Александр Тамоников

Крымская пленница

Все изложенное в книге является плодом авторского воображения. Всякие совпадения случайны и непреднамеренны.

А. Тамоников

Глава первая

Глухая ночь накрыла крымскую степь. Словно темный бархат, расшитый золотистым бисером, набросили на землю. Ночь на понедельник — 13 июня 2016 года — выдалась неспокойной. Дул суховей. Он прибивал к земле густой ковыль, теребил кустарник, разбросанный по равнине, гнал сухие ветки и иссохшую траву по каменистым проплешинам. Но при этом небо было ясным, ни одного облачка. Таинственно переливалась выпуклая луна, правда, и ей не удавалось пробить темноту. Из мрака мутно проявлялись небольшие балки, заросшие полынью, редкие очажки кустарников. Это было сердце степного Крыма — шестьдесят километров к востоку от Симферополя. Единственный населенный пункт — деревня Головановка — располагался на севере, за небольшой возвышенностью, венчаемой линией высоковольтных передач — составной частью энергетического моста, протянутого на полуостров через Керченский пролив. Из темноты прорисовывались массивные опоры, возвышающиеся над местностью.

К югу от гряды тянулась проселочная дорога. Она связывала немногочисленные поселения района, петляла по степи между невысокими холмами, проваливалась в лощины.

Свет фар возник внезапно — машина вышла из низины, заросшей житняком и полынью. Глухо работал двигатель, массивные колеса легко проходили колдобины. Колыхнулась шапка травы у обочины — это шмыгнул в ямку бдительный суслик. Машина шла с запада. В обводах транспортного средства угадывались очертания неплохого «проходимца» «УАЗ Патриот». Ехал он неторопливо — словно водитель что-то высматривал. Дорога по касательной приближалась к возвышенности, над ней парили опоры ЛЭП, похожие на шестируких марсиан, выстроившихся в боевой порядок. По мере приближения возвышенность сглаживалась. Это было что-то вроде степного плато — с одной стороны местность приподнималась, с другой — тянулась однообразная равнина на многие версты. Опоры энергомоста вгрызались в каменистый грунт — метрах в семидесяти от края плато. Дорога входила в поворот и огибала каменистый участок. В центре горки валунов возвышалась двухметровая известняковая глыба сложной «сказочной» конфигурации, вполне способная сойти за местную достопримечательность. Она выбивалась из ландшафта и являлась идеальным ориентиром. Водитель сбросил скорость, машина сползла в кювет и направилась к скалистому участку. Какое-то время переваливалась через камни, объезжала обломки осадочных пород, потом заехала за скалу и теперь с дороги не просматривалась. Из салона выскользнули трое — ничем не приметные, в ветровках. Они начали вытаскивать из багажника тяжелые рюкзаки, затем взвалили их на спины, приглушенно выражаясь непечатными словами — ноша была слишком тяжелой и неудобной.

— Петро, ну шо ты канителишься? — шипел небритый субъект с одутловатым лицом. — Надел, пошел — че не так? Вечно тормозишь, бесишь, как Россия, блин…

— Подзатыльник? — предложил третий — атлетически сложенный, сравнительно молодой.

— Щас получит… — процедил небритый, помогая товарищу забросить лямку через плечо. Тот был щуплый, невзрачный, но словарный запас имел богатый — выражался, как боцман на пиратской бригантине. — Ну все, хлопцы, пошли, за мной, в колонну по одному… — припустил одутловатый субъект в обход скалы.

Три фигуры, согнувшиеся в три погибели, заскользили к дороге. Груз тянул к земле. Старший оказался самым выносливым — первым вышел к проезжей части и поджидал сообщников.

— Шо вы тащитесь, как за гробом, хлопцы? — брюзжал он. — На ручки вас взять? Петро, Леха, а ну, шире шаг… — И вдруг, резко повернувшись к дороге, ахнул: — Атас, хлопцы, лягай!

Все трое повалились, как шли — носом в землю. Рюкзаки придавили тяжестью, торчали бугорками среди косматой травы. Как вовремя старший заметил машину! Она придвигалась с востока — вышла из-за возвышенности и быстро приближалась. Дальний свет фар озарял степь. Петро со страха начал отползать, двое шикали на него, чтобы лежал и не дергался. Люди застыли, в оцепенении глядя на приближавшуюся машину. В ее очертаниях читалось что-то крупное, «внедорожное», утробно урчал мощный двигатель. Такие вездеходы редко находятся в личной собственности граждан, машина наверняка принадлежала какому-то ведомству — военному или полицейскому. Сидящие в салоне — а там определенно находились несколько человек — не заметили лежащих у дороги людей и «УАЗ», спрятанный за скалой. Кузов внедорожника был исписан камуфляжными разводами. Он проехал мимо, погрузился в низину, из которой выплыл через полминуты, превратившись в пятно с красными габаритными огнями, таявшими в ночной дымке. Люди поднялись.

— Суки, ненавижу… — процедил одутловатый субъект. — Был бы гранатомет, спалил бы, к ядрене фене… Разъездились, падлы, по чужой земле…

— Военные, что ли? — хрипло спросил Петро, безуспешно воюя с надоевшей лямкой.

— Менты, — презрительно фыркнул спортивно сложенный Леха. — Зуб даю, менты. Патрулируют ЛЭП, снуют вокруг нее, чтобы не утащили… В мышиный цвет тачку разукрасили — точно говорю, менты…

— Леха знает, сам мент, — хмыкнул старший, обозревая поднявшееся с земли «войско». — Ну шо, патриоты, готовы к работе?

— Хреновая у нас работа… — отдуваясь, огрызнулся Петро. Тяжесть рюкзака тащила к земле, приходилось сгибаться вопросительным знаком.

— А хорошая работа — это разве работа? — хохотнул Леха и хлопнул его по плечу. — Пошли, любимец публики, хрень осталась…

Они проехали от Симферополя шестьдесят верст, и никто их не остановил. С документами все в порядке — местные жители, граждане России — автоматически стали таковыми два года назад, когда агрессивный варварский сосед подмял под себя жемчужину под названием Крым. Но если бы проверке подвергся багаж, который, как ни крути, надо было вывозить из съемного гаража на улице Цветочной, — мало бы никому не показалось. У Алексея Парудия имелись служебные документы — он действительно являлся сотрудником симферопольского Управления внутренних дел, но никакой гарантии от этих бумажек…

Трое перебежали дорогу и устремились к краю плато, за которым возвышалась линия электропередачи. Ноги вязли в канавах, приходилось идти крайне осторожно. Срывалось дыхание, от тяжести немели плечи. Каждый тащил на себе не меньше двадцати килограммов груза. По счастью, подниматься к линии в их планы не входило. Задача перед «местными патриотами» ставилась конкретная — сделать закладку, и ничего другого. Поместить груз в надежное место, чтобы никто не смог найти, определить четкие ориентиры, доложить. В нужный момент прибудут специалисты, знающие, что делать с грузом, проведут работу. С первым ориентиром у дороги все было в порядке — скала торчала, как волдырь. Второй тоже нашелся — раздвоенная каменная глыба на склоне. Старший махнул рукой, стащил рюкзак. Подтянулись остальные, избавились от ноши, испуская облегченные стоны, и с любопытством воззрились на трещину в каменистом обрыве — достаточно широкая для закладки.

— Прячем, хлопцы, — пробормотал старший, включая фонарь. — Место подходящее, чужие здесь не ходят, только свои, гы-гы…

Несколько минут они возились, всовывая рюкзаки в трещину. Груз был опасный, требовал бережного отношения. Опускали за лямки, стараясь избегать трения о камни. Вроде не должно долбануть, уверяли, что штука надежная, сама не взрывается (тем более без запалов и сигнала «свыше»), но от греха, как говорится, подальше. Участники операции собирались прожить долгую и насыщенную жизнь, посвященную борьбе с оккупантами. Гадить всеми силами, до последней капли крови! ЛЭП — это семечки, скоро начнут поезда под откос пускать, самолеты сбивать! Пять минут ушло на заполнение трещины опасным веществом, после чего рыскали по округе, рвали траву и затыкали щель, чтобы выглядело естественно. Затем уселись передохнуть, утирая промокшие лбы. Закурили, стали озираться. В округе стояла мертвая тишина. Даже ветер сделал паузу. Дорога, проходящая в стороне, была пустынна в оба конца.

— Шо, Петро, уморился? — ухмыльнулся Алексей. Тот до сих пор не мог восстановить дыхание. — Не достало еще жить в интересное и непростое время?

— Так жить нельзя, да? — подмигнул подобревший старший — Савеленко Аркадий Васильевич, ранее служивший в украинской «Альфе», вышедший на пенсию по выслуге лет и числящийся сторожем в одной из управляющих компаний Симферополя. — Но ведь живем, значит, можно?

— Все в порядке, Васильич, — отдуваясь, проговорил Петро Прохоров — студент Крымского гуманитарного университета, член тайной студенческой группировки «Таврия» (пока ничем не знаменитой, кроме фанатизма ее немногочисленных членов). — Я еще подкачаюсь, не волнуйся… — и надрывно закашлялся.

— Герой, — глумливо заулыбался Алексей Парудий, имеющий к российской власти собственный список претензий. — Главное, не сдохни, Петро, пока качаться будешь.

— И в ФСБ поменьше рот раскрывай, когда заметут, — посоветовал Савеленко. — А то, что вас заметут, Петро, это даже не обсуждается. Хреновые вы конспираторы, ни ума, ни фантазии, достали уже со своими листовками в почтовых ящиках… Ладно, не на митинге, — сделал он предостерегающий жест, когда Петро собрался возмутиться. — Знаем, что ты хлопец толковый, не выдашь, оттого и взяли тебя…

Вытащив из холщовой сумки, пристегнутой к поясу, спутниковый телефон, он включил питание. Затрещал эфир.

— Густав, это Гефест… — забубнил Савеленко в трубку. — Густав, Густав, ответьте Гефесту…

— Слушаю тебя, Гефест, — прорезался сквозь помехи деловой голос. — Докладывайте обстановку. Задание выполнили?

— Так точно, Густав. Закладка в квадрате 14 произведена. Ориентир на дороге — одиноко торчащая скала в окружении камней. Направление — строго на дорогу, второй ориентир — раздвоенная глыба на косогоре. Груз — в двух метрах левее, трещина в обрыве. Мы заткнули ее травой, сейчас подчистим после себя…

— Я понял вас, Гефест, — отозвался собеседник в далекой украинской столице. — Прошу повторить.

Савеленко повторил — неизбежная процедура.

— Отлично, Гефест, — ровным голосом сообщили на том конце. — Уходите и забудьте, что делали. Ваша работа на этом окончена. Счастливого возвращения на дно.

Довольно ухмыляясь, Савеленко спрятал телефон.

— Все, хлопцы, по коням, возвращаемся домой. Руки в ноги, и на базу. Начальство довольно. Слава Украине, как говорится.

Обратно шли порожняком — бежали, пригнувшись, прыгая по кочкам. Фыркал двигатель «УАЗа», выезжающего из-за скалы. Шестьдесят верст — не крюк, еще и поспать удастся. Важное дело сделали, не остались в стороне от борьбы с «вселенским злом». А то, что после подрыва ЛЭП сами останутся без света, — так это только разукрасит мученический ореол…

В то же время в двадцати километрах к западу от Судака бурлило море. Волнение началось с наступлением темноты, а к часу ночи только усилилось. Это был живописный, хотя и не очень засиженный отдыхающими участок восточного берега Крыма. Вздымались скалы, где-то они вдавались в море, где-то отступали, образуя красивые бухты, заваленные гигантскими окатышами. Чернели провалы гротов и пещер. Высокие волны бились о камни, хищно шипели. Море рокотало — глухо, с угрозой, как будто под его вздымающейся массой затаился исполинский зверь, еще не решивший, стоит ли выходить. Слева от величавой скалы (если смотреть от моря), похожей на врытую в землю лопату, скалы отступали, образуя вместительный галечный пляж. Он тянулся в длину метров на сто и явно не был диким. Здесь стояли лежаки, свернутые на ночь зонтики с врытыми в песок шестами. Под зонтом на перекладине болталась футболка, забытая кем-то из отдыхающих. Валялись пустые пивные банки, брошенные детьми игрушки. К пляжу через скалы выходили несколько тропок, за ними топорщились кусты, деревья, а дальше проступали очертания вытянутой крыши — пансионат «Береговое», довольно крупный и единственный на этом участке санаторно-курортный объект. К западу от пляжа скалы снова принимали хаотичный вид, но в воду уже не лезли — вдоль кромки моря то расширялась, то сужалась береговая полоса. Не весь берег был пригоден для отдыха — громоздились груды камней, массивы красноватой глины. В стороне от санаторного пляжа находились два пляжа поменьше — один в живописной бухте, окруженной частоколом скал, другой левее — под монолитной скалой, нависающей, как козырек. К западу зона отдыха завершалась, начиналась дикая природа. Проход у воды оставался, но очень узкий, во время шторма его захлестывали волны. За ним тянулся каменисто-земляной вал — отдельно лежащие глыбы, приземистые скалы, в которых чернели трещины и пещеры. Дальше каменное царство становилось совершенно непроходимым — скалы забирались в воду, формировали островки, попытка высадки на которые явно входила в разряд экстрима…

К часу ночи разгулялся ветер, он трепал кусты, кроны криворуких деревьев, вцепившихся корнями в расщелины, гнал волну. Июнь — начало курортного сезона, но погода еще неустойчивая, возможны перепады температур, порывы ветра — особенно в ночное время. На берегу не было ни одной живой души. Но вот покатился камень на гряде, у которой обрывался санаторный пляж, и за скалой возник силуэт. Мужчина огляделся и, убедившись, что никого нет, махнул рукой. Объявились еще двое. Все с тяжелыми рюкзаками, в резиновых сапогах и брезентовых накидках. Они по одному спрыгнули к кромке воды. И двинулись вдоль моря в западном направлении. Волны захлестывали ноги, летели брызги, приходилось держаться ближе к скалам, чтобы не намочить груз. Парни достаточно уморились, пока протащили свою ношу через скалы. Они остановились на берегу относительно тихой бухты и сняли рюкзаки, чтобы передохнуть.

— Долго еще, Виталя? — пробормотал молодой парень. Лицо его в лунном свете отливало веснушками.

— Скоро, Антоха, скоро, — буркнул старший — загорелый мужчина лет тридцати с массивной челюстью. — Успеешь еще вернуться к своей Оксанке, дождется она тебя, не бойся… — и глумливо засмеялся, видя, как надулся товарищ.

Третий — приземистый, плотный, с физиономией, похожей на блин, — тоже засмеялся. Видимо, тема некой Оксанки пользовалась популярностью и могла отвлечь от тягот судьбы.

— А ты чего ржешь, Зубач? — обозлился молодой. — Да и ты бы, Виталя, придержал язык за зубами, а то…

— А то что? — перебил старший и пристально воззрился на него. Взгляд у него был недобрый. — Ты за базаром-то следи, Антоха, — посоветовал он, — не забывай, кто тут рулит.

— Ладно, будет вам, — миролюбиво бросил низкорослый Зубач. — Уставились, понимаешь, друг на дружку, как незалежная на Кацапию… Пошли, что ли?

Они снова взвалили на спину рюкзаки и двинулись дальше. Позади остался галечный пляж под нависающей скалой, дальше полоска намывного пляжа сузилась до предела. Приходилось перебираться через камни, карабкаться по плитам. Борьба с препятствиями не затянулась — через пару минут люди подошли к приметной скале, напоминающей голову какого-то плешивого уродца. У «левого уха» находилась расщелина, куда могли поместиться все три рюкзака. Передавали по цепочке — сильный Зубач тужился, переправляя их в «схрон». О характере груза он, видимо, знал — обращался, как с хрустальными изделиями.

— Все, Виталя, готово… — просипел он, переводя дыхание. — Лежат, родные, как яйца в гнездышке…

— Маскируйте, — проворчал Виталий Шестов, назначенный руководить очередной группой «крымских патриотов». Тайник был выбран местным агентом, работающим в пансионате «Береговое», а живущим в поселке Новый Свет, расположенном в полутора верстах на запад. Поселок отсюда не просматривался, но хорошо виднелись две бочкообразные скалы в глубине береговой полосы. По уверению агента, это было единственное подходящее место в округе. Во-первых, четкий ориентир, во-вторых, местечко малопосещаемое, и можно через скалы напрямую выйти к дороге на пансионат. Дальше — глупо, себе же создавать трудности, а ближе — опасно, там постоянно трутся отдыхающие. Залезет в «схрон» любопытствующий ребенок — и пропадет хорошая вещь ценой в тысячи долларов, не говоря уж о проваленном задании. Виталий исподлобья смотрел по сторонам. Место идеальное. Никто не полезет, да и продержаться тайнику нужно от силы пару дней. А потом начнется… Он не был посвящен в детали операции, но догадывался, что отдыхающим в пансионате не поздоровится. Черт с ними — не жалко. Повсюду враги — куда ни плюнь. Женщины, дети… какая разница? Сидели бы у себя в России, остались бы целы. Знали, куда ехали. Это не их земля! Пусть катят в обрат, проклятые ублюдки, и больше никогда сюда не приезжают! Его бы воля — он бы всех в резервацию отправил. А вынужден существовать рядом с ними, ходить на работу каждый день, словно он тут, типа, рядовой российский гражданин… Виталий третий год состоял в радикальной правоэкстремистской группировке, особо не афишируя свои пристрастия, чем и привлек симпатии работников СБУ, подбирающих кадры для выполнения важных заданий на оккупированных территориях. У него был дом в пригороде Симферополя, где он жил с отцом-инвалидом. Батя тот еще бандера, хотя давно на пенсии, отошел от дел, но полностью в курсе происходящего. Все будет хорошо, главное, поменьше болтать и почаще озираться…

— Все ништяк, Виталя? — буркнул Зубач, спрыгивая с плиты. — ФСБ еще не «пасет?»

— Боишься москаляк, Валера? — скривился Шестов.

— А чего же не бояться? — пожал плечами Зубач. — Конечно, боюсь, я же не мозгами отмороженный. И ты боишься, и вон — Антоха боится… — Он подвинулся, поддержал спрыгнувшего Снегиря. — Только идиот не боится… Да ты не очкуй, мы своих не предаем, до конца пойдем, пока всю эту нечисть из Тавриды не изгоним…

— Шо говорить-то, если «спалят»? — поинтересовался возбужденный Снегирь.

— А шо хочешь, — злобно хохотнул Шестов. — На японскую разведку работаем. Или на дьявола. Да все понятно, они же не тупые. Я не понял, хлопцы, — насторожился он, — вы что, уже за решетку собрались? Лично я туда не собираюсь, у меня граната есть, я лучше подорву себя, лишь бы этим тварям не достаться, да парочку с собой захвачу…

Сообщники с опаской покосились на старшего и как-то ненароком отодвинулись. Море под ногами продолжало бурлить. Шестов извлек из глубин штормовки спутниковый телефон со складной антенной. Абонент подключился быстро — вызов ожидали.

— Густав, Густав, это Алекс… — забубнил Шестов.

— Докладывай, Алекс, — произнес спокойный голос. — Задание выполнили?

— Все отлично, — не без гордости сообщил Шестов. — Груз укрыт на объекте «Гоблин»… М-м… вы понимаете, о чем речь?

— Да, понимаю, — отозвался собеседник. — У нас имеются фотоснимки этого места. Уточните — это прибрежная полоса недалеко от поселка Новый Свет, примерно в трехстах метрах от объекта «Береговое»…

— Так точно, Густав, — по-военному отрапортовал Шестов. — В трех метрах от моря. Груз укрыт надежно, посторонних нет.

— Отлично, Алекс, счастливого возвращения на дно. Постарайтесь не «засветиться» на обратном пути, — пожелал собеседник и отключился.

— Кач знает это место? — на всякий случай поинтересовался Снегирь. — А то далековато мы что-то забрались от объекта.

— Знает, — буркнул Шестов. — Эта дыра и есть инициатива Кача. Уходим, хлопцы, тем же путем, проторенной дорожкой. Смотрим в оба.

Без груза идти было намного веселее. Шли спортивным шагом, не обращая внимания на беснующиеся волны. Моря они, что ли, никогда не видели? Все «патриоты» родились и выросли в Крыму, он намертво в их сознании сросся с украинской землей. Говорили по-русски, и что с того? Хоть на суахили! Ни в каких скрижалях не сказано, что истинные патриоты независимой многонациональной Украины, стремящейся в Европу, обязаны гутарить по мове! Русский — универсален, в том числе при выполнении особо ответственных заданий…

Они шли, разгребая воду. Шестов возглавлял процессию. Вдруг он остановился, навострил уши, принял хищную позу. Остальные уперлись в него и тоже встали. Взгляд старшего перемещался со скалы на скалу. Темнота, не видно ни черта. Что ему почудилось, помимо ветра, плеска волн и кряхтенья подельников за спиной? Камень упал? Так это дело рядовое, камни ведь не намертво приклеены. Померещилось, никого тут нет. Да и кто может быть во втором часу ночи, когда обстановка — ну очень неуютная?

— Что-то не так, Виталя? — спросил Зубач, выдыхая застарелый перегар с «добавками» чеснока.

— Не считая тебя, все так, — поморщился Шестов. — Почудилось что-то. Ничего не слышали?

— Да нет… — пожал тот плечами и тоже завертел головой.

— Нет тут никого, пошли, хлопцы, — заныл Снегирь.

— Ха, смотри, как к Оксанке торопится, — не упустил шанс поглумиться Зубач. — Слушай, извини, Антоха, не мое, конечно, дело, но что ты в ней нашел? Душа, что ли, широкая?

— Широка она, моя родная, — гоготнул Шестов. — Видели мы эту душу — ни в один бюстгальтер не влазит. Горячая, поди, но это нормально, лишь бы вовремя отключалась.

— И как у нее природа еще прощения не просит, — подмигнул ему Зубач.

— Не твое дело, Зубач! — начал снова заводиться Снегирь. — На свою жену посмотри — страшна, как смертный грех! Боишься ведь ее, да? Помнишь, как она кочергу о тебя сломала? Весь город об этом судачил. Сила-то у бабы какая — кочергу об мужика сломать. Ты чем ее довел?..

— Ты шо трындишь, молокосос недоделанный? — обозлился Зубач. — Ты шо сплетни по углам собираешь? Не было такого!

— А ну, ша, обрадовались! — прикрикнул Шестов. — Совсем белены объелись? С тобой, Антоха, и пошутить нельзя, сразу на дыбы встаешь. Уходим, хлопцы, у нас еще долгая обратная дорога. К Качу надо зайти, он тут близко, в Новом Свете, обретается. Привез нас сюда — пусть и увозит…

Мужчины продолжали переругиваться, но уже не так громко. Двинулись дальше — к санаторному пляжу. Ночь продолжалась — напоенная воем ветра и рокотом прибоя…

Глава вторая

— Отлично, Алекс, счастливого возвращения на дно. Постарайтесь не «засветиться» на обратном пути, — сказал капитан СБУ Марцевич, положил трубку и перевел тумблер на панели управления в положение «выкл». Давно спать пора — два часа ночи. Пару минут тридцатипятилетний обладатель спортивного торса и щетинистого «ежика» на голове сидел неподвижно, потом поднялся и покинул операторскую, заперев ее на ключ. Спустился вниз по винтовой лестнице, вышел в коридор, где работало дежурное освещение. Управление особых операций лишь делало вид, что спало. Здесь всегда за дверьми кипела работа. Ночью делали то, что не успевали днем. «После отоспимся, — любил приговаривать начальник управления генерал-майор Крыленко, — когда Крым назад отобьем, Донбасс взорвем и заасфальтируем, вернем Кубань с Воронежем в состав Украины… Вот тогда дружно ляжем и отоспимся». Фактически генерал-майор Крыленко не курировал ни одного проекта, не работал с агентами, призывал поменьше думать, а больше работать. Он был «дамокловым мечом», висящим над головами подчиненных, а всю реальную работу осуществляли заместители и начальники отделов. Они не спали, на них сыпались все шишки. За неудачи отвечали лично, успехи отдавали начальству.

Марцевич постучал в дверь и машинально покосился на соседнюю, за которой трудились несколько командированных господ из разведки НАТО. Напыщенные, брезгливые, они целыми днями сидели в кабинете в компании переводчицы Олеси (обладающей допуском к информации особой секретности), вызывали к себе руководителей отделов, задавали неудобные вопросы, что-то записывали в электронные блокноты. Коллег из НАТО интересовала информация по Крыму. Уверения украинских чекистов, что блудный сын вот-вот вернется в лоно матери-Украины, вызывали у них дикое раздражение. Все понимали, что Крым никуда не вернется. Не для того Россия мутила весь этот сыр-бор, обустраивала там военные базы, пичкая их всеми видами современного вооружения, не для того ввела свои порядки вплоть до последнего поселкового совета, тянула энергетические ветки, закрутила карусель со строительством моста через Керченский пролив за нереально бешеные деньги… Но сегодня коллег из альянса Марцевич не видел. Не вынесла душа, уехали? Вспомнился анекдот, почерпнутый из Интернета: «Украину европеизировали, европеизировали, да не выевропеизировали…»

Дверь была незаперта. В кабинете начальника 1-го отдела (который в шутку называли Департаментом по созданию чрезвычайных ситуаций) играла тихая музыка. Что-то вечное, то ли Вагнер, то ли Штраус. В отличие от своего начальника капитан Марцевич даже не делал вид, что разбирается в этом. Полковник Веселовский сидел в кресле, откинув голову и закрыв глаза. Он не реагировал на звуки. Со стороны могло показаться, что полковник СБУ Веселовский Олег Макарович умер. Но это только казалось. Такого подарка подчиненным он делать не собирался. Полковнику было слегка за сорок. Высокий, спортивный, с холеным аристократическим лицом. Потомок какого-то ляха из Волыни. Дьявольски умный, лишенный снобизма, тупого солдафонства, способный подстраиваться под любую ситуацию, делать все, как скажет начальство, но в итоге все равно остаться в личном выигрыше. Не было таких неприятностей, чтобы Олег Макарович не выходил из них сухим, — а для этого нужен если не талант, то хотя бы незаурядные личные качества. Профессионалом он тоже был неплохим. Работал на совесть, слыл самым сдержанным человеком в управлении. Ни разу Марцевич не слышал, чтобы полковник прилюдно крыл кого-то матом, восхвалял родное государство, орал «Слава Украине» и тому подобные глупости…

Пианист виртуозно перебирал клавиши. Породистое лицо полковника дрогнуло, он открыл глаза, убавил звук приемника. Другая рука потянулась к бокалу с «Гленморанж» на журнальном столике. Он отпил, поставил бокал обратно.

— Есть новости, Семен? — Голос у полковника был ровный, бесцветный.

— Гефест и Алекс вышли на связь, Олег Макарович, — вкрадчиво доложил Марцевич. — Закладки произведены. Никаких происшествий. Ориентиры есть.

— Это воистину благая весть, — сухо улыбнулся полковник.

Иногда у Марцевича складывалось впечатление, что шеф не очень вызывающе копирует повадки офицеров приснопамятного Третьего рейха. Вся эта бьющая в глаза породистость, псевдоаристократизм, холодная вежливость, приверженность к классической музыке. И сам он иногда ловил себя на том, что копирует повадки шефа. Напрасно это. Где сейчас офицеры того рейха?

— Ну что ж, отлично! — Полковник пружинисто поднялся, прошелся по ковру. — Убедитесь, что эти «патриоты» благополучно доехали до дома, что никто за ними не следит. — Он покосился на часы, показывающие третий час ночи, и добавил: — Разрешаю это сделать утром, не сидеть всю ночь на рабочем месте.

— Понятно, — кивнул Марцевич.

— В одиннадцать утра собрать группу в спортзале 4-го корпуса, включая комроты Рубанского и его заместителя Барчука. Тряхните плановую службу — чтобы к этому времени были готовы документы и денежные средства. Форма одежды гражданская, но без глупостей. Все личные вещи у парней должны быть с собой.

— Слушаюсь, — сухо вымолвил Марцевич.

— Езжай домой, спи, — махнул рукой полковник. — И только попробуй не выспаться за четыре часа.

Он снова опустился в кресло и отрешенно смотрел, как исполнительный работник выходит из кабинета. Потом поднялся, размял кости, отправился к шкафу за курткой. Форменную одежду полковник не любил, надевал ее лишь в «безнадежных» случаях. И в кабинете не было ничего отвлекающего — тупых плакатов, призывов, или, боже упаси, портретов президента и главы СБУ. Обоих персонажей он хронически не переваривал — за глупость и полный непрофессионализм.

— Николай, готовь машину. Домой, — сняв трубку, бросил он.

Затем запер кабинет и по винтовой лестнице спустился в гараж, где в отдельном боксе стоял его джип, всегда готовый к «бою». Молчаливый шофер уже выгонял его на волю. Полковник съежился на заднем сиденье, сумрачно смотрел, как за окном мелькает ночная столица. Недавно прошел дождь, блестели лужи в свете ночных фонарей (потрясающая расточительность мэра-боксера), брызги воды летели из-под колес. В принципе он мог бы пойти и пешком, расстояние — три с половиной квартала всего. И в дневное время с удовольствием бы дошел — спортивную форму никто не отменял. Но поздновато уже. Спать-то осталось — всего ничего… Водитель въехал в арку охраняемого «сталинского» дома. Сработали ворота с пульта. Полковник вышел, кинул через плечо, чтобы к девяти прибыл, и направился к подъезду. Домофон, лифт, жена — совсем одна в огромной квартире… У Елизаветы Максимовны не было привычки ждать мужа до последнего — легла спать, едва пробило полночь. Но встала, чтобы встретить благоверного — растрепанная, в сорочке, зевала так, что челюсть отваливалась.

— Нарисовался, — пробормотала она, идя, пошатываясь, на кухню — за водой.

— Не поверишь, дорогая, — отозвался Олег Макарович, — работал.

— Бывает, — вздохнула жена, забираясь в холодильник. Первое правило семейной жизни: проходя мимо жены, поцелуй ее. Все равно мимо идешь, а ей приятно. Он чмокнул супругу в затылок, она пробормотала что-то «полуодобрительное», утолила жажду и побрела обратно в спальню — ночь еще не кончилась. Он тоже с одобрением посмотрел ей вслед. Тихая, безропотная, понимает, где работает ее муж. У самой своя фирма, денег зарабатывает больше мужа, а ведь прекрасно знает свое место. Однажды призналась: разве стали бы умные женщины требовать равных прав с мужчинами? Женщина должна быть хитрой, скрытной и демонстративно наивной. Он изменял своей жене — не часто, но бывало. «Левые» отношения тщательно маскировал, прикрывал железными отмазками, не видя в этом ничего аморального. Чего стыдиться, если жена не узнает? И вообще, если бог был против супружеской измены, то зачем зачал своего ребенка с замужней женщиной? Других в Палестине не нашлось? От мыслей, что жена ему тоже может изменять, Олег Макарович тщательно оберегал свой мозг. Не поймана — значит, никакой измены. А ловить не хотелось, да и некогда с этой ужасной работой, на которой перекурить-то не всегда удается. Есть такие вещи в этой жизни, которые лучше не знать…

Душ на скорую руку, легкий ужин с вчерашней осетриной. Три часа ночи, до восьми можно спать. Пока все идет по плану, да будет так вечно… В спальне царила глухая, насыщенная какими-то непонятными нюансами тишина. Разметавшись на кровати, Елизавета Максимовна уже спала. В принципе ангел (с небольшой погрешностью). Недаром бытует мнение, что человеку в жизни должно трижды повезти: от кого родиться, у кого учиться и на ком жениться. Кем бы он был сейчас, кабы не тесть — ныне покойный, а в девяностые — один из влиятельных заместителей городского главы? Пробивался по жизни сам, своим умом и хитростью, но начало положили именно тогда: пристроили по протекции в СБУ, дали неплохую должность…

Мысли делали круг, как в чертовом колесе, и возвращались на исходную. Будь неладна эта нервная работа! У президента незалежной, похоже, обострение. Обзаводится дружками из меджлиса, и идеи генерируют — хоть сразу в клинику. Снова в каждом выступлении: мы вернем наш родной украинский Крым, мы сделаем это любыми способами, вплоть до военных! Ввели торговую блокаду, тормозили фуры на Сиваше и Чонгаре — обернулось тем, что разорились собственные предприниматели и граждане Херсонской и Запорожской областей потеряли работу. Россияне же обрадовались и завалили Крым своими товарами. Теперь творцы блокады не прочь вернуть, как было, но надо сохранить лицо. Какие-то кретины взрывали ЛЭП на Херсонщине, оставили Крым без электричества, и чем закончилось? Крымчане потерпели, потом получили три новых энергомоста из России и свет в каждом доме! Про морскую блокаду и говорить нечего — такой бред даже не всякий умалишенный потянет. Блокировать торговые суда, идущие из России в Крым! Интересно, чем? Пиратскими шхунами? Баркасами тети Сони из Одессы? Заодно ракетный крейсер «Москва» заблокировать — с прочими эсминцами и десантными кораблями? Эти глупцы боятся себе признаться, что Крым потерян всерьез и надолго и лучше думать о других вещах. Но нет, не желают успокаиваться высокие деятели меджлиса. Новая фишка — сформирован добровольческий крымский батальон из лучших сынов народа. По первому же зову он войдет в Крым и на штыках принесет свободу изнемогающим от оккупации жителям полуострова! И сразу поднимутся местные патриоты, скинут ненавистный режим, сотни тысяч людей выйдут на улицу встречать освободителей… Эти перлы даже критиковать неловко. Стыдно, господа, меняйте мантры. Российские войска даже из казарм не выйдут, пошлют навстречу вашему батальону роту спецназа, и та за полчаса расфасует ваших доблестных сынов по мешкам. В батальоне четыре ржавых грузовика и несколько британских броневиков, которые еще в ХХ веке списали. Ни ума, ни фантазии. Ни капли прагматизма. Реально считают, что военной силой можно что-то сделать. Да хоть дивизию НАТО туда пошли — русские все равно отобьются, а потом в отместку пол-Европы захватят. Кретины один на другом, Рада — кретины, высшее руководство СБУ, чего уж греха таить, — кретины в квадрате! Президент — о, этот вообще в кубе! Персонаж с ограниченными функциями мозга. Умное лицо делать научился, а пользоваться им — еще рано. Со всех трибун взывал: свободу Надежде Савченко! И депутатом Рады ее заочно назначили, и депутатом ПАСЕ. Сделали национальной героиней, великомученицей в застенках оккупантов. Практически всю государственную политику подвели под Наденьку. Сколько эмоций, сколько постановочных трюков! Детишки в школах ее проходят. А российский президент оказался с юмором: забирайте свой геморрой. И на хрена он сдался, если это реально геморрой? Одно дело — создать образ святой девы в когтях монстра, и совсем другое — когда эта дура правду-матку режет, водку жрет, в президенты метит, босиком на заседания парламента ходит и бредовые мысли высказывает. Хоть бы похудела в застенках оккупантов! Отъела бока по ходу своих голодовок…

К счастью, остались еще в стране неглупые люди. Управление особых операций считалось «государством в государстве», и давно уже следовало подумать о выделении его в отдельную структуру — дабы не лезло руководство СБУ со своими глупостями. Но все упиралось в нехватку денег. Неделю назад генерал-майор Крыленко провел совещание. Партнеры по НАТО недовольны действиями украинских спецслужб — придется соответствовать, господа офицеры. Военное решение проблемы Крыма полностью исключается, но что-то надо делать, все согласны? Русские все больше укрепляются в Крыму, расширяют сферы влияния, нацеливают ракеты на НАТО, и НАТО, разумеется, беспокоится. В принципе бес с ним, с Крымом, разумные люди понимают, что он всегда был русским, и то, что случилось — логично. Но жизнь на полуострове, как ни прискорбно, налаживается. Процветает туризм — невзирая на оригинальный крымский сервис и заклинания Киева об очередном провале курортного сезона в Крыму. Зарплаты, хоть и медленно, растут, равно как и пенсии, безработица сокращается, полки в магазинах заполняются. Да и не рвется население обратно на Украину, как бы тяжело ему ни было «под пятой» Кремля. Киевские власти выдают желаемое за действительное. Ситуация в Крыму стабилизируется. Тянут линии электропередачи, газопровод, решаются проблемы с пресной водой, разворачивается строительство. Переводятся деньги на благоустройство населенных пунктов. Пройдет несколько лет, и жители Украины будут смотреть на Крым, как на рай земной. А вот этого допустить нельзя! Партнеры по НАТО все прекрасно понимают и предлагают план по дестабилизации обстановки на полуострове. Крым должен превратиться в Ольстер, в Ирак, в точку на планете, где постоянно что-то тлеет и периодически взрывается. Чтобы люди жили в напряжении, чтобы русские надорвались, вышвыривая деньги в бездонную трубу, чтобы туристы боялись ехать в Крым! Будут жертвы среди гражданских, пусть будет много жертв! История оправдает, потомки поймут. Надеюсь, все присутствующие понимают, что это во благо украинского государства, а заодно приструнить имперские амбиции Кремля? И согласитесь, господа, если подобная ситуация будет тянуться годами, если люди будут бояться элементарно выйти на улицу — что начнется через пару лет? Уже не потешные крымские батальоны, а реальное народное восстание захлестнет земли древней Тавриды!

Насчет «народного восстания» у полковника Веселовского были некоторые сомнения, но сама идея имела зерно. Жизнь на нервах, когда не знаешь, где рванет завтра, послезавтра. Это не сработает ни завтра, ни послезавтра, но в долгосрочной перспективе — должно. План Крыленко сводился к следующему. Поменьше болтовни и откровений, вся каша варится внутри управления. К работе привлекаются бойцы специально сформированной засекреченной диверсионной роты «Айган» под командованием майора Рубанского Павла Даниловича. Офицер опытный, бойцы — тренированные, смекалистые и лютые. Способны к перевоплощению. Рота дислоцирована на базе у поселка Лехов под Киевом и является боевой структурой управления. Весь личный состав на начальном этапе использовать незачем, хватит десятка специалистов, знакомых не только с боевым делом, но и с минированием. Принято решение провести в Крыму две одновременные диверсии, которые поднимут шум. Первый объект — линия высоковольтной передачи, составная часть нового энергетического моста. Объект определен, в случае успеха блэкаут обеспечен надолго. Затраты на ремонт будут колоссальные. Второй объект — пансионат «Береговое», находящийся недалеко от Нового Света. Имеется в виду не просто взрыв, а полное уничтожение пансионата вместе с содержимым — отдыхающими, персоналом… Выбор объекта объясняется уединенным расположением, отсутствием в округе значимых населенных пунктов. Новый Свет — маленький поселок, меньше тысячи населения, отели и санаторно-курортные комплексы отсутствуют (так сложилось исторически, хотя места красивые). Единственное курортное учреждение — упомянутый пансионат в стороне от поселка. Охраны там, понятно, нет, безопасность — на нуле. В заведении работают несколько врачей, проводятся процедуры СПА, омоложения, лечат астму, заболевания бронхов. Но это на любителя. Фактически пансионат «Береговое» — незатейливый отель, где любой может снять номер. Имеется столовая, кафе, парк, неплохой пляж, дважды в день проходит автобус маршрута Судак — Алушта. Живут в пансионате те, кто не любит шумный отдых. В данный момент номера заполнены на две трети — примерно шестьдесят отдыхающих. Плюс персонал — полтора десятка. Приказ — майору Рубанскому и полковнику Веселовскому: подготовить две диверсионные группы, общей численностью десять-одиннадцать человек. Малая группа с капитаном Барчуком пойдет на объект «ЛЭП», вторая, под руководством лично майора Рубанского (не «засвеченного» в разработках российских спецслужб), — на объект «Пансионат». Задание серьезное, командовать и нести ответственность будут офицеры. И пусть их не тревожат моральные аспекты и последствия. Грехи отпустит государство, оно же разберется с последствиями. Не привыкать — провокация российских спецслужб с целью обвинить в диверсии украинские спецслужбы. Взрывчатку доставят местные патриоты. Задача групп — извлечь ее из мест закладки, доставить на место проведения диверсии и подорвать. Со дня на день проведут закладку. Взрывчатка уже в Крыму — современная, мощная, ее хватит, чтобы разнести в клочья и пансионат с отдыхающими, и опоры ЛЭП. Количество взрывчатки определят специалисты. В пансионате работает свой человек, он поможет. Схема пансионата прилагается. Как и все ориентиры, а также карта местности. Взрывчатку разместить в подвале равномерно по периметру. В случае с ЛЭП — у каждой из опор. Использовать дистанционные радиовзрыватели. Подрывы провести одновременно. По выполнении — отход в глубь полуострова на длительный отстой. Местные товарищи помогут с убежищем и провиантом. Сформировать подгруппы уже завтра. Поставить задачу, обеспечить бойцов всем необходимым. Держать людей наготове. Переброска начнется после доклада «местных» об успешной закладке. Обеспечить людей российскими паспортами, денежными знаками под роспись. Лететь поодиночке — самолетами гражданской авиации, через Белоруссию в российский Краснодар. Дальше, под видом отдыхающих, через Керченскую переправу — на базу. База — под Симферополем, дом отца Виталия Шестова. Здание на краю поселка, соседствует со свалками и оврагом, убежище идеальное. Семейство Шестовых и агент в Новом Свете предупреждены о прибытии групп. На переброску двое суток. По прибытии — доклады, скрытая разведка, закладка взрывчатки непосредственно в объекты. С Богом, господа! Российские паспорта — чистые, с печатями — заказать в секретной части уже сегодня, а заполнить после определения состава групп. Для этого на базу в Лехов откомандировать майора Гарина. А теперь вопросы, господа, — желательно, только технического плана…

Это было что-то новенькое — массовое убийство граждан другого государства. Но все бывает впервые. Полковник Веселовский с энтузиазмом взялся за работу. И вот воистину благая весть: крымские «партизаны» провезли взрывчатку через оккупированные территории и упрятали в тайники рядом с местами готовящихся атак. Можно приступать…

В девять утра полковник Веселовский сел в подъехавшую к дому машину (и когда начнет ходить пешком?), потом надолго зарылся в бумаги в кабинете, решал текущие вопросы, попутно ругаясь с секретным отделом. К одиннадцати часам, перекусив бургером, которые насобачилась готовить жена, спустился в спортзал. Вся компания уже ждала. «Дружеская» камерная обстановка. Во всем комплексе, включая спортзал, туалеты и рабочие подсобки, работали «глушилки», полностью исключающие использование подслушивающей аппаратуры. Хотелось верить, что майор Рубанский выбрал лучших из своей банды головорезов. Все присутствующие были в штатском, но это не мешало бойцам построиться в шеренгу. На правом фланге переминался невзрачный капитан Барчук — заместитель командира роты. Заложив руки за спину, перед строем прохаживался командир диверсионной роты майор Рубанский — немного грузноватый, степенный, с мрачным лицом. Поодаль мялся, делая вид, что он тут ни при чем, заместитель Веселовского Марцевич.

— Отделение, смирно! — прорычал Рубанский.

— Вольно, — поморщился полковник, подходя к строю.

Бойцы подобрались, сделали глупые лица. Полковник с задумчивым видом прогуливался вдоль строя, всматривался в лица бойцов, косился на их одежду, на сумки с личными вещами под ногами. Никаких татар, предупредил он сразу, — никаких евреев, греков, армян и тому подобных. Этнические русские тоже не приветствуются — пусть они и лояльны украинскому государству. Только украинцы (но обязательно владеющие русским языком), желательно приверженцы праворадикальных идей — то есть люди, нормально относящиеся к массовой ликвидации отдыхающих. Только фанатики, ярые националисты, готовые отдать жизнь за украинскую идею (к черту либеральную чушь!). Но и не тупые исполнители — нужна смекалка, военная хитрость и умение находить выход в трудных ситуациях.

— Прошу представить, майор, свое войско, — пробормотал Веселовский.

Майор отрывисто выкрикивал звания, фамилии, имена, люди выходили на шаг из строя, выжидали несколько секунд и отступали обратно. Сержант Горбач — рослый здоровяк с пресной, немного обрюзгшей физиономией. Полковник мысленно давал им яркие характеристики. Барсук, угрюмый мизантроп, можно использовать в качестве тарана или устрашения. Такому надо постараться, чтобы пройти через российскую таможню. Хотя какого черта — с российским-то паспортом? Можно подумать, в Московии быков не хватает… Сержант Костюк — полная противоположность, невысокий, жилистый, с ядовитым прищуром. Змея, гадюка, жалящая, когда не ждешь… Рядовой Пахоменко — степенный, вроде бы сдержанный, с наголо выбритым черепом и трехдневной щетиной на откормленной морде. Темная лошадка, определенно темная… Рядовой Рогаченко — здоровый, рыжий, конопатый. Фаллоимитатор, в натуре! Глаза пустые, болотного цвета, но сам не тупой — тупым здесь не место! Рядовой Волошин (однофамилец знаменитого поэта, жившего в Коктебеле) — какой-то яйцеобразный, с короткой черной стрижкой, ехидная ухмылка. Вылитая копия (впрочем, сильно омоложенная) бывшего итальянского премьера, которого, кстати, запретили на Украине… Следующим из строя вывалился очередной здоровяк — плечистый, с монументальной челюстью, плотно сжатыми циничными губами. Рядовой Золотовский! Полковник задержался рядом с этим парнем. Рожа у тебя, братец, — как у знаменитого французского актера в молодости… Которого, кстати, тоже на Украине запретили…

Рубанский заметил что-то странное в побагровевшем лице полковника и насторожился:

— Что-то не так, господин полковник?

