Леонид Михайлович Васильев

Седьмого не стрелять

© Л.М. Васильев. 2015

Терентий

1

Сразу за глинистой просёлочной дорогой начинается заброшенное поле, поросшее бурьяном, крапивой и разными кустами пород никуда не пригодных.

У одинокого дома пропавшей деревеньки, прижавшись спиной к изгороди палисадника, на скамеечке сидит пожилой человек с такой же старой у ног собакой.

Терентий Петрович помутневшими, как мокрый жемчуг глазами, посмотрел на своего Дружка, ласково погладил его по голове. А Дружок, подняв седую в шрамах морду, благодарно лизнул хозяину руку и зевнул, показав пожелтевшие с годами, источённые клыки.

Старик одет по-осеннему тепло, с годами он стал ко всему чувственным, слезливым от прожитых лет и потерь. Его жена умерла при родах, а будучи однолюбом, с тех пор Терентий Петрович больше не бракосочетался. Взор старика устремлён в сторону густой рощи посреди поля, где плакучие ветки вековых берёз на ветру скрипят над могильными крестами старого кладбища.

В последнее время Петрович с какой-то особой любовью стал поглядывать и прислушиваться ко всему, что окружает его: к шуму деревьев, пению птиц, течению речки за деревней, которая уже потеряла былую резвость, к печальной красоте осени. Иногда, подставляя солнцу и ветру лицо, он забывает о своей старости, оживает, словно по жилам его растекаются живительные весенние соки. Со щемящей тоской он теперь ценит жизнь и любит окружающий мир, который в молодости оставлял его равнодушным.

«Как было бы мудро и прекрасно, – с волнением думал Терентий Петрович, – если бы все люди на земле, узнав о моей любви к природе, вместе со мной постигли бы красоту земли и сладостный вкус жизни».

В такие минуты Петровичу кажется, что вся природа ему говорит о чём-то сокровенном, неведомом, о чём он раньше и не догадывался. Будто теперь окружающий мир стал для него значительным, полным глубокого смысла. Что-то в душе творится, словно мелодия старой виолончели поёт, рассказывает о жизни: тихо грустит и стонет, а то вдруг, громким форте, зальётся радостным смехом…

Не отводя глаз от старой рощи, Терентий Петрович, обхватив свою седую голову, восклицает: «Боже, как время-то бежит! Кажется, совсем недавно мальчишкой был, а уж сам превращаюсь в старика. Родители-то и родственники давным-давно на погосте».

2

Как-то среди старых немногочисленных фотографий Терентию Петровичу попалось послевоенное семейное фото, где на снимке отец Петр Иванович, мать Василиса и подросток Терентий.

Снимок сделан заезжим мастером. Раньше в деревне фотокамера для многих была в диковинку. Вглядываясь в родные лица, Терентий Петрович прослезился. Память воскресила рассказы отца и матери.

До войны отец работал механизатором, пахал и засеивал колхозные поля. Любил охоту и рыбалку, слыл хорошим стрелком. Поэтому на фронт его призвали в качестве снайпера, хотя кадры танкистов были не менее важны.

Во многих случаях смертельной борьбы с врагами охотничий опыт и навыки помогали нашим разведчикам, снайперам, партизанам и десантникам бить фашистов и побеждать. Охотники легче других переносили все тяготы и невзгоды походной жизни, спокойнее и увереннее ориентировались на местности, а главное – были находчивее в минуты опасности.

После войны Пётр Иванович вновь управлял трактором. Бывало, на деревенских гуляниях подвыпившие мужики приставали с вопросом:

– Иваныч, ты бы рассказал – скольким фашистам в черепах дырок насверлил?

Не хотелось Петру ворошить былое, страшное и он уклончиво отвечал:

– Дак, фашист он хуже змеи ядовитой, она хоть уползает, а этот – прёт и прёт! Бей его гада – не жалей!

С войны Пётр Иванович привёз трофейное ружьё – системы Зауэр и в свободное время, в сезон охоты, бродил по знакомым местам.

За то время – пока местные охотники воевали, по всей округе развелось невиданное количество волков. Зимой в опустевшем лесу становилось холодно, и волки бродили повсюду. Хищники подходили к деревне и начинали «собачничать». Невдалеке заводил старый волк тягучую песню. Из деревни отвечали ему псы. Иная шалая дворняжка храбро выскакивала с заливистым лаем за околицу, и волки, вынырнув из темноты, отрезали ей дорогу назад. Испуганный визг собаки, короткая свалка – и звери уже уносили из деревни добычу. Покончив со смельчаками, серые разбойники хватали собак со двора, а цепных утаскивали с цепью. Разобрав гнилые крыши, резали домашний скот в хлеве. По ночам заглядывали в окна крайних домов.

После войны на волков объявили всеобщую охоту. За каждого серого разбойника стали давать награду и деньгами, и мясом колхозных животных. Охотники, имеющие ружья, занялись делом. Промышляли волков красными флажками, ловили капканами, стреляли на привадах.

В зимнее голодное время кладбищенскую рощу с давних пор посещают стаи лесных петухов и куриц. Тетерева с жадностью склёвывают с веток мороженые почки, набивая ими полный зоб так, что сторонний мусор и шелуха сыплются на могилы.

– Кладбище хорошее кормное место для лесной птицы – святое место, – говорил охотникам Пётр Иванович. – Нельзя эту птицу убивать, может, в них души наших предков!

Знакомые охотники, знавшие о контузии Петра, меж собой рассуждали:

– От контузии в голову Петру и не такое взбредёт. По его мнению, получается, что лесные петухи и курицы питаются через древесную связь мертвечиной из могил. Факт, действительно, корни вековых берёз уходят за питанием глубоко. Неужели они проникают до могил?.. Недаром сборщики лесных даров ягоды и грибы на кладбищах не собирают. Так рассуждая, мужики неоднозначно качают головами…

Однажды Терентий спросил отца:

– Папа, скажи, а почему меня назвали странным именем – Терентий?

– Почему странным? – удивился отец. В нашей деревне такое имя не первое. С таким именем есть почтенные старики. Вполне приличное имя, я полагаю, оно придумано ещё в древности от названия птицы – тетерев. Этот лесной петух силён и красив. На его голове брови густые и красные, перья чёрные с синевой, а хвост – просто чудо, раздвоенный, как усы у гусара!

Сын Терентий, представив себя военным гусаром, заливисто засмеялся:

– Так значит я – это Терентий – гусар?..

– Так точно! – хохотали родители Пётр и Василиса.

Как-то к отцу заглянул взволнованный сосед Макар, возбуждённо рассказывал:

– Ну и дела, Пётр Иванович?!..

– А что случилось, Макар?

– Собрался я в лес за дровами, накидал полные дровни чурбаков. Сам на дровах сижу, а собачонка за санями бежит.

Еду, лошадь погоняю, на морозе полозья скрипят, далеко слышно. Откуда ни возьмись возле саней оказались два волка, схватили собаку и разорвали на глазах. Лошадь в страхе бежит, вся в мыле. Слава Богу – хоть с приключением, но до дому добрались.

– Повезло тебе Макар, если бы не жертва собакой, звери занялись бы лошадью. С возом-то далеко не убежишь. А пошто ты в лес без ружья поехал?..

– Дак, дело-то было белым днём и дрова недалече, тут не до охоты было. Как-то в голову не пришло, что волки днём нападут!

Пока Макар горевал по собаке, у Петра возник план охоты. Он похлопал соседа по плечу и сказал:

– Накорми, Макар, свою лошадку досыта, поедем бить волков.

3

Сытая лошадка без понукания, похрапывая, с охотниками в санях и волочившимся на длинной верёвке мешком со свиным навозом, бодро бежит по дороге, минуя поле, в сторону леса. Мешок оставляет пахучий след для приманки зверей. Охотники одеты в овчинные полушубки. В санях полно душистого сена, мужикам вполне комфортно и тепло.

Для настоящей приманки желательно бы взять с собой маленького поросёнка, прищемив ему ухо, тот громко визжит, волки на этот аппетитный крик сразу же прибегут на ужин. Но поросят нужного размера в хозяйствах не нашлось. Конечно, в хлеве был годовалый боров, но куда-то ехать в санях он не пожелал. Насильно вытащить этого упрямого кабана, у мужиков не хватило силёнок. Да и неизвестно ещё как бы повёл себя в дороге этот упрямый поросёнок. И было бы нежелательно, что при непредсказуемых обстоятельствах весь этот «шпик» достанется на съедение волкам.

На ходу в санях, выпив по стакану самогона, мужики по очереди принялись изображать поросячий визг. В этом деле музыкальной подготовки не требуется, здесь вокал не нужен – визжат и хрюкают всегда без нот. И, когда Макар начинал изображать невинно обиженного поросёнка, Пётр Иванович зажимал уши, уж больно правдоподобно получалось:

– Ну и глотка у тебя, сосед – будто лужёная! – удивлялся Пётр.

– Ага, – соглашался Макар, – это мы могем.

Проезжая на почтительном расстоянии от кладбища, охотники залюбовались огромной стаей сидящих на берёзах тетеревов.

– Глаза радуются при виде этих птиц, – бормотал Петр.

– Да, много их развелось в нашем краю, – поддакнул Макар.

Вскоре дорога пошла лесом. Лошадка, похрапывая, легко тянет дровни с охотниками, а за ними мешок с навозом. Морозно скрипят деревянные полозья.

Снежная навись покрыла деревья. Пухлые шапки образовались на тёмных ёлках, а пни стали похожи на огромные грибы. Бывает навись тяжёлая, плотная, ломающая деревья, а бывает пушистая. Не долго держится такая навись. Чуть подует ветер – и нет уже у леса его лёгкого чарующего одеяния.

Над лесом показалась луна. Вокруг полной и бледной луны светится широкий круг, чуть зеленоватый у основания и беловато расплывающийся по краям. В чёрном лесу пролегли жутковатые тени.

– Похоже, сегодня полнолуние, – шепнул Павел.

– Да, уж, вон как она на небе вздыбилась шаром, – так же тихо ответил Макар и принялся визжать поросёнком.

После очередного повизгивания между ёлок неожиданно мелькнули тени: «Волки! – дрожащим голосом шепнул Макар. – Один, второй, третий, четвёртый.»

От волнения и холодного воздуха у Макара запершило в горле, он прикрыл рот шапкой, чтобы приглушить кашель. Серые разбойники, выбежав на дорогу, приняв мешок за свинину, оказались у саней. И тут дружно грянули четыре выстрела. Свинцовая картечь уложила трёх хищников, четвёртому повезло, метнулся за деревья. Так, за одну ночь, волчья стая потеряла часть своего бандитского контингента.

В детстве от отца Терентий слышал много рассказов о животных и птицах, об их жизни и повадках. Особенно мальчику нравилось слушать о перелётных: журавлях, гусях, о многочисленной братии уток. Но особенно о преданных родному краю – глухарях, тетеревах, рябчиках.

Больше всего мальчик любил тетеревов – своих тёзок. Ведь от слова тетерев на Руси образовалось мужское имя – Терентий. Крестьянин, увидевший большую в чёрном оперении птицу, с лирообразным хвостом, ласково и торжественно скажет: «Смотрите люди, вон на берёзе Терентий сидит».

4

Кто не знает тетерева, жителя лесов и полей, которого народ называет и тетерей, и, непонятно – косачём. Есть в лесу птицы и крупнее, например, – глухарь. Но глухарь это другое. Он не пользуется такой известностью, такой народностью. Эта птица густых хвойных лесов. Вероятно, многим и видеть его не случалось.

Поэтому Терентий Петрович чаще думает о тетеревах, которые из всех птиц, равных ему величиной, самая сильная и крепкая птица. Летает он очень проворно и неутомимо машет крыльями с такой быстротой, что производит резкий и сильный шум, особенно поднимаясь с земли.

Тетерева водятся везде: и в большом и малом, и в красном и чёрном лесу, в перелесках, редколесье.

В мае месяце после окончания весенних свадеб-токов, самки, исполняя свой женский долг, вьют гнёзда, надёжно спрятавшись под кроной упавшего дерева или под кучей срубленных лесниками веток при рубках ухода за лесными культурами, либо в густых зарослях травы.

Лесная курица-тетёрка высиживает до десяти яиц и сидит на них очень крепко, так, что не только звери и зверьки, но и бродячие собаки иногда ловят куриц на гнезде.

Три недели матка почти не слезает с гнезда и день, и ночь. Тетеревята вылупляются из яиц обычно к середине июня. Сначала все они без исключения бывают серовато-жёлтого пёстрого цвета, так что нельзя и различить среди цыплят петушков и курочек. Они, после вылупления, находясь возле матери, пробуют махать крылышками, перепархивают с места на место. Питаются сначала разными травяными семенами и мелкими насекомыми, потом разными ягодами: земляникой, костяникой. В траве ищут мелких насекомых, жучков, паучков, а со временем, повзрослев, в зимнее время, переходят на берёзовые почки и серёжки, на ольховые шишки.

На исходе августа на самцах начинают показываться местами тёмные перья, как будто букеты тёмно – коричневых цветов. Один птенец, назовём его Терентием, был от природы крупнее своих собратьев и сестёр, брови у него шире и краснее.

В начале зимы самцы становятся тёмно-кофейного цвета, чёрные косицы в хвосте отрастают, концы их загибаются: одна половина направо, другая налево.

Тетерева чернеют год от года и на третий год становятся совершенно чёрными, с отливом воронёной стали по всему телу и особенно на шее. Внутренняя сторона крыльев подбита мелкими белыми пёрышками, так же и косицы в хвосте. Курочки не изменяют своего повседневного цвета: только к зиме перья делаются жёстче и крупнее, а пестрины темнее и желтее.

У любого живого, будь то – человек, зверь или птица, от рождения до конца жизни, неразрывна с ним его судьба: у кого она счастливая, у кого несчастная.

Не миновало несчастье и семью молодого Терентия. Как-то ранним утром пошёл холодный дождь. Мать собрала птенцов под своё тело, прикрыв крыльями. Пережидая ненастье, семья дремала. Раздались осторожные шаги. Многодетная мать не догадывалась, что её выследила лиса. С открытой пастью она уже была в шаге от семьи. Защищая своё потомство, птица с криком бросилась на звериную пасть. Началась неравная драка. Хищнице удалось схватить тетёрку за крыло, а та отбивалась свободным крылом, царапалась когтями, но отбиться от звериных клыков не удалось. Цыплята разбежались: кто куда, а дождь, ко всему равнодушный, лил не переставая…

Терентий Петрович с палочкой и корзиной в руках, в поиске ранних грибов, шёл по лесу. Удалившись от поля в лес, он решил передохнуть, как вдруг увидел в ямке что-то пушистое; то был цыплёнок лесной птицы, лежавший без движений. Терентий взял птенца в руки, размышляя: «Живой он – или нет»? Однако, цыплёнок, почувствовав тепло рук, открыл мутные глаза.

«Живой! – обрадовался старик, – как ты попал сюда, где твоя мамка и сёстры?» – в волнении спрашивал Терентий Петрович. Зная, что ответа не последует, стал предполагать – похоже, найдёныш является представителем отряда куриных – будущий лесной петух Терентий. «Ну, пошли домой, Терентий, ты в яме-то наверняка изголодался» – засунув петушка за пазуху, старик, забыв о грибах, прямиком зашагал к деревне.

В избе Петрович поднёс петушка к усатой морде кота, приговаривая: «Давай знакомься, Барсик. Это твой новый друг – Терентий. Смотри не вздумай обидеть! – Понял»?.. Кот, лениво открыв глаза, брезгливо понюхал незнакомца и отвернулся. «Дак, понял, али – нет»? – повторил Петрович. Барсик с недовольным видом, удалился под лавку. «Ну, то-то же»! – вздохнул хозяин.

Терентий Петрович, добывая корм петуху, бродил по траве, выискивая червячков, кузнечиков и разных других букашек. Со временем опекуну удалось приучить птицу клевать кашу из злаковых культур, этот рацион в меню намного облегчил добычу еды.

Время шло. В палисаднике стала желтеть трава. В лесу падал красный лист. Утра стали туманны, всё яснее проявляет себя осень. Повзрослевший крылатый Терентий, сидя на подоконнике, с грустью поглядывает на густую рощу.

Старик догадывается: «Заскучал петух по родным местам, душа рвётся к сородичам. Ну, выпущу я тебя на волю, как она встретит тебя. Ты, поди, и летать-то разучился? – грустно думает Петрович. – Ладно, уж, айда – на свободу». Но, прежде чем отпустить птицу, Петрович окольцевал ногу Терентию красной капроновой нитью – на память.

5

С тех пор, как Терентий Петрович расстался с пернатым тёзкой, прошёл год. Народ говорит: «Старики – стареют, а молодые – молодеют».

Как всегда, осень разодела лиственные леса в праздничные цвета – последний наряд прощания с тёплым сытым летом и, в скором времени, встречей с предстоящей зимой и испытанием, долгие месяцы стоять берёзам, осинам, липам, – голыми на ветру и морозе. Только густые ели и сосны, черно-зелёной стеной сохраняют своим цветом верность лету.

В палисаднике грасногрудые пришельцы с севера бойко тормошат красные кисти рябин. До этого плоды старой рябины оккупировали дрозды, но с резким похолоданием, они поспешили в южные регионы, разминувшись со снегирями, где-то на воздушных путях.

Петрович с детским любопытством созерцает на пир и шумное движение северных гостей.

Как-то печник рассказывал о снегирях: «Из ягод рябины, если их настоять в посуде, получается хорошее красное вино. Снегири не спроста любят рябину, на Севере её нет – потому они, не жалея крыльев, сюда к нам летят, а красная грудь снегирей подтверждает зависимость к алкоголю – вот так я думаю».

Петрович, на подобные разговоры про Божьих птах, спорного ответа не давал: «И чего только люди не придумают – на чужой роток не накинешь платок», – усмехался он. Увидев тетеревов, восклицал – «вон, тетерева опять на кормёжку прилетели»!

Десятка четыре чёрных петухов и серых курочек, прилетевших на кормёжку, густо облепили вершины рощи. Радостная мысль согрела душу старика, ведь среди этих в чёрных фраках джентльменов, находится и его тёзка – Терентий.

Чем позднее становится осень, тем дольше тетерева сидят на кормовых деревьях, если не потревожит их сильный ветер. А в тихую погоду, насытившись, они сидят нахохлившись, как будто дремлют, до глубоких сумерек, и потом спускаются на землю на ночлег.

Иногда в зимние бураны спящих в снегу птиц заносит снегом. Среди зимы случаются оттепели, а потом приходят морозы и вся пернатая братия оказывается в снежной ловушке. В этих обстоятельствах птицы становятся лёгкой добычей волков и лис, которые отыскивают лакомую добычу чутьём.

Зима – трудная пора для осёдлой пернатой птицы. Дожившие до весны птицы преображаются, и каждое утро встречают утреннюю зарю, восход солнца, искусством вокала своих предков.

Начнёт сильно припекать солнышко, разогреется остывшая кровь в тетеревах, проснётся безотчётное стремление к совокуплению с самками, и самцы начинают токовать, то есть, сидя на деревьях, испускать звуки, похожие на воркование, бормотание и гусиное шипение: «Чуффы, чуффыш»! – слышное далеко в тишине утренней зари.

Косач сначала токует не подолгу тихо, вяло, как будто бормочет про себя, и то после сытного завтрака, набивши полный зоб почками. С прибавлением тепла он токует громче, дольше, азартнее и, наконец, доходит до исступления: шея его распухает, перья на ней поднимаются, как грива, брови краснеют. До восхода солнца они похватают немного корма (видно, и птице не до пищи, когда любовь на уме), слетаются на избранное заранее место. Таким местом бывает поляна в лесу или открытое поле. Места сбора птиц называют током или токовищем. Многие тока на постоянном месте бывают многие годы, если на этот праздник не придёт худой человек с ружьём и не убьёт главного хореографа – токовика, шум пернатой свадьбы слышен далеко.

Терентий Петрович встаёт рано, тепло одевшись, выходит за калитку, присядет на скамеечку и подолгу слушает звуки лесной музыки. Когда – то он преподавал в школе русский язык и литературу. О природе Петрович помнит много стихов, например, стихи поэта Анатолия Вагина, посвящённые весне:

Весной мне ночами не спится.

Гоню я бессонницу прочь.

Но стоит уснуть – и приснится

Опять же весенняя ночь:

То с яркой мерцающей Вегой

И бисерным Млечным Путём,

То с шорохом талого снега

Под тёплым коротким дождём.

Но только не в городе спящем

Под мягким огнём фонарей,

А где-то в нехоженой чаще,

В заветном краю глухарей.

Как будто на лапнике мелком

Лежу я у жаркой нодьи.

С сосны любопытная белка

Глядит на доспехи мои.

Зайчишка гнусаво бобочет,

Шуршит, задевая кусты.

Невидимый филин хохочет

За плотной стеной темноты.

С далёких полян долетает

Приглушенный говор ручья…

Природа зарю ожидает,

Зарю дожидаюсь и я.

Чтоб встретить чудесную птицу,

Поющую гимны весне.

Весной мне ночами не спится —

Я бодрствую даже во сне.

Терентий Петрович не охотник, не одобряет добычу птиц, но читая эти строки, ему становится хорошо, словно ангел приголубил, душу согрел: «Весной мне ночами не спится – я бодрствую даже во сне» – мысленно повторяет фразу Петрович. Но у поэта есть стихотворение, посвящённое специально тетеревам:

Отведав алой ранней клюквы,

Усевшись зобом на зарю,

Тетерева бормочут буквы

По боровому букварю.

«Бу-бу, бу-бу» – настала осень.

«Гу-гу, гу-гу» – придёт весна.

«Чуффыш, чуффыш» сквозь зелень сосен

Рябина красная видна.

Но видно ль им, беспечным птицам,

Как к ним лощинкой небольшой

Крадётся рыжая лисица,

Сливаясь с жёлтою травой?

А мне её прекрасно видно.

Вот жаль не в срок, не куний мех.

И, право, чуточку обидно,

Что выстрел дать придётся вверх.

К сожалению, на свадьбы пернатого «народа» приходят плохие, жадные до дичи люди. Таким не до любования живыми сценами природы, её весенним преображением, и продолжением рода будущего поколения всего живого и в лесу, и в поле.

Не ведал Петрович, что в лесу, на краю поля, притаился человек из города. Его дорогой джип от посторонних глаз спрятан в густом ельнике. Человек слышал о богатых токах в этих краях, приехал сюда тайно, чтобы не узнал охотничий инспектор. Охотник нашёл место свадебного сбора тетеревов, из срубленного елового лапника соорудил шалашик и, довольный, удалился от него до следующего утра. Для романтики развёл костерок, на углях приготовил шашлык. Ублажая утробу мясом, запивал дорогим коньяком.

В городе он хозяин трёх магазинов, ресторана, столовых. Подчинённые величают директора – Абрик Альбертович, а меж собой называют Абреком, уж очень щетина на его лице убедительно выдает его принадлежность к кавказской диаспоре…

Наконец со стороны Востока горизонт зарумянился утренней зарёй. Ещё не взошло солнце, а на поляну возле шалаша опустился чёрный, как головёшка, краснобровый тетерев, пригнув голову, переминается с ноги на ногу. Можно подумать, что-то близоруко ищет. Но нет, он вдруг распушил хвост, крылья развесил, как перед дракой, да как подпрыгнет вверх – с криком: «Чуффши, чуффышш»! Глаза его налились кровью, шея вздулась, голова трясётся в экстазе. Так токовик, не подозревая опасности, зовёт на ристалище своих соплеменников, на очередной день свадьбы.

Но из шалаша вылетел сноп огня, заряд свинцовой дроби смертельно ударил певца и танцора в бок, из его торжественной «одежды» полетели перья. Токовик лежит на холодной, покрытой инеем земле, в пожухлой почерневшей траве. Клюв и перебитые ноги окрашены горячей кровью.

Абрек добыл крупного петуха, довольный, он стряхнул с него срезанную дробью траву и положил красивый трофей в рюкзак. Браконьер, не желая встречи с инспектором, поспешил скрыться.

Для Терентия Петровича услышанный выстрел был неожиданным, поскольку территория токовища является частью заповедника. Нехорошее предчувствие сдавило сердце старика, ведь среди птиц живёт и его любимец – тёзка Терентий.

Опираясь на клюшку, Петрович побрёл в сторону выстрела; идёт, покачиваясь, вот уж спина взмокла, пар валит. Из под седых бровей старик смотрит по сторонам: тяжко ему.

Увидав лапник, Петрович вздохнул: «Вот, то место, где прятался охотник». От битой птицы он нашёл перья и, вдруг, – глазам не веря, увидел красную капроновую нить. Этой нитью старик когда-то окольцевал друга своего – пернатого тёзку Терентия.

У Петровича закружилась голова, стало тяжело дышать… он сел на холодную землю, обхватив голову руками, слёзы одиночества текут по дряблым щекам, а душа рассуждает: «Что происходит-то? – богатые, всем обеспеченные люди убивают братьев своих меньших, не задумываясь, что у них тоже есть своя, невинная, свободная душа, данная, как и всем Всевышним Создателем для жизни, для продления рода своего на века. Но люди, озабоченные наживой, мечтой, стать ещё богаче, наконец, для развлечения и похвальбы, в своём доме повесить чучело животного, птицы – вопреки известной заповеди: „Не убий“! – отбирают жизнь насильно». Сидит старик, скребёт седую голову: «Как жить-то дальше»?…

Весной «завороженные»

Застыли сосны в сизой мгле.

Над бором зорька – лентой алой.

Вдруг куропатка в полутьме

На мхах сырых захохотала.

И отозвался бор седой —

В лощинах затерялось эхо.

И видны лужицы с водой,

И кое-где плешины снега.

Лось пробежал по сосняку.

И словно вздрогнул воздух сонный…

Запел, защёлкал на суку

Глухарь, весной заворожённый.

А. Балонский

Наконец, пришло весеннее тепло. Извилистая лесная речка «Ижум» обсосала последние закраины льда и в её зеркальной воде – снежице звёздочками праздно отражаются наполнившиеся грудным соком почки тальников и верб. Рассекая гладь холодной воды, вдоль берегов туда-сюда в брачных непромокаемых шубках озабоченно снуют речные жители ондатры. Порой в лесу раздаётся ещё робкий голос кукушки, да смело и громко слышен крик крупного, величиной с ворону, дятла Желна.

Живущему на лесном кордоне леснику Ёлкину Степану, стало повеселей на душе.

Кордон старенький, совсем понурый, сосновые доски на крыше покорёжились, а между брёвен из всех щелей торчит белёсый мох; в таком домике только лешему жить да радоваться.

Руководство предлагало Ёлкину перебраться в рабочий посёлок, но лесник не посмел изменить памяти о родителях, когда – то живших в этом доме, выполнявших работу по охране лесов.

Весной у охотников на душе неспокойно, им охота нужна, как вшивому баня. Когда из рук Степана на пол упал кухонный нож, он, согласно старой примете, сообразил, что к нему из города приедет старый друг Аркадий Смыслов.

Аркадий появился незамедлительно. Встречая друга, хозяин воскликнул:

– А я сразу почувствовал, что ты приедешь! И кошка целый день умывалась, и нож на пол упал: так и есть – гость пожаловал!

Пока Смыслов стаскивал с плеч рюкзак, пока вытаскивал городские гостинцы, Ёлкин вытащил во двор самовар, и скоро тот запыхтел осиновым дымом, сияя на солнце медью.

На вопрос Аркашки:

– К чему самовар, когда в рюкзаке есть кое-что покрепче?

– Извини, это у нас семейная традиция – так отец гостей встречал…

Пока закусывали и вели охотничьи разговоры, солнце уже склонилось на запад, одна сторона неба сильно потемнела, а по другой бродили светлые облачка.

Аркадий, блаженно откинувшись на спинку сколоченного из досок кресла, рассуждает:

– Не так уж далеко я отъехал из города, но сразу почувствовал, до чего ж хороший здесь сочный, чистый воздух.

– Глухарь токует во всю, – сообщил гостю Ёлкин.

– А где ток-то? – осведомился Аркадий.

– Там – на гриве за болотом, – неопределённым взмахом руки, показал Степан. – Завтра пойду.

– Хлопнуть хочешь?

– Да, – ответил хозяин.

Воодушевлённый ужином и «чаем» Смыслов, пребывая в прекрасном настроении, стал читать стихи поэта Коваля:

Мне не нужен берег южный —

Волны радужных морей.

Я одно хочу увидеть:

Краснобровых глухарей!

Там на юге, жарком юге,

Там, где дует суховей,

Глухарей вы не найдёте,

Не найдёте глухарей.

Сколько хочешь крокодилов

И слонов-богатырей.

Только нету темнокрылых

Краснобровых глухарей,

А на севере далёком

По весне, в разгар зари

Все берёзы брызжут соком

И токуют глухари…

Солнце скрылось за лесом, вдоль берега речки над ёлками и берёзами, протянул вальдшнеп, издавая голосом знаменитое: «Хор-хор, хор-хор». Поутихли дрозды. Самовар, в сумерках казавшийся золотым, едва светился. Чаепитие продолжили в доме.

Проснувшись, охотники попили чуть тёплого чая, надели сапоги, взяли ружья и вышли. Ещё было темновато и прохладно.

С вечера договорились: Степан пойдёт за глухарём, а Аркадий, с подсадной крякухой, на утренней зорьке посидит в заливе.

Подсадные утки у лесника жили в сарае. Только Аркашка сунулся туда, утиные «дамы-зазывалки» стали носиться под ногами, хлопать крыльями. Однако одну он поймал, засунул в корзину с крышкой и побежал краем леса к заготовленному шалашу. При ходьбе утка в корзине испуганно и недовольно крякала, а под сапогами трещали и хлюпали лужи, едва схваченные утренним морозом.

На рассвете Аркадий высадил утку в заливчике, недалеко от реки, а сам спрятался в скрадке под елью.

Светало быстро, с реки потянуло холодом. Мороз ловко пробрался под полушубок, скоро Аркашка выбивал зубами дрожь. Ружейный ствол покрылся инеем.

Восток озарился огромным малиновым светом. Солнце вот-вот выкатится из лесной норы, глянет: «Куда это я попало, где нахожусь»? Замрёт на верхушках дальнего леса, полюбовавшись красотой земного пейзажа, а затем медленно продолжит знакомый путь по своей орбите.

Округа наполнилась голосами птиц, должно быть с вырубки донёсся в тишине таинственный шипящий звук:

«Чу-ф-фы…»

Это подал голос тетерев. Его подхватил другой, и понёсся тетеревиный клич:

«Чу-ф-ф-фыш-ш»…

«Чу-ф-ф-фыш-ш»…

Голоса в лесу зацепили и подсадную зазывалку. До этого она всё молчала и охорашивалась, плескалась в воде, а тут подняла голову и запричитала:

«Кря-кря-кря»! А высоко над головой заблеяли воздушные барашки – бекасы.

С дальнего болота, словно в серебряные и медные трубы, переливчато заиграли, закурлыкали журавли. И с журавлиным дуэтом в туманной пелене показалось солнце, а у берега плеснулась щука.

И, вдруг: «Бум-м»! – грохнуло в сосновом бору, и пошёл звук гулять вдоль всего леса, где-то запутавшийся в сосновой хвое: от этого все другие звуки пропали.

Но вскоре Аркаша услышал над головой:

«Тр-р-р-р».. И на воду плюхнулся селезень! Замолчала сразу крякуша, а охотник медленно поднял ружьё.

Ахнул в ушах и отозвался вокруг выстрел, дробь подняла фонтан вокруг птицы.

Аркадий вылез из шалаша, ему открылось залитое весной небо и болото, и селезень на воде. Напуганная выстрелом подсадная снова закрякала, а возле шалаша снова бухнула хвостом щука.

Когда фанфарным звоном откурлыкали журавли, и в песне тетеревов поутихла ярость, налетел второй селезень. Он сделал круг и только на втором круге отозвался крякуше. Аркаша торопливо выстрелил, селезень резко взмыл кверху и пошёл-пошёл выше и в сторону.

«Эх, промазал»! – провожая селезня взглядом, подумал Аркадий, а в двух шагах от него снова ударила щука. Хищница была у самой поверхности, тёрлась боком о траву. Она пришла из реки бросить икру в траву, залитую водой. Большая, с узорными золотисто-зелёными разводами на боках, щука чуть покачивалась над прошлогодней травой.

А подсадная звала и звала…

Аркашка, полный впечатлений от утренней зорьки, вошёл в дом. Его с горячим самоваром ждал Степан. Гость показал ему селезня.

– Крякаш, – сказал он и, взвесив селезня на руке, пробормотал. – Попался ротозею под выстрел.

– Как у тебя-то? – спросил Аркадий.

– А никак, – склонив голову, ответил лесник.

– Но ты в глухаря стрелял?..

– А ничего. давай, садись чаёвничать!

Друзья пили чай, позванивали ложками о вазу с вареньем.

Степан, глянув на гостя, неторопливо задумчиво сказал:

– Подошёл к глухарю-то, а он поёт и поёт, ни черта не слышит.

– По кому ж ты стрелял?

– По нему и стрелял, по кому же ещё.

– Промазал? – нетерпеливо переспросил Аркадий.

– Нет, – ответил Ёлкин. Так, в сторону взял. Пускай поёт.

– Спугнул?

– Нет. И после выстрела всё поёт. Совсем очумел от весны.

Шеф на приваде

1

В самую полночь во дворе промысловика Мишина залаяла собака. Иван, покинув тёплую, возле жены, постель, подошёл к окну. Раскрыв занавеску, увидел свет фар подъехавшей машины.

Он сообразил: «Должно быть – кто-то из охотников приехал по разрешению районного охотоведа». Так бывает часто. Включив свет в сенях, хозяин пошёл встречать гостей.

– Кого это на ночь чёрт прислал? – недовольно проворчала жена.

– Не знаю, по телефону сообщили, что кто-то должен приехать караулить медведя – на приваде.

Выйдя, Мишин увидел знакомого и воскликнул:

– Что-то вы, Юрий Иванович, припозднились, аль, запутались в сетях лесных дорог?

– Дороги мы знаем, – отвечал Павлов, – но, видишь ли, уважаемый, сегодня был юбилей нашего мясокомбината, мне как директору полагается быть с коллективом работников, а их у меня сотни. Сам понимаешь – поздравления, подарки, банкет, а дни стали короткими, темнеет быстро.

– Юрий Иванович, обратился к директору водитель, – продукты в дом заносить, что ли?

– Всё, что привезли, заноси! – бархатным голосом распорядился шеф.

Переступая порог дома, и чтобы не задеть головой о верхний косяк, Юрий Иванович пригнул голову и боком вошёл в горницу. Фигурой он коренаст, лысоват и, как полагается солидному руководителю – полноват.

