Антонина Глушко

Как я как бы забеременела (сборник)

© ЭИ «@элита» 2016

Как я как бы забеременела

Мы нынче КАК БЫ все глупеем.

Всё стали КАК БЫ забывать,

Что КАК БЫ даже не умеем

Без «как бы» пару слов связать.

Добро бы было КАК БЫ в дело,

Пусть даже КАК БЫ наугад,

А то ведь КАК БЫ неумело,

И чаще КАК БЫ невпопад.

Кем-то высказанная мудрость

Надо же такому случиться со мной. Как бы и не дурочка-простушка, и как бы мамкины советы слушала. А нате же вам, как бы та старуха, на которую проруха. И что теперь прикажете мне делать, студентке второго курса и как бы залетевшей?

Об этом тут же как бы узнал весь институт. Ректор вызвал мою мамочку и принялись меня как бы оба пропесочивать.

– Макеева, скажи, как ты могла такое сотворить в стенах священного храма? (Храм был пединститутом), – как бы принялся он наезжать на меня.

Моя мамочка была как бы в обмороке.

– Разве я тебя растила-воспитывала для подобного позора? – как бы захлёбывалась она гневно-справедливыми возмущениями в адрес как бы своей непутёвой доченьки. – Что я скажу отцу? – как бы пугала она меня строгим папочкой. Тот работал как бы прокурором.

– Рассказывай, Макеева, всё как на духу! Как ты могла докатиться до жизни такой! – как бы требовал ректор от меня откровений.

– Да, да, говори, как ты могла навлечь на нашу семью несмываемое пятно позора?! – продолжала катить на меня мамочка как бы справедливую бочку возмущения. – Кто тот коварный низменный соблазнитель, позволивший себе растоптать как бы незапятнанную чистоту моего ребёнка! – горела она как бы праведным гневом.

Мне ничего не оставалось, как признаться в как бы собственном позоре.

– Ну, кто тот коварный соблазнитель?! Признавайся, Макеева! – как бы наезжал на меня ректор.

– Мы как бы полюбили друг друга, – как бы я начала виниться. – Потом я как бы забеременела, – как бы призналась я.

– Нам это известно! – как бы продолжая возмущаться, сорвалась на крик моя как бы всегда выдержанная родительница. – Говори, кто он, твой соблазнитель! – как бы потребовала она.

– Он из нашего института?! – как бы не сдержался ректор.

– Нет, он как бы не из института, – промямлила я. Мне не хотелось признаваться, что я как бы плохо знала его, кто он и откуда.

– Ну, говори! – подскочила ко мне мамочка и как бы огрела по затылку.

– Ну-уу, – тянула я. – Я как бы не спрашивала у него, откуда он. Мы как бы познакомились, и… – я как бы не знала, что говорить дальше.

– Где этот негодяй!? Говори! – ещё больше как бы закипятилась моя маман. – Я убью его вот этими руками, – как бы пригрозила она.

– Мы как бы полюбили друг друга…. И я как бы забеременела, а он как бы сказал, что это ему как бы по барабану. И он как бы плюнул и ушёл.

– Та-аак, – как бы протянула мамочка, как бы зловеще глядя на меня. – Значит, его ты не знаешь, он на тебя плюнул или как там, с барабаном, и как ты думаешь жить дальше? – как бы прижала она меня к стенке.

– Ну, я как бы сделаю аборт, – как бы утешила я её.

– Нет, вы только послушайте её! Она сделает аборт! А ты подумала о своём… о нашем с отцом будущем?! А вдруг после этого твоего первого аборта у тебя не будет больше детей?! – как бы заерепенилась мамочка.

– Почему не будет? Это же как бы не первый аборт, – утешила я родительницу.

– А какой?!!! – как бы закричали дуэтом маман с ректором.

– Третий, – как бы призналась я.

Дальнейшие препирательства описывать не стану. Скажу лишь, третий аборт как бы совершился вполне благополучно, как и два предыдущих.

Спустя два года по окончании института я как бы вышла замуж за папкиного сотрудника и у нас как бы родились двое детей.

На этом я как бы свои признательные показания заканчиваю. Надо спешить на кухню как бы готовить обед. Через два часа заявится как бы мой благоверный.