Тот раздраженно отмахнулся — все в порядке. Не объяснять же, что смешинка в рот попала. Он бы лично расстрелял всех этих «запретителей»! Запрещают мировых знаменитостей, из любопытства посещающих Крым, запрещают книги, запрещают фильмы, где якобы восхваляются российские силовые структуры. Визжат, как недорезанные поросята, когда кто-то из высшего руководства России едет с визитом в Крым. Почему без разрешения киевских властей?! И не приходит в голову кретинам, что это исторически свершившийся факт, и нечего визжать. Это не Россия, не сепаратисты — это ОНИ главная угроза национальной безопасности! Это ОНИ делают из страны всемирное посмешище!

На видной челюсти рядового Золотовского цвела фиолетовая припухлость. Полковник усмехнулся, шагнул к следующему. Рядовой Костров. Рост средний, плечи развернуты, модельный красавчик, наверняка очень популярен у гарных украинских дивчин. Впрочем, бровь рассечена — явно свежее приобретение. А под ссадиной такая же припухлость, как у Золотовского. Он укоризненно покачал головой. И этот с «отделкой». Следующий! Рядовой Буханка — все на месте, регулярный посетитель спортзала, взгляд решительный, только уши подкачали — торчат, как у радиолокационной станции…

У полковника была прекрасная память на лица и фамилии. Рядовой Фроленко — крепкий бычок с цепким взглядом и клочком «сапожной щетки» под носом. Последний — рядовой Карпович. Такой же крепкий, кряжистый, с серьезной, нахмуренной миной. Впрочем, что-то мелькало в его глазах — пугливость, отблески иронии, непреходящий страх перед начальством. Полковник встал напротив него, пристально воззрился, и у бойца возникло огромное желание втянуть голову в плечи, а лучше провалиться сквозь землю. Олегу Даниловичу уже доложили. Прошедшим вечером, когда вся группа готовилась к заданию, «три товарища» решили развеяться, так сказать, перед трудной работой. Рядовые Золотовский, Костров и Карпович. Думали, что никто не заметит их выходку. Выпили немного, чтобы к утру быть в форме (0,7 горилки на троих — разве выпивка?), и после отбоя скрытно покинули расположение базы, где проживали в общежитии гостиничного типа (на всем готовом, суки, продукты им из киевских ресторанов доставляли, раз в неделю в увольнительную в Киев отпускали!). Сели в джип, наплели на КПП, что срочно вызывают в штаб бригады (а запашок — для храбрости) — и в поселок Лехов, где у Кострова была девчонка. А в местном клубе — танцы. Добрая советская классика — дискотека, девочки, местные парни. Ладно, без знаков различия поехали, в «чистом» американском камуфляже. А дальше — по обкатанной потомками схеме: бойцы — к девочкам, остальным грубили, местным что-то не понравилось. В общем, слово за слово, толпа деревенских набросилась на бравых бойцов — а те только того и ждали. Бились с удалью — кулаками, ремнями, проломили пол, разбили вдребезги аппаратуру. На славу погуляли, кретины! Хорошо хоть не убили никого, но счет разбитым носам перевалил за десяток. Четверо потерпевших оказались крымскими татарами. Еще и разжигаем межнациональную вражду? Про материальный ущерб и говорить нечего. С девчонками вот только пообщаться не удалось. Зато оттянулись с душой, адреналин погоняли. Кто-то вызвал полицию, примчались стражи порядка. Эти трое выскочили на джипе у них под носом, да еще устроили короткую, но яркую погоню, в ходе которой столкнулись две полицейские машины, а один сотрудник правоохранительных органов получил вывих лодыжки. Вернулись в расположение довольные, сияющие. Эх, самоволочка, — пролетела, как картоночка! Полиция их вычислила, рванула к бывшей базе отдыха. Полночи разбирались с заместителем командира роты, который делал вид, что он не в курсе (хотя был в курсе). Дюжина потерпевших, вы в своем уме, господа военные?! Подтянулся заспанный майор Рубанский, прогнал полицию к чертовой матери, посоветовав забыть, что было на дискотеке и дорогу к этой базе. Когда пристыженные полицейские отбыли восвояси, майор вызвал к себе гуляк (уже протрезвевших), всыпал им по первое число, но не на дыбу же их? Список группы утвержден, люди готовы. Нет у него времени на показательную «казнь». Объявил по выговору, отправил спать. Но полковнику Веселовскому, поколебавшись, все же доложил, попутно поручившись за парней и пообещав, что они больше не будут.

Не будут так не будут. Детский сад какой-то. Ладно, хоть малый урок получили любители баб и ночного мордобоя.

— Внимание сюда, — резко бросил полковник, и шеренга перестала дышать. — С этого момента я не потерплю нарушения дисциплины — даже незначительного. Беспрекословно подчиняетесь своим командирам. Слушай задачу. — Он говорил точеными фразами — чтобы лучше доходило. — Операция начинается с этой минуты. Предельное внимание и концентрация. Группа делится на две подгруппы. Первая — объект «ЛЭП». Туда пойдут сержант Горбач, рядовые Буханка, Фроленко и Рогаченко. Старший — капитан Барчук. Итого — пятеро. Группа довольно многочисленная — возможно, потребуются усиление и прикрытие. Главный объект — «Пансионат». Старший подгруппы — майор Рубанский. Заместитель — сержант Костюк. В подгруппу входят рядовые Карпович, Костров, Золотовский, Пахоменко и Волошин. Толпой не «светиться». Всем в пансионат не лезть — потребуются посты наблюдения и прикрытия. Работать в контакте с местными агентами — Шестовым и Качем. База — дом Шестовых под Симферополем. На подготовку — не больше двух суток. В идеале — ночь с 14 на 15 июня. Сейчас все получат российские документы — паспорта (не простые, а поддельные), удостоверения российских военнослужащих (бригада спецназа, расквартированная в крымском Светлогорске) — но последние использовать только в крайнем случае. Все получат деньги под роспись — по 150 тысяч российских рублей. Плюс небольшая сумма в дензнаках США — на всякий пожарный. Деньгами не сорить, придется отчитываться за каждую копейку. Вылет сегодня: из Киева два регулярных рейса на Минск, с интервалом в полтора часа. В Минске стыковочные рейсы на Краснодар и Анапу. Билеты уже забронированы. В самолетах не общаться — каждый сам по себе. Сидеть отдельно. Вы — российские граждане, едете в Крым — кто-то на отдых, кто-то к родственникам. Говорить только на русском языке (меж собой в Крыму, кстати, тоже). По прибытии в Крым — ловить такси, и немедленно на базу. С работой не тянуть, максимум два-три дня — скрытное приближение к объектам, разведка местности, выполнение задания и отход в горы, где одним из местных патриотов уже оборудована «заимка» со всем необходимым… Слава Украине, солдаты! — Не любил он этого пафоса, но куда денешься? — Надеюсь, все понимают, что от успеха работы зависит многое? Мы вернем Крым! Мы покажем москалям их предписанное историей «отхожее» место!

Глава третья

Двумя днями ранее…

Он заприметил эту женщину еще вчера вечером, когда возвращался с пляжа. Она только прибыла в пансионат — мялась с чемоданчиком у администраторской стойки, с интересом поглядывая по сторонам, и была не такая, как все, — в светлом воздушном платье рискованной длины, невысокая, с короткими локонами до плеч. Навскидку — лет 28. Кольцо на пальце отсутствовало — и почему Глеб обратил внимание на эту деталь? Это же Крым, курорт, лето — разве сложно снять с пальца кольцо? Он поднялся на второй этаж в свой номер, открыл банку с пивом, устроился на балконе с видом на море и весь вечер провел в каком-то отупении. В холодильнике нашлись еще четыре банки — отправил их в организм вслед за первой. Поэтому утром состояние было так себе. Шатался, как призрак, по двухместному номеру, в котором, по счастью, проживал один. Ведь давал себе зарок не смотреть в зеркало без нужды! Зачем посмотрел? Здравствуйте, товарищ бывший капитан Туманов Глеб Олегович, вы шикарно сегодня выглядите! Хотя и вчера вы выглядели так же! Полумятый, нестриженый, какой-то неживой, да еще с похмелья. Брюс Уиллис, блин! Тот мир спасал, а ты даже себя спасти не можешь. Никакого сравнения с собой же двухнедельной давности. Стало как-то стыдно, Глеб забрался в душ, где очень кстати выключили горячую воду. Вышел посвежевший, привел себя в порядок, отправился в столовую на завтрак, который, как ни странно, входил в понятие «не все включено»…

Он сидел в углу за пальмой, ковырялся в тарелке, равнодушно поглядывал на окружающих. Пансионат «Береговое» благополучно просыпался. Заспанные отдыхающие тянулись к раздаче, кто-то зевал, кто-то шутил, кто-то выяснял ворчанием сложные семейные отношения. Столовая располагалась на террасе, огражденной потертыми перилами. Частично она находилась в здании, частично на улице. Крыша имелась, но какая-то сомнительная — сквозь щели просвечивало небо. Дальше был дворик, аллейки, не очень ухоженный сад. Потом камни, скалы, море, которое этим утром не отличалось буйным нравом, тихо плескалось и издавало далеко идущий йодистый запах. Отдыхающие заполняли столики, гремели посудой. Кто-то жадно ел, другие тоскливо разглядывали содержимое тарелок. Сервис в Крыму, как и при Союзе, остался весьма «ненавязчивым». В этом имелась даже некая пикантность.

— Мама, а что это такое желтое у меня в тарелке? — капризно вопрошала маленькая девочка с косичками. Она болтала ножками и тыкала вилкой в свой «шведский» завтрак.

— Это глазунья, Катюша, — равнодушно отвечала не очень ухоженная мать лет тридцати пяти. — Ешь, не спрашивай, она вкусная.

— Серьезно? — удивился отец семейства, проверяя на ощупь то же самое у себя в тарелке. — А на вид не скажешь.

За соседним столиком расположилась другая семейная чета. Уже в годах, непривередливые к еде. Мужчина пошучивал: вот и дожил до пенсии, теперь, видимо, штраф за это заплатить придется. Непривычно — голова пустая, заняться нечем, а еще супруга привезла в дыру, где только пляж и скалы. Ни больницы, ни поликлиники. А он точно в этой дыре вылечит свой бронхит? Непохоже, что здесь проводятся массовые лечебные процедуры. «Проводятся, Витенька, проводятся, — ворковала супруга, подкладывая в тарелку мужа листья салата. — Ты кушай травку, кушай, очень полезно». Мужчина смеялся, безропотно хрустел травой. Оба смотрели друг на друга влюбленными глазами. У окна недалеко от Глеба сидела еще одна парочка — помоложе, но тоже семейная. У нее была немытая голова, хмурое лицо. У него — похмелье цвело по небритой физиономии. Движения — заторможенные, в бледном лице — весь трагизм мира. Женщина злилась, не могла понять, почему намедни выпустила ситуацию из-под контроля, и этот гад напился. Мужчина жадными глотками пил чай, а супруга смотрела на него злобной горгоной и готовила новый пакет санкций.

— Тоже на пенсию хочу… — пробормотал мужчина, провожая взглядом откушавших пенсионеров. Ему сегодня очень не хватало апокалипсиса.

— Пол смени, — фыркнула супруга, — вместе уйдем в пятьдесят пять.

Подошла зевающая работница, стала тряпкой протирать стол пенсионеров. Передник на ней не отличался первозданной свежестью. Похоже, у персонала были либеральные представления о чистоте и гигиене. «Все по парам, — лениво думал Глеб, отставляя от себя тарелку с недоеденным завтраком и берясь за компот, из которого торчали веточки вишни, — только ты один, совсем один. Ну, и забей». Появился сторож пансионата — пожилой Федор Никодимович — всегда гладко выбритый, хотя это его не молодило. Вчера перебросились парой фраз о рыбалке — вроде нормальный мужик, обещал свозить на лодке в море, где морские окуни клюют на голый крючок! Встретился с ним глазами, кивнул. Молодец, старик, не совсем склерозник. Видимо, пенсии и зарплаты на безбедную жизнь не хватало, Федор Никодимович подрабатывал электриком и сантехником — тащил тяжелый чемоданчик с инструментами. Растерянно глянул по сторонам — чего вызывали-то? Из подсобки высунулась полная повариха, поманила его на кухню, где что-то вышло из строя. Старик вздохнул и побрел устранять неисправность.

Глеб перехватил заинтересованный взгляд официантки Галки. Одинокий мужчина, приятный собой, хотя и помятый, очень интересно… Объявилась администратор Ольга Борисовна — 35 лет, мазнула взглядом отдыхающих, задержалась на одиноком мужчине, который считал, что спрятался в углу. Ни фига он не спрятался! Ольга Борисовна улыбнулась, он ответил вялой улыбкой, и она поспешила по проходу дальше с немного удивленным выражением лица.

Глеб допил компот, куда могли бы и не пожалеть сахара (спасибо, хоть не отравили), собрался покинуть помещение, и в этот момент появилась та девушка, о которой он уже забыл. Быстро вошла в столовую, посматривая на часы — до окончания кормежки оставалось десять минут, — устремилась к раздаточному столу. Что-то набросала в тарелку, особо не всматриваясь, потом продефилировала между столиками, села за освободившийся после пенсионеров. Стало интересно. Хорошенькая, со смешинкой, в легком ситцевом платье — и снова без обручального кольца. Она поставила поднос перед собой, перебирала вилкой содержимое, отыскивая что-нибудь съедобное.

— Господи… — донесся до Глеба тоскливый вздох. — Это нужно есть?

Женщина подняла взгляд, посмотрела на него. У нее были красивые небесно-голубые глаза. Глеб неуклюже улыбнулся и потупился.

— Анюта, вот вы где! — раздался грубый голос, и к девушке устремился, улыбаясь до ушей, грузный мужчина с породистым лицом и в канареечной рубахе до колен. В одной руке он держал тарелку, в другой чашку. — Вы не возражаете, если я к вам присяду? Прекрасный день, правда? А что вы собираетесь делать после завтрака?

Взор девушки поскучнел — это не могло укрыться от Глеба. Она глянула в его сторону с каким-то неосознанным сожалением, снова вздохнула.

— Конечно, Эдуард, присаживайтесь… если больше некуда.

Мужчина был тем еще кадром. Такие пристанут — гвоздодером не отдерешь. Он смеялся, что-то говорил, орудуя одновременно двумя вилками (!), его грубоватая речь сливалась в какофонию. Девушка окончательно поскучнела, отвечала односложно. Быстро покосилась на Глеба и опустила глаза в тарелку. «Бывает», — подумал он и с сожалением начал выбираться из-за стола.

Что он тут делал? Как его занесло в этот богом забытый пансионат? Он жил тут уже три дня и никак не мог взять в толк, зачем? Не хотелось расставаться с Крымом? Но перед смертью не надышишься. При чем тут загнивающий санаторий, который больше похож на заштатную гостиницу в «полторы звезды» — и те лишь за вид с балкона? Он жил, как во сне, ни с кем не знакомился, машинально что-то ел, купался, часами таращился в рябящий телевизор. Рассмеялся лишь однажды — когда крутил настройку старого приемника (видимо, брошенного прежними жильцами) и нарвался на украинскую радиостанцию, вещающую на Крым. Слушать без смеха этот вздор было невозможно. Ладно, когда вещают для несведущих. Но убеждать жителей полуострова, что они с трудом выживают, а если у них все нормально, то это иллюзия, — просто песня! Нельзя так жить — цены растут в геометрической прогрессии, работы нет. Террор со стороны российских спецслужб, весь Крым забит лязгающей и чадящей военной техникой, людей хватают по малейшему подозрению, люди пропадают сотнями, правозащитников убивают прямо на улице! Свобода слова задавлена, любая критика российского президента чревата колонией строгого режима в солнечном Магадане! А в соседней Украине — мир и благоденствие, яблоки растут. Она давно в Европе! Но вы держитесь, люди, мы скоро придем, освободим вас от гнета оккупантов, скинем банду в море! Слава Украине, она одна за вас радеет и ночами не спит! Короче, крепитесь, люди, скоро лето. Ну, полные кретины! А еще журналисты. Несут оторванную от реальности чушь, забывая, что искусство вранья — это прежде всего искусство и уж потом — вранье!

И больше о политике — ни звука. Надоела всем — пуще редьки. Отдыхающие в пансионате были из России, Казахстана, Белоруссии. Украинцы тоже были, но не афишировали, отдыхали тихо-мирно. После завтрака он затолкал в сумку пляжный коврик, пару банок пива из холодильника, потащился на пляж. Тропа петляла между скалами. Пляж отеля был небольшим, сто метров в длину. Немногочисленные лежаки давно заняли. Ночное волнение унялось, вода была тиха и прозрачна. Пищали дети в «лягушатнике» под контролем родителей. Несколько голов торчали из воды. Подросток лет тринадцати нырял в маске, пытаясь что-то высмотреть на дне. И всякий раз, когда он пропадал в воде, его упитанная мамаша хваталась за сердце. Похмельный тип из столовой, багровея от натуги, надувал круг. Видимо, решил уплыть подальше от всех и у буйков спокойно умереть. Его супруга в сером купальнике пробовала воду пальцами ноги, ежилась. Первый летний месяц выдался не очень теплым, погода менялась, и вода нагревалась медленно.

— Мужики, сегодня ведем спортивный образ жизни! — кричал своим друзьям какой-то парень. — Едем в спортбар — в Судак! Наши сегодня играют!

Какие «наши»? Во что играют? Оставалось только догадываться. Бывший офицер батальона морской пехоты, базировавшегося в Темрюке, никогда, к своему стыду, не увлекался зрелищными видами спорта. Глеб спустился к полосе прибоя и, не снимая сланцев, побрел на запад вдоль кромки воды. Хрустела галька под ногами. Шумный пляж, куда продолжали прибывать люди, остался за спиной. Он перебрался через груду камней, с уважением покосился на высокую скалу, выросшую позади нее, отправился дальше, прижимаясь к скалам, и через минуту вышел к крохотной бухте, где лечь у воды можно было лишь в одном месте — все остальное пространство загромождали камни размером с чемодан на колесиках. Пятачок был занят. На тряпке распростерлась молодая парочка — видимо, первыми позавтракали и побежали занимать место. Парень уснул, а молодая фигуристая женщина в алом купальнике толкала его локтем:

— Эй, милый, очнись! Ну вот, пожалуйста, зачем мужика заводила? Чтобы он спал мне тут?

Она с любопытством воззрилась на Глеба, и он поспешил прошмыгнуть мимо.

Свободное место нашлось на следующем пляже — здесь тоже имелась бухта, и над берегом нависал козырек массивной скалы. За скалой, словно телохранители, возвышались еще два каменных исполина. Между ними вилась тропка наверх и терялась среди белых соцветий розмарина. Тропа выводила к дороге — слева Новый Свет, справа — пансионат. Добраться до пляжа можно было и по дороге, а потом воспользоваться тропой. Глеб забрался под скалу, куда еще не пробралось солнышко, расстелил коврик и сразу бросился в воду, нырнул, вынырнул, перевернулся на спину и несколько минут отдыхал, подставляя лицо восходящему светилу. Невольно залюбовался открывшейся панорамой берега. Пляж под скалой отъехал, превратился в светлое пятно. По нему сновали фигурки людей — уже и до этой точки добрались отдыхающие. На запад от пляжа тянулись скалы — высокие, низкие, с расщелинами, в которых топорщилась береговая растительность. Метрах в ста на запад скалы уплотнялись, забирались в море, там чернели каменные островки. На востоке было цивильнее. Бухта, за ней вытянутый пляж пансионата «Береговое», заполненный людьми. За пансионатом вздымались горы, а дальше просматривались зазубренные бастионы Раван-Коша — самой высокой горы в округе. Она напоминала исполинскую крепостную стену, гребень которой в нескольких местах разрушили снаряды. Горы теснились на западе, на востоке — Главная горная гряда, выходящая к морю. За ней еще две гряды — Внутренняя и Внешняя, разделенные между собой продольными равнинами. Эта местность практически не заселенная, слишком плотно расположены горы. Людей там почти не встретишь, экскурсионных маршрутов нет, населенных пунктов тоже негусто.

Соваться в горы в планы Глеба не входило. Альпинизмом и исследованием пещер пусть занимаются другие. Он вообще с трудом представлял, что может входить в его планы. Можно, например, утопиться…

Гадкая зараза под названием медуза ущипнула в бок! Ах ты, сволочь! Он завертелся, хлебнул воды. Еще один действенный способ борьбы с похмельем. Отплыл на пару метров, обернулся. Батюшки! К нему приближалась целая «эскадра» — небольшие желеобразные комочки с нитеобразными щупальцами. Совсем природа взбесилась — не сезон же для медуз! Он не стал дожидаться, пока его окружат, поплыл вразмашку к берегу.

Когда вышел из моря, пространство под скалами уже трудно было назвать уединенным местечком. В воде плескалась какая-то пузатая мелочь. Упитанные мама с папой покрикивали на своих близняшек. На тряпке животом вниз лежала женщина — лямки купальника она развязала и отбросила за ненадобностью. Глеб прошел мимо, а дама и ухом не повела. Справа, шлепая ластами, в воду заходил парнишка в маске с трубкой. В руке он сжимал скомканный пакет. Добытчик, сообразил Глеб. Видимо, из поселка парень. Уплывают в море, собирают рапан — хищных брюхоногих моллюсков в красивых раковинах, пожирающих своих собратьев — мидий и устриц, а потом продают отдыхающим — в жареном виде эта гадость необычайно вкусная. «Водолаз» повернулся к морю спиной, поправил маску, погрузился в воду и пропал.

Глеб вытащил коврик из-под скалы на солнышко. Надо обсохнуть — замерз в воде. Он порылся в карманах скомканных штанов, отыскал сигареты, зажигалку и с наслаждением закурил. Докурив, втиснул окурок между камешками, вытянул ноги, забросил руки за голову…

И навалилось то, что постоянно наваливается! Вроде только задремал, и сразу мины стали рваться в голове! Противно свистели, визжали, подлетая к земле, взрывались с тягучим треском. Орали какие-то люди, перебегая между развалинами, стучали автоматы. «Глеб, Сашку ранили! — кричали в ухо. — Не вытащить его, ногу плитой защемило!» Да что за наваждение! Он перевернулся на живот, уткнулся носом в плетеный коврик. Мины продолжали свистеть, запах йода сменился запахом порохового дыма. Бороться с прошлым было невозможно. Оно гналось за ним, било, подсовывало бессонницу или депрессию. Побеждать эту напасть он пока не научился. Слишком чувствительная натура, в отличие от прочих толстокожих. Настало затишье, растаяли видения разрушенной древней Пальмиры. Началась ускоренная «кинофотосъемка». Улицы родного города в Приморье, вечно ругающиеся родители, школьные годы «чудесные». Переезд в Волгоград, квартира с видом на Мамаев курган, институт, отчисление, девочки, снова институт — теперь уже военный. И вновь девочки… Служба на базе Черноморского флота в Севастополе, Новороссийск, Темрюк, неудавшаяся женитьба — невеста спохватилась (что же она, дура, делает?), когда, вместо знакомства с родителями, он поехал на учения под Ростов, где и застрял на две недели. Разрыв переживался очень болезненно. А когда он узнал, что бывшая невеста скоропалительно вышла замуж и укатила на Дальний Восток, тоска всерьез и надолго взяла за горло. Ломка была похлеще наркоманской. Но как-то жил, служил, приезжал в короткие отпуска к родителям в Волгоград. Умер отец, похоронили. Мама приходила на кладбище и продолжала с ним ругаться — могла это делать часами, сидя у могилки и глотая слезы. Трудно переделать людей. Не прошло и года, когда она последовала за отцом. Не выдержал истощенный организм. Глеб надеялся, что им хорошо там вместе — ругаются, конечно… но все равно хорошо. Он сдал квартиру на длительный срок, вернулся в Темрюк.

Он и был одним из загадочных «зеленых человечков» — представителем легендарного сообщества «вежливых людей», заблокировавших Крым от посягательств извне. Разоружал растерянных украинских военных (упертых приходилось силой), следил за порядком на улицах Симферополя. Получил роту морских пехотинцев, служащих по контракту, — просоленных, побывавших в переделках. В войне на востоке Украины Глеб участия не принимал, не видел в этом нужды, поскольку не считал эту землю российской, в отличие от Крыма. Стоял со своей ротой на границе, насмотрелся, как ее ежедневно пересекают беженцы, раненые, бегущие от войны украинские солдаты…

Солнце припекало. Видения вроде притихли. Он поднял голову, осторожно покосился по сторонам. На галечный берег набегала тихая волна. Далеко в море белел одинокий парус. Из-за дальнего мыса показался небольшой круизный теплоход — видимо, шел из Ялты к берегам Керченского полуострова. Отдыхающих под скалами прибыло. Сюда перебирались те, кому наскучило на основном пляже. Можно подумать, здесь веселее! Люди купались, расстилали покрывала. На дороге за скалами гудели машины. По тропе спускались пенсионеры, которых Глеб видел в столовой, — дружно помахивали полотенцами, пляжными аксессуарами. Молодые парень с девушкой, взявшись за руки, бросились в воду, поднимая тучу брызг. Видимо, топиться…

Глаза Глеба непроизвольно закрылись, и снова пошли видения. Лежащая в руинах Пальмира, окраинные кварталы, за которыми начинались песчаные барханы. Взвод морской пехоты, охраняющий работающих саперов… Этого не было в сообщениях СМИ. Только общие фразы — «действенная помощь», «работа в тесном контакте с правительственными силами»… Не было там никаких правительственных сил! Боевики «Исламского государства» налетели, как шакалы, — из-за бархана! Сначала обстреляли из минометов, потом рванули на «джихадомобилях» — пикапах с пулеметами. Бойцы залегали, отстреливались — никто не струсил, не ударился в бега. Лейтенанта Варламова придавило плитой — он не кричал, не звал на помощь, понимал, что ребятам не до него. Все схватились за оружие — охрана, саперы. Прибежали их командиры с пистолетами. И никаких «правительственных сил»! Бой продолжался минут тридцать. Глеб грамотно рассредоточил людей, лично пристрелил двух боевиков, прорвавшихся на джипе к разрушенной улице. Исламистов настреляли — десятка полтора. Умирали твари легко, даже весело — видно, что-то наобещали им в загробной жизни. Не хотелось их расстраивать, насколько это далеко от действительности… Они не прорвались в разрушенный город — морпехи стояли несгибаемо. Пометались на джипах вдоль руин и с потерями отошли. А потом прилетел модернизированный вертолет «Ми-8» и стал обстреливать ракетами позиции бойцов Туманова! Явно ошибка, кто-то дал неточные координаты, вертолетчики не знали, что боевики ушли, а в дыму ведь ни черта не видно! Это был какой-то ад. Рушились недобитые конструкции зданий, все вокруг взрывалось, падало. «Вертушка» несколько раз заходила на круг — хоть лично сбивай ее из ПЗРК! Ругались морпехи, ругались саперы, зарывались в обломки. Боевики в барханах, видимо, обхохотались. Отстрелявшись, вертолет ушел, появилась возможность связаться с базой. В СМИ про этот ляп точно информация не просочилась! Глеба тогда крепко контузило. «Развал-схождение» надо делать», — шутили потом бойцы. Он крыл кого-то матом в рацию, шатался мумией среди руин. Бог не остался в стороне — трупов среди морпехов не было, спасали выучка и качественные бронежилеты. Но раненых насчитали до хрена, двоим досталось основательно — бронежилеты порвало в решето. Раненые шутили, но дела их были плохи. Срочно прибыли «вертушки» за ранеными, потом забрали всех остальных, повезли на базу в Шейх-Масхор. Глеб ворвался в штаб разъяренный, еще не оправившись от контузии. В голове — сплошная абракадабра, он плохо понимал, что делает. Что за херня, товарищи офицеры и прапорщики?! Это вам не игрушка в войнушку, а человеческие жизни, между прочим! Чем вы тут занимаетесь?! Почему вертолет обстрелял своих?!

Он набрасывался на хмурых субъектов в камуфляже. Кто тут всем заправляет?! Он требует объяснений! Комбат майор Луговой пытался по-мирному его оттащить, но капитану хотелось сатисфакции, посмотреть в глаза виновному. Он ведь русским языком объяснил по рации, где находятся боевики, а где позиции его ребят! А еще этот запах спиртного изо рта — ну, выпил, когда высаживали из вертолета. Кто-то подсунул фляжку — слишком бледным он был. «Капитан, вы что-то разгулялись, — ухмылялся ему в лицо незнакомый тип без погон и знаков различий. — Уймитесь, пока не поздно, вы контужены, вы выпили, не доводите до греха, пока мы добрые и все понимаем. Почему вы так переживаете? Бывает, обычная накладка, все ведь закончилось благополучно? Майор, уберите своего задиру, чтобы мы его тут не видели!» Возможно, все закончилось бы мирно, но эта глумливая ухмылка… Жар ударил в голову, он ничего не соображал. Двинул в челюсть, и тип в камуфляже совершил беспосадочный перелет через всю комнату, сбив по дороге стол и два стула. Глеб как-то сразу пришел в себя и ужаснулся. Умеешь же ты, парень, призывать неприятности. Забыл про основное жизненное правило: прежде чем что-то начать, подумай, как будешь заканчивать…

Его вполне могли посадить (для начала на гауптвахту). Но потерпевший — а им оказался некто полковник Самохин, который, собственно, и допустил роковую ошибку, — предпочел это дело придержать. Понимал, что и его потянут. Нажал на пару рычагов, поскольку отличался злой памятью и мстительностью. Командировка в Сирию закончилась через две недели. Его вызвал комбриг подполковник Аксаков и с глубоким сожалением предложил написать рапорт об увольнении. «Пойми меня правильно, капитан, — вздыхал Аксаков. Он был толковым командиром, хорошо относился к Глебу, но командам свыше противиться не мог. — Я полностью на твоей стороне, я бы тоже начистил рыло этому халтурщику. Но не могу ничего поделать. Пока, во всяком случае, не могу. Процесс контролирует генерал Артемьев, он тесть твоего Самохина. Дело обставили так, что нам лучше не рыпаться. Они все равно найдут «стрелочника» — какого-нибудь сержанта, передавшего штурману неточные цифры. Прости, капитан, я бессилен…»

Он чувствовал себя, наверное, так, как чувствует жена, которую внезапно бросил муж. Одно дело — уволиться самому, и совсем другое — когда тебя вынудили… Он копался в себе, может, сам виноват? Конечно, виноват, начистил рыло старшему по званию (неважно, что заслуженно), будучи выпившим, действовал в состоянии аффекта, что ничуть не оправдывает. Но ведь служил верой-правдой! Берег солдат, имеет заслуги, награды! Шестеро в той бойне пострадали из-за обстрела. Трое поправились, продолжили службу. У сержанта Бунчука осколок засел в печени, еле удалили, теперь на инвалидности. Сержанту Гончарову глаз выбило. Рядовому Лепнову ногу пришлось ампутировать… Он наводил потом справки: полковник Самохин продолжал служить, но из Сирии его перевели в Амурскую область, где он теперь обеспечивает испытания новейших истребителей шестого поколения. Бедные истребители…

Глеб выбыл из армии подчистую. Поехал в Волгоград, а в родительской квартире — квартиросъемщики. Дите родили, совестно стало выгонять на улицу. Помыкался несколько дней, пока тошнить не стало. Переломил себя — предложил арендодателям за два месяца освободить жилплощадь. Он же не бомж, в конце концов. Неделю провел у приятеля в Ростове — деньги были, при увольнении выдали кругленькую сумму в рублях. Погрузился в глухой загул — не помогало. Отправился путешествовать — Анапа, Сочи, Керчь. Везде были знакомые, бывшие сослуживцы, принимали с радостью. Но так осточертело пьянствовать, тосковать. Однажды позвонил комбриг Аксаков, поинтересовался, как дела. Снова извинялся, просил понять, уверял, что это временные трудности, Родина не может выбросить на помойку такого ценного кадра…

От этой беседы еще больше разозлился. Не надо его жалеть, он сам справится со своими проблемами! Понятно, что тема армии закрыта. Прикинул возможности, в том числе финансовые. Нормально, не пропадет, он человек неприхотливый. Отдохнуть июнь — по-тихому, уединенно, без выпивок и шумных компаний, привести в порядок голову, определиться с дальнейшей жизнью. Забрался в Интернет, нашел там слово «Крым»…

Он приехал сюда три дня назад. Действительно уединенное местечко, вдали от шума и гама. Ничто не отвлекает. Самое то, чтобы подкрутить винтики в голове. Много не пил, с людьми не знакомился. Только со сторожем пансионата перекинулся парой фраз. Пообещал мужик свозить на ночную рыбалку. Да что-то не спешит…

Наконец Глеб вышел из полудремы, лениво поднял голову. Отдыхающих на маленьком пляже собралось десятка полтора. К пляжу по тропе спускалась девушка по имени Анюта. В развевающемся сарафане, с распущенными волосами — она была прекрасна! В горле пересохло на короткий миг. Что это с ним? На дороге показалась машина и, взвизгнув тормозами, остановилась. Грузный субъект в цветастой рубахе по имени Эдуард окликнул девушку и что-то сказал — похоже, звал ее с собой, прогуляться на машине. Анюта виновато улыбалась, мотала головой. Этот тип, по-видимому, ее изрядно утомил. Эдуард настаивал, жестикулировал. Но Анюта махнула рукой и побежала вниз. «Кавалер» с сожалением посмотрел на часы, изобразил досаду и исчез — вернулся в машину. Девушка сняла шлепки и побежала по пляжу: чувствительные пятки запрыгали по камням. Она ахнула, пробормотала: «Господи, да что же это такое… то одно, то другое…» — и осторожно, на цыпочках, двинулась дальше. Потом опять неловко наступила, совсем расстроилась, бросила под ноги сумку, решив, видимо, остаться здесь.

— Камни жалят, — объяснила она с улыбкой Глебу, который почему-то со своим ковриком оказался ближе всех.

— Понимаю, — кивнул он и тоже улыбнулся. — Чтобы не жалили, придумали сланцы, которые вы держите в руках. Попробуйте как-нибудь — помогает.

— Правда? — манерно удивилась Анюта, глядя на свою обувку, которую держала за ремешки. — Поздно. Не возражаете, если я здесь расположусь?

— Буду рад, — лаконично отозвался Глеб.

Он лежал на спине, делал вид, что наслаждается ультрафиолетом, а сам, скосив глаза, наблюдал за девушкой. Она расстелила такой же коврик (даже расцветка почти совпала), изящно сняла через голову сарафан, оставшись в купальнике апельсинового цвета, и через несколько мгновений уже лежала, прикрыв глаза солнцезащитными очками. Для порядка Глеб приподнял голову, обозрел обстановку. Люди отдыхали. Неподалеку от каменного островка плескался толстяк. Приглушенно бубнили пенсионеры. Болото какое-то…

Молчание затягивалось. Девушка сняла очки, положила рядом. Разумный ход — забавно смотрятся люди с загорелым лицом и белыми кругами вокруг глаз. Купаться она не спешила, решила для начала позагорать. Кожа у нее была бледной, поблескивала на солнце — видно, в номере натерлась кремом.

— Уважаю ваш выбор, — рискнул начать беседу Глеб. — Я имею в виду достойнейшего из мужчин в канареечной рубашке.

Девушка хмыкнула, но ничего не сказала, лишь тяжело вздохнула.

— Сильно докучает Эдуард? — посочувствовал Глеб.

— Сильно, — призналась она. — Вроде неплохой человек, но такой приставучий… Он вроде военный, в отпуске… Две минуты назад предложил прокатиться с его друзьями в Судак. Как будто я Судака никогда не видела…

— А вы видели?

— Нет, конечно… Я впервые в Крыму. Когда-то в Сочи пару раз ездила… Господи, боюсь возвращаться в пансионат, опять ведь привяжется… А как ему объяснить, что я не хочу его ни видеть, ни слышать? Кучу лет его не знала и знать не хочу… Ну, не мой это тип.

— Если желаете, могу гарантировать, что начиная с завтрашнего дня он никогда к вам не подойдет, — осмелел Глеб.

Девушка приподнялась и с интересом посмотрела на него.

— Вы не можете ничего гарантировать… — пробормотала она. — Наш мир устроен так, что гарантировать в нем можно лишь одно: что мы все умрем. Ничего другого гарантировать невозможно. Всегда есть малая вероятность, что этого не произойдет…

— Ну почему же? — возразил Глеб. — Наступит вечер. За ним следующий день. Это в принципе можно гарантировать…

— Только в принципе, не спорю. — Анюта приподнялась на локте, повернулась к нему. — Долбанет метеорит, засосет планету в черную дыру — не будет ни вечера, ни завтра…

Глеб молчал. В ее словах звучала доля правды, мир точно устроен как-то странно.

— Я могу гарантировать, что я не женат… — с сомнением начал он, но девушка тут же перебила его:

— Это ВЫ можете гарантировать, но не я. Всегда есть вероятность, что паспорт без штампа о регистрации брака у вас не единственный.

— Да, вы правы, — не выдержав, рассмеялся он. — Кстати, меня Глебом зовут.

— А меня Анютой. Впрочем, вы уже знаете. Судя по ироническому настрою и повышенному содержанию цинизма в крови, вы медик?

— Что вы, совсем наоборот…

— Это что значит? — насторожилась Анюта.

«Кто-то лечит, кто-то калечит», — мелькнула мысль, и он задумался, что бы такого ответить, чтобы не оттолкнуть девушку. И вдруг истошный женский крик подбросил его с коврика! Зачем так орать-то? Вдоль линии прибоя бежала упитанная тетка и с возгласами: «Він тоне, тоне, допоможіть!!!» — тыкала пальцем куда-то в море. Отдыхающие заволновались, стали подниматься, вертеть головами. Глеб вскочил. Тысяча проклятий! Хорошо, хоть заметила своего благоверного! У пузатого отца семейства были явные проблемы. Возможно, он неплохо держался на воде, поскольку уплыл черт знает куда — почти до каменного острова, но то ли ногу свело, то ли медуза цапнула… Он захлебывался, заполошно махал руками, выпучивал глаза, задыхался. Ну, мать твою растак! Плакали дети, которые ничего не поняли, но испугались. Глеб не раздумывал. Под дикий женский крик «Допоможіть йому, прошу, зробіть що-небудь!!!» он пролетел узкую полоску пляжа, прыгнул в воду и поплыл наискосок в море. За спиной кричали люди, кто-то подбадривал его. Он энергично работал конечностями, греб с напором, яростно. «Вот и первое приключение», — мелькнуло в голове. Плавал он отлично, мог держаться на воде часами — видимо, в прошлой жизни был рыбой. Но как же медленно приближался утопающий, черт возьми! Он сам уже задыхался от напряга, немели конечности. Мелькнула голова, скрылась под водой, снова вынырнула. Руки у бедняги уже не шевелились, в глазах застыл предсмертный ужас. Голова опять скрылась и больше не выныривала. Но Глеб был уже рядом. Нырнул, поплыл под водой, с открытыми глазами. Грузное тело в трусах по колено плавно погружалось в пучину. Он едва не протаранил его, одной рукой схватил под мышку, а другой начал яростно загребать, вытаскивать на поверхность. Вынырнул, отдышался. Хорошо-то как на солнышке… Рядом покачивалась голова утопающего. Он был без сознания, глаза закрыты. Дальнейшие минуты были очень непростые. Глеб взвалил его на спину и поплыл, отдуваясь, вытягивая шею, чтобы иметь хоть какой-то доступ к кислороду. Берег приближался, но очень медленно. Там супруга «утопленника» заламывала руки, хваталась за голову. Толпились остальные — кричали, подбадривали. Двое молодых людей бросились в воду. Он даже видел Анюту — она забежала в море и застыла на месте…

Помощь подоспела, когда ноги уже коснулись дна. Парни перехватили, помогли выбраться. Толстяка тащили всем скопом — ноша была не для слабожильных. Охала жена, прыгая вокруг него, что-то лопотала. Глеб кашлял, хрипел, но нашел в себе силы положить этого кадра горизонтально, сделать ему массаж сердца, искусственное дыхание… Утопающий выпустил струю воды, словно кит, сел, тупо поводя глазами. С ревом пикирующего бомбардировщика ему на шею обрушилась жена, прыгали вокруг и лопотали близняшки. Радостно гудели люди, обступившие спасенного. Женщина, шмыгая носом, оторвалась от своего мужа и что-то говорила Глебу, глотая слова.

— Вы уж следите, мадам, за своим сокровищем, — бормотал он, выбираясь из толпы. Находиться в центре внимания как-то не хотелось. Беглым взглядом заметил Анюту, стоявшую поодаль с растерянным видом. Кто-то хлопнул его по плечу — молодец, парень! Подъехала санитарная машина из Нового Света (вызвали с перепугу), и по тропе уже спускались люди в белых халатах. Глеб подхватил свои вещи, коврик, юркнул за их спины, начал пятиться к тропе. Поднялся к дороге и припустил по обочине в пансионат…

Глава четвертая

До обеда удалось немного вздремнуть. Он проснулся около двух часов, пошатался по номеру, зачем-то побрился. Полка в ванной практически отвалилась, висела на одном шурупе. Он убрал с нее все тюбики, от греха подальше, озадаченно уставился на зеркало, являющееся составной частью полки. Номер был не просто старым — он был ОЧЕНЬ старым. Обои покрывались волдырями, потолок темнел, и с него отслаивалась штукатурка. Пол был вроде тех, что когда-то в воинских казармах натирали мастикой. Но в целом все терпимо, и неплохо смотрелось (если не всматриваться). Постельное белье меняли регулярно, раз в сутки делали уборку, и горничные иногда улыбались (ширина улыбки была прямо пропорциональна «ширине» чаевых). У пансионата была душа. Немного черствая, мрачно-своенравная, но все-таки душа. «В нем нельзя делать ремонт, — подумал Глеб. — Дождаться, пока он трижды отработает свой ресурс, а потом снести, к чертовой матери».

Номер был двухместным, и в нем имелись две кровати. К великому счастью, постоялец, живший здесь, съехал в день приезда Глеба, он его даже не видел. Хотелось надеяться, что никого не подселят.

Начинался четвертый день его десятидневного «отпуска». Время близилось к обеду. Он натянул чистую рубашку и вышел покурить на балкон. Из подсобного строения на другом конце сквера вылез сторож Федор Никодимович и, прихрамывая, потащился в пансионат. В одной руке он держал чемодан с инструментом, другой поддерживал волочащийся фанерный лист. Проходя под балконом, поднял голову, улыбнулся:

— Ну что, парень, не передумал еще на рыбалку?

— А можно? — насторожился Глеб.

— А кто нам запретит? — хохотнул старик. — Смотри, сегодня вечером хочу на лодочке прогуляться. Уйти подальше, где вода холоднее. Могу взять. Не боишься?

— Договорились, Федор Никодимович, — поколебавшись, кивнул Глеб. — А позже нельзя?

— Ну, ты решай, — пожал плечами сторож. — Если позже, то я уже работать буду. — И побрел в обход здания к заднему крыльцу.

Подъехала машина, высадила грузного мужчину с редкими завитками волос на голове — директора заведения Алябина. Спустя минуту в чахлом сквере разгорелась жаркая полемика. Перед директором навытяжку торчали администратор Ольга Борисовна и худой, как шланг, садовник. Директор распекал их жестко, принципиально, отдельные слова (в принципе не матерные) долетали до балкона. Почему территория запущена? Когда работники начнут наконец работать? Территория действительно была запущена. Отдельные участки садово-парковой зоны выглядели сносно, другие — так, словно на них «отдыхали» полчища саранчи. Ольга Борисовна оправдывалась: нет сотрудников, Антон Никитич после инфаркта, у Федора Никодимовича своя работа. Не самой же браться за тяпки, грабли и возделывать эту, боже правый, целину? Не нравится — увольняйте, человек с ее опытом и внешностью всегда найдет работу! Лучше бы спасибо сказали, что она до сих пор верна этой дыре, хотя имеет массу предложений из элитных отелей и домов отдыха!

В столовой, где вскоре возник Глеб, люди тоже возмущались. «Господа, это же невыносимо! — пафосно восклицала соседкам по столику эксцентричная отдыхающая по имени Адель. — Это же безобразие, господа! Пауки ползают по номеру, словно они за него заплатили! Это же звери, господа, настоящие звери!» Ее соседка возмущалась: «Это еще что! Обычные каракурты, они безвредны! А мне позавчера в пляжную сумку заполз самый настоящий тарантул и не хотел оттуда уходить, как я ни старалась! Пришлось спасателей вызывать (мужчин с соседних лежаков). А тарантулы, между прочим, ядовитые и самые мерзкие на свете создания!» Сидевшие рядом мужчины засмеялись: «Вы просто на солнце перегрелись, мадам, это мирный крабик к вам заполз, они имеют такое свойство ползать, где им вздумается!»

Глеб побросал в тарелку какой-то снеди, спрятался за пальму. От первого блюда он решил воздержаться — возможно, съедобно, но как-то сложно. Он ловил на себе любопытствующие взгляды, но даже ухом не повел. Публика в районе Адели уже возбуждалась. Объявился знаток крымской фауны, начал просвещать, что тарантулами и каракуртами проблемы отдыхающих на полуострове не ограничиваются. Он лично встречал в лесу ядовитого скорпиона и кольчатую сколопендру — вот с этими товарищами действительно лучше не встречаться! А еще тут водятся москиты, укусы которых вызывают жуткую аллергию, несколько видов ядовитых змей и, конечно, королевы ночи — летучие мыши, страшные, как кошмарный сон!

Появилась Анюта. Она сменила сарафан, прическу, но все равно смотрелась здорово. С ощущениями происходило что-то непонятное. Очень захотелось, чтобы она села рядом. Девушка накладывала еду, а Глеб усиленно гипнотизировал ее спину. Сработало! Наполнив тарелку, она повернулась, повертела головой и направилась в его сторону. Но Глеба Анюта не видела — петляла между столиками, искала свободный. Все были заняты, а садиться к посторонним ей не хотелось.

