БЕССОННЫЙ ПАТРУЛЬ. СБОРНИК

Под общ. ред. Ш. Кабылбаева

ЛЮДИ ВЫСОКОГО ДОЛГА

Новый облик Советского человека, его коммунистическая мораль и мировоззрение утверждаются в постоянной, бескомпромиссной борьбе с пережитками прошлого.

Л. И. БРЕЖНЕВ.

Более полувека прошло с тех далеких грозных дней, когда были организованы отряды пролетарской милиции.

Первый советский милиционер пришел к людям как представитель новой жизни, справедливых социалистических законов. Он по праву и очень метко был назван Михаилом Ивановичем Калининым «зеркалом Советской власти».

Правофланговыми в бескомпромиссной борьбе со старым миром называем мы сегодня милиционеров, видя их на бессменном посту, бдительно стоящими на границе добра я зла, которую люди порой еще перешагивают в силу малодушия, неприспособленности к жизни, неправильного воспитания и отсутствия привычки к труду.

Известно, что работникам органов внутренних дел приходится обращаться с различными категориями населения и нередко с далеко не лучшими его представителями — правонарушителями, пьяницами. То есть с носителями того конкретного зла, которое буржуазная пропаганда пытается всеми способами протащить в среду советских люден. Все что требует тщательной подготовки наших сотрудников, определенной оперативности в борьбе с идейной незрелостью отдельных граждан и особенно — молодежи, умения давать решительный отпор проповедникам чуждой идеологии, распространителям клеветнических слухов и измышлений на социалистическую действительность.

Работники органов МВД должны иметь крепкую политическую закалку, широкий кругозор и глубокие знания, которые помогут им лучше справляться с возложенными на них обязанностями, проявлять революционную бдительность.

Ныне как никогда вырос образовательный уровень наших сотрудников. Как правило, офицерские должности укомплектовываются лицами, имеющими высшее образование. Сейчас в республике свыше 80 процентов вновь принятых в органы милиции — эти молодежь в возрасте до 30 лет.

В Казахстане действуют несколько межобластных школ подготовки младшего и среднего начсостава и одни учебный пункт. На базе всех этих учебных подразделении проходят переподготовку работники 16-ти категорий служб милиции и исправительно-трудовых учреждений, а первоначальную подготовку в них ежегодно проходят почти все вновь принимаемые в органы внутренних дел сотрудники.

На улучшении учебно-методической и политико-воспитательной работы в учебных подразделениях МВД республики положительно сказалось обращение командно-преподавательского состава Павлодарской межобластной школы ко всему личному составу учебных подразделений органов внутренних дел страны о достойной встрече 50-летия образования СССР. По итогам выполнения социалистических обязательств Павлодарская школа заняла первое место среди межобластных школ МВД СССР.

Подлинной кузницей кадров для органов внутренних дел республики стала Алма-Атинская специальная средняя школа милиции МВД СССР, основанная в 1956 году. Многие воспитанники этой школы за добросовестную службу награждены орденами и медалями. Среди них майор милиции В. Г. Шумейко, майор милиции З. Абдалиев и другие.

Ежегодно из стен этой школы выходят высококвалифицированные специалисты.

Благодаря заботам ЦК КП Казахстана, Совета Министров республики и МВД СССР в 1969 году в Караганде была открыта Карагандинская высшая школа МВД СССР, и которой ныне обучаются сотни слушателей. Школа имеет отличную учебно-материальную базу, оснащена современными криминалистическими и оперативно-техническими средствами, а профессорско-преподавательский состав по уровню своей подготовки способен решать сложные и ответственные задачи подготовки молодых специалистов.

Подходя к своей деятельности самокритично, с партийных позиций, мы учитываем и то, что в нашей работе еще имеются недостатки. Встречаются факты равнодушного отношения к своим обязанностям, неправомерных действии, невежливого обращения с людьми. Отдельные молодые сотрудники иногда допускают неоправданные действия в силу недостаточного опыта, когда новичкам сразу же приходится заниматься разнообразной и весьма сложной деятельностью: и вести профилактическую работу, и выезжать на задержание, и проводить организационные мероприятия. Все это вызывает необходимость постоянного улучшения политико-воспитательной работы с личным составом, активизации сил общественности, решения актуальных задач управления и научной организации милицейского труда.

Социалистические обязательства многих наших подразделений включают и такой важный пункт милицейской деятельности, как создание творческих условий в работе с письмами трудящихся, обстановки благожелательности и в то же время повышения гражданских требований к населению. «В нашем понимании культура управления, — говорил на XXIV съезде КПСС Л. И. Брежнев, — органически включает в себяе и внимательное, заинтересованное отношение к нуждам и заботам трудящихся, оперативное рассмотрение их обращений и просьб. Атмосфера благожелательности, уважения к человеку должна царить в каждом нашем учреждении». А тем более, считаем мы, в учреждениях нашей системы. Ведь с этого и начинается высокая культура оперативно-служебной деятельности, непримиримость к недостаткам и равнодушию в службе. Отсюда растет и ширится движение за звание милицейских подразделении высокой культуры.

Большинство советских людей постоянно и порой ежедневно убеждаются в том, что понятие о милиции неразрывно связано с честностью, вежливостью, культурой и законностью. Эти качества мы привыкли видеть в каждом нашем работнике. Но мы знаем, что милиция должна быть строга и бескомпромиссна в пресечении любых нарушений социалистической законности. Благодушие здесь оборачивается беспринципностью, послабление и мнимая доброта — тяжелыми последствиями. Вот почему мы проявляем постоянную заботу об улучшении профессионального обучения наших сотрудников, об овладении ими навыками самообороны, мастерского владения оружием, техникой, об их постоянной физической готовности.

Научно-техническая революция обусловливает необходимость развития новых форм и методов работы милиции.

Широко внедряются у нас средства оперативной, вычислительной и организационной техники, которые способствуют повышению эффективности ведущих служб милиции: уголовного розыска, БХСС, ГАИ. В последнее время все большее применение находит электроника и кибернетика.

Арсенал технических средств, повседневно используемых в борьбе за искоренение преступности и обеспечение образцового общественного порядка, непрерывно совершенствуется и пополняется.

В настоящее время весь оперативный транспорт оснащен радиостанциями, большинство пеших патрулей также имеют малогабаритные радиостанции, которые позволяют иметь двухстороннюю связь с дежурной частью. Значение связи в работе органов внутренних дел трудно переоценить.

В Алма-Ате впервые в Советском Союзе вступит в строй система автоматического регулирования уличным движением «Город». В этот комплекс войдет телевидение и система оповещения на основных перекрестках города с интенсивным движением. Управлять светофорами будет электронно-вычислительная машина, на экранах телевизоров можно будет наблюдать за движением автотранспорта, подавая на перекресток соответствующую звуковую команду. Система «Город» увеличит пропускную способность улиц столицы, резко снизит число дорожно-транспортных происшествий.

Повышение технической квалификации сотрудников милиции осуществляется также с помощью занятий в системе служебной подготовки, в процессе стажировок. Инспектора уголовного розыска, БХСС, следователи и другие работники милиции изучают бухгалтерию, технологию производства, разбираются в различного рода документах, в том числе и технических.

Специалисты многих отраслей знаний приходят в милицию из высших учебных заведений, из различных отраслей народного хозяйства, готовятся непосредственно в органах милиции.

В научно-техническом отделе МВД Казахской ССР работает старший эксперт майор милиции Олег Банковский, специалист высшей квалификации в области специальных судебно-медицинских исследований. Он проводит исследования крови, восстановление облика по черепу по методу профессора Герасимова, дактилоскопирование неопознанных трупов. Им выполнено огромное количество самых разнообразных исследований, которые сыграли роль решающих доказательств в процессе расследования и помогли раскрыть ряд преступлений, а в некоторых случаях позволили снять с граждан необоснованные подозрения. Большую помощь органам милиции и прокуратуры оказал О. Банковский в изобличении преступлений Григорова, Зампрайлова и Яуфмана, совершавших убийства шоферов такси.

Недавно в МВД республики закончено расследование дела о крупном хищении. По делу проходили несколько обвиняемых, заслушивались 250 свидетелей. Следственные материалы составили множество томов, затрачен колоссальный труд. Ведь если даже по разу допросить такую массу свидетелей, нужны десятки, если не сотни часов. А если не по разу?

В следственную группу вошли шесть следователей, а руководил ими капитан милиции Борис Бойченко. Он отлично разбирается в бухгалтерских учетах, расследует самые запутанные дела о хозяйственных преступлениях. За последнее время им расследованы дела о хищениях в особо крупных размерах. Борису Андреевичу одному из первых в следственном управлении присвоено звание «Лучший следователь МВД Казахской ССР». Он никогда не допускает брака в работе, при расследовании умело применяет научно-технические средства, принимает меры к полному выявлению и устранению причин и условий, способствующих совершению преступлений, к возмещению материального ущерба, причиненного государству.

«Кадры молодеют!». Так обычно сейчас говорят о любой службе милиции об уголовном розыске, БХСС, следствии, административной службе. Кадры молодеют не только по возрасту, хотя это и очень заметно. Кадры обновляются в качественном отношении: в органы и подразделения внутренних дел приходят молодые люди с вузовским образованием, хорошо подготовленные.

В Жана-Семейском районном отделе внутренних дел Семипалатинской области работает капитан милиции Бигазы.

Мадиев, старший инспектор БХСС. Он бдительно песет службу по охране социалистической собственности, вместе с дружинниками проводит рейды по выявлению нарушителей правил советской торговли, мелких спекулянтов. Пристальное внимание уделяет Мадиев сбережению зерна во время посевных и хлебоуборочных кампаний. За хорошую работу он поощрен руководством Министерства внутренних дел республики. Грозой расхитителей социалистической собственности является и капитан милиции Валерий Назживин, инспектор управления БХСС МВД республики.

Заместитель начальника отдела уголовного розыска Джамбулского городского отдела внутренних дел Караман Турегельдиев умело проводит профилактическую работу среди населения и ранее осужденных. Он же отличный сыщик, умело и быстро раскрывает запутанные преступления.

В наши дни как никогда актуально и справедливо звучат пророческие слова М. И. Калинина: «Чем выше общее интеллектуальное развитие нашего милиционера, тем он лучший проводник принципов Советской власти». Об этом со всей остротой и ответственностью говорилось на недавней коллегии МВД СССР, когда обсуждался вопрос о подборе, расстановке и воспитании кадров. Только опытные и хорошо подготовленные в политическом и профессиональном отношении кадры смогут успешно выполнить намеченные директивы партии и правительства, актуальные программные требования XXIV съезда КПСС о строгом соблюдении законности и усилении общественного порядка во всех уголках нашей необъятной Родины.

Одновременно с обновлением наших кадров, обеспечением органов внутренних дел современными техническими средствами, совершенствуются формы и методы работы милиции. Несколько лет тому назад созданы штабные подразделения в МВД республики, УВД облисполкомов и во многих горрайорганах. Штабы призваны координировать, направлять деятельность всех служб органов внутренних дел. Большая работа проделана ими но совершенствованию охраны правопорядка в городах, селах и других населенных пунктах Казахстана.

Днем и ночью, в любую погоду, на улицах наших городов и сел несут свою службу патрульные и постовые милиционеры. В последние годы патрульно-постовая служба республики прошла реорганизацию с учетом накопленного органами внутренних дел опыта, достижении науки и техники. Создан новый большой отряд блюстителей правопорядка — ночная милиция.

Хоть и не часто, но бывают в практике милиции случаи, когда на бессменную вахту становятся тысячи наших работников — от министра до рядового. Это было во время розысков крупных преступников, во время пожара в горах.

Так было и совсем недавно, 15 июля 1973 года.

В это жаркое воскресенье милиция обеспечивала быструю эвакуацию населения из селеопасных районов. В безопасные зоны было вывезено более трех тысяч граждан, около полутора тысяч детей из пионерских лагерей на селеопасных участках. Организовано бесперебойное движение транспортных потоков и быстрая доставка грузов и оборудования для борьбы с грозным стихийным явлением. Нельзя не отметить образцовую работу сотен наших самоотверженных сотрудников, которые вместе с альпинистами вели поиск пострадавших и заблудившихся в горах.

Новой организационной формой борьбы с преступностью являются подвижные милицейские группы (ПМГ).

Экипажи их состоят из высококвалифицированных сотрудников, моторизованы, оснащены средствами радиосвязи, криминалистической техникой. Наряды ПМГ после сообщения о происшествии прибывают на место происшествия через 3–5 минут, а наличие радиосвязи позволяет надежно управлять ими из одного центра.

В настоящее время органы внутренних дел республики закончили перестройку патрульно-постовой службы по единому плану.

Что это означает?

Если несколько лет назад сотрудники различных подразделений милиции несли службу разобщенно, без должного взаимодействия, управлялись из разных центров, были слабо оснащены техникой, то сегодня картина иная.

Теперь наряды всех подразделений милиции работают в соответствии с едиными дислокациями постов и маршрутов патрулей, с учетом тщательного анализа оперативной обстановки.

Можно привести много примеров смелых, инициативных действий нарядов милиции.

2 июля 1973 года экипаж подвижной милицейской группы под командованием отличника милиции старшего сержанта А. В. Балыбердина нес службу на территории Калининского района столицы.

В 23 часа 30 минут по рации сообщили: бесчинствует вооруженный преступник. Дежурный по УВД приказал немедленно его задержать.

Прибыв через 3 минуты на место происшествия, старший сержант Балыбердин предложил нарушителю общественного порядка бросить оружие. Но тот отказался подчиниться милиционеру, забаррикадировал дверь, продолжая потрясать оружием.

Быстро оценив обстановку и поручив подчиненным произвести отвлекающий маневр, Балыберднп ворвался в квартиру, вступил в рукопашную схватку с преступником.

Несмотря на полученное ранение, старшин сержант обезоружил его и доставил в райотдел…

По инициативе органов внутренних дел и при их активной помощи более трех тысяч предприятии и организаций республики создали у себя советы профилактики, ведущие активную работу по борьбе с правонарушениями непосредственно в коллективах. Около двух тысяч населенных пунктов участвуют в патриотически»! движении за образцовый общественный порядок.

Умело организуют профилактическую работу среди населения района сотрудники Ульяновского РОВД Карагандинской области. Райотдел внес рекомендации об организации групп профилактики во всех населенных пунктах района с участием руководителей и членов бюро партийных, комсомольских и месткомов профсоюзных организаций, командиров и активных членов ДНД, внештатных сотрудников милиции, ветеранов труда и Великой Отечественной войны пенсионеров МВД, КГБ. Эти рекомендации были одобрены на расширенном бюро райкома партии и эффективно проводятся в жизнь.

Особое место в этой многоплановой работе занимает профилактика безнадзорности и правонарушений среди детей и подростков — основная деятельность детских комнат милиции. Отрадно отметить, что ныне их инспекторские состав стал более квалифицированным. Большинство инспекторов имеют высшее и среднее специальное образование. Среди них немало учителей с большим педагогическим опытом.

Детские комнаты милиции выявляют и берут на профилактический учет несовершеннолетних правонарушителей, не занятых учебой и работой подростков и принимают меры к ограждению детей от влияния морально неустойчивой среды, преступного элемента. Не менее значительной и важной является и работа, проводимая детскими комнатами милиции в «неблагополучных семьях». Только советы общественности из числа представителей общественных организаций, учебных заведений, предприятий, комсомольцев-активистов, пенсионеров насчитывают 1360 внештатных инспекторов-передовиков производства, педагогов, комсомольцев и пенсионеров.

Главными задачами милиции остаются охрана правопорядка, социалистической собственности, прав и законных интересов граждан. Работник милиции обязан проявлять не только твердость, мужество и решительность в борьбе с преступностью, но и глубокую заинтересованность в судьбах людей, обеспечивать их безопасность, защищать права, честь и достоинство. Поэтому каждый работник милиции должен быть умелым пропагандистом правовых знаний, активным борцом за человеческие судьбы.

И правовая пропаганда проводится у нас в широких масштабах, постоянно совершенствуется. Только в 1972 году сотрудниками органов внутренних дел республики прочитано более 50 тысяч лекций, докладов и бесед на правовые темы. Широкое распространение получили народные университеты и факультеты правовых знании. Хорошо работают они в Восточно-Казахстанской, Карагандинской, Уральской, Семипалатинской, Целиноградской областях.

Только в Уральской области функционирует тринадцать таких университетов.

Сейчас уже около двух тысяч населенных пунктов и 3200 предприятий республики участвуют в борьбе за образцовый общественный порядок. На 2337 предприятиях созданы и работают советы по профилактике преступлений из числа коммунистов, комсомольцев, передовиков производства.

Свыше шестисот коллективов крупных промышленных предприятий и совхозов только в Восточном Казахстане приняли обязательство жить и работать без правонарушений. В результате активного участия общественности в охране правопорядка, усиления правового воспитания населения во многих поселках области за последние годы не было правонарушений.

Заметно усилилась целенаправленная профилактика правонарушений против личности, совершаемых на бытовой почве. В этой связи необходимо сказать о борьбе с пьянством, которая особенно активизировалась после выхода известных постановлений партии и правительства.

Созданы советы общественности, которые используют для искоренения пьянства различные средства-от постановки лиц, злоупотребляющих алкоголем, на специальный учет до определения их в лечебно-трудовые профилактории. Во многих городах организованы дежурства в медвытрезвителях депутатов, секретарей партийных организаций, членов заводских комитетов и других представителей общественности.

Немало усилий направляется на то, чтобы повысить раскрываемость преступлений. В аппаратах уголовного розыска наиболее опытные сотрудники специализируются по опасным видам преступлений, что позволило заметно повысить процент их раскрываемости, активизировать деятельность аппаратов БХСС в борьбе с хищениями, спекуляцией, незаконными валютными операциями.

В подразделениях милиции Казахстана нерушимой, дружной семьей трудятся представители более 50 национальностей. Руководители МВД и горрайоргаиов, политработники ведут постоянную работу в коллективах по интернациональному воспитание. Это делается в рамках целенаправленной политической учебы личного состава, с помощью лекций, докладов, бесед, диспутов. Отделом политико-воспитательной работы министерства рассылается тематика лекций, методические пособия, иллюстрированный и учебный материал. Изданы серии брошюр, плакатов, буклетов об отличниках службы, о героях — сотрудниках милиции, в числе которых представители различных национальностей.

Целям интернационального воспитания служат специальные передачи по радио и телевидению, выступления в печати. Выпускаются милицейские радиожурналы «На страже тишины» — на казахском языке и «На посту» — па русском языке.

Партия и Советское правительство всегда проявляли и проявляют большую заботу об укреплении социалистического правопорядка в стране. Недавно издан Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об основных обязанностях и правах советской милиции по охране общественного порядка и борьбе с преступностью», в котором подчеркивается, что «важнейшими задачами милиции являются предупреждение и пресечение преступлений и других антиобщественных действий, быстрое и полное раскрытие преступлений, всемерное содействие устранению причин, порождающих преступления и иные правонарушения», что «вся деятельность милиции основывается на строжайшем соблюдении социалистической законности».

* * *

Перед вами новая книга документальных и художественных очерков о трудной и почетной милицейской работе, о лучших сотрудниках органов внутренних дел Казахстана.

Ее авторы-работники милиции, юристы-профессионалы, казахстанские журналисты. Каждый из них стремился правдиво рассказать о милицейских буднях, о людях высокого долга, стоящих на охране покоя и созидательной жизни советских людей.

Книга повествует о преемственности лучших традиций советской милиции, показывает постоянную профилактическую заботу органов милиции о советских тружениках, о лучших чертах советского милиционера, которые не только вступают в борьбу с преступниками и правонарушителями, но и приходят на помощь людям в пургу и гололед. Об этом повествует один из самых объемных разделов сборника.

В специальном разделе «Поединок» авторы стремились показать не только неизбежность наказания за преступления, расплаты по закону и не только физическую победу над правонарушителями и врагами социалистического общества.

Здесь, пожалуй, акцепт правильно смещен на победу нравственных начал наших работников, на справедливость той напряженной психологической и нравственной борьбы с преступниками, которую постоянно ведут паши следователи, кадровые офицеры.

После выхода в свет сборников «Синие шинели», «Преступления могло не быть!», «Особое назначение» мы получили множество читательских откликов. «Я убедилась, — пишет Нина Волгапкина из Хабаровского края, — что необходимо помогать тем людям, которые плохо знают себя…»

«Пережитки прошлого мешают людям жить, радоваться. работать. И бороться с этими пережитка ми надо сообща», — это из письма Юрия Данилова из Темиртау. «Я с большим интересом прочитал книги «Преступления могло не быть» и «Особое назначенце», — пишет инженер А. Абраменко из Донецкой области, — они дают большой повод для размышлений о людских судьбах, о необходимости участия всех в борьбе с правонарушителями».

«Мы читали книгу «Преступления могло не быть? всей семьей, — сообщают читатели Павловы из Яны-Кургана. — Напечатанные в ней рассказы помогут молодым людям избежать ошибок в их поведении». Такие письма вселяют надежду, что и новый сборник о делах и людях казахстанской милиции найдет дорогу к разуму и сердцу наших многочисленных читателей.

В свете растущих требований социалистического общества уровень деятельности органов внутренних дел требует еще большего совершенствования и развития. У нас немало неиспользованных возможностей. И следует сказать, что больше всего нерешенных задач в области бытовых правонарушений, в плане борьбы с пьянством, злостными неплательщиками алиментов, в плане индивидуальной работы с ранее судимыми, в работе с правонарушениями подростков, молодежи.

Несмотря на то, что в природе социализма кет никаких предпосылок для возникновения преступности, нее же еще мораль нашего общества пока не стала внутренней необходимостью абсолютно всего населения. И потому мы во многом вынуждены анализировать не только положительные примеры и факты, но и отрицательные моменты действительности. Вот почему мы говорим и рассказываем и событиях далеко не прекрасных, но стараемся и на них воспитать необходимые качества для борьбы с нарушителями советских законов. Наши авторы пытаются вскрыть наиболее типичные истоки правонарушении и преступлений и те факторы, которые им способствуют, — человеческое равнодушие, ротозейство и потеря элементарной бдительности, халатное отношение к своим обязанностям.

Остросюжетные и значительные по своей проблематике материалы сборников, позволяют заострить внимание общественности на неизбежных последствиях пустого времяпрепровождения, бездуховной жизни человека, которые порой и толкают его на правонарушения или автоматически переводят в разряд неизбежных сообщников правонарушителей, опять-таки в силу отсутствия постоянной привычки задумываться над окружающей жизнью, интересоваться событиями, не говоря уже о необходимости активного участия в созидательной деятельности народа.

В наших постоянных сборниках о делах казахстанской милиции, о лучших ее людях мы стремимся показать прежде всего людей высокого долга, людей самоотверженных, политически образованных и профессионально подготовленных, для которых служба стала смыслом жизни: И в этой книге мы отмечаем не только возросший авторитет милиции, улучшение ее материально-технического оснащения и внедрения наиболее современных методов борьбы с правонарушениями, но и качественный рост наших кадров, вызванный постоянно усложняющимися задачами коммунистического строительства, растущими потребностями советских людей, их нетерпимостью к антиобщественным и аморальным проявлениям.

Мы и в дальнейшем ориентируем общественность, наших сотрудников, многочисленную армию журналистов и писателей, занятую темой борьбы со злом, на усиление показа нравственных начал передового советского человека над пережитками прошлого, победы над отсталой мещанской психологией стяжателей, стремящихся побольше урвать от общества, от государства, а следовательно и от всех трудящихся для личного обогащения, паразитической жизни и неуместной роскоши за счет использования своего служебного положения, нарушений социалистической законности или прямых хищений. Здесь мы всегда объединяем усилия общественности, партийных и советских организаций, органов МВД, юстиции, общественно-правовых служб.

Партия не только нацеливает нас на расширение актуальных задач коммунистического строительства, но и постоянно помогает нам в организационном, практическом плане создания качественно новых кадров. В числе передовых работников наших служб мы всегда законно и по праву отмечаем наиболее сознательных, беспокойных и бескомпромиссных сотрудников, которых к нам направляют партия и комсомол. Это наша надежда, опора и костяк службы, призванный работать в более сложных условиях идеологической борьбы, когда от работников советской милиции требуется не только умение хорошо владеть оружием, профессиональными навыками, но быть тонкими психологами, выдержанными и высококультурными людьми, умелыми организаторами, умеющими находить контакты с населением, вести кропотливую воспитательную и профилактическую работу. О таких сотрудниках стоит писать книги.

Ш. КАБЫЛБАЕВ, генерал-лейтенант внутренней службы.

ЧАСТЬ 1

В ТЕ ДНИ И ВСЕГДА КОММУНИСТЫ

«ХОЧУ, ЧТОБЫ КАЖДЫЙ СТАЛ ЧЕЛОВЕКОМ…»

Когда я думаю о Нине Петровне Янчин, мне вспоминается статья Карла Маркса «Размышления юноши при выборе профессии». В ней он ставит вопрос, какую профессию, специальность предпочтительней выбрать молодому человеку, и отвечает — ту, которая придаст ему достоинство, и его стремлениям и его деятельности — высшее благородство. Специальность может быть очень скромной, но, тем не менее, самой предпочтительной, ибо она приносит счастье многим людям.

Свою нынешнюю профессию — Нина Петровна восемнадцатый год работает в исправительно-трудовых учреждениях Казахстана — она выбрала тогда, когда юность была уже позади. И выбрала тем более сознательно, что девичьи годы ее тоже были прожиты не для себя — для людей.

Перед войной она окончила педучилище, но учить детей не довелось. Местность оккупировали фашисты, и девушка ушла в партизаны.

— Вот намять о тех годах, — Нина Петровна вынула из книжного шкафа несколько томиков книг с дарственными надписями.

И. Бережной. Записки разведчика «Партизанской радистке Нине Петровне Янчин на добрую память о друзьях-ковпаковцах».

Н. Наумов. Хинельские походы. «Нине Петровне Янчин — славной партизанке Глуховского отряда».

П. Вершигора, В. Зеболов. Партизанские рейды, «На долгую и добрую память от партизанских сердец авторов».

Сейчас Нина Петровна — заместитель начальника исправительно-трудовой колонии, а начала она начальником отряда.

* * *

Утро у Нины Петровны начинается как у всех: едет на работу. Но если прежде она связывала свое будущее со школой, с детьми, то теперь воспитатель Янчин входит в зону, обнесенную глухим забором с вышками по углам.

Постепенно Нина Петровна привыкла к необычности обстановки, к строгости распорядка. На первый план выступили люди. Одним сочувствуешь, других и хотелось бы пожалеть, да не стоят они того. Но ни на тех, ни на других нельзя махнуть рукой: и тех и других надо вернуть обществу.

Вместе с администрацией исправительно-трудовой колонии для женщин Янчин взялась за тех, кто казался неуязвимым в своей косности, в прочности привычек и взглядов, толкнувших на путь правонарушений.

Сидоренко — карманница, Ей говоришь, что вор не только берет чужое, но и нестерпимо обижает людей. Она слушает, помалкивает, а в глазах-все смешалось: угодливость, насмешка, цинизм. Как к ней подойти?

Но, говорят, не было бы счастья, да несчастье помогло: у Сидоренко украли чулки, вещь для женщин необходимую.

Вся в слезах пришла она к начальнику отряда жаловаться.

— Горюете? — удивилась Нина Петровна. — Свое, выходит, терять жалко? А сколько по вашей милости люди горевали?

Опухшая от слез, обескураженная, Сидоренко была куда приятнее Нине Петровне, чем прежняя, угодливо наглая и безразличная ко всему женщина.

Так, перед Янчин одна за другой раскрывались уголовные биографии, и скоро она научилась определять, как и почему человек выбился из жизненной колеи.

Казалось бы, что общего между Сидоренко и Людмилой Дударовой? Красивая, властная Дударева любит повелевать, Сидоренко привыкла быть на побегушках. У последней — вечно поток сквернословия, Людмила — сдержана.

А общее у них одно — невежество: начальной школы — к топ не закончили.

Людей без образования, без профессии здесь подавляющее большинство, и пробелы образования и воспитания должна восполнять колония. В швейной мастерской осужденные учатся работать. Для них обязательны занятия в вечерней общеобразовательной школе.

Но Людмила Дударева капризничала — учиться не хотела. Сломать ее упорство — значит склонить к учебе многих. Но как?

Долгими часами изучала Нина Петровна дело Дударовой. Людмила была единственной дочерью хорошей женщины. Нет, мать ее не баловала, зато многочисленные тетки наперебой приглашали погостить «прелестного ребенка».

Девочка переезжала из города в город, из школы в школу.

Подруг и друзей у нее не было, и однажды в Караганде у нее появился «воспитатель» — вор. Вкрадчиво и умело он играл на ее влечении ко всему захватывающему и необычному. Постепенно девушка усвоила преступную мораль, по которой счастье — это ловко украсть и шумно погулять в ресторане, блеснуть в своем «обществе».

Нина Петровна наступала на Дударову не спеша, чтобы действовать наверняка. Воспитатели изумлялись ее выдержке.

Как-то к Янчкн в кабинет пришел начальник колонии.

Посидел, помолчал, невесело усмехнулся.

— Дударева ждет ребенка, знаете? — спросил он.

— Знаю. Подождем и мы.

Когда Дударева родила, сотрудники Дома младенца сообщили Нине Петровне:

— «Она в смятении, плачет, когда берет дочку на руки. Грубить стала всем».

— Ничего, потерпите, не наказывайте. Пусть привыкнет к своему положению, — посоветовала Янчии.

Нет, не зря оставляют здесь малышей до двух лет.

У скольких безнадежных материнство разбудило человеческое достоинство!

Дударева получила письмо от дружка. Он словно почувствовал ее состояние, решил укрепить свой авторитет.

Вызванная на беседу, она пришла к Нине Петровне и после небольшого разговора призналась:

— Следователь до одного дельца не докопался. А я хочу дочку воспитывать без «хвостов».

— Ну и правильно. Семь бед — один ответ, — пошутила Нина Петровка. Поможем устроиться в жизни, не сомневайся. Специальности нужной обучим…

Людмила с жадностью слушала эти слова, словно для нее они звучали впервые.

— Щи варить научим, пол мыть, — говорила Нина Петровна. — Не умеешь ведь?

— Не умею…

Когда Дударову увезли к следователю, по колонии словно волна прокатилась: пошла с повинной! Пример Людмилы подействовал: и другие признавались в нераскрытых преступлениях, чтобы навсегда очиститься от преступного прошлого. Суд учел все, и Дударева вернулась повеселевшая. Откуда и Трудолюбие появилось!

…Освободилась Дударева условно-досрочно через три года. Когда Нина Петровна, проводив ее на вокзал, зашла к начальнику колонии, тот шутливо спросил:

— Что же вы не всю зарплату Дударовой отдали?

— Узнали? — весело глянула Янчин. — Да ведь сами понимаете, какие предстоят расходы.

Катерина Селезнева в первый же день, как прибыла в колонию, повела себя вызывающе. Отказывалась подчиняться, дерзила, глядя исподлобья хмурыми, колючими глазами.

В отряде Янчин много таких, которые хотят показать, что им черт не брат. Вскоре выяснилось, что Селезнева еще к картежница. Играла азартно, но за деньгами особо не гналась. Янчин поняла: азарт необходим Селезневой, чтобы отвлечься от тяжелых мыслей. В ее личном деле Нина Петровна ничего утешительного не увидела: кражи, безделье, пьянство…

Вызвав Селезневу, Янчин спросила:

— Что же тебе, молодости не жаль?

Глядя в сторону, осужденная промолчала. Весь ее вид говорил: «Ни к чему мне эти разговоры». Сама она себе хозяйка. Какой дорогой захочет, такой и пойдет.

— Ну, что же ты молчишь? Сказать нечего?

— Пустой разговор, — буркнула Селезнева. — Жалко или не жалко, вам не все ли равно? А вы своей жизнью довольны? У вас-то молодость не такая уж счастливая была…

«Тут ты права, — подумалось Нине Петровне. — Мою молодость съела война. Пролетела она в туманных лесах, и гнилой болотной воде. Дым, руины, обагренные кровью бинты, убитые старики и дети. Вот моя молодость»…

И она рассказала об этом женщине с запавшими и отчужденными глазами. Говорила о войне не только в тот вечер, а частенько при беседе с осужденными.

— Да, житуха не сладкая, — проронила однажды Селезнева. — Но все-таки лучше моей…

И махнула рукой.

Много таких, сбившихся с дороги людей-растерянных и озлобленных, робких и бесшабашных, молчаливых и говорливых-повидала Нина Петровна за время службы в местах лишения свободы. Трудное это было время, и места, где приходилось жить, тоже выглядели невесело. В зимнюю стужу строила с осужденными жилые дома, школы, производственные объекты. Это были ее зрелые, лучшие а жизни каждого человека годы. И «об этом она как-то рассказала Селезневой. Та, усмехнувшись, спросила:

— И сколько же вы мотались по Северу? Много, наверное? Служба у вас не шибко веселая. Всю жизнь, значит, с нами? И не жалко себя?…

— Не жаль. Ради заблудившегося человека, ради таких, как ты, — разве мала цель? Ты это понять можешь?

Селезнева промолчала. Ну, допустим, она понимает.

Она уже давно чувствовала, что начальник отряда за нее «взялась». Это и со стороны видно: женщины переглядываются, допечет, мол, тебя начальница, она дотошная. И чего ей надо? Ладно, брошу карты, буду работать. А душу, душу-то чем повеселить?

Нина Петровна не спешила. Если хочешь действительно узнать человека, по-настоящему ему помочь, не надо спешить. Ведь это только в кино или в плохой книжке легко найти ключ к человеческому сердцу. А в жизни иначе…

— Хорошо, — сказала Селезнева начальнику отряда. — 1 Допустим, я стану, как вы любите говорить, на путь исправления. Может, тогда мне и срок урежут. Допустим! Выйду на волю, а куда пойду? Искать работу? От нашего брата повсюду, как от чумы, открещиваются. Говорят: «Заходите через недельку-другую», а в глазах видишь: «Проваливай к чертовой бабушке».

— Ничего, захочешь честно работать — устроим.

— Допустим, — согласилась Селезнева. — Так разве к хорошему меня поставят? Небось, подсобником назначат, на всякие разные работы. Благодарим покорно.

— Да ты научись ему сначала, этому хорошему делу.

Вот иди-ка в швейный цех. Тоже профессия ценная, везде нужна.

Потом, когда Селезнева подучилась, поставили ее во главе бригады швейниц. Доверие часто способно растворить самое черствое сердце. Так получилось и с Селезневой.

Бригаду она взяла в руки крепко, сама работала на совесть и от других требовала того же. Швейное мастерство освоила охотно, и капитан Янчин радовалась про себя. Селезневу слушались в бригаде не потому, что она бригадир, а потому, что знала дело.

Но вот Нина Петровна заметила, что опять Селезнева сникла. Соседи се по жилой секции сказали — получила письмо. Люди пишут, что старушка-мать часто болеет, говорит: «Не увидать, однако, мне своей непутевой дочки».

Нина Петровна спросила у Селезневой:

— Что хандришь?

А та губы прикусила — кет в жизни счастья.

— Подожди, — успокоила ее воспитатель, — не впадай в панику. Матери твоей я напишу, а сообщить ей есть о чем.

Добрые слова о детях старым людям лучше любого лекарства. Вот ты бригаду в передовые вывела, хорошей общественницей считаешься, теперь я думаю похлопотать, чтобы тебя досрочно отпустили.

— Верю, — тихо сказала Селезнева. — Буду стараться…

Прошел месяц-другой, и Селезнева пришла к начальнику отряда взволнованная, радостная.

— Поглядите, что пишет мама: «Милая доченька» и дальше: «Так много хорошего о тебе написала твоя воспитательница, что я только об этом всем и рассказываю. Дышать и жить, доченька, стало легче. Вот как порадовала!»

— Ну и хорошо, — улыбнулась Нина Петровна.

А на сердце у нее смутно: была у нее для Селезневой одна не очень веселая новость. После меда — полынь. Ну что ж, проверим, крепко ли она стоит на ногах?

— Ты знаешь, суд отказал тебе в досрочном освобождении. Подождать нужно. Потом еще обратимся.

Катерина вышла молча. Через несколько дней капитан Янчин справилась у швей:

— Ну, как Катерина?

— А что? — осужденные насторожились. — Вроде все в порядке. Только строгой уж больно стала. А в остальном вроде по-старому.

Немного спустя Селезнева сама пришла к начальнику отряда.

— Вы за меня не волнуйтесь, Нина Петровна. Я теперь на ноги встала железно.

— А оно не согнется, твое железо? — пошутила Янчнн. — Не проест его ржавчина?

— А вы меня наждачком почистите, — приняла шутку Селезнева.

Уже с первых минут встречи с Ниной Петровной осужденные выявили одну из самых замечательных черт ее характера — спокойствие. Не халатность, не равнодушие, а именно спокойствие, выработанное долгими годами трудной службы, многократно испытанное во всех условиях.

И они понимали, почему она не кричит. Просто ей это не нужно, она добивается цели жизненной правдой.

И когда заговаривают с ней о том, что кое-где воспитатели прибегают к «ежовым рукавицам», объясняя это тем, что закоренелые преступники, дескать, привыкли уважать только силу, Нина Петровна говорит:

— Ну, если надеяться на страх, то каши не сваришь. Конечно, дисциплина нужна, и очень, я вам скажу, крепкая.

Но еще важнее, чтобы тебе — воспитателю — поверили.

Надо быть очень прямым, искренним, не кривить душой, даже если правда, которую следует высказать, горька.

Многих проводила Нина Петровна за ворота колонии, многим помогла обрести веру в жизнь, жизнь разумную, честную и деятельную. Это нелегкий труд — воспитать в человеке веру в себя и в людей, вырастить хрупкие, слабые ростки надежды, бороться с равнодушием и отчаянием.

Зато как радостно, когда приходит весна в эти опустошенные, холодные души!

Селезнева написала из Челябинска:

«В дороге, уж простите, выпила немного, на радостях и для храбрости тоже. Но нигде, как вы опасались, не застряла. Работаю в швейной мастерской, условия хорошие, деньжата есть. В первые дин, сказать откровенно, ходила на цыпочках, боялась, что не будет мне веры. Но мне вскоре выдали тридцать рублей авансом, чтобы прожить до получки. И я вспомнила, Нина Петровна, как вы мне говорили, что жизнь надо на доверии к людям строить. Как-то приболела я — мне дали пособие и путевку в санаторий. Нет, что ни говорите, хорошая штука — жизнь!»

Для того, чтобы эту великую и простую истину поняли люди, сбившиеся с пути, не жалеет своих сил капитан внутренней службы коммунист Н. П. Янчин, чей нелегкий и благородный труд по перевоспитанию провинившихся перед обществом людей отмечен высокой правительственной наградой — орденом Трудового Красного Знамени.

«Я НЕ ОШИБСЯ В ВЫБОРЕ…»

В практике полковника Каражанова, заместителя начальника ОБХСС УВД Алма-Атинского горисполкома, не было двух дел, абсолютно похожих одно на другое. Разумеется, схожесть преступлений — недаром же они группируются и квалифицируются по совершенно четким статьям кодекса, — ситуаций, сопровождающих расследование, однотипность характеров людей, привлеченных по уголовному делу, — все это не редкость. И все же Мейрам Абдрахманович признает, что несмотря на огромный опыт работы в органах внутренних дел-двадцать шесть лет-он, возбуждая очередное дело, чувствует себя, словно перед испытанием.

Кроме разнообразных знаний и опыта от человека, ведущего дело, требуется то, что мы определяем емким словом талант: интуиция, умение мгновенно сориентироваться в непредвиденных условиях, способность разгадывать головоломки, на которые щедр хитрый человеческий ум.

Колосов работал главным бухгалтером в пригородном сельпо. Через его руки проходили все документы, касающиеся строительства магазинов. Махинации были организованы предельно просто, даже нагло. Копосов систематически завышал размеры строящихся магазинов и объем работ, а деньги, полученные за стройматериалы, за работы, которые никем не выполнялись и только значились выполненными, присваивал. Своим «заработком» он делился с двумя или тремя лицами. Остальные сослуживцы ни о чем не подозревали. Уж очень скромен был Колосов. В обеденный перерыв он съедал два-три пирожка, которые запивал газированной водой, в доме его как стояла кое-какая довоенная мебелишка, так и осталась стоять до нынешних дней, А костюмы свои он носил почти так же, как гоголевский Акакий Акакиевич: десятилетиями. В глазах большинства сослуживцев Колосов выглядел честнейшим, но, к сожалению, очень скупым человеком. «Детей нет, живет вдвоем со старухой, зарплату получает неплохую, мог бы позволить себе хоть полтинничек на обед потратить», — такие неодобрительные разговоры возникали порой за сапной старого бухгалтера.

Умного и трезвого старика — Колосов ни на людях, ни дома не пил подвел пустяк.

В суете будничных дел он как-то позабыл про облигации трехпроцентного государственного займа, которые хранились в стеклянных банках в погребе. А когда проверил по таблицам, оказалось, что на многие пали выигрыши.

Старуха обрадовалась, а он недовольно оборвал ее:

— Чего радоваться-то, как получать деньги будем?..

Почти во всех сберкассах города побывали супруги, в иных по два и по три раза. Это не прошло незамеченным.

Полковника Каражанова преувеличенная бережливость Колосова обмануть не могла. В практике своей он уже встречался со «скупыми рыцарями» разных мастей. Ревизия, а затем кропотливое сравнение результатов с фактическим положением дел на строительстве сельских магазинов выяснили полную картину преступления. По бумагам, подписанным бухгалтером, выходило, что строятся чуть ли не четыре универмага, а на самом деле сооружались три скромных торговых «точки».

— Если бы мне кто-нибудь раньше сказал, что Колосов — «подпольный миллионер», я не поверила бы, — рассказывала кассирша после ареста ее начальника. Она смутно чувствовала, что бухгалтер ловчит, по не думала, что речь идет о десятках тысяч рублей. И ее махинатор обводил вокруг пальца. Причем втайне гордился собой: он и своим «подпольщикам» умудрился представить ситуацию так, что те довольны были скромными, по сравнению с его, Колосова, «заработками», суммами.

Вначале допросы текли трафаретно: «Не знаю», «Не совершал», «Никогда в жизни» — эти слова чаще других мелькали в протоколах. Но Мейраму Абдрахмановичу удалось не только «разговорить» старика, но и затронуть такие сокровенные струны души пожилого человека, что тот горько пожалел о своей жизни, прожитой так пусто и бездарно.

— Да, вы правы, — сказал он, усмехнувшись. — Деньги не дарят бессмертия… Пишите: в погребе, в двенадцати стеклянных банках…

В отличие от Колосова Подгорный любил жить широко и весело. Его не тревожили мысли о благополучной старости, до нее было так далеко, что и не верилось, наступит ли она когда-нибудь. «Как приходят, так и уходят», говорил он о деньгах, которые были истрачены на очередную попойку.

— И все равно, — возразил ему как-то захмелевший товарищ, в квартире которого Подгорный на время остановился, — никаких отпускных, даже северных, не хватит, если так деньги швырять.

— Радость ты моя ненаглядная, — захохотал Подгорный, — не одной зарплатой жив человек!

— Кстати, — сказал он, — как у вас в Алма-Ате насчет золотишка? Парень ты хороший, чую, но вот беда — тебе в своей конторе кроме скрепок и взять-то нечего. Ну, ничего, поможешь мне — будешь пить не на чужие, на свои. Я тебя не обижу.

Наутро Подгорный продолжил вчерашний разговор.

— У меня и в самом деле, без трепа, есть золото. Только вот никак не нащупаю хорошего «купца». Дело это, сам знаешь, какое деликатное…

Через несколько дней отпуск у Подгорного окончился и он уехал на Север, договорившись, что Петр — хозяин квартиры — будет не торопясь подыскивать «верного человека».

Некоторое время спустя Петр сокрушался в разговоре с Мейрамом Абдрахмановичем:

— Понимаешь, до сих пор хожу, как оплеванный. Польстился на дармовую выпивку, наобещал черт знает чего.

Письмо от Подгорного получил с намеками — как, мол, наши дела? Собирается приехать сюда.

— Вот тебе случай, — серьезно сказал Мейрам Абдрахманович, — устроить своей совести экзамен…

Через несколько месяцев приехал Подгорный, и Петр в один из вечеров познакомил его с «купцом». Следующие три дня пролетели, как в тумане. Помнится, они кочевали из ресторана в ресторан, ездили с какими-то хорошенькими девушками, где-то рядом шумела горная река, а звон бокалов заглушал этот отдаленный гул…

Тем не менее Подгорный выяснил все, что хотел выяснить. «Купец», несомненно, кредитоспособный человек.

Дельцу с далекого Севера понравилось, как аристократически небрежно он расплачивается сотенной бумажкой с официанткой. Подгорный даже спросил:

— У тебя, Мирон, что, всегда только крупные водятся?

«Купец» благодушно ответил:

— Видишь ли, мне нравится смотреть, как у этих девочек становятся квадратными глаза. Это мое маленькое хобби.

Новые друзья похохотали, слегка посплетничали о девицах, с которыми познакомились, а потом перешли к делу.

Выяснилось, что с собой Подгорный привез пять килограммов золота. Но это не все. Еще шесть килограммов надежно спрятано в Новосибирске, на даче у любовницы.

Об этих шести килограммах она ничего не знает, уверена, что у Подгорного всего лишь килограмм золота, который она прячет в своей квартире.

Договорились о цене, назначили день, когда Мирон привезет деньги, а Подгорный отдаст ему золото…

«Сценарию», разработанному Каражановым и его товарищами, не рукоплескала публика. Лишь коллеги могли оценить точность логического расчета, дальновидность и предусмотрительность, которые проявил и в этом деле Мейрам Абдрахмановнч.

Полное разоблачение хищника заняло немного времени.

Подгорному в Алма-Ате и его подруге в Новосибирске почти одновременно пришлось объяснить, откуда у mix такое количество благородного металла.

Двенадцать килограммов золота возвратила государству группа алма-атинских оперативных работников под руководством Каражанова.

За эту операцию, с учетом других дел, проведенных так же умело, М. А. Каражанову приказом министра внутренних дел СССР было присвоено звание полковника милиции.

* * *

Мейрама Абдрахмановича, отличающегося пунктуальностью и даже педантичностью в работе, коллеги в шутку называют «грозой расхитителей». В общем же-это добрый и улыбчивый человек, отзывчивый и сострадательный, ц ничего грозного в его облике нет. Он умеет понимать человека до конца и подойти к нему так, что официальная беседа, допрос кроме выяснения истины несет в себе еще и воспитательный заряд.

Как-то раз я спросил его, какие чувства питают его неутомимость, его неукротимость в работе, постоянное горение. Журналисты часто, когда пишут о сотрудниках милиции, связывают эту готовность отдавать себя без остатка работе с ненавистью к миру стяжателей и хищников.

— Ненависть, — чувство разрушительное, к тому же одностороннее, ответил Меирам Абдрахманович. — В жизни все сложнее. Мне кажется, не одна она помогает нам, сотрудникам органов внутренних дел, целеустремленно бороться со всякой нечистью, мешающей жить людям. К сожалению, профессия сталкивает меня далеко не с лучшими представителями рода человеческого и я, признаюсь, часто испытываю к ним жалость. Ведь в подавляющем большинстве мои «подопечные» — люди духовно ограниченные. Мир, лежащий за пределами сомнительных удовольствий, купленных на грязные деньги, им непонятен и неинтересен.

Нет, я не ошибся, выбирая себе дорогу, да и работать бы по-другому не смог.

Мне понятен взволнованный монолог Каражанова, потому что я хорошо знаю его послужной список.

За скупыми записями о наградах и поощрениях — множество волнующих историй, где есть все: схватка с вооруженным бандитом, ранения, раскрытие краж, убийств, разоблачение ловко замаскированных хищений. И чем сложнее дело, чем хитрее и изощреннее преступник, тем с большей энергией берется за дело Меирам Абдрахманович. Так диктует ему честь и совесть коммуниста.

МИРОВЫЕ РЕКОРДЫ ПОЛКОВНИКА ВЕЛИЧКОВСКОГО

Едва ли есть авиамоделист, которому не знакома была бы фамилия Петра Максимовича Величковского. На радиоуправляемых моделях самолетов собственной конструкции он поставил пятнадцать мировых рекордов, официально зарегистрированных Международной авиационной федерацией. Обладатель четырнадцати Больших золотых медалей, пятнадцати всесоюзных дипломов первой степени, пятнадцати международных дипломов ФАИ, Петр Максимович отдал любимому виду спорта более тридцати лет жизни.

Биография его началась вполне заурядно. У его отчима была своя железная экономическая логика, и потому детства, каким мы его обычно представляем, паренек не видел.

С шести лет пас коров, а с тринадцати, когда был уже школьником, каникулы свои постоянно проводил в слесарных мастерских — работал подмастерьем.

Ему было пятнадцать лет, когда о нем впервые была опубликована маленькая заметка в газете «Пионер Казахстана». В ней говорилось о том, что электротехнический кружок 41-й алма-атинской школы — это лучший кружок и городе, руководит им не учитель, а ученик седьмого класса Петя Величковский.

После десятилетки за год до Великой Отечественной войны, его призвали в армию и направили в авиационно-техническое училище. А в ноябре сорок первого Петр Величковскии уже служил техником в боевом истребительном авиационном полку.

Когда командир полка узнал, что сержант Величковский — радиолюбитель, приказал ему немедленно заняться радиоустановками на самолетах.

Петр Максимович и не подозревал тогда, что будет с благодарностью помнить этот приказ всю свою жизнь-ведь это был первый реальный шаг к будущим мировым рекордам. А пока что ему, технику по радиооборудованию, имевшему довольно скудные знания и навыки радиолюбителя, приходилось туго.

Однако приказ надо было выполнять, причем в самые короткие сроки. И Величковский выполнил его. Более того, терпеливо обучал летчиков пользоваться новинкой, ломал голову над тем, как устранить шум в наушниках шлемофона, так раздражавший пилотов. Потом летчики привыкли к рациям и стали говорить так: «Радиостанция — это глаза и уши. Я увереннее лечу на боевое задание, потому что не чувствую себя одиноким».

А скромный наземный техник слушал, как переговариваются в эфире летчики: «Ветер-три, к тебе в хвост заходит мессер». «Я ветер-три, вас понял», — и сердце наполнялось радостью.

Полк, в котором служил Петр Максимович Величковский, входил в состав 303-й авиадивизии под командованием генерала Захарова. Французская эскадрилья «Нормандия» была придана этой дивизии. Прежде чем выпустите французских летчиков на боевые задания, их инструктировали. Каждый из них должен был сделать несколько полетов с инструктором на истребителе «ЯК», чтобы освоиться с новым для них самолетом. К сожалению, учебные двухместные «Яки» не имели на борту сигнально-переговорного устройства, с помощью которого инструктор и летчик могли бы в ходе полета переговариваться друг с другом.

Командир полка дал Величковскому задание — срочно сконструировать и изготовить такое устройство. В кратчайший срок задание было выполнено. Петр Максимович преодолел еще одну ступеньку к будущему мастерству. Приятно было видеть улыбающихся французских летчиков, сидевших в кабине самолета и свободно переговаривающихся между собой, в то время как мотор ревел на полных оборотах. Это устройство сыграло о то время важную роль в боевых действиях наших летчиков.

Через несколько лет после войны радиоприемник стал у нас непременной принадлежностью почти каждого жилища. Хорошие радиомастера были нарасхват. Фамилию Петра Максимовича в Алма-Ате знали многие. Слава не была преувеличенной. Вот какой любопытный случай произошел в 1951 году. Столичный кинотеатр «Алатау» получил комплект очень дорогой звуковой усилительной установки, которую, естественно, немедленно смонтировали в аппаратной.

Устройство работало слабо. Звук был прекрасным, если фонограмма была записана специальным образом, и отвратительным, когда киноленты были обычными. А когда начинали демонстрировать цветной фильм, сеанс превращался в пытку.

Пригласили на консультацию Величиовского, который довольно быстро «поставил диагноз». А затем ввел в усилители добавочный каскад и откорректировал работу установки. Специалисты могли бы сравнить это будничное копание в проводках, разнообразнейших радиодеталях со священнодействием, потому что вслед за ним произошло настоящее чудо. Установка стала работать безотказно при демонстрации любого фильма, с любой записью звука.

Потом его знания и опыт понадобились коллективу одного из алма-атинских заводов. В том же году журнал «Радио» информировал своих читателей: «Радиолюбители П. М. Величковский и Ю. Н. Поповкнн представили описание комплекта оборудования 500-ваттного радиотрансляционного узла, сконструированного ими и установленного на одном из алма-атинских заводов. Техсостав завода и комиссия, подписавшая акт испытания этого экспоната на 9-й Всесоюзной выставке творчества радполюбителей-конструкторов, дали ему хорошую оценку».

Конечно, знали Величковского не только с Алма-Ате.

В 1952 году в украинском городе Сумы состоялись всесоюзные соревнования спортсменов-авиамоделистов. Тридцатилетний техник алма-атинского радиомагазина Петр Величкоаскни впервые принял участие в таком представительном смотре. За год до этого oн стал чемпионом Казахстана, впервые продемонстрировав на республиканских соревнованиях фюзеляжную радиоуправляемую модель самолета.

В Сумах ею модель поднялась на высоту 970 метров, провела в воздухе 1 час 2 минуты 30 секунд и показала скорость на стометровой дистанции 29,2 километра в час.

Это были сразу три мировых рекорда. Петр Величковскии завоевал звание чемпиона Советского Союза и получил памятный именной кубок и алую чемпионскую ленту.

Но сам он не был удовлетворен своей моделью. Через три года его модель взлетела уже на высоту более полутора тысяч метров, и контроль за полетом пришлось вести с самолета, причем провела она в воздухе более трех часов.

Еще через два года модель набирает высоту 1760 метров и держится в воздухе пять с лишним часов. Очевидцы рассказывают, что когда окончился полет модели, Петр Максимович не смог разжать руки и поставить портативный пулы управления на столик. Пять часов он держал его у груди, напряженно прислушиваясь к каждому «шагу» модели самолета, не видной с земли.

В эти же годы, спустя десять лет после окончания войны, он поступает во Всесоюзный заочный политехнический институт. Учеба, работа, подготовка к соревнованиям, поездки на них, в том числе в Англию и Бельгию, — на все это требовалась уйма времени. Петр Максимович «расписывал» свой день буквально до минут и всегда успевал выполнять намеченное.

Настало время защиты диплома. Члены государственной экзаменационной комиссии с любопытством приглядывались к аппаратуре, выставленной на столе около кафедры, за которой «защищался» дипломант. Изложив суть своего дипломного проекта «Многоканальная система дистанционного управления», Величковскчй включил аппаратуру. Посыпались вопросы. Комиссию интересовали и принцип действия и конструкция приборов. Вместо обычных двадцати-тридцати минут дипломант выступал около полутора часов. А затем комиссия единогласно дала самую высокую оценку этому дипломному проекту. Вот всего несколько строк из рецензии: «В настоящее время как у нас, так и за границей не существует малогабаритной компактной аппаратуры для пилотажных радиоуправляемых моделей. Аппаратура РУМ, выпускаемая нашей промышленностью, устарела и совершенно не отвечает современным требованиям…Конструкция аппаратуры (Велнчковского) хорошо продумана и является технологической с точки зрения ее серийного производства…» То есть ее тотчас можно было передать на завод для серийного выпуска.

После окончания института Советский райком партии Алма-Аты рекомендовал Петра Максимовича на работу в органы внутренних дел. Специалист такого класса нужен был здесь до чрезвычайности, потому что научно-техническая революция, охватившая буквально все сферы деятельности нашего общества, настоятельно требовала современных средств связи и в органах внутренних дел.

Вот уже десять лет он работает начальником отдела техники и связи Министерства внутренних дел Казахской ССР.

Его стараниями буквально во всех подразделениях созданы дежурные части, которые оснащены новейшей аппаратурой, прекрасными средствами связи. Благодаря этому значительно повысилась оперативность действий милицейских работников, а это немаловажное условие, способствующее быстрому и умелому раскрытию преступлений.

И если вы слышите, как переговаривается по рации ночной милицейский мотопатруль, видите красный сигнальный глазок в витрине окраинного магазина, читаете газетный очерк о том, как оперативная группа, четко организовав связь, раскрыла преступление по горячим следам, — знайте, во всем этом заслуга почетного мастера спорта СССР полковника внутренней службы Петра Максимовича Величковского.

Нет, пожалуй, алмаатинца, который не помнит знаменитого взрыва в ущелье Медео. Проведенный в два этапа, он обеспечил городу надежную защиту от селевых потоков.

Но мало кто знает, что организация связи оцепления была возложена па инженер-майора Величковского. Благодаря четкой и безотказной связи от этого огромного по своей силе взрыва нс было ни одной, даже случайной жертвы.

Есть такое выражение «серые будни». Будничная работа Петра Максимовича заслуживает ярких эпитетов, потому что она — постоянный поиск, творческие увлечения, радость. Под стать ему и его молодые сотрудники. Очень многое в радиооборудовании милицейских отделов сработано их руками, с непосредственной помощью тонко знающего свое дело начальника. «Если ты сегодня сделал прекрасную схему, сконструировал отличную установку, добейся, чтобы завтра они стали еще совершеннее», — такой требовательностью и неутомимостью коммунист Величковский вдохновляет молодежь.

Н. ФИЛИПЕНКО, генерал-майор внутренней службы.

ПЫЛАЮЩИЕ БАРХАНЫ

Пески «Сам», урочища Асмантай-Матай, Шиланды, Кок-Булак, Акбндаик, Желтау, Кара-Тюлей и другие места от Мангышлакских гор до Донгузтау теперешнего Байганинского района Актюбинской области, протяженностью свыше 800 километров, являлись в 1930–1932 годах логовом бандитских повстанческих формирований, состоявших из раскулаченных баев-феодалов Адасвского (ныне Уилского), Баигаиннского и других районов Актюбинской области и Каракалпакии.

Во главе банд стояли именитые баи многочисленных родов, кочевавших ранее по Казахстану, на границе с Туркменией и Каракалпакией. Пески выбраны не случайно. Во-первых, они удобны для нападения ни мирное население, сельские кооперативы и ТОЗы, расположенные вдали от уездных центров; во-вторых, через «Сам» и Асмантай-Матай постоянно проходил большой караванный путь, связывавший Кунград и другие города Каракалпакии со многими населенными пункта?.!'! Актюбинской и Уральской областей.

В-третьих, эти места, по расчетам бандитов, были труднодоступными для чекистов.

Особенно давала знать о себе орудовавшая в 1932 году банда численностью около 500 человек, возглавляемая Бижанханом и ханом Мурзалы, выходцами из аула № 16 Жило-Косинского района Уральской губернии (ныне Гурьевской области). Ущерб, причиняемый бандитами государству, колхозному крестьянству и единоличникам-кочевникам, был огромен.

Милиция Актюбинской области, в том числе бывшего Табынского (ныне Баиганинского), Темирского и Челкарского районов, обеспокоенная наглыми действиями банды, в труднейших условиях того времени провела ряд оперативных мероприятий. В середине 1932 года специальный отряд во главе с уполномоченным милиции Умарходжаевым на верблюдах и лошадях тронулся в пески, чтобы разведать местонахождение основного стойбища банды. В составе отряда были уполномоченный уголовного розыска Крым. — ерей Шордигулов, начальник Табынской милиции Жуман Муратбеков, несколько коммунистов всего около 60 человек.

Отряд намеревался также при удобном случае сделать засаду на караванном пути, куда бандиты часто совершали набеги небольшими группами, и захватить «языка», но внезапно наткнулся на основную силу банды, численность которой во много раз превосходила группу милиции. Бойцы вынуждены были отступить, а у Кошмагамбет-мечети банда окружила отряд.

Три дня длился бой. Стояла невыносимая жара. У милиционеров не было ни капли воды. Пришлось пить кровь забитых верблюдов и лошадей.

Один за другим выходили из строя бойцы. Убит Шердигулов и Муратбеков, сражен председатель аулсовета Махамбетов, и горсточка оставшихся в живых умирает от ран и жажды… Отряд стоял насмерть и сражался до последнего вздоха: последние бойцы Умарходжаева были зверски убиты на четвертый день.

ТРЕВОЖНЫЕ ВЕСТИ

(Из дневника оперработника Л. Сманлова)

1 мая 1932 года. Солнечное утро. Трудящиеся райцентра сходятся на площадь на праздничный митинг. Я тоже собираюсь туда. Стук в дверь. Открываю. На пороге — незнакомый человек. Без слов протягивает мне вчетверо сложенный конверт. Читаю. Пишет уполномоченный крайкома Избасаров из аула № 3: четыре дня назад на аул напали 11 бандитов, вооруженных винтовками. Забрали три десятка коров, принадлежащих беднякам. Настроение населения паническое. Избасаров просит прислать отряд.

Я быстро собрался и буквально побежал к начальнику райотдела милиции Насырову. Прочитав письмо, он тут же по телефону передал его содержание начальнику областного отдела ОГПУ Кеммеру.

2 мая. Сегодня продолжение праздника. Нахожусь на работе. Пока спокойно. Жду звонка от любимой Галки.

Мы с ней знакомы недавно и, кажется, находим друг в друге что-то общее… Вот он, долгожданный звонок. Заколотилось сердце. Осторожно поднимаю трубку и слышу чужой мужской голос. Кто это, зачем? Оказался Калменов, уполномоченный райисполкома. Он докладывает: «Сегодня банда численностью около 100 человек в местности Кошмагамбет-ахун ограбила 50 хозяйств мирных перекочевщиков-возвращенцев, следовавших, в Жило-Косинский и Табынский районы. Только двум джигитам из перекочевщиков удалось убежать от бандитов. Подробности сообщаю письмом и посылаю его через своего брата».

4 мая. С утра, как обычно, зашел к Насырову, чтобы узнать обстановку, и застал его склонившимся над составлением какого-то документа. Закончив письмо, Насыроз пригласил меня сесть и прочитал только что составленный им документ. Собрав поступившие сообщения и сводки разведки за прошедшие два-три дня, он решил направить телеграмму Кеммеру и просить у него помощи людьми и вооружением. Текст телеграммы гласил: «В песках «Сам», в местности Кара-Тюдей, появилась банда не менее 100 человек, вооруженных винтовками.

В 120 километрах от песков «Сам» находятся еще 40 хозяйств, ими верховодит крупный бай и известный бандит по имени Анет из Жило-Косинского района. В 1932 году, будучи в составе банды Бижаихана Жалмагамбетооа, он участвовал в разгроме отряда Умарходжаева. Банда имеет две цели — сорвать мирную перекочевку населения из Каракалпакии и Туркменистана, помешать проведению мероприятий хозяйственно-политической кампании в районе.

Ликвидация банд силами местных коммунаров, слабо владеющих оружием, невозможна. Необходимо прислать хорошо вооруженных, обученных бойцов на автомашинах, ибо на лошадях и верблюдах преследование банды невозможно».

6 мая. Кеммер телеграфировал: «Усильте разведку банды, приведите в боевую готовность добровольный отряд.

В случае появления банд обеспечьте охрану райцентра и колхозов. В помощь посылается оперработник Мартынов.

Перед республикой мной поставлен вопрос о присылке на автомашинах дивизиона. Телеграфируйте — можете ли предоставить верховых лошадей для маневровой группы и какое количество? Есть ли проход автомашинам на Донгузтау в южном направлении «Сам» — Устюрт и далее».

Мы сразу приступили к организации добровольного отряда из коммунистов. Набралось 15 человек. Послали 5 работников на разведку окрестностей «Сам» и Допгузтау.

Приняли меры для охраны райцентра и колхозов, хотя сил у нас маловато. Предоставить верховых лошадей для маневровой группы не смогли: колхозные лошади заняты на весенне-полевых работах.

Через уполномоченных и коммунаров, вернувшихся вчера и сегодня со стороны Донгузгау и «Сам», установили, что проход автомашинам имеется. Только решили сообщить об этом Кеммеру, как вновь поступило донесение разведчика: «В местности Шиланды ограблено бандой еще 50 хозяйств единоличников-крестьян, у которых отобран весь скот, имущество. Убит одчп активист. Банда повсюду сеет панику, вследствие чего в Жило-Косипском районе началась массовая откочевка населения».

К вечеру мы обо всем информировали Кеммера.

С 7 по 10 мая 1932 года было относительно спокойно.

В эти дни усиленно занимались уточнением обстановки.

Все сведения разведки о местонахождении банды заносили на карты. Вели подготовительную работу на случай нападения банды на колхозы и райцентр. По договоренности с райкомом и райисполкомом направили уполномоченных из ч;!сла активистов для проведения среди населения агитмассовой работы и оказании помощи в успешном продолжении и завершении посевной кампании.

11 мая. Работаю у себя в кабинете. Вдруг, широко распахнув дверь, врывается человек. Попросив напиться, он сбивчиво стал рассказывать о каких-то нападениях и грабежах. Понять его сразу было очень трудно. Дал ему стакан воды и усадил на стул. Несколько успокоившись, незнакомец сказал, что его фамилия Байтуриев, зовут Бекепом.

Вечером 10 мая, следуя из Кунграда по караванной дороге, в числе 17 крестьян-перекочевщиков, он подвергся нападению банды, вооруженной винтовками. Банда силой увела с собой трех девушек, дочерей кочевников Балбупу Кантуриеву, Булдык Мурзабаеву и Несип Байтуриеву. Грабители забрали лошадей, домашние вещи, телеги, даже кухонную посуду. «Меня и трех других парней жестоко избили», — Байтуриев показал исполосованную камчой спину. Жалоба Байтуриева в тот же час кодированной телеграммой была передана Кеммеру.

Вечером 11 мая начальник областного отдела ОГПУ Кеммер, он же начальник областного оперативного штаба, телеграфировал нам, что он связался с центральным республиканским штабом и, согласно разработанному плану, на днях в Жаркамыс должен прибыть большой отряд конников и моторизованной пехоты, в составе которых будет 15 автомашин и две бронемашины. Далее Кеммер, уже от своего имени, просил нас подготовить 10 надежных проводников, знающих маршруты во всех нужных для операции направлениях — на Люсун, Акбидаик, «Сам», Устюрт, вплоть до границ Каракалпакии, — произвести разведку дорог и в случае каких-либо препятствии нанести эти места на карту. О выполнении просил телеграфировать. Вечером я и Насыров решили наметить кандидатуры разведчиков: свои люди в логове бандитов могли бы оказать нам большую помощь. В ходе обсуждения остановились на кандидатурах Сембая. Жумадинова и Иглмана Асемгалиева. Первый является двоюродным братом одного из активных участников банды Сахи Матжанова. Лояльно относится к Советской власти, ненавидит бандитов. Второй был судим ранее за конокрадство. Меру наказания отбыл. По происхождению бай. В течение двух лет негласно помогал органам милиции в разоблачении баев, прятавших скот и хлеб, подлежащих конфискации.

Единогласно пришли к выводу направить Сембая в пески «Сам» с тем, чтобы он влился в банду Сахн Матжанова, а Иглмана в Устюрт — к Мурзалы.

Утром оба наших разведчика, после тщательного инструктажа, выехали по заданию. На третий день мы получили данные о том, что они благополучно доехали и влились в банды.

В течение второй и третьей декады мая мы получили от разведчиков исчерпывающие сведения, интересующие нас, а также данные о состоянии дорог в нужных нам направлениях.

16 мая. Из Актюбинского облоперштаба на пяти грузовых автомашинах прибыл взвод красноармейцев и 20 милиционеров под руководством оперуполномоченного Мартынова. Это очень хорошо, так как до прибытия основной силы из центрштаба республики мы сможем этими силами начать детальную разведку местности и дополнительно собрать более точные сведения о банде.

После обеда состоялось совещание с участием Мартынова, уполномоченных милиции Ягункова, Богданова, Галиева, Ермолина. Совещание открыл Насыров. Он коротко обрисовал оперативную обстановку в районе, назвал предполагаемое местонахождение банды, рассказал о дорогах, колодцах, проводниках и, конечно, о разведчиках, посланных в логово бандитов.

После этого все оперработники, красноармейцы и милиционеры были разделены на группы. Каждой из них были приданы по одному-два грузовых автомобиля, продукты питания, горючее. Вскоре маленькие отряды покинули Жарка мыс.

В тот же день получили данные о том, что все отряды благополучно прибыли к исходным позициям, откуда должны начать разведку.

В целях оперативного руководства группами в Акбидаике был создан временный штаб отряда, а также база материально-технического снабжения. Руководить базой и штабом поручили Насырову. Ему была выделена автомашина, 1U милиционеров и 20 коммунаров.

19 мая. Сембаи через связного сообщил, что банда Матжанова находится в местности Ак-жигит и состоит из 140 человек. Среди них-одна женщина. Все вооружены трехлинейными винтовками. Вчера к Сахи Матжанову явились баи Кудайберген и Суеу. Они привели с собой четырех бедняков, обманутых ими. Банда намерена совершить набег на аул № 4 Табынского района.

Вслед за этим из областного оперативного штаба через Темирскую оперативную группу в Акбидаике поступила ориентировка следующего содержания:

«По полученным из Челкара проверенным данным в районе укрепления Чушка-куль, что в 50 верстах северовосточнее Акбидаика, отмечена банда в 30 всадников, вооруженных винтовками, мелкокалиберными и охотничьими ружьями. Эта банда оперирует тремя шайками. Главарями шаек являются осужденные и бежавшие из-под стражи Нургалий Тулебергенов, Жулман Карамулдин и братья Туремуратовы. Шайка грабит аулы, расположенные по рекам Кокбекты, Жаилды и Шаган. В урочище Кара-Булак банда задержала уполномоченного райкома партии Усенова Тажмагамбета. Продержав его в плену в течение суток и пригрозив расстрелом в случае разглашения местонахождения банды, его отпустили».

Далее говорилось, что 10 мая бандиты освободили из-под конвоя 5 арестованных баев, которые присоединились к ним.

Уполномоченный Галиев, находящийся с отрядом в местности Шиланды, сообщил: «Разведка идет успешно. Вчера вечером милиционер Селбай Тажибаев и красноармеец Александр Метлин, направленные на разведку в сторону «Сам», наткнулись на четырех бандитов и завязали с ними бой. Двое бандитов были убиты, третий сбежал, четвертый, по имени Серкебай, пойман. Из предварительных допросов успел выяснять, что банда, численностью 200 человек под руководством главаря Бижанхана, находится в Сисембайкуме. Серкебай ранее был в банде Басгарина, который в 1932 году убил коммунистов Изжанова, Тлегенова и Такбергенова. После разгрома банды Басгарина он с небольшим отрядом присоединился к Бижанхану. Направляю его в штаб под усиленным конвоем для расследования».

24 мая. В 20.00 поступила очередная сводка от Богданова и Ягункова: «Из песков выбрались на юго-западный берег Асмантай-Матан. Бензина осталось на одну заправку.

Заехали в солончаки. Едем на 1-й скорости. Бензин, продукты на исходе. Вода тоже. Колодцев нет».

25 мая. Ягупков телеграфировал: «Остановились в песках Матай, у юрты разведчика. По его сведениям, банда численностью 150–160 человек на верблюдах находится в местности «Шаграй», скрытой саксаулом и солончаками.

Все пресные колодцы, по словам разведчика, уничтожены или отравлены. Политико-моральное состояние бойцов и всего отряда нормальное. Топливо кончилось. Прошу выслать машину с продуктами и топливом».

По всем сообщениям принимались оперативные мери в самый кратчайший срок. Нужды и запросы командиров групп, милиционеров и красноармейцев удовлетворялись сполна. Была организована бесперебойная доставка продовольствия, воды, горюче-смазочных материалов и запасных частей. В результате оперативные группы успешно вели разведывательную работу, передвигаясь по безводной пустыне, сталкиваясь с отдельными группами банды, иногда принимая бой. За короткое время разведчики установили точное расположение многочисленных банд, составили на этой основе карту, очень цепную для военных действий.

Многое сделал и штаб, особенно по обработке всех поступавших от оперативных групп материалов и передаче их шифром в областной оперативный штаб, который в свою очередь оказывал большую помощь центрштабу в координировании направлений движения полка Тапуридзе (как это стало известно позднее), уже вышедшего из Казалинска от Аральского моря в сторону песков «Сам», урочища Асмантай-Матай, Устюрт, Ак-жигит, Сисембай-кум, где кишмя-кишели бандитские формирования.

29 мая 1932 года. В 15 часов 15 минут поступила первая оперативная сводка от командира полка Тапуридзе и начальника штаба Кадишева следующего содержания: «У колодца Ак-жигит находится банда численностью в 160 человек, руководимая бывшим феодалом Сахи Матжаноным.

Все вооружены винтовками и наганами. Имеются бинокли.

В период с 5 по 10 мая банда, уходя от озера «Сам», отравила все колодцы. Местность у озера Асмантай-Матай для автомашины проходима. Примерно до поселка Ак-крок местность ровная. Дальше встречаются трудные полосы с песками и редким саксаулом, солеными озерами.

29 мая в 10 часов 30 минут отряды соединились в песках Асмантап-Матаи, а отряд № 1 25 мая нрч был в урочище Шнланды.

Разрабатываются совместные мероприятия для уничтожения банд, численность которых достигает 500–800 челозек».

В ЛОГОВЕ

В ясный майский день более 150 всадников по срочному вызову Бижанхана собрались на склоне невысокого песчагого холма, называемого Снсембай-кум. Прибывшие «сарбазы», как любил называть их Бижанхан, разместились полукругом неподалеку от юрты главаря и нетерпеливо ждали-что скажет предводитель?

Главарь банды, объявивший себя ханом, Бижан Жалмагамбетов в окружении свиты с достоинством сидел на ковре, постланном в тени шестистворчатой юрты, покрытой белой кошмой и украшенной национальным орнаментом.

Предводитель сначала выслушал джигитов Жумагазы и Бекетая, посланных им два дня тому назад в разведку.

Джигитам также поручалась встреча с главарем другой банды — Сахи Матжановым.

Выслушав разведчиков и узнав, что банде не угрожает никакая опасность, Бижан оглядел всех присутствующих пронизывающим взглядом и сказал:

— Дорогие мои соколы! Я собрал вас для того, чтобы посоветоваться с вами. Если угодно будет аллаху, не послать ли нам в небольшое путешествие полусотню джигитов в тот колхоз, что расположен в урочище Кок-булак? Там много скота и товаров. Есть мануфактура, чай, махорка, керосин, даже водка Во всем этом мы очень нуждаемся.

Кроме того, своим набегом мы показали бы свою силу, вынудили бы многих колхозников войти в наш отряд. Наше нападение поколебало бы уверенность в колхозной системе, куда многие безумные голодранцы и безбожники тянутся, как мошки к огню костра.

Мы не одиноки! Рядом с нами действуют отряды, возглавляемые бесстрашными батырами Сахи Матжановьш, Пургалием Тулебергеновым, Жулманом Карамулдиным и многими другими. Эти джигиты, подобно беркутам, способны взбираться на вершины недосягаемых гор. Будьте и вы достойными исполнителями воли аллаха. Знайте, что земля, начиная от Долгузтау до далеких Мангистауских гор, Кзыл-Кума и дальше принадлежит нам. Наступит тот день, когда мы окончательно разгромим на земле предков ненавистную Советскую власть, и вы тогда заживете, как прежде, не зная горя и разлуки с семьями.

Слушая Бижана, сидевшие рядом бандиты зашевелились, стали молча переглядываться. Бижаи на минуту умолк и, воспользовавшись этим, один из джигитов по имени Смаил, небольшого роста, со шрамом на лбу, с черными усиками встал во весь рост и горячо произнес:

— Хан-ага, прошу меня извинить. Вы хорошо говорили.

Но мне непонятно одно: там, в ауле, куда я ездил по вашему заданию, Советская власть нисколько не обижает людей.

Наоборот, делает все, чтобы они жили хорошо. Может быть, нам… не стоит нападать на аул, обижать своих? — С этими словами он сел.

Ошеломленный смелым выступлением джигита, Бижанхан злобно взглянул ему в глаза и уже хотел обрушиться на него, но взял себя в руки, опасаясь вызвать недовольство других. Он решил дать мирный исход разговору:

— Ты еще молод и многого не знаешь, а поэтому ошибаешься. Советская власть-хитрая лиса! Она временно ведет мирную игру. Настанет день, когда она окончательно укрепится и превратит тебя, меня и других в своих рабов.

Тогда не иметь нам не только семьи, свободы, но и хозяйства.

Однако в душу многих джигитов запали слова Смаила, и они задумались. Это не ускользнуло от Бижанхана. Стремясь отвлечь их от опасных мыслей, он весело сказал:

— Джигиты, слушайте меня! Сегодня, перед тем как совершить поход на Кок-булак, я решил тех трех девушек из племени «Табын», о которых вы хорошо знаете, назначить призами для победителей в состязании. Обладателем красавицы Балбупы будет тот джигит, который победит в кокпаре. Булдык получит победитель в вольной борьбе.

И, наконец, третья достанется тому, кто выпьет залпом 12 фунтов бараньей крови и пробежит сто шагов.

Толпа бандитов загудела и «состязания» начались. На кокпар вышло пятнадцать молодчиков. Ловчее всех оказался бандит Карабас. Ему и была приведена рыдающая Балбупа. Обладателем Булдык стал брат Бижанхана-Умбетхан.

На третий вид состязания вышло всего шесть человек.

Кровь восьми тут же зарезанных баранов была поровну разлита в шесть ведер. Состязание началось. Четверо, не выпив и половины дозы, выбыли из состязания. Остальные двое-толстяк Суету и одноглазый Тажмухан, опорожнив и отбросив свои ведра, побежали в сторону условленного места. Однако Суету, не добежав пятнадцати шагов до назначенной черты, упал. Только Тажмухан преспокойно прошагал это расстояние.

Не вытирая окровавленного лица, он чинно повернулся и пошел навстречу джигиту, ведшему Несип.

Бижанхан, довольный своей выдумкой, распорядился устроить большой пир в честь победителей.

Чуть в сторонке сидели четыре джигита, среди которых находился и Смаил. Они негромко разговаривали и сетовали на то, что пребывание в отряде Бижанхана не сулит им ничего доброго. «Я думаю, что следует спешить, сказал Смаил. — Выждем удобный момент и перейдем на сторону Советов. Я слышал, что Советская власть прощает тех, кто явится с повинной».

Вскоре все принялись за еду. После трапезы бандиты воздали благодарность аллаху, а затем шестьдесят человек, назначенные предводителем, сели на коней, и Умбетхан повел их в сторону урочища Кок-булак. Остальные бандиты улеглись на ночлег, выставив трех наблюдателей вокруг стойбища.

Поздно ночью победители вошли со своими пленницами в юрту. Девушки стали из последних сил отбиваться от насильников, сыпать на их головы проклятья и кричать. Однако помочь им было некому…

* * *

Три дня и три ночи Несип ни на минуту не смыкала глаз.

Все думала о родном ауле, о подругах, о матери и отце и, конечно, о Хасене. Вспомнился ей день, когда ее отец и мать, родители Хасена и многие другие откочевали с территории Каракалпакии в родные места — в Табынский район. Тогда Насип впервые обратила внимание на Хасеиа, лихо сидевшего на гнедом коне.

Сегодняшнее оскорбление окончательно сломило се.

Она тихо плакала и молила бога, чтобы он послал ей смерть. Другого исхода она не видела. В невеселых раздумьях прошла третья ночь. И Насип решилась: «Надо мстить, бороться и мстить!»

Она разбудила подруг и горячо начала убеждать их уйти от бандитов.

Булдык и Балбупа спросонья не сразу поняли, о чем говорит их подруга:

— Здесь в банде мой земляк Смаил. Он поневоле здесь и поможет нам. Вчера вечером после ужина он прошел мимо меня и шепнул: «Надо бежать». Вон в том кустарнике, — Насип глазами показала на кусты, — всегда оседланные кони. Сегодня я постараюсь встретиться со Смаилоу. и попрошу его, чтобы он помог нам бежать ночью. Жаль, — вздохнула Насип, — не смогу я отомстить проклятому Тажмухану — выбить ему второй глаз!

Перед заходом солнца вернулся из набега отряд Умбстхана. Бандиты пригнали более сотни баранов, трех верблюдов. Кроме того, они ограбили магазин сельпо — забрали несколько тюков сатина, ситца, два мешка муки и пятнадцать ящиков водки. Бижанхан похвалил джигитов и приказал:

— Зарезать баранов на ужин, раздать водку. Будем праздновать удачу!

К полуночи все бараны были съедены и водка выпита.

Лагерь затих. Даже часовые захрапели.

Незадолго до рассвета девушки вышли из юрты и поодиночке прокрались к кустарникам, где их уже поджидал Смаил. Они торопливо освободили всех стоявших на привязи лошадей, которые тут же разбрелись по степи, и, вскочив в седла, скрылись в предрассветной мгле.

Утром бандиты, толкая друг друга, побежали в кустарник за лошадьми, чтобы догнать беглецов. Но кони гуляли далеко в степи и поймать их было нелегко.

Узнав о случившемся, Бижанхан рассвирепел. Карабас и Тяжмухан получили по 10 ударов камчой за ротозейство.

* * *

По сведениям оперативных групп и «разведчиков, на 1 июня 1932 года на территории песков «Сам», АсмантанМатан и других урочищ находилось двенадцать разрозненных банд обшей численностью не менее тысячи человек.

Для разгрома этих и других банд в Западный и Юго-Западный Казахстан был направлен 15-й полк войск НКВД под командованием Тапуридзе. В состав полка входили конница, бронемашины и моторизованный стрелковый отряд.

Конники в составе 115 сабель с двумя грузовыми автомашинами под командованием Карацева должны были следовать от станции Аральское море до полуострова Куланды или до родника Кентыкчи, откуда походным порядком повернуть строго на запад, чтобы зайти в тыл банды.

Отряду бронемашин под командованием Богданова и моторизованному стрелковому отряду, насчитывающему вместе с командным составом 113 человек, было приказано в зависимости от обстановки следовать из Жаркамыса в направлении песков Люсун и дальше, к озеру Сам с целью изолировать Жило-Косинский район. Часть бронеотряда должна двигаться на Акбидаик, чтобы отрезать банду з Кашкарате, и послать оттуда ей в тыл бронемашину со стрелковым подразделением.

База обоих отрядов располагалась в Акбидаике. Все отряды были снабжены рациями и кодами для секретной связи между собой и областным оперативным штабом. Руководство всеми отрядами возлагалось на командира полка Тапуридзе. При штабе, помимо охраны, были оставлены помощники начальника по оперативной части, уполномоченный особого отдела по полку Мирошннков и оперативник Токтабаев.

Третьего июня 1932 года полк был уже на марше, а спустя три дня отряды полка заняли свои исходные позиции, отряд Карацева прибыл в Жаркамыс, отряды под командованием Богданова и Мнкитея вошли в Акбидаик, где расположились их штабы.

Прежде чем начать боевые действия, было решено уточнить и нанести на карту местонахождения бандитских формирований. Каждый отряд выслал своих разведчиков по специальным маршрутам.

…. Еще не рассеялся утренний туман, а Возняк и Сериков, разведчики из отряда Микитея, уже шагали в направлении Сисембай-кума. В предутренней тишине далеко слышен каждый звук. Идут они молча.

Петр Возняк и Шангитбай Сериков встретились года три тому назад, когда охраняли склад со взрывчатыми веществами под Алма-Атой. Там они познакомились и с тех пор неразлучно дружат. Если на разведку, то идут вместе. Милитей это хорошо знает.

Солнце уже поднялось. Далеко впереди показались едва заметные силуэты. Красноармейцы переглянулись: неужели бандиты?

Скоро силуэты стали вырисовываться яснее. Красноармейцы затаились. Через перевал, прямо на них, мчались четыре всадника. Разведчики привычно приготовились к бою.

Однако скоро разведчики разглядели всадников: трое из них были в женской одежде. Возняк, тронув локтем лежащего рядом Серикова, подмигнул:

— Смотри, Шаке, три красавицы пленили одного парня!

Может быть, и мы сдадимся им без боя? Будет полный семейный комплект.

— Брось шутки, Петр! Смотри в оба. Может случиться, что они бандиты, переодевшиеся в женские платья! Здесь и так бывает.

Минут через десять трое женщин и мужчина на взмыленных конях оказались лицом к лицу с разведчиками.

Неожиданная встреча с вооруженными людьми сначала перепугала их, и они чуть было не повернули назад. Однако сообразив, что перед ними не бандиты, а красноармейцы, просияли.

Это были Смаил, Несип, Булдык и Балбупа.

Смаил обрадовался, увидев перед собой красноармейца-казаха и стал торопливо рассказывать ему о банде Бижанхана и о том, как он спас этих девушек и куда их ведет.

Сериков и Возняк доставили беглецов в штаб отряда, где Смаил и девушки были допрошены начальником милиций Насыровым. Потом девушек отпустили, а Смаил обратился с просьбой принять его в отряд. Его взяли проводником как человека, хорошо знающего местность…

К полудню 4 июня командир полка Тапуридзе, связавшись по рации с командирами других отрядов, приказал им двигаться в боевом порядке тремя отрядами. Задание: окружить банду Бижанхана и по возможности обойтись без кровопролития.

После изнурительного похода по солнцепеку красноармейцы достигли урочища Сисембай-кум. Пересеченная местность со множеством кустарников была удобна для скрытного подхода к противнику и внезапного окружения.

В бинокли были хорошо видны юрты, шалаши и пасущийся скот. В нескольких местах группами сидели бандиты, рядом с ними стояли оседланные кони.

Конный отряд Богданова разделился на два эскадрона, чтобы «охватить лагерь с двух сторон — с востока и запада.

… Стремительным аллюром, оглашая степь криками «Ура!», бойцы бросились в атаку. Захваченная врасплох банда Бижанхана в беспорядке начала отступать. Большинство, так и не оказав сопротивления, попало в плен. Бижанхан с группой бандитов успел уйти в сторону урочища Ак-жигит. Среди бойцов отряда четверо получили легкие ранения.

В этом бою отряд захватил более 100 пленных, около двухсот баранов, 12 верблюдов, 150 трехлинейных винтовок и несколько тысяч патронов.

* * *

Прибыв в урочище Ак-жигит, Бижанхан. горько оплакивал свою неудачу и, прочитав молитву, стал посылать проклятия красноармейцам. Голос его срывался, лицо побагровело. Все молча сидели, ожидая, когда утихнет его ярость.

Несколько успокоившись, он подозвал одного из свиты и заговорил:

— Муса, подойди ближе и пиши письмо проклятому Сахи Матжанову. Нам во что бы то ни стало надо объединиться. Иначе пропадем.

И он продиктовал письмо следующего содержания:

«Второй день, как мы ведем ожесточенную и, надо сказать, совсем неравную борьбу с вооруженными до зубов красноармейцами. Потери значительные. Но мы, верные желанию всевидящего Аллаха, оказываем серьезное сопротивление.

Во имя всемогущего Аллаха, во имя нашей цели прошу твоего согласия на объединение, чтобы уничтожить большевистских выкормышей и установить порядок, угодный нам.

Ответ прошу прислать через моего нарочного».

* * *

Красноармейцы Еркин Ауржанов и Сергеи Шилов, высланные вперед разведчиками, лежали на гребне бархана и осматривали пески. Вдали были видны какие-то всадники, навьюченные верблюды.

Вот из бандитского стана галопом вылетел всадник и рысью направился в сторону разведчиков. Это был Муса, письмоносец. Разведчики решили его задержать, когда тот пройдет перевал и не будет виден бандитам. Замысел удался. Пред скачущим Мусой неожиданно, как из-под земли, выросли бойцы и властно скомандовали: «Стоп, руки вверх!» Муса, ошеломленный неожиданностью, покорно выполнил требование.

При обыске было обнаружено письмо, адресованное Сахи Матжанову. Посыльного доставили в штаб и передали Насырову и оперуполномоченному Галневу. На допросе Муса дал ценные показания о численном составе банды Бижанхана, вооруженности и, главное, о царящей там суматохе, растерянности и паническом настроении.

На другой день два легких броневика и конники Богданова направились в сторону урочища Чингарау, где находился лагерь банды Матжанова.

Под прикрытием бронемашины сотня красных конников, обнажив клинки, ворвалась в логово банды. Бой был коротким. В плен сдались 120 бандитов. В качестве трофеев отряд Богданова взял более 500 баранов, 50 верблюдов, 150 лошадей, 90 винтовок и 8 наганов. В числе пленных оказался и предводитель банды Сахи Маатжанов.

* * *

Выстрелы среди барханов еще долго не смолкали.

Стрелковый моторизованный отряд Микитея зашел в тыл основной бандитской группы — хана Мурзалы, успевшего уже объединить несколько разрозненных бандгрупп, в том числе и остатки банды Бижанхана численностью до 300 человек, в песках Есен-казах и Кара-тюлей.

В бинокль можно было различить силуэты бандитов, сидящих за полуденной трапезой и не подозревающих о приближении красноармейцев и взвода конной милиции. Выполняя приказ Микитея, красноармейцы и милиционеры без шума заняли позиции на высоте, поросшей кустарником, замаскировали пулеметы. Расчет Мнкитея был прост — заманить врага под пулеметный огонь. Для этой цели была послана группа из пяти милиционеров.

Увидев пять скачущих конников, хан Мурзалы отрядил Группу бандитов, которые помчались навстречу милиционе' рам. Не приняв боя, милиционеры, выполняя приказ командира, поскакали назад. Тогда чуть ли не все бандиты бросились за убегающими. Послышались радостные крики.

И тут заработал пулемет. Преследователи посыпались с коней, заметались в панике, сбивая друг друга, повернули вспять. А красноармейцы и милиционеры с криком «Ура!»

Погнались за ними.

* * *

Полк Тапуридзе совместно с отрядами милиции в течение месяца исколесил пески «Сам», Устуорт, Сисембай-кум, Шиланды, громя бандитские формирования. Взвод красноармейцев, оставленный в засаде в Кошмаганбет-мечети, расположенной на караванном пути, разгромил десятка два мелких бандитских групп и продолжал оставаться там до особого распоряжения.

По сводкам разведки, на юго-западе Актюбинщины оставалась еще одна банда под началом Анета Наурызбаева. Он скрывался в Желтау. По расчетам Тапуридзе, к Анету могли присоединиться остатки разбитых банд. Тогда комполка отдал приказ командиру бронетанкового дивизиона Богданову с сотней красноармейцев двигаться в сторону Желтау.

Бой начался ранним утром, как только отряд Богданова прибыл в Желтау. Более четырехсот бандитов пошли в контрнаступление. Но пулеметный огонь быстро рассеял наступавших. Но вот слева из лощины на красноармейцев вылетели две сотни всадников…

Солнце уже скатилось с полудня, а бой все не утихал.

Только к вечеру, с помощью прибывших людей из кавалерийского отряда Карацева, отряд снова атаковал бандитов.

Они не выдержали натиска и поспешно стали отступать, а затем сдались в плен.

В числе пленных оказался и предводитель банды Анет, который за многочисленные злодеяния и антисоветскую деятельность в 1933 году получил по заслугам.

Е. КОСАЕВ, Н. СЕРИКБАЕВ, полковники милиции.

МОЯ МИЛИЦИЯ

Виктор Андреевич не любил ездить на рыбалку в большой, шумной компании. Да и какая, откровенно сказать, рыбалка, если рядом с удочками плещутся купающиеся, визжат ребятишки и женщины, а они особенно любят визжать, когда купаются. Но сегодня его мало волновало, будет или не будет клев. Главное не это. Он смотрит на «мертвые» поплавки, а мысли далеко-далеко.

Летчик, пролетавший всю войну, перепробовавший несколько типов самолетов, начиная от скромного У-2 и кончая ЯК-3, - мечта каждого летчика-истребителя, — вернулся в родной городок, в те места, где прошло детство и где не успела наступить юность-помешала война. В 17 лет ушел Виктор добровольцем в авиацию.

Вспомнив себя молодым, с лейтенантскими погонами и в красивой, даже несколько кокетливой фуражке, он улыбнулся. И было от чего. Если бы ему в то время кто-то осмелился, именно осмелился, предложить работать в милиции, он наверняка наговорил бы грубостей. Как?! Ему — летчику-истребителю и в милицию?! А сейчас Виктор Андреевич-майор милиции, заместитель начальника городского отдала внутренних дел по политико-воспитательной работе, а попросту замполит. Вот уже шесть лет как он исполняет эту нелегкую, хлопотливую должность.

Вот и сейчас он не просто рыбачит, а проводит «мероприятие». Пусть приятное, но все равно-мероприятие.

А началась его новая работа ровно шесть лет назад.

Работал Виктор Андреевич тогда заведующим отделом пропаганды городского комитета партии. Нередко приходилось ему выступать и перед работниками милиции. И, откровенно говоря, собираясь выступать перед такой аудиторией, волновался немного больше обычного. Народ этот пытливый, задаст много вопросов. Но ему нравилось встречаться с ним. Возможно даже, что он кому-то об этом сказал. Может быть, поэтому ему и предложили перейти на работу в милицию. Он знал, что в органах внутренних дел решением правительства учрежден институт политработников. Более того, он считал совершенно необходимым, чтобы организацию политического воспитания личного состава органов милиции возглавлял хорошо подготовленный, специальный работник. Потому как человек, поставленный блюсти социалистическую законность, должен быть сам безупречен и наделен самыми благородными человеческими качествами, воспитать которые можно только повседневной, кропотливой, целеустремленной политико-воспитательной работой.

По когда ему предложили должность замполита, он принял это за шутку. Однако секретарь горкома партии не был настроен на шутливый тон. И разговор вышел скорее строгий и даже назидательный.

Новая должность с первых же дней навалилась на него всей массой больших и малых дел и обязанностей. Многое было непонятно, ново. Раскрываемость, предупреждаемость, оперативное мастерство, КПЗ, автозак и прочее, и прочее. Домой Виктор приходил поздно, иногда заполночь. Осунулся, похудел и даже, кажется, помолодел.

Вот и сегодня он выбрался с коллективом, но не для себя, а больше для сотрудников. Пусть отдохнут.

Виктор оторвал взгляд от все еще неподвижного поплавка и посмотрел направо, где неумело раскинул свои удочки младший лейтенант Медведев.

— Ну что, Юрий, не клюет?

— Не клюет, товарищ майор.

— Шумно здесь, вот она и сторонится берега.

— А что если «закидушку» забросить?

— Ну что ж, забрасывай, — согласился Виктор Андреевич, а сам снова углубился в свои думы.

Вдруг что-то со свистом пролетело мимо пего, а младший лейтенант ойкнул и закрутился на месте.

Оказывается, Медведев так неумело забрасывал «закидушку», что крючок впился ему в ногу повыше колена, а грузило, оторвавшись, полетело в воду.

Собрались отдыхающие и освободили незадачливого рыбака от крючка. Кто сочувствовал, но больше всех подшучивали: «Вот какой сазан попался, всем коллективом вытаскивали!»

— Сознайся, Юрий, — шутили ребята, — что ты нарочно зацепился, чтобы обратить на себя внимание. Да ты не смущайся, важно не действие — важен результат. Вон смотри, Аннушка даже побледнела, когда увидела тебя на крючке.

Юрий краснел, смущался, и это еще больше подзадоривало острых на язык ребят.

Был Юрий застенчив, с нежным розовым лицом, и даже шрам на левой щеке в виде вопросительного знака нисколько не уродовал его. И трудно представить себе, что недавно Юрий, рискуя жизнью, предотвратил беду.

Случилось это года три тому назад. В городской отдел из пригорода позвонил дежурный райотдела и сообщил, что двое хулиганов в пьяном виде устроили в клубе драку, ударили парня ножом и, угнав грузовую машину, стоявшую около чайной, направляются по шоссе в сторону города.

Дежурный назвал номер машины.

На задержание преступников были ориентированы все патрули. Получил ориентировку и Юрий. Номер машины он запомнил сразу: 25–69 (лет мне 25, а в милицию пришел работать в 1969 году). «Ну, Аким, — так он называл своего напарника Акнмгали Рамазанова, — теперь смотри в оба».

Только выехали за пределы города к посту ГАИ, как навстречу им ударил свет фар. Друзья и не думали, что это именно та машина, которую надо задерживать, но на всякий случай остановились, и Юрий вышел на дорогу, чтобы остановить ее. Однако машина на бешеной скорости проскочила мимо.

— Аким, разворачивай мотоцикл!

Вот и первые дома. Расстояние между мотоциклом и машиной не более 15 метров. Преступники, стараясь уйти от преследования, гнали машину, не соблюдая никаких правил. Вот свет фар выхватил из темноты группу людей, которая едва успела разбежаться, чтобы ие попасть под колеса бешено мчавшегося грузовика. Юрий мысленно прикинул, что в кинотеатре «Ударник», очевидно, только что закончился сеанс, и люди толпой идут по улице. А машина несется именно в ту сторону. Он представил, как в толпу врежется автомобиль, и даже глаза закрыл.

— Аким, обходи, — приказывает Юрий. Вот люлька мотоцикла поравнялась с кабиной. Юрий встал и прыгнул на подножку, уцепившись за открытое окно дверцы.

В кабине двое. Тот, что сидел за рулем, заорал истошно:

«Прыгай! Убью!»

Но Юрий уже ухватился одной рукой за руль, а другой выхватил ключ зажигания и тут же почувствовал резкую хрустящую боль в правой руке. Это второй преступник ударил его монтировкой. Тот, что сидел за рулем, резко открыл дверцу кабины и сбросил милиционера на дорогу.

Юрий упал, сильно ударившись головой. Акимгали едва успел затормозить мотоцикл, чтобы не наехать на друга.

— Не упускай их, Аким! Я потерплю.

Отлеживался Юрий с переломом правой руки, челюсти и раной на лице целый месяц.

А после выхода из больницы молодому Медведеву была вручена медаль «За отличную службу по охране общественного порядка».

Виктор Андреевич помнит, как тот смущался, получая награду. Была празднично оформлена ленинская комната, редакция стенной газеты выпустила специальный номер, посвященный этому случаю. На собрание приглашены не только сотрудники отдела, но и их жены. Пришли на торжество и ребята, которые помогли задержать преступников, представители горкома партии, пионеры подшефной школы с букетами цветов.

Виктор Андреевич рассказал о Юрии, о его службе в армии, выразил благодарность его матери, котор-ая сидела в президиуме, поблагодарил ее за хорошее воспитание сына. Затем председатель горисполкома от имени Президиума Верховного Совета вручил Медведеву медаль.

Долго не смолкали аплодисменты. Мать Юрия украдкой вытирала повлажневшие глаза.

Замполит почувствовал, как сблизило это торжество сотрудников, как гордились они товарищем, своей службой.

Ведь, что греха таить, не так уж часто выпадают такие торжественные и радостные минуты в работе милиции. Все больше критикуют. Тем дороже каждая радостная минута для сотрудников.

С большей теплотой и заботой стали принимать в милиционеры новичков. Представление молодого работника коллективу обычно приурочивается к концу недели. В ленинской комнате в торжественной обстановке. Виктор Андреевич представляет нового сотрудника, рассказывает о нем я о коллективе отдела, в котором предстоит нести нелегкую службу НОВИЧКУ, о сложившихся традициях. Новичку дают добрые напутствия ветераны. Ему торжественно вручается удостоверение личности, назначается шеф и наставник.

Воскресный отдых прошел лучше, чем этого ожидал Виктор Андреевич.

Всю дорогу до самого города пели, шутили. Были спеты все песни, которые знали. Даже обычно малоразговорчивый инспектор ОБХСС капитан Шондыбаев, который, кажется, никогда нс пел, и тот гудел басом.

А в 4.15 утра Виктор Андреевич уже был на очередном месте происшествия. Убитая лежала в маленькой кухоньке у стола, босая, в ночной сорочке. Женщина жила в доме одна. Ее дочь училась где-то в другом городе. С мужем не жила уже лет восемь. Виктор Андреевич знал ее, она работала одно время продавцом. Муж се дважды был судим.

Один раз за кражу, другой раз за нанесение ножевого ранения своему собутыльнику. После последней отсидки в городе он не появлялся. Но по всему было видно, что женщина открыла дверь знакомому человеку и, не стесняясь, встретила его в ночной сорочке. Этим человеком мог быть бывший муж.

Часов в 12 стало известно, что вчера в ресторане видели Петьку-рыжего, а с ним человека, похожего на мужа убитой, только он заметно прихрамывал.

Вечером в отдел доставили Петра Долгова (он же Петька-рыжий). Разыскали и свидетелей. Когда Долгову напомнили о возможности соучастия в преступлении и о его неоднократных судимостях, он сразу же назвал своего собутыльника — бывшего мужа убитой. Обнаружили его в старом заброшенном сарае.

Когда проводник служебной собаки сержант Коля Красюков приблизился к сараю, раздался выстрел дуплетом и его любимая овчарка Пальма, взвизгнув, ткнулась носом в землю, а его самого словно прутом стегануло по ногам дробью. Коля упал.

Было не столько больно, сколько обидно за гибель четвероногого друга. Николай осторожно переполз в канаву и хотел выглянуть. Но едва он поднял голову, как в его сторону вновь плеснуло пламя и засвистела картечь.

— Ранен? — услышал он голос замполита.

— Да так, ерунда. Пальму жалко.

— Сам виноват. Зачем высунулся, ты же видел пролом в стене? Видел. Вот и потерял друга. Ладно, что сам цел.

Ночь наступила быстро. Едва успело опуститься за горизонт солнце, как через несколько минут темнота окутала все вокруг.

Как ни отказывался ехать в больницу Николай, Виктор Андреевич почти силой втолкал его в машину и приказал не появляться здесь, пока не будет оказана медицинская помощь. До конца операции по задержанию преступника замполит не уходил с места события.

Замполит сделал из этого случая свои выводы. Ясно, что молодые ребята, пришедшие недавно в милицию, плохо ориентируются в сложной обстановке, не проявляют необходимой осторожности, а некоторые просто забыли все, что им преподносилось в школах первоначальной подготовки.

Оперативное совещание по разбору операции шло к концу. Все было выяснено: кто виноват, что стало возможным убийство, почему нечетко был организован поиск преступника, почему сержант Красюков потерял собаку и сам чуть не поплатился жизнью.

Это был хороший урок, особенно для молодежи. Они поняли и убедились, что взять преступника не так-то просто, что милицейская работа сопряжена с большим риском для жизни. Именно об этом убедительно говорил замполит.

В конце своего выступления Виктор Андреевич попросил всех присутствующих в пятницу, к 19 часам, пригласить в ленинскую комнату жен.

— Поговорим о культуре, поведении, одежде. Вы посмотрите на себя: многие имеют далеко не изящный вид: брюки не отглажены, обувь вычищена не до блеска, а кое-кто и побриться не успел. В кабинетах накурено так, что хоть топор вешай. Вот обо всем этом мы и поговорим на «родительском собрании», — улыбнулся замполит.

Он сразу почувствовал, что его предложение не всем понравилось, а иные заворчали: «Вот новость-жен вызывать…»

В повседневных хлопотах Виктор Андреевич не заметил, как подошла пятница. Но вот уже семь часов, а в ленинской комнате всего девять женщин. Встает жена старшего сержанта Дзюбы:

— Виктор Андреевич, вы уж не томите, а сразу рассказывайте, что случилось.

Перед ним стояла симпатичная молодая женщина, в глазах-тревожное ожидание.

— А что рассказывать-то?

— Да, как же, что? Мой три дня назад пришел домой и говорит, меня на пятницу вызывает в милицию замполит.

Я так и присела. Да за что же, говорю, он меня вызывает, что я сделала? А он отвечает: «Вот пойдешь, тогда узнаешь», больше ни слова.

Женщины разом заговорили, зашумели и оказалось, что примерно такой же разговор v них с мужьями состоялся, как и у Дзюбы. Решили из числа пришедших женщин создать что-то вроде оргкомитета по подготовке женского собрания. Продумали план проведения, назначили ответственных.

Собрание было назначено на следующую субботу. Просторная ленинская комната была заполнена до отказа.

Виктор Андреевич рассказал о беспокойной, но такой нужной милицейской службе, говорил о том, что успех в работе во многом зависит от атмосферы в семье, от того, как относятся друг к другу члены семьи.

Разговор получился обстоятельный и серьезный. Выступавшие женщины высказали свои обиды, внесли интересные предложения. Решено было па лето открыть пионерский лагерь для детей сотрудников милиции, организовать там кружки по изучению мотоцикла, автомобиля, научить ребят пользоваться рацией, умению работать с собакой и многое другое.

Собрание затянулось, но никто не хотел уходить. После концерта женщины еще долго атаковывали Виктора Андреевича вопросами.