Мишин, оценивая внешность гостя, предположил, что ремни патронташа на его фигуре не сойдутся, а также обратил внимание на его низкий Шаляпинский голос.

Только в доме на свету, Мишин разглядел второго гостя: он высокого роста и худощав, с длинными, зачёсанными назад волосами и длинным тонким носом на бледном пугливом лице. Ладони узкие, с длинными, как у музыканта, пальцами.

Марья Ивановна, жена промысловика, приодевшись и причесавшись, разогрела сваренные в русской печи щи из зелёной капусты со свежей свининой. Запах щей своим фантастически колдовским ароматом заполнил горницу, у гостей вызвал голодную слюну.

Важный гость, глянув на гостеприимных хозяев, поставил тяжёлую сумку на стол, освобождая её содержимое, вполголоса сказал:

– Эти гостинцы – продукция нашего мясокомбината; вот консервы из свинины, а это тушёнка из говядины, а также разные сорта колбас, сыр, сгущёнка.

Хозяйка, разливая по тарелкам щи, растерянно глядя на всё это богатство, не зная, что сказать, только часто-часто моргала глазами.

Наконец, праздничный стол украсила бутылки виски и коньяка. Директор всем наполнил большие рюмки, оставив без внимания только ёмкость водителя.

На что Иван, недоуменно глянул директору в глаза, тот, уловив его взгляд, пробормотал:

– Ладно, уж, в честь уважения к хозяину и хозяйке, одну рюмку позволительно.

– Нет-нет! – Отказался Семён, я не пьющий…

– Пей! – если начальник разрешил, а то удачи не будет, – настоял промысловик.

– Ах, вот как? Это меняет дело. Я бы не хотел, чтобы мой шеф приехал домой без трофея, поэтому – выпью!

Гости, побрякивая ложками, нахваливали щи.

2

После очередной рюмки, аккуратно выбритое, лишённое изъянов лицо директора порозовело, сделалось добрее. Русые усы и брови его, подобно крылышкам пташки, при разговоре стали вздрагивать, будто пытались взлететь.

Павлов, жалуясь, рассуждает:

– Боже, как хорошо-то здесь в лесу. Это у вас у лесных аборигенов нет проблем. А моё большое хозяйство, в котором десятки тысяч голов свиней, коров, быков, сотни тысяч гектар плодородной земли, кормит народ страны. И всем этим – и людьми, и работой цехов надо руководить. Ох, как я устал!..

Хочется отдохнуть, надышаться лесным воздухом, выспаться. И хочется добыть на стену трофей. Практически я могу купить любую шкуру, но она добыта не мной и потому мне не интересна. От неё нет памятного момента, тех ощущений, которые охотник переживает в момент добычи зверя.

После очередной рюмки виски или коньяка, что было уже всё равно, разговор пошёл на тему предстоящей охоты. Юрий Иванович, прищурив глаз под неспокойной бровью, говорил:

– Ты, Иван, теперь над нами начальник. Мы же – теперь твои подчиненные!

– Да, – подчиненные! – воскликнул Семён.

– Подожди ты, – одёрнул Семёна Павлов.

– Ты, Иван, без всякого стеснения командуй, что нам делать, как нам вести себя в ситуациях на промысле в условиях её безопасности.

– Да, безопасности!..

– Да подожди ты! – снова одёрнул шеф Сеньку.

– Не волнуйтесь, вы Юрий Иванович, – успокаивал промысловик, – на вышке ждать зверя совершенно безопасно. Лесной медведь по металлическим ступенькам на вышку не залезет. Разве что сможет какой-нибудь циркач, но у нас такие медведи – не водятся. В цирке-то медведи и на мотоциклах гоняют, и на велосипедах.

– Ты, промысловик, зверей лучше нас знаешь, – просит Юрий Иванович. – Расскажи нам о медведях, про жизнь и вообще. Мы городские мало что знаем о братьях наших меньших.

– А что рассказать-то, что именно?

– Нас интересует всё и всё! – рубанул ладонью воздух Семён.

– Хорошо! – согласился Мишин.

Несмотря на поздний час, спать охотникам не хотелось, кроме давно ушедшей в спальню Мариванны.

За многие годы жизни в лесу промысловик Мишин много чего видел, о многом знает. Он стал рассказывать:

– В наших лесах медведей много. Есть очень крупные, есть и поменьше, но те и другие – хищники сильные. Они к зиме готовятся всё лето, копят жир под меховую шубу. Вот он накопит жиру и может спать спокойно до самой весны. Жир и греет, и питает, а под вой вьюги так спокойно спится.

– А правда, что медведь зимой лапу сосёт? – спросил Сёмён.

В захмелевшей голове Ивана шевельнулась шутка, как бы подмигнувши себе, он продолжал:

– Сосёт, но только с мёдом, а без мёда невкусно! – и, сдвинув брови, посмотрел охотникам в глаза. По внимательному выражению лиц собеседников было видно, – шутка прошла на полном серьёзе.

– Зимнюю квартиру медведь себе строит заранее, – продолжал промысловик.

– Двухкомнатную – или однокомнатную? – переспросил Семён.

– Скорее, однокомнатную, – продолжал Иван, – хватает и такой потому, что зимой они к друг другу в гости не ходят. Во-от, значит, подкопает Мишка землю немного, чтобы яма получилась поглубже, и начнёт в ней постель мастерить. Нарвёт целую охапку мха и идёт на задних лапах, а мох несёт в передних, как человек, в руках. Ещё с ёлки когтями коры надерёт и всё в яму положит: вот те и квартира благоустроена. Потом для маскировки натаскает веток, приткнёт их к выворотню, как к стене, сам под эту крышу влезет и затаится, больше не выйдет до самой весны. Потом берлогу снегом занесёт, и только иней на ветках показывает, где хозяин лежит – дышит.

– Вот это очень ценная информация, по этой примете можно берлогу найти, – воскликнул Юрий Иванович. Однако представить трудно, как тяжело Мишке полгода жить без еды и пития.

3

После ночной «подзарядки» городские спали до полудня. Однако проснулись сами. Водитель, выйдя во двор глотнуть бодрости, обхватил руками штакетину забора и, придерживаясь, блаженно закрыв глаза, бормотал.

– Вот она, вот она!..

– Что, значит – вот она? – спрашивает Юрий Иванович.

– Вот она – разница!.. Вчера было оченно хорошо, а сегодня оченно плохо. Шеф, говорят, в такой ситуации помогает «опохмелин».

– Ты на что намекаешь, Семён?

– Всего-то на сто граммов коньяка, – жалостливо пробормотал водитель.

– Просмотрел я тебя вчера, вот и болеешь, а сегодня повезёшь меня на зверя, никаких тебе – опохмелинов. Понял?

– Да, шеф, понял шеф!

– Так-то. Что директору позволительно, то подчиненному – что-о? – намекал шеф.

– Что? – переспросил Семён.

– То подчиненному – нельзя! – разъяснил директор.

Их разговор прервала хозяйка:

– Мужчины, идите полдничать!

– Айда, Семён, на обед, покушаем, а ужинать не придётся. Я буду на охоте. Дождусь медведя, а утром будем жарить печёнку.

За столом обсуждали план охоты. Промысловик предлагал:

– До вышки не доедем с километр: дальше нельзя, зверь почует, а дальше пешком; во время ходьбы не кашлять, не чихать! Далее, мы провожаем Юрия Ивановича до вышки, он поднимется в будку и, зарядив карабин, и проверив оптику, остаётся ждать зверя. А я пойду домой пешком, – закончил инструктаж Мишин.

– А я, куда я пойду? – спросил Семён, глядя на директора, – может, от греха подальше, я уеду вместе с Иваном?..

– От какого такого – греха? – осведомился директор.

– В моей машине двери не запираются, вдруг ночью какой-нибудь медведь в кабину залезет, а я по ихнему разговаривать не умею, – промямлил Семён.

– Ничего, научишься, – пробасил шеф, – или сиди молча.

По узкой извилистой тропинке, стараясь не шуметь, охотники приближаются к вышке. Впереди, показывая дорогу, идёт промысловик, за ним, тяжело дыша, шагает шеф, а за шефом, с его тяжёлым заплечным мешком, оглядываясь по сторонам, идёт Семён.

За частоколом стволов леса показалась поляна, а на краю её, на металлических трубах возвышается будка для охотника. Она построена из алюминиевых, покрашенных в зелёный цвет листов, будка внутри обшита утеплителем. По сторонам окна – бойницы. В такой постройке – поставь газовую плиту и можно варить пельмени. И когда охотники подошли к вышке шагов на тридцать, увидели медведя. Он пришёл раньше и, не оглядываясь по сторонам, рвёт клыками мясо павшей коровы, трещат рёбра.

Промысловик, схватив Юрия Ивановича за руку, шепнул:

– Вот он – медведь, стреляйте!

Шеф дрожащими руками сорвал с плеча карабин, прицелился в бок, и нажал на курок: раздался щелчок.

Медведь встал на дыбы, замер, опустив мускулистые лапы, как у штангиста руки, посмотрел в сторону людей.

– Что это, – осечка? – спросил Мишин.

– Нет, – забыл вставить патроны, а патроны в кармане рюкзака – рюкзак на плечах водителя Семёна.

– Сёмён, давай сюда патроны!

Мужики обернулись, а от Семёна и след простыл.

– Где, этот? – замешкался шеф.

– Семён, что ли? – переспросил Иван.

– Да!

– Только здесь был!..

Водителя обнаружили в машине.

– Горе-водитель, и зачем я тебя взял с собой, лучше бы взять своего заместителя, но у него свадьба – сына женит.

– Да, уж, – на первый выход не повезло. Но отчаиваться не стоит – целая ночь впереди, – успокаивал Мишин.

Восхищённый увиденным, директор взволнованно говорил:

– А зверь-то, каков? – таких экземпляров… в зоопарке не увидишь.

– Это точно! – поддакивал Мишин, – медведь вымахал кило на четыреста. Шкура его всю комнату когтями охватит.

– Что делать-то будем? – вздыхает Юрий Иванович.

– Не всё потеряно, охота только начинается, поднимайтесь на вышку и ждите. Придёт трофей-то, проголодается и снова придёт!

4

В лесу ещё было светло. Над останками животного низко летают чёрные коршуны, громко оглашая лес неприятными каркающими звуками.

Юрий Иванович, сидя наверху, в тесной будке, подобно кукушонку, поглядывает, то вниз – на приваду, то просто по сторонам, где сосны, ели и осины.

Шеф испытывает одиночество, а предстоящая ночь, чреватая неизвестностью, нагоняет страх. Вскоре на рядом стоящую осину сел темно-бурый глухарь. Он, встретившись глазами с чудаком в окне, стал спокойно склёвывать и жевать подвяленные осенью листья осины.

Постепенно темнота заполнила всё вокруг, директор, просидевший в ожидании зверя несколько часов, проголодался. Прислушиваясь к ночным звукам, он включил карманный фонарик, достал из рюкзака продукты, очень плотно закусил, на душе повеселело, страхи исчезли, а то, что для употребления стало непригодно, шеф выбросил в окно, освободив будку от мусора.

Говорят, медведь неуклюж, идёт, косолапит, а ведь ни сучок под ногой не треснет, ни травка не прошуршит. Идёт, переваливается, голова вниз. Ищет, чего? Еды разумеется. Крупный медведь до пятисот килограммов весит. Легко ли такой громадине насытиться травкой. Он, конечно, и мясом побалуется – если встретится ящерица, лягушка, птица на гнезде с яйцами и птенцами. Где есть медведи, скот в лес гонять небезопасно: соблазн велик. Рассказывают такой случай.

Заломал медведь корову. Охотник на дереве устроил настил (лабаз) и сам на нём с ружьём устроился, ждёт. Солнце садится, от коровы попахивает, портится мясо в жаркую погоду – самый вкус для медведя. На поляну заяц выскочил, присел и вдруг в кусты шариком – испугался. Чего? Перевёл охотник глаз на тушу, и дух у него захватило: медведь – то уже на ней сидит и аппетитно ест. Под вышкой прошёл, а охотник не слышал. Вот вам и косолапый.

…Сидит директор в своей каморке, хорошо ему, давно мечтал побыть наедине с природой, с её непознанными тайнами. Шеф сыт и в тепле, конечно, в его комнатушке нет туалетных удобств, но зато и не нужна вытяжная вентиляция, лесным воздухом не надышишься, он целебен во все времена. Юрий Иванович, как часовой на посту, службу несёт исправно – со сном борется, прислушивается. В лесу тихо, как в погребе, но веки тяжелеют, глаза слипаются, но мозг работает. В голову всё какие-то думы о производстве лезут, переживания. И вдруг, что такое? Перед глазами появились коровы. Не две, не три, а целое стадо, даже больше тысячи. «Вот те на-а! – восклицает шеф, – и быки пришли с пастухами на хребтах». А на коровах, в белых халатах сидят доярки. Коровы человеческим голосом кричат: «Хозяин, даёшь новые фермы, тёплые стойла, у нас телята мёрзнут!..» Быки требуют увеличить норму хлеба. Мужская работа по увеличению поголовья коровьего стада, достойна хорошей, калорийной еды!.. «Эй, директор, – мычат быки, слезай, давай корм, а то забодаем!»

Юрий Иванович, волнуясь, нервно дёргает конец галстука, он хочет что-то сказать, но рот не открывается. Наконец, он крикнул так, что в лесу проснулось эхо:

– Граждане коровы и быки, напрасно вы бастуете, зря пришли на несанкционированный митинг с требованиями. Ведь, помещения, в которых вы сейчас живёте, построены по установленному госту, согласно проектной документации. Государственная комиссия всем построенным фермам и другим помещениям дала оценку: «хорошо»!

Директор, глотнув из стакана водички, ещё хотел что – то сказать, но, выглянув из окна, стада не обнаружил, но по лесу раздался рокот моторов. И вот меж деревьями появились медведи на мотоциклах. Медведи, которые меньшие ростом, крутят педали велосипедов. Звери окружили вышку. Моторы разом стихли. Юрий Иванович услышал знакомый голос, выглянул в окно: там, внизу, в медвежьей шубе стоит его водитель Семён и своим друзьям говорит: «Если добром коньяк не отдаст, я вытащу его из будки и брошу вам на растерзание». «Эй, там наверху. Гони коньяк»! – кричал Сёмка, и сотни алкашей повторяли его слова.

«Ага, нашли дурака! – крикнул в ответ шеф, – золотая жидкость и мне по нутру».

Семён в шкуре зверя оказался за дверью будки и стал ломать дверь. Директор, склонив голову к щели в дверях, крикнул хулигану: «Незаконное вторжение в чужое жильё карается по закону»!

«А нам плевать на твой закон» – злился Семён.

«Тогда я вынужден стрелять»! – предупредил шеф Семёна. Но голос Семёна уже раздавался внизу, со своими приятелями:

– У него двери надёжно заблокированы, так его не взять, давайте сюда подъёмник – живьём брать будем!

Внизу нарастало недовольство: «Сам-то коньяк пьёт, колбасой обжирается, а мы – медведи, полгода еды вообще не видим».

Появился кран, с выдвигающейся стрелой. С помощью её в городах на столбах меняют лампочки уличного освещения. Водитель поддал газу, подъёмник пошёл вверх…

Утром промысловик Мишин с водителем Семёном в приподнятом настроении, с мыслью о свежей печёнке, подошли к вышке. Иван по лестнице поднялся наверх. Дверь будки закрыта изнутри, а за дверью раздаётся богатырский храп. Иван глянул вниз под вышку. Там на земле валялись две опорожненные бутылки от коньяка.

– А крепкий мужик-то, Юрий Иванович, – подумал Мишин, – богатырь. – И решение принял правильное, – зачем кого-то убивать, лучше подальше от всех удалиться и по-человечески отдохнуть на природе в одиночестве. Сохранив в лесу «брата» меньшего.

Предсказание

Поезд прикатил на лесосеку. Пассажиры стали выходить из теплушек. Перед глазами лесорубов привычный пейзаж: пни с остатками хлама поверженного леса да стальные нитки рельсов, уходящие за край болота, где каждое утро всходит красное, но холодное солнце. В вершинах старых осин голодные дятлы долбят промёрзшую кору. Густые тёмно-зелёные ели серебрятся снежными шалями.

На площадке конечной остановки дымит водогрейка. Возле неё, прижавшись, стоит гусеничная техника. Приехавшие рабочие похлопывают рукавицами, потопывают по скрипучему снегу подшитыми валенками.

Водогрейкой заведует всегда чумазый, прокопченный дымом – Федька-тунеядец, сосланный в наши края по статье, – было такое время.

Мужики из интереса задавали ему вопросы – на предмет нахождения здесь, в тайге, и он, как осознавший свою вину гражданин, охотно отвечал:

– В нашей стране должны работать все. Я до этого работал конюхом в колхозе, да вот пропьянствовал три дня – о чём теперь сожалею.

– Ну и сколько за это дали? – перемигивались мужики.

– Не дали, а предложили отработать на лесоповале три года…

Зимой холодную воду в мотор не зальёшь, мороз враз покалечит технику, по месту отработки Федьку определили водогреем.

Лесорубы поздним вечером уезжают домой, а водогрей в лесу остаётся один – таскает вёдрами из болота воду в огромный котёл, колет дрова, следит за огнём, чтоб к утру был кипяток.

Федька частенько забегает в будку погреться или переждать пургу. Он сутками не снимает с плеч рваный полушубок, привезённый из деревни, вывернутый чёрным мехом наружу. И потому его лицо кажется чернее. Вероятно, на этом основании и определилась его кличка – Федька Копчёный.

По прибытии поезда мастер леса Лобанов, выйдя из теплушки и обойдя водогрейку, Федьку не обнаружил. Народ тоже взволнован, спрашивают мастера:

– Сан Саныч, пошто Копчёного не видно? – спрашивают механизаторы.

– Сам не ведаю. но вода горячая. Шеин Алексей? – кличет он молодого тракториста. – Ты вчера сколько метров дороги раскорчевал?

– Да полсотни шагов будет, пни очень могучие, приходится кромсать со всех сторон – пока вырвешь!

Для транспортировки древесины всегда нужна дорога. Поэтому в лесу сначала в нужном направлении прорубают просеку, после этого бульдозер выкорчёвывает пни, другой бульдозер ровняет землю, делает полотно для строительства железной дороги.

– Ты, Алексей, давай поспешай, бригадам лесорубов пора перебираться в новые лесосеки.

– За мной дело не станет, вот сейчас технику заведу и… погнали наши городских! – шутит Лёшка.

Однако запустить двигатель ему не удаётся. Машинист крутит ручку «кривого стартера», но упёртый мотор – как для смеха – выпустит колечко дыма и всё. Шеин нервничает. у других техника уже наготове.

Молодой тракторист обращается к бульдозеристу Пенькову:

– Григорий Васильевич, что с моим-то? – стучит по капоту Лёшка. – Я двигатель прогрел, а он – ни хрена. едрит твою в дышло!

– Ты под свечу чистого бензину плесни! – советует Григорий.

– Плескал, а что толку!

– Ну, свечу замени – эта засорилась.

Вскоре дизель Алексея, мощно чихнув столбом чёрной гари, солидно зарокотал в «хоре» с другой техникой.

На лице у мастера леса, наблюдавшего за этой утренней суетой, поперёк лба образовалась обеспокоенная складка.

Шеин ведёт мощную технику по просеке, мысленно ругая проходчиков: «Навалили бурелому – так и сяк. всё снегом занесло. В этих кучах чёрт ногу сломит. легко наскочить „брюхом на пень или порвать гусянку“.»

Отвал бульдозера, отполированный землёй и снегом, блестит ножевой сталью. Машинист то опускает его, наезжая на очередную кучу стволов, то, пятясь назад, подымает.

Вот впереди в одной из куч Лёшке привиделась чёрная шуба Копчёного, он, сбавив обороты двигателя, остановился: «Дак, вот ты где прячешься – Копчёный?!»

– Покинув кабину, парень забрался на кучу и, склонившись над снежным челом, заговорил:

– Слышь, тебе в этом отеле не жарко?.. Ну ты, Копчёный, даёшь стране угля! Где водки-то нашёл… кто привёз, что ли? Тебя мастер леса обыскался, давай вылезай. чего молчишь?.. Не бойся, я не выдам, что тебя в снегу нашёл. Вылезай, ты мне работать мешаешь!

Шеин выломал палку и, тыча ей, приговаривал:

– Вылезай-вылезай и дай мне закурить, я свои-то дома забыл!

Движение палки возымело действие – внизу что-то недовольно шевельнулось, и в одну секунду перед улыбающейся физиономией бульдозериста возникла лохматая морда бурого медведя. незнакомцы встретились глазами.

Хозяин тайги строгим колючим взглядом желтокоричневых глазок изучал незваного гостя. Зверь выгулялся, взматерел. Шерсть на нём плотная, лоснится, и на загривок как бы хомут надет – такой он грозной силой вымахал. Там, где лапы как бы для извинительного поклона прижаты к груди, под толстой и прямой шерстью видны крутые, как у штангиста, мускулы.

Лёшка не помнит, как оказался у водогрейки, но здесь он увидел и Федьку Копчёного, и мастера леса, гревших руки у открытой топки.

– Ме. ме. – на козлином языке начал изъясняться бульдозерист, указывая в сторону, откуда только что прибыл.

– Чего, ме-ме? – передразнивал Копчёный.

Все знают – коренастый и горластый Шеин из армии пришёл сержантом. Глотки у сержантов лужёные – а тут «ме-ме».

Наконец, парень пришёл в себя:

– Медведь!.. там берлога! – тихо произнёс он.

– Как – медведь?.. Неужто – правда?.. Вот так история, а он не убежал? – расспрашивал мастер.

– Он – то не убежал, – тяжело дыша, пожаловался бледный лицом Лёшка.

Лобанов поспешил к железнодорожному разъезду. Здесь на телефонном столбе в ящике телефонный аппарат. Мастер крутит ручку телефона.

– Алло, диспетчер?

– Да-да, – ответили с поселкового коммутатора.

– Начальника надо, где начальник Тебелев?

– В конторе должен быть!

– Соединяй срочно!

Диспетчер крутанул ручку зуммера и стал подслушивать разговор мастера леса с начальником.

– Иван Михалыч, – кричал Лобанов, – у нас тут ЧП – медведь лежит в берлоге, работать мешает.

Такое сообщение Тебелева обрадовало… через час, два – к водогрейке подкатила дрезина с охотниками. В руках начальника трофейная двустволка немецкой фирмы, на огромном его животе патронташ с пулями.

Федька с завистью рассматривает красивые формы «иностранки». До судимости он тоже баловался ружьецом, но то была одностволка нашего серийного производства.

Тебелев нетерпеливо спрашивает:

– Где он?..

– Там, в конце просеки, – понимающе отвечал Лобанов.

В целях безопасности начальник решает брать зверя из кабины бульдозера.

– Шеин! – кличет он бульдозериста. – Поехали!

– Не-е, – мотает головой Шеин. – Я со зверюгой уже виделся. второй встречи он мне не простит – едрит твою в дышло!

– Давай, садись за рычаги! – просит начальник. – Я тебе кусок медвежатины отрублю.

– Не-е, спасибо.

– Давай, рули – я премию выпишу!

Последний аргумент всё же возымел действие, Алексей, по-старушечьи перекрестясь, нехотя полез в кабину… и вот бульдозер с поднятым ножом ринулся на берлогу. Лобанов с Федькой остались у водогрейки.

По лесу прокатилось эхо выстрелов. Медведя освежевали и на дрезине увезли в посёлок.

Федька дёрнул Шеина за рукав:

– Счастливый ты – берлогу нашёл, зверя видел. ну, как он – медведь-то?

– Нормально, медведь как медведь, только морда почище твоей.

Копчёный за такие слова не обиделся, но серьёзно заметил:

– Дак в берлоге ведь сажи не бывает?! Слышь, а начальник медвежатины даст?

– А куда он денется – если бы не я, то не видать бы ему зверя, как своей мошонки. знаешь, я, наверное, пельменей налеплю, ещё не ел таких.

– Да, знаю я начальников. вот увидишь, не дадут тебе ни хрена.

– Это ещё почему? – набычился Лёшка.

– Потому что над нашим начальником ещё несколько этажей начальников, а не один ты – какой-то бульдозерист. Я тебе мяса дам!

– Да откуда оно у тебя? – сморщил лицо Лёшка.

– Вот увидишь!..

– Пельменей из медвежатины Шеину поесть всё же не пришлось. Начальник свой памятный трофей – шкуру зверя – подарил своему шефу – директору леспромхоза.

Теперь много поразвелось коллекционеров охотничьих трофеев. Началось это, как и сама охота, издревле. За многие века человечеством истреблено много зверья и птицы. Современный обладатель трофеев – это самолюбивый, далеко не бедный гражданин, стремящийся к мнимой славе. Когда он глядит на чучело или похваляется этим, в его сердце не шевельнётся чувство жалости, что в нем навсегда запечатлён застывший миг убитой души. Но, самое опасное кроется в трещинах черепов, рогах, в шкурах и перьях чучел – в них накапливаются и прогрессируют микробы, разновидности клещей, опасных для здоровья, особенно детского. Охотничьи трофеи хранят мстительную, негативную энергетику.

Вечером Лёшка заглушил дизель, слил воду из мотора. Лесорубы, пропахшие хвоёй и потом, занимали места в теплушках.

К Шеину подошёл Федька – тунеядец.

– Домой собрался? – спросил он невесело.

– Ага, сегодня суббота, в бане попарюсь.

– А я опять остаюсь с водогрейкой наедине.

Федька сунул в руки Лёшке связку мёрзлых тушек зайцев.

– Что это?

– Мясо… я обещал.

– Где ты этих косоглазых раздобыл?

– Помнишь то утро – меня искали? Я же ходил в старые вырубки, там осинник поднялся по плечо, а зайцев поразвелось, как солдат у Бонапарта. Я поставил проволочные петли – и не зря.

Лёшка, разомлевший после бани, вкушал рагу из зайца. Щедро угостил кота Маркиза и вспомнил предсказание тунеядца: «А Федька-то Копчёный не дурак, как сказал – так оно и вышло. едрит твою в дышло!»

Совет жены

Уж полгода прошло, а егерь Мишин до сих пор ругает себя за то. Что в один злополучный день не послушал совета жены. Сама фортуна ему в руки предлагала деньжищи, а он потерял бдительность – дурака свалял. Ведь на эти самые дармовые деньжищи он мог бы приобрести два мешка сахарного песку и купить жене сапоги. И вот теперь куда бы он ни пошёл, а встретит такого же охотника и расскажет, что с ним приключилось этакое, впервые за полсотни лет жизни.

Но всё по порядку.

Завершилась осенняя навигация перелётных птиц. Насупилось, потемнело небо. Над притихшим чёрным лесом, размазывая очертания горизонта в пепельный туман, заморосил холодный нудный дождь. Прошло время ягод и грибов. Одичали перелески, не услышишь в стороне от дорог знакомого «Ау-у» и пения птиц не слышно. Разве что чуткое ухо охотника уловит долгую басовитую ноту волка да ответный вой волчицы. А бывает, услышишь волчью капеллу – жуткое, незабываемое «пение» в полтора десятка глоток. Неспроста собираются хитрые и умные – матёрые, жестокие и осторожные – переярки, выносливые – прибылые. С наступлением холодов звери собираются в стаю для коллективной охоты.

Недавно егеря Мишина вызывали на совещание по эффективной борьбе с волками. Ему многие слова выступающих запомнились, особенно из числа учёных биологов-охотоведов.

– Вы, товарищи промысловики, конечно, знаете, что волков в наших лесах развелось лишнего, – выступал учёный, – можно сказать, очень много. В итоге в охотничьих угодьях резко сократилось количество промысловых животных. Всё это происходит потому, что у нас борьба с хищниками не ведётся. В связи с этим хочется спросить, а где же в этом деле районные охотоведы, егеря и просто охотники? Чем они занимаются? Видно, по домам сидят?

– Извините, не все по тёплым квартирам сидят, – встрял в разговор рослый парень, одетый в куртку из камуфляжа.

– Волков по мере возможности добываем, а что этих зверей много – виноваты их защитники, когда – то объявившие волков санитарами лесов и запретившие на них охоту.

– Да, такой факт в науке охотоведения не прошёл даром, – согласился выступающий. – Эта теория оказалась ошибочной. Волки грызут и больных животных и особенно предпочитают здоровых. Наступила необходимость сократить численность хищников и довести её до разумного предела.

– Легко сказать – довести, – выкрикнул всё тот же парень.

– Стрелять-то каждый может, да не каждый волк свой бок подставит!

– А мы и собрались для того, чтобы поделиться опытом борьбы с волками, освоить научные методы лова…

Приёмов добычи волков оказалось много, но все они основаны на скрытости и тщательной обработке и маскировке орудий лова. Капканы и петли, например, надо кипятить в воде, а перед постановкой натирать травами или хвоёй, да чтоб в холщёвых рукавицах. Охотник не должен оставлять прикосновения голых ладоней, и даже запаха своей одежды.

Конечно, волков стрелять проще на приваде с лабаза или засидки. Скажем, задрали хищники домашнюю скотину и приходят кормиться. А охотник выберет время, сделает на дереве засидку и ждёт зверей сутки и более, а потом стреляет по пришедшим волкам сверху картечью. Но, если волки почуют этого охотника или его неосторожно оставленный след, сюда больше не придут, знают, от человека с ружьём хорошего не жди.

На шумной автотрассе, возле деревни, кто-то намертво сбил неосторожную корову. У хозяйки большое горе, а для охотника радость – хорошая приманка для хищного зверья. За бутылку водки Мишин купил у хозяев загубленную бурёнку, прицепил её к трактору и в лес поволок.

В этот невезучий день с утра заладил дождь, грязь летит по сторонам. В тесной кабине старого колёсника нет ни окон, ни дверей. Жена Мариванна перед отъездом Ивану дала совет:

– И чего ты, муженёк, в тайгу-то без ружья отправляешься? Мало ли чего случается?.. Может, пичужку какую на похлёбку привезёшь.

Но Мишин заспорил:

– В таку-то непогодь хороший хозяин кобеля со двора не выпустит, а тетери все попрятались. Чё ружьё-то зря в кабине трясти.

Так ответил промысловик жене и укатил, оставив облако солярного дыма. Едет он на тракторе и уныло смотрит на одичавший, притихший лес, размышляет: «Корову надо потаскать подольше по неезженым дорогам, а потом приволочь её прямо под засидку. Волки наткнуться на пахучий мясом потаск и прибегут сюда. Стреляй серых разбойников и получай за них премию – деньжищи немалые.»

Временами дождь прекращался, и небо, и лес наполнялись жизнерадостным светом. Мишин рулил, зябко трогал мокрые брюки, тёплой ладонью попеременно грел замёрзшие колени. Он глянул на забрызганное грязью место, где должно было лежать его ружьё, и подумал: «Хорошо жену не послушал – ружьё жалеючи».

Уж который час трактор катится по неезженым лесным дорогам. Перед глазами давно знакомый пейзаж: то густозелёный ельник, то медноствольный сосновый бор, то в белом ситце берёзовая роща.

После полудня, изрядно накатавшись, Мишин решил вертаться к заранее приготовленной засидке. Его маршрут пролёг вокруг большого озера с болотом. Объехав их, он выехал на свой след. Вот отпечатки протекторов колёс да взрыхливший землю потаск волочившейся туши. Но что это?!. Дальнейшее происходило как во сне. Нет, у промысловика волосы шапку не подняли, однако он, широко открыв глаза, пытался проглотить неожиданно засевший ком в горле. Впереди, откуда он приехал часом раньше, метрах в пятнадцати, на дороге стояла пара рослых волков.

Скрипнули тормоза. Двигатель трактора выстукивает свою монотонную железную мелодию. Из трубы вылетает дымок, а волки, с опущенными хвостами, словно окаменели. Иван лихорадочно думает: «Это что же происходит на белом свете?.. На семинарах говорили о волках, как о чрезвычайно осторожных зверях, а на деле, вон, под колёса лезут! А-а, жрать захотели, не лежится под кустом. Вот они, стреляй пожалуйста, в почёте будешь и премию дадут – деньжищи немалые!».

Мишин с сожалением глянул на сиденье, где должно было лежать его ружьё, вспомнил слова жены, и чуть было не заплакал от обиды, ведь такая удача у промысловика бывает раз в жизни или ещё реже.

Между тем стройная волчица не выдержала взгляда человека, в два прыжка оказалась за можжевеловым кустом, а мощный самец обежал трактор и, остановившись возле коровы, стал хватать её за бок.

Мишин включил передачу, трактор рванул с места. Через минуту Мишин оглянулся и удивился, что волк бежит сзади. Вот уж знакомая роща, сосновый бор и колючий ельник, а здоровенный самец, подобно преданной дворовой собаке, бежит с надеждой – когда же ему дадут спокойно поесть. Зверь крупнее любой овчарки. По светло-серому меху его стекают капельки дождя, а карие глаза выражают желание и смятение. Версты две провожал матёрый волк корову, но всё же приотстал…

Уж полгода прошло, как промысловик Мишин без удачи вернулся домой, а до сих пор ругает, клянёт себя последними словами за то, что в тот злополучный день не послушал совета жены.

Эх, валенки

Слякоть сменили ноябрьские морозцы да нечастые метели с пушистым снегом. Утром выйдешь из дому, глянешь на светло-пепельное небо, на ярусы заснеженного леса, вдохнёшь морозного воздуху. За спиной надёжная «тулка». До свиданья семья, до встречи у тёплой печки! И крахмально захрустят валенки по снегу, шаг за шагом унося промысловика в холодный, таинственный мир леса.

Охотники-спортсмены, получившие лицензию на кабана, занялись делом. Но без хорошей собаки зверя взять трудно, тем более такого чуткого, безмерно сильного и опасного как кабан. Они поняли это после нескольких неудачных выходов в лес. Всё-таки им удалось ранить секача, но тот, обладая огромной выносливостью, от преследования уходил.

Днём охотники ходили за кабаном, а с вечера до утра его оставляли в покое, отправляясь на ночлег к жёнам. Кабан же находил большой муравейник, таранил его клыкастым рылом и раной ложился в целебное тепло.

Промысловику Мишину приходилось заниматься охотой, и помощником в этом деле у него была великолепная западносибирская лайка по кличке – Серый. Случалось, в ярости он запрыгивал зверю на спину, воедино уносясь в чащу, а Мишин кричал во всё горло напарникам, чтобы не стреляли.

В конце – концов, неудачники обратились за помощью, негоже бросать подранка, всё равно сгинет без всякой пользы. Мишин согласился и на второй день охоты с Серым зверя добрали.