— Садитесь ко мне. Потерпите? — предложил Глеб.

— Потерплю. — Анюта пристроилась напротив и стала двигать тарелки на подносе, словно жулик наперстки. Задумалась — с чего начать, чтобы потом не было мучительно больно.

— Начните с травы, — посоветовал он, — ею и ограничьтесь. А нормально поесть можно в Новом Свете — там есть парочка заведений с приличной кухней. Если не с кем пойти, могу составить компанию.

— Хорошо, я подумаю, — улыбнулась Анюта. — А знаете, Глеб, вы действительно герой. — Говорю, между прочим, без иронии. Как вспомню этот ужас… Вы бросились без колебаний спасать парня, который весит вдвое больше вас. На пляже были другие мужчины, но они так долго запрягали… А вы даже не смотрели на других. Я растерялась, правда, а потом вы так быстро убежали, что я не успела вам выразить слова восхищения…

— Надеюсь, с утопленником все в порядке? — смущенно пробормотал Глеб.

— О да, — закивала Анюта. — Медики осмотрели его, оставили в покое, через пару минут он был как новенький. Только дергался, боялся всего, от людей шарахался, но быстро успокоился. Его жена пилила, бросалась с кулаками, плакала. Потом потащила весь свой выводок, включая мужа, в пансионат. Будьте осторожны, Глеб, — забавно сморщив носик, предупредила она, — эти двое вас ищут по всему заведению. Думаю, они собираются предложить вам премию или еще как-то выразить признательность. Если подключат администрацию, то вам конец — обязательно найдут, прилюдно загонят в краску, вручат в торжественной обстановке медаль «За спасение утопающих»…

— М-да, проблема, — задумчиво почесал подбородок Глеб. — Думаю, дело безнадежное, меня все равно найдут и прилюдно опозорят. Вот и делай после этого добрые дела…

— На вашем месте я бы уже сейчас забралась под стол. — Анюта подалась вперед, глаза ее заблестели: — Прячьтесь, Глеб, они уже идут… я не шучу…

На террасу, примыкающую к столовой, вышли несостоявшийся утопленник с супругой. Потомства при них не было — видимо, усыпили. Мужчина выглядел немного бледным, но в целом живым и здоровым. Супруги медленно шли по террасе, разглядывая сидящих в столовой людей. Некоторые из присутствующих с любопытством таращились на них — слухи расходились со скоростью пули. Женщина тоже еще не отошла от стресса и крепко сжимала локоть мужа двумя руками. «Бедный парень, — подумал Глеб, — теперь он никогда не останется один, тотальный контроль обеспечен». Еще немного, и его бы заметили! Дурацкая ситуация, но так не хотелось всего этого! Он непроизвольно стал сползать со стула, делал страшные глаза, показывая знаками, чтобы Анюта его прикрыла. Девушка буквально давилась от смеха. К счастью, пронесло, его не заметили! Супружеская пара медленно прошла по террасе и скрылась в противоположных дверях. Глеб с облегчением выдохнул и сел нормально. Анюта подрагивала от смеха:

— Это было нечто, Глеб… Ты прячешься, словно преступник, совершивший ужасное преступление…

— Но так и есть, — резонно возразил он. — Ни одно доброе дело не остается безнаказанным.

— Ты бы лучше смирился и сдался, — посоветовала Анюта. — Несколько неприятных минут — и все в порядке. Тебя все равно найдут. Они знают, в каком номере ты скрываешься, наверное, замышляют засаду, так что ты пропал…

— Отсидимся в твоем номере? — предложил Глеб. Как-то незаметно перешли на «ты», даже не заметили.

— В моем номере тоже засада, — вздохнула она. — Это двухместные «апартаменты». Первый этаж, счастливый 13-й номер. У меня соседка. Женщина наивно решила, что здесь ей вылечат почки, печень, селезенку и прочий «ливер», а пока этого не случилось, она все время проводит в кровати и изучает по электронной «читалке» творчество Чехова.

— Тяжелый случай, — посочувствовал Глеб. — Мой номер тоже двухместный, но я пока один. Не знаю, как долго продлится это очарование… Вот черт… — Он вдруг напрягся, устремив взгляд поверх головы Анюты.

— Возвращаются? — оживилась девушка.

— Да как тебе сказать… Мне, конечно, все равно, но тебя не обрадует. Твой кавалер Эдичка идет по террасе, держит в руке стакан-термос и кого-то высматривает. Думаю, тут не может быть двух мнений…

— Господи, у нас повсюду проблемы… — Она сделала жалобное личико и тоже стала сползать со стула: — Ой, мамочка, только бы не заметил…

Этот господин, видимо, вернулся из Судака и снова находился в поиске. Таким действительно невозможно объяснить, почему вас не устраивает их общество! Эдуард в расстегнутой рубахе вопящих цветов шел по террасе и скользил глазами по вкушающим. Анюта продолжала сползать, глядя в глаза Глебу. Теплее, еще теплее… Возможно, Эдуард не приукрасил, говоря, что служит в армии. Имелось в его поведении что-то твердолобое, солдафонское — дескать, не мытьем, так катаньем своего добьюсь, и пусть мне будет хуже! Но с наблюдательностью у него имелись проблемы. Анюта сползла со стула, а то, что от нее осталось, закрыли пенсионеры за соседним столом. Эдуард выглядел немного обиженным. Он остановился на краю террасы, еще раз обозрел помещение и скрылся с глаз.

— Отбой, — сказал Глеб.

— Ну почему так? — обиженно проговорила Анюта, возвращаясь на стул. — Если я не хочу общаться с человеком — почему должна от него прятаться? И послать неловко — он вроде с добрыми намерениями, искренне не понимает, почему я от всего отнекиваюсь. Как заставить человека оставить тебя в покое и при этом не сделать его врагом?

— Знаю только один способ, — пожал плечами Глеб, — но, боюсь, он не сработает в этой ситуации.

— Какой же?

— Начать вполголоса молиться на арабском…

Анюта прыснула — видимо, была в курсе последних мировых новостей.

— Вы правы, Глеб, в данном случае это может не сработать. Эдуард хвастался, что связан с засекреченными структурами, которые занимаются террористической… Нет… — задумалась она и поправилась: — АНТИтеррористической деятельностью.

«Врет, поди, — решил Глеб. — Крыса тыловая, одна физиономия чего стоит».

— Вы кушайте, Анюта, кушайте, — сказал он вслух, — и давайте поговорим о более приятных вещах. В вашей жизни ведь случаются приятные вещи?

— Вот ты где, Анюта! — грохнул гром над головой. — А я тебя ищу-свищу по всей богадельне, гы-гы!

Глеб поморщился. Он обо всем догадался, когда на стол улеглась плечистая тень. Не заметили, как тот вернулся, решив еще раз провести исследование. Анюта оцепенела, вилка с огурцом застыла между ртом и тарелкой. Она ошеломленно смотрела на своего «ухажера» и моргала глазами. Явление «Христа» народу было действительно эффектным.

— Отомри, детка! — хохотнул Эдуард. — Чего так перепугалась, это же я. В общем, так, быстренько доедай, и поедем к «Ласточкиному гнезду». Машина на дороге. Погуляем, оттянемся, по Никитскому саду полазим, не век же в этой дыре гнить? Ну, давай, не моргай, жду тебя на улице.

— Э-э… — Анюта только ресницами хлопала.

— Послушайте, Эдуард… — откашлялся Глеб, — не хотелось бы вмешиваться в ваши сложные отношения. Но вы не обратили внимания, что дама в данный момент общается с другим? И ей, мягко говоря, не хочется общаться с вами?

— А ты кто такой? — изумился Эдуард, очень кстати обнаружив, что за столиком есть кто-то еще. Он отстранился, стал рассматривать Глеба и, насупившись, процедил: — Я не понял, Анюта, это что за недоразумение тут сидит? Братишка, ты из каких будешь? И чего тут прессуешь мою девушку?

— Эдуард, не смешите меня, это не ваша девушка, — чуть не подавился Глеб. — Эта девушка, как я понимаю, ничья, у нее своя жизнь, в которую никому, а тем более вам, непозволительно вмешиваться. Если она сама того не захочет.

— Да кто ты такой? — начал возмущаться мужчина. На них уже стали оборачиваться. — Да ты знаешь, кто я такой?

«Кончится дуэлью», — мелькнула мысль.

— Послушайте, уважаемый. — Глеб старался говорить миролюбиво, понизив голос. — Кто я такой, вас не касается. Хотя уверен, вы не обрадуетесь, узнав, кто я такой. И мне безразлично, кто вы и на что способны. Оставьте женщину в покое, она не хочет с вами общаться. Неужели не понятно по ее поведению? Найдите другую.

— Ах ты, гад!.. — Эдуард был обескуражен, сбит с толку, он не привык, чтобы с ним общались в таком тоне. — Ну ладно, мы с тобой еще когда-нибудь поговорим… — У него хватило такта не орать на весь пансионат. — Анюта, он прав? — пронзительно уставился на девушку «ухажер».

— Эдуард, простите… — Анюта робела, ей было неловко, даже страшновато. — Вы хороший человек… наверное, хороший… Но я вам не подхожу, простите, и вы немного не в моем вкусе…

Это и ежу понятно было, стоило лишь на них посмотреть! Только Эдуарду непонятно. Он скрипнул зубами, презрительно усмехнулся и зашагал к лестнице на террасу. Не факт, что он теперь отстанет. «В драку не кинулся, «выйти» не предложил, — бегло анализировал ситуацию Глеб. — Значит, не шпана дворовая, личность отчасти адекватная. Осторожнее бы надо».

— Спасибо, Глеб, — прошептала Анюта. — Думаешь, он успокоится? Заведется еще сильнее, дружков приведет. У него какие-то старые сослуживцы в Судаке и Мисхоре, говорит, что они все могут…

«Ну да, — подумал Глеб. — Если женщина сопротивляется, это раздражает. А не сопротивляется — настораживает…» Он, кажется, улыбнулся не к месту.

— Кому-то весело, конечно, — фыркнула девушка и с любопытством на него воззрилась: — Так кто ты такой?

— В смысле? — не понял Глеб.

— Ты сказал Эдуарду, что он не обрадуется, узнав, кто ты такой. Это что было? Бряцанье дешевыми понтами? Кто ты на самом деле?

— Да никто, — отмахнулся он. — Бывший гвардии капитан Туманов. Командир роты батальона морской пехоты. Сейчас в запасе.

— Ты на пенсии?

— Мне 32 года, какая пенсия? — невесело рассмеялся Глеб. — Долго рассказывать, Анюта. А ты кто такая? Не хочешь — не говори.

— Ну, эта информация доступна для печати. — Ее приятное личико озарилось улыбкой. — Муромцева Анна Андреевна, 28 лет, гражданка России, проживаю в Бердске Новосибирской области, преподаю иностранный язык в педагогическом институте — который же и закончила четыре года назад. Разведена в 2012-м, есть квартира, кот, который уже несколько дней не глажен. Детей нет, если этот вопрос тебя волнует. Отпускные были не очень большие, успела взять «бюджетные» билеты до Крыма, подобрала недорогое заведение. Через восемь дней полечу обратно. Биография скучная, — вздохнула она, — нет в ней ярких пятен и увлекательных мест… Хотя по молодости увлекалась биатлоном, была членом городской команды…

— Стоп! — остановил ее Глеб. — Все это безумно интересно. Уверен, ты вспомнишь про яркие пятна и увлекательные места. Есть предложение, Анюта, — уйти отсюда. Сходим в Новый Свет, поедим нормально…

— Поедим? — удивилась девушка, посмотрев на свою опустевшую тарелку.

— Анекдот вспомнился, — встрепенулся Глеб. — Двое выходят из японского ресторана. «Ну что, теперь сходим куда-нибудь, поедим?» Не хочешь есть — давай просто погуляем. Впрочем… Не хотелось бы повторить судьбу своего предшественника, решай сама, что ты хочешь…

— Тогда уходим быстро, — посмотрев по сторонам, решилась Анюта. — Сначала ты, потом я, встречаемся на дороге, пароль не нужен. Ты готов? Ну, все, первый — пошел…

Все самое лучшее рождается спонтанно — давно подмечено. Он свернул с аллеи, когда на ней возникли спасенный турист с женой, отчаявшиеся выразить признательность герою, и, спрятавшись за цветущим бульденежем, пропустил их. На дороге злой, как демон, Эдуард садился в серый «Опель». Машина отправилась на запад, к ЮБК. Глеб поспешил в обратную сторону, пару минут курил в парковочном кармане, поджидая девушку. Она не обманула, вышла вслед за ним. И все же успела забежать в номер, взяла сумочку, сменила тапочки на туфли. Подбежав к нему, взяла его под руку…

Это был прекрасный день, от депрессии не осталось и следа. К четырем часам собрались облака, но гулять под ними было даже приятнее, чем по зною. Поселок оказался неподалеку — он почти весь состоял из частных домов и коттеджей. Переулки карабкались в гору. Они бродили по Новому Свету, в котором тоже встречались отдыхающие. Люди снимали комнаты у местных жителей — «дешево и сердито», остроумно выразилась Анюта. За два часа они нагуляли аппетит, спустились в подвальное заведение с пугающим названием «КГБ» (внизу под каждой буквой имелось продолжение мелким шрифтом — «Кофе-Гриль-Бар»). Заведение оказалось уютным, почти пустым, оформленным в духе охотничьей избушки. Они сидели в углу за дубовым столиком, что-то заказывали, говорили. Готовили и обслуживали здесь неплохо, меню не отличалось разнообразием, но порции были щедрыми. Заказ выполняли долго — видимо, телятину, жаренную с кровью, везли из глухой сибирской тайги. Глеб даже не помнил, как прошло это время — девушка влияла магически, с ней обо всем забывалось. Она умела слушать, умела говорить, у нее была интересная и правильная речь. Ей не чужды были юмор с иронией. Глеб рассказывал о себе — никому на свете он еще не рассказывал о своей жизни! Как-то само собой получалось — хотелось говорить, говорить — ну, нечего ему стыдиться в своей жизни (или почти нечего!). Посмеялись, вспомнив Эдуарда. Да черт с ним, укорачивать таких надо, на место ставить.

— Ты правда навсегда ушел из армии? — сделав серьезное лицо, спросила Анюта. — Не будет рецидива?

— Не знаю, — вздохнул Глеб. — Думаю, нет. Я восемь лет отдал морской пехоте, ничего другого не умею. Надо как-то перестраиваться, не хотелось бы покатиться по наклонной.

— У тебя есть дом, квартира в большом городе, — резонно заметила она. — Ты — молодой, сильный и, даже не побоюсь этого слова, решительный…

— Я еще драться умею, — улыбнулся он.

— Не хотелось бы увидеть, как ты дерешься… Разве что найти свое призвание в кулачных боях… Ты же не это имел в виду?

— Я вообще ничего не имел в виду, — признался Глеб. — Поживем — увидим. Все работы хороши.

— Тебя и проконтролировать некому, — посетовала Анюта, — а я не смогу — живу далеко. Жалко, что так случилось с твоими родителями…

— Извини, что спрашиваю, а твои живы?

— Не знаю, — пожала она плечами. — Возможно.

— М-ммм… Это нормально — то, что ты сейчас сказала?

— Понимаешь, жизнь устроилась так, что однажды утром я проснулась в корзине на крыльце чужого дома… — Анюта улыбалась, но в глазах веселья не было. — Это не шутка. Своих родителей я не знаю. Детского дома, по счастью, в биографии не случилось. У семьи, которая меня нашла, своих детей не было. Не могли, а очень хотелось. Обоим было за сорок. Очень хорошие, добрые люди. Прошли бюрократические препоны, удочерили. Они и стали моими родителями. Погибли на пожаре в один день — через неделю после моего совершеннолетия…

— Прости.

— Да вроде не за что тебя прощать… Дальше действительно без ярких пятен и увлекательных моментов…

Она нарезала мясо мелкими кусочками, рассказывала, как окончила институт, вышла замуж за первого встречного идиота. Какая была необходимость? Смазливая мордочка, больше ничего. Год прожили, потом пошли какие-то психи. Работать не хотел, пристрастился к пиву. В сексе стал нулем без палочки — и оказалось, что это она во всем виновата! Не изменял (как изменять-то?), руку не поднимал, но разрушения в квартире устраивать обожал. Однажды терпение лопнуло: переломал мебель, порвал ее тряпки, а как финальный аккорд, схватил глобус и бросил «мир» к ее ногам! Потом ползал, целовал ноги, но это уже не работало. Кричал, что не даст ей уйти, что она никуда от него не денется! Анюта поступила хитро. Сказала, что есть подруга — по профессии психиатр, работает в Минздраве области — и вся информация уже там. Не дай бог, ему хоть одним словом или пальцем…

— И с тех пор ты одна, — предположил Глеб.

— В целом, да, — кивнула Анюта. — Много работаю, беру подработки. Каждый день стою в глухих пробках на Бердском шоссе. Стойко выдерживаю тяготы.

— Вся такая независимая, — поддакнул Глеб.

Она улыбнулась, давая понять, что согласна и на зависимость. Впрочем, не к первому встречному. Девушка не тургеневская, но цену себе знает. К курортным романам относится терпимо, и все же…

Потом они опять бродили по Новому Свету, вышли к изрезанному берегу в полутора километрах от пансионата, карабкались по камням. Глеб сделал несколько снимков. Анюта пошутила: на долгую память. Затем слонялись вдоль береговой полосы, заглядывали в гроты и пещеры, вышли на полосу пляжа, но отдых здесь был затруднителен из-за большого количества торчащих из моря камней. Туристов не было, ценители экстремального отдыха сюда не заходили. Скалы возвышались над головой, берег был завален остатками древних камнепадов. У деревенского причала покачивались суденышки, возились рыбаки с сетями. Не к месту вспомнился сторож Никодимович со своей рыбалкой. Придется извиниться перед пенсионером, как-нибудь в другой раз…

Они свернули за скалу, похожую на идола с острова Пасхи.

К вечеру собрались облака, усилился ветер. Анюта ежилась, а Глеб удрученно констатировал: с прогулкой скоро придется закругляться.

— Странно, — сказала вдруг она, — ты не похож на «выходца» из горячих точек. Они нервные, жить на «гражданке» не умеют, поголовно пьющие. Я знала одну парочку. Им невозможно что-то объяснить, у них свое категоричное мнение на все случаи жизни. Начинают кипеть, когда что-то не по-их. Разговаривают криком, не понимают, почему на них за это обижаются. А ты спокоен и учтив, умеешь слушать, успешно делаешь вид, что тебе интересна моя жизнь…

— Очень интересна, — возразил Глеб. — А что касается всех этих «постмобилизационных» синдромов… В Афганистане воевать не пришлось — слишком молод был, войну в Чечне застал уже на заключительном этапе, когда бандитов добивали. Донбасс — не моя война. В Сирии пробыл недолго, и эта война существенно отличалась от наших предшествующих войн — армия уже не та, не успел там стать находкой для психиатра. Остались злость, разочарование, уязвленное самолюбие и окончательная потеря веры в справедливость…

— Но в чем-то ты был не прав, распуская кулаки, — заметила Анюта.

— Да бог со мной, — отмахнулся Глеб. — Виновные остались без наказания, списали на погрешность при ведении боевых действий. Допуски у них, однако, — плюс-минус километр…

Они прошли кустарник, вышли на уютную поляну, закрытую от моря грудой ломаного известняка, и — картина маслом…

— Ба, какая встреча! Проходим, не стесняемся, добрый вечер, граждане! — расплылся в улыбке небритый плечистый мужик с угловатым выскобленным черепом. На голове, словно рожки, выделялись два бугра. Мужик сидел на коленях, кромсал колбасу огромным ножом с набранной из колец рукояткой. На тряпке, расстеленной посреди поляны, валялись огурцы, еще не початые рыбные консервы, две бутылки водки не самого эксклюзивного бренда, подгнившая луковица. Рядом с натюрмортом возился еще один кадр — ушастый, в драной майке. Он дул на костер, который не хотел разгораться. Оба были живописно расписаны татуировками — отнюдь не модными дизайнерскими. Вся биография, вместе с географией отсидок, читалась, как на бумаге.

— Как мы рады, — хохотнул ушастый. — Так не хватало женского общества…

Они подскочили, заулыбались, стали делать приглашающие жесты. У небритого в руке поигрывал нож — на острие красовалась «попка» колбасной палки. Анюта напряглась, обхватила локоть Глеба, сдавленно задышала. «Нарвались, — мелькнула мысль. — Вот он — глоток свежих проблем». Мужчины, возможно, были местными. Хорошо отсидели (на посадку загремели еще при Украине), а освободились в обозримом историческом прошлом. При виде Анюты их глаза алчно заблестели. По паре «маленьких» уже хлопнули — и стало хорошо, душа просила куража. Глеб нахмурился. Публика прилипчивая — с первого взгляда понятно, что просто так не отвяжется. Он сознательно помалкивал, оценивал обстановку. И Анюта молчала, только крепче впивалась в его локоть.

— Гордые, не здороваются, — хмыкнул ушастый. — Слышь, Штепсель, может, мы их неправильно к столу приглашаем?

— Пойдем, Глеб, — потянула его за локоть Анюта.

Но ловушка уже захлопнулась. Драться не хотелось, а вариантов не оставили. Зачем они забрались в такую даль? Зашелестели кусты позади них, и на поляну вывалился еще один субъект криминальной внешности в обнимку с охапкой растопки — крепко сложенный, горбоносый, с синевой лагерных наколок на предплечье.

— А вот и я! — заорал он, сверкая желтозубой улыбкой. — Мля, у нас гости! Какая хорошенькая! К столу, господа, к столу!

Он бросил свою охапку, стоял сзади, четко вычислив посыл в глазах главаря. Остальные скалились, подходили. Штепсель поигрывал ножом.

— Ну что, голубки, вы очень кстати к нам зашли. Слышь, фраер, твоя подружка посидит с нами, ничего? Пообщаемся, пошлепаем по душам, а потом отправим ее к тебе. А ты иди, хрен с тобой, мы тебя знать не знаем, дочирикались?

— Точно, баклан, к тебе наши посиделки не относятся, — скалился ушастый, — можешь идти. Только карманчики выверни, прежде чем мы про тебя забудем. Сдается мне, что они не пустые.

— Во-во, — поддакнул за спиной горбоносый. — Шелести, мужик, а то по штуцеру схлопочешь.

— Послушайте, мы вас трогали? — пискнула Анюта.

— Какая киска! — восхитился Штепсель.

— Киска купила бы «Вискас»? — загоготал ушастый.

— Киска купила бы «Лексус», — сострил горбоносый.

Глеб терпеливо давал им выговориться. Все правильно — сначала было слово. Сейчас навалятся — Анюту отдельно, его отдельно. Нахлещут по почкам, наиграются, потом возьмутся за девушку. Полиция в эти края, видимо, не часто наведывается…

— Все нормально, дорогая, успокойся, — сказал он. — Это местная шелупонь, они и драться не умеют. Только ножичком могут стращать, а сами трусы. Отсидели по хулиганке, не вылезая с параши, и мнят себя теперь криминальными баронами. А сами — типичные сявки. Даже не спрашивают, с какого мы района, кого знаем в Нахаловке, почему такой борзой — что там еще у них в копилке? Должен огорчить, господа, — секса у дамы для вас не будет, так что уймите свои эротические фантазии. У вас есть ровно двадцать секунд, чтобы одуматься и поумнеть. В противном случае, гарантирую пожизненную инвалидность… Анюта, как толкну, отпрыгивай подальше… — шепнул он девушке.

— А он в натуре борзый! — восхитился Штепсель. — Не уважает местных пацанов! Гоголь, Чебурашка, ату его! А я с милашкой пока покалякаю!

Побоище стартовало стремительно, ударно. Долго запрягали, но как поехали! Боковым зрением Глеб контролировал противника сзади и, когда тот двинулся на него, оттолкнув Анюту, сделал резкий выпад ногой. Судя по сдавленному комментарию, попал, куда метил. Носатый Гоголь повалился на колени, захлебнулся переизбытком свежего воздуха. Заверещал Чебурашка, нагнулся, схватив корягу, лежащую у костра, — тоже ошибка: Глеб ударил ногой под подбородок — резко, с выдохом. Ушастый изобразил какой-то «околоспортивный» элемент с выгибанием и сотрясанием воздуха. Перевернулся, рухнул, чуть не вывернув шею. Угроза слева! Мужик с ножом передумал хватать Анюту, летел на Глеба, в бешенстве изрыгая маты. Глеб отпрянул — и грозное лезвие прорисовало дугу в сантиметре от живота. Какая-то зыбкая граница между тем светом и этим… Он улучил момент, когда конечность с оружием взлетела вверх, и выставил блок под локоть сжатыми предплечьями. Штепсель взвыл от боли, когда рука пошла назад и пропороло локтевой нерв. Нож отлетел, кувыркаясь, ударился о камень, переломился.

— Падла, нож сломал! — завыл он.

— Я тебе и челюсть сломал, — сказал Глеб, нанося сокрушительный удар.

Хрустнула скульная кость — и как будто распалась под кожей на две половинки. Штепсель закружился волчком, плюясь матами и кровью. Глеб ударил пяткой в колено — и противник переломился, словно сухая ветка. Он ползал по траве, пачкая физиономию рвотой… Анюта отбежала, но оставалась здесь, стояла, прижав ладошки к щекам, и потрясенно твердила: «Какой ужас… какой ужас…» Реальной опасности никто из присутствующих больше не представлял. Ушастому он чуть не оторвал голову — та болталась как-то странно, но продолжала орать дурниной. Гоголь поднимался с прокушенной до крови губой. Вставал колченогий Штепсель — глаза дикие, рожа в блевотине. Бросились, не сговариваясь, в последний и решительный бой — словно зомби без чувств и разума! Глеб без усилий их разбросал, потоптался по стонущему Гоголю, но остерегся ломать грудную клетку. Впечатал Штепселю «бланш» под глазом. Обгоревший Чебурашка получил короткую, но яркую затрещину — и рухнул в костер. Брызнули зола и искры. Он визжал, как сверло, вгрызающееся в бетон, пытался выбраться из западни, но конечности разъезжались, и он снова гремел в кострище.

— Как насчет капли милосердия? — как-то надтреснуто поинтересовалась Анюта.

Глеб спохватился — да, разумеется! Дело сделано, он не садист. За ногу вытащил Чебурашку из костра (уши тоже неплохо обгорели), бросил на траву. Обернулся — кому еще требуется милосердие? Гоголь отползал, смотрел на него со страхом. С ненавистью таращился заплывшим глазом Штепсель. Но захныкал, начал защищаться руками, когда он сжал кулак.

— Вообще-то вас предупреждали, парни, — грустно вымолвил Глеб, покосившись на окаменевшую девушку (теперь точно решит, что он зверь). — Сами виноваты. А теперь внимание, господа. Перед вами офицер спецназа федеральной службы. Мы находимся в зоне повышенной террористической опасности. Если кто-то из вас после курса интенсивной терапии решит продолжить глупости, то урок повторится. А потом придут мужчины с серьезными лицами работников спецслужб, и остаток вашей растительной жизни вы проведете за решеткой. Так что решайте сами. Рекомендую перестать прожигать жизнь, устроиться на работу и попытаться влиться в общество. Ну, пока, чудилы! — Он с презрительной ухмылкой обозрел лежащих: — Приятного аппетита, много не пейте. Пойдем, дорогая, — повернувшись к девушке он взял ее за руку.

— Господи… — выдохнула Анюта, когда они свернули за скалу и затихли стоны. — Кажется, я начинаю познавать темные грани твоей сущности… Так не хотелось видеть, как ты дерешься… Ты даже в лице не изменился, когда месил их в мелкий фарш…

— Это называется стрессоустойчивость, — объяснил Глеб. — Анюта, прошу тебя, не подумай, что я такой и есть. Я защищался — защищал тебя и себя. Ты видела их нож, понимаешь, что у этой публики ни морали, ни мозгов. Учить их можно единственным способом, другого не поймут. Не сделай я это, завтра пострадали бы другие ни в чем не виновные люди…

— Глупенький, я же все понимаю… — Она непроизвольно подалась к нему, обвила рукой за локоть, но тут же, смутившись, отстранилась. — Ты их не бил — воспитывал. Это не очень хорошие люди, боюсь представить, что было бы, попадись я им… И все же постарайся в моем присутствии поменьше орудовать кулаками, договорились? Пойдем, Глеб, будем делать вид, что ничего не произошло…

Они спешили выйти за пределы поселка. Анюта оборачивалась, облизывала пересохшие губы. Он успокаивал ее: нет повода для паники, эти побоятся мстить. Для начала им нужно вылечиться, а его отпуск к тому времени уже закончится. Анюта нервно смеялась: вот и познакомилась, называется, с мужчиной. Где-то Эдуард зубами клацает, вынашивает месть. Теперь эти три веселых гуся. Что дальше? Отпуск переставал казаться скучным.

Вечер действительно закончился мирно. Они вернулись в пансионат, прошлись по скверу. По территории бегала озабоченная Ольга Борисовна с телефоном в руке и бурчала под нос: как ей надоели эти перестройки, переделки, «улучшения», нагоняи от начальства! При Украине было проще — выживали сами, чиновникам плевать, денег не выделяли ВООБЩЕ, и, понятно, никто не спрашивал за их расходование. То-то она похудела на четыре килограмма… Сторож Федор Никодимович волок весла в сторону причала. Покосился на Глеба с Анютой, сморщил нос, мол, все понятно, бабы и рыбалка — понятия несовместимые. Глеб смастерил удрученную гримасу. Ладно, в другой раз. Они сходили на ужин, потом гуляли по вечернему пляжу. Анюта куталась в платок — дул бодрящий ветер. Приятное времяпровождение подходило к концу. «Пора», — вздохнула она. Глеб проводил ее до номера, немного постояли в холле — как-то враз оробевшие, смущенно отводили глаза. У него не повернулся язык позвать девушку к себе — понимая, что не пойдет, а отпугнуть может. Не та оказалась особа, с которой подобные вопросы решаются быстро. К себе она тоже не приглашала.

— Извини, Глеб, очень устала… — шепнула Анюта, отыскивая в полумраке его глаза. — Пойду спать, хорошо?

— Конечно, Анюта, — как можно непринужденнее улыбнулся он. — Все хорошо, завтра утром увидимся…

— Боже правый, я совсем забыла… — Она в расстройстве схватилась за голову. — Сразу, как приехала, купила две экскурсии: на завтра и на предпоследний день. Первая: Бахчисарай с одноименным фонтаном и ханским дворцом, а после обеда — Большой каньон в окрестностях Бахчисарая… Кто же знал, Глеб? В восемь утра за мной и соседкой заедет экскурсионный автобус из Судака… Буду только вечером, извини. Я могла бы тебя записать, но надо было сразу…

— Да все в порядке. — Он расстроился, но не подавал виду. — Появишься к вечеру — дай знать, поужинаем… Только сразу хочу предупредить — если при словах «Бахчисарайский фонтан» у тебя в голове рождается что-то грандиозное, то оставь свои надежды, чтобы потом не расстраиваться. Это всего лишь кранчик в стене…

Анюта тоже расстроилась — но не отменять же оплаченные удовольствия? Она поколебалась, прежде чем уйти, потом привстала на цыпочки и поцеловала его в щеку.

Глеб в глубокой задумчивости возвращался в номер. На освещении в пансионате экономили — суровое наследие «украинских» времен, какие бы деньги ни выделяли российские власти. В коридоре и холле горели маломощные лампы. У двери в номер мялся толстый парень, извлеченный Глебом из моря. Стукнул несколько раз в дверь, подождал и побрел к лестнице. Глеб проник в номер, растянулся на кровати и не заметил, как уснул. Спал он крепко, без сновидений, пока утром сквозь щелки в занавесках не пробрался солнечный зайчик и не стал нервировать…

Глава пятая

Весь следующий день тянулся замороженной сколопендрой. Время не шло — стояло на месте и даже пятилось. До завтрака его настигла заслуженная кара: толстяк подкараулил под дверью, начал рассыпаться в благодарностях, путая русские слова с украинскими. Совал деньги, уверяя, что это последние, других нет (от денег Глеб отказался наотрез). Звал к себе в гости в Черкассы, уверял, что русские и украинцы — братья навек. Кто бы сомневался. Только некоторые из «братишек» пару лет назад забыли свою историю и начали, словно юмореску, придумывать другую — и ведь ведется целая нация, гордится тем, чего нормальным людям положено стыдиться… Глеб объяснил ему, что все в порядке, разве уважаемый Петр на его месте не поступил бы так же? Разве люди не обязаны помогать ближним? Упитанный Петр энергично кивал, а потом, облегченно вздыхая, удалился с чувством выполненного долга…

Пансионат жил своей пресной жизнью. Несколько человек уехали на экскурсию, остальные томились на пляже и в номерах. Заработал кабинет водных процедур, «эффективного омоложения», и туда мгновенно стали записываться женщины. Снова бегала Ольга Борисовна, покрикивала на горничных, на садовника, и те тоже суетились, создавали хаос. Демонстративно зевал выспавшийся сторож, бродил по этажам со своим чемоданчиком. На пляже царила смертная скука. Глеб возлежал с сигаретой в шезлонге и лениво разглядывал отдыхающих, когда неожиданно мимо него прошел Эдуард в компании пышной моложавой особы. Он даже залюбовался — нашли друг друга, два сапога пара! Новая пассия Эдуарда устраивала, оба трещали, он шептал даме на ухо какие-то пылкости, а та томно закатывала глаза.

Время тянулось издевательски медленно. После обеда была сиеста, прогулка под скалу на дальний пляж, постоянные взгляды на часы. Мужчины на курортах тоже подвергаются преследованиям: кокетливые дамы пытались завести с ним разговор, завлечь в свои сети, интересовались, почему такой симпатичный мужчина проводит время в одиночестве. Глеб неизменно отвечал: «Работаю под прикрытием», и дальнейших вопросов не возникало.

Ближе к вечеру нервозность усилилась, он заперся в номере, мерил его шагами, мучительно пытался разобраться, что за чепуха с ним происходит. В раскрытое окно опять доносилась ругань директора Алябина, ответные выпады выходящей из себя Ольги Борисовны. Теперь она точно уволится, и пусть это «райское место» окончательно превратится в отстойник нищих и старперов! Глеб растянулся на кровати, закрыл глаза и, неожиданно для себя, задремал. Проснулся в ужасе — восемь вечера, уже стемнело, подходило к концу время ужина, и персонал скоро перекроет доступ к кормушке! Но есть не хотелось. В раскрытую балконную дверь донеслось урчание мотора. Он вскочил, выбежал на балкон и перегнулся через перила. За угол уходил экскурсионный автобус из Судака, доставивший туристов, проводивших время под Бахчисараем. Несколько человек входили в пансионат. Мелькнула знакомая фигурка…

Терпения хватило на пару минут. Глеб двинулся к двери — словно магнитом тянуло, — и тут в нее кто-то постучал. Его бросило в жар. Он облизнул пересохшие губы и открыл. На пороге стояла Анюта — такая же бледная, взволнованная. Даже в номер к себе не зашла, сразу бросилась к Глебу на второй этаж — пропыленная, с растрепанной головой, с сумкой, болтающейся на ремешке. Она вошла, задыхаясь от волнения, и сразу утонула в его объятиях. Глеб жадно целовал ее — лицо, шею, губы, которые она охотно подставляла. Внезапно девушка засмеялась и стала шептать:

— Господи… Господи… Как же я ждала этого часа… Зачем я поехала на эту чертову экскурсию? Весь день думала о тебе, ни о чем другом думать не могла… Представляла, что ты уже другую нашел, мучилась, смотрела на время… Господи, Глеб…

Продолжая обнимать ее, Глеб каким-то дальним уголком мозга сообразил, что дверь осталась открытой и каждый идущий по коридору может всунуть любопытный нос…

Все оборвалось внезапно, как качелями по голове! В номер действительно кто-то вошел и смущенно кашлянул. Анюта отпрянула, ничего не понимая, испуганно завертела головой. И Глеб не сразу очнулся. Какой-то незнакомый мужик — невысокий, с брюшком, с чемоданом и в рубашке, застегнутой на все пуговицы, — перевалился через порог, смущенно мялся на коврике, но уходить не собирался.

— Прошу прощения, э-э… граждане, виноват, что отвлекаю, но это номер 23?

— Нет! — рявкнул Глеб.

— Нет? — удивился мужчина, отступил назад и, выглянув за дверь, вперся взглядом в табличку с номером.

— Ну почему же? Тут ясно написано, что это 23-й… Прошу покорно простить, но меня направили сюда, сказали, что он двухместный, а занята только одна койка… Мне крайне неловко, но вынужден вас потеснить… Меня зовут Александр… Александр Сергеевич, гм… Я из Таганрога…

Никакого такта у человека! Не мог пошляться по этажу, посидеть в холле! Нет понятия о пресловутой мужской солидарности?

Анюта попятилась, стала покрываться пунцовыми пятнами:

— Я, наверное, пойду, Глеб… Боже, как стыдно…

Она уходила, он терял ее. Так вот он какой, крутой облом! Ну уж нет, не бывать этому!

— Милая, подожди… — зашептал он ей на ухо срывающимся голосом. — Не ходи к себе в номер, спускайся вниз, жди меня в сквере, я сейчас приду…

Она вырвалась, схватила с пола свою сумку и убежала. Глеб хмуро воззрился на мужика, вторгшегося в чужие владения. Какая беспардонность! Тот виновато ухмылялся, прокладывал дорогу к кровати, бросил под нее свой дурацкий чемодан! Мужик, вот какого, спрашивается, черта?!

— Нет, правда, мне очень жаль, но вы должны понять, это мой номер… — бормотал постоялец.

— Как же ты некстати, Александр Сергеевич из Таганрога, или как там тебя… — процедил Глеб и бросился собирать вещи.

Он выволок из-под кровати объемистую сумку, сорвал с кровати покрывало, скомкал, утрамбовал в сумку. Хватал какие-то полотенца, бросал туда же, бутылку с водой, затолкал куцую подушку. Спохватившись, метнулся к холодильнику, извлек шампанское Коктебельского винзавода (собственность пансионата, за дополнительную плату). Застегнул сумку на «молнию» и покинул номер под озадаченным взглядом постояльца. Шарахнулись какие-то люди, идущие по коридору. Он буркнул: «Извините» — и вылетел на лестницу. Только в холле опомнился, сбросил скорость. Но, выйдя на крыльцо, опять ускорился, скатился со ступеней. Слава Создателю! Анюта не убежала в номер, мялась на центральной дорожке. Он бросился к ней, обнял за талию:

— Все в порядке, милая, это небольшие издержки. Пойдем скорее на берег…

— Объявили эвакуацию? — недоуменно посмотрела она на его набитую сумку. Глеб нервно засмеялся, схватил ее под руку, и они направились в сторону пляжа. Но здесь плескались люди, доносились голоса. Не то, все не то! «Милая, пойдем дальше», «найдем уединенное местечко…» — прошептал он и потянул Анюту за собой. Она оступилась, ойкнула. Глеб, недолго думая, взял ее на руки и полез на каменную гряду. Анюта, смеясь, сползла с его рук и побежала самостоятельно. Они карабкались, отдувались, но не сдавались! Подходящее место нашлось довольно быстро — в нескольких метрах от воды. Берег подрастал, глыбы упирались в скалы, и у пролаза в маленькую пещеру имелась каменная площадка. От воды ее закрывал лохматый кустарник. Глеб сбросил сумку, расстелил покрывало, простыню, подушку — Анюта, глядя на это, давилась от смеха. Ай да мужчина, обо всем позаботился! В округе не было ни одной живой души. Они упали на покрывало, стащили друг с друга одежду. Натерпелись — дождались! Секс был бурным, страстным, с выбросом энергии и адреналина…

Потом они лежали, выжатые как лимон, и с изумлением смотрели на звезды, которые тоже смотрели на них с изумлением.

— Что я делаю… — потрясенно пробормотала Анюта, — А ведь в детстве была приличной девочкой…

— Это было нечто, — согласился Глеб. — Мне кажется, мы перешли все грани приличия.

— Да, стыдно, — призналась Анюта. — Теперь, как честная девушка, я просто обязана выйти за тебя замуж… — И засмеялась, чтобы не пугался раньше времени. — Прости меня, Глеб, на мне сегодня пыль крымских дорог и города Бахчисарая, в котором вторая достопримечательность после первой — большой цементный завод… Я чувствую себя, как обглоданная кошка…

Он молчал.

— Что-то не так? — Она приподнялась, стала отыскивать в темноте его смеющиеся глаза.

— Пытаюсь представить обглоданную кошку… А что касается грязи и пыли крымских дорог, то почему бы нам это не смыть?

Они сползли с камней, под которыми тянулась прибрежная тропа, и с наслаждением бросились в море, смывая пот. Обнимались в воде, целовались. Лежали в ласковой волне у самого берега, гладили друг дружку. Это было райское наслаждение.

Отфыркиваясь, вылезли на берег и снова забрались на свою площадку, где ворохом валялась их одежда. Анюта подложила под голову подушку и засмеялась, когда Глеб с торжественным видом извлек из сумки шампанское и недоеденную пачку печенья. О хрустальных фужерах он как-то не позаботился. Даже одноразовых стаканчиков не было! Но остальные признаки романтического вечера были налицо. Они пили шампанское из горлышка, шутили. Кружилась голова от алкоголя и избытка свежего воздуха.

Было хорошо. Но так плохо, что все хорошее быстро кончается! Опустела бутылка с вполне приличным игристым напитком. Анюта заползла ему под мышку, он укрыл их обоих простыней, выделил ей часть подушки.

— Спать хочу, Глебушка… — прошептала Анюта. — Я посплю немного, хорошо? Я ведь на экскурсии была весь день, помнишь? Устала как собака…

— Что скажешь о Бахчисарайском фонтане? — зарылся он носом в ее слипшиеся волосы.

— Ну, не фонтан, если честно… Но ты ведь предупреждал, так что я не расстроилась. Там нет даже кранчика… А вот Большой каньон очень понравился. Он не такой глубокий, как Большой Гранд каньон в Аризоне, но тоже ничего… Речушка по дну протекает, а в ней форель водится — живая, представляешь? Извини, Глеб, глаза слипаются, разбуди меня часов в шесть утра, хорошо?…

Она отключилась, засопела. Какое-то время Глеб боролся со сном, прижимая к себе спящую девушку. Отрешенно отмечал, как усиливается ветер, а вместе с ветром начинает волноваться море, которое плескалось почти под ногами. Прохлада пока не чувствовалась — дневное тепло еще парило в воздухе. Прежде чем уснуть, он поднял руку с часами и посмотрел на циферблат — почти одиннадцать вечера. Долго же у них продолжались любовные игрища…

Глеб проснулся среди ночи и не сразу взял в толк, где находится. Ветер гудел в скалах, забирался в расщелины. Девушка прижималась к нему, спала беспробудным сном. Кустарник защищал от ветра, дующего с моря, иначе давно бы околели. Анюта частично заползла на него, уткнулась носом в ложбинку рядом с ключицей. Комфорт под простыней сохранялся — нет в мире ничего приятнее тепла женского тела…

Он снова приблизил к глазам руку с часами. Начало второго. Ничего себе! Пора будить девушку и отступать к пансионату. Хмель давно развеялся, несерьезный напиток — шампанское. Но шевелиться не хотелось. Над головой возвышались скалы. Небо оставалось ясным, но с юга подбиралась какая-то перистая облачность. Она надвигалась очень быстро, заволокла луну, погрузив округу в синеватый мрак. Глухо накатывались волны. С площадки их не было видно. Но если привстать…

И вдруг он почувствовал что-то странное, какое-то тянущее чувство под ребрами. Словно не одни они здесь… Послышалось, как покатился камешек, заскрипела галька. Кто-то шел по берегу. Беспокойства не возникло — с какой стати, в Крыму хватает полуночников. Но Глеб все равно невольно напрягся, приподнял голову. Три человека шли по кромке прибоя друг за дружкой. Какие-то туристы, не иначе, все в брезентовых накидках, с рюкзаками за плечами. Они подходили ближе, по одному пропадали за кустарником и снова появлялись. Лиц не видно — темнота. Ну, прошли люди, и шут с ними, подумал Глеб, хорошо, что их с Анютой не заметили. Он реально не чувствовал тревоги — голова еще была тяжелая, в объятиях посапывала привлекательная женщина…

Несколько минут он лежал неподвижно, боялся ее разбудить. Рядом с Анютой было хорошо и спокойно — даже со спящей. Разбудишь — придется возвращаться, снова неуютный номер, а рядом какой-то мужик с лысиной…

Но прохлада уже лезла под простыню, тепло не удерживалось. Кожа девушки покрывалась пупырышками. Он собрался ее будить, как вдруг снова раздался хруст! Глеб затаил дыхание.

Компания возвращалась. Те же трое — в резиновых сапогах, в накидках. Они брели по берегу, ноги захлестывали волны. Не смогли пройти и решили пуститься в обход? Странные какие-то туристы… Их контуры едва прорисовывались в темноте, сливались с воздухом. Они приближались, но не делались четче. Глеб повернулся и случайно задел рукой пустую бутылку из-под шампанского! Она прокатилась, звякнула о камень. Мужчина, возглавлявший шествие, резко остановился. Глеб опять затаил дыхание. До чего неудобно, черт возьми… Облака сгустились, закрыли небо, погрузив округу в египетскую тьму. Двое других подошли к мужчине и тоже остановились. Что за мать его так, начали приглушенно переговариваться. Доносились отдельные слова. Говорили по-русски, но говор был южный, мягкий. «Нет тут никого, пошли, хлопцы», — заныл один. «А если даже есть? — подумал Глеб, — им-то что?» Мужчины подтрунивали над парнем из своей компании — вернее, над его девушкой, которая, похоже, была далеко не красавицей. Парень злился, советовал приятелю посмотреть на свою жену — «страшную, как смертный грех!» Вспыхнула перепалка, но смысл ее за ветром ускользал. «А ну, ша, обрадовались! Вперед, хлопцы, еще назад возвращаться. К Качу надо зайти, он тут, недалеко…» — утихомиривая их, встрял третий.

