Джером К. Джером

МАЛЬВИНА БРЕТОНСКАЯ

Вступление

Доктор в эту историю так и не поверил, хотя утверждает, что она сильно переменила весь его взгляд на жизнь.

— Конечно, того, что было на самом деле, — того, что происходило у меня под носом, — продолжал Доктор, — я не оспариваю. Да и потом — случай с миссис Мэриголд. Признаю, что это было несчастьем, да и осталось им особенно для Мэриголда. Но само по себе это ничего не доказывает. Эти «пушистенькие», хихикающие женщины — частенько всего лишь шелуха, какую они сбрасывают с себя вместе с первой молодостью — и невозможно определить, что находится под ней. Что касается остальных, то здесь всё зиждется на простой научной основе. Идея «витала в воздухе», как мы говорим… мимолётное наитие. А когда оно выработалось, всё и кончилось. Что же до всего этого дуралейства, как в сказке про Джека и бобовое дерево…

С темнеющего нагорья донёсся голос заблудшей души. Он возвысился, начал стихать и замер вдали.

— Поющие камни, — пояснил Доктор, остановившись, чтобы снова набить себе трубку. — Попадаются в этих местах. Полости, образовавшиеся в ледниковый период. И всегда их слышно как раз в сумерки. Воздушный поток в результате резкого падения температуры. Вот так и возникают всякие такие идеи.

Зажегши трубку, Доктор зашагал дальше.

— Я не говорю, — продолжал Доктор, — что всё это случилось бы и без неё. Вне всякого сомнения, именно она создала необходимые психические условия. Это у неё было — что-то вроде атмосферы. Этот её причудливый архаичный французский… Король Артур и круглый стол, и Мерлин; они как бы воссоздали всё это. Плутовка — единственное объяснение. Но пока она на тебя смотрела — из этой своей загадочной отстранённости…

Предложения Доктор не довершил.

— Что же до старика Литтлчерри, — внезапно опять заговорил Доктор, — то ведь это его специальность — фольклор, оккультизм да прочий подобный вздор. Постучись вы к нему в дверь с истинной Спящей Красавицей на руках, так он лишь засуетится вокруг неё с подушечками да выразит надежду на то, что она хорошо выспалась. Нашёл как-то зёрнышко — отковырял от одной древней окаменелости — и прорастил в горшке у себя в кабинете. Невзрачнейший сорняк, какой только на глаза может попасться. А говорил о нём так, словно Эликсир Жизни переоткрыл. Если и не произносил такие слова, то так себя держал. Одного этого бы хватило, чтобы вся каша заварилась, а тут ещё эта экономка его старая — полоумная ирландка, у которой голова битком забита эльфами, банши да одному богу ведомо, чем ещё.

Доктор снова впал в молчание. Из глубины деревни один за другим вспыхивали огоньки. Через горизонт неким светящимся драконом ползла длинная, узкая полоска света, обозначив путь «Великого Западного экспресса», украдкой подбирающегося к Свиндону.

— Это было совершенно из ряда вон, — продолжал Доктор, — совершенно из ряда вон — от начала до конца. Но если вы готовы принять объяснение старика Литтлчерри…

Доктор споткнулся о продолговатый серый камень, наполовину скрытый травой, и еле удержался на ногах.

— Остатки какого-то старого кромлеха, — пояснил Доктор. — Где-то здесь, если б мы копнули поглубже, то наткнулись бы на связку ссохшихся костей, сгорбившуюся над прахом доисторической корзинки с обедом. Прелюбопытные окрестности!

Спуск был каменистый. Доктор больше не заговаривал, пока мы не добрались до околицы деревни.

— Интересно, что с ними сталось? — размышлял Доктор. — Чудно' всё это. Хотелось бы мне докопаться до истины.

Мы дошли до калитки Доктора. Доктор толкнул её и вошёл. Обо мне он, казалось, позабыл.

— Обаятельная плутовка, — донеслось до меня его ворчанье, пока он возился с дверью. — И всё, конечно, с самыми благими намерениями. Но что до всех этих небылиц…

Я собрал по крупицам информацию из совершенно расхожих версий, предоставленных мне Профессором и Доктором, а также, — относительно последующих событий, — опираясь на сведения, известные всей деревне.

I. История

Началось это всё, по моим подсчётам, году в 2000 до н. э., или вернее (так как цифры не самое сильное место древних летописцев), — когда Ирландией правил король Херемон, Гарбундия была королевой Белых Дам Бретани, а любимицей у неё была фея Мальвина. Именно с Мальвиной и связана в основном эта история. В пользу её записаны разные вполне приятные происшествия. Белые Дамы принадлежали к числу «добрых» и, в целом, жизнью своей подтверждали такую репутацию. Но в Мальвине бок о бок со многим, достойным похвалы, уживался, по-видимому, ещё и не заслуживающий ничего, кроме порицания, дух озорства, находивший выражение в проделках, простимых, или, во всяком случае, понятных для пикси, скажем, или пигвиджина, но совершенно не приличествующих благопристойной Белой Даме, считающей себя другом и благодетелем человечества. Всего лишь за отказ потанцевать с ней (в полночь, на берегу горного озера — ни время, ни место, явно не расчитанное на пожилого джентльмена, к тому же, возможно, страдающего ревматизмом) она превратила однажды почтенного владельца рудников в соловья, что повлекло за собой перемену привычек, которая делового человека наверняка должна была привести в крайнее раздражение. В другой раз одну-таки важную королеву угораздило поссориться с Мальвиной по какому-то глупому пункту этикета, касавшемуся ящериц, и, проснувшись на следующее утро, она обнаружила, что превратилась, судя по несколько туманному описанию, оставленному древним летописцем, в некое подобие огородного кабачка.

Согласно Профессору, готовому утверждать, будто имеется достаточно свидетельств исторического характера, доказывающих, что некогда Белые Дамы представляли собой реально живущее сообщество, превращения такие следует воспринимать в аллегорическом смысле. Как нынешние сумасшедшие мнят себя фарфоровыми вазами да попугаями, и мыслят и ведут себя соответственно, так и легко должно было существам с высшим разумом, утверждает Профессор, оказывать гипнотическое влияние на окружающих их суеверных дикарей, по интеллекту вряд ли намного превосходивших детей.

— Возьмите Навуходоносора. (- Я цитирую Профессора.-) В наши дни на него пришлось бы накинуть смирительную рубашку. Живи он не в южной Азии, а в северной Европе, легенды рассказали бы нам, будто это какой-нибудь Кобольд или Стромкарл превратил его в сложное слияние змеи, кошки и кенгуру.

Как бы то ни было, страсть к переменам — в других людях — похоже, всё сильнее завладевала Мальвиной, пока она не стала чем-то вроде нарушителя общественного порядка и, в конце концов, угодила в неприятности.

Инцидент этот уникален в анналах Белых Дам, и летописцы с явным удовольствием посмаковали его. Произошло всё из-за помолвки единственного сына короля Херемона — принца Гербота — с принцессой Берхтой Нормандской. Мальвина не сказала ни слова, но, как видно, решила дождаться своего часа. Нужно помнить, что Белые Дамы Бретани были не просто феями. При определённых условиях они были способны преображаться в обыкновенных женщин — что, по-видимому, должно было оказывать будоражащее влияние на их отношения с совершеннолетними смертными мужского пола. Возможно, и принц Гербот был не совсем безвинен. Юноши в те, к несчастью, непросвещённые дни, вероятно, не всегда бывали воплощением осмотрительности и пристойности в обращении с дамами, будь то с белыми или нет. Хотелось бы думать о ней как можно лучше.

Но даже и это лучшее незащитимо. В день, на который была назначена свадьба, она, судя по всему, превзошла самое себя. Какой конкретно вид придала она бедному принцу Герботу; или какой вид она внушила ему, что он принял, — это, с точки зрения моральной ответственности Мальвины, едва ли имеет значение; летопись не уточняет: очевидно, что-то настолько нелицеприятное, о чём уважающий себя летописец не мог даже намекнуть. Поскольку другие отрывки в книге не дают оснований посчитать излишнюю брезгливость одним из литературных недостатков автора, то деликатный читатель может лишь поблагодарить за такое опущение. Уж слишком бы мерзко оно оказалось.

Это возымело, — с точки зрения Мальвины, конечно, — желаемый эффект. Судя по всему, принцесса Берхта бросила один лишь взгляд, а затем упала без чувств на руки своим фрейлинам. Женитьбу отложили на неопределённый срок, а Мальвина, как можно с печалью подозревать, довольно посмеивалась. Триумф её был недолговечен.

На беду её, король Херемон оказался неустанным покровителем искусства и науки того периода. Среди друзей его нашлись признанные волшебники, джинны, Девять Корриган или Фей Бретани — словом, все, кто мог оказывать влияние, и, как показали дальнейшие события, того и желал. Послы осаждали королеву Гарбундию; и у Гарбундии, пожелай она даже, как во многих предшествующих случаях, стать на сторону своей фаворитки, не оставалось иного выбора. Фею Мальвину воззвали вернуть принцу Герботу его собственное тело и всё, что в нём содержалось.

Она наотрез отказалась. Самонадеяная, настырная фея, невесть что о себе возомнившая. К тому же, был здесь и личный мотив. Это ему-то жениться на принцессе Берхте! Да видала она короля Херемона с Анниамусом в его дурацких платьях старого колдуна, да с Феями Бретани, и со всеми остальными…! По-настоящему благовоспитанная Белая Дама могла и не пожелать завершить это предложение — даже про себя. Можно представить сверкание феиного глаза, топанье феиной ноги. Что они могут ей сделать любой из них — трещаньем языков да покачиваньем голов? Ей — бессмертной фее! Она расколдует принца Гербота тогда, когда сочтёт нужным. Пусть займутся своими фокусами, а ей предоставят её. Можно вообразить себе продолжительные прогулки и беседы расстроенной Гарбундии со своей своенравной фавориткой — взывание к разуму, к чувствам: «Ради меня», «Разве ты не понимаешь?», «В конце концов, милая, пусть он и поступил так».

Кончилось, видимо, тем, что у Гарбундии иссякло терпение. Она могла сделать то, о чём Мальвина, по-видимому, либо не знала, либо чего просто не ожидала. На ночь солнцестояния было созвано торжественное собрание Белых Дам. Место собрания древние летописцы описали с более чем обычной скрупулёзностью. Оно состоялось на земле, которую много веков назад приподнял надо всею Бретанью волшебник Калиб, дабы образовать могилу королю Тарамису. На севере лежало «Море Семи Островов». Можно догадаться, что это — хребет, образуемый горами Арре. Присутствовала «Дама Источника», что наводит на мысль о глубоком зелёном пруду, из которого берёт начало река Д'Аржан. Его можно поместить примерно на полпути между современными городами Морле и Кальяк. Прохожие даже в наши дни говорят о тиши и безлюдности этого высокого плато — без деревьев, без домов, без следов человеческих рук, кроме вздымающегося башней монолита, вокруг которого беспрестанно воют пронзительные ветры. Там, — возможно, на одном из обломков этих огромных серых камней, — восседала судьёй королева Гарбундия. И приговор её был (аппеляции на него не предусматривалось): изгнать фею Мальвину из круга Белых Дам Бретани. Одной и без прощения суждено ей отныне бродить по лику земли. Имя Мальвины было торжественно вычеркнуто навсегда из книги имён Белых Дам.

Удар этот, должно быть, поразил Мальвину столь же сильно, сколь он был для неё неожиданн. Не произнеся ни слова, ни разу не оглянувшись, она ушла прочь. Можно представить себе белое, застывшее лицо, широко раскрытые невидящие глаза, дрожащие неуверенные шаги, цепляющиеся за воздух руки, мёртвую тишину, точно саван, окутывающую её со всех сторон.

С той ночи фея Мальвина исчезает из хроник летописцев Белых Дам Бретани, из легенд и какого бы то ни было фольклора. Она не появляется в истории вплоть до 1914 года н. э.

II. Как всё получилось

Как-то вечером к концу июня 1914 года командир авиазвена Раффлтон, временно прикомандированный к французскому эскадрону, расквартированному в ту пору в Бресте, получил по беспроволочному телеграфу указания немедленно возвратиться в штаб Британской Воздушной Службы в Фарнборо (графство Гемпшир). Ночь, по милости роскошной полной луны, обеспечила бы всё необходимое освещение, и молодой Раффлтон принял решение отправиться незамедлительно. Судя по всему, он покинул лётное поле за арсеналом в Бресте часов в девять. За Юльгоа у него начались неполадки с карбюратором. Сперва он хотел дотянуть до Ланьона, где ему была бы обеспечена квалифицированная помощь; но дела пошли всё хуже и хуже, и, приметив подходящий участок ровной земли, он решил сесть и разобраться во всём самому. Приземлился он без труда и взялся за расследование. Без подмоги работа отняла у него больше времени, чем он расчитывал поначалу. Ночь стояла тёплая и душная, с едва ли дуновением ветерка, и, закончив работу, он ощутил жару и усталость. Натянув шлем, он уже собрался было шагнуть в сиденье, но красота ночи навела его на мысль, что перед стартом приятно бы, пожалуй, было слегка поразмять ноги да проветриться. Он зажёг сигару и осмотрелся.

Плато, на которое он приземлился, было подобно столу, высоко стоящему над окружающей местностью. Оно расстилалось вокруг него — без деревьев, без домов. Нечему было нарушить линию горизонта, кроме скопления продолговатых серых камней — остатков, как он сказал себе, какого-то древнего менгира — довольно обыкновенного явления в одиноких заброшенных землях Бретани. Обычно камни валяются опрокинутые и разбросанные, но этот отдельный экземпляр волею случая остался в течение всех минувших столетий нетронутым. Слегка заинтересовавшись, командир авиазвена Раффлтон не спеша зашагал к нему. Луна стояла в зените. Насколько тихой была ночь, отложилось у него в голове по тому, как он явственно услышал и сосчитал удары церковных часов, бывших милях в шести от него. Он помнит, как посмотрел на свои часы и отметил небольшую разницу между ними и церковными. У него было 8 минут после полуночи. С замиранием последних отзвуков далёкого колокола тишина и одиночество места словно вернулись и навалились на него с ещё большей настойчивостью. Пока он работал, это его не тревожило, но рядом с чёрными тенями, отбрасываемыми этими седыми камнями, они словно намекали о чьём-то присутствии. С чувством облегчения встретил он мысль о возвращении к своей машине и запуске двигателя. Тот загудит, зажужжит и вернёт ему уютное чувство жизни и безопасности. Он только разок обойдёт вокруг этих камней и улетит. Поразительно, как они бросают вызов старику Времени. Как поставили их здесь, по всей вероятности, десять тысяч лет тому назад, так и стоят они тут до сих пор алтарём обширного храма с зияющим небосводом вместо крыши. И вот, глазея на них с сигарой в губах и борясь со странным забытым импульсом, тянущим за колени, он услышал доносящийся из самого сердца великих серых камней мерный вдох и выдох тихого ровного дыхания.

