула головой, встала и подошла к окну. Она долго стояла в задумчивости, прежде чем снова повернулась к Терри.

— Вы хотя бы немного поспали? — спросила она.

— Нет.

Харрис обескураженно покачала головой.

— Вы не можете столько на себя взваливать, — сказала она. — В каком-то смысле вы самая сильная женщина, какую я знаю. Заботились о матери, о Елене, о Рики — пожалуй, даже о Крисе. Но теперь вам самой требуется помощь. Серьезная помощь.

— В чем я не нуждаюсь, так это в чьей-либо помощи. — Тереза поднялась. — Я мать Елены. Я не могу просить ее быть ко мне снисходительней — не могу допустить, чтобы Карло и Крис сами выбирались из того болота, в которое угодили благодаря мне.

Харрис подошла и впервые за время их знакомства тепло обняла ее. К своему удивлению, Терри испытала какое-то удивительное ощущение умиротворенности и едва сдержала слезы умиления.

— В таком случае я буду помогать вам, — тихо произнесла Денис. — Вдвоем мы справимся. Звоните мне, как только станет невмоготу. Днем или ночью. — Она разжала объятия.

Тереза медленно опустилась в кресло; она почувствовала, что Харрис каким-то образом удалось снять ее напряжение.

— Я засыпаю на ходу, — устало пробормотала она. — Но мне о многом надо подумать. Елена…

Харрис медленно кивнула.

— Давайте начнем с самого элементарного. Елена ничего не должна знать — по крайней мере, сейчас. И вы правы: ей необходимо видеться с Розой. Иначе девочка не только будет чувствовать себя еще более неуверенно, но и интуитивно начнет догадываться, что что-то неладно.

— Но что мне говорить ей о причине смерти ее отца? — Терри почувствовала, как ее охватывает отчаяние. — Уверена — она непременно спросит меня об этом.

— Две вещи. Во-первых, Крис не виноват, и ему пришлось терпеть незаслуженные страдания. И во-вторых: Рики погиб в результате несчастного случая, и ничьей вины здесь нет. — Харрис наклонилась вперед. — В каком-то смысле Елена со смертью отца почувствовала облегчение. Возможно, поэтому она так настойчиво обвиняла во всем Криса.

— А насчет того, чем Рики с ней занимался?

— Пока вы ведете себя правильно. Если она будет спрашивать, продолжайте говорить так же, как сегодня утром, что это плохо. Инстинктивно Елена и сама догадывается об этом: Рики не просто физически надругался над ней; он надругался над принципом доверия, на котором строятся отношения родителя и ребенка. Это тем более чудовищно, что он заставил ее угождать себе и полностью подавил ее волю. — Харрис помолчала. — Кроме того, не забывайте внушать дочери, что с вами она вольна говорить о чем угодно — Елена не должна хранить чужие тайны, как в вашем с Розой случае или что касается ее с Рики. Взрослые должны защищать детей, а не наоборот.

— А когда Елена вырастет? Что тогда я скажу ей?

— Ну, до этого еще далеко. Наша задача сейчас — помочь ей в ближайшие несколько месяцев. И помочь вам. — Денис задумалась. — А когда Елена станет взрослой — право, не знаю, что и посоветовать. Вам придется положиться на собственный опыт и интуицию. Может, к тому времени она сама поймет. Может, нет. Ваша мать вполне может прожить еще добрых тридцать лет. Порой даже умудренным жизненным опытом людям требуется немалое мужество, чтобы сказать — или признать — правду. Вы сами начинаете понимать это.

Тереза рассеянно покачала головой.

— Как Рики мог сделать такое? Ведь Елена его дочь.

Харрис сочувственно посмотрела на нее.

— Как это ни прискорбно, но Рики, возможно, таким образом пытался вернуть вас. Если доктор Гейтс права и Рикардо действительно был социопатом, тогда он, скорее всего, рассматривал жизнь как своего рода бухгалтерскую книгу, где дебет должен совпадать с кредитом: если ты совершил нечто такое и невзначай обидел меня, я должен отплатить тебе тем же. — Денис нахмурилась и постаралась придать голосу больше беспристрастности. — Видимо, вы правы, и сам Рики в детстве не подвергался сексуальным домогательствам. Однако окказиональная педофилия, когда сексуальное влечение к детям не исключает половых отношений со взрослыми, — вещь коварная. Рики получал оплеухи от отца и был предметом обожания для матери, то есть оба нарушали границы, в которых должны строиться отношения между родителями и детьми. Совместными усилиями они вырастили гомункула, которого люди — включая собственную дочь — интересовали лишь постольку, поскольку они удовлетворяли его потребности и потакали его прихотям. — Помолчав, Харрис тихо добавила: — То обстоятельство, что Елена ваша дочь, могло казаться ему особенно привлекательным.

Терри охватила бессильная злоба: она злилась на себя — злилась на Рикардо Ариаса.

— Обвинить Карло…

— О-о, Рики был хитрой бестией. Когда Лесли Уорнер подняла вопрос о совращении, он, должно быть, сразу смекнул, что необходимо отвести от себя всякие подозрения и любой ценой не допустить освидетельствования Елены, в результате которого он мог быть изобличен. — Денис презрительно скривила губы. — Когда Елена рассказала ему, что Карло делал ей ванну, Рики, вероятно, решил убить двух зайцев — очернить Карло, а затем использовать этот эпизод, с тем чтобы заставить вас отступиться. Но вы не пошли на это.

Некоторое время Тереза задумчиво молчала.

— Думаете, вам удалось бы разоблачить его? — спросила она наконец. — Ведь доктор Гейтс не смогла этого сделать.

Харрис пожала плечами.

— Она не специалист по абузусным детям. Тогда как я специализируюсь именно в этой области психиатрии. Именно поэтому Алек Кин и обратился ко мне. — Денис сделала паузу. — Алек должен был быть беспристрастным. Но когда он позвонил мне насчет Елены, то сказал, что с Рики явно что-то не так — что он похож на хорошего актера, который пытается играть живого человека. «Зловещий тип», как выразился о нем Кин.

Терри почувствовала, что краснеет.

— Я должна была догадаться…

— Терри, Алек Кин опытный специалист, доктор философии, он прекрасно разбирается в людях. Людей же без профессиональной подготовки, не говоря уже о наивной двадцатилетней девушке, какой были вы, выходя замуж, такой мошенник, как Рики, способен дурачить довольно долго…

— Нет, — перебила ее Терри. — В душе я чувствовала неладное.

— Терри, вы проницательная женщина. Но ваша мать приучила вас хранить семейные тайны за семью печатями, а лучше всего — забывать о них. А Рамон Перальта для вас был первым образцом мужчины. — Харрис говорила тихим, мягким голосом. — Сказано: «Правда сделает вас свободными». Какой бы тяжелой ни была эта правда, но теперь вы свободны. Вы разорвали порочный круг — и для Елены, и для себя. Все, что вам теперь требуется, это попробовать жить собственной жизнью, действительно своей жизнью.

И еще один человек был достоин, чтобы ему рассказали правду. Несколько дней спустя эту миссию, с согласия Терри, взял на себя Паже.

Кэролайн сидела, откинувшись на спинку кресла.

— Роза, — пробормотала она.

Целая гамма переживаний отразилась на ее лице — изумление, глубокая задумчивость и почти трагедийная печаль. И вдруг, к собственному удивлению, Мастерс расхохоталась — она смеялась, пока глаза не увлажнились от слез.

— Роза, — повторила она. — Черт побери, Крис, как я люблю помогать торжеству справедливости, ни сном ни духом не ведая об этом. Это расширяет границы возможного. — Она потерла ладонью лоб. — На самом деле это не смешно. Не знаю, что это на меня нашло. Просто не знаю.