Любопытным лучше не читать

Одним словом…

Нет, лучше начну не так, а с того, как…

Нет, тоже не то.

Короче: Сердце воскреснуло, снова любя,

Жена постаревшая – не для меня.

Встретил красавицу я молодую,

Только её я сегодня целую.

Так писал великий французский поэт (а возможно и не великий, и вовсе не французский, и даже не поэт, а напротив), о любви, посетившей уже не молодого, а можно сказать пожилого женатого господина, с поехавшей набекрень на склоне жизненных лет крышей, где уместны будут стихи не менее знаменитого, но к сожалению, тоже неизвестного поэта:

…Тихо шифером шурша, едет крыша не спеша…

Однако мы отвлеклись от основной темы, хотя и созвучной с выше опубликованными поэтическими строфами.

Итак, начинается повествование, которое любопытным вовсе и не обязательно читать.

В общем, залетает вчера ко мне соседка (мы живём через стенку) с криком:

– Представляешь, мой старый козёл завёл себе молоденькую дуру, и вяжет узлы, собираясь к ней улизнуть!!!

– А ты что, расстроилась? – поинтересовалась я, знакомая с семейной жизнью соседей.

– Я?! – в нервном всхлипе воскликнула соседка. – Да ни в коем разе! Пусть попробует пожить без меня! – пригрозила она изменнику.

– Ну и пусть уходит, – посоветовала я. – Тебе будет спокойней жить.

– Спокойней?! – неожиданно возмутилась она моему совету. – Как это, спокойней? Ты была бы спокойной, если не представляешь, с каким багажом заявится он после этого домой? – выдала она что-то непонятное мне.

– С каким багажом? Он что, подворовывает? – насторожилась я. Что-то не замечала я за соседом подобного порока.

– Какое подворовывает? Да к нему они сами прицепляются! – выкрикнула она вновь непонятно чего.

Разговор у нас напоминал слепого с глухим.

– Девки, что ли? – дотошничала я, выискивая истину.

– Да какие девки! – бегая по комнате, кричала соседка. – Козявки! Козявки к нему цепляются.

Я не стала выяснять, о каких животных выкрикивает возмущённая женщина. Потому и промолчала.

– Прошлый раз приволок их… – я так и не узнала, чего она хотела сказать, о каких таких козявках, как в дверь постучали. Соседка почему-то испуганно понеслась вглубь моей квартиры.

– Кто там? – спросила я, подойдя к двери.

– Это я, ваш сосед. Моя жена у вас?

– Слушай, твой благоверный спрашивает тебя, – кинувшись на поиски брошенной жены и обнаруживая её в своём кабинете сидящей на диване с настороженным видом.

– Да? – приподнимаясь, спросила она. – А ты уверена, что это он? – засомневалась соседка.

– Конечно, он. Я что, не знаю его голос, – подтвердила я.

– Ладно. Спроси у него, чего ему надо? – подталкивая меня в спину, наказала она мне.

– Вы тут? – прикладывая ухо к двери, поинтересовалась я. С соседом мы были на «вы».

– Да тут, тут, – с досадой подтвердил тот своё присутствие, и снова спросил: – Моя жена у вас?

– Светка! – снова забегая в кабинет, прошипела я. – Иди, разбирайся сама со своим козлом, – сосед принялся снова стучать в мою дверь.

– Ну, ладно! – зловеще произнесла брошенная жена, приподнимаясь с дивана. – Всё, я пошла! – отчеканила она, одёрнула кофту и гордо шагнула в распахнутую дверь.

Я приложила ухо к замочной скважине, однако за ней не услышалось ни единого звука.

На следующее утро, отправляясь на службу, как обычно, закрывая дверь, повернула ключ в замочной скважине, и тут… из своей двери появляется сосед, Светкин муж.

Под глазом у него красовался распрекраснейший фингалюка. Как ни в чём не бывало, поздоровался со мной.

Я привычно ответила на его приветствие.

– На службу? – заученно поинтересовался он.

– На службу, – односложно ответила я, нажимая кнопку лифта, вызывая подъёмник.

Сосед не скрывал лицевые отметины, предположительно полученные во вчерашнем домашнем ристалище.

– У меня Светка не женщина, а золото! – глядя на меня, неожиданно выдал он. Хотя никогда со мной не откровенничал. При этом весело рассмеялся, чего в силу своего высокого служебного статуса раньше ничего подобного себе не позволял.