На следующий день работники отдела, словно именинники, пришли начищенные, наглаженные — любо посмотреть. Виктор Андреевич убедился: «Надо было раньше собрать женсовет, а нс откладывать».

Тесная дружба связывала Виктора Андреевича с секретарем партийной организации отдела Шалькебаем Утембаевым. Почти одногодки, они чем-то дополняли друг друга, было у них и общее: ревностное отношение к делу. Про Утембаева в отделе говорили, что у него мертвая хватка.

И это относилось не только к его физической силе: уж если возьмется за что-сделает. Приятно смотреть, как Шалькебай обучает молодых приемам «самбо». Точные, едва уловимые движения, незаурядная сила и ловкость. Ему уже за сорок, а редко кто из молодых и сильных мог устоять против него.

В милицию Утембаев пришел сразу же после войны и от рядового милиционера дослужился до капитана-начальника отделения БХСС. Работая в милиции, закончил вначале среднюю специальную школу милиции, а затем и Высшую школу МВД СССР.

В отделе его уважали, прислушивались к его советам.

Беспокойный и вечно во все вмешивающийся, Шалькебай всегда находил себе «работу».

Однажды ночью капитан спешил домой. Сразу за углом большого дома из узкого переулка навстречу ему вывалилась пьяная компания парней — человек шесть. Утембаев сделал им замечание, что время позднее, люди снят и вести надо себя приличнее. Тогда один из парней, тот, что полохматее, приблизился к Шалькебаю и, кривляясь, завопил:

«Братцы, вы посмотрите на это явление Христа народу! Послушайте, оно еще что-то вякает. А ну пляши отсюда, папаша, а то мои мальчики так тебя постирают, что год мыла не потребуется».

— Я работник милиции и требую, чтобы вы немедленно прекратили безобразия, — строго сказал капитан, не обращая внимание на кривляние волосатого.

— Ах, мамочка, он еще и работник милиции?! — юродствовал хулиган. — А ну, ребята, поиграем! — и вынул из кармана нож. Но едва он успел поднять руку, как уже лежал на земле, а нож отлетел далеко в сторону. Остальные пятеро оторопели, не ожидая такой развязки, но тут же бросились на капитана. Схватка была короткой. Все хулиганы были задержаны…

В первый год, когда Виктор Андреевич пришел в отдел, его избрали парторгом. Попачелу он считал, что это даже хорошо-будет совмещать работу. Но потом увидел, что функции замполита отошли на второй план: коммунисты, обращаясь по каким-либо делам к нему, обращаются не как секретарю партийной организации, а как к заместителю начальника отдела, как к администратору. Как ни старался Виктор Андреевич в своей работе разграничить эти функции, ничего не получалось. До тех пор, пока он, замполит, будет одновременно и секретарем партийной организации, сделать это трудно. Лучше, если работу по воспитанию личного состава будут вести два человека. Так и порешили.

Виктор Андреевич давно присмотрел себе в помощники Шалькебая. Коммунисты единодушно избрали его секретарем, и вот уже четыре года ои бессменно исполняет эту хлопотливую обязанность.

Замполит довольно часто и подолгу засиживается с секретарем парторганизации, намечая планы совместных действии. Виктор Андреевич исподволь, не навязчиво рекомендует для партийного обсуждения наиболее актуальные вопросы.

Было время, когда у Виктора создались некоторые трения с начальником отдела подполковником Копбосыновым. Это волевой, знающий дело руководитель, имеет большой опыт милицейской работы, хороший администратор. Но грубоват.

А тут такой случай произошел.

За неоднократные кражи из квартир был задержан цыган по кличке «Плясун». Действовал он вместе с женой Ольгой. Оба уже однажды привлекались к уголовной ответственности.

Действовали они просто: Ольга заходила в подъезд большого дома и звонила в первую попавшуюся квартиру.

Если кто-то выходил, она спрашивала вымышленную фамилию якобы своей сестры и уходила, а если никто не отвечал на звонки, искала ключи в каких-нибудь тайничках у двери или под ковриком. И, представьте, нередко находила. Она сама рассказывала, что вынимала из замочной скважины записку примерно такого содержания: «Вася, ключ над дверью за планкой…» или что-нибудь в этом роде.

Преступники ловко использовали беспечность хозяев квартиры.

Задержанный «Плясун» лгал, изворачивался, сегодня говорил одно, а завтра — другое, жаловался, что его принуждают давать показания, требовал прокурора и т. д.

И вот Копбосынов приказал привести его к себе в кабинет. Когда через минут пять Виктор Андреевич зашел в приемную, он услышал ругань. Машинистка в приемной, увидев замполита, залилась краской. Брань раздавалась из кабинета начальника.

Виктор зашел в кабинет. Подполковник несколько смутился, но продолжал: «Ты только посмотри на этого… капитан, бандит, ворюга, а тоже из себя строит…» и выругался. Виктору стало не по себе и начальник почувствовал это. Он быстро выпроводил «Плясуна» и посмотрел на замполита. Тот молчал.

Тогда Копбосынов взорвался:

— Я не могу с этими подонками говорить стихами. Что мне, целовать их? Ведь они же плюют на наши законы, а мы, выходит, сюсюкай перед ними: будьте добры, пожалуйста, вас не беспокоит? Вот ты молчишь, а вижу, что осуждаешь. А ты поработай с мое, узнаешь, какие экземпляры попадают.

— Вот поэтому, Талханбай Копбосынович, и не надо унижать себя сквернословием в глазах этих людей. Сюсюкать перед преступниками не ладо, но сквернословить работнику милиции, да еще руководителю, тоже неловко.

С тех пор многое изменилось. Начальник как-то сказал Виктору:

— Перековываешь ты меня, замполит. Иной раз ругнуться хочется, но как вспомню, какими глазами ты глядел тогда на меня, всякая охота пропадает. Ну да это к лучшему, так держи.

Сейчас Толханбай Копбосынович не может представить себе отдел без беспокойного, всегда подтянутого замполита.

Самые скандальные, самые запутанные ситуации во взаимоотношениях личного состава он поручал только Виктору Андреевичу и наверняка знал, что замполит тщательно разберется и сделает все, чтобы подобные ситуации не повторялись.

Вот хотя бы такой пример: неоднократно приходила в отдел и жаловалась на мужа жена старшины Гвоздева.

С работы приходит, поздно, не заботится о семье, дома не помогает.

Гвоздева приглашали на беседу, наказывали. Внешний вид его действительно был неряшливый, на упреки начальства отмалчивался. Замполит поручил разобраться в этом женскому совету.

Женщины пришли к Гвоздевым днем. Хозяин квартиры в сапогах, брюках и в майке стирал себе форменную рубашку. Увидев гостей, растерялся, стал стирать мыльную пену с рук прямо о брюки и приглашать садиться, но сесть было некуда: все стулья были заняты какими-то вещами. В другой комнате в коляске спал ребенок. Жена в замызганном халате читала на диване.

Всего два года живут молодые вместе и кажется любят друг друга. Всего год, как Эльвира Гвоздева не работает из-за малыша, но по дому ничего не делает и сама опустилась. Зарплату расходовать не умеет.

Взяли женщины шефство над этой семьей. Старшина потом даже в гости приглашал своих шефов. А Эльвира стала работать, успевала и квартиру прибрать и за мужем присмотреть.

Замполиту тоже был хороший дан урок: одними взысканиями человека не исправишь.

Совсем недавно Виктора Андреевича вызывал к себе второй секретарь горкома партии Сергей Георгиевич Сотников. Это старый товарищ Виктора. Вместе работали в комсомоле, в партийных органах.

— Ну, здравствуй, милиция, — сказал Сергей Георгиевич, подавая руку Виктору. — Проходи, садись. Как дела?

Как настроение?

— А что, есть сигналы, что у меня настроение плохое?

Не может быть. Настроение отличное.

— Ну и хорошо. А как Наташа? Привыкла к твоему мундиру?

— У меня Наташа молодец. Говорит, теперь никого не боится, потому что муж милиционер.

— На рыбалку давно ездил? Наверное, окуни уже соскучились по тебе?

— Редко бывает, все не вырвешься никак. А сам-то часто ездишь?

— Тоже некогда. А что, Виктор, давай в субботу махнем, а?

— Слушай, Сергей, ты давай не крути, а говори, зачем вызвал. Ведь не для разговора о рыбалке?

— Не знаю, чем ты так понравился своему начальнику, но вот уже несколько раз мы пытались тебя взять из горотдела — он каждый раз поднимает страшный шум; по его мнению, если тебя оттуда забрать, то все пойдет вверх дном…

— Тут он, конечно, преувеличивает. Хотя новому человеку и новую службу начинать надо.

— А как ты смотришь на то, что мы тебе предложим другую работу, не в милиции, а в аппарате горисполкома?

— Не-е…

— Что так?

— Это, пожалуй, объяснять долго. и ты знаешь, я даже не спрашиваю, на какую должность меня приглашают. Потому что из милиция я уже не уйду…

Н. ЛИСИН, полковник милиции.

СОСЛУЖИВЦЫ

1

Полковник позвонил около пяти — еще и не светало. Дежурный с минуту слушал, недоуменно вскинув брови, скучно сказал: «Понял… слушаюсь», и положил трубку.

— Что, Жаке, понедельник день тяжелый? — осведомился помощник, лейтенант Шматлаи из уголовного розыска.

— Какой там день. Еще ночь. — Дежурный встал из-за пульта, потуже затянул ремень с тяжелой кобурой и надел фуражку, как бы собираясь сейчас же рапортовать. Сказал помощнику, думая о своем:

— Поднимай шофера с тридцать пятой, пусть едет за шефом… Тут что-то не то… На ковер мне что ли, шагать?

«На ковер» означало получить нагоняй от начальства.

Ковра в кабинете начальника управления не имелось, там был отшарканный полотерами до зеркального блеска паркет. Но стоять на этом горизонтальном зеркале, широком, как каток, и смотреть в него (особенно, когда нечего сказать в свое оправдание) было очень неприятно!

Капитану Утещеву по роду службы-ответственный дежурный управления приходится часто бывать в кабинетах руководства: докладывать суточные сводки происшествии, получать задания. Бывало, вызывали и «на ковер». Не часто, правда, за всю службу раза два. Но никому не пожелал бы…

Сегодняшняя ночь-с воскресенья на понедельник- прошла спокойно. Были, конечно, мелочи, не без того. Кража из ларька в микрорайоне раскрыта. Лейтенант Шматлай выезжал с ребятами из горотдела. Драка в общежитии профтехучилища улажена, вовремя прихватили…

Посетителей за ночь не было. Короче, волноваться не приходилось. И почему это полковник ни свет ни заря затребовал машину? Да еще спросил, на месте ли дежурный следователь и эксперт из научно-технического. Где ж им быть… На месте, конечно.

Следователь, капитан Смолина Валентина Артуровна, у себя в кабинете, рядом. У них, у следователей, бумаг много, не позавидуешь.

Эксперт под утро прикорнул на диване — молодо-зелено.

Разбудили его, встряхнулся, умылся, сна как не бывало.

Пришла Смолина. Аккуратненькая, даже губы подкрашены. Деловито осведомилась о причине аврала. А что-ей скажешь? Прибудет начальство-объяснит.

Полковник приехал вместе с начальником уголовного розыска, заезжал за ним, стало быть, специально. Оба в гражданской одежде. То, что начальник угрозыска в штатском, не удивительно — так положено. А полковник редко бывает не в форме. «Значит, будет вникать сам», — заключил дежурный, отдавая рапорт.

Здороваясь со всеми, полковник особенно приветлив со Смолиной: они однокашники по университету и давнишние сослуживцы.

— Что это вас в воскресенье работать заставили, Валентина Артуровна? Перевелись рыцари в следственном отделе? Но я рад, что именно вы сегодня дежурите. На двадцатом километре по Большому тракту происшествие. Видимо, автодорожное, есть жертвы, как мне сказали. Вы же специалист по таким делам. Кстати, что у вас сейчас в производстве?

— Пять дел, товарищ полковник. По шестому ночью обвинительное дописала. Завтра, то есть сегодня уже, — поправилась Смолина, — отдам на утверждение — и в суд…

Но беспокоят меня ограбление Угарцева на топливной базе и наезд на Многоводной. Помните?

— Помню. Вот и еще одно посмотрим. — Полковник вдруг обратился к дежурному: — Лейтенанта Шматлая беру с собой, замените его кем-нибудь из резерва. Едем, товарищи.

Опустела дежурка.

Впрочем, дежуркой это помещение называют по старинке. Еще год назад, в старом здании управления, действительно была дежурка: тесная, вечно прокуренная комнатенка с зашарпанными столамп и крохотным окошком в коридор для посетителей. А сейчас это просторный светлый зал с широкими окнами и паркетным полом. Здесь два пульта со множеством рычажков, кнопок и телефонных трубок. Один для ответдежурного, другой — для помощника.

Здесь же телетайп, рации, телефоны прямой связи. Есть и телевизор.

Капитан Утешен вызвал нового помощника, как было приказано, а сам все пытался попять: как же это полковник узнал про двадцатый километр? Не иначе, кто-то позвонил или еще каким-то путем сообщил ему лично. Хотелось об этом спросить, но полковник промолчал, а субординация есть субординация. Капитан не зря пятнадцать лет милицейские погоны носит.

За окном было уже светло, но пасмурно. Начинался новый день понедельник двадцатого июля. Ночь прошла спокойно.

Только ведь это как сказать — спокойно. Смотря для кого. Сюда вот, в управление, почти и не звонили. Значит, в городе и в районах действительно было тихо. А на двадцатом километре автодорожное, есть жертвы. Или жертва… все одно.

В семь позвонил дежурный Октябрьского райотдела Изатов. Он, как всегда, говорил громко, напористо;

— Жаке? Привет, товарищ капитан, Изатов докладывает. Запиши в сводку. Кража из магазина, точка. Написал? Вечером 19 июля в точно не установленное время, между 20 и 23 часами, неизвестные преступники путем взлома замка проникли в магазин совхозрабкоопа совхоза «Кубань». Написал? Пиши еще: из магазина выкрадены товаро-материальные ценности, точка. Сумма похищенного устанавливается, меры к розыску преступников приняты, расследование ведет Октябрьский РОВД. Все. Точка. Как у тебя?

— Плохо, — ответил капитан. — Ночь прошла спокойно.

Конечно, плохо было не то, что ночь прошла спокойно.

Всегда бы они, эти дни и ночи милицейской службы, проходили так. Просто у дежурного окончательно испортилось настроение, все в связи с автодорожным на двадцатом километре. Там, на большаке, возле километрового столба с цифрой 18 находится пост ГАИ. Ребята несли службу исправно: связь по рации с ними была. Что-то не то, что-то не так…

В семь тридцать пришел посетитель-первый за всю ночь. Это был мужчина лет сорока, сорока пяти. Он робко проскользнул в дежурку, так же робко присел на краешек стула и сообщил, что у него украли «Волгу». Когда украли-не знает. Увели из личного гаража, который находится на его, Егорова, личном участке.

— Как же так, не знаете? — удивился капитан Утешев. — Разве так бывает?

— Или в субботу, или в воскресенье… — промямлил потерпевший. — А может быть, сегодня ночью…

— После дождика в четверг, — не выдержал новый помощник дежурного Алькен Булатов. — Пить, папаша, нужно меньше.

От «папаши» и впрямь густо несло перегаром. Он прикрыл рот платочком, кашлянул, и все так же робея, рассказал, что он, Егоров Семен Андреевич, бухгалтер базы «Торгплодоовощ», со своей женой Анной Федоровной, в субботу утром пошли в гости к сватам обмывать внука. Так и сказал: «Обмывать». Гуляли и субботу и воскресенье. До сегодняшнего утра там были. А сегодня в понедельник, в семь, первым автобусом домой приехали, на работу надо.

Булатов опять не сдержался.

— Как же вы на работу собираетесь, а? Ведь от вас за три метра против ветра…

Дежурный предупреждающе постучал карандашом по пульту: не о том сейчас речь.

— Что дальше?

— Как, что? Гараж пустой, вот что. Машина тю-тю, митькой знали, Егоров начинал смелеть. — Замок вместе с пробоем моим же ломом выдернули, гады.

Дежурный постучал карандашом, потерпевший опять оробел.

— Лом у меня на усадьбе возле сарая стоял, где лопаты и грабли. А теперь в гараже валяется. За место «Волги».

Оформили документы, и Егоров бочком проскользнул в дверь, на улицу.

Ровно в девять капитан Утешев пошел докладывать руководству о событиях последних часов дежурства. В коридоре второго этажа, возле дверей приемной, он столкнулся со своим ночным помощником лейтенантом Шматлаем.

Опергруппа, значит, вернулась.

Шматлай шел от начальника. Он спешил.

— Бегу, Жаке. Допросить там надо одного. Да вы не волнуйтесь, все в ажуре, о происшествии начальнику на дом Криков позвонил, участковый из Семиозерного. Только там не автодорожное, а убийство. И не на большаке, а немного севернее, по грейдеру. Вам полковник расскажет…

Шматлай торопливо пошел по коридору, а капитан несколько секунд еще стоял и думал: «Ишь ты, майор Кринов.

Серьезный ведь мужик… Прямо начальнику, ночью»…

О своем думал, торопясь к себе в кабинет, и лейтенант Шматлай. Вот, наконец, и первое настоящее дело, в раскрытии которого поручил ему участвовать начальник управления. Работать вместе с опытными «старичками» из управления придется, не иначе. И то ведь два года, как из университета, высшее юридическое, а все по мелочам.

Смешно подумать: голубей украли — ищи, мопед увели-бегай. Белье у хозяйки с веревки сняли… мокрое прямо, тоже ищи. Смех. Нашел Антон это белье. Правда, начальник отдела говорил тогда, что белье- его нужно было найти, конечно, но это не самое главное. Важно, что лейтенант Шматлаи ту квартирную воровку нашел.

И еще думал Антон Шматлаи о том, что хорошо вот так идти с серьезным заданием к себе, в свой кабинет. Именно в «свой», хоть маленький, но в свой, где стоят всего лишь стол, два стула и тумбочка с книгами. Раньше, в старом здании, сидел он с тремя коллегами. Ребята хорошие, опытные, но что получалось? Ты, например, бумагу срочную сочиняешь, а напарник кого-то допрашивает. Волей-неволей послушать хочется, как говорит с человеком опытный товарищ. А то и два товарища.

Вот сейчас он будет допрашивать свидетеля, который первым увидел ту машину на грейдере. В своем кабинете.

И никто ему не помешает. Поэтому он будет допрашивать не торопясь, узнавать все подробности. Он хорошо знает, как важны подробности.

Конечно, после дежурства положен отдых. Да только он не устал: ночь была спокойной.

В коридоре, усевшись на стул, ждал человек. Это был мужчина лет пятидесяти в кожаной потертой куртке, сапогах и военной шапке-ушанке со следом кокарды. Входя в кабинет, он посмотрел на свои пыльные, забрызганные чем-то белым сапоги и осторожно ступил на паркет.

Лейтенант положил перед собой бланки протоколов. Допрос начался.

— Я, товарищ лейтенант милиции, как вам уже известно, Свиридов Тихон Семенович, — начал свидетель, а лейтенант кивком головы подтвердил, что это ему уже известно.

И попросил:

— Только я еще раз прошу вас: говорите подробнее, рассказывайте все с самого начала.

— Так я то же самое говорю: надо с самого начала, чтобы во всем полная ясность была. Как вам известно, работаю я шофером в совхозе «Узун-Булзк». Уже двадцать пять лет. Как из армии пришел, так и живу там. Тогда еще эго колхоз был. Шоферю там и сейчас. А дело, значит, вышло так: выпил я в воскресенье. И крепко выпил, на свадьбе у племянника Витьки был. И поездок вроде бы не предвиделось. Гулял я на свадьбе, на аккордеоне играл, с воины он у меня, и не знал, чем день кончится.

Часа так в четыре приходит экспедитор наш совхозный Ельтай. Подарок молодым принес, рюмку армянского выпил, а мне говорит: не хотел я тебя, Семенович, от компании уводить, а надо. В город поедем, мне в понедельник в «Сельхозтехнике» быть.

Я ему: «Ты что, Байжумыч, здоров ли? Ведь при градусах я. Как можно? Давай лучше вздрогнем по одной»…

Он и слушать не хочет. «Ты, — говорит, — Семенович, мне друг или сапог кирзовый? Ведь с меня директор шапку снимет». А директор наш, товарищ Шлыков, мужчина серьезный. С ним лучше так: сказано-сделано.

Ельтай меня уговаривает: «Поспи часа три, четыре, Семеныч, чайку крепкого попей, а вечером и подадимся. До города сто шестьдесят, на нашем проселке ночью не то что старшего лейтенанта, младшего сержанта не встретишь.

Движения никакого. Кто сейчас поедет? Только я да ты»…

Уговорил. В девять часов вечера бросил я в кабину на сиденье «тулку» свою шестнадцатого калибра, патронташ-я, между прочим, всегда ружьишко с собой беру.

Дорога степью и лесом, глухая, мало ли что. Ельтай приходит с портфельчиком своим желтой кожи. Поехали. Так-то я в норме, только во рту, ровно в погребе. Едем. Ельтай мне про Сухуми рассказывает, ездил недавно туда. Проехали мы степную дорогу, едем лесом. За лесом начинается грейдер, с километр-полтора всего, а потом асфальт, и от поворота до города — ровно двадцать километров, но столбам.

Двигаем мы потихоньку. Я и говорю Ельтаю: «Знаешь, Байжумыч, давай на асфальт ночью не будем соваться. На восемнадцатом километре пост ГАИ постоянный, а от меня перегаром, понимаешь… Заночуем в степи. Недалеко от опушки сено свежее есть, там и остановимся, котелок взварим, поужинаем под звездами, а утром-как в рог и не брал.

Ельтай согласился.

Поредели сосенки, скоро опушка будет. Вдруг Байжумыч толкает меня в бок, показывает вправо — смотри, мол, вроде костер горит?

Посмотрел я туда и обомлел. У меня, понимаешь, глаз — телескоп. Это я сейчас, когда читаю, очки стал одевать — плюс два. А далеко хорошо вижу. Посмотрел, значит, туда, куда Байжумыч указывает, в жар бросило.

«Какой, — говорю, — костер, беда там. Машина там, — кричу, — горит!»

И кладу руль направо, еду напрямик, по целине. Командую, чтоб, когда остановлюсь, Байжумыч лопату в кузове брал, да не подходил бы, пока огонь не собью, бензобак пеной не залью. Не взорвался бы. Два у меня огнетушителя пенных, на всякий случай. Пригодились, видишь.

Саданул я пеной, быстро сбил пламя. Внутри там горело, огня не так много было. Это потом уже посмотрели, при вас, бак совсем пустой оказался. Покидали мы для надежности землей, я фонариком посветил, жужжалкой.

На фронте я всякое видел. Стреляли людей, бомбами и минами рвали, танками давили. А увидел в машине человека, труп, вернее, на заднем сиденье лежал, лицом вниз, и нехорошо стало, сердце зашлось. Тут у нас разговор состоялся:

— В город, — говорю, — Ельтай, надо. В милицию.

— Надо, — отвечает, — езжай.

— А ты?

— Возьму твое ружье и спрячусь за сосной, покараулю.

Мало ли что.

— Не того, — утоляю, — не боишься?

— Езжай, — психует он, — давая скорее. Ты лучше не в город, в Семиозерное подайся, туда ближе. Там участковый Криков.

И правда: до города, мне по шоссе все двадцать километров, а до Семиозерного всего пять. Только в другую сторону. И опять же, если в город ехать, поста ГАИ не миновать.

Может, и неправильно я тогда размышлял, но принял такое решение: в Семиозерное еду. Жал я на всю железку.

Участкового, майора Крикова Евментия Пахомовича, с постели поднял… Ну, а дальше вы лучше меня знаете…

Шматлаи написал самое главное, попросил собеседника расписаться и подождать в коридоре. Потом позвонил Смолиной. Она допрашивала Байжумова и сразу подвела итог их бесед:

— Я тоже закончила разговор. Хороший парень этот экспедитор. Я полагаю, пусть себе едут в свою «Сельхозтехнику». Как, не возражаете? Я так и думала. Позвоните дежурному. Если выберете время, загляните ко мне.

Антон сказал, что зайдет непременно. Вот только бумаги приведет в порядок. А по правде говоря, убирать было нечего: ему хотелось осмыслить случившееся.

Он плохо знал окрестности города, работал, главным образом, в жилых массивах областного центра. В скверах, на рынках. А тут степь, опушка леса, бегущий из сибирских пределов тракт с малоизвестными ему населенными пунктами.

Щматлай достал карту области, довольно подробную.

В правом верхнем углу красный неправильный многоугольник — областной центр. От него, почти по диагонали, извивается жирная красная линия «большак», как его здесь называют. Антон прикинул по масштабу-вот здесь двадцатый километр. В этом месте с жирной красной чертой пересекается тоненькая — «прочие дороги», как написано в условных знаках, это тот самый грейдер, по которому почти нет движения, и на котором примерно в двух-полутора километрах от большака каким-то образом оказалась горящая «Волга». Грейдер, пересекая на двадцатом километре Большой тракт, образовывал крутую дугу на восток и опять вливался в большак. «Для заезда в Шалкудук и тянули эту дорогу», — решил Антон. Он прикинул опять расстояния между основаниями дуги. От двадцатого километра до того места, где грейдер вновь пересекался с шоссе, было примерно пять километров. Это и хотел узнать Антон.

Где-то по середине отрезка шоссе, соединяющего основания дуги, находился постоянный пост ГАИ. Значит, на грейдер, на то место, где находилась «Волга», можно было проехать и из города, минуя пост.

Дело в том, что Антону совсем не пришлось быть на месте происшествия. Людей приехало много, на трех машинах. Был здесь потрепанный «газик» участкового Крикова из Семиозерного, он прибыл первым. Потом подкатила внушительная оперативная машина с возглавляемой полковником опергруппой, а вслед за ней желтая «Волга» госавтоинспекции. С ребятами из ГАИ был дежурный следователь областной прокуратуры. Людей много, у каждого — свое: полковник быстро распределил обязанности. Шматлаи пробежал в темпе по следам «Волги», шагами измеряя расстояние, нашел место, где машина свернула с грейдера на целину. То же самое проделал и со следами совхозного грузовика. Потом нужно было измерить расстояние от «Волги» до ближайших ориентиров. Беготни было много. И пока никаких следов. Только примятые шипами кустики полыни.

Затем полковник приказал ему и Смолиной отправляться в управление на машине Свиридова и допросить первых и единственных свидетелей — шофера и экспедитора, а по пути взять все сведения о прошедших за ночь машинах у работников ГАИ, дежуривших на посту. Узнать, не проходила ли мимо «Волга» темно-коричневого цвета и без номерных знаков. Эти самые знаки были, оказывается, сняты, и Смолина легко определила, что сняты они недавно…

На посту дежурили лейтенант и старшина. Они были изрядно удивлены тем, что в столь ранний час мимо них проскочила, не остановившись, управленческая машина с синим маячком-мигалкой, так же стремительно пронеслась желтая «Волга» ГАИ. Ночь, оказывается, и у них была спокойной. Ребята аккуратно вели запись всех машин, пробежавших мимо поста в обе стороны. Машин было немного, все с номерами. Номера записаны, учтены.

— Контора пишет, — сказала тогда недружелюбно Смолина, — в четырех километрах от вас машина сгорела, за поворотом на грейдер.

Пожилой лейтенант смутился, и, оправдываясь, сказал, что им с поста грейдера не видно, лесок прикрывает.

Действительно, Антон это приметил, к востоку от грейдера, почти до самого шоссе, клином вдавалась густая березовая роща. И ночь была пасмурная, дул северо-восточный ветерок. Огня с поста можно и не заметить. Да и какое, и сущности, дело посту ГАИ до какого-то огня? Мало ли кто костер в степи может разжечь ночью?

3

Смолина была старожилом управления, работала пятнадцать лет. Эта сорокалетняя худенькая женщина считалась специалистом по расследованию весьма неприятных уголовных дел: грабежей, разбойных нападений и автодорожных происшествий. Не отказывалась она и от дел других категорий, но терпеть не могла затяжных и нудных, как она считала, уголовных дел о хозяйственных преступлениях: о хищениях, растратах, злоупотреблениях служебным положением.

Лейтенанту Шматлаю не приходилось работать со Смолиной по одному уголовному делу, пока были разные профили. Поэтому и знал ее он мало.

— Пришли? — Смолина по-мужски пожала ему руку и сразу к делу:

— Следствие по убийству, да, по убийству, это уже точна, — сказала она, заметив, как Шматлай удивленно поднял брови, — мне сейчас звонили из научно-технического отдела. Убит из пистолета «ТТ»… Так вот, уголовное дело по убийству возбудила прокуратура, это их компетенция. Но искать-то, ловить, нам. Потому что сейчас какое время?

Летних отпусков. Только не для нас. В нашем отдел? мальчиков всего ничего. Почти все в районах. У вас тоже не густо. Да и начальника вашего отдела час назад в госпиталь положили — стенокардия. А на место происшествия выезжал, храбрился. Вот полковник и сказал: «Крутитесь!»

Антон растерянно спросил:

— Как? На такое дело всего два человека?

— Да нет, будет опергруппа. Будет. Шеф на время отзывает из Семиозерного Крикова: у него там дружина надежная — потерпят немного…

Антон вспомнил неожиданный ночной звонок полковника.

— Майор Криков? Это тот неприятный старик?

Смолина засмеялась:

— Ну, почему же старик? Ему всего пятьдесят четыре года. Всего. Для кого и много, а есть и такие, как этот Криков. Поработаете с ним узнаете. А ведь самое интересное.

Антон, я вам еще и не сказала. Установлен владелец сгоревшей «Волги», некий Егоров, бухгалтер базы «Торгплодоовощ».

Антон вздрогнул.

— Вот, почитайте. Эти протоколы писали ребята из городского отдела.

Антон читал: «…когда угнали не знаю…, в период между 11 часами 18 июля и 6 часами 20 июля…, никого не подозреваю…»

— Чушь какая-то, — сказал он. — А может, это он сам, а?

— Исключено. Он действительно два дня «не просыхал» — на крестинах, это проверено. Там за ним открываются другие делишки. Для него, как говорится, беда не пришла одна.

По это потом. Вот что любопытно: в машине был ключ, родной ее ключик. А Егоров пользовался другим, самодельным. Ключ потерял года два назад, и где, не помнит.

— Прямо склеротик какой-то, — усмехнулся Антон.

— Да тут не склероз. Обилие водки. А о ключе следует подумать всерьез. К Егорову сейчас Криков поехал с Аликом Булатовым из БХСС. Алик что-то очень заинтересовался этим пьянчугой. Ну и пусть, нам же легче.

Они расстались. Шматлай не поехал на квартиру, которую снимал. Пообедал в управленческом буфете. У буфетчицы Клавы был всегда выбор вкусной пищи; творог, сливки, горячие беляши.

Клавой ее называли с давних времен, когда она, лет двадцать пять назад, пришла в управление на эту должность. Сейчас ей было за пятьдесят и побаливали ноги. Она обычно сидела в своем белом халате где-нибудь в сторонке: летом-у открытого окна, зимой-поближе к батарее и командовала, называя почти всех на «ты», но с обязательным упоминанием звания, если таковое имелось:

— Что, товарищ лейтенант, (или подполковник, все равно), кушать будешь? Молочко холодное? Возьми в холодильнике. Пирожки с картошкой горячие. Бери, бери…

Деньги положь, сдачу сам возьми…

Или: «Товарищ майор, а кто посуду уберет за тобой?

Ну-ка, ну-ка, поставь тарелочку под кран»…

В молодости, в войну, она служила где-то в авиационных частях. Никто не сердился на нее за эту добродушную фамильярность. Молодые, зеленые пытались называть ее Клавдией Николаевной, но это не прививалось.

Шматлай допивал свои сливки, когда услышал: «А вот и наш Антон!»

Это в буфет вошел Алик Булатов с Криковым. У Алика была привычка говорить запанибрата, грубовато, и это не всем нравилось. Но сейчас Антон обрадовался встрече. Эти двое начали действовать, где-то уже побывали, что-то делали. Крикова лейтенант узнал не сразу. Ночью майор был в форме: в погонах, в кителе с широкой орденской колодкой и значком заслуженного работника МВД. Сейчас на нем были светлые брюки и новая белая рубашка-сеточка с расстегнутым воротничком. Выглядел oн совсем не так, как в тот предрассветный час: похож был на немолодого спортивного тренера. Загорелый, подтянутый, с развитыми мышцами. Впрочем, Антон этого не знал, но так оно и было: участковый на общественных началах вел в местной школе кружки самбо, бокса и мотоспорта.

Они прошли в кабинет.

Евментию Пахомовичу Крикову было за пятьдесят. Точнее — пятьдесят четыре года. Фронт с 1941 — с самого начала. И до конца. Неоднократно ранен, но обходилось, возвращался в строй. В недолгие тихие часы на фронте, в особенности в госпиталях, мечтал после войны работать сельским учителем.

Не пошло у него это дело. Коллеги-в основном парни и девушки с университетскими и институтскими ромбиками, а у него за плечами оконченное еще до войны педагогическое училище. Не по характеру пришлась и размеренная учительская жизнь.

Уже за сорок закончил он заочно юридический факультет, за хорошую службу получил «сверх потолка» майора.

Крикова мало кто знал в управлении лично. Бывал он здесь не часто, только по вызову. Но Шматлай заметил, что резковатый, даже грубоватый порой, Алик Булатов всегда почтителен с ним. Как со старшим уважаемым другом.

Криков полистал маленькую записную книжечку, нашел, что ему нужно было, сказал:

— Машина «Волга» ГАЗ М-22, номерной знак 48–21 с индексом частного сектора. Принадлежит Егорову, бухгалтеру базы «Торгплодоооощ». Но поговорить с ним не удалось…

Булатов засмеялся. Криков укоризненно на него посмотрел.

— Пьян Егоров. Лежит в гараже, с ломом обнимается.

Жена сказала, что пришел из милиции, принес бутылку и… опохмелился. Говорит, что сильно пить стал недавно.

Вот такие дела.

Криков помолчал, выбивая пальцами дробь по столу.

Потом продолжал:

— Теперь об убитом. Ведь вы, — вас Антоном зовут? — еще не в курсе. Лицо его обезображено, карманы вывернуты и очищены. Однако ясно, что ему 27 лет и зовут его Семен. Это зафиксировано на кисти левой руки. Заходящее солнце, якорь… «Сеня» и год рождения. Ну, словом, как принято в определенных кругах. На ногах тоже татуировка:

«Они устали»… (Обычные выверты). Здоровый был парень, — задумчиво сказал Криков. — Мог бы жить и жить…

Совещания начальник управления проводил всегда в темпе — коротко и четко. А сегодня, кроме того, он уезжал в срочную командировку — вызывали в министерство.

Уже окончательно определился основной состав опергруппы, которой предстояло «раскрутить дело». А дело между тем нарекли «туманом» многие; Смолина, Криков, Шматлай, Булатов.

Полковник напомнил:

— Любого привлекайте. Любого. Два года у нас нет нераскрытых убийств. И это чтоб не повисло.

Он размашисто утвердил план первоначальных действии.

— Все свободны. Майор Криков, останьтесь…

А утром Шматлая разбудила квартирная хозяйка и позвала к телефону. Звонил Булатов:

— Привет! Слушай печальную весть-славы не будет.

— А если серьезно.

— Убийца пришел с повинной в четыре часа утра…

Явившийся с повинной находился в помещении для задержанных.

— Испорченное дитя шестидесятых годов, неправильно воспринявшее идеи технического развития, — сказал Булатов и пояснил:

— Зовут его Сашка. Александр Николенко. Семнадцать лег. Это подтверждается справкой об освобождении из колонии. Сидел за грабеж с угрозой обрезом, каковой изготовил самолично из шестнадцатикалиберной одностволки.

Умеет водить автомобиль и мотоцикл.

Когда оперативники вошли в камеру, задержанный неохотно встал. Высокий, плечистый парень в синих помятых джинсах, кедах и расстегнутой на все пуговицы рубашке-распашонке.

— Здравствуй, — сказал Антон, а парень в ответ буркнул что-то невнятное.

— Ты местный?

— Нет.

— Откуда?

— Из Алма-Аты…

— Земляк, значит, — сказал Антон. — Где жил в Алма-Ате?

— В микрорайонах, — опять коротко ответил парень.

Разговаривать ему явно не хотелось, а Антон не настаивал и вместе с Булатовым вышел в коридор.

— Каков ребеночек, а? — спросил Булатов.

— Да, такие при известных условиях беспощадней взрослых. И бездумней. Но ты мне все-таки расскажи…

— Что рассказывать? Все ясно. Подняли меня в четыре утра, я ведь рядом живу. Прихожу в дежурку, он уже показания написал. Убил, мол, с целью ограбления. Указал место, время… Потом мы поехали с ним к реке и там, под мостом, он показал, мне интересные штуки. Пошли к дежурному…

В дежурке Булатов достал из сейфа несколько аккуратно завязанных целлофановых мешочков. В них находились бутылки из под «розового крепкого» и номерные знаки с цифрами «48–21»…

— Отдадим в науку и технику на предмет выявления отпечатков пальцев, и привет. Мы уже полковнику позвонили в Алма-Ату, в гостиницу. Ночью разбудили. Рад. Закрепляйте, говорит, показания… Конечно, будем закреплять. Ты, Антон, наверное, бери того ребеночка и езжай с ним на двадцатый. Пусть покажет место. А я все же здесь с четырех. Пойду, побреюсь и потомка своего в детсад отведу. Жена сегодня с восьми на работе.

Шматлай возвратился часа через два, сразу же зашел в научно-технический отдел, вместе с задержанным, потом сдал его под охрану и направился к Булатову. Тот встретил его нетерпеливым вопросом:

— Ну как? Порядок?

— Порядок… Слушай, Алькен, когда ты учился, скажем, в восьмом классе, тебя оружие интересовало?

— А какого же пацана не интересует оружие?

— А в системах пистолетов ты в то время разбирался?

Знал какие-нибудь?

— Как тебе сказать… Знал, конечно. По книжкам.

— Какие?

— Да тебе зачем? Я тебе сейчас столько перечислю…

— Сейчас-то ты многие знаешь. А вот тогда, в восьмом или в девятом классе, какие знал?

— Ну, маузер, конечно. Оружие гражданской воины.

Браунинг. Помнишь Гайдара «Школа», «Судьба барабанщика»?.. Потом что? «ТТ» — Тульский Токарева. Это уже Великая Отечественная. Потом вальтер, немецкий… Это у шпионов. Да, кольт, спутник ковбоев. Наган, тоже. Добрый, между прочим, револьвер. Я даже стрелял из него, когда в седьмом учился. Да зачем тебе?

— Понимаешь, я сейчас с этим, подозреваемым, толковал. Он же говорит, что пистолет забросил в реку, возле моста, где вино пил с неизвестным ему случайным соучастником. Ну, я так, между прочим будто, спросил, какой был у него пистолет и где он его взял. Где взял, говорит, дело прошлое. Нашел в общественной уборной. А в марках пистолетов, мол, не разбирается. Тогда я его повел прямиком в НТО, к Геннадию. Гена приличную коллекцию пистолетов собрал. Я и выложил с десяток: выбирай, какой у тебя был.

Два «ТТ» положил, между прочим, вперемешку. Эх, видел бы ты, как у этого парня глазенки забегали! И знаешь, что он выбрал? «Беретту»! Знаешь такой? Калибр 9…

— Знаю, итальянский. Компактная машинка… Длина 150 миллиметров, на 4 сантиметра короче ТТ. Знаю.

— Вот-вот. И я сразу подумал, что из-за внешнего вида он и выбрал «Беретту». Понравился… Компактностью своей понравился. Пацаны, они долго от игрушек не отвыкают.

Антон закурил.

— Я вот что думаю, Алькек. Этот Николенко не был на месте преступления и пистолета в руках не держал. Не может быть, чтоб спутал «ТТ» с «Береттой».

— Как же так? И место происшествия он же назвал… Двадцатый километр.

— В том-то и дело, что водил он меня вокруг да около двадцатого километра, крутил и показал, наконец, обгорелый участок… возле самого большака. Там, наверное, костер жгли. До места происшествия километра полтора на север. Я ему показываю другое место, подальше. Может быть, здесь? «Все может быть, — говорит, — я пьян был.

Дошел совсем. Не помню, как на грузовик прицепился и до города доехал. В кармане у того шоферюгн-сообщника всего пятерка была, больше ничего»…

В это время в кабинет зашел Криков. Антон удивленно нахмурился — это был Криков и не Криков… На лице его за ночь густо отросла седоватая щетина. На нем были затрепанные штаны, обвислый пиджачишко и несвежая рубашка, на которой болтался изрядно засаленный галстук. Сейчас он походил на опустившегося вдовца.

— Здорово, гуси-лебеди, — сказал он каким-то хриплым, противным голосом. — Перебрал я вчера. Разве с такой жизни не запьешь? Похмелиться бы надо, да не на что…

Криков извлек из кармана помятую пачку «Памира», дрожащими руками кое-как зажег спичку.

Булатов захохотал.

— Ну, вы и даете, Евментий Пахомович! Цирк! Смотрите, у Антона глаза на лоб полезли.

Криков самодовольно улыбнулся, аккуратно вложил ч пачку сигарету, из другого кармана достал «казахстанские».

— Вы что, Антон, правда… усомнились?.

Шматлай смутился.

— Да… Я и не знал, что думать.

— Знаю, что вы подумали, я телепат… — Криков усмехнулся, а Антон еще больше смутился.

— Ладно, давайте ближе к делу. У меня новости. Помните кражу из магазина в совхозе «Кубань» в ночь на двадцатое? Так вот, взломщики приезжали к магазину на «нашей» «Волге». — Криков сделал ударение на слове «нашей». — Это точно. Возле магазина остались четкие следы протекторов, сомнений быть не может: на них есть приметная деталь, она хорошо отпечаталась на глине. Я снял слепки.

Сказанное майором, конечно, произвело впечатление.

Теперь менялось все представление о происшествии.

Угон «Волги» из личного гаража бухгалтера Егорова.

Это первое звено. А может быть и не первое. Скорее всего, не первое, ибо у преступника был пистолет. Следующее звено-кража со взломом из магазина совхоза «Кубань».

Конечно, это пока только предположение, но подкрепляемое вескими доказательствами. Четкие следы протекторов с характерными приметами на почве возле магазина-это не шутка. И, наконец, убийство на грейдере. Звено последнее.

Последнее ли?

Правда, в камере предварительного заключения содержится сейчас парень, который пришел с повинной и предъявил веские доказательства. Откуда бы знать этому Николенко о том, что на берегу реки, под мостом, лежат номерные знаки, снятые с похищенной у Егорова «Волги»? Откуда он мог вообще знать о происшествии на двадцатом километре, о том, что кто-то там убит из пистолета, что там же была подожжена автомашина? Бери этого Николенко и передавай следователю прокуратуры. Пусть разматывает весь этот клубок… Ведь утверждает человек: «Я убил.

Я снял номерные знаки с машины и спрятал под мостом.

Я забросил пистолет, потому что не собирался признаваться, а хотел скрыться. Сделал я все это по пьянке, видите — четыре бутылки 0,75 розового крепкого выпил: сами тару подбирали и паковали в целлофан».

Все это коротко изложил Криков, который успел уже познакомиться с показаниями задержанного Николенко и даже побывать в камере и побеседовать с ним. Знал он и о результатах вылазки Шматлая на двадцатый километр.

— Вот что, ребята, — сказал Криков, — этот парень темнит. И начальнику в Алма-Ату позвонили зря. Это ты, Алькен, горячая голова… Мое мнение таково: Ннколенко, конечно, соучастник преступления, а иначе откуда бы знать ему то, что он знает? Но не убийца. Антон прав: на месте преступления он не был и пистолета в руках не держал…

А как же, как же иначе? Я помню, давно это было, я сам тринадцатилетним оболтусом был и выменял у такого же, как я, револьвер. «Шпалер» тогда говорили. То была ржавая железка без щечек на рукояти и пружины. Я мыл его в керосине, драил шкуркой, смастерил пружину и довольно искусно вырезал из дубовой доски шечки. Так я не успокоился, пока не узнал систему револьвера. То был забытый сейчас всеми «Смит-вессон».

Криков помолчал, но, видимо, вспоминал что-то забытое.

— Отобрал у меня тогда эту занятную игрушку отец.

И сдал в милицию… Там сразу увидели, что криминала нет.

Несмотря на мои старания, «Смит-вессоп» был, конечно, не пригоден к применению: весь в раковинах, барабан не вращался, пружину, помнится, я использовал от будильника. Только что легонько клацал курком. А вот лекцию мне прочитал уполномоченный НКВД интересную. Калашников была его фамилия, из первых чекистов. Помню, он говорил, что с удовольствием бы вырыл большую яму и похоронил бы в ней все оружие, какое есть… Если бы в нем не было необходимости…

Криков ловко, артистически выхватил из-под своей неопрятной рубашки вороненый ухоженный пистолет системы Макарова.

— Вот он, голубчик. Люблю ли я его? Нет. А уважаю.

Как неприятного, но необходимого пока помощника. И только. Если б вдруг стало возможным, выбросил без сожаления. Стреляю не хвастаясь, нормально.

— Так для чего я вам рассказал всю эту притчу? — спросил Криков.

И ответил:

— Большинство мальчишек до определенного возраста любит оружие, интересуется им, мечтает о нем. Со временем у большинства это проходит. Любовь к оружию как к предмету игр «в войну» заменяется серьезным к нему отношением. Но и в старшем возрасте у таких, как этот Николенко, остается мечта иметь «свой» пистолет. У одних-«для самообороны». У других-для нападения. Я не раз отбирал незаконно хранящееся оружие, но не встречал владельца, который бы не знал его системы. Однажды один шестнадцатилетний «малолеток», участии воровской группы, когда я спросил, какой пистолет у них был, так и отрезал: «Парабеллум «Борхард Люгер», 08, калибр 9…» И действительно, они украли у одного бывшего фронтовика нетабельный парабеллум. Трофейный… Только самые безразличные называют любой пистолет «дура», «машинка». А Николенко парень неглупый, сразу видно. Так что давайте думать и действовать. Вот ознакомьтесь со списком похищенных из магазина вещей.

Антон взял бумажку, на которой числились под номерами, как в ведомости:

1. Часы мужские наручные «Полет» в металлическом корпусе — 12 шт.

2. То же в корпусе из золота — 3 шт.

3. Часы наручные дамские «Чайка» — 10 шт.

4. Костюм мужской, светло-серый, польского производства — 1 шт.

5. Транзисторный радиоприемник «Орбита» — 1 шт.

6. Портфель из кожзаменителя — 1 шт.

— И все? — спросил Антон.

— И все, — ответил Криков. — Что, мало?

— Да нет… Тысячи на полторы наберется… Меня удивляют часы. Откуда в сельмаге «Полет»? Их и в городе не всегда купишь.

— Правильно подметил. «Кубанцы» собираются двадцатилетие совхоза отмечать. Наметили премировать передовиков. Вот запмаг и расстарался, «выбил» часы… Но тут вот еще что. Воры в магазине были недолго, перерыли все, разбросали, видно, искали деньги. Но не нашли, продавец воскресную выручку — почти 2 тысячи рублей — в мешок с мукой спрятал. Непорядок, конечно, надо представление писать. Я думаю, им деньги крайне нужны были. На прилавке коробка картонная стояла, там бумажками оставалось рублей пятнадцать и мелочь. Все сгребли… Если бы не деньги искали, они бы вещей побольше взяли. Там были другие костюмы, получше, обувь хорошая, еще кое-что…

А ведь у них машина имелась…

Звякнул телефон, Булатов взял трубку.

— А-а, здравствуйте, Валентина Артуровна!.. Да, все у меня. Маленькое совещание за круглым столом. Вот это здорово!.. Идем.

Алькен положил трубку, победоносно взглянул на товарищей и сказал:

— Пошли к Смолиной. Установлена личность убитого.

— Здравствуйте, мужчины. — Смолина со всеми поздоровалась за руку. Как дела?

— Спасибо, неважно, — за всех отметил Булатов. — Мой оптимизм оказался дутым — эти старшие товарищи меня подавили своей эрудицией.

Криков нетерпеливо перебил.

— Что у вас новенького, Валентина Артуровна? Опознали?

— Опознали ребята из НТО. У убитого, сами знаете, руки сильно обгорели, но Геннадий сделал все отлично.

И вот результат. Это справка учетного отдела. А это — адресного бюро.

Читали все сразу. Причем Криков, конфузясь, надел очки.

— Добро. — Криков положил на стол бумажник. — Добро. Я даже и не думал, что все так просто обернется с убитым.

— Улица Заречная, улица Заречная, — пропел Булатов, — улица знакомая моя… А где она, эта улица?

— Не за горами, — сказала Смолина. — Ну что ж, распределим роли?.. Я думаю так: Антон, вы сходу отправляйтесь на Заречную, где живет мать убитого Александра Захаровна Рыбина. Я считаю, пока открываться не надо, правда? Легенду на месте придумайте, смотря по обстановке. Согласны?

Антон кивнул головой.

— А моя роль, товарищ режиссер? — осведомился Булатов.

— Ваша? Вам идти к Егорову. Он сегодня трезв, я звонила на базу. Злой, видно, как бешеная кошка. Я не назвалась, просто спросила, можно ли выписать помидоры для столовой, так он послал меня к богу в рай. У него, сказал, не только что помидоры, даже ананасы растут. Так вы его, Алькен, поостудите и постарайтесь узнать все про машину, про ключ и тэ дэ.

— Ну, а Евмеитий Пахомович, видимо, знает, что делать. — Смолина критически осмотрела наряд майора. — Ничего, хорош. Как вас Алла Алексеевна терпит, не пойму.

Криков сказал опять противным голосом.

— Переживет. Слюбится-стерпится… Я похмеляться пойду. На рынке пиво завсегда свежее, с воблой пойдет. — Он действительно достал из кармана пиджака сухую и тонкую как фанера рыбину. — А на пузырь часы загоню, Он достал допотопные карманные часы с крышкой и длинной цепочкой.

— Мозер, с чугунным механизмом, — пояснил Криков. — Но серебро. Я уже три раза их загонял. По десятке.

Дешевле не уступаю. Купите, Валентина Артуровна, не прогадаете…

— Куплю, — серьезно ответила Смолина. — Подарю музею. Ну а я, други мои, если не возражаете, займусь Николенко. Надо его срочно «расколоть», пока не поздно. И этим надо заняться. — Она положила на стол несколько фотографии. Там были изображены стреляные пистолетные гиль.;ы.

— Вот эта найдена в «Волге». А эти-в другом месте…

Посмотрите на капсюль, на след бойка… Ну, как?

— Пожалуй, стреляны из одного пистолета, — не сразу сказал Криков, разглядывая снимки в лупу.

— А что, Валентина Артуровна? — спросил Булатов.

— Да нет, это у меня пока догадки. Если подтвердятся, вечером скажу.

— Связь держим через вас, Валентина Артуровна. Или через дежурного. Но лучше через вас, — сказал Криков.

Когда мужчины выходили из управления, Криков сказал, вроде бы так, сам себе: «Должна она «расколоть» парня. Должна. Она у нас психолог»…

Шматлай нашел по плану города улицу Заречную. Она не зря носила свое название: начинаясь от самого берега реки, обрывалась на городской черте. Антон начал обход за квартал до нужного ему дома. Он шел по дворам, листал домовые книги и паспорта, задавая обычные в таких случаях вопросы. Прошло около получаса, пока он не подошел к нужному дому А° 45.

Шматлаю открыла калитку опрятная старушка. В руках она держала таз с огурцами. Видимо, на стук пришла с огорода.

— Здравствуйте. Я из горкомхоза, — представился Антон. — Надо посмотреть план участка…

— Можно показать, — сказала старуха, — почему же не показать, раз надо? Есть план, дом наш плановый… Заходите в избу.

Антон вошел в чистенькую комнату. Некрашенные полы чисто выскоблены и вымыты. Опрятные половички, занавески на окнах, коврик-панно с лебедями…

— Вы одна живете? — спросил Антон.

— Одна, сынок, одна. Все разбежались, разъехались.

Одна осталась я…

Антон перелистал домовую книгу. Записей много, но после каждой штамп «выписан»… «выписан»…

— Вот тут прописан был Смирнов Виктор Иванович, это кто?

— Квартировал у меня, учитель. Молоденький такой…

Два года жил, потом, слышь, женился. Квартиру дали, съехал…

— А Рыбина Нина — дочь ваша?

— Да, дочка. Старшенькая. На целину с мужем подалась, в Кустанай, Медсестра она, муж на комбайне. И Ирина записана там, тоже дочка. Она в Свердловске живет.

Инженерша…

Шматлай слушал, а сам смотрел на записи, где значился Рыбин Семен Андреевич. Два раза записан. Два раза выписан.

— Семен — это сын ваш?

— Сын, — тускло ответила старуха.

— Тоже уехал?

— Уехал, — старуха безнадежно махнула рукой. — Недалеко тут он. На руднике…

Антон насторожился.

— Так, значит, на руднике… Работает там?

— Шофер он на самосвале. Уголь возит. Да что толку-то? Что говорю, толку, что работает? Сколько заработает, столько и спустит на водку. А ты что, сынок, про Сенькуто? — вдруг настороженно спросила старуха. — Ты не из милиции, случаем?

— Из милиции я, — тихо сказал Шматлай. — Из милиции, Александра Захаровна. Вы уж меня извините, но поговорить надо с вами. О Семене…

Ему было тяжело. Сидит перед ним эта опрятная старушка, сложила на коленях руки, смотрит на него, Антона, тревожными, испуганными глазами, чует материнское сердце что-то недоброе…

— Что же он опять натворил, Сенька, узнать хоть можно?

Проглотил Антон этот вопрос, ничего не смог ответить.

А она и не настаивала. Сама стала говорить.

— Я-то и виновата, сама виновата… Как бросил нас хозяин, муж мой бывший, Семену только тринадцать вышло.

Пошла я тогда работать няней в детскую больницу. Бывало и в две смены работала… Чужих нянчила, а своего недоглядела. Как первый раз взялся за ножик, порезал одного по пьянке, только тогда и спохватилась. Поздно, видишь, было, девятнадцатый ему шел, работал уже на автобазе. Год отсидки дали. Вернулся. Я за ним тогда глядеть стала, шагу чтоб лишнего не сделал. А разве углядишь за взрослым?

И кричит еще: «Ты брось мне это, мать, мне нянька не требуется теперь. Иди вон своих недоносков пестуй».

Подался он тогда в Сибирь. Заработаю, сказал, денег, приеду. Заработал… Заработать деньги везде можно, работай только. Тюрьму он заработал опять, подрался там по пьяному делу, год снова дали… Запрошлый год прислал мне из тюрьмы карточку свою и письмо. Пришли, мать, денег, написал, на табак нету. Послала я ему тогда пятнадцать рублей.

Старуха смолкла. Антон достал было пачку сигарет, но тут же сунул ее обратно в карман.

— Да ты кури, кури. У меня и муж курил, и Сенька табакур тоже… Приехал он в прошлом году, как раз на рождество. Пожил с неделю и на рудник уехал. Общежитие ему там дали. Думала, за ум возьмется, да где там… Как приедет, так пьяный…

— Александра Захаровна, а когда он у вас последний раз был?

— Позавчера был, в субботу… Пришел с каким-то…

— С кем он был? Вы его знаете?

— А кто его знает? Мало кого он сюда водил? Мужик какой-то…

Антон заволновался.

— Но вы же его видели? Какой он? Александра Захаровна, расскажите, это очень важно!

— Да что рассказывать? В окошко только и видела, что двое пришли. Сенька и еще один. Стемнело уже, да и дождь тогда шел… Со спины только и видела. В плаще был вроде, в сапогах…

— Высокий? — перебил Антон.

— Нет. С Семена ростом, а то и пониже. Они из калитки сразу во времянку подались. Семен как приведет кого, так в избу не идет, во времянку норовит. От глаз.

— В какую времянку?

— В огороде у нас, на задах. У егоровского забора стоит. Когда этого дома не было, жили мы в тон времянке…

Семен тогда и не родился еще.

— Что они там делали, Александра Захаровна, не знаете ли?

— Как не знать? Водку пили, что еще? Зашел Сенька ко мне, десятку до получки попросил. Нету, говорю. А он кричать: «Сыну родному жалко? Ты же огурцами наторговала, в чулок прячешь?». Пожалела, дала десятку. Притих он и говорит: «Мы, мать, с товарищем затемно уйдем, в рейс надо. Так ты не беспокойся». И правда, утром никого там нет, во времянке. Только бутылки на столе и накурено — страсть.

— Бутылки? Где они?

— Сдала я бутылки. У нас в магазине на товар их принимают. Восемь штук было с под водки и пива. Так я песку килограмм взяла. Одну, правда, бутылку не приняли.

Заграничная. Длинная такая. Я ее под постное масло приспособлю. Да вон она и стоит.

Антону нужна была эта бутылка. Но ему нужна была и фотография Семена. И письмо, которое он прислал из колонии. И он попросил все это. На время, сказал. И тут же в душе обругал себя мягкотелым хлюпиком… А в уме — как гвоздь, до боли: «Ведь мать она… ведь не знает еще всего… позовут ее скоро в тот подвал, на опознание»…

Старуха безропотно согласилась. Она порылась в допотопном комоде и подала Антону конверт.

— Там письмо и карточка тоже. Берите, раз надо… Про Сеньку только сообщите, если что.

— Сообщим, — через силу сказал Шматлай. — Только вы мне еще времянку покажите…

— Идем, посмотри… Раз надо.

«Там же остались окурки, а может быть и еще что», — думал Антон, шагая вслед за хозяйкой но притоптанной между грядками дорожке.

Во времянке были застеленная байковым одеялом раскладушка, дощатый стол на ножках-крестовинах и две табуретки. Под потолком висели сухие березовые веники и пучки какой-то травы. Земляной пол был чисто выметен, некрашенный стол выскоблен добела.

— Прибралась я здесь после них. Полную тарелку окурков выкинула.

— Куда выкинули? — с надеждой спросил Антон.

— Куда же еще? — удивилась старуха. — В мусорный ящик. Теперь у нас удобство есть — на углу ящик железный поставили, туда мусор кидаем. Не накапливаем в оградке.

А ящик машина каждое утро увозит… Вот только коробок папиросный остался.

На узеньком подоконнике лежала коробка от папирос «Казбек».

— Это сын ваш такие курит?

— Нет. Сенька сигарки курит, эти, как их? В красных пачках… А коробок, наверное, того, другого, что с Сенькой был.

— Так я коробочку заберу, Александра Захаровна, ладно?

— Бери.

Времянка стояла в самом конце огорода, впритык к низенькому, потемневшему от времени забору, за которым начиналась другая усадьба. На ней высился добротный кирпичный дом под выкрашенной зеленой краской жестяной крышей.

— Хороший дом, — сказал Антон. Сказал так, лишь бы не молчать.

— Хороший, — охотно согласилась старуха. — Только ведь у каждого свое. У них тоже горе, у Егоровых, в хорошем-то дому. Машину у них мазурики украли. В воскресенье…

7

Смолина нервничала.

— Где вы пропадали, Антон? Есть новости? У меня тоже. Выкладывайте сначала свои. Только коротко, самую суть. Я в цейтноте.

— Суть так суть. Егоров сосед с Рыбиными.

— Знаю. Булатов установил, что ключ от машины Егоров не потерял. Он сам два года назад дал его Рыбину.

«Вспомнил» об этом, когда Булатов сообщил Егорову о том, что с помощью его «Волги» совершено два преступления.

Еще что?

— Семен Рыбин жил на руднике. Работал на топливной базе.

— Что? На топливной базе. Антон, да это… Ну хорошо, что еще?

Антон выложил на стол свои трофеи: бутылку из-под рислинга, папиросную коробку, фотографии и письмо из колонии.

— В субботу вечером Рыбин явился в дом своей матери с каким-то дружком. Известно только, что ростом он нс высок. Значит — не Николенко. Оба ушли ночью. Из этой бутылки пили. Такие папиросы курил неизвестный. Я достаточно популярно излагаю?

— Хорошо. — Смолина тщательно осмотрела со всех сторон почтовый конверт, фотографию, прочла письмо…

Усмехнулась невесело: и это писал сын: «С приветом с холодного севера… вышли деньги».

— Ну ладно, к делу. Бутылку и коробку сдайте в НТО, пусть попытаются найти отпечатки пальцев. Фотографию надо срочно размножить. Узнайте, есть ли в торговой сети города — в магазинах и ресторанах — папиросы «Казбек» фабрики «Ява». А теперь главное. Николенко сознался, что взял на себя чужое дело. Остальное я могу только предполагать. Николенко запуган кем-то до шокового состояния. А предполагаю я вот что. Этот «кто-то», убивший Рыбина, заинтересован в том, чтобы пустить розыск по ложному пути, во всяком случае, затянуть время. Я думаю, этот человек бежал из колонии. Основания? Пожалуйста. Николенко меня спросил, обязательно ли и как тщательно разыскивают человека, который, как он сказал, «ушел из тюряги». Я привела ему несколько примеров, он слушал с великим вниманием. Он же мальчишка и, как я поняла, не совсем плохой. У него, видимо, очень неблагополучная жизнь! Антон, вам предстоит с ним говорить, я свои возможности исчерпала. Сегодня же мы должны знать все то, что знает Николенко. Но прежде возьмите у секретаря нашего отдела все ориентировки о нераскрытых преступлениях за последнее время. Обратите внимание на побеги.

Потом поговорим.

Когда Шматлай был у самой двери, Смолина сказала:

— Антон, вы, пожалуйста, не сердитесь, «то я… командую. Звонил полковник, он прилетает ночью. Утром в девять ноль-ноль всем быть у него.

Шматлай ушел. А через несколько минут позвонил Криков.

— Валентина Артуровна, это я. Говорю из автомата. Запишите: пивной ларек № 26 на Рыночной улице. Знаете? Хорошо. Скажите Булатову, что буфетчик — его тезка, между прочим, — по сходной цене купил час тому назад часы «Полет». Новенькие, прямо из магазина. Пусть заинтересуется немедленно. Еще просьба. Я тут пиво пью с одним другом, так пусть его сфотографируют. И сегодня же изготовят фотографии. Хочу ему сюрприз сделать. Все понятно? Тогда бегу, «друг» ждет…

Когда Булатов с двумя оперативниками из городского отдела уехал на Рыночную, Смолина позвонила Шматлаю.

— Вы еще у себя? Что новенького?

— Читаю ориентировки. Пока что ничего.

— А я поехала в прокуратуру, потом — на рудник. Приеду — позвоню.

Шматлай листал ориентировки… Вот в Одессе кого-то ограбили, преступник скрылся… Разыскивается злостный неплательщик алиментов… Ушел из дому и не вернулся мальчик четырнадцати лет, зовут Виктор. Это из Краснодара… Кража из железнодорожных контейнеров… Еще ориентировки, еще и еще… Большинство в последующих сводках отменяется. Значит, преступления раскрыты.

А вот побег. Из исправительно-трудовой колонии совершил побег особо опасный рецидивист Чернов Александр Поликарпович. Он же Татосов, он же Шварц. Кличка — «Черный». Осужден за грабеж и нанесение тяжких телесных повреждений, срок 8 лет. Отсидел три года. Приметы…

Антон не сразу уловил связь между этой скупой ориентировкой и сегодняшней беседой с матерью Семена Рыбина.

А когда понял, его охватило волнение. Адрес! Адрес колонии, из которой бежал этот «Черный»! В той же колонии два года тому назад отбывал срок Рыбин.

Антон еще и еще раз прочитал ориентировку, вызубривая ее наизусть. Приметы: рост метр шестьдесят два. Коренаст. Волосы темные. Лицо круглое, шея короткая. Особые приметы: на левой руке нет указательного пальца.

Так, так, — повторял Антон. — Так, когда бежал этот Шварц? Так. Две недели тому назад… — Шматлай, торопясь, просмотрел оставшиеся ориентировки. Больше ничего, заслуживающего внимания, не было. Он набрал по внутреннему номер дежурного.

— Шматлай говорит. Срочно надо в следственный изолятор. Разгонная машина есть?

Задержанного ввел в камеру пожилой прапорщик. Молча козырнул и вышел.

Николенко стоял у дверей, вытянувшись по-военному.

«В колонии вышколили», — подумал Шматлай и сказал:

— Садись, Александр. Хочешь, закуривай. — Он положил на стол сигареты.

— Бросил, гражданин следователь…

— Это хорошо, что бросил. А почему говоришь «гражданин»? Почему не «товарищ следователь»?

Парень чуть заметно встрепенулся. Антон приметил быстрый, будто бы обрадованный взгляд.

— Что, задержали?.. — спросил он и осекся.

— Это ты про Черного? — равнодушно откликнулся оперативник.

— Поймали, значит? Скажите?

— Постой, постой, Саша, не торопись. Ты же знаешь, меня спрашивать не положено. Я тебе обещаю, что расскажу все, когда ты отсюда выйдешь. Я уверен, что это будет скоро.

Николенко вдруг сник. Потух мелькнувший было в глазах огонек, они стали тусклыми, безразличными. и он сказал:

— Меня нельзя туда… на волю. Я сам себя сдал в стирку. На сухари…

«Проигрался в карты, обязан стать подставным лицом», — понял Шматлай. Он часто имел дело с такими парнями. Через его руки проходили охотники за ондатровыми шапками, похитители велосипедов, мотоциклов и даже автомобилей. Немало было и просто парней, искаженно понимающих романтику: любителей «побалдеть» в подъездах, покуражиться над прохожим, беспричинно избить. Он видел наглых, бессмысленно жестоких, склонных к микровандализму юнцов. Такие с дикими воплями переворачивают скамьи в парках, бьют плафоны на улицах, срывают телефонные трубки. Пойманные за руку, поначалу ведут себя также нагло, дерзко, с вызовом. А когда поймут, что с ними не шутят, сразу скисают, становятся слезливыми и жалкими. И это понятно. Такие юнцы растут, как правило, во внешне благополучных семьях, где и речи нет о материальной нехватке. Повидал таких Антон. В колонии их называют «бакланами».

Николенко был другим. Он попал в беду.

— Проигрался, значит… Как — не спрашиваю, где — тоже. Воспитывать сейчас не буду, примеры приводить не буду. Учти — я спешу. И советую, для твоей же пользы скажи одно: зачем дело взял на себя, кто тебя заставил? Повторяю: для твоей же пользы…

Ннколенко с минуту о чем-то думал, на лоб, прикрытый челкой, набежали морщинки. Потом сказал:

— А вы знаете, гражданин следователь, что мне будет, если я па них сыпану?

— Знаю. Ничего не будет. Да разве это предательство — разоблачить убийцу? Соображай, парень, соображай…

— Гражданин следователь, — медленно заговорил Николенко. — Я отбыл срок. За дело. Сделал обрез из негодного ружья… Не стреляло оно. Было. У пацана часы снял.

Дали полтора года. Так я же работал, девятый класс в колонии кончил… На полгода раньше отпустили. А потом?

Дальше что? Все попрекают: тюремщик, бандит.

— Кто попрекает?

— Мачеха… Отец тоже. Сам всю дорогу глаза заливает, а я — бандит. Ушел я, хотел в Норильск податься. Там у меня сестра старшая… Приехал сюда, денег нету… А здесь эти.

Он вдруг резко встал со стула, скинул рубашку-распашонку.

— Смотрите, гражданин следователь. Вот… и вот.

И здесь.

На плечах и предплечьях парня были темно-фиолетовые, местами багровые синяки.

— Кто это тебя?

— Он, папа Шварц. Черный, то есть. Пьяный был. Иди, говорит, в мелодию, только ночью иди. Признайся и держись пять дней, не меньше. А то смотри, говорит. И тело мне выворачивал, как клещами.

— И ты терпел?

— Я б ему, гаду, дал, хоть он и здоровый… Да их же двое было.

— Двое? — Антон положил на стол фотографию Рыбнна. — Второй этот?

Николенко внимательно посмотрел на снимок, отрицательно покачал головой.

— Нет. Не он. Этот молодой, а тот, второй, лет сорока, не меньше. Но тоже здоровый… Давайте, гражданин следователь, пишите. Все расскажу, что знаю.

Через час Шматлай сдал задержанного тому же пожилому прапорщику. Уже в дверях Николенко остановился.

— Можно вопрос, гражданин… — Шматлай укоризненно на него посмотрел, и парень поправился: — Товарищ следователь?

— Спрашивай.

— Сегодня вызывала меня следователь, Валентина Артуровна. Правда, что ее мужа бандиты убили?

— Правда, — ответил Шматлай, хотя ничего и не знал о личной жизни Смолиной.

— А она добрая…

Прапорщик так же бесшумно закрыл за собой дверь.

Через несколько минут Антон был в управлении. Ни Смолиной, ни Крикова с Булатовым на месте не оказалось.

— Кто из руководства есть? — спросил Шматлай дежурного.

— Полковник у себя. Прилетел раньше, чем предполагалось, другим рейсом… Прямо из аэропорта-в управление.

И еще через несколько минут в кабинете начальника управления собрались имевшиеся в наличии оперативники.

В машбюро выбивали дробь пишущие машинки. Печатались приметы предполагаемого убийцы, ориентировки.

В городе опасный преступник. Он вооружен. Задачи поставлены коротко и четко: перекрыть аэропорт, вокзал, шоссейные дороги, пересекающие город. Усилить наряды ночной милиции и подвижные моторизованные группы.

Бдительно охранять магазины и склады.

— Теперь ищите, — жестко сказал Антону полковник, — Обо всем докладывать мне. Все свободны.

Смолина вернулась с рудника около шести, когда кое-кто в управлении уже опечатывал сейфы. С нею был молоденький лейтенант, он достал из багажника машины потрепанный черный чемодан и прошел вслед за Смолиной в ее кабинет. Сразу же она позвонила Шматлаю: — «Приходите».

— Знакомьтесь, — сказала она, когда Шматлай явился. — Это лейтенант Арутюнов, участковый инспектор с рудника?

Лейтенант козырнул.

— Мы сейчас обыскали комнату в общежитии, где жил Рыбин. Вот все его пожитки, — Смолина указала на чемодан. — Но сначала расскажите вы.

Шматлай коротко рассказал.

— Так. Хорошо… Даже здорово! Покажите-ка показания Николенко.

Несколько минут она внимательно читала, аккуратно складывая исписанные четким почерком Шматлая листки на полированную поверхность стола.

— Здорово, — сказал она еще раз. — Значит, второй, вернее, первый, с которым познакомился Николепко и которому проигрался, — пожилой, с лысиной и золотыми коронками? А прочтите-ка это, — она достала из папки мятый обрывок листка бумаги в клеточку.

«Буду скоро. За фиксатым чистая хата. Скажи. Достань сучок, хоть сдохни». — Вот что прочитал Антон и брезгливо положил обрывок на свои бумаги.

— Это я нашла в чемодане Рыбина. В брюках, в этом, как он называется? В пистончике… Ну ладно, остальное расскажу позже. Вы обедали, Антон? Да? Молодцом. А мы нет, с утра во рту ни крошки. Пойдем к Клаве, пока она не закрыла. Вы подождите здесь, почитайте протоколы.

Может быть, и наши дадут о себе знать.

Но пришел только Булатов. Он был молчалив, даже угрюм. Положил на стол несколько фотографий, на которых был запечатлен мужчина в белой капроновой шляпе в разных ракурсах.

— Где Валентина? — спросил Булатов.

— Сейчас придет.

Помолчали. Антон перебирал фотографии и в душе завидовал ребятам из НТО. Здорово научились работать скрытой камерой. Будто в упор снимали.

Только когда пришла Смолина, Булатов сказал:

— Боюсь я за Крикова. Ушел он с этим, — он показал на фотографии, пока я возился со своим тезкой-буфетчиком. Аликом его зовут, сукиного сына. Часы он купил новые, «Полет» в золотом корпусе. За восемьдесят рэ.

Дешевка.

— Как узнал? — с тревогой поинтересовалась Смолина. — Буфетчика не вспугнул?

— Профессиональная тайна. Да вы не беспокойтесь, он, тезка то есть мой, о часах и думать забыл. Он ведь водкой торговал в розлив из-под прилавка. Я ларек- опечатал.

Сейчас у него другие заботы… Меня вот старик беспокоит.

— Да нет, все будет в порядке, — сказала Смолина, по Антону показалось, что сказала она это не очень уверенно. — А пока давайте подводить итоги того, что мы имеем.

У меня ведь еще есть новости. Догадки о пистолете подтвердились. Помните, я показывала фотографии гильз?

Теперь слушайте внимательно.

Месяц тому назад я возбудила уголовное дело по факту ограбления охранника Угарцева на топливной базе. Поздно вечером на железнодорожной ветке, прямо на полотне, его оглушили, ударив сзади. И сняли ремень с кобурой и пистолетом «ТТ». Дальше. Следов никаких. Но у Угарцева сохранились стреляные гильзы, он как-то раз тренировался в стрельбе по мишени. В той машине, где убит Рыбий, тоже нашли гильзу. Мы их тщательно изучили. Стреляны из одного пистолета.

— Дела-а, — протянул Булатов.

— Да, дела. Послушали, мальчики, теперь посмотрите, — Она открыла стоявший в углу чемодан и бросила на стол потертую, видавшую виды кобуру. — Вот вам и разгадка по делу об ограблении Угарцева на топливной базе.

Рыбин честно выполнил приказ: «Достань сучок, хоть сдохни». Ясно? Мне ясно это стало, когда Антон сообщил, что Рыбин жил на руднике и возил уголь. Но ехала я на рудник без особой надежды. А тут сразу — и записка, и вот эта кобура…

Булатов и Шматлай слушали, стараясь не пропустить ни слова. А Смолина продолжала:

— и это еще не все. Рыбин в прошлую пятницу забрал свой паспорт, который находился у коменданта общежития.

Сказал, что хочет записаться в библиотеку.

Некурящий Булатов взял сигарету, прикурил, неумело затянулся и закашлялся.

— Черт возьми, — сказал он, — теперь можно клеить железную версию.

— Можно, — подтвердила Смолина. — Начнем? Кто смелый?

— А если я попробую? — подал голос Шматлай.

— Давай, Антон. Дерзай.

— Угарцева ограбили месяц тому назад. Значит, записка Рыбину была доставлена раньше. Как — мы пока не внаем. Рыбин выполнил приказ — добыл пистолет. «Черный» появился у Рыбина не раньше, чем в прошлую пятницу. Почему так думаю? Валентина Артуровна добыла данные о том, что Рыбин до пятницы исправно работал, не пил, ночевал в общежитии. А в пятницу вдруг забрал свой паспорт и пошел…

— «Записываться в библиотеку», — вставил Булатов.

— Правильно. Куда пошел Рыбин в пятницу и где был днем в субботу, мы пока не знаем. Знаем, что вечером в субботу они были в доме № 45 по Заречной. Ночью они угнали «Волгу». Тогда почти всю ночь шел дождь….

Шматлай помолчал.

… Тут опять проблема. Куда они дели машину на воскресенье? Но в воскресенье вечером, без номера они подъехали к магазину совхоза «Кубань». Это вот здесь, — Антон показал на вычерченный «м план, в селе Шалкудук. Я еще в первый же день думал, что путь машины лежал именно по этой дуге. Иначе им не миновать поста ГАН на 18-м километре.

Теперь дальше. «Взяли» они магазин. Думаю, Рыбий его заранее присмотрел. Он местный и располагает транспортом. Рассчитывали найти деньги: у них не было ни копейки. Рыбин у матери выпросил десятку. А потом все просто. Черный убивает Рыбина — этот ему больше не нужен. Ему нужны документы: паспорт, шоферские права.

Почему убийца поехал по грейдеру? Думаю, это понятно: по шоссе ехать побоялся, отогнал машину в сторону, поджег се, чтоб замести следы. А сам вернулся на шоссе и с первым же грузовиком уехал в город. Машин по большаку ходит много… Ведь и собака тогда только до тракта довела.

— Ничего, — сказала Смолина, — элементы логики есть.

Детали будем уточнять потом. Ну, а Николенко? Как с ним быть? Зачем его послали к нам с повинной?

— Да, с Николенко еще нужно разобраться. Тут много неясного. Во-первых, конечно, я думаю, послали его не от большого ума, в расчете на то, что запуганный парень не скоро откроет истину. Во-вторых, парня ведь поймал на проигрыше в карты лысый, с золотыми зубами, еще до появления Черного. Это же, видимо, и есть тот фиксатый, за которым числилась «чистая хата»!

Булатов взял со стола пачку принесенных им фотографий, быстро перебрал их, выбрал одну, где неизвестный, щеголявший в капроновой шляпе, скалил в улыбке крупные зубы.

— Ну-ка, посмотрите… Явно с «фиксами». И шляпу такую лысые носят. Чтоб солнцем макушку не припекало.

С ним и пошел Иментаи. Явно с личным сыском. Эх, чего же он не звонит…

— Значит, нельзя, — попробовал возразить Шматлай. — Я думаю, беспокоиться нечего. Он же вооружен…

— Какой там вооружен, — Булатов огорченно махнул рукой, — он пистолет, удостоверение и даже свисток у меня в сейфе оставил…

Смолина молча собрала фотографии, вложила их в конверт.

— Вы пока побудьте здесь, — сказала она. — Я поехала в следственный изолятор. Если Криков объявится, звоните туда, дежурному.

Когда Смолина ушла, Шматлай спросил Булатова:

— Скажи, Алькен, у Смолиной что, действительно, мужа убили?

— А ты не знал? Он в Алма-Ате, в уголовном работал.

Убили при задержании рецидивиста. Валентина тогда еще студенткой была, мальчишка, сын у них маленький, остался. Сейчас в институте учится.

— А я думал…

— Что?

— Да так…

На следующее утро Шматлай только спустился в дежурку, как туда буквально вбежал Булатов. В руках сверток.

Вбежал — и сразу к дежурному:

— Вызывайте эксперта Абишева. Это надо срочно…

И только потом увидел Шматлая.

— Все в норме. Криков у меня в ванне, грехи смывает.

А тут, — Булатов показал на сверток, — бутылка из-под «Экстры», стакан и окурки…. от папирос «Казбек» фабрики «Ява»…

Булатов радостно засмеялся.

— И такие отпечатки — лучше не придумаешь. Тот, в шляпе, селедку ел и жирными пальцами за селедочку, а рядом… бутыль и стаканчик!

11

У полковника кроме Смолиной и экспертов были начальник городского отдела и трое незнакомых молодых людей в штатском.

Полковник взглянул на часы.

— Все собрались?

— Крикова нет, — встал Булатов.

— Знаю. Его пока не будет. Начнем.

Полковник говорил в своей манере: негромко, коротко, о главном.

— Я изучил все документы. Ваши предположения подтверждаются добытыми вами же данными. Сегодня по отпечаткам пальцев на бутылке, которую доставил Криков, установлена личность вот этого. — Полковник показал фотографию человека в капроновой шляпе. — Трижды судимый Петухов. На него вчера удачно вышел майор Крикоо…

Удачно — не то слово, — поправился полковник. — Это образец личного сыска. Учиться надо такому. Криков сумел войти в контакт с ним и узнал, что скрывающемуся преступнику Чернову сегодня нужна машина. Обязательно частная… И мы должны ему эту машину представить.

Представить и задержать опасного вооруженного преступника.

— Я понимаю, вас интересуют некоторые подробности, — сказал полковник менее официально, — Что ж, так и должно быть. Я коротко расскажу. Итак, Криков сошел в контакт с Петуховым. Пивень его кличка.

— И Фиксатый, — вставила Смолина.

— Да, и Фиксатый. Это, наверное, по колонии. Так вот, этот Пивень умело прощупывал Крикова, который в свою очередь умело сыграл роль подвыпившего шофера. А потом, когда доверился, стал выспрашивать, нельзя ли на сегодня достать машину. Одному, мол, человеку нужно в район съездить. За ценой не постоит. Криков ему вчера намекнул: «А что, если машину он даст сейчас же, свою, грузовую?» Пивень отказался. «Без толку сегодня, — сказал он. — Тот человек два дня пил, сейчас дрыхнет, до утра отсыпаться будет, Завтра машина нужна…»

— Вот такая ситуация, — продолжал полковник. — Конечно, Криков вчера действовал наощупь, только по догадкам. Он же не знал про последние данные… Про записку, например. Только часы, — полковник достал из стола продолговатую коробочку, — вот эти часы и навели его на мысль проверить Пивня. Улика, конечно, веская. Да Пивень хвастался, что еще имеются «рыжие бочата».

Булатов привстал.

— Товарищ полковник, можно вопрос?

— Можно.

— А как… часы? Они же в ларьке остались.

— Это уж у подполковника Смирнова спросите, — полковник кивнул в сторону начальника горотдела. — Это его люди вчера вечером с вашим буфетчиком работали… Так вот, товарищи, я жду звонка. Сейчас Криков пошел па встречу с Петуховым. Тот вчера хоть и пил, но бдительности нс утратил, не назвал адреса «чистой хаты». Скоро мы его узнаем. Надеюсь, что узнаем. Пока все. Всем быть на местах.

А Криков в это время ждал Пивпя в закусочной возле автовокзала. Тот явился минут на пятнадцать позже назначенного времени, присел к столу, не здороваясь, спросил:

— Ты что кислый?

— Башка трещит…

— А ты пропусти…

— Нельзя. Вечером на смену.

— А ты пива… Будешь?

— Давай… одну можно.

Пивень принес две бутылки пива и стакан вина. Вино выпил сам…

— Как машина? Узнал?

— Узнал. Можно достать. Дорого только…

— Сколько?

— По городу-четвертная. Дальше-больше. Полета независимо от расстояния. И мне червонец.

— Сволочь, — сказал Пивень. — Шкура…

— Так у него ж только одни права, не сто штук… Деньги сейчас.

— Деньги тот даст. Да ты что? Права качаешь?

— Брось… Давай по-хорошему. Нужна машина-гони гроши. Или так, знаешь? Стук-стук-и кто дальше.

Фиксатый заколебался.

— Часы возьми. В залог.

— Покажь…

Криков повертел в руках коробочку, открыл ее, недовольно положил в карман.

— Ладно. А хвалился, рыжие есть. Ладно. Когда нужна машина?

Фиксатый обрадовался. Он вдруг торопливо и как-то заискивающе заговорил.

— Поскорей нужна машина. Хоть сейчас… На адрес…

Мне туда нельзя. Когда подъедете, пусть позвонит, сначала три раза, потом еще раз. Там на калитке звонок… Пусть скажет, что я жду за мостом.

— Ладно. — Криков допил пиво. — Надо ехать. Возьму мотор. Тебе куда? Может, подбросить?

— На рынок. Давай, подвези.

Возле автовокзала стояло несколько свободных машин.

— Чья очередь, хлопцы? — спросил Криков, покуривающих в тени водителей.

— Садитесь, — сказал один из них. — Куда ехать?

— Сперва на рынок, потом — дальше.

Криков услужливо пропустил своего спутника, потом уселся сам. Машина, с ходу взяв скорость, помчалась по направлению к центру. За углом, откуда только и взялась, за нею пристроилась черная «Волга» с двумя пассажирами.

Проскочили рынок, Фиксатый сказал было: «Мне туда», но майор приказал жестко: «Сидеть, Петухов».

Обе машины, почти не сбавляя скорости, въехали в распахнутые ворота областного управления. Дежурный вахтер нажал кнопку, и железные, выкрашенные зеленой краской створки ворот, медленно закрылись.

…Щматлай не прямо поехал на Городскую. Он сделал изрядный круг по городу, чтобы приноровиться к чужой машине. Это была серенькая «Волга», с потрепанными сиденьями и безобразным чертиком, болтавшимся на резинке возле ветрового стекла.

Мотор работал отлично. «Новый, наверное, — думал Антон. — Тянет, как зверь».

Сейчас будет бензозаправка, потом поворот на Городскую. Там — третий дом от угла… Поворачивая, Антон увидел возле бензозаправочной станции-несколько машин.

Дом под номером шестым оказался добротным особняком с веселенькими светло-голубыми ставнями.

Антон остановил машину, как и было сказано, напротив ворот, перешел улицу. Позвонил. Три раза, коротко. Потом еще раз. Подольше. Калитка приоткрылась, образовав неширокую щель.

— Вы к нам? — спросила молодая женщина, державшая на руках грудного ребенка.

— Вроде к вам, Пивень послал.

— Тогда к Сашке, значит. Заходите. Он сейчас придет.

Антон прошел за женщиной на веранду.

— Посидите здесь, — она указала ему на плетенное кресло-качалку. — Я сейчас кликну Сашка! Сейчас он придет…

«Сашок» медлил. «Машину, наверное, в окно разглядывает, — подумал Шматлай. — А может быть, и меня изучает». Он сидел в удобном кресле, тихонько покачивался, вертел в руках ключ от машины на брелочке с двумя пивными кружками.

Черный появился на веранде минут через пять. Это был крепкий мужчина лет тридцати пяти в светлом, ладно сидящем на его коренастой фигуре костюме.

— Привет, — сказал он запросто, будто видел Антона только вчера вечером. — Где Пивень?

— Привет, — ответил Антон. — Сказал, ты сам знаешь где. За мостом ждать будет.

— Лады. А ты кто такой?

— Так тебе же Пивень говорил? Студент я. На каникулах сейчас.

— Студент… — Черный подозрительно оглядел Антона. — Ни хрена не говорил мне Пивень про студента… А машина чья?

— Пахана. Он в командировке.

— А как водишь? Права имеешь? Доверенность есть?

— Да ты что? Дурочку ломаешь? — обиделся Шматлай. — Все есть. Денег нету.

— Деньги будут. Покажь права…

Антон достал любительские права, выданные Антону Юрьевичу Шматлаю еще в бытность его студентом четвертого курса. И доверенность. На его же имя. Помятый таком, в масляных пятнах листок бумаги, оформленный, как надо.

Черный довольно осклабился.

— Железная ксива. Держи… Вот что, мужик. Отвезешь меня в Лесное. Тридцать километров всего. Получишь полета. На коньяк и на девочек. Дай пять…

Это не было предусмотрено. Не предусмотрена была протянутая правая рука преступника, и Антон забыл все инструкции. Он резко дернул протянутую ему руку на себя, бросил не ожидавшего нападения «папу Шварца» на пол. Покатилась, гремя, опрокинутая со стола посуда, зазвенели разбитые стекла, в комнате закричала женщина.

— Лежать! — крикнул Антон, выхватывая оружие и два раза стреляя в фанерный потолок веранды.

Откуда-то из соседних дворов, прямо по огороду, обрывая огуречные плети, бежали люди.

В дежурке ждали Шматлая.

Алик Булатов образно рассказывал, как он прыгнул на забор, когда на веранде раздался грохот, как в кровь ободрал руки. «Гвоздей там понатыкали на заборе, черти»…

Смолина молча стояла у окна.

— Ну и выдаст сейчас Антону начальник, — убежденно сказал дежурный. На всю катушку.

— Так ведь милиционер не ангел, — отозвался Криков. — Что, если б папа Шварц сам его через бедро бросил, да и зарулил бы с его студенческими правами по своим делам?..

А. ШТУЛЬБЕРГ, капитан милиции.

БУДНИ

1

Так уж повелось у подполковника милиции Т. И. Жукова — приходит в руководимое им отделение задолго до начала рабочего дня. Ведь отделение обслуживает одно из самых многолюдных мест города — Центральный колхозный рынок. Здесь ежедневно бывает до пятидесяти тысяч посетителей. А в такой массе всякие попадаются.

— Рынок, — говорит Жуков, — живет одним днем. Человек пришел и ушел. А это требует от милицейских работников наблюдательности, терпения и знания привычек людей, посещающих «зеленый» базар.

Эти качества и прививает начальник личному составу отделения — будь он рядовой, сержант или офицер. Он учит их видеть то, что не замечает обычный глаз посетителя.

Высокий, плечистый, с волевыми чертами лица и добрыми глазами, офицер милиции Тимофей Илларионович Жуков своей манерой обращения с людьми, личным поведением невольно вызывает симпатию. Три десятилетия он — страж порядка. И, как подобает коммунисту, преданно служит делу, которому посвятил свою жизнь. Одержимый в работе, тонко разбирающийся в психологии, он воспитывает эти качества и у своих подчиненных, передавая им богатый практический опыт.

Тимофей Илларионович хладнокровен в работе, но не бесстрастен. Если нужно, он, подполковник милиции, возьмет под руку пьяницу и доставит его в дежурную комнату.

Спокойно, выдержанно, настойчиво. Однажды я был свидетелем случая Жуков задержал перекупщика фруктов.

Спекулянт мнется, нет желания идти в отделение — отвечать придется, да и ноша тяжеловата… Тимофей Илларионович взвалил мешок себе на плечи:

— Пошли! — сказал он оторопевшему мужчине.

— Наш начальник не белоручка, — говорят о Жукове те, кто делит с ним нелегкий милицейский труд.

В этих словах — оценка, уважение и отношение подчиненных к своему руководителю. А такому начальнику легче ставить требования перед коллективом и воспитывать людей.

Сезон больших овощей и фруктов для работников отделения — жаркая пора. Надо выявлять спекулянтов и перекупщиков. В борьбе с этими антиобщественными проявлениями у Жукова свой почерк.

… Жаркий августовский день. Рынок наводнен яблоками.

Цены дешевые. Этим пользуются некоторые предприимчивые дельцы. Обходя торговые ряды, Жуков обращает внимание на трех молодых людей, приобретающих яблоки ящиками. Закладывать в это время яблоки на зиму еще рано, хранить бессмысленно.

Подполковник стал наблюдать за покупателями. Вот они понесли груз к машинам, стоявшим за пределами рынка. Жуков подошел к париям. Состоялась не очень приятная беседа. Он разъяснил им последствия спекуляции. Разговор был таким убедительным, что собеседники, а ими оказались водители автобазы, признали, что, готовясь в рейс в Караганду, закупили по 300 килограммов яблок, которые думали «продать по тамошним ценам».

Разумеется, эти люди не закоренелые спекулянты, а «бизнесмены» на час. Тимофей Илларионович предложил им сдать яблоки D коопторг. Шоферы поблагодарили за предупреждение.

Но оставить поступок безнаказанным тоже нельзя. И Жуков сообщает об этом коллективу, в котором работают водители.

2

Раннее утро. Торговые ряды заполнили продавцы и покупатели. Пришел на рынок молодой человек, одетый в недорогой костюм. Пригляделся. Затем остановился вблизи универмага «Колос» и начал предлагать прохожим часы.

И хотя такая торговля на колхозном рынке запрещена, к ней прибегают в большинстве случаев приверженцы «зеленого змия». Они нахально пристают к прохожим, упрашивают взять вещь.

Поведение незнакомца было иным. Свой товар он предлагал робко, ненавязчиво. Это вызвало подозрение у старшины милиции К. Арынбекова. Он решил понаблюдать за «часовщиком», как мысленно он его назвал.

Сверкающие никелем часы привлекли внимание прохожего. Старшина видел, как тот взял в руки вещь. Арынбеков (милицейской формы на нем не было) приблизился вплотную и справился насчет цены.

— Червонец, — сказал торговец, — и как бы в оправдание заметил: — Приезжий я, на дорогу не хватает.

Часы оказались совсем новыми и без ремешка, как будто только что из магазина.

— Слушай, парень, — обратился к Арынбекову покупатель, — как думаешь, часы стоящие?

Старшина не ответил. Он пожал плечами, мол, кто его знает… Но когда купля-продажа состоялась — он заговорил. Представившись, попросил обоих пройти в отделение.

— Это еще что за беззаконие! — вспылил часовщик. — Прав не имеете. Я же не совершаю преступление.

— Вас никто в этом не обвиняет, — спокойно, но твердо ответил милиционер. — Не вести же мне беседу здесь в кругу зевак. А поговорить надо.

— А я вас знать не знаю, — злобно парировал «часовщик».

— Что ж, можно познакомиться, — нашелся старшина и показал удостоверение.

«Часовщик» посмотрел на фотокарточку, перевел взгляд на Арынбекова.

— Все равно не отстанете, — сказал он со злобой. — Вам только бы хватать кого попало, а настоящих жуликов не замечаете…

Молча пошли втроем. У овощного павильона много покупателей. Улучив момент, «часовщик» резко отскочил в сторону. Но старшина был начеку…

Выслушав рапорт милиционера, Т. И. Жуков предложил задержанному показать документы.

— Охотно это сделал бы, но их карманники вытащили, — нагло ответил он. — Вот за кем смотреть надо. Без копенки оставили. Вон часы приходится продавать.

— Фамилия ваша. Где проживаете?

— Ну, Клюев я. Владимир. Из Новосибирска. Еду домой.

— А в Алма-Ату зачем пожаловали?

— Гостил в Чимкенте у сестры. Много слышал о вашей столице. Ну, думаю, остановлюсь на денек, другой. Это же нс возбраняется. Переночевал на вокзале. Вот там и вытянули документы, деньги. и живут же еще такие подонки на земле…

Тимофей Илларионович слушал Клюева и пытался определить, кто он. Верить всему, что он говорив, наивно. Вот почему начальник милиции строго и требовательно предложил Клюеву выложить на стол все содержимое карманов.

— Пожалуйста, — охотно согласился он. — Богатство мое не примечательное. Вот кошелек с несколькими гривенниками, пачка сигарет, зажигалка, расческа, носовой платок. За это, думаю, не посадите за решетку?

Многолетний опыт Т. н. Жукова подсказал, что Клюев неспроста прикидывается этаким простачком. Подполковник пристально послютрел в глаза задержанного и неожиданно сказал:

— Разряди-ка пистон-карманчик.

— Это еще что за такой кардан? — нарочито растерянно произнес Клюев.

— А вот этот, — и подполковник указал пальцем.

— Ах, вон оно что, — удивился Клюев. — Совсем о как-то забыл, — и извлек из него часы.

— Это не все, — сказал Жуков. — Поищите еще. Если вам это трудно, старшина поможет.

Клюев с нескрываемым любопытством посмотрел на начальника милиции и медленно достал из того же тайника небольшую металлическую пластинку.

— Жетон от камеры хранения? — спросил Жуков.

Клюев не ответил. Тимофеи Илларионович положил перед собой чистый лист бумаги, готовясь что-то записывать, но вдруг позвал старшего инспектора П. Прокопенко и уточнил, окончен ли опрос свидетеля.

— Он сейчас перечитывает свои показания.

— Попросите его вместе с нами совершить небольшое путешествие.

Милицейский «газик» помчался по шумным городским улицам. На привокзальной площади он остановился. Четверо подошли к автоматической камере хранения. Клюев набрал закодированный номер. Из чрева камеры извлек небольшой чемодан. «Газик» взял обратный путь.

В отделении в присутствии понятых чемодан открыли.

Осмотрели его содержимое. Здесь оказалось трое часов марки «Слава» и одни золотые — «Волна».

Тимофей Илларионович поручает П. Прокопенко побеседовать с Клюевым и взять у него подробное объяснение.

А сам решил допросить Клюева после того, как уточнит одно важное обстоятельство. Он звонит в УВД города и просит проверить, не значатся ли номера изъятых часов в розыске.

Инспектор Екатерина Ивановна Калашникова через несколько минут сообщила, что указанные номера объявлены во всесоюзном розыске УВД Кемеровской области. А это уже немаловажная деталь. Однако требуется более подробная расшифровка. Жуков заказывает срочный телефонный разговор. Телефонистка предупреждает, что придется подождать, на линии неисправность.

Тимофей Илларионович зашел в кабинет Прокопенко.

За столом, низко опустив голову над листом бумаги, «трудился» Клюев. Бросилось в глаза, что он ничего почти не писал, а все думал о чем-то. Подполковник его поторопил.

Наконец исписанный бисерным почерком лист передач Жукову. Бумага поведала такую историю. Перед отъездом из Чимкента Клюев посетил базар, чтобы купить на дорогу фрукты. Там к нему подошел незнакомый мужчина в летах, с короткой бородкой и предложил купить часы по пять рублей за «Славу» и пятнадцать рублей за золотые — «Волну».

Прикинув, что в Алма-Ате можно их продать подороже, Клюев закупил предложенный товар.

Жуков понял, что история, бесспорно, придумана. Он распорядился поместить Клюева в комнату для задержанных и с надеждой ждал разговора с кемеровскими коллегами.

Звонок раздался неожиданно. Из сибирского города сообщили, что полтора года назад из ювелирного магазина города Новокузнецка были похищены 230 часов различных марок. Преступник до сих пор не установлен. И самое главное среди подозреваемых лиц Клюев не значится.

Итак, единственное, что выяснил Жуков — это место преступления. Не очень густо. Такими данными не удивишь Клюева. Был уже поздний вечер, и Жуков решил не тревожить его, ушел домой.

Перед рассветом Клюев попросился на улицу. Когда милиционеры М. Иманов и С. Аханов вели его по двору, он запустил правую руку в карман, нагреб горсть пыли (всю ночь он соскабливал со стены известку) и… кисть его крепко оказалась зажатой в руке Иманова.

— Э-э! Какой прыткий, — сказал Иманов, — не таких видывали. А ну-ка без баловства. — И он вытряхнул из кармана Клюева несколько горстей пыли, которую задержанный намеревался бросить в глаза милиционерам и убежать.

Утром о ночном происшествии доложили Жукову. Сказано было и о том, что в отделение пришла с заявлением о пропаже мужа некая гражданка Шмакова.

— Для убедительности, — сказал дежурный, — она предъявила его паспорт. Смотрю на фотокарточку и глазам не верю. На ней, представьте себе, Клюев.

— Попросите ее, — распорядился Жуков.

В кабинет вошла женщина лет двадцати. На ней скромное платье-костюм, в правой руке вышедшая из моды сумочка.

Тихим, немного хрипловатым голосом женщина сообщила, что ее зовут Клавдия Шмакова. Вчера в семь утра вместе с мужем посетила рынок, где они и потеряли друг друга.

До самого вечера бродила по базару, но мужа так и не встретила. Подумала, что он на вокзал ушел. Проездом они, из Чимкента, а переночевали на вокзале.

— Вы сказали, что фамилия вашего мужа Шмаков?

— Ну да, Владимир Шмаков. Вот. пожалуйста, посмотрите, — она протянула два паспорта.

Просматривая, их, Жуков установил, что они прописаны в городе Новокузнецке. Внимание подполковника привлекли часы «Волна» на руке у Шмаковой. Возвращая собеседнице документы, он как бы между прочим спросил:

— Ход у ваших часов точный?

— Даже очень. Второй год ношу — не жалуюсь.

— Это, кажется, «Волна»? В Алма-Ате они очень редко бывают, — нс то всерьез, не то в шутку сказал Жуков.

— А у нас не дефицит. В ювелирном их много.

— Разрешите посмотреть?

Как заправский мастер, Тимофей Илларионович вскрыл корпус. Похвалил механизм. На листке настольного календаря незаметно записал номер и вернул часы хозяйке. И тут Шмакова заволновалась. И, чтобы скрыть это, она, ссылаясь на усталость от бессонной ночи, заявила, что, пожалуй, поедет на вокзал и там будет ждать мужа.

— Минутку подождите. Вот только позвоню, а потом займемся розыском вашего мужа. У нас несколько задержанных, — говорит Жуков и тут же набирает на телефонном диске номер Е. И. Калашниковой.

— Екатерина Ивановна, Жуков беспокоит. Повторите, пожалуйста, вчерашнюю процедуру. Три, четыре, семь, девять, один… Жду.

И вот в трубке знакомый голос сообщает, что и этот номер часов значится в розыске. Тимофей Илларионович тут же на листке бумаги написал: «Срочная. Новокузнецк, городской отдел внутренних дел. Нами задержан Шмаков Владимир Антонович, прописан Новокузнецке. Подозревается краже часов ювелирном магазине вашем городе. Согласуйте прокурором обыск квартиры Шмакова. Результаты телеграфируйте второе отделение Фрунзенский РОМ. Жуков».

Тимофей Илларионович вызвал дежурного и распорядился отправить телеграмму, а также передать Прокопенко, чтобы привел Клюева.

Увидев мужа, Шмакова взволнованно заговорила:

— Так тебе и надо. Советовала-возьми с собой паспорт, а ты — пусть у тебя будет.

— Гражданка Шмакова, — перебил ее Жуков, — вы утверждаете, что это ваш муж?

— Ну, конечно, — с обидой ответила Шмакова.

— Товарищ Прокопенко, — сказал Жуков, — проводите гражданку Шмакову в соседнюю комнату и допросите ее по существу дела. И, оставшись наедине с задержанным, спросил у него, настаивает ли он на том, что является Клюевым.

— Это я по глупости. Моя фамилия действительно Шмаков, а живу я в Новокузнецке.

— А сказку про покупку часов вы придумали тоже по глупости?

— Э-э! На бога берете. Не выйдет! Я не маленький…

Тимофеи Илларионович решил, что продолжать игру в «прятки» уже не стоит. И он повел прямой разговор.

— Ваша жена носит золотые часы «Волна». Она утверждает, что купила их в ювелирном магазине в Новокузнецке. Так ли это?

— Да, она сказала правду.

— Тогда, может, объясните, как случилось, что часы вашей жены и те, что вами приобретены в Чимкенте, значатся во всесоюзном розыске, как похищенные из новокузнецкого ювелирного магазина?

— Я вас не понимаю.

— Рано или поздно, — продолжал Жуков, — вы должны будете объяснить это парадоксальное совпадение. Советую не упрямиться и рассказать все, что вам известно о хищении часов.

— Я ничего не знаю. Повторяю, что я их купил в Чимкенте, — упорствовал Шмаков.

Подполковник выдержал паузу и как бы между прочим заметил, что сообщил в Новокузнецкую милицию и попросил сделать обыск в квартире Шмакова.

Шмаков молчал. Он как-то сник, втянул голову в плечи.

Жуков понимал, что для Шмакова наступил самый тяжелый момент. И он убедительно советовал не упорствовать и чистосердечно признаться.

Шмаков продолжал молчать. Жуков его больше не торопил. В кабинете стояла тишина. Подполковник понимал, что она гнетуща для Шмакова, что он все-таки должен решиться на что-то. И Шмаков сказал:

— Пишите.

Рассказ был на удивление коротким. В одну из ночей Шмакову удалось пробраться в помещение ювелирторга и «добыть» более двухсот часов. Почти год после совершения кражи Шмаков не трогал их. А нынче, выехав в гости в Чимкент, прихватил с собой полсотни штук. И вот в Алма-Ате ему не повезло…

Допрос еще не был окончен, как из Новокузнецка поступила телеграмма:. «Подвале Шмакова обнаружены 160 часов разных марок… «Волна», «Слава». Санкция прокурора арест Шмакова получена. Конвой выслан».

* * *

— Тимофей Илларионович, — обратился по телефону к Жукову директор кондитерской фабрики, — у нас неприятность. Ночью похитили детали из лабораторного оборудования…

Это предприятие по территориальности не входит в сферу обслуживания 2-го отделения милиции, но Жуков не отказал. Фабрика рядом, через дорогу. Подполковник поспешил на место происшествия. Тщательно осмотрел его, побеседовал с лаборантами, обошел территорию. Наконец, удивив присутствующих, полез на чердак соседнего здания.

Вскоре запыленный, но улыбающийся, Жуков спустился вниз.

— Вот ваши детали. — И поставил небольшой картонный коробок. Правда, он умолчал, что изъял еще и хозяйственные резиновые перчатки, обнаруженные среди деталей.

Тимофей Илларионович выяснил, что недавно уволившийся лаборант Карпов конструировал какой-то прибор, куда входили подобные тем, что похитили. Подозрение пало на Карпова. По чем доказать? Вернувшись в отдел, Жуков тщательно осмотрел перчатки. И тут он увидел на указательном пальце маленькую царапину с заусенцей.

Установив адрес Карпова, послал за ним милиционера.

— Садитесь, — спокойно предложил ему подполковник. — И, как бы случайно, положил на стол перчатки. Лицо юноши на какое-то мгновение помрачнело. Но Жуков сделал вид, что ничего не заметил, начал разговор исподволь, расспрашивать о прежней работе Карпова, причине увольнения. И, между прочим, заметил, что ночью в лаборатории побывал злоумышленник и похитил кое-какие детали.

— Вы что, меня подозреваете?! — вскакивая с места, возмутился Карпов.

— По-моему, я об этом вам не говорил, — серьезно ответил Жуков. — Но раз уж вы заговорили, не буду скрывать, что у меня есть основания так думать. А теперь скажите, где вы приобрели эти перчатки?