Но сказ этот не о добытом трофее, а о валенках, в которых охотник тропил его по следам. Эту пару валенок промысловику выдал завскладом. Расписавшись в получении, Иван принял обнову, а кладовщик напутствовал: «Давай носи да не стаптывай, хорошая обувка, считай, выдал тебе по блату».

«А что? – подумал Иван. – Валенки как валенки, 29 размера, промышленного выпуска, пахнут войлоком и краской». Однако для его ноги они оказались несколько великоваты, и потому как меньшего размера не нашлось, пришлось брать эти. Шерстяные носки и поверх намотанные портянки проблему решили.

Первый день в бригаде охотников в основном пришлось потратить на поиск следа раненого кабана. За ночь след изрядно припорошило и отличить его от других удавалось лишь по капелькам крови, едва различимым в снегу.

Кабан уходил чащей по болотистому ельнику через завалы павших деревьев, так легче ему оторваться от преследователей. Массивная клиновидная голова секача и сжатое с боков туловище позволяют ему бежать быстро в непролазных заломах, по лесной чаще с буреломом, где много острых сучьев. От ударов и ранений его спасают прочная упругая щетина и густой волнистый подшёрсток, толстая кожа и подкожный жир.

В густом лесу холод не прихватывает болото, под снегом не лёд, а коварная влага. Мишина ждала неприятность. Он торопился за собакой и споткнулся, сорвался с лыж и влетел глубоко в снег. Разогретое ходьбой тело сразу обожгло ледяной водой. Охая и ахая, едва вылез, придя в чувство, снял валенки, вылил мутную жижу, отжал портянки и с трудом натянул обнову на ноги.

День уже угасал, времечка оставалось лишь добрести до машины, охотники засобирались домой. Ночевать Иван остался у хлебосольного лесничего Гаврилыча, товарища по охоте, с тем, чтобы завтра утром пораньше выйти на добор зверя. В дом вошли с клубами пара и, пока хозяйка, Александра, готовила ужин, Мишин с Гаврилычем, снимая одежду, обменивались событиями прошедшего дня. Глядя на то, как Мишин возится с заледенелыми валенками, Гаврилыч хохотнул кривой мороженой улыбкой.

– Гаврилыч, помоги-ка мне сдёрнуть эти гири с ног, – попросил Мишин.

– И как это тебя угораздило, Иван?

– Шёл, споткнулся, очутился в воде, – оправдывался Иван.

– Бывает.

Валенки с ног сдёрнули, и пока промысловик разглядывал свои посиневшие до черноты от краски носки и портянки, хозяин вслух припоминал о подобных случаях, приключившихся когда-то с ним.

Мокрой обуви место, конечно, на печи. Иван насовал в свои валенки газетной бумаги и залез наверх. Здесь, на печи, отодвинул хозяйскую обувь, при этом отметив, что все валенки хозяев подшиты, и на самое жаркое место поставил валенки свои.

После ужина, посмотрев телепередачи, Иван заснул, а хозяин учил разуму своего сына Женьку, ученика четвёртого класса.

Проснулись рано. Все на ногах – кому в школу идти, кому в тайгу. После завтрака Мишин первым залез на печь за своей обувкой. Снял валенки, вытащил газеты, стал в голенища совать ноги. Но что это такое? Валенки уменьшились. Голенище левого оказалось на целую четверть короче своего напарника. И если правый валенок удалось одеть на босу ногу, то левый – и думать нечего. Неудачливого гостя обступила вся семья Гаврилыча. Посыпались советы, как натянуть валенки. Очередные попытки сделать это вызывали бурный смех.

– Может, это не мои валенки? – бормотал Иван.

– А у нас нет неподшитых валенок, – сочувственно ответила хозяйка. – У нас все валенки подшиты.

Подскочил Женька, сунул ногу в левый валенок и радостно запрыгал:

– А мне как раз, а мне как раз!

– Ну-ка, Женька, сунь ногу во второй, – попросил отец. Сын опустил ногу во второй валенок, поболтал ногой и замотал головой:

– Не-е, этот больше!

Отец Женьки посмотрел на Мишина:

– А смотри-ка, Иван, ведь плохие валенки – то, неравномерно усели, теперь – ни взрослому, ни ребёнку. И кто их только катал. Всякое видел, а такое первый раз.

Весь завершающий день охоты на кабана Мишин бродил в кирзовых сапогах, любезно предоставленных Гаврилычем. А потом, когда всё завершилось и была жареная печёнка, Мишин засобирался домой. Товарищ одобряюще похлопал его по плечу:

– Да не расстраивайся ты Иван из-за этих валенок. Говорят, ничто в природе не исчезает бесследно… материя – она из одного качества переходит в другое.

– А это как? – сомнительно спросил гость.

– Ну, вот, сначала были у тебя валенки, а пыжей не было. Теперь валенок нет, зато пыжей нарубишь. Покупать не надо – дело говорю!

«Рига»

Мишину за выполнение плана по сдаче государству пушнины руководство заготконторы выделило стиральную машину; пришло время ехать за ней.

Иван принялся готовить свой «газик» в неблизкий путь: проверил уровень масла в моторе, долил в радиатор воды и, звякнув дужкой ведра, не спеша отставил ведро в сторону. Настроение у промысловика было хорошее, будто за один день охоты добыл сразу несколько куниц. Да и у жены Мариванны глаза светятся, суетится возле мужа, чего раньше не замечалось.

– Вань, а Вань, – улыбается ему в лицо, – я вот тут возле сиденья термос с чаем тебе поставила и пирожки.

– Пирожки с чаем в дороге – самое то, – солидно тянет Иван.

– Вань, а какую машину дадут, какой марки?

– Каку дадут, таку и возьму. Стиральная машина нынче в дефиците.

– Зачем нам какую попало? Ты сам выбирай, чтоб не тяжёлая была. В большую-то больно много воды надо чалить.

Мишин хлопочет у капризного двигателя – со всей силой крутит заводную рукоятку. Перехватив воздуху, заметил:

– Вот те на – а, разве так уж тяжела стиральная машина? Ты же у себя в пекарне – вон какие мешки с мукой ворочаешь.

– Так я мешки с напарником таскаю, а дома возьмись за дело – так тебя и нету. Всё в лесу пропадаешь…

Мишин занервничал:

– Опять ты Мариванна заводишь свою пластинку: не помогаю, дома не бываю. Работа у меня такая – лесная. Она и кормит, и поит, и, вишь, стиралку подбросила.

Наконец, чихнув карбюратором, мотор зарокотал; ожили, качнулись стрелки приборов. Мишин обрадовался, до упора выжал акселератор – рёв мотора был ему более приятен, нежели упрёки жены. Но прежде чем включить передачу, он всё же открыл дверцу, подозвал жену и со всей возможной нежностью погладил её шершавой ладонью по щеке. Он всегда так делал, когда не хватало слов.

«Газик» пылил по лесной дороге, а Иван, глядя на следы в колее, мысленно рассуждал: «Ох уж эта моя Мариванна, всем-то она не довольна. В доме и телевизор есть, и ковёр на стене, и палас на полу. В хлеве поросята хрюкают, корова с телком стоят, куры, гуси бродят по двору. Чего ей ещё – вся скотина есть, только ухаживай. Ан, нет. Мариванна хочет, чтоб я ходил за ней по пятам с вёдрами…»

К полудню Мишин подъехал к райзаготконторе.

Дело решилось быстро, они с завскладом вошли в склад, где на стеллажах и прямо на полу лежит всякий завозной дефицит. Юлия – так звали кладовщицу, окинув Мишина взглядом блестящих черносмородиновых глаз, спросила:

– Ну, Иван, какую машину берёшь?

– Мерседес! – хохотнул Иван.

– Не молодой ведь, уж, – хихикнула и Юля.

– Справлюсь! Старый конь борозды не портит, – вспомнил поговорку Иван.

– Но и глубоко не пробороздит, – ввернула завскладом.

Посмеялись так, и Мишин сказал:

– Моя Мария Ивановна желает стиралку компактную, чтоб лёгкая была.

– Тогда бери «Ригу», она в самый раз.

Мишину захотелось посмотреть на неё тут же. Распаковал коробку, откровенно залюбовался блестящими никелированными деталями «Риги».

– Хороша машина, – воскликнул невольно. – Мариванне понравится.

– Ну и на здоровье! – напутствовала Юля.

Дорога домой пролегала через посёлок лесорубов Лебяжье, там у Мишина есть друзья и знакомые. Непременно остановят, поинтересуются жизнью, делами. И потому Иван не стал прятать машину в упаковку – всё равно придётся показывать.

Скоро показались деревянные дома Лебяжьего. И первым, с кем свела судьба Мишина, оказался технический руководитель лесорубов. А на селе технорук, как говорят, звучит гордо.

Иван притормозил, и поприветствовал товарища. Тот, крепко пожав руку, заглянул в салон машины. Лицо его вздрогнуло и вытянулось от удивления.

– Иван, это что, стиральная?

– Да, «Рига». Решил вот жене маленький подарок сделать, – с деланным равнодушием отозвался Иван.

– Вот так ма-аленький подарок! – протянул технорук.

– Теперь такую вещь и за большие деньги не купишь. Где достал-то?

– Есть места, – отшутился Мишин.

Подошли любопытствующие. Среди них и знакомый мужик по прозвищу Заноза, получивший кликуху за ноющий сварливый характер.

Заноза пощупал машину и привычно затянул:

– Чего вы все уставились на этот аппарат? Эка невидаль. Красивая машина, спору нет, но в дело не пойдёт, потому что за границей сделана. А заграничная вещь не для наших рук.

Мишин хотел было кое-что сказать Занозе не по-заграничному, но технорук отозвал его в сторону для разговора.

– Слышь, Иван, беда у меня.

– Что за беда? – насторожился Мишин.

– Понимаешь, кобель мой у Занозы барана задрал. Пришлось большие деньги хозяину выплатить. И вот вчера снова сгрёб овцу, ладно, отобрать успели. Эта собака меня со всеми перессорит, по миру пустит. Ты ведь охотник, знаешь, что нужно сделать. Увези кобеля отсюда, Бога ради.

– Э-э, – заколебался Иван, – дак он же укусит.

– Что ты, – замахал технорук, – смирный, хоть ноги об него вытирай. Идём во двор, сам посмотришь.

Во дворе с цепью на шее лежит огромная лохматая собака. С любопытством разглядывая её, Мишин рассуждал:

– Какой же она породы? Кавказская овчарка? Ей в самый раз волков от стада гонять.

– Да нет, – мотнул головой хозяин. – Какая кавказская, когда от дворняжки родилась.

– Даже на прохожих не лает, – встряла в разговор жена технорука. – Поест, молока полакает – и спит весь день, как медведь.

– Ага, – засмеялся хозяин. – За два года голоса ни разу не слыхивали.

– А как кличете?

– Душманом зовём.

Услышав своё имя, кобель приподнял туповатую брыластую морду и глянул на хозяина.

Вдруг Мишину стукнуло: шкуру Душмана можно бы положить на сиденье автомобиля, как это делают городские начальники в своих шикарных машинах.

– Ладно, – согласился он. – Помогу тебе, заберу кобеля. Только ты привяжи его у меня в машине к чему-нибудь.

Мишин поднял капот своего «газика», чтобы осмотреть разогревшийся в работе двигатель, а хозяин собаки, втащив её в кузов, не нашёл ничего лучшего, как привязать её к ручке новой стиральной машины.

Технорук захлопнул заднюю дверцу, а Иван, закончив осмотр, опустил капот.

– Эй, Иван, за сколько бутылок собаку взял? – поинтересовался Заноза.

– Ни за сколько. Бесплатно.

– Зря ты её купил, – продолжал Заноза. – От неё одни убытки, уж я-то знаю.

– Хватит тебе каркать, – перебил его технорук и, повернувшись к Мишину, махнул рукой: – Порядок, привязал кобеля. Можешь ехать.

Через десяток километров Иван свернул с большака на песчаную лесную дорогу. Двигатель натужно загудел. «Газик», подпрыгивая на ухабах, зазвенел атрибутами принадлежностей, в кузове поднялась пыль.

Подбрасывало и Душмана. Он упёрся задом в локоть водителя, мешая рулить. Мишин отталкивал кобеля, но тот упрямился, дрожал всем телом, катясь не по своей воле в неведомые края по трясучей пыльной дороге в душной кутузке.

Иван сердито хлопнул собаку по спине. Душман жалобно посмотрел на обидчика, а потом вдруг не то закашлялся, не то заперхал от пыли.

Ивану вдруг стукнуло в голову: пёс-то стоит как раз над ящиком с ключами, а ну как рыганёт туда, отмывай потом. Глядя на мучения собаки, он решил напоить её водой, сказав примирительно:

– Ладно, уж, не обижайся, что хлопнул. Экий ты, братец, неловкий. Сам виноват. Хватит хозяину за твои хулиганства тыщи выплачивать, всему конец приходит.

Ну, вот и озеро, окружённое густым хвойным лесом. Иван остановился на берегу и направился открывать заднюю дверцу, чтобы выпустить бедолагу. Но едва повернул ручку, как тяжёлый Душман, сбив водителя с ног, пулей вылетел наружу.

Встав на ноги, Иван увидел, что пёс во всю мочь мчится в лес, а за ним так же легко, перекатываясь с боку на бок, удаляется и его «Рига». Привязанная верёвкой накоротке, она била собаку по ногам и наводила на неё ещё больший ужас.

Душман, словно ошпаренный, летел меж кустов и деревьев, и вскоре скрылся из глаз. Иван охал, ругался, стучал кулаком по коленке и костерил технорука, привязавшего пса к ручке новенькой стиральной машины.

До ночи он искал пропажу. При этом его всё донимала мысль, что на кобеле впору бы возить дрова, зря от него избавился хозяин, а то, что на прохожих не лает, – так мало ли… Лошадь тоже не лает, а воз всё же тащит.

Он обследовал всё побережье озера, по колено в воде исходил исток – ручей, вытекающий из озера, обошёл весь лес в округе, выходил на перекрёстки дорог, но не то, что стиральной машины – и следов собачьих не обнаружил. Так и поехал к своей Мариванне угрюмым, опустошённым.

Мнительная супруга не поверила его рассказу, а истолковала факт отсутствия машины согласно своей женской логике. И долго ещё разносились по дому её крики:

– Знаем мы вас, кобелей. Говоришь, на охоту за куницей собрался, а сам к какой-нибудь бабе. Вот и «Ригу» мою ей подарил!

Два дня нездоровилось Мишину, а на третий поехал он к техноруку. Приехал. Глядь, а Заноза уж тут как тут.

Иван спросил хозяина, не прибегал ли кобель. Получив отрицательный ответ, рассказал всё же мужикам, как от него, промысловика, удрал этот кобель, да ещё со стиральной машиной в придачу. Рассказал и тут же пожалел: крепко осмеял его Заноза.

– Я же говорил, говорил тебе… Ха-ха-ха, – злорадствовал он, – что этот аппарат в дело не пойдёт. Твоя «Рига» тю-тю, покинула пределы СНГ.

Как-то Мишин собрался на озеро порыбачить. Идёт он берегом, слышит – ребятишки шумят. Дай-ка, думает, червячков у пацанов попрошу. Подошёл: вот так чудо – его стиральная машина стоит, а из неё дым валит.

– Что здесь происходит?! – Крикнул он так сердито, что ребятишки разбежались кто куда.

Наконец, один осмелился, пролепетал из-за куста:

– Мы дяденька, ничего, мы окуньков коптим.

Мишин бессильно опустился на колени перед своей почерневшей, закопченной «Ригой», совсем не похожей уже на прежнюю, задорно блестевшую своими никелированными деталями, открыл крышку бака, выбросил тлеющие гнилушки и обнаружил вместо электромотора дыру.

– Эй, сорванцы, а куда мотор дели?

– На якорь к лодке свинтили.

– А где стиралку-то отыскали?

– В истоке нашли, в яме.

В тот злополучный день Иван прошёл по всему ручью, но так и не заметил свою «Ригу», лежавшую где-то в яме, образовавшейся в весеннее половодье. Кобель удирал через ручей, здесь-то и оборвалась ручка стиральной машины.

Тяжёлое чувство вновь завладело Иваном, но он взял, как говорится, себя в руки. Сжал кулак, сложил из трёх пальцев известную всем фигуру и крикнул, адресуя свои слова насмешнику Занозе:

– А это видел?! Не покидала моя «Рига» пределов СНГ!

Белки

Во дворе промысловика Мишина с раннего утра раздаются бойкие стуки колуна и звуки разлетающихся поленьев. Колотые поленья хозяин откидывает в кучу ближе к дровянику для удобства складирования. «В заготовке дров главное – подвезти древесину к дому, распилить брёвна на чурбаки и расколоть на поленья, а уложить под крышу дровяника ума не надо, этим займётся жена с детьми» – так по-хозяйски рассудил охотник Мишин, глядя на образовавшиеся за ночь сосульки на крыше.

Ещё вечером моросил нудный дождь, а утром, гляди-ка, нежданно ударил мороз: пора начинать охотничий промысел.

Стук-стук, бряк-бряк, – хлопочет стальной колун в сильных руках Ивана, работа идёт. «Замужней женщине тяжёлый инструмент поднимать, конечно, не пристало, – рассуждал супруг. – Это как мужику по утрам в коровнике дёргать за сиськи… Однако, пора начинать промысел, другие-то охотники уж, поди, капканы выставили».

По этой причине Мишин старается скорее завершить мужскую работу, побольше накидать колотья в кучу, выйдет жена Мариванна на крыльцо, глянет на огромную кучу и воскликнет: «Миленький ты мой, труженик беспокойный, всё в заботах, вон – какую гору дров наколол. Устал, вот парного молочка из кринки попей».

Мариванна жена что надо. Ростом невысокая, но работяща и фигурой получилась аккуратная. Лицо белое, кругленькое, нос маленький, губки мягкие. В девичестве Марья, желая быть привлекательной, вокруг глаз густо мазала чёрной тушью, краски не жалела. Многие на неё заглядывались, но Марья досталась Ивану Мишину. Повезло.

«Поскорее бы закончить с этими дровами, – преследуют мысли Ивана. У него уж и план-задание на руках: добыть определённое количество бобров, ондатры, норки, куницы, белки. Сдача пушнины – дело важное, государственное».

У Мишина охотничьи угодья не то, что у добытчиков в Сибирской тайге; нехоженой тайги нет, да и короля пушнины – соболя, тоже нет. Но охотники средней полосы довольствуются тем, что есть в своих лесах и реках.

«Стук-стук, бряк-бряк,» – торопится Иван, беспощадно рассекая чурбаки на поленья, а мысли дровосека уже на промысле, он рассуждает: «Капканный промысел больше подходит для работы в водно-болотных угодьях, а в лесах нужна хорошая охотничья собака.» Иван приобрёл белого цвета лайку, но она ещё молода, рано ей быть помощницей.

Домашнее хозяйство у Мишина не малое: есть корова с телком, куры, гуси. В огороде полно места для посадки овощей. Там же парник и баня.

Овощеводством и домашним хозяйством занимается жена: любит она хозяйство, и животных любит. Однажды корову Зорьку укусила змея. Вымя опухло, посинело, у коровы слёзы от боли на землю катятся, а у хозяйки от горя. Зорька для неё, что подруга – месяц лечила кормилицу, гладила, разговаривала, как с человеком. И поправилась Зорька. Вся семья радовалась.

Без хозяйки в доме нельзя. Мужик-одиночка, что воробей: живёт без тепла и семейного уюта – где что найдёт, то и поест. Про одиноких охотников в старину говорили: «Ружьё да уда – дело худо, без жены, без домашнего хозяйства – никак.» У Мишина с этим полный порядок, многие ему завидуют.

Краешком глаза Иван заметил, что на крыльцо вышла его Мариванна. Сейчас она начнет хвалить мужа – «Миленький ты мой и так далее…» – только так подумал Иван, и услышал голос жены:

– Ивашка… ты до сих пор ещё дрова не переколол? Курил что ли всё утро?.. вот те на-а. Совести у тебя, что ли нет?! – шумела жена.

Иван отстранил колун.

– Мариванна, ты что такое говоришь, открой глаза-то да посмотри, сколько было вчера и сколько стало?

– Вижу я, сколько стало. Только и думаешь, как бы сорваться в лес! Давай заканчивай с этим делом и укладывай поленья в дровяник, – строго дав указание, супруга освободила пространство на крыльце.

Мишин в сердцах, пнул ногой невинный чурбак, сел на него и, ворча, закурил:

– Вот зараза, это она мне за потерянную стиральную машину «Ригу» мстит. Даже парного молочка не вынесла! Всё же хорошо жить одиночкой, никто тебе мозги не компостирует. Живи и делай что хочешь, одним словом – свобода.

Вскоре вновь скрипнула входная дверь, на пороге снова объявилась жена.

Мишин вздохнул и подумал: «Ну, вот – явилась и не запылилась, сейчас начнётся вторая серия, даже покурить спокойно не успел».

Она подошла на расстояние вытянутой руки, Иван инстинктивно закрыл глаза, а открыв, перед своим носом увидел кринку с молоком и, как прежде, улыбающуюся жену.

Дровосек оторопел:

– Ты это, чего?..

– Испей, миленький, парного молочка, да отдохни, устал ведь.

– Не хочу я твоего молока, – отвернулся Иван.

– Не моего, а коровьего, – настаивает Мариванна.

Во дворе надоедливо завыла собака Белка.

– Мариванна, отпустила бы ты собаку, засиделась она?

– А если в лес убежит? – насторожилась жена.

– Вот и хорошо, пущай бежит – к делу привыкает.

У Ивана отлегло на душе – жена первой проложила путь к добрым словам, и муж заговорил о хозяйстве:

– Вот, моя дорогая Мариванна, овощей мы заготовили всяких, сена корове накосили, дом утеплили, дров хватит. Теперь я займусь промыслом пушнины. Люблю я эту пору, как Пушкин говорил когда-то: «В багрец и золото одетые леса»!

– На вкус и цвет – товарищей нет, – напомнила жена. – А я люблю наслаждаться весной, черёмуховым туманом – в соловьиную пору. Вот хорошие слова:

Слышу пенье жаворонка,

Слышу трели соловья —

Это русская сторонка,

Это родина моя!

– Да, слова о Родине, о трелях соловья – это замечательно, – согласился Иван. – Сразу вспоминается молодость, весна, белопенная черёмуха и полная луна, несмолкаемые серенады до утра.

Мариванна посмотрела на мужа, как-то по-особенному, будто он помолодел от воспоминаний прошлых встреч у забора под черёмухой, видно немало было их. Но чтобы не испортить климат разговора, жена попросила рассказать о её волшебных певцах – соловьях.

Мишин напомнил жене, что вообще-то он охотник, а не орнитолог, это не его специальность заниматься божьими пташками, но чтобы не показаться супруге скучным типом, напрягая память и, положив руку на плечо Мариванны, стал рассказывать о соловьях.

– Песни соловьёв в полную силу начинаются во второй половине мая. К тому времени на занятые самцами участки прилетают самки.

– А к тебе много прилетало самок? – не выдержала жена.

– Не-е, ко мне не прилетали, Бог миловал, – смело глядя жене в глаза, отговорился Иван. – И вот, эти самки появляются примерно через неделю после прилёта самцов. С первого дня прилёта соловей гоняется за своей соловьихой: их постоянно видят вместе. Стоит соловьихе куда-нибудь отлететь, как самец беспокойно кричит и кидается на поиски.

– Ты тоже гонялся за самками? – подмигнула Мариванна.

– Не, я не мог – я в то время болел, у меня нога болела. С дерева упал: вывих… понимаешь, Мариванна, у соловья песня сложная. Это надо просвистеть вот так: «Фью-у-вить», а у меня так не получалось. Да и гармошки, как у Ивана Бровкина, который был на целине, тоже не было. А попытки звуками человеческой речи передать соловьиную песню всегда смешны. Песня соловья так своеобразна, так странно сладка, дика и нежна, что трогает до дрожи, особенно, когда слушаешь её в предрассветный час, когда кругом тьма и тишина, звёзды и чёрные кусты…

Иван покосился на свою романтичную жену. Её лицо ему показалось прекрасным, одухотворённым; глаза закрыты, носик вздёрнут, губки приоткрыты, словно для томного поцелуя, будто что вспоминает. Как знать, возможно, и ей в молодости приходилось быть соловьихой.

Супруги ещё долго бы сидели во дворе на чурбаках, но за огородом, на краю леса, залаяла собака. Промысловик заёрзал на месте.

– Интересно, чья это собачка голос подаёт, по зверю или по птице работает?

– Это, похоже, наша Белка лает? – предположила хозяйка.

– Наша ж Белка на цепи сидит! – буркнул хозяин.

– Ага, – на цепи! – я её давно гулять отпустила, – ответила Мариванна.

– Ах, вот как? – обрадовался Мишин. – Надо идти посмотреть, что там происходит. Первый трофей полагается дать собаке потрепать – для закрепления инстинкта.

Промысловик, прихватив ружьё и патроны, поспешил на лай. Сзади, громко топая сапогами по мёрзлой земле, бежала Мариванна:

– Эй, Иван, я с тобой!

– Иди-ка ты домой, к тёплой печке! – командовал Иван. – Я быстро вернусь.

Собака, задрав голову вверх, бегала под кроной сосны, царапая обледенелый сучковатый ствол, увидев хозяев, она приободрилась, залаяла громче.

Промысловик сообразил, что в густой хвое прячется белка, но зверька не видно, притаился. Мишин велел жене тяжёлой палкой колотить по стволу дерева. Мариванна, взяв в руки обледенелую палку, пожалела, что не прихватила с собой тёплые рукавицы. Руки обжигало холодом, но женщина, превозмогая неудобства, колотила палкой по дереву, сверху на голову и плечи сыпалась мёрзлая хвоя.

Наконец, Мишин заметил мелькнувшую белку. После выстрела зверёк обмяк и застрял в сучках. Промысловик решил сбить трофей вторым зарядом, но и это не помогло, а собака, не боясь выстрела, лает до хрипоты. Охотник патронов взял не много – всего восемь штук. Скоро они закончились. Удары свинцовой дроби сбросить зверька на землю не помогли.

Разочаровавшись в предприятии, Иван на всё махнул рукой:

«Пошли домой – это не наш трофей… сегодня нашей Белке близко познакомиться со зверьком не удалось».

– Как это? – возмутилась Мариванна. – Не дело трофей на дереве оставлять.

Хозяйка скинула с себя толстую куртку и, хватаясь за сучки, неумело полезла на дерево. Она упрямо карабкалась по сучкам, а Иван озабоченно кричал:

– Ну, куда ты, сумасшедшая, до зверька – то метров восемь, а сучки легко ломаются. Грохнешься вниз – и всё.

Преодолевая высоту, Мариванна часто останавливалась, жарко дышала на замёрзшие ладони и, неуверенно цепляясь за сучки, лезла всё выше. И вот она уже на самом верху, такая маленькая, беспомощная. Дунь ветер по-хорошему, скользнут на гибких сучках ноги и не удержат тело уставшие руки.

Наконец, жительница хвойных лесов серебристо-серая белка в руках хозяйки. К радости присутствующих – трофей добыт. Собака азартно обнюхивает ещё тёплого зверька. По щекам Мариванны катятся слёзы счастья и непрошедшего страха… Лазая по сучкам подобно дикому зверьку, домохозяйка прочувствовала труд, и работу промысловика.

Мишин обнял жену, что-то шепнул ей на ухо, отчего Мариванна, утерев платком слёзы, пришла в себя и заулыбалась, а вслух Иван весело сказал:

– Ну, вот, спасибо вам, мои дорогие. У меня сегодня появилось сразу два помощника: две белки – жена и собака. Собака находит, я стреляю, а жена достаёт!

Отличный сыр

Наконец-то пришло долгожданное потепление. Серое небо посветлело. Солнце бьёт в глаза, выжимая слёзы. Над слепящими снегами пронзительная синь. Ни облачка. Тени на снегу синие-синие, словно лужицы пролитого неба. И всё это бело-синее обласкано золотом весеннего солнца.

Поля, дороги ещё покрыты снегом, гнутся под слоем снега еловые лапы.

Конец марта не очень-то по виду отличается от буранного февраля. Но с каждым утром солнце всё раньше выплывает на небо и вечером позже уходит на покой. Каждый день прибавляется на несколько минуток.

Первая победа мартовских лучей – приствольные круги, особенно с южной стороны, нагретых солнцем древесных стволов. Тоненькие берёзки ещё стоят в снегу. Их белая кора, как и белый снег, плохо нагревается. Вторая победа – разрумянились стволы в кроне лип, берёз, зарделись ветки вербы.

Ранним утром Иван Мишин тепло одетым выходит из дому и подолгу любуется зарождением нового дня, слушает несмелые голоса птиц, смотрит в бездонную синь неба. В эту пору каждый звук весны радует. Оживились в хлеве куры, без умолка кудахчут, мычит корова, а рыжий петух сел на изгородь и кукарекает. Мишин вспомнил стишок М. Исаковского:

Весна, весна кругом всё дышит,

Весна, весна шумит со всех сторон!..

Взлетел петух на самый гребень крыши

Да так поёт, что слышит весь район.

На улице первыми оживились воробьи. Разогреет солнышко лужицы, а воробьи только этого и ждут. Купаются, брызги по сторонам летят: до драки доходит. Другие птицы, которые к человеческому жилью только зимой на время прибиваются, весной себя ведут иначе. Серая ворона всю зиму возле дома отходами в мусорной куче копалась, теперь сидит на ветке головой вертит и не каркает, а храпит непонятно: «Не подавилась? – подумал Иван. – Нет, это ворона поёт. Тоже радуется весне».

Пела-пела она, да как с ветки сорвётся и уже со своим другом вверх взлетела. Покувыркались, поиграли и дружной парой в лес направились. Этим их весеннее объяснение в любви закончилось, будут в лесу гнездо вить и детей выводить.

Почувствовал весну и дятел, и ему петь захотелось. Да вот беда: голоса для пения природа не отпустила. Как же ему весну прославить?.. и вот по лесу покатилась звонкая барабанная дробь. Это дятел усердствует. Сидит на старой осине и клювом бьёт по стволу. Постучит и прислушается.

Кому надо, тот уже услышал это барабанное объяснение. Услышала дятлиха, и тронуло её сердце. Зиму она и дятел прожили врозь, в угрюмом одиночестве. А теперь почувствовали: пришла пора долбить новое дупло для гнезда. И вот она летит на нежный барабанный призыв.

Это всё дневные радости. А ночью в лесу темно и страшно. В лунном свете снег между стволами голубеет, и вдруг… как захохочет кто-то. Не то дразница, не то грозится: «Пу-гуу, пу-гуу…»

Это филин не спит. И не пугает он, и не дразница, это его весенняя песня.

Весеннюю радость и лесные куры тоже чувствуют. Краса лесов, глухарь спокойно завтракает, ему голод не грозит, зимняя еда всегда наготове: сосновая хвоя. Но вот завтрак кончен, расправил глухарь крылья и вниз на полянку слетел. Беспокойно головой крутит, шагает важно и крылом нет-нет и прочертит снег рядом со своим следом. Крепко чертит.

Кому близка жизнь леса, без слов поймёт: весна взволновала лесного великана. Скоро на утренней заре послышится его негромкая весенняя песня. А на берёзах на опушке уже встречают солнце тетерева, тоже пробуют голоса, бормочут, переглядываются воинственно, но время рыцарских турниров ещё не пришло. В чаще к их бормотанию прислушиваются тетёрки. Ждут.

После полудня к дому промысловика Мишина, рассекая в лужах лёд, подъехал Уазик.

Первым из машины вышел мужчина с военной выправкой, крепким телосложением, оказавшимся давно знакомым по охоте. Это Володя Ромашов. С широкой белозубой улыбкой он обнял хозяина.

– Здравствуй, Иван! – гостей, не ждешь ли?

– Гостям всегда рады! – отозвался Мишин.

Из машины один за другим вышли ещё двое мужчин. Последний нёс чемодан странной формы, но у каждого в руках полный рюкзак, или вещмешок. Ромашов друзьям предложил знакомиться:

– Это известный природолюб и охотник Иван Мишин, – очень приятно!

– Меня зовут Мирослав, – назвался мужчина со странным чемоданом. – Очень приятно.

Мишин покосился на чемодан.

Мирослав уловил взгляд Ивана, сказав:

– В футляре моя кормилица – видеокамера. Я работаю в республиканском телевидении.

– Понимаешь, Иван, – заговорил Ромашов. – Эти товарищи меня попросили отснять весенние сюжеты, так сказать, на радость телезрителям. Зима порядком надоела, хочется чего-то новенького, свеженького. Ну, например, показать зрителям лиловые подснежники, уток и так далее. Вот и привёз их к тебе.

Мишин развёл руками.

– Рановато цветочками любоваться. Снег ещё не сошёл.

– А у нас в городе практически его нет, – сказал третий худощавый гость, подавая руку Ивану. – Кстати, меня зовут Александром.

– Очень приятно, – гостеприимно ответил Мишин. – Дак, то в городе, там грязь колёсная, потому и снега нет. Снег любит чистоту.

На крыльцо вышла хозяйка Ивана, сказав:

– Ты что людей на улице держишь, приглашай в дом.

– И то правда, давайте-ка, ребята, заходите в дом, там и пообщаемся.

В доме тепло, на столе горячие щи, на шестке печи, пыхая жаром, шумит ведёрный самовар. Володя Ромашов разливает по стаканам водку и говорит:

– Я вам, уважаемые, так скажу, сколько бы я не прочитал охотничьей литературы, у всех классиков охотники на охоте пьют чай. Ну зачем врать-то русской душе. Чай, конечно – не вреден, но чай подождёт. Я предлагаю свой тост за моего давнего друга и его гостеприимную хозяйку. Ура! Товарищи: «Ура, ура, ура»! – раздалось за столом…

На смену опустевшей бутылке, на столе появлялась – полная, тоже с белой шляпкой на голове. После выпитого были разговоры о политике, делились анекдотами, но о волнующей теме про женщин в присутствии Мариванны умалчивали. У творческих людей в таких мероприятиях душа бывает нараспашку. Мирослав, ударившись в лирику, стал цитировать любимого поэта. Встав из-за стола, и как бы обнимая весь душевный мир, он декламировал:

Выткался на озере алый свет зари,

На бору со стонами плачут глухари,

Плачет где-то иволга, схоронясь в дупло,

Только мне не плачется – на душе светло.

Знаю, выйдешь к вечеру за кольцо дорог,

Сядем в копны свежие под соседний стог.

Зацелую допьяна, изомну, как цвет.

Хмельному от радости пересуда нет.

Ты сама под ласками снимешь шёлк фаты,

Унесу я пьяную до утра в кусты.