Незнакомцы тронулись в путь и вскоре скрылись из виду. Контрабандисты, что ли? Хотя какая разница? С равным успехом это могли быть туристы, рыбаки, кто угодно…

Нога затекла, и Глеб сменил позу. Анюта заворочалась и стала тереть глаза.

— Мама дорогая, холодно-то как… Что это? Где мы, Глеб?

— Хорошо хоть помнишь мое имя… — засмеялся он, а чтобы не обижалась, обнял за талию.

— Я все помню, — надула она губки. — Слушай, давай возвращаться, а то я околею…

Выбираться берегом очень не хотелось. Интуиция подсказывала, что между скалами должен быть проход на дорогу. В итоге они потеряли еще больше времени, обходя бочкообразные скалы, но все же вышли к проезжей части. Здесь не было такого ветра, и дрожь потихоньку прошла.

Когда добрались до пансионата, Глеб еще раз посмотрел на часы — было ровно два часа ночи. Они на цыпочках проникли в холл — сторож даже не вышел. Проводив Анюту до номера, Глеб поцеловал ее на прощание. И снова не могли оторваться друг от друга.

— Ты наваждение мое… — выдохнула Анюта. — И откуда ты взялся на моем жизненном пути? Разъедемся, и что я буду делать?

— Помозгуем об этом на досуге, — прошептал он. — Все будет хорошо, милая, спокойной ночи. Мы еще можем немного поспать. К сожалению, не вместе…

Глеб благополучно проспал завтрак. Идти на кормежку в десять утра было глупо — его бы поджидала закрытая дверь. Кто не успел, тот опоздал. Он просыпался несколько раз, снова засыпал. Окончательно очнулся в половине двенадцатого, украдкой следил, как сосед по номеру раскладывает свои вещи — на столе, на подоконнике. Забрался в шкаф, развесил рубашки, пристроил стопку трусов. «Засада, — с тоской подумал Глеб, — куда бы деться?» Запахло лекарством — мужик примостился на кровати и закапывал что-то в глаз из пипетки. Глеб скосил глаза — на подоконнике выстроилась целая шеренга разнокалиберных пузырьков. Видимо, Александр Сергеевич из Таганрога коллекционировал болезни.

— Доброе утро, хм… Вернее, уже день… — проговорил сосед, смущенно глядя на Глеба.

Он ничего не ответил, поднялся, почистил зубы и вышел покурить на балкон. Разгорался новый жаркий день. По аллеям сновали отдыхающие. С пляжа возвращались люди, бегущие от активного солнца. Анюты среди них не было. Спит, наверное, — при мысли о девушке губы непроизвольно расползлись в широкую улыбку. Он начал заново переживать минувшую ночь.

Память кувыркалась по хронологии. Холодная ночь, женщина, обвившаяся вокруг него, как лиана… Затем проявилась цепочка из трех человек, идущих вдоль берега. Возможно, не такие безобидные, как показалось ночью. Шли с востока на запад, по узкой намывной полосе. Несли тяжелые рюкзаки, и скорость передвижения была небольшой. Прошли в 1.13 ночи. Через семь минут подались обратно. Были на них рюкзаки? Глеб закрыл глаза, восстанавливая картину. Он задел бутылку, они остановились, насторожились. Зачем — если не делали ничего предосудительного? Из любопытства? Допустим. А ведь без рюкзаков они были! Налегке шли, не отдувались, и «горбы» за спинами не росли. Стало быть, в течение семи минут избавились от тяжелого груза, куда-то сунули и пошли обратно. На запад они бы далеко не ушли — пешая тропа там вскоре обрывается, встает сплошная стена скал. Дальше вдоль берега — только на лодке…

Все же контрабандисты? Или кто? По говору, местные — крымчане. Где там можно спрятать груз (и, видимо, успеть замаскировать) и пройти обратно через семь минут? Априори допускается, что шли к заранее обусловленному месту — то есть в наличии есть ориентир…

Сидеть в номере стало невмоготу, и он отправился на поиски Анюты. Засмеялся, увидев, как она стоит перед запертой дверью столовой, протирает заспанные глазки и недоуменно разглядывает табличку «Закрыто».

— Ты прямо как Винни Пух, — посмотрев по сторонам, приобнял он ее. — Когда время завтрака уже прошло, а время обеда еще не наступило… Значит, надо сходить в гости к Кролику. Милая, ты спишь еще дольше, чем я.

— Угу… — потерлась носом о его плечо Анюта. — Вернусь в номер, поклянчу у соседки — она хомяк, всегда что-то держит за щекой.

— Давай, — кивнул Глеб. — Встречаемся через двадцать минут на пляже под скалой. Возьми телефон.

Она почувствовала что-то странное и пристально всмотрелась в его загадочное лицо:

— Все в порядке?

— Все отлично. — Глеб поцеловал ее и зашагал в номер — готовить пляжную экипировку.

Что-то было не так. И в пансионате, и на дороге, по которой проносились машины. В парковочном кармане стоял пропылившийся «Опель». Из пассажирского окна высовывалась хмурая физиономия Эдуарда, провожала его тяжелым взглядом. Черт с ним, с Эдуардом. В окружающем пространстве все равно что-то было не так. Словно угроза зависла…

Глеб одолел триста метров по обочине, спустился к морю. Под наклонной скалой текла своя размеренная жизнь. Детишки строили из гальки крепостной вал, хныкала малышка в розовой шляпке, которую мама не пускала в воду. Загорали пенсионеры, взявшись за руки. Анюта еще не подошла. Он скинул бриджи с вместительными карманами, сделал заплыв до «условных» буйков. Когда вернулся и выбрался из воды, Анюта в своем приметном купальнике уже сидела в тени под скалой и смотрела на него очень задумчиво. Он подошел, пристроился рядом, комкая бриджи с телефоном.

— Хочешь сообщить пренеприятное известие? — печально спросила девушка. — Все, что с нами случилось этой ночью, было ошибкой, затмением, мы останемся друзьями… А этот незабываемый секс…

— Которым дружбу не испортишь, — улыбнулся Глеб и решительно замотал головой: — Вы — фаталистка, гражданка. Нет, дело в другом. — Он посмотрел по сторонам, придвинулся к ней: — Не уверен, что должен тебе об этом сообщать… Ты вчера спала, ничего не видела…

— Звучит таинственно, — подобралась Анюта. — Я что-то пропустила, пока спала?

— Просто прикрой меня. Я пойду в скалы дальше того места, где мы лежали. Нужно покопаться, кое-что поискать. Опасаюсь, что за этим местом могут следить. Если увидишь, что от пляжа кто-то идет к тем скалам, — кивнул он подбородком, — то немедленно позвони. Если увидишь в той местности еще каких-то людей — тоже позвони…

— Что ты ищешь? Глеб, рассказывай, что ты видел вчера ночью?

Он поколебался немного и все же рассказал о ночном происшествии. Правда добавил, что, возможно, история выеденного яйца не стоит. Но надо проверить. Загадочно как-то.

— Ну да, необычно, — согласилась Анюта, сморщив носик. — И что у них было в рюкзаках? О боже… — Глаза ее округлились. — Фрагменты человеческого тела? Это маньяки-убийцы?

— Надеюсь, до этого не дойдет, — натянуто засмеялся Глеб. — Давай не будем гадать. Зайди в море по колено и просто постой. Сделай вид, что с кем-то переписываешься в соцсети. Следи за скалами. Из воды тебе будет лучше видно…

«Конечно, ерунда, — уговаривал он себя, карабкаясь по прибрежным завалам и террасам. Но ведь что-то спрятали? Шли с рюкзаками, вернулись порожняком. Спрятали то, что позднее заберут другие и используют?» Он должен развеять свои опасения. Глеб обернулся через плечо. На пляже все было мирно. Пищала пузатая мелюзга, смеялись молодые люди, Анюта, стоя в воде с телефоном, щелкала по клавишам. Он перебрался через скопление камней, остановился напротив памятной площадки. Итого, семь минут, скорость средняя. Дойти до места, спрятать, замаскировать и через семь минут вновь пройти мимо этого места. Значит, до тайника не больше двух минут хода. Он брел по полосе прибоя, мысленно считая до ста двадцати. Забраться в глубь береговой полосы эти парни не могли, им не хватило бы времени. Значит, все рядом… Скалы громоздились вразброс, между ними — груды булыжников. Глеб сместился от берега, начал перебираться по камням, заглядывая во все щели. Должен быть ориентир — что-то видное, приметное даже ночью… Взгляд придирчиво сканировал неровности ландшафта. «Пешеходная зона» практически обрывалась, дальше скалы заползали в море. Какие-то лабиринты. Плиты, осколки расколовшихся глыб. Приземистая рельефная скала, напоминающая физиономию носатого уродца…

Он почувствовал холодок под лопатками. Это был прекрасный ориентир, все совпадало. Скала возвышалась особняком, была невысокой, с множеством уступов — не нужно быть альпинистом, чтобы ее покорить. Поднявшись к скале, Глеб обошел ее вокруг, вскарабкался на уступ, чтобы исследовать вершину. Угловатый «череп» уродца при ближайшем рассмотрении оказался с трещинами. Самая большая находилась в районе левого «уха» — какого-то сложного минерального нароста. Он перебрался на соседний уступ, подтянулся, чтобы сунуться в щель. Открылась впадина, заваленная камнями среднего размера. Подобные камни валялись под ногами, их было очень много… А под ними находится НЕЧТО. Он начал вытаскивать камни, сбрасывал вниз, стараясь не греметь. Вскрылся «схрон» — три рюкзака, тесно приставленные друг к дружке. Рюкзаки раздувались — их содержимое реально много весило. Внезапно Глеб начал волноваться, поняв, что наткнулся на что-то важное. Он осторожно потянул рюкзаки за лямки. Складывал их под скалу — на северной стороне, чтобы не засекли с моря. Пот струился ручьем, устал как собака. Каждый рюкзак весил не меньше пятнадцати килограммов. Словно чувствовал, что там находится — обращался, как с китайским сервизом. Начал осторожно распутывать завязки. У первого рюкзака, второго, третьего… Сбылись предчувствия — весьма «деликатным» оказался груз…

Вдруг на скалу легла тень, и Глеб, метнувшись в сторону, круто развернулся, занося кулак. Испуганно ойкнула Анюта, отпрыгнула… и упала бы спиной на острый гребень, не схвати он ее за руку!

— Ты что тут делаешь? — зашипел Глеб. — Я где сказал находиться?

— Прости… Прости, Глебушка… Никого не было, ты пропал из виду… Я должна была пойти, переживала за тебя. За тобой никто не следил… кроме меня… Что это, Глеб? — с каким-то недоверчивым страхом посмотрела она на содержимое рюкзаков. — Похоже на мыло…

— Это взрывчатка. Много взрывчатки. А еще детонаторы, взрыватели и пульты дистанционного управления… Отодвинься, Анюта…

Она попятилась, сползла с камня. Хорошенькое мыло! Каждый брусок взрывчатки находился в картонной упаковке. Бруски лежали плотно, без зазоров. Не меньше сорока килограммов смертоносного вещества. Глеб осторожно вытащил один, повертел. Латинские буквы на упаковке, номер серии, год выпуска — текущий, страна изготовления — Германия, фабрика взрывчатых материалов в городе Керслау… Взрывчатка под названием «Арбит», он слышал о такой. Этой штукой в странах НАТО заменяют тринитротолуол и IMX. Мощная, энергичная, взрывчатый состав с пониженной чувствительностью, то есть случайные подрывы фактически исключены. Можно бросать ее, стрелять в нее, резать, как колбасу, — ничего не произойдет. Наверное, не произойдет…

— Написано «Арбит»… — дрогнувшим голосом пробормотала Анюта и криво усмехнулась: — Без сахара, что ли… Глеб, и что это значит? Для чего она здесь?

— Да уж точно не рыбу глушить… — пробормотал он.

Ступор прошел, вари, горшочек! Это точно не браконьеры и не контрабандисты. Трое (назовем их местными «патриотами» или агентами «глубокого залегания») произвели в ночи закладку. В их планы входило только это. Опасный груз извлекут грядущей ночью, может быть, следующей (естественно, не днем), чтобы воспользоваться им по назначению. Это трое не были диверсантами, диверсанты еще придут. Украина кровно заинтересована в дестабилизации ситуации в Крыму. Человеческие жертвы только приветствуются. Что хотят взорвать? На большое расстояние не потащат — закладку делают в районе предполагаемой диверсии. Но здесь же натуральная дыра! В Новом Свете нет ничего значимого — скучный поселок. Единственный объект курортного назначения — пансионат «Береговое»… Он почувствовал, как волосы начинают шевелиться. Хотят взорвать пансионат вместе с обитателями? Но взрывчатки здесь столько, что здание, словно фургончик девочки Элли, взлетит на воздух, а то, что упадет обратно, будет лишь горкой строительных неликвидов!

Не слишком ли разгулялось воображение? Анюта, окаменев, сидела рядом на корточках и с суеверным ужасом смотрела ему в глаза. Еще и девчонку втянул в это дерьмо! Отдохнул, называется, перед тем как начать новую жизнь!

Надо было срочно перепрятать эту хрень! Анюта, кажется все поняла, тем более что он ставил задачу лаконично, ясно. Сидеть на месте, смотреть во все стороны и звонить при появлении посторонних (а самой спрятаться). Она бормотала, что обязательно поможет, что ей не хватало этих адреналиновых приключений, будь они прокляты! Он успокаивал: все в порядке, надо перепрятать взрывчатку, а потом вызвать специалистов.

Все три рюкзака Глеб оттащил под соседнюю скалу. Категорически запретил Анюте к ним прикасаться. Пытался утащить сразу два — не получилось, тяжело. Он же не трактор! Схватил один рюкзак, начал с ним пролезать между скалами и через пару минут подполз к обочине дороги, ведущей в Новый Свет. Перетащил рюкзак через дорогу, скатился в кювет, заросший травой, припустил к диким дебрям кустарника. И чуть не свалился в овраг, где догнивали ржавые останки грузовика. Грузовик был перевернут, гора железа поросла бурьяном. Видно, свалился с дороги много лет назад, и «ответственные лица» посчитали, что дешевле оставить его в овраге, чем вытаскивать. Это был идеальный ориентир. Люди здесь не ходят. Глеб втиснул рюкзак в щель под развалившимся капотом, передохнул немного и начал выбираться. Перебежал дорогу, углубился в скалы. За время его отсутствия на месте закладки ничего не произошло. Анюта сидела на корточках, тряслась, держа телефон, словно пистолет. Он ободряюще подмигнул ей — здорово живем, да? Схватил второй рюкзак. Следующая ходка тоже прошла успешно. Взявшись за третий рюкзак, Глеб посмотрел на Анюту и прохрипел:

— Уходи на пляж под скалу, я скоро буду. Веди себя, словно ничего не произошло, мы не знаем, кто тут в теме…

Последний рюкзак он тащил волоком — сил поднять уже не было. По обочине дороги шла какая-то молодежь — он чуть не уткнулся им в пятки, вылезая из кювета! Затаился, прижался к земле. Молодые люди никуда не спешили — шли по обочине, разминаясь прохладительными напитками. Девчонка форсила облегающим топиком и круглыми ягодицами, торчащими из символических шорт. Глеб терпеливо ждал. Наконец они свернули за поворот. Только начал выбираться, как из-за поворота показалась старая развалина тольяттинского автозавода. Прогрохотала мимо, обдав смрадом. «Молоко за вредность надо, — подумал Глеб. — А лучше пару бутылочек старого доброго кизлярского коньяка», — и потащил рюкзак через дорогу… Когда все было сделано, он искупался под уродливой скалой, смыл с себя пот, натянул шлепки, бриджи и поволокся на пляж.

— Глебушка, что это было, скажи? — бросилась к нему взволнованная Анюта.

— Милая, веди себя прилично, — пробормотал он, вытягивая ноги на горячей гальке. — Что бы ни замышляли, взрывчатку я перепрятал, так что использовать ее не смогут. Расслабься, Анюта, я все решу…

Трудно делать вид, будто ничего не происходит. Казалось, что все окружающие поглядывают на него с подозрением. Они вернулись в пансионат, Глеб отправил Анюту в номер, а сам в задумчивости слонялся по этажам. Заглянул к себе, поводил носом. Сосед отсутствовал! Заперев дверь, развалился на кровати и чуть не задремал, но тут же подскочил и схватился за телефон. Подполковник Аксаков — командир бригады морской пехоты, дислоцированной в Темрюке, — отозвался после четвертого гудка.

— Здравия желаю, Олег Юрьевич, — сказал Глеб. — Ничего, что я так неофициально? Вроде уволили меня… Это капитан Туманов, помните такого?

— Рад бы забыть, — проворчал комбриг. — Шучу, капитан. Помню и горжусь. К сожалению, ничем обрадовать не могу. Твое дело заглохло. Начали разбирательство по факту обстрела своих у Пальмиры, но все замяли. К тому же с Самохиным, по чьей милости ты загремел в опалу, случилась неприятность — из-за чего расследование и вовсе встанет. Его переехал собственный джип, который он забыл поставить на стояночный тормоз.

— Принял смерть от коня своего? — удивился Глеб.

— Да живой он, — фыркнул Аксаков. — Подумаешь, три тонны по ребрам. Только неизвестно, выйдет ли когда-нибудь из комы… Ты сейчас где? Свыкся с «гражданкой»?

— В Крыму, Олег Юрьевич.

— Ну-ну, решил поиздеваться над стариком, который три года не видел отпуска? Вот тоже плюну на все, уеду с котом в Простоквашино…

— Вам нельзя, — усмехнулся Глеб. — Вам Родину защищать надо, которой постоянно что-то угрожает. Кстати, насчет угрозы Родине, Олег Юрьевич…

Он коротко и ясно доложил обо всем и закончил фразой:

— Это не шутка и не розыгрыш, товарищ подполковник. Замаялся таскать эту гадость. В местные правоохранительные органы сообщать не хочу. В лучшем случае они все испортят. В худшем — в их рядах окажутся люди, работающие на спецслужбы из бывшей, хм, братской республики. Наш козырь: враг не знает, что нам известно о закладке. ПОКА, во всяком случае, не знает. Если все провернуть быстро, диверсантов можно схватить с поличным. Они придут в одну из ближайших ночей.

— Ну, ты и нагородил, капитан! — ужаснулся подполковник. Размышлял он недолго — умел мыслить нестандартными категориями. — Хорошо, капитан, я понял тебя. То есть ты полагаешь, что готовится крупный террористический акт…

— И кроме пансионата, в котором я живу, таким количеством арбита взрывать здесь нечего, — сказал Глеб.

— Я понял тебя, Туманов. Ты — молодец! Наше ведомство — по другим делам, но есть люди, которые обязаны реагировать на подобные сигналы. И научились делать это быстро. У меня есть выход на Службу по борьбе с террором, думаю, что обойду лишние вопросы и бюрократические проволочки… Твоя задача, Глеб, — окопаться на господствующей высоте, откуда ты должен все видеть, а тебя не должны видеть, и наблюдать за местом закладки. Вероятно, в ближайшее время никто не придет, но как знать… Несколько часов ты обязан потерпеть. Жди звонка, держи телефон заряженным…

— Я понял, товарищ подполковник, не маленький.

— Найдешь там в своих райских садах господствующую высоту?

— Найду, Олег Юрьевич…

Глеб отключил телефон и кинулся собираться. Некстати, конечно, но присутствовал момент удовлетворения: он снова в деле…

Глава шестая

Раскрутился маховик, завертелись невидимые глазу процессы. Федеральную службу по противодействию террору известили уже через несколько минут. Комбриг Аксаков связался со старым приятелем в УФСБ по Крымскому региону, тот немедленно рапортовал своему начальству, начальство позвонило на Лубянку. Чекисты, недолго думая, переправили горячую новость в неприметное здание на Кузнецком Мосту — в другую, не такую раскрученную, но не менее влиятельную федеральную службу. Начальство последней связалось с Управлением специальных мероприятий, руководимым генерал-майором Кашариным. Последний тоже не стал тянуть резину — спустил информацию своему заместителю полковнику Панькову, который практически всегда находился на рабочем месте.

— Дело серьезное, Эдуард Романович, — сказал генерал. — Надеюсь, информация верна и мы не играем в «испорченный телефон». Ее источник — некий капитан морской пехоты Туманов, недавно, кстати, уволенный за рукоприкладство в отношении старшего по званию. Информация об этом товарище в данный момент проверяется, но реагировать надо немедленно. Сорок килограммов арбита — это не коробка с пистонами. На кону десятки жизней, не говоря уже о перспективах курортного сезона в Крыму, сорвать который мы не можем. Как там твоя группа «Ягуар»?

— Майор Репнин женился четыре дня назад, — ухмыльнулся Паньков, — но, думаю, это не повлияло на его умение решать поставленные задачи. Я понял, товарищ генерал-майор, через несколько часов группа будет на месте. Разместятся в Новом Свете — надо провентилировать поселок на предмет явочной хаты. Необходима постоянная связь с этим… как его… бывшим морпехом Тумановым…

А «этот, как его, бывший» уже несколько часов изнемогал на солнцепеке. Скалу, похожую на бочку, он заприметил давно. С одной стороны она была обрывистой, как и положено скале, с другой — направленной к дороге — представляла череду террас и уступов, в которых из трещин подрастала трава и мелкие неприхотливые кусты. На вершине тоже было где спрятаться. Глеб «куковал» там уже четыре часа. Хорошо, хоть не забыл крем от ожогов. Со скалы просматривалась дорога у него за спиной — она петляла по прибрежной гористой местности. Виднелись окраинные домишки Нового Света, будка тамошней подстанции. С обратной стороны — угол пансионата. Море как на ладони — прозрачное, чистое, испещренное солнечными бликами. И та самая скала — гори она синим пламенем! С вершины просматривались все каменные лабиринты вокруг места закладки, даже трещина, где были спрятаны рюкзаки со взрывчаткой. К скале никто не подходил. Виднелась часть пляжа, головы купальщиков в воде. Вот показались двое — мужчина с женщиной. Глеб напрягся. По комплекции мужчина смахивал на Эдуарда, получившего отставку от Анюты. Женщина — на его новую пышнотелую пассию. Оба были в кричащих купальных костюмах. Мужчина энергично жестикулировал, женщина смеялась. Они шли по берегу, добрались до того места, откуда начинались дикие ландшафты. Мужчина что-то предложил, женщина подумала и покачала головой. Явно не любительница секса в подозрительных местах. Пара повернула обратно. Потом от западного мыса отделилась моторная лодка. Она уверенно шла, разрезая волну, в акваторию пансионата. Умолк мотор, лодка остановилась недалеко от каменного острова — напротив скалы со «схроном». В посудине находились двое. Волны сносили лодку к берегу, казалось, что сейчас ее вынесет на камни. Но снова заработал мотор, забурлила вода под кормой. Суденышко задрало нос и устремилось вдоль берега на восток…

Не успел Глеб немного расслабиться, как за спиной покатился камень, и он приготовился к прыжку — но нет, все в порядке, это была Анюта. В трико, спортивной футболке, кедах — она с пакетом уверенно взбиралась на скалу, а когда оказалась на вершине, не стала маячить одиноким столпом, села на корточки. Ему доставляло удовольствие смотреть на нее, когда ее долго не было, он начинал нервничать.

— Анюта, зачем? — зашипел Глеб для порядка, хотя на самом деле был рад. — Я и так себя чувствую беззащитной хрупкой девушкой, еще за тебя должен переживать…

— Ладно, не бурчи. — Она вытащила из пакета бутылку газировки, пару яблок, мясную нарезку в вакуумной обертке. — Поешь лучше, а то сидишь один, как гордый орел на вершине Кавказа.

Он подполз к ней, чтобы поцеловать, Анюта охотно ответила на поцелуй.

— Соскучился, что ли? А я-то думаю, откуда у парня в глазах эта славянская грусть? Нет уж, дорогой, — она отстранилась, — ты парень с творческим подходом к сексу, но давай подождем до лучших времен.

— И не думал даже, — обиделся Глеб.

— Думал, думал, мужчины всегда об этом думают. Даже те, кто мнят себя «беззащитной и хрупкой девушкой». Ешь, Глеб, а я пойду. Похожу вокруг пансионата, понаблюдаю. Надеюсь, скоро все закончится.

— Будь осторожна, — предупредил он. — Заметишь неладное — сразу звони. Тихо в «Береговом»?

— Как-то даже очень тихо. Дело к вечеру — народ поголовно на пляже, ловит последнее солнце. Садовник выкорчевывает старые кусты. Директор снова ругается с администратором. Сторож — с кухаркой, у которой сломалась плита, и она почему-то решила, что этот замордованный пенсионер — служба ремонта. Адель нашла себе мужчину, представляешь? Весь вечер воркует с ним на террасе. Судя по выправке, он старый белогвардейский офицер, а по глазам — плутоватый мошенник. Ничего, Адель не первая, кого на курортах разводят на секс и деньги. Ей это даже нравится… Тебя искал твой сосед.

— Зачем?

— Сказал, что хочет поменяться с тобой кроватями — твоя стоит у окна, а его — в углу у туалета. Он сказал, что купил путевку еще в апреле, поэтому имеет право выбирать.

— А ты?

— Я не возражала, — пожала плечами Анюта. — Какое мне дело до ваших мужских отношений? Только предупредила его, что ты чемпион Магаданской области по боксу, а недавно выписался из закрытой больницы, где лечился от невроза, и подумываешь записаться на курсы управления гневом, поскольку выходишь из себя, когда встречаешь низкорослых лысых толстяков.

— Спасибо, милая, отстояла мою кровать, — поблагодарил Глеб. — Признайся, ты это сделала специально, чтобы он навсегда сбежал из номера?

Анюта не успела ответить, так как в этот момент у Глеба сработал телефон. Он прижал палец к губам, ответил на вызов.

— Несешь службу, капитан? — прозвучал строгий голос комбрига Аксакова.

— Стараюсь, товарищ подполковник. Пока к месту закладки никто не подходил.

— Переключаю линию — с тобой хотят поговорить. Удачи, капитан.

В трубке что-то щелкнуло, затем раздался деловитый мужской голос:

— Капитан Туманов?

— Слушаю вас.

— Это майор Репнин, командир группы спецназа «Ягуар» Управления специальных мероприятий федеральной службы по противодействию террору. Моя группа находится в Новом Свете. Опишите место, где вы находитесь и куда вы спрятали взрывчатку.

Глеб описал — лаконично, но точно.

— Отлично, — сказал собеседник. — Вы уверены, что это лучшая точка для наблюдения?

— Думаю, да. Нужно лишь поменьше высовываться…

— Хорошо. Сейчас к вам подъедут, сменят на посту. За «схроном» устанавливается круглосуточное наблюдение. Выйдете на дорогу, сядете в машину — это серый джип «Тойота Фортунер», — водитель привезет вас в Новый Свет, мы должны поговорить.

— Я понял, — откликнулся Глеб. — Жду, майор.

Он отправил Анюту в пансионат, не забыв поблагодарить за еду и заботу. Инструкции категоричные: из номера не выходить, с посторонними не разговаривать, в случае опасности бить во все колокола. Она неохотно удалилась, одарив его на прощание чувственным поцелуем.

«Сменщик» прибыл через десять минут. За кустами на дороге поурчал двигатель и затих. Этот парень был настоящим невидимкой! Пару раз мелькнуло что-то за камнями, потом раздался шорох, и на скале возник поджарый мужчина среднего роста и среднего возраста. Защитная майка, защитные брюки свободного покроя — в этой одежде он сливался с антуражем. Мужчина нес сумку — вытянутую, похожую на чехол для ружья или скрипки.

— Шезлонг, — пошутил он с улыбкой, перехватив любопытный взгляд. — Не лежать же голым пузом на камнях. Шучу. Прапорщик Жилин. Федор, — протянул он загрубелую руку, Глеб пожал ее, тоже представился. — Показывайте свой объект.

Несколько минут они лежали, распластавшись, на вершине. Жилин разглядывал скалу в небольшой бинокль. Потом стал осматриваться.

— Да, Глеб, пожалуй, вы правы с этой «галеркой». Лучшего места не найти, если, конечно, нет желания вступать в рукопашную. Спускайтесь вниз, на дороге вас ждет машина. Надолго не задержат, не волнуйтесь. Вы свою задачу выполнили, спасибо.

— Хорошо. По правде, надоело жариться на этом солнцепеке. Вопрос позволите, Федор? Мне кажется, следить — это мало. Диверсант заберется в тайник, все поймет — успеет скрыться, пока вы спуститесь со скалы. А если их будет двое или трое?

— Вы не волнуйтесь, — улыбнулся Жилин, — мы знаем, что делать. С этой минуты ситуация переходит под контроль спецназа. Удачи вам.

— И вам, — кивнул Глеб и начал отползать к краю скалы.

Через пару минут он, отряхиваясь, выбрался на дорогу и сразу увидел на обочине семиместный «Фортунер». Из окна водителя выплывали завитки табачного дыма. Он открыл дверь и сел рядом на переднее сиденье. Этот парень меньше всего походил на защитника Отечества, скорее, на мужчину «с биографией». Плотный, мускулистый, в обтягивающей тенниске и полностью лысый. На шее висела толстая золотая цепь. Впрочем, глаза у парня были не злые. Он выбросил сигарету и добродушно улыбнулся:

— Будем знакомы, прапорщик Алексей Капралов, — и сунул для приветствия мозолистую длань с короткими пальцами.

Ехали несколько минут. Промчались через поселок, поднимая пыль — мимо шеренг пирамидальных тополей и кипарисов. На западной окраине Капралов свернул в неприметный переулок и въехал во двор, окруженный непроницаемым забором. Ворота закрыл светловолосый молодой паренек в штатском. Представился лейтенантом Балабанюком, когда Глеб покинул машину. Он выглядел каким-то сонным, заразительно зевал. Подошел еще один — осанистый, темноволосый, буркнул, сунув руку:

— Амбарцумян, — и тут же принялся воспитывать Капралова, который куда-то ушел, забыв выгрузить личные вещи бойцов.

— С командира спрашивай, — огрызался Капралов, — он тут всеми заведует, и даже мной…

На крыльце приземистого строения появился невысокий скуластый мужчина и небрежно козырнул:

— Капитан Рудницкий. В хату проходи, привет.

Внутреннее убранство базы спецназа не отличалось опрятностью. Видимо, тут не было постоянных жильцов. Минимум мебели, пыль.

Все правильно, в каждом населенном пункте должна быть подобная точка, поделенная между ведомствами (пусть даже ее не используют). Нужно содержать, выделять средства, но оно того стоит. С кушетки поднялся сравнительно молодой осанистый голубоглазый мужчина, отложил планшет с картой района и представился:

— Майор Репнин. Можно без сложностей — Вадим. Вы вроде не на службе, капитан? — пожал он Глебу руку и, как-то виновато обозрев «апартаменты», предложил: — Присаживайтесь… хоть на кушетку. С мебелью, как видите, туго.

— Ничего, постою, — отмахнулся Глеб. — Вы быстро прибыли, Вадим. Думал, всю ночь на скале проторчу.

— Так Крым же, — ухмыльнулся, входя в комнату, капитан Рудницкий. — Не какой-нибудь солнечный Биробиджан. Спешите побывать в Крыму, дорогие россияне!

— А то скоро мощная украинская армия выбьет ненавистных оккупантов, вернет полуостров под прямое правление Киева, и тогда хрен сюда приедешь, — поддержал его Репнин, и оба засмеялись.

— И много вас прибыло? — поинтересовался Глеб.

— Вы всех уже видели, — сказал Репнин. — В группе шесть человек, включая вашего покорного слугу. Без дополнительных спецсредств, в базовой комплектации, так сказать. Есть еще пара саперов из симферопольского Центра. Почему интересуетесь, капитан?

— Соображения имеются, — пожал плечами Глеб. — Намечается громкая диверсия, но где гарантия, что она намечается одна, что подобные закладки не произведены в других местах? И там им повезло — не нашлось загулявшего офицера морской пехоты, ставшего свидетелем…

Офицеры переглянулись, на лицах отразилась досада — подтверждение, что похожая мысль посещала и их.

— Мало вас, мужики, — вздохнул Туманов, — сердцем чую, мало.

— Ладно, морпех, не порть настроение, — поморщился Репнин. — Будем считать, что это стандартная ситуация. Несколько наспех подготовленных украинских диверсантов, которые уже проникли в Крым и движутся на явочную базу, несколько фанатиков из числа местных радикалов…

— Парочка агентов госдепа, — зевнул Рудницкий.

— Надеемся, ты ничего не перепутал, капитан, — улыбнулся Репнин, — иначе сдерем штраф за ложный вызов. Ладно, предлагаю собраться и сосредоточиться. Попытайтесь еще раз вспомнить вчерашнюю ночь. Что именно вы видели?

Глеба никто не торопил, давали собраться с мыслями. Их было трое, мужчины, скорее молодые, чем старые. На 90 процентов — жители полуострова, но проживают в другом районе, поскольку из разговора явствовало, что их ожидает дальняя обратная дорога («Лучше бы казенный дом», — проворчал Рудницкий). Из разговора, прерываемого ветром, он уловил имена Виталя, Антоха, Зубач (последнее — не то фамилия, не то погоняло). Люди неопытные, явно гражданские — бывалые не стали бы обращаться по именам. И задача у них была несложная — схоронить взрывчатку в обусловленном месте. Собирались к какому-то Качу — он должен был увезти их обратно. Тоже неясно — прозвище, фамилия? Куда обратно? В подслушанном разговоре не было полезной информации — обычный треп о бабах, мелкая ссора. Следов на берегу, разумеется, не оставили — все смыло волной.

— Расспросить у местных, не видели ли в районе посторонних? — предложил Рудницкий.

— Без толку, — отмахнулся Репнин. — Ну, встречали, а дальше? Эти ребята больше не появятся — так, мелкий обслуживающий персонал. Надо ждать гостей крупнее. Есть другие соображения, Глеб?

— Повторяю, есть резонные опасения, что закладка не одна, — настаивал Глеб. — Крым большой, хохлам нужен шум и жертвы. Во-первых, запугать россиян, во-вторых, поднять себя в глазах заокеанских партнеров. Дабы не думали, что плакали их денежки. Сильно распыляться они не будут, но пару объектов для ликвидации точно подберут. Найденная взрывчатка — сюрприз для пансионата «Береговое». Других объектов здесь нет. Им нужно пронести груз в пансионат, распределить по подвалу в чувствительных местах строительной конструкции. Значит, кто-то в пансионате работает на них. Он в курсе. Нужно выяснить, кто это — сотрудник персонала или отдыхающий.

— Не думаю, что это приоритетная задача, — возразил Репнин. — Взрыва уже не будет — вашими молитвами, Глеб. Нужно взять диверсионную группу, сделать шоу из их признательных показаний, предъявить всему миру «звериный оскал украинских спецслужб»… А от них узнаем и о крымских «патриотах», и о тех, кто сотрудничает с ними в пансионате…

— И о парочке агентов госдепа, — снова зевнул Рудницкий.

Майору поступил входящий вызов. Он отозвался, выслушал доклад. Удовлетворенно хмыкнул:

— Хорошо, Семеныч, я все понял, спасибо. — Отключив телефон, посмотрел на Глеба: — Саперы без шума извлекли взрывчатку из-под вашего грузовика, вывезли на пустырь за городом, где и осмотрели. Это действительно арбит, мощное взрывчатое вещество. Основные компоненты — динитроанизол и нитротриазолон. В отдельных упаковках — взрыватели и детонаторы. Взрыватели ловят сигнал на расстоянии десяти километров, то есть вызвать детонацию могли бы из любой точки района… Хм, спасибо, Глеб, вы действительно проделали неоценимую работу.

— Не будем применять к вам штрафные санкции, — пошутил Рудницкий. — Может, еще и наградят со временем.

— Теперь возвращайтесь в пансионат, живите нормальной жизнью. Сможете пройти пешком пару километров? Вам не стоит больше «светиться» в нашей компании. Взрыва не будет — сами понимаете. Диверсантов ликвидируем собственными силами. Если попадете под наблюдение посторонних… уверен, как боевой офицер, вы сможете позаботиться о безопасности себя и окружающих. Счастливо, Глеб, — протянул руку Репнин. — Запомните мой номер. — Он продиктовал несколько цифр и добавил: — Если будет что-то непредвиденное, сразу звоните. Но должен предупредить, что во время работы телефоны отключаются. Тогда пишите письма, — дружелюбно улыбнулся майор.

Солнце рухнуло за горизонт, когда Глеб добрался до пансионата. Состояние, словно он неделю разгружал вагоны с ядовитыми ядерными отходами. Природа погружалась в белесый полумрак. На парковке у здания стояли машины. С пляжа за скалами еще доносились крики, играла музыка. Эти люди даже не догадывались, от чего их избавил безвестный постоялец из 23-го номера. Но на газетные полосы Глеб не планировал. Хотелось покоя, долгожданную женщину под боком. Он звонил ей четверть часа назад, выяснил, что все в порядке. На ужин не собирался — зашел в Новом Свете в местное сельпо, приобрел кое-что пожевать — попутно обнаружив, что денег мало, даже когда их много. Сами, что ли, усыхают? На кухне заведения царила деловая атмосфера, материлась беспардонная кухарка тетя Глафира. В столовой отдыхающие стучали ложками и вилками, оттуда доносился равномерный гул.

Он поднялся в свой номер, где обнаружил удивительную вещь: номер был пуст. Сосед отсутствовал. И не просто отсутствовал, а вместе с соседом отсутствовали его вещи! Их как корова языком слизала. Он недоверчиво прошелся по номеру, заглянул за штору, изучил санузел. Уселся на кровать и задумался. А был ли дядя? А было ли все, что было? Может, переутомился на войне и после, стоит подлечиться в каком-нибудь приличном дурдоме?

Глеб спустился вниз, отыскал помощника администратора — молодого глянцевого мальчика. Задал несложный вопрос: некий Александр Сергеевич из Таганрога, проживавший в 23-м номере, — он плод воображения или реально существующее лицо? Попросил перевести в другой номер — оттуда как раз съехала пара, — объяснил мальчик. Чем-то не понравилось ему в 23-м, умолял, пытался всучить коробку конфет… Давясь от смеха, Глеб отправился на первый этаж к Анюте. Она открыла дверь, испустила облегченный вздох и рассмеялась:

— Проходи, только ненадолго. Соседка в столовой, сейчас придет…

Она не успела договорить, он уже сжимал ее в объятиях, целовал, как будто дюжину световых лет не видел и очень соскучился.

— Подожди, — отстранилась Анюта. — Расскажи, как ты съездил в Новый Свет? Все в порядке? Мы в безопасности?

— Да, наши в городе. Познаем и покоряем мир, называется. О развитии событий будет сообщено дополнительно, — улыбнулся Глеб.

— Какая потрясающая информативность, — похвалила Анюта. — Ты прирожденный чекист.

— Ну да, умному человеку всегда есть о чем помолчать. Успокойся, девочка, опасность миновала. Далее будут работать самые компетентные в стране органы. Надеюсь, они поймают злодеев. Подожди, а почему ты не пошла на ужин?

— Не могла, Глеб. Тебя ждала, кусок бы в горло не полез…

— Собирай вещи, — вдруг решительно проговорил он, подталкивая девушку в номер. — Я не шучу, собирай. Бери все необходимое на один-два дня — минимум одежды, крем от загара, зубную щетку. Ты переезжаешь ко мне, сосед съехал. Надеюсь, не подселят такого же. Запремся, никуда не будем выходить, и пусть только попробуют указать нам наше место… Анюта, милая, не тормози, пошли скорее, а то сейчас твоя соседка придет. Поедим у меня — я закупил все необходимые деликатесы, включая витамины…

— Обалдеть… — восхищенно бормотала Анюта. — Мы будем жить вместе, как взрослые люди?..

Они провели прекрасную ночь. Она разительно отличалась от предыдущей ночи. В ней было меньше романтики, ее не наполняли звездное небо и рокот прибоя. Но и камни не мяли бока, не пугал порывистый ветер. И самое положительное — их этой ночью не взорвали. Пансионат стоял на месте, скрипели соседи за перегородками, по коридору кто-то шлялся и бубнил — словно заучивал иностранные слова. В номер робко заглядывало солнце, ветерок пробирался сквозь приоткрытую балконную дверь.

Глеб очнулся, когда было уже одиннадцать, ничего удивительного, если уснули в четыре! Анюта мирно посапывала, пристроив руку ему на грудь. Он полюбовался тем, что выглядывало из-под простыни (выглядывало немного), сполз с кровати и побрел на балкон, обмотавшись полотенцем. Вокруг пансионата перемен не наблюдалось — не считая небольшого искажения пространственной геометрии. По скверу с радостными воплями носилась малышня — чье-то светлое будущее. Директор Алябин ругался с незнакомым мужиком. Этот тип опять был зол, как уссурийский тигр. Махал руками, ругался — слабый ветерок доносил сложные «лингвистические» обороты. Видимо, филолог по диплому.

С моря доносился привычный гул, крики чаек и отдыхающих. Настроение приподнималось. Что может быть лучше мира во всем мире? Глеб на цыпочках вернулся в номер, шмыгнул в ванную, пустил тонкую струю, чтобы не шуметь.

— Эй, ты здесь? — донесся до него слабый голос.

— Угу… — Рот был набит зубной пастой.

— Стесняюсь спросить… — откашлялась Анюта. — Тебе чего-нибудь хочется при виде обнаженной женщины?

— Смотря какой, — возник он в проеме с полотенцем. — Бывают такие, что сразу хочется их одеть… — и прошептал потрясенно: — Господи, но ты не из их числа. Ты дьявол, соблазнительница…

Бросил полотенце, устремился к кровати. Она засмеялась, обвилась вокруг него, и они куда-то покатились…

Миновал еще час. Наконец сердцебиение унялось, и удалось взглянуть на мир осмысленным взглядом. В столовую можно не ходить. В холодильнике оставались продукты, не считая недопитого вечером шампанского.

— Шампанское по утрам… — Анюта задумчиво почесала переносицу, глядя, как он стоит у холодильника, гипнотизируя бутылку.

— Да, я помню, — кивнул Глеб, — тоже смотрел этот фильм. Где стаканы, моя дорогая леди?

Выпить и позавтракать не успели, потому что включился телефон. Невыносимая пытка — перебираться из одной реальности в другую.

— Прошу простить, если нарушил мирное течение вашего отдыха, — сказал относительно знакомый голос, — но, поскольку вы, Глеб, имеете отношение к делу, было бы несправедливым не поставить вас в известность.

— Представьтесь, сэр…

— Ах да, — засмеялся собеседник. — Вы недавно проснулись или просто отключили мозг. Со мной такое тоже бывает. Майор Репнин…

— Простите, Вадим. Богатым будете.

— Быстрее бы уж… В пансионате без происшествий?

— Насколько знаю, да. Вам удалось поймать диверсантов?

— Сегодня не приходили, гм… По правде сказать, минувшей ночью на их появление особо и не рассчитывали. Они не могут здесь возникнуть по мановению волшебной палочки. Засылка в тыл не терпит суеты и скоропалительности. Подождем до следующей ночи. Возможно, будет еще и третья…

— Да, я понимаю. Сочувствую, Вадим…

— Но я хочу сообщить о другом. Ваше предположение о второй закладке оказалось верным. К делу подключились Служба внешней разведки, ГРУ Генштаба, внесли свою лепту доблестные чекисты… В общем, напрягли практически всю киевскую агентуру, окопавшуюся в украинских силовых структурах. Люди трудились весь вечер, всю ночь. Извлекалась любая информация о готовящихся в Крыму диверсиях. Помог один «крот», окопавшийся около СБУ… впрочем, неважно, где он окопался. Хохлы все насмерть засекретили, но это же глупо, согласитесь, — разве можно что-то утаить от русской разведки? Много не выяснили, но хоть что-то. В ближайшее время планировалось совершить две диверсии: подорвать некое курортное заведение и опоры линии высоковольтных передач — нарушить энергоснабжение Симферополя. Этой информации оказалось достаточно. Все линии известны, имеются схемы, чертежи. Сработали четко. Приняли решение использовать беспилотники с аппаратурой обнаружения складов, арсеналов, «схронов» со взрывчаткой. На небольшой высоте аппаратура работает вполне качественно. На военные аэродромы пришло распоряжение. Поделили зоны ответственности. Эти штуки устроены так, что даже на приличной скорости сканируют каждый метр земли на глубине до трех метров. Вряд ли кто-то станет прятать глубже. К трем часам ночи обнаружили закладку недалеко от опоры нового энергомоста — примерно в 60 километрах к востоку от Симферополя. Больше — нигде. Местность безлюдная. Примерно сорок килограммов той же самой взрывчатки. Мощности хватит обвалить опору и повредить соседние. Убыток колоссальный. Столица Крыма на две недели осталась бы обесточенной. Бойцы уже заняли там позиции. Пока все тихо.

— Можно предположить, что работать будут одновременно…

— Мы тоже так считаем. Согласно полученной от «крота» информации, тянуть с диверсиями СБУ не станет, все может произойти уже сегодня ночью.

— Вам не кажется, Вадим, что эта публика перенимает повадки исламских террористов? Убить как можно больше людей, и неважно, что они ни в чем не виноваты.