— Не беда, Кэролайн. Не так часто услышишь хороший анекдот. Почему не посмеяться.

Мастерс, неожиданно посерьезнев, устремила на него испытующий взгляд.

— Скажи мне, Крис, ты понимал, что творил?

Паже пожал плечами:

— Странно, но мне казалось, что я защищаюсь. — Он сидел, развалившись в кресле, наблюдая в окно, как на город опускается вечер. — Я не стал говорить Терри, что был у Рики, и не мог рассказать ей обо всем том, что узнал о смерти ее отца, — мне необходимо было подумать. А потом появился Монк, стал допрашивать Терри. Я сразу почувствовал себя, как человек, который солгал, чтобы обеспечить себе алиби.

— Но согласись — лгать Монку…

— Глупо, понимаю. Но я не знал, что оставил отпечатки пальцев и что миссис Келлер видела меня. Я опрометчиво понадеялся: если не говорить правды, у Монка не будет достаточных оснований подозревать меня. — В голосе Паже появились иронические интонации. — А правда заключалась в том, что я взгрел негодяя, оклеветавшего моего сына, — при этом у меня и в мыслях не было лишать Рики жизни — в тот самый вечер, когда кто-то другой пристрелил его. Теперь ты, должно быть, понимаешь, почему я отказался давать показания. Не хотел лгать присяжным — говорить, будто меня там не было. А сознаться в обратном означало бы признать то, что я солгал Монку. Это могло бы оказаться роковым, учитывая интерес к моей персоне Брукса и Коулта, а также то, что других подозреваемых, за исключением Терри, не было.

Кэролайн задумчиво смотрела на него.

— Не говоря уже о том, что тебе пришлось бы рассказать присяжным все, что ты узнал о Розе и Терри. И ты решил рискнуть в надежде, что твоему рассерженному, но талантливому адвокату удастся заронить в присяжных серьезные сомнения относительно твоей виновности.

— Именно так, — глядя в окно, произнес Паже. — Но когда появилась эта леди из приемного пункта, я понял, что влип — ведь твоя тактика сводилась к тому, чтобы заставить присяжных задуматься: «А что, если его там действительно не было?» Представь себе: после этого я соглашаюсь давать показания и заявляю: «Да, я был в квартире Рики» — все, мною собственноручно был бы подписан приговор.

— Скорее всего, так. — Кэролайн подняла на него насмешливый взгляд. — Потому-то ты и прятал дневник? Считал, что именно в этом кроется мотив Розы?

— Это одна из причин. Разумеется, я вовсе не был уверен, что именно Роза убила Рики. Но если бы меня признали виновным, то мы непременно поговорили бы с ней. — Глаза Паже стали холодными. — Ведь она не знала, что дневник у меня — в этом было мое главное преимущество. И еще — я должен был позаботиться о Карло, чтобы он не оказался брошенным на произвол судьбы.

— А Терри? — спросила Кэролайн.

— Мне представлялось маловероятным, что Тереза могла быть убийцей. Но это могла быть либо Роза, либо Терри — больше некому. Разумеется, я не поверил ни единому твоему слову насчет наркодельцов и коварных политиков — полагаю, ты и сама не верила в это.

— Конечно, нет, — согласилась Кэролайн. — Что касается моих соображений на сей счет, то я считала, что это или ты, или Терри. У меня даже возникла мысль о возможном сговоре. То есть вы провернули все это вдвоем с Терезой и заранее обсудили показания, с которыми она выступит на суде.

Даже теперь эта мысль показалась Паже кощунственной, и он невольно поморщился.

— Боже правый! — воскликнул он.

Кэролайн устремила на него исполненный сочувствия взгляд.

— Так что, может, ты простишь Терри ее сомнения, которых даже у меня было предостаточно. Поверишь, я часто ловила себя на мысли: а не защищаю ли я убийцу — просто потому, что он мне симпатичен как человек?

— Кэролайн, я не держу на тебя зла, — произнес Паже. — Что касается Терезы, здесь все сложнее.

Мастерс задумчиво рассматривала свои ногти.

— Есть ли надежда, что все еще образуется? — наконец спросила она.

— Дело ведь не только в том, что Терри несколько месяцев пребывала в уверенности, что это я убил Рики. Остаются еще Карло с Еленой. Какова будет жизнь девочки вместе со сводным братом, обвинявшимся в покушении на ее растление, и с отчимом, который в глазах кой-кого навсегда останется убийцей ее отца. Имеем ли мы право обрекать ребенка на такую жизнь? То же самое относится и к Карло.

— Но ведь Терри именно та женщина, которая тебе нужна?

Паже долго молчал.

— Прежде всего мы должны сделать так, чтобы было хорошо нашим детям. А как это сделать, я себе не представляю.

Кэролайн погрустнела.

— Здесь я тебе не советчик. Хотя когда-то у меня была золотая рыбка.

Паже улыбнулся.

— У меня рыбки все время умирали.

— Моя тоже сдохла. — Кэролайн резко встала. — Крис, извини, но я должна бежать на собрание партнеров — что-то насчет налогов на следующий финансовый год. Было бы неблагоразумно показывать, будто мне это неинтересно.

— Разумеется. — Паже поднялся. — У меня такое ощущение, что я так и не сумел как следует поблагодарить тебя.

— Ну что ты, это мне следует благодарить тебя, — сказала Кэролайн, беря его за руку и провожая к выходу. Но когда он повернулся к ней лицом, чтобы попрощаться, она вдруг обвила руку вокруг его шеи и запечатлела долгий поцелуй на щеке Криса. Потом отстранилась, и Паже увидел задорный огонек в ее глазах.

— Это за то, что ты оказался невиновен, — произнесла она. — А теперь ступай и постарайся извлечь из этого какую-нибудь пользу.

Прошла неделя. Терри с удивлением обнаружила, что они с Крисом по-прежнему вместе, и пригласила Карло поужинать.

Они отправились в расположенный неподалеку от дома Паже модный ресторан, где подавали превосходное суши. За ужином Карло казался замкнутым и отстраненным, каким в последние дни был в обществе отца. Терри с грустью отметила, что юноша живет своей собственной жизнью и не спешит изливать душу перед ближними, все больше становясь вещью в себе. «Крису, верно, и невдомек, насколько они с Карло похожи друг на друга», — подумала она. Терри видела, что после смерти Рики отношения между Крисом и Карло изменились, и это служило для нее источником постоянной боли, так же, как и то, что произошло с Еленой.

— Я надеялась, — произнесла она, — как-то помочь наладить отношения — пусть не наши с тобой — хотя бы между тобой и отцом. Мне грустно наблюдать, как вы отдаляетесь друг от друга.

То, как Карло посмотрел на нее, напомнило ей Криса: это был взгляд, в котором за внешней бесстрастностью и отстраненностью угадывалось глубокое смущение. «Но мы разные, — казалось, говорил этот взгляд, — и жалеть об этом бессмысленно».

— Просто время идет, и все меняется, — сказал Карло. — Я всю жизнь зависел от отца. Но нельзя же навсегда остаться ребенком.

«Отлучение от материнской груди», — вспомнила Тереза то, как когда-то не без сарказма выразился Паже, говоря о его собственных отношениях с родителями. Но Крис этого не заслужил.

— Значит, ты по-прежнему будешь продолжать злиться? — спросила Терри.

Карло пожал плечами.

— А кто сказал, что я злюсь?

— Никто. Крис тоже никогда не говорил, что злится на меня.