Мне ничего не оставалось делать, как согласиться с ним. Направляясь к ожидавшему его служебному ДЖИПу, сосед предусмотрительно нацепил на себя тёмные очки.

– Ты представляешь, что мой козёл вчера отмочил?! – спустя неделю, ворвавшись ко мне в квартиру, закричала Светка.

Теперь я знала: завтра утром сосед с привычным фонарём поприветствует меня, замыкающую дверь собственной квартиры. А в лифте назовёт Светку золотой женщиной. «Се ля ви», – сказал бы тот французский поэт, обозначивший начало нашей повести. А может, вовсе и не французский.

Деревенская свадьба на городской лад

Панюшкин Петька, едва переступил порог родительского дома, возвратясь из рядов доблестной российской Армии, как тут же заявил родителям:

– Женюсь!

Те знали, на кого нацелился единственный сынок – надежда и опора их старости. Хотя со старостью родичи маленько погорячились. Бате только осенью стукнет сорок, а мамане и того меньше – едва исполнилось тридцать семь.

Петьку родители произвели на свет в довольно юном возрасте. Шибко шустрым оказался Панюшкин-старший. Прибыв из армии на побывку младшим сержантом, малый времени даром не терял. А когда через год, отдав долг Родине, возвратился домой, на автобусной остановке его поджидал сюрприз в виде тонконогой девчонки с тощим кульком на руках – то были его будущая жена и сынок Петька, ныне загоревшийся срочной женитьбой.

Нюрка Малявкина, ещё до Армии гулявшая с Панюшкиным-младшим, регулярно писала ему любовные письма. Надо полагать, девчонка пацана ждала. Сами Панюшкины, рано осупружившись, не стали воспрепятствовать сыновней женитьбе. Хлопец вполне самостоятельный, отслужил Армию, имеет специальность.

Председатель не раз спрашивал родителей, когда тот вернётся, чтобы захомутать парня на МТС трактористом, обещая исправно выплачивать зарплату. А главное, подлатать для демобилизованного, в случай женитьбы, покосившийся домишко Польки-Яшелихи, укатившей в прошлую осень к сыну в город, на постоянное местожительство.

Бабку утаранили в няньки-кухарки для городской, шибко интеллигентной невестки. Поговаривали, будто Полькин сын этот, ну, как его, али… ари…ха…р… одним словом, богатый.

Сын плюнул на родительскую развалюху, затолкал мамку в дорогую иномарку и укатил – только пыль столбом, проигнорировав её закопчённые горшки.

К свадьбе молодых, как издавна повелось, стали готовиться загодя, всей деревней. Соблюдая обычай, к невесте заслали жениховских сватов. А пока те торговались в хате с родителями невесты, сам жених, словно застоявшийся конь, в нетерпении бил копытом, в смысле топтался во дворе в обществе своих дружков. В избу парней не пустили. Не положено жениху появляться в доме невесты, пока идёт сватовской уговор.

И тут неожиданно на пороге крыльца нарисовалась невеста собственной персоной. Была она молода, ядрёна, с пегой толстой косой, заплетённой на городской манер – за одно ухо. Отчего её круглое в плеснявках лицо как бы скосорылилось набок.

– Ну, чего надо? – задиристо спросила Нюрка жениха с его камарильей.

– Ну… мы это… – мямлил Петька, – свататься пришли. А тебе разве не сказали?

– Нет, вы посмотрите на него! – всплеснула пухленькими ручками курносая невеста. – Да кто сейчас засылает сватов?! Петь, ты что, с Луны свалился! Ну, умора!

Жених и его дружки стояли дураки-дураками. Им был дан строгий наказ Петькиной матерью: невесте не перечить, в разговор сватов не вмешиваться, в дом невесты, пока не позовут, не заходить.

Вот и стояли молодцы без права голоса и поступков. В другое время они так бы послали Нюрку куда подальше, что ей мало не показалось. Но нельзя. Нюрка в настоящий момент находится в статусе невесты, поэтому и молчали.

– Ладно. Что с вами делать, – невеста спустилась с крыльца на одну ступеньку ниже, и, обращаясь ко всем сразу, сказала: – Так и быть, для разнообразия проведу с вами тестирование. Во всех цивилизованных странах женихи обязательно его проходят, – ошарашила «умная» девка, начисто сразив «деревенскую темноту» незнакомым выражением.