— Первый раз вижу. Мне они ни к чему.

Жуков выдвинул ящик и достал небольшую лупу. Затем предложил Карпову показать указательный палец правой руки.

— К чему это вам? — возразил тот, но руку протянул.

— Я так и думал, — произнес подполковник, внимательно осматривая палец. — Вот взгляните сами. — И он передал увеличительное стекло Карпову.

— Ну, царапина, — сказал он. — Какое это имеет значение? Мало где я мог поцарапать палец.

— В том то и дело, что имеет, причем самое прямое. — Вот взгляните на указательный палец правой перчатки и все поймете. Молчите? Если вам нечего говорить, тогда я попытаюсь за вас сказать. Произошло вот что…

— Нет, не нужно, — подавленно произнес Карпов. — Я предвидел, что подозрение может пасть на меня, поэтому решил на время спрятать детали на чердаке… А тут перчатки подвели…

Л. СПЕКТОР.

ПЕТРОПАВЛОВСКИЙ ОПЕРАТИВНЫЙ

Нельзя сказать, что на улицах города не было дружинников. Появлялись, но нерегулярно. Разрозненными, плохо организованными группами. В основном-в центре. Прошлись раз-другой вдоль освещенных витрин магазинов и по домам. Естественно, при такой постановке дружинники не могли оказать большой помощи работникам милиции в борьбе с хулиганством и уличными преступлениями. Нужны были новые, более эффективные и надежные формы участия общественности в охране общественного порядка, в борьбе с пьянством, хулиганством, другими правонарушениями.

И вот в горкоме партии идет совещание руководителей и секретарей партийных организаций промышленных предприятий, строек и учреждений Петропавловска, руководящих работников горотдела внутренних дел и УВД, тему которого. предельно четко сформулировал секретарь горкома Иван Иванович Давыдов:

— Часто приходится слышать: «Куда, дескать, смотрит милиция?!» Это по поводу хулиганства и правонарушений в городе. А куда смотрим мы с вами, товарищи?! Разве милиции под силу без нашей с вами помощи успешно вести борьбу с преступностью и правонарушениями? И разве не наше с вами кровное дело вместе с работниками милиции навеет порядок в собственном доме?

Решили: сформировать оперативный отряд добровольных народных дружин из числа коммунистов и комсомольцев, передовиков производства, предприятия и строек города, лучших дружинников, отличившихся в охране общественного порядка, получивших боевую закалку в рядах Советской Армии.

Для оперативного отряда городские организации отвели помещение бывшей автостанции, что на одной из центральных улиц, возле колхозного рынка. Промышленные предприятия, стройки выделили средства, необходимые для приобретения мебели и оснащения отряда технической аппаратурой.

Пока члены оргкомитета хлопотали об изготовлении разного рода технической документации, нужной для повседневной работы отряда, подбирали людей на должности командиров рот, взводов и отделений, решали с руководителями заводов и автохозяйств проблему обеспечения отряда транспортом, — в здании бывшей автостанции полным ходом шел ремонт. Строители заново выкрасили стены, окна и двери, перестелили полы, с помощью работников ГОВД изготовили огромный — во всю стену — план-карту города, установили необходимое оборудование.

Оперативный отряд ДНД формировался по строго добровольному принципу и только из числа коммунистов и комсомольцев. Каждый желающий вступить в отряд писал заявление в цеховую партийную организацию, которое затем обсуждалось на партийном собрании. Если коммунисты решали, что их товарищ по всем статьям — деловым и моральным-достоин быть членом отряда, партбюро или партком рекомендовали его в оперативный отряд.

Кандидатуры обсуждались всесторонне, тщательно и строго. В отряде должны быть самые достойные, безупречные люди, закаленные жизненным опытом, умеющие личным примером увлекать за собой других, дисциплинированные, стойкие.

… Вагонное депо железнодорожного узла ст. Петропавловск. Партийное собрание. Идет деловое обсуждение поступивших в цеховую партийную организацию заявлений с просьбой зачислить в оперативный отряд.

Вот первое из них. Алексей Ковалев, секретарь партиитийного бюро вагонного депо, бывший флотский старшина 1-й статьи: «Прошу принять меня в члены оперативного отряда… «Резолюция собрания: «Достоин, рекомендовать».

Виталии Костылев, заместитель начальника депо, тоже бывший моряк-подводник, человек волевой, энергичный. взыскательный и требовательный — к себе и подчиненным:

«Прошу зачислить меня…» Собрание единогласно решает:

«Рекомендовать в отряд».

Кудипов Александр Герасимович, начальник отдела вагонного депо. Год рождения-1916-й. Коммунист с немалым стажем.

Зейиулла Байкадамов, председатель месткома, коммунист.

Николай Плохошнюк, бывший механик-водитель 1 класса. Комсомолец. Самбист-разрядник…

Коммунисты вагонного депо, тщательно обсудив кандидатуры, напутствовали своих посланцев:

— Будьте достойны доверия рабочего коллектива, не подкачайте там, в отряде!

Среди тех, кто в числе первых подал заявление и был зачислен в оперативный отряд, — победитель всесоюзного соревнования строителей, ударник коммунистического труда, бригадир комплексной бригады СУ ТЭЦ-2 коммунист И. Г. Токарев, главный инженер того же СУ А. М. Граикии, главный инженер УМС-1 «Сельстрой» Л. Е. Юрьев, бригадир ПМК-72 В. В. Буйнов, заместитель начальника управления «Сельстроя» П. М. Куропаткин, слесарь, активный общественник Б. Н. Гусев, начальник турбинного цеха ТЭЦ-2 А. В. Шадыжев, заместитель главного ннжеи. ера завода малолитражных двигателей М. З. Сименкович и главный экономист В. В. Шокарев, заместитель директора завода nivh В. В. Куйбышева С. Г. Ибрагимов, секретарь райпрофсоюза В. М. Кондратенко, электрик управления электросетей Н. Н. Федоров, ударник коммунистического труда токарь завода исполнительных механизмов В. 15. Добровольский и многие другие.

1 января 1971 года оперативный отряд добровольных народных дружин Петропавловска впервые вышел на дежурство.

Сегодня в отряде 775 человек основного состава и 350 — в резерве. Это на случай болезни или отпуска постоянных его членов. Отряд разбит на 8 рот и 31 взвод. Во главе рот, взводов, отделений поставлены коммунисты из числа руководящих работников промышленных предприятии, учреждений и строек.

Командиром отряда назначен инструктор горкома партии А. М. Прищиц, его заместитель, инструктор уголовного розыска горотдела внутренних дел капитан милиции В. Н.

Чекушин, комиссаром отряда-заместитель секретаря парткома завода им. В. В. Куйбышева В. И. Каверин. Начальник штаба оперативного отряда ДНД-один из его организаторов, второй секретарь горкома КП Казахстана И. И. Давыдов.

Штаб — это мозг, организационный центр оперативного отряда, направляющий и координирующий работу его подразделений.

… Просторный зал. На стенах фотостенд, рассказывающий о боевых буднях отряда, стенгазета «На страже», плакаты, выдержки из «Положения об оперативном отряде».

Здесь дежурный взвода получает инструктаж перед выходом на боевую вахту. Рядом-еще одна комната, поменьше. Во всю стену — масштабный план-карта города. У окна стол дежурного по штабу и его помощников. Телефоны, два магнитофона — «Тембр» и «Романтик». Журналы регистрации вызовов и лиц, задержанных за различные правонарушения. Пол стеклом график дежурств подразделений оперативного отряда. Обширная и продуманно составления картотека правонарушителей.

В помощь дружинникам для оперативной связи со штабом отряда и отделениями милиции приобретены и надежно действуют радиостанция и 12 переносных раций.

В отряде сложились две основные формы участия дружинников в охране общественного порядка: патрулирование в составе оперативно-поисковой или патрульной группы и предупредительно-профилактическая работа с конкретными нарушителями правопорядка — «семенными» дебоширами, пьяницами, хулиганами, тунеядцами и лицами, ранее судимыми или освобожденными условно-досрочно.

Ежедневно на вахту по охране общественного порядка выходит один взвод. Каждый дружинник, таким образом, дежурит в отряде в среднем раз в месяц. Вот как начинается рабочий день, точнее, рабочий вечер в отряде.

… Ровно в 19–00 раздается команда «Становись!» Первый взвод третьей роты — рабочие вагонного депо — в две шеренги выстраиваются в зале. Командир взвода Рахим Дулатов рапортует дежурному по штабу — комиссару отряда Владимиру Арсеитьевичу Каверину о готовности дружинников к несению службы. Начальник следственного отдела ГОВД капитан милиции Калиаскар Муканов подробно инструктирует членов отряда о правилах несения службы и о порядке оформления материалов на задержанных правонарушителей. Затем заместитель командира отряда капитан милиции В. Чекушкии вместе с командиром взвода уточняет задания каждому отделению, по масштабной карте города определяет маршруты патрулирования. И, наконец, команда «Приступить к выполнению заданий!»

Гудят под окнами моторы дежурных машин. Дружинички быстро занимают свои места-и в путь.

Одно отделение остается в штабе. Это на случай срочных вызовов. Конец дежурства — в 24–00. Короткий разбор действий каждого отделения, обмен мнениями по поводу конкретных событий на маршрутах патрулирования-и дежурные машины развозят членов оперативного отряда по домам…

Отряд уже давно стал заметным явлением в общественной жизни города. За это время он успел многое сделать, и можно говорить о результатах его деятельности.

Вот авторитетное мнение начальника УВД Северо-Казахстанского облисполкома полковника милиции Ивана Спиридоновича Гребня:

— Оперативный отряд стал надежной опорой, верным помощником милиции города в борьбе с правонарушениями и особенно-мелким хулиганством, пьянством, — в осуществлении профилактической работы в производственных коллективах и по месту жительства.

Раньше, три года назад, как было? Звонок в дежурную часть ГОВД:

— Приезжайте скорее, муж-пьяница бьет жену и детей!

И вот к месту семейного скандала мчится на дежурной машине милицейский отряд. И в то самое время, когда работники милиции усмиряют разбушевавшегося квартирного «героя», где-то на другом конце города грабители в глухом переулке под покровом ночи безнаказанно раздевают прохожего, пьяные хулиганы затевают драки в скверах, возле магазинов и кинотеатров.

Сейчас дело поставлено иначе. Оперативный отряд ДНД взял на себя все «семейные» вызовы, повел решительное наступление против пьяниц и уличных хулиганов, развязав тем самым руки работникам оперативных служб ГОВД и отделении милиции для более целенаправленной и эффективной борьбы с преступностью.

Авторитет оперативного отряда среди трудящихся города заслуженно высок. В штаб ежедневно обращаются люди самых различных возрастов и профессий за советом, с просьбами и жалобами. И каждый находит здесь помощь и поддержку.

Где они теперь, вчерашние скептики, которые угрюмо предрекали, что люди, мол, наработавшись у станка, не пойдут в отряд?!

Идут! И никого не надо уговаривать, агитировать. Каждый член оперативного отряда отлично понимает, что его личное участие в действиях отряда — это покой его семьи и семьи соседа, товарищей по работе, и, наконец, тысяч жителей родного города, петропавловцев. В высокой сознательности трудящихся кроется секрет боеспособности отряда, его высокого авторитета среди тружеников города.

— Я обслуживаю центральный участок, — рассказывает участковый инспектор ГОВД А. Климов. — В моем «хозяйстве» — колхозный рынок, магазины «Колос» и «Золотой ключик». Места, где наиболее часты разного рода правонарушения и где особенно необходим милицейский глаз.

Естественно, одному трудно было справляться. Не везде и не всегда успевал. До многого, как говорится, руки не доходили. Но вот в январе 1971 года на участке появились члены оперативного отряда, и работа наша значительно улучшилась. Дружинники ежедневно патрулируют улицы участка. За этот район я спокоен: правонарушений не будет, а если и случится что члены оперативного отряда сумеют задержать нарушителей и доставить, куда следует.

Вместе с ними мы провели 8 рейдов на предприятиях торговли и общественного питания, выявили и привлекли к ответственности пятерых тунеядцев.

В свою очередь органы милиции всесторонне и постоянно помогают отряду в его повседневной работе. Это и ежедневный инструктаж дежурного взвода, который проводят руководящие работники ГОВД, и участие руководителей оперативных служб горотдела в разработке штабом отряда квартальных и месячных планов деятельности, в составлении дислокации патрульных маршрутов и постов, и обмен опытом.

В короткой биографии оперативного отряда немало примеров мужества, умелых и решительных действий дружинников в борьбе с правонарушителями. Не раз членам отряда приходилось вступать в опасные схватки с пьяными хулиганами, задерживать и доставлять их в отделение милиции. И не было случая, чтобы они отступили, сплоховали или смалодушничали в решительную минуту.

… Морозным зимним вечером отделение Алексея Беликова патрулировало улицы города. Возле магазина «Золотой ключик» пятеро дружинников заметили группу молодых парней числом около десяти. Парни подвыпили и вели себя крайне агрессивно. Задевали прохожих, сквернословили. Верховодил хулиганами рослый детина в белой кепке.

Вот один из прохожих сделал им замечание и тотчас хулиганы сбили его с ног, пьяно загоготали.

— Немедленно прекратите безобразие! — обратился Алексей Беликов к хулиганам. «Надо во что бы то ни стало выиграть время, предотвратить драку и не дать хулиганам уйти». Минуту назад Алексей передал по рации в штаб отряда сообщение о случившемся и попросил помощи для задержания хулиганов. Подмога должна подоспеть с минуты на минуту. А пока…

— А вы кто такие? — Белая кепка, пьяно покачиваясь, обернулась к дружинникам. — А-з! Дружина?! А ну-ка, хлопцы, покажем им!

В руках у заводилы блеснул нож. Парни угрожающе надвинулись. Вот-вот вспыхнет драка.

— Назад! — крикнул Алексеи.

Краем глаза он увидел, как на углу резко остановился грузовик и из кузова на снег посыпались знакомые ребята из шестого взвода, работники милиции.

— Назад! — Еще раз крикнул он и вдруг ловким ударом ноги вышиб нож из рук хулигана…

Дебоширы доставлены в отделение. Их заводила осужден.

Да, такие ситуации в их практике нередки. И одно дело, когда люди с красными повязками на рукавах идут по центральной улице, одним своим видом заставляя зябко поеживаться любителей покуражиться в пьяном угаре, и совсем иное, когда те же дружинники — не на людной улице, а в глухом переулке, где неоткуда ждать помощи, — решительно и смело вступают в схватку с хулиганами, которые прячут в карманах ножи и при случае не замедлят пустить их в ход.

В оперативном отряде ДНД подобрались именно такие люди, у которых гражданское мужество помножено на личную смелость и непримиримость к тем, кто мешает труженикам заводов, фабрик и строек города спокойно работать и отдыхать.

Вот, например, о чем рассказали страницы летописи славных дел оперативного отряда — «Боевые листки», регулярно выпускаемые штабом.

«…в 23–10 поступил тревожный сигнал: в доме по улица Мира хулиганы ворвались в чужую квартиру;i устроили дебош. К месту происшествия выехало отделение В. Боева — рабочие завода им. С. М. Кирова. Подоспели вовремя.

Хулиганы Асыханов и Галимулин, перебив и опрокинув в комнате все, что можно было, взялись за ножи… Дружинники Лясота, Титов, командир отделения В. Боев обезоружили и скрутили дебоширов. Хозяин квартиры горячо поблагодарил наших дружинников за быстрые и решительные действия».

«…Четвертый взвод роты железнодорожного узла задержал на улице Интернациональной троих хулиганов, затеявших драку с применением ножей».

«…По сигналу из проходной хлебокомбината задержан хулиган, напавший на охранника».

«…На перекрестке неизвестной автомашиной сбит человек. К месту происшествия выехал взвод вагонного депо.

Часть дружинников осталась, чтобы оказать помощь пострадавшему и отвезти его в больницу, а отделение А. Мажарова — рабочие депо Н. Мельник, Е. Захаров, Ф. Глазков, Г. Фомин — на дежурной автомашине бросились преследовать скрывшегося водителя. И задержали его па окраине города».

В штабе отряда, в шкафу под стеклом, — целая коллекция: ножи самых различных «калибров» — от перочинного до финки, стамески, отвертки, свинчатки и самодельные кастеты, напильники и даже топоры. Эти далеко небезобидные предметы дружинники отобрали у хулиганов. Экспонаты этой необычной выставки зримо напоминают, как порой нелегка служба членов оперативного отряда и как нужна она людям. Кто знает, сколько бед могли принести нож или топор, что лежат под стеклом, останься они в руках хулигана.

Самоотверженный труд членов оперативного отряда дружинников получил достойное признание. Свыше 2100 дружинников города, — а всего их в Петропавловске 6650 — получили предусмотренные законодательством дополнительные отпуска на предприятиях, стройках к в учреждениях. 448 дружинника — и среди них члены оперативного отряда ДНД — имеют благодарности, премии городских организаций и УВД, награждены ценными подарками. За активную борьбу с правонарушениями и преступностью приказом МВД Казахской ССР поощрены командир отряда А. М. Прищиц, его заместитель капитан милиции В. И. Чекушкин, бойцы отряда И. Ф. Стражко, М. И. Сафинов. Начальник штаба, секретарь горкома партии И. И. Давыдов удостоен правительственной награды — медали «За отличную службу по охране общественного порядка».

В Петропавловске состоялся V традиционный смотр дружинников города, на котором оперативному отряду ДНД был вручен вымпел МВД Казахской ССР.

… За час до начала дежурства в штабе собрались члены оперативного отряда, работники милиции командиры рот и взводов. За столом — Николай Корнеевич Матусевич, председатель горсуда.

Вводят задержанных. Еще вчера они в пьяном угаре готовы были сокрушить всех и все. А сегодня перед лицом дружинников, перед лицом суда сникли, боятся смотреть в глаза людям.

Кто же они, эти «герои»? Владимир В., шофер. Пьяный пришел на работу, а когда механик посоветовал ему пойти домой и проспаться, накинулся на него с кулаками.

Юрий М., инженер. В ресторане «Огонек», будучи в состоянии крепкого подпития, ударил официантку. Станислав Игнатов. В пьяном виде избил жену…

Судья после недолгого разбирательства выносит приговор: подвергнуть административному аресту Юрия М. га 10 суток, остальных — на 15.

Судебное заседание здесь, в штабе оперативного отряда, — это не только наказание провинившихся. Оно учит дружинников правильно соотносить проступок правонарушителя с мерой наказания, оценивать и то и другое с социально-правовой точки зрения. И, кроме того, наглядно и убедительно демонстрирует основное положение социалистической законности о неотвратимости наказания.

… Когда арестованных увели, Николай Кориеевич Матусевич проводит с дружинниками очередную беседу о порядке и правилах оформления материалов по делам о мелком хулиганстве.

Кстати, качественному росту отряда, правовой подготовке его членов горкома партии, работники горотдела внутренних дел и УВД уделяют самое пристальное внимание. Все оперативники заним. чюгся в университете правовых знаний. Лекции, беседы, практические занятия с дружинниками ведут начальник ГОВД подполковник Терехов, заместитель начальника подполковник А. Сидореико, замполит подполковник В. Важении, начальник ОУР майор А. Шевелев, инспектор уголовного розыска капитан В. Чекушкин, работники суда и прокуратуры. Кроме того, в отряде регулярно проходят специальные занятия по правовой подготовке по плану, составленному горкомом партии совместно с политаппаратом УВД и горотдела внутренних дел, организовываются семинары командиров рот и взводов по правовым темам.

Благородному примеру петропавловцев успешно следуют десять районов области, где патрульную и профилактическую службу несут десятки закаленных и дисциплинированных трудящихся во главе с коммунистами.

В. ШАМАРДИН.

СТАНОВЛЕНИЕ

Эти мысли приходят сами, особенно когда что-то не получается и уходишь в себя, или, наоборот, когда все ладится, и хочется радоваться и делить эту радость с кем-то, выплеснуть ее — вот тогда все отстраняется, исчезает, а память высвечивает именно это-с чего все начиналось.

Видимо, человек не может не возвращаться к тому, что определило его жизненное направление, его судьбу.

Запомнились детали: шалевой воротник, на голове меховая папаха. Их предупредили, что портрет приблизительный исполненный со слов очевидца. Фоторобот. Заурядная спешность особо опасного преступника, которого вот уже несколько дней разыскивает вся милиция. И не одна милиция — к розыску подключены дружинники и общественность.

В штабе дружины, где собрался оперативный комсомольский отряд, инструктаж проводил майор милиции.

Он излагал задачу четко, был немногословен, но дважды обратил внимание на качества оперативника: выдержка, умение маневрировать и ориентироваться при различных обстоятельствах и еще раз осторожность: преступник может быть вооружен.

Участки выбирали самые людные, исходя из предположений, что преступник сразу не успел покинуть город и долго отсиживаться в укрытии не будет, а может появиться лишь в местах, где рассчитывает на меньший риск быть узнанным и где, в случае опасности, легче затеряться в толпе.

В этот белесый зимний вечер у ледяной горки в городском парке было много детворы. И летело вместе с санками с высоты безудержное веселье. А рядом мерцала и переливалась разноцветными огнями. красавица елка. Торопливыми шагами шли через парк озабоченные взрослые, а, подойдя к елке, забыв обо всем, останавливались. Такой приятный и радостный переход от забот взрослой жизни к безоблачному миру детства.

Как тут избежать соблазна? Володя Назаренко и Александр Никитин не удержались, зацепились где-то в конце длинной змейки ребят и- вниз, кувырком в рыхлый снег.

Но окунулись в зимний праздник-и снова к делу.

В который раз пересекли парк вдоль и поперек. Задержались на аллее гималайских сосен.

Здесь, в аллее, стояла гулкая тишина. Ничто не мешало ходу мыслей. А они рождались мгновенно и легко перебрасывали на много лет вперед, и все задуманное становилось явью-университет, диплом, работа…, а то отходили в прожитое-школа, детская комната милиции, ЮДМ… И как пригодился им сейчас запас знаний, полученный от инспектора детской комнаты милиции Анны Абрамовны Дворкиной. Пожалуй, она умела отбирать ребят из школ и привлекать к своей работе, сеять в мальчишеских душах стремление к добру и справедливости.

Анна Абрамовна легко разгадывала смысл и причины многих мальчишечьих порывов и знала, что если их энергию и устремления направить в нужное русло, то польза, несомненно, будет для всех. Тем, кто в племени «трудных», всегда противопоставлен руководимый ею дружный отряд друзей милиции. Она, казалось, уже и не мыслила себе спокойной размеренной жизни: вокруг кипела бурная и интересная жизнь-и те, которых надо перевоспитывать, и те, которые личным примером влияли на них. Удивительная пора возраста-она нс только перемешивала их, но и иногда меняла местами. Тут нужен был такт, чтобы не заметить, принять за должное трудное исправление…

Со стороны ледяной горки неслись звонкие голоса, а здесь, на аллее, было по-прежнему тихо и пустынно, и они поняли, что все равно никого не дождутся и пошли к центральному выходу.

И вдруг над головами тех, кто выходил из парка, они увидели плывущую меховую папаху. Не было никаких оснований предполагать, что впереди идет преступник, но они ускорили шаги, и Володя начал прикидывать, как им спланировать встречу. Впрочем, это был интерес, пока ни к чему не ведущий, — мало ли молодых людей в папахах гуляет по городу? И еще их сбивала с толку тоненькая девушка в короткой шубке, стянутой ремнем. Парень бережно вел ее под руку. Он был весь внимание- то и дело наклонялся к ней, свободной рукой отводил от нее близких прохожих. Как по своим манерам и галантности он не походил на того, который несколько дней назад совершил надругательство над такой же девушкой! Конечно, не в манерах дело… но интуиция иногда для оперативника важнее долгих и пристальных наблюдений.

Вот парень оглянулся, словно почуяв что-то. Лицо его нервно дрогнуло, презрительно скривились губы. Затем он неожиданно и грубо оттолкнул девушку почти под ноги приближающемуся Владимиру и побежал. Тот принял решение в считанные секунды. Хриплым от неожиданного волнения голосом крикнул Александру: «Зови ребят!».

Парень бежал мимо заборов и домов, жадно втягивая в себя морозный воздух и тяжело дыша. По спортивной закалке он оказался слабее Владимира, но пока выигрывал те несколько секунд, которые пришлись на грубый толчок девушки. А к тому же… к тому же… Вот эта неожиданность, о которой предупредил майор! Беглец, до которого оставалось несколько метров, каким-то невиданным, почти заученным движением выхватил из-под полы обрез и, не целясь, выстрелил назад. Владимира словно подбросило легкой воздушной волной. Пуля вскользь обожгла руку. Теряя равновесие и падая, Владимир ухватился вытянутыми руками за ногу парня — это было последнее, что он мог еще сделать. Снег был накатан до льда, их по инерции отнесло к обочине тротуара. Теперь они перекатывались друг через друга. Парень хрипло ругался и, казалось, был до краев наполнен мелкой и злобной энергией, пока Владимиру не удалось перехватить обрез. Позже Владимир Назаренко расценил это все как неправдоподобное везение — и встречу с преступником, и выстрел, который мог его убить (пуля только чуть задела кожу), и обрез, который удалось перехватить, и даже то, когда на крик выбежали студенты из общежития и, навалившись на Владимира, едва по ошибке не освободили преступника.

«Преступники бывают вооружены…» — об этом говорилось почти па каждом инструктаже. Но до сих пор эти предупреждения никак не укладывались в сознании, не верилось, что вот так просто в тебя могут стрелять, когда ты один на один, но за тобой-все, а за ним-никого. Бдительность и осторожность… Всегда ли это можно совместить? Риск-не исключен. Теперь он думал об этом зрело и обдуманно и главное, спокойно: давно уже зрело решение пойти работать в милицию. Его самостоятельная жизнь только начиналась и пет, наверное, в такой момент большей радости, чем придти вполне осознанно и без колебаний к серьезному выбору.

Многих смущала его молодость-и только когда рекомендацию дал райком комсомола, когда тепло и хорошо отозвались о нем Анна Абрамовна Дворкина и Тель Михайлович Рысь, все изменилось. И началась будничная работа участкового уполномоченного. Ежедневные встречи с разными людьми по самым различным вопросам — далеким от романтики, хотя принято считать, что работа в милиции связана с романтикой, а тут был труд, как у шахтера, врача, педагога, продавца, в том сравнении, что требует полной отдачи самого себя, если хочешь добиться успеха.

Все чаще приходилось думать о том, что жизнь слоя-сна и что есть человеческие судьбы, требующие пристального внимания многих людей, чтобы не случилось потом беды.

Но какой бы ни была жизнь сложной, с какими бы противоречиями ни приходилось сталкиваться, надо было всегда принимать самостоятельные решения и порой в двадцать лет быть нравственно взрослее тех, кто приходил за помощью, и решать вопросы, подчас ставившие в тупик люден с жизненным опытом.

— Владимир Петрович, вы бы зашли, поговорили е Димкой — женщина с грустными глазами просительна смотрела на него.

Да… Сын вернулся из колонии. Сейчас между сыном и матерью стояла глухая стена непоправимого и горестного…

А парень — ровесник Владимира, ему тоже двадцать.

Владимир никак не мог освободиться от мысли, что с возвращением сына жизнь этой женщины зашла в тупик, из которого она не могла пока найти выхода.

Конфликт, который возник между ними несколько лет назад, остался и до сих пор не разрешен. Была довольно обычная история. Развод с первым мужем — Димкиным отцом. Через несколько лет, когда Димка уже подрос и во многих вопросах уже разбирался самостоятельно, в доме появился отчим. Димка ненавидел его и со всей подростковой эгоистичностью терзал мать. С грубой и злобной прямотой признавался он, что мать для него никто, а на отчима ему наплевать. А потом, как вполне закономерное явление такой озлобленной и неупорядоченной жизни, — колония.

Наивно было бы предполагать, что одним посещением и разговором можно круто изменить человека. Но знакомство состоялось. Дмитрии нс торопился с устройством на работу — может быть, присматривался, искал. А Владимир не мог оставаться сторонним наблюдателем. Как бы эта истина ни была банальной, а труд лечит. Тут и влияние коллектива, и отход от прежних дружков, которые ничего, кроме горечи, не принесли.

Разговор по душам. Дмитрию нужна интересная работа. Выбор есть — был в одном НИН, затем предлагали место в киностудии и еще на фабрике сувениров. Врал, конечно, но врал вдохновенно, расписывая встречи с руководящими людьми. Владимир не выдержал и оборвал его. А потом понял, что повел себя не лучшим образом. Если спокойно разобраться, то Димка это сделал, чтобы воспрянуть духом, убеждая самого себя, что в жизни все еще может устроиться, стоит лишь захотеть. И эту веру надо было в нем не только поддержать, но и укрепить. Наверное, здесь Владимир пришел вовремя, и потому ему было легче работать.

Гораздо сложнее было с другим парнем. Два года в колонии за соучастие в хищении. Теперь он скорбел обо всем, что могло быть и не свершилось по глупости. И наряду с раскаянием в нем закипала злоба, ее хотелось на ком-то сорвать. Он сам себя настраивал на то, что все в жизни кончилось, и не мог примириться с такой постановкой. Безвольный и опустошенный сидел дома на иждивении жены.

Встретил он Владимира зло и отчужденно. Мелькнула мысль — не под настроение пришел. С чего с ним начать?

Парень сломлен физически и нравственно. Есть ли хоть какая-нибудь искра, которую можно раздуть в огонек — света, тепла, надежды? Михеев не один — у него жена и маленькая дочь. Есть человеческие связи, привязанность. Жена хрупкая и покорная, на все готовая ради него.

Владимир говорил с ним, чуть не ровесником, просто и обыденно, не выбирая особенно слова.

— Что тебе еще надо? У тебя семья — жена, ребенок…

— И только? Маловато…

Он засмеялся и Владимир был рад этому, потому что смеялся Михеев счастливым смехом. И уже одно это сняло тягостное наслоение и говорило о том, что семьей Михеев дорожи г.

— На вора я похож? — неожиданно спросил он. — Могу я потребовать для себя место под солнцем?

Весь дальнейший разговор носил уже конкретный характер…

Встречи. Их много. Они-то и помогают молодому Назаренко делать выводы и обобщения: проходят перед тобой судьбы, характеры, привычки.

… Водка затуманила сознание. Полетело на пол и разлетелось вдребезги то немногое, что было у них из посуды.

Женщина прибежала в участковый пункт милиции. Семейный скандал. Сколько об этом говорено с ней и с ним-и вот снова… А на другой день придет, виновато опуская глаза в пол — погорячились, мол, вчера… Вы уж простите… А то и в^слезы: «У нас дети, трое, а вы дадите пятнадцать суток, так кому же от этого хуже? Убедительно прошу — простите, больше не будет».

— Это кто говорит: «Больше не будет» — он или вы?

Она все прощает до следующего раза. А участковый?

Одно знает Владимир, что тут нет ничего раз и навсегда установленного. Одному простишь — поймет, больше подобное не повторится, другому… У другого слова на' ветер — сказал, пообещал и их тут же унесло.

Что толкает человека на заведомо плохое? Безволие, корысть, эгоизм? Как избежать правонарушений и преступлений? Они могут произойти в любом месте — на улице, в семье, в ресторане. Значит, дело не в том, где они рождаются, а кто их совершает. Как остановить человека, чтобы нс поднял руку для удара, чтобы не позарился на чужое, чтобы уважал достоинство другого?

Десятки подобных вопросов возникают у Владимира, и это естественно участковый на переднем крае.

Профилактика правонарушений и преступлений… О пей теперь говорят много. Медики утверждают, что легче предупредить болезнь, чем ее лечить. А нравственная болезнь?

Она тоже требует предупреждения. Выдвигается новый аспект деятельности милиции.

— Сколько вами раскрыто преступлений? — был задан вопрос Владимиру.

— Ни одного…

В кабинете, куда он был вызван, произошло некоторое замешательство. Столь чистосердечное признание, без тени служебного честолюбия, было воспринято кое-кем как профессиональная неспособность. Считалось главным в работе милиции разыскать совершившего преступление, уличить, наказать.

На дополнительные и уточняющие вопросы Назаренко отвечает так же сдержанно, по-солдатски:

— На вверенном мне участке за период работы не было совершено ни одного преступления.

Инспектор уголовного розыска… Еще казалось надо осмыслить это, придти в себя от нового назначения, свыкнуться с ним, но уже последовал вызов в кабинет подполковника Тамендарова.

— Думаю, что это подходящее дело, — напутствовал Владимира Виталий Эрбес. — Сумеешь раскрыть — быть тебе в угрозыске.

«А сумею ли?» — сразу же закралось сомнение, и на какое-то мгновение омрачило радость назначения.

— А вообще-то, не трусь, подполковник душевный человек, ни пуха тебе, ни пера…

Владимир медленно шел по коридору и постепенно обретал уверенность, что работа пойдет на лад, все устроится и что с уголовным розыском ему, как всегда, повезло.

Подполковник высказал мысль, что все может быть и не так, как написано в заявлении. Потерпевший — слепой.

Свидетелей, которые бы могли подтвердить, что шапка сорвана с его головы, нет. Есть и неясные моменты в поведении потерпевшего.

У Владимира тут же начал складываться план действий. И, когда подполковник остановился на полуслове в замолчал, Владимир забеспокоился, а вдруг Фарид Фатыхович усомнился в нем, передоверит это, в общем-то несложное дело, другому.

— Представляю полную самостоятельность, даю три дня. Нужна будет помощь — заходите.

Ясно и просто. Доверие окрылило. Все дальнейшее было насыщено энергичными действиями. Даже неудача в первый день не обескуражила Владимира. Он шел, как учил подполковник, по горячему следу. «Бумагами будете заниматься потом — а вначале: ручка, записная книжка, оружие».

А через три дня на стол подполковника легло новое заявление от потерпевшего. И на этот раз интуиция и профессиональные качества не обманули Тамендарова: молодой работник оправдал его доверие.

…Шестнадцатилетне Валерия отмечалось роскошно накрытым столом, где среди блюд и тарелок высились длинногорлые бутылки сухого вина. Никто из взрослых не усмотрел в этом далеко идущих последствий. Девятиклассники пили вино, и для каждого из них мог быть уже заготовлен трагический случай. Но это произойдет с одним из них и чуть позже, когда они выйдут на площадь посмотреть праздничные салюты.

Шло застольное веселье. Оно могло быть и без вина — те же танцы, песни, гитара. Молодости свойственно безудержное веселье, иногда и причины не надо — собрались несколько человек, и уже это одно общение доставляет радость и веселье. А они пели и танцевали, опьяненные не радостью молодости, жизни, а вином. и было странно смотреть со стороны, как совсем еще не окрепший юноша направлялся развязной походкой к девушке, приглашая ее на танец.

Всегда рассудительная соседка, зашла случайно, привлеченная излишним шумом, стоя у дверного косяка окинула взглядом стол и сделала из всего этого одно заключение:

— Растут дети…

Сгущались сумерки. Парни собрались быстро, разговаривали после выпитого возбужденно и громче обычного. и вот уже вышла па волю не остановленная взрослыми злая сила опьянение.

Утром следующего дня подполковник Тамендаров вызвал Владимира Назаренко.

— Вчера в 21 час на улице Панфилова призошла драка между подростками. Во время драки один смертельно ранен в область сердца. Немедленно займитесь поиском преступника. Пострадавший находится в госпитале…

Коридор у кабинета уголовного розыска заполнен дружинниками и свидетелями. На столе у Владимира огромный лист ватмана — чертеж площади. И каждый входящий указывает на то место, где он находился во время салюта.

Прошло двести семьдесят человек — столько же появилось точек на чертеже и линий перемещения. Из них надо выбрать те, которые ближе всего подходили к улице Панфилова. Розыск путем метода просеивания. Этот метод он избрал вместе со следователем Ларисой Николаевой. Вес ненужное отбрасывается в сторону. Остаются несколько точек и две главные линии. Одна из них — по которой шли подвыпившие друзья Валерия.

Мишка бренчал на гитаре, остальные подпевали. На пути скамейка, на ней парни в окружении девушек. и тут тоже своя гитара. «Сыграем вместе…» остановилась возле скамейки компания Валерия. «Сыграем». Мишка так сильно щиплет струны гитары, что одна из них не выдерживает и свертывается клубочком у грифа. Рослый парень соскакивает со скамейки, достает нож, тупой, ржавый, со сломанным лезвием и начинает возиться с гитарой.

Пройдет немного времени и этим ножом будет нанесен удар в сердце. А потом, спустя несколько дней, инспектор Назареико найдет его заброшенным в арык. А пока никто не обращает внимания ни на нож, ни на владельца его, которого называют Сашкой.

Струна натянута, веселье удваивается.

Трое, командированные Сашкой в гастроном, возвратились ни с «ем. То, что у скамейки оказалась компания Валерия, нашли достаточным поводом, чтобы на них сорвать зло.

— Чего причалили к нашим чувихам? А ну, валите отсюда!

Обида, которую, казалось, невозможно снести. И если сводить счеты, то только кулаками. Кто-то крепко сжал Мишкино запястье, а он пнул кого-то сбоку. И голос Валерия: «Ребята, наших бьют!» Все вокруг завизжало, запыхтело, спрессовалось в клубок и уже непонятно было в этой кутерьме кто кого и за что бьет. Мишкина гитара прошлась по чьей-то голове и закончила свое существование вдребезги разбитой об асфальт. Мишка отскочил в сторону, разгоряченный сражением, заметив двоих у куста, рванулся к ним, пролетел мимо одного и, налетая на Сашку, почувствовал пронзительную боль. Пошатываясь, он сделал несколько шагов и рухнул навзничь. Навалилась темная пелена и поглотила все…

Владимир Назаренко и Лариса Николаева еще не знали этих трагических подробностей.

Шел десятый день упорного розыска. Дружинниками задержаны несколько человек. Они проходят перед Владимиром как одно лицо — испуганное совершившимся и не понимающее, почему так произошло. Вечером звонок из гастронома «Рахат». Звонит Володя Чернов, внештатный инспектор, отличный стрелок, самбист, следопыт. Задержан по всем приметам Сашкин друг.

Он ни в чем не хотел признаваться, драка — простая случайность, никакой вины с его стороны, а вся жизнь может быть испорчена. Думалось, что все обойдется, что свалится с плеч беда. Владимир догадывался о его мыслях и знал, что не он главный виновник, а тот, которого разыскивают десять дней по одному имени — Сашка.

— Хватит! — приказал парню Владимир. Полного удовлетворения от допроса он не испытывал. Положил лист чистой бумаги: «Напиши, как было…».

— Да ведь я меньше всех виноват, — сказал парень с неожиданно прорвавшейся злостью.

— Злишься? Полезно! Ну, а этот Сашка… где он сейчас?

Через некоторое время Сашка сидел в кабинете следователя и Лариса Николаева крупным почерком заводила уголовное дело.

Это было необычно — на школьном родительском собрании милиция: инспектор уголовного розыска и инспектор детской комнаты. Может быть, и шевельнулась у кого-то в душе смутная тревога-дожили, милиция уже в школе… — но большинство родителей восприняли все заинтересованно. Речь шла о занятости полезным делом, о воспитании, о том, почему появляются «трудные» подростки.

— Школа, семья и улица — три неразрывно связанных комплекса воспитания, но чье-то влияние оказывается сильнее, чьи-то идеи интереснее.

В классе шумно и многоголосо — всех задело за живое, когда Владимир сказал, что мелкие шалости, не замечаемые родителями, переходят в правонарушения, а порой и в преступления.

— А что можно противопоставить улице?

— Чем занять ребят после уроков?

— Переходный возраст, что с них возьмешь…

Трудно ответить. на все вопросы, которые задают один за другим. Да и нет таких советов и рецептов, которые бы сняли наболевшие вопросы. Воспитанию подростков уделяется большое снимание, но встречаются на скамье подсудимых и те, которым сидеть на школьной скамье.

Подросток совершил преступление… Всегда ли он знает, что за это понесет уголовную ответственность? Эти вопросы не раз возникали у Владимира, когда он сталкивался с малолетними правонарушителями.

К директору школы № 36 В. А. Байеру Владимир пришел с предложением организовать для старшеклассников факультатив правовых знаний.

Звонок с последнего урока. Схватив портфель в руки, вся масса школьников устремляется к выходу. По опустевшему коридору уныло бредут лишь несколько человек — те, которых пригласили на первое занятие по правовым знаниям, отобранные из числа «трудных» подростков. Дежурный педагог понимающе улыбается Владимиру: попробуйте, может быть, что-нибудь получится…

Тишина и удивление только первые минуты. Еще бы! Свыклись с обстановкой и интерес проходит. Нарастает гул. Владимир говорит об истории зарождения права. Но кто его слушает! В голове сумбур — как остановить их… Что предпринять… Мысли наталкиваются одна на другую.

Окрик? Этим не поможешь. В класс заглядывает дежурный педагог — что здесь происходит? И опять понимающая улыбка: «Попробуйте, может что-нибудь и получится…».

Владимир слышит жаргонные слова. Понимают ли они смысл их? Он подходит к первой парте. Белобрысый мальчишка вздрогнул.

— А ты знаешь, что на самом деле означает это слово?

Это, пожалуй, неожиданно, и гул смолкает. Владимир садится на стул: «Давайте поговорим о жаргоне…».

Так прошло первое занятие. А теперь зал не вмещает всех желающих посещать факультатив. В плане — свыше пятидесяти различных тем, по самым проблемным вопросам. Но поиск не окончен. Становление нравственной зрелости идет каждодневно.

Н. ЯНИНА.

РЕПОРТАЖ ИЗ ШКОЛЫ МИЛИЦИИ

Офицер милиции. Прежде всего личность — так считает начальник Алма-Атинской средней специальной школы милиции генерал-майор внутренней службы Николай Николаевич Лунев.

— Наши выпускники должны быть не только хорошими оперативными работниками, но и организаторами.

Уметь наладить контакт с общественностью очень важно.

Если офицер образованный, высококультурный человек, он не только умеет пользоваться обширной информацией, но и разбирается в литературе, музыке, искусстве, безукоризненно ведет себя в обществе.

Нашу беседу прерывает четкий стук в дверь, и на пороге появляется худощавый парень в форме.

— Курсант Грозовский явился по вашему приказанию.

— Извините, — обращается ко мне генерал, а затем, повернувшись к курсанту: — За хорошую учебу и активную работу школа выделяет вам путевку в санаторий под Ленинградом. Если желаете, можете поехать.

— Еще как желаю! — по-мальчишески бойко отвечает парень.

— Напишите рапорт, выделим немного денег, добавите к стипендии.

Довольный курсант уходит писать рапорт.

— Раньше путевки выделяли только командно-преподавательскому составу. Теперь добились, чтобы и курсантам давали. Болезни нужно предупреждать.

Генерал думает и говорит о курсантах. Заботится и переживает тоже о них. Ведет переписку с бывшими учениками. И я невольно думаю о них, вспоминаю беседы с ними.

Отличник учебы Долдаш Жолдасбаев:

— До школы я работал бригадиром тракторной бригады в Жарминском районе Семипалатинской области. Когда был в армии, решил работать в органах внутренних дел. Теперь эта мечта осуществилась. Я с честью буду нести милицейскую службу. Большое спасибо всем командирам и преподавателям школы за знания, которые дали мне и моим товарищам.

Тогда, на выпуске, я познакомилась еще с одним офицером, Александром Ткаченко. Учась в школе милиции, он два года был секретарем партийной организации курса.

Приехал сюда из Шемонаихинского района Восточного Казахстана. После армии работал инспектором дорнадзора, а затем участковым инспектором. Там же закончил 11-й класс вечерней школы, вступил в партию.

Выпускник школы, молодой офицер Александр Ткаченко немногословен, на вопросы отвечает, словно обдумывая прошедшие годы учебы.

— Саша, что вам дала школа?

— Школа научила нас разбираться во многом. Научила милицейской профессии. На мой взгляд, главное — мы стали задумываться над причинами каждого явления, стараться анализировать те или иные поступки людей. Научила нас не забывать и о душе человека…

Сегодня мое очередное посещение школы. Меня сопровождает заместитель начальника по учебной части полковник милиции Дмитрий Яковлевич Назаренко. Мы входим в дежурную часть. Она оборудована по последнему слову техники: электрифицированные карты города и района, современный пульт связи, длинный ряд столов с множеством телефонов, схемы и диаграммы, необходимые в оперативной работе, телевизионный экран, на котором можно увидеть все, что делается на том или ином участке района. Занятие ведет подполковник милиции Алексеи Андреевич Анашин.

Чувствуется, что педагогу удалось увлечь ребят своей любовью к технике. Не один свободный от занятий час отдали они вместе со своим преподавателем монтажу аппаратуры, магнитной записи, киносъемке.

— Все это просто необходимо офицеру милиции. И главное. — человеку нужна увлеченность. — Подполковник, подумав, добавляет: — Понимаете, как бы вам объяснить… Тратить свою энергию только на борьбу с преступными элементами тяжело. Мне хочется, чтобы люди увлекались чем-то.

Многие курсанты хоть сейчас могут быть хорошими лаборантами. Вместе мы отсняли небольшой фильм о школе милиции. У нас еженедельно выходит радиогазета.

Я уже не говорю о том, что если потребуется отремонтировать испорченную аппаратуру, ребята вполне справятся.

Иногда выпускник школы получает должность начальника поселкового отделения милиции, а иногда и начальника райотдела. Приезжает на место службы и старается дежурную часть райотдела оборудовать вот так же, как этот учебный класс. А если что не получается, пишет нам — мы едем и помогаем, конечно.

Пока от дежурной части мы идем па цикл криминалистических дисциплин, Дмитрий Яковлевич рассказывает о кабинете оперативной техники, в котором подполковник Анашин вместе с курсантами проводит каждую свободную от лекции минуту.

— Кабинет оборудован очень хорошо. Вся новая оперативная техника сосредоточена в нем. Приходят к нам ребята-представления не имеют о радиостанциях, которые необходимы для связи между подразделениями. После первого года обучения во время практики курсанты прекрасно уже пользуются этими приборами. Или прибор «Фара», скажем. Он находится па вооружении ГАИ. И наши курсанты учатся при его помощи измерять скорость движения транспорта.

Много и другой аппаратуры в кабинете.

Алексей Андреевич сумел убедить курсантов в необходимости кропотливо изучать оперативную технику.

Подполковник милиции Михаил Андреевич Ушаков, начальник цикла криминалистики, что-то вычерчивает, склонившись над листом ватмана. Поднимает голову, приветливо здоровается.

— Михаил Андреевич, — начинаю я. — Я слышала от многих ребят-курсантов, что они хотят стать криминалистами?

Мой вопрос вызывает у Михаила Андреевича улыбку:

— Возможно, и хотят, но у нас нет факультета криминалистики. Школа выпускает юристов и работников ГАИ средней квалификации. А что касается тайн, связанных с этой наукой, — их действительно много. И главное — в настоящее время без нее работники органов внутренних дел не обходятся. Представьте себе, жильцы одной из квартир в пятницу выкрасили масляной красной окопные рамы и уехали на дачу. В субботу из этой квартиры украли ковер и деньги. Сначала работник уголовного розыска не обнаружил никаких следов. Заметив, что окна недавно выкрашены, он стал их внимательно осматривать. Наконец, инспектор обнаружил на подоконнике очень слабый след. Вглядываясь, различил контуры ступни. После опроса соседей пострадавших подозрение пало на гражданина, проживающего в соседнем доме. Экспертиза дала заключение, что фрагменты папиллярного узора замеченной на подоконнике ступни совпадают с фрагментами аналогичного узора ступни подозреваемого гражданина.

— Но ведь ступни ног тоже далеко не всегда можно обнаружить?

— Конечно. Бывают и другие улики. Какую-нибудь да найдем.

Дмитрии Яковлевич обращается к нам:

— В одной из английских криминалистических лабораторий разработан новый способ осмотра места происшествия, который позволяет обнаружить следы ног даже на ковре. Помогает специальный прибор, снабженный лазером. Выявляются самые незначительные прогибы ворсинок ковра, по которому ступали ноги. Так что наука идет вперед, и мы стараемся, чтобы наши курсанты от нее не отставали.

На столе перед курсантом раскрыт небольшой следственный чемоданчик. Он содержит фотоаппарат, гипс, чашку и ложку, спирт и пульверизатор, пластилин и вазелиновое масло для получения слепков со следов оружия и инструментов на твердых поверхностях, перчатки, набор инструментов и множество других предметов.

Курсанты в кабинете работают напряженно и самозабвенно.

Около Марата Нурмагамбетова стереоскопический микроскоп. Он деловито отвечает на мой вопрос:

— Исследуем следы, оставленные преступником. Посмотрите: справа следы от сверла на месте взлома. Без увеличения вот этого микроскопа мы бы их не увидели. Он позволяет начать исследование при малом увеличении. А это в свою очередь дает возможность рассмотреть большую площадь и выбрать наиболее удачное место для изучения уже с более значительным увеличением.

Группа курсантов склонилась над старым, видавшим виды паспортом.

Михаил Андреевич поясняет:

— С помощью ультрафиолетовых лучей ребята обнаружили вытравленные надписи. Сейчас первоначальный текст восстановлен.

На документе хорошо читаются фамилия, имя, отчество человека, которому принадлежит паспорт. Просматриваются следы вытравленных и исправленных слов. Используя эти лучи, можно прочитать буквы, написанные невидимыми чернилами определенного состава.

— Теперь на этот рисунок посмотрите. Это рентгенограмма замка. Ясно виден фабричный дефект. Таким образом можно обнаружить дефекты и в других предметах.

Наука хорошая — преступников и жуликов не щадят. Но работник милиции в ее тонкостях должен хорошо разбираться. Стараемся, чтобы курсанты разбирались. Между прочим, нашими кабинетами пользуются студенты юрфака КазГУ для занятий. Здесь есть все необходимое для практики.

Мы так увлеклись, что не заметили, как прозвенел звонок на перемену. Дверь в соседний кабинет открыта. За кафедрой, окруженная курсантами, майор милиции Нина Михаиловна Калугина. Подходим, прислушиваемся к разговору. Курсанты Николай Агеев и Владимир Панин наперебой рассказывают о том, как во время практики задержали 8 карманных воров, один из которых считался неуловимым. Нина Михайловна интересуется подробностями'. Оказывается, ребята умело применяли специальный кошелек-химловушку.

В тот апрельский день оперативно-поисковая группа собралась в кабинете капитана Садыкова. Капитан провел инструктаж, показал альбом с фотографиями карманников.

Затем' всех оперативников разбили на группы, определили маршруты каждой. Николаи и Владимир должны были работать вместе с младшим сержантом Филюшкиным и старшиной Климентьевым. На колхозный рынок они прибыли и самый разгар торговли. Николай и Владимир подошли к универмагу «Колос». У входа курсанты обратили внимание на мужчину в белой куртке и белой фуражке.

Дождавшись толкучки в дверях, он влился в нее и незаметно, пользуясь давкой, стал ощупывать карманы покупателей.

Николай шепнул товарищу:

— Действуй!

Владимир вынул коричневый чуть потрепанный кошелек, беззаботно положил его в задний карман джинсов, и, насвистывая, прошел мимо вора, так, что тот его заметил. Николай не выпускал обоих из виду. Владимир протолкнулся к прилавку с хозяйственными товарами. Карманник, ловко двумя пальцами, вытащил кошелек и незаметно стал пробираться к выходу. Николаи за ним. Вор подошел к продавцу с виноградом, посмотрел вокруг, достал кошелек и стал его открывать. Раздался взрыв. Вор отскочил на несколько шагов. Его рубашка, руки были покрыты пятнами химического вещества красного цвета. Николай и подоспевший Владимир схватили карманного вора и доставили его в отделение милиции.

Нина Михайловна, слушал ребят, улыбается, вспоминает, вероятно, свои первые шаги на службе.

С майором Калугиной мы знакомы давно. Это талантливый педагог-практик.

В педагогическом коллективе школы немало инициативных педагогов, посвятивших себя целиком делу воспитания достойных офицеров советской милиции. Они дают глубокие знания курсантам и все время совершенствуют свое педагогическое мастерство. Вот Леонид Александрович Извсков — старший преподаватель цикла спецдисциплин.

До школы работал старшим инспектором уголовного розыска МВД Казахской ССР. На лекциях приводит массу примеров из практики. И ему удалось заинтересовать курсантов своим предметом. Работая в школе, сдал кандидатский минимум. Сейчас трудится над диссертацией «Научная организация управления органов внутренних дел».

Находит время на занятия тяжелой атлетикой.

Энтузиасты своего дела — преподаватель математики Валентина Ивановна Ржавнтина, начальник цикла специальных дисциплин подполковник милиции Байгали Нуртуганович Жубатыров и председатель предмегиой комиссии преподаватель курса оперативно-розыскной деятельности подполковник милиции Ильдар Зарифович Насырбаев. Это люди широкой эрудиции.

От заместителя начальника школы узнаю, какая большая работа проводится здесь по улучшению идейно-теоретического и методического содержания обучения. Постоянно действующий семинар молодых преподавателей — это своеобразная форма учебы. Открытые лекции и семинарские занятия с последующим их обсуждением помогают педагогам совершенствовать мастерство. Уже несколько лет коллектив специальной средней школы милиции дружит с Московской высшей школой МВД. Ее преподаватели — частые гости Алма-Аты. Тесная связь у командно-преподавательского состава Алма-Атинской школы и с преподавателями Карагандинской высшей школы милиции, и с юридическим факультетом КазГУ. Совместные статьи, монографии постоянно печатаются в «Бюллетене по обмену опытом». На заседания цикла криминалистики руководство школы часто приглашает профессора юридических наук университета Александра Ивановича Попова. Оп делится методикой проведения практических и семинарских занятий.

Своеобразной формой учебы являются и теоретические конференции, которые готовят преподаватели и курсанты.

Характерно, что с интересными, обоснованными докладами выступают здесь и те, и другие. Это ведь тоже приобщение курсантов к науке. Самые актуальные вопросы ставятся на заседаниях педагогического совета. Школа уже давно перешла на кабинетную систему. По многим дисциплинам работают кружки, давая возможность каждому курсанту заниматься в свободное время тем, к чему у него больше склонностей.

С начальником цикла юридических дисциплин Моисеем Абрамовичем Корецким мы познакомились на кафедре.

Занимался он необычным, но, видимо, очень интересующим его делом: подводил итоги социологического опроса, который курсанты под его руководством проводили среди учащихся ГПТУ № 46.

— Да. Мы ставили самые разнообразные вопросы, которые выясняли интересы учащихся, их склонности, уровень развития, домашнюю обстановку и многое другое. Ответы интересные и очень разные. Для чего это понадобилось?

Прежде всего, курсанты приобретают навыки в проведении криминологического исследования. Вы прекрасно понимаете, какую большую роль в выявлении причин преступности отводят социологическому исследованию. Нельзя вести грамотно борьбу с преступными проявлениями, lie зная их корней. Оперативный работник должен знать причины преступлении и условия, которые их порождают. Только тогда он может предупредить преступление, только в этом случае профилактическая работа может дать положительные результаты. Я же считаю, что в нашей милицейской работе главное — заниматься профилактикой преступлений.

— Мы стараемся не только дать необходимые знания курсантам, но и научить их быть пропагандистами правовых знаний среди населения. Помогаем разрабатывать на эту тему лекции. Ребята ходят в подшефные школы, профессионально-технические училища, проводят там беседы. И знаете, что характерно? Наши курсанты испытывают органическую потребность в живой, конкретной практике. Потому и помогают воспитывать «трудных». Подростков приглашают в гости, на интересные фильмы. Силами курсантов в школе № 73 построен стадион. В этом году начнем строить автокласс. Подростки посещают школу высшего спортивного мастерства по классической борьбе, организованную на базе секции по самбо. Занимаются с юными динамовцами из 73-й школы наши лучшие спортсмены: чемпион Казахстана и центрального совета «Динамо» Союза ССР Супиян Алиев, перворазрядники Владимир Андреев и Сергей Неруш.

Незаметно подошедший к нам начальник школы тоже вступает в беседу.

— Я слышу, очередь уже дошла до спорта? — улыбаясь, спрашивает Николай Николаевич. — Мы этому уделяем очень пристальное внимание. Что это за работник милиции, если он не сможет догнать, скрутить, если нужно, преступника?! У нас работает 13 спортивных секций, 7 из которых по ведущим видам спорта: стрелковому, самбо, ручному мячу, волейболу, тяжелой атлетике, лыжам и другим. Каждый год наши тренеры готовят 1–2 мастера, 3–4 кандидата в мастера, 50 перворазрядников.

Ежегодно по итогам смотра низовых коллективен «Динамо» школа занимает призовое место. А по стрельбе ниже первого места не бывает. Нет ни одного выпускника, который бы не сдал нормы на значок ГТО. Ежегодно из числа курсантов школа готовит 150 инструкторов-общественников и 100 тренеров и судей по различным видам спорта. Цикл военно-физических дисциплин возглавляет подполковник милиции Владимир Николаевич Тюрин, бывший фронтовик.

— Вы видели когда-нибудь наших курсантов в строю?

— Да, видела. Строй действительно по-военному строг, шаг четок. Красиво!

Генерал доволен.

Весь командно-преподавательский состав школы старается за два года учебы привить курсантам необходимые навыки трудной милицейской службы, дать по возможности больше юридических знаний и, конечно, эстетически развить молодых людей. Вот поэтому по инициативе комиссара Лунева и начальника цикла юридических дисциплин Корецкого в школе милиции был создан университет эстетики, который работает уже седьмой год. Создан он на общественных началах. Занятия проводятся в вечернее время-один раз в неделю. Но какие это занятия! С кафедры выступают заслуженные юристы республики, известные артисты и киноартисты Казахской ССР, режиссеры театров и телевидения, художники и поэты. Л название этой формы просвещения «Университет эстетики» придумали сами курсанты.

Николай Николаевич спрашивает у своего заместителя полковника Назаренко, были ли мы на цикле ГЛИ. Узназ, что нет, изъявляет желание пройти со мной туда.

Первый, кого мы встречаем, — начальник курса майор милиции Ошкомбай Тузельбаев. От генерала узнаю, что курс ГАИ за успехи в учебе и общественной работе награжден переходящим Красным знаменем. Он занимает первое место по школе.

Ошкомбай Тузельбаевич знакомит меня с начальником цикла подполковником милиции Анатолием Александровичем Соловьевым. Он учит курсантов до тонкостей разбираться в службе движения. В кабинете очень много наглядных пособий, электростенд, который позволяет создавать любую конкретную ситуацию по движению. На стене новые знаки, плакаты. Полковник рассказывает:

— Заведует кабинетом преподаватель майор Николай Бенедиктович Балашов. Все, что здесь есть, смонтировано курсантами нашего цикла. Я уверен, что и сейчас в слесарной мастерской они трудятся вместе с преподавателем старшим лейтенантом Петровым.

В слесарной мастерской знакомимся с Федором Петровичем Петровым и курсантами Тылатом Сафаровым и Николаем Фадеевым. Все трое заняты изготовлением стенда.

Тылат говорит:

— На этом стенде мы разместим все приборы, которые необходимы для контроля за состоянием транспортных средств и движением. Вот, например, без этого прибора, который называется «Фара», сейчас не обходится при определении скорости движения транспорта ни один работник ГАИ.

Ошкомбай Тузельбаевич одобрительно кивает головой.

Ему нравится, что курсанты серьезно относятся к избранной профессии. О своих учениках он рассказывает с большой теплотой.

— К нам приходят в основном зрелые люди, отслужившие армию. Многие из них проработали шоферами. Хотя бы взять Тылата Сафарова. Учится на пятерки и четверки, кандидат в мастера спорта по самбо, парторг группы. Николай Фадеев — отличник учебы, секретарь комсомольской организации курса, шофер.

Комиссар добавляет:

— Таких ребят, как Тылат и Николай, на цикле ГАИ много. Самое главное, что они болеют за друга, за успехи товарища. В начале года заметили ребята, что курсантам Амержанову и Кажнгалневу трудно дается русский язык.

Прикрепили к ним 8 человек, составили скользящий график дополнительных занятий. Результат налицо: оба парня успешно сдали экзамены.

Такая дружба помогает этому курсу удерживать переходящее Красное знамя четвертый год подряд.

Конечно, не везде все гладко бывает, иногда приходится строго спрашивать с нарушителей дисциплины. Тут нам на помощь приходят партийная и комсомольская организация школы и товарищеские суды каждого курса. Есть у нас курсант, не буду называть его фамилию, который совсем не так давно нарушал дисциплину, тяготился службой, пропускал занятия, увиливал от патрулирования. Товарищи взяли его в оборот. Сначала обсудили его поведение на комсомольском собрании. Не помогло. Вызывали на товарищеский суд. Осудили, как положено, установили шефство. Сейчас все в порядке.

Не дать человеку оступиться, помочь ему идти в ногу с лучшими курсантами-это одна из добрых традиции школы.

Школа живет традициями. Историей своего создания и первых трудовых будней курсантов-строителей. Боевым героическим прошлым лучших своих воспитанников, которые во имя долга отдавали самое дорогое и прекрасное жизнь.

Школа живет и воспитывает. Каждодневно, ежечасно.

И даже этими вот скупыми строчками документов, помещенных в Ленинской комнате. В документах, оперативных сводках и описаниях отдельных случаев интересны не только самые острые и захватывающие моменты. Задержании матерых преступников и убийц, вооруженных, опытных и отчаянных, на счету у курсантов немало. Это героизм. Но, думается, важна всегдашняя готовность придти на помощь людям, которую воспитывает у своих подопечных педагогический коллектив школы. А о делах курсантов свидетельствуют скупые описания давних и недавних событий.

… Курсант Панин патрулировал на одной из улиц города.

К нему подбежала гражданка и сообщила, что неподалеку какой-то хулиган избивает мужчину. Захватив с собой проходившего мимо курсанта Неруша, Панин побежал к месту происшествия. Хулиган, заметив курсантов, пытался скрыться, но его схватили и доставили в РОВД. Преступник за нанесение тяжких телесных повреждений осужден.

… Сигнал о пожаре в урочище Алма-Арасан был передан в субботу. Пламя грозило уничтожить гидроэлектростанцию, пионерские лагеря, курорт «Алма-Арасаи». Огонь с вершины сопки спускался к подножию, а это многокилометровая окружность.

Огромные вековые тяньшанские ели сгорали, как спички. Вместе с солдатами, курсантами пограничного училища курсанты средней специальной школы милиции принимали участие в тушении пожара. Это была битва с огнем, в которой курсанты показали силу духа, мужество, смелость и удивительное упорство.

Владимир Петренко провалился в горящий торф, его вытащили, перебинтовали ногу, и он снова работал еще пять часов, несмотря на то, что обожженная нога кровоточила.

Поднялся сильный ветер, вздымая вверх клубы дыма, траву, ветки, снопы искр. Не стало никакой видимости.

Ребята задыхались в дыму, приходилось выскакивать из дыма, подбегать к пламени, где был хотя и раскаленный, но чистый воздух. Многие теряли силы, не могли работать лопатами и топорами, пилы валились из рук. Их отпаивали молоком и они возвращались в строй.

… Ергали Турмагамбетов взвалил на спину сорокалитровый бидон и пошел вверх — в дыму, по крутым, неустойчивым камням, но сползающей дымящейся хвое. Он прошел сто метров, остановился. Мимо летели горящие растерзанные корни, которые зажигали на своем пути ветки.

Ергали должен был каждую секунду быть готовым увернуться от прыгающих 1;з огня огненных страшилищ. Он снова карабкался вверх, а конца подъема не было видно.

Когда Ергали дошел до задыхающихся от дыма заместителя начальника школы по политической части полковника Байшибулова и ребят, позади оставалась тысяча метров.

Дым разъедал глаза, сквозь его клубы не было видно людей. Руководить тушением пожара снизу, где находился штаб, становилось невозможно. Николай Николаевич Лунев подбежал к своей машине и крикнул шоферу:

— Скорей наверх!

«Газик» с большим трудом стал продвигаться в сторону курорта «Алма-Арасан». Но случилось непредвиденное.

Поднялся ветер. Дым, искры, горящие головешки летели навстречу «газику». А там, где огонь был потушен, снова начался пожар.

Комсомольцы Саша Нестеров, Идрис Бектаев вместе с преподавателем школы Владимиром Николаевичем Тюриным бросились тушить огонь.

Руки становились непослушными и только сознание важности всего происходящего заставляло, напрягая последние силы, бороться с пламенем.

Курсанты и их старшие товарищи выдержали битву с огнем. Когда они, обгорелые, черные и очень усталые, приехали в свою школу, Абу Байшкбулович за ужином спросил ребят, чем они хотят заняться сейчас. Курсанты ответили: «Покажите хороший кинофильм». Просьбу их выполнили. Когда же в клуб через полчаса вошел комиссар, весь зал дружно спал.

* * *

Добрые традиции… Они чувствуются здесь всюду: в учебе и в общественной жизни, в спорте и службе, которую несут курсанты во время патрулирования.

Когда перед строем начальник школы генерал-майор милиции Н. Н. Лунев надевает на молодых парней погоны с двумя звездочками, он говорит им по старой замечательной традиции многих выпусков:

— Помните все, чему мы вас учили. Будьте добрыми, честными, смелыми, всегда учитесь.

Т. СОКОЛОВА, напитан милиции.

ЧАСТЬ 2

БЕССОННЫЙ ПАТРУЛЬ

ФРОНТОВИКИ

В первые послевоенные годы на службу в органы внутренних дел пришло немало бывших фронтовиков. Люди, еще вчера глядевшие смерти в лицо, сознательно выбирали профессию милиционера, ими руководило обостренное войной чувство справедливости, страстное желание очистить наше общество от нечисти, всплывшей в трудную годину испытании. От дельцов и спекулянтов, от поповских шаек, от тех, кто в корыстных целях использовал людскую НУЖДУ, кто посягал на общественное добро и личное благополучие граждан.

Евгений Семенович Баранов, Рустем Саутович Дугашев, Абнтай Ахметбсков, Владимир Михайлович Журавлев.

Почти ровесники, представители поколения двадцатых годов. Детство Жени Баранова прошло в таежном сибирском селе, Володи Журавлева — в деревушке под Моршанском Тамбовской области, Рустсма Дугашева — в предгорьях снежного Тянь-Шаня, в селении Кзыл-Ганрат близ Талгарского ущелья, Абптая Ахметбекова — в Кокчетанском уезде Акмолпнскон губернии.

Суровую жизненную проверку прошли мои герои в годы Великой Отечественной воины, но вышли из нее с честью, как и тысячи советских людей.

За годы воины поредел личный состав милиции. Немало прекрасных, честных и самоотверженных работников погибло на фронте. В послевоенные годы милиция особенно нуждалась в грамотных и интеллигентных специалистах. Мы их искали в вузах — на юридических факультетах, беседовали со студентами, которые особенно подходили для трудной милицейской работы: с бывшими фронтовиками, коммунистами.

Все, о ком я здесь пишу, с сознанием долга пошли, работать в милицию.

Абитая Ахметбекова вначале послали парторгом на одну из карагандинских шахт, а затем предложили работу в органах внутренних дел. Начинал он в уголовном розыске.

Тут было все: и бесконечные командировки, и сложные криминалистические разработки, и удачно раскрытые преступления. Однако в полной мере таланты опытного офицера раскрылись на «незаметной» работе — в отделе кадров.

Именно тут как нельзя лучше пригодилось его знание людей, умение, что называется, видеть собеседника «насквозь».

Принципиальный коммунист, отличный воспитатель — таким по сей день знают подполковника Ахметбекова все, кто с ним работает или просто общается.

Служба Евгения Баранова, студента Алма-Атинского юридического института, началась с уголовных «сюжетов».

Немало воровских и вооруженных бандитских шаек выявили и обезвредили в первые послевоенные годы закаленные, привыкшие к опасностям люди, о героизме которых знали лишь немногие. В их числе был и Евгении Баранов. Фронтовая выучка пригодилась ему в таких операциях не раз.

К 195! году все бандитские группы на территории Казахстана были выловлены. Были разоблачены и предатели, которые во время войны хозяйничали на Северном Кавказе, а потом разбежались в разные концы страны и затаились, надеясь уйти от правосудия. Один из таких, известный на Кавказе бандит Тагаев, которого Евгении Баранов вместе с двумя оперативниками арестовал на отдаленном участке отгонного животноводства в Актюбинскои области, даже удивлялся впоследствии, что сумели найти его в такой глуши, спустя семь лет после того, как ему удалось бежать ог оперативных работников.

Евгений Баранов начал службу в органах внутренних дел лейтенантом. Сейчас он полковник милиции, заместитель начальника городского управления внутренних дел Алма-Аты. Начинал оперуполномоченным, работал следователем, в уголовном розыске, в управлении по борьбе с хищениями социалистической собственности. И на всех участках работы проявлял незаурядную находчивость, энергичность, деловитость. Об этом свидетельствуют его многочисленные награды.

Вот как он говорит о своей службе:

— За многие годы мне приходилось иметь дело с разными людьми. Беседовал с самыми жалкими бродягами и попрошайками, мелкими хулиганами и воришками, допрашивал и уголовников покрупнее, так сказать, «элиту воров-профессионалов, грабителей, бандитов. Вел дела расхитителей, валютчиков и спекулянтов. Передо мной проходили люди с разными характерами, возрастами — от юнцов до седовласых, вполне респектабельных на вид граждан. Всех их роднило одно: на путь преступлений их присели пьянство, стяжательство, алчность.

Известно, что лица, привлеченные к уголовной ответственности за те или иные преступления, хорошо знают о том, что их действия противоправны и преследуются законом.

Не случайно каждый преступник старается замести следы преступления. Каждый из них знает, что не имеет прав посягать на жизнь человека, хулиганить, воровать, обманывать покупателей, спекулировать. Значит, совершают все это умышленно, пренебрегая правилами социалистического общежития, не уважая советский закон и наше общество.

А поэтому мы должны быть на переднем крае…

Вернувшись в Алма-Ату, Володя. Журавлев снова пришел в электротехникум, окончить который ему помешала война. Но, как в свое время и Евгения Семеновича Баранова, Журавлева пригласили на работу в милицию, в уголовный розыск.

Заместителя начальника управления уголовного розыска республики не часто застанешь в служебном кабинете.

В аппарате уголовного розыска МВД Казахской ССР собраны наиболее опытные работники, готовые придти в трудном случае на помощь коллегам на периферии. И как маститый профессор оперирует самых тяжелых больных, оставляя более молодым до поры до времени обычные операции, так сотрудники угрозыска республики, в том числе и Владимир Михаилович Журавлев, в любой момент могут возглавить работу оперативной группы, которая бьется над очередным уголовным делом.

Милиционер Сыздыков, обходя в Ленгере в полночь охраняемые им объекты, между книжным магазином и продовольственным павильоном заметил стоявшего в тени мужчину, который, по всей вероятности, был пьян, потому что слегка покачивался. Сыздыков, подойдя к нему, сделал замечание и предложил идти домой. В этот момент неизвестный повернулся к милиционеру и ударил его ножом в живот.

На крик о помощи прибежал командир отделения. Ослабевший Сыздыков ничего не смог сказать командиру о своем напарнике Сатылганове, также совершавшем обход но парку. Его нашли мертвым на дорожке парка.

Работники угрозыска, прибывшие на место происшествия, установили, что окно павильона разбито, между павильоном и книжным магазином стоит ящик с папиросами, сетка с ромом, тут же лежат осколки стекла, на которых хорошо просматривается след ладони, оставленный преступником.

Рядом с телом милиционера валялась серая кепка с прилипшими внутри волосинками…

У всех подозрительных лиц, которые могли быть причастны к этому преступлению, взяли отпечатки пальцев и ладоней, чтобы идентифицировать со следами, оставленными на месте происшествия.

Особое внимание обращалось на выявление лиц, в прошлом судимых за кражи из государственных объектов (ларьки, киоски, павильоны). С каждым из таких людей инспектора уголовного розыска беседовали, уточняли места их нахождения, проверяли алиби.

В беседах попутно интересовались лицами, которые носили серые кепки из ткани «букле». Надо ли говорить, насколько громоздким был этот путь установления преступника, ведь чуть ли не каждый житель Ленгера носил кепку из такой ткани! Время шло, а дело не продвигалось.

Оперативные группы получили задание в вечернее время в определенном квартале нести патрульную службу с тем, чтобы задерживать лиц, поведение которых кажется подозрительным.

— Изучая имеющиеся материалы, — рассказывает Владимир Михаилович, — мы обратили внимание на одного парня по имени Геннадий, который проживал неподалеку от места преступления. Удалось выяснить, что ранее он неоднократно привлекался к уголовной ответственности и на допросах вел себя вызывающе. По характеру был вспыльчив и, как правило, носил с собой нож. По старому адресу он уже не проживал, со слов соседей, появлялся в городе около полугода назад. Работники милиции занялись розыскам Геннадия.

Через неделю оперативная группа, неся ночью патрульную службу, на одной из остановок автобуса обратила внимание на мужчину, который вел себя настороженно, озирался. Казалось, он кого-то ищет. При попытке доставить его в городской отдел милиции он поднял крик. Тем не менее в горотдел его все-таки привезли. Это был Геннадий Шамин, 1940 года рождения, житель Ленгера, не работающий, дважды судимый за разбой и грабеж. На допросе он кричал и сквернословил.

Дактилокарту с отпечатками его ладоней изучил эксперт и дал заключение, что след, оставленный на стекле у павильона, принадлежит задержанному Шамину. На квартире его изъяли заряженный одноствольный обрез. Против Шамина было возбуждено уголовное дело за хранение огнестрельного оружия.

Казалось бы, преступление раскрыто. Однако последнюю точку ставить еще рано. Работа по изобличению Шамниа велась в двух направлениях: одна оперативная группа искала лиц, которые видели его в тот вечер, другая группа непосредственно занималась им.

На допросах он категорически отрицал свое участие в каких-либо преступлениях, охотно рассказывал, как приобрел обрез для «самообороны». Постепенно ему давали понять, что милиция располагает неопровержимыми уликами, что арест за обрез — это только предлог.

Шамин нервничал, часто курил, кричал, что ему «шьют» дело об убийстве милиционера. Постепенное предъявление ему отдельных улик приводило его в бешенство.

К этому времени в Ленгере нашли подружку Шамииа, которая видела его в тот злополучный вечер в парке. По ее словам, он был одет в черный пиджак, серую кепку, то есть так, как видел его оставшийся в живых Сыздыков.

Для проведения биологической экспертизы из Алма-Аты прибыл эксперт, кандидат биологических наук О. Ю. Банковский. Он, в частности, исследовал пот на подкладке кепи, волосы, обнаруженные там же, и дал заключение, что кепка и волосы принадлежат подозреваемому Шамину. Под давлением неопровержимых улик тот признался в преступлении.

Рустем Дугашев после окончания юридической школы начинал свою трудовую биографию сотрудником госбезопасности. А через несколько лет в составе большой группы коллег был направлен в распоряжение управления милиции.

Так началась ею борьба с расхитителями народного добра и государственных средств, с заядлыми спекулянтами. Один случай из его давней практики запомнился особенно, может быть потому, что явился своеобразным экзаменом на оперативность и смекалку.

В апреле 1954 года в Алма-Ате появился крупный спекулянт золотом. Поймать его с поличным поручили Рустему Дугашеву.

Был солнечный апрельский день, когда в ворота Центрального колхозного рынка вошел невзрачный на вид человек. Человек походил по базару и, ничего не купив, ушел.

Около рынка он взял такси и поехал в сторону Малой Станицы. Заходил в дома спекулянтов Арнаутова, Смышляева.

Закупив в течение пяти дней через своих сообщников большое количество золотых монет, Мадан Тань-Хань-Чань — так звали скупщика — на шестые сутки взял билет на самолет.

… Привокзальная площадь аэропорта. Мадан сидит на лесенке и держит в руках газета, делая вид, что читает, хотя неграмотен. Кроме небольшого саквояжа, с собой у него ничего нет. Временами он украдкой смотрит на дорогу, ведущую в город. За пятнадцать минут до посадки из города подошел автобус. Спотыкаясь, из него вышел старик с чемоданом, за ним — молодой татарин с чемоданчиком в одной руке и со свертком — в другой. Лицо потное — ноша, видно, тяжелая. Вышли еще несколько человек, а следом — русский парень с такими же, как у татарина, вещами в руках.

Кто из них сообщник Мадана? — думал Рустем. — Старик, который вышел из автобуса и уселся за углом здания? К нему дважды подходил Мадан и о чем-то говорил с ним. Рустем решил проверить старика перед самой посадкой в самолет, а пока понаблюдать за происходящим.

Вот Мадан подошел к киоску с сувенирами и сделал вид, что разглядывает витрину. К киоску приблизился парень татарин и, что-то шепнув Мадану, ушел. Мадан остался стоять у киоска. Через несколько минут к витрине подошел русский парень. «Дайте, пожалуйста, мне эти духи», — сказал он продавщице. Когда продавщица нагнулась, чтобы достать флакон, он также что-то шепнул Мадану. Тут объявили посадку на самолет, вылетающий в Ташкент, и Мадан вышел на перрон.

Выйдя за ним, Рустем узнал человека с тросточкой в руках, стоящего рядом с Маданом. Это был Арнаутов. Верные своей привычке при посторонних не разговаривать, спекулянты бросили окурки в урну и разошлись. До вылета самолета остались считанные минуты.

Дугашев решил проверить подозрительного старика и пригласил его в кабинет начальника отдела перевозок. Стал расспрашивать, кто он, откуда и куда едет, проверил содержимое чемодана. Однако там ничего такого, что стоило бы внимания оперуполномоченного, не оказалось. Рустем извинился перед стариком. «Значит, сообщники Мадана — русский парень и татарин», решил старшин лейтенант.

Но в первую очередь необходимо задержать главаря. И тут Рустем увидел, что Мадан предъявляет билет и собирается идти к самолету.

Когда Дугашев предложил Мадану следовать за ним, спекулянт стал говорить, что он колхозник и ничего не понимает по-русски. Видя, что главарь задержан, его сообщники скрылись в автокаре, который доставлял пассажиров к самолету. Один из оперативных работников вошел за ними. Оставив Мадана на попечение третьего оперативника, Рустем тоже вошел в автокар и предложил всем пассажирам взять свои вещи и выйти по одному. Оба подозреваемых заявили, что у них нет вещей.

— А это чьи чемоданы? — спросил Дугашев. Женщина и старик, с которым Рустем уже беседовал в отделе перевозок, в один голос заявили, что их в автобус внесли парни и указали на Смышляева и Шахрутдинова. Тех заставили взять в руки чемоданы и вывели из автобуса. Шустрый Рафик Шахрутдинов, бросив чемодан под ноги Рустема, перемахнул через ограждение летного поля и пустился бегом к привокзальной площади. Заскочив в кабину «Победы», он пытался завести машину, однако с помощью граждан был задержан и доставлен в кабинет начальника аэропорта, где двое помощников Дугашева охраняли Смышляева с двумя чемоданами и Мадана. Осталось найти Арнаутова.

Расспросив кое-кого из людей, находящихся в зале ожидания, о приметном хромом человеке с тросточкой в руках, Рустем нашел до смерти перепуганного Арнаутова в туалете.

Расследованием было установлено, что в течение четырех лет эта группа спекулянтов перепродала около тридцати килограммов золота…

Прошло много лет. Дугашева не раз награждали за успешное раскрытие преступлений, доверили ему важный участок работы — он возглавил отдел в управлении угрозыска МВД КазССР. И вот новое, одно из самых последних дел.

В конце января 1972 года при выходе из самолета, прибывшего из Ашхабада, в алма-атинском аэропорту задержали двоих, у которых изъяли 24 тысячи рублей наличными.

Один из них, Магомет С., оказался нигде не работающим жителем города Нальчика, второй, Владимир Ф. - жителем станции Мерке Джамбулской области. Их подозревали в краже крупной суммы денег из кассы комбината, расположенного в одном из областных центров республики.

Задержанные заявили о непричастности к этой краже, что частично подтвердилось. Но выяснилось, что в течение октября-декабря прошлого года эти двое успели трижды слетать в Ашхабад. Что может быть общего между ними?

Живут в разных уголках страны, ни интересы, ни образ жизни не схожи… Детальное расследование установило, что касс они не обворовывали, тем не менее деньги добыты нечестным путем. Магомет С. оказался скупщиком золота, а Владимир Ф. — подручным.

— Деньги они (Магомет С. и его близкие) всегда «превращали» в золотые монеты, — рассказывал на допросе Владимир Ф., - а покупали их в Ашхабаде у старика туркмена по имени Рузмет-ага. Последний раз купили 100 монет по 150 рублей за штуку. Магомет спрятал их в тайнике дома своей близкой знакомой Стеллы, которая живет во Фрунзе.

Через несколько дней после задержания валютчиков полковник Дугашев вместе со старшим инспектором майором Зейнуллой Абдалиевым и инспектором лейтенантом Евгением Медновым выехали во Фрунзе. Сержант Леонов оказался отличным водителем и через три часа кофейного цвета «Волга» остановилась у дома Стеллы. Квартира оказалась закрытой на замок. Окна застыли, на стеклах-морозные узоры. Видимо, квартира давно не топлена и хозяйки нет дома.

Пришлось ехать за семнадцать километров к родителям Стеллы. Может, она гостит у них? Но мать с отцом и их сыновья Анатолий и Валерий в один голос заявили, что Стелла никуда не собиралась и должна быть дома.

Вторая пара ключей от квартиры Стеллы была у ее младшего брата Валерия. Он учился в строительном техникуме и жил у сестры. Когда Валерии открыл двери и оперативники вошли в дом, то увидели беспорядок: сорванный вместе с плинтусами порог, разбитое кухонное окно, сдвинутую мебель, раскрытые чемоданы, шкафы, сервант, выдвинутые ящики комода, разбросанное постельное и другое белье — следы то ли «обыска», то ли варварского грабежа.

Дугашев оставил Меднова с Валерием, а сам с Зейпуллой Абдалневым пошел по соседям. Одна из соседок рассказала, что видела в окно, как после отъезда оперативников минут через пятнадцать в квартире у Стеллы загорелся свет, а затем еще минут через десять хозяйка с двумя мужчинами ушла из дому. Другая сообщила, что с полчаса назад работники милиции якобы увезли Стеллу на белой «Волге» в Алма-Ату, а Стелла завезла ей в продмаг ключи от квартиры.

Это сообщение еще больше озадачило сотрудников угрозыска.

— Невольно пришла мысль, — говорит Рустем Саутовнч, — что преступники, которые знали о наличии в квартире Стеллы крупной суммы денег и золота, могли под видом работников милиции забрать все это, а Стеллу увезти и уничтожить, чтобы скрыть следы… Близкие Магомета С., знавшие об их капиталах, также могли сделать это. Да и сама Стелла могла инсценировать ограбление, а деньги и ценности присвоить. Тем не менее мы пригласили понятых и в их присутствии зафиксировали все, что видели, и одновременно осмотрели вероятные места хранения денег и ценностей.

Без малого в одиннадцать ночи в дом вошла Стелла. На лице — смертельная бледность, заикается, говорить не может. Я, взяв с собой Меднова, вышел на улицу, чтобы проверить, нет ли там кого. Все было тихо. Леонов, находившийся в машине, которая стояла метрах в пятидесяти около дома, тоже никого не заметил.

Вернувшись в дом и дождавшись, когда Стелла придет в себя, стали расспрашивать ее о случившемся.

Накануне, поздно вечером, к ней пришел незнакомый молодой человек и якобы по поручению Магомета предупредил ее, чтобы она не выносила из дому деньги и ценности, а для него приготовила определенную сумму денег, которые он заберет у нее завтра у кинотеатра «Алатао». Минуть через десять состоялся второй визит незваных гостей.

Два кавказца, отрекомендовавшись родственниками Магомета, хотели с ней о чем-то поговорить, но отложили разговор, потому что кроме Стеллы в квартире были ее брат Анатолии и подруга.

Жильцы квартиры занесли со двора лопаты, лом, топоры и улеглись спать. Во втором часу ночи постучали. Трое мужчин, сказав, что они из милиции, просили открыть дверь.

Перепуганная Стелла двери не открыла, и «работники милиции» до утра бродили вокруг дома, что-то искали под кирпичами, досками, копались в кучах золы и мусора.

Утром, когда на улице стали появляться люди, Стелла открыла им. Предъявив «постановление на производство обыска», незнакомцы сказали, что Анатолий и подруга хозяйки могут идти по своим делам. Им-де нужна только хозяйка.

Как только Стелла осталась одна, неизвестные стали требовать у нее деньги и золото. Переворошив все в доме, предупредили, чтобы к вечеру она приготовила требуемое, и уехали. Стелла, у которой закрались сомнения насчет «работников милиции», намеревалась сама сообщить об этих странных визитах в милицию, но не смогла. Трое мужчин следовали за ней по пятам и она вернулась домой. Следом явились двое из тех, что утром делали «обыск». Поняв, что ни денег, ни ценностей Стелла им не даст, они предложили взять с собой необходимые вещи и повезли, как они объявили, в «Алма-Атинскую тюрьму». Однако остановились они у глубокого обрыва.

— Гляди, — сказал одни из вымогателей. — Если завтра не выдашь нам все, что оставил у тебя Магомет, твой труп будет лежать на дне.

А затем вернулись во Фрунзе и оставили ее на одной из улиц, недалеко от дома, назначив ей свидание на завтра у главпочтамта.

Вопрос Дугашева, не попали ли деньги и ценности в руки мошенников, был неожиданным для Стеллы. Она машинально ответила: «Нет».

Работа усложнялась. Предстояло не только охранять женщину от покушения и искать «капиталы» Магомета С., но и найти преступников, орудовавших под видом милиционеров. Что касается второй задачи, то на помощь пришли сотрудники киргизского уголовного розыска. А первую надо было решать самим.

Не раз и не два беседовал Дугашев со Стеллой, объяснял ей, каким образом добывал эти нечистые деньги ее возлюбленный, растолковывал, что она будет считаться сообщницей, если добровольно не отдаст то, что по праву ни ей, ни Магомету не принадлежит. В конце концов женщина поняла свою незавидную роль во всей этой истории и отдала деньги, золотые монеты, перстни. Их прятал ее младший брат Валерий.

… Тем временем другие сотрудники Дугашева нашли в Ашхабаде Рузмета-ата, а работники киргизского угрозыска — бандитов, на совести которых был не только описанный случай.

* * *

Все мои герои — это люди, отдавшие лучшие годы борьбе за свободу и независимость нашей Родины. Но и после победы над фашизмом нд первом месте у них всегда стояли интересы государственные, интересы общества. Они и сейчас на переднем крае, там, где больше всего требуются их знания, опыт, их личный пример.

А. ТУМДРБЕКОВ, генерал-майор милиции.

ЧАСОВЫЕ ДОРОГ

С восточной окраины Алма-Аты почти под прямым углом друг к другу расходятся два асфальтированных тракта — Кульджинский и Талгарский. Они бегут мимо городков и селений, мимо яблоневых садов и полей, и, встретившись в Маловодном, уже одной серой лентой спешат к Чилику и далее — на Чунджу, Кегснь, Нарынкол.

На этих трактах от Алма-Аты до Чилика несет свою нелегкую дорожную службу автомото-подразделение Алма-Атинского областного управления ГАИ.

220 километров непрекращающихся ни на минуту дежурств…

220 километров ответственности за судьбы людей и машин…

220 километров готовности к любым неожиданностям…

В течении семи лет этим подразделением руководил майор Георгий Антонович Конин.

* * *

Игорь Алексеевич проснулся от внезапно наступившей тишины, хотя казалось, что вот только сейчас он слышал на кухне голоса детей и жены, и ему, утомленному долгим ночным перелетом мешали эти голоса и звон посуды, привычный утренний шум города за окном. Комнату заливало солнце, и по тому, как нагрелись половицы, он понял, что на дворе уже немилосердно жарко. Отодвинув в угол нераспакованный чемодан, он стал не торопясь собираться.

Времени в запасе было достаточно. Игорь Алексеевич до блеска начистил ботинки, остался доволен отутюженной формой и, поправляя перед зеркалом погон, как-то особенно остро ощутил, что отпуск кончился, дни отдыха у матери в Москве остались позади, и вот уже сегодня нужно вновь выходить на дежурство. «Да, может, это и лучше, — подумал он, — там на тракте, в предгорьях, наверное, полегче — не такое пекло, как здесь».

Еще издали у поста ГАИ он увидел желтую с синей полосой «Волгу» и догадался, что дежурить ему сегодня вместе с младшим лейтенантом Шамиловым, который обычно работал на этой машине. Так оно и оказалось.

Шагабас Сапатович — невысокий черноволосый офицер радостно поднялся навстречу Игорю Алексеевичу, стиснул руку.

— Вернулся, отпускник! Наконец-то! Как отдыхалось?

— Все в норме, Шаке. Что, соскучился, что ли?

— Многие скучают. Каждый бы сейчас в отпуск ушел. Тебе повезло…

— Завидуешь? Ничего, повезет и тебе — лето большое.

Они сели на старые, скрепленные вместе стулья, по-видимому, попавшие сюда из какого-то кинотеатра или Дома культуры, и Игорь Алексеевич начал расспрашивать Шамилова о новостях и событиях, которые произошли во взводе, пока он отдыхал.

— Ничего, кажется, особенного не случилось. Нарушения — они каждый день — нарушения… На последнем разводе майору отдали добрый десяток шоферских удостоверений. А так все, как обычно… Да, чуть не забыл! Толя Воробьев отличился… Машину с краденым зерном задержал.

— Ну, вот, а говоришь — как обычно, — Игорь Алексеевич взглянул на часы и подошел к рации.

— Вызываю 236-го… Вызываю 236-го… — повторил он несколько раз, делая паузу между словами.

В динамике раздался треск, но вскоре, перекрывая шумы и помехи, откуда-то издали долетел ответ.

— Я — 236-й… Я — 236-й… Что у вас?

— Докладывает 221-й… Совместно с 214-м приступаю к дежурству.

— Можете приступать к дежурству… Можете приступать…

— Что у вас еще?.. Что у вас еще?..

— У меня все… Приступайте… Все.

Человек посторонний, ставший случайным свидетелем этого короткого разговора, мог бы догадаться лишь о том, что кто-то получил разрешение па какое-то неизвестное дежурство. Майору Конину, которого радиовызов застал за рулем машины в десятках километров от поста ГАИ, эти несколько фраз сказали о многом. Георгий Антонович понял, что старшин инспектор Талгарского тракта, старшин лейтенант Игорь Алексеевич Бычков вернулся из отпуска, что он с младшим лейтенантом Шампловым заступает на дежурство в 13 часов, что в их распоряжении «Волга», а участок дежурства. — от Алма-Аты до Маловодного-без малого сто километров сложной и грузонапряженной дороги. Майор увеличил громкость динамика: в любую минуту его могли вновь вызвать на связь.

* * *

Милицейская «Волга» шла по Талгарскому тракту, и в зыбком дрожащем мареве по обе стороны дороги плыли навстречу истомленные полуденным зноем яблоневые сады.

Асфальт черный, словно его только что полили водой* Игорь Алексеевич взглянул на горы и удивился той необычайной ясности, с какой видны отсюда, с дороги, далекие, поросшие елями склоны, скалы над ними и темноватые пятна проталин на покрытых снегом хребтах. За поворотом показались крайние домики колхозного села. Не доезжая до них, Бычков остановил машину.

— Вот что, Шаке, сделаем так… — Игорь Алексеевич заглушил двигатель и повернулся к Шамилову. — Ты оставайся здесь… Хорошее место — сам понимаешь… А я махну по тракту до Иссыка или дальше. На обратном пути заберу. Хорошо?

— Ясно, — ответил Шамилов и вылез из машины.

— Ну, оставайся… За время отпуска я что-то совсем отвык от руля, улыбнулся Бычков, и «Волга» скрылась за зеленой завесой кустов и деревьев, разросшихся вдоль ручья.

Шагабас Санатович приглядел себе место за редкой порослью серебристых топольков, сел на траву и с наслаждением ополоснул лицо холодной чистой водой. Отсюда хорошо просматривался участок дороги до знака «Обгон запрещен» и еще дальше до поворота, скрытого рощей. В поселке было безлюдно, тихо, лишь возле чайной стояло несколько машин — шоферы, видно, обедали, да по-над арыком в теня сидели ребятишки, беспечные, как летние воробьи. Но Шамилов по опыту знал, что тишина эта до поры до времени.

Туда дальше, к вечеру, начнут возвращаться в село люди с полей, потом погонят коров, на улицу выйдет молодежь, и тогда на тракте все чаще начнут раздаваться тревожные сигналы автомобилей и неприятный металлический скрежет тормозов. В эти часы смотри в оба, недаром инспектора дорожного надзора считают дежурства в селах, стоящих у больших магистралей, делом ответственным и непростым.

«Хорошее место, — усмехнулся Шагабас Санатович, вспомнив слова старшего лейтенанта. — Такое хорошее, что лучше и не придумаешь».

… Вот уже и начало четвертого на часах, а тревожиться пока причин нет. Но на дороге все происходит быстро и неожиданно. Он взглянул в сторону въезда в село. Там за тяжело груженным скотовозом, уже миновавшем дорожный знак, медленно плелась вереница машин. «Ситуация не из приятных, особенно, когда торопишься», — подумал Шамилов и не успел глаз отвести, как из-за поворота, нагоняя колонну, стремительно вынырнула «Волга» и, не снижая скорости, пошла на обгон. «Такси», — определил Шамилов, вышел на проезжую часть и указал жезлом в сторону обочины. Машина остановилась. Шагабас Санатовнч подошел к ней, навстречу поднялся шофер-мужчина средних лег, слегка располневший, в белой нейлоновой рубашке с закатанными по локоть рукавами.

— Документы, — потребовал Шамилов.

Водитель достал из кармана пиджака, накинутого на спинку сиденья, обернутый целлофаном пакет и подал инспектору.

— Знаете, какое нарушение вы совершили? — спросил Шагабас Санатовнч, просмотрев документы.

— Виноват. Было такое… Обгон.

— Правильно, обгон. А еще?

— Что еще?! Какие грехи вешаете? Сделал обгон и спрашивай за него. Коли, если нужно!

— Какая скорость допустима при движении в сельских населенных пунктах? — словно не замечая вспыхнувшею раздражения водителя, ровным голосом проговорил Шамилов.

— Да вы что — экзамен мне здесь придумали?

— Я вас спрашиваю, какая скорость допустима при движении в сельских населенных пунктах и с какой скоростью ехали вы?

— Скорость, скорость! Вымогательством занимаешься, — вот и вся скорость! Знаем эти штучки — Водитель бросал слова отрывисто, зло, и Шагабас Санатович почувствовал, как горячая волна крови ударила ему в лицо.

— Вымогательством, значит, — ответил он, едва сдерживая себя. — Ну, что-ж, если вымогательство-разбираться будем не здесь… Садитесь.

Таксист оторопело взглянул на инспектора и неуверенно открыл дверцу машины.

— Не сюда, — остановил его Шамилов. — Садитесь на пассажирское сиденье и дайте мне от машины ключи.

— Да что вы, товарищ старшин лейтенант, — взмолился шофер такси, поняв, что дело принимает серьезный оборот. — Ну. виноват я, виноват… Превысил скорость. Было такое… Войдите в мое положение. Пассажиров на похороны везу… Покойник-то ждать не может… Жарища-то какая!

Для людей ведь работаем, не для себя!

Шамилов в зеркало заметил, как удивленно переглянулись женщины на заднем сиденье и, привычно отпуская педаль сцепления, ответил:

— Вы ошибаетесь, я младший лейтенант. За пассажиров не беспокойтесь, а разговор с вами мы продолжим в милиции.

… Он отвез обеих женщин в небольшой зеленый переулок на окраине Талгара. Та, что была постарше, — в синем платье в горошек-достала из сумки кошелек и вопросительно взглянула на Шамплоиа.

— Ему платите, ему, — кивнул Шагабас Санатович, поняв немой вопрос женщины, и сокрушенно добавил: — Опоздали все-таки… Вынесли уж, видать.

— Куда вынесли? Что? — не поняла женщина.

— Покойника, — пояснил Шамилов. — На похороны ведь торопились.

— Бог с вами, какие похороны! Только этого не хватало. — Она косо взглянула на таксиста, взяла под руку спутницу и скрылась с ней в калитке за цветущими кустами мальвы.

Шамилов развернул машину и осторожно повел ее по тесным улочкам-аллеям, уже тронутым косыми тенями тополей.

— Ну что, младший, договоримся или как? Делить-то нам с тобой, вроде, нечего, — с деланным равнодушием спросил водитель, но от Шамилова не ускользнула скрытая нотка тревоги, прозвучавшая в голосе таксиста.

— Договоримся, договоримся, — машинально ответил он, не поворачивая головы. — Скоро уже договоримся. В милиции…

— Как знаешь…

Такси сделало поворот на асфальт, и там, впереди, в каких-то ста метрах по ходу движения машины, Шагабасу Санатовичу бросилось в глаза странное, необычное оживление на дороге. Он сразу увидел все — и толпу возбужденных людей, и милицейскую «Волгу» на обочине, старшего лейтенанта Бычкова возле «Волги», и какого-то мужчину рядом, указывающего рукой в сторону речки. Чувство тревоги, которым, казалось, был насыщен воздух, охватило Шамилова.

Не раздумывая, он увеличил скорость и остановил такси за милицейской «Волгой», едва не коснувшись ее бампером.

— Шамилов! Ко мне, в машину! Быстро! — крикнул Бычков. Его сейчас не удивила, не озадачила та, на первый взгляд странная ситуация, в которой он увидел Шамилова, сидящего за рулем автомобиля с клеточками на бортах.

Шагабас Санатович распахнул дверцу, на мгновенье задержался, словно оценивая что-то, и, выдернув ключи зажигания, быстро пересел в машину к Бычкову.

Двигатель уже работал. Рядом со старшим лейтенантом сидел тот мужчина, на которого Шамилов обратил внимание издали, на повороте. Теперь он узнал его — это был шофер Талгарского райотдела милиции Вячеслав Алексеевич Залкин.

— Скрылись вон в том переулке, направо, — Шамилов взглянул на Залкина, еще не понимая, о чем он говорит, что тут происходит.

— Трое хулиганов, у одного — ружье. Стреляли на улице, — продолжал тот, не отрывая глаз от переулка, к которому приближалась «Волга». — Хотел звонить к себе в отдел, а тут вы…

Вячеслав Алексеевич не успел договорить…

— Пригнись! — Крик Бычкова слился с хлопком выстрела, и в то же мгновенье тяжелый заряд картечи ударил в обшивку машины, чуть ниже бокового стекла.

— Быстро! Берем! — Игорь Алексеевич легко выскочил из-за руля, бросился вперед и услышал топот бегущих поодаль Шамилова и Залкина. В глубине переулка они увидели тех троих: двое в нерешительности медленно отходили к забору ближайшей усадьбы, бросая взгляды на третьего, словно приглашая его следовать за собой. А тот, укрывшись за рекламным щитом, судорожно выворачивал карманы.

Рядом стояло ружье…

«Ищет патрон… Ищет патрон… Успеет зарядить или нет… Может успеть…» Секунды текли медленно, томительно, и Игорю Алексеевичу казалось, что им не будет конца, и не будет конца тем десяти-пятнадцати метрам, которые отделяли его от преступника, полускрытого щитом с изображением краснощекой девчушки, с наслаждением пьющей томатный сок… В это время парень, яростно толкнув ружье, стремительными прыжками кинулся к забору, за которым в чьем-то запущенном саду, заросшем по пояс травой, укрылись его дружки.

Все остальное заняло минуты.

…Когда через плотную стену любопытных их выводили на дорогу, Игорь Алексеевич улыбнулся усталой улыбкой и полушутя-полусерьезно заметил:

— Пассажиров у нас многовато, Шаке. Без твоего такси не обойтись. Подгоняй, повезем с комфортом.

ХРОНИКА ОДНОГО ДНЯ

Июльская ночь… Если на рыбалке, так она, вроде, и быстро проходит. Пока сготовить уху, то да се, не успеешь оглянуться — зорька: пора бросать закида. А здесь, на пункте ГАИ, медленно минуты идут, ох, как медленно…

К вечеру будто успокоилась дорога, а чуть стемнело — опять пошли «ШД»… «АТЖ»… И все в одну сторону… Пятница… С ночевой едут… На рыбалку… Но вот и эта цепочка оборвалась. Двенадцатый час… Уснула Алексеевка. Темно.

Тихо… Не любит Шагабас Санатович эти ночные дежурства.

Дорога пустынна, безмолвна, — чувствуешь себя как-то не у дела, словно и не нужен ты здесь…

Редко приходится останавливать машину в такое время — мало их, да и причин нет обычно. Но вот эту все-таки придется остановить. Ну и жмет! Домой, видно, торопится.

Забыл обо всем на свете…

Шагабас Сзнатович вышел на дорогу, собрался было взмахнуть жезлом, но водитель и без того тормознул и остановил свой грузовик как раз напротив будки ГАИ. Хлопнула дверца кабины. Шофер торопливо подошел к Шамплову.

— Товарищ лейтенант… — Потом всмотрелся в лицо, хлопнул по плечу. Шаке, здорово! Вот не думал…

Это был Валентин Игнатченко. Раньше он служил во взводе инспектором, потом уволился, ушел в автобазу.

— Привет, Валентин! Что случилось? Раньше лихачей ловил, а теперь сам нарушаешь?

— Как ты мог подумать такое, Шаке! С моей-то выучкой! Дело в другом. В двенадцати километрах отсюда — я по спидометру засек-парень на асфальте… Мертвый…

Сбит, наверное…

Шамилов застыл от неожиданности, машинально перехватил жезл и спросил:

— А ты уверен, что он мертв?

— Готов, — шофер обреченно махнул рукой. — Пульс щупал… Остановился я возле пего, гляжу-молодой такой… Черноволосый. В руке коробка спичек зажата, рядом «беломорина» валяется. Закурить хотел, наверное…

Последние слова водителя лейтенант услышал уже на ходу, размашисто шагая к рации.

— Вы его сразу увидите, — крикнул вдогонку Игнатченко. — Там я самосвал остановил.

Тревожные слова полетели в эфир, и, вспугивая тишину ночи, со своих стоянок на темную ленту дороги ринулись служебные машины и мотоциклы. Они спешили из Талгара и Алма-Аты, и щемяще больно, сообщая о беде, разносились по придорожным селеньям сигналы «неотложки». Машины мчались туда, где в свете фар груженного гравием самосвала лежал на асфальте человек, зажав в застывшей руке коробку спичек.

* * *

Развод приближался к концу. Георгий Антонович, как обычно, подвел итоги работы за неделю, дал инспекторам указание на дежурство и перед тем как отпустить людей на посты, попросил их внимательно выслушать последнее сообщение.

— Вы знаете, на участке дороги Алексеевка-Чилик неделю назад погиб человек. Расследование ведет уголовный розыск райотдела, но результатов пока нет никаких. Ясно только, что происшествие связано с двухколесным мотоциклом. Обнаружены следы шип…

Майор оглядел примолкших инспекторов и остановил взгляд на Бычкове.

— Это все я вам к тому говорю, что с сегодняшнего дня нам поручено включиться в розыск, а заниматься этим будете вы, Бычков, и товарищ Матасоп. Сейчас вы оба отправляйтесь в райотдел и посмотрите документы, какие у них там есть… Вот так…

— А всем остальным. — Георгии Антонович обвел взглядом собравшихся, — ни на минуту не забывать об этом!

Будьте предельно внимательны. О всем подозрительном сообщать немедленно. Все.

Комната опустела. Георгий Антонович закрыл рацию в сейф, запер его и вслед за ушедшими мотоциклами выехал на своем газике на дорогу.

* * *

Хозяйственный двор бригады укрыт зеленой стеной могучих кряжистых карагачей. С тракта только и видны автомобильные весы у въезда, а все остальное- контора, склад, кухня с легким деревянным навесом, овощехранилище — там, за мостком, в тени… Безлюдно на дворе, спокойно.

У забора только двое ладят комбайн, нужда, видать, заставила уйти с поля, да повариха под навесом, скучая, вытирает посуду. Всего и народу…

Во двор въехала милицейская «Волга».

Женщина отставила в сторону стопку синих эмалированных мисок, неспеша вытерла руки о передник и поднялась навстречу приехавшим офицерам милиции.

— Сидите, сидите, пожалуйста, — жестом остановил ее Матасов. — Мы к вам по делу… Но знаете, было бы хорошо, если бы вы пригласили люден.

— Приглашать-то некого-все на помидорах. В обед бы пришли…

— Кое-кого можно найти. Весовщица, например, на месте, — заметил Бычков.