Юноша удивленно вскинул брови.

— Папа? Он слишком невозмутим, чтобы злиться.

— И ты тоже невозмутим?

Карло окинул ее долгим испытующим взглядом, словно прикидывая, стоит ли пускаться в откровения.

— Нет, — наконец ответил он. — Я не такой.

«Прошу тебя, — про себя взмолилась Терри, — давай поговорим так, как мы говорили, пока я и Крис не стали любовниками».

— Это из-за Елены? — спросила она. — Или из-за того, что твой отец не говорил тебе всего?

Карло рассеянно подцепил вилкой кусок рулета, потом положил на тарелку.

— Елена, — промолвил он. — Я начинаю привыкать к этому. Я понял для себя следующее: если куда-то приходишь и знаешь, что с тобой все в порядке, люди верят этому. — Он помолчал и добавил: — К тому же Кэти никогда не верила, что я мог сделать такое.

Последнее замечание Карло задело Терезу за живое. Он, должно быть, и не подозревал, сколько смысла было скрыто в его словах: что Кэти, оказывается, верила Карло больше, чем она, Терри, верила Крису. Что Терри всегда сомневалась на его счет и что у Карло в его шестнадцать лет отношения со сверстниками были ничуть не менее доверительными, чем с отцом.

— Тебе, наверное, было нелегко, поскольку не мог рассказать Кэти всю правду о том, что произошло? — спросила она.

Карло задумался, потом произнес:

— В этом не было большой необходимости.

Тереза кивнула.

— Но у твоего отца была такая необходимость, согласись. Поэтому, чувствуя, что имеет на это право, он говорил тебе все.

Юноша помрачнел.

— Долгое время я не знал, что и подумать, — и он видел это.

Терри смотрела на него с пониманием.

— То же самое происходило и со мной. Но ведь ты был свидетелем. Если бы Крис сказал тебе правду, тебе пришлось бы делать непростой выбор: говорить неправду или поверить в его виновность. И потом — ты серьезно считаешь, что он должен был рассказать обо мне все? Ты разве все ему рассказываешь про Кэти?

Карло внимательно посмотрел на нее.

— Но это касалось меня.

— И меня. — Терри заговорила спокойнее. — Я не утверждаю, что твой отец был во всем прав, — понимаю, он взвалил на тебя непосильную ношу. Но я также понимаю: Крис чувствовал, что наносит вред вашим отношениям. А эти отношения имеют для него самое главное значение. — Она коснулась руки Карло. — Ты ведь не сомневаешься в этом, правда?

— В общем, да.

— В общем? Да Крис просто обожает тебя. — Тереза не сводила с него пристального взгляда. — Когда человек взрослеет, ему очень хочется казаться вполне самостоятельным и независимым. По-моему, это ты усвоил неплохо. Но меня беспокоит другое.

Карло холодно посмотрел на нее; Терри был знаком этот взгляд — когда так смотрел Крис, это означало вызов.

— И что же это?

— То, что ты должен научиться принимать Криса таким, как он есть, — человеком со своими слабостями и ошибками, который любит тебя и который вкладывал в тебя всю душу, не имея перед собой примера родителей, не получая помощи ниоткуда. — Она пожирала Карло глазами. — Ты тяжело переживал, когда мог потерять его, и я понимаю тебя. Но вот отец по-прежнему с тобой — неужели теперь он уже недостоин твоей любви?

Карло, прищурив глаза, прожевал кусок рулета и запил пивом.

— Нет, почему же? — промолвил он. В его глазах впервые мелькнуло слабое подобие улыбки.

Воодушевленная, Терри продолжала:

— Только постарайся не слишком походить на него, ладно? Не все умеют читать чужие мысли.

К ее удивлению, Карло расплылся в улыбке.

— Хочешь сказать — он любит подпустить туману? Да, лучше бы он не был таким эмоциональным. Это сбивает с толку.

Терри с облегчением рассмеялась.

— Точно. Особенно в компании.

Она вдруг вспомнила, что, добродушно пошучивая над Крисом, они с Карло впервые почувствовали расположение друг к другу. Но затем Карло задал вопрос, который ни за что не задал бы ей год назад:

— А как же твоя мать?

Терри посерьезнела.

— Это не одно и то же.

Улыбка слетела с губ Карло.

— Ты рассуждаешь совершенно правильно, — невозмутимо произнес он. — Но тебе, должно быть, непросто жить с этим?

Тереза покачала головой.

— Хорошего мало. — Она посмотрела в глаза Карло. — Меня больше не мучают кошмары. Только иногда вдруг нахлынут детские воспоминания — и еще постоянное ощущение вины… Из-за этого я чувствую себя бесконечно одинокой. Это невыносимо — носить все в себе, зная, что ни с кем нельзя поделиться, только с Крисом. Получается, что ему приходится за все и всех расплачиваться.

Карло был задумчив:

— Точно. Я, кажется, понимаю, что ты хочешь сказать.

Прошло несколько месяцев. Однажды Паже неожиданно столкнулся нос к носу с Виктором Салинасом, а потом тот без предупреждения пожаловал к нему в офис.

— Думаю, нам надо поговорить, — без предисловия начал Салинас.

— Кого я убил на сей раз?

Виктор нервно и с некоторым запозданием улыбнулся.

— Возможно, Маккинли Брукса.

Паже оценивающе посмотрел на него.

— Присаживайтесь, — предложил он.

— Я могу рассчитывать на конфиденциальность?

— Разумеется.

Салинас сел и некоторое время молча рассматривал висевшие на стенах картины и статуэтки на столе. Крису показалось, что здесь Виктор чувствует себя не так уютно, как в мрачном здании суда.

— Я хочу баллотироваться на должность окружного прокурора, — заявил Салинас.

Паже кивнул.

— Постойте, дайте-ка сообразить. После того, что Кэролайн устроила на моем процессе, анонимный приятель Маккинли Брукса стал слишком пуглив, чтобы подыскивать ему более высокий пост. С другой стороны, Мак не достаточно дискредитировал себя, чтобы отказаться снова занять кресло окружного. Таким образом, он вам мешает. — Крис помолчал, потом заговорил сухим официальным тоном: — Вы здесь не затем, чтобы просить у меня денег. Это было бы просто неприлично. Следовательно, вы хотите знать, не вынашиваю ли я планов, как отомстить Маккинли и тем самым помочь вам занять его место. Скажем, можно было бы всерьез заняться теми злоупотреблениями, с которыми велось следствие по делу Рикардо Ариаса. Вы не можете прибегнуть к помощи полиции: вы не окружной прокурор, и Чарлз Монк не станет вступать с вами в сговор. Я же, со своей стороны, мог бы попросить Джонни Мура заняться этим делом — например, выяснить, кто же этот безымянный источник, который наверняка имел контакты с Маккинли Бруксом после того, как полиция обнаружила тело Рики. — Паже откинулся на спинку кресла и устремил на Салинаса взгляд, исполненный вежливого любопытства. — Вы к этому клоните? Или я что-то упустил из виду?

Кристофер не мог не подивиться хладнокровию Виктора. Но, в конце концов, тот был способным юристом.

— Приблизительно так, — ответил Салинас.

— Приблизительно?! — с наигранным удивлением воскликнул Паже. — Если подобная информация получит огласку, Маккинли, как политику, придет конец. Против него могут даже выдвинуть обвинение. Вам достаточно «скормить» этот источник генеральному прокурору — и «большое жюри» не преминет вцепиться в это дело зубами. И у вас, как у единственного честного человека, будет шанс.