Юный Раффлтон честно сознаётся, что первым порывом его было броситься наутёк. И лишь солдатская выучка удержала ноги на вереске. Объяснение, конечно, было простое. Какой-то зверь устроил себе в этом месте логово. Но когда было известно животное, спящее столь крепко, чтобы его не потревожили шаги человека? Если бы оно было ранено и не могло убежать, то не стало бы дышать с такой спокойной, тихой правильностью, столь странно выделяющейся на фоне спокойствия и тишины вокруг. Может, гнездо совы? Такой звук издают молодые совята — сельские жители зовут их «храпунами». Юный Раффлтон отбросил сигару и опустился на колени, с целью пошарить в тенях, и, делая это, дотронулся до чего-то тёплого, и мягкого, и податливого.

Но это была не сова. Наверно, он прикоснулся очень легко, потому что она и тогда не проснулась. Она лежала, подложив себе под голову руку. И теперь, вблизи, когда глаза его стали привыкать к теням, он увидел её совершенно ясно: и волшебство приоткрытых губ, и отблеск белых рук и ног под лёгкими покровами.

Что' он должен был сделать — это тихонько подняться и удалиться. Затем можно было кашлянуть. Если бы она и тогда не пробудилась, то можно было легонько дотронуться, скажем, ей до плеча и позвать сначала тихо, затем погромче: «Mademoiselle» или «Mon enfant». А ещё лучше было потихонечку удалиться на цыпочках и оставить её спать.

Ему эта мысль, похоже, в голову не пришла. В оправдание здесь можно сказать то, что ему было всего двадцать три года, что, обрамлённая лиловым светом луны, она показалась ему самым прекрасным созданием, какое только когда-либо видели его глаза. К тому же надо всем этим тяготела какая-то тайна — та атмосфера далёких первобытных времён, из которых корни жизни до сих пор ещё продолжают тянуть свои соки. Можно предположить, что он позабыл о том, что он — командир авиазвена Раффлтон, офицер и джентльмен; забыл о надлежащем этикете применительно к обнаружению дам, спящих без присмотра на уединённых вересковых лугах. А ещё вероятнее, он вообще ни о чём не думал, а под влиянием силы вне его власти склонился и поцеловал её.

И не платоническим поцелуем в лоб или братским поцелуем в щёку, а поцелуем прямо в приоткрытые губы — поцелуем обожания и изумления, каким Адам, по всей вероятности, будил Еву.

Глаза у неё раскрылись, и она полусонно посмотрела на него. В голове у ней не могло быть никаких сомнений относительно того, что произошло. Губы его всё ещё были прижаты к её. Но она нисколько не удивилась и уж, во всяком случае, не рассердилась. Присев, она улыбнулась и протянула ему руку, чтобы он смог помочь ей подняться. И, одни в этом освещённом луной обширном храме с усыпанной звёздами крышей, подле мрачного серого алтаря позабытых обрядов, стояли они рука об руку и смотрели друг на друга.

— Простите, — сказал командир Раффлтон. — Боюсь, я потревожил вас.

Впоследствии он вспоминал, что в смущении заговорил с нею по-английски. Но она отвечала ему на французском — на причудливом, старомодном французском, какой ещё изредка можно повстречать на страницах старинных католических требников. У него были трудности с дословным переводом сказанного, но смысл, используя наши современные обороты, был таков:

— Не стоит. Я так рада, что ты здесь.

Он так понял, что она его ждала. Он даже усомнился: не извиниться ли ему за, по всей видимости, небольшое опоздание? Он, правда, не мог припомнить ни о каком таком назначенном свидании. Но можно сказать, что в это самое мгновение командир Раффлтон не отдавал себе отчёта ни в чём, кроме самого себя и восхитительного другого существа рядом. Где-то снаружи были лунный свет и мир; но всё это, казалось, не имело значения. Тишину нарушила она.

— Как ты сюда добрался? — спросила она.

Он не собирался говорить загадками. В основном он был поглощён её разглядываньем.

— Прилетел, — ответил он.

Глаза у неё расширились — но не от сомнения, а от интереса.

— Где твои крылья? — Она наклонилась в сторону, пытаясь заглянуть ему за спину.

Он рассмеялся. От любопытства к его спине она показалась более человечной.

— Вон там, — ответил он.

Она взглянула и впервые увидела великие мерцающие паруса, отливающие серебром под лучами луны.

Она направилась к ним, а он пошёл следом, замечая и не удивляясь, что на вереске будто не остаётся и следа примятости под нажимом её белых ступней.

Она стала чуть-чуть поодаль, а он подошёл и встал рядом. Даже самому командиру Раффлтону показалось, будто исполинские крылья подрагивают, словно два распростёртых крыла прихорашивающейся перед полётом птицы.

— Он живой? — спросила она.

— Только когда я шепну, — ответил он.

Он уже стал терять немного страха перед ней. Она обернулась к нему.

— Полетели? — спросила она.

Он уставился на неё. Она была совершенно серьёзна — это было очевидно. Она собиралась вложить свою руку в его и улететь вместе с ним. Всё было решено. За этим он и прилетел. Ей не важно — куда. Это — его дело. Но куда он — туда теперь лежит путь и ей. Ясно было, что именно такая программа сейчас у неё в голове.

К чести его нужно записать, что одну попытку он всё-таки предпринял. Вопреки всем силам природы, вопреки своим двадцати трём годам и пульсирующей у него в жилах алой крови, наперекор окутывающим его пара'м лунного света поры самых коротких ночей и голосам звёзд, наперекор демонам поэзии, романтики и тайны, напевающим ему в уши свои колдовские мелодии, наперекор волшебству и великолепию её, стоящей рядом, одетой в пурпур ночи, командир авиазвена Раффлтон повёл праведную борьбу за здравый смысл.

Молодых особ, засыпающих легко одетыми на пустоши в пяти милях от ближайшего места обитания людей, следует избегать благовоспитанным молодым офицерам Воздушных Сил Его Величества. Если же они оказываются неземной красоты и очарования, то это должно послужить лишь дополнительным предостережением. Девушка повздорила с матерью и хочет убежать из дому. Всему виной этот треклятый лунный свет. Неудивительно, что на него лают собаки. Кажется, он и сейчас слышит одну из них. Добрые, почтенные, здравомыслящие существа эти собаки. Никаких к дьяволу сантиментов. Что' с того, что он её поцеловал! Никто не связывает себя на всю жизнь со всякой женщиной, какую поцелует. Не в первый раз её целовали, если только все юноши в Бретани не слепы и не белокровны. Вся эта напускная невинность и простота! Прикидывается. А нет — так, наверное, тронутая. Что следует сделать — это со смехом и шуткой сказать «до свиданья!», завести машину и — вперёд в Англию, милую старую практичную весёлую Англию, где его дожидаются завтрак и ванна.

Борьба была неравной; это чувствуется. Бедная маленькая чопорная мадам Здравый-Смысл со своим вызывающе вздернытым носиком, резким хихиканьем и врождённой вульгарностью. А против неё — и безмолвие ночи, и музыка веков, и биенье сердца.

Потому-то всё и рассыпалось прахом у его ног, который, наверно, развеяло пролетающее дуновенье ветерка, оставив его беспомощным, приворожённым магией её глаз.

— Ты кто? — спросил он у неё.

— Мальвина, — ответила она ему. — Я фея.

III. Как в это оказался втянут кузен Кристофер

У него промелькнула мысль, что, может быть, он приземлился не столь удачно, как ему показалось; что, может быть, он свалился вниз головой; вследствие чего с переживаниями командира авиазвена Раффлтона уже покончено, а он стоит на пороге нового и менее скованного существования. Если так, то начало для дерзкого юного духа выглядело многообещающим. Из этих размышлений его вернул голос Мальвины.

— Полетели? — повторила она, и теперь в нотках её голоса звучал приказ, а не вопрос.

А что? Что бы с ним ни приключилось, на какой бы плоскости существования он сейчас ни оказался, летательный аппарат, судя по всему, последовал за ним. Он машинально завёл его. Знакомое жужжание мотора вернуло к нему шанс на то, что он жив в общепринятом смысле этого слова. Ещё оно навело его на мысль о практической желательности настоять, чтобы Мальвина надела на себя его запасной плащ. В Мальвине было пять футов и три дюйма[1] росту, а плащ был пошит на мужчину высотой в шесть футов и один дюйм[2], и в обычных условиях эффект получился бы комический. В том, что Мальвина — действительно фея, командир Раффлтон окончательно убедился, когда в плаще, ворот которого примерно на шесть дюймов[3] возвышался у неё над головой, она ещё больше стала похожа на неё.

Никто не произнёс ни слова. Почему-то казалось, будто в этом нет нужды. Он помог ей забраться в сиденье и подоткнул плащ у ног. Она отвечала тою же улыбкой, с какой впервые протянула ему руку. Это была улыбка безграничного удовлетворения, словно все хлопоты у неё теперь позади. Командир Раффлтон искренне понадеялся на то, что это так. Мелькнувшая на мгновение вспышка разума подсказала ему, что его собственные, кажется, только начинаются.

Машину, должно быть, взяло на себя подсознательное «я» командира Раффлтона. Держась на несколько миль в глубине суши, он летел вдоль линии берега до места чуть южнее «Гаагского» маяка. Где-то там, он помнит, что садился долить бак. Не предвидя пассажира, он перед вылетом захватил запас горючего, что обернулось удачей. Мальвина, похоже, с интересом наблюдала за тем, как того, кого она, по всей вероятности, посчитала каким-то новой породы драконом, кормят из банок, извлекаемых у неё из-под ног, но приняла это, вместе со всеми остальными подробностями полёта, как нечто в естественной природе вещей. Чудище подкрепилось, встрепенулось, отпихнулось от земли и вновь с рёвом взмыло вверх; подползавшее море отхлынуло вниз.

Бытует мнение, будто всё гадкое и обыденное в жизни подстерегает командира авиазвена Раффлтона, как и всех остальных из нас, чтобы проверить нам сердце. Столь много лет будет отдано у него низким надеждам и страхам, презренной борьбе, бренным заботам и вульгарным хлопотам. Но вместе с тем живёт и убеждение, что с ним навсегда останется, дабы сделать жизнь чудесной, воспоминание об этой ночи, когда, подобно богу, он нёсся по ветру небес, увенчанный великолепием мирового желания. Он то и дело оборачивался бросить на неё взгляд, и глаза её неизменно отвечали ему тем же глубоким удовлетворением, словно окутавшим их обоих покрывалом бессмертия. Смутно догадываешься кое о чём из того, что он тогда чувствовал, по взгляду, какой бессознательно пробирается ему в глаза, когда он заговаривает об этом зачарованном путешествии, по тому внезапному молчанию, с каким замирают у него на устах потрёпанные слова. Хорошо ещё, что малое «я» его крепко держало в своих руках штурвал, а то, быть может, лишь несколько подкидываемых на волнах сломанных лонжеронов — вот и всё, что осталось бы, чтобы поведать миру о некоем многообещающем авиаторе, одной летней июньской ночью возомнившем, будто ему по плечу долететь до звёзд.

На полпути запламенела заря над Нидлс, затем с востока на запад проползла длинная, узкая полоска окутанной туманом земли. Одни за другими из моря, блистая золотом, стали вздыматься обрывы и скалы, а навстречу им вылетели белокрылые чайки. Он чуть ли не ожидал, что сейчас они превратятся в духов, кружащих вокруг Мальвины с криками приветствия.

Всё ближе и ближе подлетали они, и туман постепенно поднимался вверх, а лунный свет ослабевал. И вдруг перед ними предстали очертания Чезил-Бэнк, за которыми притаился Уэймут.

Возможно, это всё из-за купальных кабинок или газгольдера за железнодорожной станцией, или же из-за флага над отелем «Ройял». Завесы ночи вдруг спали с него. В дверь стучался мир рабочих будней.

Он взглянул на часы. Самое начало пятого. В лагерь он передавал ожидать его к утру. Они будут посматривать. Если и дальше лететь тем же курсом, то они с Мальвиной подоспеют к самому завтраку. Ему выпадет случай познакомить её с полковником: «Позвольте представить, полковник Гудиер фея Мальвинa.» Либо это, либо высадить Мальвину где-нибудь между Уэймутом и Фарнборо. Без долгих раздумий, он решил, что предпочтительнее второе. Но где? Что с нею делать? Есть тётя Эмилия. Она ведь как-то говорила что-то такое про французскую гувернантку для Джорджины? Французский у Мальвины, правда, слегка староват по форме, но акцент очарователен. Что до жалованья… Тут в голове у него всплыл дядя Феликс и трое старших мальчиков. Он инстинктивно почувствовал, что Мальвина — это, пожалуй, не совсем то, чего хотелось бы тёте Эмилии. Отец его, будь этот милый старый джентльмен жив, обернулся бы надёжным прикрытием. С отцом они всегда понимали друг друга. Но мать! Тут он уверен совсем не был. В воображении возникла сцена:

Гостиная в «Честер-Террас». Тихий, шуршащий вход матери. Её ласковое, но воспитанное приветствие. А затем — обескураживающее молчание, с каким она станет ожидать его разъяснений о Мальвине. О том, что она — фея, он, пожалуй, не упомянет. Пред материнское пенсне в золотой оправе он не видел, как будет настаивать на этой подробности: «Юная леди — я нашёл её уснувшей на вересковой пустоши в Бретани. Ночь стояла такая чу'дная, а у меня было место в машине. И она… то есть я… ну вот, мы и здесь.» Последует этакое болезненное молчание, затем приподнимутся изящно изогнутые брови: «Ты хочешь сказать, милый мой мальчик, что позволил этой…» — Тут последует лёгкая пауза. — «…этой юной особе оставить свой дом, семью, друзей и родственников в Бретани, чтобы быть с тобой. А можно спросить — в каком качестве?»