— Ну, Лену, разве… Она тут, на весах… Да, может, учетчик, попадется. Бродил где-то здесь, только вот видела… — Повариха размашисто вытерла стол, сдвинула на край горку посуды и, накинув на плечи легкую голубую косынку, ушла на весовую.

Дела… дела… — вздохнул Матасов и опустился на скамью рядом с Бычковым. Особых надежд на предстоящую беседу с колхозниками они не возлагали, по вместе с тем считали, что начинать следует именно отсюда, с этой бригады, потому, что вой там на асфальте, в каких-то тридцати-сорока метрах от весовой, все и произошло. Да, было поздно, очень поздно, люди не работали, вокруг тьма — хоть глаз выколи, но все же не исключено, что кто-то задержался в бригаде, допоздна ремонтировал трактор или машину, да и мало ли при каких обстоятельствах человек мог стать невольным очевидцем трагедии.

… Повариха вернулась с весовой вместе с Леной, следом пришел мужчина лет сорока-сорока пяти в выцветшей ковбойке, в тяжелых, не по времени, кирзовых сапогах. «Это, наверное, и есть тот самый учетчик», — подумал Бычков и махнул рукой комбайнерам, — мол, оторвитесь от дела, вы тоже нужны…

Бычков представился и сказал, что ему и Михаилу Михайловичу Матасову поручено расследование автодорожного происшествия, имевшего место неделю назад рядом с бригадой на тракте. Возможно, кто-нибудь здесь может сообщить какие-либо сведения по существу изложенного.

Воцарилось недолгое молчание. Учетчик неторопливо размял сигарету, прикурил и, задумчиво глядя перед собой, ответил:

— Слышать-то мы слышали об этом, да толком никто ничего не знает. Слухи всякие ходили, а так, чтобы своими глазами, — никто…

— Вы не первые этим интересуетесь, — вступила в разговор весовщица. Диен пять назад один из милиции интересовался. Со многими беседовал… Но тоже так…

— А нельзя пригласить сторожа, дежурившего в ту ночь? — Игорь Алексеевич взглянул на учетчика.

— Отчего же… Съездить к нему можно. Он тут недалеко в поселке живет… Там почти все колхозники с нашей бригады построились. Километра дна здесь, не больше!

— Только время с этим сторожем потеряете, — не скрывая иронии, заметила повариха, теребя края косынки. — Горе — не сторож! Когда ему сказали об этом, глаза вот такие сделались!

У весовой требовательно просигналил грузовик.

— Он, бежать надо, помидоры привезли, — всполошилась Лена и бросилась через двор.

Михаил Михайлович посмотрел ей вслед-у каждого свои заботы-и продолжил беседу.

— Я прошу вас хорошенько вспомнить: не появлялся ли в последнее время в вашем поселке или на окрестных дорогах мотоциклист, который привлек ваше внимание неумелым управлением мотоцикла, или лихачеством? Возможно, вы видели, как он выпивал где-нибудь у магазина… Кстати, к вам в поселок, наверное, заезжают такие. Магазинов-го поблизости больше нет. Вспомните…

Комбайнеры неопределенно пожали плечами, мол, нам и вспоминать нечего, потому как сейчас, в жатву, мы у себя дома — гости редкие, а все больше в поле, на Кербулаке, а там с лихачами-мотоциклистами дела иметь не приходится.

Повариха ожидающе смотрела на учетчика, словно надеясь, что Василий Степанович тут-то уж лицом в грязь не ударит, обязательно вспомнит что-нибудь важное.

И Василий Степанович, действительно, вспомнил.

— А знаете, было такое у меня, было! — Лицо его оживилось.

— Иду я раз по селу — в мае, после праздников, помнится, — гляжу — во дворе соседского дома, за изгородью, могоцикл. Черный такой, новенький, без номера еще… А у соседки сын должен из армии вернуться. Ну, я и подумал: иодарок, видно, ему приготовила. Спрашиваю: «Что, Ольга Федоровна, Серегу ждете — коня ему уже приобрели?» А она отвечает: «Нет, Сергей осенью приедет, а это так — к дочери один знакомый приехал».

— Вы видели владельца мотоцикла?

— Нет, не видел.

— Появлялся ли этот мотоцикл вновь во дворе ваших соседей?

— Кто знает, может, и появлялся, но я лично больше никогда не видел.

— Вспомните, Василии Степанович, какой марки был мотоцикл.

— Точно я вам не скажу, какой — не рассмотрел. Но не «Урал», поменьше…

— А дочь Ольги Федоровны вы знаете? Расскажите нам о ней.

Василий Степанович призадумался, взглянув на Матасова, помолчал.

— О Зине-то? Девушка, как девушка… В техникуме учится. Скромная. Баловства за иен не замечал. Вот и все, пожалуй…

Михаил Михайлович время от времени делал пометки в блокноте, спросил, где живет Ольга Федоровна Бочарова «Второй переулок направо, большой грушевый сад на участке. Там вам каждый покажет», и они с Бычковым уехали.

Проселочная дорога вела их напрямик через люцерновое поле к колхозному поселку. Сквозь просветы между деревьями виднелись ровные ряды шиферных крыш. Где-то здесь дом Бочаровых…

Игорь Алексеевич почти не сомневался, что беседа с Ольгой Федоровной, а еще лучше-с Зиной, поможет установить личность владельца мотоцикла без номера. Но что это даст им с Матвеевым? Конечно, езда без номера сама по себе является грубейшим нарушением правил движения, но в то же время одно это обстоятельство не дает основании делать какие-либо предположения в связи с происшествием на тракте. Хотя, впрочем, больше шансов все-таки на то, что аварию или наезд сделал водитель неопытный, возможно, даже новичок… А почему, собственно, мотоцикл без номера? Только ли потому, что у владельца нет прав? А, может, мотоцикл угнан? Или номер снят преднамеренно? Такое тоже случается…

* * *

Ольга Федоровна оказалась дома. Вышла на истошный лай кудлатого цепного пса, проворно закрыла его в сарайчик… накинула щеколду и повела гостей в увитую виноградом беседку.

— Мы бы хотели повидать вашу дочь, Ольга Федоровна. Она дома? — спросил Матасов.

— Зина? Нет… А что? Случилось что-нибудь? Вот ведь только к подружке за выкройкой ушла…

— Не беспокойтесь, Ольга Федоровна, не беспокойтесь, — сказал Игорь Алексеевич, — чего там… Ушла и придет. Ничего с ней не случится. Пока побеседуем с вами.

Ольга Федоровна вздохнула легко, словно гору с плеч сбросила.

— А по какому делу, если не секрет?

— Видите ли, — осторожно начал Михаил Михайлович, — у Зины есть знакомый, ездит на мотоцикле… В этом ничего, конечно, плохого нет, да и сам он, может, парень хороший, но вся беда в том, что ездит он без номера… Без номера, Ольга Федоровна! А это не разрешается, противозаконно это. Вот нам и нужно узнать, где он живет, встретиться с ним, пока беды не натворил.

— А откуда вы взяли, что он Зинкин знакомый? — настороженно спросила хозяйка. — Мало ли их…

— Он приезжал к вам и ставил мотоцикл во двор. Вспомните, было такое?

— Ax, этот! — всплеснула руками Ольга Федоровна, и в тоне, каким она произносила эти слова, ясно чувствовалось, что она ничего доброго и не ждала от этого парня, а наперед знала, что все кончится именно так. — Да, не такой уж он нам и знакомый. В избу-то всего один раз заходил, а то все с Зинаидой здесь в беседке шушукались. Говорила я ей…

— Ольга Федоровна, фамилия, имя его вам известны? — прервал хозяйку Бычков.

— Знала, знала… Дай бог памяти… Вспомнила! Алимом его звать! Точно — Алимом, а фамилию — убей не скажу.

— Где живет этот Алим?

— Вот чего не знаю — того не знаю… Приезжал, уезжал, а куда, откуда слышать не доводилось.

— Сколько ему лет? Как, по-вашему?

— Сколько? Точно не скажу, но, пожалуй, на год-два постарше Зинаиды, а ей семнадцать минуло.

Скрипнула калитка. Сквозь листья винограда Игорь Алексеевич разглядел девушку в васильковом платье, загорелую, с книгой в руках. Лицо — точная копия материного — широкое и простое.

— Зина, к тебе пришли, — сказала Ольга Федоровна.

Девушка удивленно вскинула брови, и Бычкову показалось, что в ее глазах он прочитал испуг.

— Ну как, раздобыли выкройку? Дело за обновой? — улыбнулся Михаил Михайлович.

— Да, взяла. Сейчас нужно в город ехать, говорят, появились широкие пояса.

— Загорелось!

— Успеете, Зина, успеете. Мы вас не задержим, — сказал Бычков. — Нам нужно лишь установить фамилию вашего знакомого, и где он живет.

— Какого знакомого?

— Алима… Владельца черного мотоцикла.

— Никакого Алима я не знаю, — быстро ответила Зина, но встретившись с суровым, осуждающим взглядом матери, сникла. — Нет… то есть да… Знакома с ним… Но ничего, совсем ничего о нем не знаю. Познакомились на танцах в техникуме, потом он приезжал сюда раза три и все! Ничего не знаю…

Голос девушки срывался, дрожал, Бычкову подумалось:

«С чего бы это?» — и, выждав, пока она возьмет себя в руки, успокоится, он как-то уж совсем по-домашнему, словно и не находился при исполнении служебных обязанностей, произнес:

— Знаешь, голубушка, знаешь. Не можешь ты ничего не знать о своем знакомом. Не день встречались… Дело гораздо серьезнее, чем ты думаешь. Хочу просто объяснить тебе, что имеются две статьи — 187 и 193, но которым привлекаются к уголовной ответственности люди, дающие неверные показания или уклоняющиеся от дачи показаний. Ясно?

Ольгу Федоровну, безучастно следившую за разговором, взорвало. Ладонью об стол — звякнули стаканы.

— Не дури, Зинаида! Мотоцикл у него, говорят, без номера! Мыслимое ли это дело! А вдруг натворил чего.

— В Алге он живет… В Алге! Чего вам еще от меня надо? Больше я ничего не знаю. Ничего! Оставьте меня в покое!

Бычков и Матасов осторожно вышли. Усаживаясь в машину, они слышали, как мать ласково успокаивала дочку.

* * *

Теперь солнце било прямо в ветровое стекло, на ухабинах в кабину забрасывало пыль, и Бычков торопился линовать проселок и выбраться па асфальт. Прилаживая солнцезащитный щиток, он спросил у Михаила Михайловича, не показалось ли ему странным поведение Зины. Нервная она какая-то, натянутая, как струна; ничего особенного вроде и не спрашивали, а на тебе — чуть ли не истерика.

Матасов согласился, что все это, действительно, очень странно, и у него, Матасова, сложилось такое впечатление, что девушка все время ждала каких-то других вопросов, которых, быть может, боялась больше всего.

— Видимо, в Алге выясним, что к чему, ждать недолго осталось, — сказал Бычков, и в голосе его Михаил Михаилович уловил скрытую надежду.

— Думаешь, он? — спросил Матасов.

Игорь Алексеевич неопределенно пожал плечами. Восстанавливая в памяти события прошедших часов, он старался не упустить ни малейшей подробности из тех немногих документов, с которыми их утром познакомили в райотделе милиции. Сейчас перед встречей с владельцем черного мотоцикла в Алге эти подробности представились ему крайне необходимыми и важными.

Так что же там было?

Вот, словно до сих пор перед глазами, несколько фотографии… Среди них одна с ясными отпечатками протекторов шин мотоцикла на обочине дороги. Заключение: отпечатки протекторов шин принадлежат мотоциклу с рабочим объемом двигателя до 250 кубических сантиметров. Другое заключение теперь уже судебно-медицинской экспертизы — потерпевший скончался в результате перелома основания черепа.

Кое-какие любопытные детали содержал протокол осмотра места происшествия. В нем, в частности, говорилось, что следы мотоцикла в трех метрах от трупа уходят с проезжей части дороги почти под прямым углом вправо, в кювет, что на месте остановки мотоцикла надломлены и помяты ветки кустарника, а на одной из них — тоже надломленной — бурое пятно, оказавшееся кровью.

… Милицейская «Волга» мчалась по тракту, обгоняя вереницы попутных машин. У въезда в Алгу Бычков сбросил скорость.

Кулгожу Бурлубаева, участкового уполномоченного, они разыскали на току. Он стоял возле груженной зерном машины и что-то выговаривал шоферу, то и дело указывая рукой на прорехи в брезентовой палатке, прикрывавшей кузов.

— Слушан, ты знаешь Алима? Лет восемнадцать — двадцать, живет здесь, в Алге, собственный мотоцикл у него…

— А как же! Есть такой. Месяца три как купил, но прав до сих пор не имеет.

— Ну и отлично. Оставь на время свое хозяйство и едем с нами.

… Дом стоял в глубине двора. На шум машины к калитка вышел пожилой мужчина в манке и выгоревшей шляпе.

И руки его большие, изборожденные морщинами, почерневшие от времени и земли, яснее всего говорили о том, что многие годы им приходилось и пахать, и сеять, и косить.

— Вы-отец Алима? — спросил Михаил Михайлович.

— Да, Алим мой сын.

— Покажите, пожалуйста, ваш мотоцикл.

— Проходите. — В спокойных выцветших глазах мужчины не отразилось ни удивления, ни тревоги, и эта невозмутимая уверенность свидетельствовала о чистой совести: мотоцикл на месте и документы на его покупку тоже имеются.

— Под замком он в сарае стоит. Купил сыну, а прав у него нет. Так и не ездит никто…

— А Алим-то дома сам? — спросил Бычков.

— Дома.

— Чего же он не показывается? Позовите его, он нужен.

Хозяин направился к дому, а Игорь Алексеевич вышел за ограду на улицу пригласить понятых. Ржаво скрипнули петли, дверь дощатого сарая отворилась.

— Странно, очень странно, — Михаил Михайлович повернулся, взглянул Алиму прямо в лицо. — Так где же ваш мотоцикл, Алим?

Худощавый юноша, коротко стриженый, чуть заметно двинул рукой: «Там он, под дровами».

— А почему вы спрятали мотоцикл?

— Спрятал, чтобы не ездить… Я даже бензин слил…

Прав-то у меня нет…

— Выходит, сам от себя прятал, — заметил Бычков. — не доверяешь, выходит, себе. А это плохо. Такому человеку глотка спиртного достаточно, чтобы голову потерять.

— А я не пью, совсем не пью. Отец не разрешает. У нас в семье строго насчет этого…

— Все мы не пьем, — вздохнул Бычков. — Сейчас посмотрим, сколько ты намотал на спидометре… Если, конечно, он у тебя в порядке.

Спидометр показал чуть ли не восемьсот километров — Алим пояснил, что на спидометре уже было около ста километров, когда он покупал мотоцикл, а остальные — чего греха таить! — наездил по поселку вечерами, когда улицы были безлюдны, ему никто не мешал учиться водить, да и сам он со своим мотоциклом тоже не был помехой ни сельчанам, ни транспорту.

Михаил Михаилович составил протокол, посоветовался с Бычковым и Бурлубаевым — не упущено ли чего — и прочитал его понятым. В протоколе, как и положено, указывалось, где, когда, кем, в присутствии кого была произведена выемка мотоцикла, не имеющего номерного знака. И еще Матасов посчитал не лишним записать в протокол: «На переднем крыле мотоцикла обнаружены царапины, происхождение которых его владелец не мог объяснить».

— У вас есть замечания, дополнения к изложенному? — обратился Михаил Михайлович к понятым.

— Нет, у меня нет…, - ответила женщина, и, взглянув на Алима, виновато опустила глаза.

— А у меня есть. — Дородный, седеющий мужчина достал из портфеля очки, неторопливо протер их и попросил у Матасова протокол. — Вот здесь… Вы пишете: «Мотоцикл обнаружен в надворном сарае под грудой рубленных веток.»

Все это так. Его, действительно, обнаружили там, но я вас прошу подчеркнуть, что хозяева не только не препятствовали поиску мотоцикла, но более того, по первому требованию указали, где он находится и открыли сарай.

— Хорошо. — Михаил Михаилович внес замечание в протокол.

Подписали.

Во двор между тем набралось народу — соседи, знакомые… Любопытно ведь, ни с того, ни с сего-милиция!

Как? Что? Почему? Каждый, кажется, вполголоса норовит высказать свои соображения и догадки, а шум — хоть святых выноси.

— Хотел поговорить с тобой, да, видно, тут не получится. Пойдем в машину, — сказал Бычков, и Алим молча направился за ним к «Волге».

Игорь Алексеевич поднял стекла — так тише.

— Что же ты права до сих пор не получил? Месяца три, как купил, так ведь?

— Да, купили в апреле. Одни раз сдавал — не получилось. Собираюсь снова…

— Водишь хорошо?

— Научился.

— Небось и по тракту гоняешь?

— Нет, там не езжу. В селе только… Когда учился, а потом поставил и все.

— Не ездишь, значит Не ездишь… — Бычков задумчиво посмотрел на юношу. — А что с носом у тебя? Где поцарапал?

Алим машинально притронулся к переносице, словно желая убедиться, что старая, уже затянувшаяся ссадина до сих пор не исчезла, с лица.

— Да, это так… Выпил в Алма-Ате на автовокзале, упал с лестницы. Пропахал носом… — Он попытался улыбнуться, но улыбка не получилась.

— Напиши объяснение, как это было. Вот тебе бумага, ручка — пиши.

— А как писать? — тихо спросил Алим.

— Так и пиши… По существу заданного мне вопроса о происхождении ссадины на лице могу пояснить следующее…

И далее о том, что случилось на вокзале, и когда. Ничего мудренного.

В машину сел Матасов, сказал, что здесь все закончено- копия протокола выемки вручена хозяину дома, и изъятый мотоцикл передан на хранение участковому уполномоченному Бурлубаеву.

— А тут без тебя разговорились, — сказал Бычков. — Видишь, у Алима ссадина на переносице? Оказывается, на автовокзале упал на лестнице. Пишет объяснение.

— Повезло ему, — заметил Михаил Михайлович. — На этих ступенях шею сломать можно, а он царапиной отделался, словно на сучок напоролся.

Алим молча протянул объяснение Бычкову. Задумался, вспоминая что-то.

— Нет, товарищ лейтенант, не так было… Вспомнил я.

Это я курицу задавил на улице. Здесь, в селе… Не удержался, упал… Вот тогда-то и покарябал лицо.

— Запамятовал, стало быть. Бывает. Вот тебе еще лист бумаги, пиши второе объяснение. Про курицу…

Алим написал.

— Точно, помнишь, что курицу? Соседи видели?

— Видели, наверное, — неопределенно ответил Алнм. — Курица белая была.

— Пойду проверю. Народу много, может, кто и видел.

Через несколько минут Игорь Алексеевич вернулся.

— А знаешь, Михаил Михаилович. Алим-то верно сказал. Задавил он… Действительно задавил… Только не курицу… Петуха.

Ожившее на мгновенье лицо парня снова померкло.

— Так кого же ты все-таки задавил — курицу или петуха?

Наступило молчание.

— Петуха.

— Ну вот! Так ты у меня всю бумагу изведешь. — И третье письменное объяснение легло в планшетку старшего лейтенанта. Матасов сказал, что все — пока хватит, можно ехать и ему, Алиму, — тоже придется съездить вместе с ними в Талгар, в райотдел милиции. «Включай двигатель, я только сбегаю предупредить отца».

Задержание хотя и является исключительной мерой процессуального принуждения, но и Матасов и Бычков в данном случае считали, что имеется достаточно оснований предполагать виновность Алима в совершении преступления, за которое по уголовному закону может быть назначено лишение свободы. А раз так-статья 109 Уголовно-процессуального кодекса Казахской ССР дает право на краткосрочное задержание подозреваемого.

… Солнце стояло еще довольно высоко, по уже чувствовалось приближение вечера, и за машиной по нагретому за день асфальту неслась косая короткая тень. Игорь Алексеевич только сейчас вспомнил, что они с Матасовым сегодня так и не пообедали, но эта мимолетная мысль сразу же выпала из сознания и уступила место сложной комбинация фактов, кажущаяся взаимосвязь которых могла значить нечто большее, чем случайное стечение обстоятельств. Помятые, надломленные ветви кустарника и царапины на переднем крыле мотоцикла… Следы крови на листьях и ссадина на лице Алима. Его путанные объяснения. А отпечаток протекторов шин на месте происшествия? На этот вопрос ответят эксперты… Что еще? Мотоцикл был спрятан в сарае…

Спрятан? Так почему же его владелец сразу показал тайник? И какой смысл вообще прятать мотоцикл? Нет, он его не прятал! Скорее другое… Убрал подальше с глаз, чтобы не думать, не терзаться, напрочь позабыть все, что случилось. Если так, можно, пожалуй, понять и странное поведение Зины… Пока версия кажется надежной.

Михаил Михайлович молча сидел рядом с Бычковым, а на заднем сиденье, понурив голову, о чем-то своем думал Алим.

* * *

В Талгар приехали около семи, начальника уголовного розыска райотдела майора Кенжетаева на месте не оказалось, и Алим провел ночь в КПЗ. Утром его вызвали на допрос. В кабинете он увидел уже знакомого старшего лейтенанта. Вполоборота к нему, подперев подбородок, сидел майор и, казалось, внимательно слушал. На столе перед ним лежала пачка чистой бумаги, а рядом-веером-Алим уловил это сразу — письменные объяснения, которые дал он вчера в милицейской машине.

— Садись, — Бычков кивнул на свободный стул. — Спалось-то как? Неважно? Ясно, не санаторий…

В распахнутое настежь окно ветерок занес легкий запах бензина. Шторы лениво колыхнулись.

— Вы вызваны на допрос, — сказал майор Кечжетаев.

Прежде чем начать выяснения обстоятельств, послуживших основанием для вашего задержания, я хочу объявить вам, что вы подозреваетесь в совершении автодорожного происшествия, повлекшего за собой смерть человека.

Затем майор назвал дату, время и место происшествия и спросил, может ли Алим сообщить что-либо по существу преступления, в котором он подозревается.

— Я ничего не знаю, не был я там и ничего сказать не могу. Я уже говорил, что дальше села не ездил.

— Ты мне со вчерашнего дня твердишь, что дальше села не ездил. А ведь неправда это! Неправда! Забыл Бочаровых? Сколько раз ты к Зине приезжал на своем мотоцикле? Вспомни! — Игорь Алексеевич едва сдерживал раздражение. Тебе что, очная ставка с Ольгой Федоровной нужна?!

Губы юноши дрогнули, плечи бессильно обмякли, словно слова Бычкова враз надломили тот внутренний стержень, благодаря которому он держался все эти дни, и мог разговаривать, работать и даже войти в этот кабинет с какой-то смутной надеждой.

— Успокоитесь, Алим! — сказал майор. — Мы вас не принуждаем давать показания. Учтите только, что чистосердечное раскаяние является смягчающим вину обстоятельством, которое суд обязательно принимает во внимание. Подумайте об этом. Время у вас пока есть.

В кабинете стало тихо. Бычков отвернулся к окну, майор подвинул к себе стопку бумаги и аккуратно выровнял ее — листок к листку. Слова, показалось, прозвучали неожиданно и неестественно спокойно, и именно поэтому Кенжетаев почувствовал, что парень все-таки поборол себя, принял решение, и теперь его уже ничто не волнует, так как самое страшное-неунимавшаяся боль, глухая сосущая тоска, страх и неимоверное напряжение, связанное со всем этим, — остались позади.

— Да… Да, я… Но я совсем не думал, что так получится… А ведь вышло.

Майор писал протокол.

«Ехал я из Талгара домой в Алгу. Поздно уже было, темно. Я специально выехал так поздно, потому что выпил два стакана вина. Думал, прискочу, а если без номера, да еще пьяного остановят- кончится плохо. Все шло нормально, инспекторов на дороге не встретил. Вдруг вижу: на обочине парень стоит, руками мне машет. Я остановился. Он попросил подвезти его до соседнего поселка, километра три — не больше. Я отказывался, говорил, что вожу мотоцикл плохо, прав нет, да и выпил еще. А он засмеялся и говорит: «Брось ты эту ерунду. Ты — пьяный, я выпивши, так к доедем, ничего не случится». Взял я его. Он меня слегка обхватил руками сзади, едем. Потом почувствовал я вдруг, что он убрал руки, и тут же — минуты не прошло мотоцикл потерял равновесие, потянул вправо, в кювет, и заглох в кустах. Я сразу не понял, что случилось, провел по лицу — кровь… Потом меня, как током ударило, — где же парень этот? Выскочил на дорогу, гляжу-лежит он, руки в стороны разбросаны, в одной — коробок спичек. Испугался я, ноги не держат, кое-как завел мотоцикл и уехал».

— Вот так это и было. — закончил Алим. — Когда пришел в себя, хотел заявить об этом, да думаю, поздно уже все равно. Так и не пошел.

Протокол прочитали. Алим согласился с текстом и подписал его. Затем подписали Бычков и Кеижетаев.

— Да, наломал ты дров… — Бычков провел ладонью по щеке и встал, собираясь уходить.

— Такое с каждым может случиться…

— Правильно. С каждым и случается, между прочим, случается! Но люди-то ведут себя иначе, по-человечески. Раз несчастье — кричат, звонят, машины останавливают, чтобы только помочь человеку в беде, выручить его. А ты убежал…

— Водочка все, она — мать родная. Зальют глаза — море-по колено. Себя не помнят. — Майор встал, пожал руку Бычкову. — Большое спасибо тебе, Игорь Алексеевич.

Передай от меня привет Михаилу Михайловичу, всем вашим. Помогли хорошо. Спасибо.

Игорь Алексеевич вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Н. ШАПЧЕНКО.

СКОЛЬКО СТОЯТ ТКАНИ

Майор поправил кончик одеяла. Больной не спал. Он смотрел вверх, в одну точку, странным немигающим взглядом. Майор наклонился к изголовью:

— Болат, что с тобой случилось? Ты меня слышишь?

Я — следователь.

Абишев смотрел все тем же далеким, отсутствующи-ч взглядом. Майор наклонился к изголовью. Минуты, разрешенные медициной, истекали. Мысли майора метались в поисках точки, па которую могло среагировать затуманенное сознание.

— Тебя ударили?

Припухшие веки дрогнули.

— Ударили сзади?

Тяжело опустились веки. Из-под сомкнутых ресниц выкатилась слеза. Больной понял, о чем его спрашивают!

— Кто ударил, кто? — майор резко подался вперед. — Ты знаешь? — По лицу Абишева пробежала тень, на лбу выступили капельки пота.

Врач сделал предостерегающий жест. А когда они вышли из палаты, сказал:

— Я опасаюсь за его жизнь.

— Никакой надежды? — помрачнел следователь.

— Мы делаем все возможное…

* * *

Гостиница располагалась в одноэтажном доме. — Шестьсемь комнат, одну занимала дежурная. Каждый, кого командировочные заботы заносили в отдаленные районы, знает подобные гостиницы. Они обычно находятся где-нибудь в закоулках, и никогда сразу не найдешь, где ранкомхоз упрятал пристанище для приезжих.

Майор задержался в отделе, опоздал в столовую и теперь, сидя в номере гостиницы, пил чаи со сгущенным молоком. Ему уже перевалило за сорок. Был он худ, острые плечи и костлявые руки усиливали первоначальное впечатление, и никто, пожалуй, не подумал бы, что этот человек обладает завидной физической силой.

Он сидел задумавшись, машинально поднося к губам стынущий стакан. Неотвязные мысли не выходили у него из головы. В неприятные воспоминания о доме вплеталось беспокойство о незаконченном следствии.

Его направили сюда помочь молодому следователю Виталию Поплавскому, недавно окончившему спецшколу.

У парня не все клеилось, на первых порах он совсем запарился с несколькими уголовными делами, которые ему пришлось вести, — в районе по штату полагается один следователь. А тут еще на беду такое крупное происшествие…

К приезду майора в райотделе уже сложилось мнение о причине пожара и его виновнике.

Пожар возник в складе промтоваров местного райпотребсоюза. Огонь заметили поздно, когда он уже вырвался наружу. Это было где-то около полуночи. Может быть, сторож Абишев раньше увидел пламя, но он не подал никаких сигналов. Его самого нашли около склада с разбитым затылком. В одной руке сторож сжимал пожарный багор.

Гореть начало внутри склада. Это стало ясно при беглом осмотре. На основной двери сохранились замки и пломбы. Вторую, запасную дверь взломали пожарники. У стены, где раньше стоял рабочий стол кладовщика, нашли обгорелый провод от электропечки со включенным штепселем.

Склад сгорел во время передачи. Увольняющийся кладовщик Локотников сдавал товары другому кладовщику — Кузину. В комиссию по передаче входила также товаровед Завальнева, бухгалтер Исмаилов и член профкома Матвиенко. При расследовании выяснилось, что после работы в складе комиссия «обмывала» начало передачи.

Поплавский с недоверием отнесся к показаниям Локотникова — тот никак не хотел признать очевидный факт и уверял, что никогда не оставлял и в этот раз тоже не оставил печку включенной, хотя и был выпивши. Перепуганные члены комиссии ничего толком не могли вспомнить.

Локотников еще не сдал склад и по закону нес за него полную ответственность. Следствие не нашло злого умысла.

Поплавский предъявил ему обвинение в преступной халатности. Локотников будет осужден…

Версия о халатности пьяного кладовщика походила на правдоподобную, но проясняла не все. Неубедительным выглядело объяснение травмы Абишева поскользнулся и упал на обледенелую землю. Наконец, само поведение сторожа… пытался тушить пожар в одиночку, никого не поставив в известность. У него под руками был телефон. Не слишком ли быстро Поплавскнй разделался с таким крупным происшествием, не поспешил ли с выводами?

Все расследование, проведенное Поплавским, покоилось на предположении так могло быть. С сомнениями майора не согласились. Поплавский доказывал свою правоту. Начальник райотдела подполковник Фатыхов довольно прозрачно намекнул насчет городских умников, только и запятых тем, чтобы к чему-нибудь придраться. Майор чувствовал к нему затаенную неприязнь. В прошлом году при проверке этого райотдела он нашел здесь ряд недостатков. Фатыхова вызвали в управление, и теперешний приезд несговорчивого следователя был воспринят с плохо скрытым раздражением.

Майор не стал горячиться, нажимать на Поплавского, хорошо понимая, с каким внутренним сопротивлением тот будет относиться к отработке новых версий, не совпадающих с его выводами. Он просто использовал свое право старшего — взял на себя всю ответственность, приняв почти законченное дело к своему производству.

Всего за несколько дней до пожара Локотников неожиданно потребовал расчет. Никакие уговоры не помогли. Назначили передачу склада, но… пересдавать стало нечего.

На вопрос, могла ли быть недостача у Локотникова, в бухгалтерии ответили уклончиво. Локотников жил вдвоем с женой, ничем особенным не выделялся. Непонятную поспешность кладовщик объяснял тем, что хотел скорее, пока еще не совсем наступила зима, уехать к себе на родину, в Ставрополье, куда его давно зовет старик отец.

Настораживало то, что обычно не принимавший участия ни в каких компаниях Локотников, не противился выпивке в складе и даже сбегал еще за бутылкой. Выпили тогда изрядно — почти по бутылке на брата. Не это ли помогло ему незаметно оставить печку включенной?

Да… Огонь не оставил следов.

Огонь — всегда союзник преступника. Он на руку недалекому поверхностному следователю. На огонь можно свалить все. Иногда майору начинало казаться, что он взялся за безнадежное дело, зря мучил оперативных работником бесчисленными поручениями, вымотался вконец сам, не продвинувшись дальше Поплавского ни на йоту. Путаница, пожалуй, только усилилась: бухгалтер Исмаилов неожиданно стал показывать, что при уходе из склада Локотников выдернул шнур из розетки. Майор чувствовал сдержанное недовольство оперработников и открытое злорадство Фатыхона.

Но но-то знал, что эта обстановка лишь поможет ему, ибо чувствовал, как рождалось в нем знакомое упорство, «настырность», желание докопаться до мелочей. «Мелочи» опять помогли, как это уже не раз случалось в его практике. Все началось с крюка. На крюк никто не обратил внимания: все знали, что дверь взломали при тушении пожара.

Когда же по просьбе майора стамеской счистили дерево, оказалось — концы скобы не сдвинуты ни на миллиметр.

В момент взлома дверь не была заперта на крюк! С ключом или отмычкой ничего не стоило проникнуть в склад сзади, со стороны пустыря. Абишев, делавший обход склада, стал жертвой затаившегося преступника.

Майор настоял на встрече с пострадавшим. В воспаленном мозгу сторожа нарушились логические связи события, и все же в больнице майор получил некоторые подтверждения своей догадке. В субботу в склад заходили только члены комиссии. Кто-кто из них под шумок снял крюк со скобы, и этого не заметили: запасная дверь находилась у дальней стены, скрытая стеллажами.

На три фамилии в записной книжке легли жирные линии: трое отпадали. Завальнева ушла рано, отпросилась с работы — дома заболел ребенок. Исмаилов и Мартыненко до глубокой ночи играли в преферанс у соседа. Они мало подходили на роль преступников. Оставались кладовщики.

Сговор между ними исключался не только из-за того, что они недолюбливали друг друга. У сдающего и принимающего ценности прямо противоположные интересы. Значит, остается один. Но кто?

Локотников? Возможные мотивы: скрыть недостачу, заодно прихватить кое-что из товаров. Поджог. Сторож делал обход. Он бы все заметил и поднял шум… Кузин? Намерение в момент передачи совершить кражу.

Недостача падает на Локотникооа. Сторож. Вынужденный поджог.

Записная книжка пополнялась различными предположениями. Как следователь, майор имел все основания относиться с недовернем к первому кладовщику. Не объяснялось ли поспешное заявление об увольнении большой недостачей? Боязнь ответственности могла толкнуть этого неуравновешенного человека на отчаянный шаг. И тогда, пожалуй, правду говорит бухгалтер. Локотников на виду у всех выдернул штепсель, чтобы потом, тайно пробравшись в склад, осуществить свои замысел, надеясь, что огонь уничтожит все улики.

Против второго кладовщика майор располагал немногим. Кузин раньше работал в этом складе, у него мог оказаться лишний ключ. Майору также не нравилась уклончивость Кузина при ответах на вопросы, но факт слишком субъективный, чтобы, как говорят юристы, иметь доказательное значение.

У кладовщиков сделали обыски, которые, правда, оказались безрезультатными. Локотннкооа уверяла, что ее муж пришел в субботу почти засветло и больше из дома не отлучался.

Майор ни в чем не мог упрекнуть себя, сотрудники райотдела тоже старались на совесть. Следы преступления искали не только в районном центре. Наконец, удалось ухватиться за маленькую ниточку, имевшую отношение к Кузину.

Майор с неприязнью вспомнил недавний разговор с ним.

Кузин сидел у него в кабинете как-то боком, втянув в ворот черного свитера стриженную под бобрик голову.

— Раньше вы говорили, что были дома. — майор сделал укоризненный жест, — потом вы стали утверждать другое.

Когда вы уехали от брата?

— Я уже сказал, — тянул свое Кузин.

Майор раскрыл папку, выложил на стол исписанные листы.

— Так, как же? Здесь показания вашего брата. Кстати, он тоже пытался соврать…

— Ему виднее, — Кузни усмехнулся.

— Хватит! — жестко сказал майор, — можете не изворачиваться. Вы и так морочили нас долго. Дело слишком серьезное. Вы знакомы с Долинской?

— Нет, то есть я… — запнулся Кузин.

Долинская проживала в том же селе, что и брат Кузина.

Соседка, забегавшая к ней утром, видела в ограде «Волгу».

После некоторого запирательства Долинская призналась, что ту ночь Кузин провел у нее.

— Жене вы сказали, что ночевали у брата.

— Да, то есть… Я прошу вас… если узнают дома…

Кузин со своим алиби все дальше отходил на задний план, но его фамилия в записной книжке все еще оставалась невычеркнутой. Майор подозревал обоих, одного — больше, другого — меньше, не будучи полностью уверенным ни в виновности первого, ни в честности второго.

Обычно принято думать, что преступник чем-нибудь, да выдаст себя. Допрашивая кладовщиков, майор не мог уловить в их поведении ничего исключительного для подобных ситуаций; они вели себя естественно, несколько иначе, чем в обычных условиях. И только раз, когда он быстро и неожиданно поднял голову от протокола допроса, на лице Кузина будто промелькнула тень, он скорее почувствовал, чем увидел злую усмешку, промелькнувшую на лице Кузина.

* * *

Товары из склада нашли на скалистом мысу у Большого озера Егерь, бродивший но распадку, случайно наткнулся на рулоны тканей, спрятанных в пещере. Тут оказалось и искрящееся трико синего цвета, ворсинки которого майор нашел, обследовав с лупой сваленные в кучу доски старого забора. Вор взял самые дорогие, чистошерстяные ткани. Что, пожалуй, можно увезти на «Волге», если выбросить заднее сиденье.

Кузин имел «Волгу», но и Локотников мог привлечь в сообщники какого-нибудь водителя. Отработка вариантов с машинами успеха не принесла.

Вечером, перед уходом в гостиницу, майор зашел в КПЗ.

Локотников лежал на нарах. Следователь удивился происшедшей в нем перемене. Локотников не горячился, не жестикулировал, не доказывал свою невиновность. В вялом равнодушии к следователю была безысходная обреченность.

Они молча посмотрели друг на друга, не обмолвившись ни одним словом.

Утром он выпустил Локотникова из КПЗ.

* * *

В райпотребсоюзе обсуждали новость. Преступников поймали работники милиции из соседней области. Два рецидивиста, пытавшихся совершить ограбление, нарвались на старшину милиции. При обыске в сарае у одного из них нашли рулоны дорогих тканей. Теперь рулоны лежали на столе в бухгалтерии райпотребсоюза.

Майор почти не вмешивался в процедуру передачи ценностей. Старший лейтенант, сотрудник уголовного розыска из соседнего райотдела, пригласил работников райпотребсоюза и всех членов комиссии. Пришли и оба кладовщика.

Локотников мелко суетился возле старшего лейтенанта.

У него был вид человека, на которого падало тяжкое подозрение, но вот все выяснилось, а ему все еще неловко, он все еще чувствует себя не в своей тарелке.

— Товарищи, попрошу… Ваш товар?

— Наша номенклатура, — без колебаний подтвердил бухгалтер Исмаилов, видно и без этикеток.

— Этикетки преступники срезали, — сказал старший лейтенант.

— Подумать только, — не переставала удивляться полная женщина с проседью в волосах.

— Вы, товарищ Завальнева, как технолог должны знать товары, поступавшие на склад, — сказал майор.

— Как же! Мимо меня не проходят… Вот это-довольно редкое трико с искоркой. Иван Матвеевич, знаете, вырвал в городе… всего дня за три до пожара. А из этого желтого с черными кольцами я хотела пошить себе кофточку… прелесть, — Завальнева тряхнула на руках золотистую ткань, и этот кусок наш!

— Благодарю вас! — старший лейтенант жестом остановил технолога. Преступники могли прихватить и больше. Очевидно, помешал сторож.

— Хоть бы человека не трогали!

— Подонки. Что вы от них хотите? — старший лейтенант пожал плечами.

— Они сознались?

— Куда же они денутся!

— Из-за таких вот честные страдают, — громко сказал Кузин, сказал, наверное, чтобы все обратили внимание, выразил, так сказать, свое гражданское отношение к происшедшему. Майор понимал, что Кузин заискивает перед ним, знающим его пошлую тайну.

Передача подходила к концу. Работники райпотребсоюза подписывали документы, a майор устало думал, что ему надо позвонить в управление, чтобы продлить командировку.

* * *

Время тянулось медленно. Майор расправил затекшие ноги. Два зеленоватых штриха застыли между крохотными точками. Стоит отвести запястье с часами, и точки теряются в темноте. Над головой — угрюмая толща гранитных сводов, откуда слышно глухое потрескивание и какие-то непонятные шорохи. Направо, у входа, скорее угадывается чем различается белесая полоска.

Скалистый мыс далеко вдается в озеро. Озеро неспокойно, окрепший с вечера ветер яростно рвет, раскидывает в стороны камыши. С порывами ветра в пещеру доносится глухой несмолкаемый грохот. Тяжело накатываясь, волны бухают в прибрежные валуны.

— Одну папиросу, товарищ майор? — вполголоса спрашивает напарник. — Я осторожно…

— Потерпи, потерпи, дым пахнет.

— Напарник повернулся и задел его локтем.

— Со скуки скиснешь. А может, мы зря… какой осел полезет в этот каменный мешок.

— Ты забываешь, сколько стоят ткани, — возразил майор.

— Который час, товарищ майор?

— Скоро два.

Снизу потянуло холодом. Утром, возможно, выпадет снег. А летом на скалистом мысу, должно быть, благодать.

Сосны спускаются к самому берегу, в излучине за валунами — чистая отмель. Егерь говорил, что летом здесь почти нет ветра.

Майор вскочил. По верхушке скалы, стоящей у входа, метнулся желтый отсвет.

— Машина! — зашептал напарник.

Они притаились. Вскоре совсем недалеко на тропинке заскользил маленький светлый кружок фонарика. Человек шел осторожно, с короткими остановками. Кружок света прошмыгнул мимо и остановился у ниши, устроенной природой в углу пещеры.

Мужчина стоял к ним спиной. Согнувшись, он начал шарить рукой в нише. Затем резко выпрямился я рванул брезент. Товара не было!

— Вот вы и пришли, — спокойно сказал майор.

Яркий свет двух фонарей ударил в перекошенное от страха лицо.

* * *

С вокзала майор заехал в управление. Рабочий день уже кончился. Начальник отдела полковник Кирчигайцев закрывал сейф, когда майор заглянул к нему в кабинет. За окном сгущались сумерки. Полковник прижал медную печать к пластилину, и, близоруко щурясь, протянул руку.

— Здравствуй, Алексей!

Майор опустился в низкое удобное кресло. От батарей, выкрашенных недавно светлой голубой краской, исходила приятная теплота. Ему подумалось, что здесь, в чистом теплом кабинете, история с расследованием пожара выглядит буднично и вся может уместиться на двух страничках служебного рапорта. Впрочем, много говорить и не требовалось. Они давно работали вместе и понимали друг друга с полуслова.

— Я уточнил артикулы тканей, — докладывал майор хрипловатым голосом, ну, а остальное… помогли соседи.

Преступник, присутствовавший при осмотре привезенных товаров, несомненно отметил их сходство с украденными.

— Понимаю. Хотели вызвать у него беспокойство за ткани в пещере?

— Да. Хотел ускорить визит. Иначе он переждал бы, пока все уляжется. Не сидеть же в засаде месяц.

— Он мог испугаться или поверить, что ткани действительно нашли, возразил полковник.

— Мог, конечно, но мы с ребятами кое-что прикинули… ну, маленький спектакль. Никто не знал, что егерь действительно нашел ткани. Мы это дело обставили. А преступнику подкинули кое-какие надежды: подменили рулон и один лишний добавили. Шифон легко отличить на ощупь даже в темноте. Чтобы преступника все время грызло сомнение — ткани те, и вроде не те… и основное — раз он способен убить человека, то так просто не мог отступиться, не затем дело затевал, чтобы остаться с пустыми руками. Его, Викентий Иванович, уже затянуло о опасную «игру» с милицией. Кузин оценивал наши возможности весьма нелестно.

Майору не хотелось признаваться даже себе, как он попался на удочку, и Кузин вначале ловко пустил ему пыль в глаза. Тот понимал, что рано или поздно, проверяя его связи, узнают о Долинской и тонко обставил свое алиби, заставив поверить в него следователя, как в свое открытие. Потом Долинская призналась — вынуждена была признаться — Кузин приехал к ней только под утро.

— Рискованно, рискованно, — покачал головой полковник.

— У меня не было выхода, Викентий Иванович. До встречи в пещере я не знал, кто преступник.

Г. ТРЕТЬЯКОВ, майор милиции.

ГОЛОЛЕД

Насыпь шоссе была крутой и высокой. Занесенная снегом, она походила на обвалившийся овраг, размытый в бурное половодье. Старшина милиции Тлеугали Бектурганов и шофер Махмуд стояли над этим обрывом и смотрели вниз. Среди кусков льда и вспоротого снега лежал опрокинутый прицеп. Он был перекошен и, словно севший на мель баркас, выглядывал из черного пятна воды, цепляясь одним бортом за берег. Трактор же, запрокинув вверх колеса, двигателем глубоко зарылся в снег, а кабиной навалился на тележку, как бы пытаясь столкнуть ее в арык.

Это нагромождение, освещенное ярким светом фар, отбрасывало длинные контрастные тени, похожие на гигантского паука.

Из-под ног стоявших внизу шла широкая борозда глубоко взрыхленного снега. Чуть правее поднимался на насыпь аккуратный след чьих-то сапог. Увидев его, Махмуд обрадовался.

— Вот видишь! А ты говоришь — люди! Одни был и тот давно ушел. Поехали!

— Погоди, — приподняв руку, попросил Тлеугалн. — Ты что-нибудь слышишь?

— Нет.

По в этот момент тишину нарушил какой-то неопределенный звук. Оба насторожились. Звук повторился. Он был слабым, еле слышным.

— Что за чепуха? Откуда здесь кошка? — удивился Махмуд. — Да еще кричит, как из-под земли.

Тлеугали подался всем корпусом вперед, прислушался.

Так он стоял несколько минут, потом, разогнувшись, сказал:

— По-моему, там не только кошка. — Эй, там есть кто-нибудь!

Голос прозвучал хрипло и чуть не сорвался. В' горле першило, давил подкатившийся комок, сбивал дыхание.

По Бектурганов напряженно и терпеливо ждал. Ответа не было. Откашлявшись, Тлеугали хотел еще раз крикнуть, как вдруг услышал:

— Есть!

Кричал ребенок. Старшина вздрогнул, и в следующую секунду был уже в глубоком снегу откоса, и, увязая в нем по пояс, падая и поднимаясь, побежал на голос. Махмуд следовал за ним. Но ни у трактора, ни у прицепа никого не было.

— Где же ты? — растерявшись, спросил старшина.

— Я здесь, дяденька, в тракторе.

Бектурганов бросился к кабине, изо всех сил рванул дверцу на себя, но она не поддалась. Придавленную всей тяжестью трактора, дверцу заклинило. Махмуд бросился к другой, но вскоре вернулся.

— То же самое, — угрюмо сказал он.

— Но как же тогда вылез тракторист? — в недоумении спросил Тлеугали. Не найдя ответа, они внимательно начали осматривать кабину. Старшина заглянул вниз и все понял. Вместо ветрового стекла зияла черная брешь.

— Вот посмотри, Махмуд, сообразил же, как выбраться!

— Ну и сволочь! — возмутился Махмуд. — Ребенка бросил! Попадись он мне — шашлык бы из него сделал!

Бектурганов полез под трактор. Внутри кабины, в полумраке, среди сидений он разглядел закутанную в шаль голову ребенка и одну ручонку. Растопыренные пальцы, судорожно хватая воздух, тянулись к нему.

— Дяденька, дяденька… — глотая слезы, бормотала девочка.

— Успокойся, я сейчас.

Изловчившись, он по пояс протиснулся в кабину, разбросал сиденья и извлек из-под них ребенка. Освобожденная от тяжести, девочка судорожно уцепилась за шею старшины, уткнулась мокрым от слез лицом в его холодную щеку и, всхлипывая, забормотала что-то бессвязное. Попытки старшины освободиться от ее рук приводили девочку в еще больший ужас. Так вместе с ней и вылез он из кабины.

Тельце девочки дрожало от холода и страха. Бектурганов расстегнул шинель и укутал в нее ребенка.

Оттого ли, что девочка почувствовала себя в безопасности на этих сильных и добрых руках или от ласкового голоса, она, всхлипнув еще несколько раз, затихла.

— Ты здесь одна? — спросил Тлеугали.

— Не знаю. Когда мы ехали, рядом был дядя Коля.

Потом я уснула. А потом мы куда-то покатились и меня больно ударило. Когда я открыла глаза, никого не было, — и она скова заплакала.

— Тебя как зовут?

— Лена, — сквозь слезы прошептала девочка.

Чувствуя, как она продолжает вздрагивать, он хотел снять шинель и укутать ее. Но, не поняв его намерении, Лена еще сильнее уцепилась за шею.

— Не бросай меня, дяденька! — закричала она, — я боюсь.

— Да нет же, Леночка, не бойся. Я хочу потеплее укутать тебя в шинель.

Уговаривая ее, он осторожно освободил пальцы, сжимавшие воротник, взял их в ладонь и качал согревать дыханием.

— Ну как, согрелась?

Лена кивнула. Бектурганов завернул девочку в снятую шинель и попросил Махмуда отнести ее в машину, а сам дошел к прицепу.

Странно, — подумал он, — неужели девочка здесь одна?

Что же мне тогда послышалось? Он подошел к тележке и забарабанил по ее дну.

— Помогите! — услышал он глухой женский голос.

— Сейчас. Потерпите, я сейчас!

Позвав шофера, Тлеугали лихорадочно соображал, как спасти попавших в беду. С одной стороны прицеп был намертво придавлен трактором, с другой же… А что, если попытаться открыть задний борт? Эта мысль несколько успокоила его. Когда он сказал об этом Махмуду, тот, натянуто улыбнувшись, спросил:

— Ты что, Туке, шутишь? Ведь мороз — уши щиплет, в ты — в воду!

— А тебя никто не просит туда лезть!

Бектурганов подошел вплотную к воде. Плавающие кусочки льдин вперемежку со снегом были уже скованы морозом. Там, где виднелся борт, над смерзшейся шугой толстым рубцом поблескивала прозрачная полоса.

— Иди сюда! — решительно познал он шофера, — Будешь меня держать.

Тлеугали выбрал выступ, который поближе к борту, опершись на руку Махмуда, он перенес всю тяжесть тела на правую ногу, а левой — коснулся льда. Под ботинком хрустнуло. Через секунду тысячи холодных игл вонзились в щиколотку. Пальцы крепче сдавили руку шофера.

Уже обжигало колено, а дна все не было. Наконец носок уперся во что-то твердое и скользкое. Старшина стоял на дне. До борта было чуть больше метра. Судорожно глотая воздух, он медленно двинулся к цели. Шурша и ломаясь о колени, лед нехотя раздвигался. Вытянувшись всем телом вперед, Махмуд поддерживал его за вытянутую руку. Добравшись до борта, Тлеугали остановился. Укрепив ноги на скользком грунте, он снял китель и засучил рукава рубашки.

От согнутой спины шел пар. Пальцы, скованные ледяной водой, непослушно ощупывали уходящие вглубь доски борта. Вот они наткнулись на металлический стержень, торчащий из грунта. По всем признакам это был крюк. Но борт с крюком вошел в землю. Нужна была лопата. А где ее взять! Леденящий холод, казалось, проникал в сердце.

Внутри тележки послышался шум.

— Вы давно здесь? — спросил он.

— Давно.

— Одна?

— Нет, — со стоном ответила женщина. — С детьми, трое нас.

— Машина! Машина! — закричал сверху Махмуд.

Когда он вскочил в салон автобуса, многие пассажиры, уткнувшись а теплые воротники, дремали.

— Товарищи, помогите! Там авария. Людей придавило.

Многие пассажиры повскакивали с мест. Сбиваясь, Махмуд объяснил происходящее. Поднялся шум, посыпались вопросы. Не отвечая на них, он схватил протянутую шофером лопату и кубарем скатился вниз.

Грунт был спрессован настолько плотно, что лопата, немного увязнув, дальше не шла. Но несмотря на это, Бектурганов с ожесточением принялся за работу. Прошло несколько минут. Вокруг стояли пассажиры из автобуса.

Подходили молча, и в напряженной тишине только всплескивала вода, потревоженная вода, да кто-нибудь из замерзших пассажиров украдкой постукивал ногой об ногу.

Борт освобождался с трудом. От напряжения гудели ноги, готовые в каждую секунду соскользнуть с места. От неловкого положения спина наливалась свинцовой тяжестью, потные волосы застилали глаза. Тлеугали смахивал их рукавом и яростно продолжал ковырять этот липкий твердый грунт. Наконец он разогнулся. Прилипшая к спине рубашка в некоторых местах вздулась, наполняясь холодным, леденящим тело воздухом.

— Готово, — выдохнул он.

Отдышавшись, он взял протянутый шофером ломик и поддел им борт. Старшина закрепил его так, чтобы не закрылась образовавшаяся щель, нащупал верх борта. Вздуваясь шапкой, вместе с бортом поднималась шуга, затем вдруг рухнула, обнажив мокрые доски. Бектурганов откинул назад борт и заглянул во внутрь, но сколько ни напрягал зрение, ничего не увидел.

— Есть у кого-нибудь фонарик?!

Слабый свет выхватил лицо женщины, искаженное болью и страхом.

— Помогите, ради бога, помогите, — шептала она.

Бектурганов потянулся к ней.

— Не меня, — остановила его женщина, — детей спасите. Они там. — И рукой показала вглубь.

Он попытался рассмотреть темный угол, но луч упирался в беспорядочно нагроможденные предметы, а детей не было видно. Тогда, укрепив фонарик, он решил сначала спасти женщину. Не обращая внимания на ее протесты, он разбросал вокруг вещи. Вытащить пострадавшую ему помогли сразу несколько человек, которые стояли на прицепе. Убитая горем женщина металась среди пассажиров, просила скорее спасти детей. Но вдруг, как вкопанная, остановилась.

— Леночка, что с ней?! — истошным голосом закричала она и бросилась к трактору.

Но Махмуд остановил ее.

— Живая она. С ней ничего не случилось.

Из прицепа были вытащены почти вес вещи; чемоданы, кровати, стулья. По освобожденному лазу Тлеугали вытащил из дальнего угла испуганного мальчика, а потом девочку. Свернутая в комочек, она, уткнувшись в колени, не подавала признаков жизни. Но вдруг старшина почувствовал, как у девочки под пальто что-то шевельнулось. Он рванул полы пальто. Фыркнув, из него выпрыгнула кошка.

Старшина ухом припал к груди ребенка. Девочка была мертва…

* * *

О предыстории этой трагедии Тлеугали узнал только на следующий день.

… Семья Терещенко собралась переезжать. К отъезду все было готово. У порога стояли чемоданы и несколько тюков увязанных вещей. Но транспорта все не было. Полина Ивановна нервничала, не находя себе места в пустых, непривычно больших комнатах. Председатель колхоза все еще не мог выделить машину. Она уже повязала платок, чтобы идти в правление, полная решимости не возвращаться назад без грузовика, как в комнату вбежал мальчик лет восьми. Он был весь в снегу, а из-под сбитой на брови шайки светились радостные глаза.

— Мам, мам, нашел! — закричал он.

— Кого нашел, Сашенька?

— Дядю Колю нашел, у которого трактор с прицепом!

— Да не прыгай же ты, погоди!

Но ребенок, радостно подпрыгивая, увертывался, не давая стряхнуть снег с пальто.

— Здрасьте вам!

Занятая сыном, Полина Ивановна не услышала приветствия. Оглянулась только на стук сапог.

— Наконец-то! Вот спасибо, — обрадовалась женщина, когда увидела вошедшего. — Если бы не ты, не знаю, что бы делала. А от этого председателя ничего не добьешься, — начала было она жаловаться дяде Коле, как вдруг осеклась. Улыбка на ее лице исчезла, а протянутые к трактористу руки опустились.

Увидев перемену в женщине, дядя Коля, от старания казаться трезвым, стал еще более неуклюжим.

— Что же ты, Николаи Петрович? — с укором спросила хозяйка. — А еще берешься людей везти.

— Да ты не бойся, Ивановна. Я же немного, для сугрева. Да и не впервой. Это у нас дело обычное.

— Нет, Петрович. На дворе гололед, а у меня — дети.

— Ну уж коли так, то не обессудь. Я хотел, как лучше.

Вижу — мучаешься, думаю: дай помогу… — пятясь к двери, начал было оправдываться он. Но тут вмешались дети.

— Мама, мамочка! — закричала пятилетняя Светлана, — а ты целыми днями говоришь, что скорее бы отсюда выбраться.

— Да и папа нас ждет, — подхватила Лена.

Полина Ивановна колебалась. Ей надоела ежедневная ругань с председателем, надоела жизнь на чемоданах. А дядя Коля, хотя и любил выпить, но трактористом был опытным и за долгую жизнь с ним ничего нс случалось.

— Ты только смотри, — вздохнув, согласилась она, — осторожней.

— Ну как можно сомневаться, Ивановна! Довезу в аккурат, — пообещал тракторист и схватил первый попавшийся чемодан.

Вещи уложили быстро.

Попрощавшись с соседями, Полина Ивановна велела дяде Коле выезжать. Но вдруг закапризничала Светлана, До этого она, удобно устроившись в правом углу тележки, молча наблюдала за происходящим. В сутолоке последних прощании и напутствии никто нс заметил бегавшей под ногами кошки, ее любимицы. Но когда наступила тишина, кошка громко возвестила о себе. Девочка встрепенулась.

Перегнувшись через борт, она тянулась к Мурке, которая, отчаянно мяукая, металась у прицепа. Кто-то из соседей подал кошку девочке. Пьяненький дядя Коля завел трактор…

А. ВЕРЕЩАГИН, лейтенант внутренней службы.

СТАРАЯ ФОТОГРАФИЯ

Машину вел лейтенант. Глядя на его курчавый светловолосый затылок, майор Гарин то вспоминал свою молодость, совпавшую с годами войны, то думал о деле, по которому они ехали.

Кто-то в лесу, близ деревин Аксам, напал на местную учительницу Елизавету Федоровну Краснову, когда она возвращалась пешком из районного городка, оглушил, хотел, верно, убить, но только тяжело ранил.

Вот и Аксай.

Старенькая «Волга» свернула в переулок и остановилась у подъезда медпункта в тот самый момент, когда в дверях появились санитары. Худой старик в очках отдавал им приказания. Слушая его, санитары осторожно подносили к машине «скорой номощн» носнлкн с женщиной.

— Постойте, Илья Борисович! — майор жестом остановил Санитаров. Наклонившись над раненой, он осмотрел ее лицо, голову.

— Еще жива, — произнес врач, поправляя очки. — Пульс, правда, едва прощупывается.

— Может скончаться.

— Может… Удар тяжелым тупым орудием по левой стороне затылка. Везем в хирургическое отделение районной больницы.

— Районной? — удивился майор.

— Районной… Там хирург неплохой, опытный. А в область далеко. Боюсь не довезем, Николай Петрович.

Высокий капитан милиции показался на крыльце. Из-под короткого больничного халата видны были его длинные ноги в брюках с кантом. Отогнув полу халата, он нащупал папиросы, вынул пачку и закурил.

Но. вспомнив, что перед ним старший по званию, торопливо отвел руку с папиросой за спину.

— Кури, кури, Егор Семенович! — махнул Гарин. — Небось, пока в палате был, уши опухли?

— Вот именно! — подхватил капитан и с удовольствием затянулся.

Он, капитан Мельников Егор Семенович, уже двадцать лет работает в здешних местах. Начальник райотдела. В далекие военные годы привезли его, полуживого парня, в тыловой госпиталь прямо с фронта, с Курской дуги. Долго лечили, и хоть уволили из армии «вчистую», опять вроде на войну попал. В милицейской шинели гонялся за бандитами, вступал в бой с налетчиками. Курсы разные проходил, квалификацию повышал и после одной перестрелки еще месяца полтора на койке отлеживался. Женился Егор Семенович вскоре после войны и с тех пор навсегда стал местным жителем…

Сейчас, сойдя с крыльца, он начал рассказывать майору Гарину и лейтенанту Никитину, приехавшему с майором, обстоятельства дела о ранении Красновой.

Меж тем дверца «скорой помощи» захлопнулась, как только носилки с раненой вдвинули в кузов. Машина тронулась с места. Стала редеть, расходиться толпа.

Ключ легко вошел в скважину, и двери открылись.

Уже было известно следственной группе — жила учительница одна, пошел второй год, как муж ее умер.

Замуж она вышла еще в войну, когда молоденькой девушкой эвакуировалась с Украины и получила назначение на работу в Аксай. Муж вскоре ушел на фронт, вернулся в сорок шестом и стал работать механиком МТС. Он был еще нестарым мужчиной, но часто болел. С фронта больным вернулся. Карточка его висела в спальне над кроватью Елизаветы Федоровны. Других родственников у нее в Аксае не было. Дочка в этом году окончила медицинское училище и работала далеко, в Сибири. А в Полтаве жила сестра Елизаветы Федоровны, Надежда.

В спальне стоял письменный стол, на нем — книги, стопка тетрадей. Майор взял одну книгу, полистал и положил обратно. Капитан Мельников, увидев тетради, потрогал их, аккуратно подравнял стопку. Вспомнил своего сына, кончающего десятый класс, и дочку, которая в пятый ходит.

— В институт мечтает Анатолий… Он радиоделом увлечен сильно. В такой институт и метит. Трудно сейчас поступить, но пусть попробует. Может, пройдет…

Говоря это, капитан вынимал из ящика письменного стола бумаги. Все, что рассказывает о жизни учительницы, о ее связях, знакомствах, работе, могло пригодиться.

Увидев пачку писем, перетянутую белой резинкой, майор взял ее, снял резинку.

Лейтенант Никитин заметил:

— Мало писем она получала, Николай Петрович…

— За три года — двенадцать… Да, маловато.

— Может, выбрасывала?

— Это вполне возможно… Не все берегут прочитанные письма.

Они раскрыли шифоньер, осмотрели потолок, пол, стены, окна. Никаких следов грабежа не было. Осмотр места в лесу, где нашли учительницу, тоже показал, что никто раненую не обкрадывал. Даже сумочка с паспортом и деньгами лежала в траве у дороги. В сумочке и нашли ключ от квартиры.

Протокол осмотра квартиры писал Никитин. Майор прочитал его и, прежде чем расписаться, добавил в конце, что обнаружена также и приобщена к материалам следствия групповая фотография студентов Полтавского педагогического училища.

Эту групповую фотографию, стоявшую на письменном столе, майор долго рассматривал, потом вынул из старенькой рамки и положил в свои портфель. Чем-то она его заинтересовала.

— Третий курс педучилища, — пояснил он кратко. — Выпуск сорок первого года… Здесь обе Красновы сняты.

— Обе? — удивился Никитин. — Откуда вторую узнали, Николай Петрович?

— Похожи… Очень похожи… Вот вы с заведующей школой давеча разговаривали. Что она про вторую Краснову знает?

— Почти ничего. Надежда только раз в Аксай приезжала. Живет она в Полтаве.

— И в войну там жила?

— При немцах? — Никитин помялся. — Это нужно уточнить, Николай Петрович.

— Уточните… Обязательно уточните, — сказал майор.

Ночевали они в гостинице районного городка.

Лейтенант Никитин пришел из городского сада, с танцев, поздно. Свет в номере уже был потушен, и Николай Петрович лежал под одеялом.

Пробравшись на цыпочках к своей кровати, Леня Никитин тихонько разделся и сел на постели. Майор слышал, как нашарил он в темноте бутылку с кефиром, оторвал зубами кусок булки и принялся усердно жевать.

«Вот наворачивает… проголодался парень», — ухмыльнулся майор.

Никитин поел и, откинув одеяло, принялся взбивать подушку. Майор протянул руку к выключателю.

— Ну, как дела, жених? — спросил он, щурясь от света и улыбаясь.

— Да что вы, Николай Петрович! — смутился Леня. — Какой из меня жених!

— Вот чудак… Ты только на свадьбу не забудь позвать… Хочу сплясать на твоей свадьбе… И еще хочу посоветоваться насчет одного дела.

Гарин взял со стола помеченное карандашом письмо и подал его лейтенанту.

— Вот прочти это. Нет, сначала посмотри фотографию.

Интересная деталь в ней замечена.

— Какая деталь?

— А вот найди.

Никитин взял фотографию. Скромно одетые парни и девушки были сняты в день выпуска из педучилища двадцать с лишним лет назад. Глядя на их юные лица, на их простые пиджачки, кофточки и брезентовые туфли, Никитин думал о том, что многие парни, видимо, погибли на войне, а девушки теперь уже пожилые женщины, мамаши…

Он долго и пытливо вглядывался в поблекшую фотографию и наконец нашел то, что хотелось майору. В разных местах этой группы стояли две совершенно одинаковые девушки — светловолосые, большеглазые, с челочками, низко опущенными и подстриженными у самых бровей.

Обе девушки напоминали одну и ту же женщину — Елизавету Федоровну Краснову. Да, такой что была двадцать лет назад.

Никитин постучал ногтем по фотографии:

— Они близнецы, Николай Петрович?

— Близнецы или очень похожи. Во всяком случае, спутать их вполне можно. Это наводит на размышления… А как дела насчет Щербакова?

— Щербаков, — ответил Никитин, — живет в городе недавно. Но его документы в порядке. Шофер автобазы.

Шофер Щербаков был водителем автомашины марки «Шкода», на которой возили кирпич для строительства новой школы в Аксае. Это-то и заинтересовало работников милиции.

Дело в том, что расследование явно показывало: никто из местных жителей к покушению на учительницу не причастен. Врагов у нее не было, никто ей не угрожал, с ней нс ссорился. Посторонние в Аксае бывали редко. За последние три месяца только приезжали работники райисполкома, но эти были все, как на ладони. Из малоизвестных и чужих людей только Щербаков и появлялся несколько раз на своей громадной машине.

Капитан Мельников сообщил данные о Щербакове: 1926 года рождения, живет в городе с февраля этого года.

Одинок. А раньше жил в городе Щигры Курской области.

— Новосел, значит, — подчеркнул капитан. — Ныне на холостяцком положении поселился у старушки в доме номер три по улице Крайней…

В разговор вмешался сотрудник райотдела сержант Ахметов.

— Дом этот — звание одно, что дом, товарищ майор, Халупа кривая, которой в субботу сто лет будет. И хозяйка — старушка… Сейчас она и отъезде, гостит у сына в Златоусте.

— В общем, глухое место?

— Для людей подозрительных вполне подходящее…

Только за шофером ничего не замечено, товарищ майор.

Да и сам он пятый день в дальнем рейсе. А на учительницу напали вчера.

Майор в раздумье пригладил черные, тронутые сединой волосы. Алиби шофера было налицо. И все же чувствовал Николай Петрович, что в Щербакове нужно искать разгадку совершенного преступления. Почему чувствовал? Он и сам, пожалуй, не сразу бы ответил на этот вопрос. И, пройдясь из угла в угол, остановился у стола и сказал:

— В рейсе он был или не в рейсе… Пошлите в Щигры запрос насчет личности Щербакова.

Ответ из Курска насчет шофера Щербакова был краток:

«Щербаков Леонид Тихонович, 1926 года рождения, убит пятнадцатого января этого года».

Никитин только сказал, прочитав телеграмму;

— Леонид… Тезка, выходит.

И покачал головой.

А майор через полчаса вылетел в Курск.

С Верой Леня Никитин познакомился позавчера в салу, на танцплощадке. А сегодня он неожиданно встретил ее в больнице. Оказывается, девушка работала медсестрой в терапевтическом отделении, но в первый вечер Никитин постеснялся расспрашивать ее о семье, о работе. Просто поговорили о том, о сем, посмеялись. Домой Вера пошла из сада с подругой.

В больницу Никитин пришел, чтобы поговорить с Елизаветой Федоровной Красновой. Ей стало лучше, и врач разрешил пятиминутный разговор.

Никитин спросил, знает ли она Щербакова.

Краснова отрицательно покачала головой.

— А того, кто напал?

— И его не знаю. Раньше не встречала ни разу… Заметила, что невысокий, черноголовый.

— Как же вы рассмотрели его внешность, если он неожиданно напал и ударил?

— На какое-то мгновение, услышав шум за спиной, я успела обернуться. Он сбил меня с ног, а когда я упала, ударил вторично… Больше ничего не помню.

Раненая вдруг ослабла и, вздохнув, откинулась на подушку. Никитин попрощался и вышел.

Все еще шел дождь. Девушка в легком плаще и в прозрачной косынке стояла под навесом подъезда, не решаясь двинуться в путь. Уже было совсем темно, но свет фонаря падал на лицо девушки, и Никитин узнал Веру.

— Вера!.. Какими судьбами? Болеет у вас кто-нибудь?

Вера застенчиво улыбнулась:

— Я же здесь работаю… Вот кончила дежурство…

— Можно, я провожу пас?

Вера кивнула.

Гремел гром, вспышки яркого света то и дело озаряли больничный двор, выхватывая из мрака то кусты, то скамьи на аллее, то кузов машины, помеченный большим красным крестом.

Гроза прекратилась так же быстро, как и началась, Никитин и Вера вместе вышли из ворот больницы.

Хлюпали под ногами лужи, капало с мокрых деревьев.

Жила Вера далеко, в слободке. Минут десять тряслись они в маленьком автобусе, ныряющем на ухабах, словно корабль на волнах. Потом пешком продирались сквозь тьму, слякоть.

Опять принялся сеять дождь.

— Это ничего, — бодрым голосом стал уверять Никитин, — дождь даже полезен бывает… Да он уже и проходит.

И тут дождь, как бы услышав эти слова, припустил с новой сплои. Смеясь, парень и девушка вбежали в ближнюю подворотню. Косые струи, швыряемые порывами ветра, обдавали их мокрые лица, били по тротуару.

Вдруг Никитин повернул к Вере лицо и спросил:

— Видите, на той стороне огонь загорелся в крайнем доме? Это Прасковьи Никитичны, кажется, дом?

— Прасковьи Никитичны. Только ее нет дома. В гостях у сына она, где-то на Урале.

Вера была местная и жителей слободы хорошо знала.

— Это ж в халупе, где шофер квартирует, — взволнованно сказал Никитин.

— Живет там какой-то…

— Вот, вот.

— На противоположной стороне улицы сквозь мрак светился прямоугольник окна, и две мужские тени отпечатались на занавеске.

— Значит, вернулся из рейса Щербаков, — думал Никитин. — И с ним еще кто-то в доме… Как будто все было тихо, безлюдно, а тут сразу двое… Щербаков? Но тот убит в Щиграх полгода назад… А этот?..

Несколько дней майор Гарин изучал дело об убийстве шофера таксомоторного парка Леонида Тнхоновича Щербакова. Убили его преступники, бежавшие из вагонзака во время этапирования. Они проломили пол в вагоне, на ходу выпрыгнули и сумели скрыться. На вокзале в Щиграх наняли такси, чтобы ехать в Курск. За городом, в степи, напали на водителя, требуя деньги. Щербаков сопротивлялся. Его тяжело ранили ножом, отобрали документы и дневную выручку, а самого выбросили на дорогу. Через несколько минут Щербаков был подобран людьми, ехавшими в автобусе, и доставлен в больницу. Он был еще жив и даже смог описать внешность преступников. Но этому словесному портрету они и были установлены. Но найти их пока что не удалось. Через час Щербаков скончался.

Майор долго вглядывался в фотографии преступников, вклеенные в их тюремные дела. Один из них был тот, что жил под именем Щербакова. А второй?

Майор листал дело второго, перечитывая отдельные страницы, вспоминая годы войны, на которой и ему пришлось быть солдатом.

Фамилия второго преступника была Спирин. На фронте он перешел к фашистам, служил в полиции. Конец войны застал его в немецком городе, занятом советскими войсками. Спирину пришлось репатриироваться в Советский Союз. Службу у фашистов он сумел скрыть, и только много лет спустя чекисты, расследуя одно из дел о бывших гестаповцах, узнали о ею службе в органах оккупантов, о связях с гестапо.

Спирина осудили. Не отбыв и четвертой части срока наказания, он бежал.

Бежал, затем убил шофера Щербакова. И еще, оказывается, он служил одно время в охране концлагеря на территории Германии. Об этом узнал сейчас майор из письма, извлеченного из пачки писем, найденных в квартире учительницы Красновой.

Майор надевает очки, развертывает письмо, полученное несколько лег назад Елизаветой Федоровной, от ее сестры Надежды, живущей в Полтаве, и читает:

«Милая Лиза! Сегодня была у меня подруга, с которой мы вместе бежали в Германии от хозяина и потом вместе сидели за это в концлагере. Пришла она, вспомнили прошлое и даже всплакнули… Еще вспомнили, как встретила я в охране концлагеря Ивана Спирина, моего бывшего жениха, и как плюнула ему в лицо, не удержалась… Он ругался, грозил. Но я не могла тогда стерпеть, потому что такого от него не ожидала. Бывают, сестренка, такие встречи. И не во сне они бывают, а даже в действительности…»

Манор складывает письмо, закуривает и долго ходит по комнате. Вот, пожалуй, и разгадана тайна покушения на учительницу Краснову. Спирин приехал к соучастнику своих преступлении, встретил Елизавету Федоровну на улице и принял ее за Надежду Федоровну. Ведь они поразительно похожи!

Эта женщина знала о его службе в охране фашистского концлагеря. Нужно немедленно ее убрать с дороги!.. Спирин проследил, как вышла она из города, как углубилась в лес…

* * *

Их решили брать поодиночке: шофера — на работе, а Спирина — в его квартире. Но вскоре после возвращения майора из Курска поздно вечером на столе дежурного по райотделу милиции зазвонил телефон.

Сообщали, что от дома номер три по улице Речной отошла грузовая машина марки «Шкода» и направляется за город.

Получилось, что шофер решил вывезти своего друга из города, а возможно, и сам надумал скрыться.

С вечера тучи опять затянули небо. Почти слился с тьмой огромный грузовик, крытый брезентом. Автомобили милиции пошли на сближение с ним не сразу, а километра за три от города. Там, где шоссе идет между кладбищенской стеной и канавой, один из «газов» обогнал «Шкоду» и остановился.

Несколько милиционеров вышли на дорогу.

— В чем дело? — крикнули из кабины грузовика. — Дай проехать!

— Автоинспекция! — лаконично ответил один из милиционеров.

Тогда два человека выскочили из машины и перемахнули через кладбищенскую ограду.

Там их уже ждали. Высокий детина, выругавшись, сразу задрал руки, прижавшись спиной к дереву, растущему над могильным бугром у самой ограды. Деревьев на кладбище много. Петляя между ними, расплываясь во мгле, уходил второй преступник.

Он чувствовал, что его нагоняют. Преследователи были близко. Оставался один шанс, правда, тоже почти безнадежный, — стены кладбищенской сторожки.

— «Будет стрелять, — сразу возникло в мыслях майора. — Если бы не стрелять, то зачем Спирину искать укрытие?»

Maйop сложил рупором руки и крикнул в ту сторону, где вырисовывался силуэт сторожки:

— Выходи, Спирин!

В ответ бахнул выстрел.

Это потом уже майор стал размышлять, почему Спирин в лесу не стрелял в Краснову, если у него был пистолет. И решил, что преступник хотел тогда прикончить женщину без лишнего шума.

Майор приказал всем ложиться.

Капитан Мельников устроился ближе всех к двери сторожки. Он думал о том, можно ли добежать до двери, пока Спирин успеет прицелиться и выстрелить. Никитин находился поблизости.

— Вылазь, тебе же лучше будет! — крикнул капитан.

— А чем лучше?

Сказав это, Спирин выругался и опять выстрелил.

Капитан вдруг охнул, дернулся вперед и упал на бок. Никитин подполз к нему. Капитан стонал. Никитин расстегнул раненому китель, потрогал рукой его грудь и сразу почувствовал на пальцах теплое, липкое.

Подбежал сержант Ахметов. В его руке белел индивидуальный пакет. Он встал на колени и принялся делать перевязку. Подняв капитана, они вдвоем понесли его к машине, уже въехавшей в ворота кладбища.

Когда машина двинулась и исчезла во мгле, они вернулись на свои места. Выглянул ломоть луны, и было видно, как несколько милиционеров пробираются к сторожке.

Желая отвлечь от них снимание Спирина, майор еще раз предложил ему сдаться:

— Так как, Спирин? А?

— Нету интересу, начальник! — хриплым, ломающимся голосом ответил Спирин. — Все одно под амнистию не подхожу!..

И в этот момент кто-то рванул дверь сторожки и с криком бросился на Спирина.

Короткий шум борьбы и крики сменились тишиной.

Взволнованный, немного торжествующий голос донесся от сторожки:

— Ну, пошли, Спирин… Давай, давай!

Когда они подошли, майор посветил фонариком. Он увидел напряженный, как бы остекленевший от всего случившегося взгляд Спирина и исцарапанное, а кровоподтеках лицо молоденького милиционера. Второй милиционер, все еще тяжело дыша, нервно приглаживал ладонью спутанные волосы.

С. ЛОКИНАДЗЕ.

ПОБЕГ

В позапрошлую ночь из колонии бежали двое. Следы вели к шоссе, по которому бесконечно снуют машины. До шоссе довела преследователей ищейка. Дальше она взять след не могла.

И когда перед майором Гариным положили данные о бежавших — их фотографии, словесное описание портретов, выписки из личных дел, — он подумал прежде всего о несовершенстве человеческой личности. Один из бежавших был, действительно, рецидивист, «крупная рыба». А второй — совсем парнишка, первый раз судившийся за хулиганство. Сидеть ему оставалось полтора года. Ну для чего он увязался за старым бандитом?

Майор пододвинул лист бумаги сидящему рядом лейтенанту Никитину. Тог сегодня пришел в новом костюме, недорогом, но ладно сшитом.

Галстук на белой рубашке был тоже новый, вязаный.

И шевелюра Леонида Ивановича, отливающая рыжиной а свете, падающем через большое окно кабинета, была на этот раз тщательно причесана.

Николай Петрович знал, что сегодня у Лени день рождения. Стукнуло двадцать четыре. Майор уже поздравил его, обещал вечером придти в гости отведать пирог, испеченный мамашей лейтенанта.

А сейчас пододвинул ему исписанный лист бумаги:

— Придется, Леонид Иванович, поискать. Такое дело… На вокзале, в пивных, на базарах… Для профилактики, так сказать, возможных преступлении в нашем городе… Возьми себе двух ребят… например, Бектемирова и Ковалева.

Лейтенант кивнул, пробегая глазами строчки, отстуканные на машинке в канцелярии колонии:

«Лапин Сергей Юрьевич, 1924 года рождения («Немолодой, а все еще бегает…»), он же Саплин, он же Фомин.

Судим в 1942 году за воровство. Тюремное заключение заменено отправкой на фронт… В 1948 году судим за измену Родине по ст. 58-1-Б, освобожден по амнистии, в 1955 году…

Судим в 1960 году за ограбление квартиры. Освобожден досрочно… Судим в 1964 году за уличный грабеж… Срок наказания не отбыл — бежал…».

Бежал два дня назад. Так. Понятно.

Майор подает еще бумагу и фотографии.

— Это о другом… Сидоренко Григории. Вот словесный портрет обоих, фотографии. Фотографии размножены, дашь ребятам…

Почти весь день Никитин провел на толкучке. Она разместилась далеко за городом, на бугристом поле, обнесенном досчатым забором. Желающих купить-продать привозил и увозил старый, медленно ползущий и дребезжащий трамвай.

Стояли здесь мотоциклы и автомашины разных марок.

Среди гомонящей разномастной толпы ходил лейтенант, одетый в коричневый плащ и клетчатую кепочку, из-под которой лезла на глаза густая рыжеватая шевелюра. Фотографии Лапина и Сидореико лежали у него в нагрудном кармане.

Другие сотрудники управления — невысокий и худощавый Сагит Бектемиров и высоченный Ковалев, сержант с бакенбардами и усами (за что прозвали его товарищи «грузином») — искали в других местах: на вокзале, в пивных, на продуктовом рынке.

Здесь, на барахолке, тоже работали чайная и пивная.

Наметанный глаз рыжеватого инспектора то и дело засекал в гудящей мешанине толпы подозрительных типов, но все это были не те, кого он искал «Старика» и «пацана», как мысленно окрестил беглецов Никитин, не было.

В чайную он сегодня заглядывал раза три, но там долго не оставался. В последний раз зашел уже к вечеру, чтобы купить сигареты. Народу было уже мало — базар резко шел на убыль. Буфетчица, видимо, узнала инспектора.

Улыбнувшись, она протянула ему пачку сигарет и сдачу прямо через голову стоящей перед буфетом девушки.

Никитин нe видел лица девушки, но сразу заметил длинные, распущенные ярко-рыжие волосы, падающие ей на плечи и спину. Быть может, он нечаянно задел ее. Во всяком случае, девушка сердито обернулась.

Лейтенант увидел смазливое личико, ярко накрашенный рог, искривленный а нагловатой усмешке. Она тоже купила сигареты, и широко шагая, проследовала в угол, за столик.

Пальто ее на ходу распахнулось. Никитин заметил длинные стройные ноги, почти не прикрытые очень короткой юбкой. До него долетели се слова:

— Уж больно лощит ему буфетчица… Может, из милиции?

Девушка сказала это своему парню. Приглядевшись к нему, инспектор тут же покинул чайную.

Надорвав пачку, он закурил и свернул за угол. Рынок почти опустел, солнце садилось. Парень вполне мог оказаться «пацаном». Вынув фотографию, Никитин вгляделся в нее.

Парень был похож на беглеца Сидоренко, но не совсем.

Из-под короткого пальто выглядывал пестрый, закрытый на горле, свитер. А на фотографии парень выглядел подростком, а этому можно было дать двадцать пять-двадцать четыре.

Он или не он, но брать его сразу не стоит. Важен тот «старик». Если «пацан» в городе, то и старик, наверняка, здесь где-то. Только через Сидоренко можно выследить место укрытия, «малину» старого рецидивиста.

Дверь чайной хорошо проглядывалась от широких, распахнутых ворот рынка. Никитин быстро вышел из ворот, сел в «газик» и стал наблюдать. В окне чайной зажегся свет, на крыльцо из раскрывшейся двери вышел мужчина, потом еще двое. Чайная почти совсем опустела. Так, по крайней мере, показалось лейтенанту, когда дверь опять широко распахнулась, выпустив еще посетителя, который возник в желтом прямоугольнике и тут же расплылся во мраке.

Но рыжеволосой и ее парня все не было. Никитин чертыхнулся. Тут появилась буфетчица с замком в руке. Никитин выскочил из машины, рванулся к ней.

— Слушайте, а где эта… рыженькая?

— Что, понравилась, товарищ лейтенант? — буфетчица улыбчиво блеснула подкрашенными глазами.

— Да нет, понимаешь…

Буфетчица перестала улыбаться:

— То-то смотрю, вышли через кухню!.. Через заднюю дверь подались.

— Почему разрешили?

— Повар, было, шумнул на них, а они только загоготали… Такие нахальные!..

Никитин подогнал «газик» к трамвайной остановке.

Публика плотной толпой втискивалась внутрь вагона. Мигая огоньками, пробегали мимо такси.

Лейтенант сплюнул от досады, взял микрофон:

— Третий, третий!.. Слушай! Я «рынок»! Прием…

Рация тихо гудела, чуть потрескивая. Сквозь шум донесся далекий голос:

— Рынок!.. Тебя понял… Слушаю.

— Обнаружил «пацана»… Задержать не удалось…

Предполагаю, что уехал в район вокзала на такси… Одет в короткое пальто, пестрый свитер. С ним рыжеволосая девушка… Третий!.. Как слышите? Прием…

Слышно было, как кашлянул Сагит Бектемиров, чертыхнулся беззлобно.

Бектемиров встретил Никитина в дальнем конце перрона, у закрытого киоска. Они пошептались:

— Вроде, никого из этих нет… Думаю, рыжая просто повезет его к себе на квартиру. Им нужно пересидеть… — оживленно поблескивая карими глазами, сказал Сагит.

— А Лапин?

— Тоже с ними или около них… Где-то поблизости…

— Все же посмотрим.

Они разошлись. Над перроном стоял полумрак. Редкие лампочки тускло светились на фоне черного неба.

В душном зале ожидания Никитин осмотрелся. Увидел высокую фигуру Ковалева.

«Черт, надо бы ему сбрить эти усики, больно приметен…

Ну, бакенбарды теперь вошли в моду, а усики… Вот еще кавказский человек..»

Достал сигарету, но вспомнив, что курить в зале не положено, спрятал ее в карман. На мгновенье глаза его зацепились за кучку людей у буфета. Один показался знакомым. Но когда подошел, то понял, что ошибся. В пестром свитере стоял совсем другой парень, не Сидоренко.

Но Сндоренко был здесь! Да, он должен быть здесь.

Неожиданно в конце зала, там, где белел огромный циферблат часов, метнулись огненные распущенные волосы. Неужели снова ошибка? Никитин, прячась за людей, стал пробираться в конец зала. Рыжей красотки там уже не было. Опять захотелось курить.

Инспектор направился на перрон и в дверях столкнулся с Ковалевым.

— Несчастье! Сагита зашибли!

— Где?

— Вон за киоском! Беги к телефону!

Около киоска, при свете тусклой лампочки, в луже крови лежал Бектемиров.

Лежал он лицом вниз. Никитин встал на колени, плеснул светом фонарика на голову товарища. Голова была на затылке разбита. Ноги раскинуты, одна рука выброшена в сторону, другая подвернута. Упав, Сагит придавил эту руку…

— Ничего, товарищ майор, все в порядке… В порядке…

Сагит силился улыбнуться. Из-под окутавших голову бинтов блестели его глаза.

Майор Гарин, придерживая раскрывающийся на коленях белый халат, чуть ссутулившись, сидел около кровати раненого. Покачивая массивной головой, он вспомнил свою далекую молодость, госпиталь в приволжском городке. Сколько там лежало таких парней с забинтованными головами, изуродованными лицами! Только глаза их жили, верили в возвращение к жизни.

Но то была война, а теперь?..

Бектемиров пришел в себя только под утро. Он все хорошо помнил. Едва отошел от него лейтенант Никитин, как к нему приблизились два человека. Один из них сразу схватил Сагита за руки. Сила у напавшего была огромная, но Сагит ударом ноги отбросил его от себя. В этот момент второй бандит нанес ему удар по лицу и голове. Терпя сознание, молодой инспектор рухнул на перрон.

Майор спросил:

— Девчонки поблизости не было? Высокой, с распушенными волосами?

— Не заметил… Только два бандита — оба лет по двадцати пяти, не больше.

«Значит, Лапина с ними не было… Тому за сорок. Интересно, где же он все-таки? Или подался в другое место?»

— Ну, пойду, — майор встал со стула. — Лежи, лежи, — он притронулся к плечу раненого, пытавшегося приподняться. — Тут вот товарищи тебе яблоки передали, конфет… Ну, выздоравливай!.. Из дому-то ходят?

Сагит показал в улыбке ровные зубы:

— А как же!.. Женат ведь я… И дочка есть… Умница…

На улице сеял мелкий осенний дождь. Капли беспрерывным потоком плыли по ветровому стеклу машины, сквозь их сетку дома и фигуры людей казались размытыми.

В коридорах управления поражала необычная тишина — как раз был обеденный перерыв. Только проходя мимо комнаты, в которой занимался Никитин, майор услышал возбужденный мужской голос и заглянул.

Пожилой лысый гражданин что-то нервно рассказывал лейтенанту. Мужчина был раздет до белья. Накинутая на плечи милицейская шинель, видимо, взятая у дежурного, спасала его от дрожи. Из-под шинели виднелись ноги в кальсонах с развязавшимися тесемками. Большой синяк почти прикрывал левый глаз пострадавшего.

Лейтенант кивнул на гражданина и сказал сокрушенно:

— Вот, товарищ майор, опять рыжая на горизонте.

Приворожила человека, а результат самый плачевный.

— Да не приворожила, товарищ лейтенант! — горячо возразил лысый. — Не приворожила она меня! Меня в жизни не приворожишь, знаю я ихнего брата! Случай такой вышел.

— Гм… Случай?

— Подкатилась зараза, — мужчина смущенно кашлянул, лысина его порозовела. — Я, грит, молодая, интересная, но скучаю. Я как раз стоял на остановке, ждал автобуса. Ну, перед этим немного… того. А она рядом крутится, афишу читает. «Что, говорю, читаете, крошка?» «Ничего, говорит, просто прогуливаюсь».

— Потом?

— Ну, познакомились мы, взяли вина и пошли в садик.

Беседуем. Вдруг подходят двое, бьют меня и раздевают.

Потом берут деньги, пятьдесят рублей. Потом уходят…

— Хорошо… — Никитин принялся писать. — Сейчас пошлют за вашим чемоданом в гостиницу, и вы оденетесь.

А пока что пишите заявление об ограблении.

Майор прервал Никитина:

— Леонид Иванович…

— Слушаю, товарищ майор.

— Девицу эту разыскать и доставить ко мне. Срок вам — сутки.

— Слушаюсь.

На столе затрещал телефон. Никитин поднял трубку, но тут же протянул ее майору.

— Вам, товарищ майор.

Майор выслушал только первые слова и сделал знак лейтенанту сидеть тихо. Видимо, передавали что-то важное.

— Что? На кирпичном заводе? Был и ушел? Хорошо.

Да, я сам!..

Из поселка кирпичного завода сообщали, что там появился неизвестный человек. Он просится на работу, но о работе хочет говорить только с самим директором завода.

Директора в этот момент на заводе не было, и неизвестный обещал заглянуть попозже. Обо всем этом сообщила участковому инспектору заведующая отделом кадров.

* * *

Maйop Гарин и младший лейтенант, участковый инспектор милиции, шагали через заросший бурьяном пустырь к длинным корпусам кирпичного завода. Директор был уже у себя.

Участковый остался у входа в контору, а майор прошел в кабинет директора.

Носов был еще бодр и свеж. Белая густая шевелюра почти не старила его лица. Черные блестящие глаза смотрели внимательно, сосредоточенно. Директор завода имел привычку смотреть прямо и пристально в лицо собеседника.

Когда он поднялся к окну, чтобы прикрыть форточку, Гарину бросились в глаза его величественный рост, юношеская спортивность его фигуры.

«А ведь ему лет сорок пять», — подумал Николай Петрович.

Орденские планки на синем пиджаке директора как бы подтверждали предположение майора. Валентин Михайлович Носов действительно был участником Великой Отечественной войны.

Николай Петрович кратко изложил сущность своего визита:

— Я думал он у вас сейчас находится.

— Был, — подтвердил Валентин Михайлович, нисколько не удивившись. — Был только что, совсем недавно. Таких у нас много бывает в течение дня. Большинство мы берем: рабочей силы нехватка, мужики покрепче идут на шахты, где можно деньгу зашибить, и квартиры опять же у них. А нам три дома три года строят!

— А этот?

— Его я не принял. Уже не молод, а специальности никакой. Мне в мехцех слесаря нужны. В прессовом же у нас в основном женщины…

Носов, говоря это, просматривал какие-то бумаги, некоторые подписывал и откладывал я сторону. Раз он нажал кнопку. Вошла секретарь-машинистка. Директор, не взглянув на нее, подал документ и велел снять с него копию.

Женщина молча наклонила красивую голову.

«Ее зовут Людмила Петровна. — вспомнил Гарин. — Да… Людмила Петровна».

Директор старался больше не смотреть на майора. Ему было некогда.

Все-таки майор не мог еще уйти:

— Скажите, а были у него документы?

— Документы?

Носов оторвался от своих бумаг и прямо посмотрел в лицо майора:

— Да, были… Был паспорт, — сказал он уверенно. — И какая-то справка. Содержание ее не помню, потому что, по правде сказать, даже не прочел ее толком.

Майор вздохнул:

«Значит, это был не Лапин. Откуда у Лапина оказался бы паспорт? Может, это паспорт ограбленного лысого ловеласа? Нет, не похоже. Фотография совсем не подходит… Не Лапин это, а все же…»

— А давно он ушел?

— Минут за пятнадцать до вашего прихода… Или даже раньше. После него еще была женщина-вахтер, просила пособие, потом начальник печного цеха…

Валентин Михайлович поднялся, протянул руку к круглой стоячей вешалке и снял плащ.

— Простите… Еще минутку… Возможно, секретарь лучше помнит?

— Нет, ее не было в приемной, когда он ушел.

— А вас?

Застегивая плащ, Носов удивленно посмотрел на майора. И вдруг, не удержавшись, засмеялся:

— А вы откуда знаете, что я выходил?

Майор молча указал на подоконник. Там ясно виднелись следы подошв, отпечатавшиеся на белой масляной краске.

Носов покачал головой:

— Это в тот момент, когда меня вызвали в коридор. В кабинете оставался мастер мехцеха и этот… Когда я вернулся минут через пять, ни мастера, ни просителя не было.

Ну, мастер пошел в цех, а этот…

— Значит, не решился столкнуться еще раз с вахтером, — спокойно добавил Гарин. — Хоть и был у него паспорт…

Вот так… Я бы попросил вас, Валентин Михайлович, побыть пока на заводе.

— Буду в цехах, — сухо ответил директор. — Сами понимаете, работа.

Итак, он ушел через окно. Кого он увидел? Почему не пошел обычным путем через коридор и далее через заводской двор к проходной. Значит, боялся встречи с милицией, с вахтером… Но ведь это, скорей всего, не Лапин. У Лапина не могло так скоро быть паспорта с фотографией.

Следы были вдавлены в землю под окном кабинета.

Один след. Второй ногой он наступил прямо на клумбу.

Выбравшись из окна, неизвестный оказался на пустыре, за пределами заводского двора. Именно на пустырь выходили окна директорского кабинета. Отсюда он должен был двинуться к шоссейной дороге, по которой мчались груженные кирпичом самосвалы, автобусы, мотоциклы.

Но следы показывали, что человек не пошел к шоссе.

Следы вели по сырой глинистой тропинке к дверям гаража.

Майор остановился у дверей. Ничего подозрительного — прочный замок. Рядом с гаражом Гарин увидел поддомкраченную машину на трех колесах, а под ней мужчину в замасленной шапке и ватнике поверх комбинезона. Надвинув на глаза защитный щиток, он возился с электросварочным аппаратом.

Майор негромко спросил:

— Проходил здесь кто-нибудь?

— Когда?

— Минут пятнадцать назад.

— Может, и проходил, да я в цех отлучался…

«Да, — подумал разочарованно майор. — В гараж, конечно, никто проникнуть не мог, не сломав замка. Позвонить, что ли, на шахту?»

Участковый сидел у дверей отдела кадров, читая газету.

— Вызовите лейтенанта Никитина, — распорядился майор. — Фотографа тоже… Где тут у вас коммутатор?

Через пару минут майор говорил с отделом кадров шахты, с комендантом здания комбината, с проходной.

Все ответили, что никто из посторонних на территории или вблизи ее не был замечен.

* * *

Звали ее Галина Витковская, но она велела называть себя Генриета. А почему Генриета?

— А черт знает, почему, — ответила она дежурному офицеру милиции. — Так нравится!

— Что, жить без фокусов скучно?

— А что, весело? Подумаешь — веселье… Прошвырнуться вовсе нет места. Весь город — от барахолки до вокзала.

— Как-никак километров семь будет, девочка. А сколько в нем садов, школ, клубов, кино, предприятий!..

— Подумаешь… Нужны мне ваши предприятия! Москва — пятьдесят километров, говорят.

Витковская кивком головы решительно откинула длинные золотистые волосы, достала из сумочки сигарету. Так и пошла по коридору, встряхивая длинными распущенными волосами, широко шагая, стуча каблучками старых туфель, держа в руке незажженную сигарету. Зажечь ее без разрешения дежурного она все же не решилась.

Потом она сидела перед майором в его кабинете, примостившись на краешке стула и держа сигарету. Майор сам протянул ей коробок спичек и предложил:

— Если хочешь, кури.

Начался разговор.

Галка не работала уже месяц, но утверждала, что живет на деньги, скопленные раньше. и еще ей помогает дядя.

Дядя этот живет далеко, на Кавказе. Сейчас она не знает, где он, так как дядя переехал в Крым. Но месяца три назад он выслал ей сразу пятьсот рублей. Он продал выгодно дом и сад и часть денег послал любимой племяннице.

— Потому что моя мама была его любимая сестра, — пояснила Галка. — А я любимая племянница.

— А где твоя мама?

Галка тряхнула волосами и вскинула голову:

— Я не крошка, чтобы мне говорили «ты», товарищ начальник… Вы же культурный человек, насколько я понимаю.

Майор сердито хмыкнул и продолжал допрос:

— Где те бандиты, что на вокзале совершили нападение на человека?

— О чем речь? Какие бандиты? — Витковская удивленно округлила голубые невинные глазки. — Что? Говорите, был командированный? Уехал к своей старухе? Тем для него лучше. Выцарапать бы ему, бесстыжему, глаза. Дайте мне его адрес, товарищ начальник. Я сообщу его супруге насчет его похождении… Связался с какой-то рыжей! Да рыжих теперь полбазара. Хна продается и каждом парфюмерном отделе…

Разговор окончился ничем.

Витковская шагнула с крыльца управления на мокрый асфальт, раскрыла над головой зонтик. Осенний вечер плотной стеной подступал с трех сторон. Но впереди светились огни на проспекте — фонари и освещенные окна магазинов.

Галина шла не спеша, словно ей не — хотелось никуда идти — ни домой, ни к знакомым и, наблюдая за ней, шел парень в плаще и кепке на пышной шевелюре — Никитин.

Дождь усиливался. Вот она зашла в гастроном на углу.

С бутылкой, спрятанной под пальто, она еще долго шла по главной улице и, наконец, свернула в переулок. Из открытых дверей полуподвала, в котором помещалась пивная, слышались голоса, обрывки пенья. С минуту постояв, словно не решаясь войти, девушка пригнулась и заглянула в окно полуподвала. Потом выпрямилась, тряхнула распущенными волосами и застучала каблуками вниз по ступеням.

Никитин тоже вошел вслед и сел у входа.

Огненные волосы прядями падали на глаза Галки. Она сидела у окна, ни к кому не обращаясь. Потом налила в кружку с пивом из своей бутылки и выпила. Конечно, одна она сидела недолго. Осклабившийся гуляка, подмигнув приятелям, перекочевал за ее столик.

— Чего же, девочка, одна скучаем?

— Просто скучаем… Вот так просто скучаем…

— Тогда давайте напару скучать.

— Пошел к черту! — ответила Галка, встала и пересела к столику Никитина:

— Все смотришь?.. Ничего ты не увидишь. Понятно?

— Не знаю, — сказал лейтенант.

Он снял кепку, пригладил ладонью волосы и устроился поплотней на стуле.

— Завихряешься ты, рыжая, да не в ту сторону.

— А ты не рыжий?.. Может, выпьешь?

— Только я на свои буду пить, — сказал он.

Они оба выпили, и девушка совсем опьянела. Лейтенант уже не рад был, что поддался на ее предложение: «В крайнем случае, вызову машину и отвезу ее домой. По тому адресу, где нашли ее нынче утром».

Шел двенадцатый час ночи, пивная опустела. Только в углу шумели и стучали костяшками домино четверо гуляк.

— Может, домой доставить? — спросил Никитин.

— Сама доберусь.

Галка решительно встала. И уже одевая пальто, которое подал ей собеседник, и застегивая его, зло сказала:

— Пропала я, товарищ начальник! Понятно? Из-за любви пропала… И он из-за меня пропадает…

— Кто? Гришка Сидоренко? А зачем же бежал! Год и пять месяцев оставалось. За тебя, что ли, он ножом человека на танцах ударил?

— Вот именно за меня. Тот по морде меня съездил. А за что? За то, что танцевать не пошла с ним, подлюкой. И Гришка дал ему жизни!.. и сел. Хорошо, что досрочно отпустили.

— Его не отпустили, — сказал Никитин, — он бежал. А тебе сказал, что досрочно, и на вокзале, когда ты его провожала, он двух бандитов подговорил, чтобы на нашего товарища, хорошего парня, напали… Это на прощанье он сотворил, покидая, так сказать, наш город. Ясно? Вот почему ты должна сказать, куда он уехал.

Галка машинально то застегивала, то расстегивала пуговицы пальто. Зонт свой она позабыла и только, когда Никитин подал ей его, взяла и молча направилась к двери.

— А, может, ты знала, что он в бегах? А? — Никитин шел сзади, поднимаясь вслед за девушкой по ступеням. — И где он сейчас, это ты точно знаешь?

Они поднялись из подвала.

— Ничего я не знаю, — обернулась Галка. — Ничего-о…

Она тряхнула распущенными волосами и, простоволосая, под дождем, пошла, пошатываясь, вдоль улицы. Никитин смотрел ей вслед. «Дойдет ли», — думал он.

Галка дошла до угла. И остановилась около «Волги», блестевшей от капель дождя. Ее окликнули.

Видно было, как она сделала несколько шагов ближе к машине, как наклонилась к тому, кто звал ее. Послышался мужской смех, блеснула спичка в руках девушки, потом засветился огонек сигареты.

Кажется, ей предлагали подвезти. Она совсем ослабла и качалась.

Вот она сделала еще шаг. Дверца открылась. Галка села рядом с водителем.

— Нашла утешенье, — махнул вслед машине Никитин.

Он подумал по привычке, что надо бы заметить номер машины, но потом решил, что дело тут ясное, и смотреть ни к чему. Вес же он запомнил марку автомобиля.

Прошла неделя, а следствие не продвинулось ни на полшага. Правда, научно-технический отдел уголовного розыска дал интересные материалы. Однажды майор допоздна засиделся над ними.

Изучив фотоснимки следов, оставленных на подоконнике и на тропинке, от кабинета директора кирзавода до гаража, майор подумал, что совершил ошибку, решив, что неизвестный обошел гараж и направился далее через поле к шахте.

Подняв трубку, он вызвал кирпичный завод и попросил, чтобы к нему прислали шофера, занимавшегося неделю назад ремонтом автобуса.

С завода ответили, что шофер находится в рейсе: повез на совещание плановика и бухгалтера. Тогда майор попросил, чтобы шофера направили к нему, как только он вернется из поездки.

— Я буду ждать, — сказал Гарин.

Следы, зафиксированные на фотоснимке, лежащем перед майором, ясно показывали путь человека в ботинках сорокового размера (следовательно, он среднего роста и средней физической силы), который вылез почему-то через окно кабинета и направился в сторону шахты. А пошел ли он на шахту? Куда он вообще пошел?

Фотоснимок запечатлел следы от окна до гаража, до того места, где работал шофер, сваривавший поломанные детали автобуса. А дальше гаража следов вообще не было.

Следовательно, в чем дело? Если он спрятался в гараже, то как он туда проник? Ведь майор обошел гараж со всех сторон и видел, что войти в него, минуя дверь, невозможно.

А дверь была на замке!

След на подоконнике в кабинете и следы на тропинке принадлежали одному и тому же человеку. Они были идентичны. Более того: это были все-таки следы Лапина, преступника, бежавшего из колонии!

Еще и еще раз всматривался майор в схемы и фотографии, лежащие перед ним. Сомнений быть не могло. Фотоснимок, запечатлевший дорожку следов на взрыхленной полоске земли запретной зоны, по которой прошли бежавшие из-под стражи заключенные, лежал рядом с фотоснимком следов, оставленных неизвестным на подоконнике и тропинке до гаража. Это были следы одного и того же человека.

Гарин читал эту дорожку, как отрывок из литературного произведения, как музыкант читает ноты.

Длина и ширина шага, угол разворота, форма и размер обуви… Да, в кабинете директора был Лапин!

Но откуда у него документы, а главное, паспорт с фотографией?

В дверь постучали, вошел сержант и сообщил, что за дверью стоит вызванный с кирпичного завода шофер.

— Да, да!.. Пусть входит.

Шофер вошел и остановился, переминаясь у порога. Гарин удивленно посмотрел на молодого улыбающегося казаха.

— Вы с кирзавода?

— Да… Говорят, вызывали, — шофер с некоторым недоумением развел руками. Кепку он мял в руке.

— А работает у вас на автобусе еще шофер?

— Нет, больше никого нет. Я один. Уже три года на этом месте.

Но это был не тот человек, который сваривал детали автобуса около гаража. Это был совсем другой человек — молодой чубатый парень. А тот приземистый, с коротким волосами (так, по крайней мере, выглядели они на висках из-под шапки), гораздо старше. Значит, тот был — Лапин…

С нахмуренным лицом прошел Николай Петрович по пустому холодноватому коридору управления, рассеянно кивнул на прощанье дежурному, вставшему при его появлении у входа. Улицы по-вечернему были оживлены. Шли группами и в одиночку люди. Огни автомобилей стремительно двигались, освещая дорогу, подъезды и стены домов. Под зеркальными окнами ресторана, на проспекте полосы света лежали поперек широкой мостовой. За стеклами кружилась плотная толпа танцующих. Когда дверь отворялась, обрывки музыки выплескивались на улицу.