Вдруг Мирослав вспомнил о задании директора телестудии и, прося внимания, поднял руки.

– Друзья!.. а что снимать-то завтра будем, а? Мне бы не хотелось вернуться в редакцию без сюжета. Надо что-то придумать? – медленно шевеля губами, жаловался видеооператор.

Ромашов, ради шутки, положил себе на плечи в место погонов по бутылке и скомандовал:

– Сюжет готов. Снимай. Пусть гадают – в каком я звании.

– Да ладно вам издеваться, – промямлил киношник.

Из спальни вышла хозяйка с советом:

– Иван, своди мужика – то на глухариный ток. Пусть снимет глухаря на дереве.

– Я согласен-согласен, спасибо вам Мариванна, – кланяясь, благодарил Мирослав.

Мишин, размышляя, чесал за ухом: «Глухари – то поют чуть свет, на утре. Надо было засветло вечером добраться на токовище. Ну как ночью туда идти по бездорожью, снегу по колено, да и путь не близок». Глядя на грустного оператора, вызывающего жалость, Мишин вспомнил про снегоход, но его «Буран» в последнее время не работал, вероятно, что-то с системой подачи топлива. Надо идти в сарай и при свете фонаря искать причину. Иван оделся, зажёг керосиновый фонарь и вышел из дома, ругая сложившуюся ситуацию.

За Иваном последовали и мужики, кто подышать озоном, а кто покурить.

Иван разобрал топливные трубки и продул воздухом, вытащил из бака засорившуюся короткую трубку с фильтром тонкой очистки. Сходил домой за капроновым чулком, отрезал от него лоскут и намотал вместо негодного фильтра, залил в бак бензину и запустил двигатель. Мотор послушно зарокотал, заполняя сарай едким дымом. Иван радостно воскликнул: «Аппарат к походу готов»!

Полчаса ушло на сборы: уложили в рюкзак еду, спальные мешки, вместо сидений, загрузили в сани, выпили по маленькой на посошок и, простившись с тёплым домом, рассекая таёжную мглу прожектором вездехода, минуя ручей по льду, умчались в неизвестность…

Приехав на место, в лесу раскидали снег для бивуака, нарубили дров, для постелей лапника.

Ночь была ясная, через хвою соснового бора проглядывался мерцающий свет далёких звёзд.

Ярко пылал огонь костра, отступили назад и спрятались в кустах призрачные тени. Стало тепло и светло на душе. Появилась надежда на удачу. Ромашов посмотрел на часы:

– Уважаемые, природолюбы, – торжественно объявил он. – Спешу сообщить, что наступила полночь. По мотивам Николая Васильевича Гоголя сейчас пришло время полётов ведьм, чертей и разных вурдалаков. Прошу далеко не удаляться.

– А я только что возле снегохода видел огни. Кто-то за нами наблюдает, – отозвался Александр.

– Где! – хором отозвались остальные.

– Вон, за елью возле бурана!

Глянув, все увидели красно-синие огоньки, действительно за ними кто-то внимательно наблюдает, выбирая момент для нападения.

– Чёрт возьми! – выругался Иван. – Зря ружьё не взял. Сейчас бы шмальнул по огням, они бы у меня враз потухли.

– Это чего – там? Волк или рысь? – задался вопросом Мирослав. – Кстати, эти звери сыр едят?

– Едят, наверное, – нерешительно предположил Иван. Что у тебя сыр есть?

– Есть, вот – целая головка, – вытащив деликатес из рюкзака, оператор показал сыр.

– Ни хрена себе? – воскликнул Ромашов. – Да тут килограмма три и больше.

– Я же сказал – целая головка: отличный сыр!

– Так-так, – размышлял Ромашов. – А чем закусывать будем? У меня в кармане отличная бутылка водки. Нет, уж, Мирослав, ты лучше вместо отличного сыра брось в ту сторону огненную головёшку.

С советом Ромашова согласились единогласно.

Мишин, на всякий случай, сложив пальцы во рту, пугающе свистнул. И тут же возле его ног появилась его собака – Белка, неизвестно откуда взявшаяся… Мужики ликовали, сыр с водочкой отлично гармонировал. Лучшей закуски не надо, конечно в этом деле сало могло бы поспорить за первенство у костра, но сала – нет. Обладатель сыра резал деликатес большими кусками: «Сыр голландский – отличный сыр, кушайте на здоровье», – угощал Мирослав. Друзья щедро угощали и голодную собаку, прибежавшую за хозяином в лес, как-то освободившись от ошейника. Однако вдохновляющее зелье закончилось и, наевшись, потребность в закуске отпала.

Мирослав, прикинув на руке остаток отличного сыра, вслух отметил:

– Килограмма два осталось. Если кто захочет, я остаток в снегу за спиной оставлю.

Костёр угасал, угасали и голоса. Всех потянуло в сон.

Мишин внезапно проснулся от лая собаки. Раскрыл спальный мешок, ему на лицо брызнули потоки дождя, залившие угли костра. «Вот это катаклизм»! – крикнул Иван так, что все проснулись.

– Что такое?..

– Вылезайте, самое время отсюда сматывать удочки, а то речку зальёт, придётся перебираться вплавь.

Народ закопошился, проклиная погоду и ночной сюрприз весны, стали собирать амуницию. Мирослав, закрывая видеокамеру, вспомнил о большом шматке сыра:

– Ребята тут лежал мой отличный сыр, а теперь его нет, где он?

Ромашов, догадавшись о пропаже деликатеса, смеясь шутил:

– На месте, где лежал твой отличный сыр, теперь лежит собака.

Советы старца

В темноте кто-то, скрипнув входной дверью, вышел во двор. После вчерашней встречи с хозяевами этого дома, никому из охотников поутру вставать не хотелось, но узнать информацию о погоде в этот ранний час хотелось знать каждому и, потому, лежавшие в тёплых постелях, приподнявши головы, ждали возвращения того, кто выходил из дома. Наконец, дверь скрипнула в обратном направлении, тихо поскрипывая половицами, к кровати за подтопком прошёл человек, вздохнув.

– Санёк, это ты что ли бродишь? – сонно зевая, спросил Аркадий.

– Я, вроде…

– А чего вздыхаешь – то?..

– Так вставать пора, обливаться надо. Советы Порфирия Иванова нарушать нельзя.

– Так оно, так оно, – позёвывая, соглашался Аркадий.

– Что там у нас с погодой? – проснулся ещё один охотник Ромашов.

– Светает, небо на Востоке краснеет. В саду потрескивает мороз, градусов тридцать будет.

– Плохо, – пожалел Ромашов. – Лучше бы выпала пороша, считай, на снегу свежая карта была бы. Сразу увидишь – кто, куда и когда прошёл.

На кухне зажёгся свет, послышались звуки посуды, это хозяйка Мариванна занимается приготовлением завтрака…

Во дворе, перед двумя вёдрами с ледяной водой стоит голышом Саня и, повернувшись на Восток, что-то про себя бормочет. Здесь же, кутаясь в полушубки, его окружили зеваки. Аркаша шёпотом спрашивает:

– Наш приятель молитву, что ли вспоминает?

– Похоже на то, – согласно кивнул головой Ромашов.

– Какому святому он молится и чего просит? – не отставал Аркадий.

– Я так думаю, наш друг у кого-то просит в ведре воду подогреть, – подмигнул Ромашов. – Саня, простудишься, ведь?!

Александр босиком стоит на обледеневшей тропинке перед входом в дом. Товарищи любуются его атлетической фигурой: мускулами икроножных мышц, бицепсами рук, и крутой грудью. Ниже талии подробности тела закрыты трусами в синюю полоску. Если бы не этот атрибут фигуру Сани можно было бы сравнивать со статуей мифического грека Давида, мужское достоинство которого вызывает у женщин ироническую улыбку.

Друзья Сане дают совет:

– Охота тебе целый день ходить по лесу в мокрых трусах, освободи тело от тряпки – кого ты стесняешься?.. здесь девушек нет!

Саня, подумав, трусы цвета морской волны всё же снял и повесил на перила крыльца, со словами:

– А вы, мужики, не мешайте мне творить молитву, или за компанию раздевайтесь!

Ромашов, поёжившись от холода, потуже застегнув полушубок, и вспомнив, что ещё не умывался, макнул в ведро два пальца и протер глаза:

– Ух, ты!.. холодная до чёртиков, – пожаловался он. – Гляди-ка, Аркашка, а «братик-то» у Сани даже меньше – чем у Давида.

– Ага! – с грустью согласился Ромашов. – Совсем младенец!..

– Хватит вам издеваться – законы физики надо знать: на морозе всё уменьшается, а в тепле – увеличивается.

– Не знай – не знай, – в большом сомнении покачал головой Ромашов. – Это у кого как.

Саня, подняв над головой ведро, вылил его на себя, затем другое. Рявкнув, – подобно медведю, он поклонился на Восток и, оставляя на половицах мокрые следы, блестя матовым цветом ягодиц, минуя тамбур крыльца, вошёл в дом.

В комнате аппетитно пахнет жареной картошкой. Ромашов с Аркашей, повесив полушубки и потерев замёрзшие ладони, по приглашению сели за стол.

В тарелках огурцы, маринованные грибы – белые и грузди. Охотники подумали освежиться остатком вчерашнего, но учитывая сильный мороз, и, в целях самосохранения от обморожения, решили к этому вопросу вернуться после окончания охоты.

Бойчее других ложкой работает Санёк. Он крепкий, как кочан белой капусты. Голова круглая, щёки розовые, русые волосы давно покинули своё место расположения, освободив хозяина от заботы носить расчёску. Так и хочется Саню назвать богатырём Водолеем.

Аркадий, подмигнул Ромашову, оба уставились на друга:

– Ну, как, водная процедура на аппетит не повлияла?

– Нет! – не отвлекаясь от работы ложкой, отвечал Санёк.

– Ну и давно ты начал заниматься обливанием?

– Я, мужики, по системе Порфирия Корнеевича Иванова занимаюсь второй год.

– Ух, ты!.. Друзья, держа ложки в руках, с серьёзным видом заметили. – С тех пор ты, наверно, много картошки с салом приел?

– Конечно, отсутствием аппетита не страдаю, – отвечал Санёк, запивая кушанье молоком. – И не хвораю.

Аркадий с Ромашовым вновь переглянулись.

– А вообще-то, ты мог бы рассказать про этого Порфирия?

– С удовольствием. Порфирий Корнеевич разработал методику обливания холодной водой и всю жизнь этим занимался и долго прожил. Я вам расскажу о всех 12 пунктах его системы.

1. Два раза в день купайся в холодной природной воде, чтобы было тебе хорошо. Купайся в чём можешь: в озере, речке, ванной, принимай душ или обливайся. Горячее купание завершай холодным.

2. Перед купанием или после него, выйди на природу, встань босыми ногами на землю, а зимой на снег. Вдохни через рот несколько раз воздуху и мысленно попроси себе и пожелай людям здоровья.

3. Не употребляй алкоголь и не кури.

– Ага! – воскликнул Ромашов. – А сам-то ты водку хлещешь!

– Я только, по чуть-чуть, для дезинфекции кишок. Вот слушайте дальше:

4. Старайся хоть раз в неделю обходиться без пищи и воды с пятницы 18 часов до воскресенья 12 часов. Это твои заслуги и покой. Если же тебе трудно, то держись хотя бы сутки.

5. В 12 часов воскресенья выйди на природу босиком и несколько раз подыши и помысли, как написано выше. После этого можешь кушать всё, что тебе нравится.

– Вот это мне нравится! – отметил Ромашов. – Давай дальше.

6. Люби окружающую тебя природу. Не плюйся вокруг и не выплёвывай из себя ничего. Привыкни к этому – это твоё здоровье.

7. Здоровайся со всеми везде и всюду, особенно с людьми пожилого возраста. Хочешь иметь у себя здоровье – здоровайся со всеми.

8. Помогай людям, чем можешь, особенно бедному, больному, обиженному, нуждающемуся. Делай это с радостью. Отзовись на его нужду душой и сердцем. Ты приобретёшь в нём друга и поможешь делу мира.

9. Победи в себе жадность, лень, самодовольство, стяжательство, страх, лицемерие, гордость. Верь людям и люби их. Не говори о них несправедливо и не принимай близко к сердцу недобрых мнений о них.

10. Освободи свою голову от мыслей о болезнях, недомоганиях, смерти. Это твоя победа.

11. Мысль не отделяй от дела. Прочитал – хорошо. Но самое главное – делай.

12. Рассказывай и передавай опыт этого дела, но не хвались и не возвышайся в этом. Будь скромен.

– Вот, друзья мои, я передал вам опыт Порфирия Иванова, оставаясь при этом очень скромным товарищем. Если вы будете соблюдать условия выполнения этой системы, то везение в делах вас стороной не обойдёт, – закончил речь розовощёкий крепыш.

Аркадий тоже коренаст, тоже атлет, но предпочитает омываться только в ванной.

Ромашов бывший офицер ОМОНа. Многое ему приходилось испытать на службе, даже в наше неспокойное время после развала Советского государства, воевал в горячих точках. Его списали по ранению, но Владимир Ромашов не потерял интереса к жизни, остался улыбающимся оптимистом и хорошим другом.

Иван Мишин частенько встречается с друзьями, помогая им своим опытом промысловика. Их сдружила природа и охота, без которой жизнь потеряла бы основной интерес.

После завтрака, укладывая оружие и необходимую амуницию в Г азик, охотники советовались о предстоящем маршруте, куда, в какую сторону поехать?

– Так, вот же лицензия на лося в кармане, чего ещё? – буркнул Аркаша.

– Это, понятно, но по какому путику колёса покатим? – спросил Саня.

– Я думаю, надо осмотреть угодья в районе кабины, затем проверим место, где прошлым разом топор забыли, а после этого заглянем на болото, где зимой Газик засадили.

– Про это болото вспоминать не охота. Всю ночь там по колено в грязи машину вытаскивали, – сокрушался Мишин.

– Да, уж, – вздохнул Ромашов. – Я на том месте, когда кустарник рубил, командирские часы потерял. Замок расстегнулся и… тю-тю часов, с руки слетели, не заметил.

– Ночью свежего снега не было, свежих лосиных переходов – естественно нет, – рассуждал промысловик. – Остаётся ездить вдоль болот, где кусты ивняка и заросли подрастающего осинника, и искать зверя на узёрку.

– То есть, ты предлагаешь, Иван, прокатиться по кормовым местам копытных? – уточнил Ромашов.

– Так точно! – товарищ капитан, – улыбнулся Мишин, – и, обведя всех взглядом, добавил, – другие предложения будут?

– Нет, не будут! – за всех ответил Александр. – Заводи мотор – погнали наши городских!..

Машина с охотниками выехала со двора и оказалась в лесных угодьях. Снегу ещё было мало, ходить по лесу, минуя кусты, стволы деревьев, а также валёжник – работу ветровалов – было не трудно, даже романтично.

Ехать не близко. Машина гудит на ухабах, но охотники, протерев стёкла, зорко смотрят по сторонам на скучный предзимний пейзаж. Кто-то от скуки начал зевать, кто-то припоминает сон прошедшей ночи.

Аркадий уверяет Ромашова, что чувство возбуждения острее бывает от чужой женщины, чем от своей жены. Бывает, в троллейбусе прикоснешься к пуговице какой-нибудь незнакомки, так сразу это чувство проникает в голову, физиологию шевелит.

– Я тебе, Аркаша, так скажу, – спокойно отвечал Ромашов.

– На чужом сеновале и своя баба в охотку.

– Я вам вот что расскажу, – продолжал Аркаша. – В старину был праздник Купала – то есть, ночь свободной любви. Народ большой деревни поздним вечером собирался на берегу реки, разжигали большой костёр, водили хоровод с песнями, а в полночь хватали – кого попадя, и тащили в кусты. Там занимались любовью до утра. Вот жизнь интересная была.

– Да, уж! – сочно чмокнул Ромашов, – а если жена увидит?..

– В это время жена сама ищет партнёра – помоложе, да покрепче! – успокоил Володю Аркадий.

– А что, может в нашей госдуме проголосуют за такой праздник раз в году, ведь были же возгласы о многожёнстве? Это разнообразит жизнь народа, прекратятся бракоразводы по ревности. Стоит поработать толпе с подобным лозунгом и дело решится положительно, – предложил Аркаша.

– Не знай, не знай! – засомневался Ромашов, а если кому-то не понравится эта сеновальная любовь?

– Ну, что ж, сеновал, конечно – не театральная ложа. На вкус и цвет – товарищей нет. Но на сеновале человек преображается в сфере чувственных инстинктов: не нравится сеновал, сиди на скамейке под окном, щёлкай семечки.

– Но тогда для такой дружбы организмами одного дня маловато будет?! – воскликнул Санёк.

Санёк договорить не успел. Газик резко остановился. Мишин объявил:

– Вот она кабина от тепловоза, приехали!

Мужики повылазили из машины, окружили кабину без окон и двери, ободранную изнутри.

– Как это железо сюда попало? – закуривая папиросу, спросил Ромашов.

– Когда-то в этом лесном краю существовала узкоколейная железная дорога для вывозки с лесопорубочных делянок древесину, но всё кончается. Тепловоз, тянувший вагоны, разобрали на металлолом. А здешний бульдозерист кабину от него приволок сюда, прятаться от дождя, он в пойме этой речки сено косил. Теперь и косца давно нет в живых.

– Хоть какая-нибудь да крыша была над головой, – пнул ногой по железу Александр.

– Да, уж! – подытожил Ромашов.

Охотники огляделись по сторонам: болото и мелколесье берёз и осин обласкано стынущим золотом не высокого зимнего солнца. Сверкание снега било в глаза. В другое время через заросшее кустарником болото были переходы лосей… но не сегодня. Походив бесцельно среди кустов, промысловики поехали дальше.

– Э-хе-хе! – громко вздохнул Аркадий.

– О чём задумался – детина, что значит вздох твой, раб Аркашка? – участливо подметил Саня, сидевший от товарища по правую руку.

– Как мне не вздыхать? – трогательно рассуждает Аркадий – уж какой раз приезжаем в лес, сколько выходных потратили, сколько бензину сожгли за свой счёт, и всё без пользы. Просто «невезуха» какая-то!

Мишин, слушая разговор, знал, что происходит в этом охотсезоне у товарищей. Аркадий как бригадир, заключил договор с республиканской охотинспекцией на четырёх товарных лосей со сдачей их в магазин – «Дары природы». Мясо пятой, спортивной лицензии, принадлежит охотникам за работу. Но вот беда, они уже добыли четырёх лосей, а мясо оказалось непригодное для употребления в пищу. Лоси, обитающие вокруг городов, часто болеют финнозом. После обследования в ветлаборатории, мясо признанное негодным, отправляют на мясокостную муку. Данную лицензию продляют, а у охотников начинается всё заново. Бригаде Аркадия уже четыре раза не повезло. И вот они теперь на охоте далеко от города, в чистых лесных угодьях у знакомого Ивана Мишина.

Старых копытных следов немало, но без свежего снега тропить зверя не имеет смысла, остаётся надежда обнаружить зверя на узёрку, то есть увидеть его на кормёжке в кустарниках осин.

Охотники вспоминают: однажды лесную дорогу перекрыла старая вековая ель, не объехать. Хорошо, что в машине оказался топор. Толстый ствол дерева рубили полдня. Прорубили проход, лапник оттащили в сторону, после этой непредвиденной работы пришлось отдыхать. Попили чаю, проехали версты три. На дороге такая же история, не проехать. Стали в машине искать топор, а его нет. Вернулись назад, топор нашли под лапником. День угасал, пришлось ехать домой.

Теперь, проезжая возле этого места, мужики ехидно улыбаются:

– Граждане пассажиры, следующая остановка: «Топор»!

Мужики, покинув кабину Газика, вспоминая труд лесорубов, походили вокруг, потоптались на месте, обсуждая события и дальнейший план охоты.

– Я думаю надо ехать по другому путику в сторону озера, но дорога на озеро начинается от посёлка, придётся вернуться домой, – предложил Иван.

После некоторого молчания, с планом Мишина согласились.

По дороге домой охотники вернулись к заветам Порфирия Корнееича. Об этом попросил Ромашов.

– Саня, а что твой старец советует, чтобы избавиться от курения?

– Старец Иванов учил, что в любой момент, когда хочется выпить и закурить, нужно выйти на улицу босиком, делать «вдохи жизни» и просить, чтобы тебе были посланы силы для избавления от зависимости.

– М-да, совет прост и естествен, – буркнул Ромашов. – А что он говорил о закаливании?

Сане отвечать на такие вопросы приятно. Он помнит слова старца: «рассказывай и передавай опыт этого дела»:

– Закаливание холодной водой надо начинать постепенно. Кто не может преодолеть страх холодной воды, можно начинать с ног и постепенно переходить на грудь и спину. В то же время необходимо знать, что благотворно действует на здоровье человека быстро вылитая на голову холодная вода (лучше ледяная) в количестве не более двух вёдер за один раз. В результате происходит пробуждение всех органов, активизируются обменные процессы, и усиливается общий иммунитет. Так происходит выход застарелых болезней. Не следует останавливаться, надо продолжать обливания. После водных процедур можно слегка протереть тело полотенцем. Но для лучшего эффекта желательно обсохнуть, двигаясь на воздухе…

За разговором незаметно подъехали к дому. Во дворе, весело виляя хвостом и громко лая, вернувшихся охотников встретила хозяйская собака Белка. Положительно отметив экстерьер собаки, Аркадий спросил:

– Что ж ты, Иван, собаку на лося не берёшь?

– Рано ей ещё на крупного зверя ходить, молодая, не за понюшку табака под копыто попадёт. Были у меня до этой Белки собаки…

– Оружие из машины выносить не будем, всё равно сейчас в лес рванём, – предложил Саня.

– Санёк, кому нужна твоя старая горизонталка, – потешались коллеги. – Подарил бы её какой-нибудь хозяйке картошку в ступе толочь, она бы нашла своё место. У всех карабины, а твоего старого ружья наверно чехол стыдится.

– Ну и что? – спокойно отвечал Александр. – Я в неё верю, настанет время, она ещё себя проявит.

– Не знай – не знай! – В большом сомнении покачал головой Ромашов. – В какой куче металлолома ты подобрал свою трубу?

– Хотите – верьте, хотите – нет! – А мне моя двустволка – ИЖ – 58, нравится.

Заслышав во дворе разговоры, на крыльцо вышла Мариванна и пригласила на обед.

У мужиков с мороза аппетит отменный, щи ели с хлебом, вприкуску с дольками чеснока.

Аркадий, разливая водку по стаканам, приговаривал:

– Знаю я, почему вернулись без удачи. Утром не причастились. Не воздали. Не помянули. Не попросили. А Санёк добавил:

– Старец Порфирий заповедовал верить в себя и всё будет хорошо!

– Ну, спасибо, дорогой Санёк, успокоил. Теперь, ради успеха, будем верить тебе и советам старца! – благодарил Аркадий.

– Не – знай, не – знай, – покачал головой Ромашов…

После короткого обеда, сели в Газик. Привычно зарокотал мотор, Александр последним залез на своё место, хлопнув дверью, скомандовал:

– Ну, погнали наши городских! Шеф, трогай!

Сытая компания довольно улыбалась. Если утром ездили в сторону Востока, то после обеда решили поехать на Запад, к далёкому озеру Шаламумер. Газик подбрасывает на ямах и ухабах, Санёк с заднего сиденья предупреждает:

– Шофёр, потише, – не патроны везёшь!

Ромашов, тронув Ивана за плечо, спросил:

– Почему озеро так странно называется?

– О, это давняя история, – отвечал Иван. – Когда – то в этих краях жили крымские татары, высланные сюда по Сталинскому указу. Жил среди репрессированных мужик по имени Шалам. Вот однажды пошёл он рыбачить и умер на берегу. Оттого и пошло – Шаламумер. Вот такая история.

Вскоре Саня попросил остановить машину, по причине только ему известной. Вылезая из салона, Александр прихватил и ружьё. Ему вдогон крикнули:

– Ружьё – то бы оставил? Ох, ох. жрать надо меньше, – качал головой Аркадий!

– А я со своей «Тулкой», как с женой, не расстаюсь, – ответил Санёк и скрылся за еловым подростом.

– Ладно, подождем, – пробормотал Мишин. Мотор заглох. Наступила тишина. Ромашов закурил «Приму», в салоне медленно поплыло облачко дыма. Со стороны куда только что удалился Санёк, раздался выстрел, возмутивший ожидающих.

– Нашёл время в туалете стрелять. Тоже мне – охотничек, – возмущался Аркадий.

– Да не волнуйся ты, сейчас он вернётся, а я пока докурю, – успокоил бригадира Ромашов.

За машиной послышались торопливые шаги. Аркадий, приоткрыв дверь, сердито буркнул:

– Что так быстро?.. чего забыл?..

Саня, просунув в дверь лысую голову и красным, запыхавшимся лицом, громко заорал:

– Что вы тут расселись?..

– Тебя ждём! – таким же тоном ответил бригадир.

– Вы выстрел моего ружья слышали? – горячился Санёк.

– Мало ли дураков в лесу, – усмехнулся Аркаша.

– Сам – дурак, а вы чего ждёте, особого приглашения? – шумел Санёк, глядя на товарищей глазами сумасшедшего.

– Да что случилось – то с тобой в туалете, – озабоченно спросил Иван Мишин.

Выражение лица Саньки сменилось на трагическое, он вдруг заговорил жалобным тоном:

– Друзья мои, простите меня… ну, очень простите за то, что я натворил?

– Ну что ты ещё там натворил? – зло спюнул Аркадий.

– Я там. там лося убил!

– Ладно, убил, так убил. Садись, поехали дальше! У нас время мало.

– Я никуда не поеду, буду шкуру снимать.

Друзья с прищуром глядели охотнику в глаза, правду ли он говорит.

– Идиоты, я вам правду говорю, что сохатого завалил. По шесть отростков на голове.

Все выскочили из машины и бросились в нужном направлении. Там, где на сучке берёзы висело старое ружьишко молодого охотника, огромной тушей лежал на боку добытый лось.

Большие лилового цвета глаза, не мигая, устремлены в небо. Под густой бурой шерстью ещё вздрагивают бугры сильных мышц. Длинные в белых подпалинах с мощными копытами ноги поджаты под живот.

Бригада охотников бросилась обнимать Александра, каждый высказывая своё мнение:

– Это же надо свалить такого гиганта одним выстрелом, одной пулей! – удивлялся бригадир. – Выходит, не дооценили мы твою ржавую тулку, да-а…

Ромашов гоготал:

– Санька, давай, колись, когда сговорился с сохатым на этом месте встретиться?

– Ребята, я вам вот что скажу: надо водой обливаться, верить в себя и совершать подвиги по совету старца.

Охота пуще неволи

(Первый выстрел)

Вспоминая детство, юность, школьные годы, прожитые в лесном посёлке Карасьяры, где основная масса населения занималась лесоразработками, отправляя древесину железной дорогой до берега реки Ветлуги, становится очень грустно по ушедшим более полвека годам. С тех пор в этих краях неузнаваемо изменилась география лесного края, даже поселкового озера, окружённого раньше домами, и особенно поколения жителей, которых практически не осталось, кроме стойких, преданных малой родине пятерых аборигенов. О бывших лесорубах осталась память. Нет на белом свете и многих моих школьных товарищей, когда-то вместе начинавших знакомство с природой и её лесными обитателями, открывая тайны жизни и поведения зверей и птиц. Азы охоты, походы с рюкзаком и дробовиком, ночёвки в лесу на морозе или под дождём, закалившие характер, сделали многих выносливыми и меткими защитниками Родины на действительной службе в рядах Советской армии. Проложили дорогу в большую жизнь.

1. Первый выстрел

В нашем роду ни у отца, ни у матери охотников не бывало. И всякий раз мой интерес и разговоры о зверях и птицах удивляли родителей, они восклицали: «В кого ты у нас охотником-то уродился?»

Страсть к охоте прорастала во мне, как брошенное в пашню зерно. С замиранием сердца слушал я рассказы бывалых охотников: дяди Коли Михеева, Кузнеца Антона, лесника Ивана Плеханова и других мною любимых друзей старшего поколения. Бывало вместо школьного домашнего задания, зачитывался журналами и альманахами об охоте. А потом долгими ночами переживал всё это в сновидениях.

Первое моё знакомство с лесами и зверьём было неразрывно связано с охотничьим ружьём – без него меркла романтика путешествий по тайге с ночёвками у костра, где таинственные голоса и звуки будоражат воображение.

В шестидесятые годы приобрести ружьё было просто, без особого, как теперь, разрешения. И охотничьих инспекций в наших краях не было. Да что говорить, бывало лучшим лесорубам в качестве подарка ружьё преподносили. Сам начальник лесопункта подарки выдавал. Мой отец всё время в передовиках был, а поскольку не охотник, то получал либо ковёр на стену, либо отрез на костюм. Меня по-настоящему огорчало, когда отец от ружья отказывался. Я даже плакал. Плакал и от зависти. Некоторые пацаны с ружьями волочились по вырубкам за косачами, в ельниках подсвистывали рябков, а я, несчастливый, бродил за ними и вздыхал. Иногда мне доверяли понести ружьё и потом громко кричали вслед: «Ну, куда ты бежишь, как угорелый?» Я и не замечал, что оставил охотничков позади. Какая-то неведомая сила влекла и подгоняла вперёд. Хотелось первым увидеть долгожданного зверя, услышать бурные хлопки крыльев косачей.

В то время был у меня друг – Валера Кривов. На пять годов постарше. Купил он в сельмаге отливающую воронёной сталью одноствольную «Ижевку». Мой дружок всё делает аккуратно и красиво. Про него говорят: золотые руки. Из чёрного хрома сшил себе патронташ. Набил его заряженными патронами и стал бродить по лесам. Он как-то разом повзрослел, возмужал.

На правах младшего я таскал его рюкзак с припасами, рубил дрова для костра, кипятил чай. Рядом со старшим другом я становился охотником…

В январе было холодно. На несколько дней занятия в школе отменили. Однажды Валера ввалился к нам в избу с клубами пара и, захлопнув дверь, предложил:

– Чего дома-то сидеть, айда зайцев гонять.

– Холодно ведь, – говорю. – Мамка сказала минус тридцать пять.

– Ох уж и холодно! – скривил губы Валерка, – Для нас, охотников, минус тридцать пять. тьфу! За зайцем побежишь – жарко станет.

Я слушал друга, любовно смотрел на его ружьё. С мороза в тёплой комнате металл покрылся налётом белого инея.

– Вообще-то мне мамка не велела выходить на улицу, пока кашель не пройдёт.

– Айда со мной, стрельнуть дам, – пообещал Валера.

– Точно дашь? А не обманешь?..

– Ну, сказал – значит, дам, – твёрдо заверил друг и вышел на крыльцо.

Я залез на горячую печь, взял свои валенки, надел пальто, а на воротник набросил шарф. Второпях свою шапку не нашёл. Под руку попалась недавно купленная шапка отца, её и одел. Подозвал к себе младшего братишку и сказал:

– Ты, Вася, ещё совсем мал, дверь на улицу не открывай. Мороз за нос схватит! Понял?

– Ага.

– Вот грызи сахар и смотри в книжках картинки, а придёт мама, спросит – где я, скажи, что ушёл к Валерке задачи решать. Понял?..

– Ага.

– Я вышел во двор, отыскал самодельные лыжи. Мне их отец топором вытесал из берёзового кряжа. Из сыромятины сделал крепления, а вот резинок под подошву не нашлось. Без них валенки скользили, под подошвы налипал снег.

Валера ждал во дворе, нетерпеливо перекладывая ружьё с одного плеча на другое. Холодный ветер посвистывал в стволе, обжигал лицо и руки.

Вдруг входная дверь широко растворилась; на крылечко вышел полураздетый Вася и заявляет:

– Парни, возьмите меня на охоту.

– Что ты, иди скорее домой! – закричали мы в один голос. Поймает тебя в лесу заяц и напинает!

А братец стоит спокойненько, топчется, с ноги на ногу переминается, мороза не чует и говорит, шепелявя:

– А зачем ты, Лёнька, папину сапку одел?

– Не твоё дело, марш скорее на печку. Валер, какое сегодня число? – спросил я у друга.

– Сегодня девятое января.

– Вот вернусь с охоты, – говорю Васе, – выпишу тебе девять «порций», чтобы на улицу раздетым не выходил.

А Васька песню запел:

– Ты сегодня мне поднёс куласёк под самый нос…

Сразу за посёлком начинается лес. Великаны – сосны в снежных шапках. А на берёзки смотреть жалко, стоят они в белом ситце и дрожат от холода.

Зайцев в большом лесу нет. Заяц любит молодые осиннички. Следов тут много. Они, следочки-то, сплетены в тропы, снимай лыжи и иди – не провалишься. Мы продираемся через колючие кусты. Заяц не дурак – далеко нас слышит, на глаза не показывается. Иду за Валерой, у него лыжи настоящие – охотницкие, но и они вязнут в снегу. Мне за ним всё полегче, однако, едва успеваю. Мой приятель остановился и недовольно говорит:

– Ну чево ты медленно шевелишь своими досками?

– У меня снег на лыжи налипает, а под подошвами шишки.

Валера осмотрел лыжи, покачал головой.

– Как ногам не скользить, без резинок на лыжах не ходют. Ладно, найду тебе резинки и, помолчав, спросил:

– Лёнь, а шапка на тебе Михаила Васильевича?

– Ага, его шапка.

– Хорошая ушанка, вон сверху коричневым хромом обшита, я бы себе такую купил.

– Такую шапку не найдёшь. Она больших денег стоит, – похвалился я. – Отец её из Чебоксар привёз, одевает только по праздникам.

Долго мы бродили по кустам, но ни одного зайца не увидели. Не получилась охота.

Я другу предложил:

– Давай постреляем и пойдём домой.

– Можно, – ответил он и, поискав, во что пальнуть, разочарованно сообщил, что в кустах мишени нет. – В следующий раз с сбой прихватим консервную банку.

– Ого! – возмутился я. – Жди следующего раза. Нет, уж. – Есть мишень.

Отмерив, двадцать пять шагов, я повесил на сук шапку, обшитую коричневой кожей.

Друг научил, как целиться, подал мне ружьё, а сам отошёл назад. Я крепко сжимал голыми ладонями тяжёлое ружьё, неумело наводил ствол на мишень. Пальцы обжигало холодом. Приклад для меня оказался длинноватым, и, уперев его в плечо, я едва доставал до курка кончиком пальца.

– Не качай стволом, – советует Валера. – Ну, стреляй, не тяни резину, шипит он.