Петька, не имея представления о чём пойдёт речь, едва не грохнулся оземь. Уж шибко он боялся Нюркиного отказа.

– Ответьте мне, кто такой Некрасов? – начала издеваться над женихом и его дружками привередливая невеста.

Это уже ни в какие ворота! Известно, что стоявшим перед нею парням, да и самому предполагаемому молодожёнцу, выше восьмилетки подняться не удалось, по причине удалённости школы от их родной деревни и непосещаемости ими храма науки зимой, в периоды снежных заносов, поэтому вопроса не осознать.

Отсюда о фамилии «Некрасов» у молодцов была однобокая осведомлённость, в пределах местных мастерских. Решив, что невеста испытывает их на профпригодность, дружно гаркнули:

– Наш механик!

– Нет! Вы посмотрите на них! Они даже не знают, кто такой Некрасов! – изгалялась над парнями конопатая девка.

– А кто ж тогда, по-твоему, Некрасов? – искренне растерялся один из дружков, с рыжей невзрачной внешностью.

– Артист, вот кто! – пояснила она. Все с уважением уставились на Нюрку. – Он ещё в кино играет… ну, в этом… как его… Ладно, одним словом, деревенская вы темнота, и больше ничего.

Обзывать парней деревенской темнотой Нюрка имела полное право. Во-первых, сама она окончила девять классов, правда без выпускного свидетельства, но со справкой, потому как кроме троек, вперемешку с двойками, в табеле против её фамилии иных показателей не мелькало.

Во-вторых, пока Петька нёс службу в доблестных рядах родной и любимой Армии, Нюрка два года в городе махала метлой, короче, работала там дворничихой. По этой самой причине считала себя городской, образованной. Это тебе не шаляй-валяй, не халы-балы, и не хвосты в деревне коровам крутить.

Девка, стоя на крыльце, высокомерно посматривала на парней, принципиально не замечая окончательно изомлевшего Петьку, считая его против себя дремучей деревенщиной, и полностью его игнорировала. Деревня и есть деревня. Даже не смог ответить, кто такой Некрасов.

На свою беду, хлопец со всем молодецким пылом любил эту строптивую девку, и души в ней не чаял. А после того, как та «объяснила», кто такой Некрасов, и вовсе зауважал.

– Короче, – толкала речь со ступенек «городская» невеста. – Я выйду замуж при одном условии. – Нюрка твёрдо посмотрела прямо в глаза раздавленного никчёмностью жениха, и отчебучила: – Если наша свадьба будет городской.

Толпа парней так и ахнула. Что такое городская свадьба и с чем её едят, вернее, как её устраивать, никто из них не имел ни малейшего представления.

– А что это такое? – посмел робко поинтересоваться несчастный Петька.

– Я потом всё напишу на бумажке и тебе отдам, – великодушно пообещала капризная невеста. Однако одуревший от любовного пыла, сжигавшего его внутренности, малый согласен был на что угодно, только бы Нюрка согласилась стать его бабой.

Из открытых дверей начали вываливаться сваты, едва державшиеся на ногах.

– Всё, Нюрка, пропили мы тебя, – хлопая дочь по дебелой спине, сказал Малявкин-старший. – Готовь приданое, – и он пьяно рассмеялся. – Дай-ка, Петька, я тебя расцелую. – Уцепившись за рубаху жениха, по причине штормовой качки, невестин батя обслюнявил лицо будущему зятю.

Цепляясь за перила и друг за друга, гости сползали с крыльца.

– Пап, ну что за дикость! Устроили просто театр какой-то со сватовством. Напились, как свиньи! – возмущалась невеста. – Значит, так. Заявляю сейчас при всех: чтобы у меня была городская свадьба.

– Чего-о-о? – не понял родитель. – Какая свадьба!?

– Го-род-ская. Всё, я сказала – и никаких гвоздей! Иначе замуж не пойду, – сказала, как отрезала, «интеллигентная» Нюрка.