Салинас явно почувствовал себя уязвленным; Паже говорил с ним покровительственно-снисходительным тоном, давая понять, дескать, он отнюдь не забыл, кем был Салинас во время процесса, и что нет смысла прикидываться невинной овечкой.

— Хорошо, — признал Виктор. — Мне необходимо именно это. Так вы сможете помочь мне?

Паже, не торопясь, достал из металлического шкафа какую-то папку и положил на стол.

— Это отчет Джонни. Здесь есть все, что вас интересует. Источник, звонивший Бруксу, — это тот самый человек, который снабдил информацией Джека Слокама, и, несомненно, он же передал десять тысяч долларов нашему покойному другу Рикардо. Пользуйтесь, если хотите. В интересах общества, разумеется.

Салинас молча уставился на папку. Он неуверенно протянул руку, потом вопросительно взглянул на Паже.

— Чего вы хотите?

— Мне нужен Джеймс Коулт.

Салинас не сводил с Паже глаз.

— Пресловутый источник связан с Коултом?

— Да. Коулт и является тем самым таинственным покровителем Маккинли Брукса. Именно с его подачи Мак сфабриковал все это дело.

Салинас молча взирал на лежащую папку.

Через минуту Паже понимающе кивнул и произнес:

— Ваша осторожность делает вам честь, Виктор. Потому что как только вы выпустите этого джина из бутылки, то потеряете контроль над ситуацией. Даже если бы это и было возможным, мы с Джонни никогда не остановились бы, насолив одному только Бруксу. Куда более важно — и генеральный прокурор непременно обратит на это внимание, — какие цели преследовал человек, чье инкогнито так усердно старались сохранить Слокам и Брукс. — Паже на минуту задумался. — Кэролайн Мастерс ни разу не сказала мне, что рискует нажить себе могущественного врага, способного прервать ее восхождение к судейскому Олимпу. Но я не могу допустить этого. Таким образом, если вы беретесь дать ход этой информации, то тем самым ввязываетесь в борьбу, конечная цель которой — свалить Коулта. То есть автоматически попадаете в стан его врагов. Вам решать, Виктор — либо пан, либо пропал, — бесстрастно заключил Паже.

Салинас молчал. Но Крис видел, что в нем борются противоречивые чувства — страх, тщеславие, благоразумная осторожность и внезапное понимание того, что надежда может обернуться крахом. Он медленно поднял глаза на Паже.

— Да или нет? — вполголоса спросил Паже.

На губах Виктора заиграла слабая улыбка, и было непонятно, чего в ней больше — заносчивости или холодного расчета. В следующее мгновение он наклонился над столом и взял папку.

Паже выбрал черный шар под номером восемь, тщательно прицелился и мягко ударил кием; раздался щелчок, шар отскочил и плавно скользнул в лузу.

— Есть, — объявил Крис довольный собой.

Карло уставился на то место, где только что лежал последний шар, затем требовательным тоном изрек:

— Еще партию.

Они снова установили шары. За минувшие девять лет ими было сыграно бесчисленное количество партий в пул; с течением времени Карло научился играть настолько, что на равных соперничал с отцом. Паже вдруг вспомнил о том времени, когда сын был еще слишком мал и все их общение в основном сводилось к катанию вот этих шаров. А еще он с грустью подумал, что многие люди живут в замкнутом молчаливом мире, вспоминая о том, что они близки друг другу, только за столом для игры в пул, и что они с Карло тоже прошли через это.

Паже опустил кий и неожиданно произнес:

— Послушай, я понимаю — это я все испортил.

Карло приготовился разбивать и не поднял головы; хлестким ударом он направил белый шар в выстроенный у противоположного борта треугольник; шары разлетелись во все стороны — два из них угодили в лузы.

Юноша был настроен решительно.

— Неплохой удар, — заметил Паже.

Карло окинул взглядом стол.

— Ты себе все испортил, — сказал он. — Это не одно и то же.

— То есть?

Карло изготовился для очередного удара.

— В этом деле с Рики ты сам себе подгадил, правильно? Проблема усугубляется еще и тем, что с детских лет ты был для меня идеалом. И когда моя вера в тебя пошатнулась, я испугался до смерти. — Карло наконец оторвал взгляд от стола. — Пап, тебе здорово повезло, ты единственный в мире человек, перед которым мне ни за что не хотелось бы ударить в грязь лицом. Долгие годы ты был единственным, на кого я мог надеяться и целиком положиться. Как я и сказал на суде.

Паже молча смотрел в глаза сына. Он не знал, что ему ответить.

Карло вновь склонился над столом.

— Наверное, быть отцом дерьмовое занятие, да?

Очередной шар исчез в лузе.

— Временами, — произнес Паже. — В основном не так уж плохо.

Карло сыграл шара от борта.

— Однако я уже не мальчик, — проговорил он. — Ты же не можешь всю свою жизнь только и делать, что переживать из-за меня. Или злить меня.

— Я, собственно, и не имел этого в виду.

Минуту они молчали.

— Так что там у тебя с Терри? — спросил Карло, загоняя в лузу пятый подряд шар.

Крис удивленно вскинул брови.

— Я не знал, что тебе это интересно. — Он невесело усмехнулся.

— На днях мы с ней снова ходили в ресторан. Я решил объявить амнистию. — Карло добродушно улыбнулся. — Словом, ты понимаешь? Решил образумиться, пока окончательно не достал вас всех.

Паже, недоумевая, покачал головой. То, что сын вступился за Елену, наполняло его сердце гордостью и грустью одновременно. Из разговора с Терри он понял, что для нее это было огромным облегчением.

— Ты даже не представляешь, сколько ты сделал для Елены, — с чувством сказал он. — Дело не в том, что ты мой сын и я люблю тебя: ты сделал больше того, о чем мы с Терри могли бы просить тебя.

Карло равнодушно пожал плечами и отправил в лузу шестой шар.

— Терри хороший человек, — сказал он. — Чего не скажешь о ее жизни.

— С чего ты заговорил об этом? — спросил Паже после секундного колебания.

— Я вспомнил, почему я сразу почувствовал симпатию к ней, — ответил Карло, примериваясь к очередному шару: тот скользнул к лузе, и он пробормотал: — Семь.

— Так почему же? — поинтересовался Крис.

— По двум причинам. — Карло загнал в лузу еще один шар и, широко улыбаясь, посмотрел на отца. — Во-первых, она говорит то, что думает, — иногда даже законченными предложениями. Во-вторых, она говорит со мной как со взрослым. Конечно, по возрасту она ко мне ближе, чем ты. — С видимым удовольствием, продолжая улыбаться, Карло заключил: — Между прочим, восемь: ноль. Ты проиграл.

— Я хочу погулять, — сказала Елена.

Стояла осень; прошло около полугода с тех пор, как Крис был признан невиновным и отпущен. Девочка стояла у окна, подставив лицо солнцу; теперь она проявляла живой интерес к окружающему миру и все более становилась похожа на того общительного и доброжелательного ребенка, каким ее знала Терри. Если она и вспоминала отца, то не в связи с болью, которую он ей причинил. Так или иначе, но память Елены отчаянно цеплялась за то время, когда они втроем жили вместе, одной семьей. Терри с горечью признавалась себе, что в каком-то смысле Роза нашла идеальный выход из ситуации: Елене больше не надо было поддерживать отношения с отцом и, подчиняясь строгому режиму посещений, который установил бы для Рики суд по делам брака и семьи, терзаться чувством вины и раздвоенности. Что касается самой Терезы, которая достаточно натерпелась, то она могла вздохнуть с облегчением — ей уже никогда не придется смотреть в зловещие глаза Рикардо.

— Может, сходим в парк «Золотые ворота»? — предложила Тереза.