Потому что именно так всё и будет выглядеть — и не только для его матери. Предположим, что каким-то чудом это действительно представляет собой факты. Предположим, что несмотря на подавляющие свидетельства в её пользу — на ночь, луну и звёзды, и на то чувство, что пришло к нему, когда он её поцеловал — предположим, несмотря на всё это, оказалось бы вдруг, что она не фея. Предположим, домыслы вульгарного «здравого смысла» о том, что она — всего лишь сбежавшая из дому маленькая проказница, действительно попали в точку. Что', если уже полным ходом идут розыски? Аэроплан в сто лошадиных сил не пролетает незамеченным. Разве нет закона о чём-то таком что-то про «сманивание» и про «малолетних девочек»? Он её не «сманивал». Если уж на то пошло, то всё наоборот. Но возымеет ли её добровольное согласие силу юридической защиты? Сколько ей лет? Вот как встанет вопрос. На самом деле, он предполагал, что тысяча или около того. Быть может, и больше. К сожалению, по виду её этого не скажешь. Холодно подозрительный судья, пожалуй, посчитает «шестнадцать» намного более близкой оценкой. Вполне возможно, что из-за всего этого он влипнет в чертовскую заваруху. Он бросил взгляд назад. Мальвина отвечала ему неизменной улыбкой неописуемого удовольствия. Впервые она вызвала у него отчётливое чувство раздражения.

К тому времени они подлетали к Уэймуту. Можно было ясно прочитать рекламные афиши перед выходившим на эспланаду кинотеатром: «Вилкинс и Русалка. Комическая драма.» На них была изображена расчёсывающая волосы женщина. И Вилкинс — грузный мужчина в полосатом купальнике.

Тот безумный импульс, что охватил его с первым дыханьем зари: стряхнуть с крыльев сжимающийся мир, кануть вверх к звёздам, дабы никогда больше не возвратиться… о небо! Как он жалел, что не поддался ему.

И тут его осенила мысль о кузене Кристофере.

Милый старый кузен Кристофер — пятидесятивосьмилетний холостяк. И как эта мысль не пришла ему в голову раньше? Перед взором командира Раффлтона сошло с небес видение «кузена Кристофера» в виде полного, краснолицего ангела в шляпе-панаме и твидовом костюме цвета перца с солью, протягивающего ему спасательный пояс. Кузен Кристофер привяжется к Мальвине, словно какая-нибудь курица-наседка к осиротевшему утёнку. Фея, обнаруженная уснувшей подле одного из древних менгиров Бретани. Единственным страхом у него будет — не забрали бы её прежде, чем он успеет написать о ней статью. Он должен уже вернуться из Оксфорда и быть у себя в коттедже. Названия деревни командир Раффлтон вспомнить не мог. Само вспомнится. Она лежит к северо-западу от Ньюбери. Пересечь равнину Солсбери и держать курс прямо на башню Магдалины. Известняковые холмы Даунс заканчиваются чуть ли не у самых ворот сада. Есть там и ровный зелёный луг почти в полмили длиной. Командиру Раффлтону показалось, будто кузен Кристофер был сотворён и бережно сохранялся Провидением специально для этого случая.

Он уже больше не был зачарованным луной юношей минувшей ночи, над которым могли потешаться, как им заблагорассудится, фантазия и воображение. Эту его часть бодрящий, свежий утренний воздух загнал назад в свою каморку. Он был командир Раффлтон — энергичный и бдительный молодой инженер, сохраняющий полную власть над своим рассудком. Помнить в данный момент нужно это. Опустившись на уединённый участок берега, он вновь принялся беспокоить Мальвину извлечением банок. Он ожидал, что посреди бела дня пассажирка его окажется симпатичной девчушкой с детской внешностью, немного растрёпанной, и, возможно, с оттенком синевы вокруг носа — естественным результатом трёхчасового полёта со скоростью пятидесяти миль[4] в час. Вздрогнув от возврата первоначальных ощущений, когда она впервые ожила под его поцелуем, он застыл в нескольких футах от девушки, не в силах отвести от неё глаз. Минула и ночь, и тишина. Она стояла лицом к солнечному свету, в одеянии из плаща «барберри», на полдюжины размеров великого для неё. Сзади неё шли ряды купальных кабинок, а за ними — снова газгольдер. В полумиле от них с шумом перескакивал с пути на путь товарняк.

Но её по-прежнему окружал ореол; что-то, не поддающееся описанию, но вполне ощутимое — что-то, откуда она смотрела на тебя, словно из иного мира.

Он взял поданную ею руку, и она легко выскочила из машины. Растрёпанной она не была нисколько. Казалось, будто воздух и есть её родная стихия. Она осмотрелась с интересом, но без любопытства. Первая её мысль была о машине.

— Бедняжка! — сказала она. — Устал, наверно.

К нему вернулся слабый трепет страха, охвативший его, когда под тенью менгира он наблюдал раскрытие её глаз. Ощущение не было неприятным. Скорее оно придавало их отношениям пикантности. Но оно было отчётливо реальным. Она наблюдала за кормёжкой чудовища; затем он снова подошёл и встал рядом с ней на жёлтом песке.

— Англия! — пояснил он, взмахнув рукой. У неё, пожалуй, создалось впечатление, будто земля эта принадлежит ему. Она величаво повторила название. И почему-то, пав с её губ, оно нарисовало в воображении командира Раффлтона землю чудес и романтики.

— Я слышала о ней, — добавила она. — Думаю, она мне понравится.

Он выразил надежду, что да. По этому поводу он сохранял мертвецкую серьёзность. Вообще говоря, чувство юмора у него было; но в тот момент оно, похоже, его покинуло. Он сказал ей, что собирается оставить её под опекой одного мудрого и учёного человека по имени «Кузен Кристофер»; описание его несомненно навело Мальвину на мысль о дружественно настроенном волшебнике. Самому ему придётся ненадолго отлучиться, но затем он вернётся.

Для Мальвины это, казалось, не имело значения — такие мелкие подробности. Было очевидно, — мысль у неё в голове — что он для неё предначертан. Хозяином или слугой — определить было не так легко: скорее всего — и тем и другим, с предпочтением ко второму.

Он опять упомянул, что не задержится дольше, чем в том будет нужда. В повторении не было необходимости. Она в этом не сомневалась.

Уэймут со своими купальными кабинками и газгольдером растаял вдали. Когда они пролетали над лесом Нью-Форест, то поохотиться выехал король Руфус, а взглянув вниз на равнину Солсбери, они увидели машущих руками эльфов и заливающихся смехом фей. Позже они услышали звон наковальни, говоривший о близости пещеры Вейланда-кузнеца; а потом аккуратненько спланировали без единого толчка и дребезга к самым воротам сада кузена Кристофера.

Где-то на Даунс насвистывал мальчишка-подпасок, а в долине пахарь только что впряг свою упряжку; но деревню скрывали от них изгибы холмов, и в поле зрения не было ни единой живой души. Он помог Мальвине выйти, и, оставив её сидеть на упавшем суку под деревом с грецкими орехами, осторожно прошёл к дому. В саду он застал маленькую горничную. Та выбежала из дома, услышав звук пропеллера, и теперь таращила глаза на небо, так что и не видела его, пока он не положил ей руку на плечо, а тогда, к счастью, до того перепугалась, что не закричала. Он дал ей торопливые указания. Нужно постучать в дверь к Профессору и сказать, что здесь его кузен командир Раффлтон, и не спустится ли Профессор тотчас же сюда в сад один? Командиру Раффлтону не хотелось бы заходить в дом. Не выйдет ли Профессор тотчас же и не поговорит ли с командиром Раффлтоном в саду?

Она ушла назад в дом, повторяя всё это про себя, немного испуганная.

— Господи боже мой! — проговорил из-под одеял кузен Кристофер. — Он не ранен?

Маленькая горничная сквозь приоткрытую дверь выразила мнение, что нет. По крайней мере, с виду не похоже. Но не будет ли Профессор так любезен выйти тотчас же? Командир Раффлтон ожидает его — в саду.

И вот кузен Кристофер, в спальных тапочках, без носков, в горчичного цвета халате и с чёрной ермолкой на голове — ни дать ни взять добрый волшебник из сказки — торопливой рысцой просеменил вниз по лестнице, а затем через сад, бормоча что-то про «безрассудство и мальчишество» и что он «так и знал, что это случится»; и с большим облегчением увидел идущего ему навстречу юного Артура Раффлтона — по всей видимости, в добром духе и здравии. И тогда стал недоумевать: а какого же чёрта его всполошили из постели в шесть утра, ежели ничего не случилось.

Но что-то явно случилось. Перед тем, как заговорить, Артур Раффлтон осторожно осмотрелся с видом, наводившим на мысль о тайне, если не о преступлении; и всё так же не говоря ни слова, взяв кузена Кристофера за руку, повёл его в дальний конец сада. И там, на упавшем суку под ореховым деревом, кузен Кристофер увидел плащ цвета хаки, в котором на вид ничего не было, но который при их приближении поднялся.

Но не очень высоко. К ним была обращена спина плаща. Воротник стоял против линии горизонта. Но головы не было. Стоя прямо, плащ развернулся, и кузен Кристофер увидел выглядывающее из складок лицо ребёнка. Потом, присмотревшись, увидел, что это не ребёнок. А потом сам не мог понять, кто это; так что, внезапно остановившись перед плащом, кузен Кристофер уставился круглыми, широко раскрытыми глазами сначала на лицо, а затем на командира авиазвена Раффлтона.

Командир авиазвена Раффлтон обратился к Мальвине.

— Познакомьтесь, — сказал он, — это — профессор Литтлчерри, мой кузен Кристофер, о котором я тебе рассказывал.

Очевидно, Мальвина считала Профессора лицом значительным. Намерением её было сделать реверанс — процедуру, которая, будучи затруднена волочащимися ярдами цепляющегося за неё плаща, могла оказаться — промелькнуло в голове у Профессора — не только трудной, но и опасной.

— Позвольте, — сказал Профессор.

В мыслях у него было помочь Мальвине снять с себя плащ командира Раффлтона, и Мальвина готовилась посодействовать ему в этом. Командир Раффлтон подоспел вовремя.

— Не думаю, — сказал командир Раффлтон. — Если ты не возражаешь, то я считаю, что лучше предоставить это миссис Малдун.

Профессор отпустил плащ. Мальвина казалась слегка разочарованной. Предположительно, она не без основания расчитывала произвести лучшее впечатление без него. Но принимать с улыбкой все меры, направленные ей во благо, было, видимо, одной из её чар.

— Быть может, — предложил командир Раффлтон Мальвине, перезастегивая несколько из самых важных пуговиц, — если ты не против объяснить про себя моему кузену Кристоферу без экивоков: кто ты такая и как тебя зовут, — то ты бы сделала это намного лучше, чем я. (Про себя командир Раффлтон подумал: «Если милому чудаку расскажу обо всём я, то он решит, что я его разыгрываю. У неё это получится совсем иначе.») Ты ведь не против?

У Мальвины не было ни малейших возражений. Она довершила реверанс, или вернее, выглядело так, словно реверанс сделал плащ — причём довольно грациозно и с достоинством, какого от него не ожидалось.

— Я фея Мальвина, — разъяснила она Профессору. — Вы, возможно, слышали обо мне. Я была фавориткой Гарбундии — Королевы Белых Дам Бретани. Но это было давно.

Добрый волшебник смотрел на неё в упор парой круглых глаз, в которых, несмотря на изумление, было написано дружелюбие и понимание. Возможно, это и побудило Мальвину завершить признание в своей печальной и краткой истории.

— Это было, когда Ирландией правил король Херемон, — продолжала она. Я совершила один очень глупый и злой проступок и была наказана за него изгнанием из общества своих соплеменников. С той поры… — Плащ сделал миниатюрнейший из жалких жестов. — … я странствую одна.

Им обоим это должно было показаться просто смехотворным; сказать такое на земле Англии в одна тысяча девятьсот четырнадцатом году сметливому молодому офицеру инженерных войск и пожилому оксфордскому профессору. По ту сторону дороги отворял двери в гараж работник доктора; через деревню с шумом громыхала телега с молоком, слегка припаздывая к лондонскому поезду; через сад долетел слабый аромат яичницы с беконом, впитав по пути примесь благоуханья лаванды и гвоздик. У командира Раффлтона могла быть уважительная причина. По ходу повествования делались попытки прояснить этот момент. Но Профессор! Он должен был либо разразиться гомерическим хохотом, либо укоризненно покачать головой и предостеречь её о том, куда попадают маленькие девочки, которые так себя ведут.

Вместо этого он перевёл пристальный взгляд с командира Раффлтона на Мальвину, а с Мальвины назад на командира Раффлтона, и глаза у него стали такими изумительно круглыми, точно их нарисовали циркулем.

— Благослови господь мою душу! — сказал Профессор. — Так ведь это же совершенно необычайно!

— Был такой король — Херемон Ирландский? — полюбопытствовал командир Раффлтон. Профессор являлся известным авторитетом по этим вопросам.

— Был, конечно, король Херемон Ирландский, — ответил Профессор довольно запальчиво, как если бы Командиру вздумалось узнать: а был ли на свете такой Юлий Цезарь или Наполеон. — Была и королева Гарбундия. О Мальвине всегда говорится в связи с ней.

— Что она натворила? — полюбопытствовал командир Раффлтон.

Казалось, они оба забыли о присутствии Мальвины.

— Сейчас не помню, — признался профессор. — Нужно посмотреть. Что-то, если я верно припоминаю, связанное с дочерью короля Данкрата. Основатель норманской династии. Вильгельм-Завоеватель да вся эта шайка-лейка. Боже всемилостивый!

— Ты не станешь возражать, если она погостит у тебя немного, покуда я всё улажу, — предложил командир Раффлтон. — Я бы был ужасно обязан, если б ты согласился.

Каким мог стать ответ Профессора, будь ему предоставлена возможность воспользоваться тем запасом ума, каким он обладал, сказать невозможно. Конечно, он был заинтересован — взволнован, если хотите. Фольклор, легенды, обычаи — это были увлечения всей его жизни. Кроме всего прочего вот он, по крайней мере, родственный дух. Знала, похоже, то и другое. Где она об этом разузнала? Уж нет ли каких-то источников, не известных Профессору?

Но взять её к себе! Поселить в единственной свободной спальне. Представить — как кого? — обществу английской деревни. Новым людям из «Мэнор-Хауса». Члену парламента с невинной молоденькой женой, поселившимся на лето у викария. Академику Доусону и Калторпам!