А я всё не могу пальнуть. В один момент представил себе, как ударит в плечо, как зазвенит в ушах после выстрела. Но вот, наконец, я поборол страх и нажал на курок. Из ствола вырвалось пламя, приклад больно ударил в щеку, в плечо… Я лежал на спине. Меня словно сдуло с того места, где только что стоял.

– Ох-хох-хох, – гоготал Валерка. – Ой, не могу, держите меня. Ну и мазепа.! Разве так стреляют? Счас покажу, как надо.

Валерка снял лыжи, распинал вокруг себя снег, перезарядил ружьё и выстрелил. Шапку отбросило в сторону, мы побежали к ней, стрелок поднял «трофей» и громко крикнул: «Вот как надо!»

Я глянул на шапку – и мурашки побежали по коже. Сноп дроби прошил её насквозь. Через кожаный верх из многочисленных дыр торчала вата. Поздравить друга с метким выстрелом язык не повернулся. Закрутились, завертелись в голове мыслишки. Что теперь со мной сделает отец?..

На масленицу родители мои засобирались в гости за Ветлугу на родину мамы, в деревню Анчутино. Конь запряжён, гостинцы уложены в сани. Отец зашёл в дом переодеться. Достал с полатей белые, в те времена модные, чёсанки, надел пальто и стал искать новую шапку. А её нет. Всё в доме обыскал. Матушка и говорит:

– Некуда шапке деться. Не иначе, как домовой спрятал!

Уехал папа на праздник в старом малахае.

Как-то под весну мать пожаловалась:

– Миша, что-то холодом из подполья тянет, картошка мёрзнет. Наверно Пират под сенями дыру прокопал.

Отец взял лопату и полез под сени. Там темно и тесно. Лезит он, кряхтит и ругается. Вдруг рука его на что-то мягкое оперлась. Присмотрелся – шапка! Удивляется: его с кожаным верхом шапка у собаки вместо подушки.

– Марусь! – кричит снизу отец. – Шапку нашёл.

– Во-во, – отвечает мать. – Говорила тебе, домовой спрятал.

Вылез отец из-под крыльца, ушанку разглядывает, а в ней дыр не сосчитать.

– Тут не домовой поработал. У нас в семье только один охотник – Лёнька шапку расстрелял. – Сказал отец.

Я из школы пришёл. Он мне шапкой в нос тычет:

– Сознавайся, твоя работа?

– Не помню я…

– Ах, не помнишь?.. Ну, сейчас враз вспомнишь!

Снял он с полка сыромятный ремень, мне велел на скамейку лечь. Скамейка длинная, широкая, её на свадьбы одалживают.

Вот лёг я, а отец спрашивает:

– Ещё не вспомнил?

– Нет, вроде бы, – ответил, а сам хнычу. Про себя думаю: «Ничего, потерплю, он больше двух-трёх раз не ударит. Не первый раз воспитывает».

– Васька, ты где? – шумит строгий родитель.

– На кухне я, молочко пью, – отозвался брат.

– Иди сюды… Вон, видишь, Лёнька шапку расстрелял, сколько ему «выписать»? – спрашивает.

Васька посопел носом, вытер с губ и подбородка молоко рукавом и тоже спросил:

– А какое седни число?

Отец глянул на численник.

– Ну, двадцать восьмое марта, – отвечает.

Ваське льстит, что с ним советуется родитель, он дал ответ:

– Зачем гадать, вот и выписывай двадцать восемь.

– Ты что, Васька, сдурел? – взвыл я. – Это же много!

В этот день не миновать бы мне наказания. Но, на моё счастье, в дверь неожиданно постучали, и в избу вошёл гость – наш родственник. «Воспитательский» час был отложен на неопределённое время.

2. Утка

В восьмом часу утра я встал с постели и побежал к окну. В глаза ударил свет ноябрьского солнца. Инеем искрилась в палисаднике увядшая трава. Ещё вчера её мочил мелкий дождь, а сегодня утренний морозец каждую травинку одарил ярким бисером.

Первое, что пришло в голову – скорее на улицу, вдохнуть ядрёного воздуха, пробежать по узкому проулку и оказаться на озере. Очень хотелось послушать, как хрустально по льду гудят ледышки.

Натянул брюки, куртку и полез на печь искать валенки. Печь дышит жаром. Из кухни вкусно пахнет горячим хлебом. На углях в сковородке шипит и щёлкает жир, скоро на столе будет горка пышных оладьев.

Обуви на печи много. Вот стоят на кирпичах чёсанки родителей, они одевают их по праздникам. Есть валенки старые и подшитые заново. Среди всего этого отыскал свои, на толстой подошве, прошитые крепкой дратвой. И только вон за порог, а навстречу мать идёт, полный подойник молока несёт.

– Ты куда сынок?

– На озеро.

– Какое тебе озеро, время девятый час – в школу пора.

– А нас, мам, сегодня во вторую смену учить будут, учительница заболела. Сейчас сбегаю, на лёд посмотрю и домой примчусь.

– Лёд-то ещё тонкий. Смотри близко не подходи, утонешь, домой не приходи! – сердито кричит вдогонку мать.

И вот я на берегу озера. Перед глазами возникла картина – как в сказке. Гладь озера, с трёх сторон окружённая домами посёлка и схваченная морозом, похожа на огромное зеркало. В нём отражаются дома и с редкими тучами бездонное синее небо. У самого берега, в ледяных прожилинах, видны попавшие в плен широкие листья кувшинок, диковинные коренья и жучки-паучки. Бросишь на лёд палку – и от удара долго разносится ледяной нежно-певучий звон. Однако середина озера не замерзла; к большому моему удивлению, в воде замечаю утку. Все улетели на юг, а эта что-то припозднилась. Надо срочно доложить дяде Антону, он охотник.

Забыв о горячих оладьях и парном молоке, припустил к его дому. Дядя Антон работает кузнецом, но у него сегодня выходной. Навалившись животом на край стола, он, шумно прихлёбывая, пьёт чай.

– Так, говоришь, по озеру дичь плавает? А может, это кочка на воде? – сомневается кузнец.

– Что я, слепой что ли, не могу кочку от живой утки отличить?..

– Ну-ну. Ладно. Пойдём – посмотрим.

Антон, встав из-за стола, дружелюбно похлопал меня по плечу. Он быстро оделся. Снял с гвоздя одноствольное ружьё и патронташ, из которого почти наполовину выставлялись латунные гильзы. И когда он с ружьём на плече, туго подпоясанный патронной лентой, вышел на улицу, я от зависти вздохнул: «Мне бы так».

Вот и озеро. Мой охотник на глазок прикинул расстояние до цели и прошептал:

– До дичи далеко. Отсюда не достать. Поближе надо.

Мы смотрели на утку из-за угла старой баньки.

Банька стояла на открытом месте, от озера в полусотне шагов. Дядя Антон принял решение: для верного выстрела надо незаметно пробраться до самого льда. Он приказал мне не высовываться, не волновать дичь, а сам лёг животом на мёрзлую землю и, сшибая с травы иней, пополз меж кочек и пней. Потому, как он громко дышал, было видно, что это занятие ему особой радости не доставляет.

Наконец, он добрался до закраины льда. Взвёл курок и стал целиться. Грохнул выстрел – всё в дыму. Надо заметить, в те времена охотники стреляли дымным порохом, а грому и дыму от него хватает.

Вскоре дым раздвинулся, как занавес сцены в поселковом клубе. До этого живая утка стала трофеем стрелка.

– Лёнька, видал, как я дичь дымарём накрыл. Ха-ха-ха-а! – радостно смеялся кузнец, – Меткий получился выстрел.

Антон переломил ружьё и вытащил из казённика дымящуюся гильзу. Остро запахло сгоревшим порохом, так пахнет на болоте.

– Для настоящих охотников этот запах – лучший, подмигнул мне кузнец и, помолчав, добавил: – Давай думать, как утку доставать.

Дядя Антон стукнул каблуком сапога по льду. Лёд треснул:

– Слабоват ещё!

Выстрел привлёк внимание других охотников, пришедших узнать о результате. Из-за расстояния их можно было узнать только по голосам. Один из любопытных крикнул:

– Ну чо-о, ботнул утку-то?!

– Чего? – не расслышал кузнец.

– Я спрашиваю, шлёпнул, что ли утку-то?! – кричал мужик.

– Ага, – дымарём накрыл, вон, вишь, лапками ещё дрыгат! – Самодовально отвечал Антон, показав на полынью.

Мы с кузнецом пошли по берегу искать лодку.

Возле лодки на мостках женщина полоскала бельё. Антон поправил на плече ремень ружья, солидно покряхтел и поздоровался с ней:

– Здравствуй, Петровна, ваш что ли будет вот этот ботничок?

– Наш, наш ботничок, – ответила не здороваясь Петровна.

Кузнец понял недоброжелательность к нему. Как-то эта женщина попросила его сделать заслонку для русской печи, а он, сославшись на то, что нет жести, отказал ей. Петровна обиделась и, уходя, напомнила Антону пословицу про колодец: что ещё мол, пригодится воды напиться.

Кузнец лихорадочно соображал: надежда на ботник уплывает и жаркое из дичи не получится. Но он отбросил эту мысль и, волнуясь, заговорил:

– Ты уж прости, Петровна, за прошлое. У меня жесть теперь есть, скую заслон-то быстро.

Петровна убрала из полыньи простынь и затяжно посмотрела на Антона. Но, убедившись, что он не шутит и сожалеет о прошлом, заговорила миролюбиво.

– Лодочка наша, возьми уж, если так надо. А на что она тебе, ежели вокруг лёд?

– Хочу дичь достать, во-он там в полынье утка лежит мною бита. Не захотела зараза на юг лететь, видно озеро ей понраву, – доложил кузнец.

– Ну, бери уж, бери, – сказала подобревшая хозяйка. – Только будьте осторожны, она вёрткая. Муж мой и то в воду падал.

Антон освободил борта от наледи, сел с веслом на корму, а мне велел встать на носу ботника и тяжёлой палкой колоть лёд впереди. Так мы и продвигались к цели. Я изо всех сил колошматил лёд, а старший товарищ, обходя льдины, грёб к утке.

– Знаешь, Лёнька, – сказал он, – я думал, не даст она лодку. Уж больно характер у неё ещё тот. Муж, и тот боится. Ну, ничего, считай, жаркое у меня уже на сковороде.

И вот в тот самый момент, когда я в очередной раз замахнулся палкой, лодка резко качнулась, и я оказался в воде. Антон ещё что-то сказал про женщину, но меня в лодке не было. Только шапка лежала на льдине. Это произошло так быстро, что я не успел напугаться.

Сильная рука кузнеца схватила меня, и я, как мокрый котёнок, снова оказался в лодке. Дядя Антон было зашумел: что мол, купальный сезон закончен давно. Но, видя как красное лицо моё синеет на глазах от холода, молча погрёб назад.

Я вылез из ботника на берег, вылил из валенок воду и, вспоминая наказ матери близко к берегу не подходить, уныло побрёл домой.

Мой старший товарищ утку всё же достал. С хорошим настроением он приближался к причалу.

Петровна закончила работу и, улыбнувшись, захотела взглянуть на трофей охотника. Посмотрев на утку, хозяйка прижала холодные ладони к груди, а на лице её тот час обозначился гнев.

– Ты что, окоянный наделал? – гневно зашипела она.

– А что? – недоумевал кузнец.

– Да ты мою утку убил! Видишь, на лапке красная тряпица завязана? У меня все утки так обозначены.

– Да не ругайся, Петровна, послушай, как дело получилось…

– И слушать не желаю, – кричала хозяйка. – Кто тебе позволил моих уток убивать? Я вот на тебя в суд подам.

Теперь уже кузнец не сомневался, что крякуха оказалась не дикой, а домашней. Видимо, этой птице удалось убежать из сарая и по льду добраться до полыньи ещё до прихода этого пацана – Лёньки, из-за которого он сейчас и страдает.

– Не узнал я твою утку-то, – оправдывался охотник.

– Ах, не узнал?! – ещё громче зашумела хозяйка. – Моих уток весь посёлок знает.

– Петровна, прости уж меня. Я тебе, ну, хочешь, два заслона скую?

Петровна ещё покричала, пошумела на Антона, но всё же успокоилась и, прищурив глаз, спросила:

– Жесть есть?

– Есть, есть, – охотно ответил кузнец.

– Парочку противней скуёшь? А то пироги не на чем печь.

– Скую, скую!

Петровна пошла домой, держа тяжёлую утку за голову, но вдруг обернулась и сказала:

– Сегодня жаркое приготовлю. Приходите вечером к нам с женой.

Проходя торопливой походкой возле дома, кузнец на крыльце увидел мать:

– А где Лёнька-то? – спросил дядя Антон.

– Твой помощник на печке сидит.

«Вот сорванец, вот хулиган – сгубил чужую утку. В четвёртый класс ходит, а уток не отличает», – ругал в душе меня, начинающего охотника, дядя Антон. Но, вспомнив приглашение Петровны, круто повернулся и зашагал в кузницу.

Первое ружье

В истории государства было такое время, когда люди уезжали в степи – поднимать целину: целинники были в почёте. Вот и в нашем посёлке нашёлся желающий – поработать на чужбине. Он с вечера «хорошо» попрощался с друзьями, а утром проснулся – голова болит. Пошарил по «сусекам» в квартире – пусто. Нечем подлечиться. Хотел пойти к знакомым, а дверь снаружи заперта. Жена повесила замок и удалилась по делам. Рассердился «целинник», дёргает дверь туда-сюда, но открыть не может. Лом бы помог, да лом в дровянике. Вспомнил мужик про ружьё. Просунул ствол в щель, жмёт и давит. Дверь всё на месте, а ствол кочергой согнулся. Принялся дядя бить в дверь прикладом. Разбил приклад вдребезги, но из заточения освободился. Выбросил хозяин обломки ружья и в сердцах уехал на целину без жены.

А Валера, мой друг, подобрал обломки и говорит:

– Восстановлю ружьё, как новое будет!

– Может, подаришь мне? – попросил я, а сердце так и стучит в надежде.

Друг окинул меня взглядом с ног до головы, вспомнил мои заслуги и согласно кивнул:

– Хорошо, я сделаю из тебя охотника.

Пришли в кузницу к дяде Антону, показали кривой ствол. Антон Анисимович, соображая, что с ним делать, размышлял недолго, сказав:

– Кувалдой, мужики, нельзя. Сквозь мятое дуло ни дробь, ни пуля не пролезет. Надо покумекать, как эту железяку спрямать.

В кузнице зашумел подающий воздух электромотор. В горне, ярко пощёлкивая, загорелись угли. В помещении стало жарко. В центре кузни – звонкая наковальня. Слева от гона бочка с водой, а рядом, на специальном щите, кузнечные инструменты. Тут молотки разной величины, секаторы, зубила, клещи и прихваты.

Хозяин скинул с себя рабочий костюм, снял рубашку. И мы впервые увидели, что у Антона Анисимовича от плеча до плеча виден след удара саблей. Этот страшный шрам пугал и в то же время приковывал к себе взгляд. Кузнец с годами раздался вширь. Молодость давно покинула его, но характер в нём остался прежним. Антон Анисимович общителен и, как каждый хороший специалист, весел, работает с огоньком.

– Лёнька, живо тащи из сарайки сухой песок! – командует он. – Песок в ящике, совок на гвозде.

Антон закупорил конец ствола паклей, насыпал в дуло со стороны патронника песку, потуже забил и тоже заткнул.

– Теперь в стволе вмятин не будет. Я таким способом трубы рихтую, – улыбнулся кузнец и, взяв с верстака деревянный молоток, стал прямить ствол.

Казалось, снаружи ствол уже спрямился, но, вытряхнув из него песок и глянув в дуло на свет, мастер заметил, что дело требует доработки. Кузнец снова засыпал песок, положил ствол на дубовый пол и принялся постукивать деревянной киянкой.

К концу дня работа всё же была завершена. Теперь оставалось вырезать из берёзового чурбака приклад и цевьё. Это аккуратно своими руками сделал Валера.

Ружьё следовало бы испытать на прочность. Никто не знает, что может случиться. Друг предложил зарядить ружьё, привязать его к чему-нибудь дулом в небо, а затем с помощью длинного шнура дёрнуть за курок.

Так и сделали. Привязали дробовик к забору, легли на землю и дёрнули. Грохнуло раскатисто и звучно.

Осмотрели нашу «пушку» – всё на месте. Приклад не отлетел, дуло целёхонько. Полгорсти дроби в небо вылетело – не промазали.

– Ну, вот, – сообщил Валера, а ты боялся. Теперь вместе будем ходить. Пойдёшь со мной на хищника медведя?

– Ага!.. Я держал в руках настоящее ружьё, был безмерно счастлив. И мне было всё равно, на кого идти.

Глядим, Антон Анисимович идёт. Его к нам выстрелом заманило. Спрашивает:

– Ну, что, мужики, ружьё – то стреляет?

– Стреляет, – улыбались мы.

– Эт хорошо, хорошо, – продолжал он. – Надо ружьё на целкость проверить. Как дробями бьёт, как пулей прошибает. Седни уж темно, не поспеть, а утречком завтра можно испробовать.

– У нас пороху-то нет, – пожаловался я.

– Пороху-то? – переспросил Антон. – На это дело, ладно уж, принесу пороху.

Мне не спалось. Я тихонько вставал с постели. Вытаскивал из шкафа своё ружье и любовался его формой, длинным, как труба стволом. Прижимая к плечу приклад, ощущал сладостный эфирный запах древесного лака. Нажимая на рычаг, переламывал ружьё, смотрел в блестящее дуло, совал палец в патронник, а затем вытирал с него машинную смазку. Радостное предчувствие грядущего дня не давало покоя. Мне снились лёгкие, как дымка, незапоминающиеся сны.

Было воскресенье. Сентябрьский ветер играл пожелтевшей листвой, раскачивал ветки кустов. За нашим домом, до самого леса, картофельный огород. Здесь, в огороде, стоит банька – хорошая мишень для испытания. В лесных краях возле бань стреляют на пасху. Как-то один старик мне разъяснил: «Это чтоб чертям было тошно. Перед воскресением Христа выстрелами пугают – всякую нечисть».

И хотя до пасхи ещё далеко, мы подошли к бане. Хлебным мякишем прилепили к стене бумагу. В середине её углем нарисовали рогатую мордочку чёрта.

Отмерили сорок шагов. Для стрельбы с упора положили чурбак.

Валера зарядил ружьё, хотел стрелять. Но кузнец попросил быть первым:

– Дай-ка, сначала я вдарю?

– Нет, я! – заспорил я.

Антон вытащил три спички, одну надломил. Стали тянуть жребий – кому стрелять. Удача выпала Валерке. После выстрела побежали к бане.

– Куда метился? – спросил кузнец.

– В чёрта – по рогам.

– Ни черта, ни одной пробоины нет, даже рога не зацепил, – упрекнул стрелка кузнец. – Дай-ка теперь я вдарю.

– Нет, я – сказал я.

Опять потянули жребий – выпало стрелять Валерке. И снова на рисунке пробоин нет.

– Ну и мазила, – покачал головой Антон.

Мне в руки дали ружьё, стал целиться. Волнуясь, вспомнил первый выстрел по отцовой шапке, и как больно ударило по скуле прикладом. Однако без лыж-то на ногах стою крепко. Жму на спусковой крючок, а выстрела нет. Наконец, дошло, что жму на скобу рядом с курком. А мужики рядом посмеиваются.

– Может, всё-таки стрельнёшь? А то пока дулом качаешь, баня-то убежит.

Грохнуло. Побежали. Две дырки есть: «Это же надо, лучше Валерки пальнул и с ног не упал»!

Потом стрелял кузнец, и он заявил:

– Плохо дело, мужики. Ружьё не «варит» – дробь рассыпает по сторонам. Для этого ствола обычные заряды не подходят, надо специально подбирать соотношение пороха и дроби.

Кузнец сел на лужайку, вытащил из карманов свёртки. В одном порох, в другом, дробь-самокатка. Рядом с ними появились гильзы, капсюля, пыжи. Антон Анисимович насыпал в гильзу три напёрстка пороха. Сверху положил пыж, утрамбовал это, положил несколько мерок самодельной дроби и заткнул кусочком бумаги, затем встал, отряхнул колени. Зарядил ружьё своим патроном и выстрелил. На этот раз попадание было лучше, но результат, по мнению стрелка, оказался ещё недостаточно хорошим.

– Три напёрстка маловато, – произнёс он. И в следующий патрон всыпал пять напёрстков дымаря.

Кузнец так же не спеша, встал на ноги, размял тяжёлое грузное тело. Поправил на животе ремень и стал наводить дуло на чёрта. За свой век Антон пострелял много. Стрелял из ружей разных систем и среди охотников слыл не только метким стрелком, но и человеком бывалым. «Вот и к этому ружью надо подход найти, распознать его характер и возможности», – мысленно рассуждал кузнец.

Он поточнее прицелился и нажал на спуск. На этот раз так грохнуло, что люди повысовывали из окон головы: «Неужто – гром в сентябре?» И от грома этого кузнеца как кувалдой с ног сшибло, мотая башкой, приходя в чувство, он деловито заметил:

– Три напёрстка маловато… пять многовато. Ну, ничего, всё равно своего добьюсь! Найду подход и к этому ружью.

Дробь на косача

В кузнице жарко. Антон Анисимович работает в брезентовом фартуке, накинутом на голые плечи. Правой рукой кузнец переворачивает щипцами раскалённые железки. В левой держит совок и подкидывает в огонь уголь. На плечах кузнеца, где рваный багровый шрам, обильно выступил пот.

– Ну что, Лёнька, на паляшей-то ходишь? (старинное название тетеревов), – весело спрашивает Антон.

– Нет, мамка ружьё в шкаф спрятала. Это чтобы после утренней охоты на уроках не спал. И дроби-то у меня вовсе нету, – пожаловался я.

– Это точно, дроби в магазине нету, – согласился дядя Антон.

Он зачерпнул ковшом из ведра воды, отпил несколько глотков, прополоскал горло и сплюнул в горн. Вода обожглась, зашипела, и облачко лёгкого пара повисло над потолком.

– Да-а, дроби нету, – повторил кузнец. – А я дробь сам катаю.

– Как это? – удивился я.

– Вот, гляди.

Антон Анисимович достал из-под верстака чугунную сковороду и положил её на угли. Бросил на сковороду мелко нарубленные кусочки свинца, а на них положил вторую сковороду, чуть меньшую и стал двигать её в разные стороны. Кусочки свинца начали округляться, постепенно принимая сферическую форму дроби.

– Здорово, гениально – такой дефицит и покупать не надо! – воскликнул я, – но дробь такого диаметра для тетерева крупновата будет, такой только волков стреляют.

– Чего там, пойдёт и по косачам. Одной такой угадаешь и сшибёшь палеша. На вот, бери себе горсть, – предложил кузнец.

От такого подарка охотник не откажется: «Заряжу себе три патрона – мне и хватит, – а на большее пороху нет», – рассуждал я.

– Так, говоришь, мать ружьё спрятала? – участливо спросил Антон. – Значит, плохой ты, Лёнька, разведчик. Бывало, моя мать тоже ружьё прятала в сундук и по месяцу не заглядывала в него. А я находил от него ключ, и ружьё прятал там, где мне удобно было. Так в молодости и охотился…

В воскресный день родители вставали попозднее. Используя это, я с похищенным ружьём, крадучись, выходил из дому и бежал в лес. Хлопая сапогами о мёрзлую землю, благодарно вспоминал Антона за добрый совет.

Уже рассвело. Леса и опушки обцелованы, обласканы солнцем, в недосягаемой вышине звучно пикируют вниз крохотные серые бекасы. Они, как маленькие волшебные музыканты, убаюкивают расшумевшиеся берёзки, вековые ели и сосны.

На вырубках проводят свои брачные игрища тетерева. Они одеты в торжественное чёрное оперение. Стройные шеи отливают синевой, брови густы, ярко-красного цвета. Лирообразный хвост – гордость лесного петуха – распущен белым веером. Петухи, опустив крылья и пригнув головы, бормочут, сходятся в пары и, как фехтовальщики, нападают друг на друга.

Разве усидишь в эту пору дома? Любо бродить ранним утром по залитым солнцем полянкам, перешагивая через фиолетовые подснежники, сбивая серебристый иней с еще не распустивших жёлтый цвет акаций.

Неподалёку, среди кустов можжевельника и сосен, стоял шалашик, сооружённый из остатков древостоя и прикрытый со всех сторон ветками хвои. На тетеревиный праздник я всё же опоздал. В шалаше прячутся затемно, ещё до прилёта птиц. И мне оставалось подманить к себе какого-нибудь косача – одиночку, который токует обособленно. Его легко спровоцировать голосом соперника, и он подлетит – только стреляй. Одного такого тетерева я услышал за поворотом тропинки. Косач азартно чуфыкал. Вот его-то я и решил выманить из кустов.

– Чуф-фыш-ш, чуф-фыш-ш, – подал я голос.

– Чуфыш-ш, – сразу ответил мой тетерев.

«Ну, думаю, этот охоч до драки, сразу отзывается. Сейчас поднимется на крыло и сядет прямо на мушку ружья».

Через несколько минут снова подзадорил косача:

– Чуф-фши, чуф-фши.

– Чуфыш, чуфыш – сипло отзывается соперник. По голосу чувствуется, тетерев старый, вот почему старикашка не лезет к молодым. Но навару в этом петухе, пожалуй, будет около трёх кило.

– Чуф-фши, чуф-фши, – азартно кричу я.

– Чуфы-ш-ш, – отвечает старик, но ко мне не летит.

Через полчаса принимаю решение – самому приблизиться к сопернику, но сделать это надо, не вспугнуть птицу. Прошёл ещё несколько десятков шагов вперёд. Шагах в двадцати от меня – большой куст можжевельника. Растёт он не деревцем, а широким кустом. Остановился я, присел за пень. Тетерев рядом. Обрадовался, взвёл курок и стал целиться. Но опустил ствол, куст широкий – куда стрелять? Ударю в середину, а вдруг птица окажется левее или правее. Жалко патрона. Время идёт. Вот уже около часа перекликаемся мы, а упрямый петух на глаза не показывается. Ружьё-то у меня на прицеле.

– Чуфыш-ш, – нетерпеливо крикнул я.

И вдруг… что это такое? Из куста на меня широким задом выпятился дядя Антон. Я сразу узнал его, а он, не замечая меня, так же, на корячках, развернулся передом и стал искать глазами того палеша, который подобрался к нему сзади.

– Эй, дядя Антон! – крикнул я.

Охотник медленно и растерянно встал на ноги и удивлённо пробормотал:

– Лёнька, это рази ты? А я думал, меня всё утро паляш дурачит. Ну, ты и разведчик, обманул старика, – загоготал Антон Анисимович.

У меня от волнения тряслись руки, стучало сердце. Ведь если бы я пальнул в куст, долго бы хирург выковыривал дробь из кузнеца.

– Дядя Антон, – спросил я. – А ты что же, так и стоял задом в колючках целый час?

– Стоял. А что оставалось делать? Если не повернуться без шума в этом можжевельнике…

– Ну и нашёл ты место для маскировки. Я в этот куст целый час целился.

Кузнец перестал смеяться. Лицо его посерьёзнело, и, подумав о чём-то своём, он спросил:

– У тебя, Лёнька, чем ствол заряжен?

– Твоей самокаткой.

– Ой, ёй! – недовольно воскликнул кузнец и почему-то непроизвольно почесал свой зад и предложил. – Ты бы зашёл как-нибудь в кузницу. Накатаем дроби помельче.

По узенькой лесной тропинке шли домой старый охотник и молодой, а за болотом на солнечной полянке, сшибая серебристый иней с пожухлой травы, подзадоривая друг друга, шумно справляют весенние свадьбы тетерева.

Сон друга

За окном школы яркое апрельское солнце. В лужах воды-снежицы купаются воробьи. На лесных полянках среди сосенок и ёлок в зелёных сарафанах уже зацвели фиолетовые бутоны подснежников.

В классе тишина, только перья скрипят по бумаге, да кто-то от усердия шмыгает носом. Подумалось, может это сын лесника Женька Симонов. Оглянулся на заднюю парту – не он шмыгает. Он вообще не пишет, а опёрся подбородком на кулак и мечтательно смотрит в окно – понятно про охоту думает.

По ночам слышен свист крыльев перелётных птиц, возвращающихся на родину. А днём над посёлком видны ряды гусей, уток. Теперь охотникам не до уроков.

Моё поведение заметила учительница, приказала, чтобы не крутил головой туда-сюда и дописывал своё сочинение.

Женька уловил мои мысли и написал на листке несколько строк и передал мне.

«Лёнька, не кажется ли тебе, что пора на охоту»?

«Готов хоть завтра! Патроны зарядил, манок на селезня купил», – ответил ему.

В ответных записках Женька спрашивал, что будем ли на речке варить похлёбку? Если будем, то что брать – котелок или кастрюлю – побольше, и не забыть бы взять картошку, лук и соль, а главное – спички и топорик.

Все наши планы можно бы обговорить на большой перемене, но мы уже были во власти азарта и романтики, и обсуждение столь важного об охоте вопроса не терпело никакого промедления.

На следующий день утром мы ступили на лесистый берег речки Выжум. Мама рассказывала, что ещё до войны речка эта была полноводной. По ней сплавляли древесину. Но со временем лесозаготовители оскудили берега, вырубили леса. Обмелела река, заилилась, запетляла многочисленными поворотами. Буйные ветры повалили в речку одинокие ели, берёзы. Лежит мёртвый лес, словно после побоища: не пройти, не проехать. Живёт река сама по себе, без ухода, без ласки, как древняя обессиленная старуха. И только весной показывает силу, и тогда шумят потоки воды, трещат завалы.

В тихих тенистых заводях крякают утки. Пригоршнями напились мы воды. Речная вода холодная, но сладковатая, как берёзовый сок. Женя вытер рукавом губы и, широко улыбнувшись и показав крепкие белые зубы, воскликнул:

– Вот где настоящяя дикая природа… красота! Здесь не в городе, где одни камни.

– Это в городе-то? – спросил я.

– В городе всё каменное, – кивнул он.

– А мы, значит, деревянные? – подмигнул я.

– Да уж лучше быть деревянным, чем каменным. Я всегда буду жить в лесу!

Женька отломил ветку черёмухи, покусал её горькую кожицу, облизал губы и твёрдо заявил:

– Уток я седни много наколошматю. Сон видал: даже в рюкзак не поместилось.

– А ружьё перед охотой испытывал?

– Испытывал. Ружьё старое, стреляет, но с осечками. Уж знаю, если раз осеклось, то на второй раз обязательно грохнет.

Моя одностволка заряжена, я решил идти по берегу.

– Обожди-ка, Лёнь, первым пойду я, – попросил Женя, на ходу разгибая сапоги.

Он, обогнав меня, снял с плеча ружьё и крадучись пошёл вперёд, осторожно раздвигая кусты. Вдруг неожиданно повернувшись, он стал давать рекомендации: «Когда утка поднялась на крыло, в нашем деле всё решает ловкость рук и меткий глаз. Понял?»

– Понял! А чего не понять. – Когда утка летит, делай упреждение вперёд ещё на утку и стреляй, – ответил я.

– Правильно, – похвалил друг. – Но так метятся «дымарём», а если стреляешь бездымным порохом, то надо целиться в клюв.

С Евгением я всегда согласен. Он сын лесника и про охоту от отца много чего знает. Для меня каждое его слово авторитетно. В школе он первый бегун. Однажды по первой пороше у Женьки в ружье гильза застряла. А заяц совсем рядом. Бросил он ружьё и пустился за зверьком быстрее собаки. Догнал зайца. Потом старшие охотники поговаривали, что если молодой Симонов курить не будет, ему гончара вовсе иметь не надо.

Мои воспоминания об этом случае прервали бурные хлопки крыльев, круто поднявшегося свечой селезня.

Ах, этот селезень, как он красив! Голова и шея зелёногранатовые, с бархатным блеском. У основания шеи белый ошейник. Грудь крякаша каштанового цвета, с белыми поперечными полосами. Оперение крыльев, бока и живот птицы светло-пепельные. Клюв ярко-оливковый, с чёрным концом.

Я застыл на месте, а Женька, как завороженный, побежал за крякашом. Утка улетела. Я полюбопытствовал:

– Чего не стрелял-то?

– И сам не знаю, – развёл руками Евгений. – Неожиданно получилось: все побежали и я побежал. Надо же, за селезнем, как за зайцем побежал.

– Так-то ты придёшь домой с пустым рюкзаком, – намекнул я охотнику на сон.

– Всё равно – наколошматю… Первый раз так вышло.

Мы присели на валёжину. Евгений вытащил из грудного кармана тонкую косточку – манок на рябчика, и стал свистеть: «тиу-у, тиу-у, ти-ти-ти».

– Этот пищик сделал хороший мастер из трубчатой кости крыла ястреба.

Он снова подставил косточку к губам, и по лесу серебряным звуком, как-то одновременно грустно и задорно, мелодично зазвенел голос рябчика-самца.

– Ты рябчиков манить умеешь? – спросил дружок.

– Не пробовал ещё.

– На, пробуй.

Я стал дуть в косточку, но никто, кроме синиц, мне не отозвался.

– Не так надо. вот как манят петушка, – Женька снова просвистел. – Ну, ладно, некогда, учись у природы. Дальше пойдём.

Прошли мы немного, и вот снова шумно поднялась утка. Женька вскинул ружьё, щёлк – осечка.

– Вот те на-а, – ругнулся стрелок. В самый момент подвело ружьё! Ну, нечо, нечо, на второй раз обязательно стрельнёт.

Двинулись дальше. Вода в реке шумит, перекатывается через завалы. На берегу зеленеет трава. На старых осинах громко стучат дятлы, в кустах неугомонно щебечут малые пташки. Хочется прилечь на песок и вздремнуть.

Женька чего-то рукой машет, меня зовёт. Шепчет:

– Лёнька, гляди, во-он за корягой чирок питание ищет. Чирков брать будем, что ли?

– Будем. Из него, из чирёнка, хороший суп получится.

– Тогда ты стой на месте, не мешайся. Я подползу ближе.

Мой дружок, ловко прячась за пни и коряги, продираясь через кусты, подкрадывался к дичи. А уточка, не чуя беды, беззаботно плавала у берега, а я на всякий случай в кармане потрогал спички для костра.

Женька встал на колени, тщательно прицелился и нажал на курок. Щёлк – осечка. Опять осечка, а чирок – «фыр-р-р» и улетел.

Приятель не на шутку рассердился:

– Да что это такое?! Наказание какое-то! – потеряв всякую осторожность, кричал он.

– Осечка, вот что! – кричал и я. – Выбрось ты этот патрон, вставь другой.

Женька торопливо переломил ружьё, глянул в патронник, а там пусто. Нет патрона, забыл зарядить.