— Давай. — Елена робко посмотрела на мать и после секундного колебания спросила: — Как думаешь, может Карло пойти с нами? Он совсем перестал играть со мной.

Терри пристальнее всмотрелась в лицо дочери и заметила, как загорелись у той глаза. Тереза знала, что это была уловка: детским чутьем Елена давно уже догадывалась, почему они с Карло больше не встречаются.

— Что, если Карло не окажется дома? — спросила она. — Может, Крис пойдет с нами?

Девочка потупила взор.

— Ладно, — пролепетала она, точно заранее знала, что мать все равно не пригласит Карло.

Когда они встретились с Крисом на окруженной дубами лужайке, в руках у него был бумажный змей.

— Карло когда-то нравилось так играть, — объяснил он. — Я подумал — может, Елена тоже захочет попробовать.

Девочка растерянно взглянула на мать.

— Я хочу попробовать, — вмешалась Терри.

Она ничуть не лукавила, поскольку не могла припомнить, чтобы хоть раз в детстве запускала змея.

Вскоре выяснилось, что у нее прирожденный талант.

Не прошло и минуты, как змей взмыл в небеса. Какое-то время Терри самозабвенно следила за его полетом, потом передала ниточку Елене, а сама села на плед рядом с Крисом. Они пили кофе, наблюдая, как Елена с серьезным и сосредоточенным видом управляется с бумажным змеем. Крис невольно улыбнулся.

— Неужели Карло этим увлекался? — спросила Тереза.

— Угу, и я тоже. В детстве это было моим подлинным призванием, а уж ветра в Сан-Франциско хватает. — Крис не скрывал, что ему приятны эти воспоминания. — Естественно, Карло все хотел делать сам. Где-нибудь над Китаем до сих пор парит парочка превосходных змеев, которые когда-то вырвались у него из рук.

Паже говорил спокойно, без всякого надрыва, словно его нежное отношение к Карло было чем-то само собой разумеющимся. Но он избегал смотреть Терри в глаза. Она с грустью задавала себе вопрос, смогут ли они когда-нибудь говорить о детях, не оглядываясь назад, в прошлое, в котором остались нелепые обвинения Рики.

Внезапно налетел порыв ветра, Елена выпустила нитку из рук, змей судорожно заметался и зацепился за росшее неподалеку дерево. Девочка стояла с дрожащими губами, рассеянно взирая вверх. Когда Крис с Терри подошли к ней, она смерила обоих оценивающим взглядом, затем смущенно обратилась к Крису:

— Пожалуйста, ты можешь достать змея? Ведь ты высокий.

Крис кивнул.

— Надо попробовать.

Терри, заинтригованная, села на плед и принялась наблюдать; она невольно подумала о том, что к шести годам девочки уже начинают понимать, что мужчины сильнее, чем женщины. Но тут она вспомнила про Рики, и ее охватило чувство горечи.

Тереза видела, что Крису не составило бы большого труда достать змея — достаточно было подергать как следует за нитку, чтобы тот упал на землю. Однако вместо этого он упер руки в бока и молча уставился на дерево.

— Похоже, мне потребуется помощь, — наконец изрек Паже. — Давай я тебя подержу, а ты попробуй освободить конец нитки. Вон с того сучка.

Терри поймала себя на мысли о том, что Рики в подобной ситуации вел бы себя совершенно иначе. Елена устремила испуганный взгляд на дерево, как будто ей предстояло карабкаться на небоскреб.

— Не бойся, я не дам тебе упасть, — успокоил ее Крис.

Девочка еще мгновение колебалась, потом повернулась к Крису и, не поднимая на него глаз, протянула ему руки — когда-то она вот так же тянулась к отцу.

Елена и глазом не успела моргнуть, как крепкие руки Криса подхватили ее, и она исчезла в листве. Тут Терри заметила, что Крис для верности держит конец нитки в руке. Но вот он опустил девочку на землю; лицо ее сияло от удовольствия — следом появился и змей.

Крис улыбнулся.

— Спасибо, — сказал он Елене. — Одному мне ни за что бы не справиться.

Не выпуская из рук нитку, девочка смерила его оценивающим взглядом.

— Ты знаешь Сьюзи Голдман? — спросила она.

Крис склонил голову набок, делая вид, что мучительно старается вспомнить, кто же это.

— Боюсь, что нет, — ответил он.

— Она со мной в одном классе, — сказала Елена и нахмурилась. — Иногда мы с ней дружим, а иногда ссоримся.

Ее слова вызвали у Криса улыбку.

— С друзьями это случается. — Он присел на корточки и обвязал нитку вокруг пояса девочки. — Елена, ты здорово запускаешь змея. По крайней мере, не хуже Карло.

Услышав имя Карло, девочка подхватила змея и побежала прочь.

Крис сел рядом с Терри.

— А я-то думала, что ты не умеешь обращаться с малышами, — сказала она.

Он взял свою чашку кофе.

— Я никогда не утверждал этого. Я говорил лишь, что у меня нет практики. Особенно в воспитании девочек.

— Не притворяйся, все ты умеешь. — Было видно, что Терри приятно удивлена. — Твой трюк с бумажным змеем — это для ребенка настоящий урок самоутверждения.

Крис улыбнулся.

— С впечатлительными барышнями легче иметь дело, когда они посещают начальную школу.

Терри машинально улыбнулась в ответ, но его шутливое замечание неприятно резануло ей слух; ей показалось, что он намекает на Рики. Она сидела точно завороженная, не в состоянии отвести от него глаз.

Паже наблюдал за Еленой и, казалось, не видит Терезы, но она почему-то была уверена, что он чувствует на себе ее пристальный взгляд.

— Убежден, — произнес он, — после того, что случилось с Карло, тебя не перестает мучить один вопрос, а именно: как же я на самом деле отношусь к Елене?

Терри смешалась — Крис словно читал ее мысли.

— Я знаю, ты жалеешь ее, — вполголоса проронила она. — Но ты прав: меня это тревожит.

Он повернулся к ней лицом.

— То, что произошло с Еленой, иначе как трагедией не назовешь. Неужели ты думаешь, я буду обвинять ее за это? Так что не стоит усложнять себе жизнь, договорились?

«Сможешь ли ты полюбить ее?» — подмывало спросить Терезу. Но она не была уверена, что сейчас это имело значение.

За два месяца до ноябрьских выборов федеральное «большое жюри» предъявило обвинения Маккинли Бруксу.

Формально ему вменялось в вину посягательство на федеральное законодательство, регулирующее организацию и проведение предвыборных кампаний, а также на гражданские права Кристофера Паже. Однако суть обвинения сводилась к тому, что Брукс — очевидно, по наущению Джеймса Коулта — помешал полиции провести объективное расследование обстоятельств убийства Рикардо Ариаса. В качестве свидетелей фигурировали Джек Слокам и консультант по политическим вопросам Джордж Нортон, причем последнего освободили от ответственности перед судом за то, что он представил отчет о своих разговорах с Бруксом, Слокамом и помощником Джеймса Коулта.

В день предъявления Бруксу обвинения Паже встретился с Джонни Муром. Приятели сидели за стойкой бара перед телевизором; вот-вот должен был начаться вечерний выпуск новостей. Перед Паже стоял бокал «мартини», Мур, как всегда, пил свою минеральную воду.

— Не надоела тебе еще эта гадость? — осведомился Крис.

Джонни улыбнулся.

— Еще как. К десяти вечера я совершенно зверею. Мало того, что меня начинает буквально распирать от красноречия и я готов сцепиться с любым горе-политиком, окажись он рядом. К тому же мне еще становится нестерпимо скучно в пьяной компании.