— Мы сталкивались с этими парнями, — отозвался Репнин. — Они охвачены ненавистью. Убей русского — неважно, кого: женщину, ребенка. История простит, а НАТО прикроет. У фашистов к славянам было меньше ненависти, чем у этих «демократов» к россиянам. Им вбили в головы, и они свято верят, что все несчастья Украины исходят от России. Дай им волю, они бы передвинули Россию на Северный полюс. На полном серьезе обсуждают возможность присоединения к Украине Кубани, Ростовской области, Воронежа — дескать, исторические области Украины. Психушка, в общем. А вы говорите… Тем более им обещана полная безнаказанность. Для того и существуют средства манипулирования идиотами, — усмехнулся Репнин, — сокращенно СМИ. Ладно, Глеб, я все сказал, что хотел. Много работы. Удачи вам.

— И вам, Вадим.

— Все хорошо? — спросила Анюта, когда он отбросил телефон.

— Все отлично, — ответил он, задумчиво уставившись на шампанское в руке. Почему бы не выпить за верность его догадок?

Они валялись весь день, и ничего не происходило. К пяти часам вечера выбрались на пляж, быстро искупались и побежали обратно. «Ужас какой-то, — жаловалась Анюта, — у меня появляется зависимость — лежать с тобой в постели». Он признался, что и с ним происходит то же самое. «И что это значит?» — гадала Анюта. «Это очень подозрительно, — вздыхал Глеб, — будем разбираться». А к шести часам, когда начались сумерки, у кого-то из соседей по второму этажу прорвало водопроводную трубу! Коридор огласился криками, топотом. Глеб с Анютой подскочили, испуганные, — что, уже теракт? Глеб выбежал в коридор, позабыв, что он, мягко говоря, без одежды. То есть вообще. Хихикнула какая-то девчонка, пробегая мимо. Он в ужасе захлопнул дверь, кинулся одеваться, снова помчался в коридор и облегченно вздохнул. Ничего страшного, прорыв трубы — еще не теракт. Панику учинила женщина средних лет, которая решила принять душ у себя на первом этаже… ну, и приняла, когда на нее с потолка обрушилась холодная вода. Она перелилась через порожек, хлынула в номер. Дама голосила, как горлица. Суетились горничные, прибежал садовник. Гуськом побежали вниз — там действительно была Венеция, разве что на гондолах еще не плавали. Но ненормативная лексика висела такая, что гондолы уже не требовались. Вода продолжала поступать, перекрыть ее было нечем. Возмущались жильцы соседних номеров, которых тоже затапливало. Ругалась соседка Анюты — и ей досталось. Бегал бледный мужик с отверткой, не знал, куда ее воткнуть. «Где инструменты? — кричал садовник. — Где все ваши долбаные инструменты? Чем я, по-вашему, должен затягивать вентиль в подвале?!» — «Все инструменты у Кача в подсобке! — кричала администратор Ольга Борисовна, прибывшая в разгар половодья. — Он взял отгул, а ключи не оставил! Я его накажу за это! Сбивайте замок, Семен Аркадьевич, он на соплях висит!»

Сопли, судя по всему, были качественные. Вода еще долго хлестала, разнообразя жизнь отдыхающих. Но Глеба Туманова это уже не касалось. Он поднялся наверх, уединился в дальнем конце коридора, нетронутом «стихийным бедствием», и жадно закурил под табличкой, запрещающей это делать, пытался упорядочить неуправляемые вихри в голове. Эмоции зашкаливали. Вот так случайно и узнаешь самое важное. «Все инструменты у Кача в подсобке…» Люди, заложившие взрывчатку, упоминали персонажа по фамилии Кач. Этот тип должен был их увезти… А Кач — это добродушный сторож пансионата Федор Никодимович, фамилию которого прежде не упоминали… Как просто допустить ошибку! Не соотнести две вещи, которые под носом! Простодушный пенсионер, любитель рыбной ловли. Вечно бегающий со своим чемоданчиком, если где-то поломка… И все это время он был под носом! А сегодня взял отгул, что логично — встретить диверсантов, сопроводить их к тайнику, тайно провести в пансионат (естественно, ночью), показать в подвале места, куда лучше всего заложить взрывчатку. Он прекрасно знает этот подвал, знает, как провести в здание посторонних. Если кто-то заметит, можно и нож под ребро — какая разница, если все взлетят?

Может, ошибка? Подозревает невиновного? Но нет, все сходилось. Фамилия редкая, странно допустить подобное совпадение. Не знал, кого нужно отвезти ночью? Глупость. Налицо вся банда: местные радикальные отморозки — возможно, из Симферополя, диверсионная группа, которая прибудет ночью, местный агент, рядящийся под добропорядочного российского гражданина… Кто там еще? «Парочка агентов госдепа»? Качу сообщили, что закладка произведена, сообщили время прибытия группы. Он сам, понятно, не ходил к «схрону», зачем? Какие основания не доверять полученной информации? Поэтому и не знает, что взрывчатке давно «приделали ноги». Никто из банды не знает. Прибудут по условному сигналу, полезут за арбитом… тут группа Репнина их и накроет! Заодно и Кача, который будет присутствовать. Одновременно нейтрализуют диверсантов у ЛЭП…

В чем тогда причина беспокойства? Попасть в шкуру человека, исправно выполнявшего свою работу, а потом взрывающего ее вместе с кучей гражданских? Нет, не хотелось ему в эту шкуру. Разве что прострелить ее в нескольких местах…

Он должен был известить Репнина. Новость для майора не принципиальная, но доложить надо. Глеб отстучал вереницу цифр. Чудесно — номер недоступен! Спецназ работает, называется. Тогда отправил эсэмэску, кратко описав суть дела. Подождал немного — сообщение не доставлено. Ладно, когда-нибудь дойдет. И что ему делать в этой ситуации? Набраться терпения, забыть про Кача? Он не мог. Но и подставить ребят из спецназа — тоже не мог!

Глеб метался по коридору. А вдруг у спецназа что-то пойдет не так? Противник тоже не дурак, и в СБУ случаются светлые головы. Он позвонил комбригу Аксакову. Олег Юрьевич, как ни странно, отозвался. Глеб рассыпался в извинениях — но ведь реально, нет других контактов!

— Хорошо, я понял тебя, капитан, — проворчал комбриг, выслушав краткую прочувствованную речь. — Не ты первый, не расстраивайся — все великие открытия делаются случайно. Я сообщу куда следует. Но не забывай, что твоя информация пойдет по кругу, и неизвестно, когда дойдет. Не настолько я велик. Информация любопытная, согласен, но скажи, это играет большую роль? Пусть не схватят старичка на месте преступления — думаешь, он далеко уйдет?

Все правильно, логично. Но имелся в деле какой-то осадок. Не факт, что Кач пойдет к «схрону» вместе с диверсантами. Зная ориентир, от услуг пенсионера могут отказаться, будет тормозить. А вот в пансионате он понадобится обязательно. Услышит шум, выстрелы, иным способом узнает о провале — пустится в бега, а этот мужик не такой уж немощный, может быть опасен…

— Наконец-то нашла тебя, — возвестила Анюта, возникая в крыле. — Потопа испугался, Глеб? Неисправность устранили, вода уходит. Да что с тобой? — расстроенно всплеснула она руками. — Вот скажи, что сейчас в твоих глазах? Ты словно открыл вторую Америку, но этому не рад!

— Нам с одной бы справиться… — проворчал Глеб. — Ты Кача не видела?

— Кто это?

— Сторож. Федор Никодимович.

— А-а… Так он сегодня отпросился после обеда — сказал, что родственники приезжают из Майкопа… Это заведующая всем объясняла, когда его подсобку ломали.

Ни хрена себе, родственники из Майкопа! Он чуть не задохнулся от возмущения.

— Так, — взяла его за грудки Анюта. — Что происходит, Глеб? Говори только правду, иначе я с тобой больше не играю. Почему я должна за тебя беспокоиться?

Он помялся, но как соврать, глядя в такие глаза?

— Вот это да… — изумленно пробормотала она. — Его ведь здесь все знают… Улыбается, никому не отказывает, детишек по загривку треплет. Вчера пацаненку из Тюмени конфетку дал — сама видела… Ты не мог ошибиться?

— Мог, — вздохнул Глеб, — но не сейчас. У диверсантов должен быть союзник в пансионате, который проведет их в подвал. Остальной персонал на ночь расходится. Элементарно, об этом я даже не думал… Хочу проследить за его домом, Анюта. Осторожно, чтобы не навредить своим. В деле много нюансов. Диверсанты могут расположиться у него дома в Новом Свете. Не факт, что все пойдут к «схрону», кто-то может остаться, а потом скроется… Нужно узнать его адрес. Сделать это деликатно, не вызвав подозрений.

— В номер иди, — вздохнула Анюта, — и жди меня.

Почему у женщин получается лучше, чем у мужчин? Слишком умные? Не признают тактику слона в посудной лавке? Анюта ушла, он выкурил еще одну сигарету, потащился в номер. Снова попытал счастья с телефоном — майор спецназа был недоступен, как Господь Бог. Он валялся на кровати, закинув ноги на спинку, а руки за голову, весь надутый, как индюк. Через полчаса вошла Анюта, смерила его взглядом, вздохнула:

— Вот смотрю я на тебя и даже не знаю, кто тебе поможет. К психотерапевту поздно, к психиатру рано. Не понимаю, — пожала она плечами, — почему яйцеклетка должна бегать за сперматозоидом и выполнять его работу?

— Не преувеличивай, — усмехнулся Глеб, — я ни о чем тебя не просил.

— И все же я это сделала. Местные девчонки убирают в столовой, я попросила чаю, угостила их коробкой новосибирских конфет, которые на всякий случай привезла из дома.

Девчонки попробовали и оценили. Мы разговорились. Я сказала, что подумываю о покупке дома в Новом Свете. Вернее, не я, а мой парень. Они хором принялись меня разубеждать — мол, страшная дыра, даже море в поселке без нормального пляжа. Крым большой — я что, полная дура? Есть Коктебель, Форос, Ялта, Севастополь на худой конец… Сами они из Нового Света, живут на Морской улице. Я напросилась в гости — типа, посмотреть, как живут люди. Спросила, как бы невзначай, кто еще из персонала живет в поселке. Все хором сказали, что Федор Никодимович. Я спросила: хорошо ли живет? Девчонки подтвердили: дом неплох, и участок обширный. Стоит ли удивляться — при Союзе в милиции работал, да и после продолжал. И жена у него небедная была. Адреса не знают, но если идти по улице Громова, его дом последний справа. Дальше за забором — свалка, скалы начинаются. Дом не спутать — там забор в дырочку, и граб стоит, постриженный в форме яйца… Я спросила: а когда он будет? Девчонки ответили, что дядечка — человек ответственный, утром будет точно — обещал посмотреть проводку к холодильным установкам, коротит там что-то…

— Девочка, ты молодец, — заулыбался Глеб, слез с кровати и сжал ее в объятиях.

— Стараюсь, — манерно потупилась Анюта. — Надо же как-то развеивать миф о мужском превосходстве.

— Этим и ограничишься, — отрезал он. — Я знаю, где улица Громова.

— Мы оба знаем, — хмыкнула Анюта. — Когда гуляли, обошли с тобой весь поселок. Не помню забор в дырочку, но яйцевидный граб помню хорошо.

— Забудь! — Глеб был настроен решительно. — Дело к ночи, хочу проследить за домом. Диверсанты поедут к нему, надо знать, в полном ли составе они отправятся на дело. Если кто-то останется в резерве или будет их прикрывать, у спецназа возникнут проблемы. Если все чисто, сделаю вид, что меня там нет.

— Ты всерьез убежден, что пойдешь один? — удивилась Анюта.

Глава седьмая

Глеб крупно пожалел, что не сделал все сам. Девчонка оказалась настырной, уперлась, как длинноухое животное. Сдвинуть эту глыбу было нереально. Только усыпить, или привязать к батарее. «Я не оставлю тебя, — умоляла она. — Только через мой труп, ясно? Идем вдвоем, или никто не идет! Я все равно тебя догоню, потому что знаю, куда ты пойдешь. Глебушка, милый, ты только не переживай, я спортивная девушка…»

Лучше бы призналась, что стало скучно и хочется пощекотать нервы! Он сдался, хотя считал последним делом — втягивать женщину в авантюру.

Дневная одежда исключалась, ночи холодные. Одевались в то, в чем прибыли в Крым. Джинсы, кроссовки без дырок и сеточек. Он облачился в серую джинсовую куртку, Анюта — в темно-фиолетовую шерстяную кофту.

Уходили по одному. Пансионат еще не утих. На лестнице Глеб столкнулся с бывшим соседом из Таганрога. Тот улыбнулся, как злейшему врагу, что-то забормотал о «прекрасном вечере с нитями звездных рек» и скачками понесся вверх. У подножия лестницы он увидел Эдуарда, в руку которого вцепилась колоритная мадам — новая и, похоже, поднадоевшая пассия. Эдуард пихнул его локтем, когда проходил мимо, и Глеб оступился, чуть не протаранив стену. Ах ты, гад! Но ввязываться в потасовку не стал — только драки ему сейчас не хватало! Ладно, Эдичка, один — один…

Он вышел из холла на крыльцо. У входа стояла машина с шашечками. В нее грузилось семейство неуклюжего толстяка, чью жизнь он не дал забрать Посейдону. Мамаша утрамбовывала близнецов на заднее сиденье, ругала водителя — почему машину обеспечили лишь одним детским креслом, ведь просили два! И что теперь, по очереди их усаживать? Глава семейства курил на крыльце. Увидел Глеба — заулыбался. Хорошая примета — узреть «на посошок» своего ангела-хранителя. Сунул руку, полез обниматься.

— Уезжаем, к сожалению, отпуск заканчивается. В полночь летим на Минск, а оттуда в родные Черкассы. Приятно было познакомиться, удачи вам, счастья…

— И вам, сударь, — улыбнулся Глеб и помахал рукой отдувающейся супруге. — Будьте осторожны на водах, берегите себя, помните, что вы нужны своим детям… — И быстрым шагом направился к дороге. Проверил карманы куртки — деньги, сигареты, телефон. Документы не взял, да и шут с ними. Минута прошла — вернее, протащилась, как обезноженная черепаха. С изгиба аллеи выскользнула фигурка, подошла к нему, и они под ручку шли по обочине, которая освещалась лишь фарами проезжающих машин.

Поселок приближался, тянулись скучные заборы из профильного листа, увитые охапками вьющейся зелени. Дома сельчан прятались за пышными плодовыми деревьями. Местность знакомая — гуляли здесь два дня назад. Навстречу проехала машина — и округа погрузилась в какое-то зловещее безмолвие. Люди в поселке ложились рано. Отдыхающих было немного. За деревьями, во дворах и окнах горел свет, там текла жизнь, но все это происходило словно за экраном. Дорога казалась вымершей. А когда свернули в переулок и вышли на улицу Громова, стало глухо как в танке. Вдоль дороги произрастала акация, заглушающая все звуки. Прохожих не было. До конца улицы (а значит, до нужного дома) оставалось метров семьдесят, когда из переулка за спиной стала выезжать машина. Глеб среагировал мгновенно. Свет фар еще давал разворот, а он уже схватил Анюту за руку, потащил влево — за колонку, водруженную на бетонный помост, и зашипел, чтобы села и не «отсвечивала». Сам пристроился рядом, обнял ее.

— Какие приключения… — забормотала Анюта. — Но это же просто машина…

А на ней могли приехать простые диверсанты! Чутье не обманешь. Мимо них, шелестя шинами, проехал невзрачный микроавтобус, старенький, вроде бы «форд», с высокой колесной базой. И ведь он прав! Водитель начал тормозить у последнего домовладения, повернул направо. Ворота не отличались «крутизной», но работали с пульта. Разомкнулись, микроавтобус въехал внутрь.

— Пошли, — выдохнул Глеб.

Они перебежали дорогу по диагонали, бросились к забору, увязая в траве, — мимо недозрелого грецкого ореха, мимо молодого, но богатого листвой граба, постриженного в форме яйца. Растительности у забора хватало — она могла скрыть их от любопытных глаз. Они сидели в траве, приникнув к ограде. Забор был выложен с крупными ромбическими отверстиями — типа, смотрите, мне нечего скрывать! Двор не прибранный, завален мусором, в дальнем конце стояли какие-то подсобки. Дом просматривался лишь частично — дом как дом, крыльцо, сетка на столбиках, с которой свисали ворохи винограда. Машина стояла под этой сеткой. Водитель сидел в кабине и плавно продавливал педаль газа, что-то не нравилось в работе двигателя. Потом вышел, обошел свой транспорт, придирчиво осмотрев колеса. Глеб затаил дыхание. Это, без сомнения, был сторож. Долговязый, сутулый, слегка прихрамывал. Лица не видно, все смазано, но это точно был он. И никаких признаков, что в машине находился кто-то еще. Он подошел к правому борту, откатил дверь и забрался внутрь. Вытащил что-то металлическое, видимо, насос, и отправился подкачивать шины. Свет в видимой части дома не горел. Стояла тишина. Мужчина работал в подозрительном одиночестве. Откуда прибыл — неизвестно. Глеб покосился за спину. На улице тоже тихо.

— Почему же у него забор дырявый, — прошептала Анюта, — если злодей, что клейма ставить негде?

— Заборы не выбирают, — объяснил Глеб. — Какой достался, с таким и живет. Кто его будет подозревать в незаконной деятельности? Благопристойный пенсионер, выполняет свою работу, детишек конфетами прикармливает…

Сторож открутил насос, бросил его в салон. Потащился в дом, вытирая руки ветошью. Было слышно, как ключ ковыряется в замке. Дверь заскрежетала, потом захлопнулась, и стало тихо.

— Кстати, насчет детишек… — задумчиво пробормотала Анюта. — Я обманула тебя. Прости, Глеб. У меня есть дочь. Ей пять лет. Зовут Ульянушка, я оставила ее с няней, которой доверяю… Мой первый и единственный брак не прошел бесследно, он был с последствиями… Не обижайся, я не смогла сказать… Знаешь, какая она хорошенькая и смышленая. В детский садик не ходит, половина зарплаты идет на нянь и преподавателей развивающего обучения…

Глеб с любопытством покосился на девушку. Анюта как-то сжалась, почти сливалась с темнотой. Самое время для потрясающих признаний.

— Все хорошо, Анюта, не бери в голову, — улыбнулся он и коснулся ее плеча: — Позднее мы все обсудим, сделаем выводы и примем меры, хорошо? А пока давай займемся делом и помолчим.

Несколько минут они лежали неподвижно. За оградой было тихо. На веранде за шторами поблескивал желтоватый свет. Посреди двора стоял микроавтобус. «Может, ошибка в расчетах? И старик вообще не при делах? Однофамилец? Путаница со странным словом «Кач»? Или подвозил каких-то дальних знакомых (родственников), не зная, что они сделали?»

Майор Репнин по устоявшейся традиции был недоступен. Оставалось только ждать.

Заснувшую крымскую степь сторожила полная луна. Холодный свет озарял заросшую ковылем равнину, опоры линии электропередачи, похожие на гигантских внеземных пришельцев. Из низины выбрался грузовичок с закрытым кузовом. Под капотом в свете фар поблескивал черный регистрационный знак Министерства обороны России. Грузовик притормозил, с него скатились трое в камуфляжной форме, рассыпались под кюветом. Машина тронулась дальше, съехала с дороги и забралась за горку разбросанных камней, которую венчала приметная скала «провокационной формы». Водитель выскочил из кабины и побежал, пригибаясь к дороге, чтобы присоединиться к своим. Четверо лежали у дороги, зарывшись в траву. Рослый малый с обрюзгшим лицом разглядывал в бинокль стальные опоры, небольшой каменистый обрыв на подступах к линии. Бинокль оснащался встроенным прибором ночного видения. Из зеленоватого сумрака в окулярах выплывали перегибы каменистого обрыва, свисающие пучки дерна, комья глины, известняковые образования, торчащие, как шишки на уродливом лбу. Наблюдатель застыл, подкрутил колесо увеличения. Изображение приблизилось. Обозначилась массивная раздвоенная глыба под обрывом, ворохи жухлой травы по ее краям. Оба ориентира были на месте. Здоровяк удовлетворенно крякнул.

— Все в порядке, сержант? — прошептал лежащий рядом крепыш со щеточкой усов под носом.

Шмыгнул носом третий — высокий и рыжий. Перевернулся на бок, выудил из-под живота автомат с укороченным стволом и откидным прикладом, пристроил рядом. Зашевелился, подполз четвертый — ладно скроенный, с оттопыренными ушами. Он волок за лямку вещмешок, из которого торчали рукоятки двух саперных лопаток. Там позвякивали еще несколько металлических изделий.

Старший шикнул на подчиненных, чтобы не шуршали, еще раз все осмотрел, прослушал погруженную в безмолвие степь. Все четко, как и было обещано.

— Рогаченко, за мной! — поднялся он на корточки. — Буханка, Фроленко, разойтись по флангам — и вперед! Да не отсвечивать мне тут…

На обрыве, куда они направлялись, тоже что-то шевельнулось. Отполз бугорок, похожий на спину маленького одногорбого верблюда. Отогнулся полог накидки, очертилось скуластое лицо капитана Рудницкого — заместителя командира группы спецназа «Ягуар». Его покрывал маскировочный грим, в темноте поблескивали только глаза, отражая луну.

— Парни, внимание, все их видят?

— Ну, наконец-то нарисовались… — прокряхтел в переговорник старший лейтенант Амбарцумян. — Почтили своим присутствием… Все бока уже отлежал, места целого нет… — Он запыхтел, меняя позу: — Ох, болят мои донорские органы…

— А я замерз, блин, — раздался в ухе шепот лейтенанта Балабанюка. — Что за погода нынче — днем в майке, ночью в фуфайке… Корректируем план, Максим? Вроде ждали двоих, максимум троих — а тут сразу четверо, да глянь, какие здоровые…

— План не меняем, — сказал Амбарцумян.

— А что там с правом на ошибку? — встрепенулся Балабанюк.

— Разговорчики… — прошипел Рудницкий. — Тишина в эфире… Ошибку захотели… Я вам такое устрою право на ошибку — всю жизнь у меня ее отрабатывать будете…

Трое спецназовцев лежали на краю обрыва, идеально сочетаясь с неровностями ландшафта. Навстречу приближались четыре объекта. Двое, пригнувшись, бежали к «схрону», еще двое приотстали, рассыпались.

— Максим, да они в нашей форме. Вот поганцы… — глухо ругнулся Балабанюк. — Мужики, а давайте закажем им в морге столик на четверых?

— Пусть лучше посидят до конца своих гребаных лет, — проворчал Рудницкий, не сводя глаз с приближающегося противника. — В нашей стране хватает подходящих мест, где можно нормально посидеть с друзьями… Стрелять на поражение только в том случае, если сами попросят, это ясно?

— Ясно, Максим… — вразнобой отозвались офицеры.

Двое уже подбегали к обрыву. Остановились, стали вертеться. Из-под мышек у них торчали стволы коротких автоматов. Старший махнул рукой. Еще один человек подбежал к нему. Четвертый остался в стороне, включил фонарик и полез на обрыв, цепляясь за пучки дерна. Видимо, решил проверить, что творится наверху. Наверху все было нормально. Он отошел от обрыва метров на десять, выключил фонарь. Вся округа просматривалась как на ладони. Примятый ветром ковыль, монолитные бетонные опоры стальных конструкций, одну из которых этой ночью предстояло повалить. Диверсант озирался. Все было тихо, но он вдруг почувствовал что-то неладное, насторожился, вытянул шею. Ноздри хищно зашевелились, стали раздуваться.

— Фроленко, ну, шо там, все о’кей? — позвал снизу старший.

— Да, сержант… — отозвался диверсант.

— Так не мучь корову за вымя, тащи сюда свою задницу…

— Иду, сержант…

Но Фроленко определенно что-то почувствовал. Из парня вышел бы толк, имей он побольше мозгов и смекалки. Неясное чувство не отпускало его. Может, дух чужой почуял. Он помялся, отошел в сторону. Это было ошибкой. Так ведь и раздавить можно «беззащитного» спецназовца! Что-то выросло у него за спиной, подсекло ногу, одновременно сильное предплечье сдавило горло. Он даже хрипеть не смог, дергался, как птица в силке. Силушки дурной было много — рванулся, едва не вырвавшись. Ситуацию спас нож спецназовца, вошедший в бок, словно в масло. Ноги диверсанта подкосились, и он упал спиной на землю. Спецназовец помог ему лечь, отстранился, чтобы не забрызгало кровью. Рот его беззвучно открывался. Спецназовец опустился на колени, заткнул ему рот и прошептал, словно убаюкивая:

— Тише, приятель, тише… — Давай без криков, хорошо? Ты же не герой? Тебе же все едино, назад не вернешься…

Диверсант затих, отмучился. В лунном свете поблескивал оскаленный рот, щетинистые усы, залитые кровью.

— Где он там возится, чтоб его… — выругался сержант Горбач — старший в подгруппе диверсантов. — Ладно, панове, не ждем его, вытаскивай взрывчатку…

Диверсанты сгрудились над трещиной, отбрасывали сухую траву. Вскрылась полость, в которую затолкали рюкзаки. Сопели от усердия, вытаскивая их на поверхность, взваливали за спины. Ушастый рядовой Буханка решил посмотреть, что там внутри, потянул за лямку. Взрывчатку из рюкзаков, разумеется, вытащили. Заменили древним хозяйственным мылом в «безымянных» упаковках — решив, что так смешно и надежно.

— Мыло какое-то, блин… — прокомментировал он.

— Нечего разглядывать, — шикнул на него Горбач. — Ты шо, Буханка, специалист? Мыло ему, видите ли, подсунули… Вон Рогаченко с Фроленко — они специалисты, с них и бери пример…

Верзила Рогаченко с «взрывчаткой» на плече уже карабкался на обрыв. Протянул руку, чтобы помочь отдувающемуся сержанту, тот забрался, помог ушастому. Диверсанты побрели к ближайшей опоре, поблескивающей в лунном свете.

— Эй, а где Фроленко? — обнаружил нехватку подчиненных сержант. Трое встали, завертели головами. В окружающем пространстве было безлюдно. Бугры и трава неплохо маскировали лежащих.

— Всем стоять, не шевелиться! Оружие на землю! — вдруг прогремел хорошо поставленный голос. — Спецназ Федеральной службы по борьбе с террором!

Как бульдозером в спину! Хлопцы, засада, москали позорные!!! Все трое оказались как стреноженные кони — мешали рюкзаки с мылом. Рассыпались, загалдели, стали стряхивать с себя неудобную ношу, чтобы дотянуться до автоматов. Подпрыгивал, как конь, самый рослый боец — рядовой Рогаченко. Очередь над головами пользы не возымела. Ну что ж, всего лишь убедились, что имеют дело с упертыми фанатиками, не знающими, что такое смерть!

— Огонь, хлопцы, огонь, гаси москалюк!!! — визжал, как подорванный, сержант Горбач. Он первым избавился от рюкзака, повалился на колени, вскидывая ствол. Вторая очередь ударила точнее, вырвала автомат, давая понять, что это не игрушка. Сержант заголосил, покатился на спину.

Остальные успели по разу выстрелить. Но били вслепую, не видя мишеней. Они не оставляли спецназу выбора. Все трое ударили на поражение. Диверсантов расшвыряло, как огородные пугала по грядкам. Рослый Рогаченко катился вниз, давя полынь. Бронежилеты украинские спецназовцы сегодня не надели. Не было нужды, считалось, что достаточно одного российского камуфляжа. Кувыркался через голову, впитывая свинец в организм, ушастый Буханка — раскинулся, как на пляже в солнечный день. Спецназовцы прекратили огонь — кого-то и живым надо брать. Задергался сержант Горбач — словно жаба за воротник попала! Одутловатая физиономия раскалилась, как фонарь. Матерясь на весь белый свет, он выхватил пистолет Макарова, принялся лупить в черную ночь! Стрелял не туда, оттого и не спешили его «удалять». Он выпустил пять пуль (из восьми возможных) — и вдруг, захохотав диким смехом, приставил ствол пистолета к рюкзаку, нажал на спуск! Герой, решил жизнь отдать, но уничтожить всех врагов! Спецназовцы с любопытством смотрели на этот спектакль — они знали, что в рюкзаках. А сержант Горбач опять истошно орал, всаживая в рюкзак последние пули. Рвалась ткань, лопались коробки, летели пахучие куски «советского» хозяйственного мыла.

Несостоявшийся самоубийца тупо смотрел на истерзанный рюкзак, который почему-то не взрывался. Поднял голову, почувствовав, что рядом кто-то стоит.

— И еще два года за порчу государственного имущества, — голосом сурового, но справедливого судьи сообщил капитан Рудницкий.

Обессилевший сержант застонал и повалился на спину.

— Вяжите его, парни, — приказал Рудницкий. Вызываем «вертушку». Отстрелялись, слава богу, долго же мы тут куковали.

— Теперь на базу, и подлечиться, — бодро заметил Амбарцумян и объяснил, перехватив вопросительные взгляды товарищей: — Я про консервативную терапию говорю — водкой зовется.

Он отошел к обрыву и извлек рацию. Нейтрализация диверсантов у ЛЭП — самая простая часть задания. Парням у пансионата сложнее. Хотя, возможно, и у них уже отгремело…

Только и успел бросить взгляд на часы — без двух минут час ночи, — как хлопнула дверь в доме. Сутулая фигура спустилась с крыльца. Сторож Кач куда-то собрался — надел штормовку, сапоги, натянул на макушку кепку и захромал к машине. Глеб напрягся, покосился на Анюту. Свернувшись клубком и сунув кулак под голову, она бессовестно посапывала. Так и сказала полчаса назад: «Начнется что-то стоящее — разбуди».

Сторож пересек двор, остановился, сорвал недозрелую виноградину из грозди над головой, бросил в рот, пожевал и выплюнул. Кислятина. Но, видимо, взбодрился. Он открыл машину, уселся за руль. Глеб растерялся. Перехватывать его на выезде — все испортить. Диверсанты попались ушлые: старик заберет их в условном месте, когда они изымут из «схрона» взрывчатку, доставит в пансионат, делая вид, что прибыл один. Кто-то останется снаружи, другие проникнут в подвал через заднюю дверь…

Почему он так нервничает? Диверсанты не изымут из «схрона» взрывчатку, ее там нет! Спецназ позаботится об устранении РДГ. Единственное, что может случиться — старик почувствует опасность и даст деру. Далеко ли уйдет — пожилой, хромой, безоружный? Глеб смотрел, как пенсионер заводит двигатель, разворачивает посреди двора микроавтобус. Машинально вынул телефон, повторил последний исходящий звонок. Он даже не надеялся, что Репнин отзовется…

И вдруг отозвался!

— Да… Кто это?… Конечно, морпех, я помню вас, но, извините, сейчас не самое подходящее…

— Стоп, Вадим! — быстро проговорил Глеб. — Уж выделите двадцать секунд, чтобы выслушать.

Хватило пятнадцати — краткий отчет о личности господина Кача и выезжающем из ворот микроавтобусе. А этот упырь действительно выезжал! Минивэн сворачивал на дорогу, а хлипкие ворота со скрипом закрывались. Он уже катил по дороге, переключил передачу! Пока не быстро — тормозил перед выбоинами. Проснулась Анюта, села на колени, стала протирать глаза.

— Вот черт… — пробурчал Репнин. — Глеб, вы молодец, извините меня… Сейчас у нас начнется, мы ждем диверсантов, заложили в «схрон» муляж. Послушайте, вы можете за ним проследить? Повисеть у него на хвосте? Не останавливать, а то он успеет предупредить сообщников — а только проследить? Я постараюсь быть на связи — во всяком случае, приму ваше голосовое сообщение… может, с небольшим опозданием…

— Да можно в принципе… — растерялся Глеб. — Но знаете, я с девушкой… долго объяснять, Вадим, она тоже отдыхает в пансионате… — Он растерянно смотрел, как мимо проезжает предположительно серый микроавтобус «форд» с единственным пассажиром (он же водитель).

— Глеб, оставьте девушку, она никуда от вас не денется… Сейчас темно, людей нет, бегите обочиной, чтобы не заметил…

— Хорошо, Вадим, я понял, сделаю.

— Я все слышала, — сипло поведала Анюта. — У этих дурацких телефонов голос собеседника можно услышать в Анапе.

Это был лихой забег! Он не стал ей ничего объяснять. Буркнул лишь: «Выжди, и малой рысью — в пансионат», — а сам сорвался с места! На дорогу не совался, держался пространства за обочиной. Пару раз споткнулся — темнота, чтоб ее! Но быстро приноровился, припустил вдоль кустов. Хорошо, что в кроссовках, а не в шлепанцах вышел на прогулку! Машина шла неспешно, он успевал за ней. Старался не уходить от кустов — стоит этому демону посмотреть в зеркало… Бежал размеренным темпом и был уверен, что сторож его не видит. Микроавтобус сворачивал в переулок. Глеб притормозил, сел на колено. А когда машина вошла в узкое пространство между заборами, перелетел дорогу, присел за оградой. Удалялись габаритные огни. Становилось опасно висеть на хвосте. Впрочем, если он окажется в «мертвой зоне»… Глеб припустил и через несколько секунд прижался к заднему бамперу. Можно было вцепиться в него руками, пусть буксирует. Кач тащился с черепашьей скоростью, он реально мог добежать до двери и вытащить этого засранца! Заднее стекло было покрыто грязью, а в зеркала он никак не попадал…

Поселок вымер, некому было задавать неудобные вопросы. Переулок оборвался, микроавтобус выворачивал на прямую дорогу к пансионату. Глеб метнулся к столбу электропередачи, присел за скошенной опорой. Кач не спешил, поворачивал медленно, словно нарочно издевался. Возможно, он имел в запасе время. За спиной вдруг кто-то задышал, затопал. Он резко обернулся, и Анюта чуть не рухнула ему в объятия, споткнувшись на ровном месте. Присела рядом, тяжело дыша.

— Ты куда собралась? — зашипел он. — Я кому сказал…

— Глеб, я с тобой… Ну, пожалуйста, Глеб, я не подведу…

Вот какого, спрашивается, рожна? Он сам в этом деле на птичьих правах, так еще женщину втягивает. И не простую женщину, а женщину, которая очень ему нравится.

— Ладно, шут с тобой. Бежишь за мной след в след, пригибаешься, разговорами не отвлекаешь… Давай…

Задача усложнялась. Широкая прямая дорога, заборы… Они бежали вдоль зарослей акации. Анюта сопела в затылок, несколько раз наступила на пятки. Водитель ускорился, пришлось поднажать. Неужели потерял спортивную форму? Бежать становилось труднее, кололо в груди. Габаритные огни постепенно отдалялись, превращались в какое-то фоновое мерцание…

«Зачем он бежит? — уже дважды пробуждалась мысль. — Притормози, свяжись с Репниным. Этот тип направляется в пансионат. А если нет? Кто знает, где у них встреча? Что вообще происходит? А вдруг у диверсантов имеется план «Б»? Анюта отстала шагов на двадцать, но еще не выдохлась. Еще сто метров, двести… Не здесь, дальше…»

До пансионата оставалось меньше версты, когда «Форд» съехал на обочину и остановился. Глеб перебежал вправо, махнул рукой — ложись! Пошел на корточках, стараясь не торчать над проезжей частью. Прибыл? Здесь будет ждать? Заглох двигатель, но габаритные огни работали. Хлопнула дверца — Кач выбрался на дорогу, осмотрелся. Обошел вокруг капота и спустился в кювет. До него было метров двадцать. Он посмотрел на часы, закурил, потом достал телефон, приложил к уху и, повернувшись спиной, приглушенно забубнил. Глеб напрягся. Надо узнать, что говорит этот вурдалак! Это может быть стратегически важно! Он затаил дыхание, пополз вперед, обогнул пару буераков. Бормотание делалось явственнее. Дьявол, это была не речь, а какая-то абракадабра!

Старик переиграл его! Он резко повернулся на 180°, выбросил правую руку… черная дыра пистолета смотрела прямо в лоб. Глеб застыл, пригвожденный к земле. «Ну, что ж, твои просчеты оказались верны», — мелькнула последняя юмористическая мысль.

— Не спеши, дружок, не спеши, — проворковал старик, подходя ближе. — Кажется, узнаю тебя… Так вот кто у меня на хвосте болтается… А ведь чувствовал я тебя, товарищ отдыхающий, задницей тебя чувствовал… На рыбалку, говоришь, хочешь? Съездим и на рыбалку, когда придет пора, еще как съездим, рыбок покормим… Эй, цыпа, ты тоже не шевелись! — тявкнул он, перемещая ствол. — Куда собралась, прыткая такая? Думаешь, не вижу тебя? Еще во дворе вас, голубей, почувствовал, у меня на вашего брата чутье отменное… Ложись, дамочка, животом вниз, руки за голову, ноги на ширину плеч… Быстро, говорю! — гаркнул он во все горло. — Вот и умница, послушная ты у меня…

Сторож подбирался все ближе. Глеб, не дыша, следил за его движениями. Нет, старик был не лыком шит. Его резвости позавидовала бы горная газель! Пальцы уже обхватывали зазубренный камень — только бы улучить момент, швырнуть… В этот миг старик и ударил его по голове тяжелым кованым ботинком! Осколки сознания брызнули, как куски мозаики. Что-то осталось в голове, но этого было мало, чтобы управлять мыслями и поступками. Вскрикнула Анюта, последовал удар наотмашь, затем еще один — для гарантии. Воркуя себе под нос, Федор Никодимович протащил мимо Глеба бесчувственное тело, бросил возле машины. Глеб пошевелил онемевшей рукой. Пора, брат… Но старик уже спешил к нему, что-то гневно лопоча. Второй удар ногой — зазвенели остатки сознания, словно осколки стекла, не выпавшие из оконной рамы. Он что-то слышал, ворочал извилинами, как раб на галере ворочает веслом, но сопротивляться не мог. Его схватили за ноги, поволокли к машине.

— Ненавижу вас, волчары позорные, быдло колорадское… — брызжа слюной, схватил Глеба за ворот и начал трясти. — Убивать вас буду, резать на куски своими руками… Дед мой вас резал, отец пачками из пулемета валил… и я вас на ремни пущу, дорогие мои… Готовься, дружок, будет тебе рыбалка…

Он, видимо, колебался — сейчас убивать или ждать, пока наступит ясность. И вдруг со стороны пансионата донеслась ожесточенная стрельба! Прогремел взрыв, потом истошно, наперебой, словно хотели перекричать друг друга, забили автоматы. Стреляли примерно в полукилометре, может, чуть дальше. Глеб не помнил, сколько длилось это безумие. «Там ведь женщины, дети… — вяло ворочалось в голове. — Что за хрень? Кто кому чинит засаду — спецназ диверсантам или наоборот?» Старик глухо выругался. Саданул с досады по кузову микроавтобуса — металл протяжно заныл. Следующий удар обрушился на Глеба — старик впал в неистовство, и только остатки здравого смысла не давали умертвить отставного офицера. Он расточал хулу в ночное небо, скотчем связывал руки Анюте. Потом связал Глеба, затащил его в заднюю часть салона, вернулся за девушкой, схватил ее в охапку. Анюта была без сознания, с губ сочилась кровь. «Ты все-таки добился своего, — ужалила последняя внятная мысль. — Втянул в историю девушку, которая очень тебе нравится…»

— Пан майор, это не взрывчатка… — завибрировал за спиной взволнованный голос. — В натуре, пан майор, это хрень какая-то…

Павел Данилович Рубанский похолодел. Кто это сказал: Волошин, Карпович? Белены объелись? Операция шла по плану — переброска во вражеский тыл на пять с плюсом, недолгое лежбище в Симферополе, выезд к местам «будущей славы». Капитана Барчука он оставил для связи — люди в группе и так толковые, нечего там устраивать массовые посиделки вокруг опор ЛЭП. Четверо пошли на энергомост, семеро, включая майора Рубанского, выехали в Новый Свет. Он не считал, что это много — пусть растворятся, лишними не будут. Отправить к едрене фене целый пансионат с отдыхающими — это не гранату бросить. Нужно много людей — доставка, страховка, прикрытие отхода… Все шло по плану. Работали группами по два-три человека. Прибыли, трое «косили» под рыбаков, двое сидели в заброшенном строении на восточной окраине Нового Света, изображая бомжей (тут этой публики навалом), двое курсировали в машине туда-сюда. К Качу не пошли — от греха подальше, общались по телефону. В час пятнадцать Кач должен был подъехать и встать на дороге напротив скалы с тайником. Погрузка взрывчатки, трое едут с ним в пансионат (кто станет обыскивать машину своего работника?), заднее крыльцо, лестница в подвал, спуск, закладка. Остальные — внешнее наблюдение, устранение случайных свидетелей. Потом погрузка всей подгруппы, Кач довозит их до Судака, где диверсанты залягут «на дно» у надежных людей. Кач возвращается домой, запирает ворота… После этого отправляет Рубанскому сообщение, и Рубанский приводит в действие взрыватель. Дистанция — десять километров, все чисто, пансионат с веселым треском взлетает на воздух! А потом в окрестных скалах найдут гнездо наблюдателя, который курил сигареты московской фабрики «Дукат», случайно оставил чек недельной давности из элитного гастронома вблизи Лубянской площади. Появятся другие улики, указывающие, что к взрыву причастны российские спецслужбы, затеявшие козни против своих украинских коллег…

— Пан майор, это точно не взрывчатка… — Голос Волошина срывался от волнения. Он шел последним, рюкзак стоял на земле, боец лихорадочно копался в нем. — Пан майор, это же мыло, понюхайте… — Он схватил верхний брусок, содрал упаковку. Несколько минут назад диверсанты пробрались к «схрону», убедились в отсутствии посторонних, извлекли взрывчатку и потянулись назад. Пахоменко и Золотовский осуществляли прикрытие, присоединились к ним уже в скалах перед выходом на дорогу. И вдруг эта хрень…

Резко повернулся невысокий, жилистый сержант Костюк, глаза его хищно заблестели, а из-под ветровки высунулось дуло складного «калашникова». Рубанский, стиснув зубы, припустил в хвост колонны. Он схватил брусок, который совал ему Волошин, и отшатнулся от резкого запаха, знакомого с детства. Поцарапал ногтем, выхватил другой брусок. Где арбит, черт возьми?! Остальные тоже стали рыться в своих рюкзаках. Карпович, плюя на осторожность, просто высыпал его содержимое на камни и освещал фонарем. Хозяйственное мыло! Ошибка при закладке? Ничего себе ошибка! Отчаяние затмило рассудок. Обыграли, москали проклятые! Он вышел из оцепенения, тоже выудил автомат из-под ветровки. И отступил за скалу. Вроде все тихо. За камнями рокотал прибой, с бархатного неба подмигивали звезды, и луна сегодня была нереально выпуклой, ядовитой — явно не сообщницей тем, кто тихо обтяпывает свои дела. Он должен связаться с бойцами на ЛЭП. Если и там такая же петрушка…

— Быстро на дорогу, — приказал он. — Всем! Надо уходить. И бросьте, к чертовой матери, эти рюкзаки…

Возможно, не все еще потеряно. Вереница людей устремилась на дорогу по загогулинам между скал. Люди теряли выдержку. Все пошло не так! Они ругались, отталкивали друг друга. Но какие-то представления о безопасности еще сохранили. Рубанский хрипел: Костров, Пахоменко, осмотреться… Где этот хренов пенсионер с машиной — он давно должен быть здесь! Люди ползали по окрестным кустам, докладывали: все чисто, пан майор, никого нет…

— На дорогу, отходим в Новый Свет! — приказал Рубанский. — Разбиться на группы по два человека, всем на дно, пока не разберемся, что за хрень здесь происходит!

Поздно, не успели! Противник ждал, пока вся группа выйдет на дорогу. Прогремела предупредительная очередь над головами!

— Оружие на землю! Всем на колени, руки за головы! — прогремел грозный голос. — Вы окружены двумя взводами спецназа Российской Федерации!

Кричали на востоке! Врешь, зараза, не возьмешь! Боеприпасов и оружия было немного, но кое-что имелось. Все семеро ударили из автоматов по окрестным кустам, поднимая невообразимый грохот!

— Хлопцы, они там, справа! — истошно завопил рослый Золотовский, и вся группа перенесла огонь. По ним не стреляли, видимо, ливень свинца прижал к земле все «два взвода спецназа». Бойцы палили наобум, перезаряжали.

— Отступаем! — гаркнул Рубанский. — Золотовский, прикрываешь!

Люди рассыпались по дороге, прыгали в кювет, зарывались в траву. В этот момент по ним открыли ответный огонь. Стреляли из оврага на другой стороне дороги. Огонь был не плотный, прицельный. Диверсанты перекатывались, прятались за буграми, огрызались короткими очередями. Рядовой Золотовский, получивший «особо важное задание», с диким ревом выпрыгнул на середину проезжей части, швырнул в кусты гранату, успев проорать до ее падения:

— Жуйте, москали клятые! Получили, да?!