Он мог бы, сочти он это стоящим своих хлопот, найти какую-нибудь почтенную французскую семью и поселить её там. Был один человек, которого он уже много лет знал по Оксфорду, — столяр-краснодеревщик; жена предостойнейшая женщина. Сам он мог бы время от времени ходить туда с блокнотиком в кармане и брать у неё интервью.

Предоставленный самому себе, он мог бы поступить как здравомыслящий и рациональный гражданин; а быть может, и нет. Имеются данные и в поддержку последней возможности. Вопрос не однозначен. Но что касается этого отдельно взятого случая в его карьере, вина с него должна быть полностью снята. Решение было выхвачено у него из рук.

Мальвине при первой посадке в Англии командир Раффлтон объявил о намерении оставить её на временное попечение мудрого и учёного Кристофера. И для Мальвины, смотревшей на командира как на дар богов, это решило всё дело. Мудрый и учёный Кристофер, вне всякого сомнения, знал о её прибытии. Вполне вероятно, что это он — по наущению богов — и устроил весь такой ход событий. Ей оставалось лишь отплатить ему благодарностью. Она не стала дожидаться ответа Профессора. Плащ немного мешал ей, но с другой стороны, привнёс, пожалуй, собственный трогательный штрих. Взяв руку мудрого и учёного Кристофера в обе своих, она стала на колени и поцеловала её.

И на своём причудливом архаичном французском, который Профессору позволили понять многие часы, проведённые в корпении над «Хрониками» Фруассара…

— Благодарю вас, — сказала она, — за вашу изысканную любезность и гостеприимство.

Таинственным образом всё вдруг преисполнилось значением исторического события. У Профессора внезапно сложилось впечатление — и по сути, так его полностью и не оставило, покуда у него гостила Мальвина, — будто он великая и могущественная персона. Августейшая сестра его, по совпадению, (хотя в высшей политике такие моменты значения, разумеется, не имеют) самое умопомрачительно красивое создание, какое только попадалось ему на глаза, — милостиво согласилась воспользоваться его гостеприимством. Профессор с поклоном, какой мог бы быть позаимствован при дворе короля Рене, выразил своё понимание оказанной ему чести. Что ещё мог сделать уважающий себя самодержец? Инцидент был исчерпан.

Командир авиазвена Раффлтон не предпринял ничего в направлении его «восполнения». Наоборот, именно этим моментом он воспользовался, дабы разъяснить Профессору, как абсолютно необходимо ему, не теряя больше ни единого мгновения, отбыть в Фарнборо. Командир Раффлтон добавил, что «заскочит к ним обоим» в первый же день, как удастся вырваться; и выразил уверенность, что если Профессор убедит Мальвину говорить помедленнее, то вскоре найдёт её французский лёгким для понимания.

Профессор догадался спросить у командира Раффлтона, где тот нашёл Мальвину… то есть, если он сам, конечно, помнит. А также: что он собирается с ней делать… то есть, если он сам знает. Командир Раффлтон, выразив сожаление по поводу безотлагательности спешки, разъяснил, что обнаружил Мальвину спящей у менгира в окрестностях Юльгоа в Бретани и опасается, что разбудил её. По дальнейшим деталям не будет ли Профессор столь любезен обратиться к самой Мальвине? Что до него, то он уверен, что никогда, никогда так и не сможет полностью отблагодарить профессора.

В заключение, не оставляя возможности для продолжения дискуссии, Командир с большим энтузиазмом потряс кузену Кристоферу руку; а затем повернулся к Мальвине. Она не двигалась, но глаза её не отрываясь смотрели на него. Он медленно подошёл к ней. И, не говоря ни слова, поцеловал прямо в губы.

— Ты уже дважды поцеловал меня, — сказала Мальвина, и в уголках рта её заиграла загадочная улыбка. — В третий раз я стану женщиной.

IV. Как это укрылось от миссис Арлингтон

Что удивляло самого профессора при размышлениях об этом: наедине с Мальвиной и несмотря на все обстоятельства дела, он не чувствовал ни смущения, ни замешательства. Дело было так, — если говорить о них двоих, словно всё было очень просто — почти смешно. Беспокоиться предстояло остальным.

По саду маячила маленькая горничная. Очевидно, её распирало любопытство и она старалась хоть одним глазком подсмотреть. Из кухни доносился голос зовущей её миссис Малдун. Оставался ещё вопрос с одеждой.

— Вы ничего не привезли с собой? — осведомился Профессор. — В смысле, что-нибудь вроде платья.

Мальвина улыбнулась и сделала небольшой жест. Он означал, что всё, что было ей и её, стояло перед ним.

— Придётся подыскать вам что-нибудь, — сказал Профессор, — в чём бы вы смогли ходить в…

Профессор намеревался сказать: «в нашем мире», — но заколебался, не будучи полностью уверен в тот момент, к какому из них принадлежит он сам: миру Мальвины или миру миссис Малдун. Поэтому он сказал просто: «в мире». Ещё один жест сообщил ему, что Мальвина полностью в его руках.

— А в чём вы на самом деле? — спросил Профессор. — То есть — под плащом. Это не подойдёт — на день-два?

Командир Раффлтон по каким-то своим причинам, совершенно не ясным Мальвине, запретил ей снимать плащ. Но он ничего не говорил о том, чтобы его расстегнуть. И вместо ответа Мальвина расстегнула его.

После чего Профессор, к удивлению Мальвины, поступил точно так же, как до этого — командир Раффлтон. То есть, он поспешно перезастегнул плащ, вернув пуговицы в свои петли.

В Мальвину, пожалуй, вселился страх, что ей никогда уж не суждено больше избавиться от плаща командира Раффлтона.

— Интересно, — задумался Профессор, — а никто из деревни…

На глаза профессору попалась маленькая горничная, порхавшая среди кустов крыжовника: она притворялась, будто собирает ягоды.

— Посоветуемся с моей кастеляншей — миссис Малдун, — предложил Профессор. — Я думаю, мы справимся.

Профессор подал Мальвине руку. Другой рукой она подобрала полы плаща командира.

— Думаю, — сказал Профессор в приливе внезапного вдохновения, пока они проходили через сад, — думаю, что миссис Малдун я объясню, будто вы только что с бала-маскарада.

Миссис Малдун они нашли на кухне. Менее убедительную историю, чем та, какой Профессор намеревался разъяснить миссис Малдун все «как» и «почему» о Мальвине, невозможно было себе представить. Миссис Малдун, по-видимому, чисто по доброте своей прервала его.

— Не буду я вам никаких вопросов задавать, — сказала миссис Малдун, чтоб вам душу свою бессмертную опасности подвергать не пришлось. Ежели вы слегка о своём виде позаботитесь, а девчушку предоставите нам с Друзиллой, то мы сумеем сделать её чуток поприличней.

Намёк на собственный вид обескуражил Профессора. Он не предвидел, второпях набрасывая на себя халат и влезая в тапочки, и даже не подумав натянуть на ноги носки, что его ожидает встреча с первой придворной дамой королевы Гарбундии. Потребовав немедленно принести ему воды для бритья, он ретировался в ванную комнату.

В самый разгар бритья в дверь постучала миссис Малдун и потребовала разговора с ним. По тону её Профессор пришёл к выводу, что в доме разразился пожар. Он открыл ей, и миссис Малдун, найдя его в приличном виде, проскользнула внутрь и закрыла за собой дверь.

— Вы где её нашли? Как она сюда попала? — засыпала его вопросами миссис Малдун.

Ни разу до сей поры не видал Профессор миссис Малдун иначе как миролюбивой, добродушной особой. Сейчас её с головы до ног бил озноб.

— Я же сказал вам, — начал объяснять Профессор. — Молодой Артур…

— Я не спрашиваю о том, что' вы мне сказали, — перебила его миссис Малдун. — Я прошу правды, если вы её знаете.

Профессор подал миссис Малдун стул, и миссис Малдун плюхнулась на него.

— В чём дело? — потребовал ответа Профессор. — Что случилось?

Миссис Малдун огляделась вокруг, и голос её перешёл в истерический шёпот.

— Вы не смертную женщину привели к себе в дом, — сказала миссис Малдун. — Это — фея.

Верил ли до сего момента сам Профессор рассказу Мальвины, или же в глубине души у него с самого начала брезжило врождённое убеждение, что всё это — абсурд, не может сказать теперь и сам Профессор. Перед лицом у Профессора лежал Оксфорд: политэкономия, высший критицизм, подъём и прогресс рационализма. За спиной у него, тая в тусклом горизонте человечества, простиралась не нанесённая на карту земля, где сорок лет он любил бродить: населённый духами край захороненных тайн, затерявшихся тропинок, ведущих к сокрытым воротам знаний.

И на это шаткое равновесие обрушилась сейчас миссис Малдун.

— С чего вы взяли? — потребовал ответа профессор.

— Вот ещё — мне ли не знать этой метки, — ответила миссис Малдун чуть ли не с презрением. — Не у моей ли родной сестры в самый день рождения был похищен ребёнок, а на его место…

В дверь легонько постучала маленькая горничная.

С мадемуазель — «всё». Что с ней делать теперь?

— И не просите меня, — запротестовала миссис Малдун всё тем же запуганным шёпотом. — Не могу я этого. Хоть бы все святые угодники на колени передо мной встали.

Аргументы здравого смысла на миссис Малдун не подействовали бы. Профессор чувствовал это — да у него и не было их под рукой. Он отдал сквозь дверь распоряжение отвести «мадемуазель» в столовую и прислушивался, пока шаги Друзиллы не замерли в отдалении.

— Вы слыхали когда-нибудь про Белых Дам? — прошептал Профессор.

По части фей и эльфов было, пожалуй, не много такого, о чём миссис Малдун не слышала бы и во что бы не верила. Уверен ли Профессор?

Профессор дал миссис Малдун слово чести джентльмена. «Белые Дамы», как, безусловно, знала миссис Малдун, принадлежат к числу «добрых». При условии, что никто её не обидит, бояться нечего.

— Да уж я-то наверняка ей дорогу не перейду, — сказала миссис Малдун.

— Она недолго у нас прогостит, — добавил Профессор. — Мы просто будем с ней вежливы.

— Лицо-то у ней доброе, — согласилась миссис Малдун, — и обхожденье приятное.

Дух у этой хорошей женщины заметно поднимался. Расположением «Белой Дамы», возможно, стоило и заручиться.

— Нужно сделать её нашим другом, — ухватился Профессор за эту возможность.

— И запомните, — прошептал Профессор, раскрывая дверь, чтобы дать выскользнуть миссис Малдун, — никому ни слова. Она не хочет, чтобы об этом стало известно.

Можно оставаться уверенным: миссис Малдун покинула ванную с убеждением, что, насколько это зависит от неё, ни тени подозрения, будто Мальвина кто-то иной, чем та, кем она выглядит в праздничном платье Друзиллы, в деревню не проникнет. Платьице было приятное, этакое летнее по характеру, с короткими рукавами и свободное в шее, и в любом смысле шло Мальвине гораздо лучше, чем самые изысканные наряды. Ботинки таким успехом не пользовались. Мальвина решила эту проблему, оставляя их дома вместе с носками всякий раз, как выходила из дому. Что это плохо, она понимала: это доказывали её неизменные попытки их упрятать. Их находили в самых неожиданных местах: запрятанными за книгами в кабинете Профессора, засунутыми в пустые банки из-под чая в кладовке миссис Малдун. Миссис Малдун невозможно было убедить даже извлечь их. Банка со всем своим содержимым молча выставлялась Профессору на стол. Мальвину по возвращении ждала встреча с парой строгих, неумолимых ботинок. Уголки рта феи опускались линиями, наводящими на мысль о раскаянии и виноватости.

Прояви Профессор твёрдость, она бы уступила. Но с чёрных обвинителей-ботинок Профессор не мог удержаться, чтобы не перевести взгляд на обвиняемые белые ступни, и тотчас же в сердце становился её «адвокатом». Надо будет купить пару сандалий в следующий раз, как поедет в Оксфорд. В любом случае — что-нибудь поизящнее этих мрачных, бескомпромиссных ботинок.

К тому же, Мальвина и нечасто отваживалась покидать пределы сада. По крайней мере, днём, — наверно, следует сказать: в ту часть дня, когда деревня была на ногах. Потому что Мальвина, похоже, была из пташек ранних. Приблизительно в самый глухой час ночи, как считается у всякого христианина, миссис Малдун — и бодрствовавшая, и спавшая в ту пору в состоянии сильного нервного напряжения — вдруг слышала звук тихо отворяемой двери; выглянув из-за приподнятого уголка занавески, она успевала заметить порхание одежд, которые словно таяли в предрассветных сумерках; слышала всё слабее и слабее долетающий с нагорья неизвестный напев, сливающийся с ответными голосами птиц.

На нагорье-то, между рассветом и восходом солнца, Мальвина и познакомилась с двойняшками Арлингтон.

Они, конечно, должны были лежать в постели — все трое, если уж на то пошло. Двойняшкам послужил оправданием их дядя Джордж. Он рассказал им про Аффингтонское привидение и пещеру Вейланда-кузнеца, а на день рождения подарил «Пак». Им всегда на день рожденья дарили подарки на двоих — иначе они их и взгляда не удостаивали. В 10 часов они удалились каждый к себе в спальню и принялись по очереди дежурить. При первом же проблеске рассвета следившая из своего окна Виктория, как уговаривались, разбудила Виктора. Виктор был за то, чтобы бросить всё это и уснуть снова, но Виктория напомнила ему о «клятве», они оделись полегче и спустились по плющу.

На Мальвину они наткнулись поблизости от хвоста «Белой Лошади». Они поняли, что это — фея, едва завидев её. Но не испугались — по крайней мере, не сильно. Первым заговорил Виктор. Сняв шапку и преклонив колено, он пожелал Мальвине доброго утра и выразил надежду на то, что она здорова. Мальвина — очевидно, обрадовавшись встрече, — отвечала им, и тут пришёл черёд Виктории. До девяти лет у двойняшек Арлингтон была общая французская няня; а потом Виктор пошёл в школу и постепенно всё поперезабыл; Виктория же, оставшись дома, продолжала разговоры с «madame.»

— Ой! — сказала Виктория. — Так значит вы — французская фея.