При этих словах жених едва не брякнулся в обморок: так ему хотелось жениться, а тут такая закорючка с неизвестной городской свадьбой. Нюрка – девка строгая, близко к себе Петьку не подпускала, целоваться не разрешала, гулять к овину не выходила, разговаривала с ним через закрытую калитку. Малый уже весь изомлел.

– Ладно, иди в избу, дай нам тут по-мужски потолковать, – подтолкнул Малявкин дочь к двери. – Иди, помоги матери убрать со стола.

– Петька, я знаю твоих родителей сызмальства, – обнимая парня, рассусоливал невестин батя. – И тебя знаю: и такого, и такого, и вон какого, – махал Малявкин рукою, показывая, какого он знал Петьку. – Ты скоро станешь моим зятем. Значит, надо бросать всяческие глупости и браться за ум.

Невестин батька не без основания предупреждал будущего зятя. Тот до Армии откалывал номера, не сказать зловредные, но прикольные уж точно, на взгляд самого Петьки. То с ребятами изображали привидения и пугали деревенских старух. То, напялив на головы страшные маски, купленные к Новогодним праздникам, гонялись по деревне за девками и подростками. А однажды и вовсе Петька отколол номер, о котором потом долго говорила вся деревня.

Во время войны, аккурат по полю их деревни проходила линия фронта. Много пало тогда солдат с одной и с другой стороны. Всех их наскоро притрусили чернозёмом, и остались те навечно пропавшими без вести, упав кто в родную, а кто в чужую землю.

Шли годы. Появились отряды поисковиков. Многих советских бойцов отыскали волонтёры, вернув Родине их имена. Одновременно находились и вражеские убитые солдаты со своей экипировкой и при оружии. Об этом и пойдёт речь.

У Петьки есть закадычный друг, Гришка Разин. Вместе учились в одном классе, вместе до Армии работали в колхозных мастерских, вместе их забрили в «рекруты». Только один из них попал в пограничные войска, а другой, то есть Петька, в танковые.

Ребята частенько крутились среди поисковиков, помогая, чем могли, но чаще всего старались чего-либо стащить. Так ими были присвоены немецкие каски, валявшиеся на откосе разрытой ямы. Пацаны принесли их домой, в сарае очистили от ржавчины, покрасили зелёной краской, белилами намалевали фашистскую свастику.

У старого сторожа МТС попросили покататься мотоцикл с люлькой, марки БМВ, собранный ветераном из металлолома, кучей сваленного за околицей. Отыскали на чердаке старые дедовские шинели. Приделали к ним узкие картонные полоски погон, на мотоцикле мелом нарисовали фашистские кресты. За руль мотоцикла уселся Гришка, в люльке разместился Петька с дедовой мелкашкой.

Едва стемнело, как два шалопая, во вражеском обличии, на мотоцикле с крестами и оружием, выскочили на середину деревни и принялись орать, изображая фашистов: «Хенде Хох! Цурюк!» и «Гитлер капут!». При этом Петька два раза пальнул из дедова ружья в воздух. Потом дед полчаса гонялся по деревне за внуком, с ремнём.

Услыхав пальбу и немецкую речь из домов повыскакивали люди. Никто ничего не мог понять, пока Гришкина мамка не признала в «немце» своего сына и не кинулась за ним с веником. За проделку ребят вызвали в поссовет, сделали внушение. Правда, дела о хулиганстве шить не стали – у пацанов на руках к тому времени уже были повестки в военкомат. Вот об этих самых шалостях и напомнил Петьке его будущий родственник.

– Да ну, дядя Семён, – мямлил жених. – Все шалости уже в прошлом.

– Вот и хорошо, – одобрил Нюркин батя, и, хлопнув по спине будущего зятя, отпустил его к ожидавшим за калиткой друзьям.

Свадьбу решили играть на большом дворе Малявкиных. Девки развесили воздушные шарики, заранее купленные в сельпо, ребята притащили берёзовые ветки и еловый лапник. Ими и украсили двор. Вышло – красивше городского ресторана. Вся эта красота устраивалась по желанию самой невесты. По-городскому.

Нюрка заранее, за неделю, вместе с матерью и подругой на автобусе съездили в город, купили белое свадебное платье, фату, невестин букетик. Всё как у людей. Столы накрыли купленной полиэтиленовой плёнкой, подстелив под неё белые простыни. Получилось красиво. Невеста осталась довольна.