Гарин решил зайти. Он все думал о своем промахе: он не любил ошибаться. Конечно, он все уже взвесил. На фотографии, переданной из колонии, Лапин выглядел гораздо моложе того приземистого, склонившегося над сварочным аппаратом рабочего, который разговаривал с майором у гаража. Да и лица этого человека майор почти не видел.

Защитный щиток прикрывал лицо, а когда рабочий снял его, нагнулся и поднял на плечо автомобильный скат, он стоял вполоборота, почти спиной к майору. Затем, не спеша, широко расставляя ноги, пошел к заводским воротам.

Вот так оно и было… Фотографию Лапина снимали, когда он сел последний раз — в шестьдесят четвертом, значит, несколько лет назад. Это все правильно. Время может здорово изменить человека. А колония, она, безусловно, не курорт. Безусловно… и все-таки, Николай Петрович, дал ты маху!

Майор заказал ужин. Дома у них сегодня не готовили, потому что жена и дочка ездили в гости к родным и, видимо, только что вернулись.

Высокий, черноглазый, удивительно моложавый, хотя и седой человек показался в дверях ресторана. Он помахал Гарину, проходя мимо его столика.

«Вот и Носов пришел отдохнуть, — подумал майор. — Оказывается, здесь у него много знакомых…»

С директором кирпичного завода здоровались не только посетители. Ему кивали служащие ресторана, подошел один из администраторов и крепко пожал руку.

В шесть часов утра во тьме погруженной в сон квартиры зазвонил телефон. Не поднимаясь, только откинув с груди одеяло, Николай Петрович протянул руку к трубке:

— Да, слушаю!

На другом конце провода послышался голос его начальника. Полковника, видимо, только что подняли с постели.

Даже слышно было, как он, зевнув, что-то вполголоса ответил жене.

— Извини, Николай Петрович, — полковник кашлянул.

— Слушаю, Петр Васильевич…

— Такое, значит, дело… На дороге к аэропорту, не доезжая бетонного моста, убийство… Дежурный только что сообщил — ножом в спину… Я бы хотел, Николай Петрович…

— Все ясно. Одеваюсь…

По улице полз осенний туман, холодный и плотный. Голые деревья едва проступали сквозь молочную пелену. Уже шли машины. Их огни бежали в разные стороны, с каждой минутой огней становилось больше.

Вереница машин скопилась у подъезда к бетонному мосту, повисшему над черной лентой еще не замерзшей реки.

Очевидно, что-то их задерживало.

Впереди, перед мостом, около дорожных знаков временного ограждения, стояли регулировщики и направляли машины в объезд той проезжей части улицы, которую они оберегали. Когда Гарин вылез из служебного «газика», он увидел группу людей и среди них — лейтенанта Никитина, сержанта Ковалева (с его роскошными бакенбардами и усами) и врача с чемоданчиком в руке.

Врач, видимо, уже закончил осмотр. Майор ему первому подал руку:

— Что? Убийство?

Доктор, пожилой человек в старомодном длинном пальто, пожал плечами:

— И да, и нет… Возможно, несчастный случай… Во всяком случае, нож был всажен как раз между лопаток.

— Где нож?

Никитин указал на нож, лежащий на земле рядом с трупом. Майор осторожно взял его за концы рукоятки и лезвия, всмотрелся. Это была финка с заметными зазубринками на конце лезвия.

— Похоже, что ножом открывали консервы… Потом ударили им человека…

Кровь засохла темными пятнами на лезвии.

— Его убили часа четыре назад, — сказал врач. — Но обнаружил его прохожий гораздо позже. Он вынул нож из спины лежащего и убедился, что тот мертв… Вот этот товарищ… — врач указал на мужчину в брезентовой куртке и сапогах.

Майор повернулся к нему:

— Вы что, шли на работу?

— Да. К шести часам. Работаю электриком в аэропорту. Остановка нашего автобуса за мостом. Его я увидел в половине шестого, до этого как раз на часы глянул… Ну, понятно, пройти мимо нельзя. Думаю, выпил лишнее, растолкать надо. Смотрю, а в спине нож… Я нож осторожно вынул. Знаю, как это делают… Но уже поздно.

— Много машин шло по улице в это время?

— Машин не было… Они только сейчас пошли. А так до их приезда (электрик кивнул в сторону Никитина и врача) машин не было.

«Это хорошо, — подумал майор. — Значит, помогут следы покрышек…» Он приказал фотографу заснять труп, затем место происшествия и проезжую часть улицы, — от ближайшего поворота до настила моста. Велел Никитину сделать схему. Ковалев пошел звонить в автоинспекцию.

Пока все процедуры были выполнены, уже рассвело.

Туман поредел. Начал накрапывать осенний дождь.

— Снимайте, снимайте следы протектора, тормозной след — торопил майор.

В свете начинающегося дня можно было лучше рассмотреть убитого. Майор присел перед трупом на корточки.

Вдруг, быстро поднявшись, он торопливо приказал:

— Переверните труп!

В черном пальто, в шляпе, в новых начищенных ботинках, в костюме и рубашке с галстуком перед майором лежал Лапин. Отрешенно-спокойное лицо его было худым и казалось утомленным. Восковые веки прикрывали глаза.

Майору не нужно было еще раз смотреть на лежащую в его бумажнике фотографию. Это был тот самый человек, которого он видел у гаража близ кирпичного завода. Но он был без защитного щитка, прикрывающего часть лица, хорошо выбрит и одет по-другому.

— Документы? — вспомнил майор.

Никитин отрицательно покачал головой:

— Никаких. Вот только это.

Он подал билет на авиарейс до Москвы.

Подошла машина автоинспекции. Из нее вышли трое.

Невысокий худощавый старший лейтенант в очках (это был эксперт-автотехник) протянул майору руку.

— Здравствуйте, Николай Петрович… Кому же здесь больше работы — нам или вам?

— Думаю, что вам… Скорей всего, наезд.

— А нож?

— Маскировка… Вот мы с доктором пришли к одному мнению. Убитого ударили ножом после того, как сбили машиной. Видите повреждения на его теле, одежде?

Старший лейтенант склонился над распростертым телом.

— Возможно и другое, — продолжал он. — Увидев, что пострадавший еще жив, его решили добить и пустили в ход нож… Как вы думаете?

— Может быть, — согласился майор.

Фотограф и Никитин заканчивали фиксирование следов происшествия. Эксперт ГАИ, покачав головой, отошел от трупа и принялся рассматривать следы протектора на дороге.

Гарин стоял безучастно в стороне. Только когда подняли труп и принялись укладывать в автомашину, чтобы отвезти его в морг, майор еще раз приблизился и глянул на убитого.

— Лапин, — сказал он. — Отгулял, значит…

Автотехник кружился на отрезке пути, отделенном временными знаками заграждения от проезжей части дороги.

Он то подходил к тому месту, где лежал труп, то удалялся от него. Казалось, он принюхивается к следам протектора на дороге.

По его указанию работники ГАИ повторяли работу Никитина фотографировали место происшествия.

Никитин ушел далеко вперед. Он надеялся проследить дальнейший путь машины, сбившей Лапина. Судя по рисунку протектора и расстоянию между колесами, это была «Волга». Дойдя до середины моста, он ускорил шаг, перешел мост и почти бегом стал спускаться с откоса дамбы, насыпанной перед мостом.

Что-то он увидел на берегу у самой воды.

— Молодой, зоркий, — думал Гарин, вглядываясь в тонкую фигуру своего помощника.

Автотехпик потянул майора за рукав:

— А вы знаете, Николай Петрович, пожалуй, нет никакого случайного наезда!

— То есть как?

— А просто. Обыкновенное убийство… Позвольте вас на минутку.

Он довел Гарина до угла улицы, от которого начинался поворот к мосту.

— Вот отсюда и до места, где лежал труп, должен быть тормозной след. Не могу его обнаружить!.. Похоже, что человека или совсем не заметили, или сознательно налетели на него с полного хода… А далее видите? Они даже не остановили машину! Следы уходят на мост… Кстати, смотрите, что это?

По мосту быстро, почти бегом, возвращался Никитин. Он был бледен и возбужден. Подошел и, тяжело дыша, протянул майору толстый кусок стекла:

— Осколок фары… Там еще одна смерть! Женщина.

— Женщина?

— Лежит у самой воды. Странно, как это до сих пор ее никто не заметил. Ведь по мосту идут и едут…

— Так ведь только что рассвело… Идемте!

Майор торопливо, не оглядываясь, зашагал через мост.

За ним двинулись остальные.

За мостом, у самой воды, лежала вверх колесами исковерканная легковая машина. А поодаль от нее — неподвижное человеческое тело.

По-видимому, машина съехала с моста, сделала крутой поворот, сорвалась и полетела с дамбы. Первым туда, вниз, устремился старик врач.

Он увидел женщину, мертвую или в глубоком беспамятстве. Ее лицо было в крови и ссадинах, руки и ноги раскинуты — она лежала на спине. Встав коленями в грязь, старый врач взял ее руку и приложился ухом к груди.

Все молча стояли полукругом, ожидая неминуемого заключения о смерти.

По врач неожиданно сказал:

— Она жива… Разбита голова, как будто сломана рука… чуть ниже локтевого сустава… Но сердце явственно бьется.

— Людмила Петровна! — вскричал майор, узнав женщину. — Людмила Петровна, — повторил он тише и повернулся к сержанту Ковалеву: Остановите первую же легковую машину!.. Доктор, приказывайте.

— Что приказывать? В хирургическое отделение и поскорей!

Неожиданно заговорил старший лейтенант ГАИ.

— Эта та самая, о которой сообщил наш дежурный.

— Что еще такое?

— Дежурному позвонили в пять часов утра… Женщина взяла чужую машину… ну, попросила, она имела права на вождение… и поехала в два часа ночи в аэропорт встречать подругу… И не вернулась… Хозяин машины страшно беспокоится.

— Носов?

— Как будто, да… Фамилия его — Носов.

— Понятно.

На какое-то мгновение всем показалось, что картина кровавой катастрофы стала настолько ясной, что не требует дальнейшего выяснения. Женщине дали машину (А почему нет? Она же имеет права на вождение). Она спешила встретить подругу, ехала быстро, а была, видимо, не очень опытным шофером. Или… да и это бывает… ехала после весело проведенного вечера… И вот — результат.

— Рюмка водки или коньяку… кружка пива, — невесело скривил рот старшин лейтенант. — Вот где они у нас сидят! — он похлопал себя по шее.

Все представили, как бешено мчится по ночным улицам «Волга», как сбивает она прохожего и устремляется дальше. Разве мало таких случаев? Из протоколов ГАИ можно составить десятки, сотни томов. Далее — неосторожный поворот руля, потеря контроля над собой — и машина дергается в сторону, наклоняется и летит под откос.

Кто-то думает вслух:

— А дверца могла от удара открыться… Женщину просто выбросило из машины…

— Есть у ней права? — говорит майор. — Посмотрите.

Он закуривает и ходит взад и вперед, словно у себя в кабинете. Легкий дымок сигареты вьется над его головой, медленно тает в воздухе. Майор подходит к женщине, наклоняется, трогает ее легкие светлые волосы. Он оборачивается, услышав короткий гудок подошедшей машины… У берега стоит «скорая помощь», из нее вылезают санитары, вытягивают носилки.

— Осторожней, — командует врач.

— Все это было не так, — говорит майор и, скомкав недокуренную сигарету, бросает ее в воду.

Валентин Михайлович Носов собственноручно писал показания, потом давал дополнительные устные объяснения следователю ГАИ.

За окном, несмотря на то, что стрелки часов подползли к десяти утра, было темновато, мглисто. Низкие плотные тучи почти задевали антенны и трубы на крышах, из туч падал мелкий редкий снежок.

Да, признавался Носов, это его «Волга», купленная всего полгода назад, лежит теперь исковерканная на берегу, под откосом дамбы.

А все виноваты его мягкотелость, бесхарактерность… Пожалел женщину. Ну, увлекался ею немного, не посмел отказать… К тому же она имеет права на вождение машины, окончила курсы… Очень просила. Самолет прилетает в половине третьего утра, нужно было встретить подругу…

— Какую подругу?

— Этого она не сказала… Должна была прилететь подруга.

— Пила она перед рейсом? — спокойным будничным голосом спрашивает следователь.

Такие вопросы он задает каждому, кто сидит перед ним, объясняя причину дорожных происшествий. Задает уже много лет, почти всегда получая отрицательные ответы. А экспертиза тоже почти всегда показывает другое.

Следователь обмакивает в обыкновенную чернильницу обыкновенное перо номер восемьдесят шесть. Он привык писать именно таким старинным приспособлением. Получается быстрей и лучше. Хорошо бы печатать показания на машинке, по машинка на всю автоинспекцию одна.

Носов, однако, не говорит: «Не пила». Наоборот:

— Схватила со стола рюмку коньяку и выпила… Горячилась.

— Почему?

— Что, почему?

— Почему горячилась? — спрашивает следователь, дерзка ручку с пером в воздухе, готовясь писать.

Носов мнется:

— Ну, знаете, личный разговор между мужчиной я женщиной…

— Психанула?

— Вот именно.

Следователь укоризненно качает головой:

— Эх, товарищ Носов, товарищ Носов!.. Разве можно давать машину, если женщина выпила!.. Пожалели, а теперь — вот…

Валентин Михайлович молчит, смотрит в пол перед собой, раза два проводит ладонью по голове, как бы приглаживая густую белую шевелюру.

— Да, — говорит он наконец и поднимает черные, подернутые влагой глаза на следователя, — слаб человек…

Ну, как она?

Следователь молча пожимает плечами и пишет. В дверях показывается широкоплечая фигура Гарина. Он, очевидно, услышал вопрос Носова.

— Умерла, — тихо говорит он, подойдя к столу и машинально перелистывая какое-то лежащее с краю дело. — Умерла… Скончалась во время операции…

* * *

Гале было двенадцать лет, когда отец исчез из однокомнатной квартиры в доме на окраине города.

Мать, словно сжалась после этого, пригнулась. Галка тоже почувствовала, что в жизни не всегда светит солнце.

Стоя в стороне, она часто наблюдала за играющими девчонками и мальчишками и сравнивала себя с ними. У всех у них были отцы, а у нее… В школе она уже не стремилась получать в дневник одни пятерки, ну, в крайнем случае, четверки… Все равно некому их показывать… У мамы невидящий, устремленный в себя взгляд. Молча погладит по голове — и все…

Потом Галка слышала несколько раз ночью, как мама плачет. Однажды увидела ее мутный взгляд, услышала запах водки и испугалась. Начатую поллитровку она нашла в кухне за тумбочкой, положила в мусорное ведро и потихоньку вынесла. Мать не спросила о пропаже.

Потом появился «дядя Володя». На Галку он не смотрел, а если натыкался на нее холодными глазами, то сразу прищуривал их. Взгляд его скользил мимо.

Теперь поллитровки почти каждый день стояли на столе в кухне. Придя из школы, Галка не знала, где приткнуться.

Часто в тесной комнатушке гомонили гости. Табачный дым плыл по квартире.

По праздникам «гуляли» весь день и часть ночи. Мать протягивала стакан дочери:

— Пей, Галя, все равно жизнь один раз бывает! Один раз только живет человек на свете!.. Эх…

«Дядя Володя» работал шофером грузовой машины. Года через два он исчез. Говорили, что его посадили за кражу зерна на вывозке из совхозов к хлебоприемному пункту.

Но мать уже не могла без «знакомых».

Пятнадцати лет Галка ушла жить к подруге. Подруга работала в парикмахерской, она хорошо и умело одевалась, носила красивые прически. Галка тоже училась парикмахерскому делу.

К этому времени она уже давно бросила школу, но хорошо знала марки почти всех вин, отечественных и импортных.

На вечеринках подруга лихо пила коньяк, хотя всем говорила, что, кроме шампанского до «сегодняшнего дня», ничего спиртного в рот не брала. Галка предпочитала не ломаться перед париями. Наравне с ними она пила водку.

Водка ее тоже не утешала. Под конец вечеринки ока почти всегда устраивала скандалы. Ругалась, гнала всех к черту, могла съездить по физиономии, если очень уж к ней приставали.

Она росла неулыбчивой, резкой, очень красивой. Первый раз она полюбила парня, когда познакомилась с Гришкой Сидоренко, электриком с бетонного завода. Но Гришку вскоре «забрали» за драку. Вообще-то Гришка был тихий.

Но на танцах в клубе пьяный наглец дал Галке но физиономии за то, что она не пошла с ним танцевать. Подскочил Гришка. Когда на шум прибежал милиционер, он не знал, куда отправлять пьяного — то ли в вытрезвитель, то ли в «скорую помощь».

Пришлось все-таки везти в «скорую».

А сейчас Галка Витковская опять сидела в кабинете майора Гарина.

Дежурный по управлению видел, как провели высокую девушку с огненными распущенными волосами, как закрылась за ней дверь кабинета майора. Это было в девять часов вечера.

Прошло два часа. Майор выходил и возвращался, прошел к нему лейтенант Никитин, несколько рад стучались в кабинет и потом уходили к себе лаборанты с фотопленками и снимками, вероятно, приносили майору анализы из научно-технического отдела. В своих халатах поверх форменных рубашек и пиджаков лаборанты — молодые мужчины и женщины — походили на каких-то служащих исследовательского института, а не на работников уголовного розыска. Рыжеволосую из кабинета долго не выводили.

Дежурный этому не удивлялся. Он знал, что ее подозревают в убийстве. Но еще не посадили. Значит, подозрение не подтверждается, прокурор не дает санкции. Но отпускать ее так, за здорово живешь, — тоже рисковое дело.

Об этом и разговаривал дежурный со своим приятелем — проводником собаки, который заглянул к нему поболтать о жизни. Проводник возвращался из кино, очень был взволнован кинокартиной и пришел поделиться. Кроме того, он был должен дежурному три рубля, брал на продукты в долг. А сегодня как раз получка и пора рассчитаться.

— Тут вот тоже кино, наверное, у майора, — говорил серьезно дежурный, кивая в глубь коридора, в конце которого была комната Николая Петровича.

Кино не кино, но майору пришлось в этот вечер здорово повозиться.

Долго и терпеливо разговаривал он с рыжеволосой. Он все уже знал про нее, вся ее недлинная бестолковая жизнь лежала у него, как на ладони. Сейчас ему нужно было знать только одно — с кем Витковская ехала в автомашине в тот вечер, когда ее, пьяную, вывел из пивной лейтенант Никитин.

Но Галка говорила, что не помнит.

Она говорила, что не помнит совершенно, кто ее усадил в машину, и была ли эта машина «Волгой» или нет. Она также не помнит, что там делала. Не помнит, потому что была в состоянии сильного опьянения.

— Я крепкая на водку, — пояснила она, — но я водку влила в пиво. Это называется ерш.

— Вот именно, — смущенно подтвердил Никитин, — Это-то ты, оказывается, помнишь… Только сделала ты это не у меня за столиком, а раньше. Я наблюдал. Водку ты взяла в магазине, а пиво заказала в пивной. Села в углу и все смешала. Помнишь?

— Может быть. — безразлично сказала Галка.

Она посмотрела в окно, за которым была уже ночь и всего одна звездочка светилась в прямоугольнике открытой форточки.

— Тебя обвиняют в убийстве, — повторил в пятый раз майор. — Понятно?

Задержанная кивнула. Она не возмущалась, как в первый раз, что майор обращается к ней на «ты». Она только шмыгала распухшим носом и кивала. Она уже выревелась за два часа, вволю наругалась и теперь апатично ждала дальнейшего хода событий.

А майор указывал ей на лист бумаги, на котором темнели отпечатки ее десяти пальцев. Два из этих отпечатков точно совпадали с теми, что были обнаружены на рукоятке финки, вытащенной из спины убитого Лапина.

На финке почти не было отпечатков. Быть может, ее брали рукой, одетой в перчатку. И лишь в одном месте сохранился след двух пальцев. Ни одна дактилоскопическая карта не показала, кому из известных милиции преступников принадлежат отпечатки. В последний момент майор решил взять отпечатки рыжеволосой. Отпечатки совпали. Да, финка была в руках девушки!

Никитина вызвали. Попросив разрешения у майора, он вышел. Майор остался с глазу на глаз с Витковской. Терпеливо ходил он из угла в угол. Галка не могла или не хотела ничего вспомнить. Тогда майор сказал:

— Тебя усадили в «Волгу», потому что именно «Волгу» заметил Никитин. Тебя хотели еще подпоить, и ты согласилась продолжать пьянку. Тебя угощали в машине. Что ты ела?

— Да… я что-то ела… В пивной я пила, но не ела. В машине я не пила, но ела. Я хотела есть…

— Консервы?

В голубых глазах появилось напряжение. Галка хотела вспомнить.

— Консервы, — повторил майор. — Или нет? Если не помнишь, не говори.

Но девушка уже вспомнила:

— Я сама открывала банку… Сама. Потому что он вел машину.

— Кто oн?

— А шут его знает… Да, это были шпроты… Но пить я не стала. Он хотел подловить меня, споить, ну и… вообще… — Галка откровенно посмотрела в лицо майору и усмехнулась.

— Понятно, — кивнул майор. — Этого нам не надо…

— Ничего и не было… вообще… — насмешливо фыркнула девушка. — Старый фраер… Номер ему не прошел, товарищ майор.

— А я и не спрашиваю… Ты нам покажи его лучше. Помнишь ты его?

— Я сто раз говорила — не помню… Не помню лица, не помню… Немолодой — это я помню.

— Ну, хорошо… Тогда — вот… Смотри. Это все владельцы машины «Волга». Они живут в нашем городе. Смотри…

Тебя обвиняют в убийстве. Ясно? Смотри.

Несколько фотографий легли веером на столе.

Галка всмотрелась.

Она указала сразу на двух, дотронувшись до карточек тонким указательным пальцем, на котором блеснуло дешевенькое колечко.

— Кажется… кто-то из этих…

— Ладно… Ты, вроде, устроилась на работу? Перестань пить, возьми себя в руки. Если надо, найдем тебе комнату, чтобы ушла от подруги. Идем…

Майор проводил ее к выходу и сказал дежурному:

— Пропустите!

«Пустой номер, — подумал дежурный, — Пустой номер получился у товарища майора».

И, сделав скорбно-значительное лицо, он пропустил Галку.

* * *

Майор проверял еще одну версию. Точнее, подозрение.

И выехал в ту самую курскую деревню, где по паспортным данным родился Валентин Михайлович Носов.

В эти дни сразу ударил мороз, лед на озере посреди деревни окреп, и ребятам было, где покататься.

Их гомон слышал Николай Петрович каждый раз, проходя мимо озера к домику в переулке. Из этого домика ушел в сорок первом на войну молодой учитель, сын колхозного бригадира Валентин Носов. Жена его, тогда совсем юная преподавательница русского языка и литературы, провожала его на станцию. Через два года они увиделись.

Валентин приезжал на побывку после госпиталя. Затем вновь уехал.

А через полгода вот это…

Маленькая женщина с седыми волосами протянула майору пожелтевший листок бумаги.

«Погиб от руки бандитов…» — читает майор.

— Его убили через четыре месяца после окончания войны, — тихо говорит маленькая женщина. — Как учитель, он демобилизовался одним из первых. Я получила письмо из Польши от его друга. Валентина нашли в лесу накануне его отъезда домой… Напали бандиты…

Майор молча наклонил голову.

Потом он поднял глаза и увидел перед собой в общей тоненькой черной рамке несколько фотографий. Со всех смотрел молодой Валентин Михайлович Носов. Не было никакого высоченного красавца с шапкой черных волос, лихого капитана, участника испанской войны. Был русоволосый худенький паренек, студент педучилища. С курносинкой и легкой простоватой улыбкой, со значками ГТО и БГТО на толстовке. Был лейтенант в гимнастерке с отложным воротником. А на последнем военном снимке он был уже старший лейтенант — в погонах и с орденом Красного Знамени…

Самый лучший снимок был все-таки тот, где он снялся с женой в день их свадьбы. Или, может быть, так показалось майору…

Вечером Гарин уехал из села с попутной машиной.

Через несколько дней он сидел в архиве и листал старое-престарое дело об измене Родине.

Первым документом был рапорт, написанный угловатым резким почерком на листе бумаги, вырванном из конторской книги.

Писал командир саперной роты:

«Двадцать пятого мая 1943 года при отыскании брода через реку Лопань рядовой вверенного мне подразделения Игнатов И. М. обнаружил…»

Оказывается, Игнатов И. М. обнаружил в реке зацепившиеся за корягу две связки. В каждой из связок была каска, автомат, сумка с патронами, сапоги, ремень… Вышеуказанные вещи, как писал командир роты, переданы вышестоящему начальству для изучения.

Изучать тут было особенно нечего. Накануне два человека ушли в ночной дозор и не вернулись. Или их убили, или взяли в плен немцы. Оказалось сами ушли за реку, к немцам. Вещи были опознаны, номера автоматов подсказали фамилии перебежчиков — Лапин и Хрусталев…

Лапина судили вскоре после его возвращения из добровольного плена. А Хрусталев…

Его хотели арестовать в кабинете, на месте работы. Но потом решили этого не делать.

Директор завода обедал в двенадцать дня — иногда в столовой, иногда дома. Николай Петрович решил: «Будем брать дома».

Ему позвонили ровно в полдень.

— Это вы, Бектемиров?

— Так точно, товарищ майор… Он поехал домой…

— Как в институте?

— Сегодня по расписанию его жена Елена Владимировна читает лекции… Дома ее нет.

— Хорошо… Прихватите с собой Ковалева.

Через десять минут он остановил «газик» на углу и стал наблюдать за крайним подъездом девятиэтажного дома.

Дом сейчас не казался громадной молчаливой скалой, как представился он майору в ту ночь, когда был он здесь первый раз тихим и темным осенним вечером.

Вскоре майор увидел, что со стороны автобусной остановки показался тот, кого ему било нужно, и исчез в подъезде.

Вслед за ним Гарин поднялся на четвертый этаж и позвонил. Дверь оказалась незапертой.

— Войдите! — крикнул из глубины квартиры знакомый сильный голос.

Директор завода стоял у письменного стола, просматривал какие-то бумаги. Он только что вошел с улицы. Его ботинки с меховой подкладкой стояли у порога, пальто со следами инея на воротнике висело слева от входа.

— Я к вам…

Что-то дрогнуло в лице хозяина квартиры, но рот, хотя и с трудом, выдавил подобие улыбки. Страх, отчаяние и надежда в течение нескольких секунд отразились в его глазах, в движении губ, подбородка.

— Чем обязан? Садитесь…

Майор положил перед ним ордер на обыск и арест:

— Вот такое, значит, дело… Придется поехать со мной…

Он был доволен, что сумел выбрать такой момент, когда жены директора не было дома. Не любил грустных глаз, слез и рыданий, растерянных лиц женщин, детей, стариков, прощающихся с тем, кого уводили от них на годы. Для них, родных и близких, преступник почти никогда не выступал в своей истинной роли… По долгому опыту своей работы майор это знал.

Седоголовый молча взглянул на ордер. Там была проставлена фамилия Носов, имя Валентин Михайлович.

«Значит, для них я все-таки Носов… Тогда почему же обыск и сразу арест? Нет, они все знают!»

Казалось, отчаяние миновало, энергия и решительность вернулись к нему.

Он быстро открыл ящик письменного стола и опустил туда руку. Но Гарин опередил его. Одним прыжком подскочил он к столу, схватил за плечи седоголового и с силой отбросил в сторону:

— Бросьте дурить, Хрусталев!.. А, кроме того, я не один. Учтите!

Пряча в карман револьвер, который он вынул из стола директора, майор толкнул входную дверь и указал на площадку. Там стояли два сотрудника.

— Входите! — сказал майор, и Ковалев, а за ним маленький Сагит Бектемиров со свежим шрамом, пересекающим лоб и щеку, переступили порог квартиры.

Через час с четвертью все четверо спустились по лестнице. Хрусталев был совершенно спокоен. Когда открылась дверца зарешеченной черной машины, он глянул на сероватое зимнее небо и перевел взгляд на Гарина:

— Вы еще за это ответите, — сказал он.

Майор промолчал.

* * *

Дежурный по управлению видел, как провели в кабинет майора высокого, седого, хорошо одетого человека, как закрылась за ним дверь и три часа не открывалась.

Майору не хотелось ни о чем говорить, все почти было ясно, да и, кроме того, на его плечах уже лежало новое дело, к расследованию которого вчера приступили. А Хрусталев считал, что его дело только начинается, и милиция в нем вряд ли разберется.

Вначале он все отрицал. Но несколько фактов, сообщенных майором, заставили его сдать кое-какие позиции.

Он рассказал свою биографию, рассказал, что всю жизнь мечтал приносить пользу людям.

— Обществу, — поправил он сам себя и кашлянул.

Майор усмехнулся:

— Обществу? Чего же вы вкупе с Лапиным побросали в реку оружие и переплыли к немцам?

Хрусталев сделал скучное лицо:

— Ошибка молодости… Кроме того, есть указ об амнистии дезертирам. И я полагаю…

— Так вы же перешли к фашистам, служили у них, Хрусталев!..

— Тоже есть закон об амнистии. Пятьдесят пятого года.

— Указ Верховного Совета… — спокойно заметил человек, сидящий на табурете в углу, лицом к майору. — Я же говорю — вы ответите…

— Ну, что ж… и отвечу… Отвечу, гражданин Хрусталев! — майор поднялся из-за стола, прошелся из угла о угол и опять сел. — Только расскажите, как вы убили Носова Валентина Михайловича, демобилизованного старшего лейтенанта Советской Армии. А?

— Я не убивал… Нет ли у вас закурить?

— Курите и рассказывайте.

— О чем?

— Как вы убили Носова и присвоили себе его документы.

— Я наткнулся на труп в лесу… Это было в Польше.

Очевидно, офицера убили бандиты… Я только взял его документы… Я вообще не способен на это, гражданин майор.

— На что не способен?

— На убийство.

— А Лапина кто убил? Кто пошел на убийство женщины… Людмилы Петровны? Тоже не вы?

Хрусталев курил. Он молча затягивался и выпускал дым, закашлялся, так как, действительно, был некурящим, Он курил и думал. А покурив, выбросив в урну окурок, вернулся на свой табурет в углу и сел там, скрестив на груди руки.

Вдруг он взорвался:

— Какая чепуха! Бред сумасшедшего!.. Установлено точно, что женщина, мой бывший секретарь, разбилась в результате аварии. При чем тут второе убийство?

Оба замолчали… Майор сидел и ждал продолжения рассказа задержанного. Но задержанный не собирался раскрывать карты. Что там еще у этого кряжистого мужика в его серой папке, лежащей на толстом настольном стекле? Может, ничего серьезного нет там, все одни предположения, туман и обрывки…

Но майор решительно поднялся из-за стола. Кашлянул, одернул китель (сегодня он был в форме), не очень складно сидящий на плотной фигуре (ничего не поделаешь — годы), и подошел к двери, ведущей в соседнюю комнату:

— Смотрите!

Дверь открылась. В глубине соседней комнаты, в кресле, преступник увидел женщину. Ее голова забинтована, рука в гипсе. Большие глаза на тонком бледном лице встретились с налитыми ужасом черными глазами седого:

— Она… жива! — лицо Хрусталева посерело.

Он отвернулся и пристальным взглядом встретил иронический взгляд майора. Майор раскрывает шершавую папку. Поверх подшитых документов, поблескивая, лежит финка.

— Та самая, — говорит майор, — которой вы добили Лапина, когда вернулись к нему, после того, как сбросили с откоса машину с женщиной. В этот вечер вы, решили расправиться с обоими. Лапин узнал вас, когда по делам вы приезжали в зону, где работали заключенные. Это толкнуло его на побег. Явившись к вам, на завод, он потребовал помощи — одежду, деньги, документы, укрытие. Во время вашего разговора вы увидели в окно кабинета, что на завод идет милиция, то есть я и участковый. Лапин знал, что его ищут. Уйти ему было уже поздно — в коридоре он мог столкнуться с нами. Вы выпустили его через окно… Потом вы его укрыли, достали ему одежду, билет до Москвы. Договорились, что он должен вас ждать около бетонного моста в два часа ночи, так как у вас в этот вечер в доме возлюбленная. Проводив ее, вы подъедете к мосту и возьмете Ланина, подбросите в аэропорт. У вас, действительно, в этот вечер была Людмила Петровна. Она предлагала вам во всем признаться, так как случайно услышала ваш разговор с Лапиным тогда, в кабинете. Вы ей обещали явиться к нам с повинной.

Затем вы повезли ее домой. Но неожиданно свернули к мосту, сбили ожидавшего вас человека. Переехали мост, замедлили ход машины, выпрыгнули и толкнули автомобиль с женщиной под откос… Все было кончено… Оставалось одно: проверить убит ли Лапин. Оказалось, что он еще жив. А вдруг выкарабкается? Из машины вы захватили финский нож. Он попался вам на глаза, быть может, случайно. Несколько дней назад его держала в руках рыжеволосая девчонка, которую вы везли… Она вскрыла банку консервов, потом бросила нож, нож упал под сиденье…

И вот вы увидели его, взяли и выпрыгнули из машины…

Да, Лапин был жив, только тяжело изувечен. Тем лучше, решили вы. Пусть думают, что его убили бандиты, пьяные хулиганы. Удар в спину — и раненый перестал дышать…

Седоголовый все так же пристально смотрел на майора, Только на мгновение покосился он в сторону, туда, где на кресле сидела женщина. Но дверь уже была закрыта, Людмилы Петровны он не увидел.

А когда его увели, Николай Петрович Гарин еще долго сидел в своем кабинете. Курил. Думал. Потом взял со стола авторучку, придвинул к себе папку с делом Хрусталева.

С. АСКИНАДЗЕ.

СЛУЖБА ДНЕМ И НОЧЬЮ…

Дежурный в Михайловском отделении милиции в меру приветлив и строг. Провожает меня в кабинет начальника — капитана Екибаева, которому я сразу же говорю о цели приезда:

— Хотелось бы познакомиться с одним из участковых, с таким, как Аинскин. Есть такие у вас?

Капитан смеется, в глазах лукавинки.

— Как Анискин? А что? Если требуется — подберем! — Опять смеется. Наверное, вспоминает фильм.

Часто звонит телефон: то из какой-то автобазы просят провести беседу, то из райисполкома сообщают время заседания комиссии по делам несовершеннолетних, то мать неизвестного Орантая просит устроить сына на работу. Хамза Екибаеаич отвечает почти однообразно:

— Хороню, постараюсь.

Не удерживаюсь, спрашиваю:

— Вы все просьбы удовлетворяете?

— Стараюсь, — снова улыбается капитан. — Как парню, например, не помочь. Сам таким был.

— Давно в органах?

— Порядком — будто всю жизнь милиционер.

После службы в рядах Советской Армии Хамза Екибаевич пришел на шахту. Я смотрю на его руки, которые спокойно лежат на столе. Та работа оставила на них свой след, сделала их крепкими.

Товарищи его любили: «Хамза наш, шахтерский». И ему шахтерская работа нравилась, но была и мечта-стать юристом. Случаи вскоре представился: вызвали в райком комсомола, предложили работать в милиции.

— Вот так и начинал, — неторопливо говорит Екибаев, — сначала рядовым милиционером, затем участковым. Заочно окончил юрфак. Пожалуй, вкус службы почувствовал, стая участковым. Правильно говорят, что это самый главный человек в милиции: он и оперативник, и нянька, если так можно сказать, и воспитатель молодежи, и советчик, первый и строгий судья. Как он поведет себя с людьми, так к нему и будут относиться на участке. Допустил панибратство — беда, перегнул палку — тоже беда, не откликнулся на горе еще хуже. Стало быть, нет у тебя помощников, а это значит, не уважает население. Без уважения в этой должности не работать.

— Так, наверное, Хамза Екибаевнч, вы и есть тот Анискин, которого я ищу?

— Нет, не тот… Если хотите настоящего, так это капитан милиции Кульмагамбетов, заслуженный участковый республики. Он многих обучил, в том числе и меня: как подойти к тому или иному делу, как работать с людьми.

Сейчас ему семьдесят лет.

Удивленно смотрю.

— Да, в этом возрасте трудно обеспечить порядок на таком большом участке, как у Асана Кульмагамбетовича. А тем не менее у него порядок. Сначала, как говорится, человек работает на свои авторитет, а потом авторитет на человека. Трудно, конечно… А еще труднее расставаться со своей работой. И — хотя на пенсию уходить почетно, душа-то у аксакала болит-полвека отдал службе.

По секрету: проводы ему готовит весь район, вся общественность. И на пенсии душа его беспокойная отдыхать хозяину своему не даст — первым нашим помощником будет.

Капитан милиции снимает телефонную трубку:

— Асан Кульмагамбетович, здравствуй, дорогой… Дома? Вот хорошо. Вечерком хотим заехать к тебе в гости.

С кем? Узнаешь. Апай дома? Хорошо.

Дом участкового просторный и уютный. На старика Асан Кульмагамбетович не похож. Очень подвижный, худощавый, среднего роста. Голова ясная, разговор быстрый.

В общем, располагает к себе сразу, беседа с ним идет легко.

Смотрят на меня с любопытством не только он, но и жена.

Разговор начинается за чаем. Ведет его аксакал неторопливо, вспоминая далекие и близкие примеры из своей многотрудной практики. Случаи просты и даже не героичны, но во всем чувствуется беспокойный и заботливый характер человека, преданного долгу и своим обязанностям.

— Иногда бывает уж очень трудно вникнуть в суть дела. И неудобным многое кажется, и ненужным. Но только «е для участкового. Меня почти все касается.

Идет, скажем, девушка лет шестнадцати, глаза подведены, как черные стрелы, на голове вавилонская башня. Ну что же, красивой хочет быть… А в школу, гляжу, второй день не ходит. Идет моя красавица, портфелем помахивает и… опять от школы. Я догоняю, спрашиваю: «Куда, девушка, направилась, вроде бы дорогу перепутала». Она посмотрела на меня так свысока и говорит: «Идешь, дядя, иди»…

Я придержал ее за локоток. А она вырвалась и зло в мою сторону: «Преступников лови, дядя». И ушла. А меня задело. Ведь в молодости в педагогическом институте учился, учителем хотел быть…

— Так обидно стало — племянники такого не позволяли.

Только обиду держать долго нам, милиционерам, не положено. Вникнуть нужно. Я так думаю; если учителю нагрубил ученик, а тот обиделся и перестал на него внимание обращать, вроде он для него не существует вовсе. Мальчишка уже и забыл и рад бы к учителю сердцем повернуться, а тот все помнит. Уж и па два года парень вырос, а учитель все помнит. А толку-то? Я так понимаю: зло ведь дорожку к добру не проложит никогда.

— Ну ладно, думаю, докопаюсь я до причины. Лень тебя просто обуяла пли компания' нашлась. Думаю, зайду вечерком к ней домой, потолкую с родителями, а пока в школу схожу. Прихожу в школу, прямо к директору. Поздоровались. Он приглашает: «Проходи, Кульмагамбетович.

Что стряслось?!» спрашивает. Я ему обрисовал девчонку, рассказал, как она со мной, стариком, разговор вела. Тогда директор позвал Марию Степановну — это классного руководителя 9 «А», значит. Вошла она, и выяснилось, чго красавица моя в школу несколько дней не ходит. «Отпетая, никудышняя девчонка, скорее бы избавиться, класс тянет назад», — это по словам Марии Степановны. А я опять ду* маю: вникнуть нужно в суть, в причину.

— Это ты про кого говоришь? Про Татьяну, что ли, — не выдерживает хозяйка.

— Про нее, а про кого же еще, — И, обращаясь к нам, добавляет:

— Вот и жена помогала воспитывать.

В одиннадцать часов вечера иду по своему участку — имею обыкновение прогуливаться в сумерках, — слышу шепот на завалинке. Прислушался — голос знакомый вроде: «Знаешь что, Стриженый! Не хочу-сам добывал, сам и прячь, понял?» Вроде голос Татьяны. Голос парня хрипловатый, незнакомый. Я ведь своих узнаю сразу. Парень отвечает: «Пять красненьких, Рыжая, заработаешь. Ты же девка — молоток». Девчонка молчит.

Слушаю дальше. «Ну, девочки, любовь кончена, смотри…» Парень поднял с земли белый сверток и пошел прочь…

Я смотрю в лицо участкового, пытаюсь по его выражению отгадать конец этой истории. Кульмагамбетович не торопится. Он с наслаждением потягивает чай, угощает нас домашними лепешками и только потом, будто не обращая внимания на мой вопрос, продолжает рассказывать.

— Подхожу к девчонке, посветил фонариком. Смотрю, по щекам черные ручейки от самых ресниц бегут, а она растирает их кулачками. Я даже растерялся. «Ты чего сидишь одна так поздно? — спрашиваю. Она молчит и дрожит. Хотел домой ее проводить — не пошла. Вот и привел тогда Татьяну к нам. Жена ее чаем напоила, потом спать вместе улеглись. Я уж донимать расспросами не стал, на завтра отложил. Все думал — почему девушка домой к себе идти не захотела, неужели и там, как в школе, скорее избавиться от нее хотят, или другое что? Всякие мысли лезли: пария, думаю, найдем, небольшая хитрость-на то мы и милиция, а вот как с девчонкой быть, ума не приложу.

С девчонками дел как-то не имел… Жена в ту ночь «от Татьяны узнала, что та без матери растет давно (мать где-то в другом городе и не вспоминает дочь), и что отец все новых жен приводит и требует их уважать. Как учится девчонка, отцу невдомек, а если вечером она задержится, не впускает в дом. В школу девчонка не ходит, потому что не любят ее там, считают испорченной, а чем она испорченная — разве что глаза подводит так это все делают, хочется быть красивой.

И вообще мечтает Татьяна получить паспорт и уехать ни КАМАЗ, пожить по-человечески на свободе. Деньги еще нужны, чтобы до стройки добраться. Эти деньги и обещал помочь заработать парень тот, Стриженый. Только ворованное прятать она не будет, честно хочет заработать. Вот какие дела. А мы ей с женой и постарались помочь.

— А на КАМАЗ поехала? — спрашиваю я.

— Зачем КАМАЗ? Что у пас дело по душе найти трудно? Магнитка наша знаменитая в Темиртау. Татьяна там и работает. Вчера в гостях была, вместе стряпали. Хотите фотографию посмотреть? — предлагает жена участкового.

Хозяйка подходит к комоду, достает из альбома фотографию. Улыбчивое девичье лицо, вздернутый носик, умело подведенные, чуть раскосые глаза. На свитере комсомольский значок. Фотография подписана. «Доброе не забывается. Татьяна Первунова».

Хамза Екибаевич протягивает руку к приемнику, комната наполняется музыкой. Кажется, что мы беззаботно сидим у реки, шелестят листья, ясное летнее небо, и нет за окном серых набухающих туч, подталкивающих друг друга и напоминающих об осени. Я думаю о Татьяне. Девушке повезло, она встретила, возможно, в самый критический момент своей жизни, двух умных и добрых людей, которые стали ее настоящими друзьями и помогли выбрать дорогу, Ту дорогу, которая сделала ее счастливой.

Павла Степановича Кедова в Михайловке знали давно.

Сначала бравым парнем, играющим в духовом оркестре.

Тогда он только что закончил профессионально-техническое училище и получил специальность строителя. Каждое утро 'мать Павла — Елизавета Карповиа провожала сына до калитки. Отойдя несколько шагов от дома, парень оборачивался, улыбался матери, а она провожала его глазами до тех пор, пока он не скрывался за поворотом. Если выйти участковому на крыльцо двор соседки, как на ладони. Может быть, поэтому Асан Кульмагамбетович был невольным свидетелем всех жизненных перипетий этой семьи.

Участковому нравилась приветливость парня, его уважительность.

Он наблюдал, как на глазах мужал Павел, становился степеннее и в ласках своих к матери более сдержан. Но… все позже стал возвращаться домой парень. Иногда, задерживаясь дома, Асан Кульмагамбетович видел, как Елизавета Карповна сидит на крылечке, как не уходит до тех пор, пока не встретит сына. А еще через некоторое время заметил участковый грусть в глазах соседки, и показалось ему однажды, что хотела поговорить она с ним, но не решилась.

Зато Павла капитан стал видеть все реже и реже. Когда же встречались, вместо приветствия: «Здравствуйте, дядя Асан!» Павел сквозь зубы цедил «Здравствуйте» и отворачивался.

Как-то обходя вечером свой участок, Асан Кальмагамбетович заглянул в клуб. Были танцы. Решил: «Дождусь перерыва, поговорю с Павлом, расспрошу о работе, о матери».

В танцевальном зале участковый сразу отыскал его глазами. В сером костюме, белоснежной рубашке, оттеняющей черноглазое лицо, он стоял справа от сцены, окруженный рослыми парнями. У оркестрантов был перерыв, и парочки кружились под радиолу. Павел что-то доказывал, размахивая рукой. Его товарищи внимательно слушали, громко смеялись. Потом Павел и еще один отделились от музыкантов и, вальсируя, стали пробираться в другой конец зала.

Подойдя к двум девушкам, парни галантно раскланялись, приглашая их танцевать. Та, которая была чуть-чуть повыше своей подружки, доверчиво положила руку на плечо товарища Павла, и они влились в толпу танцующих.

Партнерша Павла не хотела танцевать. Она взяла его под руку и повела к выходу. Участковый заметил, как изменилось лицо парня, стало безвольным и послушным.

Так и не удалось в тот вечер Асаиу Кульмагамбетовичу поговорить с Павлом. Елизавета Карповна тем временем уехала в отпуск на Урал. Возможно, и не узнал бы ничего участковый, если бы как-то утром не увидел, как вошли во двор соседей двое мужчин и та самая девчонка, которая увела тогда Павла с танцев.

«То-то при матери я этих ребят здесь не видел», — подумал участковый.

Один из гостей все время крутил пальцем, на котором позванивала связка ключей; у второго из авоськи выглядывали две бутылки и несколько свертков. Девушка влезла на завалинку, заглянула в окно и свистнула три раза.

«Куда это они его зовут? — прикидывал капитан милиции. — Ведь не воскресенье же сегодня».

Застегивая ворот летней рубашки, выбежал Павел. Подморгнул весело девушке, и все они скрылись за поворотом дороги, а потом послышался шум отъезжающей машины.

Вечером в окнах соседнего дома долго не было света. А в два часа ночи чуткий сон участкового нарушил подъехавший «газик». Выглянув в окно, он увидел, как двое подвыпивших мужчин вытащили из машины вдребезги пьяного Павла и почти волоком потащили его к крыльцу. Один из приятелей стащил с Павла пиджак и подложил ему под голову.

Оставив Павла, мужчины заспешили к машине и тут же уехали. Попробовав разбудить парня и убедившись, что из этой затеи ничегошеньки не получится, Асан Кульмагамбетович, подхватив тяжелое тело, втащил его в комнату, уложил на диван. Затем снял с парня туфли и для верности, чтобы тот не упал на пол, подложил под его бок свернутое в несколько раз одеяло.

Участковый как-то очень давно заходил к соседке по делу. Сейчас уже Асан Кульмагамбетович не помнил, по какому. Тогда ему бросилась в глаза фотография на стене: красивый молодой человек с маленькими усиками в форме мичмана и молодая женщина с копной пышных волос, с выразительными, чуть прищуренными глазами. Елизавета Карловна, перехватив взгляд участкового, сказала: «Я с мужем в первый год замужества». Асан Кульмагамбетович поинтересовался, где же отец Павла, на что хозяйка уклончиво ответила: «Нету его».

Сейчас, глядя на спящего Павла, участковый невольно вспомнил и фотографию, отметив про себя, что Павел — вылитый отец, и тот разговор с Елизаветой Карловной, который так и не был закончен. Видно, не все ладно в жизни этой женщины.

… Начальник строительного управления недоуменно вскинул брови, когда капитан милиции стал рассказывать ему о Кедове.

— «Ладно, разберемся, поручу профсоюзной организации, — пообещал начальник.

В клубе, где Павел играл в оркестре, руководитель пренебрежительно вымолвил: «Выгнали мы его, прогульщик Кедов».

И снова запел участковый с Павлом разговор о его жизни. Чтобы отвязаться, Павел буркнул: «Исправлюсь, товарищ участковый». Но это были только слова.

С того дня, когда Папла в бессознательном состоянии доставили домой, прошел год. За это время Елизавета Карповна несколько раз, рыдая, прибегала к участковому:

«Кульмагамбетович, пойдем, успокой Павлика, опять буянит». Участковый шел. Павел встречал их в дверях и кричал:

«Отец был алкоголиком, и я наследственный алкоголик. Выгнала отца, и меня гони». Мать увещевала сына: «Да кто тебе сказал, что отец алкоголиком был? Не было этого! Погиб твой отец во время шторма».

— Знаем мы этот шторм в рюмке. — И Павел, покачиваясь, напирал на участкового: — Я порядок не нарушаю, товарищ, милиционер, не нарушаю, за правду стою.

— О господи, да что это случилось, как было все хорошо, ладно. Помоги, Кульмагамбетыч! Христа ради, ведь один у меня сын-то! Отцом все попрекает. Не был отец его алкоголиком; бросил он меня, ушел к другой, когда Павлику и трех годков не было. Сначала деньги посылал, а потом и этого не стал делать. Одна тянулась, только к хорошему приучала, а подишь ты, беда пришла! Сыну сказала — погиб его отец. Кульмагамбетыч, с работы Павла выгнали — вот уже неделя, как пьет.

С тяжелым сердцем ушел от соседей участковый, тверда решив помочь этой семье.

«Нужно найти отца Павла, написать ему, потребовать участия в судьбе, сына. И дружков в стороне оставлять нельзя».

Через месяц Асаи Кульмагамбетович пригласил к себе с кабинет Павла. Павел вошел, послушно сел напротив участкового, готовясь выслушать очередную «проповедь».

Но «проповеди» не было — участковый достал из ящика письменного стола письмо и протянул Кедову:

— На, читай.

Павел удивленно взял конверт с надписью: «Караганда, Михайловское отделение милиции, участковому Кульмагамбетову А. К.».

— Так это же Вам?

— Ничего, ничего, читай.

«Уважаемый товарищ капитан милиции, — прочитал Павел, — я вам глубоко признателен за письмо и заботу, которую вы проявляете о сыне и моей бывшей жене Лизе.

Двадцать лет не видел их. Вы пишите, что кто-то сказал Павлу, что я алкоголик и его участь идти по моим стопам.

Я никогда не пил и не пью сейчас, но это не оправдывает меня по отношению к ним обоим я подлец, и нет мне прошения. Передайте Павлу, что его мать самая умная и прекрасная женщина на свете. Сейчас, когда моя жизнь почти прожита, я все больше и больше преклоняюсь перед Елизавсчой Карловной. Пусть мой сын, если он позволит мне так называть его, не повторит в жизни ошибок отца. Я живу один, работаю на заводе электротехником. Вас очень прошу, Асан Кульмагамбетович, поговорите с Елизаветой Карповной и Павлом — пусть они мне разрешат приехать к ним в отпуск.

С уважением Г. Кедов».

Капитан наблюдал за выражением лица Кедова-младшего: удивление, саркастическая улыбка, грусть. Волнение парня выдавали его руки. То он их прятал за спину, то складывал на коленях.

Долго в этот день пробыл в кабинете участкового Павел.

Рассказал, как начал выпивать сначала в перерывах между танцами, а потом и вечерами в ресторане, куда тащила его чуть ли не каждый день Лена, та самая девушка, которая увела его тогда на глазах у Асана Кульмагамбетовича. Начались прогулы на работе. Как-то вечером Лена пожаловалась своему дружку, что у всех ее подружек есть красивые перстни, а у нее нет. Тогда-то Павел и стащил у матери ее единственный перстенек, подаренный отцом.

Участковый не прерывал рассказ Павла — пусть выговорится парень. Это, возможно, начало его спасения; главное, чтобы он понял, до чего докатился.

Когда, прощаясь с Кедовым, Асан Кульмлгамбегович предложил ему лечиться от алкоголизма, Кедов согласился…

Эта история, рассказанная нам Асаном Кульмагамбетовцчем, была связана не только с судьбой Павла Кедова.

Павел работает, снова играет в духовом оркестре. Елизавета Карловна не обращается больше с просьбой к соседу утихомирить сына. Но она прекрасно понимает, какую роль в их жизни сыграл капитан милиции Кульмагамбетов.

Участковый не забыл о Павле и в те дни, когда, выйдя из больницы, он должен был вновь завоевать доверие товарищей по работе. Асан Кульмагамбетович убедил начальника строительного управления принять Кедова на прежнее место. Не оставил без внимания участковый бывших собутыльников Павла, которых, по его настоянию, строго осудил товарищеский суд.

— Вы думаете, у аксакала больше свободного времени, чем, скажем, у начальника СМУ или руководителя духового оркестра? — напоминает о себе капитан Екибаев. — А ведь эти товарищи вовремя не поддержали Павла, отделались тем, что выгнали его: один с работы, другой — из оркестра.

Нехорошо получается, когда милиции непомогают бороться за человека.

— Но ведь бывает, что и здорово помогают, — возражаю я.

Капитан соглашается:

— Конечно, да еще как помогают. Помнишь, Кульмагамбетыч, как матерых скрутили?

Николаи Осипов торопливо шагал по привокзальной площади, стараясь не думать о колонии, где прошли пять последних лет его жизни. Засунув поглубже зябнувшие руки в карманы куртки, он прислушивался к тоскливому завыванию ветра в проводах, осторожно обходил сугробики снега на дороге, и мысли его, в такт шагам, текли плавно и спокойно.

— Ну, вот и все. Шабаш. Наконец-то и я могу стать человеком. Настоящим. Если захочу, конечно. Ну, а почему на хотеть? Разве лучше жить по-волчьи? Да, я был вором.

Так все сложилось. Попробовал раз, другой, а потом уже от дружков не уйти, в один узел осе завязалось. Характера не хватило. Тряпка, а не мужик, да… другой бы смог «завязать» сразу, а я вот не сумел и влип на 5 лет. Случайный вор… Ну и ересь! Как это случайный? Все правильно.

И срок дали но заслугам. Да что сейчас вспоминать об этом, все уже в зоне передумано, осмыслено. Вот найти бы хорошую девчонку, чтобы поняла меня. Жениться. Пусть ребятишки будут. С работы приду, лягу на тахту отдыхать, а они на меня навалятся, сказку потребуют рассказать.

Хорошо! Жена на кухне гремит посудой. О какой другой жизни можно еще мечтать? Так должно у меня быть. Так и будет!

Рядом заскрипели тормоза. Из кабины «газика» выглянул шофер, молодой парень, улыбка со весь рот:

— Эй, куда топаешь? Подвезти?

— Подвези. — Николай сплюнул в сторону. — Только куда ехать, не знаю.

Так случайно познакомились два парня, бывший преступник, который ненавидел свою прежнюю воровскую жизнь, и веселый шофер Алексей.

В прошлом году Алексей стал членом добровольной народной дружины. Он был хорошо знаком с начальником отделения милиции капитаном Екибаевым и участковым Кульмагамбетовым.

После ночи, которую Николай провел у своего нового приятеля, они вместе отправились к Хамзе Екибаевичу.

Расспросив обо всем парня, пригласил к себе участкового и попросил, чтобы тот помог Осипову устроиться на работу и получить место в общежитии. На прощание начальник сказал: «Желаю успеха. Если чти вдруг будет не так, или, возможно, кто из «старых» приставать начнет, приходи — поможем».

Осипову понравилось в Михаиловке, на работе относились хорошо, ценили в нем отличного специалиста. Иногда наведывался к нему в гости капитан Кульмагамбетов. Посидит, поговорит о жизни и уйдет.

Николаи понимал, что участковый наблюдает за ним, проверяет, как жизнь он свою строит, но не обижался:

«Нужно, значит, пусть, проверяет». Ему даже нравился старик рассудительный, в душу не лезет по пустякам.

Шло время. Николаи женился, получил квартиру, и прошлое казалось ему теперь кошмарным сном. Будущее не волновало: все устроилось. Порядок. Часто забегал к нему «на огонек» Лешка. Он работал на такси, по-прежнему балагурил с пассажирами и считал себя прирожденным таксистом; поболтать было его слабостью.

Друзья играли в шахматы, смотрели репортажи о футбольных матчах…

Март в Караганде уже и не зимний, но и не весен!1;ш месяц. Дуют пронзительные ветры. Капитан Екибаев, кутаясь в плащ и прикрывая перчаткой лицо от попадающих в глаза колючих льдинок, прибавляет шаг: в девять ноль-ноль оперативное совещание у начальника райотдела. Он любит эти совещания — они проходят четко, главное, оперативно, без лишних слов. Дело есть дело.

У отделения милиции его ждала машина, около которой капитан Кульмагамбетов разговаривал с шофером.

— Что, Кульмагамбетыч, ко мне?

— Да вот, значит, какое дело. Я вчера в райчтделе был, слышал, ориентировка пришла о розыске преступников. Чувствую, что не минует нас это дело. Ой, как чувствую.

— Ну, что же, будем внимательны. Не впервой ведь нам. Верно?

В райотделе после оперативного совещания капитан Екибаев ознакомился с ориентировкой: трое особо опасных преступников совершили ограбление нескольких сберегательных касс в Ташкенте. Возможно их появление в Караганде…

* * *

Алексей Сырцов подогнал новенькую «Волгу» к железнодорожному вокзалу. Не успел он рассчитаться с пассажирами, как к нему подошли два парня и попросили подвезти в город.

— Давай, вези не спеша, а мы подумаем.

Парни уселись па заднем сиденье, закурили.

— Ну, трогай, что ли, — сказал парень. — Чего нас разглядываешь? Мы не Магомаевы, а работяги с Якутии.

Золотишко там добываем. Законный отпуск получили — на полгода. Отдыхать будем. Гулять. Эх-ма, — парень, расправив плечи, усмехнулся, — соскучились мы по ци-вя-лиза-ции. Понял?

— Понял, — ответил Алексей, — поехали.

Он тронул машину с места и не заметил, как за ними поехала еще одна машина, в которой сидел человек со шрамом на лбу.

Алексей вел такси на малой скорости, болтал со своими пассажирами, «отводил душу», — как он говорил. Парни ему нравились. Рассказывали о своем житье-бытье на золотых приисках. Хвалились, что заработали много денег и теперь гулять будут «на всю железку». Приглашали и его. Вдруг один из парней сказал:

— Слушай, Леха, ты молоток парень, я тебе зеленую брошу, только устрой нас где-нибудь переночевать. А может быть, у тебя можно?

— Да что вы, я бы с удовольствием, но у меня комнатенка, одному повернуться негде, а вас двое. Просто не знаю, как и быть.

— Может, кто из твоих корешей приютит?

— Да кто же может, — Алексей наморщил лоб, — дайте подумаю. У Володьки нельзя. Яшка в отпуске. Да, вот вспомнил. У Кольки две комнаты. Жена отличная. Только живет он в Михайловке, это не в центре, далековато будет, но место спокойное.

— Далековато, говоришь, — улыбнулся один из парней, — место спокойное? Ну, нам само то, что оно спокойное. Мы шума не любим. Привыкли к тишине. А как говорят: тише едешь — дальше будешь от того места, куда…

— Ну, лады, — перебил второй, — поехали.

Семья Николая Осипова уже собиралась ложиться спать, когда раздался звонок. Жена Николая, Зина, пошла открывать и ввела в комнату Алексея с двумя незнакомыми парнями.

— Вот, Коля, какое дело, — смущенно начал Алексей, — ребята приехали из Якутии, я возил их по городу, а переночевать им негде, они очень просили меня, я я решил привезти их к тебе. Ты, наверное, не откажешь нм, а?

Николай немного подумал, потом обратился к жене:

— Зинок, как ты смотришь на это? Поможем ребятам?

Выручим?

— Ну что ж, в чужом городе…

В это время распахнулась дверь и на пороге появился еще один со шрамом на лбу.

— Что же это вы, дорогие хозяева, — начал он и осекся, во все глаза смотря на Николая, — Колун, ты?

— Меченый! — скорее выдохнул, чем сказал, Николай.

— Ха, вот встреча, ты смотри, — развел руками Меченый. — Ну и ну. Ты что, завязал?

Николай заставил себя улыбнуться и небрежно бросил:

— Что же вы стоите. Располагайтесь. Вот на тахту садитесь. Сейчас сообразим чего-нибудь. Голодны, небось?

— Зина!

Зина стояла, опустив руки, откинув голову назад. Но ее щекам текли слезы. Она хотя и знала о прошлом Николая, но никогда даже предположить не могла, что это может повториться снова.

— Зина, ну что же ты, давай готовь на стол. Да, выпить есть у нас? Нет. Сбегай в магазин. Хотя да, он уже закрыт.

Ну что же. Есть, говорят, какая-то бабка, торгует, по пятерке за бутылку берет. Лешка, знаешь, где она живет?

Алексей стоял и качал головой, но нельзя было понять, то ли он знает, то ли нет.

— Да что вы в самом деле, как мешком из-за угла ударенные, а ну живо за полбанкой! Лешка, у тебя машина.

Найдете. Идите, да быстро. Кому говорю?

Зина с Алексеем пошли к двери.

Зина шла, еле волоча ноги, ничего не слыша и не понимая. Взяла сумку и вышла из комнаты. Хлопнула входная дверь…

— Да, черт. Деньги-то не взяла, вот дура. Сейчас я, ребята, мигом догоню, пока нe уехали.

Николай схватил пиджак, вынул из бокового кармана деньги и бросился на лестницу.

Догнав Лешку и Зину, он зашептал:

— Дуйте к Кульмагамбетычу, скажите, что три преступника у меня, пусть берут ночью, дверь будет открыта.

Все это он не сказал, а выдохнул, повернулся, и обратно в квартиру.

— А ты ничего живешь, — заметил как бы невзначай Меченый. — На заработки обставился али как?

— Ну, на заработки… — с иронией протянул Николай. — Клюем помаленьку.

— Эй, Чехол, — обратился Меченый к одному из парией, — принеси чемодан, я его у входа оставил. Поставь вот в этот угол.

Тот вышел и вернулся с большим чемоданом. Молча поставил в угол.

— Слушай, Колун, — продолжал Меченый, — мы вот «скачок» совершили в Ташкенте, теперь хотим здесь, в Караганде. Какое-нибудь почтовое отделение, а? А то на сберкассы уже нацелили лягавых. Не взять. Знаешь что-нибудь подходящее, а?

— Да как так сразу, — протянул Николай, — кабы заранее, а так…

К дому подъехала машина. Хлопнула дверца. Меченый насторожился, сунул руку в карман, там что-то щелкнуло.

Николай понял: взвел курок нагана. Бандит встал, вышел на середину комнаты, глядя на входную дверь. Вошли Зина и Алексей, неся сумку, из которой виднелись горлышки бутылок.

— А вот и мы, — Зина улыбнулась и как ни в чем не бывало затараторила: — Вот пришлось поездить!

Меченый бросил быстрый и внимательный взгляд на Алексея. Потом обратился к хозяину:

— А ну, Николаи, выдь-ка со мною…

Они вышли из комнаты и в узком коридорчике Меченый, внимательно посмотрев в глаза Николаю, медленно, с расстановкой спросил:

— А этот… фраер…. не того?

— Ну, что ты, — возмутился Николай, — да я за него ручаюсь.

— Добро. Пошли.

В комнате Зина уже расставляла закуски.

— Коля, — обратилась она к мужу, — там на холодильнике банки со шпротами, открой, пожалуйста.

Николай вышел на кухню, туда же через некоторое время забежала Зина, забрала банки, шепнула:

— Порядок. Приедут ночью. В три часа. Если бандюги будут спать, положи на открытую форточку полотенце.

Если не лягут, оставь на кухне свет.

Николай вышел в комнату:

— Ну, что же, дорогие гости, — посмотрел на часы, — одиннадцать часов, пора начинать, да и животы у вас, небось, подвело?..

А ночью группа захвата неслышно вошла в квартиру.

Правда, Меченый, хотя и выпил много, спал чутко. Услышав шорох, он сунул руку под подушку, выхватил наган, но тут на него навалился Николай. Капитан Екибаев вышиб наган из рук бандита. Меченого связали и оставили лежать на кровати. В это время Асай Кульмагамбетович «будил» на полу Таракана. Хотя и семьдесят лет участковому, но в ловкости молодому не уступит. Третий бандит — Чехол — так и не успел понять, что происходит, но проснись он раньше, беда могла быть: рядом с ним в чемодане лежал обрез.

Когда все было кончено, включили свет.

Налитыми кровью глазами смотрел на Николая Меченый и злобно шипел, задыхаясь от злобы:

— Как же ты, гад?! В законе ведь был?!!

Николай задумчиво и спокойно посмотрел на жену и ответил:

— Закон для меня теперь один — советский…

* * *

Часы в комнате участкового бьют одиннадцать раз. Мы уже явно засиделись, а мне, журналисту, неудобно вдвойне: и перед хозяевами за долгие расспросы, и перед Екибаевым, которому еще нужно заехать в отделение.

А семидесятилетний участковый так же бодр и приветлив, как и в начале беседы. И я по-хорошему завидую его оптимизму, мудрости и душевному беспокойству за судьбы простых людей.

Т. СОКОЛОВА, капитан милиции.

В ПУРГУ

Метели в Центральном Казахстане не диво. Не диво и зимние заносы на дорогах. Но такого заноса, какой случился накануне праздника Восьмого марта, старожилы села Карбушевки давно не помнят.

Шоссе Караганда — Каркаралииск. Дорога то взбегает на невысокие холмы, то пропадает в неглубоких низинах, сливаясь с дымкой где-то у самого горизонта.

Утро началось поземкой, а к полудню разыгралась пурга. В одной из низин, в девятнадцати километрах от села, поперек дороги возникла снежная стенка. Здесь застряла первая машина. Разъехаться с ней не было возможности, и через короткое время образовалась пробка. Каждый шофер старался выбраться сам, вывести свою машину, и это усиливало неразбериху. Едва колеса прорежут колею, как она тут же обрастает сугробом, делая дорогу и вовсе непроходимой.

К вечеру тут урчали моторы всех десяти маршрутных автобусов, следовавших из Караганды в Каркаралииск и Егиидыбулак и в обратном направлении. Завывание ветра, рокот моторов, беспорядочные гудки-все это оглушало, взвинчивало нервы. Люди метались от одной машины к другой, но ветер, от которого молочной пеленой застилало все вокруг, загонял их в укрытия. Из беспорядочной толчеи грузовиков, легковых машин и мощных автобусов тщетно пытались выбраться обычно юркие «газики». Гулливерами застыли «МАЗы», «Татры». Серьезность положения оценили, когда кончилось горючее, и один за другим стали глохнуть моторы.

Заместитель начальника УВД Карагандинского облисполкома полковник М. Курманов писал впоследствии министру внутренних дел республики: «Сильный ветер, ночь и низкая температура создали реальную угрозу для жизни людей, вызвали панику среди пассажиров и водителей…»

* * *

…Старшего лейтенанта М. А. Хегай не радовала перспектива заночевать в Карбушевке: близился праздник, дома ждали жена, дочурка, сыновья. Да что поделаешь!

Попутная колонна грузовиков, с которой случилось ему возвращаться из Егиндыбулака, уже побывала в заносе и выбралась с трудом. Нечего было и мечтать о том., чтобы преодолеть оставшиеся сто пятьдесят километров до Караганды.

Марат Алексеевич помог шоферам разместиться на ночлег и с радостью принял приглашение местного участкового инспектора переночевать у него. Отхлебывая глотками горячий чай, он грел о стакан ладони и молча прислушивался к тонким завываниям ветра за окном.

— Пока жена готовит ужин, сходим в клуб, — предложил хозяин дома Акан Сиргебаев, — там торжественное собрание.

Хегаю было так тепло и уютно, что но только идти куда-нибудь ужинать не хотелось. «Ревностный служака», — подумал он об участковом инспекторе и шутливо подбодрил сам себя:

— Как там у нас в Дисциплинарном уставе говорится«…стойко переносить все тяготы и лишения, связанные со службой…»

Но, увидев, что Сиргебаев шутки не принял, кивнул головой:

— Ну что ж, пойдем.

Марат Алексеевич начал работать в областном управлении внутренним дел недавно, эта командировка была одной из первых, а Акапом Сиргебаевым познакомился около часа назад. И то благодаря пурге. Если б не она, промчался бы на грузовике мимо и тотчас позабыл бы, где она, эта самая Карбушевка находится. Откуда же ему было знать, что старший лейтенант милиции Акап Сиргебаев всегда одинаков: ровен, даже чуть суховат, исполнителен — в показном рвении, особенно перед начальством, его никто не смог бы упрекнуть.

Миновав пустынное фоне клуба, они приоткрыли дверь в зал. Торжественная часть заканчивалась. В эту минуту вбежал человек, заснеженный до глаз.

— Там люди гибнут, товарищи, помогите! Это недалеко, в нескольких километрах, на трассе, как на Караганду ехать. Что там творится…

Бросились искать директора совхоза, парторга. Оказалось, тот и другой с утра поехали по отделениям, но еще не вернулись, тоже, видно, в занос попали. Нашли председателя сельсовета Ахмета Баяндина и председателя рабочкома Эрнста Вальда. Пока посыльные бегали за трактористом и бульдозеристом, Хегай договорился, что Вальд и Баяндин потолкуют с односельчанами, чтобы взяли к себе людей, которых вывезут с трассы, организуют работу чайной, пошлют за врачом и фельдшером. А сам вместе с Аканом Сиргебаевым на тракторе К-700 поехал на трассу. Он и его добровольные помощники уже знали, что там, на трассе, не один десяток людей, что горючее в автомашинах кончилось, что есть обмороженные…

За селом видимость — в пределах трех-пяти метров. Но тракторист Егор Бехгольд хорошо знал этот девятнадцатый километр: с южной стороны дороги довольно высокий холм, с северной-лощина, да еще крутой подъем и стремительный спуск. В метель, когда и камень на глазах обрастает жестким сугробом, здесь возникают снежные барханы. В прошлые зимы Егор уже вытаскивал своим К-700 застрявшие тут машины. Вглядываясь в узкую незаледеневшую щель на переднем стекле, он не то чтобы видел, а скорее угадывал дорогу.

— В первый автобус, который вытащим на ровный участок, посадим самых «тяжелых» пассажиров, ну и женщин с детьми, разумеется, — сказал Хегай. С ними вы отправитесь в село, проследите, чтоб накормили, разместили.

Сиргебаев кивнул головой.

Девятнадцать километров на тракторе — метель — не скорый путь. Каждый думал о своем. Он — о том, что хорошо бы срыть начисто этот чертов холм: не так сильно закосило бы дорогу. Акап Сиргебаев с досадой вспомнил, что так и не успел купить подарки дочуркам — тоже ведь отношение к женскому празднику имеют! А завтра в райцентр не выбраться. Марат Алексеевич слегка волновался, потому что совершенно не представлял себе, что и как будет там, «на месте происшествия». До работы в милиции он, в общем-то знал, что предпринять и как поступить в каждом отдельном случае, потому что почти два десятка лет учительствовал, директорствовал в школе, учил студентов. Говорят, был хорошим воспитателем — педагогических «осечек» у него почти не случалось. Потому, собственно, райком и направил его в милицию политработником.

Ну, а про ситуации, подобные сегодняшней, он лишь читал или знал понаслышке…

* * *

Озябшие, голодные, смертельно усталые люди встрепенулись от первых же слов, сказанных Хегаем. К счастью, тяжело обмороженных не оказалось. Но ему удалось успокоить недовольство тех, кто понял — придется выйти из автобуса, раз р, нем повезут женщин с детьми и стариков.

Во втором было хуже. Выслушав несколько утешительных слов, толпа ринулась к выходу, отчаянно работая локтями, выпихивая тех, кто был поближе к двери.

— Товарищи, товарищи, — просил старшин лейтенант, — я же объясняю, помощь пришла, совсем немного осталось ждать. Тот автобус забит под завязку, не сядете.

Куда там! Люди словно оглохли. Тогда он закричал:

— Назад, по местам! Пропустят только детей!

То ли подействовал звук срывающегося голоса, то ли впрямь поверили люди, что помощь близка, но толкаться перестали, чуть поутихли.

— Вы, вы и вы, — показывал старший лейтенант. — Берите детей, пошли.

Внезапно из молочной тьмы вынырнул Сиргебаев. Хегай обрадовался:

— Забирай этих! Сажай на первый!

… Пока удалось, порвав два троса, выволочь двойной тягой переполненный автобус Владимира Чернецова, прошел час. Марату Алексеевичу он показался вечностью.

Озяб он дико, губы едва шевелились, окаменели. Он уже успел обежать все автобусы и сделал это не напрасно — паника поубавилась. Успел поругаться с застрявшими тут же трактористами, которые не спешили вытаскивать автомашины. Наткнулся на совхозную «Волгу» и договорился с шофером, что тот будет вывозить детей, как только машину вытолкнут на расчищенную дорогу. Вернувшись на то место, где вовсю орудовал бульдозерист и умно распоряжался Егор Бехтгольд, Хегай поразился, что автобус Чернецова все еще не уехал.

— Почему стоишь? — налетел он на водителя. — Давай, заводи! Пажан!

— Давай-давай, — передразнил Чернецов. — Ты посмотри, что у меня в кабине делается.

В кабине автобуса сидели чуть ли не друг на друге три женщины и мужчина. Дотрагиваясь до рукава женщины, устроившейся на сиденьи водителя, Хегай в который раз начал упрашивать:

— Товарищи, дорогие, поедете в следующем автобусе…

В ответ — молчание. Он понимал, что люди ошеломлены, подавлены страхом. И все-таки злился — от собственного бессилия, от того, что не может заставить их понять такие простые и ясные слова, понять всю бессмысленность этого сидения в шоферской кабине. Сиденье водителя освободили с трудом.

— Садитесь, — подтолкнул Чернецова к кабине старший лейтенант. Отвезешь людей-возвращайся. Да ты три щеки, три, ты ж обморозился!

Спотыкаясь на ветру и задыхаясь от колючего холода, Хеган шел «комплектовать» следующий автобус. Его всегдашнее, чуть ироническое отношение к себе, так помогавшее в трудные минуты, куда-то исчезло. В душе были обида и боль на несознательность взрослых испуганных людей.

Он уехал с последней машиной в три часа пять минут ночи, когда были подобраны последние пожитки, свертки, сумочки, брошенные впопыхах.

В клубе — ни в фойе, ни в зале — не протолкнуться.

Сотни людей. Какая-то женщина, поглядев на него, ахнула и закричала: «У кого гусиный жир, давайте сюда!» И Хегай понял, отчего почти у всех так неестественно блестят лица. Стал растирать негнущимися пальцами щеки. «Не так, позвольте, я», — сказала женщина и стала нежно и крепко массировать лицо.

— А ты, дружище, молодец, — хлопнул его по плечу высокий армянин. Порядок навел, даром, что маленький.

Марат Алексеевич поглядел на него и не смог удержаться от смеха:

— А ты-даром, что большой-напугался, дорогой…

Багровый нос собеседника, распухнувший до невероятных размеров, являл собой зрелище необыкновенное.

— Ничего, — махнул рукой, — до следующей свадьбы обязательно заживет: думаешь, у тебя красивее? Ошибаешься…

Участливость людей, натерпевшихся поболее, чем он, шутки и их остаточное нервное оживление растопили горечь и усталость Марата Алексеевича.

Отогревшись, он пошел в чайную. Там тоже — некуда яблоку упасть. У буфетной стоит; — Сиргебаев.

— Вы что тут?

И понял: к нему протиснулся пьяненький дядька.

— Может, я ж-желаю отогреться, за свои кровные, — запетушился он.

Сиргебаев беззлобно сказал:

— Иди в клуб, тут пять шагов — отогреешься, — и объяснил Хегаю. Буфетчица не знала, пять бутылок водки успела продать… Вот и стою тут. Сиргебаев опасался не зря: под утро выяснилось, что неожиданными гостями Карбушевки стали почти пятьсот человек. И всех их надо было накормить и отогреть, обеспечить ночевку, причем сделать это быстро, без ненужной суеты. Именно это было трудно, потому что несколько десятков человек с каждым рейсом привозил Владимир Чернецов, да и другие машины были переполнены. А совхозная чайная вмещала от силы два десятка человек.

Ни Хегаю, ни Снргебаеву, ни руководителям совхоза «Каркаралинский» спать в эту ночь так и не довелось.

Оказалось, что в двадцати пяти километрах от Карбушевки возникла новая пробка. И оттуда вывезли еще человек сто пятьдесят. В шесть утра уехал с трассы Хегай.

«Мужество-добродетель, в силу которой люди в опасностях совершают прекрасные дела», — говорил философ древности Аристотель, Эта добродетель в критическую ночь выявилась у многих.

Повар Ирма Ивановна Гергерт прибежала в чайную сразу же, как позвали ее. С десяти вечера до восьми утра вдвоем с дочерью, тоненькой семнадцатилетней девушкой, орудовала у плиты. Воды понадобилось уйма: только вторых блюд было приготовлено четыреста, подано девятьсот стаканов чаю… Дядя Мирон, заведующий пекарней, раздолбив замерзший колодец, носил воду без устали.

Всю ночь вытаскивал машины Егор Бехтгольд, один из лучших трактористов совхоза «Каркаралинский», скромный безотказный человек, как отзываются о нем руководители. Самоотверженно отработал необычную ночную смену бульдозерист Иван Вахтель.

Героев этой ночи много. Нельзя не сказать о Владимире Чернецове, шофере Карагандинского автобусного парка. Он не избежал участи Хегая и Сиргебаева — обморозил лицо и руки и все-таки до самого конца вывозил людей. О комсомольском вожаке совхоза Болате Орманбетове, взявшем в свой дом десять человек с маленькими детьми, за которыми его семья ухаживала три дня. О фельдшере Рымтай Байжумановой. Это она оказала первую неотложную помощь двадцати пяти обморозившимся, а за более тяжелыми ухаживала два дня. Правда, Сиргебаеву, Черпецову и Хегаю ее искусством воспользоваться не удалось — некогда было. Их жены ахали долго: лица мужей шелушились, а ноги заживали с трудом.

История эта окончилась благополучно. Как отмечалось в приказе министра внутренних дел Казахской ССР, «благодаря оперативности и личной инициативе, мужеству и самоотверженности М. А. Хегая, А. Сиргебаева, В. А. Чернецова трагические последствия удалось предотвратить».

Министр наградил их именными часами.

В. БОРИСКИНА.

ЧАСТЬ 3

ПОЕДИНОК

ПОСЛЕДНЯЯ СТРАНИЦА

1

В этот предвечерний час большой зал ресторана «Айгуль» был почти пуст. Редкие посетители, устроившиеся за отдельными столиками, не обратили внимания на представительного мужчину средних лет, неслышно появившегося в дверях. Лишь молоденькая официантка в белом передничке поспешила ему навстречу.

— Пожалуйста, сюда, Борис Петрович! — приветливо произнесла она, отодвигая стул.

— Благодарю, Леночка, но одному мне будет скучно.

Посетитель окинул зал и, чуть помедлив, направился к столу, занятому неопрятно одетым человеком.

— Разрешите присесть?

— Местов хватает, — буркнул сидящий, не поднимая глаз. Пропустив грубость мимо ушей, вошедший спокойно занял место за столом.

Потягивая принесенный официанткой кофе с коньяком, новый клиент с интересом разглядывал лошадиную физиономию незнакомца. От его внимательного взгляда не ускользнули те едва уловимые признаки, по которым определенная категория людей быстро распознает «своих».

— Что, кореш, на мели? — едва слышно прозвучал вопрос.

«Кореш» съежился, метнув взгляд в породистое лицо с курчавой бородкой и аккуратно подстриженными смоляными усиками. Он весь подобрался, словно готовился к прыжку.

— Спокойно, браток, — еще тише сказал обладатель бородки. — На нас смотрят.

— Со встречей, дорогой! — подняв рюмку, уже громче произнес он. И тихо: «Как зовут? Меня — Борис Петрович».

— Давно не виделись, Борис Петрович, — поддался игре длиннолицый, опрокидывая рюмку. И тихо: — Филимон Фокеич я.

— Да-аа… Много воды утекло, — неопределенно протянул собеседник и начал оживленно болтать, не забывая наполнять рюмку партнера.

Вскоре зал наполнился гулом новоприбывших, и хлебосольный гость, так неожиданно ворвавшийся в жизнь Филимона Фокеича, как бы между прочим сказал:

— Хочешь заработать?

Было за полдень, когда далеко в степи, в дрожащем мареве появилась движущаяся точка. Она медленно росла, оставляя за собой широкий шлейф пыли. Сидящий на придорожном камне человек встрепенулся и стал пристально вглядываться в приближающуюся автомашину. Разглядев номер и одинокую женщину за рулем, незнакомец в черном дождевике и резиновых сапогах иронично хмыкнул, щелкнул курками новенькой «ижевки», воровато огляделся и, подняв правую руку, стал на обочине проселка. Его длинное лицо и вся длинная нескладная фигура приняли просительное выражение.

Затормозив, женщина открыла дверцу. Не успел с ее губ сорваться вопрос: «Вам куда?», как в глаза ей ударил ярко-рыжий сноп огня и все потонуло во мраке.

Отпихнув обмякшее тело на соседнее сиденье, убийца еще раз внимательно осмотрелся, дал газ и прямо целиной направил машину к темневшим вдали кустам лесопосадки.

Две темные полосы примятой колесами травы постепенно слились с общим фоном, трава выпрямилась, и вскоре ничто уже не напоминало о происшедшей трагедии.

А перед рассветом в тиши деревенской улицы раздался едва слышный треск выдавленного оконного стекла.

Спустя несколько минут от стены крайнего дома отделилась согнутая фигура с большим узлом. Вскоре где-то за околицей негромко заурчал двигатель автомобиля и снова стало тихо.

Совещание в кабинете начальника областного управления МВД полковника Даулбаева было коротким:

— Две недели назад у южного берега Камышового озера обнаружен «Москвич». Судя по номеру — не из нашей республики. На переднем сиденье и на полу пятна крови. Между передними сиденьями найден клочок смятой, обгорелой бумаги. Машина находится во дворе облавтоинспекции.

— Расследование будет вести капитан Саметов. — Полковник передал папку Темирбаю. — И вот почему, — заметив его недоуменный взгляд, продолжил полковник. — За это время положение не только не стало яснее, а, пожала и, даже усложнилось. Хозяин машины не объявился.

Пока нельзя утверждать, что было совершено преступление, хотя пятна крови, сам факт обнаружения машины невольно наводят на эту мысль. Кроме того, Иван Максимович, — кивнул он в сторону своего заместителя, — во вчерашней сводке происшествии обратил внимание на странное исчезновение жительницы Первомайского колхоза Берсеневой. На своей машине она выехала из Кантемировки в наш город за четверо суток до обнаружения этого «Москвича». И до сих пор не вернулась домой. Более того, за время ее отсутствия кто-то успел побывать в ее квартире. Об этом заявила в райотдел соседка Берсеневой.

— Не исключено, — заключил полковник, — что между этими событиями есть какая-то связь. Затребуйте материал из райотдела. Работать будете с Шалвой Гогоберндзе. Другие дела передайте майору Пронько.

Через час Темирбай Саметов заперся в своем кабинете.

Сел за стол. Достал скудные материалы следствия и задумался.

В тонкой папке всего несколько бумажек: рапорт, протокол осмотра машины, конверт с кусочком измятой обгоревшей бумаги. Просматриваются отдельные строчки.

… стье! Как хорошо жить на земле.

… Господа! не обижайте его, он хор…

Та-а-к… Что-то очень знакомое… Где я слышал эти слова? А, может быть, читал? Не припомню… А эта сторона без текста. Так… Ответы из моргов, больниц, поликлиник.

А почему, собственно, ты думаешь, что произошло убийство? Кровь в машине? Она может быть и из носа. Вот только, если бы не листочек. Кстати, машину следует осмотреть сейчас же.

Старенький запыленный «Москвич», уткнувшись радиатором в кирпичную стену, уныло стоял в дальнем конце асфальтированного двора, словно старый добрый конь, потерявший своего хозяина. «Однако и поработал же ты на своем веку», — подумал Темирбай, осматривая машину.

Не найдя ничего нового, капитан направился было к выходу, но еще раз взглянул на машину. Что-то насторожило его. Но что, — он не мог уловить. «Машина как машина.

Все, вроде, на месте: задние колеса, кузов, номерном знак…

Ага! Почему он выглядит свежее облупленного кузова, хотя и изрядно забрызган грязью? Битый час провозился с машиной, а этого почему-то не заметил. Ведь ясно, что номерной знак недавно заменен. Это иногда бывает: проржавеет, изломается…»

Но к его удивлению болты крепления жестяной таблички оказались заржавевшими. Даже неискушенный человек без колебаний сказал бы, что этих гаек давным-давно не касался ключ. Слегка откатив машину от стены, он оглядел и другой номерной знак. То же самое. «Что за чертовщина? — сидя на корточках, недоуменно разглядывал табличку Темирбай. — В моей практике еще не было такого…»

Оба номера были сняты и направлены на экспертизу.

На следующий день капитан зашел в НТО.

— Ну что, Шурочка? — обратился он к молоденькому эксперту. — Как наши дела?

Пышноволосая девушка молча протянула желтую табличку с набором знаков: 87–17 КРА.

— Не узнаете? Вчерашняя. «Мастер» сначала покрыл нею табличку черной нитроэмалью, она сохнет очень быстро, в течение нескольких минут, а затем белой краской через трафареты вывел цифры. И главное — изменил только одну цифру и одну букву: из восьмерки сделал тройку, а букву «А» превратил в «Д». Работал со знанием дела, тонкой плоской волосяной кистью…

Заметив недоверчивый взгляд Темирбая, Шура обиженно поджала слегка подкрашенные губы:

— Ни один болт не запачкан. Круглой кистью так не сработаешь. В краске обнаружен волосок от кисти. А о знании дела говорит упорядоченный характер мазков: сначала горизонтальные, затем вверх-вниз, вверх-вниз. Краска ложилась ровно, почти как из пульверизатора. Тыльную сторону табличек, сколько мог достать, «мастер» тоже перекрасил. Предусмотрительный тип.

— Ну что ж, — улыбнулся Саметов. — Примем, как говорится, ваши рассуждения к сведению.

В тот же день из облавтоинспекции сообщили, что «Москвич» принадлежит Берсеневой Ирине Матвеевне. Номера шасси и двигателя машины были идентичны учетным данным.

Темирбай никогда не жалел времени на тщательную разработку версии. «Пожалеть час на планирование — потеряешь недели на расследование», — эти слова университетского профессора стали законом в его работе.

— Итак, — подвел он итог, обращаясь к Гогоберидзе. — Ты подключаешь к делу Васю Касьянова и еще нескольких ребят из дружины. Чем больше среди них будет строителей, тем лучше. Не забудь, Шалва, и об участковых. Пусть пройдутся по стройкам. Сам займись гаражами. Остальное беру на себя.

Так же нетороплив и спокоен был Темирбай и на месте происшествия в Кантемировке. «Ну, что ж. Кража как кража. Разбитое стекло, вполне можно пролезть. Только непонятно: вместе с хорошими вещами пропали совсем старые. Зачем они вору? Может, так: схватют в охапку, что под руку попало?»

Приоткрытый шифоньер полон добротных вещей, старомодная мебель на своих местах, на комоде золотой браслет, именные наручные часы… «Странно… Как вор не заметил этого?»

— И пропало-то не так уж много, — рассказывала немолодая женщина, жившая в другой половине дома. — То, что было на вешалке. Вот здесь, у двери.

— А вы давно знаете Ирину Матвеевну?

— Сызмальства.

— Посмотрите внимательно, не пропало ли еще чего-нибудь?

— Постойте, постойте, — женщина всплеснула руками. — Как же я этого тогда не заметила, когда вот он, — ткнула она пальцем в райотдельского следователя, — спрашивал меня об этом же? Вот тут, на комоде, у Ириши завсегда деревянный ларчик стоял. Еще от покойницы матери остался. Матвеевна в нем письма держала давнишние. Еще замочек сломанный был.

— А в письмах что могло быть?

— Вот уж не знаю. Ирина о том никогда не сказывала…

Заночевали следователи в Каптемировке по счастливой оказии у деда райотдельского шофера Кости Гулая.

— Костька, никак ты! — всплеснул сухонькими ручками в широких рукавах сатиновой косоворотки низкорослый старичок. — Ты что же, постреленок, про деда забыл? Слышу, милиция приехала, да не думал, что это ты.

— Служба, деда, служба!

Смахнув с лавки соринки, дед пригласил гостей сесть, а сам радостно захлопотал у стола, собирая ужин.

Вскоре они уже сидели за столом.

Темирбай с сомнением посмотрел на стопку с водкой.

— Ничего, — успокоил его хозяин. — Много пить — оно, конешно, во вред. А по малости — во здравие, как говаривал наш поп. Хотя сам лакал без меры.

— А вы. Корней Семенович, неверующий? — чтобы поддержать беседу, спросил Темирбай. — И за что же прогневзлись на всевышнего?

— И-и-и, милок… Долгая история.

Задумал сосед наш Тимоха сына свово оженить и купил к свадьбе какой-то невидали в губернском городе, паюсной икрой прозывается. И до того, говорят, вкусна — язык проглотишь. И страсть, как захотелось мне испробовать этой диковинки.

Как водится, без попа никакое застолье не обходится, Поминки ль, крестины — отец Серапион тут как тут. А об свадьбе и говорить не приходится. Мы, парни да девки, как водится, в окна пялимся, смотрим, как гости вокруг стола рассаживаются.

Ну, налили по первости, прокричали, как водится, «горько!» и стали кто чем закусывать.

Батюшка, не будь дураком, придвинул к себе посудину с икоркой, выбрал ложку поуемистее, развесил утробу по коленкам — и ну уписывать икорку. С завистью поглядывают на него застольщики: каждому охота отведать диковинки. Да не силком же отымать еду у батюшки!

Так и слопал, черт кособрюхий, всю до зернышка.

С этих пор, милок, душа моя попов не принимает, за сто верст обхожу длинногривых. Да и в боге стал сумлеваться.

Дед помолчал, а потом и говорит:

— А ить не поверил ты, милок. — В голосе хозяина послышались нотки обиды. — И зря. Правда, самого батюшки уж давно нет на свете, а вот молодшая сестра его, ровесница мне, жива еще. Не даст соврать: вместях под окном стояли. Так оно все и было. Аграфеной ее кличут.

— А был у батюшки и сынок, — разговорился хозяин. — Теперича, должно, годов под пятьдесят ему было б, али чуток помене. Сгинул где-то на войне. Как сейчас помню, Кешкой звали. По-ученому Винокентии, кажись?

— Иннокентий.

— Во-во! Я ж и говорю: Винокентии. А уж боевой был!

Кого хошь изобразить мог. У нас его ахтером дразнили.

— Актером?

— Ахтером. Только, значитца, экзамены за школу сдал — м тут война. Долго от его вестей не было, потом два-три письма прислал — а там и похоронка. Уж так-то Иришка убивалась…

— Какая Иришка?

— Да все та же. Одна она у нас на всю деревню вековухой и осталась.

Дед сокрушенно вздохнул.

— Кому же он письма слал?

— Иришке…

— А после она ни от кого писем не получала?

— Нет. У ей же родни-то нету.

— А Иннокентий бывал в доме Берсеневой?

— Ну как же. Чай они с Иришкой в школу бегали, Друг у дружки уроки учили. Да и кто из нас не бывал друг у дружки? Деревенька-то была совсем махонькой.

— Похоронка кому пришла?

— Бабке Аграфсие.

— После войны про Иннокентия слухов никаких не было?

— Нет, не слыхал.

— Вы, конечно, хорошо ее знаете?

— Иришку-то?

— Да, Берсеневу.

— А как же. На моих глазах росла. В войну первой на трактор села. Потом на агрономшу выучилась. Последний десяток лет еще и за бригадира у нас управляется. Уважительная такая, зазря человека не обидит.

Аграфена Капитоновна расплакалась, услышав вопрос Темирбая.

— Как же, касатик, мне его не помнить? Ведь я его вынянчила. Души в ем не чаяла. Своими-то детьми бог не сподобил. А уж толковый был, всхлипывала старушка, доставая из сундука перевязанный тесьмой платочек. Все, бывало, книжки разные читал. По две, а то и по три зараз в карманах таскал. Да красиво так рассказывал.

Наконец хозяйка квартиры развязала платок.

— Вот похоронная-то, — подала она протершийся на сгибах, пожелтевший от времени листок.

Темирбай пробежал глазами пожелтевший листок. «Извещение… сентября 1941 года… рядовой Аристархов Иннокентий Серафимонович… убит в бою под Смоленском…»

Подписи, печать — все на месте…

— А фотографии не сохранили?

— Нет, касатик. Да и зачем она вам? Ведь сколь уж годов его косточки гниют в земле сырой, — запричитала вновь старушка.

— Может, есть его письма или какие-нибудь документы?

— Нету у меня больше ничего.

— Не рисовал Иннокентий?

— Нет, не припомню такого…

— Подведем итоги трехдневной работы. Что у вас, старший лейтенант? — взглянул полковник на Шалву. Тот сокрушенно покачал головой.

— Проверены все строительные организации. Никакого намека. Сам я из семнадцати автохозяйств побывал в двенадцати. И тоже ничего.

— Ну, что ж. Отрицательный результат — это тоже результат. Сегодня же срочно доведите проверку до конца.

А что выяснили относительно Берсеневой?

— Она выехала из города в субботу утром накануне обнаружения «Москвича». Сессия облсовета закончилась в пятницу.

— Не забудьте, инспектор, про мелкие гаражи, — напомнил подполковник Чернин.

— Там уже побывали участковые и дружинники.

— Что скажете вы, Саметов?

Капитан доложил о результатах поездки. Полковник углубился и бумаги: Ваши выводы?

— Похищение вещей — декорация. Вор допустил просчет: не обратил внимания на то, что крадет. Вместе с ценными вещами взял старье, вместо золотых вещей — бумагу.

Странные вкусы, не правда ли? Вывод: вору нужны были не вещи. Он охотился за письмами.

— Зачем?

— Преступнику нужны именно письма. И притом личные. Возможно, Аристархова. Других писем у нее не было — она ни с кем не переписывалась. Это утверждают все жители села, в том числе и почтальон. Деловая переписка? Она не составляет ни секрета, ни какой-либо другой ценности для постороннего. Я ее просмотрел. К тому же она находится в незапертом ящике письменного стола в конторе колхоза.

— А кому нужны письма мертвеца, да еще письма столь давние? Ведь им что-то около двадцати пяти лет? — подал реплику майор Пронько. — Нелогично!

— У меня нет совсем уверенности, что Аристархов погиб, — тихо произнес Саметов.

— Но ведь есть похоронка! — настаивал майор.

— Могут быть всякие случаи…

— Но этот-то не вернулся!

— Знать, на то у него были причины, — ответил капитан.

— Еще один вывод в пользу высказанной мною версии.

«Гость» был явно знаком с обстановкой. Знал, что искать и где искать. Я имею в виду письма. А кому они нужны — об этом мы уже говорили.

— Вы упускаете из виду еще одну версию, — сказал Черпни. — Кражу могли совершить и местные люди. Воспользовались отсутствием хозяйки и…

— Простите, но для чего им письма? Впрочем, над этим вариантом работают товарищи из райотдела.

— А если вора кто-то спугнул? — настаивал подполковник. — Впопыхах он схватил первое, что попало под руку?

— Тогда он скорее бросил бы все. Вряд ли из-за каких-то вещей стоит рисковать свободой!.

— Что вы, Саметов, думаете о «перелицовке» автомобильных номеров?

— Заячья тактика, на время сбить со следа, запутать следствие. И выиграть время. Ведь не думал же он всерьез, что подделка вообще останется незамеченной?

— Так вы считаете, совершено убийство?

— Не только. Не исключено, что на этой же машине преступник побывал и в Кантемировке. Очень удобно: «убрал» хозяйку, «сменил» номера — и некоторое время можешь быть спокоен.

— Кстати, что вы думаете о месте совершения убийства? — продолжал задавать вопросы полковник.

— Во всяком случае, не в городе и вообще не в населенном пункте. Выстрел привлек бы внимание. Да и от трупа легче избавиться на безлюдьи…

— Почему вы так уверенно говорите о выстреле? — перебил полковник.

— Экспертиза установила на обгоревшем клочке бумаги, найденном в машине Берсеневой, следы пороховой копоти. Это остаток пыжа. И еще я хотел бы высказать вот какие соображения. Аристархов имел актерские способности. Во всяком случае, это утверждают все люди, знавшие его. Если он жив, не исключено, что он вращается в артистической среде. К тому же этот пыж… На нем проглядываются обрывки книжных фраз, которые мне где-то встречались. Может быть, в какой-то пьесе… Не могу вспомнить.

Пронько иронически хмыкнул. Взгляд его откровенно говорил: «Мы на деловом совещании или в театре?»

— А как увязать вашу версию с перекрашенным номером? — обратился Даулбаев к капитану.

— Меня это тоже смущает, товарищ полковник. Актер и маляр — не очень подходящее сочетание. Одно из двух — или жизнь научила Аристархова и тому и другому или он был не один.

— Не стесняйся, Сеня, говори, — подтолкнул оробевшего паренька Вася Касьянов. Тот, не глядя на капитана, мял в руках серую, забрызганную известью, кепку.

— Значит, так, — нерешительно начал Сизов. — Есть у меня двустволка «ижевка». Недавно купил. И вот сосед Евсей Абрамович надумал побродить с ружьем.

— Где?

— Он этого не сказал… Ну, зашел он вечером, попросил. Я ему: «Дак охота ж запрещена». А он: «Да я подышать воздухом, размяться. С ружьем веселее». С тех пор ни его, ни ружья. Уже недели с три прошло. Ну, рассказал вот ему, — толкнул Сизов локтем Касьянова, — а он меня — к вам…

— Как фамилия соседа?

— Не знаю. Живет он во времянке тетки Агафьи Смольниковой.

— Много ты ему патронов дал?

— Не, всего два. Грит, не надо больше.

— Заряженные?

— Не, пороху малость ему отсыпал да дроби пулевки.

— Где он работает?

— Да вроде малярит в третьем автобусном.

— Опиши его внешность.

— Чего?! — не понял парень.

— Какой он из себя?

— Ну, длинное такое лицо… высокий… лет, может, тридцать или сорок…

Капитан поднял трубку.

— Шалва, зайди-ка побыстрее… Ничего, ничего, там Касьянов побывает…

Через несколько минут управленческая «Волга» заскрипела тормозами у административного здания третьего автопарка.

— Встретимся у меня! — крикнул Темирбай вдогонку Шалве, и машина стремительно понесла его и эксперта-криминалиста Шуру Куликову на окраину города…

Когда часа через полтора капитан вернулся, его уже ожидал Гогоберидзе. Блаженно вытянув ноги, он полулежал, запрокинув голову на спинку стула.

— Ну, что?

— Оциум пост негоциум, — не открывая глаз, изрек Шалва. — Мог бы без латыни догадаться, как я измотался за эти четыре дня. Ног под собой не чую.

— Ну, выкладывай, Шалва, новости. Удача?

— Почему удача?! — вспыхнул Гогоберидзе. — Это, понимаешь, закономерный результат, полученный при помощи правильно разработанного плана! Даже если бы сегодня и не пришел этот Сизов, все равно через день-два у нас был бы тот же результат!

— Успокойся. Я не хотел тебя обидеть. Но учти: день-два — для дела срок немалый. Давай ближе к делу.

— Вот, — Гогоберидзе выложил на стол фотографию мужчины лет тридцати с длинными приплюснутыми ушами и туповатым лицом. — Из личного дела взял.

— Да, на актера он мало походит, да и возраст не тот…

— Он удрал, даже не взяв расчета. Видимо, очень спешил. Вот его трудовая книжка — Мерзон Евсей Абрамович, осчастливил человечество своим появлением на свет в тридцать первом году и целых четыре года изволил ходить в общеобразовательную школу. Всего-то ничего проработал в гараже три месяца. Дружбы ни с кем не заводил. С получки обычно ходил в ресторан «Айгуль».

— Но почему ты считаешь именно его убийцей? Мало ли по какой причине человек может не выйти на работу.

Скажем, простудился из охоте — и лежит где-нибудь в больнице.

— Э-э-э, Темирбай, не хитри. Не такой уж простачок твой друг Шалва, Зачем, например, Мерзоиу понадобилось брать домой черную и белую нитроэмаль? Или он заранее решил свою больничную койку выкрасить в оригинальный зебровый цвет? Кроме того, а его малярном наборе не хватает самой маленькой кисточки. А главное — нет четырех трафаретов: на букву «Д» и на цифры один, три, семь. И если ты к этому прибавишь свои находки, лукаво сощурился старший лейтенант, — то даже майору не к чему будет придраться.

Остаток дня прошел в напряженном труде. Во все концы страны летели срочные запросы, телеграммы, безумолчно трещали аппараты междугородной и прямой связи, городские телефоны. Допрошены десятки свидетелей. Хватало работы и экспертам.

Утром на столе у старшего следователя уже лежало несколько ответов. Среди них телефонограмма из Москвы:

«Мерзон… среди судимых не значится». И еще: «По данным адресного стола Иннокентий Серапионович Аристархов в городе… не проживал и не проживает».

— Ничего другого я и не ожидал, — произнес Темирбай.

Углубившись в работу, он не обращал внимания на радиопередачу «Театр у микрофона». Но одна фраза:

«Гриша, мой Гриша! Какое счастье! Как хорошо жить на земле. Господа! не обижайте его, он хороший человек», — заставила капитана опрометью выскочить на улицу.

В ближайшей же библиотеке Темирбай попросил томик пьес Островского, быстро нашел нужную страницу.

— Благодарю, — он отдал книгу библиотекарю и также быстро ушел.

— Вот что, друг, — хлопнул Шалву по плечу Темирбаи. — С утра обойди все библиотеки. Возьми на помощь побольше дружинников, комсомольцев и вообще знакомых ребят и девчат.

— Зачем? — вытаращил глаза Гогоберидзе.

— Посмотрите все издания пьес Островского, где есть «Без вины виноватые». Ищите книгу с вырванной страницей или частью ее. Это очень важно. Только учти, Шалва, книги могут быть и на руках. Их тоже нужно просмотреть.

На следующий день Даулбаев вызвал Саметова и Гогоберидзе. Обычно доброжелательно спокойное лицо полковника было хмурым.

Прошло более трех недель, а даже труп Берсеневой не обнаружен. Если это, конечно, убийство. Может быть, в ходе следствия что-нибудь упущено?

— Не думаю, — спокойно ответил капитан. — Все версии отрабатываются одновременно.

— Что нового на сегодняшний день?

— О результатах экспертиз, товарищ полковник, вы уже знаете. Проверка библиотек ничего не дала…

— Что у вас еще?

— Интересная новость, товарищ полковник. Вы, конечно, знаете, что в нашем городе на гастролях была труппа артистов Вышнегорского драмтеатра. Один из артистов — Адам Петрович Горбань — внезапно заболел и в тот же день покинул город на самолете. Вместо того чтобы лечь в постель, больной — на самолет. Ни в одну из поликлиник не обращался. Да и товарищей не просил проводить, хотя кое-какие вещи у него были.

— Чудаки бывают всякие, откалывают и не такие номера. Может, разобиделся на коллег?

— Товарищ полковник, подозрительное совпадение: Горбань улетел через сутки после кражи у Берсеневой. Примерно в то же время исчез и Мерзон.

— Гогоберидзе! Срочно соберите сведения об образе жизни Горбаня в нашем городе: где жил, с кем встречался… Короче, все об артисте. Вы, Саметов, первым же рейсом — в Вышнегорск.

Вышнегорск встретил Саметова снежными бурями.

Внезапно накрывая этот северный город, они так же неожиданно обрываются. И тогда сквозь стремительно несущиеся рваные тучи проглядывает ослепительно белое негреющее солнце.

У выхода с летного поля капитана встретил белокурый молодой человек в кожанке, отрекомендовавшийся лейтенантом Зайцевым.

— Прошу, — гостеприимно распахнул он дверцу машины.

«Волга» рванула с места, разбрызгивая мокрый снег.

— Что сделано?

— Горбаня в городе нет. С работы уволился неделю назад, рассчитался с хозяйкой. Сейчас один из сотрудников в паспортном столе проверяет, что сообщил Горбань о своем предполагаемом местожительстве. Он успел выписаться.

— Сделаем так. Ты поедешь туда, где жил Горбаиь, и сделаешь обыск. Санкция прокурора есть. Все, что он оставил — опечатай и привези. Поговори с хозяйкой, с соседями. Забеги в кассу аэрофлота, узнай, куда он взял билет.