— Джонни, может, тебе найти новое увлечение? Ходить в спортзал, например.

Мур скорчил гримасу отвращения.

— Чтобы тягать штангу перед зеркалом? Страдая алкоголизмом, ты, по крайней мере, можешь разделить свою участь с другими. Что касается нарциссизма, то я могу удовлетворять эту слабость опосредованно. Через тебя.

Паже улыбнулся и посмотрел на экран; начинались новости.

В центре внимания были выдвинутые против Брукса обвинения. Ведущая, чем-то напоминающая Марлу Маплз, блондинка, говорила голосом, каким обычно повествуют о захвате заложников или стихийных бедствиях:

«Сегодня были предъявлены обвинения окружному прокурору Сан-Франциско Маккинли Бруксу, которого подозревают в том, что он, используя свое служебное положение, вмешивался в ход кампании по выборам в Сенат, а также препятствовал нормальной работе суда в ходе процесса над известным адвокатом Кристофером Паже…»

На экране появился Маккинли Брукс; мрачнее тучи, он в окружении своих адвокатов выходил из здания федеральной администрации. Брукс отказался говорить с прессой.

Ведущая продолжала:

«Обвинение против Брукса основывается на показаниях политического консультанта Джорджа Нортона, который утверждает, что говорил с Бруксом от имени Джеймса Коулта, претендента на пост губернатора. Как стало известно из источников, близких к федеральному «большому жюри», он передал предназначавшиеся на избирательную кампанию деньги Рикардо Ариасу, бывшему мужу Терезы Перальты, которая является сотрудником фирмы мистера Паже. За это Рикардо Ариас должен был выступить с сенсационными разоблачениями мистера Паже и его сына. После загадочной смерти Рикардо Ариаса мистер Нортон — предположительно, следуя инструкции, полученной им от одного из ближайших помощников Джеймса Коулта, — снова связался с окружным прокурором Бруксом, который должен был помешать полиции установить связь между Рикардо Ариасом и Джеймсом Коултом. Джеймс Коулт отрицает все обвинения в свой адрес…»

На экране появился Коулт; окруженный камерами, он стоял у пальмы во дворе своего дома в Бел-Эйр, напряженный, но сосредоточенный.

— Неважно выглядит, — заметил Мур. — Похож на альбиноса. Видно, общественное внимание не идет ему на пользу.

Паже кивнул.

— Славные ребята. Я по ним даже соскучился.

«Эти обвинения, — с гневом заговорил Коулт, — не что иное, как происки тех, кто противостоит моим усилиям повысить уровень жизни всех калифорнийцев, богатых и бедных. Мы надеемся на справедливость и уверены, что она не заставит себя долго ждать…»

— Ставлю два против одного, что Маккинли продаст его с потрохами, — пробормотал Паже.

— Два ящика «Перье» против бутылки «Мартини»? Ты серьезно?

— Вполне.

На экране Коулт беззвучно шевелил губами.

«Однако, — продолжала ведущая за кадром, — мы располагаем данными о том, что Маккинли Брукс пытается договориться о смягчении обвинения в обмен на его показания относительно своих контактов с Джеймсом Коултом. Пока неясно, увенчаются ли его переговоры с властями успехом, но уже можно сказать наверняка, что политической карьере мистера Коулта причинен непоправимый вред».

— Коулт влип, — проронил Мур. — Неважно, сдаст его Мак или нет.

— Как насчет пари, Джонни? Будут встречные ставки?

— Нет уж, увольте. К тому же и так все ясно. Мак обязательно сдаст его. Вопрос только — за сколько.

Ведущая вновь появилась на экране:

«В связи с сегодняшними событиями весьма вероятно, что пост окружного прокурора займет Виктор Салинас, известный своими критическими выступлениями против Маккинли Брукса. В интервью нашей программе мистер Салинас, в частности, сказал, я цитирую: „Процесс по делу об убийстве Рикардо Ариаса был пародией на судопроизводство. Обвинения, выдвинутые против окружного прокурора, еще раз подтверждают, что правосудие не продается, каким бы богатством и влиянием ни располагал покупатель“».

Паже заметил, как усмехнулся Мур, глядя в стакан минералки.

«Что касается мистера Паже, который все это время хранил молчание, то он был крайне сдержан в оценке этих событий. Вот что он сказал, я цитирую: „Уверен, с мистером Коултом обойдутся более снисходительно, чем он обошелся с моим сыном. Разумеется, он рассчитывает на это“».

Мур внимательно посмотрел на Паже.

— Как некрасиво, — произнес он, — заставлять Коулта отдуваться за грязные делишки Рики.

Крис равнодушно пожал плечами.

— В этом есть какая-то изысканность, по-моему. — Он поднял бокал. — Как бы там ни было, Кэролайн теперь может спать спокойно.

Они чокнулись.

— Весьма великодушно с твоей стороны, — сказал Мур. — Правда, нельзя не отметить, что попутно ты восстановил доброе имя Карло. А в каком-то смысле и свое собственное.

Паже улыбнулся.

— В конце концов, ведь нам здесь жить. И нам, и Терри.

— Это верно, — согласился Джонни. Он замолчал, потом подозрительно покосился на Паже и спросил: — И все же, кто убил Рикардо Ариаса?

— Разумеется, Джеймс Коулт, кто же еще, — с плутоватой улыбкой ответил тот. — Разве не он заварил всю эту кашу?

Тереза Перальта лежала рядом с Паже в его спальне.

Только что миновало Рождество; Елена, которая не могла нарадоваться подаркам, была у Розы. Со дня смерти Рики прошло четырнадцать месяцев, и девочка по-прежнему ни о чем не догадывалась. Ее мироощущение все больше и больше определялось беззаветной привязанностью к ней бабушки и материнской любовью. Видя это, Терри чувствовала себя на седьмом небе. Разговоры об отце, которые могли бы нарушить хрупкое душевное равновесие Елены, прекратились. Тереза сознавала, что со свойственным ребенку инстинктом самосохранения ее дочь, прежде чем обратиться к прошлому, старается найти опору в настоящем. С исчезновением Рики к Елене стало возвращаться чувство безопасности.

От этой мысли Терри стало грустно. Она прижалась к Крису.

На его лице лежала печать безмятежного покоя. Еще недавно они сжимали друг друга в объятиях, неторопливых и сладких, длившихся до тех пор, пока Терри в самозабвении не откинулась на подушку, устремив на Криса взгляд, исполненный неподдельного изумления и наслаждения. Ощущения от близости были намного богаче, когда Тереза знала, что это не просто бегство от действительности, а конечная цель. Хотя до последнего момента она не вполне отдавала себе отчет в том, куда же они держат путь.

— Помнишь, как мы занимались этим первый раз? — спросила она.

— Ты имеешь в виду сегодня? Конечно, помню.

— Я имею в виду самый первый раз.

Паже медленно кивнул.

— Тогда тебя лишили опекунства. Сегодня мы принадлежим сами себе. Это совсем другое дело.

Она задумчиво смотрела в его глаза.

— Но мы-то остались прежними?

Он отодвинулся и, облокотившись на подушку, внимательно посмотрел на нее.

— Мы никогда уже не будем прежними. Слишком много нам пришлось пережить.

В глазах его стояла такая невыразимая печаль, что у Терезы заныло сердце.

— Как, например, мои подозрения на твой счет? — промолвила она.

— Это было, — спокойно произнес Крис. — Возможно, я сам виноват. Теперь уже ничего не поделаешь.