Вообще-то Профессор внушил Мальвине, что по причинам, не требующим разъяснений — он их ей, по крайней мере, так и не разъяснил — ей нельзя упоминать о том, что она фея. Но отрицать этого он ей не говорил. Да и как она могла? Самое большее, что можно от неё ожидать — это соблюдать молчание по данному поводу. Поэтому в ответ она разъяснила Виктории, что зовут её Мальвина и что она прилетела из Бретани в сопровождении «сэра Артура», добавив, что раньше часто слыхала про Англию и ей очень хотелось её увидеть.

— Ну и как она вам? — захотелось узнать Виктории.

Мальвина призналась, что очарована ею. Нигде ещё не встречала она такого обилия птиц. Мальвина подняла руку, и все трое смолкли и прислушались. Небо пылало, и казалось, будто воздух заполнен музыкой птиц. Двойняшки были уверены, что их там миллионы. Должно быть, они прилетели за мили, мили и мили, чтобы спеть для Мальвины.

И люди. Они такие хорошие, и добрые, и честные. Мальвина сейчас гостила («принимала гостеприимство», — сказала она) у мудрого и учёного Кристофера. «Обитель» была видна с того места, где они стояли — из-за деревьев торчали её трубы. Двойняшки многозначительно переглянулись. Они ли не подозревали Профессора с самого начала! Его чёрная ермолка, большой крючковатый нос и изъеденные червями книги с пожелтевшими страницами (волшебные! теперь всякие сомнения исчезли), которые он часами буравил глазами сквозь совиные очки в золотой оправе!

К Виктору мало-помалу возвращался французский. Ему позарез захотелось узнать, не встречалась ли Мальвина с сэром Ланселотом — «с разговором».

На лицо Мальвине набежала маленькая тучка. Да, она их всех знала: и Короля Утура, и Игрэн, и сэра Ульфиаса-с-Островов. Беседовала с ними, гуляла по прекрасным землям Франции. (Это должно было происходить в Англии, но Мальвина покачала головой. Вероятно, они странствовали.) Это она спасла сэра Тристана от козней Морганы-ле-Фей.

— Только об этом, конечно, — пояснила Мальвина, — так никто и не узнал.

Двойняшкам стало любопытно: отчего же «конечно»? — но им не хотелось снова перебивать. Были и другие — и до, и после. О большинстве из них двойняшки слыхом не слыхивали, пока они не дошли до Карла Великого, после чего воспоминания Мальвины как-то потускнели.

Все они были весьма обходительны с ней, а некоторые так вообще вполне очаровательны. Но…

Складывалось впечатление, будто все они были для Мальвины не более, чем просто знакомыми — такими, с какими лишь проводишь время в ожидании… и тоске.

— Но сэр Ланселот-то же вам понравился, — настаивал Виктор. Ему хотелось, чтобы Мальвина восхищалась сэром Ланселотом и почувствовала, как много общего между этим рано покинувшим свет рыцарем и им самим. Тот случай с сэром Бедивером. Он и сам бы поступил точно так же.

О! да, — признала Мальвина. Он ей «нравился». Он всегда был такой… «превосходный.»

— Но он не был… никто из них не был моими сородичами, моими собственными дорогими товарищами…

Маленькая тучка надвинулась снова.

К периоду современной истории их вернул Бруно.

Первым долгом пастуха Полли по утрам было выпустить побегать Бруно. Тот прибежал запыхавшись и еле дыша, и, очевидно, в обиде на них за то, что в бега не взяли его. Он запросто мог бы их всех выдать, не будь он самым всепрощающим из чёрно-рыжих колли. Просто-напросто за последние полчаса он чуть с ума не сошёл от беспокойства, уверенный, что они совсем забыли о времени. «Вы что, не знаете, что уже вот-вот пробьёт шесть? Что не пройдёт и получаса, как Джейн примется стучаться во все двери со стаканами горячего молока, и, наверняка, уронит их и поднимет вопль, увидев, что постели у них пусты, а окно распахнуто настежь?» Такими он намечал свои первые слова, но стоило ему учуять Мальвину, как они напрочь выскочили у него из головы. Он взглянул на неё один раз и плашмя свалился на землю, извиваясь и подползая к ней, поскуливая и одновременно виляя хвостом. Мальвина приняла его подданство, засмеявшись и похлопав ему по голове ногой, от чего тот вознёсся на седьмое небо восторга. Вчетвером они спустились с холма и расстались у ворот сада. Двойняшки выразили вежливую, но совершенно искреннюю надежду иметь удовольствие встретиться с Мальвиной снова; но Мальвину, по-видимому, охватили внезапные сомнения: осмотрительно ли она себя вела? — и потому отвечала она уклончиво. Через десять минут она спала, подложив себе под золотую голову вместо подушки свою круглую белую руку, в чём и убедилась миссис Малдун по пути на кухню. А двойняшки, обнаружив на своё счастье открытой боковую дверь, проскользнули в дом незамеченными и забрались обратно к себе в постели.

Было четверть десятого, когда их пришла разбудить сама миссис Арлингтон. С ними она была раздражительна и, судя по виду, недавно плакала. Позавтракали на кухне.

За обедом едва ли было произнесено хоть слово. И не было пудинга. Мистеру Арлингтону — плотному, краснолицему джентльмену некогда было есть пудинг. Это остальным можно сидеть да наслаждаться им на досуге, но только не мистеру Арлингтону. Кому-то приходится смотреть и за хозяйством — то есть если не дать всему прийти в развал и запустение. Ежели уж нельзя положиться на других, чтобы они выполнили свой долг, и всё, как в доме, так и за его пределами, сбрасывается на одну пару плеч, то лишь естественное последствие, когда у этой пары плеч не может найтись время, необходимое для завершения еды надлежащим образом. Вот он где — корень разложения английского сельского хозяйства. Кабы жёны фермеров, не говоря уж о сыновьях и дочерях (достаточно взрослых, можно подумать, дабы побеспокоиться и сделать что-нибудь самим, чтоб хоть как-то отплатить за расточаемые на них деньги и заботы), все вместе подставили бы плечо к колесу, то английское фермерство процветало бы. Когда же все остальные отлынивают от положенной им доли труда и ответственности, предоставляя одной паре рук…

Нить своих рассуждений мистер Арлингтон потерял по причине хорошо слышного замечания старшей девочки Арлингтонов о том, что, пока папа говорит, он успел бы съесть две порции пудинга. Если не ходить вокруг да около, то вот что имел в виду мистер Арлингтон: становиться фермером он никогда не собирался — по крайней мере, не мечтал с детства. Другие мужчины его положения, набравшись достатку после долгих лет самоотверженного труда, отправились бы на вполне заслуженный отдых. Он же, поддавшись на уговоры и взявшись за это дело, хочет теперь довести его до конца; и каждому надлежит выполнять свою долю работы, а иначе его ждут неприятности.

Мистер Арлингтон залпом проглотил остатки содержимого своего стакана и испортил исполненный достоинства выход сильным приступом икоты, а миссис Арлингтон яростно затрезвонила в колокольчик, чтобы горничная убрала со стола. Пудинг нетронутым уплыл из-под самого носа у двойняшек. Он был с чёрной смородиной и коричневым сахаром.

Той же ночью миссис Арлингтон излила душу двойняшкам — отчасти для собственного облегчения, отчасти ради их же морального блага. Выпади миссис Арлингтон счастье, замаскированное в виде менее потакающей ей во всём матери, всё могло бы быть хорошо. От природы миссис Арлингтон достался активный и энергичный нрав. «Барышня Непоседа» называла её няня. К несчастью, ему было суждено прийти в запустение; и сейчас он был, по всей вероятности, вне надежды на восстановление. Отец их совершенно прав. Пока они жили в Бейсуотере и имели предприятие на Минсинг-Лейн, то это не имело значения. Теперь же — дело другое. Жена у фермера обязана вставать в шесть; должна следить, чтобы и все остальные были на ногах в шесть; приструнивать слуг; а примером матери поощрялись бы и дети. Организованность. Вот чего недостаёт. День должен быть расписан по часам: на каждый час — своё дело. Тогда не будет так, что повернуться не успеешь, как утро пролетело, а беспорядок ещё больше усугубишь тем, что бросишь то, что делала, и пытаешься сделать шесть дел кряду, которые сама не помнишь: то ли делала, то ли нет…

Тут миссис Арлингтон разрыдалась. Вообще говоря, это была миролюбивая, улыбчивая, приятнейшая женщина, какую просто восхитительно иметь дома при условии, что всё, что от неё требуется — это приятный вид и солнечное расположение духа. К её слезам присоединили свои слёзы двойняшки. После того, как их укрыли и оставили одних, можно представить, как они с суровой серьёзностью обсуждали эту проблему, долго перешёптывались, затем так и уснули с мыслью о ней, а утро навеяло свежие идеи. В результате, на следующий вечер, между поздним полдником и ужином, миссис Малдун, сама подошедшая на стук в дверь, увидала за ней фигурки двух двойняшек, стоявших рука об руку на пороге дома Профессора.

Они спросили у неё, дома ли «Фея».

V. Как об этом рассказали миссис Мэриголд

В пресловутом мизинце не было нужды. Миссис Малдун попыталась ухватиться за ларь, но промахнулась. Схватилась за кресло, но то отъехало. Остановил её в конце концов пол.

— Простите, — извинился Виктор. — Мы думали — вы знаете. Надо было сказать: «мадемуазель Мальвина».

Миссис Малдун вновь обрела опору под ногами и, не отвечая, прошла прямо в кабинет.

— Там хотят знать, — доложила миссис Малдун, — дома ли Фея.

Профессор сидел спиной к окну и читал. Свет в комнате был слабоват.

— Кто хочет знать? — потребовал ответа Профессор.

— Двойняшки из «Мэнор-Хауса», — разъяснила миссис Малдун.

— Но что?.. Но кто?.. — начал Профессор.

— Сказать: «Её нет»? — предложила миссис Малдун. — Или, может, вам лучше самому с ними увидиться.

— Проведите их сюда, — распорядился Профессор.

Они вошли со слегка напуганным видом и по-прежнему держась за руки. Они пожелали Профессору доброго вечера, а когда он поднялся, то попятились назад. Профессор пожал им руки, а они их не отпустили, так что в руках у него осталась правая ладошка Виктории и левая ладошка Виктора, и по приглашению Профессора они присели на самый краешек дивана.

— Надеюсь, мы вам не помешали, — сказал Виктор. — Нам бы хотелось увидеться с мадемуазель Мальвиной.

— Зачем вы хотите увидеться с мадемуазель Мальвиной? — осведомился Професор.

— По очень личному делу, — ответил Виктор.

— Мы хотели попросить её о большом одолжении, — сказала Виктория.

— Простите, — ответил Профессор, — но её сейчас нет. По крайней мере, я так думаю. (У Профессора самого никогда не бывало полной уверенности в этом. «В дом и из дому она проскальзывает, прошумев не больше, чем листочек розы на ветру,» — было объяснение миссис Малдун.) Может, вам лучше рассказать об этом мне? Предоставьте мне передать ей это.

Они переглянулись. Мудрого и учёного Кристофера обижать не годилось. Да и потом, как можно догадаться, у волшебника есть не один способ прочитать чужие мысли.

— Это насчёт мамы, — пояснила Виктория. — Мы хотели спросить, не согласится ли Мальвина её переделать.

Профессор читал про Мальвину. У него промелькнула мысль, что как раз это-то и было её всегдашним коронным номером: переделывать людей. Как об этом проведали двойняшки Арлингтон? И зачем они хотят переделать свою мать? И во что они хотят её превратить? Это возмутительно, если вдуматься! Профессор вдруг до того посуровел, что если бы двойняшки смогли увидеть выражение его лица — но не позволял угасающий свет — то так бы напугались, что не ответили бы.

— Зачем вы хотите переделать свою мать? — потребовал ответа Профессор.

Даже такой, какой был, голос его их встревожил.

— Для её же блага, — запинаясь ответила Виктория.

— Мы, конечно, не хотим ни во что её превращать, — пояснил Виктор.

— Только изнутри, — добавила Виктория.

— Мы подумали, что Мальвина сможет её исправить, — закончил Виктор.

Нет, это — сущий позор да и только. Куда мы все катимся, когда дети разгуливают, призывая к «исправлению» своих матерей! Атмосфера была прямо-таки заряжена негодованием. Это ощутили и двойняшки.

— Она сама хочет, — настаивала Виктория. — Она хочет стать энергичной, вставать с утра пораньше и всё делать.

— Понимаете, — добавил Виктор, — её неправильно воспитали.

Профессор категорически утверждает, что единственным намерением его было пошутить. Ведь ничего предосудительного по сути и не предлагалось. Профессору и самому от случая к случаю приходилось бывать исповедником обоих.

— Лучше женщины на свете не было, вот только привить бы ей немножко энергии. Никакого чувства времени. Слишком расхоложена. Никакого понятия о том, чтобы держать людей на высоте. — Мистер Арлингтон за орехами и вином.

— Лень в чистом виде. Да-да, не спорьте. Друзья говорят, что я так «безмятежна»; но по-настоящему объяснение одно — врождённая леность. И всё же я стараюсь. Вы представления не имеете, профессор Литтлчерри, как я стараюсь. — Миссис Арлингтон, со смехом, любуясь розами Профессора.

И потом, какой абсурд — поверить, будто Мальвина действительно способна кого-нибудь переделать! Давным-давно, когда ум человеческий был ещё в процессе эволюции, такое было возможно. Гипнотическое внушение, месмерическое влияние, ускорение дремлющих мозговых клеток до активного состояния путём магнитной вибрации. Всё это отошло в прошлое. На дворе времена Георга Пятого, а не короля Херемона. Что в действительности заинтересовало Профессора, так это: как отреагирует на предложение сама Мальвина? Конечно, постарается увильнуть. Бедняжечка. Но мог ли какой-либо человек в здравом уме, профессор математики…

Мальвина стояла рядом. Никто не заметил, как она вошла. Двойняшки не отрывали глаз от мудрого и учёного Кристофера. Профессор, размышляя, ничего не замечал вокруг. И всё же от этого так и брала оторопь.

— Мы никогда не должны переделывать того, что однажды сотворил добрый господь Бог, — сказала Мальвина. Говорила она с изрядной серьёзностью. Детскость, казалось, покинула её.

— Вы так считали не всегда, — ответил Профессор. Профессора так и резануло, что со звуком Мальвининого голоса вся идея об этом как о доброй шутке улетучилась. Было в ней что-то такое.