Но прежде подбрось меня к драмтеатру. Потом заедешь за мной. Согласен? И возьми еще кого-нибудь. Один не успеешь. Ну, да тебе на месте виднее.

Постучав в дверь с табличкой «Отдел кадров», Саметов встретился с испуганным взглядом пышнотелой дамы неопределенного возраста. Она без надобности стала перекладывать бумаги с места на место, забыв предложить гостю стул.

— Будьте любезны, покажите личные дела артистов как работающих, так и уволившихся, ну, скажем, в течение последнего месяца. Не ответив ни слова, женщина нехотя достала из разных шкафов несколько десятков скоросшивателей. Личного дела Горбаня среди них не оказалось.

— Все ли дела, которые я просил, здесь? — Капитан положил руку на кипу папок.

— Здесь не хватает по меньшей мере одного личного дела. И вы знаете, о чьем деле идет речь. Я могу незнать фамилию сам. Но мне хотелось бы услышать это от вас.

— Ну, и что из того? Подумаешь, забыла завести личное дело! Преступление какое, — осмелела дама.

— Вы все-таки не сказали, чье дело отсутствует.

В ожидании ответа Саметов по привычке окинул кабинет. Его профессиональный взгляд отметил разницу в чистоте стекол единственного в кабинете окна. Как бы между прочим, он подошел к нему. Два больших стекла в двойные рамах были без замазки. Они-то и сверкали чистотой.

В лапках свежевыкрашенной решетки блестели шляпки недавно вбитых гвоздей. Теперь догадка его перешла в уверенность: Горбань — это Аристархов. Уничтожает за собой все следы. И, видимо, не догадывается, что, уничтожая одни следы, он оставляет другие…

Повернувшись ко все еще молчавшей женщине, капитан произнес:

— Вы не хотите рассказать правду? Ну, что ж, тогда я обойдусь без вашей помощи, но тем хуже для вас. Вот как дело обстоит: примерно с неделю назад вы, как обычно, утром пришли на работу. Сняли с двери мастичную печать, открыли дверь и в испуге бросились к директору.

На мебели, полу валялись разные документы, папки. Из разбитого окна несло холодом. Ну, что, продолжать дальше?

Изумленно глядя на Саметопа, женщина смогла лишь произнести:

— Откуда вы знаете?

— Скажите лучше, почему не сообщили в милицию?

— Я хотела… Апполлинарий Маркович… — путалась в словах вконец растерявшаяся женщина.

— Скажите вот что: остались ли какие-либо учетные документы на Горбаня?

— Адама Петровича? Как раз его личное дело и пропало. Вместе с учетной карточкой.

— Нет ли фотографии? Иногда их приносят больше, чем нужно.

— Ничего нет.

— Сколько времени работал Горбань в этом драмтеатре?

— Что-то около полугода.

— Откуда прибыл?

— Не могу вспомнить, — виновато подняла глаза женщина. — Ни года рождения, ничего…

Разговор с директором был коротким небезрезультатным.

— У меня только один вопрос: что вы можете сказать о Горбане? О происшествии в отделе кадров будем говорить в следующий раз.

— О Горбане? — переспросил Апполлинарий Маркович, ошеломленный тем, что капитан откуда-то узнал о том неприятном событии. — Милый, обаятельный, очень способный артист. Как он играет! Собирался еще сезон поработать у нас, на ролях положительных героев. Но почему-то раздумал. Я, право, и не спросил. Наверное, есть причины… — скороговоркой зачастил директор.

— И это все?

— А что же еще? — с откровенным недоумением уставился Апполлннарий Маркович на Темирбая.

— Где жил раньше, где учился театральному искусству, куда уехал, ну, в конце концов, холост или женат?

Апполлннарий Маркович лишь в растерянности развел руками…

Сходя с широкой театральной лестницы, капитан заметил подкатившую «Волгу». Из нее призывно махал рукой Зайцев.

— Заедем ко мне. Такой строганинкой угощу — пальчики оближешь. Небось, не пробовал?

— Какие новости?

— Хвалиться нечем. В комнате Горбаня, кроме хозяйской мебели, ничего. Ни хозяйка, ни соседи не знают, откуда он приехал в наш город и куда уехал. Скользский тип: говорит много, а послушать — ничего существенного.

Билет взял до Баку, с пересадками в нескольких пунктах.

Думаю, на одной из остановок он непременно «опоздал» на самолет. И теперь ищи-свищи его по белу свету. Фотографии-то нет, а уж документы на другую фамилию у такого пройдохи, небось, заранее припасены. Не за что зацепиться…

— Нет, друг, здесь ты ошибаешься. Горбань все-таки оставил след. След в памяти многих знавших его людей.

А такой след стереть невозможно.

— Тебя, Саша, завтра ожидает много хлопот. Придется обежать все библиотеки… Потерпи малость, потом все объясню. У тебя, конечно, есть добровольные помощники? Вот и хорошо. Один и за неделю не управишься.

* * *

Рано утром Шалву поднял с постели звонок:

— Срочно к полковнику.

Над картой области склонились Даулбаев и Чернин.

— Вот что, Гогоберидзе. Водолазы, «прочесывавшие» дно Камышового озера в поисках трупа Берсеневой, нашли труп другого человека. Немедленно выезжайте. Выясните, имеет ли этот случай какое-либо отношение к делу Берсеневой. Группа районных работников уже там. Учтите, «Москвич» был найден вот здесь, на Толстом мысу. — Острие тонко очиненного карандаша уперлось в карту. «Это километрах в четырех от шоссе, — мысленно отметил Шалва. — Знакомые места. От города километров пятнадцать с лишком».

И вот Шалва на широком песчаном плесе, исхлестанном всеми ветрами.

«Так. Далековато от машины. Километра полтора, не меньше. Тащить на себе такого дядю — дело долгое и нелегкое. Да и опасно. Могут увидеть, когда идешь поверху.

Вероятно, убийство произошло здесь».

Так мысленно рассуждал Шалва, разглядывая труп мужчины. Он уже не сомневался, что погибший — это маляр Мерзон Евсей Абрамович и он же Фуртаев Игнат Севостьянович, бежавший из мест заключения. Сообщение об этом поступило из Москвы вчера вечером.

Когда старший лейтенант ознакомился с содержимым рюкзака, привязанного к ногам трупа, у него не оставалось сомнения в причастности Мерзона-Фуртаева к делу Берсеневой. Четыре трафарета, кисточка, баночка с краской, узел вещей с заложенным внутри пустым ларчиком — говорили сами за себя.

— Целый мешок доказательств, — невесело пошутил старший лейтенант.

Не удивил Шалву и большой булыжник, заложенный в рюкзак. Таких много валяется по берегу. Назначение его более чем ясно. А вот зачем понадобилась взрослому человеку детская лопаточка с обломанным черенком? И где ружье? А уж куда яснее, что преступник был не один, не мог же Мерзон-Фуртаев сам себя убить, привязать к ногам рюкзак и бросить в воду? Не он совершил кражу у Берсеневой, так как никогда раньше в Казахстане не жил и не мог знать, где и что находится в квартире у Берсеневой.

Да и зачем ему письма?

Между тем судмедэксперт определил, что у Фуртаева раздроблена затылочная кость.

«Да-а-а, — размышлял старший лейтенант, пока райотдельский следователь оформлял протокол. — Оборвалась ниточка. Фуртаев уже сказал все, что мог. Одна надежда — на Темирбая…»

* * *

— Как живуг полярные медведи? — радостно пожал руку друга старший лейтенант. Он только что встретил Темирбая на аэродроме.

— Строганину жуют — снегом заедают, — отшутился капитан, усаживаясь на заднее сиденье «газика».

— Как дед Корней себя чувствует. Костя?

— А что ему сделается? — довольный вниманием Сямстова, ответил шофер. Знать, не забыл капитан про гу ночевку. — Восьмой десяток доживает, а память, дай боже.

Да и здоровьем не обделен: за жизнь свою ничем не болел, не смотрите, что маленький да щуплый.

— Увидишь, привет передай. Думаю, мы с ним встретимся.

Гогоберидзе рассказал о событиях последних дней.

— Почему ты думаешь, что убийство Фуртаева — дело рук сообщника?

— Кроме того, что я рассказал, об этом же говорят и следы. На Толстом мысу из «Москвича» вышли двое. Тогда земля была влажной, следы отпечатались четко. Заметь, следы двух человек. Шли рядом. До плеса. Здесь все смыло накатом в ветреную погоду, но выше мы опять нашли след.

Теперь уже один. Он вел к городу прямо по степи и на окраине исчез. Есть еще сомнения?

— Какова же цель убийства? Ограбление?

— Не похоже, вещи не взяты. Скорее всего — желание избавиться от свидетеля.

— Гипсовые слепки сделали?

— Конечно. Следы, которые обрываются на плесе, оставлены сапогами убитого.

— Фоторобот на Горбаня изготовлен?

— Да. И по нему опознан Горбань. Правда, неуверенно…

— Кем?

— Коридорными и буфетчицей гостиницы. Официантка из «Айгуля» Елена Фетисова вообще не смогла его опознать, хотя он часто ужинал в ресторане и она его обслуживала.

А вот Фуртаева она сразу опознала.

— Поспешил ты немного, Шалва. В нашем деле, сам понижаешь, спешка иногда вредит делу. Но, ничего. Это поправимо. Я тоже привез фоторобот. Может, он получился удачнее.

Разговор у полковника был кратким. Выслушав доклад Саметова о поездке в Вышнегорск, Даулбаев приказал:

— Прежде всего-фоторобот. Размножить — и немедленно разослать по областям. Всесоюзный розыск Горбаня объявлен. В остальном действуйте по своему усмотрению.

* * *

Труп Берсеневой был найден неожиданно и совсем не там, где его искали.

… Недавно проснувшееся солнце еще не успело обсушить обрызганную росой траву, а лесхозовский трактор уже вовсю бороздил степь, поднимая целину под лесопосадку.

Внимание тракториста Коли Руденко привлекло необычное скопище воронья.

«Это неспроста», — решил тракторист. Среди кустов лесопосадки он увидел развороченную землю. Еще не понимая, в чем дело, паренек начал разгребать землю — и отпрянул, когда наткнулся на человеческую руку…

Составляя протокол обнаружения трупа, Темирбай думал: «Теперь понятно, зачем им понадобилась лопатка.

Только детским инструментом много не наработаешь, вот и зарыли неглубоко… А Сизов доволен будет: нашлась его «ижевка». Даже с патроном. Так. Как же произошло убийство? В пятницу закончилась сессия. Наутро Берсенева поехала в город. Вскоре справа осталось Камышовое озеро.

Километров через 80 — поворот влево, на Кантемировку.

Проехала с десяток километров по проселку и… Что же дальше? Если бы преступник стрелял в движущуюся машину, то, вероятнее всего, ранение было бы где-то сбоку, да и машина была бы повреждена. И, скажем, стекло разбито.

Но, судя по характеру ранения, выстрел сделан прямо в лицо. Притом почти в упор. Значит? Значит, машина остановилась, водитель открыл дверцу и повернул лицо. Видимо, кто-то сделал знак остановиться, после чего выстрелил. Кто?

Вероятнее всего, Фуртаев. Почему именно он? Для этой цели его и «завербовал» Аристархов. И одет маляр подходяще, как любитель побродить с ружьем. Встал на обочине, поднял руку. Устал, мол, подвезите. А другой ждал в кустах. Стоп! А откуда они могли знать, что Берсенева поедет именно здесь и притом в этот день? Положим, дорогу на Кантемировку знает Аристархов. А время выезда он мог узнать… у нее самой. Вероятно, встретил ее в городе и она его узнала. Между ними произошел разговор. Иначе зачем он пошел на убийство? Впрочем, это он нам расскажет сам.

Пойдем дальше. Кража у Берсеневой произошла в ту же ночь. Что же получается? После убийства загнали машину в кусты, один занялся «похоронами» трупа и ружья, другой — «перелицовкой» номерных знаков. Кто каким «делом» занимался — это понятно. А почему «захоронили» ружье — неясно. Вероятно, настоял Аристархов. Фуртаев должен был возражать: ведь ему нужно было вернуть ружье Сизову, чтобы не вызвать лишнего шума. Аристархов же или опасался вооруженною сообщника, или заранее решил от него избавиться. А с безоружным расправиться проще.

А чтобы успокоить Фуртаева, пообещал ему денег на ружье.

Надеюсь, эти нюансы уточнит сам Аристерхов. Ну, дальнейшее ясно: ночью подъехали к Кантемировке, Аристархов «навестил» квартиру Берсеневой — и в обратный путь. На Толстом мысу бросил «Москвич», берегом направились к городу. На плесе Аристархов избавился от Фуртаева и вещей, потом пешком добрался до города…»

Поздно ночью старшего лейтенанта разбудил неистово трещавший телефон.

Звонил сам полковник:

— Шалва Зурабовнч, срочная командировка. Готовься: через полчаса машина зайдет за тобой. Бнлет на самолет у шофера.

— Что случилось?

— На месте узнаешь. Могу только сказать, что, кажется, обнаружен… Ну, сам понимаешь, кто. Будь осторожен. Если это он, ему терять нечего. Понял?

— Так точно.

— Местные работники помогут. Желаю успеха.

— Спасибо.

… Наутро милицейский мотоцикл стремительно мчал старшего лейтенанта по бескрайней степи. На этого стального «коня» он пересел сразу же после приземления самолета.

Мысли Шалвы кружились вокруг одного: он или не он?

Как случилось, что человек, которому следовало бы быть где-нибудь за тысячи километров от Казахстана, оказался здесь? Впрочем, психологически это до некоторой степени оправдано: преступник мог рассчитывать на то, что сотрудники милиции у себя, так сказать, под носом, вряд ли его станут тщательно искать.

… Участковый Жакунов взглянул на часы. Поздно уже, пора домой, завтра чуть свет надо проехать по отделениям совхоза.

Размышления младшего лейтенанта прервал стук в дверь. На пороге вырос бригадир тракторной бригады Коваленко.

— Здоровеньки булы! — протянул он руку участковому.

Когда он волновался, то начинал путать русские слова с украинскими.

— Что случилось?

— Да як тоби сказать. — неуверенно заговорил он. — Знаешь моего нового учетчика? Ну, черный такой, як голеняще? Мабудь з недилю, як посилився у Матрены?

— Ну, ну, — поторапливал участковый.

— А ты не нукай, — сердито огрызнулся Коваленко. — тут таке дило, що зразу и не того… Вот як ты думаешь, украинець должен понимать родной язык?

— Пожалуй.

— Должен! А Середа не понимает. А еще з Украины.

Я ему на чистой рядной мови — а вин, як та теля, тильки глазами хлопает. Мабудь, десятка два слов-то знает.

Жакупоз недоуменно развел руками.

— Не украинец он! — заключил бригадир. — Да кабы только это. Ты сегодня телевизор смотрел? Нет? Жаль. А то бы сам побачил Середу. Да-да! Показали фотокарточку — ну, вылитый мои учетчик. Тильки фамилия не та.

— Ну и загнул же ты, Гнат Степаныч, — недоверчиво засмеялся участковый. — Может, заложил с устатку?

— Я? Нюхни, — широко раскрыл рот Коваленко. — Да ты не дослухав. Сказали, що разыскивается опасный преступник. А у меня глаз наметанный. Всю войну в разведчиках был. Точно: показали Середу.

— Ты твердо уверен — уже всерьез спросил Жакупов.

— Не сомневайся. Коваленко не подведет.

Участковый взялся за телефон.

… Слепящий луч солнца, прорвавшись сквозь холмы кучевых облаков, ударил в лицо спящему. Середа потянулся и сел ка постели. За стеной, в другой половине хаты, завозилась хозяйка, в хлевах мычали невыдоенные коровы. Машинально взглянув в окно, Середа увидел Коваленко. «Раненько что-то поднялся бригадир», — отметил Середа.

Умывшись, он нарезал хлеба, сала, поставил на примус чайник. Усаживаясь за стол, опять увидел бригадира. «Сегодня же воскресенье. Чего ему делать на улице? Не народ же собирать на работу?» Позавтракав, Середа отметил, что Коваленко теперь уселся на лавочку у дома наискосок, лузгает семечки и время от времени поглядывает на его окно.

Сердце тревожно забилось. Неспроста он болтается здесь.

Попробуем проверить. Открыв дверь, Середа тут же отпрянул: в переулке мелькнула фуражка участкового. «Все, обложили! И так быстро. Не уйти… Нет, не все! Мы еще посмотрим», — метался по комнате Середа, запихивая в карманы деньги, аккредетивы, документы…

Через полчаса прибыл Гогоберидзе. Он перелез через забор и рванул дверь. Середы в комнате не было.

— Не может быть, — не поверил участковый. — Мы же глаз не сводили…

Не слушая, старший лейтенант присмотрелся к следам.

«Не иначе, как этот Середа выполз во двор, вдоль забора прокрался на огороды, а дальше — проселок». Больше бежать некуда. Он или не он — раз сбежал, значит, птичка еще та».

Не теряя ни секунды, Гогоберидзе побежал к мотоциклу.

Рванул с места, услышал крик участкового: — Я с вами!

— Не нужно! — крикнул старший лейтенант, выжимая газ до отказа. Легкая машина, как норовистый конь, прыгала на ухабах, порою отрываясь от земли. Вскоре он стал нагонять крытый брезентом грузовик.

Обогнав его, Гогоберидзе резко затормозил, преградив путь. Машина тут же стала. Держа пистолет наготове, Шалва заглянул в кабину, затем резко откинул брезент. В кузове перекатывались пустые бочки. Не теряя времени на разговоры, Шалва стремительно понесся обратно, оставив в недоумении шофера.

«Спрыгнул, гад, где-то в логу, — время от времени оглядывая местность с высоты мотоцикла, думал Шалва и вновь садился за руль. — Хитрая бестия: не спросясь, на ходу забрался в кузов».

Проехав километра три, старший лейтенант наконец заметил метрах в пятистах чуть видную за редкими кустами фигуру. Пригнувшись, человек бежал к железнодорожному разъезду, где стоял товарный состав. Зеленый глаз светофора встревожил Шалву. «Не успею, уйдет, — вихрилась мысль между тем, как волнистая степь стремительно летела навстречу. До беглеца осталось не больше полусотни шагов, когда мотоцикл ввалился в промоину. Вылетев из седла, не обращая внимания на боль в разбитой ноге, Шалва понесся за беглецом. До поезда оставалось совсем немного.

— Стон! Стрелять буду! — крикнул старшин лейтенант.

Не оглядываясь, тот продолжал бежать. «Живым! Живым надо взять», твердил себе Гогоберидзе, выстрелив вверх.

— Стой! — крикнул еще раз Шалва, настигая Середу у самой насыпи. Тот молниеносно обернулся, выбросив руку вперед. Грохнул выстрел. Жгучая боль пронзила грудь Шалвы.

— Не уйдешь, — почти беззвучно прошептал Шалва и в падении опустил рукоять пистолета на голову беглеца. Второго выстрела он уже не слышал…

Дня через два, открыв глаза, Шалва увидел у своей постели Темирбая. Радость загорелась в его глазах. Затем взгляд стал напряженным, беспокойным. Шалва силился что-то спросить-и не мог. Губы его едва заметно зашевелились. Наклонившись, Темирбай разобрал: «Он?»

— Он!

* * *

Разговор с Аристарховым был долгим и трудным. Именно разговор, а не допрос.

— Садитесь, — указал капитан на стул. — И давайте поговорим. Записывать я ничего не буду, магнитофона тоже нет. Можете убедиться сами.

Действительно, обтянутый зеленым сукном большой письменный стол был пуст, как поле стадиона перед началом состязания. Ни бланков протоколов допроса, ни чернильного прибора, ни авторучки. Ничего. Лишь на краю стола лежала сложенная вдвое газета.

— Расскажите о своей работе, увлечениях. Словом, о жизни.

Холеное, гладко выбритое лицо подследственного осталось непроницаемым. Холодные темные глаза смотрели равнодушно.

Около двух часов пытался капитан установить контакт с подследственным. Тот или отмалчивался, или ограничивался односложными «да», «нет».

Убедившись в бесплодности своих попыток, капитан приступил к решающему сражению.

— Ну, вот что, Иннокентий Серапионович, — внезапно назвал его этим именем Темирбай. Подследственный чуть заметно вздрогнул. — Поначалу я надеялся, что вы поймете, какой спасательный круг я вам бросаю, давая возможность. самому, подчеркиваю — самому! — дать правдивые показания. Надеюсь, мне не нужно вам объяснять, какое значение имеет чистосердечное раскаяние? Так вот, еще не поздно попытаться убедить суд, что вы хоть на каплю остались человеком.

Молчание.

В кабинет тихонько вошел Проиько и сел па стул у окна.

— Гражданин Аристархов, я могу вам привести массу доказательств вашей виновности. Но, думаю, достаточно лишь некоторых, — произнес капитан, как бы машинально поправляя газету. При этом из-под нее выглянул краешек цветной обложки книги. Ее вид заинтересовал Аристархова.

— Вы меня с кем-то путаете. Никакого Аристархова я не знаю.

— Может быть, вы успели забыть свою подлинную фамилию? Ведь у вас их было немало.

— Я ничего не забываю.

— Хорошее качество для подследственного, — сказал капитан, нажимая кнопку.

В дверях появился сухонький, старичок. Он нерешительно переводил взгляд с капитана на майора, не обращая внимания на арестованного.

— Садитесь, Корней Семенович, — подвинул ему стул Темирбай.

— И посмотрите на этого гражданина. Знаете ли вы его?

Вглядевшись в нахмуренное лицо сидящего, старик отпрянул.

— Свят, свят… Кешка, никак ты? Да откель же ты взялся? Тебя ж давно похоронили… — забормотал старик.

Капитан быстро проводил его до двери и, обернувшись, бросил Аристархову:

— А вашу тетю я не пригласил. Боюсь, встречи с вами она не перенесет.

Арестованный невидящими глазами уперся в пел.

— Будете говорить?

Молчание.

— Тогда взгляните вот сюда.

Капитан достал из-под газета книгу.

— Узнаете?

В глазах Аристархова метнулся страх.

— Да-да! Это тот самый томик Островского, который вы взяли в Вышнегорской библиотеке перед отъездом на гастроли в наш город. А теперь взгляните сюда, — раскрыл он книгу. — Не хватает более половины последней страницы в пьесе «Без вины виноватые». И как вы думаете, где она? Молчите? Тогда смотрите сюда. Вот три клочка бумаги. Вот заключение эксперта: ранее эти обрывки вместе с остатком листа в этой книге составляли одно целое… Продолжать? Извольте. Вот этот клочок найден в квартире Фуртаева… Не знаете такого человека? Это же ваш сообщник по убийству Берсеневой и краже из ее квартиры. Так вот, этот клочок найден в квартире Фуртаева. Вы обронили его, когда использовали в качестве пыжа бумагу из этого томика. Книга была у вас с собой. Детские привычки устойчивы, не правда ли? Дальше. Вот этот обгорелый клочок бумаги — остаток пыжа, найденный в машине Берсеневой, а третий обнаружен в патроне ружья, которое вы «захоронили» вместе с ней…

— Хватит, — хрипло выдохнул Аристархов. — Пишите.

Капитан нажал кнопку.

Вошел конвоир.

— Уведите арестованного.

Когда за ними закрылась дверь, до этого молчавший Пронько сорвался со стула:

— Зачем увели арестованного? Он же раскололся! Нужно немедленно записать его показания, пока не раздумал!

— Простите, товарищ, майор, — тихо, по твердо произнес капитан, — дело веду я.

— Это мальчишество! — возмущенно кричал майор. — Я доложу об этом полковнику!

— Что за шум? — спросил, заходя в кабинет, Даулбаев. — Даже у меня в кабинете слышно.

— Товарищ полковник! Это неслыханно! — продолжал майор. — Преступник сознался, нужно, как говорится, тут же брать быка за рога, а Семенов приказал увезти его в камеру.

— В чем дело, капитан? — повернулся к Темирбаю полковник. — Это что за новаторство?

— Нам нужны не рога, как говорил товарищ майор, а бык. Целиком. Правильно, Аристархов готов дать показания. По это была минутная вспышка отчаяния. Чуть успокоившись, он бы опять начал лгать, изворачиваться, десятки раз менять показания. Это были бы те самые рога, о которых говорил товарищ майор. Нужно, чтобы преступник в спокойной обстановке обдумал свое положение и пришел к мысли, что самое лучшее для него — признание.

— Это игра в психологию, — не выдержал майор. — Славы ищете!

— Лучшая награда следователю, — тихо произнес Темирбай, — это сознание того, что ты добился истины.

— Вот что, капитан, — решил Даулбаев. — Пусть в данном случае будет по-вашему. Но не забудьте, что целиком и полностью отвечаете за результат.

Часа через полтора дежурный сообщил капитану, что Аристархов просит следователя.

— Дайте чернил и бумаги. — Голос Аристархова звучал глухо, но спокойно.

— Не забудьте про Камышовое озеро, Вышпегорский отдел кадров. Да и о том, что было давно, — уходя посоветовал капитан.

— Вот, товарищ полковник, — Темирбаи положил на стол стопку исписанной бумаги.

Даулбаев быстро просматривал одни лист за другим, время от времени повторяя вслух отдельные места, перемежая их короткими комментариями: «Встретил Берсеневу… испугался разоблачения. Какого разоблачения?.. Ага! В бою под Смоленском притворился убитым… изменил Родине, служил немцам».

Полковник нажал кнопку. Вошла секретарь.

— Мария Гавриловна! Дело Аристархова направьте в Комитет госбезопасности.

Н. МОСЯКОВ.

КОГДА ПРИХОДИТ МАСТЕРСТВО

Было утро. По коридору второго этажа Чуйской городской гостиницы прохаживался пожилой человек в форме работника прокуратуры. Ковровая дорожка скрадывала шаги. Немногочисленные лампы мягким светом уютно озаряли пустынный коридор. У столика дремала дежурная но этажу. Было тепло и тихо. Только из небольшого холла доносились голоса. Там беседовали двое.

Он уже в который раз проходил мимо приоткрытых дверей, но собеседники при этом сразу понижали голос почти до шепота или умолкали совсем.

Все же раза два он уловил некоторые слова, которые вызвали у него глухое беспокойство.

— Недостает более ста тысяч… Что делать?..

— Воровали не год, и не два… Значит, ревизии-то были липовые…

— На взятках выезжали…

Человек в коридоре не выдержал. Он вошел в холл, направился к беседующим.

— Извините, что вмешался в ваш разговор, — сказал он. — Прежде всего, разрешите представиться: я чуйский межрайонный прокурор, советник юстиции Мукатаев. (Он показал документы). Мне кажется, речь идет о каком-то крупном хищении? Не поделитесь ли вы со мной тем, что вам известно? Ведь это в интересах дела…

Двое переглянулись.

— Конечно, — нерешительно сказал один, — поделиться можно… Но… Видите ли, ревизия еще не закончена…

— А вы ревизоры?

— Да.

— Так вот, я хочу вам сказать: пока ревизия не закончена и фат недостачи не установлен, не получил огласки, — расхитители спокойны. Они лишь выжидают. Как только они узнают, что растрата обнаружена, они немедленно постараются надежно припрятать украденное. И тогда найти и вернуть государству похищенные ценности будет значительно труднее. Сейчас самый подходящий момент явиться с внезапным обыском к подозреваемым. Похищенное будет возвращено и, кроме того, в руки следствия попадут очень важные улики…

— Хорошо. Вы нас убедили.

Через час в руках у Мукатаева был документ о предварительных результатах ревизии с указанием тех работников райзаготконторы, за которыми числились наибольшие суммы, не подтвержденные оправдательными документами: это были, прежде всего, заготовитель Д. Джумагулов, старший бухгалтер М. Шахова, бухгалтер Л. Побединская и другие.

Изучив полученные данные и убедившись в их основательности, Мукатаев предпринял смелый шаг. Еще до получения объяснении и допроса предполагаемых виновников хищения, он немедленно возбудил уголовное дело. Был собран весь аппарат межрайпрокуратуры, двое следователей, заместитель и помощник межрайпрокурора. Вместе со своими сотрудниками Мукатаев прибыл в райпотребсоюз, пригласил подозреваемых и объявил им, что по решению прокуратуры у них проводится обыск.

Каждому работнику прокуратуры была выделена автомашина. Для помощи им мобилизованы сотрудники городского, районного, линейного отделов милиции, дружинники.

Представители райпотребсоюза на месте должны были вести опись и прием изъятого имущества для обеспечения гражданского иска.

После подробного инструктажа, когда все было готово, оперативные группы начали действовать.

Успех этого неожиданного удара, нанесенного в предпраздничные дни сразу по нескольким объектам, превзошел все ожидания Расчет Мукатаева полностью оправдался. Люди, виновные в хищении огромных ценностей, не предполагали, что обыск будет проведен так быстро, еще до формального завершения ревизии, до того, как от них потребуют каких-то объяснений недостачи.

Результаты обыска были таковы, что в ряде случаев сделали даже излишними какие-либо объяснения — настолько они уличали повинных в хищениях. У четырех подозреваемых было изъято ценностей на 130 тысяч рублей — в виде наличных денег, мебели, ковров, сервизов, золота и серебра.

В отношении всех подозреваемых, и тот же день обыска, в качестве меры пресечения было избрано содержание их под стражей, и участие в завершении ревизии они уже приняли под конвоем.

К середине ноября окончательная сумма растраты Джахана Джумагулоза определилась в 140 тысяч рублей. Всего в райзаготконторе было расхищено более 223 тысяч.

Сам Джумагулов при первом же допросе признал растрату и указал, что в хищениях принимали участие старший бухгалтер райзаготконторы Шахова, бухгалтер Побединская, директор Аманкулов.

* * *

Началось следствие. Его вел следователе Джамбулской областной прокуратуры Макаш Аккулнев.

Быстрые, решительные действия межрайонного прокурора Мукатаеаа помогли выявить расхитителей, вырвать у них первые признания в содеянном, вернуть государству большую часть похищенного добра. Но это было только начало. Следователю предстояло провести большую, кропотливую работу по установлению всех звеньев преступной шайки, орудовавшей в райзаготконторе, определить методы, которые применялись ими не только в хищениях, но и в сокрытии похищенного. Узнать, почему так долго ревизии вышестоящих инстанций «не замечали» преступных махинаций.

Все это следователь Аккулиев проделал на высоком юридическом уровне. Долгие часы допросов, экспертиз, очных ставок остались позади. Кто измерит количество нервной энергии, которую затрачивает следователь в поединке с преступной волей? Может быть, ее хватило бы на то, чтобы спроектировать высотный дом, мост, переплыть океан на одноместном паруснике, написать роман, изобрести новый медицинский препарат?

Может быть. Но в чем же чувство удовлетворения? Есть ли оно у того, кто в тиши кабинета распутывает ухищрения преступника, ведет допрос, уличает растратчика, анализирует методы, которыми он пользовался, узнает его сообщников? Да, есть. Есть, как у всякого работника физического и особенно — умственного труда — как у писателя, инженера, врача, капитала корабля.

Удовлетворение следователя-это удовлетворение мастера тончайшей, подчас ювелирной работой. Это удовлетворение высокого специалиста своего дела, вернувшего обществу, народу десятки, сотни тысяч похищенных средств, обезопасившего людей от того, кто приносил громадный вред.

Часто это еще и удовлетворение результатами успешной борьбы за человека, который мог погибнуть окончательно, но благодаря вмешательству работников прокуратуры, суда, благодаря их чуткости, вновь был выведен иа честную дорогу.

А потом пришло завершение долгого, утомительного труда. В просторном зале Чуйского Дома культуры начался судебный процесс расхитителей из райзаготконторы. Он продолжался более месяца.

Следователь Макаш Аккулиев присутствовал на этом процессе. Теперь дело перешло в строгие, справедливые, беспристрастные руки суда, который взвесит все: доказательства виновности и обстоятельства, смягчающие вину подсудимых, улики и оправдательные документы. Суд взвесит все и определит степень виновности каждого.

Макаш Аккулиев знает это. Он знает также, что на весах у суда не только судьбы обвиняемых, по и опенка качества его работы.

Он сидит и смотрит на обвиняемых. За долгие недели следствия он так их изучил, что, наверное, знает каждого лучше, чем те знают самих себя. Их биографии — в мельчайших подробностях — образование, привычки, пристрастия, их сильные и слабые стороны, манеру говорить, уловки — все это у него, как на ладони.

Вот сидит невысокая женщина средних лет в ярком цветастом платке на голове. Это Мария Шахова, бывший старший бухгалтер райзаготконторы, один из главных организаторов крупных хищений. Ей всего 43 года. Она жгла свою жизнь с двух концов. Это был какой-то сплошной угар.

Пьянки, кутежи, швыряние денег без счета. А ведь у нее была семья, муж, трое детей. Но ни муж, ни дети не знали о другой «сладкой» жизни, которую она вела. Может быть, и догадывались о чем-то, но воспрепятствовать не могли. Целая «философия» жизни с двойным дном, жизни потаенной, прячущейся от света и людских глаз, раскрывается в истиной Марии Шаховой.

Ей не пошел впрок тяжелый урок 1950 года, когда она была осуждена на 8 лет за такое же преступление, — за кражу государственных денег.

Отбыв срок наказания, она вновь берется за старое, вовлекает в преступление и других людей, у которых не нашлось силы волн противостоять ей, ее уговорам, деньгам, посулам, подаркам.

А вот заготовитель Джакен Джумагулов. В свои 60 с лишним лет он держится бодро, пытаясь всеми силами оттолкнуть предъявляемое ему обвинение, взвалить большую часть вины на остальных участников хищения. И ведь всего семь лет прошло с того дня, как он стоял перед лицом народного суда, который судил его за обман и обсчет сдатчиков сырья. Тогда он просил о снисхождении, уверял, что никогда больше не совершит ничего подобного. Как видно, год лишения свободы, определенный ему тогда судом, ничему его не научил.

Есть судимость и в биографии его брата Ахана Джумагулова, тоже работавшего заготовителем и приложившего нечистую руку к народному добру. В 1945 году за хищение государственного имущества получил 10 лет лишения свободы и Рахыш Амаикулов.

Вот какое гнездо свили себе люди без чести и совести под крышей Чуйской райзаготконтори, которых пришлось выводить на чистую воду старшему следователю Аккулиеву.

Благодаря его энергии, умению, настойчивости, клубок преступлений был распутан полностью.

Результат его огромного труда налицо — разоблаченные, припертые им к стенке преступники возвратили райзаготконторе более 100 тысяч украденных денег. Возмещение остальной суммы, как уже говорилось выше, было обеспечено изъятыми у них при первоначальном обыске денежными средствами и ценными вещами.

Джамбулским областным судом преступники были осуждены к длительным срокам лишения свободы, а Шахова и Джахан Джумагулов — к исключительной мере наказания — расстрелу.

Но на этом работа следователя не закончилась. Макаш Аккулиевич принял все возможные шаги к устранению тек условий, в силу которых стало возможным это преступление.

* * *

Путь Макаша Аккулиева к следовательской работе был долог и своеобразен.

Ему не было и 8 лет, когда от стихийного бедствия в степи погибли все его родные и близкие. В другое время остался бы он сиротой, бездомным бродягой, по Советская власть спасла мальчика. Воспитывался и учился Макаш в детском доме, который стал для него, в полном смысле слова, родной семьей.

Вместе со сверстниками, в 1942 году, ушел он служить в ряды Советской Армии. Воевал па Калининском фронте в должности помощника командира взвода. Нашел его вражеский осколок.

Когда после восьмимесячного лечения, осенью 1944 года, Макаш на костылях перешагнул порог госпиталя, болезненно сжалось сердце. В тот момент показалось, что это коней. Страшно было сознавать, что в 20 лет остался с искалеченной ногой.

Но воля и настойчивость не оставляли его. Они привели его в Казахский юридический институт, который он окончил в 1951 году. и до сих пор, вот уже 20 лет безупречно исполняет он свой служебный долг следователя, а ныне уже прокурора района в Джамбулской области.

Макаш Аккулиевич подшивал листы в последнем тома очередного дела и уже заранее радовался очередному отпуску, который был обещан ему после окончания расследования этого дела, когда раздался телефонный звонок, иго приглашали к прокурору области.

Барьян Турсунович долго расспрашивал его об отдельных деталях законченного дела и только потом перешел к главной теме разговора.

— Думаю, Макаш Аккулиевич, поручить вам расследовать одно, как будто, несложное дело. Следствие по нему, однако, длится уже несколько месяцев и, по-существу, зашло в тупик. Попрошу вас познакомиться с материалами и высказать свои соображения. Если вы найдете, что здесь сделано еще не все, что можно было сделать, то с отпуском придется повременить.

Изучение потребовало немного времени. Правда, Аккулнев был шестым по счету следователем, которому предстояло заняться этим делом, но все оно умещалось в одной небольшой папке. Он решил, отложив на время отпуск, заняться историей, которая и впрямь казалась «загадочной».

Работники милиции города Каратау в разное время задержали водителей автомашин Залукаева и Биля. Оба работали на городском хлебозаводе, и оба на улицах продавали с машин муку в мешках. И Залукаев, и Биль, понимая, что задержали их с поличным, отрицать ничего не стали. Они показали несколько домов, возле которых они останавливались и продавали муку. Быстрая проверка позволила установить покупателей муки, которые подтвердили, что платили по 25 рублей за мешок, и согласились возвратить купленное. Всего было изъято 64 мешка муки.

Возник вопрос, где же взяли муку водители Залукаев и Биль? Они утверждали, что муку для продажи им давали заведующие складами хлебозавода. Однако последние с возмущением отвергли это обвинение.

По хлебозаводу срочно проводится бухгалтерская ревизия. Результаты ее, однако, показывают, что никакой недостачи, а тем более излишков муки на хлебозаводе нет.

Как будто все в порядке, оставалось только извиниться перед работниками предприятия и прекратить дело. Так и намеревался поступить следователь, предшественник Аккулиева.

К тому времени, когда дело попало к Аккулиезу, муку уже возвратили покупателям, и готовилось постановление о прекращении дела.

За что же зацепиться? Он еще и еще раз перечитывает, анализирует материалы, сопоставляет отдельные факты.

Вот аккуратно завернутые в бумагу 14 тетрадей, испещренных какими-то записями. Что это? Что таится за этими загадочными знаками? Тетради обнаружены при обыске в квартирах шести мастеров хлебозавода. Почему они хранились в доме у мастеров? Владелицы этих тетрадей не стали расшифровывать сделанные записи. Сказали, что и сами не помнят, что такое там нацарапали. Не помнят? Или не хотят помнить? Значит, надо прочесть тетрадки самому. Но как? Кто сможет помочь ему в этом?

Долго и внимательно знакомился Аккулнез с личными делали работников завода, изучал их образ жизни и другие обстоятельства.

Вот перед ним бывший мастер хлебозавода Юлдашев.

Он проработал на заводе много лет, его уважали, ценили.

Именно поэтому сделанная фиолетовыми чернилами запись в его трудовой книжке — «Уволен по собственному желанию.» вызывала недоумение.

— Меня заставили уйти с завода, — опустив глаза и заметно волнуясь, подтвердил Юлдашев. — Мешал я им, стал поперек дороги…

Беседа затянулась допоздна. Юлдашев рассказывал долго, взволнованно, временами срываясь на крик.

— Я твердо решил помочь следствию, — заявил он, — и поэтому расшифрую вам записи в одной из тетрадей.

Оказалось, что в этих тетрадях мастера условными знаками вели учет созданных излишков муки, передачу мешков друг другу по сменам и, наконец, их реализацию.

Бухгалтеры подсчитали, что в этих тетрадях зафиксирована экономия свыше 12 тонн муки за 177 рабочих смен.

Стало ясно, что на улицах Каратау шоферы продавали муку, сэкономленную мастерами хлебозавода.

Но пока это было ясно только следователю. Нужны были доказательства. Скорее всего излишки муки могли образоваться за счет нарушения технологии выпечки хлеба.

И вот тогда следователь Аккулиев призвал на помощь специалистов-технологов, бухгалтеров, мастеров хлебопечения.

Тщательно изучается процесс выпечки хлеба, учет поступления муки, реализация готовых изделии, просматриваются отчеты мастеров. Выявляются недостатки в учете и производственном процессе, которыми воспользовались нечестные работники.

И наконец, непреложный вывод: излишки муки могли создаваться за счет повышения влажности выпекаемых изделии.

Проводятся эксперименты. Следователь вместе с технологом присутствует при контрольной выпечке хлеба, одной, другой, десятой… Да, действительно, повышенная влажность хлеба дает экономию муки…

Но как же тогда контроль? Ведь на каждую партию выпеченного хлеба должен быть лабораторный анализ.

Разве можно избежать этого? В эти дни Макаш Аккулиев приходил на хлебозавод регулярно, как на работу.

Это и была его новая работа. Он изучал сложное дело хлебопечения, часами слушал пояснения технологов, мастеров, которые рассказывали ему, что разная мука, будь она даже мукой одного сорта, дает различный припек. Индивидуальные особенности, зависящие от качества зерна, от того, на какой земле вырос пшеничный колос, много или мало было солнечных дней, много или мало влаги впитала почва, — влияют, оказывается, на характеристику муки, на размеры припека, который она может дать.

Именно поэтому каждый раз, как со складов Заготзерна на хлебозавод поступает мука, должен производиться и лабораторный анализ, чтобы выяснить, какого припека от нее можно ждать, каково должно быть соотношение муки и воды, чтобы получить хлеб, соответствующий стандарту.

На Каратауском хлебозаводе эти анализы не производились.

Аккулиев шел дальше и постигал практику хлебопечения. Он придирчиво следил за рецептурой контрольных замесов и выпечкой хлеба.

Он выяснил, что на Каратауском хлебозаводе мастера каждой смены работали без контроля технологов, не указывали фактическую влажность полуфабрикатов, нарушали стандартность готовой продукции. Часто влажность теста из муки пшеничной обойной была 51 и 52 процента, превышая стандартную влажность на 1–2 процента.

Надо сказать, что директор Каратауского хлебозавода Нурали Байкасымов в тот момент, когда Аккулиев раскрыл, наконец, механику хищения муки, не нашел ничего лучшего, как отрицать все. Но это уже не имело значения.

Совершенно беспристрастными данными экспертизы, десятками анализов, показаниями свидетелей было установлено, что четыре года группа, возглавляемая директором хлебозавода, крала муку, выпекая хлеб повышенной влажности.

Чтобы нащупать звенья преступной цепи Макашу Аккулиеву пришлось шаг за шагом доказывать расхитителям, что он знает эти тайны не хуже их. И когда в его руках оказались неопровержимые, грозные проценты завышенной, по сравнению со стандартом, влажности, преступники сдались.

К. БИНДЕР, старший советник юстиции.

ЗОЛОТОЕ КОЛЬЦО

— Граждане судьи!

Говорить о моем подзащитном с максимально сжатой обрисовкой мотивов преступления было бы неправильным.

Упоминание о сложной личности преступника стало общим местом в речах защитников. Ничего не могу поделать, о личности говорить буду и я. Не осознав полностью того, как Афанасьев сделался похитителем государственного золота, не проследив перипетий его прихотливой биографии, в которой доброе боролось со злом, как сможем мы определить меру наказания, которая помогла бы Афанасьеву вытравить все преступное и стать человеком?

Мать маленького Бори Афанасьева погибла ледяной мартовской ночью военного года. Отец давно не жил с семьей, немного помогал деньгами… и только. Скупым и коротким оказалось людское сочувствие в глухом сибирском селе.

Борис Афанасьев рано женился, но в семье, так бодро и споро начавшей самостоятельную жизнь, пошли раздоры, Афанасьев уехал от жены и ребенка, стал скитаться но стране, работая то грузчиком, то бульдозеристом, то чернорабочим, был и строителем, был и. монтером. Вскоре он оказался в Якутии, даже вызвал жену с ребенком, но не прошло и года, как все развалилось. Жена вышла замуж за другого, сам Афанасьев вовсе не хотел семейной жизни.

Там-то возник «новый Афанасьев», любящий не столько деньги, сколько ту власть, которую он, недавний горький сирота, обретал над людьми. При этом Афанасьев не был жаден, не скупился на дорогие подарки, но в нем не было той купеческой грубости, которая отталкивала бы. Он нравился многим женщинам.

Афанасьев приехал в Магаданскую область, кочевал с прииска на прииск, скупал золото, вывозил его. И когда возникла необходимость в помощнике, он со своим обаянием и умением преподносить преступные вещи, как самые обыкновенные, окутывая романтикой тайную транспортировку золота, нашел себе такого помощника — Павла Сотикова. Искусный обольститель добился того, что именно мать Сотикова доверила ему воспитание своего сына. Не следует умалять и вины матери — человека, предавшего своего сына. Нечеткость ее моральных позиции привела к тому, что она пренебрегала жизнью и характером Афанасьева, передоверила воспитание сына человеку, в которого влюбилась безоглядно и пылко.

А Сотиков оказался натурой податливой, благодарной и отзывчивой. Послушный и понятливый, Павел Сотиков великолепно справлялся с перевозкой золота, с покупкой его у старателей, и с припрятыванием «товара» около избушки, в которой они квартировали с Афанасьевым, на прииске. «Шеф» надеялся со временем выпестовать из парня матерого «золотопромышленника». Правда расцветавшая карьера Сотикова оборвалась: он был арестован с грузом золота в сибирском аэропорту. Афанасьев бросился назад на прииск и вообще покинул Магаданскую область.

Но следствие велось не энергично, «концов не нашли», и Афанасьеву показалось, что не так уж и опасно для государства, если похитить у него несколько килограммов золота.

Однако никому не нанес Афанасьев столько вреда, сколько самому себе: идея всевластия золота сковала в нем хорошие начала. Тем не менее, он был близок к тому, чтобы порвать с преступными действиями. Сотиков стал служить в Советской Армии, Афанасьев вновь сошелся со своей семьей, у него родился второй ребенок…

Трудно объяснить внезапный отъезд Афанасьева в Магадан, скорее всего, у него оставалось там припрятанное золото.

Обойдись все благополучно для Афанасьева — это была бы последняя операция, связанная с золотом. Но не обошлось… Из материалов дела вы, товарищи судьи, осведомлены, как Афанасьев был арестован, как было найдено в его квартире золото, не очень, кстати говоря, тщательно спрятанное. Потом началось следствие, суд, и вот вам предстоит вынести приговор человеку, все силы души которого были истрачены на преступление. И далее, когда перед ним появилась возможность жить честно, отбросив старое, он и не поверил особенно в такой исход, и не нашел в себе сил — необходимо было вмешательство со стороны. Таким вмешательством был бы справедливый, учитывающий все сложности жизненного пути Афанасьева, приговор, и приговор не только как возмездие, но и как программа жизни для оступившегося, однако, не безнадежного человека…

Два товарища по работе, защитники Афанасьева и Сотикова, молча обедали в городской столовой. Пожилой лысоватый мужчина в очках (это был Николай Гаврилович) говорил своему коллеге, изящному молодому человеку:

— Грех, грех вы взяли на душу, Владимир Николаевич, так приукрасив своего подзащитного. Мне не сравниться с вами в блеске изложения, но сколько темного, подлого грязного вы оставили в стороне! Да если бы только одно нравственное совращение Сотикова было на совести Афанасьева и то он был бы бесконечно виноват.

— Николай Гаврилович, вам слово предоставят, и вы своего Сотикова оправдать сумеете, то есть, я хотел сказать, вы сможете сказать в его защиту все, что найдете нужным.

— Топить Афанасьева я не нахожу нужным, но кому, как не вам знать… Вот, возьмем Сотикова. Он перед отъездом прощается с приисками, обходит километры тайги, чуть ли не посылает им привет. Для чего это он делает? Чтобы на следствии предстать поэтической личностью? Да ничего подобного! Просто в нем нет черствости, той страшной черствости вашего Афанасьева. Настойчивость Николая Гавриловича не смутила его собеседника.

— А вы забываете, что Сотиков груб, что в нем не чувствуется самостоятельной духовной жизни. Он то подавлен, то часами теряет интерес к судебному процессу, то грубит или огрызнется.

— Ах, Владимир Николаеиич, Владимир Николаевич, Сотиков лишь внешне груб и неизящен. Но ведь именно у Сотикова назревало внутри свое, пока он перенимал чужое, пока он старательно подражал Афанасьеву и даже таскал подаренное последним золотое кольцо — знак приобщения к иной жизни. А колечко-то было, хоть и из чистого золота, да фальшивкой, маской… На вас я не сержусь и не в обиде, скорее всего, ваше выступление чем-то меня затронуло, но чем именно, не могу еще разобраться… Боюсь только, что объясненный вами Афанасьев — это выдуманная фигура. Хорошо лишь, что он не принесет никому больше горя. И навсегда разорвана цепочка с Сотиковым.

— Разорвана-то, разорвана, но принесло ли это освобождение и Сотикову? Стоит ли изображать Сотикова подневольным ангелом, которого демон-искуситель Афанасьев обучил страсти к золоту? Как вы полагаете, Николай Гаврилович?

* * *

Письмо начальника Сусуманскпго РОВД майору Колысанову:

«Николай Николаевич!

Совершенно верно: я сам позапрошлой осенью проводил задержание Сотикова в аэропорту «Берелех». Высылаю его фотографии, опись найденного при нем золота, записку, выкопанную вблизи дома, протоколы допросов Сотикова.

Осенью у нас холодно, часты туманы, значит, и самолеты не всегда вылетают вовремя. Мы и обычно-то стараемся глаз не спускать с аэропорта, а тогда какие-то парни подрались чуть ли не рядом с кассой. Разобрались мы быстро, но один посторонний паренек привлек мое внимание: не по-осеннему легко одет. Я стал за ним наблюдать. Тут проходит один наш сержант, около паренька он остановился, на него взглянул, а тот как отшатнется, чуть не отпрыгнул.

А я гадаю — карманник… Стали наблюдать. Только он двинулся к трапу, мы и задержали его. А он так испуганно левую руку, закрываясь, к телу прижимает. В левом внутреннем кармане пакет, около килограмма весом. Там разворачивать не стали, а в комнате на стол выложили — золото.

Во время следствия подавлен он был очень. И там, в комнате аэропорта, как встал около стены, руки сцепил, все закрывал золотое кольцо. В обшарпанном чемоданчике нашли мы очень дорогой фотоаппарат, деньги были при нем и больше ничего.

Начались допросы. Он все финтит — пакет дал некий Афанасьев, с которым он жил в избушке у прииска «Ягоднинского». Что в пакете — не знал. А деньги нашел около универмага: дрались какие-то пьяные. Золотое кольцо и фотоаппарат подарены тем же Афанасьевым. Допрашивалась мать Сотикова, она стала говорить, что деньги она давала своему сыну. Сумма не сходится. Знакомство с Афанасьевым подтвердилось, запрос о его задержании мы высылали в адрес алма-атинской милиции, но здесь он не появлялся больше. А от вас пришло письмо, что обыск был проведен, но безрезультатно.

Как говорится, зашли в тупик.

Афанасьев, как сквозь землю провалился, да и с Сотиковым чем дальше, тем больше путаницы: подробностями так и сыплет, только ни одна к делу не относится, и все каким-то крупным преступником намеревается предстать перед нами — а что ни кинемся проверять, так ничего не подтверждается. Вот и записка странная эта»…

Прочитав письмо из Сусумана, выписал на отдельном листке толстой желтоватой бумаги подчеркнутое им (письмо перечитывалось несколько раз), Колыванов достал из сейфа распухшую от документов папку, а из нее конверт с запиской:

«Павлик! Когда сойдешь в Алма-Ате, надень часы на тот же палец, на котором носишь кольцо. Встанешь около горсправки. К тебе подойдет мужик и спросит, когда улетаешь.

Ответить: «После дождичка в четверг!». Отдашь чемоданчик, получишь 500 рэ и свободен. Не шути — за тобой постоянно наблюдают.

Вернешься — познакомимся поближе. С приветом — пока незнакомый тебе дядя. Прочитаешь — сожги».

Начальник Сусуманского РОВД не знал, что за Сотиковым следили не только он и его товарищи. На скамейке, отстранись от тесноты и толчеи провинциального аэровокзала, сидел той осенней ночью Афанасьев. Он обладал одним свойством: когда сидел неподвижно, то, как правило, не привлекал ничьего внимания. Он следил за Сотиковым с особой целью, потому что прекрасно знал пристрастие Сотикова к дорожным приключениям, к легким знакомствам.

Когда Афанасьев заметил, что за Согиковым наблюдают, он с трудом удержался, чтобы тотчас не побежать прочь.

Но не побежал, а сидел, закрываясь газетой. Между тем ничего не подозревавший Сотиков рассеянно и весело оглядывался по сторонам, но знакомиться ему было не с кем, и он торопливой побежкой устремился к выходу. Афанасьев рванулся было вперед: протиснуться, незаметно шепнуть несколько слов, но, заметив, что взят Сотиков намертво в кольцо, стал отходить, пока не оказался у пустынной стены. Отсюда и увидел Афанасьев, как остановили на мерзлой земле аэродрома весело спешившего Сотикова, как он стоял, прижав локоть левой руки к боку…

В тот же день Афанасьев вылетел домой, в Алма-Ату. Он неимоверно спешил, внутри все кипело, сердце разрывалось от работы воображения. Примчавшись домой, он, почти не разговаривая с женой, бросался от одного тайника к другому, что-то перепрятывал, закапывал, жег и выбрасывал, и тщательно пытался убедить себя, что не было ничего, не знал он никакого Сотикова, не было той жизни на приисках. «Да. да… — лихорадочно думал он, — теперь он заново начнет, с самого начала начнет»… Тамара Афанасьева, раньше никогда не видела мужа таким встревоженным, взъерошенным, сумрачно насупившимся и сидевшим одиноко в кухне за полночь. Он сторонился людей, мало разговаривал, почти не пил. Когда из районного отделения милиции пришли делать обыск и ничего не нашли, ему удалось скрыться и не попасть на глаза милиции.

Несколько недель он жил за городом у старой тетки, а когда наконец вошел в свою квартиру — чистую, прибранную, — слезы невольно навернулись ему на глаза, всхлипнув, он опустился на диван, и жена заплакала вместе с ним…

Когда Павел Согнков, намаявшись на скучных, тягостных допросах, уже равнодушно и неторопливо возвращался в свою камеру, он оставался в тягостном и нестерпимом незнании, что ему с собой делать. В первый же день Сотиков заметил, что следователь не настойчив, а может, неопытен, от него все время что-то ускользает, да всерьез он и не интересуется кражей этого золота. Наверное, есть дела поважнее…

Не мог знать Сотиков, что по адресам, которые содержались на разных страницах отобранной у него при обыске записной книжки, уже выписывались следователями разных городов повестки. В Новосибирске давала показания одна его мимолетная знакомая Лида, а ее расспрашивали, не говорил ли Сотиков о том, что скупает золото? И какие золотые вещи видели у него кроме золотого кольца? Сколько денег было у него? И так далее, по долгу службы, по обязанности следователя. Если бы мог знать Согнков, сколько девушек, с которыми он был знаком, признавались, давали показания, с тревогой глядя на следователя, записывающего в протокол, что знают они об арестованном Павле Сотикове, мучительно догадываясь, знает ли он, следователь, всю правду о том, что же именно было с Сотиковым…

Если бы мог он подумать, что когда-нибудь заново откроются все папки, если бы мог представить, как оборвется его жизнь, оборвется только за то, что был он помощником Афанасьева, за то, что был тайным перевозчиком золота, оборвется жизнь на свободе, он все, все рассказал бы следователю, кричал бы, захлебываясь, припоминал бы подробности, он все вспомнил бы, от котелка на поясе угрюмого и нелюдимого старателя Вити-Венчика до игривого приставания Афанасьева к полной белокурой официантке в Сусумане…

«Николай Николаевич!

Отвозил образцы присланного Вами золота на «Ягоднинский». Результаты экспертизы обещали не задерживать.

На обратном пути заехали с прииска на избушку афанасьевскую еще раз посмотреть, но ничего не нашли.

О Марине Семеновне Сотиковой рассказать многого не смогу. С мужем официальным, отцом Павла, она рассталась в Якутии, там-то и познакомилась она с Афанасьевым, и чуть ли не за ним вслед и в Магаданскую область прикатила. По ее рассказам я понял, что Афанасьев вначале был довольно-таки серым парнем, это после переезда сюда он пообтесался.

На допросах она проявила себя как женщина, чего-то не решившая. То есть не знала: расставаться ей с Афанасьевым или нет. Она выдумывала чепуху, говорила, что она сама дала Павлу деньги. По протоколам допросов ее, и нынешнего ее сожителя, кочегара Тарасова, всего этого разобрать нельзя. Одно чувствует, другое — говорит. И сам вижу, что ей все представляется то в розовом цвете, то в черном. Однако была готова взять всю вину сына на себя, пыталась организовать, чтобы на поруки его взяли. Представьте себе, что мне было ее жаль, да еще хотелось посмотреть на Афанасьева, она к нему была неравнодушна.

Потому и сына захотела ему отдать. С кем сталкивала ее судьба, пока она скиталась по Восточной Сибири? — с пьяницами, прощелыгами, а тут попался хороший человек, Боря Афанасьев, она и свою судьбу, да судьбу сына не побоялась вверить…

Я вот сейчас думаю: если бы заново началось следствие — сам бы взялся. К нерасследованным делам возвращаться надо. Я это особенно понял, когда только самую первую весточку получил от вас. Да не только мне возвращаться надо. Скорее всего, и Сотиков сейчас начнет рассказывать все по порядку и без утайки.

Начальник Сусуманского РОВД капитан Севастьянов».

Ключа в карманах не нашлось, и Афанасьев несколько раз глухо ткнул кулаком в дверь. Отворила жена, отошла назад, грубо процедила:

— Приплелся наконец… — и устало повернувшись, отправилась на кухню. Афанасьев прикрыл дверь, ведущую в жилые комнаты. Там настороженно сопел не заснувший еще Сережа и мило чмокала годовалая Нинка. Но далек и отчужден был Афанасьев от своих детей. Пройдя на кухню, он тяжело сел у окна, некоторое время смотрел на суетливо мечущуюся по кухне жену, сказал:

— Есть хочу.

— Ешь!

— Чего ты, Тома, злобишься? — почти миролюбиво, но и с оттенком плохо скрываемой злости произнес Афанасьев.

— Наглость какая! — ответила та молниеносно. — Давно прогнала бы тебя или сама бы отступилась, ушла, да некуда с детьми деваться. Тебе что, завил горе веревочкой, смотался, а я месяцами здесь мучалась, как не знаю кто.

Не говори, не говори, на холодильник не оглядывайся, купил, купил, ковры купил, шубу купил, хрусталь и то пыль протирать есть где. Да забыл ты счастья немного… А его-то не купишь! Да что тебе до меня? Сыну в глаза посмотреть тебе некогда! Хоть бы кто проучил тебя, господи… Истаскаешься, оборвешься, щеки к зубам примерзнут, тогда ты хорош, тогда у тебя и Тамара есть, тогда и вспоминаешь, что квартира есть, покровитель и благодетель ты тогда.

— Опомнись, Тамарка, — лениво защищался Афанасьев. — что у тебя хорошей жизни со мной не было?

— Не было! Я б и Нинку не стала рожать, если б знала, что опять в Магадане пропадать начнешь. А друзья твои — алкаши — ни одного трезвого еще не видела! Э, да что с тобой говорить! — она оборвала себя внезапно, закрыла лицо руками, присела на краешек кухонной табуретки, заплакала.

Но никакого волнительного сердцебиения не почувствовал Афанасьев, ничто не шевельнулось в его душе, только тяжким раздумьем был придавлен он к столу. Он не раскаивался, его томила тоска по привольной безответственной жизни, где можно оставить женщину в любую минуту, когда она тебе наскучит. Как бывало расчетливо и тонко мстил он за невольный упрек, за насилие, пусть осуществленное в какой-то мелочи, как не терпел никакого подчинения, и как жадны были женщины именно на это. Он любил эту жизнь, но ведь надоело, стал он настороженным, стареющим зверем, перестал доверять женщинам, перестал ходить в незнакомые натопленные квартиры, перестал искать уюта на стороне, захотелось уюта дома. Так почему не получается, не получается, и в каком-то бессилии он кружится здесь который месяц.

Афанасьев теперь обдумывал, как скрыть от жены, что он начал потихоньку продавать золото, вывезенное из Магадана и припрятанное прошлой осенью. Одновременно но привычке он стремился придать лицу неопределенно-возвышенное выражение. Тамара перестала плакать и с заледеневшей ненавистью смотрела перед собой, очевидно, и про себя продолжая клясть свою жизнь. Афанасьев знал, что его мимика не подействует, но ничего не мог с собой поделать, продолжал актерствовать, утомленно отметив, что перед кем угодно он мог собраться притвориться лучше, чем есть, напридумывать о себе, бог знает что. И только с женой ему это было не под силу. За это он не любил ее все больше, и потому все в ней теперь раздражало его.

Теперь в ранние утренние часы за Афанасьевым заезжал на такси Алапаев, от которого всегда остро и неприятно разило спиртным, а в оставляемом им в машине просторном пиджаке всегда, была бутылка водки. Они садились, Афанасьев отпивал крупный жадный глоток, они ехали к какому-нибудь очередному клиенту. Афанасьев поджидал в отдалении, пока Алапаев договаривался. Присматриваясь к «клиентуре», Афанасьев настраивался на резкость, нервность, и таким и оказывался, когда подходил его черед говорить. Он называл окончательную цену, быстро сговаривались, Афанасьев спешил принести в тот же день золото и забирал деньги.

С пугающим его изумлением Афанасьев стал замечать, что боится «клиентов». Его власть, возникающая из обладания золотом, натыкалась на власть, обеспеченную деньгами, которые ему платили за золото. И то, что его просто-напросто использовали, а потом не интересовались, заставляло его страшиться мгновения, когда он окончательно станет не нужен. «Опять на Магадан, опять перебегать с прииска на прииск, опять красть золото, торговаться со старателями, опять искать того, кто согласится везти золото на материк, а разве найдешь человека, преданнее Сотикова?».

Особенно не понравились ему два клиента. Один — дальний родственник Алапаева, приобрел у Афанасьева около четырехсот граммов золота. Сухонький, с наголо выбритой головой старичок, малейшему движению пальца которого все подчинялись, как строжайшему приказу, произвел на Афанасьева тягостное впечатление. И своим почти неслышным, стального закала голосом, он заставил Афанасьева согласиться на цену меньшую, чем хотелось владельцу. Вот когда совершенно явственно он осознал, что сам преступник и ходит в кругу преступников. Но тогда не бросился из дома бритоголового, не закричал от страха, а вышел спокойно, дружелюбно даже прощаясь с хозяином, хотя они и повздорили: хозяину казалось, что Афанасьев недовесил, а Афанасьев полагал, что он был наоборот слишком щедрым.

Но даже зловещий старичок не напугал так Афанасьева, как Маруся Туманская, официантка окраинного кафе. Эта тяжеловесная, не первой молодости женщина бурно радовалась любому, кто заговаривал с ней, кто садился за ее столик, кому она приносила к двери кафе пачку сигарет или коробку спичек. Лишь потом, когда она отходила или когда посетитель припоминал ее манеры и весь облик, начинало казаться, что все в ней надуманное, фальшивое. Она-то и взяла несколько граммов золота, правда, заплатила немедленно. В ответ на ворчание Афанасьева Алапаек сказал, что она, хитрюга, скорее всего, берет для пробы. «Да, ладно, черт с ней», ответил Афанасьев.

Но Маруся не собиралась отступаться от «купца», да и к самому Афанасьеву она не осталась, как ему казалось, равнодушной. И это почему-то его беспокоило. Однажды утром, когда Тамара ушла на работу, а Сергей гулял с сестренкой во дворе, к Афанасьеву ввалился Аланаев.

— Вставай, Боря, Маруська на 1000 рублей золото хочет купить!

Афанасьев поднял голову: это был второй крупнейший покупатель после родственника Алапаева. Афанасьев уже был так утомлен тем, что приходилось продавать золото по кусочкам, так страшился, что готов был отдать все золото Алапаеву, но тот был без денег, несколько раз просил в долг у Афанасьева.

— Магомед, слитков нет! — задумчиво ответил Афанасьев.

— А-а-а, расплавим, сами плавить будем! И, присев на кровать, добавил:

— Только автоген нужен. Достанешь?

…Когда загорелись над забором тусклые электрические лампочки, компаньоны, подобрав два кирпича, пробрались под навес, где уже была припрятана ацетиленовая горелка.

Афанасьев выдалбливал небольшим ломиком углубления в кирпичах, Алапаев возился с инструментом. Наконец, все было готово: кирпичи закреплены на треножниках, оставлявших свободными нижнюю сторону, Алапаев осторожно чиркнул спичкой, появилось гудящее маленькое пламя, туго и грозно рвущееся из узкого отверстия. Затем подставил горелку под кирпич, укрепив ее на перекрестье треножника, кивнул Афанасьеву. Тот вытащил мешочек с золотым песком, отсыпал немного в углубление. Кирпич нагрелся, стал золотисто-малинового цвета, начали светлеть и оседать, тая, крупинки золота. Скоро появилась темная, пузырившаяся накипь. Афанасьев брезгливо сбрасывал ее щепкой. Когда расплав стал густого желтого цвета, огонь перенесли под другой кирпич. Афанасьев вновь высыпал золотой песок, и процедура повторилась. Пока они курили, сидя на разбросанных шинах, золотые слитки остыли, Афанасьев завернул их в носовой платок, собираясь отдать Алапаеву, но потом передумал, а вернее, остался в какой-то нерешительности.

И ночью ворочался, долго не мог заснуть, ожесточенно ворочался на кровати, несколько раз вставал с жестоким желанием выпить, но в доме не было ни капли водки. «Ничего, завтра выпью! Напьюсь!» — засыпая, подумал Афанасьев…

В следственном изоляторе Афанасьев впервые встретил того, с кем встречался потом на протяжении нескольких месяцев — следователя Колываноса. Коренастый, краснолицый, с потным лбом, всегда с расстегнутым воротом белок рубашки или форменного кителя, таким привычным он стал позднее. А в первый раз, сухо представившись, он произвел личный досмотр Афанасьевских вещей, составил протокол задержания и обыска. Когда Афанасьев мельком посмотрел на лежащее в развернутом носовом платке золото, на свежий слиток, он вспомнил свои вчерашние мысли, когда смотрел на расплавленный металл, освобождающийся при плавке от посторонних примесей. Он думал, многие ли представляют себе, каким грязным бывает золото. Но почему в крохотном засиявшем благородным блеском золотом озерце не померещилась ему собственная нынешняя судьба?

Когда через несколько месяцев Афанасьев, читая обвинительное заключение, припомнил, как он обманывал следователя, сочиняя одну историю за другой, выдумывая, что ему подарили золото, что он его нашел и тому подобное.

И раньше ему было привычно врать, и как врать: он выдумывал себе множество биографий, никогда не лез в карман за подробностями. Говоря же с Калывановым, он никак не мог преодолеть чувства ненужности этой лжи.

И наступил день, когда Афанасьев расписался в протоколе дополнительного допроса обвиняемого: «Находясь в камере, я подумал и хочу рассказать обо всех остальных лицах, у которых покупал, а также которым я продавал золото, хочу, чтобы на моей совести больше ничего не оставалось нерассказанного о совершаемых мною сделках…».

Этому решающему признанию предшествовали некоторые обстоятельства.

Два обыска провели работники уголовного розыска в квартире Афанасьева. При первом ценные вещи в квартире арестованного были описаны, составлен протокол, они были переданы под ответственность жене Бориса Афанасьева, Тамаре. Но необходимо было найти оставшееся золото.

Повторные поиски также не увенчались успехом.

Тогда Колыванов решил провести третий обыск вместе с Афанасьевым. Уже допрошена была Маруся Туманская, дал показания Алапаев, арестованы дальний родственник Алапаева и Сотиков.

Самым тяжелым для Колыванова в любом следственном деле являлось то, что ему необходимо было определить, за кого он больше всего размышляет, кому невольно сопереживает. Вот с него и начинает разматываться клубок. И пока у Колыванова не возникает чувство, что тот, на чье место он все это время становился, рассказал все, стремясь облегчить душу, он не считал, что следствие закончено. До этого момента Колыванов страшно нервничал, но ночам ворочался в постели, наконец, чтобы зря не мешать домашним, набрасывал теплую суконную венгерку, выходил в кухню и отчаянно курил. Он искал крупный факт. Он замечал в себе психологические нюансы, но тягой к записыванию всего, что с ним совершилось, не обладал. Это было отдано на откуп Алькенову, интересовавшемуся кроме существа дела, его точным словесным оформлением.

Колыванов чрезвычайно ценил собранность Алькенова.

Заражаясь его скрупулезным подходом, Колыванов обостренно воспринимал психологию допрашиваемого, и в поле его зрения попадало куда большее количество вещей и понятии, чем раньше. Эти попытки нащупать психологический ключ к совершенно неподдающемуся Афаиасьеву, привели Колыванова к непоколебимому мнению, что ими пе найдена основная часть золота, спрятанного Афанасьевым.

Ночью машина с Колывановым, Афанасьевым и работниками уголовного розыска мягко подкатила к подъезду.

Колывапов был здесь несколько раз: один и с Алькеновым.

Они тщательно осмотрели каждый кусок пространства, куда мог упасть взгляд Афанасьева, думающего о том, чтобы спрятать золото.

Скоро пришли понятые в наспех наброшенных пальто: становилось все холоднее. Колыванов, не теряя своего обычного оптимистического настроения, морща лоб, шептался то с одним работником уголовного розыска, то с другим. Потом сказал:

— Будем проводить обыск в квартире Афанасьева Бориса, подозреваемого в незаконном хранении золота.

Дверца машины была открыта, на переднем сиденьи находился Афанасьев.

— Боря, давай выходи, веди в свою квартиру, будем чай пить да золотишко искать…

Афанасьев усмехнулся в знак того, что оценивает шутку Колыванова, как сигнал расположения, и двинулся первым. За ним, не отходя ни на шаг, пошел конвоир, Алькенов и Колыванов — за понятыми. Прошли первый лестничный марш, Колыванов громко спросил:

— Сколько раз у Афанасьева побывал, первый раз заметил, все хотел спросить, внизу тоже кто-то живет?…

— Там подвал, — глухо, опережая всех, пробасил Афанасьев. Понятые объяснили, что там кладовки жителей подъезда.

— Борис, — восторженно и весело, с привычной напористостью сказал Колывапов, — там значит, и твои вещички имеются? А, может быть, и золотишко, сознавайся скорее!

— Все может быть, — равнодушно ответил Афанасьев, смотря в глаза близко подошедшему Колываиову.

Прошли еще один лестничный марш, внезапно Колыванов круто повернулся и пошел обратно:

— Не буду спокойным, пока не посмотрим. Боря, покажи свои запасы. — Они спустились вниз. В коридоре, освещавшемся тусклой одинокой лампочкой, был спертый воздух, было тесно, неуютными выглядели давно беленые стены, известка осыпалась. Гудели трубы, было жарко.

Открыли дверь, на которой стоял номер квартиры Афанасьева.

Несколько часов разбирали, перетряхивали, прощупывали, задыхались от пыли, машинально постукивая по каждому миллиметру бетонного пола, ничего не прощупывалось, ничего не находилось. Колыванов молчал, перестал курить: разгладились морщины на лбу, изредка он озабоченно взглядывал на толстостенную трубу, протянувшуюся под потолком кладовой около дальней стены. В слабом освещении было видно, что на трубе навалены небольшие узлы разноцветного тряпья.

Когда, наконец, были разобраны все вещи, кладовая опустела, то дотянуться до трубы было невозможно. Алькенов вышел и скоро возвратился с деревянным ящиком.

Понятые все время безмолвно смотрели на то, как проходит обыск. Колыванов быстро посбрасывал все узлы, они мягко шлепались на цементный пол, над ними поднималась пыль, особенно заметная в световых конусах, потом оседала. Труба была пуста, золото опять не было найдено.

Колыванов, не слезая с ящика, забросил правую руку со щупом за трубу и стал вести упершимся в стену щупом вдоль трубы. Металлическая часть щупа изредка позвякивала и неожиданно провалилась. Колыванов на мгновение потерял равновесие, но стоявший рядом работник угрозыска поддержал его и заинтересованно подался вперед. Ближе подошли Алькеиов и второй сотрудник. Последний передал фонарь товарищу, достал фотоаппарат, укрепил вспышку, Колыванов уступил ему место, он поднялся, несколько раз вспыхнула лампа, освещая резким и сильным светом присутствовавших. Затем Колыванов поднялся вновь на ящик, щуп отдал Алькенову, завел руку за трубу достал ком тряпья, сошел с ящика, на ладони развернул найденное — там лежали бумажные грязные пакетики. «Там сфотографируешь, когда протокол будем составлять», — сказал Колыванов.

— Что скажешь, Борис? — обратился Колыванов к Афанасьеву. Тот безучастно молчал. — В таких случаях полагается говорить: «Подбросили!» поучающе-насмешливо сказал Колыванов. Вновь встал на ящик, тщательно провел щупом, взятым у Алькенова, вдоль трубы и снизу, и сверху, но щуп попадал в яму, из которой было вынуто золото. Сыпались мелкие комки штукатурки…

Алькенов вошел в кабинет Колыванова, как всегда не постучавшись. Николай Петрович сидел за столом, на котором, кроме тяжелой синей стеклянной пепельницы и стоны переплетенных дел, ровно обрезанных, но все разно распухающих, приподнимающих обложку, ничего не было.

— Посмотри, Сергей переплел, — сказал Колыванов, поднимая верхний фолиант. — Сам сшивал, сам переплетал, красиво, а?

Алькенов машинально погладил том дела, повертел в руках, раскрыл, мимолетно перелистал, потом положил обратно.

— Николай Николаевич, а как вы объясняете, что Афанасьев признался? Да еще рассказал, как крал золото на прииске? Помните: все отвернулись, а он кладет в карман, потом этот карман вместе с золотом вырезает. Наверное, считает, что мы больше доверять будем, а все равно в обвинительное это похищение не включишь…

— Не в том дело… — некоторое время Колыванов отрицательно качал головой, глухо похмыкивая. — Понимаешь, Афанасьев — преступник, его гнетет, не может не подавлять непроизнесенное признание. И процесс дознания надо вести у него на глазах. Мое раскрытие истины целиком преступнику распахнуто. Практически обвинигетьное заключение мы вместе готовим. Он вместе со мной своих соучастников судит. Он очень хорошо знает, сколько мне открылось из того, что он совершил. Он следит, следит и сопоставляет: самому себе ведь он признается во всем. А для меня важно снять предохранительные тормоза.

— Таких, как Афанасьев, надо припирать фактами, — раздраженно заметил Алькенов.

— Не петушись, не петушись, — ласково пробормотал Колыванов. — В своей статье ты объективнее: «Нам недостает философского осмысления процессов следствия, я о себе, как о следователе, еще ни одного философского труда нс читал. А следователь — профессия философская!» И меня замучил Афанасьев, а еще более Сотиков, да и остальные хороши. Ни с одним мы столько не повозились, но не начнись все с добровольного признания Афанасьева, не было бы у меня удовлетворения.

— Вообще, они похожи… — задумчиво протягивает Алькенов.

— Чем же?

— Афанасьев — заматерелый Сотиков. Оба тщеславны.

Только у Афанасьева тщеславие — первый толчок, а Сотиков пока в тщеславии уступает.

Афанасьев разбирается в себе, это такое состояние, когда тормоз, задержка в признании только одна — нежелание дать в мои руки слишком много обвиняющих фактов. Вот так он не желал сам признаться в краже золота.

Достали бы мы этот факт или нет, неизвестно, скорее всего, не достали, он — крохотен. Но вот он признается да еще описывает с подробностями, со вкусом, сама картинность возбуждает его, он убеждает себя в ценности своей, в том, что и он человек, мне равный, он старается ничего не упустить из того, в чем признается. Хоть на мгновение, но добивается моего удивления. Потом за это признание сам он и берется, сам, наедине с собой, раздумывает.

— Вы, Николай Николаевич, слишком много думаете об Афанасьеве, то есть слишком думаете за него, воображаете, как он раскаивается, как он терзается…

— Ах, Алькенов, Алькенов… Наш подполковник Балинов говорит: «Любое слово красиво, если истинно!» Меня в нашем старомодном начальнике потрясает бескорыстное стремление к точности. А у меня практический прием — я строю представление о профессии, сопоставляя, размещая понимание между полюсами-у нас следователь должен обожать точность, как математик, но людей любить и замечать, как старенький врач. Я — против однозначности.

Я не испытываю ненависти к Афанасьеву, мне он даже кажется добрым человеком. Но я не могу подавить в себе профессионального следователя, то есть человека, который не будет себя чувствовать хорошо, спокойно спать не сможет, если не размотает всего преступления. У меня в деле все должно быть светло, как днем.

Был бы я сухим, бесстрастным человеком, не было бы во мне любопытства и интереса замечать оставшееся человеческое в преступнике. Ну, а значит, не удавалось бы вызвать доверие, может быть, это и не доверие еще, а только желание меня превзойти. Так и соревнуемся: я — в расследовании, Афанасьев-в признании. Я как бы за стенку захожу, его запирательство ему самому смешно и неловко.

Наблюдать, как сжимается кольцо, как его разоблачают без его участия, он не пожелал, он захотел принять решение сан и самостоятельно его исполнить…

* * *

Прошло еще несколько дней. Колыванов зачитал Афаиасьеву обвинительное заключение, предложил ознакомиться с делом.

Тот неторопливо и внешне спокойно перелистывал страницы протоколов. На мгновение перед ним возникли обрывки событий, туманные сопки Магадана, студеный песок золотоносных ручьев, тревоги и страхи долгих ночей вблизи прииска, разговоры с Сотиковым, потом появились другие лица, вплоть до Туманскон и Алапаева. Афанасьев почти не вспоминал ни о жене, ни о сыне и дочери. Он чувствовал, как между ним и всем тем, что было его жизнью, встала какая-то глухая преграда, и, независимо от него, она становилась все крепче и непроницаемее. Здесь он заметил, что особенно его царапают редкие строки в конце некоторых протоколов. Они были написаны его рукой. «Всю жизнь мечтал обладать ясным округлым почерком… И вот: все распадается, рассыпается, все коряво, неуклюже, грубо, будто осоловелый писал…»

И Афанасьев сидит, сидит, замирая подолгу над раскрытым томом дела, поторапливаемый шагающим из угла в угол Колысаиовым…

Э. ДЖИЛКИБАЕВ.

ВСТРЕЧА

1

На этих сельских вечеринках на баяне чаще всего играет Сережа-тракторист. Вообще-то он мастер на все руки: и киномеханику поможет, если надо, и технику любую починит. Но уже давненько, поиграв вечером немного для начала, он передает свой баян дружку, а сам исчезает с Катек Полозовой.

Та на танцы приходит не часто. Стесняется. Как-никак за плечами у нее медучилище. Больные в совхозном медпункте ее Екатериной Юрьевной величают, неудобно ей каждый день на танцы бегать. Но, с другой стороны, с Сережей они еще в восьмилетке сдружились и всю жизнь собираются вместе быть. Любовь.

Сегодня Сергей почти до рассвета засиделся с Катей на лавочке около медпункта, где девушка и работает, и живет в задней комнате, отведенной под квартиру. Когда парень возвращался домой, ночная тьма уже чуть посерела. С реки, окутанной туманом, тянуло предутренней свежестью.

Сережа шагал вдоль реки через небольшую поляну. Поднеся к глазам руку с часами, он посмотрел время. Третий час…

Соснуть бы хоть малость, — он заторопился, ускорил шаг.

Но тут ему показалось, что в кустах, над берегом, кто-то лежит. Он свернул с тропинки, подошел ближе и убедился, что не ошибся.

— Вот нашел место! Набрался, что ли?

Сергей наклонился над лежащим, чиркнул спичкой и невольно отшатнулся. Человек лежал лицом вниз. На спине его, на светлой куртке, расплылось темное пятно.

Несколько секунд Сергей стоял неподвижно, растерянно. Потом отступил назад, обошел куст и бросился со всех ног прямиком через поляну к дому совхозной конторы.

Участковый милиционер, первым примчавшийся на мотоцикле, никого не допускал к месту происшествия. Только медсестра Катя Полозова, одетая в легкое ситцевое платьице, осматривала лежащего на земле человека.

И когда прибыла из города машина, обведенная по кузову алой полоской, девушка шагнула навстречу немолодому черноволосому майору и торопливо сообщила:

— Он жив, товарищ Гарин! (Она знала майора: как-то зимой он читал у них в училище лекцию.

— Оказали первую помощь?

— Продезинфицировала рану, сделала уколы, чтобы поддержать сердце… И вообще, что полагается…

— Вы врач?

— Медсестра. Из совхозного медпункта.

— То-то смотрю — молоденькая. Ну, молодец. Сейчас подъедет эксперт. Пусть останутся два человека, понятые.

Остальных попрошу удалиться. Кто знает пострадавшего?

Никто не отозвался.

Майор обратился к смуглому лейтенанту с фотоаппаратом, уже вытаскивающему из футляра свои «Кристалл»:

— Товарищ Оспанов, действуйте! — и обернулся к Кате: — Кто обнаружил потерпевшего?

Девушка указала на Сергея.

Майор разговаривал с парнем и в то же время нетерпеливо посматривал в ту сторону, откуда должна была вот-вот показаться санитарная машина.

— Что-то они там застряли!

Высокий голубоглазый лейтенант Никитин принес из автомобиля «следственный чемодан» со всем необходимым для осмотра места происшествия. Оспанов прицелился объективом в сторону лежащего в кустах человека и щелкнул затвором. Между тем Никитин принялся набрасывать схему местности. Работая, лейтенант задумался, сдвинул на затылок фуражку, осмотрелся. Крупные рыжеватые волны мягких волос упали па его лоб. Что-то заметив внизу, на песке, он спустился по береговому откосу.

Гарин внимательно осмотрел лежащего. Это был мужчина лет сорока, плечистый, сильный. Ранен ножом в спину, но сердце, очевидно, не затронуто.

— На голове и теле следы борьбы, товарищ Гарин, — подсказала Катя.

Майор покачал головой:

— Да… Он боролся. Но не здесь… Вокруг-никаких следов борьбы, даже трава не потоптана. И слишком мало крови на том месте, где он лежал. Почти нет кров». Его пытались убить в другом месте и, приняв за мертвого, решили отвезти труп подальше. Почему-то тем, кто покушался на неизвестного, нужно, чтобы место происшествия не привлекло внимания милиции.

— Следы у воды! — послышался голос Никитина.

Майор спустился к воде. Трава на береговом откосе была примята, значит, по ней ходили. С тех пор прошло не более трех часов. Через три часа примятая трава выпрямляется, и уже не узнать того места, где по ней ступала нога.

Майор смотрел на следы сорок первого размера с поломанной подковкой на правом каблуке, с широкими тупыми носками. Его шаг не превышал в длину семидесяти сантиметров. Человек был не очень высокого роста, но еще молод. У стариков длина шага меньше.

Казалось, преступник вышел из реки и в реку вернулся. Следы, идущие от воды, были глубоко вдавлены во влажный песок: убийце было тяжело нести свою жертву.

Назад. от кустов к воде, он спускался налегке, торопливо.

Носки были вдавлены сильнее, каблуки из песчаной полосе почти не были различимы.

Обо всем этом привычно думал майор, научившийся по следам и вещественным доказательствам распутывать нелегкие загадки. Бывали, конечно, и ошибки. Например, один раз стреляли из «Парабеллума», а на месте преступления были найдены гильзы от патронов «ТТ» — калибра 7.62 миллиметра. Оказывается, из «Парабеллума» тоже можно стрелять такими патронами. Но майор не мог еще этого знать. А убийца отрицал свою причастность к этому преступлению. Майор все же пошел на следственный эксперимент и докопался до истины. Оказывается, истина уже давно открыта другими…

«Почему же запаздывает медицина?» — майор с нетерпением прошелся по берегу. Он решил было связаться по рации с дежурным по управлению. Но в этот момент Оспанов радостно крикнул:

— Едут!

«Скорая» показалась на противоположном берегу, она сворачивала к мосту. Через несколько минут она остановилась в отдалении от кустов, где лежал раненый.

— Подъезжайте ближе. — позвал майор. — Все уже зафиксировано, заснято… Что случилось?

— Да, как на зло скат сел… пришлось менять, товарищ майор, — шофер «скорой» смущенно кашлянул в кулак и пнул переднее колесо машины.

Доктор, толстый и лысый, шумно вылез вслед за шофером. Протянул майору пухлую руку:

— Ну-тес… опять не слава богу?.. Жив?

Не слушая ответа, толстяк принялся осматривать раненого:

— Обыскали его? — продолжал он. — А то увозим без промедленья!

— Уже… При нем нет никоих документов. Шел, очевидно, на работу.

— Да, в спецовке.

— За спецовкой мы приедем. На ней следы цементной пыли.

— Железное здоровье, — сказал врач, думая о своем. — Другой бы, пожалуй, не выжил. Цементная пыль, говорите?

Похоже, что рабочий с цементного склада… — Доктор сел в кабину шофера, хлопнул дверцей и, обернувшись к оперативникам, помахал рукой:

— На складе работает, грузит… Силища! — крикнул он бодро. Иначе труба. А этого спасем… Пока!

Негромко прогудев, «скорая» тронулась и вскоре исчезла.

Они перебрались на противоположный берег, надеясь и там найти следы ботинок сорок первого размера с поломанной подковкой на правом каблуке и тупыми носками.

Но следов не было.

— Спустились в лодке вниз по реке, — предположил Леня Никитин.

— За три часа они могли далеко смыться, бродяги.

— Найдены следы одного, — напомнил Оспаиов. — Уплыл, потом бросил лодку.

Вскоре Оспанов уехал в лабораторию печатать снимки, и с майором остались двое: Никитин и молчаливый застенчивый парень в военном обмундировании без погон.

Это был новый работник-демобилизованный солдат, только что из армии. Майор взял его на следствие, чтобы «приучать к делу».

Солнце поднялось уже в самую высь и вовсю припекало.

— Мы еще не завтракали, — вспомнил Николай Петрович, обтирая платком лицо и шею. — Как думаете, ребята?

Решили найти столовую, посидеть в холодке, выпить пива. Никитин принес три толстых кружки — пиво на розлив продавали в буфете столовой. А новенький (его звали Николай Рябов) встал к раздаточному окну с подносом.

Майор же, заняв столик к углу, где прохладней, задумчиво чертил вилкой по пластмассовой крышке.

След преступника, думал он, взять сейчас будет трудно.

А если пустить собаку? Нет, ничего, пожалуй, не выйдет.

Преступник плыл в лодке, Никитин прав, а где он вышел на берег? Можно пройти несколько километров по берегу.

Но уже поздно. По берегу снуют люди. Они спешат на боту, идут купаться, удить… Где тут псу разобраться!

— Начнем с потерпевшего. — предложил майор, когда завтрак подходил к концу. — Как ты думаешь, Рябов?

Тот перестал есть и смущенно развел руками. Слово «потерпевший» ему уже стало привычным, но как начать с него? Все же, хотя и неуверенно, он сказал:

— Это значит установить, кто он? Так, товарищ майор?

— Верно! Молодец!.. Из тебя такой Пинкертон выйдет, только держись! и майор с удовольствием приложился к кружке с холодным пивом.

От похвалы Рябов повеселел, приободрился. За те десять дней, что он проработал в милиции, он услышал много незнакомых слов: трасология, криминалистика, дактилоскопия и прочее. А то было еще слово, которое он никак не мог запомнить и даже потихоньку записал на бумажку: странгуляционная борозда… Это когда говорили о повесившемся человеке. Как раз недавно повесился один электрослесарь. Причину точно еще не установили, но были данные, что из-за ревности. Вроде, жена гуляла. Но и слесарь этот имел свои недостатки. Пил все больше и больше. И даже повесился по пьянке. Так что, пойди разбери, кто тут прав, а кто виноват… Рябов этому удивлялся. Вот ему скоро в вечернюю школу идти, потому что без среднего образования никакого ходу… А ведь жизнь-то, она вся впереди.

Хорошая жизнь, честное слово!..

За завтраком опять заговорили о потерпевшем. О нем тоже еще ничего не известно. Документов при нем не оказалось. Может, преступник, вытащив их, уничтожил или присвоил? Преступник, по всем данным, опытный. Он даже тело подбросил, как выразился Никитин. Но кто он и почему совершил преступление — этого еще тоже не знали…

Обсудив все, решили, что единственной ниточкой, за котирую можно уцепиться, является та щепотка цементной пыли, которую наскребли на этой спецовке и, словно невероятную драгоценность, завернули в целлофан.

И майор послал Рябова на склад цемента, узнать, кто сегодня не вышел на работу.

— Конечно, может, оно и не так. Может, это ошибочное предположение, предупредил Николай Петрович. — Возможно, он дома у себя что-нибудь строит и поэтому с цементом возится. Это нам неизвестно. Но проверять мы должна все, что попадает в поле нашего зрения. Понял, Рябов?

— Понял, товарищ майор!

Когда Рябов ушел, майор и Никитин вышли из столовой и на всякий случай еще походили по берегу и по поселку.

Поселок этот привыкал к большому городу. Раньше его называли Александровской слободой. В слободе еще до революции селились переселенцы из центральных губерний Росспи, с Украины. Здесь, в казахских степях, земли было достаточно, не то, что дома. Переселенцы строили себе жилье, пахали землю. Перед самой революцией возник рудник и тогда многие хлебопашцы стали шахтерами.

А при Советской власти здесь развернулось большое строительство. Задымили толстые трубы металлургического завода. Все дальше уходили в степь кварталы многоэтажных домов. В степи вырос большой город.

Рябов возвратился через час. По его лицу сразу усидели, что ходил не зря.

— Действительно, не вышел на работу один гражданин…

Он десятник того склада, одним словом, имеет дело с цементом.

— Фамилия, адрес?

— Евдокимов Владимир Андреевич, — Рябов заглянул в бумажку. — Сорока двух лет, семейный, живет по улице Весенней, дом тридцать дна.

Веснушчатая, худенькая жена Евдокимова — Валя, узнав в чем дело, всплеснула руками:

— Господи, что же это?! Не пьет, ведь, разве только по праздникам покупаю ему чекушку… Не дерется, и кто его так? Ох, горе, горе!

Плача, она выбежала из калитки, забыв запереть двери чисто побеленного домика, и поспешила в хирургическое отделение больницы. Детей дома не было: сын и дочка — в пионерском лагере.

Мужа она застала еще не пришедшим в сознание. И еще более залилась слезами, упала на обитый дерматином диван в коридоре клиники. Пришла медсестра со склянкой нашатырного спирта. Ожидающие приема больные обступили женщину.

На шум вышел толстый доктор, тот самый, что приезжал на место происшествия.

— Что за шум? А вы успокоитесь, Евдокимова. Положение не такое уж страшное. Жить будет. Ясно?

Следственная группа в домике Евдокимовых никого не застала. Тогда пошли к соседям, поговорили и установили, какой дорогой чаще всего ходит на работу и с работы Евдокимов. Оказалось, что дорог несколько, но чаще всего Владимир Андреевич пересекает большой школьный сад и сразу попадает на берег. А там, на берегу реки, на окраине поселка, расположены склады строительных материалов, в том числе и цементный.

Школьный сад был уже не сад, а целая рощица из тополей и берез, окружающая старое кирпичное здание. Несколько поколений ребятишек сажали эти деревья, школьный сад все более раздвигал свои границы, все ближе подступал к реке. А старое кирпичное здание построили еще до революции. Раньше жила в нем семья местного богача Грибанова, который владел рудником и тремя кабаками в слободе Александровской.

Во время гражданской войны семья Грибановых из слободы исчезла. В бывшем купеческом особняке открылась школа. Сейчас в поселке она не одна, есть еще десятилетка, горный техникум, курсы учебного комбината. А в те далекие годы это была первая школа, дающая среднее образование.

«Скорее всего, в этом саду и произошла встреча Евдокимова с преступниками, — решил майор Гарин. — Евдокимов, по рассказам сослуживцев, задерживался вчера на работе — шла разгрузка прибывших вагонов с цементом. Домой он отправился часов в одиннадцать вечера. Вот по дороге и могли его встретить».

Сквозь деревья виднелись кирпичные стены старого двухэтажного дома с подвалом. Лет восемьдесят, а то и больше, было этому бывшему купеческому особняку. От времени дом даже осел, покосился.

Но он еще хорошо служил людям. Почти весь год, с сентября и до конца июня, старый дом и старый сад были наполнены топотом быстрых детских ног, гомоном и смехом.

Задорная трель школьного звонка, вырвавшись из стен дома, разносилась далеко по окрестностям. Но сейчас здесь было пустынно.

Никитин и Рябов остались у подъезда, а майор и Оспанов (его майор вновь вызвал) пошли вокруг здания. Позади дома они увидели ветхий флигель, а чуть поодаль, за огородом — сарай. В правом крыле, судя но кружевным шторам на окнах, находилась квартира. К дверям квартиры вело высокое крыльцо. Метрах в трех от крыльца на уровне земли чернело забранное решеткой подвальное окошечко. Четыре ступеньки спускались к двери, ведущей в подвал. Массивный замок висел на этой двери.

Гарин обратил внимание на окна квартиры. На двух белели шторы, третье было открыто. В одной из створок торчали осколки стекла. Еще больше осколков виднелось а траве под окном. Солнце, пробиваясь сквозь листву кустов и деревьев, серебрило осколки.

Николай Петрович покачал головой, повернулся к Оспанову. Тот понимающе ухмыльнулся:

— Кто-то здесь похозяйничал!

Майор поднялся на крыльцо, постучал, но никто не отозвался. Осмотрев скважину внутреннего замка, Николай Петрович убедился, что замок цел, даже не поцарапан. Следовательно, кто-то высадил стекло, раскрыл створку окна и влез в квартиру. Но так ли это?

— Байкен, поищите сторожа школы!

Оспанов ушел. Из-за угла показались Никитин и Рябов.

У подвальной двери они что-то долго топтались, указывали друг другу на замок, потом присели на корточки.

— В чем дело? — спросил майор.

Подошел Никитин:

— Там кровь, Николай Петрович!

— Кровь?

Майор быстро спустился с крыльца. На сухой твердой земле у спуска в подвал виднелись темные пятна. Только натренированный глаз следователя мог обратить на них внимание. Никитин поддел комочек земли щепкой, подал майору. Николай Петрович всмотрелся:

— Да, кровь… Возьмите для лаборатории, и с замком возились.

— На замке царапины, свежие следы ударов. Его хотели сбить, но не успели. Скорей всего помешал Евдокимов.

— Это верно. Вот и следы борьбы — трава поблизости вытоптана, земля разворочена, опрокинута бадья с известью… А вон и каблук с подковкой!

Каблук обрисовывался в двух местах, в сумятице развороченной земли и пыли. Целого следа не было, но каблук говорил о том, что здесь побывал ночью человек, ранивший Евдокимова.

Байкен Оспанов привел смуглую черноглазую женщину.

Платок ее был надвинут на лоб, она сняла его и перевязала испачканными в земле руками.

Майор поздоровался и спросил, кто она.

— Здравствуйте, — ответила женщина, вытирая о фартук руки. — Техничка я буду.

— Здесь и живете?

— Нет, проживаем в бараках. А здесь на работе находимся.

— А сторож где?

— Нету его… На внучкину, говорил, свадьбу поехал, в Алексеевку.

— А кому же сторожить ночью?

— А чего сторожить, — женщина потуже перетянула концы платка под подбородком. — Мебель одна, — она указала на старые парты, сваленные у главного входа.

— Но нельзя же без сторожа! Директор где?

— А в отпуске они, всей семьей в отпуске. Подались в эту… как ее, Евпаторию. Сын у них болен, сына надо лечить… А я им огород полю, поливаю.

— А кто в этой квартире живет?

— А директорова семья и живет. С того боку его квартира, а другое все школа… А вон там, во флигеле, значит, сторож живут. Василий Васильевич Зуев.

— Плохо ваш Василии Васильевич служит… Стекло-то, когда высадили?

Уборщица увидела разбитое стекло и всплеснула руками:

— Ох, что же это такое! Фулиганы лазили!.. Может, забрали чего? Сроду в этих местах такого не было, товарищ начальник!

— Ключа у вас нет случайно?

— Ключа нету… У учительницы, может, есть.

— Тогда сходите к этой учительнице, позовите ее. Обе вы понятыми будете. С вами мы в квартиру войдем для осмотра.

Когда уборщица школы пришла с молоденькой испуганной учительницей, майор велел открыть замок. Никитин достал из своего чемоданчика нож, отжал ригель замка, и двери открылись.

Один за другим вошли в прихожую. За прихожей находились две комнаты, одна дверь вела в кухню. Окно было разбито в первой комнате, в той, что приблизительно находилась над подвалом.

Майор внимательно осмотрел подоконники. Следов на подоконнике не было.

— Через окно никто не влезал и не вылезал, — сказал майор. — Стекло выбито изнутри и выбито второпях, случайно.

— Следовательно, у преступника был ключ, — заметил Оспанов. Он вынул фотокамеру из футляра и принялся за свое дело.

Как это ни странно, все вещи в квартире, казалось, были на своих местах, никто ни к чему не прикасался. Только добравшись до шифоньера, Никитин чуть слышно посвистел и покачал головой:

— А здесь что-то не того. Николай Петрович!

Беспорядок в шифоньере был необычный. Как будто кто-то вытащил из него все вещи, а потом торопливо затолкал их обратно.

— Возможно, в белье что-то искали? — Никитин открыл другое отделения для белья. — Вот тут, на шифоньере, определенно остались следы пальцев!

— Шифоньер двигали!

Это воскликнул майор Гарин. Все посмотрели на темные пятна около ножек шифоньера. Вокруг пятен серели каемочки слежавшейся пыли. Здесь до вчерашнего вечера стояли ножки шифоньера. Когда шифоньер сдвинули, ножки оказались чуть дальше.

— Двигали или наклоняли, — продолжал майор. — Если бы это сделали хозяева, они бы протерли пыль, и каемок бы не было видно. Под шифоньером что-то искали!.. А ну, товарищи, наклоните его, да побольше.

Молоденькая учительница и уборщица удивленно переглянулись, когда майор, присев на корточки, стал внимательно рассматривать пол под шифоньером.

Через минуту он поднялся с довольным выражением лица и поправил на коленях брюки.

— Опустите… Пол, кажется, в этом месте перестилали.

Во всяком случае, здесь другие доски, более короткие. Похожа, что здесь был люк.

— Там, под комнатой, подвал, — Никитин показал себе под ноги.

— Вот именно… Люк этот искали. Знали, что был люк, но не знали, что он уже кем-то заделан. Опоздали, вероятно, лет на сорок.

Все улыбнулись.

«Но кто это — они?» — подумал каждый.

Прошла неделя.

Опыт подсказывал майору Гарину, что у преступника был наводчик. Тот, кто дал ему ключ от квартиры.

Но для чего им нужно было попасть в подвал старого дома? Сначала они пытались проникнуть в подвал через люк. Они, безусловно, рассчитывали на люк, ведущий в подвал из квартиры, где теперь живет директор школы. Если бы не этот расчет, то злоумышленники заранее сияли бы слепок с замка, висящего на подвальной двери, и не стали бы с этим замком возиться, сбивать его, взламывать. Можно было по слепку изготовить ключ и войти в подвал быстро и тихо. Дверь в подвал ломать тоже нельзя было. Во-первых, она дубовая, обшита железом, во-вторых, слишком шуметь было опасно.

Все же им пришлось пошуметь, и это-то привело к старому дому десятника цементного склада Владимира Андреевича Евдокимова. Он уже пришел в сознание и вчера дал показания.

Возвращаясь с работы через сад, он неожиданно услышал странные звуки в стороне школы. Как будто доносился до слуха металлический скрежет. Раз — два что-то звякнуло, словно ударили железом о железо. Евдокимов замедлил шаг, стал осторожно, хоронясь за деревьями, приближаться к школе.

«Запор что ли ломают?»

Да, ломали запор. Евдокимов сумел подойти незаметно, не зря он несколько лет служил когда-то на пограничной заставе.

Приземистый широкоплечий мужчина пытался сбить замок с двери. Евдокимов возмутился. Он схватил за руку взломщика, потом вырвал у него ломик и велел следовать за ним. Но взломщик выругался и бросился на Евдокимова.

Завязалась драка. Выбрав удобный момент, бандит выхватил нож, ударил…

Гарин вспоминал разговор с Евдокимовым, стоя у открытого окна своего кабинета в управлении. Часы на стене, похрипев, пробили десять. С улицы доносился шум летнего теплого вечера: чей-то громкий смех, голоса женщин, продающих цветы, музыка с танцевальной площадки.

Майор взял с вешалки шляпу и, не надевая ее, вышел на улицу. Ожидая на остановке автобус, он продолжал вспоминать все детали этого дела. Следственная версия все более обрисовывалась в его сознании, рождалась смелая гипотеза. Метод индукции… Да, без него почти не бывает следствия, когда отдельные факты, детали, рождают общую картину совершенного преступления. Воображение-это то, что нужно следователю, как и писателю и актеру.

Сейчас Николаю Петровичу все более хотелось поговорить с кем-нибудь из старожилов рабочей слободки. Но осталось совсем мало. Все-таки прошло полвека. Те, кого революция застала безусыми юнцами, стали глубокими стариками. Такова жизнь, и тут ничего не изменишь…

Сегодня Николай Петрович побывал в местном краеведческом музее, просмотрел архивы двадцатых годов, подшивки местной газеты. Это было увлекательное занятие, словно путешествие в прошлое на фантастической машине времени. Особенно его интересовала подшивка за 1923 год.

Именно с этой подшивке он ожидал встретить в отделе местной хроники интересующее его сообщение. Но он его не встретил. Следовательно, оставалось поговорить со стариками.

Можно бы поговорить и со сторожем школы, но сторож как будто приезжий. Да и вообще сторож пока оставался в стороне от этого дела. Однако Никитин съездил в Алексеевку и узнал, что ни на какой свадьбе тот там не был.

Уже сидя и автобусе, Николай Петрович достал из кармана бумажку, перечел список некоторых стариков, данный ему в сельсовете. Список был небольшой — всего девять человек. Николай Петрович почему-то обратил внимание на фамилию Полозова. «Полозов, Полозов… Ах, это фамилия той девушки, которая осматривала раненого там, на окраине совхоза. Верно, ее дед. Нужно будет позвонить этой девушке, попросить, чтобы послала своего деда ко мне. Или я сам съезжу в совхоз, если нужно».

В совхоз ехать не пришлось, потому что Яков Семенович Полозов сам явился к майору. Он оказался седым, гладко выбритым, худым и невысоким стариком. Одет Яков Семенович был в старомодный китель с прямыми плечами, в хромовые начищенные сапоги, спускающиеся гармошкой.

В руке держал твердую, как железо, негнущуюся фуражку.

Можно было подумать, что это какой-нибудь бывший военный или ответственный работник. Но он оказался каменщиком.

На чернявого немолодого майора милиции старик смотрел с некоторым недоумением: чего это ему вдруг надо? Но когда майор объяснил, что его интересует одна старая история, один случай, про который, возможно, слышал кто-нибудь из местных жителей, особенно пожилых, каменщик заинтересовался.

— Так вы, значит строитель? — переспросил майор.

— Точно. Могу и плотничать, и по бондарному делу.

Только, конечно, годы мои миновали… А то кто всю эту строительству производил? Мы производили, наше поколенье.

Яков Семенович начал перечислять жилые дома и магазины, школы и предприятия, которые построены при его участии. Перечисляя, он загибал пальцы, но пальцев не хватило.

— А дом Грибанова вы перестраивали?

— А как же! Мы его под школу переделывали в двадцать третьем, кажись, годе… Сам-то хозяин, Фролка Грибанов, еще в гражданскую с кадетами убег, и в его хоромах разные учрежденья бывали. А потом под школу их предназначили. Только это мелкое дело, я про него и забыл.

«Подтвердится моя гипотеза или не подтвердится? — думал Николай Петрович. — Но ведь о кладах не только в романах пишут. Нет-нет да и мелькнет в «Известиях»…

А почему бы и здесь не может случиться? Ведь что-то они искали?»

— И в подвале работа была, Яков Семенович?

— Была и в подвале. А что? — в глазах старого каменщика мелькнуло удивление. — Так вы тоже про шкатулку слыхали, товарищ майор?

— Слыхал, — схитрил Николай Петрович.

— А я думал, сколько лет прошло, никто и не помнит.

А тогда, говорят, даже в московских газетах про ту шкатулку писали.