— Нет, Крис, ты не виноват. — Терри устало покачала головой. — Просто мне кажется, что после всего случившегося я стала любить тебя чуть сильнее, а ты меня — чуть меньше.

— Ты так считаешь?

— Да. — Терри с удивлением обнаружила, что вот-вот разрыдается. — Черт побери, Крис. У меня разрывается сердце от любви к тебе. С тех самых пор, как все это началось, ты был бесконечно добр ко мне, оказав тем самым неоценимую помощь. Но с каждым днем чем лучше мне становилось, тем больше болела душа при мысли о том, чего я могу лишиться. Я избавилась от изнурительных кошмаров, раздумья об отце все меньше тревожат меня — я даже смирилась с тем, что сделала моя мать; по крайней мере, понимаю теперь, как она дошла до этого. Я могу жить с этим. Но не в силах свыкнуться с мыслью о том, что теряю тебя.

— Терри, но ты же не потеряла меня.

— Но и не приобрела. — Словно со стороны услышала она, как взлетел ее голос. — Боже, я не хочу, чтобы вся наша жизнь вращалась вокруг Рики. Но получается именно так. Поскольку ты никогда не забудешь того, что с нами произошло.

— Нет, не забуду. — В голосе Криса не было ни тени раздражения. Он смотрел на нее, как человек, который не может позволить себе неправды без достаточных к тому оснований. — Так чего же ты хочешь?

«Тебя, — подумала в отчаянии Терри, — такого, каким ты был прежде». Она почувствовала себя беззащитной, как никогда.

— Помнишь, в Портофино ты говорил мне, чего хочешь ты? — чуть слышно произнесла она. — Я хочу того же. Хочу иметь от тебя ребенка. Хочу, чтобы ты любил меня и Елену. Тогда я уже сказала тебе об этом.

Он внимательно посмотрел на нее.

— Думаешь, у нас получится? Семья и все такое?

— У меня получится. Вопрос в том, получится ли у тебя. И у Карло.

Взгляд Криса смягчился.

— Считай, что Карло ты уже покорила, — ответил он. — Думаешь, я не знаю, кому обязан возвращением сына? Мне трудно просить за себя; я не умею даже вызвать к себе сочувствие. Дело не в том, понимают люди меня — или Карло…

Терри дотронулась до него ладонью:

— Я понимаю тебя, Крис. Я всегда понимала тебя, за исключением этих проклятых четырех месяцев.

— Знаю.

— Только не принимай это как должное, хорошо? Ты думаешь, это так просто — понять?

Он мимолетно усмехнулся:

— Я только что признался в обратном.

Терри обескураженно покачала головой:

— У меня такое чувство, как будто у тебя в душе есть место, до которого мне не дотянуться. Я никак не могу коснуться его.

— Только не останавливайся, постарайся дотянуться. — Улыбка слетела с его губ. — Потому что, если ты остановишься, мне кажется, я этого не перенесу.

Тереза смутилась.

— Мы испытали горечь и боль, — вполголоса продолжал Крис. — Немного найдется людей, на долю которых выпали бы такие испытания. — Он поцеловал ее в лоб. — Я верю в тебя, Терри. Я всегда верил в тебя. И если ты по-прежнему считаешь, что мы можем создать семью, значит, мы действительно сможем. Я по-прежнему люблю тебя, очень люблю — почему бы не попробовать?

Терри поняла, что только сейчас пришел конец ее сомнениям. Она не могла сдержать слез.

Кристофер Паже привлек ее к себе.

— Так ты выйдешь за меня замуж? — спросил он. — Или мне придется упрашивать тебя?

Тереза улыбнулась, уткнувшись ему в плечо: она удивлялась, что до сих пор не сошла с ума после всего свалившегося на нее в этот день.

— Не придется, — наконец ответила она. — Я выйду за тебя замуж. Только… как на это посмотрит Карло?

— Карло? Я уже сказал ему об этом пару дней назад. Он согласен. Просил только передать тебе, чтобы не рассчитывали на него, если потребуется сидеть с ребенком.

Когда Крис уснул, Тереза с тихой улыбкой смотрела на его лицо. Она знала, что будет любить его так, как никто никогда не любил его. Она знала, что и Елена со временем полюбит его. И как бы ни сложилась ее жизнь, при слове «отец» перед глазами дочери уже не будет возникать образ Рикардо Ариаса. Тереза Перальта не сомневалась в этом и потому была бесконечно благодарна Крису Паже.

Паже впервые вошел в церковь в Монтальчино.

У алтаря стояли Карло и Елена. Крис был немало удивлен, что Терри удалось уговорить священника, и тот согласился обвенчать ее с некатоликом. Ему оставалось только надеяться, что она не прибегла к какому-нибудь граничащему со святотатством обману.

Когда они шли к алтарю, он прошептал:

— Надеюсь, ты ничего не соврала про меня?

Ее глаза радостно блестели.

— Разумеется, нет, — невинным тоном произнесла она. — Ведь это твои отпечатки пальцев нашли на вазе с цветами у входа в церковь?

— Боже мой, — пробормотал Паже. — Только бы это было законно.

Терри двусмысленно улыбнулась.

— Поверь, я сама на это надеюсь.

В следующее мгновение они предстали перед священником, крепким мужчиной с крестьянским лицом и излучавшими радушие карими глазами. По обе стороны стояли их дети.

Церковь с ее скромным очарованием произвела на Паже благоприятное впечатление, хотя он и подозревал, что в этой заброшенной церквушке никто никогда не бывает. Потом он поднял глаза на Терезу Перальту, и все остальное перестало для него существовать.

Ее взгляд, торжественный и строгий, был устремлен к алтарю, где стоял священник; лицо Терри в рассеянном зыбком свете было прекрасно. Крис не переставал удивляться, сколько загадок таит человеческое сердце; сейчас он был уверен, что, как бы она ни старалась освободиться — избавиться — от своего детства, она принадлежала миру детства, и он был счастлив разделить его с ней.

Наступил момент, когда они должны были дать обет верности.

Священник обращался к ним на ломаном английском; он делал это исключительно ради Паже, поскольку Терри понимала по-итальянски. Но, как она тем утром сказала Крису, ей хотелось, чтобы он сам проникся моментом, когда они станут мужем и женой.

Когда это наконец свершилось, Паже про себя улыбнулся и почувствовал, как напряглась в его руке ладонь Терри. Он поцеловал ее, краем глаза заметив, что Елена Ариас разглядывает его с настороженным любопытством, точно какую-нибудь таинственную находку.

Потом Терезу поздравил и поцеловал Карло.

— Нормальный ход, ребята, — сказал он. — Вы и впрямь начинаете смахивать на супружескую чету.

Терри счастливо улыбалась.

— Это чудо какое-то, — пробормотала она.

Елена начала нетерпеливо теребить ее за подол желтого шелкового платья.

— Теперь мы можем выйти на улицу? — спросила она.

Священник мягко улыбнулся.

— Ступайте, — сказал он, обращаясь к Крису и Терри. — Я отдам бумаги вашему сыну.

Паже это устраивало. Он кивнул Карло, в кармане у которого лежал чек на десять тысяч долларов — дар Криса этой церкви. Он не хотел выслушивать слов благодарности; было что-то глубоко символичное в том, что заброшенная церковь распахнула свои двери перед неверующим, и он чувствовал сердечную признательность за это. Они с Терри попрощались со священником и вслед за Еленой вышли на свет.

На той самой скамье, на которой они сидели во время своего первого приезда сюда, их ждала бутылка шампанского и блюдо с клубникой. Но не успели они разлить шампанское, вмешалась Елена:

— Мама, пойдем купим мороженое. Вчера я видела здесь, в деревне, одно место…

Терри с улыбкой повернулась к ней.