Она сделала небольшой жест. Профессору он давал понять, что замечание его не совсем хорошего вкуса.

— Я говорю как человек познавший, — ответила Мальвина.

— Прошу меня извинить, — сказал Профессор. — Я не должен был этого говорить.

Мальвина приняла извинение Профессора с поклоном.

— Но это ведь совсем иной случай, — продолжал Профессор.

Им завладел совершенно другой интерес. Легко было призвать на выручку мадам Здравый-Смысл в отсутствие Мальвины. Под взглядом же её таинственных глаз эта добрая госпожа имела привычку неприметно улизнуть. Предположим, мысль, конечно, смехотворна, но предположим, — что и в самом деле что-то произойдёт! Разве не служит человеку оправданием психологический эксперимент? Что было началом всей науки, как не прикладное любопытство? Быть может, Мальвина тогда сможет — и захочет — объяснить, как это делается. То есть, если что-то вообще произойдёт, но ничего, конечно, не будет, и тем лучше. Пора с этим кончать.

— Ведь дар будет использован не ради личных целей, а во благо другим, настаивал Профессор.

— Видите ли, — убеждал Виктор, — мама сама хочет перемениться.

— И папа этого хочет, — нажимала Виктория.

— Мне кажется, если можно так выразиться, — добавил Профессор, — то, по сути дела, это станет чем-то вроде искупления за… ну, за… за наши ошибки молодости, — завершил Профессор, слегка нервничая.

Мальвина не отрывала глаз от Профессора. В тусклом свете комнаты с низким потолком казалось, будто только эти глаза и видны.

— Вы желаете этого? — спросила Мальвина.

Это было совершенно нечестно с её стороны, говорил себе впоследствии Профессор, — возложить всю ответственность на него. Если она в действительности настоящая Мальвина — придворная дама королевы Гарбундии, то возраст давал ей полное право решать самой. По подсчётам Профессора, ей должно быть сейчас около трёх тысяч восьмисот лет. Профессору же ещё нет и шестидесяти — сущее дитя в сравнении с ней! Но глаза Мальвины так и пригвождали к месту.

— Так ведь не может же быть никакого вреда, — ответил Профессор.

И Мальвина, по-видимому, приняла это как своё благословение.

— Пусть подойдёт к Каменным Крестам на закате солнца, — сказала она.

Профессор проводил двойняшек до двери. По причине, какой не мог объяснить сам профессор, все трое вышли на цыпочках. Мимо проходил старый почтальон мистер Брент — двойняшки побежали за ним и взяли его за руки. Мальвина всё ещё стояла там, где её оставил Профессор. Это было совершенно нелепо, но Профессор ощутил страх. Он прошёл на кухню, где было светло и жизнерадостно, и завёл с миссис Малдун беседу о «гомруле». Когда он вернулся в гостиную, Мальвины там не было.

В ту ночь двойняшки разговоров не вели, и решили не говорить ни слова и на следующее утро, а просто попросить мать пойти с ними вечером погулять. Было опасение, что она может потребовать объяснений. Но, на удивление, она согласилась без расспросов. Двойняшкам казалось, будто это сама миссис Арлингтон и выбрала тропинку, ведущую мимо пещеры, а, дойдя до Каменных Крестов, села и словно забыла об их существовании. Они на цыпочках отошли, не замечаемые ею, но сами толком не знали, что с собой теперь делать. Они пробежали полмили, пока не добежали до леса; какое-то время побыли там, стараясь не заходить в чащу; затем стали красться обратно. Свою мать они нашли сидящей точно так же, как они её оставили. Они подумали, что она спит, но глаза у ней были широко раскрыты. Их охватило огромное облегчение, хотя чего боялись, они и сами не знали. Они сели по обе стороны от неё и каждый взял её за руку, но, несмотря на раскрытые глаза, прошло ещё немало времени, прежде чем она заметила их возвращение. Она поднялась и медленно осмотрелась вокруг, а в это время церковные часы пробили девять. Сначала она не поверила, что так поздно. Удостоверившись после взгляда себе на часы — света едва хватало, чтобы их рассмотреть она вдруг пришла в такой гнев, в каком двойняшки ещё ни разу её не видели, и впервые в жизни оба по себе узнали, что такое оплеуха. Девять часов у всех порядочных людей — время ужинать, а им ещё до дому полчаса идти — и всё по их вине. Они дошли не за полчаса. Они дошли за двадцать минут: миссис Арлингтон маршировала впереди, двойняшки, запыхавшись и еле дыша, сзади. Мистер Арлингтон ещё не вернулся. Он пришёл через пять минут, и миссис Арлингтон высказала ему всё, что она о нём думает. Ужин стал самым коротким на памяти двойняшек. В постели они оказались за десять минут до установленного рекорда. Из кухни доносился голос матери. За кувшином молока недоглядели и оно прокисло. Часы ещё не пробили и десяти, как она уже дала Джейн недельное уведомление об увольнении.

Новость эту Профессор узнал от мистера Арлингтона. Мистеру Арлингтону нельзя было задержаться ни на мгновение, так как обед у них — ровно в двенадцать, а оставалось всего десять минут; но он, видимо, поддался на искушение. Начиная с четверга, завтракают в «Мэнор-Хаусе» теперь ровно в шесть; при этом вся семья полностью одета, а во главе стола восседает миссис Арлингтон. Если Профессор не верит, пусть придёт в любое утро и убедится сам. Профессор, как видно, поверил мистеру Арлингтону на слово. К шести-тридцати каждый занят своим делом, а миссис Арлингтон — своим, состоящим, главным образом, в слежке весь остаток дня, чтобы никто не сидел сложа руки. В десять — отбой и все в постели; и большинство из них только рады там оказаться. «Всё правильно; держит нас всех по струнке,» таковым было мнение мистера Арлингтона (дело было в субботу). Этого как раз и недоставало. Не насовсем, быть может; есть и свои минусы. Деятельная жизнь — присмотр, чтобы у всех остальных была деятельная жизнь, — не сочетается с безграничной приветливостью. Особенно поначалу. Свежеприобретенный пыл: можно было ожидать, что он превысит рамки осмотрительности. Не стоит его охлаждать. Поправки можно внести позднее. В общем и целом, взгляд мистера Арлингтона был: рассматривать это почти как ответ на молитву. Поднимая глаза к высшим сферам, мистер Арлингтон задержался на церковных часах. Это подтолкнуло мистера Арлингтона, не мешкая больше ни минуты, возобновить путь домой. На углу переулка Профессор оглянулся и увидел, как мистер Арлингтон припустил рысцой.

По-видимому, здесь и пришёл конец Профессору как здравомыслящему и разумному члену современного общества. В тот момент он уверен не был, но теперь ему стало ясно, что, настаивая на том, чтобы Мальвина проверила свои силы, если можно так выразиться, на несчастной миссис Арлингтон, он делал это с убеждением, что результат восстановит у него душевное равновесие. То, что Мальвина взмахом палочки (или в чём там у ней состоял фокус-покус) сможет превратить до того неисправимо праздную и расхлябанную миссис Арлингтон во что-то вроде Ллойда Джорджа в женском обличье, в расчёты его отнюдь не входило.

Забыв про обед, он бесцельно бродил по округе, не возвращаясь домой до раннего вечера. За ужином он вёл себя довольно беспокойно и нервно: «сидел как на иголках», по свидетельству маленькой прислужницы. Раз он стрелой выпрыгнул из кресла, когда маленькая прислужница случайно обронила столовую ложку; и два раза опрокинул соль. Именно за столом Профессор, как правило, находил своё отношение к Мальвине самым скептическим. В фею, способную уплетать довольно увесистый ломоть мяса и два куска пирога, поверить было не так просто. Сегодня вечером у Профессора никаких затруднений не возникало. Белые Дамы никогда не прочь были попользоваться гостеприимством смертных. Должно быть, всегда имела место определённая приспособляемость. С той роковой ночи своего отлучения Мальвина прошла, надо полагать, чрез всяческие испытания. Для нынешних целей она приняла образ jeune fille двадцатого века (нашей эры). Отдать должное отличной кухне миссис Малдун вместе с бокалом доброго лёгкого кларета естественно шло этому образу.

Похоже, что он ни на мгновение не мог выбросить из головы миссис Арлингтон. Не раз, когда он исподтишка кидал взгляд через стол, ему казалось, будто Мальвина смотрит на него с насмешливой улыбкой. Должно быть, это какой-то бесовитый дух подтолкнул его. Тысячи лет Мальвина вела — по крайней мере, насколько это было известно — исправленное и безупречное существование; подавила и оставила свою фатальную страсть к переменам — в других людях. Каким безумием было оживить всё это! И нет теперь под рукой королевы Гарбундии, чтоб её обуздать. Когда Профессор чистил грушу, у него появилось отчётливое ощущение, будто он превращается в морскую свинку — курьёзное чувство сжимания в ногах. Впечатление было настолько живым, что Профессор невольно выскочил из кресла и побежал посмотреть на себя в зеркало над сервантом. И даже тогда не испытал полного облегчения. Возможно, дело было в зеркале. Оно было очень старое: такое с маленькими позолоченными шариками по всей окружности, — и Профессору показалось, будто нос так и вырастает у него из лица. Мальвина выразила надежду на то, что он не заболел неожиданно, и спросила, не может ли она чем-нибудь ему помочь. Он настоятельно умолял её не думать об этом.

Профессор обучил Мальвину игре в криббидж, и обычно по вечерам они играли партию-другую. Но сегодня вечером Профессор был не в настроении, и Мальвина удовольствовалась книгой. Особенной любовью её пользовались старинные летописцы. У Профессора их стояла целая полка, многие — в оригинале на французском. Сделав вид, будто тоже читает, он услышал, как Мальвина разразилась жизнерадостным смехом, и пошёл взглянуть ей через плечо. Она читала историю о своей собственной встрече с владельцем оловянных рудников — пожилым господином, недолюбливавшим поздние часы, которого она превратила в соловья. Профессору пришло в голову, что до случая с Арлингтонами упоминание об этом инциденте вызвало бы у ней стыд и раскаяние. Теперь же она, по-видимому, находила его забавным.

— Глупый трюк, — заметил Профессор. Говорил он с изрядным пылом. Никто не имеет никакого права расхаживать и превращать людей. Переворачивать с ног на голову то, в чём они совершенно не разбираются. Абсолютно никакого права.

Мальвина подняла глаза. Легонечко вздохнула.

— Ну да — если в своё удовольствие или в отместку, — отвечала она. Тон её был полон кротости. Была в нём и нотка самоупрека. — Конечно, это очень неправильно. Но переделывать для собственного же их блага… По крайней мере, не переделывать, а исправлять.

— Маленькая лицемерка! — пробормотал про себя Профессор. — Она опять вошла во вкус своих старых трюков, и одному богу теперь известно, на чём она остановится.

Остаток вечера профессор провёл роясь у себя в картотеке в поисках последней информации о королеве Гарбундии.

Тем временем случай с Арлингтонами стал известен всей деревне. Двойняшки, по всей вероятности, не сумели сохранить дело в тайне. Уволенная Джейн зашла к миссис Малдун изложить свою версию событий, произошедших в четверг вечером на кухне у Арлингтонов, а миссис Малдун, в предчувствии грядущих событий, могла бессознательно сделать намёки.

Мэриголды встретились с Арлингтонами в воскресенье после утренней службы и обо всём услышали. То есть, встретились они с мистером Арлингтоном и остальными детьми; миссис Арлингтон с двумя старшими девочками уже посетила раннее причастие в семь. Миссис Мэриголд была хорошенькой, «пушистенькой», обаятельной маленькой женщиной, на десять лет моложе мужа. Совершенной дурочкой она быть не могла, а то бы она об этом не догадалась. Мэриголду, восходящему политику, следовало, конечно, обвенчаться с женщиной, которая смогла бы стать ему помощницей; но он, судя по всему, влюбился в неё через ограду монастыря в нескольких милях от Брюсселя. Мистер Арлингтон не был регулярным посетителем церкви, но на этот раз почувствовал себя в долгу перед Создателем. Он всё ещё был влюблён в жену. Но не слепо. Позднее могла понадобиться направляющая десница. Но сперва надо дать новому зерну пустить корни поглубже. Назначенные ранее встречи требовали от Мэриголда в воскресенье вернуться во второй половине дня в город, и часть дороги до станции миссис Мэриголд прошла вместе с ним. По дороге домой через поля она настигла двойняшек Арлингтон. Позже она зашла в коттедж и поговорила с миссис Малдун о Джейн, которой, как она слышала, требовалось место. Перед самым закатом солнца Доктор видел, как она взбирается по тропке к Кроличьим Норам. Мальвины в тот вечер за ужином не было. Когда она вернулась, то казалась весьма довольной собой.

VI. И как всё закончилось раньше времени

Спустя несколько дней — быть может, на следующей неделе; точной даты, по всей видимости, уже не восстановить, — Профессора навестил член парламента Мэриголд. Они побеседовали о тарифной реформе, а затем Мэриголд встал и проверил, плотно ли затворена дверь.

— Вы знаете мою жену, — сказал он. — Мы женаты уже шесть лет, и между нами не пробегало ни тучки, кроме одной. Конечно, она не мозговита. То есть, по крайней мере…

Профессора словно выбросило из кресла.

— Если вы послушаете моего совета, — сказал он, — то оставите её в покое.

Говорил он со страстью и убеждением.

Мэриголд поднял глаза.

— Боже, я о том и жалею, что не поступил так, — ответил он. — Я виню одного себя.

— Пока мы видим собственные ошибки, — сказал Профессор, — для всех нас остаётся надежда. Идите домой не сворачивая, молодой человек, и скажите ей, что вы передумали. Скажите ей, что с мозгами она вам не нужна. Скажите, что любите её больше без них. Вбейте это ей в голову, пока не случилось иного.

— Я пробовал, — ответил Мэриголд. — Она говорит: поздно. Её осенил свет и она уже ничего не может с собой поделать.

Настал черёд Профессора уставиться на него. О воскресных происшествиях он ничего не слышал. Наперекор всему он надеялся, что дело Арлингтонов останется тайной за семью печатями между ним и двойняшками, и прилагал все усилия, чтобы думать о чём угодно другом.

— Она вступила в Фабианское общество, — хмуро продолжал Мэриголд. — Они поставили её в ясли. И в Общественно-политический союз женщин. Если это станет известно до следующих выборов, то мне придётся подыскивать себе другой избирательный округ — вот и всё.