И на этом завершил выступление — несколько пуль попали в грудь, и он рухнул навзничь, разбросав руки. Взметнулось облако пыли. Граната взорвалась, не долетев до кустов. Осколки рвали листву, выворачивали куски дерна, ударная волна ломала ветки, «раздела» несколько молодых кустиков. Вытаскивать подстреленного диверсанты не стали. Не до того. Да и нечего там вытаскивать. Светлая память рядовому Золотовскому… Они отходили вдоль дороги в западном направлении — делали короткие перебежки, залегали, выстреливали по паре очередей, снова бежали…

Майор Репнин в эту ночь тоже не блистал успехами. Ребята-огонь, элитный спецотряд, он демонстративно отверг помощь Антитеррористического центра. Мол, нечего создавать сутолоку, специалисты справятся. Троих отправил на ЛЭП, и что осталось? Все «два взвода спецназа» — прапорщик Капралов, да прапорщик Жилин, да он сам, самоуверенный до позеленения! И справились бы — со схожей по численности группой. Но он не ожидал, что у пансионата соберется такая банда обученных диверсантов. Планировалось взять их на дороге, когда выйдут. Не захотят сдаваться — всех валить, невелики птицы. Но они уже приготовились, когда выпали на дорогу — поняли, что подсунули «фуфло». Нашелся любопытный, проверил содержимое рюкзаков…

Операция проваливалась на глазах. Туманов сообщил про Кача. Ну, и где этот Кач? Подстрелили одного злодея, остальные уходят. А ведь пришел звоночек от Рудницкого: в Багдаде, то бишь на ЛЭП, все спокойно, операция прошла успешно, пострадавших среди личного состава нет, трое супостатов ликвидированы, один пленен. А у пансионата все не по плану…

Не время думать, где он допустил ошибку. Взорвалась граната, из-за нее потеряли еще больше времени! Он сплющился на склоне оврага, какая-то зловредная коряжина впилась в ребро. Грохнуло оглушительно, аж в ушах зазвенело. А ведь будь у бойца руки посильнее — и пришлось бы отдирать останки самоуверенного майора от местной флоры и фауны!

— Жилин, ты как?

— Соответственно… — проворчал прапорщик, прочищая ухо. Он лежал в трех метрах правее и тоже хорошо «взбодрился» от взрывной волны.

— Капралов, ты как?

— Нормально, командир, — сообщил прапорщик, расположившийся на другой стороне дороги. — Что мне сделается, я же не с вами… Тебе не кажется, что мы пролетаем… над гнездом кукушки?

— Вперед, парни! — скрипнул майор. — Преследуем. Огонь на поражение!

Капралов уже покинул укрытие, бил вдогонку диверсантам. В кого он там мог целиться? Все сливалось! Репнин и Жилин переметнулись на его сторону дороги. Противник уходил — их было вдвое больше, но они бежали! Какое слабое утешение! Темноту расцвечивали вспышки автоматных очередей. Весело в эту ночь отдыхающим — все, поди, проснулись. Зато живые! Вся банда сконцентрировалась слева от дороги. Дистанция — метров триста, они отступали на запад. Что на западе? Поселок Новый Свет? Только этого не хватало — будоражить мирный населенный пункт! Спецназовцы перебегали по одному, остерегаясь высовываться на проезжую часть. Стреляли и снова залегали. У противника было преимущество, и погоня теряла смысл. Репнин на бегу отзвонился куратору в Москву: товарищ полковник, лажанулись, виноваты! Противник свою задачу не выполнил, но он уходит! Срочно поднимайте спецназ ЧФ! Который тут ближе всех? На «вертушках», на коврах-самолетах, на чем угодно, но всех сюда! Пусть поднимают воинские части, оцепляют район! Нам их не взять! Приближаться к банде опасно, там тоже спецы. Геройски рваться в бой? Героизм — не выход из положения. Героизм одних — это следствие преступных ошибок других! Бойцы продолжали преследование, увертываясь от уплотняющегося огня. Обойти невозможно — здесь одна дорога. Вряд ли они кого-то подстрелили — вспышек не становилось меньше. Расстояние не сокращалось, а поселок приближался. Бойцы ругались от бессилия что-то сделать. И вдруг далеко впереди зажглись фары! Видимо, машина стояла на обочине с погашенными огнями. Фары сместились, стали мерцать — машина начала движение. Теперь она находилась примерно там же, где и банда. Происходило что-то странное — машина разворачивалась. Перед ней мельтешили какие-то тени.

— Шире шаг, мужики, уходят… — бросил Репнин.

Кто это был? Пресловутый Кач? Тормознули под страхом расстрела постороннюю тачку? Спецназовцы ускорились и чуть не попали под огонь — противник открыл бешеную стрельбу! Бойцы матерились, зарывались в землю. Стрельба оборвалась — те, что прикрывали отход, побежали к машине. Водитель погасил габаритные огни, а значит, и фары — рисковый парень! В темноте не читалась не только марка, но даже тип кузова. Внедорожник? Микроавтобус? Если все вошли, значит, последнее…

Не стесняясь в выражениях, спецназовцы выбегали на дорогу, плевались. Стрелять вдогонку было глупо — там могли находиться ни в чем не повинные граждане. Вадим опять рычал в телефон: пришлите хоть кого-нибудь! Хоть ментов (тут труп на дороге, если что)! Нужен транспорт, желательно с высокой подвеской! Перекрыть крымскую трассу в западном направлении, всех проверять! Оцепить Новый Свет, зачистить поселок! Выяснить, какая машина у пенсионера Кача!

— Бесполезно, мать ее… — Жилин в сердцах швырнул кепку на дорогу. — Ушли, твари… Теперь с трассы уйдут, в горах попрячутся, а горы в этом районе — полный квест…

Репнин лихорадочно искал выход. Не было выхода! Во всяком случае, сиюминутного и с отдачей. Дорогу в горы он изучал по карте, это те еще лабиринты. До степи доберешься, если знаешь проезд. Если же не знаешь, можешь месяц кружиться, населения в этих горах с гулькин нос, никто не подскажет, а сам увязнешь. Еще машину оставили за пансионатом в скалах!

Он насилу заставил себя успокоиться. Глубоко вдохнул, выдохнул.

— Капралов, бегом за машиной! Жилин, к трупу! Может, приедет хоть кто-нибудь…

Очень кстати вспомнился отставной капитан Туманов, которого он просил проследить за Качем. Еще и память дырявая, товарищ майор! Он выхватил телефон, который периодически отключал в прошедший вечер, отыскал последний входящий вызов. В эфире было подозрительно тихо. Потом пошли длинные гудки. «Давай же, капитан, давай! — мысленно молил майор. — Если ты влип, то вообще труба. А если еще и со своей девчонкой…»

Абонент отозвался, но это был другой голос! Злобный, ехидный, абонент еще не восстановил дыхание после бега.

— Вас слушают.

— Кто говорит? — Сердце ухнуло. Эх, капитан, капитан… Хотя какие претензии, если даже элитный спецназ облажался, как сборная России по футболу!

— А кого бы вы хотели услышать? — засмеялся собеседник.

— Ты кто, ушлепок? — мрачно проворчал Репнин. — С тобой говорит командир российского спецназа.

— А с тобой, гнида, боец за освобождение украинского народа от ига русских варваров, тоже неплохо, да? — Настроение у собеседника было не очень, но он бодрился. — В общем, слушай сюда, кацап. У нас в машине двое заложников. Один из них — женщина. Весьма привлекательная, между прочим. Станете преследовать — будем отрезать от них по кусочку и бросать на дорогу. Потом соберете конструктор. — Абонент мстительно засмеялся. — Молчишь, командир российского спецназа? Нечего сказать?

Сказать можно было многое. «Молодец, майор, — мысленно похвалил себя Репнин, отключая телефон, — Ты не просто «скосячил», но еще подставил гражданских. С чего ты решил, что они способны помочь? Они же гражданские! Вот и расхлебывай теперь».

Глава восьмая

Память этой ночью работала отвратительно. Голова горела, как доменная печь. Он помнил урывками, как пенсионер, оказавшийся не таким уж немощным, затаскивал их с Анютой в машину, волок в заднюю часть салона. Потом была стрельба, палили совсем рядом, машина тряслась, разворачивалась. Старик хрустел рычагами и педалями, помогая себе крепким словцом. Отъехала дверь, грузились какие-то возбужденные люди в куртках и штормовках, падали на сиденья. Машина неслась, виляла между обочинами. Ругались люди, пахло потом, пороховой гарью. Ругались в основном по-русски, с южным говором, видимо, диверсантов набирали из восточных и центральных областей Украины (отмороженных радикалов хватает и там). В общей какофонии выделялся голос Кача — старик что-то спрашивал, ему отвечали на звенящей матерной ноте. Старший группы связывался с руководством, потом отключил аппарат, начал грязно выражаться. Из пояснений явствовало, что вторая группа тоже не добилась результатов: никто не выходит на связь, и все к тому, что группа уничтожена… Как такое могло произойти?! Это измена! Повсюду бездари и предатели! Потом в салоне воцарилось унылое молчание, кто-то проворчал: «А тут у нас что такое?» — стал пробираться в задний отсек. Над Глебом кто-то склонился — его рассматривали, светя фонарем в лицо. «Эта падла, по ходу, и засекла ваш «схрон», — прокомментировал Кач. — А потом настучала куда надо. Ишь ты, инициативный, меня вычислил… Это один из отдыхающих в «Береговом», хрен его знает, кто он такой, но это из-за него нас поимели…» Глеба схватили за ворот, встряхнули. В висок уперся ствол.

— Ну что, хлопчик, допрыгался? — вгрызался в больную голову ехидный голос. — Вот и наступает веселое время русской рулетки. Сыграешь?

— Тупица ты, братец… — шептал Глеб. — Когда играешь в русскую рулетку, то сам в себя стреляешь, а не другому поручаешь… Из револьвера стрелять надо, а не из «макарова»… Учи матчасть, тупоголовый…

— Ты чего там шепчешь? — встряхнул его диверсант, лица которого он не видел. — Пан майор, он, по ходу, борзый. Может, пристрелим его?

— Сядь, Волошин, пока я сам тебя не пристрелил… — отозвался угрюмый низкий голос. — Позднее решу, что с ними делать.

— Ба, хлопцы, та тут еще и дивчина! — обрадовался диверсант. — В отрубе, грязная, но вроде симпатюристая… Пан майор, мы можем надеяться на ваше снисхождение? Ну, после вас, конечно…

— Волошин, на место, кому сказано! — рявкнул другой, видимо, сержант.

Недовольно фырча, ублюдок удалился. Машина затряслась, под колесами скрипели камни. Она куда-то проваливалась, потом выбиралась. С дороги съехали, сообразил Глеб. Куда? В гористую местность? Тряхнуло нещадно, голова откинулась, он ударился обо что-то металлическое, и снова от острой боли все помутнело, стало разваливаться…

Неизвестно, сколько времени прошло, пока Глеб начал приходить в себя. Болели мышцы лица, саднила шишка на затылке. Состояние мерзопакостное. Он шевелил пальцами конечностей, до времени не открывал глаза. Все в порядке, он был цел! Крепко избит, но цел. Обошлось без увечий, переломов, проникающих ранений…

Сознание скользило по наклонной. Очнувшись в следующий раз, он обнаружил, что небо за окном посветлело. Машину монотонно трясло, как будто ее испытывали на вибростенде. Скорость передвижения была ниже, чем у ленивого пешехода. Ехали явно по горной местности. В окне проплыла вершина скалы — зазубренная, клыкастая. Рассвет еще не наступил, но бледная видимость уже просачивалась в стекла. Он лежал на голом полу в какой-то извращенной скрюченной позе. Пол был ржавый, зиял дырами, сквозь которые просвечивала дорога. Валялся грудами какой-то хлам — пустые коробки, мешковина, засаленные фуфайки. Он плечом привалился к задней двери — замок ее тоже проржавел, дверь поскрипывала в петлях под потолком. Руки были стянуты скотчем за спиной. Ноги пощадили, но толку от них, онемевших? С другой стороны салона лежала Анюта — тоже связанная. Бледная как мел, волосы спутаны, глаза закрыты — она была без сознания. Глеб смотрел на нее, и его душила злость. Дышать становилось трудно. Салон микроавтобуса дрожал и шатался. Из полумрака проступали лица украинских военнослужащих. Сиденья в микроавтобусе располагались нестандартно. Три кресла позади водителя — сидеть в них можно только спиной к нему. Два продольных ряда — как в старом «кукурузнике». Фактически все шестеро могли лицезреть заложников. Но, видимо, наскучило. От тряски тянуло в сон. Люди дремали, временами кто-то приходил в себя, мутно озирал пространство. Охотники и рыболовы, мать их… Фуфайки, легкие прорезиненные куртки, спортивные рюкзаки. У каждого — автомат. Шестеро бойцов (одного потеряли, судя по обрывкам разговоров) плюс старик Кач за рулем. Глеб смотрел из-под прикрытых век, запоминал, анализировал. Грузноватый «пан майор» с колючими глазками и надменной челюстью. Ему за сорок, но на здоровье не жалуется. Остальные молоды — от 25 до 30, но не новобранцы, не желторотые юнцы, прекрасно знают, что делают. Невысокий, сухощавый, с циничной полоской губ и ухоженной физиономией — младший командир, сержант, помощник майора, — эту породу людей, много мнящих о своей значимости, Глеб хорошо знал. Остальные — рядовой состав. Короткостриженый брюнет с яйцеобразным черепом — не он ли приставлял пистолет к виску и «многообещающе» поглядывал на Анюту? Надо бы запомнить этого гаденыша… Квадратный крепыш, череп тоже квадратный, безволосый, глазки маленькие, щетина торчком — самый писк «молодежной» моды… Русоволосый тип со смазливым лицом и холодными глазами — иногда они открывались, сканировали замкнутое пространство, упирались в девушку и загорались. Истинный ариец? Последний тоже был приземист и неслабого сложения, в жестких волосах поблескивала ранняя седина. Глаза его были закрыты, но поза напряжена, ладонь поглаживала затворную раму «АК», лежащего на коленях.

Кач сидел в водительском отсеке в гордом одиночестве и размашисто орудовал баранкой. Широкая спина подалась вперед, он напряженно следил за сложной дорогой. «А ведь этому вурдалаку нельзя возвращаться в Старый свет», — подумал Глеб, — и он прекрасно это понимает, старая, блин, бандера. Теряет дом, работу, пенсию… Рассчитывает на щедрую компенсацию от киевских властей? После проваленного задания?»

Дорога пошла под откос, машина затряслась еще сильнее. Сидящих за водителем прижало к спинкам, остальные стали заваливаться. Диверсанты зароптали.

— Никодимыч, мать твою за ногу, не дрова везешь… — проворчал обладатель ранней седины.

— А ты садись, хлопец, на мое место, — огрызнулся Кач, — тогда посмотрю на тебя.

Крутой вираж влево, и Анюта, ударившись плечом, застонала. Глеб откатился к левому борту, распорол палец о зазубренное отверстие в полу. Из пореза сочилась кровь, он размазывал ее по полу подушечкой ладони. Пенсионер продолжал издеваться над машиной и пассажирами — вираж следовал за виражом, иногда казалось, что колеса зависают над пропастью. Потом опять дорога вниз. Угрюмые скалы склонились над машиной.

— Эй, майор, за нами пытаются проехать, — бросил через плечо Кач. — На пригорке их видел — вклинивались в главную гряду. Два джипа за нами идут. Если местные, то могут нагнать. Аккурат через пару часов и нагонят.

— Скалу бы подорвать, — проворчал майор, провожая глазами склонившиеся над дорогой глыбы. — Хоть часть повалить — проезд перекроет…

Кач ударил по тормозам, машина встала.

— Эй, ты чего, водила хренов? — забеспокоился сержант с холеной физиономией. — Только не дуй нам, что колымага сломалась.

— Да ты вообще закройся, малой, — огрызнулся старик. — Ты как, стервец, со старшим разговариваешь? Иди, майор, взрывай, скала подходящая. Но лучше на тот склон глянь, — показал он подбородком на другую сторону. — Видишь, склон крутой, камнями завален. Пара взрывов на вершине, осыпь сойдет, и всю тропу завалит, к чертям собачьим.

— Никодимыч, ты издеваешься? — вспыхнул майор. — Да было бы чем, давно бы подорвали. Поизносились мы, старик, патроны и те кончаются…

— Эх, майор, недооцениваешь ты старого вояку… — прокряхтел водила. — А ты задницу-то оторви от сиденья, майор. И тот крендель, что рядом с тобой сидит, пусть оторвет. Да поднимите сидушку.

Под старым облезлым сиденьем, по-видимому, вскрылось что-то любопытное. Диверсанты сгрудились, кто-то засмеялся, остальные одобрительно загудели, стали вытаскивать стальные изделия, завернутые в маслянистую ветошь.

— Ну, Никодимыч, молоток, мои респект и извинения, — ухмыльнулся сержант. — Ты где добыл этот арсенал?

— Не твоего ума дело, сопляк, — пробурчал пенсионер. — Где добыл, там уже нет. Разбирайте, хлопцы, да осторожнее с гранатами. «Ф-1» отдельно от взрывателей, их вкручивать надо. Берите парочку, да топайте взрывать, пока москали не понаехали. Да с умом давайте, не изводите боезапас…

Пенсионер оказался не только ушлым, но и запасливым. Видимо, имелись возможности у бывшего работника милиции. Зверски болела голова, Глеб всматривался до рези в глазах. С каждой минутой становилось светлее. Диверсанты извлекали из тайника одноразовые гранатометы «Муха», один «РПГ-7» — противотанковый гранатомет с реактивными кумулятивными зарядами (бывший чрезвычайно популярным в войне на Донбассе), укладывали на соседние сиденья автоматы «АКСУ», снаряженные магазины, небольшой запаянный цинк с патронами, гранаты «РГД», «Ф-1»… Как-то тоскливо становилось на душе. С таким арсеналом шансов сбежать у банды становится больше.

— Костров, Волошин, заблокировать дорогу, — приказал майор.

Удалились двое, прибрав несколько гранат, — светловолосый красавчик арийского типа и субъект с яйцеобразным черепом. Остальные вышли покурить. Остался приземистый диверсант с угловатым черепом. Он развалился на сиденье и злобно уставился на пленника. Пришлось закрыть глаза.

— Шо, падла, проснулся? — пробормотал диверсант. — Ну, с добрым утром, страна…

— Шо, проснулся, да? — встрепенулся Кач и повернулся. Морщинистое лицо перекосила мстительная гримаса. — Вот и славно, вот и погутарим…

Продолжить беседу, к счастью, не удалось. Два взрыва слились в один. Оглушительная пауза — и хлынул мощный камнепад! Камни дребезжали, катились с дробным перестуком, издавая подозрительный гул. Что-то трещало, рушилось. Закрыв глаза, Глеб представил, как сползает на дорогу, оставшись без опоры, каменная стела, ломается на куски. Пыль взметнулась тучей, затянула все пространство. Люди кашляли, но одобрительно гудели, перекликались с веселыми матерками. «Пипец, — подумал Глеб, — теперь наши не проедут, и эти суки уйдут безнаказанными. И тебе, капитан, и твоей несостоявшейся невесте — большая круглая крышка…»

Люди вернулись, расселись, гремя оружием. Очнулась Анюта, застонала, уставилась на Глеба большими мутными глазами. Он подмигнул, изобразил что-то вроде ободряющей улыбки — дескать, все под контролем, прорвемся.

— Ну, вот и молодцы, — добродушно прогудел старик. — Все сделали правильно, не совсем бездари. Теперь эту гору только пешком одолеют, но куда уж пешему тягаться с конным… Можно объехать, но потеряют время и упрутся в несколько дорог. С вертолета начнут щупать — не поможет, тут сесть негде. Знаю я эту дорогу, по ней почти никто не ездит, а теперь и подавно не проедет. Потерпеть придется, поплутать маленько. Проедем через все гряды — а между ними здесь глубокие ущелья петляют. Часов через шесть, если ничего не стрясется, будем в степи…

— Давай, старик, верти баранку, — произнес майор. — Отвечаешь за наши жизни. Да смотри, в обрыв не загреми, а то дорожка у вас тут, погляжу, экстремальная.

— Не бойся, сынку, — хохотнул тот. — Следи за своими архарами, чтобы не отчудили чего, а я уж справлюсь…

Снова была безжалостная тряска, Глеб терял сознание от боли в голове. Приказывал себе держаться, но не мог. Приходил в себя, видел окно, небо, гребни гор, видел, как кругами барражирует над машиной грациозный сапсан — опускается ниже, чтобы рассмотреть, взмывает ввысь, величаво махая крыльями. Что ж ты вьешься… Потом он опускал глаза, видел Анюту, которая тряслась от страха, потеряв дар речи. «Надо что-то делать, — пилило мозг. — Нельзя лежать, хуже не будет». В этот момент старик резко вывернул баранку. Машина чуть не встала дыбом. Задняя дверь бросилась в атаку на капитана морской пехоты, треснула по затылку — и сознание, чертыхаясь, куда-то покатилось…

Когда Глеб в пятый раз очнулся, «веселая» поездка продолжалась. Пол вибрировал. Диверсант с яйцеобразной головой сидел на коленях рядом с Анютой и совершал витиевато-угрожающие пассы. Анюта втянула голову в плечи, смотрела со страхом. Яйцеголовый исходил слюной, ржал. Растопыренные пальцы приближались к лицу девушки. Пассажиры были настроены благодушно — тоже хихикали. Даже майор снисходительно ухмылялся, развалившись на переднем сиденье. Хоть какое-то развлечение.

— Что, крошка, развлечемся? — Волошин склонился над девушкой. Та посинела от отвращения и страха, напряглась.

— Коснешься ее — убью, — угрожающе проговорил Глеб.

— А это что за голос с того света? — удивился Волошин, оторвался от девушки и оскалился: — Смотри-ка, хлопцы, ревнует. Мужик, ты ведь трахал ее? Так дай другим, не жмись. Мы быстренько — раз, и в дамки… — Он загоготал, схватил Анюту за волосы, рванул к себе! Глеб дернулся, но завыл от боли — ногу зажало под ближайшим сиденьем. Волошину не повезло — подставился, и Анюта вцепилась ему в запястье зубами! Прокусила и плюнула в лицо.

— Сука! Кусается! — пылая от бешенства, занес кулак над ее головой Волошин.

Остальные гоготали, схватившись за животы.

— Нет взаимности — не лезь, Волошин! — надрывался сержант.

Физиономия Волошина цвела пунцовыми пятнами. Глеб был бессилен — хрипел какие-то угрозы. Волошин одним ударом мог разбить ей челюсть, но прикрикнул майор:

— Эй, не трогать ее, Волошин! Живая нужна! Сядь на место — на место, я сказал!

— Хлопцы, вертолет гудит! — вдруг ахнул Кач.

Бойцы заволновались, вспомнили про трудную ситуацию. Волошин, хватаясь за ручки сидений, вернулся на место, надулся как индюк. Кач ушел с дороги, машина прыгала по камням с горки, взлетала, словно на трамплинах. Анюта плакала, обрастая синяками — ей нечем было держаться. Ударилась затылком о ручку задней двери и потеряла сознание. Глеб ударился о ту же дверь, и снова все перекосилось, события в реальном мире стали отдаляться. Он различал отдаленный гул, который рос, становился явственнее, выразительнее. Кач загонял машину под скалу — она возникла в окне, монолитная, покрытая сетью глубоких трещин. Машина дернулась, водитель выключил двигатель. Вертолет с ревом прошел где-то близко, отправился дальше. «Не заметили, падлы, — радовался Кач. — Успели мы…»

Диверсанты решили перестраховаться — не спешили выезжать. Гул сохранялся — «вертушка» рыскала где-то западнее.

— И какая же падла все это замутила? — угрюмо пробормотал майор.

— Ты что, майор, еще не допер? — возмутился Кач. — Вон она, перед тобой эта падла, лежит и в глаза твои смеется! Гадом буду, это он обнаружил «схрон» и «стукнул» спецназу. Что бы он тогда делал у моего дома? Да кабы не он, майор, все дела бы уже сделали, на пляже в Гурзуфе валялись и в ус бы не дули! Ты не иначе жизнь ему вздумал сохранить? А на хрена она тебе? Девчонка есть, и ладно. Отдай мне этого паренька, я с ним посудачу, а?

«А ведь рано или поздно это случится», — подумал Глеб, закрывая глаза. А когда открыл, сердце беспокойно заныло — над ним склонился и внимательно его рассматривал командир диверсионной группы. Он выдержал взгляд, наполненный презрения, хотя выдержать такое «глубокое бурение» было непросто.

— Ну что, дружок, поговорим? — выдавил майор с угрозой.

— Дружок? — удивился Глеб, покосившись на неподвижное тело Анюты. — Извини, майор, но твои дружки в овраге под Чернобылем лошадь доедают. Да на зонах за убийство чалятся. Так что меняй формулировки.

Желание увековечить печать кулака на физиономии врага было невыносимым, но офицер справился с собой, воздержался от мордобития. Улыбка, исказившая лицо, не предвещала ничего хорошего.

— Представитесь, уважаемый?

— Только после вас, любезный.

— Пан майор, можно, я его отхреначу? — вмешался сержант.

— С удовольствием представлюсь, — процедил офицер. — Майор Рубанский Павел Данилович, командир отдельной диверсионной роты «Айган», созданной для работы на временно оккупированных территориях.

«Юрисдикция СБУ, — тоскливо подумал Глеб. — Хреновы мои дела. Если представляется, то живым точно не отпустит».

— Ваша очередь, уважаемый.

— Капитан Туманов. Временно в запасе. Командир роты десантно-штурмового батальона морской пехоты. Черноморский флот. В пансионате, который вы уже никогда не взорвете, находился на отдыхе.

Рубанский поморщился. Не подфартило, бывает. Окажись на его месте обычный, менее любопытный и наблюдательный гражданин…

— Что же ты, капитан, залез не в свое дело? Жил бы спокойно, не лез бы, куда не просят…

— И взлетел бы на воздух прошлой ночью… — Смеяться было трудно, но Глеб постарался. — А так хоть невинные остались живы… Послушай, майор, а тебя реально не напрягает, что ты хотел взорвать почти семь десятков гражданских, среди которых женщины, маленькие дети, пенсионеры? И отдыхают там не только россияне — есть белорусы, даже украинцы. Ты ведь жил в Союзе? Жил, конечно. Когда оскотиниться-то успел? Хотя прости, мой вопрос некорректен. Вы же у нас сверхлюди, суперчеловеки, представители новой высшей расы. А мы кто такие? Быдло, варвары…

— Убивать вас надо, суки… всех до одного убивать, чтобы землю не загаживали… — процедил, сжимая кулаки, сержант Костюк. У парня даже скулы побелели от избытка «высоких» чувств. Майор в отличие от него проявлял выдержку.

— Извини, капитан, но вопросы здесь задаю я.

— Да без проблем, — пожал плечами Глеб. Он незаметно шевелил конечностями, разминал шею, прислушивался к ощущениям в организме. Надо убедиться, что скоро будет в форме, поэтому не стоит нарываться — лишние увечья не пойдут на пользу.

— То есть вы согласны с доводами Федора Никодимовича? Это вы у нас такой глазастый, сообразительный — исключительно вашими стараниями наша операция оказалась проваленной?

— Мне просто повезло, вы перехваливаете меня, Павел Данилович. К сожалению, я не сотрудник спецслужб, не работаю в контрразведке, что легко проверяется. Для вас это так важно — кто именно виновник вашего фиаско? Научились бы сперва работать, Павел Данилович, уметь планировать диверсионные акты и просчитывать все случайности. А то апломба много, мните себя невероятно крутыми, а как доходит до дела — так только кур смешить…

Не сдержался Павел Данилович — врезал по челюсти со всей своей разобиженной души! Увлекся капитан Туманов, позабыл про недопустимость лишних увечий. Челюсть взорвалась. Снова трещало и ломалось сознание, осыпались с него кусочки мозаики, формирующие данный в ощущениях мир…

Очередное пробуждение было вялым и безрадостным. Наступило утро, но небо затянули облака. Микроавтобус петлял по каменистой дороге сложными «восьмерками». Головы пассажиров погружались в полумрак. У правого борта, отвернувшись, лежала Анюта, судорожно подрагивала. Люди молчали. Ими снова овладевало уныние. Понимали, что трудно вырваться даже с заложниками. А если и вырвутся — не ожидает в родных пенатах теплый прием. Щелкнула зажигалка, по салону пополз табачный дым.

— Карпович, кончай курить, — проворчал Костюк, открывая глаза, — дышать нечем.

— А ты шо, Минздрав? — буркнул крепыш с седыми висками, но затушил окурок на пол, затоптал.

Беседа у диверсантов как-то не клеилась. Снова все погрузились в уныло-дремотное состояние. Глеб подвигал челюстью. Все работало, но болело. Он сменил неудобную позу — уперся подошвой кроссовка в ножку сиденья, отъехал и прислонился головой к задней двери. Она задрожала, заныли петли. Никто не обратил на это внимания — тряски и шума и так хватало. Он снова зацепился рукой за край зазубренного отверстия, и ему вдруг стало любопытно. Он незаметно прощупал дыру. Продолговатое отверстие в изъеденном ржавчиной полу. Видимо, днище пропоролось обо что-то острое — края металла торчали в салон. Глеб просунул руки глубже — можно ли перетереть скотч между запястьями? В принципе ничего невозможного — если выбрать нужную позу и набраться терпения. Несколько возвратно-поступательных движений — часть скотча поддалась, треснула. Глеб задумался. За полчаса, если никто не заметит, можно освободить руки. А что потом? Храбро броситься в бой, кого-нибудь прибить? Надо определиться — он точно хочет прожить короткую, но яркую жизнь? А еще Анюта, которой его смерть точно не на руку…

Машина вгрызалась в горы. О характере окружающей местности оставалось лишь догадываться, с пола он видел только гребни скал да отдаленные горные вершины — то лысые, то лесистые, то плосковершинные известняковые массивы — яйлы. Снова где-то в отдалении пророкотал вертолет — шел своим курсом. «Приятно, что о тебе помнят», — с иронией подумал Глеб.

— Эй, Данилыч, навстречу машина, — внезапно сообщил Кач.

И сразу забродил, завозился разбуженный салон. Диверсанты хватались за оружие.

— Пригнитесь, хлопцы, — сполз с сиденья Рубанский. — Оружие к бою… Что там, Никодимыч?

— Эй, народ, да расслабьтесь, машина не военная, шо вы так дергаетесь? Кроссовер черный, это местные или отдыхающие… Не менты, не спецназ, не пограничники. Номера, кажется, ростовские… Мирно расходимся, майор? Там парень с девкой, больше никого.

— Не должен нас никто видеть… — скрипнул зубами Рубанский. — Махни, пусть встанут, поговори с ребятами, может, видели что-то необычное… Эй, всем сползти на пол, в окнах не маячить…

Глеб напрягся, но ему в лицо смотрел ствол, лыбился рядовой Карпович… Он все равно не мог ничего сделать — хоть в лепешку разбейся! Кач остановил машину, вышел, видимо, стал махать. Подвоха ребята не ожидали, тоже остановились, и оба вышли — парень с девушкой, судя по голосам. Федор Никодимович расточал елей, был приветлив — старик умел это делать. «Прошу прощения, молодые люди, заплутал малость. Вроде местный, из Николаевки, а завяз в этих горах. Из Судака еду, в Бахчисарай надо…» Старик расстроенно вещал, что позади камнепадом перекрыло дорогу, больше часа искал объезд. А еще военные машины шныряли, вертолеты разные… Откуда едут молодые люди? Что там с дорогой? Не заметили чего-то необычного? Парень с девушкой попались компанейские, доброжелательные. Они в отпуске, живут в Ростове, приехали в Крым на своей машине — просто «дикарями». Днем путешествуют, отдыхают на море, к ночи находят подходящий отель или у местных жителей снимают комнату. Позавчера решили в горы съездить — и тоже завязли. Переночевали в поселке Знаменское, что у отрогов Внешней гряды… и лучше бы не совались в эту глухомань. Вроде карты были, навигатор что-то бухтел — а все равно заблудились. За два часа — ни одной встречной машины. Хорошо, с друзьями в Знаменском по телефону связались, те прикинули, что к чему, отправили на эту дорогу, которая рано или поздно выведет к морю в окрестностях Нового Света… Да, они тоже слышали вертолет, даже видели — модификация «Ми-8», без опознавательных знаков, — но ни с какими военными не встречались…

— Ой, вы говорите, что дорогу дальше камнепадом накрыло? — вдруг сообразила девушка. — Это что же… нам назад ехать?

— Очень сожалею, девушка. — В голосе пенсионера звучало неподдельное сочувствие. — Но там вы не проедете.

— Какой ужас! — воскликнула она. — Сережа, что же делать?

— Разобьем палатку, милая, здесь поживем. Посмотри, какое живописное место. — Парень не унывал, видимо, оптимист по натуре. — Ты только не расстраивайся, найдем ручеек, переночуем. А завтра обратно по проторенной дорожке… Простите, гражданин, вы не в курсе, в этой местности дикие звери водятся?

— Водятся, — проворчал старик, и тут же прогремел выстрел из старого доброго «макарова». Раздался сдавленный хрип, звук упавшего тела.

— Что вы делаете?! — завизжала девушка. — Не надо!!!

Еще один выстрел, и визг оборвался. Глеб закусил губу. Карпович, держащий его на прицеле, ухмылялся. Старик, что-то насвистывая, кряхтел — волочил тело. Похоже, он спихнул его в пропасть. Затем подтащил к обрыву второе тело и отправил вслед за первым. Свист оборвался, видимо, следил за полетом, после чего удовлетворенно крякнул и позвал:

— Эй, але, Данилыч, гони сюда свою братву, пусть машину в пропасть скинут — нечего ей тут торчать!

Майор махнул Волошину и Пахоменко. Подчиненные безропотно покинули машину. Остальные увлеченно обсуждали мертвую девчонку. Костюк и Карпович пренебрежительно фыркали — мол, и краше видели, не бог весть какая фифа. А Кострову понравилась — имелась в этой худышке изюминка, поспешил старикашка, ох поспешил… Снаружи донеслись крики. Работал двигатель кроссовера, разворачивающегося на узкой дороге. Машина кувыркалась, билась о крутой склон, удар — и развалилась на куски! Взрыва не было — впрочем, только в фильмах машины взрываются, падая в пропасть…

Возбужденные люди вернулись в машину, и Федор Никодимович вывел микроавтобус снова на дорогу.

— Все ништяк, хлопцы, если эти голубки проехали, то и мы проедем… Через пару часов будем в Знаменском, еще через пару — в Бахчисарае. К ночи окопаемся под Симферополем у вашего другана Шестова…

Снова ехали зигзагами. Ущелья и сами горы в этой местности сливались в единую неразбериху. Глухой удар! Машина дернулась, накренилась, ее поволокло на сторону, и пассажиры загорланили. Старик проморгал препятствие на дороге, и теперь лихорадочно спасал положение, выкручивал баранку, тормозил пульсирующими толчками. Машина встала под углом к дороге, передняя часть зависла относительно задней. Диверсанты матерились, обзывали пенсионера грубыми словами — и было за что! Чуть не угробил всех! Глеб откатился назад, ударился плечом о заднюю дверь, и отбитая кость страшно заныла. Переворачиваться было противопоказано, иначе все увидят распутанные руки. Он втянул голову в плечи, заговаривал боль. Скрипела, ныла, как бракованная виолончель, задняя дверь. Скосив глаза, Глеб обнаружил, что она вышла из соприкосновения со створом кузова и держится в замке, но замок висит на «честном слове».

Плюясь ругательствами, Кач вывалился из машины, пошел проверять колеса. Рухнул на колени возле правого заднего, схватился за голову, и матерщина в его исполнении стала принимать какой-то отчаянно-возвышенный оттенок.

— Колесо пробило! — крикнул он. — Шину порвало, к той-то матери! И диск расхреначило…

Пассажиры загудели. Перспектива переходить на пешую рысь как-то не прельщала.

— Кретин, мать его… — процедил сквозь зубы Рубанский. — Запаска есть?

— Есть!

— Так ставь, какого хрена ты там ноешь?

Запасное колесо висело снаружи на задней двери — немного возвышаясь над заросшим грязью стеклом.

— Ладно, ставлю, — проворчал Кач. — Курим, пять минут есть…

За эти пять минут старику досталось по первое число! Каждый посчитал своим долгом пройтись по неуклюжему пенсионеру, у которого руки-крюки и глаза дальше носа не видят. Кач огрызался, посылал всех к той же самой матери. Бездельники, ни хрена не делают, он хотя бы баранку крутит! И вообще, это его личная машина — последняя собственность в этой жизни! Он вернулся в кабину, рылся в инструментах, вытаскивал домкрат. Отдирал запасное колесо от задней двери — с таким ожесточением, словно оно было намертво приклеено! Дверь болталась, ходила ходуном, ржавые шурупы, державшие замок, уже торчали из отверстий. Расширилась щель между дверью и кузовом. Поскрипывал домкрат. Диверсанты перестали ругаться, сидели нахохленные. Покурить вышел только Карпович. Побродил вдоль борта, пиная камни, потащился в хвост. Поскрипывал ключ — старик откручивал гайки с изувеченного колеса. Карпович прохлаждался рядом, дымил. Перебросились парой слов со стариком. Глеб покосился через плечо. Будь он проклят, задняя дверь микроавтобуса держалась на соплях! Нужен удар — достаточно одного, не такого мощного, чтобы вздрогнула земля, но достаточно сильного, и шурупы вывалятся из креплений, дверь пойдет вверх…

Это был последний шанс! Другого не будет. Руки свободны. На улице только двое…

Спина взмокла от волнения. Он перехватил взгляд девушки. Анюта лежала на левом боку, смотрела на него огромными блестящими глазами. Она все поняла, тоже покосилась на дверь и еле слышно прошептала:

— Глеб, уходи… Уходи, милый, вызывай помощь… Иначе пропадем, оба пропадем… Про меня пока забудь, думай о себе…

— Готово… — прокряхтел Кач, затягивая последние гайки. — Топай, парень, в машину, сейчас поедем… Бросай, говорю, свою курительную палочку…

Глеб мог бы подождать, пока все рассядутся. Но какой тогда смысл? Ему нужно оружие…

Он уперся пяткой в ножку заднего сиденья, приподнял туловище, опираясь на левый локоть, правое плечо вперед — дабы оно, а не голова, приняло на себя главный удар… Что-то почувствовал сержант Костюк, нахмурился, стал всматриваться в пленника…

Поехали! Глеб оттолкнулся, двинул плечом по двери! Кость зажглась пронзительной болью. Не хватило силы удара, дьявол! Пассажиры удивленно на него воззрились — что это с парнем? Припадок? Ничего, как-нибудь выкрутится. Он импровизировал по ходу. Перевернулся на 180°, едва не ударив Анюту по носу, врезал обеими пятками по двери. Вырвался замок, дверь откинулась вверх, и он повалился в пустоту правым плечом вперед — быстрее, пока не прибило падающей дверью! Все получилось! Глеб придержал ее одной рукой — и в следующий миг уже катился по каменистой проезжей части. Люди в салоне оторопели, поздно среагировали. Обалдевший Карпович чуть не проглотил окурок, скинул с плеча короткий автомат. Он сбил его всей массой, пнул ногой по виску, вырвал автомат и отпрянул, передергивая затвор. Некогда осматриваться, но сзади вроде бы обрыв или крутой склон… Карпович перебирал конечностями, волочил задницу по земле. В глазах бесился страх, пот заливал физиономию. Метнулась тень — какой подвижный, черт возьми, старик! Выбросил свой гаечный ключ, перепрыгнул через пробитое колесо и скачками проворной рыси понесся за капот. Леший с ним! Он вскинул автомат.

— Не стреляй… — позеленел от ужаса Карпович.

Глеб посмотрел ему в глаза — исламским террористам проще, их рай поджидает, есть куда отступать, а у фашистов с Украины с раем туго… — и стегнул ему в голову короткой очередью. Затылок раскололся, как гнилой орех, брызнули мозги, что там еще… Тут и повалили орущие демоны из машины! Глеб успел выпустить очередь по кузову! Они заорали страшными голосами и стали палить, не разбирая куда. Он с пользой использовал последнюю оставшуюся секунду. Оттолкнулся пяткой, одновременно забрасывая автомат за спину, — полетел в обрыв…

Шанс выжить был какой-то бледный. Когда вся банда вывалила из машины и открыла огонь, Глеба уже не было на дороге, только пятки прорисовали прощальную дугу. Сердце сжалось от страха. Это не был обрыв в буквальном понимании, фактически склон, но крутизна ошеломляла. Неровный, глина вперемешку с известняком, сухие корни выползали наружу, плелись по откосу. Он катился, бился плечами, головой, пытался схватиться за корни. Вроде удалось, но инерция заставила разжать руки, и он покатился дальше — этот благословенный корень смягчил падение, иначе разбился бы в лепешку. Но удар о землю все же впечатлил — Глеб упал в кустарник, произрастающий у подножия склона. Ветки тоже послужили амортизатором, он пробил листву и оказался на террасе. Снова покатился дальше, снова кувыркнулся, треснувшись затылком. Несколько мгновений лежал в прострации, недоверчиво разглядывая небо в прорехах листвы. Развлекаетесь, товарищ капитан? Любите скорость, драйв, энергию? Наполняете жизнь свежими впечатлениями? Вместе с болью пришел ужас — разбился всмятку, теперь парализованный на всю оставшуюся жизнь! Вторая мысль была не лучше — оставшаяся жизнь будет отчаянно короткой. На краю обрыва уже толпились люди. Рычал Рубанский, крыл отборным русским матом своих ротозеев-подчиненных. Глеб понял, что сейчас произойдет, и пополз, превозмогая боль, к подножию террасы, где забился в какую-то щель. Шквал огня разметал кустарник. Стреляла вся банда — и каждый выпустил не меньше магазина. Пули рвали ветки, рикошетили от камней, перепахивали землю. Он лежал, свернувшись в три погибели, ждал. Фатальных последствий падение не вызвало — все же падал не турист, а подготовленный офицер морской пехоты. Эта новость порадовала. Были ушибы, ссадины, порезы, кровоточил висок, который он разодрал о зазубренный камень, но кости, похоже, уцелели. Автомат висел за спиной — клык затвора продавил дыру в лопатке, но и с этим можно было жить.

Банда в полном составе крыла его свинцом и матом. Потом по приказу майора стрельба оборвалась, и стало тихо — диверсанты таращились вниз, высматривая его живое или мертвое тело.

— Подох, чи шо? — неуверенно спросил рядовой Пахоменко.

— Разбился, ублюдок, — презрительно процедил Костров. — А мы его добили. В кустах он, где еще. Собаке — собачья смерть…

— Пан майор, разрешите из «РПГ» долбануть? — деловито осведомился сержант Костюк. — Для гарантии, так сказать.

— Разрешаю, — буркнул майор.

Наверху лязгал металл, сержант готовил к стрельбе противотанковый гранатомет. Душа сжалась, кожа покрылась пупырышками, невзирая на обильный пот. Бежать нельзя — увидят и сразу снимут. Надо пережить и это. Глеб заворочался, пополз в узкую щель между плитой, торчащей из откоса, и слоем каменистой почвы. Мелькнула мысль: придавит же этой плитой! Но выбора не было.

Плита устояла — взрыв не обрушил ее. Граната ушла в землю на малую глубину. Но в принципе он успел укрыться. Взрывом растерзало несколько кустов, вырыло воронку в грунте. Сошла небольшая осыпь. Камни катились, прыгали по откосу. Парочка их простучала рядом с головой. Пороховая гарь щипала нос, хотелось чихнуть.

— Кошка сдохла, хвост облез, туда ей и дорога, — донесся до него голос сержанта Костюка. — Хрен на него, пан майор, у нас, если что, девчонка есть.

— Хорошо, — помедлив, сказал Рубанский. Офицера явно что-то беспокоило. — Бабу не трогать, глаз с нее не спускать. Все в машину, быстро уходим.

— А Карповича куда?

— Тоже в машину, рядом с бабой положите. Укройте его чем-нибудь, чтобы глаза не мозолил…

Диверсанты побрели на дорогу. Наступал момент истины, другого не будет! Нельзя упускать машину! Уедут — будут прикрываться Анютой до самого конца, а потом убьют! Глеб безбожно рисковал, ведь кто-то мог вернуться, посмотреть вниз! Закусив губу, он выбрался из убежища и начал озираться. Минута в запасе, пока погрузят покойника, потом машина пойдет по дуге вдоль нависающих скал и пару минут будет на виду… Глеб устремился вдоль откоса. Чуть в стороне обрыв сглаживался, в склоне был разлом, имелась возможность вскарабкаться на дорогу по уступам. Он перебирался через камни, хватался за обрывки каких-то корней, подтягивался и одолел уже половину склона, когда наверху зафырчал мотор, микроавтобус тронулся. Глеб чуть не завыл от отчаяния. Вцепившись обеими руками в торчащий клык скалы, он начал подтягиваться, забросил ногу…

Микроавтобус проехал мимо, в нос ударила зловонная гарь. Он успел, перекатился через дорогу, заполз за вросший в грунт придорожный валун и лихорадочно оценивал ситуацию. Местечко примечательное. Дорога входила в крутую дугу, левая обочина сползала в обрыв, справа поджимали скалы. Водителю надо было развернуться на 180°, и он уже плавно входил в поворот. Машина уходила влево, волоча за собой пыль с гарью. Открылся левый борт, еще немного, и возник профиль водителя. Кач подался вперед и буквально полз на пониженной передаче — проезжая часть представляла что-то условное, малопригодное для езды. Глеб дополз до ближайшей ямы, откуда открывался лучший обзор, пристроил автомат и, затаив дыхание, вел прицел за машиной. Минивэн почти поравнялся, их разделяла пропасть — метров четыреста пустого пространства. Еще полста метров, и дорога за рослой скалой повернет направо под прямым углом, пропадет в каменном царстве. Если упустит — все пропало…

Пот стекал на глаза, и их немилосердно щипало, но Глеб держался. Нервы натянулись, подрагивал палец на спусковом крючке. Вот и проверка — чего он стоит на самом деле! Минивэн поравнялся, и он открыл огонь — начал выстреливать одиночные патроны! Он должен, обязан попасть! Только не в водителя, только не в бензобак — меньше всего ему хотелось сжечь машину вместе с Анютой или сбросить ее в пропасть! Целясь в переднее колесо и задерживая дыхание, Глеб плавно надавил на спуск. Он промахнулся — немудрено, с такого-то расстояния. Но постарался не поддаваться отчаянию и продолжал стрелять. Люди в машине всполошились, что-то орали в салоне, метались. Пенсионер прибавил скорость, чтобы проскочить опасный участок…

Есть! Восьмая или девятая пуля попала в колесо, шина порвалась, и голый диск заскреб по камням! Кач матерился, отчаянно вертя баранку. Машину трясло, она накренилась, чуть не въехав в скалу. Слава богу, что не в пропасть! Расчет оказался верен, можно гордиться…

Захлопали двери, кто-то метался в облаке пыли.