— Про ту, что в подвале нашли?

— Про нее. Ее наш напарник обнаружил, Куэьма Фомин, как стали мы перегородку ломать в подвале. Обнаружил он, значит, ее, а в ней клад николаевские золотые деньги и брильянты! Фролка Грибанов, когда бежал с белыми, так про запас и спрятал. Дескать, вернусь-возьму.

— А Фомин этот жив?

— На войне убит. Под Смоленском.

Старик замолчал, взволнованно вертя фуражку в коричневых пальцах.

Майор посмотрел на его руки:

«Поработал на своем веку человек…»

— Вы фуражку-то на окно положите, отец. И не волнуйтесь, — сказал он. Ну, нашли ту шкатулку. А потом?

Старик помолчал. Ему, явно, самому было интересно узнать дальнейшую судьбу клада. Но он не знал.

— На те богатства еще школу построили, — проговорил он неуверенно. Или даже две… Или машин накупили, товаров… Зря, конечно, не истратили те деньги, товарищ майор. Это точно.

— И я так думаю, — согласился Гарин. — Ну, спасибо вам, отец, извините, что потревожил.

Старый каменщик ушел. Майор довольный, прошелся по кабинету. Потом, вспомнив о чем-то, поднял телефонную трубку:

— Леонид Иванович, вы?

— Я, Николаи Петрович.

— Не получены еще данные о стороже школы, о Зуеве?

— Получены, да еще какие!

— Тогда давайте.

Через минуту Никитин показался в дверях. В руках он держал листок с приклеенной фотографией.

— Вот, Николай Петрович, ваше предположение правильно, в самую точку, как говорится, попали.

— Значит, Грибанов?

— Грибанов. В тридцать пятом году он переменил паспорт. Взял фамилию отчима, Зуева… Родной отец его умер гораздо раньше.

Майор внимательно посмотрел на полученные данные, на фотографию пожилого мужчины:

— Грибанов. Сын купца Грибанова. Когда он уехал с отцом из слободы Александровской ему всего десять лет было. Но о шкатулке знал, помнил…

На столе зазвенел телефон.

— Да?.. Слушаю, слушаю, товарищ полковник! Что — самоубийство? Какое самоубийство? А, понятно!.. Вот так история!.. Хорошо, товарищ полковник, сейчас выезжаем.

Гарин положил трубку и несколько мгновений сидел неподвижно, как бы осмысливая услышанное. Потом поднял глдза на лейтенанта:

— Вот дела, Леонид Иванович!.. Проворонили мы.

— А что?

— Сторож-то этот, Грибанов, полчаса назад найден мертвым, Повесился у себя в школьном дворе, в сарае.

В этом щелястом дощатом сарае хранились дрова и уголь. К лету дров не оставалось, но уголь еще имелся.

Порядочная угольная куча чернела у стены, как раз напротив входа.

Сторож висел на веревке, привязанной к брусу под потолком. Прикинув взглядом высоту, майор убедился, что дотянуться до бруса и привязать веревку можно было только взобравшись на угольную кучу. Ничего другого подходящего — ни ящика, ни табурета — в сарае не было.

Коле Рябову казалось, что дело тут совсем ясное и долго разбираться не придется: «Значит, так… Залез на уголь, привязал петлю, потом сунул в нес шею и сиганул с кучи».

Но остальные, видимо, думали иначе.

Оспанов опять фотографировал помещение и даже узел, которым была прикреплена к брусу веревка. А когда сторожа вынули из петли, то майор приказал вынести его во двор и положить на траву вблизи сарая. Любопытных во дворе школы набилось немало.

Врач указал майору на следы от веревки, еще ясно видные на шее мертвого:

— Две странгуляционные борозды, Николай Петрович…

Майор кивнул:

— Понятно!

— Одна параллельно к подбородку, прямая, другая — косонаправленная. И следы пальцев… вот эти кровоподтеки… Думаю, что его задушили.

Майор махнул рукой:

— Дело ясное. Взгляните на ботинки покойного.

Чтобы привязать веревку к балке под потолком, самоубийца должен был взобраться на угольную кучу. Но почему же тогда на подошвах его ботинок никаких следов угля?.. Скорей всего, сторожа убили во флигеле, принесли а сарай и инсценировали самоповешение. Даже не несли, а волокли по земле, указал майор на дорожку от флигеля до сарая. — Вон следа волоченья… Войдемте!

Открыли дверь флигеля и по знаку Гарина задержались у входа. В тесной комнате все было сдвинуто с места. У порога валялась бутылка из-под водки, мерцал разбитый стакан. Стол был перевернут, занавеска с окна сорвана, вся а красных пятнах.

— Боролись, — произнес врач.

Помолчали.

— И молодой одолел старого, — добавил кто-то.

В тот же день, вечером, майор Гарин доложил своему начальнику результаты следствия по делу о самоубийстве сторожа школы:

— После случая с Евдокимовым Грибанов, по-видимому, испугался. Быть замешанным в убийстве вовсе не входило в его планы. Он искал сообщника для того, чтобы только овладеть шкатулкой.

— А действовать один не решился, — вставил полковник, машинально перелистывая отпечатанный на машинке доклад майора. — Что ж, гипотеза поставлена правильно.

— Да, Грибанов искал решительного сообщника, потому что сам уже стар был, да и, пожалуй, трусоват к тому же.

Он передал своему напарнику ключ от квартиры директора и рассказал, что в одной из комнат должен быть люк в подвал, где отец когда-то спрятал шкатулку. Сам же в этот вечер исчез с территории школы. Уборщице он сказал, что едет на свадьбу к внуку. Но когда выяснилось, что дело затормозилось, что его сообщник убил человека, Грибанов струсил. Он, быть может, даже предлагал отказаться от всего этого дела, вилял, хныкал. Сообщник мог заподозрить его даже в измене. У этого сообщника в преступных делах большой опыт.

— Уже установили?

— Да. Следы пальцев, обнаруженные на стенках шифоньера и на бутылке, найденной во флигеле, принадлежат, согласно данным картотеки уголовного розыска, крупному рецидивисту… Пять судимостей, три побега, десятки ограблений. Этот на все пойдет, товарищ полковник. Как говорится, отпетый… Последняя его фамилия — Крюков.

А через две недели, ночью, майор поднял телефонным звонком лейтенанта Никитина:

— Давай, Леонид Иванович! Да не забудь про оружие.

Засовывая на ходу в карман пистолет, Никитин вышел из квартиры и забрался в подъехавшую машину. В ней уже сидело несколько человек. Рядом с шофером находился Николай Петрович.

Лил дождь, потоки воды катились поверх мостовой, молпня вспыхивала в низких тучах. Сквозь шум дождя и ровный гул мотора слышался голос майора:

— Воспользовались техникой… На пульт наблюдения двадцать пять минут назад поступил сигнал из подвала.

Там кто-то есть. Кому быть, как не искателю кладов!

— Значит, пришел все-таки, — Никитин в темноте улыбнулся и удобней устроился на заднем сиденье.

— Пришел. Я его по прежним делам изучил. Настырный, прямо-таки нахальный бандюга. Вообще-то за подвалом наши ребята следили, но на всякий случай и сигнал провели. Все-таки живем в век техники, как говорится. Верно?

— Сейчас он клад из стен выковыривает — заметил сидящий рядом с Никитиным пожилой сержант. — Вот мы ему и поможем!

Машина остановилась в глухом переулке. Дождь прекратился. Капало с мокрых деревьев, шептали в темноте над головами листья. Оперативники бесшумно приближались к школе. Сквозь решетчатое окно на уровне земли пробивался желтый немигающий свет. Значит, преступник наводился еще в подвале.

Подошли совсем близко. Казалось, что все обойдется легко, просто. Но неожиданно тяжелая дверь с лязгом распахнулась. В тот же момент крупная фигура метнулась вверх, из подвала. Грохнул выстрел.

— Ах, ты, учуял, гад! — пожилой сержант выстрелил вслед бегущему, но промахнулся. Тот продолжал бежать и, казалось, скрылся за стволами деревьев, как вдруг раздался пронзительный вопль: милицейская овчарка уже не давала беглецу подняться. Вскоре из-за кустов показался проводник собаки, поднял валявшийся пистолет, неторопливо навел фонарь на задержанного.

Гарин подошел ближе и увидел злые, остекляневшие от испуга глаза преступника, шрамы на щеке и подбородке.

— Ну что, Крюков, встретились? — глухо и без тени торжества сказал майор. Постоял, повернулся и устало пошел к служебной машине.

С. АСКИНАДЗЕ.

ГРАНАТА

Граната лежала между ящиками с пустыми бутылками и грубо сколоченным столом, на котором Дегтева сложила гору хлеба, завезенного в магазин час назад. Хлеб еще не остыл и, несмотря на открытые двери и крепкий февральский мороз, дышал теплом. В картонном ящичке белела мелочь, рядом лежали смятые рубли и трешки. Судя по всему, дневная выручка небогато торгующего магазина осталась целой. Следовательно, не на деньги польстился преступник, убивший эту женщину.

Для следователя место преступления всегда распадается на части и во времени, и в пространстве. В первые минуты осмотра даже изрядно загроможденное помещение мгновенно избавляется от всех лишних вещей, оставляя только четкие взаимоотношения между предметами, имеющими самое непосредственное отношение к поиску, и только потом на прямой линии жертва-орудие-преступление появляется интерьер — столы, перегородки, решетки на окнах и все то, чем люди привыкли заполнять места своего обитания и работы.

А вот в этот раз привычная связь восприятии оказалась нарушенной. Первой Иван Никанорович увидел гранату — уж очень необычной она показалась здесь, в простеньком продовольственном ларьке. Вермишель, макароны, хлеб, сахар — и вдруг граната довоенного образца, с затаенным блеском начищенной «рубашки».

У входа в магазин стояла притихшая толпа. Многие хорошо знали бойкую и крикливую Дегтеву, моложавую бабенку лет тридцати, всегда так уверенно командовавшею своим немудреным хозяйством. Жители окрестных домов не особо жаловали Дегтеву своим уважением — была она придирчива и скора на резкое слово и за недолгие годы своей работы в этом магазине успела не раз и не два со свойственной ей поспешностью поругаться почти с каждой из стоящих здесь домохозяек, которые казались беспомощными и неповоротливыми и мешали ей, Дегтевой, работать.

Ей частенько желали всяких бед, язвили по поводу мужа, недавно условно освобожденного из заключения, но все равно каждое утро и каждый вечер, прихватив авоськи и хозяйственные сумки, шли сюда, зная, что Депева бойка не только на язык, но и на дело, и порой в ее магазине оказывались продукты, за которыми во всех других местах тут же выстраивались длинные очереди. А Дегтева торговала на взгляд своих знакомых очень умело — давала такой товар только тем, кого знала в лицо, втихомолку да вприглядку. А те не задавались особенно мыслью, откуда эти товары и почему Дегтева не выставляет их на витрину.

А сот теперь стояли они здесь, рядом, а в трех-четырех шагах лежала Дегтева. И когда лейтенант Губарев, поинтересовавшись, нет ли среди присутствующих очевидцев происшедшего, а таковых не оказалось, попросил не мешать расследованию, толпа медленно поредела, а немного спустя и вовсе сошла на-нет.

Отсутствие очевидцев чрезвычайно удивило Ивана Никаноровича. Судя по уже имевшимся данным, убийство произошло чуть позже полудня, и хотя изрядно потрескивал февральский мороз, людей вокруг было много. Магазин был открыт, и самое большее в нем на две-три минуты могло не оказаться покупателей.

Молоденькая практикантка Люда Шемонаева с плохо скрытым страхом смотрела на деловые движения экспертов.

И Иван Никанорович неожиданно понял, что эту хорошенькую девушку потрясло даже не само убийство — о них она была наслышана и знала, на что идет, выбрав юридический.

Ее потрясло то, что можно вот так, в предельной близости трупа, спокойно и обстоятельно ворошить бумаги и свертки, мешки и старенький халат погибшей, словно ищут люди куда-то завалившийся двугривенный.

Сайрам Байрамов, продавец из соседнего магазина, подошел к капитану и поделился своими наблюдениями. По его словам, в полдень подъезжал к магазину хлебный фургон, выгружали из него хлеб, и вышел экспедитор от Дегтевой чем-то крайне раздраженный, громко хлопнул дверью и уехал. Лейтенант Митько, копавшийся в бумагах, обнаружил свеженькую фактуру, почему-то Дегтевой не подписанную.

Разыскали экспедитора Сариева. Поинтересовались у него, что он делал в полдень в магазине Дегтевой. Сариев, как видно, еще ничего не знал о происшедшем или вид такой сделал и обрушился на Дегтеву со всевозможными упреками. Оказывается, Дегтева взяла хлеб у Сариева, а подписать фактуру отказалась, сославшись на то, что и так много хлеба осталось от утреннего завоза, и что подпишет фактуру, когда продаст хлеб. А нет, так везите обратно, я вас не видела и вашего хлеба тоже.

Приостановив буйное словоизвержение, Иван Никанорович мягко, по-отечески посмотрел на Сариева, подтолкнул того к столу, сунул желтую деревянную ручку и предложил пока дать подписку о невыезде, а там видно будет.

Час времени Иван Никанорович посвятил изучению гранаты. Была она до блеска начищенной, довольно тяжелой, несмотря на то, что под крышкой было пусто, видимо, динамит еще сто лет назад вынули.

Откуда она могла взяться? Откуда этот нестерпимый блеск, словно каждый день ее начищали, как солдат пуговицы перед парадом. И казалось капитану, что в этом блеске была главная загадка дела.

Иван Никанорович не ошибался, думая, что потрясло Люду не столько самоубийство, сколько деловитые движения лейтенанта Губарева и его помощников, исследовавших каждый квадрат помещения в поисках возможных улик. И когда Люда поняла, что ей придется вот так же ворошить одежду мертвых, ей стало не по себе.

Она завидовала хладнокровию Ивана Никаноровича, а после сообразила, что идет оно от привычки. Это открытие на мгновение придало ей бодрости, но не успокоило, а наоборот, еще более встревожило. Люда могла согласиться с тем, что солдат на воине может привыкнуть к виду крови и к смерти. Но война вызывает в человеке особое состояние духа, отрешенность, мобилизацию нервной системы, которая в какой-то мере истощает и притупляет нравственную сторону восприятия гибели людей. И после этих мыслен к ней возникло острое, на мгновение неуправляемое желание-бросить к чертовой матери эту ненастную работу, благо, есть еще возможность переключиться со следственной практики на судейскую или адвокатскую и больше не стоять вот в такой непосредственной близости к трупу неизвестно за что убитой женщины, которая в тот день стала для Люды Шемонаевой чуть ли не знамением ее будущей судьбы и профессии. И если бы в этот момент рядом с ней сказался кто-нибудь из людей, направивших ее сюда, в этот город, она мгновенно, не думая о последствиях, выложила бы все свои соображения и потребовала бы немедленно, сию секунду, отозвать ее обратно и дать любую Другую работу на выбор и усмотрение этих людей, лишь бы не видеть больше ничего похожего.

Она брела по заснеженному Целинограду, не глядя на прохожих, равнодушно отстраняясь, когда те проходили в непосредственной близости, обдавая дыханием.

«А вот где-то среди них убийца Дегтевой», — неожиданно спокойно подумала Люда.

Всю ночь она плакала, уткнувшись в подушку, а соседка по гостиничному номеру, раздраженно поглядывая з ее сторону, все же жалела и объясняла по-женски душевно и просто — любит должно, а он отверг.

Той же ночью на другом конце города не спал Иван Никанорович. Ему не давала покоя найденная на месте преступления граната. В рабочей практике капитана было немало эпизодов, трагических и смешных.

Вспомнился забавный случай, бывший в его практике еще во времена довоенные, когда Иван Никанорович поскрипывал первой в жизни кожаной портупеей, а седоусый наставник, командир дивизиона, всякий раз раздраженно морщился, словно каждый скрип казался ему очередным промахом молодого следователя.

Жил в одной деревеньке в Вологодской области справный молодой кузнец. Мастер был отменный. Лихо ковал ножи для хозяйственного обихода, для охотников.

А потом вдруг перевязал мастерок, кузнечную калитку, шибанул молот в сторону и ушел. И не заявился больше в кузню, пахарем в колхозе начал. Кинулась к нему ребятня — что, мол, дело забросил? А тот им ответил — не могу, братцы, больше те ножи точить, и снятся мне они, и думаю только про них, и все боюсь, как бы кого не пырнул — чтоб остроту проверить. Вот ведь как на человека вещь подействовала.

В какой связи находилась эта ассоциация с событиями минувшего дня Иван Нпканорович еще не знал, но уже какое-то смутное беспокойство поселилось в нем. По старой своей привычке любил он под вечер, когда все заботы позади, а впереди только ночь, покопаться в дневных ощущениях, прикинуть еще раз, что было да откуда. И случалось, что вот такие разборы в темноте неожиданно высветлили непонятное, возникали необычные связи…

Квартирка, которую занимал Иван Никанорович, по своему внешнему виду не была особо выдающейся. Ивану Никаноровичу уже не раз предлагали жилье более просторное. Но проводив сына в армию, а меньшую дочь а Актюбинский пединститут, не хотелось ему покидать старый угол, где приметные царапины на полу или дверях хранили не только воспоминания о больше чем на половину прожитой жизни.

Жена была на три года старше Ивана Никаноровича и ей немного оставалось до пенсии. Много лет она учительствовала в небольшой школе, а сейчас оставила ее по причине слабеющего зрения и стала заведовать детским комбинатом. Иван Никанорович слышал, как она неуютно ворочается на тахте в соседней комнате, уже давно привыкшая к ночному одиночеству, и неожиданно пожалел ее.

Он поднялся с постели, перешагнул через теплого ангорского кота, урчащего на круглом коврике ручной работы и оказался и другой комнате. Жена уже спала, а на спинке кровати, бережно сложенное, висело розовое польское пальтецо, которое только сегодня приобрела Мария…

Рано утром Иван Никаноровнч приехал в управление, выписал повестки Сарневу к продавцу соседнего от Дегтевой магазина Сайраму Байрамову, посмотрел, что еще сделали за прошедший день его помощники. Особых изменений не было. Но появился любопытный факт — несколько человек утверждали, что видели в полдень серенькую «Волгу», стоящую на обочине дороги в двух шагах у магазина, и что стояла эта «Волга» с полчаса; потом вышел вроде из дегтевского магазина одетый в дубленку мужичок с объемистым свертком под мышкой и укатил. Кто-то даже утверждал — «Волга» местная, целиноградская, а еще запомнились две цифры, то ли впереди, то ли в конце — «87».

Найти «Волгу» по таким приметам труда не составило.

Водил ее коренной целиноградец Федя Сапунов. Было в тот день у него много пассажиров, а тот, в светло-коричневой дубленке, конечно же, заполнился. Только в тот злополучный магазин он вроде бы не заходил, а шмыгнул рядышком, в подъезд другого дома, и действительно принес тяжелый сверток. Что в нем было, он, Сапунов, естественно не знает, но думает, что ничего особенного, уж очень спокойно держался лысый.

— Почему лысый? — поинтересовался Иван Никанорович, и Сапунов ответил, что тот часто снимал свою коричневую шапку, словно потея от целиноградских морозов.

И отвез он его в гостиницу «Ишим».

На всякий пожарный случай Иван Никанорович попросил Люду Шемонаеву поискать «лысого», а сам занялся близкими знакомыми убитой.

Их оказалось немного. и больше всего заинтересовался Иван Никанорович мужем Дегтевой, Валерой Морозовым.

По просьбе Ивана Никаноровнча Митько, высокий поджарый лейтенант с белыми залысинами на крутом лбу, принес тоненькое морозовское дело. Полистал его Иван Никанорович и разочаровался. След явно оказался ложным. Осужден Морозов по простенькой шоферской статье на два года, а следовательно, искать в нем закоренелого преступника не приходилось. В заключении Морозов вел себя вполне прилично, в шустряки не рвался, а был обыкновенненьким, серым мужиком, как говаривают в колониях, исправно работал на стройке, больше помышлял о спасении своей души, чем о каких-либо дальнейших «подвигах».

Тем не менее Иван Никанорович не спешил расстаться с первой, хотя и завалящей версией, что убийство могли быть совершено на почве семенных разногласий, вызванных, как это обычно бывает, из-за оправданной или неоправданной ревности.

Тем временем Люда Шемокаева, преодолев известную робость, посетила указанную таксистом Сапуновым гостиницу «Ишим». Не трудно было напустить на себя важный вид и, представившись администратору гостиницы, посматривать на нее сурово и взросло. Все остальное сказалось много сложнее. Администраторша и виду не подала, что на нее произвели впечатление новенькие красные корочки Люды. Кивнув ей в знак того, что все ясно, она продолжала громко выяснять отношения с каким-то командированным, который никак не хотел выселяться.

Люда не выдержала, потянула за рукав говорливую труженицу гостиницы, отстаивающую призрачные интересы другого клиента, потребовала закрыть окошко и немедленно побеседовать с нею. Та обернулась, не успев закончить свежую мысль о том, что вас много, а я одна, потом закрыла окошечко и еще долго продолжала делиться впечатлениями о внешности и манерах назойливого просителя.

Люда еще раз, уже теряя терпение, объяснила цель своего прихода. И дело ее было решено в течение двух минут.

Второй день тоже ничего не прибавил к уже известному. Валерка Морозов оказался человеком простым и спокойным, визиту Ивана Никаноровича нисколько не удивился, только заметил следователь, что чуть дрожали руки у Морозова, когда он раз за разом прикуривал тухнувшую «Приму». Объяснение этому было простое — Морозов еще не отошел от прошлого и встреча с работником угрозыска, при всей его возможной невиновности, не была особенно приятна.

К таким людям особенного подхода искать не приходилось, но осмотрев внешний вид квартиры, где жил Морозов, а раньше и Дегтева, Иван Никанорович немного подивился свежей чистоте и порядку, осторожно вытер тяжелые офицерские сапоги о простенький половичок.

…Валера Морозов любил. Искрение, горячо, со всей страстью человека, много пережившего в жизни и теперь стремящегося поделиться неистраченным чувством с другим человеком, которого в прошлом тоже опалила жизнь.

Стремление это появилось у Морозова еще до встречи и близкого знакомств с Ритой Дегтевой, и когда случайный приятель представил ему Риту и намекнул на некоторые обстоятельства из ее прошлой жизни, Валера понял что этого человека ему и недоставало и со всей своей юнощеской неуклюжестью стал оказывать Рите знаки внимания. А та, на удивление людям, хорошо знающим ее бойкий характер, вдруг стала неожиданно робкой в отношениях с этим пареньком.

Все объяснилось, когда Морозов и Дегтева стали жить вместе, а неделю спустя официально оформили свои отношения. Никто с тех пор не видел их в ссоре, жили они мирно, тихо, спокойно, как люди, которые пробыли друг около друга десятка полтора лет и все выяснили между собой.

Иван Никанорович задал еще десятка полтора незначащих вопроса, чувствуя как фальшиво и ложно звучат они в этой комнате. Навсегда покинутой одним из жильцов, чуть испугался, подумав, что Морозов примет его любопытство всерьез и решит, что капитан уже возвел его в ранг преступника и только прикидывается заинтересованным в личности собеседника, и стал поспешно прощаться, смяв по дороге к двери самодельный половичок.

Они еще много раз встретятся, капитан и Морозов, но эта первая встреча не останется в памяти надолго ни у того, ни у другого, как редко запоминаются имена случайно познакомившихся людей.

Люда доложила Ивану Никаноровнчу о поисках обладателя светло-коричневой дубленки, которого мысленно окрестила «лысяком». «Лысяк» оказался жителем юга республики, по имени Симон и по фамилии Павлов, и приехал он в Целиноград на поиски доверчивых и падких на славу директоров совхозов. Был Симон фотограф, и подрабатывал в обход финансовых органов, на изготовления фотоальбомов для совхозных клубов и школ, с которых драл за это неимоверные суммы. К убийству Дегтевой Симон отношения не имел, а заглядывал в магазин поблизости, где продавец отдела канцелярских товаров уступил ему оптом кипу дефицитной фотобумаги. А за час до возможного убийства Дегтевой находился он на другом конце города в компании с работниками одного из районных сельхозуправлении и все наводил справки, кто в его услугах нуждается.

— Хотите с ним побеседовать? — игриво спросила Люда, радуясь отлично и быстро выполненному заданию.

— А ну его. Передайте данные в Целиноградский и Алма-Атинский ОБХСС. Пусть они с ним побеседуют…

В кабинет, не постучав, вошел лейтенант Губарев.

Иван Никанорович досадливо поморщился. Он ничего не имел к Виктору Губареву как к работнику, но постоянное общение Виктора с преступниками накладывало резкий отпечаток на его поведение и выбор слов, которыми он пользовался. Для Ивана Никаноровича, конечно, это не было новостью молодые сотрудники органов иногда увлекаются «романтикой» воровского жаргона. Потом это проходит.

Лейтенант мгновение постоял у дверей, вдруг вытянулся в струнку и неожиданно четко доложил:

— Товарищ капитан, согласно повестке прибыл продавец магазина номер семнадцать Сайрам Байрамов. Разрешите ввести?

Иван Никанорович не удивился этой неожиданной выходке Губарева. «Это он не передо мной тянется, — подумал он, — а перед практиканткой», — и кивнул головой.

У Сайрама, конечно, ничего особенного не было, кроме одного маленького наблюдения, И им он поделился.

Оказывается, у Дегтевой была странная дружба с неизвестным Байрамову мужчиной неопределенных лет, неопрятным на вид и довольно неказистым внешне.

Услышав последние слова, Иван Никанорович огорченно вздохнул и понял, что и здесь ничего не открывается.

Он смотрел в окно, рассеянно слушал Байрамова и думал о том, что дело об убийстве Риты Дегтевой гранатой образца РДГ-33 с места по-прежнему не тронулось. Потом он посмотрел на Байрамова и понял, что тот уже несколько минут молчит и ждет.

— Спасибо, Байрамов, идите, дайте я распишусь в повестке…

И, уже протягивая поскучневшему посетителю подписанную повестку, вдруг спросил:

— А откуда вы знаете, что у них были дружеские отношения? Может, просто назойливый посетитель?

И пришлось признаться Байрамову, что был он сам давно неравнодушен к Дегтевой, временами, видя, что поток покупателей иссякает, заглядывал в магазинчик и видывал там этого субъекта. При появлении Сайрама они замолкали и, напряженно посматривая по сторонам, явно дожидаюсь его, Сайрама, ухода. Частенько после прихода этого мужичка Дегтева изнутри закрывала магазин. А что могут делать мужчина и женщина наедине, в закрытом помещении?

— Ну это вы уже загнули, милый, — сказал Иван Никанорович и вспомнил фотографии Дегтевой, ладной, броской женщины, влюбленной в своего мужа, по крайней мере, так следовало из слов Валеры Морозова.

Два или три часа допытывался Иван Никанорович у Байрамова о внешности знакомого Дегтевой, попутно выяснив, что видел его Байрамов и в другом месте, в мясном отделе соседнего магазина, в сером халате грузчика.

И снова ждало разочарование Ивана Никапоровича.

Выяснилось, что был, действительно, такой человек, возил мясо по магазинам, а, следовательно, становился ясным и характер его взаимоотношении с Дегтевой. Известно было капитану, что Дегтева незаконно торговала мясом, а в ее магазин мясо никогда не завозилось.

Тем временем Люда Шемонасва, тайком от капитана, разрабатывала свою версию, внезапно почувствовав вкус к делу. «Лысяк» захватил ее воображение и уверенность в том, что он вполне может быть убийцей, лишний раз подкреплялась все новыми порочащими его сведениями, которые в изобилии стали поставлять следователи ОБХСС. Оказывается, в Алма-Ате он спекулировал квартирами, жил далеко не по средствам и нигде не работал.

Люда долго и упорно составляла рапорт, сводя концы с концами, а потом явилась с ним к Ивану Никаноровичу.

Было одно слабое место в ее рассуждениях — мотивы преступления. Но это ее не останавливало. «А может, мы имеем дело с маньяком, или что-то старое было между ними? А?».

Иван Никаноровпч встретил ее приветливо, мгновенно выслал из кабинета лейтенанта Губарева. Развернул листы 1-го рапорта, посмотрел на них, его брови круто поползли вверх.

— Вы знаете, Люда, он же мошенник. А мошенники убийцами обычно не становятся. Жилка не та…

И Люда ушла, не зная, обижаться ей или нет, или прикрикнуть на Губарева, который все время увивался вокруг.

Составляя рапорт, Люда собрала воедино много сведении о «лысяке». Но случилось так, что один из фактов, выуженный Людой из туманного прошлого подозреваемого, натолкнул капитана на простую, вполне объяснимую мысль.

Лет пять-шесть назад Симон пытался похитить фотоаппаратуру японского производства, и одно соображение, связанное с его любовью к фотоделу, выраженное столь оригинальным способом, и заставило капитана высоко поднять брови.

… Его фамилия была Бегимбетов. А звали его просто и неожиданно. Колей. Вначале Иван Никанорович думал, что это, как обычно бывает, окружающие переделали Бегимбетову имя для легкости. Но Колей, именно Колей, а не Николаем числился он и в паспорте, и поэтому юридически приходилось его именовать так а не иначе — Коля Бегимбетов. Был Коля сутуловат и невзрачен. Разглядывая его фотографии, снятые в разных ракурсах, Иван Никанорович, уже стал разуверяться в собственных построениях, упрекая себя в излишней фантазии.

Но зачем тогда Коля Бегимбеттов убил Дегтеву? Да и убил ли он, этот понурый экспедитор цеха безалкогольных напитков?

Иван Никанорович был уверен, спираясь на крепчайший фундамент своей практики, что убийство может быть совершенно только человеком, который готов к нему, который где-то подспудно давно выкашивал в себе способность к этому, пусть даже и не подозревая и существовании такой способности.

Следовательно, чтобы убить, потенциальный преступник должен иметь в душе хорошо отлежавшийся искус к убийству, неведомый резерв, который залпом может перечеркнуть и природное чувство самосохранения, и обыкновенный страх перед небытием, и те многочисленные преграды, существующие в психике каждого человека. И Иван Никанорович, не веруя в физиогосмистику, все-таки полагал, что какая-то часть внутреннего состояния каждого человека должна каким-то образом отражаться на лицах людей, их внешности и повадках.

А Бегимбетов человек с самым заурядным лицом.

Колю Бегимбетова решили все же не приглашать в управление, а всей опергруппе съездить на место его жительства и там посмотреть, что и как. Бегимбетов был пока последним звеном и последней точкой, в которую зашел изрядно затянувшийся поиск. Никаких улик в заначке у следователей, понятно, не было. Кроме одной — на Бегимбетове обрывалась последняя, более или менее достоверная версия.

Коля жил почти на самой окраине Целинограда, далеко за белым корпусом «Казсельмаша», около товарного железнодорожного тупика. Вскоре сюда прибыла вся опергруппа. Молоденький сержант, переодетый в смазчика вагонов, выскочил из тамбура и доложил Ивану Никаноровичу, что Бегимбетов дома, никуда не уходил и, видимо, по случаю воскресного дня решил вздремнуть до вечера. Иван Никанорович первым вошел во двор.

Люду в сени на всякий случай не пустили, а поручили поиграть со щенком, чтобы со стороны группа вошедших в дом не вызвала повышенного интереса у возможных наблюдателей. А коль одна из пришедших залюбовалась вихрастой собачонкой, значит, пришли праздные знакомые.

Вскоре дверь распахнулась и вышел лейтенант Митько, вслед за ним простенько одетый Бегимбетов, чей облик нисколько не расходился с изученными Людой фотографиями. Бегимбетов вышел во двор и спокойно оглянулся по сторонам. Опергруппа, не торопясь, расположилась около него. Не было только Губарева. Обыск делает, догадалась Люда.

Ордер на арест Бегимбетова лежал у Ивана Никаноровича в кармане, но он не торопился объявлять постановление об аресте Бегимбетову, еще и еще раз пытаясь уверить себя в том, что арест Бегимбетова — не случайность и не ошибка оперативников. Через десять-пятнадцать часов он узнает, что творилось в этот момент в душе у Бегимбетова.

Сейчас же Бегимбетов был для него загадкой, смелым экспериментом, за который, в случае неудачи, пришлось бы держать ответ перед законом.

Они стояли друг перед другом. Бегимбетов интуицией загнанной души понял, что вот этот пожилой капитан, повидимому и есть старший в группе этих людей, которые явно были работниками милиции. Он смотрел на Ивана Никапоровича, а тот на него. Оба молчали. И это молчание на мгновение повисло в воздухе и даже белобокий щенок, словно поняв, что сейчас Люде не до него, поскуливая уполз в сарай. И в этот тягостный момент, внимание следователя привлекла странная манера Бегимбетова — держать руки в карманах низко опущенных брюк, так что запястья были над карманами и только пальцы прятались за серой клетчатой тканью.

— Что у вас в карманах, Бегимбетов? — спросил вдруг Иван Никифорович, Выньте-ка руки…

— Губарев, — крикнул он лейтенанту, поднявшемуся на крыльце с виноватым видом — видно, поиск был впустую, — проверьте, что у него в карманах.

Бегимбетов нехотя вынул руки из карманов. Но карманы были пусты. Губарев вывернул их даже наизнанку.

— У вас что, привычка такая — держать руки а карманах? поинтересовался, не зная, о чем еще спросить Иван Никаноровпч.

Бегимбетов пожал плечами и стал заталкивать вывернутые карманы обратно. На желтой их ткани отчетливо обозначились бурые пятна…

* * *

Коле Бегимбетову не везло вот уже тридцать лет подряд. Родители его жили в одном из поселков Балкашинского района. Природа не наделила его в детские годы ни силой, ни ловкостью, ни общительностью. Страстно переживал он, что сверстники относились к нему с презрительной ухмылкой. И когда на задворках поселка в воздух взлетал набитый тряпками мяч, в командах не было его, Коли Бегимбетова — никто не хотел играть с ним, неуклюжим и трусоватым.

Коля оставался один, лазил по обширному чердаку старого сельсоветского дома, копаясь в грудах старых газет, обломков неведомых механизмов и обрывках тряпок.

И однажды обнаружил странную железную болванку, которая по всем его скудным познаниям была ни чем иным, как гранатой. Позже, в одном из школьных учебников, он обнаружил изображение этой гранаты и полностью уверился в том, что граната эта, с рубчатым кольцом на конце рукоятки, боевая и начинена взрывчаткой. Теперь он уже не стремился завоевать доверие своих сверстников, а спрятав гранату под рубаху, прогуливался по кромке футбольного поля, со сладкой, ноющей тревогой поглаживая стальное колечко. Знал он — стоит дернуть колечко и останутся на поле эти задиристые мальчишки, и долго еще будет говорить село о нем, Коле Бегимбетове.

С тех пор прошло почти семнадцать лет. Семнадцать лет, еще в детстве натертая до блеска, находилась граната в кармане Бегимбетова, который не расставался с ней никогда. Отсюда и привычка пошла — держать руки в карманах, поддерживая спадающие под тяжестью гранаты брюки. Граната уже давно перестала быть предметом гордости мальчишки Бегимбетова. Для Бегимбетова — взрослого она была уверенностью в необходимость факта своего существования, поддерживая его в минуты горьких разочаровании и обид, наносимых ему. Он никому ничего не прощал и нередко, в пылу случайной ссоры, тянулся к холодной металлической поверхности, словно пытаясь обрести вновь уверенность в себе, а в случае чего и дернуть кольцо, ощущая радостную власть над жизнью и смертью своего случайного обидчика.

И однажды он все-таки «дернул кольцо».

Дегтева была его любовью. В их возможный союз никто бы не поверил, только раз поглядев со стороны на эту странную пару. Сутулый, безликий Бегимбегов и внешне броская Дегтева. Но Коля нашел другой путь к Дегтевой.

Была та корыстна и не брезговала малейшей возможностью что-то выбить из жизни. Приметив, что Бегимбетов по случаю и без случая пялит на нее глаза, и зная, что работает он грузчиком на мясокомбинате, стала она потихоньку привечать Колю, пытаясь вначале только ласковыми ухмылками расплачиваться с ним за подпольно доставленное мясо. Однако Бегимбетоза это мало устраивало и он намекнул, что денег, ему за это, конечно, не надо. Дегтева поняла и уступила.

Как-то Бегимбегов попался на краже мяса и был выставлен за ворота комбината. Узнав об этом, Дегтева тоже отказалась от услуг Бегимбетова, чего Коля ни понять, ни стерпеть не мог. И тогда состоялся между ними последний разговор. О нем Бегимбетов рассказал Ивану Никаноровичу вскоре после ареста, когда уставший и надломленный, сидел он в холодном кабинете капитана.

Бегимбетов пришел к Дегтевой с твердым намерением выяснить отношения. И решил он, что если только ворованное мясо питало сердечную склонность Дегтевой к нему, Бегимбетову, рвануть из-за пояса гранату, затем кольцо, и все на этом.

Кольцо он рванул, однако взрыв не последовал ни через ожидаемый срок, ни пятью минутами позже. И тогда он ударил Дегтеву гранатой по голове…

Э. МАКСИМОВСКИЙ.

У ГРАНИЦЫ

Машину Алексей Григорьевич вел с тем неподражаемым щегольством, каким любят блеснуть бывалые шофера даже наедине с собой. Со стороны показалось бы, что он едва держит рукой баранку, и «Волга» вот-вот врежется в столбики и искареженной грудой металла рухнет вниз, на камни.

Любят таксисты дальние рейсы.

В городе, пока выполнишь план, устанешь мотаться по улицам. Сегодня же ему просто повезло. Не успел подъехать к железнодорожному вокзалу, как сразу нашлись дальние пассажиры. Он отвез их через перевал и теперь возвращался назад порожняком.

А минут через двадцать здесь, на перевале, Алексей Григорьевич услышал надсадный рев мощного мотора. По нему он определил, что навстречу идет тяжелый грузовой автомобиль. С такими гигантами шутки плохи, и поэтому увидев выемку в скале, он почти вжал в нее свою «Волгу».

Все так же надсадно ревя, мимо медленно прошла «Татра», в кузове которой громоздились большие ящики, плотно прихваченные к бортам цепями. Алексей Григорьевич проводил ее взглядом и вдруг удивленно выпрямился. Откуда-то сбоку, из-за кустов, окаймляющих край дороги, вдруг выскочил человек в офицерском мундире и одним махом перевалил через задний борт.

Водитель увидел только перекошенное от напряжения лицо с растрепанными бачками, нависший надо лбом пышный чуб и золотом блеснувшие на солнце погоны. «Татра» скрылась за поворотом.

«Двадцать один… двадцать один, — про себя твердил Алексей, выводя машину на дорогу, — последние две цифры номерного знака «Татры». Как я его в кустах не заметил? И почему он без фуражки? А еще офицер. Да разве отказал бы ему водитель?»

И как ни успокаивал себя, но странное поведение офицера почему-то встревожило Алексея Григорьевича не на шутку. Чтобы отвлечься, он стал думать о сегодняшнем субботнем вечере.

Впереди показались густые заросли деревьев, окаймленные по низу побуревшей травой. В кустах пряталась речушка, которую в летнюю пору и воробей перейдет, я весной и осенью она доставляла своими разливами немало неприятностей шоферам. Нынешней весной половодьем снесло мост, и вот до сих пор никак не могут восстановить, и приходится объезжать его стороной. А дно у речки вязкое, застрянешь и жди, пока кто-нибудь выручит.

Уже на самом берегу Алексей вдруг увидел накренившуюся на правый борт «Волгу». Дверь машины была распахнута настежь, и ее обегали, завихряясь, серебряные струйки. «Загорает бедолага», — сочувственно подумал он и вышел помочь товарищу. Но таксиста нигде не было видно.

Окраской машина напоминает «Волгу» Виктора Богданова, а номер скрывала вода. Не глуша мотор, он заглянул в дверцу и похолодел. На сиденье в луже крови лежала кукла, а ее закрытые глаза нагнали на бывшего фронтовика такого страху, какого он не испытывал и на войне.

Взяв себя в руки, Алексей внимательно осмотрел машину: да, произошло что-то страшное. Не успел он подумать об этом, как заметил висевшего у ветрового стекла маленького плюшевого медвежонка. С минуту он оцепенело смотрел на забавную игрушку, а потом, забыв, что машина стоит в воде, выскочил в речку.

— Виктор!? Виктор!? — пронесся над вершинами деревьев его отчаянный крик, но кругом все молчало, даже сорока испуганно снялась с дерева и улетела.

Алексей не заметил, как до пояса провалился в глубокую яму, а потом зацепился за корягу и упал в воду. Холодная ванна привела его в себя, он поднялся я бросился к своей машине, нетерпеливо застучал по рычагу радиотелефона.

— Аня! Говорит Булатов! Страшное несчастье с Виктором Богдановым… машина двадцать семь пятнадцать…

— Что, что?! Плохо понимаю, — растерянно твердила диспетчер. — Повтори, какое несчастье, с кем?

— Машина Виктора Богданова застряла в речке Хрусталек, — стараясь твердо выговорить каждое слово, медленно, с расстановкой повторил Алексей. — Его самого нет, сиденье в крови. Сообщи немедленно в милицию и «скорую помощь». Я их жду на восемнадцатом километре…

Положив трубку, он тупо посмотрел на свои заляпанные грязью ботинки, в которых хлюпала вода, на мокрые брюки и снова вошел в речку. Выйдя на берег, он пошел по отпечаткам протекторов на земле, в которые уже начал заплывать мокрый песок. Еще не веря в возможность несчастья, он сердцем чувствовал, что это правда. Вот почему он не удивился, увидев глубокие отпечатки каблуков на земле, а рядом на листьях костяники — капли крови.

Виктор лежал в гуще кустов, небрежно забросанный охапками побуревшей трапы, с комками земли на корнях.

Алексей сбросил траву, посмотрел и понял, что тот ни в какой помощи уже не нуждается. До приезда милиции Алексеи решил к нему не прикасаться. Он отошел, и увидев большой, снизу охваченный мохом камень, присел.

— Как же ты, Виктор?! Ведь и не в таких переплетах бывал. Помнится, под Сталинградом подбили «Катюшу», которую водил Виктор, и он остался в окружении. Работники «смерша» затаскали тогда Алексея по допросам: откуда он знает Богданова, нет ли у того раскулаченных родственников, не добровольно ли он сдался в плен? Как мог защищал друга Алексей. Рассказывал, что знает Виктора с детства, жили по соседству, отец у того старый большевик, работал на паровозоремонтном заводе, славящемся своими революционными традициями. Вместе учились в школе, потом на курсах шоферов, и в один день они добровольно ушли в армию.

Но нет, не потерялся тогда Виктор. Через неделю обросший, оборванный и голодный появился он в дивизионе. Рассказал, что когда не смог исправить машину, то подорвал установку, за которой так охотились фашисты, и стал пробираться к своим. Старался не поднимать шума, действовал в схватках ножом. А сколько таких случаев было! Недаром ордена и медали украшали грудь солдата, когда он вернулся домой. И вот…

— Була-то-ов! — услышал Алексей. — Где т-ы-ы?

На дороге стояли три машины. Около них было многолюдно. Увидев Алексея, к нему подошел незнакомый майор милиции вместе с директором автопарка.

— Товарищ Булатов? — спросил майор. И, увидев, как кивнул Алексей, продолжал: — Где Богданов? Нашли?

Алексей молча повернулся и, приглашал всех следовать за собой, пошел в кусты.

— Осторожнее, товарищи! — остановила их женщина. — не затопчите следы.

Пока осматривали место происшествия, фотографировали, делали слепки со следов, Булатов стоял в стороне и, казалось, безучастно наблюдал за происходящим. Он вздрогнул только тогда, когда врач сказал:

— Проникающее ранение сердца. Ножевая рана.

Смерть наступила мгновенно. Удар в спину.

Пока эксперты обследовали каждую пядь земли, осматривали автомашину, майор Зиновьев стал расспрашивать Алексея о Викторе. Тот сообщил все, что знал о своем друге.

— М-да, — произнес Зиновьев. — Пока непонятна цель убийства. Деньги целы, документы на месте. И, судя по предварительным данным, убийца и не стремился их взять.

Никто ему не мешал, раз он перенес тело в кусты и спрятал.

Загадочная история. Причем вторая за сутки. Ночью совершаю нападение на дежурного офицера. Но тот жив, лежит с госпитале…

— Офицера? — встрепенулся Алексей.

— Да, — резко повернулся к нему майор. — Ночью его ударили по голове кастетом, сняли форму и забрали пистолет…

— А фуражка?

— Фуражка?

— Фуражка лежала рядом.

«Так вот кто на подъеме вскочил в «Татру»?! Оживившись, Алексей рассказал об этом случае майору.

— Значит, последние две цифры двадцать один? — переспросил Зиновьев и тут же набросал что-то на листке из блокнота. — Младший лейтенант, позвал он молодого офицера, — немедленно передайте в управление.

— Каков он из себя? — повернулся он к Булатову.

— Ему, пожалуй, за тридцать… стиляжьи бачки…

Пышный большой чуб… — майор внимательно слушал, не перебивая Алексея. Водитель снова замолчал, стараясь найти в своей памяти те черточки, которые наиболее в ней отпечатались. — Да-да, или это мне показалось, но у него на уровне носа, справа, вроде бы какое-то пятно, как родимое…

— Небогато, — суммировал майор и обратился к молчавшему директору автопарка: — Бачки он сбрить может, чуб под кепку спрятать, а пятно… Николаи Федорович, вы не будете возражать, если к нашей группе мы подключим Булатова, тем более, что он один видел преступника.

Они выехали. Майор сидел рядом с шофером и пристально всматривался в набегавшую на них дорогу. Солнце опустилось уже так низко, что горизонт, казалось, разрезал его пополам. Шоссе словно вымерло в этот тихий субботний вечер. Только вдали виднелся копошащийся среди высокой кукурузы крошечный комбайн, на котором механизатор зачем-то включил прожектор.

— Вот здесь, товарищ майор, — тронул Алексей Зиновьева за плечо.

Тот велел водителю остановиться. Осмотрел выемку, где Алексей прижал свою «Волгу», пошли в кусты, откуда, по предположению Булатова, выскочил преступник. Ходили по ним долго, пока не нашли место, где тот по всей вероятности прятался. Тут видны были те же глубокие отпечатки каблуков на земле, несколько недокуренных сигарет, пустая бутылка из-под портвейна.

— Коля, — обратился майор к младшему лейтенанту, — сообщи о находке в управление, и пусть сюда едут эксперты, как только они там закончат работу.

— Товарищ майор, — сразу же позвал тот его от машины, — вас просят из управления.

— Так, так, — коротко отвечал майор в трубку. — Хорошо, буду иметь в виду. Вот что, товарищи, — проговорил он своим спутникам. — Машина эта из Абаевской автобазы, шофера мы найдем в райцентре. В поиск включаются пограничники. Сейчас для преступника главное — время, а мы должны сократить этот разрыв.

Как сокращается этот разрыв, Алексей почувствовал по свисту воздуха, сопротивление которого на большой скорости преодолевал газик. Булатов, увидев конечную цель своих поисков, приободрился, оживился настолько, что с невольным восхищением подумал о милицейском шофере:

«Вот ловкач!»

«Татру» встретили при выезде из райцентра. На вопрос, не видел ли он бесплатного «пассажира», шофер недоуменно пожал плечами. Доехал до склада «Сельхозтехники», сгрузил ящики с запасными частями и вот сейчас торопится в город, домой. Уже темнело, поэтому, забравшись в кузов автомобиля, майор включил фонарик и сразу же увидел два сигаретных окурка.

— И растяпа же ты, братец, — отряхивая брюки, укоризненно проговорил майор водителю «Татры». — У тебя же могли всю машину по дороге разгрузить.

В райотделе милиции их уже ждали. Плечистый офицер четко отрапортовал, что пограничники перекрыли все пути к границе, усилены наряды, а потом, сбросив официальность, добродушно рассмеялся:

— Нам с тобой, майор, все такие дела достаются. И в прошлый раз тоже.

— А как у вас, капитан?

Начальник раиотдела немного помялся и потом неторопливо ответил:

— Суббота нынче, товарищ майор. Из города много своих проведать приехало. Всех проверять будете? Зона-то у нас пограничная…

— Всех не нужно, зачем тревожить людей, — не согласился с ним пограничник. — Тех, кто сюда часто ездит, мы хорошо знаем. А вот кто в первый раз…

Вскоре Алексей с младшим лейтенантом и солдатом-пограничником шагали по темной сельской улице. Луна четко освещала верхушки деревьев, часто мигали усыпавшие небо звезды. То тут, то там раздавался громкий веселый смех, заливался баян.

— Зайдемте сюда, — проговорил солдат и первым, придерживая автомат за спиной, нырнул в калитку. Он, вероятно, хорошо знал обитателей дома, потому что с порога приветствовал хозяйку:

— Здравствуйте, тетя Даша. У вас гости? — кивнул он на возившегося у радиоприемника мужчину.

— Проходи, Саша, да и вы тоже, — увидев Алексея и младшего лейтенанта, предложила она. — А это мой племянник, в отпуск приехал. Покажи свой паспорт, Андрей.

Все оказалось проще, чем думал Алексеи. Жители села сами хорошо понимали, что значит жить у самой границы и всячески помогали пограничникам и милиции. Они побывали уже в четырех домах и везде оказались свои. Близость речки, богатой форелью, грибные и ягодные места привлекали сюда людей из города в выходные и праздничные дин.

— А может, его тут нет? — засомневался Алексеи.

— Все равно не уйдет, — сурово ответил солдат.

— Саша, — вдруг окликнул его у дома, куда они собирались зайти, девичий голос.

— Разрешите на минутку, — попросил пограничник и куда-то сразу исчез, словно растворился в темноте.

— Молодо-зелено, — снисходительно проговорил младший лейтенант, едва ли старше солдата. — Зайдем.

Ослепленный ярким светом свисавшей с потолка лампочки, Алексей услышал, как тот спросил у кого-то паспорт.

Глянув, обомлел: перед ним за столом сидел тот самый.

На нем, вместо офицерского кителя, был надет серый пиджак. Он, как бы нехотя, отставил стакан с молоком и полез рукой во внутренний карман. Даже не успев принять какое-либо решение, Алексей ринулся к нему, но зацепился ногой за половик и упал. В ту же минуту раздался грохочущий выстрел, негромкий вскрик и звук лопнувшей лампы.

Зазвенело стекло в окне, и все смолкло.

— Что случилось? — вместе с лучом света ворвался в комнату крик солдата. Он подскочил к окну, хотел выпустить в густую вязкую темноту автоматную очередь, но тут же остановился: люди кругом.

Алексей зажег спичку, наклонился над младшим лейтенантом и понял, что тот убит. Не обращая внимания на Булатова, солдат выскочил на улицу и выстрелил в небо красной ракетой.

Где-то вдалеке ответно вспыхнула одна… другая… третья…

Не часто бывали такие ночи даже на фронте. Сразу же в кабинете начальника районной милиции состоялось короткое совещание. Решили поднять на ноги дружинников, коммунистов и комсомольцев, чтобы не дать возможности уйти преступнику.

— Это опасный зверь, к каждая минута его пребывания на свободе грозит большой опасностью для советских людей, — коротко резюмировал майор Зиновьев.

Десятки жителей села, вооружившись охотничьими ружьями, до утра обшаривали все сады, стайки, чердаки в поисках убийцы. Смолкли песни, смех: не до них было в этот субботний вечер. И только под утро, когда наступил ранний рассвет, у речки, где густо разрослись камыши, гулко рявкнуло охотничье ружье, а в ответ прозвучал сухой пистолетный выстрел.

Алексей вместе с милицией и пограничниками кинулся туда. Однако приказ был строг: брать преступника только живьем. Поэтому во избежание опасностей, майор приказал всем гражданам, и Алексею в том числе, остаться в селе, Булатов считал себя человеком дисциплинированным, но этого приказа он выполнить не мог. Крадучись, он подобрался по берегу к камышам и стал внимательно наблюдать, откуда отстреливается преступник. Поняв, что ему не уйти, тот решил подороже продать свою жизнь.

Солдаты и милиционеры стреляли по верхушкам камышей. Пули сбивали кисточки, расщепляли стебли. Да, со стороны поля к убийце не подойдешь: он настороже и будет стрелять до конца, а то может пустить в себя пулю.

И Алексеи быстро срезал толстую камышинку, очистил полость ее от перегородок, разделся до нательного белья и спустился к воде.

От резкого холода сразу же стянуло мышцы, замерло дыхание. Но Алексей притерпелся к ледяной воде, взял камень в руки, окунулся и, держа камышнику в зубах, осторожно переставляя ноги, стал двигаться туда, откуда раздавались выстрелы. Идти было трудно, то и дело попадались ямы, жидкая глина затягивала ноги. Воздуха не хватало, и если бы это происходило на суше, то Алексей с полным основанием мог сказать, что глаза заливает пот.

Сколько он прошел, трудно сказать. Осторожно, чтобы не плеснуть, он вынырнул и мгновение вдыхал в себя воздух. Но тут, где-то рядом, вновь хлестнул выстрел, и Алексей притаился. Определив направление, он стал потихоньку красться. На его счастье, высоко над землей громко закурлыкали журавли, и потрескивание сухого камыша потонуло в этом шуме.

Вскоре он увидел и того, кого искал. Тот залег на небольшом холмике и, высовывая голову с острым птичьим профилем, приглядывался, откуда ему грозит опасность.

Алексей лежал от него в двух-трех метрах, но как их преодолеть?

— Обернись, сука! — крикнул он изо всех сил и кинулся к убийце.

Тот на мгновение растерялся, и это решило исход дела.

…Через неделю Алексея Григорьевича вызвали в управление милиции. Пропуск ему уже был заказан, и майор сразу же принял его.

— Похоронили друга, — проговорил он. — Жаль Богдановл, по отзывал; он был замечательным человеком.

— А кто… тот? — тяжело дыша, спросил Алексей.

— Тот? — помедлив, переспросил майор. — За бандитизм был приговорен к расстрелу, а потом помилован. Он бежал из колонии. Хочешь на него взглянуть?

По коридору они подошли к двери, у которой стояли два охранника.

— Со мной, — кивнул майор на Алексея и открыл дверь, — Вот он — Петров — Кочемасов — Заковряжный и так далее.

— А я тебя запомнил, — нервно повернулся бандит к Булатову.

— Что-либо запоминать тебе уже поздно, — проговорил майор.

Ю. РОЖИЦЫН.

ЧАСТЬ 4

ЛИЧНО ОТВЕТСТВЕН

«И У МЕНЯ БЫЛ ПАПА…»

Он тихо бредет по проезжей части улицы. Тяжелые ботинки утопают в пыли. Улыбается, глядя по сторонам, останавливается, оборачивается назад. К чему он присматривается, понять трудно. Столовая, магазин, библиотека.

Все обыкновенно. Запыленные стены. Однообразные крыши. И улица нараспашку, как степь, широкая и неуютная.

Остановился против магазина. Новая вывеска: Промтовары. Он удивленно уставился на нее, что-то вспоминает или силятся вспомнить. Но буквы молчат. Он едва заметно хмурится. Глубокий шрам, пересекающий левую щеку, подергивается.

Ботинки снова запылили.

Следом бегут мальчишки, на он их не замечает.

В конце улицы вдруг остановился, застыл, как вкопанный. Отыскивая что-то глазами, бегло посмотрел кругом и задержал взгляд на невысоком, сиротливо стоящем карагаче.

Карагач изувечен. Ему достается от местных мальчишек. Сорванцы прибегают сюда с гнутыми гвоздями и железками, выпрямляют их на камне, лежащем рядом, и заколачивают в дерево. За единственный здоровый сук цепляются сразу по трое, подтягиваются, как на турнике, взбираются выше и, ухватившись за макушку, тарзанами бросаются вниз, пригибая ее до самой земли. Мальчишечья свора будто мстит дереву за то, что в поселке оно единственное.

В поселке безлюдно. В пору уборки хлеба здесь, на «централке», можно встретить лишь бухгалтера, оглашающего контору стрекотом арифмометра, да босоногих мальчишек, скачущих верхом на палках по глубокой пыли.

Время далеко за полдень. Солнечные зайчики прыгают и окнах домов, купаются в неширокой речке, многоцветьем рассыпаются на листьях прибрежных кустарников. Все охвачено сладостной осенней дремой. Но этот неуютный карагач, этот человек и шрам на лице… Откуда они и зачем?

По всему видно, незнакомец провел в дороге не одни сутки. Притом обстоятельства едва ли сталкивал» его хотя бы с самым скромным комфортом. Белая рубашка потемнела от стирки в холодной воде. Помятые рукава высоко закатаны. Землистого цвета штаны поддерживаются широким ремнем. Через плечо перекинуты небольшой мешок, походящий на торбу, и последней поношенности пиджак.

Выйдя наконец из оцепенения, незнакомец перехватил с одного плеча на другое свою ношу, посмотрел, между прочим, на речку и решительно зашагал к карагачу. Приблизившись, он погладил шершавый, побитый камнями ствол.

Мальчишки недоумевали. Им, наблюдавшим издали, казалось, дерево делится своими обидами со странным пришельцем.

Долго стоял он так, в обнимку с деревом. Потом бросил пиджак и мешок на землю и склонился над камнем, намереваясь перевернуть его. Попытка была тщетной. Гранит будто пустил корни в утоптанную землю. Подтянув мешок, незнакомец достал из него охотничий нож и начал ковырять вокруг камня. Камень поддался. На обратной стороне его мальчишки увидели глубоко выбитую букву «Т». Осторожно, будто опасаясь, незнакомец проводил по ней широкой заскорузлой ладонью. Потом, взяв из-под камня горсть земли, размял ее, высыпал в платок, извлеченный из кармана пиджака, завернул и спрятал в мешок.

Завалив камень на прежнее место, он присел на него.

Солнце кровавым шаром касалось земли. Ни малейшего ветерка. Такие дни и вечера у хлеборобов на вес золота.

Поля вокруг обволакиваются гудящей радостью комбайнов и автомашин. Воздух, как говорят поэты, пропитан ароматом убираемого хлеба.

Незнакомец сидел на камне, обхватив колени руками.

Мальчишки уже не таращили глаза на него. Двое, отойдя, стали швырять в воду камни. Только младший, лет семи, продолжал вертеться рядом.

Вдруг, незнакомец вздрогнул, будто ошпаренный: он услышал, как сверстники окликнули не в меру любопытного приятеля:

— Драчук, давай, кто дальше кинет?

Незнакомец впился глазами в мальчугана.

— Это ты Драчук?..

Малый испуганно посмотрел па него.

— Как зовут тебя, малыш?

— Николаем.

— А отец, отец твой где? — произнес незнакомец так, будто сам боялся этого вопроса.

Мальчуган молча уставился на него. На помощь подоспели его друзья.

— Пьяный ворюга застрелил его, — выпалил один из них. — Колька был тогда совсем маленький…

Шрам на щеке незнакомца дернулся. Лицо помрачнело.

Больше он ни о чем не спрашивал. Пьяный ворюга… пьяный ворюга… стучало в висках.

* * *

Десять лет назад он, Алексей Китов, едет на целину.

В руках — силища восемнадцатилетнего парня. Здесь, у этой речки, своим трактором взметнул первую борозду. На этом берегу — первые палатки и первая любовь.

Она тоже приехала с Владимирщины. Жили раньше в соседних селах, ходили в один клуб и не подозревали о существовании друг друга. А здесь встретились.

Нет, не всегда были безоблачными их отношения. Далеко не всегда. Алексей нередко вспоминал о нешуточном барьере, едва не возникшем между ним и Татьяной. Смешно об этом вспоминать. А если вдуматься…

Впрочем, все по порядку.

Совхоз тогда вступил во вторую целинную весну. Алексеи работал па тракторе. Татьяну выбрали совхозным комсоргом. Хлопот у нее, медсестры, привалило.

День тот выдался тяжелым. Алексей не добил и половины нормы. С утра барахлил мотор. Попробуй разберись, отчего. Ведь до двухсот процентов вытягивал. А надо бы подумать о машине.

Копаясь в моторе, он вспоминал тот вечер. Неужели пролетело три дня? Да, дьявольщина, целых три! А ведь она…

О чем она просила?

До поселка он добрался к полуночи. Окно небольшой комнатки в общежитии светилось. Он, подойдя, поднялся на носки, посмотрел поверх занавески. Она читала какую-то книжку. Губы чуть заметно шевелились. Потом что-то писала в тетрадке. Потом снова читала. Он стоял и смотрел, и боялся, как бы не скрипнули створки окна.

Движок местной электростанции начал сдавать. Зачихал, запыхтел, завздыхал надсадно. Будто навалился на него кто-то большой и тяжелый. Свет в комнатке исчез вместе с лампочкой. В темной пустоте повис тлеющий вольфрамовый кружок. Алексей отошел от окна. Стал ждать, вспыхнет ли он вновь.

Ночь, теплая весенняя ночь, властвовала в поселке.

Мягко, темными пятнами проглядывали силуэты построек.

За ними, как море, радостным звоном, свистом и стрекотом ночных обитателей плескалась степь.

Танцы в клубе кончились. Молодежь ватагами разбредалась по общежитиям. Отдельные пары не спешили, они шли в степь, на берег реки. Алексей завидовал. Там, на берегу, весной особенно хорошо. Он не был там весной.

То пахота, то сев. Как шальной на тракторе. Выдастся свободный вечер занята Танюшка: то комитет, то дежурство в больнице.

Он шагнул к окну и потянулся, чтобы постучать. Но в это время кто-то приоткрыл дверь комнаты.

— Можно? — прогремело в темноте.

На пороге стоял Николай Драчук.

— Постучал бы! — проговорила Таня.

— Не сердись, Тань, — миролюбиво сказал Драчун. — Я думал, у тебя закрыто. Толкнул — и вот…

Драчук слыл шофером-весельчаком, остряком, балагуром. В совхозе помнили историю, как однажды, схлопотал от пассажирки пощечину, он ссадил ее, несговорчивую, с машины за десять верст от центральной и уехал… Но в общем-то казался неплохим парнем. Во всяком случае, так считал Алексей.

Не желая встречаться с ним, Алексей отошел к дороге, закурил.

Движок затарахтел с новей силой. Окно осветилось.

Взглянув в него, он увидел Драчука, продолжавшего стоять на пороге…

У себя в общежитии Алексей не включал света. Кровати похрапывали. Он осторожно, ощупью пробрался к своей, У самого окна.

Окно выходило на Танюшкин барак. Там размещались семейные. Драчук с молодой женой — тоже там. Танюшка занимала маленькую комнатку рядом.

Бросив на стул ватник, Алексей свалился на постель.

Отчего он не постучал? Она, наверное, ждет. Ну, конечно, ждет!

Очнулся он от прикосновения чьей-то руки.

— Танюшка?!

— Т-с-с-с! — она пугливо посмотрела по сторонам.

Комната, залитая лунным светом, храпела на все лады.

Алексей ошалело смотрел на Танюшку.

И вот, который день, оп не мог вырваться па «централку». Чертовски уставал. Поздно добирался до вагончика и, едва отмывшись от мазута, валился в постель.

Вечер, казалось, наступать не собирался. До поселка десяток километров. Он сбросил с плеч промасленную куртку, ополоснул бензином руки и, оставляя на трапе отпечатки кирзовых сапог, зашагал к дороге, серой лентой вьющемся но степи. Сколько раз оп ходил этой дорогой. Утром, вечером, ночью.

Поселок оглашало привычное тарахтенье электростанции. Окна домов выбрасывали снопы света.

Он постучал в знакомую дверь. Тихо. Обойдя кругов, увидел темное, как грифель, окно.

Не зная, куда себя деть, он закурил. Он силился вспомнить, в какие дни она дежурит. Подсчитывал. Выходило, что сегодня свободна.

Немного подождав, он пошел к больнице. Это совсем недалеко. Надо только обойти контору, магазин, столовую.

— Татьяны Васильевны нетуть, — встретила его бабка, скоблившая лопатой крыльцо. Это был единственный пожилой человек в целинном хозяйстве. Работала она при больнице.

— А где она, бабуся?

— На комитете, что ль.

Алексей почувствовал собачью усталость. Шагая к совхозной конторе, он проклинал и то, что Тянюшка — секретарь, и вечер, и себя. «Какой же я болван. Ведь говорила, что — заседание…»

За дверью слышались голоса. Алексей, не колеблясь, отворил.

— Разрешите?

Голоса оборвались. Сквозь дым Алексеи увидел подернувшиеся к нему лица сидевших за длинным столом.

Татьяна стояла в самим конце стола. Алексей заметил, как вспыхнуло ее лицо.

Она холодно спросила:

— У вас что-нибудь важное?

Это уж слишком, Алексеи не узнавал ее. Ему показалось, что лица сидевших вокруг исказились усмешкой, досадой и еще черт знает чем.

— Нет, я просто… — еле выдавил Алексей.

Он вышел и захлопнул дверь…

В столовой, куда он направился, еще не гасили света.

Но уже скоблили затоптанный пол, выносили ажурные урны с окурками и обрывками газет. За одним из столов сидели несколько человек и украдкой разливали в граненые стаканы вино. Прямо над их головами висела табличка «Распитие спиртного строго…» Алексею показалось это предупреждение смешным и нелепым. «Где же тогда не строго, — подумал он, — В поле? В общежитии?..» Он рассчитался за курево и направился к выходу.

У самого выхода перед ним вдруг вырос Драчук.

С ним — еще двое. У каждого из кармана брюк выглядывало по бутылке.

— Здорово, Алеха! — загудел Драчук сразу. Он был порядком «под мухой».

Алексеи сдержанно ответил на приветствие.

— Задвинем, что ли, но-целинному? — Драчук похлопал по оттопыренному карману.

Алексей колебался. Да, он, пожалуй, не против. Пожалуй, за компанию можно. Пока Танюшка заседает…

— Аль торопишься? — наступал Драчук. — Айда! Она и сама разыщет к тебе дорогу… Ведь не впервой, а?.. — При этом он хитро подмигнул дружкам.

Такого поворота Алексспне ожидал.

— Послушай, — задыхаясь от волнения, глухо проговорил он, — трепись о чем угодно, а ее…

— Что, особенная, да? Секретарь, да? Знаем мы…

Драчук не закончил фразы. Зазвенела пощечина. Он с минуту ошалело глядел на Алексея, потом, выхватив из кармана бутылку, молниеносно занес ее над головой. Алексеи пригнулся. Бутылка угодила в одного из посетителей.

Началась потасовка. Загремели столы и стулья. Полетели на пол тарелки и стаканы. Воздух потяжелел от паров разлившейся по полу водки. Алексей дважды кого-то сильно ударил и чудом оказался на улице.

— Пьяницы! Хулиганы! Разбойники!.. — на разные голоса кричали служители общепита.

Алексей ушел в ночь, к своему трактору.

Молва о выходке тракториста Китова мигом облетела поселок. Распитие спиртного… Драка в общественном месте. И он, Алексей, зачинщик!.. Все это казалось невероятным. Татьяна не могла поверить. Этого не может быть! Но все говорили. И надо было что-то предпринимать, какие-то меры. Что за чудовищное слово-меры! Можно бы просто поехать в бригаду, поговорить с ним. Он ведь все поймет.

Но теперь это уже не будет считаться достаточным. Это не меры, которые требуются от нее, комсорга.

Только что состоялся неприятный разговор у директора.

— Что за человек этот Китов? — спросил он недовольно, едва Татьяна переступила порог кабинета.

— Тракторист, — дрогнувшим голосом сказала она, — неплохой.

— Неплохих трактористов много. Людей надо. — Он сурово просверлил се взглядом. — Он комсомолец?

— Да.

— А ты секретарь? Так вот что, дорогой секретарь, если в ближайшее время не примешь в отношении своего хорошего самых строжайших мер, считай его уволенным.

— Но, Павел Дмитрич…

— Никаких «но»! — он погрузился в лежащие на столе бумаги, считая разговор оконченным.

А потом звонили из райкома. Требовали тоже поторопиться с самыми решительными мерами. И ни в коем случае не покрывать дебошира и пьяницу.

Весь день она не находила себе места. После работы собрала комитетчиков. Те пожимали плечами. А узнав мнение директора, сказали: придется исключить.

Неужели, думала она, и в самом деле придется? Надо немедленно увидеться с Алексеем.

Пошла к Драчуку. Насвистывая, он протирал мокрой тряпкой запыленные стекла, капот машины. На приветствие не ответил.

— Не подбросишь?

Проводя по фаре несколько раз тряпкой, он нехотя разогнулся.

— К нему, что ль?

— К нему.

Ехали молча. Татьяна смотрела в сумеречную даль, и ей становилось жутковато. Ей подумалось: здесь, в этой неуютной степи, может совсем потеряться он.

Драчук оглядывался вперед. Небо начинало чернеть.

Лучи от фар встречных автомашин, как шпаги, вспарывал темноту. Сюпь гудела затухающим гулом.

— Скажи, Николай, — спросила она наконец, — он тебя, правда, первый ударил?

— Чего? — не понял Драчук.

— Он ударил тебя?

— А, ерунда.

— Выходит, не ерунда, если ударил.

— Коли хочешь, можно что угодно не ерундой обернуть.

— Промежду прочим, кому до этого дело? В харчевне я все уладил, и за посуду внес, что надо. Хватит, из мухи слона…

Драчук повернул машину с дороги. Показался черный прямоугольник вагончика, весенне-осенняя резиденция трактористов.

В вагончике было тепло. Пахло бензином и старой, немного подопревшей соломой. Засветив фонарик, Алексей по-хозяйски захлопотал. Достал откуда-то сахар, хлеб. Из закопченного чайника разлил по кружкам ароматный чли.

Пока Татьяна отхлебывала из споен дымящейся кружки, выкладывал бригадные новости.

— Знаешь, — разговорился он, — вчера и сегодня, тьфу, тьфу, чтобы не сглазить, мотор, как зверь, работал.

Теперь смогу в «самоволку» каждый вечер. Хочешь?

— У меня завтра комитет, — прервала его Татьяна.

— Ну зачем так часто?

— Скажи, это было не так, как говорят?

— Почти так.

На комитете, вопреки опасениям Алексея, царила атмосфера непринужденности. Несмотря на требования секретаря говорить по одному, не вставлять замечании, не бросать реплик, ребята невообразимо шумели. Галдеж поднялся особенно после выступления молоденького парнишки, инструктора райкома комсомола.

Взяв слово, инструктор выразил сожаление, что некоторые не понимают всей пагубности проступка комсомольца Китова. При рассмотрении подобных персональных дел, многозначительно подчеркнул он, требуется особенная принципиальность и непреклонность. Злостная выходка Китова сводит-де ка нет заслуги всей организации.

Он говорил и говорил. Члены комитета нетерепеливо ерзали на стульях.

Алексей сидел, уперев в колени бугристые ладони. Глядел прямо перед собой. Он никогда не видел таким бледным Танюшкиного лица. Временами их взгляды встречались.

Его и Драчука несколько раз спрашивали об обстоятельствах злополучной драки. Алексей молчал. Драчук отвечал неохотно. Когда все выговорились, решили поставить вопрос на голосование. Вмиг воцарилась тишина. Ее нарушил комсорг.

— Кто за то, чтобы Китову объявить…

— Простите, — перебил инструктор. — Насколько помнится, предложение об исключении внесено первым?

Тишина стала такой, что слышалось тиканье наручных часов. Татьяна обвела ребят несмелым взглядом.

— Кто за то, чтобы исключить?

Никто не шелохнулся. Тишина казалась абсолютной.

— Кто за выговор?.. — словно боясь, что снова прервут, выдохнула Танюшка.

Руки взметнулись.

— Заседание окончено, — прикрыв липкими ладошками глаза, она побежала за дверь. Алексей выпрямился, встал и. не сказав ни слова, последовал за ней…

И пошли они берегом реки. Медленно, молча, глотая надвигающуюся ночь, как вкусную воду. А кругом затухающим гулом волновалась весна. И трава пугалась у них под ногами. И мир обоим казался таким удивительным…

* * *

Незнакомец выпрямился, привстал с камня, глядя в тихо темнеющую даль, где речка пряталась в зарослях ивняка. Он смотрел на берег и видел тихо идущих в обнимку — себя и Тянюшку. Да, да, это она: белая кофточка с глубоким вырезом па груди, туго уложенные на голове косы.

А это — вельветовая куртка, кирзовые сапоги, помятый картуз в руках он, Лешка — чуть не закричал что есть духу незнакомец. В этот миг раздался детский голос:

— Пошли домой, Драчук!

Незнакомец тяжело опустился на уже холодный камень.

…Что же было потом?

Их всюду видели вместе. Совхозный поселок хорошел, разрастался новыми постройками. Из бараков-общежитий люди переселялись в добротные домики.

Как-то строительная бригада делала прикидку нового дома. Бригадир, зайдя к Алексею, сказал:

— Не подкинешь, Леш, на своем тракторишке щебенку под фундамент? — и, хитро прищурясь, добавил: — Может статься, на новоселье в тот дом пригласить. Заодно и свадьбу сочиним.

Карьер от поселка недалече. Алексей подогнал трактор с прицепом. Грузчиков не было. Взял лопату и сам стал набрасывать дробленый камень.

Намек бригадира не выходил из головы. А что, если правда свадьба? Работал лопатой все быстрей и быстрей.

Когда почувствовал, что руки не подчиняются, бросил ее в прицеп и, шумно дыша, опустился на камень.

Обыкновенный большой валун. В карьере таких великое множество. Их постепенно вывозят.

Немного погодя Алексей поднялся, подошел к своему «ДТ», отыскал молоток и, возвратившись, стал что-то выстукивать на камне. Искры брызгами сыпались во все стороны.

Слова бригадира сбылись. Алексею и Татьяне предложили вселиться в новенький дом. На новоселье один из гостей, поднимая стакан, сказал:

— Дому стоять вечно. Фундамент держится на Татьяне…

Это был Николай Драчук, шофер строительной бригады.

Гости, разумеется, не поняли его намека. Татьяна, хотя и залилась краской, тоже ничего не поняла. Буква «Т» оставалась тайной.

Между Китовым и Драчуком установились приятельские отношения. Николай еще ранее женился на Танюшкиной подруге, тоже медсестре. Звали ее Наташей. В свободное время молодые собирались вместе. На курултай, как любил выражаться Драчук, утверждавший, что это самое емкое и красивое казахское слово, означающее одновременно и деловой разговор и пиршество.

Все было хорошо. И ни Алексей, ни Татьяна не могли тогда предположить, какую роковую роль сыграет Николай в их жизни.

Близилась весна, а трактор Алексея стоял на приколе.

Сам он не находил себе места. Позарез нужны были запчасти. Все попытки достать их оказались тщетными. Объездил соседние совхозы, смотался в область — безрезультатно.

В это время к нему заглянул Драчук. Как бы между прочим спросил:

— Сколько ты, Леха, без работы маешься?

— Вечность, — не скрывая досады, сказал Алексей.

— И долго лодыря валять думаешь?

Алексей в сердцах выругался.

— Могу пособить, — сказал Драчук. — Ребятишки к соседям вечером едут. Туда, говорят, две машины комплектов подбросили. Если хочешь…

Прошли сев, уборка. Потом взмет зяби. Алексей работал, как черт. Танюшке нахваливал безотказного коня.

Но о ночном вояже в соседний совхоз не вспоминал.

Втайне же он считал своим долгом рассказать ей об этом вояже. Как-то, сидя за обедом, решился. Но она его опередила. Подойдя, обняла за плечи и сказала ту же фразу, с которой он собирался заговорить:

— Ты ничего не знаешь, Алеша?..

Он повел плечами.

— Не догадываешься? — она взяла его руку и прижала ее к животу.

— Танюшка! — Алексей вскочил и, стиснув ее лицо большими ладонями, покрыл его поцелуями.

До конца дня он носился выше седьмого неба. Сидя за рычагами трактора, гадал, кто будет: сын или дочь. Подсчитывал, когда: в мае или июне. И как назовут. И что он подарит Танюшке…

Трактор был послушней ягненка. Жирные пласты земли ложились один за другим, подминая под себя золотую стерню только что скошенного хлеба. Алексею казалось, его взмыленный «ДТ» не грохочет, как всегда, а поет. Поет мотор. Поет степь. Поет небо…

С нетерпением дожидаясь окончания дня, он неожиданно увидел машину Драчука. Она шла навстречу прямо но полю. Подъехал Драчук, резко затормозил.

— Знатному пахарю — салют!

— Здорово! — приглушив мотор, ответил Алексей.

Последнее время он редко видел Николая.

— Будь готов, трудяга. Вечером заедем. Дельце есть.

— Валяйте, — безотчетно бросил Алексеи и дал газ.

Трактор застрочил, как пулемет. Машина Драчука скрылась в облаке пыли.

К концу дня Алексей вспомнил об этой встрече. Чтобы она означала? Николай давно стал непонятным и неуловимым. Алексей не раз слыхивал, что он замешан в каких-то неблаговидных делах. Наташа, его жена, была часто расстроена, задумчива, неразговорчива.

«Дельце есть», — вспомнил Алексей и почувствовал в этих словах что-то колючее.

По дороге домой он забежав с магазин и взял большую бутылку вина. «Такое ей, конечно, можно», — подумал он, разглядывая красивую этикетку.

Татьяна, встретив его, рассмеялась.

— Сама все выпью!

— А знаешь, что я придумал? — сказал он. — Выкопаю на речке карагач и посажу во дворе… В честь того, что ты такая хорошая…

Часа через полтора в окошко стала заглядывать молодая карагачевая ветка.

За ужином болтали. Татьяна ограничилась рюмкой вина. Алексей наливал себе, пока не увидел, что бутылка пуста.

Отправив Танюшку спать, он накинул на плечи пиджак, взял фонарик и вышел во двор подышать.

Небо еще днем обложили тучи. Дождя не было, но все пропиталось осенней сыростью. В разных концах поселка тускло желтели развешенные на столбах лампочки. Невдалеке грохотала совхозная электростанция.

Он уже собирался возвратиться, по услышал гул автомашины. Вспомнил о Драчуке.

Машина остановилась напротив. Хлопнула дверца кабины. Кто-то зашагал к дому. Алексей посветил фонариком.

— А, ты уже ждешь! — раздался знакомый голос — Алексей не знал, что ответить.

— Работенки — часа на два, — быстро, почти шепотом заговорил Драчук. Тут магазинчик понимаешь… Барахлишко сегодня подбросили. И сторожа нет.

Алексею словно всыпали горящих углей за пазуху.

— Пошел вон! — замахнулся он фонариком.

Но железные пальцы Драчука впились ему в руку.

— Ты что? — умоляюще глядел он на Алексея. — Иль мы с тобой не договорились?

Алексей кипел от негодования.

— Остынь, Леха. Ты, чую, хлебнул для храбрости. И мы немножко того… Кабы справились втроем, с тобой бы, дурнем, не связывались. Помнишь запчасти для трактора? Из-за тебя рисковали. А ты в кусты, да? Не выйдет…

Алексей вырвал руку из железных клещей Драчука и что было силы толкнул его в грудь.

— Завтра же к директору…

Но фразы Алексей не закончил. Тяжелый кулак угодил ему в переносицу. Голову хватило электрическим разрядом.

Во рту что-то горячее, сладковатое. Едва сплюнул, как звонкая пощечина снова обожгла лицо.

Из темноты вынырнули двое. «Коллеги» Драчука. Алексей с размаху опустил фонарик па голову ближайшего. Послышался хруст стекла. Алексей замахнулся еще, но замер на мгновение и обеими руками схватился за лицо. Левая щека залилась кровью.

— Это пустяк, — услышал он злорадный голос.

— Вздумаешь доносить — запорю.

— Завтра же! — повторил Алексей.

Кулаки, как пудовые гири, обрушились на него. Тело начало деревенеть. В темноте кто-то приближался с заводной ручкой от автомашины. Алексей хотел кричать, звать на помощь, но из груди вырвался лишь сухой хрип. Собрав силы, он метнулся к крыльцу своего дома, заскочил в сенцы и сорвал со стены двухстволку…

Помнит он сноп пламени и лицо Драчука, выхваченное на мгновение из ночи и перекошенное в ужасе…

— Дяденька!.. очнувшись, будто от сна, услышал Алексей.

Солнце давно скрылось. Небо сделалось чернильно-темным, на нем густо высыпали осенние звезды. Двое малышей убежали домой. Только этот, назвавшийся Колей Драчуком, нс уходил.

— Дяденька, вам негде ночевать, да?

— Не беспокойся, дружище, где-нибудь устроюсь.

— И столовая уже закрылась, — раздумчиво продолжал малый, Алексей встал, подхватил пиджак и мешок и протянул ему руку:

— Идем, провожу.

Мальчуган не мог скрыть радости:

— Мы живем рядом… И мама с работы уже пришла…

А тут, — он обернулся и указал на едва заметный в темноте карагач, тут дом стоял. Плохой, побитый… Никто не жил в нем… Раньше тетя Таня с Ирочкой, моей подружкой, жили. Потом уехали. Мама говорит далеко-далеко, под Москву.

— А дом?

— Завалился. Антипыч бульдозером поравнял, и стало хорошо играть.

— Ну вот ты и пришел, — незнакомец остановился против небольшой избы, словно придавленной к земле и давно нуждавшейся в ремонте.

«Войти или нет?» — колебался Алексей. Он понимал, что дом этот единственное место, где можно получить какие-то точные сведения о Татьяне. За восемь лет он, «зэк» Китов, узнал лишь, что у него родилась дочь и что назвали ее Ириной. С Татьяной переписка оказалась невозможной.

Потрясенная всем случившимся, она задолго до родов слегла в больницу. Писать ему не могла. Может, она поверила, что он вор и убийца? Это невозможно! Но кто знает?

На следствии и суде Алексей твердил единственное: виноват… Он уже свыкся с мыслью, что счастье потеряно навсегда. Но когда срок подошел к концу, в нем вспыхнула надежда: Танюшка, конечно, не может не ждать, она непременно ждет. Надежда овладела всем его существом. По ночам в его воображении, как в калейдоскопе, проносились встреча с женой и дочерью, прогулки с ними на ближайшее озеро. Иришку он ясно представлял и без фотографии: черноголовая, ласковая, задумчивая — словом, вылитая Татьяна… Выйдя на свободу, он сграбастал свою волю в кулак и месяца два работал на самых тяжелых работах.

Грузил. Копал землю. Валил лес. Трудился, как зверь, лихорадочно. Он знал, что им, женщинам — Татьяне и Иришке, трудно. Что он должен помочь. Сразу же! У него будут деньги… Но вдруг где-то, в тайниках, зашевелилось сомнение. Он бросил все, получил расчет, и вот он здесь…

— «Войти или нет?» — мучительно раздумывал он.

Дверь отворилась. На пороге появилась женщина. В ярком свете электролампы, снопом вырвавшемся в открытую дверь, Алексей увидел до боли знакомое лицо. Наташа!

— Коля! — требовательно позвала женщина. Со света она ничего не видела в сумерках.

— Иду, мам! — поспешил откликнуться мальчуган.

— Дяденька, подождите, я сейчас! — она умоляюще посмотрел на незнакомца и побежал к дому. Женщина скрылась за дверью. Мальчик с порога еще раз взглянул в сторону незнакомца и тоже скрылся.

«Войти или нет?»

Дверь снова распахнулась. Алексей увидел знакомого мальчишку в необъятном до пят пиджаке.

— Это костюм моего папы, — гордо заявил малыш, подойдя к Алексею. — У меня был папа, — добавил он так, будто боялся, что незнакомец ему не поверит.

— Да, да… конечно, — сказал Алексей.

Шрам на щеке серебрился в электрическом свете.

Алексей достал из внутреннего кармана своего пиджака небольшой сверток, бумагу и карандаш.

— Отнеси маме, — черкнув что-то на бумаге, передал он все мальчугану.

Мальчик исполнил приказание. Он был очень удивлен, когда увидел, как мать, развернув сверток, побледнела.

Четыре сторублевые бумажки. На листке мужским неловким почерком: «Здравствуй и прощай, Наташа. Это малышу. Алексей».

Дрожащей рукой мать сжала деньги и, бросившись к двери, выскочила на улицу.

На дворе была непроглядная ночь. И едва слышен удаляющийся топот тяжелых ботинок.

В ЗЛОБИН.

«ДОБРЫЕ ЛЮДИ»

Старший инспектор Аягузского районного отделения внутренних дел Манкенов взглянул на литсотрудника газеты и сказал:

— Уголовных дел через руки любого следователя в течение двух-трех лет проходят десятки. Все они неповторимы, у каждого своя специфика, своя окраска. Но есть дела в чем-то похожие друг на друга. Например, бывают хищения социалистической собственности, которые осуществляются группой тесно связанных друг с другом лиц. В этой шайке каждый ее член точно знает свою роль. Они связаны круговой порукой, в случае провала иногда пытаются подсовывать следователю одну и ту же заранее подготовленную версию. А бывают другие дела, при которых следствие тоже как будто сначала натыкается на довольно широкий круг лиц. Но постепенно выясняется, что это только замешанные, а не преступники. Кое-какие нарушения они совершали, но или совсем не получили никакой выгоды от этого, или получили очень незначительную. И мало-помалу они отходят в сторону, и в центре дела оказывается один единственный человек, от силы — двое, которые и совершили преступление. А все остальное, весь клубок дела — накручен этим одним или двумя.

— Любопытно, — усмехнулся журналист. — Зачем же преступник вовлекает в свое дело мало или совсем незаинтересованных лиц? Ведь таким образом он увеличивает вероятность того, что он будет разоблачен.

— Да, риск, конечно, увеличивается. Но тут есть два важных обстоятельства. Во-первых, преступник просто физически иногда не может один совершить или скрыть преступление. Он живет среди людей, а не в безвоздушном пространстве. Он вынужден искать какого-то содействия, пусть даже незначительного. И второе обстоятельство: ведь преступник далеко не всегда открывает людям, которых он втягивает в незаконные действия, характер, объем дела.

Очень часто какой-нибудь конкретный человек, к которому обращается расхититель социалистической собственности, должен по его просьбе выполнить лишь какое-то незначительное действие, смысл которого не очень-то ясен. Преступник сплошь и рядом просит, чтобы его «выручили», «помогли» ему и т. п. Люди, будучи отзывчивыми по натуре, выполняют просьбу, идут иногда при этом на мелкие сделки со своей совестью. Но понять смысла своих действий они часто не могут, потому что другие звенья дела скрыты от них. А фактически такие сердобольные «помощники» оказывают иногда матерому преступнику очень важные услуги, помогают совершению или сокрытию преступления.

— Слушаю вас, товарищ старший инспектор, и думаю: все, что вы говорите, очень важно и интересно. Но это — отвлеченные рассуждения. А какое-нибудь живое дело вы можете привести в качестве иллюстрации ваших слов?

Манкенов улыбнулся.

— Ну, вот вам простой пример. В магазине райпотребсоюза в Аягузе несколько лет тому назад работала продавцом Макен Оразбаева. Это была женщина средних лет, всегда просто, но со вкусом одетая. Наступает время, и Оразбаеву переводят на должность заведующей складом межрайбазы. Человек растет, продвигается выше — дело хорошее. И Оразбаева с удовольствием восприняла этот переход. Если бы… Если бы не одно обстоятельство. К моменту перехода на склад у нее была недостача в магазине на 9577 рублей 25 копеек. Каково? Примерный продавец, на хорошем счету у начальства, а на самом деле-растратчица. Что делать? Любила Макен широко пожить. Хорошую мебель покупала, ковры, хрусталь, кольца, часы. Ради всего этого и запускала руку в государственный карман.

Магазин она сдавала продавцу Сапеновой. Из девяти с половиной тысяч рублей растраты она погасила ничтожную сумму, 113 рублей. Эти деньги она вложила в кассу.

На ней висело, значит, еще 9464 рубля 25 копеек.

И вот она уговаривает продавцов другого магазина Тургалиеву и Ерембаеву «помочь» ей. Они подписывают накладные на недостающие девять тысяч. Получается, что якобы они получили от Макен на эту сумму товар. В накладной был указан бельевой трикотаж. Макен Оразбаева пообещала им, что это временно. Она плакала и говорила, что раздала товар знакомым. А знакомые, мол, не возвращают деньги. Когда она перейдет работать на склад, она все уладит. Пли заплатит им деньги, или выдаст товар, или напишет накладные.

Тургалиева и Ерембаева «помогли» ей. Видите, как провернуто было дело? Люди совершали беззаконие, выдавали и подписывали бестоварные накладные, но сами ничем на этой операции не поживились. Дальше все идет как по маслу. Макен Оразбаева прикладывает липовые накладные к отчету и уходит «чистенькой» на склад. У принявшего от нее магазин продавца Сапеновой все в ажуре.

Оразбаева приходит на склад и теперь уже она выписывает бестоварную накладную на девять с половиной тысяч и выдает се продавцам Тургалиевой и Ерембаевой. В накладной написано, что якобы она, Оразбаева, «приняла» от них бельевого трикотажа на указанные девять с половиной тысяч.

Вся эта возня может показаться вроде бы бессмысленной для расхитителей. Да, товара не было, и денег не существовало. И Оразбаева, и ее добровольные «помощницы» Тургалиева и Ерембаева оперировали пустыми бумажками. Но эти «бумажки» сделали очень важное дело. Они помогли спрятать недостачу. Если бы Тургалиева и Ерембаева не подписали бестоварных накладных, Оразбаева была бы разоблачена уже при передаче магазина. А благодаря. накладным недостача сначала была перекинута в другой магазин, а затем и на склад.

И вот Оразбаеаа теперь думает: как выкрутиться? Ведь девять тысяч все-таки погашать надо. Она ничего не могла придумать. Одно слово «ревизия» действовало на нее, как удар тока. Среди ночи Макен вскакивала с постели, подбегала к окнам и долго всматривалась в темноту. Ей чудилось, что сотрудники ОБХСС следят за ней, сейчас постучат в дверь, сделают обыск, увезут ее в милицию. А дальше-тюрьма. Бессонные ночи и постоянная тревога стали отражаться на работе: то в накладную не все товары запишет, то перепутает их названия. Чувствовала: приближается развязка. Что делать?

Как-то вечером задержалась на работе. Сидела в опустевшей бухгалтерии и переписывала отчеты. Мысли путались. За соседним столом сидел бухгалтер Ф. И. Ярмоленко. Он громко стучал костяшками счетов и записывал цифры. И тогда она решилась.

— Ничего не пожалею, Федор Иванович, только помогите избежать позора, заглядывая в потухшие глаза старика, просила Оразбаева. — Доска почета, лучший торговый работник, премии, на всех собраниях в президиуме и вдруг крупная растрата…

Рядились недолго. Оразбаева безоговорочно приняла условия заместителя старшего бухгалтера межрайбазы.

Кашляя, старик сказал, что даст знать, какие товары из тех, что поступят на склад, не приходовать. Заверил, что документы поставщика исчезнут бесследно, в бухгалтерских записях никто конца не найдет.

— Мне, красавица, жить осталось недолго, — складывая бумаги, сказал Ярмоленко, — возьму грех на себя, освобожу тебя от тяжкого бремени. В том мире ни милиция, ни суд не страшны.

«Благодетель» сдержал обещание: через некоторое время, в три приема он уничтожил документы на три контейнера с меховыми и швейными изделиями, поступившими на базу от Казторгодежды из Семипалатинска. Он дал знать об этом Макен. Ценный товар на 34 тысячи рублей — пальто, костюмы, меховые воротники, шапки, манто — оказался в бесконтрольном распоряжении преступников.

Макен не только покрыла свою растрату на девять с половиной тысяч, но еще и погрела руки.

Надо сказать, что и на этом последнем, заключительном этапе преступного дела Оразбаева действовала не одна.

Да она сама и не могла реализовать похищенные товары. И тут ей помогали. Помогали ей две продавщицы районного универмага. Под разными предлогами Оразбаевз добивалась того, что они получали товар со склада и вырученные деньги передавали непосредственно ей. Совершалось беззаконие, но те, кто его совершал, не брали себе ни копейки.

Все они думали, что «выручают» Оразбаеву, которая по доброте своей и безалаберности запуталась в делах…

— Скажите, а кто же распутывал этот клубок? Кто занимался всей этой кропотливой работой? — спросил журналист. — Вот вы сейчас нарисовали передо мной, так сказать, итоговую картину, раскрыли действия преступницы так, как они протекали на самом деле. Но ведь это все, очевидно, удалось выяснить в результате большой и кропотливой работы. Как она проходила? Кто в ней принимал участие?

— Принимал участие я, — продолжал рассказывать Манкенов. — Я и начал распутывать дело Оразбаевой, наткнувшись на эту крупную «акулу», занимавшуюся «тихим разбоем». Надо вам сказать, что я бы не довел дело до конца, не выяснил всех художеств Оразбаевой в одиночку.

Решающую роль в раскрытии преступлений этого «передовика торговли» и выяснении ее истинного лица сыграл следователь нашего районного управления внутренних дел Геннадии Павлович Буханченко, человек, которому я очень многим обязан, у которого я учился работать, вникая во все детали дела, отделяя главное от второстепенного.

А сначала я, хоть и заинтересовался делами скромной и со вкусом одетой Макен, оставил, как говорят, дело на полдороге, удовлетворившись, по сути дела, пустяками.

Мне удалось выяснить, что Оразбаева продавала товары не только за наличные деньги, но и отпускала в кредит.

Ее отчеты принимали разные бухгалтеры. Только главное заключалось не в этом. Главное — это хорошо знала Оразбаева — состояло в том, что бухгалтеры работали спустя рукава и потому часто допускали ошибки. Продавца не интересовали причины такого отношения счетных работников к порученному делу. Ее занимало другое: можно ли воспользоваться их ошибками? В корыстных целях, конечно.

Подумала и решила испытать. В двух разных отчетах указала один и тот же кредит. Вскоре убедилась, что замысел удался. Отчеты были приняты без исправления. Двойное списание товаров создало в магазине излишки.

Народная мудрость гласит: аппетит приходит во время еды. Развился аппетит и у Оразбаевой. Придумала другой способ обогащения, и гут подвернулся случай проверить его на практике. В магазине работала комиссия по уценке товаров». Как бы между прочим Макен намекнула на то, что из этой операции можно извлечь личную выгоду. Члены комиссии оказались людьми понятливыми. Не только дали согласие, но и помогли осуществить ее замысел. В магазин уцененных товаров сдали не товары, а деньги. Товары оставили в своем магазине и продали по первоначальной цене.

На этом деле Оразбаева и ее соучастники «заработали» 512 рублей 13 копеек. Я выяснил все это, оформил документы и очень довольный собой принес это законченное, по-моему мнению, дело Буханченко. Но когда Геннадий Павлович начал знакомиться с моим «трудом», выяснилось, что в нем уйма прорех. «Законченное» дело начало расползаться по швам.

Буханченко указал мне прежде всего на то, что мной не был проведен обыск в доме Оразбаевой. Через несколько дней мы исправили это упущение. Обыск подтвердил тог факт, что Макен жила не по средствам. Кроме того, в наши руки попала ученическая тетрадка с пометками Оразбаевой. Впоследствии это помогло нам выяснить операцию с бестоварными накладными.

Оразбаеву нелегко было вывести из равновесия, она умела держать себя в руках. Впервые Макен потеряла самообладание на очной ставке с теми, которые помогли ей нажиться при операции по уценке.

Вызвав ее на допрос, мы сначала постарались выяснить дело с двухкратным списанием отчетных сумм.

— О повторном списании с моего подотчета суммы кредита я ничего не знаю, — сказала Оразбаева. — Эти деньги я не присвоила. Почему, спрашиваете, нет излишков? Видимо, просчиталась, эти деньги покрыли недостачу.

— Вы сами со своего подотчета списали эти деньги.

— Я ошиблась. Бухгалтеры должны были проверить.

— Расскажите об уценке товаров.

— Лоскут мы уценили правильно, — она медлила, подбирая слова и выражения. — Уцененные товары я оставила Сапеновой, продавцу, принявшему у меня магазин. Она должна была передать их в специальный магазин. Об этих товарах ее спросите.

На очной ставке с продавцом и товароведом, подписавшими акт об уценке товаров, она изменила тактику. Говорила не переставая. Убеждала их не «впутывать» ее и чужое дело, просила подтвердить, что уцененные товары сданы по назначению. Женщины молча слушали, но как только следователь начал задавать им вопросы, Макен убедилась, что ее красноречие не достигло цели. Раскаявшись в своих проступках, они откровенно сказали: товар уценили, а продали по первоначальной цене, разницу поделили, большую часть взяла она, Оразбаева.

— А как вела себя в, этот момент Оразбаева? — спросил журналист.

Манкенов усмехнулся:

— Она, видимо, считала кабинет следователя неподходящим местом для откровенного разговора и поэтому только плакала. Потом, успокоившись, еще раз попыталась воздействовать на своих коллег, заверив их, что на дубовой скамье сидеть будут они же, за нее есть кому заступиться. Убедившись, что и это не помогло, заявила:

— Это оговор: им мое место надо, вот и решили меня посадить. Я жаловаться буду, я это дело так не оставлю.

Так прошел первый тур. Но для того, чтобы копнуть дело глубже, нужна была хорошая ревизия. Облпотребсоюз прислал нам в помощь из Семипалатинска Галину Михайловну Лунину, которая длительное время работала бухгалтером в системе потребительской кооперации, имела солидный опыт и могла выполнить поручение следователя.

Лунина проработала около месяца, проверяла дела досконально и наконец высказала свои соображения.

— Глубокая ревизия показала, — сообщила Галина Михайловы;; мне и Буханченко, — что на день передачи магазина у Оразбаевой все-таки была недостача ценностей, только она была завуалирована. Обратите внимание вот на что: большая партия товаров передана в другие магазины. В этом, мне кажется, ключ к разгадке фокуса продавца.

Выводы ревизора и указали впервые нам с Геннадием Павловичем на продавцов Ерембаеву и Тургалиеву, которые оказались активными сообщниками в махинациях Макен. Сначала побеседовали с Ерембаевой.

— Мы с Тургалиевой работали в одном магазине, Оразбаева — в другом, рассказывала Ерембаева. — Были случаи, когда товары перемещались из одного магазина в другой.

— Вы и Тургалпева получали от Оразбаевой товары вот по этим накладным? — Буханченко достал из стола два документа и предъявил допрашиваемой.

— Получали, получали, — поспешно ответила Ерембаева, убедившись, что под обоими документами стоят подписи ее и Тургалиевой.

— Почему Оразбаева передала товары на большую сумму вам, а не Сапеновон, продавцу, принявшему у нее магазин?

— Не знаю.

— Ревизия установила, что товары, перечисленные в накладных, Оразбаева нс получала, а следовательно, не могла их отпустить вам. Вот акт. Ознакомьтесь.

Ерембаева молчала. По ее щекам поползли красные пятна.

— Я вспомнила, — наконец, заговорила она, — по этим накладным товары действительно не получали. Оразбаева принесла деньги. Объяснила, что товары раздала знакомым, а деньги собрала позже. В то время магазин она сдала. Просила принять деньги. Мы пожалели ее.

— Документы, однако, свидетельствуют, что в тот день, когда Оразбаева якобы передала вам деньги, вы в кассу, сдали выручку в три раза меньшую, чем получили от Оразбаевой. Почему остальные деньги не сдали?

— Я их позже сдала.

— Как только Оразбаева приняла склад межраибазы, вы с Тургалиевой по двум накладным передали ей товары почти на ту же сумму, на какую получили от нее из магазина. Была такая операция?

— Была, была. Эти товары никто не брал.

— Их не покупали по той причине, что вы их не получали, а следовательно, их не было и в наличии. Какие же товары вы ей передали?

Ерембаева молчала. Ей нечего было сказать. А Геннадий Павлович не торопил ее, давая время подумать…

— В искусство допроса, как я вижу, — сказал журналист, — входит и умение в нужный момент помолчать?

Манкенов кивнул:

— Конечно. Этим искусством Буханченко владел в высокой степени. Этому я учился у него. А тогда, на допросе Ерембаевой, я, наблюдая за ней, когда она молчала, понял, что она, наконец, разозлилась и не захотела больше выгораживать Оразбаеву. Решила рассказать всю правду.

— У Оразбаевои была большая недостача товаров.

После сдачи магазина она упросила нас с Тургалиевой подписать бестоварные накладные. Ими и отчиталась перед бухгалтерией.

Вслед за Ерембаевой мы допросили ее коллегу, Тургалиеву, заведующую отделом универмага. Когда она вошла в комнату, Геннадии Павлович предъявил ей тетрадь, найденную в квартире Оразбаевои при обыске.

— Это та тетрадь, которую я видела у Оразбаевои, — заговорила женщина, рассматривая записи. — А вот и мое имя «Еркеш», вот подсчет товаров, отраженных в бестоварных накладных. Глядите, она сама подсчитала свой долг — 9577 рублей 25 копеек. Часть этого долга она погасила, на оставшуюся сумму — 9464 рубля 25 копеек — выписала расходную накладную, приняв недостачу на принятый ею склад.

Женщина задумалась, что-то вспоминая, потом рассказала, что весной Оразбаева позвонила ей на работу и просила срочно зайти. Макен очень волновалась. Дома рассказала об обыске и изъятой тетради, предупредила, что в записях упоминается ее имя, поэтому ее будут допрашивать.

Просила молчать.

Мы узнали от Тургалиевой, что Оразбаева продавцам не возвращала долг. Сумма была большой. Они стали требовать товар. Оразбаева заявила, что не может собрать долг. Продавцы разыскали тех, кого она и зывала в качестве должников, но эти люди ответили, что Оразбаевои ничего не должны. Тургалиева и Ерембаева поняли, что Оразбаева их обманывает. Пригрозили милицией. Только тогда хитрая Макен свой долг приняла на склад.

— Я внимательно следил за вашим рассказом и помню, что бельевой трикотаж, которым все время оперировала Оразбаева, в какой-то момент сменился меховыми и швейными изделиями. Как вам это удалось установить?

— В этом нам были вынуждены «помочь» девушки продавщицы из «Детского мира». Они вспомнили, что Макен отпускала им в накладных бельевой трикотаж, а давала другое — меха, пальто, костюмы. Излишние деньги по сравнению с теми суммами, которые указывались в накладных, они приносили ей. И делали это совершеннно бескорыстно, думая, что помогают бедной женщине выбраться из ямы, в которую она попала не по своей воле.

— А как удалось выяснить, — опять прервал журналист Манкенова, — что меха и швейные изделия прибыли именно из Семипалатинска? Случай?

— Нет, интуиция, — улыбнулся старший инспектор. — Просто Буханченко предположил, что, скорее всего, в Аягуз поступил товар откуда-нибудь из соседнего города. А в Семипалатинске есть меховая фабрика. Он поехал туда и на базе Казторгодежды обнаружил документы об отправке контейнеров межрайбазе в Аягузе, где работала Макзн.

Как видите, подтвердилась старая пословица о том, что успех работы следователя обеспечивают семьдесят процентов потения, двадцать процентов терпения и десять процентов везения.

— А в заключение?

— А заключение очень простое. Экспедитор межраибазы Евдокия Степановна Гуляева подтвердила, что упомянутые три контейнера из Семипалатинска поступали, она сама их получала. Когда после этого мы обнаружили полное отсутствие документации на эти три контейнера, стало ясно, что одна Оразбаева это провернуть не могла, что ей кто-то помогал в бухгалтерии.

Вновь встал вопрос о ревизии. Сначала проверял председатель ревизионной комиссии облпотребсоюза К. Куанышпеков, потом — старший ревизор З. М. Попова. Они пришли к выводу, что Оразбаеза не оприходовала товары трех контейнеров на сумму более 34 тысяч рублен. Хищение было завуалировано заместителем старшего бухгалтера межрайбазы Ф. И. Ярмоленко.

В этот момент Геннадии Павлович и поставил вопрос об аресте Оразбаевой. Он поручил это мне.

Оразбаева лежала в постели под тремя одеялами. Рядом с кроватью на тумбочке стояла дюжина пузырьков, лежали пакетнки с порошками. Родственники суетились, разговаривали вполголоса. Я позвонил в «скорую помощь».

Вскоре у дома Оразбаевой остановилась «Волга» с красным крестом. Два человека в белых халатах скрылись в подъезде, а через несколько минут больную под руки вывели на улицу и усадили в машину. В больнице ее провели к главному врачу. Врач пришел к заключению, что у Оразбаевой небольшая температура, видимо, от возбуждения. На вопросы следователя отвечать может.

Арестованная не хотела встречаться со следователем.