— Как вы услыхали про неё? — спросил Профессор.

— Я не слышал про неё, — ответил Мэриголд. — Если бы услышал, то, может, и не поехал бы тогда в город. Вы считаете это правильным… добавил он, — … поощрять таких людей?

— Кто её поощряет? — возмутился Профессор. — Если бы не шлялись всякие дураки да не думали, что смогут переделать любого другого дурака, кроме самого себя, то этого никогда бы не случилось. У Арлингтона была премилая жена с приветливым характером, а он, вместо того, чтоб Господа благодарить и помалкивать, житья ей не давал, что не хозяйственная она женщина. Ну вот, на' тебе хозяйственную. В среду я встретил его с шишкой на лбу размером с яйцо. О коврик, говорит, споткнулся. Невозможно это сделать. Невозможно переделать человека лишь настолько, насколько хочется, и всё. Либо оставьте его в покое, либо вы измените его досконально, и тогда он сам себя не узнает. Разумный человек в вашем положении судьбу бы благодарил за жену, которая не суёт носа в его дела, и с которой можно отвлечься от своей политики, будь она трижды неладна. Не удивлюсь, если вы намекали ей этак раз в месяц, какая трагедия, что вы не женились на женщине с мозгами. Ну вот, теперь она обрела мозги и пользуется ими. Почему бы ей не вступить в Фабианское общество и в союз женщин? Это показывает независимость характера. Самое лучшее, что вам остаётся сделать — это вступить туда самому. Тогда вы сможете работать с ней бок о бок.

— Извините, — сказал Мэриголд, вставая. — Я не знал, что вы с ней согласны.

— Кто сказал, что я с ней согласен? — огрызнулся Профессор. — Я в весьма нелепом положении.

— Полагаю, — сказал Мэриголд, в нерешительности держась за дверную ручку, — не будет пользы встретиться с ней самому?

— Насколько я знаю, — ответил Профессор, — она неравнодушна к окрестностям Каменных Крестов на закате солнца. Можете выбирать сами, но я бы на вашем месте дважды подумал.

— Мне просто пришло в голову, — сказал Мэриголд, — что если я попрошу её как о личном одолжении, то не пожелает ли она вновь встретиться с Эдит и убедить её, будто она просто пошутила?

Профессора начало осенять.

— А что, по-вашему, произошло? — спросил он.

— Да… — пустился в разъяснения Мэриголд, — …я так понимаю, что подруга ваша зарубежная встретилась с моей женой и заговорила её политикой, а в результате произошло то, что произошло. Она, должно быть, молодая особа незаурядного дарования; но потеря коснётся лишь одного обращённого, а я мог бы возместить ей это… как-нибудь по-другому.

Говорил он с бессознательной прочувствованностью. Профессора это растрогало.

— Ведь это может означать, — сказал Профессор, — то есть, допуская вообще возможность это сделать — что миссис Мэриголд полностью вернётся к своему прежнему «я» и не станет больше проявлять совершенно никакого интереса к политике.

— Премного бы был благодарен, — ответил Мэриголд.

Профессор куда-то задевал очки, но думается ему, что в глазу у Мэриголда стояла слеза.

— Я сделаю всё, что мне по силам, — сказал Профессор. — Конечно, не стоит на это чересчур уповать. Побудить женщину думать может оказаться легче, чем остановить её, даже для…

Профессор вовремя спохватился.

— Я поговорю с ней, — сказал он; и Мэриголд схватил его за руку и отбыл.

И пора уж была, пожалуй. Полный размах деятельности Мальвины за те несколько недель в разгар лета, пока не вернулся командир авиазвена Раффлтон, наверно, так никогда и не будет раскрыт полностью. Согласно Доктору, всё дело было сильно преувеличено. Есть люди, которые говорят, будто полдеревни было разобрано на части, переделано и исправлено, а потом снова разослано по домам в душевном состоянии, не узнаваемом их родными матерями. Не подлежит сомнению то, что академик Доусон, описываемый обычно всеми, кроме его жены, как «премилый человечек», единственным недостатком которого была неизлечимая привычка каламбурить как в тему, — если таковое случалось — а чаще нет, однажды утром вдруг огрел изумлённую миссис Доусон по голове голландским интерьером пятнадцати на девять дюймов[5]. Тот застрял у ней вокруг шеи, вызывая в памяти библейские иллюстрации головы Иоанна Крестителя, и, чтобы дать ей вытащить голову, рамку пришлось распилить. Что до истории о том, как тётка миссис Доусон застукала его, когда он за бочкой с водой целовался с горничной, то это, допускает Доктор, — невезенье, которое могло постигнуть всякого. Но имелись ли действительно улики, вовлекавшие его в необъяснимое опоздание Долли Калторп на последний поезд домой, — это конечно, вопрос посерьёзнее. Миссис Доусон — сама симпатичная, жизнерадостная женщина, — могла находить Доусона, каким он был сотворён изначально, действующим на нервы; хотя тогда встаёт вопрос: зачем было выходить за него замуж? Но есть разница, как подчеркнула миссис Доусон, между мужем, в котором мало мужчины от природы, и мужем, в котором его слишком много. Отрегулировать такие вещи трудно.

В общей сложности, и по самым завышенным оценкам, мнение Доктора таково, что могло быть где-то с полдюжины человек, сумевших при помощи Мальвины загипнотизироваться до временного умопомрачения. Когда Мальвина, слегка разочарованная, но вполне мило отступаясь от своего собственного суждения в пользу мудрого и учёного Кристофера, дала согласие их «отреставрировать», объяснение его состоит в том, что растратив всплеск неблагоприобретенной энергии, они при первом же намёке откатились назад к своим прежним «я».

Миссис Арлингтон с Доктором не согласна. Она старалась исправиться в течение довольно длительного времени, но потерпела жалкий провал. У них что-то было тогда — это можно описать почти как благоухание, — побудившее её в тот вечер излить свою душу двойняшкам; что-то вроде интуиции, будто они могут ей чем-то помочь. Осталось это с ней и на следующий день; а когда двойняшки вернулись вечером в компании почтальона, то она инстинктивно поняла, что ходили они по её делу. Такое же интуитивное желание повлекло её и на Даунс. Она уверена, что пошла бы на прогулку к Каменным Крестам, и не предложь ей этого двойняшки. В самом деле, согласно её собственному рассказу, она не осознавала, что её сопровождают двойняшки. Что-то было у этих камней — ощущение как бы чьего-то присутствия. Достигнув их, она поняла, что пришла в назначенное место; и когда пред ней явилась — откуда, она сказать не могла — миниатюрная фигурка, одетая каким-то таинственным образом словно в свет угасающей зари, она отчётливо помнит, что не удивилась и не встревожилась. Миниатюрная женщина села с ней рядом и взяла руки миссис Арлингтон в обе своих. Говорила она на непонятном языке, но в то время миссис Арлингтон его понимала, хотя сейчас его смысл её покинул. Миссис Арлингтон почувствовала себя так, словно тело у неё отняли. Последовало ощущение падения, чувство, словно она должна сделать отчаянную попытку, чтобы подняться вновь. В этом ей содействовала загадочная маленькая женщина, она помогала ей сделать это сверхъестественное усилие. Казалось, будто мимо проносятся века. Она боролась с неведомыми силами. Внезапно она словно ускользнула от них. Маленькая женщина тянула её наверх. Сжимая друг друга в объятиях, они поднимались всё выше и выше. У миссис Арлингтон появилось твёрдое убеждение, что она должна всегда пробиваться кверху, иначе её одолеют и снова уволокут вниз. Когда она очнулась, маленькой женщины рядом не было, но чувство осталось: это страстное приятие беспрестанной борьбы, активности, состязания как нынешней цели и смысла своего существования. Сперва она не поняла, где находится. Её окружал таинственный бесцветный свет и незнакомое пение словно мириад птиц. А потом часы пробили девять, и жизнь вернулась к ней, словно окатившая с головой волна. Но с ней и убеждение, что она должна схватить в руки как себя, так и всех остальных, и доводить все дела до конца. Его немедленное выражение, как уже было упомянуто, испытали на себе двойняшки.

Когда после беседы с Профессором, подстроенной при содействии и подстрекательстве мистера Арлингтона и их старшей девочки, она дала согласие на повторный визит к камням, то взбиралась по заросшей травой тропинке совсем с иными чувствами. Как и прежде, её встретила маленькая женщина, но загадочно-глубокие глаза её смотрели теперь печально, и, вообще говоря, у миссис Арлингтон создалось впечатление, что сейчас она станет помогать на своих собственных похоронах. Снова маленькая женщина взяла её за руки и снова она испытала ужас падения. Но вместо того, чтобы закончиться состязанием и усилием, оно, казалось, перешло в сон, и, когда она раскрыла глаза, то снова была одна. Ощутив лёгкий озноб и беспричинную усталость, она медленно побрела домой и, не чувствуя голода, легла спать не поужинав. Совершенно не в силах объяснить почему, она плакала, пока не уснула.

Можно предполагать, что нечто подобное постигло и других — за исключением миссис Мэриголд. Случай с миссис Мэриголд-то, как с неохотой признаёт Доктор, зашёл дальше всех в подрыве его гипотезы. Миссис Мэриголд, раз выплыв, начала развиваться, причём к своему большому удовлетворению. Она отреклась от обручального кольца как пережитка варварства — тех дней, когда женщины были лишь вещью и товаром, — и произнесла первую речь на митинге в пользу брачной реформы. В её случае пришлось прибегнуть к подрывной деятельности. Мальвина дала слёзное согласие, и член парламента Мэриголд должен был в тот самый вечер привести миссис Мэриголд к Каменным Крестам и оставить там, объяснив это тем, будто Мальвина выразила желание снова с ней встретиться: «просто так поболтать».

Всё могло закончиться вполне благополучно, если бы в тот самый момент, когда Мальвина уже собралась выйти из дому, в обрамлении дверного проёма гостиной не возник командир Раффлтон. Кузен Кристофер писал Командиру. Если уж на то пошло, то после дела Арлингтонов — весьма настоятельно, и раз или два ему чудился звук пропеллера самолёта командира авиазвена Раффлтона, но каждый раз его постигало разочарование. «Дела государства» разъяснял Мальвине кузен Кристофер, и та — знакомая, надо полагать, с призванием рыцарей и воинов во все века — вполне одобряла.

Он стоял со шлемом в руке.

— Прибыл из Франции только сегодня днём, — пояснил он. — Ни одного лишнего мгновенья.

Но нашёл-таки время подойти прямо к Мальвине. Он засмеялся, обхватил её руками, и поцеловал прямо в губы.

Когда он целовал её в прошлый раз — в саду, свидетелем тому был профессор — Мальвина осталась совершенно безучастной, и лишь лёгкая загадочная улыбка заиграла у неё на губах. Теперь же произошло нечто странное. По всему телу её словно пробежал трепет, так что она зашаталась и задрожала. Профессор испугался, как бы она не упала; и, быть может, с тем, чтобы спасти себя, она вскинула свои руки на шею командиру Раффлтону и со странным тихим вскриком (Профессору он показался таким, какой иногда долетает ночью от некоего маленького гибнущего создания лесов), всхлипнув, прижалась к нему.

Должно быть, прошло некоторое время, прежде чем звон часов напомнил Профессору о свидании с миссис Мэриголд.

— Вы еле-еле поспеваете, — сказал он, нежно пытаясь высвободить её. — Я обещаю задержать его до вашего возвращения.

И поскольку Мальвина, похоже, не поняла, то он напомнил ей.

Но она всё равно не двигалась, если не считать небольшого жеста, словно она попыталась ухватиться за что-то невидимое. А затем она вновь уронила руки и лишь переводила взгляд с одного на другого. В то время Профессору это в голову не пришло, но впоследствии он вспомнил: эта её загадочная отстранённость — будто она смотрит на тебя из другого мира. Её больше не ощущалось.

— Простите меня, — сказала она. — Слишком поздно. Я — простая женщина.

И миссис Мэриголд так и продолжает думать.

Пролог

А теперь настал черёд Пролога. Вообще-то, он, конечно, должен был стоять в самом начале, но никто не знал о нём вплоть до самого конца. Его рассказал командиру Раффлтону товарищ-француз, в мирное время бывший художником и обретавшийся среди себе подобных — особенно тех, кто находит вдохновение на широких просторах и в овеянных легендами долинах старосветской Бретани. Впоследствии командир рассказал обо всём Профессору, и единственной настоятельной мольбой Профессора было: не рассказывать об этом Доктору, хотя бы первое время. Потому что Доктор увидит во всём этом лишь подтверждение своим ограниченным, привязанным к органам чувств теориям, тогда как Профессору это вне всякого сомнения доказывало абсолютную истинность всей истории.

Началось это в тысяча восемьсот девяносто восьмом году (нашей эры), одним изрядно непогожим вечером в конце февраля — «ненастным зимним вечером», как описал бы его человек, пишущий обыкновенный роман. Пришёл он и в одинокую хижину мадам Лявинь, приткнувшуюся с самого краю вересковой пустоши, в которой утопала приземистая деревушка Аван-а-Крист. Мадам Лявинь вязала чулки (она зарабатывала на жизнь вязкой чулок), когда ей послышались чьи-то шаги и будто бы лёгкий стук в дверь. Она тут же прогнала эту мысль: кто может проходить мимо в такой час? Да и, к тому же, здесь нет дороги… Но спустя несколько минут лёгкий стук повторился, и мадам Лявинь, взяв в руку свечу, пошла посмотреть, кто там. Едва она отодвинула засов, как свечу задуло порывом ветра, и увидеть ей так никого и не довелось. Она подала голос, но ответа не последовало. Она уже хотела было закрыть дверь, как вдруг расслышала слабый звук. Это был не совсем плач. Казалось, будто кто-то, кого ей не видно, тоненьким голоском сказал что-то, но что — она разобрать не смогла.

Мадам Лявинь перекрестилась и забормотала молитву, а потом услышала звук снова. Доносился он как будто откуда-то из-под ног, и пошарив руками (она подумала, что, может, это кошка какая-нибудь приблудилась), она обнаружила довольно объёмистый свёрток. Он был тёпл и мягок, хотя, разумеется, слегка сыроват. Мадам Лявинь внесла его в дом и, закрыв дверь и вновь зажегши свечу, положила на стол. И тогда увидела, что это наикрохотнейший из младенцев.