— Елена, потерпи. Ты помнишь, что мы с Крисом только что поженились? Мы должны отметить это событие.

Девочка растерянно замолчала, но потом увидела Карло, который как раз выходил из церкви.

— Может, ты сходишь со мной, Карло? — спросила она. — Теперь ты мой братик.

Карло искоса взглянул на нее.

— Малявка, ты считаешь, что я теперь должен повсюду таскаться с тобой?

Услышав свое старое прозвище, Елена просияла.

— Ну да, — решительно заявила она. — Теперь ты должен.

— Хорошо, уговорила. Но сначала я выпью шампанского.

— А тебе разве можно?

Карло снисходительно улыбнулся.

— Что? Шампанское? Конечно, можно, малявка. Не забывай — мы ведь все-таки в Италии.

Терри взяла Паже под руку и увлекла его к скамейке.

Некоторое время они молча наблюдали за Еленой, которая как ни в чем не бывало приставала к Карло со своим мороженым. Паже про себя усмехнулся: «Карло небось уже рад, что утром уезжает в Рим к матери».

— Как думаешь, — прервала молчание Терри, — Карло с Еленой не будут возражать, если мы выпьем без них? Поскольку мы теперь муж и жена, я хочу кое-что сказать тебе.

Он взглянул на нее, по-прежнему улыбаясь, но внутренне насторожившись. Однако едва увидев ее глаза, Крис все понял: месяца два назад, когда Терри с Еленой переехали к нему, Терезе вынули спираль. В конце концов, Паже было сорок семь лет, и тянуть дальше вряд ли имело смысл.

— Ребенок? — спросил он.

Произнесенное вслух, это слово показалось ему странным.

Терри смущенно улыбнулась.

— Угу. Что скажешь?

Паже откинулся на спинку, прислушиваясь к собственным ощущениям, задумчиво посмотрел вдаль, на зеленые холмы Тосканы, затем перевел взгляд на свою семью. Карло и Елена по-прежнему о чем-то болтали. Рядом с ним сидела его жена, Тереза Паже, мать его будущего ребенка, в котором будет частица каждого из них.

Крис снова подумал о том, что ему уже сорок семь. Что не суждено стать сенатором, не суждено совершить многого из того, о чем он когда-то мечтал. Но с ним рядом будет эта женщина, его жена — и впереди у них была вся жизнь, полная общих радостей, печалей и неожиданностей. Жизнь вместе с самыми близкими ему людьми, чьи судьбы неразрывно переплелись с его собственной судьбой.

Он взял Терри за руку и подставил лицо солнцу, и может, впервые в жизни покой и умиротворение снизошли на него.

— Ребенок, — удивленно прислушиваясь к звуку собственного голоса, произнес Крис. — Звучит неплохо.

Ричард Норт Паттерсон

Ричард Норт Паттерсон родился в 1947 г. в Калифорнии, окончил университет штата Огайо и Западную юридическую школу, имеет степень доктора права. Работал помощником генерального прокурора штата Огайо, в ряде правительственных комиссий, принимал участие в расследовании Уотергейтского дела, в настоящее время — компаньон одной из крупнейших юридических фирм США. Литературную деятельность начал в конце 70-х. Уже первая его книга "Рикошет" (1979) была отмечена премией имени Эдгара По как лучший роман молодого автора.

С тех пор написал романы "Посторонний человек". "Бегство от ночи", "Тайный заслон" и "Степень вины", которые стали бестселлерами и были изданы в 14 странах.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Итальянский городской дворец-особняк XV–XVII вв. — Здесь и далее прим. ред.

2

Суд по семейным делам, разбирающий вопросы об алиментах, месте жительства и т. д.

3

Благотворительное заведение в Вашингтоне, основанное в 1846 году на пожертвования английского ученого Джеймса Смитсона в целях распространения знаний. В настоящее время в его состав входят астрофизическая лаборатория, Национальный зоопарк, Национальный музей, галерея и др.

4

Город в штате Нью-Йорк.

5

Предохраняющая мошонку от ударов при игре повязка.

6

Детская бейсбольная лига до 12 лет.

7

Состоятельные молодые люди, занятые карьерой и ведущие светский образ жизни.

8

Бартлетт Джон (1820–1905 гг.) — американский издатель и компилятор.

9

Род бильярда.

10

Игра, в которой надо в установленном порядке передвигать т. н. «джэкстоунз» — каменные или иные фишки, — одновременно стучать мячом о землю.

11

Вулканическое стекло.

12

Разновидность речного трамвайчика.

13

Дож — глава Венецианской (конец VII–XIII вв.) и Генуэзской (XIV–XVIII вв.) республик. Избирался пожизненно, в Генуе, начиная с 1528 г., — на 2 года.

14

Место для прогулки. (фр.).

15

Роман английской писательницы Шарлотты Бронте (1816–1855).

16

Щипец — верхняя остроугольная часть торцовой стены здания, ограниченная двумя скатами крыши и не отделенная карнизом.

17

Часть интерьера, ограниченная с продольных сторон рядом колонн или столбов.

18

Названный по имени его создателя, швейцарского психиатра Германа Роршаха (1884–1922), этот тест применяется для определения подсознательных наклонностей индивидуума при помощи стандартного набора из десяти чернильных клякс, глядя на которые исследуемый сообщает о тех образах и эмоциях, которые ассоциируются у него с каждым конкретным рисунком.

19

Открытый внутренний двор, часто окруженный галереями.

20

Декоративный стиль, отличающийся яркими красками и геометрическими формами, получивший широкое распространение в 20-30-е гг. XX в.

21

В данном случае — длинный и скучный перечень чего-либо.

22

На спортивном жаргоне равный счет. Кроме того, может выражать что-то вроде черт побери.

23

На адвокатов в США распространяется определенный правовой иммунитет, предполагающий, в частности, привилегию на сохранение адвокатской тайны. Адвокат может быть лишен данного иммунитета только на основании специального, так называемого особого судебного постановления.

24

Окружной прокурор, сокращенно от англ. district attorney.

25

Коллегия, состоящая из 12–23 присяжных, решающая вопрос о предании обвиняемого суду присяжных.

26

Государственный защитник, назначаемый по решению суда в случае, если обвиняемый беден.

27

Двадцать девятый президент США в 1921–1923 гг.

28

Категории убийств различной тяжести приведены в соответствии с классификацией, принятой в американском судопроизводстве.

29

Когда мяч в высоком прыжке закладывают обеими руками прямо в корзину.

30

По шкале Фаренгейта, что соответствует приблизительно 18° по Цельсию.

31

Распространение о ком-либо порочащих сведений.

32

В России ППЛ более известен, как «принстонский психологический тест».

33

В российском, как и прежде в советском, уголовном праве данная категория убийства не разработана, тогда как в американском праве имеется до двадцати классификаций этого термина.

34

Японское национальное блюдо: сырая рыба в уксусе, подается с рисом, овощами и всевозможным соусом.

35

Род настольной игры.

Content

Ричард Норт Паттерсон
Глаза ребенка

КОШМАР 15 октября

1

2

БЕГСТВО 18–24 октября

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

ДОЗНАНИЕ 27 октября — 30 ноября

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

СОСТАВ ПРИСЯЖНЫХ 31 января — 1 февраля следующего года

1

2

СУДЕБНЫЙ ПРОЦЕСС 1 — 15 февраля

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

ГЛАЗА РЕБЕНКА 15–17 февраля

1

2

3

4

5

СЕМЬЯ Апрель, год спустя

1

Ричард Норт Паттерсон

Примечания