– Так вот почему оно не стреляло, – очумело пробормотал друг. – Не заряжено было.

Я хохотал до слёз…

– Ну, а как же твой сон и полный рюкзак уток?

– А ну его, это всё – враньё. Я и вправду подумал, что сегодня уток настреляю, – признался Евгений. Он неожиданно улыбнулся и захохотал громким, добрым смехом.

Седьмого не стрелять

1

Незаметно прошло время тёплого «бабьего» лета. На смену червонному сентябрю заступил месяц октябрь, пока такой же тёплый и светлый, с сохранившимися ароматами припоздалых грибов в перелесках да рубиновой клюквы на шелковистых мхах болот. В ситцах березняков и золотоствольных сосняках весь день слышится какая-то нежно-грустная музыка прощания с сытым летом, а по ночам она звучит в посвистах сильных крыльев и гоготании перелётных птиц, покидающих родные места до следующей весны.

Ночью не спит большеглазая сова, повернёт кошачью голову назад и вдруг захохочет.

Очень далеко показалась бледная, ещё не дозревшая луна, её печальный голубой свет лениво пал на небольшую поляну, на одиноко притаившийся маленький домик, ульи, дощатый сарай и врытый в землю омшаник для зимовья пчелосемей.

Сова покричала во тьме леса, пощёлкала костяным клювом, расправила крылья и тенью бесшумно отправилась на охоту. Она присела на толстую ветку дерева, стоявшего возле ульев, и уставилась в пожухлую траву, где шуршат мыши.

Сова прилетает сюда каждую ночь и замечает здесь, на поляне, ещё не старую женщину, одетую в телогрейку, либо тёмный рабочий халат. Птица давно привыкла к женщине, не боится, когда хозяйка пасеки крадучись выходит из домика, неожиданно включая фонарик.

А хозяйка иногда подолгу стоит, облокотившись об угол домика или присев на пенёчек, вслушиваясь в ночные шорохи и звуки, цепко вглядываясь в силуэты ульев, определяя – все ли они на месте, не утащил ли который за изгородь медведь – сладкоешка.

Сова отметила в женщине странность разговаривать в темноте. Вот и сейчас, настоявшись и изрядно продрогнув, женщина перекрестилась и тихо, торопливо заговорила:

– Господи Боже наш! Всё, в чём я сегодня согрешила словом, делом и мыслию, Ты, как милостивый и человеколюбивый, прости меня. Подай мне твоего ангела-хранителя, который оберегал бы меня от всякого зла. Ибо ты хранитель тел и душ наших, и тебе Славу воздаём. Отцу и Сыну, и Святому Духу, ныне, присно и во веки веков Аминь!

Окончив молитву, женщина ещё раз перекрестилась на восток, поклонилась и, скрипнув дверцей, вошла в избу.

Ночь тиха. Вечерний ветер заблудился в вековой тайге и, едва шевельнув тяжёлую пихтовую лапу, вконец обессиленный, заснул. Казалось, всё в округе отдыхает: и птицы, и звери, только круглолицая луна, розовея с каждым часом, поднимается над лесом всё выше и выше, робко смотрела на землю.

Но… нет, рядом с пасекой, за проволочной изгородью, что-то зашевелилось, засопело, и вот за столбом, на коем держалась преграда, выросла фигура медведя. Он стоял на задних лапах, а были они, эти ноги, коротки, будто бы в низко спустившихся галифе, которые мешали зверю шагать. Передние лапы и лохматую башку он положил на верхний торец столба и слушал. Незваный гость напоминал первобытного человека. Зверь выгулялся взматерел, грозной силой вымахал. В небольших жёлто-коричневых глазках, так похожих на пуговичные глазки плюшевого мишки, замерло тягостное ожидание.

Медведь приходит сюда на пасеку решать главный вопрос жизни – вкусить медку, накопить на зиму жирку. Зверь натянул проволоку изгороди, она поддалась и предательски брякнула банками, приспособленными на ней для сигнала.

Медведю пришлось идти к старому лазу, прорытому загодя. Здесь обошлось без шума.

На пасеке он был не новичок, сразу приступил к делу. Подошёл к одному улью, послушал, по слабому писку пчёл определил – мало мёда. Послушал другой, в этом ящике гудела, жила многотысячная семья – много мёда.

«Пчеловод» встал, деловито снял крышку с улья, но совершил неосторожность, не так тихо положил её на землю. Он уже собирался облапить ароматный ящик и, медленно ступая по земле короткими ногами в низко спустившихся галифе, откровенно виляя задом, поднести награбленное и перебросить его через забор. Но прямо в его глаза резанул лучик фонарика, и зверь услышал женский голос, тихий, сквозь слёзы:

– Опять ты пришёл? Опять не хороший, как мой покойный пьяный муж. Вот пришёл и всё ломаешь, ломать ума не надо. Всё-таки ты держи себя в руках, всё-таки не распускайся… Ладно, уж, раз пришёл, давай и в таком виде поладим!

Голос женщины словно приворожил медведя. Он не побежал прочь, наоборот, свесив огромные неуклюжие лапы и низко опустив голову, как виноватый мальчуган, выслушивал назидание. А женщина тихо, горестно, со слезами продолжала:

– Конечно, Мишенька, мёдом-то питался и Иоанн Креститель. Окридами да мёдом. Так давай я тебе в блюдечко налью. Чего ты ульи-то ломаешь? Ты ведь в пчелином-то деле не понимаешь. У тебя лапищи-то вон какие. знаю, ведь и к Сергию Радонежскому Святому тоже медведко приходил, и смотрел на него как злой заимодавец. И отец Сергий выносил ему хлеба, клал его на пенёк. Медведь съедал и уходил подобру-поздорову. ну что ты на меня глядишь?

В буйной голове «мишки-пчеловода» что-то происходило. Слова простой крестьянки Ольги действовали на него успокаивающе, гипнотически. Думается, что даже своим умом он прекрасно понимал, что перед ним сама доброта, грех у такого человека украсть.

– Ну, иди милый, в тайгу, иди! – повторяла Ольга.

Медведь опускается на четвереньки и виновато идёт к лазу.

– Ну вот, ушёл, непутёвый. Может, образумится.

Ольга идёт спать. А медведь, спустя некоторое время, думает: «А чего же я ушёл-то? ну-ка, давай залезу с другой стороны»!

2

В эти осенние дни к промысловику Ивану Мишину заглянул лесничий из дальнего посёлка – Валентин Андреевич Кудряшов. И рассказал о пасеке в глухом лесу и её хозяйке Ольге Лопатиной. До поздней осени живёт в лесу одна. Без помощников управляется с пчелиным хозяйством. Да вот беда: повадился на пасеку наглый медведь-сладкоежка, ломает ульи, губит пчёл. Из восьми десятков пчелосемей осталось три. И попросил лесничий промысловика наказать хулигана.

Долго раздумывать не пришлось. Намечалась великолепная охота на серьёзного зверя. Лицензия на добычу медведя имелась, а ранее добытые шесть медведей подтверждали опыт охотника.

Покончив с неотложными домашними делами, промысловик на старом Г азике отправился на пасеку, прихватив с собой оружие, питание и тёплую одежду.

По бескрайнему лесу со старыми и свежими гарями, болотами и речками, с подгнившими, покосившимися мостами, дорога была неблизкой. Иногда вездеход едва выбирался из одной выбоины, как попадал в другую, более глубокую…

Вот и пасека. Она разместилась на полгектара лесной поляны. Лесовозная дорога со свежими отпечатками протекторов колёс разделяет пасеку так, что по одну сторону находится жилой домик да несколько десятков ульев, огороженных проволокой в несколько рядов. А по другую возвышается сколоченный из тёса сарайчик, где у хозяйки склад. Далее на краю поляны, у самой стены леса, располагается приземистый омшаник. Лесовозная дорога заканчивается в трёхстах метрах на лесоповале, где днём работает бригада лесорубов. Слышен стрёкот моторной пилы, глухие удары поверженных деревьев, солидно тарахтит мощный трелёвочник.

На пасеке никого не оказалось. Оставив здесь своё снаряжение, Мишин решил перегнать свой Г азик на стоянку лесозаготовительной техники.

Заглушив двигатель машины, Мишин подошёл к лесорубу, что стоял возле спиленных хлыстов и бросал в костёр обрубленные сучья. Разговорились.

Рабочий сообщил, что хозяйка пасеки уехала к заболевшей дочери в Козьмодемьянск. А медведь приходит на беспризорную пасеку каждую ночь. Мы, проезжая на работу мимо ульев, только считаем, сколько их за прошедшую ночь разграбил медведь.

Мишин ликовал: раз медведь посещает пасеку каждую ночь, то и охота завершится за одну ночь. Радостное предчувствие удачи волновало, подталкивало к действиям. Иван готовился к встрече с разбойником. Крыша сарая оказалась наилучшим местом для организации засидки. Зная об остром чутье зверя, Иван кое-что придумал. Убрал с крыши пару досок, собрал в сарае ящики, сложил друг на друга – получилось возвышение. На нём охотник устроился так, что из сарая над крышей была видна лишь голова – зверь не почует, потому что из сарая пахнет ароматами прополиса и мёда. Лучшей маскировки не придумать.

Иван рассчитывал разделаться с медведем в первую же ночь. Зверь не знает, что на пасеке спрятался охотник.

Вечером рёв моторов на лесосеке стих. Рабочие поехали домой.

Первая половина октября, а день уже короток, начинает смеркаться. Прошедший холодный дождь сорвал последние украшения с клёнов и берёз. Лес оголился, насупился мрачной далью. Пение птиц редко, разве что ворона где прокаркает да пострекочет любопытная сорока. В последние дни, пока Иван собирался на охоту, погода изменилась; северный ветер и дождь навевают скуку. Пожалуй, это связано с предстоящей долгой зимой, она полгода испытывает лесных людей на прочность и выносливость.

Но этот вечер оказался тихим, должно, и ночь будет безветренной, даже горизонт просветлел. Спрятавшийся охотник сидел в зимней одежде с горячим кофе в термосе, не боясь мороза, и был готов терпеливо просидеть все пятнадцать часов длинной ночи.

Шум удаляющейся машины с лесорубами, наконец, поглотил хвойный лес. Мишин остался один, где на десятки километров ни одной человеческой души. Ночь наступала.

С сарая ульи едва видны. Иван насчитал их около трёх десятков, раскрашенных заботливой рукой в разные цвета, таких ладненьких, стоявших ровными рядами. Несколько ульев перевёрнуто. На разбросанных по сторонам рамках с остатками сот и вощины слышно злое жужжание пчёл – знакомая работа медведя. Хозяйничая на пасеке, он как заправский пчеловод, определяет, в каком улье мёду больше. Не хватает лапищами первый попавший, прислоняя лохматую башку к летку, по гулу определяет сильную пчелосемью. Тут с мёдом промашки не бывает. Незваный пчеловод раскидывает по сторонам рамки с мёдом и сидящими на них пчёлами. Таким образом, разорив силу пчелосемьи, он подбирает и ест запечатанный в сотах мёд.

Пчёлы набрасываются на грабителя, путаясь в шерсти, плотно облепят толстокожего. Потеряв терпение, медведь закрывает морду широкими лапами, особенно болезненный пятачок носа и, плача, катается по твёрдой земле, давя поднадоевших насекомых. А если поблизости есть озеро или речка, погромщик не преминет бухнуться в воду. Освежится, утопит пчёл и, довольный, продолжает трапезу.

Осенью мёду в хорошем улье бывает более двух пудов. Этот вес медведь утрамбовывает в себя легко и скоро, и нередко повторяет заход на пасеку.

Страсть медведя к сладкому известна с древнейших времён. Приходил такой зверь к людям, ломал борти, съедал мед – мёдом ведал. Отсюда и название зверя – медведь.

Это проволочное ограждение пасеки со стороны представляется каким-то важным «военным объектом». Здесь на крепких столбах проволока по всему периметру площадки в несколько рядов. А на верхней проволоке покачиваются пустые консервные банки и бутылки. Потянешь или заденешь провод – банки брякают, подают тревожный сигнал. Но находчивый медведь под изгородью прорыл подкоп.

3

Время шло. Ожидание томило. Объятый холодной ночью, Мишин сиротливо сидел в укрытии. Постепенно исчезают из виду силуэты ульев, царство тьмы поглощает окружающие очертания. И вот уже всё слилось в единой чёрной массе. Только крошечные звёзды на небе загораются ярче, задорнее. А всё-таки интересно ночью смотреть в холодный космос. Глубоко духовные мысли приходят к человеку… Но Мишина волнует, почему же зверь до сих пор не появляется на «сцене»?

Сидеть без движения стало пыткой. Хотелось прилечь, изменить положение тела, но конструкция наспех сооружённого «кресла» такого удовольствия не предусматривает. А вокруг ни шорохов, ни треска, медведя близко нет. Стрелки часов показывают час ночи. Охотник просидел уже девять бессонных, мучительных часов. «Вот бы сейчас сюда друга Аркашу, он бы подежурил за меня, а я бы поспал, восстановил энергию», – подумал Иван. Но нет ни Аркаши, ни медведя. Он, Аркаша, уже давно пришёл с дежурства, снял милицейскую форму, поужинал, и устало прилёг к жене. А утром встанет, позавтракает, смахнёт пыль с майорских погон, оденется и снова уедет на службу. Ах, как он просился на охоту; «Ну возьми меня на медведя, возьми! Хочу его шкуру в спальне положить».

Мишин всё время видит округлое с небольшими глазами лицо друга. Аркадий не высок, но атлетически коренаст, а когда на отдыхе обрастал рыжей бородой, он внешне походил на церковнослужителя, хотя в церковь его не заманить и кагором.

А медведя всё нет. Веки налились свинцом, глаза закрываются, голова медленно опускается на грудь.

Вдруг тишину леса разорвал мощный металлический удар. Мишин вздрогнул, сердце забилось в груди с необыкновенной энергией. Удар произошёл на стоянке тракторов. Промысловика осенило: «Там возле моторов ходит слесарь и производит неотложный ремонт. Наверняка развёл костёр для тепла и света. Перекурит тот мужик и снова примется крутить гайки и стучать кувалдой. Утром приедут рабочие на лесосеку, а трактор к работе готов – заводи мотор, таскай брёвна».

Через час новый удар разнёсся по тайге: «Ну конечно, из-за этого ремонтника не идёт медведь. Всю охоту испортил, не нашёл другого времени стучать кувалдой. Ведь знает, что на пасеку охотник приехал, ведь видит же, Газик рядом стоит. Так нет, расшумелся, нарочно испортил охоту».

Сейчас не хотелось идти к ремонтнику. Мало-помалу Мишин успокоился, а с этим пришла надежда о появлении медведя на утренней заре. Охота может состояться. Мишина не покидало желание проверить свет фары на случай прихода зверя. Вдруг в нужный момент освещение подведёт. Но в то же время включать фонарик не хотелось, медведь мог увидеть вспышку.

Этот металлический удар лихо отрезвил промысловика. Но ещё больше потрясло, когда в полной тишине вдруг громко скрипнула дверь избушки.

Мишин не поверил своим ушам. Конечно, ночью, да в одиночестве слабеет чувство реальности, начинает мерещиться всякая мистика. Но когда дверь так же со скрипом закрылась, у охотника под шапкой шевельнулось. Сердце беспокойно застучало ещё громче. Мозг сбивчиво работал на пределе: «Это что же происходит? Что тут происходит? В домовых и разных кикимор Иван не верит. Если бы дверь открыл человек, он сначала должен непременно пройти по тропинке возле моего сарайчика, – рассуждал Иван, – услышал бы шаги, вон шорохи мышей в траве слышно, а уж шаги и подавно». Нервы напряглись, стало казаться, что кто-то подо мной дышит и протягивает длинную ручищу: вот-вот схватит за ноги…

Так, не сомкнув глаз, в напряжении, в ожидании чего-то непредсказуемого просидел Иван первую ночь до восхода солнца. В восьмом часу утра до слуха донёсся шум мотора – лесорубы приехали на работу. Подъехав к сарайке, водитель выключил двигатель. На охотника глянули десять пар любопытных глаз. Из кабины вышел лесничий Кудряшов.

– Как охота, Иван Михайлович? – спросил он басовито.

– Плохо, Валентин Андреевич!

– Что так?

– Не будет в обиду сказано, но охота не состоялась из-за вашего ремонтника. Всю ночь брякал железом, понятно, при таких условиях зверь не подойдёт.

Рабочие и лесничий переглянулись, не понимая, о чём идёт речь.

– Но мы на ночь никогда не оставляем слесарей, – возбуждённо отвечал лесничий. – И техника у нас, слава Богу, в исправности.

– Не оставляли… а кто же кувалдой бил?

Рабочие дружно загоготали.

– Слезай с крыши, айда с нами, сейчас посмотрим.

Остановились на стоянке тракторов, рабочие друг за другом покинули грузовик. Разговаривая о предстоящем рабочем дне, проверяли свои инструменты. Тракторист решил расчекорить трос, прижатый хлыстами к земле. Поискал глазами оставленный вечером лом, но его на месте не оказалось.

– Мужики! – громко обратился он. – Я вот тут вчера лом оставлял, кто брал?

– Зачем нам твой лом, коли у нас свой инструмент: пилы да топоры!

– Вот те на, куда он делся? – растерянно вопрошал тракторист.

– По Ветлуге уплыл твой лом, – шутили остряки.

– До Ветлуги-то надо сперва прошагать двадцать вёрст.

Некоторое время спустя лом нашёлся возле Газика, тут же в грязи отпечатались и огромные медвежьи лапы. Капот машины оказался перекошенным, две глубокие вмятины свидетельствовали о нанесённых по машине ударах… это обстоятельство позабавило лесорубов.

– Ладно не по стёклам бил медведь-то.

– Совестливый, понимает, что стёкла трудно достать.

– Ну и умница этот медведь! – больше всех удивлялся лесничий. – Ведь сообразил, что этот Газик пришлый, вычислил охотника и дал протест. Вот и думай после этого, что медведь не находит разницы в технике, ведь ломом колотил не по нашим лесным трелёвочникам.

Оставлять здесь свой транспорт больше не имело смысла – медведь промысловика рассекретил. Иван решил перегнать машину и спрятать в лесу.

Вернувшись к оставленным вещам, возле сарайки он увидел худенькую, уже не молодую женщину. Это и была хозяйка пасеки – Ольга Лопатина из Козьмодемьянска. Познакомились.

– Тётя Оля, вы с рабочими приехали?

– Нет-нет, – ответила она певуче, – я ночью пешком пришла.

– Ночью?.. Так это вы дверью скрипели? – выдохнул Иван.

– Да, пришла и в домик зашла.

– Но я всю ночь глаз не сомкнул, не видел вас на этой тропинке и не слышал.

– Я не хожу лесовозной дорогой, у меня своя тропинка по ту сторону избушки, она покороче. А шагов не слышно было – так и понятно: после дождя листья не шуршат, я и прошла в домик незаметно. Мне говорили, что сюда должен охотник прибыть, но не знала, что вы уже здесь.

– Как же вы ночью-то шли в темень такую, да и лес полон зверьми?

– Меня знают тут все, – улыбнулась Ольга. – Вы вчера приехали?

– Да. И устроился на крыше вашего сарайчика.

– Не приходил медведко-то?

– Нет, этой ночью он занимался моей техникой.

Ольга вздохнула и продолжила разговор:

– Моё хозяйство тоже не обошёл. Пока в город ходила, четыре пчелосемьи нарушил. Раньше, бывало, украдёт улей и жуёт мёд в кустах, а в моё отсутствие совсем обнаглел – тут же на пасеке и закусывает.

Слова Ольги у Ивана вызвали смех – ему представился этакий самоуверенный верзила, сидит себе, пьёт, не обращая внимания, и закусывает большими шматками мёда.

– Тётя Оля, а большая ли у вас пасека была?

– При живом-то муже у нас на пасеке было сто сорок пчелосемей. Умер Гриша, и с тех самых пор на пасеке объявился медведь. Теперь всего три десятка осталось. Разорил меня сладкоежка. Сколько труда вложено зря. У мужика-то руки посильнее и ума в этом деле больше. Не стало хозяина, пропадает пасека.

– А что, охотников в округе разве нет, долго ли прибрать хулигана? На это дело охотинспекция разрешение даёт.

– Были охотники, – грустно ответила Ольга. – Сын с другом здесь были, караулили с ружьями. Медведь на глазах улей терзал, а стрелять не стали.

– Побоялись, что ли?

– Сын не стал стрелять, померещилось ему, что на пасеку отец приходил. Так и уехали, ничего не сказав.

– Хитёр, значит, медведь-то. Но от меня не уйдёт. Это будет мой седьмой медведь, – твёрдо заверил охотник Мишин.

Ольга ничего не ответила, но на её лице обозначилось выражение грусти, непонятной тревоги. Она засуетилась и пригласила Ивана в домик:

– Заходите, пожалуйста, я пирогов свежих принесла, чай вскипятила, медовых сотов нарезала.

Правду говоря, после бессонной холодной ночи больше хотелось спать, чем завтракать, но горячий чай, да с мёдом, – это тоже дело.

4

Избушка, срубленная из тонких сосновых брёвен, служившая Ольге жильём, внутри оказалась ещё меньше. При входе Мишин наткнулся на жестяную печку-буржуйку. За ней стоит столик, а слева от него располагается топчан с соломенным матрасом, над ним свисает старый марлевый полог, спасавший хозяйку летом от комаров. Две табуретки дополняют мебель. Маленькое оконце, вырубленное в сторону ульев. Из него можно вести наблюдение, не вставая с табуретки.

На полочке, приколоченной к стене, в чёрных переплётах сложена стопка книг. При всей этой тесноте и ветхости из тёмного угла, освещённого лампадкой, на Ивана смотрели глаза икон Божьей матери и Христа. Они смотрят на него выразительно и достаточно сурово, располагая внутренне настроиться на лад доброты и откровения. В избушке тепло, пахнет ароматами сушёных трав и грибов. По стенам на гвоздиках висят кулёчки с припасами.

Тётя Оля разливает по кружкам чай. Цветочный мёд тягуч, сладок. Иван пьёт чай небольшими глотками вприкуску с янтарными сотами, чувствуя, как тело наливается бодростью и силой. Ольга же, прежде чем сесть за стол, повернулась к образам и, усердно крестясь, торопливо заговорила.

– Глаза все, Господи, смотрят на тебя с надеждою, как ты каждому в свое время даёшь пишу, отверзаешь твою щедрую руку, чтобы всех живых наделить милостями…

Глядя на Ольгу, Иван забыл про чай, но когда певучий её голос стих, вновь пододвинул к себе кружку. Чай был ещё горячим, он дул в кружку и, чтобы не сидеть истуканом, сказал:

– А я крещёный в детстве, а креститься не могу, не научили. как-то мать надела на меня крестик, и пошёл я в школу. Как на грех, в этот день прививки делали. Снял рубашку перед врачом, стою с крестиком на шее, учительница увидала и давай меня стыдить. Особенно старались пионервожатая и директор школы: «Как, – говорили они, – тебе не стыдно перед лицом своих товарищей»? Ох, и натерпелся я, до сих пор помню, как стыдили меня за этот крестик.

– Ношения крестика стыдиться не надо, – говорила Ольга. – Это обычай такой христианский, кто носит его, тому Бог наш Христос помогает, спасает от искушения дьявольской силы. Ольга поставила второй стул ближе к столу и стала чаёвничать.

Мишин старался не придавать значения ни чему, но для себя всё больше открывал эту пожилую женщину: глубокая вера сделала её покорной судьбе, а труд сделал её движения ладными, мастеровыми, пластичными.

У нашего поколения атеистов подобные ритуалы у икон вызывают растерянность, усмешку – так не присуще нам бытие верующих. А Ольга – человек, который обрёл свободу и внутреннее мужество.

5

Утренняя трапеза завершилась все же немногословно, ведь, по сути дела, с хозяйкой пасеки охотник едва познакомился. Ольга в своём чёрном халате, с ловкими руками и запасённой на всякий случай молитвой, казалась загадочной и недосягаемой.

Она убрала со стола. Посуду вынесла из избушки и, подойдя к кострищу, над которым висел почерневший от дыма котёл, начерпала воды в огромное алюминиевое блюдо, сложила в него ложки, тарелки, кружки. Затем смочила берёзовый веник водой и навела порядок в доме.

Утро зарумянилось огромным красным солнцем так, что весь горизонт востока казался неохватным малиновым садом со сладкой ягодой. На кустах и ветках деревьев висели капельки росы. До какого-то момента они были просто каплями воды, но луч солнца осветил их, и они заблистали богатой огранкой. А промысловик Мишин сидит возле сказочного лесного теремка на пенёчке и смотрит на живые картинки тайги.

Закончив дела, Ольга решила сходить на болото за клюквой, она совсем рядом – рукой подать. И, одев сапоги и прихватив корзину, бесшумно исчезла за частоколом березняка, за которым таинственно чернел хвойный лес.

Она шла легко и уверенно, как по своему подворью, зная, где что лежит, что требует её заботливой руки. Вот подошла к знакомому муравейнику и, глянув, ахнула, перекрестилась. Коническая куча из иголок хвои сосны и ели, высотой около метра, была развалена. Муравьи едва шевелились возле разрушенного жилья. Ольга сгребла всё в кучу, рассуждая:

– Неужели и тут медведко баловал? Да нет, зачем ему эта мелочь, когда пасека рядом. А-а – осенила её догадка, – да это же кабан мурашей разворошил, и прилёг отдохнуть в тепло, вепри используют муравейники для исцеления.

Ольга улыбается рукотворному домику мурашей, просит Бога их защитить в зимнюю стужу. Она снова идёт по пуховому мху. Кончилась сосновая гряда, и шагнула Ольга на ковёр зелёный, шелковистый, с крупной рубиновой клюквой, присела на колени. Ягоды красные, спелые. Но Ольга не спешит, молитвой просит благословления Божия, а уж потом начинает брать ягоду.

Но она не одна на болоте. За толстой суковатой коряжиной за женщиной наблюдает пара желто-коричневых глаз. Там стоит фигура так похожая на человека с короткими ногами, будто бы в низко опущенных галифе.

Медведь, чтобы привлечь к себе внимание, негромко посопел. Ольга оглянулась, увидела его, перекрестилась и занялась делом. А медведко от безделья то ложился на мох, то лапой чесал себе шкуру.

Охотник тоже страдал бездельем. После крепкого чая спать не хотелось. Вошёл в домик. Из угла, освещённого лампадкой, на него снова проникновенно глянули глаза Божьей матери и Иисуса. Внимание Ивана привлекла книга. На небесной синеве переплёта золотом старославянских букв вытеснено: «Закон Божий». Книга солидная. Иван держит её и читает с волнением: «О мире. Всё, что мы видим: небо, солнце, луну, звёзды, облака, землю, на которой мы живём, воздух, которым мы дышим, всё, что на земле: траву, деревья, горы, реки, моря, рыб, птиц, животных и, наконец, людей, то есть нас самих, – всё это сотворил Бог. Мир есть творение Божие».

«Хорошо сказано – ёмко, но ещё не убедительно, – подумал Иван Мишин. – А в школе говорили, что всё это создала природа. Напрашивается вопрос: что такое природа»?..

«…Чуден мир земной в своей красоте, и всё в нём наполнено жизнью. Невозможно сосчитать всех растений и животных, населяющих землю, от самых маленьких, не видимых нашим глазам, до самых больших. Они живут везде: и на суше, и в воде, и в воздухе, и в почве, и даже глубоко под землёй. И всюду эту жизнь дал Бог. Богат и разнообразен мир Божий. Но в то же время в этом огромном разнообразии царит дивный порядок, установленный Богом. Все растения и животные расселены по земле согласно этому порядку. И кому чем положено питаться, тем и питаются. Всему дана определённая и разумная цель. Всё в мире рождается, растёт, стареет, и умирает – одно сменяется другим. Всему Бог дал своё время, место и назначение. Только человек живёт повсюду на земле и над всем царствует. Бог наделил его разумом и бессмертной душой. Он дал человеку особое великое назначение: познать Бога, уподобиться ему и наследовать жизнь вечную. По внешнему виду люди разделяются на белых, чёрных, жёлтых и краснокожих, но все они одинаково имеют разумную и бессмертную душу. Через эту душу люди возвышаются над всем животным миром и уподобляются Богу. А если посмотреть в глубокую тёмную ночь с земли на небо? Сколько там увидим звёзд, усеянных по нему? Их несметное число. Всё это отдельные миры. Многие из них такие же, как солнце или луна, а есть и такие, которые во много раз больше их, но находятся так далеко от земли, что кажутся нам маленькими светящимися точками. Все они стройно и согласно движутся по определённым путям и законам друг около друга. И наша земля в этом пространстве кажется маленькой светлой точкой. Велик и необъятен мир Божий. Нельзя ни сосчитать, ни измерить его. Весь этот мир Бог создал для жизни и пользы людей – для каждого из нас. И если мы будем любить Бога и жить по закону его, то многое в мире нам станет понятным и ясным. Мы любим мир Божий и жить будем со всеми в дружбе, любви и радости. Тогда эта радость никогда и нигде не прекратится, и никто не отнимет её, потому что сам Бог будет с нами. Но чтобы помнить, что мы принадлежим Богу, быть ближе к нему и любить его, то есть исполнять своё назначение на земле и наследовать вечную жизнь, нам нужно больше знать о Боге, знать его святую волю, то есть – Закон Божий…»

Иван отложил книгу, задумался: «Как верно всё сказано, как глубоко она освещает сущность человеческую, а мы, разумные люди, неблагодарны, почти ничего не знаем о Боге».

Ивану полюбилась книга, захотелось больше узнать о творце небесном. «Эх, нет здесь Аркаши, – вспомнил Мишин о друге. – Спросил бы его обязательно, что он думает о Боге. Он бы наверняка отшутился так: „Ну, это бородатый дядя, на облаках сидит – в одной руке компьютер, а в другой карающая огненная стрела“. Конечно, невелики его познания в библии, но кто из нас, атеистов, знает больше»?

6

Октябрьский день недолго радовал светом. Ольга вернулась усталая, но счастливая, с полной корзиной ягод. Готовя ужин, она рассказывала о приключениях прошедшего дня: о беде с муравьями, о бородатых птицах глухарях, встреченных на болоте среди клюквы, о серебристом зверьке – белке, но о медведе не обронила и полслова. Для охотника её рассказы не в диковинку. Иван не ожидал, что судьба сведёт его здесь, в глухомани, с глубоко верующей женщиной, являющей собой безграничную любовь и доброту от маленькой пчёлки, муравья до огромного медведя-грабителя. Преданность Богу и духовная нравственность высоко подняли её над другими людьми.

Иван признался Ольге, за каким занятием он коротал этот день:

– Тётя Оля, я ваши книги читал.

На лице уставшей женщины обозначились любопытство и удивление.

– Начал изучать Закон Божий, – продолжал он. – Эта книга серьёзная, до главного ещё не дошёл.

– Главное – это Бог. Мы, рабы божьи, должны почитать миротворца. Всё, что нас окружает, создал он.

В котелке варилась картошка, ароматный запах её и дыма из осиновых гнилушек, щекотали ноздри копчёностью. Хозяйка принесла банку, открыла крышку, сладко пахнуло пряностями рассола, и наполнила тарелку огурцами. Пока готовился ужин, Иван попросил Ольгу подробнее рассказать о священном писании, ему больше хотелось слушать, чем читать.

Ольга скромно улыбнулась, верно, от того, что здесь в глуши нашёлся её последователь-единомышленник. Лицо её сразу преобразилось, стало одухотворённым, и она, перекрестившись, тихим голосом поводыря повела Ивана в глубокую, дивную древность.

– Вначале Бог из ничего сотворил небо, то есть духовный мир, ангелов. А о них надо сказать особливо – от них началось добро и зло. Ангелы – они бестелесные и бессмертные духи, одарённые умом, волей и могуществом. Бог сотворил их бесчисленное множество. Они различаются между собой по степени совершенства и по роду своего служения, и разделяются на чины. Высшие из них называются: херувимами, серафимами и архангелами. Все ангелы были сотворены добрыми, чтобы они любили Бога и друг друга, и от этой жизни в любви имели постоянную радость. Но Бог не желал заставлять любить насильно, он представил ангелам свободно выбирать – хотят ли они сами любить его или нет. Вот один самый высший ангел по имени Денница возгордился своей силой и задумал сам стать как Бог. Он начал клеветать на Бога, всему противиться и стал тёмным, злым духом Диаволом, Сатаною. А это слово Дьявол означает – клеветник, а Сатана – противник всего добро…

Иван внимательно слушал Ольгу, особенно запоминая значения слов, и старался не перебивать её встречными вопросами. А она рассказывала так просто и самозабвенно, будто перечитывала священное писание.

… Этот злой дух соблазнил и увлёк за собой много других ангелов, которые стали злыми духами, и зовут их бесами. Против Сатаны выступил один из ангелов Божьих – Архангел Михаил. И сказал он: кто равен Богу? Никто! И произошла на небе война. Михаил и ангелы его воевали против Сатаны, а Сатана и бесы его против них. Не устояла злая сила против ангелов божьих, и упал Сатана со своим войском как молния вниз, в преисподнюю, в ад. Ад – так называется место вдали от Бога. Они стараются коварством и хитростью соблазнить каждого человека, внушая ему ложные и злые желания, чтобы погубить. Вот так возникло зло в Божьем творении. А оставшиеся с Богом с тех пор в любви и радости живут с Богом. Это святые ангелы. Ангел – это значит вестник. Каждому христианину Бог даёт при крещении ангела-хранителя, который невидимо охраняет человека всю его земную жизнь, не оставляет его душу и после смерти. Вот, я рассказала об ангелах, – закончила Ольга и стала торопливо мешать поварёшкой в котелке.

– А дальше-то что было? – не унимался Иван.

– После сотворения ангелов Бог сотворил видимое небо, землю и всё, что на них. А потом сказал он: «Да будет свет!» И настал свет. И назвал Бог свет днём, а тьму ночью. Это был первый день сотворения мира. Затем был второй день, третий, четвёртый, пятый день. В этот день вода произвела душу живую, появилась в воде рыба, а в небе полетели птицы. В шестой день по велению Божию земля произвела душу живую, и появились на земле животные, и сотворил Бог человека – мужчину и женщину.

– Надо же, за одну неделю Бог всё организовал!

– Но эти дни творения не были нашими обыкновенными днями. У Господа один день, как тысячи лет, а тысячи лет, как один день.

После ужина, облачась в тёплую одежду, Иван отправился на свой пост, замаскировавшись на крыше старого сарая, в надежде завершить охоту.