— Хлопцы, какого хрена, он же сдох! — истошно вопил Волошин.

Ага, с чертями договорился. Глеб отполз от своего импровизированного бруствера. Мавр сделал свое дело, теперь — не «светиться». Он отложил автомат, чтобы не было соблазна, и начал усердно сливаться с каменным ландшафтом. Водитель попытался вернуться на дорогу задним ходом. Машина тряслась, как умирающий в конвульсиях. Вернуться на проезжую часть удалось, но ехать дальше — дохлый номер. Диск смялся, — на квадратном колесе далеко не уедешь. Этот факт вызвал взрыв негодования. Диверсанты открыли бешеный огонь. Они залегли за камнями, долбили, остервеневшие, не жалея патронов. Из кабины вывалился Кач, подполз к изувеченному колесу, начал ругаться. Глеб не подавал признаков жизни, наблюдал. Не могли его заметить с такого расстояния. Пули свистели где-то рядом, бились о скалу, высекая искры. А он злорадствовал: хоть тресни, хлопцы, а нет у вас второй запаски! Выкручивайтесь теперь на трех колесах…

Огонь уплотнялся, что-то злобно кричал своим подчиненным майор Рубанский. Хрипел пенсионер: обезножил, демон, теперь пешком придется! Над распадком зависло плотное облако пыли. Кто-то пробежал к машине, вытащил «Муху» и встал, расставив ноги. Глеб напрягся. Выстрел! Рвануло метрах в ста левее.

Стрельба оборвалась, пыль начала оседать, и он приподнял голову. Диверсанты вылезли из укрытий, пристально таращились на другую сторону пропасти. Проявилась злобная физиономия майора. Рубанский, с трудом сдерживая бешенство, рычал на своих подчиненных. Те пятились, не отводя стволов от противоположной скалы. Проводить операцию по зачистке майор посчитал излишним — пешком по дуге, прочесать местность у дороги. Пахоменко и Костров залегли за обочиной, выставили автоматы, остальные забегали, засуетились. Костюк выбрасывал из машины сумки (видимо, с провизией и личными вещами), повесил за спину «РПГ-7». Пунцовый от возбуждения Волошин вытаскивал из салона связанную Анюту. Девушка мычала, лягалась. Глеб скрипел зубами, видя, как Волошин отвешивает ей пощечины. На выручку прибежал Костров, показал, как вырубить человека с одной затрещины. Рука машинально потянулась к автомату, но Глеб сдержался — рано еще. Диверсанты пятились по дороге, прикрываясь девушкой. Ее тащили под мышки, ноги безжизненно волочились по земле. Вскочил Пахоменко, кинулся догонять своих. Последним отходил Костров. Он извлек «РГД», когда поравнялся с искалеченной машиной, выдернул чеку, бросил ее в салон и побежал, пригнувшись. Взрывом частично вынесло стенки кузова, пламя охватило горючие элементы салона. Черный дым окутал изувеченный минивэн. Группа диверсантов отходила к повороту у скалы. Прихрамывающий Федор Никодимович озирался и в сердцах грозил кулаком невидимому врагу.

Диверсанты спешили к повороту, по одному пропадали за массивной скалой, и вскоре пропали все. Можно предположить, что отступать будут по дороге, вряд ли уйдут с нее, чтобы увязнуть в горах, а значит, в принципе никуда не денутся. Их тормозит Анюта, гора оружия, хромой пенсионер…

Глеб молился, чтобы они не разжились случайным транспортом. С обратной стороны дорога перекрыта, но что у них впереди? Он ждал, терпел. Прошла минута, и за скалой что-то шевельнулось. Остался наблюдатель! Видимо, самый быстроногий и не загруженный. Чей-то глаз пристально озирал арену баталии, чадящую машину, дорогу на другой стороне пропасти. Потом наблюдатель оторвался от скалы, и нарисовался рядовой Пахоменко в «студенческой» штормовке — выбритый череп, злобные глазки.

Он пропал, но это был не повод устремляться в погоню. Глеб сжимал затворную раму, выжидал. Снова возник любопытный глаз. Хитрый, сволочь! И снова убрался за скалу. Да хватит уже! Глеб выждал пару минут — все, ушли… Он выполз на дорогу и побежал по ней, пригибаясь. Сердце стучало — быстрее, быстрее…

За пару минут одолел дугу, подбежал к машине. Всю округу заволокло прогорклым дымом. Он повалился в пыль за задним колесом, приготовил автомат к стрельбе. Диверсанта не видно. Пришлось опять ждать, страхуясь до последнего. Вспомнил про телефон, вытащил его из кармана куртки. С тоской разглядывал треснувший пополам экран. Попытался включить — бесполезно, клавиша продавливалась. Снял заднюю крышку — аккумулятор выпал, и телефон буквально развалился в руке! Вот так-то, капитан…

Он оставался один против шестерых. Нормальный расклад, не стоит нервничать, не в плену же, связанный вдоль и поперек! Пожар прекратился, но от машины валил дым. Зажимая нос, Глеб добрался до выбитой взрывом двери, заглянул в салон. От рядового Карповича уцелели только ноги, остальное превратилось в головешку. Глупо искать у него телефон. Ударной волной расшвыряло тряпье, сгорело не все. На камнях валялось «бабушкино» покрывало, обгоревшее лишь частично. Рядом небольшая сумка с лямкой — видимо, хозяйство Карповича. Он расстегнул «молнию» — какие-то тряпки, продукты. Подтянул лямку, забросил сумку за спину. Пусть будет. Сложил покрывало в скатку, завязал вокруг пояса — тоже не помешает. Прижимаясь к скалам, побежал вдоль дороги. У скалы отдышался, прижавшись к ней спиной. Сумка почти ничего не весила, служила амортизатором.

Опрометчиво было выходить за поворот. Глеб вспомнил, как на срочной службе поучали сержанты: настоящий десантник не боится — он ОСТЕРЕГАЕТСЯ. Он присел на колено — палец на спусковом крючке — и высунул нос.

Дорога втягивалась в мрачноватое горное царство. Повсюду скалы — в этом квадрате их было очень много, они торчали, как какие-то гигантские шипы. В тех местах, где их не было, громоздились завалы из валунов, между ними торчали из грунта неприхотливые кусты, пробивалась трава. Впереди в сизой дымке проступали горы.

Глеб выскользнул из-за скалы, но пробежал не больше ста метров. Что-то вылетело, прорисовало дугу. Он был готов к такому раскладу! Противопехотная граната «РГД» упала на дорогу, еще не взорвалась, а он уже прыжком улетал за обочину…

Глава девятая

И снова спас какой-то миг. «Скатка» на поясе смягчила падение, душа осталась в теле. За спиной громыхнуло. Глеб покатился за камни. Он кожей чувствовал, что должен катиться дальше — одной гранатой не ограничится. Прилетела вторая — но его уже не было за тем камнем. Резко хлопнуло. Над дорогой зависла пыль. В ней кто-то перебегал, ругался. Он вскочил, выпустил от пояса длинную очередь. Вроде охнул кто-то — неужели попал? Ответ был жестким — били из нескольких стволов, но он уже растянулся за камнями, полз прочь. Скатился в какую-то ложбину, заваленную огрызками известняка, перебрался через нее лягушачьим шагом, кинулся в каменные кущи…

Хлопали рваные выстрелы. Какой-то длиннорукий метатель продолжал швырять гранаты, но они рвались с недолетом, вреда не причиняли. Пороховой дым стоял столбом. Глеб полз все дальше, отдаляясь от дороги…

Наконец стало тихо. Диверсанты растворились в скалах. Стоило призадуматься — кто кого преследует? Глеб осторожно высунулся. Никого. Развеялся дым, осела пыль.

Он не стал возвращаться на дорогу, начал пробираться вдоль нее. Перелезал через камни, преодолевал бегом, согнувшись в три погибели, голые участки. Минут через десять улеглось возбуждение, напомнила о себе усталость. По курсу возникла грузная скала. Она возвышалась над местностью, имея на вершине что-то вроде «вороньего гнезда», к которому с земли вздымались крутые, но вполне преодолимые террасы.

Идея возникла спонтанно, почему бы нет? Небольшой напряг — и ты на господствующей высоте… Террасы закрывались с дороги. Глеб начал карабкаться по ним, стараясь не думать об усталости. Перед глазами стояло изможденное личико Анюты. Вскоре он уже лежал на вершине и, расслабившись, наслаждался покоем. Чугунная тяжесть покидала организм. Боль в отбитых членах становилась тупой и терпимой. Сделав передышку, он перевернулся на живот, подполз к краю. Скала действительно возвышалась над округой. Плыли тучи, погружая природу в белесый сумрак. Скалистая местность, в которой он завяз, очевидно, была долиной между горными грядами. Здесь не было ни рек, ни поселений. И дорогой никто не пользовался. Повсюду высились серые скалы. Частично просматривалась дорога, петляющая на север, — несколько разрывов в каменном месиве.

Диверсантам не повезло. Но и бывшему капитану морской пехоты не сказать, что подфартило. Они не могли далеко уйти, возможно, сидят в засаде, ждут, когда появится этот парень, от которого такое множество проблем. Скалы не подавали признаков жизни. Глеб перевернулся на бок, извлек из автомата магазин, начал вытаскивать из него патроны, раскладывать в ряд. Нормально, даже застрелиться хватит: четырнадцать патронов. Он дважды их пересчитал, вздохнул, стал вставлять обратно в магазин. Грех жаловаться, дареному коню в зубы не смотрят… Затем забрался в сумку Карповича, брезгливо выбросил какие-то носки, трусы, подумал и избавился от полотенца — явно не первой свежести. Минералка в пластике оказалась кстати — он жадно вылакал половину. Разорвал упаковку сухариков, похрустел. Пачка печенья от симферопольского комбината хлебобулочных изделий тоже пошла в дело — половину съел, остальное аккуратно завернул, убрал на дно. Потыкал пальцем в плитку шоколада — палец проваливался, как в сметану. Но выбрасывать не стал, тоже спрятал.

Глеб чуть не просмотрел их! Они возникли примерно в полукилометре к северо-востоку. Дорога в том месте поднималась в гору, скалы остались внизу. Немного же они прошли! Дела задержали? Он жадно всматривался, жалея, что не запасся биноклем. Вереница людей медленно перемещалась по дороге в северном направлении. Было пасмурно, далеко — он видел только смазанные фигуры. Колонна растянулась. В голове кто-то брел (не разобрать, кто), за ним через пару метров шли еще двое. Четвертый диверсант тыкал стволом в спину женщины. Она передвигалась самостоятельно, хотя ноги у Анюты подкашивались. Руки по-прежнему были связаны за спиной. Сердце защемило, но что он мог сделать? Девушка споткнулась, упала. Вояка схватил ее за шиворот, начал поднимать. Ладно, он еще разберется с этими выродками! Сильно навредить заложнице они не могут, это их единственное прикрытие.

Замыкал процессию еще один диверсант. Он отстал от своих, практически пятился, наставив автомат на дорогу. Иногда догонял компанию, опять останавливался, прикрывал отход.

Минуточку! Что-то кольнуло под лопаткой. Почему их пятеро (не считая заложницы)? Было шесть. Глеб всматривался, пересчитывал бредущие по дороге фигуры. Пятеро диверсантов и одна девушка. Шестой остался в засаде, ждет, что на него выскочит Туманов? Но как тогда объяснить поведение замыкающего? Останься в тылу кто-то из своих, он бы так себя не вел. Ведь явно опасался, контролировал тылы…

Вроде вскрикнул кто-то, когда он стрелял. Случайно подстрелил одного из членов банды? Тема интересная, но размышлять было некогда. Вереница людей поднялась в гору и пропала из виду. Последний встал на косогоре, обозрел тылы и тоже пропал. Почему он до сих пор валяется?! Глеб быстро собрал пожитки, стал спускаться. Подул порывистый ветер, чуть не сбросил со скалы. Он сполз с последнего уступа, припустил в каменные лабиринты и вскоре выбрался на дорогу… Последний бой протекал южнее, метрах в трехстах. Там он кого-то и подстрелил… Минут пятнадцать назад здесь проходили диверсанты. Остались следы, брызги чего-то красного. Глеб сел на корточки, мазнул пальцем, понюхал. Понятно, не компот. Тащили кого-то, истекающего кровью? Но куда он делся? Ответ он получил метров через сорок — раненого стащили с дороги, заволокли за камни. Там он и обнаружил мертвого пенсионера Кача!

Глеб присвистнул от удивления — надо же! Присел на корточки. Особо труп не маскировали — затащили за валун, чуть присыпали землей и сухими ветками. Лицо старика изменилось до неузнаваемости. Вопль застыл в перекошенной физиономии: за что?! Рана в принципе была не смертельная — пуля пробила навылет бедро. Как он попал под эту шальную пулю? Вроде не бегал с оружием. Решил поучаствовать в противостоянии? Он ковылял, как мог, даже перетянул платком ногу выше раны. Лечить сообщника было некогда и нечем, посчитали, что проще прикончить, чем возиться. Затащили за камни, пустили пулю в голову. Под черепом разливалась кровь. Старик сопротивлялся, хватался за кого-то — в кривых ногтях остались обрывки ткани. Закономерный итог. Свои же и прибили. Хай живе демократическая Украина! Выстрела Глеб не слышал — немудрено, в этой местности причудливая акустика… Ну что ж, еще одной тварью меньше. Хорошая тенденция, главное, чтобы продолжалась!

Он вернулся на дорогу, передернул затвор и засеменил на север. Теперь у диверсантов нет проводника, зато есть девушка. Дорога убитая, но ведь ведет куда-то!

Наконец добрался до косогора, на котором последний раз видел диверсантов. На этот раз его не встречали пули и гранаты. За косогором пустырь простирался метров на сто, затем опять дорога терялась в каменных нагромождениях. Глеб видел, как уходят диверсанты — невнятное движение за дальним поворотом! Он сполз с косогора и стал перебирать варианты. Снова осмотрелся и обнаружил глубокую теснину метрах в сорока на востоке. Разлом приличной глубины тянулся в северном направлении — примерно туда, куда уводила дорога. Кажется, эту трещину он видел со скалы. Можно посмотреть, почему бы нет? Разлом действительно был приличный — около трех метров в глубину. Рассудив, что ничего не теряет, Глеб спустился и размеренной рысью припустил по пади, преодолевая редкие преграды. Овраг никуда не сворачивал. Вопрос: сворачивала ли дорога? Скорость у банды была незначительной, он их изрядно вымотал, еще приходилось тащить девушку. Глеб снова вскарабкался на обрыв — это становилось привычным занятием — и, погрузившись в каменную чехарду, вскоре выбрался на дорогу. Никаких примет, банда еще не прошла! Времени не было. Дорога уходила влево, а за ней рос кустарник, упирающийся в каменный вал. Метания разбудили творческую фантазию. Он кинулся к кустарнику, стаскивая на бегу джинсовую куртку. Стащил и начал пристраивать на ветвях кустарника — чуть в глубине, но чтобы сразу бросилась в глаза. Вроде как спрятался человек, но не очень умно. Эти ребята знают его куртку… Понятно, что не полные ослы, но хоть на несколько секунд сбить с толку. Основная масса бросится в бой, а он попробует в этот момент отбить Анюту…

План был завиральный, но где взять другой? Он бы с удовольствием вступил с ними в боевой контакт, показал бы, чем российский морпех отличается от украинского диверсанта, но они постоянно прикрываются Анютой! Глеб вернулся обратно к дороге. Пока никого. Нырнул за камни примерно там, где вынырнул, прижался к шершавой глади. Выдалась минутка передохнуть. Колени подрагивали, все эти передряги окончательно разонравились организму. Взгляд невольно устремился к небу. Там не было ни Бога, ни просвета. Тучи плыли плотными рядами — низкие, кудлатые. Он различил шум, стиснул цевье автомата. Давайте, хлопцы, давайте! Не стесняемся, подходим…

Они проходили рядом, Глеб даже слышал их сиплое дыхание. Первым тяжело ступал майор Рубанский. По уши в грязи, куртка порвана, в волосах блестит каменная крошка. Физиономия как у мертвеца, в глазах — затаенное бешенство. Он исподлобья смотрел по сторонам, но ничего не видел. Расстроились, господин майор? Отчаялись? Остальные были не лучше. Озлобленные, как стая голодных волков, всклокоченные, грязные. Сержант Костюк, отдуваясь, тащил «РПГ» и чехол с тремя выстрелами — их концы торчали, как рукоятки немецких гранат-«колотушек» времен Великой Отечественной. К лицу приклеилась презрительная гримаса. На груди висел автомат, готовый к бою. За ним спотыкался о неровности дороги рядовой Волошин, тащивший два автомата и две сумки. Спотыкалась Анюта — растрепанная, со связанными руками и заклеенным ртом. Глаза у девушки потухли, она не помышляла о побеге, устала. Ей на пятки наступал Костров, глумливо скалился, а когда девушка начинала тормозить, подталкивал в спину стволом. Замыкал процессию Пахоменко. Парень был черный, как трубочист, — угораздило где-то. Он продолжал прикрывать тылы и делал это усердно, боясь выстрела в спину, — поминутно озирался, пальцы нервно поглаживали спусковую скобу.

Процессия протащилась мимо, и Глеб угрюмо проводил их глазами. Невероятно! Мирная Россия, два шага до курортного рая, и такая хрень. На что рассчитывают эти люди? Что спустятся, такие живописные, с гор, беспрепятственно доедут до своих конспиративных нор, уйдут в спячку? Соблазн открыть огонь был велик. Он бы справился, возникнув у них за спиной. Перещелкать всю компанию, начать с Кострова, потом Рубанского… Автомат бы справился в умелых руках за восемь секунд. Но с четырнадцатью патронами…

Анюта замешкалась. Костров несильно треснул ее по затылку, засмеялся.

— А ну, пошла, кобылка московская…

Рубанский уже подходил к повороту. Просыпался инстинкт самосохранения: обернулся, махнул рукой — вперед. Негоже командиру первому в неизвестность. Волошин и Костюк прибавили шаг. Двое повернули за скалу, за ними Рубанский…

Испуганный вскрик, дребезжащая автоматная очередь! Сработало!

— Это он! — завизжал Волошин.

Трое за скалой открыли ураганный огонь. Пахоменко прыгнул в сторону, потом передумал, побежал к троице. Сколько нужно времени, чтобы понять простую вещь? Уже, наверное, поняли! Глеб вылетел из-за камня, помчался к Анюте и Кострову. Они остались одни на пустом пространстве. Костров был растерян, переминался с ноги на ногу. Нельзя стрелять, рано! До них оставалось метров пятнадцать, когда произошло то страшное, чего он боялся больше всего. Костров резко обернулся — все же имеется нюх у вражеских лазутчиков! — и с искаженным лицом прикрылся остолбеневшей девушкой! Ну, как стрелять? Автомат висел на плече, и этот ублюдок начал стрелять с одной руки, держа другой девушку за шиворот. Она мычала, извивалась, автомат подбрасывало, пули летели какими-то завихрениями. Глеб метался между ними, как между рассерженными пчелами! Это было нечто! Орал от страха рядовой Костров, орал от страха капитан Туманов. Он не мог приблизиться, да и поздно. Облапошенные бойцы уже бежали обратно, вылетали из-за скалы. Находиться на открытом месте он мог еще секунду, максимум другую…

Раздался дружный рев, затрещали автоматы, но Глеб уже рыбкой слетал за камни. Не повезло, бывает, только не психовать, твою мать! Подлетел, короткая очередь из двух патронов, откатился за соседний камень, выпустил еще одну. Он видел, как упала Анюта, которую оттолкнул Костров. Свернулась, подтянула колени к подбородку. А ведь она была так близко! Все изменилось в один момент. Бандиты перебегали, изводили патроны, не давая ему подняться и сжимая полукруг. Глеб отползал за камни, падал плашмя, когда над головой жужжали пули, давился землей.

— Туманов, сдавайся! — крикнул Рубанский. — Хана тебе! Вставай, лапы в гору, а то пришьем твою бабу!

Остатки здравого смысла шептали, что убивать Анюту им не резон. У них единственный козырь — эта измученная заложница. Он отполз, пытаясь вспомнить, где овраг — только на него вся надежда. Овраг был здесь, но как в него попасть? Кончались камни, дальше пустырь — метров двадцать-тридцать голой пустоты, если будут давить, он долго не продержится…

— Эй, Туманов, ты еще с нами? — иронизировал Рубанский. — Задумался, приятель? Все, выходи, будем считать, что ты выиграл. Ну, что ты там страдаешь, как Иисус?

Диверсанты осмелели, поднялись и подошли к камням, высота которых не превышала метра. В лабиринт заходить не стали — они и так знали, что жертва где-то здесь. За спинами бандитов стонала Анюта, и каждый стон был как ножом по горлу. Внезапно бандиты оживились, стали посмеиваться. Молоточки застучали в груди. Глеб, кажется, понял. Сколько там реактивных гранат торчало из чехла у Костюка?..

Он знал этот звук: характерный щелчок, что-то вроде шипения… Но нет, не отвернулась еще удача. В последний момент распахнулась яма под плоской плитой — не очень глубокая, но вместительная! Глеб закатился в нее, выпустил автомат, заткнул уши…

Грохнуло метрах в четырех. Шатнулось сознание, но устояло. Он вылетел из ямы, живой, чрезвычайно злой, с самыми серьезными намерениями! Еще не осела пыль, но он видел их фигуры — все здесь, как по струночке. Они не ожидали демарша, и этой заминки хватило. Глеб открыл огонь, подбадривал себя львиным рыком. Все десять последних пуль разлетелись веером одной очередью. Диверсанты закричали, разбежались кто куда. Завизжал от боли майор Рубанский, согнулся пополам, схватившись за простреленное плечо. И это было, похоже, единственное достижение в данную минуту. Но тоже неплохо, черт возьми! Целого главаря зацепить! Майор не устоял, повалился на бок, кровь брызгала из плеча. Бандиты растерялись и опоздали с ответным огнем. Этой паузы оказалось достаточно, чтобы Глеб перепрыгнул через последний камень, вылетел на пустырь, рванулся, как спринтер на финише! А в следующий миг съехал на задней точке в овраг, недоумевая на ходу, почему еще цел. Бандиты, попавшие впросак, кричали, а Глеб убегал по пади расщелины — с ощущением полного фиаско, свежими ссадинами, с автоматом, за неимением боеприпасов превратившимся в обычную колотушку…

Он подозревал, что разозлил своих оппонентов окончательно. Не дает им покоя, мотает нервы, да еще и офицера подстрелил. Может, этого тоже прикончат, чтобы не задерживал? Диверсанты ушли. Поняли, что он истратил последние патроны, и расслабились. Глеб выбрался на поляну, нашел то место, где подстрелил майора, осмотрел землю. Крови из командира вылилось прилично, но вряд ли он сдох от этой потери. Пойдут еще медленнее, но все равно пойдут. Поляна была завалена стреляными гильзами. Он выскользнул за скалу, подбежал к кустарнику, где развесил джинсовую куртку. Она по-прежнему висела! Осмотрелся — нет ли растяжки или другого сюрприза, — стащил ее и бросился в скалы. Оказавшись в безопасности, осмотрел куртку. Испортили вещь! И как теперь носить? В приличное общество не выйдешь! Он натянул на себя куртку, простреленную в десяти местах, — делать нечего, не за горами вечер, а ночами в горах прохладно. Задумался — противник далеко не ушел, но определенно в пути. Раненому майору нужна медицинская помощь, иначе «даст дуба» в этих горах. Не станут диверсанты размениваться на засады, чтобы отомстить…

Как же Глеб ошибался! Он понял это, когда вышел на дорогу. Лучше бы не делал этого. Ударила раскатистая очередь! Его счастье, что у автоматчика не хватило терпения подождать, пока он выйдет на открытое пространство! Пули плющились о камни, рикошетили. Глеб спрятался в расщелине между булыжниками, но стоило лишь снова подняться, как опять застучал автомат. Он рухнул, ударился челюстью, возненавидев весь свет, и, ползя, пока оставались силы, отчаянным рывком перекатился через завал. Из-за скалы уже выскакивал, бешено вращая глазами, рядовой Пахоменко — взбесившийся бычок! Он менял магазин — это и спасло от самого страшного. На шум повалили остальные — поджидали, демоны! Оборванные, грязные, словно месяц жили в тайге без мыла и шампуня! Недостатка в патронах они до сих пор не испытывали. За спинами Волошина и Костюка мелькала серая физиономия майора — командир был «на ходу», хотя левая рука висела на перевязи. Глеб нырнул за скалу, опрометью бросился к другой, не рассчитал вираж, саданулся плечом, выбегая на открытый участок, обернулся: диверсанты, раздосадованные своим стрелковым мастерством, лезли за ним через камни. Секунд пятнадцать в запасе — есть время подумать, как обвести их вокруг пальца и «сделать ноги». Он пробился сквозь заросли к оврагу — и вопль ужаса вырвался из горла! Он чуть с разгона не сверзился в обрыв, под которым неслась горная река! Нога провалилась — грунт был мягкий, податливый, как ил. От обрыва отвалился шмат глины с травой. Его спасла ветка кустарника, за которую он ухватился. Тело по инерции тащило вперед, нога проваливалась глубже. Глеб извернулся, схватился второй рукой за куст. Острые иглы впились в кожу — да бог с ними, не об этом надо думать! Подтянулся, выбрался на безопасный островок, глянул вниз, ух, ё…

И снова заработала творческая фантазия. Его пока не видят, но вопль слышали — а вопил Глеб душевно. Пусть так и будет. Он бросил автомат на ветки спасшего его кустарника, сорвал покрывало с пояса, кинул на обрыв, сам метнулся, пригибаясь, вправо вдоль пропасти — и побежал по знакомой поляне. Вонзился в кустарник, закрывая голову руками, упал, пополз между плотными стеблями. Хватит, довольно, решил он и затаился. Упругие ветки сомкнулись за спиной.

Прошло секунды три, и кусты над обрывом заходили волнами. Диверсанты ломились к пропасти. Поневоле становилось интересно. К сожалению, у них хватило ума не сверзиться вниз, вовремя остановились. Он видел, как они жались к кустарнику над обрывом, вытягивали шеи. Пахоменко что-то крикнул, снял с ветки автомат Глеба, Волошин поднял свисавшее с обрыва покрывало, бросил товарищам что-то односложное. Те задумались. Безусловно, они слышали вопль. Костров осторожно опустился на корточки, осмотрел место, где капитан Туманов чуть не ухнул в реку. Или ухнул? Часть обрыва поплыла, продавилась. Он взялся за ветку, чтобы не упасть, глянул в пропасть и попятился, недоверчиво покрутив головой. Все трое стали что-то обсуждать. Да нечего тут обсуждать! Глеб уже изнемогал. Обломанные ветки впивались в кожу, он давился грязью. Комары гудели, как сверхзвуковые истребители, шли в атаку, бесцеремонно грызли, а он не мог даже пошевелиться.

Обсуждение завершилось — по всей видимости, в его пользу. Трое диверсантов выбрались из кустов на поляну, держась подальше от края пропасти. Эти трое тоже выглядели неважно — уставшие, какие-то бледные. Выживать в условиях горно-лесистой местности их явно не учили. Еще и постоянный страх. Костюк что-то бросил Волошину. Тот облизнул сухие губы, скинул с плеча автомат и хлестнул длинной очередью по кустам, в которых скрывался Глеб! Посыпалась листва, затряслись ветки. Возьми этот стервец чуть ниже, и все бы кончилось очень плачевно…

Лицо гудело, конечности почти не слушались. Уже начали стираться грани между бредом и реальностью, когда троица неохотно покинула поляну. «Нужно вставать, поднимайся, ленивец! — подталкивал его в затылок проснувшийся ангел-хранитель. — Приходи же в себя, вали отсюда, сделай что-нибудь, чтобы не сдохнуть в этой земле!»

Небо переливалось оттенками оранжевого и красного, когда Глеб выполз из кустарника, облепленный грязью и листвой, и пополз в южном направлении вдоль пропасти. Двигался он с переменным успехом — ползком, на корточках, потом поднялся, начал выбираться на дорогу. Выйдя к ней, он обнаружил, что природа погружается в сумерки, полумгла накрывала горную долину. Передышка не пошла на пользу — он с трудом заставил себя подняться. Утешало одно — в рядах противника то же самое, люди устали до безобразия, у них раненый командир, который после ранения отнюдь не стал добрее. Не пойдут они на ночь глядя по дороге с «потусторонним» движением…

Глеб уговаривал себя: теперь они поверили, что он погиб. Засады на дороге быть не должно. Он брел по еле видимой в полутьме полосе, спотыкался о камни. Темнота сгущалась, становилось прохладно, и Глеб пожалел, что выбросил покрывало. Горный кряж приблизился, но скальное царство не думало кончаться. Иногда он останавливался, садился на колени, включал зажигалку и осматривал дорогу в поисках следов. Следы были. Не так давно здесь проходили люди.

С наступлением темноты скорость передвижения упала до предела. Как-то незаметно стала подрастать растительность. Появлялась травка, пригорки, топорщились кустарники. Глеб ушел с дороги, вскарабкался на покатый холм, заросший травой, и со стоном повалился в мягкий ковер, вытянув ноги. Сон навалился мгновенно — он вскочил, затряс головой. Только не сейчас! Сделал, не вставая с колен, пару взбадривающих упражнений, затем высыпал на траву содержимое сумки. Сущие богатства — остатки воды, остатки сухарей и печенья, шоколадка, репеллент от кровососущих, а главное, пачка сигарет — самый ценный приз в нелегкий час. В кожаном футляре на самом дне обнаружилась примитивная аптечка — таблетки, перекись, мази от ожогов и нарывов, бинты с ватой. Он урчал от удовольствия, стаскивая с себя одежду. Окатился с ног до головы репеллентом — облегчение неимоверное, смазал перекисью расцарапанные места, пожертвовал немного воды, чтобы оттереть засохшую кровь, наглотался обезболивающих таблеток. Он делал все старательно и по плану. Продукты разделил на большую и маленькую кучки, последнюю съел, запил водой, оставив чуток в бутылке. После этого с наслаждением закурил. Вытянул ноги и дымил, закрывая огонек ладонями. За первой сигаретой поджег вторую. Утолил никотиновый голод, перевернулся на живот, начал осматривать северное и западное направления. Горы накрывала непроницаемая дымка. Рельефно выступали скалы — и чем дольше он в них всматривался, тем отчетливее они становились. Луны и звезд в этой местности не было — все прорехи в небе затянула мгла. Вертолеты «армии спасения» не летали, спецназ на парашютах не высаживался. И все же Глеб пристально всматривался в ночь, рассчитывая что-то увидеть…

И он увидел! Но не там, где рассчитывал, чуть севернее, ближе к перевалу между двумя горными шапками. Похоже, туда сворачивала дорога — банда не могла от нее отдалиться. На темно-фиолетовом фоне вился сизый дымок. Едва заметный — стоило усилий и терпения его обнаружить. Что-то блеснуло под дымком — костер! Видимо, в ямке развели, чтобы в глаза не бросался, но переборщили с растопкой — и пламя взвилось. Огонек исчез, но дымок остался. Он запомнил это место — за скалами, разбросанными «ковшом», как звезды Большой Медведицы. Ориентир — стреловидный «краеугольный» камень, торчащий в небо плохо заточенным карандашом. В тех местах проходила граница между растительными предгорьями и каменным царством долины.

Дымок похудел, укоротился, стал расползаться по ночному воздуху. Полностью удовлетворенный, Глеб снова перевернулся на спину, взялся за третью сигарету. Наручные часы с него не сняли. В них имелся будильник, и он завел их на два часа ночи, вряд ли бандиты выступят раньше. Пристроил сумку под голову. Долго ворочался, не мог уснуть, хотя еще недавно падал с ног и засыпал на ходу! Обычное дело: засыпаешь дольше, чем спишь! И все же уснул — приказал себе, расслабил тело и мозг. А когда ненавистный будильник подал сигнал к побудке, начались нечеловеческие муки: глаза не открывались, любое движение заставляло страдать. Ни есть, ни жить не хотелось. «Выдохся, сломался, капитан? — костерил он себя. — Хотя извини, нельзя сломать то, что не работает, турист ты хренов!»

Он шел по дороге, постепенно ускоряясь, приходя в чувство. Часть пути даже пробежал, вернул себе форму. Не все так плохо, как казалось. Памятная скала теперь была справа. Возвышалась на фоне загадочного крымского неба. Глеб ушел с дороги, начал осваивать каменистую местность. Скала торчала, как минарет, словно издевалась. Он погрузился в овраг, а когда тот сгладился, местность изменилась, подросла трава, стали появляться деревья — хвойные, небольшие, с толстыми извилистыми ветвями и плоскими, как будто срезанными бритвой, вершинами. Деревья сбегали по склону, на который он карабкался. Нюх еще остался — до него доносился слабый запах дыма, какая-то остаточная гарь. Он поднялся на покатую вершину, а дальше полз, прижимаясь к земле. Лес расступился, где-то поблизости журчал ручеек, и с приближением к нему журчание делалось громче. Запах продуктов сгорания тоже усилился.

Противник расположился на ночлег в седловине между холмами, на небольшой поляне. Сидевший у костра мужчина поднял голову, уловив шум. Костер был символическим — горели всего две толстые ветки. Когда они прогорали, «дневальный» укладывал сверху еще парочку. Он сидел, скрестив ноги по-турецки, перебирал заготовленные для костра ветки. По снулой физиономии рядового Волошина сновали угрюмые тени. Глеб застыл в траве, затаив дыхание. Волошин определенно что-то услышал, навострил уши. Физиономия из снулой превратилась в хищную. Он привстал, забегал глазами по окрестностям. Крупная ночная птица шумно взлетела с ветки, подалась, махая крыльями, к распадку, и Волошин, расслабившись, вернулся к своему занятию. Через минуту он снова впал в безразличное полусонное состояние…

За спиной Волошина валялись какие-то коряги, фляжка с водой, целлофановые пакеты, окровавленные бинты. Стоянка была довольно компактной. Люди спали, подстелив под себя еловые лапы. Анюта лежала справа от дневального. Начни она шевелиться, он бы сразу заметил. Но девушка не шевелилась, спала. Она лежала спиной к костру, подтянув колени к подбородку. Худенькая, беззащитная. Волосы слиплись, висели паклей. Диверсанты сжалились над девушкой — руки, ранее связанные за спиной, теперь были связаны впереди, и она зажала их между коленями. Сняли «наклейку» со рта — видимо, до первого предупреждения. Возможно, даже накормили. Все правильно, она нужна им живая и здоровая, способная передвигаться. Дальше в низине спали остальные, обняв автоматы. Лежали грамотно — вразброс, одной очередью всех не кончишь. Завалишь одного-другого — остальные всполошатся и укроются. Не надо прыгать выше головы, всему свое время…

Волошин не спал, но погружался в какую-то дремотную прострацию. Он подался вперед, оперся обеими руками на ствол автомата. Глеб пополз в обход, съехал в низину, снова затаился. Теперь диверсант находился почти сзади, выделялся его профиль, рыхлый подбородок. Он ничего не чувствовал, хотя в принципе мог бы обернуться… Наверное, все же уснул, но кто его знает. Мамку с папкой вспоминает или свою девушку? Ведь даже у полных отморозков должны быть матери, отцы, девушки, может, даже дети — не дай господь, конечно…

Добротную корягу у Волошина за спиной Глеб заприметил давно. Жечь такую не стали бы, но зачем-то принесли. Массивная, почти бескорая, полметра длиной, унизанная короткими сучками. Готовая палица — холодное оружие ударно-раздробляющего действия… Он, как призрак, вырос у Волошина за спиной, одновременно занеся корягу, у которой один конец был тоньше другого и служил идеальной рукояткой. Волошин вздрогнул, сладко зевнул. Удар по затылку был страшен — со всего размаха, с мощным выбросом энергии! Ствол автомата, на который опирался диверсант, пробил ему подбородок, застрял во рту среди сломанных зубов. Треснул череп, и коряга осталась в нем, вдавившись сучками. Он повалился лицом в костер, даже не успев обмозговать незатейливую мысль, что настал его час. Разлетелись искры, мертвец зарылся носом в золу. Глеб опустился на колени, вытащил из его головы автомат и распрямился.

В принципе все прошло с минимальным шумом, никто не проснулся. День, когда они носились, как хомяки по колесу динамо-машины, уморил диверсантов. Переводчик огня (он же предохранитель) находился в верхнем положении. Взведен ли затвор — неизвестно. Глеб поколебался, вынул поочередно из кармана диверсанта два снаряженных магазина и, рассовав по своим карманам, поднял голову. Остатки диверсионной группы спали, что-то бормоча во сне. Один из них застонал, заворочался, выискивая безболезненную позу, — видимо, раненный в руку Рубанский. Шальная мысль — стоит ли тянуть резину? Уйдет, а потом все заново? Вот они, рядом, — перестреляй всех! Каждому по пуле, и дело с концом. Он поколебался, сделал шаг… В подобных ситуациях невозможно не ошибиться! Мешался автомат, магазины в карманах, мешалась сумка Карповича, которую он за каким-то хреном таскал с собой! Наконец решение было принято! Глеб поднял Анюту на руки, перевалил через плечо. Девушка дрожала, дышала слабо и прерывисто. Почему вдруг показалась такой родной? Тихо, родная, тихо, будем считать, что украли невесту… И вдруг она взвилась, испустила душераздирающий вопль! Забила ногами, стала извиваться…

И началась безумная свистопляска! Диверсанты вскакивали, вертелись. Кто-то схватился за автомат, истошно орал. А Глеб уже бежал с переброшенной через плечо «невестой» по пади низины — на юг, к скалам. Забились сзади автоматные очереди. Он петлял, как заяц, надеясь, что его не видят, бьют вслепую. Нельзя так, не собой же рискует! В низине стелился кустарник, поблизости подрастали скалы, но до них еще бежать! Он оступился, угодив в замаскированную ловушку, и оба покатились в какую-то канаву — ее в темноте, хоть тресни, не было видно! Диверсанты метались по лагерю, еще не придя в себя и не понимая, что происходит. Но кто-то видел бегущего человека, о чем и сообщал надрывным заиканием. А что тут думать — девчонка пропала, товарищ мертв, и рожа у него превратилась в головешку! Они горланили, как перепуганные вороны, но боялись покидать пределы своей стоянки и залегали, перекликаясь дурными голосами. Не иссяк еще порох в пороховницах — окрестности оглашали отрывистые автоматные очереди.

Глеб сполз на дно канавы, начал тормошить извивающуюся девушку.

— Анюта, милая, это я, Глеб… Успокойся, все хорошо, мы выберемся…

Она застыла и вдруг издала мучительный стон:

— Глеб… Глебушка…

— Помолчи, доверься мне… — Он достал из-за спины сумку — там в кармашке имелся примитивный перочинный нож — и начал разрезать путы на ее руках. Диверсант, мать твою, мог бы заточить свой нож! Веревки лохматились, неохотно рвались. Он взмок, пока все сделал. Она обвилась вокруг него, захлюпала носом. Вовремя, нечего сказать. Самое подходящее время для телячьих нежностей! Глеб насилу оторвал ее от себя и высунулся из канавы. Темнота, хоть глаз выколи. Диверсанты затушили костер. Неясные тени колебались в сумрачном воздухе — далеко, в пределах стоянки. Он осторожно передернул затвор. Из патронника вывалился патрон. Значит, был уже передернут и готов к стрельбе. Отыскал его в траве, сунул в карман штанов — в хозяйстве пригодится — и повернулся к девушке. Она дрожала, скорчившись в яме, жизнь просыпалась, глаза начинали поблескивать.

— Анюта, прижимайся к правому склону и ползи к скалам. Там встретимся. Не спрашивай ни о чем, действуй…

Она пыталась что-то сказать, но уже на ходу! Из горла девушки вырывались хрипы, ноги заплетались. Но она ползла. Когда Анюта скрылась в темноте, он выбросил себя из ямы и кинулся на левый склон, к деревьям. За спиной закричали, простучала тугая очередь. Глухо рычал раненый Рубанский, что-то требовал от подчиненных. Глеб видел, как ползла Анюта — все быстрее, быстрее, вот встала, побежала, тяжело переставляя ноги…

Он стрелял со склона — просто так, для острастки. Потом покатился вниз, в траву. Прополз несколько метров, снова на склон, привлекая к себе внимание. Диверсанты шли в атаку короткими перебежками. Сколько их там осталось? Трое в лодке, не считая горе-майора? Тот отдавал противоречивые приказы, и диверсанты не знали, что делать. Они то бросались вперед, то начинали яростно палить, мешая друг другу. Глеб уже закатывался за камни — тактика зайца, бегающего зигзагами.

— Анюта, ты где?

— Я здесь, Глеб… — зашевелилось, отклеилось от скалы живое существо.

Он заурчал от удовольствия, схватил ее в охапку, потащил вперед. Здесь в скалах должны быть пещеры… Далеко бежать не пришлось, он потащил ее к черному провалу — такое ощущение, что каменный идол решил зевнуть, разинул рот… Вокруг пещеры валялись булыжники. Анюта заползала в нору, Глеб подгреб к входу какие-то камни, тоже забрался внутрь и выбрал самый большой из них, чтобы частично перекрыть проем.

— Глеб, а как же мы…

— Тихо, Анюта, заткнись, пожалуйста… Они лежали, как в гробу — потолок давил морально и физически. Он повернулся на бок, прижал ее к себе. Больше никогда не отпустит. НИКОГДА! Отыскал ее чумазую мордашку, принялся покрывать поцелуями, закрыл ей рот губами. А снаружи уже шумели. Диверсанты шли широким фронтом, поливая скалы из автоматов.

— Кретины… — страшным голосом хрипел Рубанский. — Вы же убеждали меня, что он сдох…

— Пан майор, но он реально сверзился с обрыва… — оправдывался сержант Костюк.

— Дебилы! Идиоты убогие! — разорялся главарь. — Вы у меня сами со скалы сверзитесь! А ну, осмотреть все внимательно, да под пули не лезть… И хватит стрелять, дурачье, патроны поберегите, и так уже хрен осталось!

Диверсанты прошли мимо пещеры, и майор отдал приказ «поворачивать оглобли», возвращаться в лагерь и быстро собирать манатки. Выспались, кретины, отдохнули?

Стало очень тихо, и Глеб забеспокоился, потряс ее. Девушка спала! А может, потеряла сознание, не выдержав напряжения…

Глава десятая

Он тоже куда-то проваливался, сопротивляться было бесполезно. Очнулся через два часа — сам, без посторонней помощи. Все в порядке, девушка рядом, живая, сладко посапывает. Автомат и сумка тоже здесь. А вот диверсантов как раз не видно. Глеб уставился на мерцающие стрелки — скоро пять утра, уже рассвело. Небо затянули мохнатые облака. Район был каким-то аномальным, притягивал тучи. Он выполз из крохотной пещеры, стал осматриваться. Ничего нового, небольшое исключение — близость леса, уходящего в глубь перевала.

Анюта выбралась вслед за ним, села рядом, подогнув ноги, прижалась плечом. Он обнял ее, поцеловал в висок. Хорошенькая мордашка осунулась за сутки, глаза провалились, их окружали живописные круги. Волосы висели сосульками. В сиреневой кофточке красовались дыры и затяжки. Но джинсы держались, не считая ободранных коленок. Он взял ее руки в свои, поцеловал. Запястья посинели и распухли.

— Я ждала, — не выдержав, заплакала Анюта. — Знала, что ты придешь. Все ждалки прождала, все глаза проглядела… Все хорошо, Глеб? Эти люди ушли? Это не утро нашей смерти?

— Да, родная, они ушли, это не утро нашей смерти… Будем считать, что удача подкралась незаметно… Ты скучала по мне?

— О, я столько всего наскучала… — улыбнулась она сквозь слезы. — Лучше не буду об этом говорить…

— Тебя не обижали? — Он напрягся, всматриваясь в ее серое личико. Лучше знать обо всем, больше знаешь — крепче мстишь.

— Конечно, обижали… — вздрогнув, поежилась Анюта. — Я каждую минуту ждала, что меня убьют… Нет, ты не думай… То, что ты подумал — этого не было… Слава богу, не было, не дошло у них до этого. Старший офицер им не разрешал… Смотрел с такой злостью, щерился, плевался, но насиловать своим людям не разрешал. Наверное, боялся, что после этого я не смогу идти. А я нужна была им здоровая… Но глумились постоянно, лапали, ржали… Этот Костров, который меня опекал, все острил, что у него относительно меня твердые намерения, если не верю, могу потрогать… Господи, какая гадость!.. А потом началась беготня, стрельба, нервотрепка — и эти мысли их уже не посещали, только гнали меня, ругались, иногда подзатыльники отвешивали… Даже когда на ночлег встали, никто не лапал, сил не было. Уморил ты их…

— Да уж, постарался, — пробормотал Глеб. — Только и успевали друг друга подлавливать… Вроде сутки прошли, а словно целая вечность… Что у майора с рукой — сильное ранение?