Положение такое всегда бывает затруднительным. Мадам Лявинь поступила так, как поступило бы на её месте большинство людей. Она развернула малютку и, взяв на колени, села перед тусклым торфяным огнём и погрузилась в раздумья. Ребёнок был на удивление доволен, и мадам Лявинь решила, что лучше всего раздеть и уложить его спать, а самой вновь засесть за вязанье. Утром она испросит совета у отца Жана и, как он скажет, так она и поступит. В жизни своей не видала она столь прекрасных одеяний. Она снимала маленькие одёжки одну за другой, любовно ощупывая материю, и когда наконец удалила последнюю, и крохотное белое существо осталось лежать перед ней совершенно голым, мадам Лявинь с криком подскочила и чуть не выронила его в огонь. Она увидела метку, известную каждому бретонскому крестьянину, и поняла, что это не ребёнок, а фея.

Ей надлежало, как она хорошо знала, распахнуть дверь и вышвырнуть ребёнка в темноту. Большинство женщин деревни так и поступили бы, а остаток ночи провели бы на коленях. Но кто-то, очевидно, выбирал не наобум. На мадам Лявинь нахлынули воспоминания о её добром муже и трёх рослых сыновьях, которых одного за другим отняло у неё ревнивое море, и, будь что будет, а она не могла так поступить. Маленькое существо всё поняло — это было ясно: оно улыбалось с совершенно знающим видом и протянуло к ней свои маленькие ручонки, дотронувшись до бурой морщинистой кожи мадам Лявинь и растревожив забытые биения её сердща.

Отец Жан — судя по всему, терпеливый, по-ласковому мудрый старик ничего предосудительного в этом не увидел. То есть, если, конечно, мадам Лявинь сможет позволить себе такую роскошь. Вдруг это — добрая фея. Принесёт ей счастье. И действительно, кудахтанье кур теперь слышалось у мадам Лявинь чаще, чем прежде, а сорняков, как будто, стало меньше в маленьком огородике, отвоёванном ею у пустоши.

Весть, конечно, распространилась. Похоже, что мадам Лявинь задирала-таки нос. Но соседи лишь покачивали головами, и ребёнок рос одиноким, люди его избегали. К счастью, хижина стояла в сторонке от остальных домов, и под рукой всегда были огромные луга со своими глубоко упрятанными тайниками. Единственным товарищем в играх был у неё отец Жан. Он брал её с собой в дальние пешие походы по своему раскиданному приходу, оставляя за ширмой чертополоха и папоротника перед уединёнными фермами, куда наносил свои визиты.

Он уже знал, что всё это бесполезно: все попытки матери Церкви выбранить из этой окружённой морем и вересковыми лугами паствы их языческие предрассудки. Он предоставил это времени. Впоследствии, быть может, появится возможность поместить дитя в какой-нибудь монастырь, где оно научится забывать и вырастет добрым католиком. Пока же необходимо жалеть бедное одинокое создание. Может, и не ради одной её пользы; милая малютка с ласковой душой, не по годам мудрая; такой казалась она отцу Жану. Под сенью деревьев или в тёплом убежище, которое делили с ними ласковоглазые коровы, он учил её из того небогатого запаса знаний, каким обладал сам. И нет-нет она поражала его своей интуицией, до странного недетским замечанием. Словно давным-давно знала обо всём этом. Отец Жан кидал на неё быстрый взгляд из-под своих лохматых бровей и замолкал. Любопытно было и то, как дикие твари полей и лесов не выказывали страха перед ней. Порой, возращаясь туда, где он её спрятал, он приостанавливался и недоумевал, с кем это она там разговаривает, а подойдя поближе, слышал топоток улепётывающих лапок или испуганное вспархивание крыльев. У неё были эльфьи повадки, и излечить её от них не представлялось возможным. Часто этот добрый человек, возвращаясь с очередного позднего визита милосердия с фонарём и крепкой дубинкой в руках, останавливался и прислушивался к блуждающему голосу. Он никогда не оказывался достаточно близко, чтобы расслышать слова, и сам голос был ему незнаком, хотя он понимал, что никто другой это быть не может. Мадам Лявинь лишь пожимала плечами. Что она может сделать? Не ей перечить «чаду», будь даже и какой-то прок от запоров да от засовов. Отчаявшись, отец Жан бросил это. И не ему было слишком часто запрещать или читать нотации. Возможно, лукавые нежные повадки свили свою паутину вокруг сердца бездетного бедного господина, заставив его и немного побаиваться. Может, отвлечь её другим! Ведь мадам Лявинь никогда не позволяла ей делать ничего, кроме самой лёгкой работы. Он научит её читать. Она настолько быстро училась, что отцу Жану временами казалось, будто она просто притворяется, что не знала этого раньше. Но он получал свою награду, наблюдая радость, с какой она поглощает излюбленные ею причудливые печатные тома романов и исторических книг, какие он привозил ей из своих редких поездок в отдалённый город.

Ей было около тринадцати лет, когда приехали дамы и господа из Парижа. Это были, конечно, не настоящие дамы и господа. Всего лишь небольшая компания художников в поисках новых сюжетов. Они «доделали» побережье и деревянные дома на узких улочках, и один из них предложил обследовать уединённые, неизведанные земли глубинки. На неё они наткнулись, когда она сидела на старом сером камне и читала древнюю на вид книгу, и она поднялась и сделала реверанс. Она нисколько не испугалась. Страх возбуждала она. Это она нередко с лёгкой грустью смотрела вслед улепётывающим от неё детям. Но тут, конечно, ничего нельзя было поделать. Она — фея. Она не причинила бы им никакого зла, но невозможно ожидать, чтобы они в это поверили. Перемена была восхитительна: встретить человеческих существ, которые не визжат и не бормочут второпях «отче наш», а отвечают на улыбку улыбкой. Они спросили, где она живёт, и она показала. Они остановились в Аван-а-Крист; и одна из дам осмелела настолько, что поцеловала её. Смеясь и болтая, они все вместе спустились с холма. Мадам Лявинь они застали за работой в огородике. Мадам Лявинь сняла с себя всякую ответственность. Решать самой Сюзанне. Дело в том, что им хотелось бы нарисовать, как она сидит на том сером камне, где они её обнаружили. Конечно, позволить им было лишь любезно; а потому на следующее утро она была там и ждала их. Они дали ей монету в пять франков. У мадам Лявинь возникли сомнения, как с нею поступить, но отец Жан поручился за то, что это — добрые республиканские деньги; и с каждым днём чёрный чулок мадам Лявинь, который она каждую ночь вывешивала в трубу, стал оттягиваться всё ниже и ниже.

Кто она такая, обнаружила дама, поцеловавшая её первой. Они и так все с самого начала чувствовали, что она фея, и что «Сюзанна» не может быть её истинным именем. Они обнаружили его в «Гептамероне странствующего монаха Боннэ, в коем записаны многочисленные похождения достославного и могущественного Рианса — короля Бретани», на который один из них наткнулся на Кэ-о-Флёр и прихватил с собой. Там рассказывалось всё о Белых Дамах, и там же была описана она. Ошибки быть не могло: тело прекрасно, подобно иве, колышимой ветром; белые ступни, способные пройти, не обронив росы с травы; глаза — сини и глубоки, словно горные озёра; золотые локоны, к которым ревновало солнце.

Всё стало совершенно ясно. Она — Мальвина, некогда фаворитка Гарбундии, Королевы Белых Дам Бретани. По причинам, дальнейший намёк на которые воспрещала учтивость, она сделалась скиталицей и никто не знал, что с нею сталось. А теперь вот волею каприза она появилась в виде маленькой бретонской девочки-крестьянки неподалёку от мест своей былой славы. Они стали перед ней на колени, предлагая своё подданство, а все дамы поцеловали её. Господа компании думали, что наступит и их черёд. Но этого не произошло. И помехой была не их собственная стеснительность: нужно отдать им здесь должное. Дело было так, словно некую юную королеву, сосланную и безвестную среди чужих людей, неожиданно узнала небольшая группа ee верноподданных, случайно проезжавших мимо. А потому, вместо веселья и смеха, как намечалось, они остались стоять с непокрытыми головами; и никому не хотелось заговаривать первым.

Милостивым жестом она распустила их — или хотя бы попыталась. Но внушила всем своё желание сохранить дело в тайне. И отпущенные таким образом, они вернулись в деревню на удивление трезвой маленькой компанией, испытывая все те чувства, какие переживает честной люд, будучи допущен взглянуть одним глазком на высшее общество.

Приехали они и на следующий год — по крайней мере некоторые из них — и привезли платье, более достойное ношения Мальвиной. Это было всё, на что только способен оказался Париж, дабы приблизиться к истинному и оригинальному костюму, как он был описан добрым монахом Боннэ: сотканному за одну ночь из лучей луны колдуном-пауком Караем. Мальвина приняла его с милостивой благодарностью, и была явно довольна оказаться вновь в одеянии себе под стать и приличествующем её сану. Платье было спрятано для нечастых случаев в место, о котором знала лишь сама Мальвина. Но по нижайшей просьбе дамы, поцеловавшей её первой, чьей специальностью были феи, Мальвина дала согласие надеть его, чтобы позировать для портрета. Картину и по сей день ещё можно увидеть в «Palais des Beaux Arts» в Нанте («Бретонский» зал). Изображена на ней одинокая маленькая фигурка, стоящая прямо, словно стрела, посреди лишённого деревьев верескового луга. Говорят, будто платье написано просто чудесно. «Мальвина Бретонская» гласит подпись под картиной, а дата стоит «тысяча девятьсот тринадцатый год».

На следующий год Мальвины не стало. Мадам Лявинь, сложив вместе свои узловатые руки, пробормотала последнюю «Отче наш». Pere Жан настаивал на монастыре. Но впервые она заупрямилась с ним. Будто какая-то блажь втемяшилась в голову ребёнку. Что-то, что она явно связывала с бескрайними безлесыми лугами, поднимавшимися к югу туда, где их венчал древний менгир короля Тарамиса. Мягкий старик, по обыкновению, уступил. Покамест имелись небольшие сбережения мадам Лявинь. Запросы у Сюзанны немногочисленны. С редкими необходимыми покупками отцу Жану под силу было справиться самому. С приходом зимы он вновь поставит этот вопрос, и тогда уж будет вполне твёрд. Теперь же как раз стояли те летние ночи, в какие Сюзанна так любила бродить по округе. Что же до опасности! Не было парня на десять лье вокруг, который не пробежал бы лишнюю милю, лишь бы не проходить даже среди бела дня мимо той хижины, что стояла там, где вересковые луга ныряют вниз к побережью моря.

Но можно прийти к выводу, что даже фея может почувствовать себя одинокой. Особенно отверженная фея, как бы повисшая между землёй и небом, знающая, что смертным девушкам уготованы поцелуи и ласки, тогда как собственные её товарищи скрываются от неё. Возможно, ей пришла в голову мысль: а вдруг после всех этих лет они уже простили её? Ведь, согласно преданиям, это было местом их встреч, особенно в пору самых коротких ночей. Теперь-то людскому глазу редко доведётся хоть мельком увидеть сияние их одежд, но высоко на безлесой вересковой пустоши всё ещё можно услышать, — стоит лишь набраться храбрости, — ритм их ног, танцующих под музыку Дамы Источника. Если поискать их и тихонечко позвать, не откроются ли они ей, не дадут ли вновь место в своём вихрящемся кругу? Есть мысль, что надежды могло прибавить ей и платье из лунного света. Допускает же философия, что сознание того, что ты хорошо одет, прибавляет уверенности в себе.

Если только все они не поисчезали: например, после трёх поцелуев в губы со смертным мужчиной не обратились в женщин? Эта возможность, похоже, из тех, к каким Белая Дама должна быть подготовлена. То бишь, если она сама захочет подвергнуться ей. Если же нет, то горе тому чересчур дерзкому смертному. Но если бы он добился благосклонности в её глазах! Его смелость доказывалась его ухаживанием. Если же к тому же он пригож собой, добр и силён в поступках, и с влекущими тебя глазами? История свидетельствует о том, что такие мечты посещали даже Белых Дам. И, быть может, особенно — в пору самых коротких ночей, когда луна светит в полную силу. Именно в такую ночь сэр Герилон разбудил поцелуем сестру Мальвины — Сигиль. Истинная Белая Дама всегда должна смело идти навстречу своей судьбе.

Такая же участь, похоже, постигла и Мальвину. Одни рассказывали отцу Жану, будто он прибыл в запряжённой крылатыми конями колеснице, и гром его прибытия разбудил многих в спящих внизу деревнях. Другие — что он прилетел в образе огромной птицы. Отец Жан и сам слышал непонятные звуки, и неоспоримо было то, что Сюзанна пропала.

Спустя несколько недель отцу Жану довелось услышать иную версию от одного английского офицера из инженерных войск, приехавшего с ближайшей станции на велосипеде распалённым и с жаждой, точно у ворона. И отец Жан, взяв с него слово при первой же возможности увидеть Сюзанну, поверил ей. Но для большей части его паствы она прозвучала пустой небылицей, рассказанной с целью прикрытия истины.

Так заканчивается мой рассказ, или вернее, рассказ, который я собрал по крупицам из полученных мною сведений противоречивого характера. И к какому бы выводу вы ни пришли — разложили ли всё по полочкам вместе с Доктором; или же вместе с профессором Литтлчерри (доктором права, членом королевского общества) полагаете, будто мир ещё не полностью исследован и нанесён на карту, — фактом остаётся то, что Мальвине Бретонской пришёл конец. Молодую миссис Раффлтон, прислушивающуюся на суссексских холмах Даунс к глухим, далёким звукам, заставляющим биться её сердце, и сильно нервничающую при виде мальчишек-телеграфистов, уже настигли некоторые из неудобств, присущих её новому положению женщины. И всё же при взгляде в эти таинственные бездонные глаза создаётся впечатление, что она ничего не стала бы у себя менять, даже если бы вдруг смогла.

Примечания

1

153 см

2

183 см

3

15 см

4

83–93 км

5

38×23 см

Content

Джером К. Джером
МАЛЬВИНА БРЕТОНСКАЯ

Вступление

I. История

II. Как всё получилось

III. Как в это оказался втянут кузен Кристофер

IV. Как это укрылось от миссис Арлингтон

V. Как об этом рассказали миссис Мэриголд

VI. И как всё закончилось раньше времени

Пролог

Примечания