Трактора и бензопилы лесорубов смолкли, рабочих и след простыл. Скоро очертания знакомых строений слились в единую бурую массу, а чёрный лес деревянно поскрипывает суставами стволов и кореньев, и казалось, будто звуки эти принадлежат проснувшейся братии леших и кикимор – проснулись, зашуршали по своим делам.

На небе обозначились яркие точки созвездий и планет. Вспомнились школьные годы, учебник по астрономии, что астрономия происходит от двух греческих слов: астрон – светило, звезда, и номос – закон. В данном случае подтверждает происхождение мироздания по велению Божию, – по его законам, как об этом рассказала Ольга.

На какое-то время Ивана отвлекла падающая звезда, она подобно молнии прочертила небо и пропала в его холодной бездне. В народе говорят, что если успеть загадать желание, пока звезда падает, оно сбудется. Мишину было на что загадать, но всякий раз, пытаясь это сделать, он не успевал произнести заветного желания – звезда гасла.

Глядеть на волшебство ночного неба – фантастика. Чего только здесь не увидишь: вот созвездия Большой и Малой медведиц. Полярная звезда своим местонахождением определяет север. Многие созвездия сохраняют свои названия с глубокой древности, а некоторые связаны с греческой мифологией, например, Андромеда, Персей, Пегас. Есть созвездия, названные именами животных: Лев, Рак, Скорпион. «Много всего на небе – и всё это создано единосущным Богом», – утверждает Ольга.

Холод пробрался под одежду. Стуча зубами, Мишин открыл термос и, жадно прихлёбывая горячий чай, вспомнил дружка Аркашу. С ним не соскучишься, мог бы и подменить на часок-другой. Хотел он приехать. На этот случай Мишин оставил дома записку с объяснением, где его найти. Впрочем, бывал он в этих краях, пасеку найдёт без труда. Однако нет его, видимо, отпуск тормозят.

7

На стрелках часов полночь. Медведя не слышно, где он, в каких краях бродит?.. Он наверняка охотника чует, боится, вот и ждём друг друга. У каждого свой интерес.

Сегодня неспокойно, дует холодный ветер, деревья безжалостно хлещут друг друга ветвями. Возможно, скоро снегу навалит, всякое бывает в это время, осень – родная сестра зимы. И это обстоятельство волновало больше всего – медведь бесследно заляжет в берлогу.

На рассвете охотник едва слез с сарая – так промёрз, не сомкнув глаз с прошлого дня. Хозяйка пасеки встретила Мишина горячим завтраком.

После короткого завтрака усталость охотника свалила, он растянулся на соломенном матрасе возле буржуйки…

Но спал, видимо, недолго, вздрогнул от лёгкого скрипа входной двери и пришёл в сознание. Ольга вошла в избушку с охапкой дров и осторожно, чтобы не шуметь, положила их под «брюхо» буржуйки, но видя, что Иван не спит, сказала:

– Добрый день. Как спалось?

– День добрый. Отдохнул хорошо. А как там погода?

– Холодно и ветрено, теперь хорошей погоды не жди. Недаром люди называют октябрь грязником: ни на колёсах, ни на санях. этот месяц по-разному называют: и листопадом, и грязником, и свадебником. Много сохранилось примет: если в октябре прогремит гром – зима будет бесснежная. Осенний иней – к сухой солнечной погоде, к вёдру, к теплу. В октябре луна в кругу – сухо будет; коли лист с дуба и берёзы упал чисто – лёгкий год, коли нечисто – к строгой зиме.

Иван сидит на табуретке, разгоняя пальцами морщины на опухшем лице, хотелось пойти умыться, но решил послушать о народных приметах.

– В октябре много праздников, – продолжала Ольга. – Вот первого числа Аринин день. Раньше примечали: если на Арину журавли полетят, то на Покров надо ждать первого мороза, а если их не видно в этот день – раньше Артемьего дня не ударить ни одному морозу. Восьмого октября Сергий Радонежский. Если первый снег на Сергия, то зима установится на Михайлов день, 21 ноября.

– А Сергий Радонежский, кто он? – полубопытствовал Иван.

Ольга метнула на Ивана взгляд, будто он не знал чего-то простого.

– Сергий – он основатель и Игумен Троицко-Сергиевского монастыря. По его инициативе на Руси для монахов и монахинь был введён общежитейский закон. Святой Сергий был близок с князем Дмитрием при освобождении Руси от монголо-татар.

– Тётя Оля, вы читаете учебники по истории?

– Мои учебники – священные книги.

– А как насчёт других праздников в октябре?

– Девятого числа – Иоанн Богослов, он апостол Христов.

– Что значит апостол?

– Апостол – это ученик Христа, – продолжала Ольга. – Десятого числа – день Савватия-пчельника. Это, как говорится, наш праздник. В этот день убирают на зиму ульи. По древней традиции пчеловоды заставляли молиться Савватию детей, так как пчелиный промысел считается одним из тех, которые требуют нравственной чистоты и праведной жизни перед Богом. (Ребятишки до 12 лет считаются безгрешными). Тринадцатого октября – Григорий. На Григория жгли старую солому из постелей, набивали новой. Купали детей из решета на пороге – от порчи…

Судя по матрасу, с которого Иван только что встал, традицию на день Григория хозяйка соблюдает. Действительно, пахнет свежим сеном и травами.

– Я в деревне родилась и жила там долго, – продолжала Ольга. – Мы, девки, бывало, по вечерам собирались на посиделки у кого-нибудь или нанимали для этого избу. К нам на посиделки приходили с гармошкой парни. Под свет лучины пряли пряжу, а парни лапти плели. Песни играли чуть не до рассвета. Как вспомню те времена, молодость – сердце щемит, слёзы на щеках. Интересно было как-то тогда, люди дружные были, весёлые.

За дверью избушки холодный пронизывающий ветер раскачивает верха векового леса, а он, с проседью и мхом на стволах, устало стонет, как больной старик. Угрюмая пустота и грусть заползают в душу. Плохо в такое время одному, без общения, уж так устроен человек.

– Конечно, раньше всё было по-другому, на свой манер, – поделился Иван. – Матушка моя тоже из деревни – с Ветлуги, часто вспоминает молодые годы. Взять хотя бы лирическую сторону жизни – молодёжные сходки. Раньше о техническом прогрессе и не мечтали, главным музыкальным инструментом была сама душа человека да гармонь с балалайкой. В каждом человеке была искорка таланта, были и свои деревенские артисты. Мама рассказывала, что огромным событием на селе был концерт местных самодеятелей. А что сейчас? Люди уединились в своих стенах, уткнувшись в телеящики. Знать никого не хотят, порой даже не знают соседа на лестничной площадке: не стало единства в людях как раньше. А эти заграничные фильмы ужасов о насилии, убийствах воспитывают в нашей стране преступников. Надвигается волна криминала.

– Это дьявольская сила подняла голову, вселяясь в души людские. Забыли люди Бога. Забыли его заповеди, как праведно жить на миру.

– Заповеди? Это такие правила, что ли? – поинтересовался Мишин. – Так расскажите?..

За разговором не заметили, как пламя в печи улеглось, угли подёрнулись серебристой пеленой пепла. Ольга поворошила кочерёжкой, угли вспыхнули, морщинистое лицо её осветилось горячим румянцем, и он не сходил во всё время разговора.

– Заповеди даны, чтобы люди не болели, а жили в блаженстве и любви, Бог дал народу повеление – десять заповедей, точно указывающих, что должен делать человек и чего избегать. Вот послушай, Иван Михайлович, что заповедал Бог: Первая заповедь гласит: Я Господь Бог твой, и не должны быть у тебя другие боги, кроме меня.

Вторая: Не сотвори себе кумира и всякого подобия, не кланяйся им и не служи им.

Третья: Не произноси имени Господа Бога твоего напрасно.

Четвёртая: Помни день субботний, чтобы святить его (т. е. проводить его свято): шесть дней работай и делай, в продолжение их все дела твои, а день седьмой – день покоя (суббота) посвящай Господу Богу твоему.

Пятая: Почитай отца своего и матерь свою, чтобы тебе хорошо было, и чтобы ты долго прожил на земле.

Шестая: Не убий! Шестою заповедью Господь Бог запрещает убийство, т. е. отнятие жизни у других людей, и самого себя (самоубийство), каким бы то ни было образом.

Седьмая: Не прелюбодействуй. Седьмою заповедью Бог запрещает прелюбодеяние, то есть нарушение супружеской верности и всякую незаконную и не чистую любовь.

Восьмая: Не воруй. Восьмою заповедью Бог запрещает кражу, то-есть, присвоение каким – то ни было образом того, что принадлежит другим.

Девятая: Не произноси на другого ложного свидетельства.

Десятая гласит: Не желай себе жены ближнего твоего, не желай дома ближнего твоего, ни поля его… эти заповеди стали договором Бога с людьми и назывались Ветхим, Старым заветом.

– Ветхий, Старый. а что, есть и новый завет? – прищурясь, спросил Иван.

– Да, есть.

8

Вечерело. Мишину следовало идти на свой пост – на крышу сарая. После нескольких бессонных ночей я стал сомневаться в правильности выбранного метода охоты. Становилось ясным, что медведь охотника чует и терпеливо ждёт, когда тот покинет пасеку.

Выход из ситуации предложила сама хозяйка.

– Медведко-то понимает, что неспроста охотник сидит на крыше. Вы, Иван Михайлович, укройтесь в избушке, отдыхайте, а я подежурю, придёт грабитель – позову.

Иван согласился и, устроившись на топчане, стал коротать ночь.

Окно избушки наглухо закрыто одеялом так, что свет наружу не виден. Со стороны можно подумать, что в избе никого нет.

Холодный ветер завывал в трубе буржуйки. Проволочные заграждения с навешанными банками иногда подавали звуки ложной тревоги. Хотелось выбежать с ружьём, но вперёд, крадучись из дома, выходила Ольга, подолгу слушая ночные шорохи и звуки, а возвратясь, грела лицо и руки возле боков печки. Отогревшись, она садилась за стол и, в который раз открыв псалтырь, читала молитвы, усердно крестясь на образа.

Мишину тоже не спалось. Он попросил Ольгу рассказать об Иисусе Христе. И женщина, повернувшись на табуретке, тихо стала говорить:

– В древние времена земля Израиля была разделена на двенадцать областей. Одна из них называлась Иудеей. На земле этой царствовал царь Ирод. Он по заданию римского императора задумал провести всенародную перепись. Каждый иудей должен был записаться там, где жили его предки. А Иосиф и Мария были из другого рода – рода Давидова. Поэтому отправились в другие земли, в город Вифлеем, но там для них не нашлось места, они остановились за городом, в пещере, куда пастухи загоняли скот в непогоду. Здесь, в эту ночь, у Марии родился младенец. Она спеленала его и положила в ясли, куда кладут корм для скота. Вифлеемские пастухи в эту ночь пасли свои стада в поле. Вдруг явился перед ними ангел Божий, и свет Господень осиял их. Пастухи поначалу страшно испугались, но ангел сказал им: «Не бойтесь! Я возвещаю вам великую радость: ныне родился спаситель, он есть – Христос. Вы найдёте его в пеленах, лежащего в яслях». Пастухи поспешили в пещеру и увидели Марию, Иосифа и младенца.

И вот на восьмой день после рождения Спасителя матерь его с Иосифом, согласно закону, дали ему имя – Иисус, которое указано было Господом через ангелов. Из далёкой страны, с востока, из Персии и Вавилона пришли в Иерусалим волхвы.

– Это?..

– Это учёные люди, мудрецы, – упредила Ивана Ольга. – Они занимаются наблюдением и изучением звёзд, и когда увидели на небе появление новой звезды, поняли, что родился великий человек, который покорит весь мир. Они пришли в Иудейское государство поклониться ему. Царь Ирод, узнал про эту новость, встревожился: он был человеком жестоким и очень мнительным. Он испугался, боясь, что у него отнимут власть и предадут царский престол новорожденному царю.

Ирод собрал к себе священников и книжников, изучавших священное писание, и спросил их: «Где родился Христос?» Они ответили: «В Вифлееме, потому что так написано у пророка Матхея».

Тогда Ирод позвал к себе звездочётов и сказал им: «Пойдите и хорошенько всё узнайте о младенце, чтоб я потом сходил и поклонился ему». На самом деле Ирод задумал убить родившегося царя.

Звездочёты нашли новорожденного Иисуса, поклонились ему, поднесли подарки свои: золото, ладан, благовонное масло. После этого учёные хотели возвратиться в Иерусалим к Ироду, но во сне получили от Бога повеление не возвращаться к нему. И пошли волхвы по другой дороге прямо в свою землю, Персию. А царь Ирод с нетерпением ждал учёных, и когда звездочёты к нему не пришли, то понял: они уразумели его умысел. Он страшно разгневался. Не зная, как отыскать младенца Христа, царь Ирод дал ужасное приказание: убить всех младенцев в Вифлееме и его окрестностях. Он надеялся, что в числе этих младенцев будет убит и Христос. Ангел Господень явился во сне Иосифу и сказал: «Встань, возьми младенца и матерь его, и бегите в Египед и будь там до тех пор, пока я тебе не скажу, потому что Ирод хочет искать Иисуса».

Иосиф под покровом ночи пошёл в Египед.

Воины Ирода убили четырнадцать тысяч младенцев. Вскоре после этого Ирод был наказан за свою жестокость. Он заболел ужасной болезнью – тело его заживо гнило и съедаемо было червями. После смерти Ирода ангел явился Иосифу и сказал: «Возьми младенца и матерь его и вернись в землю израилеву».

Младенец Иисус с самых ранних лет показывал в себе необыкновенный разум и дивную святость в своих поступках. Когда ему исполнилось двенадцать лет, Иосиф и Мария взяли его в храм на праздник. По окончании праздника Иосиф и Мария пошли домой. А отрок Иисус остался в храме с учёными людьми. Необыкновенный разум и ответы его приводил всех в изумление. Пресвятая матерь подошла к нему и сказала: «Сын мой, что ты сделал с нами? Вот отец твой и я с великой скорбью искали тебя». На что Иисус отвечал: «Зачем же было искать меня? Или вы не знаете, что мне должно быть в том, что принадлежит отцу моему?» Этими словами отрок показал, что ему следовало быть в храме Божием и что он есть не простой человек, но сын Божий, пришедший на землю для великого дела.

В тринадцать лет Иисус пришёл на реку Иордан к Иоанну Крестителю, чтобы получить у него крещение. После совершения обряда крещения, когда Иисус выходил из воды, вдруг раскрылись небеса и Иоанн увидел Духа в виде голубя, спускавшегося на Иисуса, а с неба был слышен голос Бога Отца: «Сей есть сын мой возлюбленный, в котором моё благоволение».

Ольга повернулась к иконам, крестясь и кланяясь, прочитала вслух тропарь праздника…

Она постояла возле икон, взяла кружку и, шагнув к буржуйке, налила чаю из чайника. Чай из берёзовой чаги, он всегда бывает тёмно-коричневый, пахнущий деревом и землёй, придающий здоровья и силу. И пока сказительница пила, Иван обдумывал то, что посчастливилось услышать.

Маленькая комната лесной избушки, освещённая керосиновой лампой, наполнена таинственной тишиной, даже сверчки не смели нарушать её. Иван в полудрёме всё больше ощущал себя в обстоятельствах далёкого древнего времени, будто видел взросление и жизнь Христа, как знакомого человека.

– Тётя Оля, а что дальше-то?

Ольга не спеша присела, подумала, о чём будет рассказывать, и беседа продолжалась.

– После крещения Иисус удалился в пустыню, чтобы там уединиться и молитвою и постом приготовиться к исполнению своего великого дела, для которого он и пришёл на землю. Сорок дней и сорок ночей был он в дикой пустыне, со зверями, не вкушая пищи. Там приступил ко Христу Дьявол и пытался хитрыми вопросами и обольщениями соблазнить его на грех: мгновения ока он показал Иисусу все царства мира во всём блеске их и величии. И сказал: «Всё дам тебе, если ты, падши, поклонишься мне, всё будет твоё». Иисус Христос сказал ему: «Отойди от меня, Сатана, ибо сказано в писании: только Господу Богу поклоняйся и ему одному служи». Посрамлённый дьявол отступил от Христа до времени. Так спаситель, победив искушение от дьявола, показал этим, что он пришёл освободить людей от власти Дьявола, без всяких уступок злу.

После этого Иисус пошёл по городам и селениям еврейской земли проповедовать людям Евангелие – это значит – радостная весть о том, что есть обещанный Спаситель, пришедший на землю спасти людей от власти Дьявола, греха и вечной смерти, и дать людям вечное спасение – Царство Божие. Это учение Иисус излагал в образах, подобиях и сравнениях или приметах из нашей обычной жизни. Между тем и другим миром существует дивное единство. Поэтому видимый мир говорит нам о законах невидимого, небесного мира.

Христос творил много чудес, они были совершены божественной силой. Многие из евреев поверили Иисусу и толпами ходили за ним, слушая его учение. Другие же, особенно вожди еврейского народа, старейшины и священники, желая властвовать над людьми, не захотели принять его истинного учения и сделались врагами Христа. Его враги первосвященники, книжники, старейшины народа собрались у первосвященника Кайфы за несколько дней до весеннего праздника Пасхи. На этом совете они решили взять Иисуса хитростью и убить его, но только не в праздник, чтобы не произвести возмущения в народе. Один из двенадцати учеников Христовых, апостол Иуда Искариотский был очень жадный к деньгам, и учение Христово не исправило его души. Он пришёл к первосвященникам и сказал: «Что вы дадите мне, если я предам вам Иисуса?» Они дали ему тридцать серебреников.

Иисус Христос собрал учеников своих и сказал: «Вы знаете, что через два дня будет Пасха, и Сын человеческий предан будет и распят?»

В пятницу вечером Иисус, зная, что он будет предан в эту ночь, пришёл с двенадцатью апостолами своими в приготовленную горницу. Когда все сели за стол, он взял хлеб, благословил его, переломил на части и, передавая ученикам, сказал: «Примите еду, это есть тело моё, за вас предаётся на страдания и смерть, для прощения грехов». Потом взял чашу с виноградным вином, благословил, возблагодарив Бога Отца за все его милости к роду человеческому, и, подавая ученикам, сказал: «Пейте из неё все, это моя кровь Нового Завета, за вас проливаемая во оставление грехов».

Причастив апостолов, Господь дал заповедь всегда совершать это таинство. Он сказал: «Сие творите в моё вспоминание». Во время тайной вечери Спаситель Объявил апостолам, что один из них предаст его. Ученик Иоанн, припадши к груди учителя, тихо спросил: «Господи, кто это?» Иисус так же тихо ответил: «Тот, кому я, обмакнув кусок хлеба, подам». И, обмакнув кусок хлеба в соль, он подал Иуде, сказав: «Что делаешь, делай скорее». Но никто не понял, для чего это Спаситель сказал ему. А Иуда, приняв кусок, тотчас вышел. Была уже ночь.

9

И в тайге была ночь, её холодное царство поглотило и пасеку, и окружающий её лес. Казалось, всё попряталось, затаилось до утра, до света тёплого дня.

Ольга продолжала рассказы о перипетиях жизни, о людях со злыми, жадными сердцами, готовых предать друга, учителя. Но последних слов Иван уже не слышал, потому как всё происходящее вокруг видел своими глазами. Иван видел, как Иисус с тремя учениками своими вошёл в сад и сказал: «Душа моя скорбит смертельно». И отойдя от них, пал на землю, молился и говорил: «Отец мой! Если возможно, да минует меня чаша сия – предстоящие страдания. Впрочем, пусть будет не так, как я хочу, а ты».

Ивану было жаль Иисуса, понимал, что скоро произойдёт ужасное, и потому плакал. Он во всю силу кричал Иисусу: «Уходи, прячься! За тобой идут враги!» И они пришли. Их привёл в сад предатель Иуда Искариотский. Толпа людей шла с фонарями, кольями и мечами, это были воины и служители, посланные первосвященниками, чтобы схватить Иисуса. Иван вглядывался в их злые лица. Здесь, среди пришедших людей, были и молодые, и седовласые бородачи. Но вот в толпе показался коренастый мужик с рыжей щетиной на лице. Казалось, он в толпу попал случайно, кого-то ищет. Лицо его очень знакомо, но в суматохе вспомнить имя мужика Иван не может.

Иуда сказал: «Кого поцелую, того берите».

Подойдя к Иисусу, Иуда сказал: «Радуйся, равви – учитель». И поцеловал его.

Иисус сказал: «Друг! Для чего ты пришёл? Целованием ли предаёшь сына человеческого?» Воины обступили Христоса. Апостолы, ученики хотели было защитить своего учителя. Пётр ударил мечом слугу первосвященника и осёк ему ухо. Но Иисус сказал Петру: «Вложи меч в ножны: кто поднимет меч против другого, тот сам погибнет от меча».

Сказав это, Иисус, прислонившись к уху врага своего, исцелил его и добровольно предал себя в руки разъярённой толпе. Иисуса Христа связали и били, как последнего преступника.

Вот Иван снова увидел того очень знакомого мужика. Он медленно открыл дверь и, не мигая, смотрел на него. Сердце сжалось от страха, он же был соучастником событий. И вдруг Ивану пришла справедливая мысль возмездия – огреть пришельца чем-нибудь. Перед ним табуретка, Иван пытается дотянуться до неё рукой, но руки, будто ватные, не подчиняются, Иван плакал от бессилия.

Между тем рыжебородый медленно приближается к нему с вытянутыми руками. Иван видит его трясущиеся пальцы. По разумению охотника получается, что толпа увела Иисуса, а этот пришёл за мной? Пришелец положил свои холодные ладони на щёки Ивана, тихо спросил:

– Почему ты плачешь?

– Так царя же нашего Иисуса убили!

– Ну и что? – равнодушно отвечал рыжий. – Вот придёт время пасхи, и он воскреснет – так было уже больше двух тысяч раз.

Затем пришелец наклонился над страдальцем и громко захохотал. Голос его сотрясал избушку. И от хохота, от сумасшедших звуков люди в саду исчезли, а охотник Иван оказался в избушке возле старой Ольги. А на него смотрела рыжая физиономия друга Аркадия.

Рывком поднявшись с постели, с дрожью в теле, Иван медленно пришёл в себя.

– Во даёт! – раздался голос Аркашки. – Я думал, он на вышке, медведя караулит, а он на перине дрыхнет.

– А я хотел тебя табуреткой, – признался Иван, протирая глаза.

– За что? – недоумевал Аркадий. – Давай, глаза-то открывай, да за стол садись, гостинцы вкушать.

Очухавшись, Мишин стал наблюдать за другом, суетившимся вокруг стола, и подумал: «Надо же присниться такому, будто я лично был свидетелем расправы над Христосом».

– Аркаша, всё же как ты похож на того рыжебородого апостола!

– На какого такого апостола? – отозвался Аркадий.

– Когда-нибудь расскажу, давай, знакомься с нашей хозяйкой пасеки…

Ольга поклонилась гостю.

– Милости просим, будьте как дома.

– Аркадий Семёнович, – представился новичок.

– Он у нас майор милиции, бандитов ловит, – добавил за гостя промысловик Мишин.

– Вот как?! – удивилась Ольга.

В центре стола засияла пятью звёздочками и рубиновым светом бутылка коньяка. Комнату наполнил нестерпимо аппетитный запах копчёной колбасы. Стол отяжелел от груза консервных банок и всего прочего.

С приходом гостя в домике всё непривычно ожило: где-то в углу заскрипел сверчок, под столом деловито, видно на запах колбасы, пробежала мышка, будто оповещая подруг: «Аркаша приехал! Аркаша приехал!»

Коньяк наливали в алюминиевые кружки. Более интеллигентной посуды в избушке не обнаружилось. Первый тост подняли за гостя. Потом выпили за приветливую хозяйку, потом – за удачу. Ровно порезанные катулечки колбасы исчезали со стола, гремели ложки в банках, сочно хрустели огурцами.

Разговаривая о том – о сём, не заметили, как бутылка опустела. Аркадий Семёныч склонился над рюкзаком, и в мгновение ока на столе знакомым светом засияла вторая бутылочка.

Когда Аркаша со стуком поставил её на стол, огонёк лампы радостно вспорхнул, в горнице посветлело.

Снова забулькало, правда, майор Ивану сделал замечание:

– Ну как ты пьёшь, ты же не по-гусарски пьёшь – как старик… не сутулься, изобрази на лице орлиный взгляд, руку с бокалом держи выше, чтоб локоть был на уровне плеча. вот, так-то лучше!

После «звёздочек» вся конспирация в избушке нарушилась. Если бы и пришёл медведь на пасеку, так только посмотреть на застолье.

– Ой! – воскликнул Аркадий. – Настоящая хохма, как я сюда к пасеке подходил. Я же думал, ты на вышке с ружьём сидишь, ещё перепутаешь меня с медведем. Фонарика с собой не оказалось, а крикнуть тебе, что это я иду, побоялся, как бы зверя не испугать. Последние пятьдесят метров до избушки целый час по земле полз. Открываю сюда дверь, а охотник – то на кровати, хе-хе!

– А мне, Аркаша, не до охоты было. Я в саду с Богом был, Иисуса Христа как тебя видел. А потом на него враги напали. среди них рыжий был, на тебя похож. Хотел я ему табуреткой вдарить, да вот, зря ты меня рановато разбудил.

– Значит, ты меня за апостола принял? Хе-хе.

– Принял.

– А зачем табуреткой хотел огреть?

– Думал, и ты предатель. Иуда – ученик Христа – его же и предал за тридцать серебреников.

– Ну-у! – воскликнул Аркадий.

– Понимаешь, Аркаша, Иисуса на землю Бог послал учить людей праведной жизни, спасти их от зла и смерти. А они не поверили, что он посланник божий, предали его и распяли на кресте. И Христос принял эти муки за них же, за людей, и сказал: «Отец Боже, прости их, ибо они не знают, что творят».

– Да-а, это не справедливо, нет преступления страшнее предательства. Аркадий обхватил затылок и сморщился от боли.

– Чего ты, друг, голову скребёшь, кого там ловишь? – поинтересовался Иван.

– Рана заживает. Недавно за бандитом гнался, этот псих из обреза пальнул: зацепило. Да ничего, скоро заживёт.

Характер у Аркадия для всех доступный, он весёлый и находчивый, любит жизненные ситуации определять подходящим для обстановки анекдотом. Здесь он отдыхает, улыбается, вся суетная городская жизнь осталась далеко, что нет над ним сердобольных начальников, нет бандитов, а есть настоящая тайга, друзья и объект охоты – медведь. Аркаша радовался встрече, надеясь, что ещё большие радости ждут его впереди. Пора бы песни запеть, как бывало, но он помрачнел.

– Аркадий Семёныч, – обратилась хозяйка, – вы, верно, устали с дороги, прилягте, отдохните.

– Спасибо, тётя Оля, но не до сна мне почему-то.

– А чего ж ты голову на закуску положил? – спросил Иван.

Аркадий поднял на него полные слёз глаза.

– Что с тобой?

– Друг мой, я ведь недавно родного брата схоронил – пьяный водитель сбил его насмерть, а жену его искалечил. Дети остались без отца.

Лицо Ольги потемнело. Она повернулась к образам и тихо запричитала:

– Упокой, Господи, души усопших рабов твоих и всех усопших сродственников и благодетелей и прости их все грехи, сделанные по собственной их воле и помимо их воли, и дай им Царствие Небесное.

Аркадий вытер глаза и заговорил более спокойно:

– В последние годы что-то очень много молодых людей гибнет. Что это такое? Необъяснимо! Старики говорят, что такого раньше не было.

Слово молвила старая Ольга:

– Раньше ведь народ богомольный был, люди в своей жизни ориентировались по заповедям Господним, жили по совести. А теперь другие времена, и в душах людей что-то изменилось… вот, помню, в нашей деревне говорили, был случай. Пахал на тракторе молодой парень поле и увидел там старика, грязного, в лохмотьях. Вечером приехал парень домой и обо всём рассказал матери. Мать слушала внимательно, а выслушав, наказала сыну приветить старика, угостить его обедом, поговорить с ним. На другой день парень снова землю пахал, а старик рядом. Остановился парень, замахал рукой: «Дедушка, подойди ближе!» Подошёл старик, грязный, будто помоями облитый, а одежда на нём в лохмотьях. «Что тебе, сынок?» – «Дедушка, вы, верно, кушать хотите? Мне матушка мяса наварила, поешьте со мной». – «Спасибо, сынок, за приглашение, но мяса в этот день не ем». – «Дедушка, почему вы такой грязный? Давайте я вам чистую одежду привезу, от умершего отца осталась. Примете одежду?» – «Принял бы, да что толку, всё равно люди обольют меня, потому как нарушают заповедь господню – шесть дней работай и делай в продолжении их все дела твои, а седьмой – день покоя, посвящай Господу Богу твоему». – «Дедушка, а вы здесь будете завтра? Я всё же одежду папкину принесу».

Парень приехал домой. Слово в слово пересказал матери разговор со стариком. А мать-то богомольная была, догадалась она, что неспроста на поле грязный странник, должно быть это посланник Божий. И чтобы он не счёл её жадной, сходила женщина в магазин, купила там для старика все одежды новые.

На другой день молодой тракторист из дому выехал рано, глянь, а старик уже в поле. «Здравствуй, дедушка!» – «Здравствуй, сынок!» – «Вот матушка моя тебе одежду послала. Носи на здоровье».

Старик взял большой свёрток, поблагодарил парня и его мать за доброту и заботу, пожелал им здоровья. Затем развернул свёрток, посмотрел на подарки из магазина и грустно изрёк: «Зачем же новое? Лучше бы старое, отцово – тогда бы умирали старики, а теперь будут умирать молодые».

Сказал это странный дедушка и исчез. Вот и мрёт молодёжь – то на войне, то от заразных болезней, от вина, наркотиков, то ещё от чего…

10

Охотники проснулись поздно, день в разгаре, ощущалось последствие ночного застолья. Умылись холодной водой, очухались – окружающий мир стал лучше.

Аркадий Семёныч пошёл смотреть пасеку, окружённую со всех сторон проволочным заграждением, улыбнулся при виде подвешенных консервных банок. Дёрнул за проволоку, банки, подпрыгнув, жестяно забрякали, подавая сигнал тревоги.

– Классно, и неприступно! – воскликнул Аркадий. – Но как зверь-то попадёт сюда на объект?

– Низом, низом проходит, подкопы прорыл, – пояснил Мишин.

– Понятно. А где твоя засидка?

– Я её на крыше пристроил. Понимаю, низковато, но если строить вышку настоящую, шум насторожит зверя, хотя чем выше охотник над землёй – больше гарантии, что медведь его не почует.

– Так давай вышку-то построим, – настаивал Аркадий.

– Нет, опасно, удары инструментов насторожат зверя. Ты думаешь, он не знает, что Аркаша на пасеку пришёл с ружьём? Знает.

– Как он может знать?

– Знает. Он по ночам вокруг пасеки ходит, принюхивается. А ты на дороге сюда входной след оставил. Так что мишка знает о прибытии работника из Внутренних Органов.

– Так ведь этот громила мог на меня напасть ночью, а я даже ружьё не расчехлял.

– Конечно, мог бы! – подмигнул Иван, усиливая воображение друга. – Тем более, что нёс колбасу и коньяк.

– Хо-хо-хо! – смеялся дружок. – Но, однако, не напал! Может, грабитель этот в берлогу залёг, а ты на него напрасно время тратишь.

Вопрос майора озадачил: как-то в голову не приходило, что зверь мог залечь. Но, учитывая его необыкновенную любовь к мёду, надежда на встречу оставалась.

Охотники решили обследовать окрестности, походить, поискать свежие следы. Наскоро позавтракав, прихватили ружья и вышли из тёплой избушки. В облаках вытаяла синева – небесная проталина. Свет щедрого дня ярко выбелил берёзы, стоят они одна стройнее другой, кланяясь на ветру. Воздух необыкновенно чист и звонок. Под сапогами хрустит опавшая листва. В пожухлой траве молодо зеленеет брусничник. Огромной радостью стоит наклониться и взять полную горсть темно-красных ягод. Каждая ягодка – сласть, мороз в них не то, что сахару, мёду добавил. Сбродила она в тончайшей кожице, как красное виноградное вино в бочке. Брусника бьёт в нос и растекается по телу тихой радостной силой.

Мишин наблюдал за другом – с каким ненасытным упорством он загребал ягоды в рот.

– Аркаша, ты не очень-то налегай на холодные ягоды, можешь заболеть.

– Чем? – поинтересовался дружок, не отрываясь от дела.

– Например, ангиной или типа ОРЗ.

– Ну да! Я же не ребёнок, когда ещё будет такой случай? – Расскажи в городе про такую утеху ягодой, не поверят!

Из густого ельника, послышалась тонкая, изящная, как серебряная ниточка, песенка рябчика-петушка. В его голосе чувствовалось одиночество. Он как бы спрашивал: «Подружка, где ты, отзовись».

Определив птицу, Аркадий переломил ружьё, заменил пулевые патроны на дробовые и пробормотал:

– Слыхал рябчика? Пойду-ка на похлёбку завалю!

– Не суетись. Ну, пальнёшь, напугаешь медведя… И прощай, охота.

– Это, конечно, может быть, – согласился Аркадий. – Но и рябчика жаль.

– В каком смысле?

– Помнишь, что известный поэт рекомендовал: «ешь ананасы, рябчиков жуй!».

Аркадий резко положил ружьё на траву, быстро расстегнул бушлат и рубашку, стал усиленно чесать грудь.

– Опять кого-нибудь ловишь? – спросил Иван.

– Не ловлю, рана там заживает. Иногда терпения нет, как почесать охота. Брал я одного, и этот псих меня ножом зацепил. Не думал, что он на это пойдёт – лицо у него было интеллигентное, такое с виду добродушное.

Берёзовый перелесок чередовался то вырубкой, то краснолесьем с моховыми болотами. В сосновом бору густо пахнет зеленью хвои, громко перестукиваются дятлы.

– Ты посмотри, дятел-то не ногой, а головой по дереву стучит. Ведь всю жизнь вот так башкой стучит, чтоб червяка для еды достать. Неужели у него сотрясения мозга не бывает? А может, у него и нет мозгов? Как ты думаешь, Иван?

Ивану захотелось поговорить с приятелем на библейскую тему, что он думает об этом, и, пользуясь случаем, когда присели на упавшую сосну, он спросил:

– Аркаша, ты слышал про Адама и Еву?

– Про Адама не слышал. А Еву с мясокомбината знаю, она у нас по статье за воровство проходила, – хитро улыбнулся он.

– Да нет! – засмеялся Иван. – Я говорю о библейских Адаме и Еве.

– А-а, ну как же! Ту Еву из ребра сделали.