Часто ссылалась на потерю слуха и плохое состояние здоровья. Буханченко заметил, что подследственная хорошо слышит вопросы о ее здоровье, семье, поощрениях и совсем плохо — о хищении товаров. Пригласили специалистов.

Медики провели разные исследования, но вывод сделали один: симуляция.

Вскоре мы начали допрос.

— На какую сумму у вас в магазине была недостача ценностей? — спросил ее Буханченко после того, как Оразбаева села на стул и приготовилась отвечать.

— У меня растраты не было, ревизоры врут.

— Для какой цели вы выдали бестоварные накладные Тургалиевой и Ерембаевой?

— Тургалиева не довезла мне товары, рассчитаться было нечем, просила выдать бестоварную накладную. Потом отдала деньги. Их вместо товаров я вручила Амангельдиновой и Машинозой.

Когда Оразбаева подписала протокол допроса, Геннадий Павлович пригласил Амангельдинову. Выслушав вопрос, она ответила:

— Мне деньги не передавала. Вместо трикотажного белья отпустила меховые я швейные изделия. Не смотри на меня так, Макен. Я помочь ничем не могу. После того, как мы обменялись бестоварными накладными, в нашем магазине проводилось снятие остатков товаров. Я тогда не могла предъявить товары, отраженные в накладной, вместо них к в инвентаризационную ведомость были записаны меховые и швейные изделия.

Показания Машиновоп, Стрелецкой и Лисицкой она выслушала молча. На вопрос следователя ответила, что ее оговаривают.

— Почему вы не оприходовали товары трех контейнеров? — задан был ей вопрос на следующий день.

— Я все товары оприходовала. Покажите документы, в которых я расписалась.

Оразбаева знала, что железнодорожные накладные и другие документы на три контейнера должны были быть уничтожены. Так ей обещал заместитель старшего бухгалтера. Ей только не было известно, что по оплошности Ярмоленко одна накладная с ее росписью сохранилась и что этот документ уже приобщен к уголовному делу.

— Роспись моя, — ознакомившись с оставшейся накладной, сказала Оразбаева. — Тогда я думала, _что в контейнере находятся трикотажные изделия, но когда открыли дверь, увидели другие товары. Контейнер увезли в другой склад. В какой? Не помню.

— Как вы поделили деньги с Ярмоленко?

— Спросите его, — злорадно ответила Макен.

Она знала, что к этому времени старик умер. Она решила отрицать связь с Ярмоленко.

Геннадии Павлович понял ее тактику, но это его не тревожило: цепь доказательств замкнулась. Потом она и сама поймет, что голое отрицание ничего не даст.

Семь увесистых томов составили уголовное дело о хищениях Макен Оразбаевой. И должен сказать, что для меня самого эти семь томов явились прекрасной школой учебы следовательскому мастерству под руководством Геннадия Павловича Буханченко.

В. ПУТИНЦЕВ.

ПАДЕНИЕ

Село Обухове в восточной части Казахстана стоит на берегу небольшой речки. Веселые, красивые места. По берегам растут тополя, шелестят листвой, манят в прохладную тень.

Весной от тополиного пуха будто метель метет. По вечерам на полях звонкий гомон стоит: парни и девушки соберутся, игры играют, песни поют. А то Шурка-гармонист трехрядку свою растянет. И грустное играет так, что в груди щемит, и радостное, веселое — сердце прыгает, на волю просится.

А еще больше сердце трепещет, когда на тебя очи голубые смотрят, те, дороже которых и на свете пет.

Здесь, под тополями, на берегу говорливой речки, под звуки песен да переборы гармони, встретились, подружились, и полюбили друг друга Леонид и Ксения.

Да и отчего им было не полюбить? Молодые, статные, пригожие. Ксения красавица, русая коса до колен. И Леонид ей не уступит: и работать с огоньком умел, и песни петь, и плясать.

Жизнь в молодости перед человеком будто степь зеленая, весенняя расстилается. И травы в ней густые, и цветы пестрые, и зеленые холмы на горизонте привольные.

Но недаром говорится: жизнь прожить — не поле перейти.

Дорога-то далека. А в пути не одни цветочки, но и трава-мурава встречаться будет. Много сил надо, много мужества, бодрости душевной, терпения и выдержки.

И как не вспомнить тут совет Гоголя: «Забирайте же с собою в путь, выходя из юношеских лет в суровое ожесточающее мужество, забирайте с собою все человеческие движения, не оставляйте их на дороге, не подымете потом!»

В 1940 году Леонид и Ксения поженились. Счастье первые месяцы окружало их светлым облаком. Казалось, даже воздух был наполнен тихой, зовущей мелодией, будто маленькие далекие колокольчики звенели. И в облаке этом, в этом счастье, в еле слышной мелодии, туманившей голову, не разглядеть было, с чем каждый из них отправился в далекий совместный путь.

И если бы тогда, у говорливой ласковой речки, под зелеными тополями какой-нибудь волшебник показал бы вдруг новобрачным грязный тротуар возле магазина на улице большого города, а на этом тротуаре спившегося бродягу, клянчущего у прохожих копейки, если бы мудрый и печальный волшебник сказал, что грязный бродяга и есть то, во что превратится Леонид через несколько лет, — никто бы этому не поверил.

Никто. Ни Ксения, ни сам Леонид. А между тем тротуар уже тогда ждал его. И путь туда — на заплеванную мостовую — начался уже тогда, под зелеными тополями. Почему? Кто скажет! Сердце человеческое понять не просто.

И если сердце Ксении выдержало испытание временем, если в нем были только любовь, преданность и верность, та в сердце ее мужа рядом с молодой страстью уже тогда гнездились слабодушие и предательство. Но тогда этого никто не знал.

Поженились в сороковом, а через год грянула война, и Леонид ушел на фронт.

Было прощание, долгий путь на запад. Потом — бои, пыльные военные дороги, взрывы мин и снарядов, зловещий посвист пуль.

Он вернулся домой раненым. Плохо действовала рука — была задета кость.

Тяжелое настало время. На фронте погиб отец, мать постарела. Да и на лицо Ксении война наложила свою печать. Но унывать не приходилось. Нельзя было опускать руки. В меру сил Леонид стал трудиться.

Поправил покосившиеся заборы, перекрыл сарай. В колхозе каждая пара рабочих рук была на счету. Он чинил хомуты, ладил сани, ремонтировал брички — дело всегда находилось. А поджила, окрепла рука — пришла пора косовицы. Погода не ждала, колхозу поскорее надо было управиться с уборкой хлеба. Леонид пошел косить.

… Жаркий стоял день. Июльский зной набирал силу.

Наработавшись, приплелся Леонид к речке — отдохнуть, подышать у воды прохладой. Усталость валила с ног. Лег в тени кустов черемухи и калины, заложил руки под голову, задремал.

Что ему вспомнилось тогда, какие образы бродили в голове? Рядом слышалась песня. Пела Маруся, колхозная повариха. Много уже раз ловил Леонид на себе дерзкий манящий взгляд ее черных глаз. Не выдерживал, опускал взгляд. Ладная, грудастая, она только усмехалась полными губами, отворачивалась, презрительно фыркала. А через минуту опять сверлила его своими черными очами.

…Со свистом рассекая воздух крыльями, пролетели над Леонидом, стрекоча, галки. Кто-то тронул его за локоть.

Он открыл глаза. Маруся смотрела на него, покусывая травинку.

— Умаялся, сердечный! Уж и сил нет. А еще мужик…

А бабам-то как на этой страде?

Леонид, не говоря ни слова, смотрел па нее — на открытые колени, на тугой узел волос на затылке.

— Чего уставился? — засмеялась Маруся.

Но он ничего не мог сказать. Все так же молча приподнялся, обнял Марусю за плечи и начал целовать ее влажные, полуоткрытые губы.

— Уйди! Еще увидит кто! — она слабо оттолкнула его.

Но вокруг никого не было. Берег был пустынен. Никто не смотрел на них. И никто не увидел, что произошло между Леонидом и бойкой поварихой.

… Будто зельем опоила она его. Без веревки к себе привязала. Чуть ли не каждый вечер тащился к ней. Бывало — и ночевал. А село — не город. Скоро все уж знали, что Леонид Марусенькиным полюбовником сделался.

Узнала об этом и Ксения. Плакала, не могла сначала поверить, что все, о чем судачили соседки, — правда. Плакала мать. Просила одуматься, не срамить семьи. Ничего не помогло.

Осенним вечером Леонид собрал вещи в чемодан и ушел из дома. Ксении и матери сказал, что уходит навсегда.

Больше не вернется. И сделал он это тогда, когда жена ждала ребенка. А Леонида и это не удерживало.

… Что ж, в жизни и такое бывает. И такое можно понять, если за этим стоит настоящая любовь, большое чувство, с которым человек справиться нс может. Бывает, что после потрясений и разрывов из новой встречи рождается новая привязанность, которая соединяет людей на всю жизнь.

Редко, но бывает. Но не так было с Леонидом и Марией.

Их «чувства» с трудом хватило на два года.

Уйдя из дома, он перешел жить к Марии, и только тогда почувствовал, в какие ухватистые жесткие руки он попал.

Куда девалась та мягкая, податливая женщина, что прильнула к нему на берегу речки! Ее место заняла властная, требовательная хозяйка. Жалости она ни к кому не знала.

Говорят, даже выгнала из дому родного брата, который вернулся с фронта с тяжелой контузией.

Первое время было все же терпимо. По-прежнему Леонид работал в колхозе, и дома у Марии хватало дел ему тоже. Она жила одна, а хозяйство немалое. «Кулачка», — говорили о ней на селе. Леонид работал у Марии на приусадебном участке, колол дрова, носил воду, топил печь.

Крутился юлой. Не дай бог, задымит печь: Марусенька и поленом огреть может. А то за ухват или кочергу возьмется — тогда только голову береги.

Удивительное дело: дома хозяином, мужем быть не захотел, а у «кулачки» в батраках два года вкалывал! Чего греха таить: и побои, и черная работа, и унижения — все выпадало на долю Леонида в доме Марии. Но зато избавился он от чувства ответственности и забот. А для иных людей это самое желанное: ни за кого и ни за что не отвечать, ни о чем не думать, жить без мыслей, как трава в чистом поле.

Но жизнь с покое никого не оставит. Не оставила она и Леонида, хоть и прятался он от нее, как таракан.

Пришла однажды повестка. Вызывали Леонида в суд.

Пошел. Вернулся мрачный. Присудили платить Ксении алименты на дочь, которая родилась в его отсутствие.

Это только подлило масла в огонь. Мария совсем перестала стесняться. Речи о чувствах уже и в помине не было.

Любовник оказался очень уж неудобным. Не деньги — гроши в дом приносит. Да и ненадежен. Кто его знает, что у него на уме. Может, к семье вернуться надумает?

Ругань теперь лилась на Леонида потоком. Но в одном Мария ошибалась: о возвращении домой, к матеря, к дочке Аллочке, к Ксении Леонид и не помышлял. Конечно, платить алименты ему не хотелось. Надо было найти какое-нибудь средство. Но эта мысль пришла позже. А пока дело кончилось так, как и должно было кончиться: однажды под вечер Мария, до предела рассвирепев, выставила своего дружка из дому и заперла дверь. Вещички его вместе с чемоданом она выбросила в окно, прибавив:

— Убирайся! Чтоб и духу твоего не было.

Так завершилась «любовь», ради которой была брошена семья.

Постоял, постоял Леонид под окном и потащился прочь.

Куда же он шел? Может быть, в старый свой дом? К жене, к дочери, к матери? К людям, которым он причинил столько зла и которые, несмотря на это все же согласны были принять его?

Нет, к Ксении он не пошел. Ведь для того, чтобы осознать и признать свою ошибку и попытаться ее исправить, тоже нужны сила души, вера в себя, твердое намерение искупить вину. Ничего этого у Леонида не было. В голове стоял туман. Им овладело тупое безразличие. Все равно было — куда идти, что делать, лишь бы не думать, забыться.

На следующий день он уехал в Павлодар.

Первое время в Павлодаре жизнь его пошла на лад.

Устроился на работу, получил комнату в общежитии. Жил тихо, затаился. Думал, авось, не разыщут его, не станут докучать с алиментами. Сейчас это была его главная забота.

Но уже и в те месяцы в Павлодаре, когда Леонид, забившись в щель, прятался от семьи, в' этом хмуром человеке с воровато бегающими глазами нельзя было найти даже отдаленного сходства с прежним Леонидом, с тем молодым, смелым, прямым, что когда-то под тополями пел с Ксенией задумчивые песни.

Все прошло, все минуло! Куда девались открытый взгляд, удаль, ясная улыбка? Все исчезло. Теперь в человеке гнездились только страх, жадность и постоянная мысль о рюмке. Водка стала занимать все большее и большее место в его жизни.

О Ксении и дочери своей он теперь думал только с досадой и злобой. Жена, которая стремилась получить с беглого мужа только минимум, только законное, в его мыслях выглядела вымогательницей. Дочь? Какое ему дело до дочери! Ему вообще ни до кого не было дела. Пусть его оставят в покое. Пусть не мешают ему жить. Он будет сидеть тихо, только бы его не трогали. Авось, не разыщут. Авось, не узнают, где работает. А все остальное пусть горит синим пламенем.

Надежды Леонида, однако, не оправдались. Уже через месяц исполнительный лист поступил по месту его работы. Вмешался участковый. Он вызвал Леонида и сделал ему строгое внушение.

Трудно вообще сказать, что делалось в душе этого человека. К чему он стремился, как мыслил себе жить. На это никто, наверное, не смог бы ответить, даже он сам. Между тем Леонид, стремясь уклониться от выполнения своих обязанностей в отношении семьи, готов был на все: уйти на дно, потерять имя, стать бродягой, утратить в конце концов всякое право называться человеком.

Из Павлодара он скрылся, как вор, не уволившись с работы и не взяв паспорта. Скитался по деревням. Выдавал себя за мастера по ремонту швейных машин. Ходил по домам, предлагал свои услуги. Если неисправность была незначительной, он налаживал машину и брал соответствующую плату. Если же повреждение устранить не удавалось, он ссылался на нехватку запасных частей и уходил не солоно хлебавши.

Шло время. Осточертела бродячая жизнь. Наконец, накопив немного денег, он решил осесть в одном колхозе.

Тут-то и оформилась у него «идея», как избавиться от алиментов.

Это оказалось «совсем просто». Надо умереть. А если не умереть, то сделать так, чтобы Ксения поверила, что он умер. Тогда она перестанет разыскивать его, посылать по месту работы исполнительные листы.

И вот разыгрывается гнуснейшая инсценировка. Изготавливается самый настоящий гроб. Леонид ложится в этот гроб. Его обкладывают цветами и фотографируют.

Так было изготовлено «доказательство» смерти Леонида.

Фотографию он, за подписью своего приятеля, отослал Ксении.

Так человек опустился вниз еще на одну ступеньку. Он терял последнее, что у него было. Он думал, что это только фотография изображает его мертвым, но он уже и на самом деле был мертв. Человек исчез. Осталась ходячая двуногая копия, жаждущая водки, чтобы забыться. Ничего у него не было: ни дома, ни семьи, ни привязанности, ни чувства.

А фотография сделала свое дело. Дошло письмо до Ксении, которая все еще помнила прежнего Леонида. Помнила, любила его. Ждала, что одумается человек, вернется.

После получения фотографии ждать стало некого. Ничто больше не удерживало Ксению в селе. Вместе с дочкой Аллочкой она уехала из колхоза, где все ей напоминало о Леониде, о былом счастье.

А Леонид тем временем перебрался в Семипалатинск. Он добился наконец своего. Его оставили в покое. Никто не разыскивал его, не узнавал его адреса и места работы, никто не слал вслед исполнительного листа.

Наступила спокойная жизнь. Спокойствие это, правда, смахивало на могилу. Ну что ж, сам в нее залез. Он сменил одну, другую работу. Будто следы заметал. По привычке.

Жил то в общежитии, то снимал угол. По вечерам идти было некуда. Валялся на конке, тупо смотрел в потолок. Если были деньги, шел в ресторан. Там спрашивал кое-какую закуску и обязательно стаканчик водки. Сидел часами, слушал ресторанный шум. Медленно пьянел. Только бы не быть одному.

Он стал угрюмым, неразговорчивым. Косился на асе исподлобья, подозрительно. Только хмель иногда развязывал ему язык. Случайному собутыльнику начинал вдруг слезливо жаловаться на свою участь.

— Моя спутница — печаль и тоска по семье, — говорил он, заглядывая в чьи-нибудь равнодушные глаза.

— А душа нараспашку. Я проклял день своего рождения и другого не признаю. Я — случайная жертва злой судьбы. Кто может это понять? Никто! И не лезьте мне в душу.

Впрочем, никто в душу к нему и не лез. Пьяные излияния его выслушивали нехотя и старались побыстрее отделаться.

Кое-кто, однако, им все же заинтересовался. Официантка этого же ресторана остановилась однажды возле него.

— Жаль мне вас, — сказала она соболезнующе. — Вижу, тоскует человек. И угла, наверное, теплого нет?

— Нет, — с готовностью подтвердил Леонид. — Нету теплого утла.

— Ну, так чего ж? Зашли бы, — она улыбнулась. — Может быть, у меня вам понравится.

На следующий день Леонид разыскал на окраине большой дом с садом. Официантка жила вдвоем со взрослой дочкой. Квартира, правда, была какая-то странная. Не квартира, а скорее притон. Чуть ли не каждый вечер сюда приходили молодые люди проводить время. Время проводили весело. Пили, закусывали, веселились. Леонид сначала молча таращил глаза — удивлялся. Из разговоров гостей он довольно быстро понял, что почти никто из них нигде не работает. А деньги у «гостей» были.

— Леня, котик, не тоскуй, — хозяйкина дочь садилась ему на колени, закуривала сигарету, тонкой струйкой выпускала изо рта дым, щурилась. Чего скучаешь? С нами ведь не плохо. Правда? — Она прижималась к нему, начинала целовать в губы, обжигая дыханием.

Леонид первое время с опаской оглядывался, но потом понял, что тут друг на друга никто не обращал никакого внимания. Хозяйка смотрела на дочку благосклонно, одобрительно кивала головой. Та лениво подымалась, тащила Леонида за собой в соседнюю полутемную комнату…

Через несколько дней он обнаружил, что у него. в карманах нет ни копейки. Такая неприятность!

Несколько дней хозяйка терпела, хоть и хмурилась, но в один из вечеров, когда опять собралась вся компания, она, глядя в упор на Леонида, который, опрокинув рюмку водки в рот, потянулся вилкой к закуске, нежно сказала:

— Пьешь, котик? Закусываешь? А вкладывать в общий котел — не вкладываешь? Любишь, значит, на чужой счет.

Леонид побагровел:

— У меня эти самые проклятые кончились…

Хозяйка засмеялась.

— Косолапый, — крикнула она. — Тут у нас один из детского сада затесался. Расскажи ему, где можно достать радужные бумажки…

— Кому объяснить? Вот этому? — Широкоплечий чернявый детина с зажатой в углу рта сигаретой подошел поближе и начал пристально рассматривать Леонида. — А сам нс знаешь?

Леонид отрицательно помотал головой.

— Да ну? А что такое бензосварка знаешь? С механизмами обращаться умеешь?

— Умею. Швейные машины чинил.

Чернявый захохотал:

— Вот видишь! Значит, дело пойдет. От швейной машины до сейфа — одни шаг.

Леонид оторопел.

— Какой шаг? Какой сейф?

— Очень простой. Берешь бензосварку и режешь. Взрезал сейф, а там-деньги. Что и требовалось. А с этими бумаженциями в руках ты будешь иметь все, что надо.

Будь уверен, — он подмигнул Леониду и погладил одну из девушек по голой спине. — Смекаешь?

— Смекаю, — еле ворочая языком, проговорил Леонид.

— Хорошо. Значит, по рукам?

— Нет, — отрицательно покачал головой Леонид. — Я в крайнем случае копейки на панели просить буду, а с бензосваркой — мне не с руки. Это дело сложное…

Он не договорил. Чернявый развернулся и влепил ему такую затрещину, что Леонид полетел на пол.

Когда Леонид поднялся, детина нанес ему еще один удар в лицо. Потом еще.

— Это тебе пломба, — наконец прохрипел он. — Чтоб рот тебе запечатать. Чтоб- ни гу-гу. Понял? А теперь убирайся.

Леонида выставили из дома.

Еще одна ступенька вниз. Сколько их было? Разве сосчитаешь… Не все ли равно? Он теперь был словно во сне.

Работать? Работать он уже не хотел. Жить было негде.

Как-то сами собой вспомнились слова, сказанные им чернявому: «…я в крайнем случае копейки на панели просить буду….»

А что, если и в самом деле? В случае чего и контуженность изобразить можно. А народ у нас добрый. Подадут.

И Леонид начал попрошайничать. Невероятно, но факт: еще не старый, совершенно здоровый мужчина обращался к своим соотечественникам с протянутой рукой. Он просил «помочь». Но разве он действительно нуждался в помощи? Нет. Он просил, потому что сам, своими руками довел себя до полного разложения.

У него была семья, но он ее бросил. У него был дом, но он бежал оттуда. Он мог работать, но он спутался с преступниками, соблазненный «сладкой» жизнью. Ему бы хотелось жить так, как жили, они, не трудясь. Но его лишь пугала перспектива расплаты. Воли к труду не было. Идти на прямое нарушение закона он боялся, заняться открытым грабежом было слишком опасно. И он выбрал среднее — начал обирать людей с их согласия, выпрашивая трудовые деньги и тут же пропивая их.

Все в его жизни, с тех пор, как он ушел от жены, было обманом. Теперь обман сгустился до предела, и каждый шаг Леонида был пропитан ложью. Он был еще не стар, но теперь нарочно оброс щетиной, чтобы придать себе вид пожилого и изможденного страдальца. Он был совершенно здоров, но двигался и говорил так, словно был тяжко болен: Выпрашивая у людей деньги, он говорил, что они нужны ему на еду, потому что он голоден. Но едва собрав какую-то сумму, он тут же пропивал ее. Без водки он теперь жить уже не мог.

Так проходили дни. Однажды его вновь потянуло на окраину, в дом, окруженный садом, захотелось опять увидеть разбитную официантку и ее дочку, услышать тягучую изломанную музыку, которой развлекались чернявый и его собутыльники.

Он пошел. Пришел на знакомую улицу и долго стучал в ворота. Дом за воротами молчал. Никто не отозвался на его стук. Наконец из соседней калитки вышла женщина и сказала, чтобы он перестал стучать. Официантка Муся и ее дочь арестованы.

Леонид бросился прочь.

Теперь по пятам за ним ходил страх. Он боялся, что следствие, занявшись теплой компанией, начнет выяснять круг знакомых хозяйки дома. Решил на всякий случай уехать. Но пока медлил. И опять толкался по улицам, клянчил у прохожих деньги. Вечером, как всегда, напился в подвале и заснул. Ему приснилась Ксения. Она держала за руку девочку. Та смотрела на него и говорила: «Папа».

Проснулся он в слезах. Сердце щемило. Подвал был похож на могильный склеп.

Наутро он уехал из Семипалатинска.

… Моросит дождь. На мокром, грязном тротуаре у гастронома сидит человек. Лицо заросло щетиной. В замасленную кепку с оторванным козырьком с глухим звоном падает мелочь.

Подходит лейтенант милиции.

— Гражданин, попрошайничать нельзя, — говорит он. — Идите домой.

Заросший щетиной человек молча приподнимается, начинает суетливо выгребать из кепки монеты.

Участковый проходит дальше. Бродяга настороженно следит за ним взглядом и опять принимается за свое.

— Братишка, не обойди контуженного, — обращается он к молодому человеку, который спешит куда-то быстрой деловой походкой.

Молодой человек, бросив короткий взгляд на сидящего, молча идет дальше.

— У, стерва! — несется ему вслед. — Пожалел копеечку…

Участковый решительно подходит к бродяге:

— Пройдемте со мной!

Тот молчит.

— И чего привязались к человеку, — вмешивается какая-то сердобольная женщина. — Хулиганов так не замечают…

— Нашла за кого заступаться, — говорит другая, — да он каждую копейку в глотку заливает.

Бродяга оглядывается мутными глазами, видно, ища сочувствия.

— Не тронь! — вдруг с надрывом кричит он. — Я контуженый!

Он немного приподнимается и тут же падает на асфальт.

Судорожно задергались руки, голова, ноги. На губах показалась пена.

Остановился прохожий, другой, третий. Люди возмущаются:

— Не троньте инвалида!

— Если вы в форме, так думаете, вам все позволено!

— Оставьте в покое человека!

Лейтенант стискивает зубы. Он молчит. Ему обидно за людей, которые готовы отдать свою трудовую копейку тому, кто протягивает к ним грязную руку.

Из-за угла, торопливо постукивая протезом об асфальт, идет одноногий. Протиснувшись сквозь толпу, он внимательно смотрит на лежащего, затем рывком поднимает бродягу.

Тог от неожиданности забывает упасть и ошалел. о глядит вокруг.

— Сволочь ты! — говорит одноногий. — Опять с утра успел налакаться. Я же тебя знаю! Разве такому впрок сочувствие? Какой ты контуженный? Симулянт!

Люди расходятся» Лейтенант уводит попрошайку. Тот идет впереди понурившись, спотыкается на каждом шагу.

В медвытрезвителе бродяга таращит осоловелые глаза, бьет себя в грудь, куражится перед дежурным.

— Анкету тебе надо заполнять на меня, да? Сам заполняй! Кого те надо? Фамилию? Имя и отчество? А я ничейный. Попробуй, узнай, кто я? Был Поповым, был Леонидом, да еще и Федоровичем, а теперь я тень!. Я ничто. Попов давно коньки отбросил. И фотография есть, как он, сердешный, в гробу лежит. А жена-то его, уж убивалась она, убивалась, когда узнала, что он номер…

Под пьяное бормотание он засыпает…Михаил Сорокин, следователь районного отделения внутренних дел, уже третий день бьется над установлением личности задержанного. На смуглом лице следователя печать усталости. Он перебирает бумаги. Доставленный пьяным, бродяга назвался Поповым Леонидом Федоровичем.

Теперь от всего отказывается. Между тем Попов Леонид Федорович разыскивается как злостный неплательщик алиментов. Как заставить его заговорить, признаться?

Следователь приказывает ввести задержанного. Бродяга входит. Щетина отросла еще больше. Теперь это уже на(стоящая борода.

— Где ваш паспорт? — спрашивает следователь.

— Без него родился.

— Вам в вину вменяется статья 201-1 Уголовного кодекса республики, по этой статье несете ответственность за бродяжничество. Вы поняли меня?

— Да, понял. А статьи меня не пугают.

— Я требую паспорт. Я должен передать суду человека, который совершил определенный проступок. За определенное нарушение — определенного человека, а не кого-либо другого.

— Какое вам до меня дело, начальник? Душа моя и так нараспашку.

— Хватит паясничать, Иванов. Так, кажется, сегодня вы назвались?

— Какая разница? Могу назваться и Петровым. А помощь ваша мне не нужна.

Зазвонил телефон. Следователь взял трубку. Говорила жена. Она напомнила, что сегодня день рождения у его дочери. Стол накрыт. Гости собираются.

— Надеюсь, что ты не заставишь себя ждать. Приходи скорей, — закончила жена.

— Света, милая, — вздохнул Сорокин, — извини меня.

Поцелуй Томочку, скажи, пусть на меня не сердится. Садитесь за-стол, не ждите меня. Я, к сожалению, задержусь.

Он положил трубку. Взглянув на бродягу, он увидел, что тот с жадным любопытством прислушивался к разговору по телефону. Однако, заметив испытующий взгляд следователя, опять принял равнодушный вид. Но что-то в нем неуловимо изменилось.

Следователь понял, что бродяга напускает на себя спокойствие и куражится только для того, чтобы скрыть какую-то свою заботу, быть может, свое самое уязвимое место. И это уязвимое место связано с его личной жизнью.

— У вас есть семья? — спросил он бродягу.

Бородач усмехнулся:

— Была. Была когда-то.

— Расскажите.

Бродяга тупо молчал.

Сорокин вынул из дела фотографию, на которой был изображен человек в гробу, обложенный цветами. Он положил фотографию на стол.

— Это вы?

Бродяга взглянул и затрясся.

— Я… — Его била дрожь. — Это я…

Он пил воду, давился рыданиями. Вздыхал, вытирал кепкой слезы и опять глотал из стакана воду. Потом долго сидел, приходя в себя, судорожно всхлипывая. Наконец начал рассказывать. Рассказывал долго.

Он начал издалека, с той речки в селе Обухове, где они познакомились с Ксеней. Он говорил о первых счастливых годах, потом о бегстве от семьи, о бесконечных скитаниях…

Сорокин слушал, смотрел на него, и перед глазами его проходила жизнь человека, который сам, своими руками уничтожил все самое лучшее, что у него было. Зачем? Во имя какой свободы? Неужели ради того, чтобы в. дождливый день осени, сидя на тротуаре, выпрашивать у прохожих копейки, а потом пропивать их?

Сорокин вышел в соседнюю комнату, отдал дежурному распоряжение. Вернулся, сел за стол. И спять слушал то, что рассказывал ему бородатый.

И в то время, как он слушал горячую, сбивчивую исповедь о бессмысленно растраченных годах, ему вспомнилось старинное изречение: характер человека определяет его судьбу. Слабое, двоедушное естество, отсутствие воли и мужества — это предпосылка. Одинокий, грязный, заросший щетиной бродяга, без семьи, без угла, один, как перст, на целом свете — итог.

В дверь заглянул дежурный, доложил:

— Товарищ капитан, люди, которых вы пригласили, прибыли. Ввести их?

— Да. Пусть войдут.

Вошла седая женщина вместе с девушкой в белом платье.

Леонид дико глянул на них, упал со стула и, царапая ногтями доски пола, пополз к ним.

— Ксюша, Ксюшенька, прости! Простите меня, подлеца, — в исступления бормотал он.

В. ДАКИШЕВ, старший лейтенант милиции.

«МЕЛКОЕ ДЕЛО»

ПОТЕРПЕВШАЯ

Список вызванных на сегодня кажется бесконечным.

Один, два, три… тринадцать человек. Как нс похвалить стажера. Постарался Ханзада.

В коридоре раздался четкий стук каблучков.

Кто-то уже идет. Я пододвинул к себе стопку дел. Которое понадобится?

Девушка с фигурой манекенщицы. Веселое личико окружено густыми рыжими волосами, спускающимися до плеч.

Волосы наверняка крашеные. Есть такой шампунь…

— Доброе утро, товарищ детектив, — с улыбкой сказала вошедшая.

Признаться, такого фамильярного обращения я не ожидал и пока решал, не установить ли между нами известную дистанцию, приличествующую деловой обстановке, девушка продолжала тем же беспечным тоном:

— Я по вызову. Только в повестке указано: одиннадцать часов. А я не могу. У меня в это время экзамен. Отпустите, пожалуйста, раньше. Можно? Она все еще держалась за дверную ручку, но глазами уже искала стул.

— Экзамен — причина уважительная, — посочувствовал я. — Проходите.

— Модерновая меблировка, — удовлетворенно констатировала незнакомка, оглядев мебель в кабинете. Со стульев, обитых зеленой буклированной тканью, и железного шкафа в углу она быстро перевела взгляд на меня.

— А я вас представляла другим…

Глядела она прямо и вызывающе.

«Девушка-холерик, — решил я. — В компании такие добровольно берут на себя обязанности массовика-затейника. Незаменимые свидетели с их почти фотографической памятью».

— … То есть не вас, а следователя вообще, — поправилась она.

В списке значилось, что на одиннадцать часов вызвана Наталья Задонская. Отрекомендовалась и сама девушка, протянув руку. Пожатие ее было уверенным, крепким.

— Если хотите, просто Ната, — добавила она и села.

«Потерпевшая. Студентка пединститута» — понял он.

Нажал на кнопку авторучки. Приготовился слушать и записывать.

— Представляете! — Задонская слегка подалась ко мне, в ее красивых серо-зеленых глазах опять заплескались смешинки. — Впервые в жизни села на мель. Ни копейки за душой. Старуха смотрела, как на врага: «Когда за квартиру платить будешь?» Поверьте, говорю, Ираида Ивановна, нет денег. Задержали что-то мои с переводом. Ведь Камила задерживает, вы же ей ничего! «Тебя не касается!» — Голос девушки мгновенно почерствел, в нем явственно обозначилось чужеродное, видимо, хозяйкино раздражение. — Ужасно грубая старуха.

Вблизи заметно, что разрез глаз Задонской чуть удлинен к вискам с помощью черного карандаша. Современная девушка.

— Пришлось продать кофточку, — призналась она, — НУ, расплатилась. Звоню своим. Спрашиваю: в дотации отказали? Да? Голодной смертью умирать? Мамуля моя переполошились. Что такое? Оказывается, перевод давно выслан. Да, да. А я не получала. Представляете? — девушка ясно напрашивалась на сочувствие.

— Представляю, — сказал я.

В кабинет без стука вошел новый посетитель-молодой чернобровый парень.

— Пока побудьте в коридоре, я занят.

— Но вы же вызывали к девяти, — возразил парень, протягивая повестку.

— Человек торопится на экзамен, — миролюбиво объяснил я — давайте отпустим. Не возражаете?

— Я, может, тоже тороплюсь, — пробормотал парень и только тут взглянул на Задонскую.

— Если молодой человек настаивает, я могу… — она слегка приподнялась.

— Да нет уж… — сдался парень.

Задонская проводила его взглядом до двери.

— Тогда, как заправский следователь, — продолжила она, показывая, что засучивает рукава, — я веду следствие.

Первым делом на почту. Ну, сейчас в жалобную книгу такое напишу! Такое!.. Начальник почты, толстячок, покопался в бумагах. Важничает: «Это самое. Э-э… Верно. Пришел перевод». Фу! — помахала она рукой, шутливо отдуваясь. — Пропала охота жаловаться. «Так выдавайте скорее, и делу конец!» «Мы, гражданочка, это самое… дважды не выдаем!» Как дважды? Уже выдан? А кому… Задонской?

Да поймите, говорю, Задонская — это я. Я! И вот мой паспорт. Этих денег я не по-лу-ча-ла! Посмотрел и возвращает: «По нему и выдан». Разрешите, говорю, взглянуть.

Взяв со стола конверт, я достал извещение о переводе.

На лице Задонской появилось удивление.

— А, оно уже здесь!? Быстро!.. Ух, и взялся за меня начальник: «Да будет вам известно, выемка корреспонденции производится с санкции прокурора. Это еще требуется доказать, что вы не получали! И, между прочим, на двери читать надо: «Вход посторонним запрещен!» — Казалось, я слышал чеканную сухую речь рассерженного администратора. — Я еще и почтальоншу разыскала, — вдруг вспомнила она. — Почему, спрашиваю, извещения не было? А она глаза круглые вытаращила, да как закричит: «Ах, не было?

Посадить хотите? Бегите в милицию! Бегите! Ишь, грамотная выискалась!» девушка уперла руки в бока, задрала голову, и кабинет заполнила скороговорка почтальонши.

— Ну вот, на этом мое следствие и кончилось, — простодушно созналась она. — Разберитесь, пожалуйста: кто прав? Кто виноват? А денег, правда, не получала. Честное пионерское!

Я задал несколько вопросов. Задонская отвечала без запинки, не размышляя и не задумываясь. Живет вдвоем с Камилой Гуревич. Кто она? Студентка музыкального училища. Кто в доме еще? Одно женское сословие: они да старуха Ираида Ивановна, хозяйка.

— Не вздумайте назвать бабушкой. — предостерегла Задонская: — Ох, и психанет!

— А раньше переводы приходили на этот же адрес? Недоразумении не было.

— Приходили.

Дверь снова открылась. Вошел Ханзада, симпатичный молодой практикант с безукоризненной военной выправкой.

— Дом на замке, — четко доложил Ханзада. — Повестку оставил у соседки.

У меня Ханзада всего третий день, и я очень доволен расторопностью помощника. Подойдя в своему столу, он с озабоченным видом принялся подшивать дело, но, взглянув на Задонскую, озадаченно заморгал глазами.

— Камиля Гуревич ваша подруга? — спросил я Задонскую.

— Нет, что вы! — удивилась девушка. — Просто мы случайно оказались вместе. Она с прошлого лета живет.

А я с зимы. Да и вообще… — она вздохнула, — знаете, как у девчонок? Ну, прибежишь из института, поделиться с кем-то хочется, а Камила молчит. Старухину сторону приняла. Какая тут дружба! В общем, девица себе на уме.

— А вы ее не подозреваете?

— В чем?

— В этом самом.

— В воровстве? — «Модные» глаза, Задонской округлились. — Как-то не подумала. Правда, а кто и когда взял паспорт? Он всегда в сумочке на стене… И заметьте, паспорт как был, так и остался.

С минуту размышляла, оттопырив нижнюю губу:

— Сидит вечно без денег, стипендию не получает… — И решительно отрезала: — Пег, не знаю.

Хаизада смотрел на Задонскую во все глаза. Я сделал незаметный знак: не смущай, мол, девушку. Но мой помощник никак не отреагировал.

— Да тут целая швейная мастерская! — воскликнула Задонская, увидев в его руках иголку с ниткой, и добавила, явно кокетничая: — Интересно, какой шов у вас в моде?

— Любой, — отпарировал Ханзада. — Лишь бы не было шито белыми нитками.

Задонская оценила ответ и рассмеялась.

— Ханзада, — сказал я, — тебе поручение. Возьми у девушки образец почерка. Продиктуй что-нибудь на вольную тему. — Я повернулся к Задонской: — Вы не против?

— Почему против? Пожалуйста, сколько угодно. Па почте говорят: «Требуется доказать»… Вот и докажем, что не мой почерк. Пожалуйста, сверяйте.

Пока Ханзада брал образец почерка, я закончил писать протокол.

— Бог с ними, с деньгами, — доверительно произнесла Задонская, подписывая показания. — Презренный металл!

Но все-таки кто сделал? Кому надо? Еще и здесь?.. Но, если это моя соседка… И здесь? О, писать научишься…

Если это она!.. Знаете, верх подлости!

Перед тем, как направиться к двери, Задонская сказала:

— У меня к вам просьба: поговорите, если не трудно, с хозяйкой. Сейчас экзамены, а старухе-никакого дела.

Вчера вещи чуть не повыбрасывала. Не по нраву, видите ли, пришлась. А чего? Мальчишки не ходят. Допоздна не задерживаюсь…

Я обещал, тем более, что встреча с хозяйкой непременно должна состояться. Разъяснил попутно, что все конфликтные вопросы о выселении решает суд.

— А когда дело прояснится? — поинтересовалась Задонская. — Не скоро?

— Как только будет готово заключение экспертизы, — ответил я.

— Не позже субботы.

— Ловлю на слове! — Она взглянула на свои часики. — В субботу ровно в десять утра я приду. Имейте в виду! — И погрозила пальчиком.

— Попробуйте не сдержать обещания.

— Ни пуха, ни пера! — Вдруг оторвался Ханзада от дела.

— К черту… — небрежно ответила ему Задонская и опять повернулась ко мне: — Только вы с ней построже…

Ладно? Приструните стяжательницу. Ну, до субботы…

Так она и осталась в памяти-стройная, милая, с солнечной прядью на бело-розовой щеке. И ни одного фальшивого жеста! Редкий человек держится так уверенно в кабинете следователя.

— У девушки талант общения, — сказал я. — Ты не находишь?

Мой помощник, казалось, только и ждал этой реплики.

— Странная вещь! — он откинулся на спинку стула, — Вот заметишь где-нибудь человека, просто так в глаза бросится: в автобусе, на улице… И все равно столкнешься с ним еще раз! Недавно на водной станции видел одну веселую компанию. А на вышке — девчонка в голубом. Поправляет шапочку. Помахала своим рукой. Оказывается, поспорила, что прыгнет. Вижу, бултых! И выходит, как ни в чем не бывало. И вот, пожалуйста, торжествовал Хаизада. — Только что здесь была! Как по-вашему, ничего девчонка?

Ах, вот в чем дело!

— Выходит, это у тебя уже не первое свидание?

Ханзада замер. Не ответив, нагнулся, чтобы перекусить нитку.

— Подшил… Вот… — проговорил он, хмурясь и краснея мочками ушей, Только шило… черт… Как списанный штык. Вот, смотрите, тупое. Неважнецкое, говорю, орудие труда… Не прокалывает, а рвет.

Эх ты, Ханзада, Ханзада…

— А что? Неплохо бы сюда электронную машину, — меня так и подмывало пощекотать его самолюбие. Ханзада считал себя неуязвимым и на все колкости, как правило, отвечал снисходительной улыбкой. — Запрограммировал бы скажем, цвет глаз, отношение к общественным нагрузкам. Еще какой-нибудь десяток пунктов. Палец на кнопку: раз! И ответ готов: хорошая девчонка или не очень Здорово. — Я поднялся, чтобы пригласить парня, ожидавшего в коридоре.

— Если надо и без машины разберемся, — буркнул Ханзада вдогонку. — Только меня это не интересует.

СПРОСИТЕ ПОЧТАЛЬОНШУ

Первые капли дождя дробно застучали по подоконнику.

Нафтол, на бумаги полетели брызги. Я бросился к окну, чтобы закрыть его. Дождевые струи плотно заштриховали сквер и дальние дома прямыми серыми полосками. Ливень налетел на город внезапно — шумный, озорной…

— Ну, я и выдала. А кому?» Нет, вы спросите, кому? — Минуту назад внезапное вторжение дождя оборвало бойкий рассказ кассира почты. Теперь она словно торопилась наверстать упущенное. — Ей и выдала, фифочке, которая к нам приходила. Если крашеная, значит ей вера?

Кассирша — решительная женщина лет тридцати пяти с сердитыми глазами и могучим торсом.

— Паспорт-то чей записан? Давайте глянем. Ее паспорт, Задонской. Ишь, зубоскалка, всех хочет вокруг пальца…

И все-таки кассирша держалась нс очень уверенно. Говорила с надрывом. Размахивала руками. Еще бы! Выдать деньги другому лицу — служебная халатность. За это начальство, естественно, не похвалит.

— Мы бы вам поверили, — остановил и кассиршу, — если бы можно было объяснить: зачем нужно Задонскому вводить нас в заблуждение.

Стул под женщиной жалобно заскрипел.

— Нужно, не нужно, — сварливо передразнила она. — Имейте в виду, я прямо говорю. Давайте тогда очную ставку, коли не верите. Я ей в глаза бесстыжие… прямо. Получала, а еще жалуется. Таким стилягам, конечно, вера… Нс верите, так у почтальона поинтересуйтесь. Извещение принесли? Принесли. Не куда-нибудь-на дом. Нет, что хотите, а моей вины нету! Спросите лучше почтальоншу: кому она вручала извещение?

Хорошо, послушаем почтальоншу.

В кабинет вошла высокая, худощавая, какая-то чересчур подвижная женщина. Было в ее продолговатом лице с длинным носом и близко посаженными глазами что-то неприятное. Угодливость? Неприязнь вызывало и покашливание в кулак, и тихий голос, и манера сидеть на краешке стула.

Такая, конечно, могла на Задонскую и накричать.

Свои паспорт женщина оставила дома. Обозвала себя недотепой. Принялась пространно, с извинениями, объяснять. что вспомнила об этом, лишь подходя к милиции и, конечно, вернулась бы, но помешал дождь.

— Так и льет. Гляньте, стеной встал. — Дождь действительно разошелся вовсю. Водосточные трубы гремели, будто по ним барабанили палками.

— Я за ограду заглянула, — рассказывала с готовностью почтальонша, смотрю, замочек на сенях. Ладно, думаю, тогда в ящичек опущу. Для корреспонденции у них щелка возле ворот. В заборе. Снаружи нужно опускать.

Вот, значит, протолкнула и пошла.

— А зачем заглядывали за ограду?

— Заглядывала за ограду?

— Ну да, — подтвердил я, — зачем вам это понадобилось? Ведь щель, как вы сказали, снаружи забора?

— Верно, верно, — спохватилась почтальонша. — Забыла упомянуть, извините. Для удобства клиентов мы и деньги разносим. Тут извещение, тут и деньги. Получай, дорогой товарищ. Ну и смотрела: есть ли кто дома? А там замочек. Небольшой такой. Собака загавкала. Я ее до смерти боюсь. Как сейчас помню, принесла письмо, извещение а переводе. Потом «Работница» да газетка. Письмо с извещением — в газетку, газетку в журнальчик. И о щелку….

— Письмо на чье имя?

— На чье имя? — опять переспросила она.

— Да, кому адресовано?

— Что-то не припомню, извините. Нам лишь бы адрес.

— А как поступили с деньгами?

— Как поступила?

Ее манера переспрашивать начинала надоедать. Не часто, но такие свидетели попадаются. А у некоторой категории людей это излюбленный прием — тянуть время, чтобы обдумать ответ.

Я промолчал. Притихла и почтальонша.

— Так где же деньги?

— Деньги?

Нет, чтобы разговаривать с ней, надо иметь железные нервы.

— Да, где деньги, которые вы приносили для вручения Задонской?

— Известно, где. У кассира. Все до единого рублика. — Она вдруг сдвинула губы в полосочку, глянула подозрительно. — Уж не меня ли обвиноватить хотите? За всю жизнь ни за единую копеечку не запнулась. Врать не буду.

Уходя, почтальонша расхрабрилась:

— Неудобно, да уж спрошу. Сколько за это дело причитается?

Я понял.

— До трех лет лишения свободы.

— Так и надо, — поддакнула женщина, — не воруй. А суд скоро? Интересуюсь, дура, а может чего не так? Ну, ладно. До свиданья. — Ушла довольная, что подозревать ее в чем-либо никто не собирается.

Следующей была Камила Гуревич.

Девушка скромно опустилась на стул, поправила юбку.

И смотрела куда-то за окно, где уже кончался ливень.

Гуревич походила на индианку: чернотою волос, гладко обтекающих голову, ровной смуглостью. Но более всего — глазами цвета влажного антрацита.

Она была в сером, тщательно отглаженном костюмчике и и белой блузке, наглухо застегнутой у самой шеи. Серьезное выражение лица делало ее старше.

На вопросы отвечала тихим голосом, односложно. Нет, она не знает, кто мог получить деньги ее соседки по комнате. Нет, извещения не видела, письма не получала. Ей пишет только бабушка, у которой она выросла. Больше никто? Нет, только бабушка. А мать? Мать не видела с детства. Разъезжает где-то по периферии с концертами.

Правда, еще подруга пишет. С нею вместе поступали в музыкальное училище. А больше никто.

Руки ее сложены на коленях. Пальцы тонкие, длинные, учится по классу фортепьяно.

«Но почему такая тихоня? — спросил я себя. — Или на нее действует официальная обстановка? Эти стены, железный шкаф, милиционер у входа…».

Ливень мало-помалу сошел на нет. Наконец ярко, как на переводной картинке, еще мокрой от воды, за окном прояснилась улица. Мокрые дома, мокрая зелень, блестящий, уже кое-где дымящийся от солнца асфальт.

Гуревич ушла, унося с собой какую-то непонятную печаль. Была в кабинете пятнадцать минут: ровно столько потребовалось, чтобы выслушать и занести в протокол ее ответы, взять образец почерка.

На бланке извещения, адресованном Задонской и изъятом нами в качестве вещественного доказательства, почерк был круглый, торопливый и, на первый взгляд, принадлежал Гуревич. Но, чтобы не обижать девушку подозрениями, которые могут и не подтвердиться, я не задал ей главного вопроса. Пусть ответят вначале на него специалисты-почерковеды.

ТРОФЕИ

Листок из ученической тетради сложен вчетверо.

«Дорогой солдатик!

Ваша разлюбезная королева вступила в местное общество «ЭКЮ». Расшифровать? «Эксплуатируем карманы юношей». С чем и поздравляю. Научилась курить, пить.

Ваши письма, сударь, читает своим кавалерам. Намотайте на ус.

Доброжелательница».

Анонимка? Буквы ломкие, с левым уклоном, вытянутые.

Автор явно старался изменить почерк.

— Обратите внимание: левая рука, — отрывисто произносит Ханзада. И я по голосу чувствую, что весь он охвачен нетерпением.

— Гадкая анонимка, — приговаривает он. — Хозяйка нашла на полу комнаты девушек. Конечно, к делу не относится. Я так. Может, пригодится.

Он разворачивает над столом газету.

— А это обнаружено в печке. — Ханзада осторожно разгибает складки бумаги. — Печка в их комнате. Тоже на всякий случай изъял… Взгляните.

Я усмехнулся. Как-то перед домом, в котором было совершено преступление, нашли при осмотре каблук от дамской туфли. Наморщили лбы: «Взять или не взять?» А кто его знает? Пригодятся ли? На нем не написано. Может, случайная прохожая потеряла. Но в протокол все же занесли.

На всякий случай. И как пригодилось!

У подозреваемой, которая клялась, что слухом не слыхала и не видела этот самый дом, изъяли туфли. На одной не хватало именно того каблука. Потом появились и другие улики.

— Ориентир номер один! — воскликнул Ханзада перед уходом два часа назад. — Осмотр комнаты девушек! Да! — И встал. — У вас папка найдется?

— Ханзада, — попытался я охладить пыл моего помощника. — Взломов нет. Обстановка явно не нарушена. Что даст осмотр? — Я, конечно, хитрил. Осмотр необходим, но хотелось проверить, как он отнесется к моим словам. — От преступления к преступнику надо идти кратчайшим путем.

Ты уверен, что это кратчайший? Если уверен…

— Как прямая между двумя точками, — мигом отозвался Ханзада, запасаясь бланком протокола осмотра.

— Образцы почерков есть? Есть. Не короче ли, без лишней мороки назначить экспертизу? Вот почерк Гуревич, как дне капли… Думаю, подтвердится.

Но Ханзада непреклонен:

— Осмотр — та же рекогносцировка. — Доказывать он предпочел с помощью армейской терминологии. — Комната… Сумочка… Паспорт… Преступник… Какие ходы — выходы? Сориентируюсь и легче разобраться.

— Понятно, — рассмеялся я. — Тебя не переспоришь.

Но не путай: осмотр места происшествия и рекогносцировка — далеко не одно и то же. Ну, действуй, смотри в оба.

К двери Ханзада шагнул по-военному, с левой нога. Откуда в парне столько армейского? И даже осанка. А возраст — только-только призывной.

… На газетном листе, который Хаизада бережно развернул передо мной, лежал второй его трофеи: кучка пепла. В темной его Массе светлело пятнышко, величиной чуть больше головки спички — не сгоревший бумажный уголок. Я рассмотрел его: с одной стороны белый, с другой — в желтоватом смолистом налете.

— Черновик анонимки? — Я поднял на Ханзаду глаза.

И что у него за вид! На лбу — сажа. Плечо с известке…

На славу потрудился парень.

Ханзада заметил мою улыбку и убежал почиститься.

Я уже знаю, как действует Ханзада во время осмотра места происшествия. Ничто не оставит без внимания. Бутылку, любой осколок стекла сантиметр за сантиметром просмотрит в боковом освещении. Наведет лупу то на спичку, то на окурок. Из следственного чемодана постоянно что-нибудь вынимает. От порошка до фотоаппарата.

— Ханзада, не заночуешь? — шутят сотрудники, покуривая в стороне и обсуждая прогнозы раскрытия. — А то, гляди, сержанта за раскладушкой пошлем.

— А?.. — запоздало вопрошает практикант. Черные пряди упали на лоб, на лице полная отрешенность. — Сейчас, сейчас… — он все еще там, в мире вещей. Ведь вещи «видели» все! Надо повнимательней, не пропустить бы чего! Самого, самого…

Я его понимаю.

Сегодня после ухода Задонской, Ханзада пожаловался:

— У меня одни хулиганы! Надоели эти «боксеры»! Ясность полная. Возмутитель спокойствия есть. Свидетели — тоже. Знай, себе, пиши бумаги. И попросил: — Дайте дело, где преступник неизвестен. Я бы раскрыл. Честно.

Нет, я не отказываюсь. Работа есть работа. Но что-нибудь повеселее бы…

— Пожалуйста, не против, — сказал я. — Кража из ларька подойдет? Смотри, с визитной карточкой: на месте оставлен паспорт. Или вор был пьянее вина и потерял документ.

Или паспорт подбросили. Куда веселее! Возьмешь?

Но Ханзада не торопился соглашаться. Возможно, хотел заполучить что-то другое. Разумеется, самое важное.

^Что-нибудь такое… Старшему товарищу надо быть бы подогадливей.

— Тогда возьмите другое. Вот.

— Хорошо, — сдержанно ответил Ханзада, принимая от меня дело Задонской.

— Мне все равно. Лишь бы от начала. Понимаете? Розыск интересен.

Я понимал. А он через минуту, листая дело, легонько посвистывал, что у него было признаком отличного настроения.

Но допрос квартирной хозяйки я оставил за собой.

— Надо выяснить, — сказал я, — и кое-что не относящееся к делу. При тебе пообещал…

Но куда запропастился Ханзада? А, убежал почиститься. Кажется, идет. Пуговицы на форме курсанта надраены до сияния. Ботинки отглянцованы. Складки на брюках безукоризненны.

Ханзада сразу отыскал глазами свои находки: анонимку и горку пепла на газете.

— Даю на выводы пять минут, — сказал и и взглянул на часы. — Хотя нет. Обеденный перерыв. Говорят, после дождя вода, что парное молоко. Проверим? А дорогой поговорим.

Солнце пекло нещадно. С асфальта уже исчезли последние остатки ливня, и только газоны хранили влагу.

Ханзада подтянулся, привычным жестом поправил фуражку. Я в своем гражданском костюме рядом с ним выглядел мешковато.

— Уанзада, хочешь стать военным?

— Почему вы так думаете? — насторожился Ханзада.

— Да ты все с левой шагаешь.

— Вон вы о чем, — кисло протянул он. — Я эту науку побеждать, можно сказать, с детства… В общем, суворовское закончил. А потом решил двинуться на борьбу с разной нечистью. — Он помолчал. — Хочу на следствие распределиться. Не знаю только, получится ли…

— Получится, — успокоил я. — Было бы желание.

— Ну, этого мне не занимать, — бодро ответил он и снова оживился.

— Значит, так, — начал Хапзада, когда мы быстро шагали к реке по теневой стороне улицы. — Достать извещение из ящика. Войти в дом за паспортом. Пройти к почтовому отделению. Получить деньги. Вернуться и положить паспорт на место… Я прикинул. На все это надо примерно полчаса.

— Аккуратный нынче пошел вор, — заметил я. — Начали класть паспорта на место. — Это был намек и на дело с «визитной карточкой», но Ханзада даже ухом не повел.

— Допустим, кассирша права. — Ханзада развивал мысль дальше. — Перевод получила Задонская. Но этого не может быть. — Он умолк на мгновение, пока мы обошли какую-то женщину. — Далее. Допустим, кассирша лжет. Почему? Во-первых, выдала деньги в чужие руки и боится…

Этот вариант возможен? Вполне. Вопрос: кому выдали?

Тому, кто положил паспорт па место. После осмотра я сомневаюсь, чтобы это мог сделать посторонний. Вор спо;, домашний! И, чтобы не было никаких неясностей, уточним: Гуревич! — подождал, ожидая моей похвалы, (ее не было) и напомнил: — Вы же ее заподозрили… Во-вторых, допустим, кассирша денег никому не выдавала, а поделила их в сговоре с почтальоном. Возможно? Вполне. Могут спросить: а паспорт? Как лежал, так и остался и сумочке. Вопрос: получала ли переводы Задонская раньше? Ответ: получала! Все ясно. Паспорт им был не нужен.

За двухэтажным зданием пошивочной мастерской мы перебежали дорогу. До реки остался квартал.

— А хозяйка? — поинтересовался я. — Сердитая? Коромыслом не вооружилась?

— Нет, — усмехнулся Ханзада. — Одна дома. Чаю предлагала. Интересовалась: что ищу? Поговорили, а записывать не стал. Для вас оставил. Да ей все равно ничего не известно.

С берега река казалась неширокой желтоватой лентой, а купальщики муравьями.

— Одно из двух, — прокричал Ханзада, когда мы запрыгали вниз по тропинке. — Или кассирша с почтальоном, или Гуревич. Других вариантов нет. Или-или…

Он разделся первым. Подвигал по-боксерски кулаками, попрыгал. На теле ни жиринки. И подвижен Ханзада, наверное оттого, что худощав.

— Лучше сразу с разбега!

Мы побежали к воде.

КОСВЕННАЯ УЛИКА

Пока специалисты исследовали почерки, пока готовились сказать свое слово, мы с Хаизадой работали по другим делам, находившимся в моем производстве. Допрашивали, проводили очные ставки.

Но дело Задонской Хаизада держал на особой примете.

Часто листал его, о чем-то думал и хмурился. Вот и теперь он склонился над ним.

— Ну, опять! — искренне негодует Хаизада. — Читаю — и злость разбирает. Вот лежат деньги. Обязательно надо к ним подобраться! Плохо лежат? Да? Ох, ненавижу я подлых людишек!

— Ого! — удивился я. — С таким темпераментом любого дебошира обезвредишь в два счета. Мимо не пройдешь… Похвально.

— Знал бы, кто это сделал! — все еще распалялся Хаизада. — Я бы с ним поговорил! Со всей беспощадной суровостью! По душам! Я бы…

— Поговорить с одним, с другим, — решил предостеречь я. — Но вот благородное твое негодование сработает однажды вхолостую, и постараешься впредь сдерживаться.

— Почему вхолостую?

— Почему? Виновным в конце концов может оказаться нс тот, кого подозревал вначале, против кого метал громы и молнии. Или выяснится, что заявитель — дрянцо и клеветник. Ни одно его слово не подтвердилось.

— Отставить! — встрепенулся Ханзада. — Обеспечим точное попадание в носителя зла! Вы не поняли… Чье имя будет выведено здесь!.. — Он приподнял корочку дела. — По обвинению… Понимаете?

Солнце слепило его, мешало смотреть на меня, и он заслонялся рукой. Не вытерпел, схватил с тумбочки газету, стал подвешивать к окну.

— Вот тогда и поговорим! — Резко вдавил кнопку в переплет рамы. — Здесь не благотворительная контора! — Вдавил другую. — Здесь обвиняют! Воров, хулиганов… Нечисть всякую! — Теперь я видел его глаза, серые с пронзительными зрачками.

— Мы не обвиняем, а устанавливаем истину, — поправил я. — Истину. Кто? Где? Когда? Как? Почему? Кипятиться нам не положено по штату. — Я выдержал паузу. — К ходатайствам потерпевших и обвиняемых, учти, надо относиться с одинаковым вниманием. С одинаковым! И при случае не нажимать на перо. Скажем, вместо слов: «он вбежал», не писать в протоколе: «он ворвался». Вместо: «подошел и замахнулся кулаком», не писать: «набросился с кулаками». Помнишь?

Ханзада повел бровью. Не забыл значит. Случился на днях с ним такой грех: постановление о привлечении в качестве обвиняемого составил вдохновенной прозой. Пришлось переделывать, доводить смысл каждой фразы обвинения до арифметической точности.

Но меня не раздражала несдержанность практиканта: все приходит со временем.

— Короче, ты обвинитель и защитник в одном лице, — подытожил я, вовсе не обольщая себя надеждой мигом перевоспитать его. Говори, не говори — в итоге каждый набивает собственные синяки и шишки.

— Ты обвинитель и защитник, — повторил я. — Документируешь как отягчающие, так и смягчающие обстоятельства. Одинаково, во всей полноте! И от того, как смогут сосуществовать в тебе эти двое, зависит, получится ли из тебя следователь. Настоящий. Кстати, я не уверен, получился ли он из меня. Нет, серьезно… Все это, понимаешь ли, гораздо сложнее… А выражение «нечисть всякую» — вспомнил я, — слышу от тебя не впервые. Юристу, по-моему, употреблять его не гоже. Почему? Опять же-никакой определенности. Один темперамент… Больше подходит для статьи в газете как… как собирательная характеристика зла. А здесь? Преступники. Самое точное слово.

Ханзада вздыхает: до чего ему надоели эти назидания!

Ходит по кабинету, косится на мой стол и вдруг решается, хватается за телефон.

— Хотя бы предварительно, — упрашивает он эксперта. — Не можете? А если вне очереди? Только в субботу?

Утром? Жаль. А нам этот почерк Гуревич… Не можете…

— Уф! — поворачивается Ханзада ко мне. — Надо проверить и — нельзя!

Выхватил из тугой прически прядь над ухом, покрутил ее пальцами. Новая привычка Хаизады. Я уже знаю: сейчас он скажет нечто такое…

— Добыл косвенную улику, — не выдерживает Ханзада. — На следующий день почтальонша купила туфли.

После того случая. Но зарплату не выдавали. О чем это говорит?

Я пожимаю плечами:

— Ни о чем…

— Ладно, — не сдается Ханзада, — опять же анонимка…

Кроме извещения с почерком, оставленным рукой преступника, мы отправили на экспертизу и анонимку.

— Если окажется, что ее писала Гуревич… И если перевод получила она же… — рассуждает Ханзада. — Тогда анонимку приобщим к делу для характеристики ее личности.

Я улыбаюсь: так выразиться мог только следователь.

Это тебе не словечки из воинского устава. И Ханзада улыбается: почему не знаю. Может, опять видел Задонскую?

А пепел в газетке оставил для лучших времен.

Восстановить текст по пеплу может только волшебник.

А ты как думаешь, Ханзада?

— Я за! — проголосовал тот. — Но как вышло? Открываю печку. Лежит! Будто для меня нарочно. Даже вот здесь мурашки… — Он рассмеялся, показав на затылок. — Ничего не оставалось, как забрать.

В субботу и покажу Задонской на отличившегося Ханзаду.

— Его стараниями…

А она, скорая на слово и улыбку, конечно, скажет Ханзаде что-нибудь вроде:

— Вас случайно зовут не Нат? А фамилия не Пинкертон? Позвольте пожать вашу мужественную руку.

— А дальше?

Есть же на моей памяти один случай: как-то поручил практиканту допросить молоденькую свидетельницу, а через год поздравил их с законным браком.

Коллеге, что сидит через стенку, я иногда напоминаю об этом. Мы смеемся. Бывает же!

— Ханзада, — говорю, — где дело номер…

Ханзада не отвечает. Видимо, все еще находится под впечатлением добытой им косвенной улики. Он смотрит куда-то сквозь меня, перебирая пальцами волосы.

— А, чепуха! — Ханзада возвращается на землю. — Купили туфли. Ну и что?

РАЗГОВОР В ПЕРЕУЛКЕ

Переулок, по которому я шел, делится на две части: каменную, многоэтажную, с цветной штукатуркой и балконами, и низкорослую, деревянную, обреченную на слом.

А между ними тут и там поднимаются кирпичные остовы будущих зданий. Над земляными грудами взлетают и разжимаются железные кулаки экскаваторов. Где-то натужно работает бульдозер.

«Еще год-два, — подумалось мне, — и все в переулке справят новоселье».

Вот и зеленые ворота с номером 50. А вот щель для корреспонденции в заборе.

«…Письмо с извещением — в газетку, газетку — в журнальчик…»

Но кто вынимал из ящика?

«Вы только ее бабушкой не назовите. Ох, и психанет!» — предупреждала Задонская. Подходя к дому, я вспомнил вчерашний звонок из педагогического. Приятный баритон принадлежал декану факультета иностранных языков. Декан говорил о том, что некоторые обстоятельства вынуждают его обратиться к нам: кто-то обидел их студентку. Да, Наталью Задонскую. Она — староста группы, отличница и вообще… Декан перечислил достоинства студентки и спросил:

— Интересно, что-нибудь предпринимается? Ах, возбудили уголовное дело. И как? Не установлен. Вы говорите к концу недели? А быстрее нельзя? Ну, надеемся, справедливость восторжествует… Да, едва не упустил, — спохватился он. — Будьте добры, поинтересуйтесь хозяйкой. Напряженный момент. Сессия. И гнать из квартиры! Это же трепка нервов! Поговорите с ней построже. Обещаете? Заранее вам благодарен.

«Оперативность, быстрота, — думал я перед домом номер 50. — Но как объяснить, что у экспертов тоже немало дел. И свои сроки. А про хозяйку декан не забыл».

За калиткой навстречу мне рванулась, гремя цепью, большая черная собака. Вздыбилась, забегала с лаем.

Цепь закреплена у самого почтового ящика. Последнее я отметил особо. Верно говорил Ханзада, постороннему дорога к почте заказана.

— Был недавно кто-то из ваших, — первое, что сказала хозяйка, высокая седая женщина в белом переднике, когда, войдя в кухню, я предъявил удостоверение личности.

Усмехнулась, продолжая мыть посуду. — А вы зачем? — она взглянула в упор насмешливо и твердо.

— Я пришел, — начал я, несколько обескураженный таким приемом, — чтобы уточнить ряд вопросов. В общем, допросить вас…

— А то, может, сразу, без обиняков?.. — огорошила меня хозяйка. Ничего, я постоять за себя сумею. Не Камила. — Бренчала тарелками, полоскала их в тазике, опрокидывала на подставку. — Живо научу черное от белого отличать…

На что намекала она, я не понял. Не тратя времени попусту, достал бланк протокола допроса, предупредил хозяйку об ответственности за дачу ложных показаний, дал расписаться.

Бабушкой я бы ее не назвал, хотя лицо и казалось состоящим из одних глубоких морщин. Но глаза под широкими бровями сохранили незамутненный карий цвет. Да и морщины в соседстве с крепким горбатым носом скорее обозначали крутой нрав, чем увядание.

— Покажите, если не затруднит, комнату девушек, — попросил я, когда с формальностями было покончено.

Комната просторная. Можно вселить при желании и четырех. Я ощутил аромат духов. Так целый день пахло в моем кабинете после ухода Задонской.

Хозяйка и здесь нашла себе работу. Обмахнула тряпочкой клеенчатую скатерть, раздвинула шторы, открыла окно. Примерилась: к чему бы еще приложить руку? И все поглядывала на меня искоса, с недоверием.

— Оказывается, и у хозяек бывают любимчики, — улыбнулся я, кивнув на нарядное убранство одной из кроватей.

Другая постель накрыта простым одеялом.

— Выселю я этого любимчика! — отрубила хозяйка. Перестала поправлять безделушки на туалетном столике.

Воинственно сложила на груди руки.

И опять что-то высматривала во мне заинтересованно и строго. Странно. Вел я себя как будто нормально.

— Как вы думаете, Гуревич способна на кражу?

— Час от часу не легче, — удивилась хозяйка и нахмурилась. — Кто это у вас додумался? Камила в голоде, в холоде будет — чужого не возьмет. Девушка простая, все свое отдаст, будьте уверены!

— Что ж, предположим, не возьмет. Тогда кассир и почтальон?

Окно выходит во двор, к калитке. Собака и тут следила за мной. Пригнув морду к земле, ощерила зубы.

— Да вот, хотя бы случай вспомнить, — слышу из-за плеча голос хозяйки. — Как-то Камила нашла пятерку. Вон в сенях. «Ираида Ивановна, не ваши?» Нет, говорю, мои в комоде, на месте. Оказывается, Задонская обронила. А вы — кражу… Ну, насмотрелись? — Она, кажется, намерена пригласить меня на чашку чая.

— Скажите, кто имеет доступ к почтовому ящику?

Хозяйка подступила к окну. С ответом не торопилась.

— Я имею. А что?

— И только вы?

— Ну, Камила… А эта, — она повернулась к кровати Задонской, — боится красавица. Сама виновата, не подходи к собаке с палкой. — Пренебрежительно махнула рукой. — Худой человек. Наливное яблочко, да с червоточиной. Но наговорит с три короба, только слушай…

Я предпочел вернуть разговор к прежней теме. О Задонской успеется. И вот о чем узнал.

Тогда, уходя в сберкассу, хозяйка закрыла сени на висячий замок, а ключ положила, как всегда, в углубленье за дверью. На обратном пути встретила в переулке Камилу.

Во двор вошли вместе. В почтовом ящике были журнал «Работница» и, кажется, газета. А перед уходом, она видела, ящик был пуст. Извещение о переводов Письмо? От дочери и сына письма приходили, но позже. А Камиле от бабушки. В ящике были только журнал и газета. Она хорошо помнит.

Теперь показания следовало записать. Я огляделся.

— К вам можно пройти? — напросился я, еще не зная, как отнесется к этому скупая на гостеприимство женщина. — Нужно занести Ваши показания в протокол.

— Так вы по делу? — Хозяйка точно сделала открытие.

А удостоверение кому я показывал? А эти разговоры зачем вел?

— Тогда пошли ко мне, коли так, — она уже закрывала окно.

— А я ведь вас чуть не выставила, — призналась хозяйка в соседней комнате. Строгое выражение растворилось в улыбке. И скомандовала: Присаживайтесь к столу.

Здесь удобнее, свет падает слева. Что, ручка не пишет? Берите мою.

Можно было подивиться происшедшей в ней перемене.

Все-таки за кого она меня приняла?

— Ну, вошла в дом, — рассказывала Ираида Ивановна, пока я записывал все, что слышал от нее в комнате девушек. — Полистала «Работницу» на кухне и тут вспомнила: что-то мне Камила расстроенной показалась. Пошла к ней.

Лежит на кровати в одежде, лицом в подушку. За плечо ее тронула: «Что случилось? Двойка?» Молчит. «Или обидел кто?» Звука не подает. «Да ты хоть ответь!» «Ираида Ивановна, говорит, миленькая, дайте побыть одной». Вижу, тяжело ей. Ушла. Поболит да перестанет, думаю. Все равно расскажешь, что за беда. Но нет. С той поры — как подменили. И все молчком. И думает, думает. Как-то гляжу — подушка мокрая. Прямо не знаю, что с ней творится.

— Почтальон утверждает, — задал я уточняющий вопрос, — что в ящик вместе с журналом и газетой опустила также и извещение…

— Если бы опускала, было бы на месте, — убежденно заявила хозяйка. — Вы нашу Джульбу видели? Никого не подпустит.

Теперь к моим вопросам она относилась с должным вниманием. Наконец-то между нами установился деловой контакт. И только скрещенные на груди руки остались от прежнего ее неприступного вида.

— Вначале у меня Камила с подружкой поселилась, — вернулась к рассказу Ираида Ивановна. — Вместе в музыкальное училище поступали, да осечка вышла: по конкурсу не прошли. Но вольнослушательницами допустили. Ходили, ходили… Мыкались. Та не выдержала, укатила. А эта — самостоятельная. Ни за что, говорит, Ираида Ивановна, не брошу. Подработку где-то нашла. Осталась… Вот Задонская и поселилась зимой.

— Вам промакнуть? — Она заметила кляксу, расплывшуюся под пером.

— Поселилась новенькая, — начала хозяйка, когда клякса па листе общими силами была устранена. — Смотрю, нравится. А чего? Светло, чисто. Газ. Ванная с колонкой — сын смастерил. До центра рукой подать. Не дорого.

Хозяйка не притесняет, — она усмехнулась. — Жить можно.

Пожила немного и намекает: нельзя ли комнату одной занять, мол, для учебы… И в оплате не обидит. Это как же одной? — спрашиваю. — Значит, я Камиле отказать должна? А тебе не жалко се на мороз выбрасывать? — хозяйка разволновалась, как будто воспринимая тот разговор заново. — Нет, говорю, красавица моя, такой номер не пройдет, денег твоих нс надо. А Камила жила и жить будет. Против тебя, говорю, тоже ничего не имею, живи. Я, может, вас вместо дочерей впустила. «На нет и суда нет, — отвечает. Не могу настаивать».

Хозяйка подсела ко мне поближе.

— Теперь слушайте дальше, — видимо, ей хотелось выговориться до конца. — Не ужились девушки. А все Задонская. То вышучивать при подругах Камилу примется. Или платье «похвалит». Дескать, универсальное, хоть к плите в нем, хоть на танцы. А Камила тушуется. Слова в ответ не скажет. «Эх, думаю, — милая. Мой бы тебе нрав. Я бы отбрила, не возрадуешься». И все, знаете, со смехом, с подковыром. Думала, может, характер бойкий, прямой. Да вижу злая у нее прямота: это все равно, что безногому на изъян его указать. Предупреждать стала, да без толку. Но последний случай, посуровела хозяйка, — я ей не простила.

Как раз накануне того дня, когда ее в милицию вызывали.

Вижу Камила обижена чем-то. Зовет в комнату, а только с занятий вернулась. Гляжу, на подушке дохлые мухи горкой. На подушке! — подчеркнула хозяйка. — А у меня в доме видели? Ни одной! Выходит, их где-то специально набить, насобирать надо! Вот, думаю, над чем хохотала Наташка с подругами. Только дошло: ведь она ее нарочно выживает! Травит! Чтоб одной остаться. Не мытьем, так катаньем! Ну, я ей устроила прием! «Заразу в дом тащишь?» А ей хоть кол на голове теши. Посмеивается- «Шуток не понимаете?» Эта ухмылочка меня вывела… Понимаю говорю. Только сегодня поняла. Но не она уйдет, а ты! Чтоб немедленно! Сейчас, говорю, все твои тряпки красивые на двор полетят. Никаких экзаменов знать не хочу!..

Кое-как успокоилась… Давление у меня.

— А вы не волнуйтесь, — сказал я, заметив, что на шее женщины выступили розовые пятна.

— А, — отмахнулась хозяйка, — Слушайте самое интересное. Наутро квартирантка в милицию ушла. Потом ваш работник приходил… Вечером заявляется она. Напевает что-то, видно, опять пятерка. И ко мне: «Ничего у вас, хозяюшка, не выйдет. Защита у меня теперь надежная.

Следователь! Он так и сказал: «Никто не имеет права выбрасывать вещи на улицу». Вот придет да штрафанет будете знать. Между прочим, обещал. А еще проконсультировал, что выселяет только суд. Вот так, дорогая Ираида Ивановна». Первый раз меня так назвала. А то все бабушкой. Меня-то! Вот бы я вас расчехвостила, — хозяйка грубовато рассмеялась, — Думаю, пусть приходит, я этого защитника назад пятками поверну… Вижу, пришел, не соврала квартирантка.

Такого предательства от Задонской я не ожидал. Собственно, а почему предательство? Каждый волен защищаться так, как считает нужным. Да, по какое она имела право прикрываться мной? Это уже запрещенный прием.

Старинные часы в углу начали бить, показывая одиннадцать часов. Напомнили, что я засиделся:

— Ираида Ивановна, — сказал я, — Вот прочтите. Если согласны, поставьте подпись внизу.

Пока хозяйка раскрывала очки, я осмотрелся В комнате идеальная чистота. Домашние половики. Сервант.

Большой цветок на самом свету. Над комодом портрет двух улыбающихся девушек с такими же энергичными как у хозяйки, лицами.

— А Задонская защитников себе найдет, будьте уверены. К любому в душу залезет, — говорила Ираида Ивановна, когда мы шли к калитке. Остановились за воротами.

Невдалеке четко белели новые, каменные дома.

— Скоро и ваш теремок снесут, — сказал я. — Не жалко?

— Что жалеть-то? — улыбнулась женщина, но в глазам ее появилась грусть, — Вся жизнь в этом переулке, — тихо проговорила она. — Детей вырастила. Мужа похоронила.

Сын в прошлом году на Север укатил. Зовет к себе. Дочки разлетелись кто куда. Одна — в Венгрии с мужем. Другая-на Украине. Время такое. Что жалеть-то? Новую квартиру дадут.

— А с Задонской, — вдруг вспомнила Ираида Ивановна. — вчера был последний разговор. Смотрю, другая стала.

Поглядывает ласково. К чему бы? Оказалось, старая песня на новый лад. Теперь просит продать комнату. Вон куда метила. Благоустроиться хочет, цепкая, не по годам. Новую квартиру хотела отхватить, ведь сносить будут, потому из общежития ушла. Пробивная. Я, знаете, на такие сделки не способна. Так и сказала. Живи, говорю, до конца экзаменов, а о своих думках забудь. И — на все четыре стороны! — Хозяйка взялась за щеколду.

— Постойте, — остановил я ее, вспомнив, что не выяснил одно обстоятельство, связанное с анонимкой. — Задонская с кем-нибудь дружит из военнослужащих?

— Не знаю. По-моему, нет. А вот у Камилы есть в армии паренек. Да что-то замолчал. Месяца два нет писем.

На обратном пути возле одного из высоких домов дорогу мне преградила машина с домашним скарбом. Плыли к подъезду зеркала, комоды… Из окон и с балконов выглядывали улыбающиеся лица новоселов.

«Пробивная», — сказала Ираида Ивановна. Это как?

Расталкивая других локтями? Правдами-неправдами?

На что надеялась, обращаясь ко мне с просьбой? Что сразу наброшусь на хозяйку? И декан тоже: «Поговорите построже». Но что же делать? Я попробовал сформулировать ответ Задонской: «Извините, но вынуждены поставить вас в известность: людям, которые потеряли наше уважение, мы не помогаем…» Вот был бы номер! Но скажи я такое Задонской, уверен, не сконфузится. Дверью хлопнет, Да с жалобой к вышестоящим: грабителя, мол, оставляют на свободе.

Когда я ехал в автобусе, мне вдруг припомнились категорические заверения кассирши. Может, и в самом деле она права, и деньги выданы Задонской?

НЕОЖИДАННЫЙ ВИЗИТ

«Характеристика на студентку первого курса Гуревич Камилу Иосифовну. Камила Гуревич при поступлении в музыкальное училище обнаружила неплохие знания по общеобразовательным предметам и хорошие музыкальные данные. Была определена вольнослушателем, так как по конкурсу не прошла.

В дальнейшем проявила себя только с положительной стороны. Отличалась упорством, прилежанием, любовью к музыке. После зимней экзаменационной сессии зачислена студенткой по классу фортепьяно.

В коллективе пользуется уважением. Комсомолка. Является успевающей. С обязанностями агитатора во время выборной кампании справлялась.

По характеру замкнута.

Классный руководитель Бельская».

Характеристика — еще одна страничка в деле.

— К вам гражданочка, — предупредил по телефону постовой. — Пропустить?

— Пропустите.

Дверь распахнулась широко и резко. На пороге стояла Камила Гуревич, взволнованная, бледная, с каким-то лихорадочным, болезненным блеском в глазах.

— Это сделала я, — выпалила она. — Вот! — улыбнулась принужденно, прикусила губу. Ей не хватало дыхания.

«Явка с повинной», — подумал я.

Ей стоило больших усилий сдвинуться с места, точно весь запал ушел на признание.

Отняла плечо от дверного косяка, подошла к столу тяжелой походкой. Выложила новые пятирублевки.

— Вот, — повторила она.

И села, опустив голову. В том же костюмчике и той же белой блузке.

— Те самые? — спросил я, перебирая негнущиеся купюры. Шесть штук.

Отрицательно покачала головой.

«Те истратила. Самая обыкновенная мошенница…»

Я был раздосадован. После разговора с Ираидой Ивановной я еще надеялся, что подозрение не оправдается. «Еще свое отдаст, будьте уверены…» Вот тебе и отдала!

За ярлычком «мошенница» открывалось что-то жалкое, достойное презрения.

И словно прочитав мои мысли, девушка закрыла лицо ладонями. Приткнулась к столешнице. Я увидел, как мелко вздрагивают ее плечи, и потянулся за графином с водой.

— Успокойтесь. Ну, что же вы… Так честнее. Это смягчающее обстоятельство. Выпейте…

— Нет, я знаю. Ничто меня не спасет, — расслышал я сквозь всхлипывания. — Не успокаивайте меня. Для меня все пропало. Все!.. Теперь меня выгонят из училища. Она…

Она…

Девушка разрыдалась.

— Почему вы не сказали об этом сразу? На первом допросе? — спросил я, когда в кабинете стало тихо.

— Разве что-нибудь изменится?.. И сейчас я вас прошу ничего ему не сообщать. Очень. Я расскажу…

А было так. Кассирша тогда болтала о чем-то через стол со своей соседкой. Смеялись. Она сверила реквизиты извещения, заполненные рукой Гуревич, с паспортом Задонской. И выдала деньги.

— Давайте так, — предложил я. — Лучше напишите сами. Собственноручно. Садитесь на мое кресло. Вот ручка.

Сейчас бумагу… Так. Только поподробнее. А вверху: «Заявление», показал я и подумал: «Оформим как явку с повинной. Интересно, на что потрачены деньги?»

— Да. Укажите дальнейшую судьбу денег, — добавив я. — И почему вы их взяли? Вы понимаете? Что вас толкнуло на это? Только чистосердечно и поподробнее. Ну, не буду мешать.

Я включил лампу и отошел к окну.

Свет на улице мерк постепенно, как в кинозале перед началом сеанса. «Ханзада просмотрел, наверное, уже половину картины, — прикинул я. — Не знал, а то бы остался…»

«Или-или, — говорил Ханзада. И вот одна из версий нашла подтверждение. В общем-то, он молодец, этот мой новый помощник. И следователь из него, дай бог, получится со временем неплохой…»

«Почему эта, казалось бы, неплохая девушка споткнулась? Нехватка денег? Но разве так поступает каждый, у кого материальные трудности?»

Через полчаса Камила Гуревич дописывала шестой лист. Писала быстро, как будто опасаясь, что времени осталось мало-мало и она ничего не успеет.

«А Задонская тоже мошенница, — вдруг пришло мне на ум. — Обманным путем хотела заполучить благоустроенную квартиру. А это откуда?..»

— Я написала и о письме, — сказала девушка. — Письмо в тот день получила я. Вот оно, прочтите.

На страницах заявления мелькали знакомые слова: «извещение», «письмо», «Задонская», «обида»…

И вдруг я увидел слово, которое все это дело поворачивало на сто восемьдесят градусов. Точнее, ставило с головы на ноги. Слово-неожиданность! Слово-выстрел!

Прокурор, рассматривая материалы на арест, не даст санкции на лишение свободы заочно, без предварительной беседы с обвиняемым. Такая беседа должна предостеречь от возможных ошибок. Как бы ни нагромождались обвинения одно на другое, в каких бы смертных грехах человек ни подозревался, может быть такой случай, когда живой разговор с подследственным, его объяснения дадут абсолютно иной поворот делу.

До прокурора дело не дошло. Но на нашу с Ханзадой долю выпал именно такой редкостный случаи.

Одно только слово!

Она ушла, тихо притворив дверь. Такая же неулыбчивая, серьезная.

Листкам, исписанным девушкой, суждено было быть предпоследними. Последнее слово оставим Задонской.

Я подравнял листки заявления, соединил их скрепкой. Прошелся по кабинету туда-сюда: громыхнула железная дверца шкафа, скрипнули оконные задвижки.

М-ла, вот так история…

РЕДКИЙ СЛУЧАЙ

— «…Вы служите, мы вас подождем, — ребята часто ставят эту пластинку. Здесь, в армии, песенка звучит по-новому и не надоедает…» — Ханзада читал громко, четко, с видимым наслаждением. Письмо, которое оставила Камила, я подсунул Ханзаде, как только принесли заключение почерковедческой экспертизы.

— «…Песенка настраивает на грустную волну, — читал Ланзада. Воспоминания… Вот выхожу из автобуса Между большими домами виден ваш с бабушкой низенький дом.

А ты в окне. Улыбаешься. Машешь рукой. Я бегу мимо палисадника, нагибаюсь под ветвями. Мимо стены дома. Скорее. За углом снова вижу тебя…»

Судьба дела решена. Специалисты не подвели: заключение подготовлено вовремя. Все правильно: на извещении почерк Гуревич.

Я сдерживаюсь, чтобы не улыбнуться. Я готовлю Ханзаде сюрприз: заключение экспертизы по всем материалам он пока не видел.

Часы показывают половину десятого. До прихода Задонской — полчаса. И я знаю, почему Ханзада пришел в отлично отутюженном черном костюме, в белой рубашке с галстуком. Я знаю, что будет через полчаса, и мне становится жаль Ханзаду.

— Читай, читай, — тороплю я. — Подходишь к главному.

«…Рядовой Мошкин опять балагурит. Ребята смеются, а мне не весело, как и все это время, — терпеливо читал Ханзада. — Ты знаешь мой дурацкий характер, Камила…»

Ханзада вскинулся:

— Гуревич?

— Читай, читай.

— «…Знаешь мой… характер, Камила. Знаешь, что может меня на какой-то момент вышибить из седла. И я не стремлюсь подняться сразу. Не стремлюсь выяснить, чего-то добиваться сразу же. Но проходит время и появляется желание «помахать кулаками». Я не писал тебе и теперь казню себя за это. Какое имел право забыть все. Все! Поверить той жалкой писульке…»

— Стоп! — оборвал я чтение. — Теперь слушай меня.

«Рукописный текст записки, — прочел я первый пункт заключения экспертизы, — выполненный черными чернилами, начинающийся словами: «Дорогой солдатик» и оканчивающийся: «Доброжелательница», исполнен левой рукой Задонской».

Веки Ханзады дрогнули. Он приподнялся со стула, подавшись всем телом ко мне.

— Задонской, — повторил я. — Анонимка пришла обратно вместе с письмом.

— Задонской? Вы шутите? — ошеломленно пробормотал Ханзада. — Дайте взглянуть.

— Сюрприз второй, — сказал я, тихонько отодвигая его руку. — Вчера после твоего ухода Гуревич явилась с повинной. Деньги Задонской получила она. Но мы не будем…

— В корне не согласен! — Ханзада вскочил. Заволновался. Без видимой причины начал переставлять на столе чернильницу, стакан с карандашами. Какой же сюрприз?

Я доложил: «Или-или». Разве неожиданно? Одно подтвердилось. Теперь все ясно. — Ханзада говорил быстро, не глядя на меня.

Я хмыкнул:

— Что молодому оппоненту ясно?

— Объявим Гуревич статью. В чем обвиняется. Так! — Ханзада пригнул палец. Он по-прежнему на меня не смотрел. — Разъясним процессуальные права. — Пригнул второй палец. Задумался на секунду и зачастил: — Изберем меру пресечения, скажем, подписку о невыезде. Арестовывать не будем. Три! Представление в училище: «Куда, мол, смотрели? Четыре! Ознакомление обвиняемого с делом. Обвинительное…

— Сюрприз второй, — и остановил скороговорку Ханзады. — Ты не дал мне договорить. Мы не будем вменять Гуревич статью. Дело подлежит прекращению. И представления не будет. Теперь все ясно.

— Вы это серьезно? Н-не понимаю. Поблажка? — опять зачастил он. — Из-за Задонской?

— Ты полагаешь, что это тот случаи, когда, допустим, жертвой хулигана оказался злостный неплательщик алиментов? И неплательщика не очень-то хочется защищать?

Ханзада передернул плечами.

— Но даже и тогда хулиган получит по заслугам. Это другой случай, Ханзада.

Часы показывали без пятнадцати десять.

— Деньги она сожгла, — сказал я. — Получила и сожгла.

И я подробно рассказал о вчерашнем разговоре с Камилои Гуревич.

— Своей соседке я никогда не могла ответить так, как надо. Никогда… говорила она. — А у нас с Володей характеры одинаковые. Даже на удивление. Я никогда почему-то не могу дать отпор сразу. Почему-то слова приходят потом, когда уже поздно. Отчего не сразу? Просто паралич какой-то от обиды. — Она медленно провела рукой по щеке, голос звучал глуше. — Мы часто переписывались. Каждую неделю приходило по нескольку писем. Но вдруг замолчал.

Думала, думала… Хотела командиру части написать, — девушка потупила взгляд. — Сердилась… — Она смутилась еще больше. Вы даже не представляете, что для меня Володя… И примолкла.

Я не торопил ее. Молчание длилось несколько секунд.

— Только он и бабушка… — Камила наконец подняла голову. — Как она смела распускать клевету! Боже мой! Какая подлость! Ведь я слышала об этом обществе «Эксплуатируем карманы юношей». Очередная ее шутка. Помню, еще зимой она веселила этим подружек… А вначале Задонская мне понравилась, припомнила Камила. — С ней не соскучишься. Друзей у нее много. Думала, подружимся. По потом… начался какой-то кошмар. Эти замечания, ухмылочки. Ноты потерялись… Мухи… Может, не поверите, но плохого я ей ничего не сделала. Даже не отвечала на ее шуточки. Как-то не могла… Конечно, расстраивалась. Старалась дома бывать реже. И вдруг поняла, что ненавижу ее самым настоящим образом. Что надо немедленно бросить квартиру… Как она ходит! Как говорит!.. Ее самодовольство.

Смех. Желание командовать всеми. Ненавижу буквально все. Все! А тут письмо Володино. Знаете… Разрываю конверт, и… эта гадкая записка. Ну, такое во мне поднялось!

Отомстить! Только это! Думаю: ты такая, и я тебе так же.

Получай! И больше ни о чем другом… не хотела думать, — сквозь смуглоту ее щек явственно проступил румянец. — Посидишь без денег, узнаешь, как мне достается. Понимаю, все это несерьезно. Не по-взрослому. Надо было не так. Но нормальные мысли пришли позднее. Все рассказала Ираиде Ивановне, а она послала к вам…

Я где-то читал, в арсенале заплечных дел мастеров имеется изуверская пытка — капать водой с высоты на затылок.

Методически и длительно повторяемый удар капли в одно и тоже место непереносим. Жертва сходит с ума.

Примерно так, наверное, нагнетались в Гуревич неприязнь к Задонской и чувство сопротивления. Обида за обидой. Кап! Кап! Человек впечатлительный и скрытный, девушка замыкалась в себе. Молча переживала каждый удар.

А они становились все ощутимее, больней. Внутреннее напряжение до поры не получало разрядки. И вот произошел нервный срыв.

К концу моего рассказа Ханзада опять был самим собой.

Только раз по его лицу пробежала горькая, жесткая усмешка.

— Пепел! Где пепел? — Ханзада пошел в угол комнаты. — В сейфе?

— Твой трофей у меня, — я выдвинул ящик стола. — Смотри. На горстке пепла лежал тот же недогоревший бумажный уголок величиной чуть больше спичечной головки.

— Теперь сравни с другим. — Я достал из ящика второй, точно такой же уголок, блестящий и желтоватый с одной стороны. — Видишь, сходны. Но второй получен экспериментально. Очень просто. Отрезать от пятерки уголок, от белой ее полоски, и поджечь. Этот пепел — деньги, Ханзада. Точнее, остатки денег…

Забегая вперед, замечу, что впоследствии это было полностью подтверждено выводами экспертизы.

— А мы с тобой и не догадались. Выходит, плохие мы пинкертоны!

— А вдруг она часть сожгла, а другую присвоила? — с вызовом спросил Ханзада и я увидел, как он украдкой взглянул на часы. До прихода Задонской оставалось всего три минуты.

— Какой ты рационалист, однако.

— А умышленное уничтожение имущества? — примерил Ханзада другую статью.

— Статья-то подходит, — сказал я, — но посуди сам: явка с повинной, ущерб возмещен. Нужно ли привлекать Гуревич?

— Пожалуй… — Ханзада пришел в движение, будто ожившая фотография. Он опять не смотрел на меня и бубнил, частил без остановки. — Видите! Значит осмотр нужен!

Кто оказался прав? Ага! А если бы я не нашел? Если бы осмотра не было?.. — Он тогда не понял моей иронии. Разумеется, осмотр был необходим. Но оправдываться поздно.

— Если бы да кабы… Результат один. Презумпция невиновности. Знаешь?

— Еще бы! — упавшим голосом сказал Ханзада. — Следователь обязан исходить из предположения, что лицо не виновно.

— Пятерка, — похвалил я, — Завтра на планерке доложишь это дело. Любопытный оборот все-таки!

Но Ханзада почему-то сник и слушал с прохладцей. Он опять сидел в любимой позе, крутил двумя пальцами прядку волос. В сквере, куда поглядывал Ханзада, бегала детвора. Пенсионеры отдыхали на лавочках.

— Мне бы о другом, — запоздало отозвался Ханзада. — О раскрытии бы. Про настоящего преступника. А это какое-то исключение из правила. Вы уж сами… — он уныло подергал себя за лацкан пиджака.

— Чудак-человек! — изумился я, — Будет другое! Будут раскрытия. Но пойми… А, впрочем, — махнул я рукой, — сам разберешься.

Итак, Гуревич кара в виде лишения свободы на срок до трех лет не грозит… По ведь она выступила под фамилией Задонской — налицо обман. Она завладела чужим денежным переводом. Как будто все ясно. Отнеслась без должного почтения к одной из статей Уголовного кодекса.

«Преследуя цель незаконного обогащения…» Пли: «Из стремления извлечь материальную выгоду…» Но, выходит, не преследовала. Не стремилась! Не было корыстолюбия. А было душевное волнение, сгусток обид в сердце, желание отомстить…

Уникальный в своем роде случай. «Сожгла» — это то самое слово, которое вмиг осветило всю историю иным светом.

Нет умысла на присвоение!

Ханзада вторично перечитывал заключение экспертизы.

Вертел в руках анонимку.

«Поведение Задонской заслуживает самого широкого обсуждения в институте», — укажем мы в представлении.

«В результате халатного отношения кассира почтового отделения к своим обязанностям стало возможным…» — укажем в другом официальном послании.

Время отсчитывало последнюю минуту до прихода Задонской. В том, что она явится, я не сомневался. Я встал, чтобы забрать у Ханзады бумаги. Потом достал папку с обвинительными заключениями. Полистал. После каждого проведенного дела один экземпляр я оставляю себе на память.

Когда-нибудь я узнаю, как сложилась дальше жизнь моих подследственных. Есть такая задумка…

— Ничего, Ханзада, где наша не пропадала?!

Он ответил какой-то скользящей, скороспелой, стеснительной улыбкой. А парень-то принарядился: черный костюм, нейлоновая рубашка, галстук. Жаль, конечно, его. Ну, ничего, бывает и хуже. Выдюжит.

В коридоре по паркету весело зацокали каблучки. Идет.

— А что мы ей скажем? — как будто без интереса спросил Ханзада, рассматривая ногти.

— Отдадим деньги, — ответил я. — Ты, помнится, говорил про точное попадание в носителя зла? Про разговор по душам?.. Ну вот. Похвалим за преднамеренную травлю.

Для такого разговора мы созрели вполне. Оба созрели.

Я увидел, как Ханзада выпрямился на стуле и побледнел.

С порога уже улыбалась Задонская. Приветливая, как всегда.

В. ХМЕЛЕВ.

К НОВОЙ ЖИЗНИ

Полковника Худайбергена Жантаевича Абельдинова мы знаем давно. Убедились: умеет он верить в людей. Где бы ни работал, постоянной оставалась искренняя заинтересованность в человеке, любовь к нему. Главное, к чему он стремятся, чему отдает все силы и энергию, — сделать люден лучше. Это его призвание.

В 1968 году Абельдинова назначили начальником колонии строгого режима. Трудностей встретилось немало, но он с честью преодолел их.

Одно из первых дел, за которое ему пришлось взяться — это жалобы на плохое питание. Не потому, что не хватало продуктов: они растаскивались ворами. Обстановка в колонии накалялась.

Абельдинов понимал, что, если не принять срочных мер, будут неприятности.

В хлеборезке он лично перевешал готовые пайки хлеба.

Жулика-хлебореза тут же отправил в штрафной изолятор.

Потом пересчитал количество ведер воды, залитой в котлы, лично проконтролировал закладку продуктов. Приготовили суп — завтрак всем пришелся по вкусу. Установленная для заключенных норма продуктов попала по назначению.

И этим было сказано все: в колонии появился заботливый человек.

Однако перемены, несмотря на старания Абельдинова , наступали медленно. Правда, землянки стали содержаться в чистоте, повышался процент выхода заключенных на работу. Но неработающих или отказчиков было еще много.

Они группировались в жарко натопленной землянке, пели, играли в карты и, конечно, ожидали, когда новый начальник придет к ним и начнет «понуждать работать». Но новый начальник не заходил. С одной стороны, хорошо — живи, как знаешь. С другой — настораживало. Воры, лишенные права распоряжаться кухней и не привыкшие к нормированным харчам, решили созвать «сходку» и на ней договориться, как действовать против новых порядков. Когда после отбоя собрались в бане, неожиданно вошел Абельдинов. Примостившись на перевернутом бачке, он не спеша полез в карманы шинели и стал выкладывать кубики индийского чая.

Осужденные ждали. Сложив аккуратно кубики, Абельдинов попросил принести ведро, электрическую плитку и для всех присутствующих — по кружке.

— Люблю чай, — проговорил он, — в особенности в такую стужу. Если я правильно понял, вы тоже собрались чайком побаловаться. Попьем вместе.

Когда чай был готов, он наполнил кружки и сказал:

— Скучно так. Не будем притворяться. Я знаю, зачем вы собрались. Но вы не сделаете того, что надумали: ведь вы — люди. Договоримся так: попьем чай, пойдем спать, а завтра — на работу.

В это морозное утро, кроме больных и хозобслуги, в зоне никого не осталось: все вышли па. работу.

Не прошло к недели, вновь жалобы. Причина — плохо пропеченный хлеб.

Уговаривать осужденных, ссылаясь на то, что здесь какое-то недоразумение, было бессмысленно.

— Пригласить повара и хлебореза, — распорядился Абельдинов, оказавшись в окружении разъяренной толпы.

— Опять митинг! — заорали со всех сторон. — Хватит.

Намитинговались! Прокурора!

— Вот что, — сказал Абельдинов появившемуся повару и хлеборезу, немедленно несите чашку супа и пайку хлеба.

Когда принесли еду, Абельдинов снял шапку и поудобней уселся на табуретку. Суп оказался наваристым, вкусным. Хлеб же смахивал на глину. Но он сосредоточенно ел, хотя почти давился непропеченным хлебом.

Неугомонная толпа приумолкла. А Худайберген Жантаевич старался казаться равнодушным. Главное сейчас было не сконфузиться, одолеть пайку хлеба. Опорожнив чашку с супом и проглотив последние крошки, он встал, надел шапку и совсем незлобиво сказал окружавшим его осужденным:

— Прохвосты, скажу вам. Хлеб не по вкусу пришелся!

А знаете ли вы, сколько людей во время войны за такой хлеб для женщин и детей в Ленинграде головы сложили?..

Осужденные молчали.

Уже за воротами колонии, когда колонна отмерила добрый километр, он остановил ее и сказал: «В одном вы правы: хлеб и впредь скверный. Виновные понесут строгое наказание. Но даю слово коммуниста: в обед вы получите хороший хлеб». И хотя развод задержался на три часа, с дневным заданием осужденные справились.

Кончился квартал. Производственное задание колония выполнила. Это была несомненная победа, но праздновать было еще рано. В колонии плохо обстояло дело с режимом, беспредметно велась политико-воспитательная работа.

А главное, по-прежнему в зоне верховодили воры.

Можно было, конечно, разобщить воровскую группировку, и потом всеми силами повести наступление, чтобы масса сведенных, пока еще неорганизованная и не собранная, сама, своими силами воздействовала на тех, кому она сегодня безропотно повинуется. Путь к обузданию воров и их прихвостней Абельдинов видел в создании актива. Без актива, без помощников из числа заключенных ему не справиться с возложенной на него задачей. Но как раз актива у него не было. Осужденные пока боялись даже этого слова.

Уловил Абельдинов еще одну немаловажную деталь.

Осужденные с недовернем относились к коллективу сотрудников. Они видели в воспитателях не добрых наставников, а лишь исполнителей приказов. И это, конечно, было ненормальным явлением.

Абельдинов со своими помощниками решил — пусть заключенные сами выдвинут кандидатуры в самодеятельные органы. Он понимал, что в числе их окажутся и люди, которые не только станут помогать администрации в работе, но даже будут вредить. Но надо же с чего-то начинать. Первое, чего он хотел добиться, чтобы слово «активист» не пугало осужденных, а уж потом неторопливо, но настойчиво проводить в жизнь задачи, которые возлагаются на самодеятельные организации.

К выборам совета актива готовились долго и тщательно. На видных местах повесили объявления о дате и месте общего собрания осужденных, в день выборов пригласили представителей общественности из соседнего предприятия.

Накануне состоялось собрание офицеров колонии. Решение по предложению Абельдинова приняли одно: па собрание явиться в парадней форме, при орденах и медалях.

И сот ровно в десять утра офицеры организованно явились в клуб, за кулисами сцены сняли шинели и сели за стол. Последним занял место в президиуме Абельдинов, кавалер пятнадцати орденов и медалей. Зал на миг замер а потом поднялся, приветствуя воспитателей-фронтовиков.

— Собрание, — вспоминает Абельдинов, — прошло на редкость дружно и организованно. Выступило человек тридцать. Ни до, ни после подобного собрания не помню. Этим крайнем мы встряхнули людей, и в колонии началась новая жизнь.

С той поры об Абельдинове пошла молва как о способном воспитателе и умелом организаторе.

Конечно, и потом ему нередко приходилось начинать сначала, снова сталкиваться с трудностями, преодолевать их и это закономерно. Жизнь сложна, и трижды сложнее она у тех, кто находится на переднем крае борьбы за человека.

Худайберген Жаитаевич — на редкость скромен. Но мы знаем: многим, очень многим людям он помог стать на истинный путь. Красноречивее всего об этом говорят письма, которые ежедневно получает Абельдинов из разных концов страны: из городов и сел, с фабрик, новостроек.

«Дорогой товарищ полковник! Только теперь, когда я на свободе, когда наконец устроился в жизни, понял, как много вы для меня сделали», — это из письма бывшего осужденного Виктора Т. «Приезжайте, товарищ, полковник, ко мне в отпуск. Встречу вас, как родного отца», — пишет в прошлом злостный нарушитель режима Сергеи И.

Подобных писем много. А когда бывшие воспитанники Абельдинова узнали, что к полувековому юбилею Октября он за свои нелегкий труд был отмечен высшей правительственной наградой — орденом Ленина, поток писем и телеграмм неизмеримо возрос.

Мы идем по городу, выросшему в пустыне. Ровными рядами стоят красивые многоэтажные здания, по асфальтированным улицам бегут машины. Торопятся пешеходы.

И никто не подозревает, что шагающий им навстречу человек в серой шинели забил здесь первый колышек жилого дома, и во многом благодаря ему для многих людей здесь началась настоящая жизнь.

П. ВИТВИЦКИЙ

Content

БЕССОННЫЙ ПАТРУЛЬ. СБОРНИК
Под общ. ред. Ш. Кабылбаева

ЛЮДИ ВЫСОКОГО ДОЛГА

ЧАСТЬ 1 В ТЕ ДНИ И ВСЕГДА КОММУНИСТЫ

«ХОЧУ, ЧТОБЫ КАЖДЫЙ СТАЛ ЧЕЛОВЕКОМ…»

«Я НЕ ОШИБСЯ В ВЫБОРЕ…»

МИРОВЫЕ РЕКОРДЫ ПОЛКОВНИКА ВЕЛИЧКОВСКОГО

ПЫЛАЮЩИЕ БАРХАНЫ

ТРЕВОЖНЫЕ ВЕСТИ (Из дневника оперработника Л. Сманлова)

В ЛОГОВЕ

МОЯ МИЛИЦИЯ

СОСЛУЖИВЦЫ

БУДНИ

ПЕТРОПАВЛОВСКИЙ ОПЕРАТИВНЫЙ

СТАНОВЛЕНИЕ

РЕПОРТАЖ ИЗ ШКОЛЫ МИЛИЦИИ

ЧАСТЬ 2 БЕССОННЫЙ ПАТРУЛЬ

ФРОНТОВИКИ

ЧАСОВЫЕ ДОРОГ

ХРОНИКА ОДНОГО ДНЯ

СКОЛЬКО СТОЯТ ТКАНИ

ГОЛОЛЕД

СТАРАЯ ФОТОГРАФИЯ

ПОБЕГ

СЛУЖБА ДНЕМ И НОЧЬЮ…

В ПУРГУ

ЧАСТЬ 3 ПОЕДИНОК

ПОСЛЕДНЯЯ СТРАНИЦА

КОГДА ПРИХОДИТ МАСТЕРСТВО

ЗОЛОТОЕ КОЛЬЦО

ВСТРЕЧА

ГРАНАТА

У ГРАНИЦЫ

ЧАСТЬ 4 ЛИЧНО ОТВЕТСТВЕН

«И У МЕНЯ БЫЛ ПАПА…»

«ДОБРЫЕ ЛЮДИ»

ПАДЕНИЕ

«МЕЛКОЕ ДЕЛО»

ПОТЕРПЕВШАЯ

СПРОСИТЕ ПОЧТАЛЬОНШУ

ТРОФЕИ

КОСВЕННАЯ УЛИКА

РАЗГОВОР В ПЕРЕУЛКЕ

НЕОЖИДАННЫЙ ВИЗИТ

РЕДКИЙ СЛУЧАЙ

К НОВОЙ ЖИЗНИ