— У него плечо прострелено. Ранение не сквозное, пуля осталась в теле. Пытали меня — имею ли я медицинское образование. Но я вообще не по этой части. Костров предлагал ему вытащить пулю в походных условиях, но у них же ничего нет для операции. Только хуже бы сделали, рану разворошили, грязь занесли… Рука забинтована, иногда кровоточит, он горстями пьет анальгетики. Все понимают, если сегодня к вечеру он не попадет на стол хирурга, руку можно смело отрезать, а заодно и голову… Он гонит их, но они не могут идти быстро — все устали, тащат оружие, да и сам он еле передвигается…

— Ничего, далеко не уйдут, — оскалился Глеб. — Ты можешь идти?

— Думаю, да… — закивала Анюта и вдруг испуганно спросила: — Подожди, Глеб, ты хочешь их преследовать? Хочешь сказать, что приключения продолжаются и у меня еще есть шанс стать твоей вдовой?

Он засмеялся, расцеловал ее в обе щеки и прошептал:

— Оригинальный способ делать предложение…

— Знаешь лучше? — обиделась Анюта.

— Конечно. Можешь так спросить: согласен ли я, например, стать дедушкой твоих внуков?

— А ты согласен?

Его глаза лукаво сверкнули, и она покачала головой:

— Молодец! Стал загадочным, как российский сервис: никогда не знаешь, что тебя ждет. О чем мы вообще говорим? У тебя одно на уме…

Девушка правильно поняла — он собрался уничтожить банду, где бы та ни находилась. Глеб сделал попытку накормить ее сухарями и печеньем. Анюта без интереса сжевала пару печенюшек, припала к остаткам воды, после чего призналась, что от еды ее воротит, а вот попить можно. «Кажется, знаю одно место», — проворчал Глеб и начал вбивать в ее головку нехитрые инструкции.

Через четверть часа он выскользнул из-за разлапистой ели, спустился со склона, держа наготове автомат. Еще раз осмотрел окрестности — разбросанный лапник, потухшее кострище, ветки, которые так и не использовали для растопки. Махнул рукой — подходи! Из травы выросла взлохмаченная головка Анюты, повертелась, и девушка вышла на поляну. Держалась она неплохо, но все равно дрожала и озиралась по сторонам. Видимо, узнала место, где спала, со страхом покосилась на раздавленный лапник, на остатки вечерней трапезы — рваные упаковки от копченой колбасы, твердого сыра, каких-то кондитерских изделий, окровавленные бинты.

— Фу, гадость… — выдохнула она. — Стоянка первобытного человека, блин…

А Глеб тем временем хмуро разглядывал подозрительную горку вблизи ручья. Там лежало НЕЧТО, его забросали травой и ветками, но из-под веток торчали ноги в стоптанных кроссовках. Ладно хоть корягу из головы вытащили и не в ручей покойника бросили… Анюта тоже смотрела, делала круглые глаза, начиная догадываться, в чем дело.

Глеб спустился к источнику, напился, наполнил бутылку. Тут же подбежала и Анюта, стала жадно пить. Вода была вкусной, холодной, и даже присутствие под боком мертвеца не превращало ее в водопроводную.

— Слушай меня, боец, — тихо проговорил Глеб. — Диверсантов отпускать нельзя. Это дело не только военное, но и политическое. Мы долго спали, они ушли вперед, хотя не думаю, что уже добрались до цивилизации. Майор — большой тормоз, а пристрелить его нельзя, как бы им ни хотелось. Я понимаю, что не могу тебя здесь оставить, и не могу отправить обратно. Поэтому идешь со мной, вперед все равно ближе, чем назад. Идем быстро — насколько сможем. Ты — за мной, поперек не лезешь. Махну рукой круговым движением — ложись и отползай. С этой минуты забываем, что нас связывают какие-то другие отношения, помимо служебных.

— Слушаюсь, мой генерал, — сглотнув, пробормотала Анюта. — Разрешите исполнять бегом?

— И без шуток, — отрезал он. — Шутить будем после. Ну как, ты готова?

Опасность! Глеб присел, вкруговую махнул рукой. Анюта, идущая сзади, тоже вздрогнула, присела. Не тормозить, девушка! Он энергично продолжал махать. Она сошла с тропы, шмыгнула за валун. Дорога давно перешла в тропу, если и пользующуюся у кого-то успехом, то только у горных коз. За спиной осталась баррикада — осыпь сошла явно не сегодня — месяц, два, полгода назад. Неизвестно, где проезжали молодые люди, уничтоженные бандой, но явно не здесь. Однако бандиты повернули сюда, повинуясь своей неведомой логике. С одной стороны, неплохо — у бандитов нет шансов заполучить автотранспорт. Скалы стиснули тропу, за ними простирался лес. Вздымались валы, заросшие мелкой «газонной» травкой, на косогоре грудились кустарники, приземистые деревца — явно не декоративные… Убедившись, что Анюта спряталась, Глеб начал внимательно рассматривать дорогу. Он мог бы не заметить этот сюрприз, но опыт военной службы повелевал ВСЕГДА смотреть под ноги. Тонкая леска была натянута на высоте десяти сантиметров. Обычная растяжка. С одной стороны леску намотали на клык скалы, другим концом привязали к чеке гранаты «Ф-1», зажатой между камнями.

Значит, не доверяют, ухмыльнулся Глеб, снова ждут каверзы от непоседливого капитана. Он вынул из аптечки бинт, осторожно, почти не дыша, привязал один конец к натянутой леске и начал разматывать его, одновременно пятясь за скалу. Убедившись, что девушка не высовывается, крикнул: «Взрываю, заткни уши!» — спрятался за скалу и резко потянул перевязку.

«Лимонка» грохнула оглушительно — оружие серьезное, при взрыве освобождается целая куча килоджоулей. Он высунулся из-за скалы и увидел идущую к нему Анюту.

— Мне почему-то немножко не по себе, — призналась девушка, падая ему в руки. — Я не совсем поняла, что это было и зачем ты это взорвал…

— Это растяжка, — объяснил Глеб. — Идешь себе, в ус не дуешь, цепляешь леску — и ага, просыпаешься на том свете. Надеюсь, наши приятели слышали этот взрыв. Пусть думают, что мы погибли.

— Даже не надейся, — решительно помотала она головой. — Твои приятели давно в этом разуверились. Ты постоянно гибнешь, а потом оживаешь, они просто не верят тебе…

— Если бы разуверились — не стали бы ставить растяжки, а вышли бы на дорогу с поднятыми руками, — улыбнулся Глеб. — Ты способна продолжать движение? Будь начеку, этот сюрприз может оказаться не последним.

Они погрузились в распадок между впечатляющими махинами, заросшими лесами. В седловине тоже произрастал хвойно-лиственный лес, по нему и вилась тропа, как-то незаметно (и непонятно, где) отпочковавшаяся от автомобильной дороги. Глеб поймал себя на мысли, что уже почти сутки не видел людей. Что за места такие? Оказывается, и в густонаселенном Крыму есть свои загадочные безлюдные зоны. Он ушел с тропы, двигался краем леса, мимо цветущих кустарников, непричесанных грабов и буков, напряженно прислушиваясь. Анюта волоклась за ним, давила комаров на мордашке, бормотала, что, если все пойдет так же плохо, то к следующему утру она забуреет, заматереет, а после отпуска уедет жить к староверам в тайгу. Ребенка тоже с собой возьмет — пусть привыкает к тяготам жизни…

— Глеб, давай отдохнем, — не выдержав, взмолилась она, прекращая движение. — Ну пожалуйста, ну немножко… Никуда не убегут твои диверсанты! Кто тебе важнее — я или они?

— И чего это мы встали в позу жены? — засмеялся он. — Ладно, сядь и сиди, но чтобы голова из кустов не торчала. Я скоро вернусь, я рядом.

В лесу было куда приятнее, чем в однообразной скалистой долине. В местных эндемиках капитан не разбирался, но уникальность многих растений была видна невооруженным глазом. Дрозды, хохлатые жаворонки прыгали с ветки на ветку. Он вышел на дорогу, сел на корточки, начал бороздить ее носом. Следы остаются везде, даже на асфальте. На глинистой почве, заросшей чертополохом, их было предостаточно. Он изучил десятиметровый отрезок тропы, вернулся в лес. Анюта сидела на коленях в зарослях диковинной травы и молитвенно смотрела перед собой, такое ощущение, что медитировала. Сзади к девушке подползал крупный экземпляр паука с очаровательными шерстяными лапками. Глеб отбросил его ногой и ничего ей не сказал, чтобы не расстраивать.

— Ты уже вернулся? — вздохнула Анюта.

— Извини, мог бы еще погулять, чтобы ты насладилась одиночеством, но нужно идти. Диверсанты здесь прошли примерно полчаса назад. Все четверо. Один из них прихрамывает, у другого с ногами все в порядке, но идет тяжело, опираясь на плечо третьего. Четвертый прикрывает этот «крестный ход», у него на спине тяжелая ноша — подозреваю, что это противотанковый гранатомет «РПГ-7». Все четверо дико устали, но пока опасны. Пошли, девочка…

Они двигались вдоль тропы, стараясь максимально прижаться к лесу. Монотонная ходьба утомляла, пение птиц и цветущие вьюны-паразиты, обвившие деревья, не вносили разнообразия. Поднималось солнце, начинало припекать. Дистанция — несколько километров, а такая разница в климате. Небо было безоблачным, ветер за деревьями почти не чувствовался. Слева и справа, стоило поднять голову, возвышались величественные горы. Ущелье расступалось, изгибалось волной, лес карабкался по разломам и буеракам, тропа змеилась во всех плоскостях. Глеб словно что-то чувствовал, то и дело озирался — не отстала ли Анюта.

Лес оборвался внезапно, он вышел на опушку. Тропа вилась по травянистому склону. Узкая долина шириной с полкилометра. У подножия разбросанные камни, затем пустырь, трава по пояс, снова гряда булыжников — словно гигантские яйца, врытые в землю. Далее речушка или ручей, петляющий в прибрежных зарослях, снова тропа, поляна, лес, в котором пропадала дорога…

Группа из четырех человек еще не дошла до ручья. Спустилась с холма и подходила ко второй каменной гряде, поблескивающей на солнце. Далее был ручей, форсировать который можно вброд, протяженный склон, ниточка дороги в лес… Глеб видел только их затылки, но прекрасно понимал, кто такие, выучил наизусть. Первым прихрамывал рядовой Костров — тяжелая жизнь согнула парня, выжала, как простыню. За ним тащился, понурив голову, майор Рубанский с перевязанной рукой. С бинтами, видимо, настали трудные времена — перевязка была черной от грязи и крови. Его поддерживал Пахоменко — бритый череп блестел, как камни, мимо которых они шли. Замыкал шествие побитого войска сержант Костюк. Он неплохо держался на ногах, но гнул к земле гранатомет «РПГ-7», весящий в снаряженном состоянии не меньше десяти килограммов, мешали сумка, автомат. Было видно, что парень безмерно устал, приходилось широко расставлять ноги, чтобы не шатало. Что поделать, все устали… Насколько помнил Глеб, у противника осталось два кумулятивных боеприпаса к этой штуке. Минувшей ночью диверсанты их не использовали, берегли…

Минута замешательства прошла. Глеб обернулся — Анюта еще не вышла из леса. Какого хрена, малину собирает?! В это время обернулся замыкающий колонну Костюк! Как некстати, мать его за ногу! Просто так обернулся, бывает же иногда. Смерил равнодушным взглядом склон — и вдруг как подменили человека! Ненависть брызнула из заплывших глаз, и он что-то злобно проорал своим товарищам. Те рассыпались. Костров, забыв про хромоту, кувыркнулся в траву. Запнулся Рубанский, заорал от боли, Пахоменко волоком потащил его к камням, одновременно сбрасывая с плеча автомат. Сержант, присев на колено, стаскивал со спины заряженный гранатомет — и Глеб прекрасно представил, что сейчас произойдет! Как «вовремя» Анюта вышла из леса! Девушка шла и в ус не дула, меланхолично смотрела на небо — ну да, красивое! — и что-то жевала. Вот же глупая — наестся какой-нибудь гадости, потом живот прихватит… Он летел на нее с выпученными глазами.

— Ложись!!! — хрипло выкрикнул Глеб.

Девушка повалилась, как подкошенная, не успев испугаться — рефлекс приобрела: сначала падай, потом бойся. Глеб рухнул на нее, прикрыл собой, еще и руки зачем-то растопырил. Мистика какая-то — он каждой клеточкой онемевшей кожи чувствовал подлетающую гранату! Она взорвалась метрах в пятнадцати выше по склону, почти в лесу. И то ладно. Глеб заорал и погнал Анюту наверх. Она сразу сообразила и подчинилась. Они влетели в лес, повалились в яму, где двадцать секунд назад произрастал куст, вырванный взрывом, и Глеб снова почувствовал — вот она, летит, родимая. Он обнял трепещущее тельце, закрыл собой. Все нормально, две гранаты в одну воронку — никогда…

И все же взорвалось где-то рядом. Затрещало дерево, которому досталось по первое число. Все, третьей гранаты нет! Он вытащил стонущую девушку на травянистый бугорок, усадил.

— Здесь сиди, никуда не уходи. Это приказ! Сойдешь с места — накажу. Я скоро вернусь… ну, или когда-нибудь вернусь. Ты только очень жди.

Она посмотрела на него зачумленным взором, вцепилась в руку, не желая отпускать, но он вырвался.

— Глеб, пожалуйста, будь осторожен! — взвизгнула Анюта.

— Обещаю… — буркнул он и побежал обратно, стряхивая землю с затвора.

Выскочил из леса, распластался в траве, откатился. Пули ударили под носом, вспороли землю, разбросали цветочки клевера. Глеб вскинул голову и в считаные мгновения оценил ситуацию. Диверсанты рассредоточивались, прятались за камни. Иногда мелькали их головы. Пока никто не отступал, тропа к ручью была свободна. Трудновато атаковать одному четверых, но кому сейчас легко? Метров сто по склону, потом развалы камней, снова чистое пространство — бугры, трава, трещины в земле, далее ручей, дорога к лесу…

За камнями кто-то перебежал — он выпустил длинную очередь, прижал его к земле. Сделал паузу и прислушался. В стане противника царила неразбериха. Майор срывал голос: держаться, олухи, убейте его, наконец! Он один, а вас сколько?! Доколе будет нам жизнь отравлять?! Диверсанты разразились огнем, но вскоре очереди стали делаться короче, паузы между ними — длиннее. Сказывалась нехватка боеприпасов. Глеб тоже свой арсенал не на тележке привез. Но об этом пока не думалось. Программа-минимум: добраться до камней, любыми средствами! Он самозабвенно опустошал магазин, катясь по склону. Забирался в канавы, дожидался, пока иссякнет ответная истерика, рвался дальше, стараясь, чтобы каждое его движение было для врага непредсказуемо. Зигзагами, по прямой, долгими откатами… Он полз по высокой траве, сплющиваясь до предела, иногда позволял себе короткие осмотры местности. Диверсанты сидели за дальней баррикадой, иногда высовывались, стреляли одиночными. Переходить в контратаку они не собирались. Глеб сменил магазин, пополз дальше. Уперся в камни, слава богу, передохнул. До противника было рукой подать. Метров семьдесят между каменными горками — и все пространство заросло густой высокой травой. Что под ней — не совсем понятно, вряд ли ухоженная ровная почва. Он высунул ствол, прошелся веером. В ответ затрещали выстрелы, разразилась ругань. Все в порядке, враг на месте. Метнулся за соседний камень, подскочил, выпустил еще одну очередь, успел заметить, как что-то мелькнуло в камнях напротив…

И еще заметил трещину в земле метрах в десяти от того места, где лежали последние камни. Глубокая, вполне подходящая, чтобы скрыть человека. Она тянулась слева направо вдоль «линии фронта». Опасно, конечно… Глеб лежал, привалившись к угловатой глыбе, прикидывал шансы. Если все диверсанты дружно пойдут в атаку, то шансов никаких. Прикончит одного-другого, а остальные прикончат его, и остаток отпуска придется догуливать на том свете (а хотелось бы на этом, и не одному). Но они дико устали, были злы на своего майора, который только и может, что орать, — большое сомнение, что соберутся в атаку. Со стороны противника прогремели еще несколько выстрелов. Вот только не надо ему напоминать… Он выполз из камней под прикрытием травы, надеясь, что она закроет… Бесполезно, его увидели! Затрещал автомат, и снова пришлось куда-то катиться. Слыша, как отстегнули магазин, он воспользовался паузой, метнулся в канаву, рухнул на дно. Прогремела очередь — на голову посыпались стебли скошенной травы. Глеб энергично отполз вправо, игнорируя землю, сыплющуюся за воротник. Трещина была глубокая, тянулась вдаль. Знают ли враги о ней? — мелькнула мысль. С вертолета бы увидели, а с позиции, слегка возвышающейся над землей… Ведь тут повсюду глухой бурьян!

Он перестал стрелять, пополз дальше. Двинут на перехват — хреново дело, в этой трещине не развернуться… Сверху продолжали стрелять — наобум, не имея понятия, откуда он вылупится. Возникало странное чувство, что стреляет один человек. А где остальные? Глеб отползал все дальше — десять метров, пятнадцать, двадцать, еще больше… пока расщелина в земле не превратилась в узкую лазейку для гномов-дистрофиков. Судя по всему, он находился на краю поляны, откуда открывался совсем другой вид — с этого ракурса Глеб прекрасно видел рядового Пахоменко, припавшего к камню! Больше никого, только этот черт… Проклятье! Ладно, эти неприятности подождут… До диверсанта было метров пятьдесят, он развалился на обратной стороне валуна, наблюдал за округой через прицел «калашникова». Парень явно был озадачен — давненько что-то не высовывался этот проклятый москаль… Он произвел еще несколько выстрелов, затем послышались щелчки — кончились патроны. Физиономия бугая исказилась от досады. Он машинально обхлопал карманы — пусто. Все когда-нибудь кончается. Глухо ругнувшись, стал сползать с камня…

И в это мгновение увидел Глеба, который целился в него. Застыл, оторопев, сделал умоляющее лицо. Не помогло. Очередь отшвырнула его от камня, диверсант упал навзничь, раскинув руки. Глеб быстро сменил магазин, машинально отметив, что это последний. Он, кажется, понял. Трое ушли, а этого, как самого боеспособного, оставили прикрывать. Ладно, пусть так. Он побежал, пригнувшись, через поляну. Пахоменко был мертв. Довоевался. Две пули в груди, одна в голове — с такими ранениями, как правило, не живут. На лице мертвеца осталась просьба: не стреляй! Какие же они кретины, так и не поняли, на кого пошли! Глеб быстро обыскал покойника, одновременно контролируя обстановку. Не было у того ничего, отстрелялся. Ни гранат, ни пистолета, ни магазина с патронами, завалившегося за подкладку. Нищета подзаборная, тьфу!

Он кинулся бежать. Пробился через камни, отыскал тропу, сделал остановку у ручья, где сполоснул лицо и напился, затем побежал по склону дальше, стараясь не сбить дыхание. Пересек покатый косогор — и распластался в чертополохе, едва не поймав ухом пулю! Ну надо же, вторая серия… Снова куда-то пополз, стрелял для острастки, экономя патроны. До леса двести метров, и двое уже подходили к опушке — майор Рубанский и рядовой Костров. Они не оглядывались, не стреляли, в руках ничего не было. Тоже все кончилось? Костров хромал, но как-то придерживал майора, которого качало, как былинку. Но нет, обернулись, перешли на тяжелый бег. Пусть бегут, этот бег скоро оборвется…

Прицелиться в них мешал сержант Костюк. Этот мелкий бес прикрывал отход, пятился, стрелял одиночными. Сержант был бледен, похоже, немного не в себе. Со лба стекала кровь, но явно не от пули. О камень шибанулся? И все же выполнял свои обязанности — стрелял, не целясь, но вполне эффективно. Следовало спешить — двое уже пропадали в лесу. Глеб поднялся, кинулся в атаку короткими перебежками. Он тоже стрелял одиночными, но Костюк не падал — пятился к лесу, иногда припадал на колено, огрызался. Оба берегли патроны. Прицельной пули Глеб не боялся, только шальной. Все это выглядело как-то дико: два изможденных человека вели тупую дуэль, зазря расходуя патроны. Расстояние между ними сокращалось. У сержанта кончились боеприпасы, он отбросил автомат, попятился. До опушки ему оставалось метров тридцать, но сержант не бежал, медленно отходил на полусогнутых. Вытащил из внутреннего кармана пистолет Макарова, начал стрелять. Пришлось залечь — пули выли в непосредственной близости. Одна прошла совсем рядом, опалила ухо — вот ты какая, непосредственная близость! Глеб терпеливо считал выстрелы: первый, второй, третий… Потом последовали еще два, тоже не причинившие вреда. Он поднял голову. Сержант пятился, облизывал губы, посматривал на лес через плечо.

А вдруг действительно сбежит? Хрен тебе в глотку! Глеб привстал и начал выбивать последние пули. Костюк охнул, согнулся пополам, схватился за ногу, кровь брызнула из пробитой конечности. Но он опустился на здоровую ногу и продолжал стрелять. У обоих одновременно кончились патроны! Усталость гнула к земле. Глеб, пошатываясь, шел навстречу, сжимая пустой автомат. Сержант оскалился, выбросил «ПМ». Еще одно неуловимое движение — и в руке появился нож с длинным узким лезвием. Оно блестело на солнце, не предвещая ничего хорошего. Как же вы надоели, ребята! Глеб вразвалку подходил, всматривался в лицо недобитого врага. Костюк сидел на колене, терпел боль — и вдруг бросился на него, сжимая рукоятку ножа!

Глеб успел вскинуть автомат. Блок сработал. Удар не состоялся, но запястье пропорола боль. Достал, стервец! Он отбросил его ногой! Костюк отпрянул, снова повалился на колено, но не утратил ни ножа, ни решимости. Остро ныло запястье. Фактически укол, ничего страшного, но кость царапнул.

— Что, парень, бес вселился? — выдохнул Глеб.

— Да пошел ты… — процедил Костюк.

И тут Глеб вспомнил кое-что интересное. Начал отходить, одновременно запустив руку в карман. Одинокий патрон, выпавший вчера из патронника — он ведь сунул его в штаны, еще подумал, что в хозяйстве пригодится! Патрон с остроконечным сердечником лежал в кармане как ни в чем не бывало. Он быстро вытащил его, одновременно отстегнув магазин, вставил в гнездо нажатием пальца. Сержант бросился в тот момент, когда он вбивал магазин в гнездо! Страшный, орущий, глаза бешено вращались. Он махал ножом, а о раненой ноге даже не думал! Сделал выпад, подлетая, но Глеб уже загнал патрон в патронник. Выстрелом сержанта швырнуло обратно. Он рухнул на спину, как подпиленный столб. Кровь хлестала из пробитой груди. Он хрипел, давился кровью.

Глеб приблизился, встал над ним. Не было никакой радости. Вроде выиграл, а то же самое, что проиграл. Костюк не умирал, хотя давно пора бы. Он терял кровь, скреб землю, испытывая адские муки. Глаза затягивались предсмертной пеленой.

— Чего уставился, сука? — прохрипел он. — Нравится?

— Не очень, — пожал плечами Глеб. — Ты уж заканчивай быстрее, а то смотреть тошно.

— Пристрели меня, тварь… Видишь же, что мучаюсь…

— Во-первых, нечем, — вздохнул Глеб, поднимая нож, испачканный его же собственной кровью. Повертел и убрал в карман. — А ножом в живот — это ваша специализация. Так что давай сам, естественным, так сказать, образом. Исповедаться не хочешь?

— Ты что, священник, падла?

— Нет. Я — офицер российской морской пехоты. Но у тебя разве есть выбор?

— Да пошел ты!..

— Ну, как хочешь. — Глеб пожал плечами и побрел к лесу, волоча за собой на ремне пустой автомат. Поговорили. Вроде бы одна нация (ну, почти), соседи, неразлейвода, на одних сказках воспитаны — а поговорить абсолютно не о чем. Другой мир. Сержант что-то хрипел ему вслед, потом изогнулся дугой, забился в конвульсиях — и испустил напоследок что-то вроде вздоха облегчения.

Возле леса Глеба догнала запыхавшаяся Анюта, схватила за локоть:

— Глебушка, миленький, господи!..

— Ты почему здесь? — вяло возмутился он. — Я кому сказал сидеть в лесу?

— Ты того, да? — покрутила она пальцем у виска. — Пойдешь за мной в такую даль? Ты же в кому впадешь, пока поднимешься… Я все видела, насмотрелась, как ты воюешь… Их двое осталось, они по дороге ушли в лес. Глеб, у них, кажется, совсем нет оружия…

— У нас, кажется, тоже… Ладно, хорошо, что ты пришла, прости, не то говорю… Я отдохну минуты две, а потом мы их догоним… вернее, я их догоню, а ты будешь прятаться сзади и смотреть, как я воюю…

Состояние ухудшалось с каждой минутой. Он забрел за куст, где его вырвало, но лучше не стало. И все же он крепился, ведь оставалась такая ерунда, можно уже не прятаться. Он шел по тропе, волоча за собой автомат, боролся с головокружением. Пустого пространства вокруг тропы становилось больше. Лес отступал, взбирался на обрывы. Впереди мерцал небольшой кряж. Что за ним? Неизвестно. Тропа плясала перед глазами, то делалась резкой, то расплывалась. Он шел по свежим следам — это было нетрудно. Чертополох примяли совсем недавно. Шли двое — и не просто шли, а тащились, едва живые. Анюта двигалась сзади — он категорически запретил подходить. Еще пошутил: «Представь, что есть решение суда, предписывающее не приближаться ко мне ближе чем на сто метров». Она со страхом смотрела на него, но пока подчинялась.

— Справа постройки за обрывом, — проинформировала девушка.

Молодец, наблюдательная. Он бы не заметил. Справа за косогором мелькнула серая дровяная крыша, фрагмент завалившегося плетня, гниющие стены из досок, в них зияли дыры. Какой-то старый, давно заброшенный хутор или что-то в этом роде. Может, пасека была, сторожка лесника, заимка охотника… И вдруг сработало что-то в голове, он напрягся, стал всматриваться под ноги. Умница, девочка! Диверсанты тоже заметили строения и повернули к ним! Следы меняли направление, трава за обочиной была примята. Зачем они туда пошли? Ведь это тупо. Можно просто спрятаться в лесу. Дошли до такого состояния, что уже плевать? Головы пустые? Глеб собрал последние силы, ушел с дороги, лазил под деревьями. Двое не так давно свернули к постройкам, их следы хорошо отпечатались в сочной траве.

— Анюта, ты молодчина, — похвалил он. — Нет, правда молодец, я мог не заметить.

— Стараюсь, — проворчала девушка. — Продолжаю развенчивать миф о мужском превосходстве. Глеб, будь осторожен, ну, пожалуйста… — взмолилась она.

— Буду, — пообещал он. — Но и ты не уходи с дороги, договорились?

Глеб побрел в просвет между деревьями. Сделал передышку, прижавшись к сосне, привел себя, насколько можно, в божеский вид, убедился, что нож все еще в кармане, повесил автомат на плечо, помолился на дорожку…

И все же ноги подкашивались, когда он поднялся на косогор к замшелым строениям. Два дощатых сооружения — одно развалилось целиком и полностью, лежало в руинах, от второго что-то оставалось. Продавленное крыльцо, трухлявые стены, глазница окна. Крыша просела, но пока держалась. Под окнами валялись какие-то доски, покрытые слоем грязи, ржавый бак, треснувшая пополам бочка. Он не скрывал своего присутствия, открыто брел по бурьяну. Минутку постоял у крыльца, помеченного свежими следами — протекторы обросших грязью кроссовок отпечатались четко.

Поднялся по ступенькам и пинком распахнул дверь, подавшись в сторону. Никто не стрелял, не бросал гранаты. Он вошел внутрь. В сараюшке царило запустение. Сквозь дыры в щербатых половицах росла трава. Стены превратились в труху, проеденную древесными жуками. Половицы прогибались и потрескивали. Черные потолочные перекрытия украшала паутина. Мебель отсутствовала, если не считать таковой горы замшелой древесины и развалившийся на куски шкаф. Глеб стоял у входа, с какой-то брезгливой жалостью разглядывал «фигурантов дела». Оба были здесь, сидели на полу в противоположных углах, привалившись к стенам. Выглядели мужчины неважно. Неудивительно, что не стали оказывать сопротивления, даже подняться не могли. Глаза майора были закрыты. Лицо обросло щетиной и грязью, рука покоилась на грязной перевязи. Костров смотрелся не лучше. Он сидел в неловкой позе, отставив поврежденную ногу, голова была откинута, рот оскален. Глаза равнодушно скользили по капитану Российской армии.

— Добрый день, господа укро-фашистские захватчики, — поздоровался Глеб, проходя на середину комнаты. — Приятного отдыха, как говорится.

Майор лениво приоткрыл глаза, тяжело вздохнул:

— Как ты уже достал, Туманов… Откуда ты взялся такой резвый на нашу голову?

— Много у нас таких, — улыбнулся Глеб. — Сожалею, что помешал вашему отдыху, господа, но надо идти. Не доводите до греха. В отличие от вас я экономно расходовал боеприпасы и кое-чем могу еще похвастаться. — Он обхватил цевье и стиснул рукоятку. — Так что, как говорится, подъем, и выходи строиться.

— Слушай, отстань, а? — хрипло прошептал Костров. — Вот до чего привязчивый, мать твою… Пристал как банный лист… — А если не пойдем, что сделаешь — прикончишь нас? Больных и безоружных? Ты же благородный, Туманов. Ты же не убиваешь безоружных.

— Не убиваю, — подтвердил Глеб, — но избить до полусмерти — могу. Потом свяжу и со спокойной совестью пойду дальше. Выйду к людям, сообщу куда надо — и через полчаса вас приберут. Кстати… — Он задумался — а куда он их потащит, если сам едва стоит? Где тут ближайшие «люди»? Вдруг поймут, что блефует, а в автомате — ни хрена?

— Слушай, Туманов, может, договоримся? — беспокойно шевельнулся Рубанский. — Ты как относишься к миллиону долларов?

— Неплохо, — кивнул Глеб. — Миллион долларов — очень позитивная и полезная в хозяйстве вещь. Ты серьезно, майор? Сам-то, поди, гол как сокол, всего богатства — ненависть к клятым москалям. Твои хозяева за тебя с Костровым и десяти центов не дадут. Ты отработанный материал, майор. Хуже того, ты опасен для них в живом виде. Так что рекомендую посидеть в российской тюрьме. Не курорт, согласен, но что такого? Иные всю жизнь сидят, не жалуются…

— Два миллиона, Туманов…

— Ну, довольно, — нахмурился Глеб. — Поднимаемся и выходим на свежий воздух, пока я добрый. Живо, суки! — зарычал он, вскидывая автомат.

Диверсанты стали грязно материться. Поднимались, всем своим видом выражая презрение, стонали, падали, снова поднимались. Они не играли на публику, им действительно было хреново. Силы иссякли. Майору требовалась срочная медицинская помощь. Глеб посторонился, давая им дорогу.

И вдруг половица под ногой провалилась в землю! Сработали «качели». Раздался треск, грохот, защемило ногу, он неудержимо падал на спину, выпуская из рук автомат. Ударился хребтом, искры из глаз, дыхание перехватило!

Минута молчания была короткой. Бандиты синхронно взревели — ага! Они уже практически поднялись — и тут поняли, что есть еще силы! Да как не быть после такого! Рубанский здоровой рукой выхватил нож из-за отворота куртки, расставил ноги, злобно оскалился. У Кострова ножа не было, но он набросился первым, растопырив пальцы. У Глеба все плыло перед глазами. Нога попала в ловушку, острой болью резало икры. Но взялась за работу вторая нога, когда Костров уже с воплем падал на него, согнулась в колене, отбросила диверсанта! Кострова унесло к дальней стене, он треснулся головой, так и сполз с растопыренными пальцами. Но майор Рубанский уже шел на Глеба с ножом. Это было что-то! Глеб практически провалился до земли, продавив половицу. Огрызок выстрелил в руку, и этим куском деревяшки он успел прикрыться. Зато она ударила майора в локоть. Он взревел от боли, но нож не выпустил, успешно работая одной рукой. Такое бывает — в пылу ярости забываешь про боль, силы удесятеряются! Его туша придавила Глеба, утрамбовала в дыру между половицами. Он схватил майора за больную руку, но тот вырвался. Нож подрагивал в сантиметре от лица. Майор пыхтел, давил, словно на состязании армрестлинга, Глеб удерживал его руку правым предплечьем. Чувствовал, что сил уже не остается, еще чуть-чуть — и нож проткнет глаз. Он начал извиваться, освободил левую руку, запустил ее в карман и нащупал рукоятку стилета (память о сержанте Костюке), почему он раньше о нем не подумал?! Лезвие майора уже касалось век, он пыхтел как паровоз, обливался потом. И тут левая рука отправилась в путь, стилет продырявил куртку, уперся в бок Рубанскому. Он поначалу не почувствовал дискомфорта, потом что-то начало тревожить, доставлять неудобства. А стилет все глубже проникал в тело, пока не вошел по самую рукоятку! Майор поперхнулся, часто задышал, в глазах мелькнуло недоумение. Затем захрипел и повалился на пол. Умирал он недолго — вздрогнул несколько раз, выплеснув кровавую рвоту…

Но Глеб по-прежнему не мог выбраться из ловушки! Качественно утрамбовали, и нога оставалась защемленной. Костров зашевелился, начал подниматься — весь белый, с безумно вращающимися глазами. Склонился за автоматом, но подняться уже не смог, остался на коленях. Наставил ствол на Глеба, злорадно гоготнул и надавил на спуск.

Выстрел, по понятным причинам, не состоялся. Костров чертыхнулся — снова противник провел их, как первоклашек!

— Ничего, — пробормотал он, — ничего… Мы это исправим, ты полежи немного… — и, бросив автомат, потянулся к ножу майора, который лишился хозяина. Взял его, плотоядно заурчал.

И получил по затылку доской! Выронил нож, глаза сбились в кучку. Еще раз получил — на этот раз удар сопровождался истошным женским визгом! Последний диверсант (в этом сезоне) рухнул ничком. Подлетела растрепанная Анюта — ведьма, мегера с горящими глазами! — стала вытаскивать Глеба из западни.

— Никогда! — кричала она. — Ты слышишь меня? Никогда больше не оставляй меня одну, когда идешь воевать! А если бы я, дура, осталась на дороге?!

Он выбрался, обнял ее, начал покрывать дрожащее личико поцелуями.

— Все, милая, ты молодец, спасибо, ты полностью развеяла миф о мужском превосходстве… Мы справились, мы победили их, мы сделали их, к чертовой матери, всю их банду…

Бесчувственного Кострова положили носом в пол, придавили доской, завели за нее руки и связали ремнями. То же сделали с ногами. Очнувшись, он задергался, но привязанная к спине доска не давала подняться, перевернуться, просто сменить позу. Костров начал орать, сыпать матами — пришлось угомонить его ударом в зубы.

Оба остались в избушке — живой и мертвый. Хотелось уйти от них подальше. Глеб спустился с крыльца, упал в траву. Последнее, что он помнил, — это женщину, которая целовала его в небритые щеки и плакала…

Он очнулся через несколько часов — в траве, под сенью столетнего дуба. Анюта сидела рядом, гладила его по щеке. Солнце совершило полукруг и готовилось спрятаться за горизонт.

— Все в порядке? — встревожился Глеб.

— Да, — кивнула Анюта. Она была какой-то странной, словно хотела что-то сказать, но не могла решиться. — Все хорошо. Плохиш не сбежал, майор не ожил. Заходить к ним не стоит — жарко, запахи там…

— Надо идти, — вздохнул он. — Пойдем по дороге. Горы кончаются, возможно, выйдем к какому-нибудь поселку. Надо позвонить в полицию, связаться с майором Репниным…

— Ты будешь на меня сердиться… — проворковала Анюта, пристраиваясь рядом. — Но ты спал как убитый, мне было скучно, я не хотела больше спать… Поселок ближе, чем ты думаешь. Если выйдешь на дорогу, то увидишь небольшой кряж — вот прямо за ним и поселок… Он называется Жуковка. За ним степь… ну, нормальная степь — ковыль, суслики…

— Подожди! — Глеб приподнялся. — Какие, на хрен, суслики? Хочешь сказать, что пока я спал…

— Да, пока ты спал, я пробежалась по дороге. — Из чистого женского любопытства, ну, ты понимаешь. Здесь бежать, между прочим, четыре минуты. Удивительно, что мы не слышим, как кукарекают курицы…

— Петухи, — машинально поправил Глеб.

— Да, извини, я не сильна в вопросах сельского хозяйства, — смутилась Анюта. — Я зашла в крайнюю избу, сказала, что надо срочно позвонить в полицию. Тетушка испугалась, дала телефон. Я не знаю никаких фамилий, не знаю, что происходило, но как-то выкрутилась… Сообщила про диверсантов, про человека по фамилии Туманов, что это дело имеет отношение к перестрелке у пансионата «Береговое» и там был спецназ… Мне повезло, что собеседник оказался не полной бестолочью. Он слышал о какой-то бузе. Быстро навел справки, потом меня соединили с человеком по фамилии Репнин…

— И что? — Глеб от волнения аж подпрыгнул.

— Прилетят… — выдохнула Анюта. — В Жуковку прилетят… Прилетели бы сюда, но здесь им сесть, видите ли, негде… Когда я все рассказала, этот Репнин был такой радостный, словно джекпот сорвал в казино…

Потом совместными усилиями вытащили из сарая сросшегося с доской Кострова, поставили его на ноги — доска осталась при нем, но свисала почти до земли — поволокли на дорогу. Гнали его по ней, а сами шли сзади — вернее тащились, едва отрывая ноги. Глеб держал Анюту за руку. Спина Кострова покачивалась перед ним, двоилась, расплывалась. Иногда диверсант оборачивался, угрюмо смотрел ему в глаза.

За невысоким кряжем возник поселок. Опрятные домики с разноцветными крышами, зелень садов. Гавкали собаки, «кукарекали» курицы. Виднелось шоссе, по которому ехали машины, поблескивал щит АЗС. Они брели к поселку — по бездорожью, мимо каких-то рытвин. «А нужно ли нам в поселок — народ пугать?» — шевельнулась мысль.

— К нам вертолет спускается с небес… — отрешенно констатировала Анюта.

«Ми-8» без опознавательных знаков опустился на относительно ровную площадку, дверца открылась, на землю спрыгнул мужчина в камуфляже со знакомым лицом и побежал к ним, придерживая головной убор и кусая губы от смущения и радости. Покосился на Кострова — тот не устоял под напором воздуха, рухнул на живот, ругался под своей доской — и схватил Глеба за плечи:

— Морпех, прости! Сколько служу, а впервые такая фигня происходит! Кто же знал, что они целую армию подгонят? А у меня бойцов раз, два и обчелся — вот и вырвались, паскуды… Мы больше суток вас искали, все дороги перекрыли, вертолет задействовали! Обложили район — и никого! Потом машину сгоревшую нашли — и снова никого…

— Вы просто не в том районе искали, Вадим, — улыбнулся Глеб. — Слушайте, вы нас не подбросите до пансионата? А то, ей-богу, ни сил, ни денег, устали мы тут немного… И заберите вон то дерьмо с доской — это ваш клиент…

— Не вопрос, морпех, — заулыбался майор спецназа, давая знак кому-то в вертолете, — доставим, куда скажешь. Да мы тебе ковровую дорожку расстелем, дорогой ты наш! Давайте, ребята, грузитесь на борт. Минутку подождете? Мы ваш «улов с доской» упакуем. Доску выбросить или она вам дорога как память?

Эпилог

Это утро он тоже валялся пластом — как и два предыдущих. Не помогал ни солнечный свет, атакующий окна, ни звук прибоя в открытую балконную дверь. Он проснулся и валялся трупом, глядя в потолок. В сквере под балконом что-то размеренно пилили ножовкой. «Чиновники, что ли?» — лениво подумал Глеб. Шевельнулась женщина рядом — и все изменилось! Он вернулся к жизни, обнял ее, поцеловал. Она засмеялась, отбрасывая со лба прядь волос.

— Доброе утро, моя хорошая…

— Приветик, мой хороший…

— Чем займемся? — полюбопытствовал он.

— Ну, не знаю… — задумалась Анюта. — Можем в горы прогуляться, можем на пляж… На завтрак не пойдем — это не еда, а массовое истребление отдыхающих… Еще мне нужно позвонить домой, узнать, как дела у дочки…

— Ты звонила вечером.

— У тебя когда-нибудь была дочь?

— Нет…

— Звучит неуверенно, но ладно, поверим. О чем мы вечером говорили?

— Не помню, говорил ли я тебе… — смутился Глеб. — Мне кажется, я счастлив с тобой…

В дверь постучали.

— Ну, зачем? — взмолился он.

— А чтобы не помер от счастья, — засмеялась Анюта.

Он обмотался полотенцем, пошел открывать. На пороге переминался отдыхающий с чемоданом. Его звали Александр Сергеевич, он прибыл из славного города Таганрога.

— Мне, конечно, очень жаль, что я снова ставлю вас в неловкое положение… — забормотал мужчина.

— Ничего страшного, Александр Сергеевич, — вежливо улыбнулся Глеб. — Разрешаю поставить меня в неловкое положение. У вас проблемы?

— Да, дело в том, что я был вынужден покинуть тот номер… Простите меня, но мне придется жить здесь, с вами…

Он нагнулся, пролез под рукой Глеба со своим чемоданом и в растерянности застыл, обнаружив, что кровати сдвинуты и из-под простыни выглядывает оголенная по плечи женщина.

— Проходите, Александр Сергеевич, будьте как дома, можете уборку сделать, — радушно улыбался Глеб.

— В каком это смысле? — растерялся отдыхающий.

— Пол давно не мыт, — объяснил Глеб.

— Здравствуйте, — тоже улыбаясь, сказала Анюта. — Мы скучали без вас. Третьим будете?

— Господи, вы о чем? У меня жена… — Отдыхающий из Таганрога сначала покраснел, потом, передумав, начал бледнеть.

— Нам очень жаль, но только так, — сурово проговорил Глеб. — В этом номере строгие нравы, Александр Сергеевич. Если хотите жить здесь, придется смириться с существующими нормами.

— Но это полное беззаконие… — пробормотал отдыхающий.

— Думаю, да, — озадаченно почесал переносицу Глеб, — хотя и не очень-то разбираюсь в тонкостях юриспруденции… Александр Сергеевич, дорогой, — взмолился он, — ну, оставьте нас в покое, а? В этом пансионате столько номеров, неужели трудно договориться с администратором? Дайте вы ему двести рублей, шоколадку, наконец…

— Я буду жаловаться! Я в суд подам! — гневно выкрикнул мужчина, схватил свой чемодан и, гордо задрав нос, вышел из номера.

— Аллилуйя, — прокомментировал Глеб, закрывая дверь. — В смысле, аминь.

— О нет, — вздохнула Анюта, — если нас оштрафуют, моя зарплата мне этого не простит.

— Забудь! — тряхнул отмытыми с вечера волосами Глеб. — Каждый из нас, в конце концов, найдет свое место под солнцем. Дорогая, я уже иду!

Он театральным движением скинул с бедер полотенце, прыгнул в кровать. И тут — очень вовремя! — зазвонил телефон под подушкой. Глеб чертыхнулся, задумался, но все же вытащил трубку.

— Приветствую, морпех, — доброжелательно поздоровался майор Репнин. — Как служба?

— Я на гражданке, Вадим, — сдержанно отозвался Глеб.

— Неважно. Слушай, я по-быстрому, а то отбываем скоро из вашего рая. Просто хотел довести до сведения — ты же тоже поучаствовал… Трупы мы собрали, все по списку, никого не забыли. В Симферополе арестованы пособники диверсантов во главе с неким Шестовым — так называемые местные патриоты. Костров за решеткой поет как соловей, надеется на смягчение приговора. Операцию курировал из Киева некий полковник СБУ Веселовский. Со вчерашнего дня там, кстати, уверяют, что человек с такой фамилией никогда в СБУ не служил. И вообще он пропал. Ищут пожарные, ищет милиция, супруга в печали. Странно, правда? Не исключено, что скоро Костров даст расширенное интервью отечественным и зарубежным каналам… ну, как фингалы зарастут, разумеется. Агентура докладывает, что проекты, связанные с диверсиями в Крыму, временно закрываются.

— Неплохие новости, — согласился Глеб.

— О твоих подвигах сообщено командованию. Я слышал, тебя обещают восстановить в должности?

— Да, Вадим, до меня тоже дошли слухи…

— И?

— Мы думаем…

— Слышу скепсис в голосе, — рассмеялся Репнин. — Делаю тебе официальное предложение, Глеб: переводись в наше подразделение, ты как? Зарплата нормальная, работа увлекательная, встречи с интересными людьми в разных уголках планеты гарантируем. Испытательного срока не будет — ты прошел его… Молчишь, капитан? Вот и правильно делаешь, что молчишь. Подумай, не спеши. Мой телефон у тебя есть. Ну, бывай, морпех! Счастливо провести время… на «гражданке».

Майор отключился. А Глеб еще долго держал в руках трубку, озадаченно глядя на нее. Воистину, неисповедимы пути уволенных со службы…

— Ау, ты здесь? — Анюта постучала по его затылку. — Что-то случилось?

— Мне сделали предложение, — признался Глеб. И широко заулыбался: — Не обращай внимания. На чем мы остановились? Ну, до того, как зазвонил телефон и приходил гражданин с чемоданом…

— Не помню, — вздохнула Анюта. — Это было так давно… Ладно, горе мое военное, иди скорее ко мне…

Content

Александр Тамоников
Крымская пленница

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Эпилог