– Как ты думаешь, за что их Бог из рая – выгнал?

– За разврат, наверно!

– Э-э, нет, ты ошибаешься. Причина изгнания другая. Вот вернёмся в избу, сам прочтёшь.

Охотники, не спеша, лесом обходили пасеку. Иногда из-под ног с квохтанием, резко хлопая крыльями и тут же теряясь в гуще, поднимались чёрные, как головёшки тетерева. Попадались заячьи жировки. И вот, наконец, к великой радости, охотники наткнулись на свежие отпечатки медвежьи лап.

Аркадий наложил на след подошву своего сапога и воскликнул:

– Ого! У меня нога сорок пятого размера, а у мишки лапоть ещё больше! Это сколько же в нём пудов? Одного сала вёдер пять будет, а шкура-то всю комнату обхватит.

Глаза охотника горят счастливым светом – желанием давней мечты – положить шкуру в спальне. И промысловик Мишин обрадовался, что не напрасно здесь проводит время. Медведь в спячку не залёг. Надежда остаётся.

Вернулись на пасеку. Ольга пригласила покушать горячего супу.

За обедом Аркадий высказал свои соображения.

– Тётя Оля, медведь этот ну очень большой, лапы у него больше моих. И не уйдёт, похоже, в зимовку, пока всю пасеку не съест.

– Господи Иисусе, сохрани моих пчёлок, – перекрестилась старая Ольга.

– Но вы не волнуйтесь! – успокаивал Аркадий. – Будем брать грабителя.

Хорошо подкрепившись, Аркадий Семёныч прилёг на топчан и захрапел. Ольга собрала посуду, занялась мытьём. В домике стало скучно. Иван дёрнул товарища за плечо, он вздрогнул, открыл глаза.

– Аркаша, где твои портянки? – в шутку спросил промысловик.

– В сапогах, наверно. А зачем тебе?

– Хочу заткнуть выхлопную трубу, храпишь на весь лес.

– Я храплю? – удивился Аркадий Семёныч. – Я вообще никогда не храплю!

– Ничего, ничего, храпите на здоровье, – улыбнулась Ольга. – В здоровом теле – здоровый дух.

– Дух-то от него здоровый, но рядом с ним не уснёшь, – пожаловался Иван. – Читал бы лучше Библию, ведь не знает даже, кто такие – перволюди.

– Чего пристал к человеку! – возмущался Аркаша, позёвывая. – Дай соснуть часок – другой, я же в отпуске.

– Аркаша, ты хоть крещёный, али как?

– Али как, – спокойно ответил друг.

– Э-э, получается, что ты Сатана.

– Чего это?

– Сатана – это противник Бога и всего хорошего.

Охотник на топчане внимательно осмотрел себя в осколок зеркала на стене и полушутливо ответил:

– По-моему, я даже с похмелья не похож на этого Сатану.

– Ну какой же ты христианин? – упрекнул Иван друга, при этом глядя на Ольгу. – У тебя же ангела-хранителя нет. При крещении Бог каждому даёт ангела-хранителя.

– Ещё не вечер, – уклончиво ответил Аркадий.

– Вот скажи-ка, кто создал всё: землю с океанами. Животных, людей и прочих?

– Природа, конечно, – не задумываясь, отвечал он.

– А что такое природа?

– Природа – это материя…

– А кто материю создал?.. В библии сказано, что весь видимый мир создал Бог. Священное писание читать надо. – Победно посмотрел на всех Иван.

Аркадий добродушно улыбнулся.

– Ладно, почитаю, – пообещал он, свесив ноги с топчана.

Ольга с прежней доброжелательностью пригласила охотников на чай.

Аркадий резал медовые соты, батон, разливал по кружкам чай. Избушка вновь наполнилась оживлением. Шумно отхлёбывая чай, городской друг заговорил об этике, людских пороках.

– Вот случай был такой. Мы с приятелями, четверо нас было, выехали на открытие охоты по уткам. Открытие – это праздник. А какой же праздник без неё? Какой же русский не любит выпить? Ну, высадились на диком берегу, кругом волжские просторы: лиманы, заливы в осоке. Построили бивуак. Развели костёр, вытащили из машин продукты и стали готовиться. И только выпили по первой – подплывает моторка. Вышел мужик и сказал: «Граждане, вы заняли моё место! Я тут каждый год охоту провожу!» Мы ему: «Успокойся, земляк. Места для всех хватит. Присаживайся рядышком, выпей с нами в честь праздничка!» От этого дела гость не отказался и трое суток просидел за нашим столом, и никакого своего харча не предложил, а мы этого, как бы, не замечали. Как на грех, погоды хорошей не было, охота не удавалась. Всю еду и питьё прикончили, пора домой собираться – есть хочется. Но в последние часы распогодилось, пошёл хороший лёт утки. Настреляли мы больше двух десятков. Радостное это было событие, но отметить нечем. А гость молчит, он ни одной утки не добыл. Мы разделили всех уток поровну, и гостю дали столько же… унёс он дичь в свою лодку, а вернулся с полным рюкзаком продуктов. Вот такие нерешительные охотники среди нашего брата встречаются, – хохотнул Аркадий Семёныч. Он подлил чайку, взял из тарелки кусочек янтарной медовой соты и, причмокивая и прихлёбывая из кружки, продолжал:

– А вот ещё случай. Это уже зимой было. Приехали мы с товарищами в лес рано. Хорошо позавтракали и весь день с гончей собакой гоняли беляков. Ночевать пришлось у костра. На другой день чуть свет доели все остатки пищи и айда опять в лесу зайцев гонять. За день-то набегались, проголодались, собрались домой ехать, а одного инженера нет. Кричали его, ждали, решили – заблудился он. Пошли искать. Глядь, а он за густой ёлкой свои припасы доедает. Два дня ел колбасу товарищей, а своими харчами поделиться забыл. С тех пор этого приятеля с собой не берём.

Аркадий хотел ещё случай рассказать, но его опередила Ольга.

– Вот вы, Аркадий Семёныч, в Бога не верите, а напрасно. Я расскажу, что случилось со мной в прошлом году, если бы не помощь господняя, лежала бы я в земле безымянно.

– А что случилось? – насторожился Аркадий Семёныч.

– От деревни-то до пасеки моей не близко. С пчёлками ведь работы много, весной каждую семью нужно пересадить в чистый улей. Вот пошла я на пасеку, поглядеть, как семьи перезимовали. Иду лесной дорогой, а снегу под деревьями ещё хватает. Птицы без умолку поют, рады теплу и свету. Вдруг выстрелы раздались. Постояла я, да надо идти работать. Пошла дальше и вижу: трое мужиков с убитой лосихи шкуру сняли и внутренности выдирают. Тут же, два неродившихся телёночка лежат.

– Это же браконьеры! – воскликнул Аркадий Семёныч.

– Я поняла, что эти люди совершили грех. Увидели они меня, сначала растерялись, а потом меня схватили. Один из них сказал: «Свидетелей нам не надо, эта баба расскажет в деревне, а нас потом в тюрьму упекут». Среди тех мужиков один наш деревенский был, он сказал: «Знаю я эту бабу, но свобода дороже её жизни».

Привязали они меня к дереву, пока мясо по мешкам совали. А я испугалась всего этого, что сначала дар речи потеряла, а потом стала молиться: «Ангел Божий, хранитель мой святой, данный мне от Бога на сохранение, усердно молю тебя: ты меня нынче просвети и от всякого зла сохрани, к доброму делу наставь и на путь спасения направь. Аминь!» Вот мужики разделили мясо. Шкуру и кишки зверя унесли в сторону, закопали. Один из них, видимо приезжий, скомандовал: «Всё, давайте старуху прятать!» А тот, что из нашей деревни, видимо Бог наслал на него просветление, отвечает: «Мужики, может, отпустим бабу, я с её мужем когда-то в дружках ходил. Ольга боговерующая, такие не доносят. А если что, я сам её порешу». Тогда подошёл близко ко мне другой, от него запах духов не выветрился, видимо, он городской, и прошипел: «Если ты, старая, проболтаешься, из под земли достанем». Спасибо Господу Богу, а то лежать бы мне в земле безымянно.

– Ну, на счёт Бога не знаю, – засомневался Аркадий Семёныч. – Возможно, это совпадение, но вам повезло, такие отморозки могли убить.

За чаем наговорились вдоволь. Иван решил почистить и смазать ружьё, а дружок деловито подсел к нему.

– Давно не чистил? – осведомился он.

– Давненько.

– Чем смазываешь, щёлочью или маслом? Щёлочью не мажь, от неё стволы облезут.

– Знамо дело. А ты свою «тулку» почистить не желаешь?

– Нет, я дома к охоте серьёзно готовился. А знаешь, не сходить ли мне в березняк по бруснику, не оставлять же её в лесу? Успею до вечера два ведра набрать.

– Должен успеть.

Аркадий Семёныч также осведомился о клюкве.

– Болото клюквенное есть, сообщила Ольга, указав в сторону соснового бора.

Аркадий Семёныч обрадовался.

– Надо и клюквы ведра два набрать, и ещё грибов бы пару корзин.

– Насчёт грибов вопрос, конечно, интересный – где их взять, ведь уже конец октября, заморозки были.

– А что такого, я белые грибы однажды в ноябре собирал. Насуёшь их в мешок, а они, мороженые, брякают как сувениры.

Не теряя времени на разговоры, Аркадий, взяв корзину, ушёл, а Ольга вслед похвалила его за хозяйственность.

Аркаша вернулся поздно. Медленно сел, бормоча:

– Что-то я устал, чуть дошёл до избушки. И в горле болит.

Ольга посмотрела в его покрасневшие глаза, приложила ко лбу ладонь и воскликнула:

– Господи, да у него жар!

– Это он мороженой брусникой объелся, – сообщил Ольге Иван. – Я его предупреждал, а он игнорировал. Что теперь с ним делать? Где в лесу таблеток найти?

У Аркадия ангина, голова, как огонь. Ольга суетится возле своих кульков с травами.

– Эх, Аркаша, ну зачем ты заболел, как такой на медведя пойдёшь?

Но Аркадий Семёныч упрямо собирался на пост. Своё недомогание он расценивал как сиюминутное наваждение. На уговоры остаться у горячей печки он категорически отказался и ушёл с обидой, будто приняли его здесь за пионера.

Приезжий залез на крышу и занял позицию стрелка-охотника. Иван, осторожно приоткрыв дверь избушки, поглядывал на происходящие события. Холодный ветер непрошеным гостем влетал в тёплое жильё, пытаясь потушить свет в керосиновом фонаре. Некоторое время конспирация на крыше соблюдалась, но со временем оттуда послышался кашель.

«Ну всё, пропала охота, стрелок рассекречен», – занервничал Иван. Это, хотя и с опозданием, понял и Аркадий. Он слез с крыши, вошёл в избушку и виновато объяснил:

– Чих и кашель просто замучили меня. Я даже рукавицу совал в рот. Вот так, – демонстрировал он.

А Мишин с Ольгой смотрели на его смешную физиономию с меховой рукавицей во рту. Он изо всех сил сопротивлялся кашлю, при том щёки его от натуги краснели, а округлившиеся глаза наливались кровью, и казалось, если он чихнёт, то глаза вылетят вон. Но присутствующие ошибались – вылетала рукавица. Мишин гладил друга по голове, успокаивая:

– Аркадий, ты крепко влип. Зачем ослушался там, в березняке, – теперь совсем больной. Придется отправить тебя в госпиталь, пока ещё живой. Но, может быть, умереть тебе не позволит Ольга: будет лечить настоями. А на пост пойду опять я. Постельного времени у тебя будет много, займись-ка чтением Библии, это тебя обогатит.

Дружок послушно кивнул головой и стал медленно пить отвар.

Он заснул не скоро, вздыхал, вытирал обильно выступивший пот, ворочался с боку на бок на скрипучем топчане, несколько раз брал в руки толстую книгу – Библию.

Аркадий Семёныч увидел себя легко и бодро идущим по земле, но почему-то взад-вперёд, как на цепи по проволоке. Он ходит терпеливо и важно, и это ему в удовольствие. По одну сторону майор видит окружающий мир в розовом цвете: и трава розовая, и люди, а по другую сторону все люди грязные, в чёрном дыму. У тех и у других крылья за спинами. Розовые машут Аркадию Семёнычу, приветливо улыбаясь, а у грязных крылья связаны, и будто он им крылья связал. «Где я? – спрашивает Аркадий. – Уж не стою ли на границе, разделяющей силы добра и зла?» И видит Аркадий Семёныч, как перед ним в сиянии возник Иисусов крест. И сказал майор: «Так вот моё оружие – символ Веры, Надежды, Любви». Он хотел взять крест в руки, а крест – как воздух меж пальцев, и не может стражник сияющий крест удержать. Вдруг видит он своих умерших отца и мать в сопровождении ангелов Божьих. Просит сын подарить ему крест, но заплакали родители, прося прощения у сына, что не совершили с ним в своё время обряд крещения в святой церкви, а без этого не удержат его руки священного животворящего креста…

Уж который час сидит за Аркашу Иван, его черёд караулить грабителя. В полночь где-то далеко тоскливо, с надрывом запели свою разбойную песню волки. И прохохотала большеглазая сова. Ночью лес в чёрной маске, страшновато. Сова пощёлкала костяным клювом и, раскрыв крылья, бесшумной тенью отправилась на охоту. Она присела на ветку высокого дерева, стоявшего возле ульев, и уставилась в пожухлую траву, где шуршат грызуны. Но не только еда занимает сову. Она любит окружающий её бескрайний лес с болотами, озёрами и множеством речек и ручьёв. Приветлужье – её родина, и она любит его и восторгается громко, особенно по ночам. Вот-вот налетит зима, но птица чувствует себя не в одиночестве. Мир огромен и разнообразен.

Утром, сойдя с поста, Иван первым делом спросил Ольгу о здоровье друга.

– Получше, – прошептала она. – Слава Богу, температура спала, Слава Богу, температура спала, но ещё кашляет. Но Библию читал, потом заснул. Во сне разговаривал, отца и мать звал.

– Разговаривал? – удивился Иван. – Раньше за ним этого не замечалось.

Аркадий Семёныч пролежал двое суток. Отвары и молитвы Ольги поставили его на ноги, и в понедельник, заслышав лесорубов, он потянулся к народу. Весть, что на пасеке объявился сотрудник по борьбе с бандитизмом, облетела округу. Мужики, приехавшие пилить и укладывать лес в штабеля, увидели майора издали и притихли, цепко вглядываясь в его спортивную фигуру.

– Гляди, мужики, он как шифоньер! – восторгался молодой тракторист.

– Ростом не очень велик и не мал, не молодой и не старый, лицо каменное, – вторил чокеровщик – помощник тракториста.

– А кулаки-то у него по буханке! Он и без пистолета бандита упакует.

Майор подошёл к ним, хотел познакомиться, но его опередил бойкий тракторист и, показав нехватку передних зубов, видать, драчлив был по молодости, торопливо спросил:

– А говорят вы из внутренних органов?

– Да, все мы на этот свет появились из внутренних органов, – отшутился Аркадий.

Мужики взорвались хохотом. Насмеявшись, вытирая выступившие слёзы, они поняли, что перед ними простой российский человек. Как водится, работяги сгрудились возле Аркадия Семёныча. Майор угощал сигаретами с фильтром. Мужики рассказывали о жизни, интересовались ситуацией в стране. Аркадий Семёныч уверял, что работники милиции всегда начеку.

Поговорили откровенно, кажется, обо всём поговорили, ан, нет, нашёлся один, поделился, каких он щук спиннингом вываживал из реки. И зачем только он это поведал, за живое ведь задел Аркашу. Загорелся он рыбачьей мечтой, казалось, и о медведе забыл, решил на рыбалку съездить, щук надёргать.

… На лесосеке мощно тарахтят трелёвочники, жужжание бензопил и глухие удары о землю упавших деревьев. На пасеке пьют утренний чай. Охотники решают проблемы предстоящего дня. Впрочем, проблем нет, просто Аркадию захотелось набрать клюквы, и старая Ольга согласилась проводить его на болото.

У Аркадия на плече ружьё. Они идут с Ольгой лесом, обходя валёжины, и мирно беседуют. То, что называется духовной безграмотностью, Аркадий Семёныч её ликвидировал. Священное писание прочитал и задумался. Но, оставаясь при своих убеждениях, всё же хотел поговорить с верующей Ольгой, особенно о видении покойных родителей. Этот сон, как болячка, не давал ему покоя. И преодолев застенчивость, он заговорил:

– Тетя Оля, я покойных родителей видел во сне, плакали почему-то они. На меня какие-то грязные люди нападали. Видел сияющий крест, хотел оборониться им, а в руки взять не мог. Не могли бы вы объяснить видение?

Ольга, не замедляя шагов, молчала.

– Вспомнил!.. возле родителей были ангелы, а я стоял один – без ангела.

– А вы крещёный ли? – спросила Ольга.

– Нет, не крещёный я.

– Так-так, – пожалела старая женщина и стала Аркадию объяснять: – При крещении Бог даёт каждому человеку ангела хранителя, и он незримо охраняет человека всю жизнь и даже после смерти. Так и выходит – вы стояли перед родителями один, без ангела. А некрещёному животворящий крест в руки не взять. Не нравится мне это видение, как бы беды не случилось. А поминаете ли вы родителей своих, на кладбище бываете?

У Аркадия похолодело в груди. На кладбище он не был очень давно, служба поглотила его всего, отдохнуть времени нет. Выходит – забыл он родителей, давших ему жизнь. В глубине души он ругал себя за неблагодарность, ведь придёт и его время, так неужели его дети вот так же забудут его? Аркадий Семёныч вспомнил прочитанную заповедь Господню: «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы тебе хорошо было и чтобы ты долго жил на земле».

Он услышал голос богомольной Ольги:

– Почитать родителей – значит, любить их, помогать им в трудах, повиноваться им, не оскорблять их ни словом, ни поступками, заботиться о них, когда они находятся в нужде, а особенно во время их болезни. Почитать отца твоего и мать твою – это не только призыв любить всех, надо сначала любить тех, кто к нам ближе. Почитание родителей и внимание к их советам – это основание культуры. Неуважение к ним – начало распада всякого человеческого общества.

Майор обожгли нехорошие предчувствия, он побледнел. Стала мучить мысль о частых ранениях. Почему-то его коллеги приходят домой без ранений, а ему частенько приходится попадать в госпиталь. Неужели это с чем-то связано?

От грустных размышлений майора отвлекла Ольга:

– Я мужу своему покойному часто говорила: «Гриша, сходи в родительский день на кладбище, помяни родителей, сделай им радость». Он что-то бурчит про себя: «Что толку, их не вернёшь». Однако надевал свои галифе, любил галифе носить, и уходил. А приходил домой пьяным. «Гриша, был ли ты на кладбище?» – «Нет, не дошёл, мужиков у магазина встретил, там и помянули батьку».

Домой-то он в таких случаях приходил грязным, – продолжала Ольга. – Стираю галифе, а сама его вразумляю: «Гриша, нельзя так напиваться, терять рассудок, а дьяволу только это и надо, вселяется он в душу и хочет сгубить человека». А Гриша мотнёт головой и крикнет: «Нет возле меня ни ангелов, ни чертей, врёшь ты всё!»

– Конечно, пьяному море по колено, – согласился Аркадий.

– Так оно и получилось, – всхлипнула Ольга. – Утонул мой Гриша. А ведь жалеют его люди, не было в районе лучшего плотника, пчеловода. Когда не пил, больно ласков был, всё разговаривал, всё норовил людям добро делать.

На болоте клюквы много, но Аркадий Семёныч любит собирать её на выбор, переходя от кочки к кочке. Увлекшись, он иногда долго ищет оставленные вещи, а сегодня он оставил ружьё, чтобы не мешало при сборе. Аркадий частенько поглядывает в сторону Ольги, чтобы не потерять её из виду.

Женщина присела на корточки, светятся глаза – ягоды крупные, сладкие.

В этой глухомани из-за толстой суковатой коряжины за женщиной наблюдает пара желто-коричневых глаз. Там стоит фигура, так похожая на человека. Медведь вышел из укрытия и привлёк внимание Ольги. Она оглянулась и привычно перекрестилась.

Аркадий Семёныч увлечённо горсть за горстью бросал в корзину спелую ягоду. Он, разогнувшись, давая отдохнуть спине, встал во весь рост и увидел медведя. Зверь был от него в сотне шагов. Аркадий замер, он впервые видел такую огромную живую бурую массу. Первую минуту охотник чувствовал себя неподвижной статуей, но в нём победил бойцовский характер. Майор в поисках ружья бросился вправо-влево, а когда нашёл двустволку, зарядив её жаканами, жадно хватая воздух, как пёс на гону, прибежал, но медведя уже не было. Дрожа всем телом, он зорко смотрел по сторонам. А старая Ольга даже не оглянулась.

11

Утром знакомые звуки лесорубов огласили тайгу. Автобус, проезжая мимо пасеки, притормозил. Позвали Аркадия Семёныча. С ним заговорил беззубый тракторист:

– Здрасте, Аркадий Семёныч! – звонко и бойко крикнул он.

– Приветствую всех, – улыбнулся майор.

– Как охота? – спросили лесорубы.

– Пока положительного результата нет, грабитель не какой-нибудь простачок.

– А я вам, Аркадий Семёныч, кислого молочка привёз, – беззубо улыбнулся тракторист. – Пейте, а банки на обратном пути заберу.

Аркадий, взяв банки, вернулся в избушку со словами:

– Кефир – это моя страсть! – громко объявил он и стал жадно пить.

– Аркаша, то, что ты называешь в этой банке кефиром, я считаю жирным продуктом деревенской бурёнки. Так что будь осторожен, не увлекайся, это не пиво.

– Это ещё почему?

– К молоку деревенской коровы надо привыкать постепенно, в противном случае может произойти нечто!

– Извержение, что ли, метеоризм? – хохотнул Аркаша.

– Потом сам разберёшься, что именно. Тебе будет виднее! – предупредил Иван.

Сегодня решили ульи с пасеки убирать в омшаник на хранение до весны. Работы на целый день, ульи с пчёлами и мёдом, тяжёлые, а для приманки медведю хватит и одного оставленного улья. Ольга указывала, какую пчелосемью нужно унести первоочерёдно, а мужчины, прихватив улей, уносили его в омшаник. Омшаник – бревенчатое сооружение, врытое в землю, и очень напоминает блиндаж с наглухо закрывающейся толстой дверью.

Настроение хорошее, работается с огоньком. Аркадий шутит. Вот присел на подвернувшуюся колодину, раздымил сигарету и принялся рассказывать быль, услышанную им в народе.

– Жил в деревне мужик. Не ладилось у него с женой: имел недостаток – любил выпить. А поскольку жена ему в этом не способствовала, то он не помогал ей по хозяйству, и всю домашнюю работу выполняла она сама. Денег для праздника души у мужика не было. Решил он себя от такой невесёлой жизни освободить. Пошёл искать верёвку. Зашёл в хлев, ищет… Пошарил в кормушке, куда сено корове подают, и рука его коснулась стеклянной ёмкости. С замиранием сердца поднял бутыль, как ребёнка. Понюхал – перегон. Заохал, себя ругая: «Ведь если бы удавился, кто бы всё это выпил – целое ведро!» Выпил тут же, посидел и сам себе заметил: «А жизнь – то налаживается!»

Вечером хозяйка с фермы пришла и стала готовить корм корове. «Давай я корм – то во хлев унесу, накормлю животных», – предложил муж. Подивилась хозяйка, покраснела от радости.

Вот приходит муж из хлева, посидит и ещё работы просит, чтоб в хлев сходить. А жена смотрит украдкой и удивляется: «Да мой ли это мужик-то». Неделю помогал мужик хозяйке, вся деревня прознала. И вот снова он просит чего-нибудь выпить, а скупая хозяйка заладила: «Нету в доме питья!» И пошла она сама корову кормить. Глянь, бутыль в кормушке вверх дном, не иначе, корова рогом задела. Вот жаль, не поняла баба главного – что работника надо не только кормить, – заключил рассказ Аркадий.

– Конечно, счастье и единство семьи во многом зависит от женщин.

– А так оно и есть! – оживился дружок. – Много нашего брата из-за них страдает.

– Что ты имеешь в виду?

– Да всё, что не украшает их мысли и поступки. Забывают жены своё назначение. Ведь сказано в писании – все люди равны в своём достоинстве, но мужчина имеет некоторое превосходство – первенство в творчестве и ответственности, а женщина сотворена как помощница и вдохновительница мужчины. Он главенствует в семье и священнодействует. А в нынешней действительности всё перемешалось…

Пришла очередная ночь. Охотники ещё днём приготовили оружие, подсветку – работает безотказно. Обошли проволочное ограждение с сигнальными банками, завалив подкопы, чтобы зверь при появлении сразу же обнаружил себя. Вернулись в домик. В избушке Аркадий допил остатки кислого молока. Сидя на топчане, навалившись на стену, он заснул, но спал не долго – проснулся от рези в животе.

Решили ждать медведя, не выходя из домика: всё равно почует. Хозяйка пасеки, погревшись возле буржуйки, крадучись выходит наружу и слушает ночные шорохи.

– Как думаешь, сегодня придёт медведь? – спрашивает Аркаша.

– Я думаю, придёт, он не ел несколько суток, – предполагал Мишин.

– Хорошо бы это дело провернуть поскорее, мне ещё хочется порыбачить. Мужики сказали: щука хорошо берёт.

Аркадий всё чаще держал руку на животе, а звуки, так похожие на бульканье воды в трубах, доносились до слуха.

– Чего ты согнулся, как хорёк? – не выдержал Иван.

– Ой, в животе больно!

– Говорил тебе, к молоку надо привыкать, а ты три литры в себя вылил! Теперь известно чем всё кончится.

– Поурчит, да перестанет, – успокаивал себя Аркадий Семёныч.

Ольга, облокотившись на стену избушки, слушает. Кажется, всё в округе отдыхает, только беспокойный ветер блуждает по тайге, натыкаясь на тяжёлые пихтовые лапы. Но…нет. Рядом, за проволочной изгородью, что-то шевельнулось, засопело – и вот за столбом, на коем держалась преграда, выросла фигура медведя. Он стоял на задних коротких ногах, а передние лапы и лохматую башку положил на верхний торец столба, принюхиваясь. Гость напоминал первобытного человека. В небольших желто-коричневых глазках, так похожих на пуговичные глазки плюшевого Мишки, замерло тягостное ожидание. Медведь пришёл сюда решить главный вопрос жизни – вдоволь поесть мёду.

Терпение кончилось. Зверь потянул проволоку, она поддалась и предательски брякнула жестяными банками. Пришлось медведю идти к старому лазу, прорытому загодя. Но лаз оказался заваленным.

Ольга ветром ворвалась в избушку.

– Медведь пришёл!

– Аркадий, ты только не спеши, – шепнул Иван. Охотники покинули домик.

Аркадий Семёныч хотел быть первым, он стоял возле подсветки, отчётливо слышна работа медведя у лаза. Зверь, прорыв подкоп, оказался возле улья. Силуэт вставшего на дыбы грабителя хорошо виден, можно включать свет и стрелять, лучшего случая не будет.

– Чего же Аркаша медлит? – волновался Мишин.

А помощник промысловика Аркадий Семёныч в это время как раз дозрел и, потеряв терпение и дабы не осквернить тропу, по которой ходит богомольная Ольга, торопливо, подминая под себя березняк, ломанулся в кусты, а сладкоежка, спасаясь от пули, бросился в свою тайгу.

12

Аркадий, чувствуя свою вину за сорванную охоту, оставив на пасеке ружьё, уехал ловить щук. Кто-то добрый дал ему старенький спиннинг с самодельным древком из кленового прутка. Леска на катушке прочная, без узлов, а это главное при забросе блесны.

Аркадий ходит по берегу, глядя на холодную воду, резким взмахом прутка закидывает блесну и быстро подматывает леску, но крючок-якорёк на небольшой глубине цепляется за донный мусор и траву.

Рыболов мечтает о лодке, но здесь все лодки с берега хозяева убрали до весны. Увидел он, как на середине реки расплываются круги всплесков крупных рыб, и пуще прежнего захотелось рыбаку на большую воду. Аркадий приглядел несколько брёвен и соорудил наспех плот. Если стоять на нём, не шевелясь, плот не кренится, не уходит в воду. Рыбак в азарте толкает шестом, гребёт на середину реки, где плещется рыба. Деревня осталась далеко позади, вокруг ни души. В очередной раз Аркаша забросил блесну и крутит катушку. Удар. Зазвенела леска от натуги. Большая рыба на крючке. Аркадий Семёныч напрягся всем телом, едва держит равновесие, но не удержался на плоту и рухнул в воду.

Оказавшись в волнах в зимней одежде, он не достал до дна, а брёвна понесло течением. Одежда, быстро набравшая ледяную воду, обожгла тело, тянет на дно. Он пытается снять сапоги, это облегчило бы спасение, но голенища сдавило, сапоги не снять.

Чувствуя безысходность положения, Аркадий стал звать на помощь. Но безлюдный берег не отозвался. Никто не видел, что хороший человек погибает и скоро станет обыкновенным утопленником, как это случается. Но вот ноги коснулись затопленного бревна. Стоя на нём в ледяной воде по горло, сопротивляясь течению, рыбак понимает: так долго не простоять, это конец.

Вдруг Аркадий снова вспомнил родителей своих и слова богомольной Ольги: «А сон-то нехороший, может беда случиться…»

В сердцах майор ругал себя за легкомысленность: «Как же так, ведь это происходит не во сне, не в кино; не держать мне больше на руках детишек своих, не встречаться с друзьями, не видеть света белого. Скоро, совсем скоро утащит меня поток и положит на грязное, могильное дно. Может, меня Бог наказывает за грехи? Да я не крещёный, но, кажется, грехов не совершал: не воровал, богатств не копил. Да, спасал людей от грабителей и бандитов». И вспомнил Аркадий Семёныч другие слова Ольги: «И произошло на небе сражение между добром и злом, и не могла злая сила устоять против ангелов Божьих. И упал Сатана, вместе с бесами, как молния, вниз – в ад. Там они мучаются в своей злобе. Они стараются коварством и хитростью соблазнить каждого человека, внушая ему ложные мысли и злые желания, чтобы погубить».

Аркадий Семёныч погибал, вот-вот там, где он стоит едва живой, вода сомкнётся и не станет его. Вдруг он снова, как во сне, увидел в сиянии животворящий Иисусов крест. Прощально, глотнув воздуху, он, едва шевеля синими губами, прошептал: «Боже, будь милостив ко мне, грешному. Если оставишь меня живым, я приду в святую церковь и приму крещение Господне.»

Всё, что было дальше, Аркадий видел как во сне, счастливом сне. Откуда-то взялась большая лодка бакенщика. Бакенщик с сыном в этот день собирали с берега реки навигационные приборы. Вытащили они полуживого рыбака и повезли в деревню, в баню…

Аркадий Семёныч как уехал, так и вернулся на пасеку с лесорубами. Сошёл с машины и угрюмо подал руку.

– Слышь, надо сворачивать всю эту охоту и скорее домой.

– Как так? – недоумевал Иван.

– Долго рассказывать, – махнул рукой дружок.

– А как рыбалка? Щуки где?

– Ты не знаешь, где щуки? – скривился Аркадий. – В воде они, щуки-то и рыбакам кукиш кажут.

– Всем что ли?

– Нет, через одного. В общем, я домой еду. Кстати, сегодня какой день?

– Не знаю.

– Вот что, ты приезжай в город к воскресенью или лучше загодя – в субботу. В церковь пойдём. Креститься буду! – твёрдо заявил майор.

– Не поздновато?

– Церкви, как и любви, все возрасты покорны.

– Ну и дела-а? – растерянно покачал головой Мишин. – А как же медведь, не бросать же охоту?

– Знаешь, – перешёл на шёпот Аркадий, – медведя нам не взять. Он намного нас умнее и хитрее, и приходит он на пасеку пожинать плоды своего труда, потому что это не медведь.

– Как это не медведь? – замешкался Иван, глядя другу в глаза и скосив взгляд, нерешительно добавил. – Так что же получается?.. Получается, что ломом по моей машине стучал бывший пасечник?..

– Я тебе говорю, не медведь сюда приходит, а хозяин пасеки, ну, покойный муж Ольги. Не – давно я вычислил это. Сам видел, как на болоте они беседовали меж собой. Помнишь, Ольга рассказывала о своём Григории, что любил галифе носить? Так вот, я, когда увидел медведя возле неё, он в галифе стоял. И вообще что-то тут не то. Надо скорее домой.

Аркадий ушёл в избушку собирать свои вещи.

Иван проводил друга до лесовоза. На прощание он крикнул:

– Чтоб в субботу был у меня дома, в церковь пойдём! Креститься буду!

Лесовоз вскоре скрылся из виду, а Иван одиноко размышлял о друге. Что с ним, откуда такие крайности? Он уверял, что нет Бога, что всё это выдумки, заблуждение, и вдруг сам же заговорил о положительном значении святой церкви. А чего он наговорил о медведе-сладкоежке?.. Тут налицо – мысли больного воображения. Хотя кто его знает?..

«Пора и мне уходить с пасеки, – подумал Иван. – Ценность трофея седьмого медведя почему-то больше не интересует. После всего увиденного и услышанного стрелять седьмого медведя расхотелось. Вот помогу старой Ольге убрать оставшиеся пчелосемьи в омшаник и понесу вещи до своего замаскированного в лесу Газика».

Ночью подул сильный ветер со снегом. По-волчьи завыла труба буржуйки. Сегодня ночью зверь на пасеку не придёт, а пользуясь метелью, заляжет в берлогу. И никто его не выследит. Пусть живёт и плодится в лесу зверьё. Пусть живёт этот загадочный медведь.

В ожидании нового дня Иван лежит на соломенном матрасе в тёплой избушке и под завывание вьюги вспоминает прожитые здесь дни. О потраченном времени не жалеет – ничто на земле не проходит бесследно: не встретил бы здесь в глуши богомольную Ольгу, возможно, не прикоснулся бы к тому духовному, что делает людей чище, добрее, учит Вере, Надежде и Любви.

Промысловик Мишин, пряча ружьё в чехол и вспоминая загадочного медведя в галифе, благодарит Бога, что в седьмого – не стрелял.

Content

Леонид Михайлович Васильев
Седьмого не стрелять

Терентий

1

2

3

4

5

Весной «завороженные»

Шеф на приваде

Предсказание

Совет жены

Эх, валенки

«Рига»

Белки

Отличный сыр

Советы старца

Охота пуще неволи

1. Первый выстрел

2. Утка

Первое ружье

Дробь на косача

Сон друга

Седьмого не стрелять

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12