По всему столу расставили двухлитровые банки с цветами. Правда, потом их пришлось убрать, они мешали гостям видеть друг друга. Столы смотрелись празднично. Расписываться молодым предстояло в собственном Поссовете. Ехать туда решили на Петькином тракторе, заранее его отмыв и по-городскому разукрасив: куклой, лентами и шарами.

Всё готово к бракосочетательскому таинству: невеста разряжена, гости сбегаются, оставалось за малым – запаздывал жених. Однако не по безалаберности и безответственности, а по серьёзной технической причине.

Дело в том, что совсем недавно прошли ливневые дожди, и единственный через речку Незабудку мост, и без того дышащий на ладан, повредило потоком, и частично разрушило, чем лишило деревню связи с «большой землёй».

Для срочного ремонта переправы требовалась подвозка строительного материала. На переправе уже трудились мужики. Подтянуть платформу с брусом и досками для них мог только Петька на своём мощном тракторе, о чём слёзно и просил его поселковый голова, понимая ситуацию с женитьбой.

– Ты только подтяни платформу, мы сами её отцепим, а ты спокойно кати жениться, – уговаривал он жениха.

Петька хоть и понимал, что опаздывает на свадьбу, но понимал и другое: свадьба – это лишь для него одного, а мост для всех. Пока он будет жениться, машины, люди и скот будут «загорать» по обе стороны реки. Долг перевесил собственный эгоизм, и потянул парень гружёный прицеп к речке. Но, как говорится, быстро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Так случилось и с Петькой.

Тяжело гружёная брусом и досками платформа намертво засела в раскисшей глине при подъезде к мосту. Трактор безуспешно рвал «кишки», да, видать, оказались они у него тонки.

Прицеп намертво увяз по самые уши. Пришлось мужикам часть бруса сбрасывать с платформы. Пока Петька выдёргивал облегчённый прицеп, пока тянул его к мосту, пока разгружали, пока… короче, все женильные сроки пошли коту под хвост.

Петькины ручные часы показывали: до регистрации оставалось не более часа. А ещё надо до деревни пилить, самому помыться, а походил он на чёрта, вылезшего из преисподней, а время уходило, словно вода в песок. Для ускорения дела жених, выпрыгнув из кабины, принялся помогать мужикам в разгрузке брусьев, лазая по колено в глинистом «месиве».

Ко двору невесты, к которому едва ли не вся деревня сбежалась в ожидании застолья, Петька подкатил на заляпанном тракторе за тридцать минут до регистрации. Отгонять машину в гараж, мыть и наряжать в свадебные причиндалы времени не оставалось. А ведь он лично обещал Нюрке, что к сельсовету покатят на по-городскому украшенном тракторе.

Выскочив из кабины, Петька ринулся во двор, где во всю его длину протянулись столы, ломившиеся от закусонов, между которыми стройными рядами красовались «городские» бутылки. Петьке показалось, будто те, повернув оловянные головки к нему, с укоризной покачали ими, дескать, что же ты, парень, с Нюркой творишь?

Жених, не обращая внимания на бутыло-водочных обвинителей, ринулся к крыльцу, где, словно в белом воздушном облаке, стояла его ненаглядная невеста.

– Так, явился, – заявила та с нотками грозной «бабки-царицы» из Пушкинской сказки, когда к ней на глаза явился её непутёвый дед. – Всё, я регистрироваться не буду. Если хочешь, иди туда сам и женись.

Петька, осознавая свою вину, стоял перед невестой едва не плача, готовый пасть перед ней на колени. Так хотелось малому жениться.

– Я… это… брус… к этой… ну… к речке таскал, – окончательно потерявшись, оправдывался он.

– Ничего не знаю, и слушать тебя не хочу. Говорю прямо: свадьбы не будет, – ударила отказной кувалдой по Петькиной башке привередливая Нюрка.

Для Петьки всё летело в тартарары.

– В чём дело? – жизнерадостно поинтересовался папаша, появляясь из-за дочкиной спины. Малявкин был в курсе о разорении моста. Знал и то, что Петька таскал к реке платформу со строительным материалом, по этой причине и задержался.

– Нюрка не хочет идти расписываться, – понуро поникнув головой, заляпанной глиной, пожаловался жених. Руки, изварзоканные грязью, Петька старательно вытирал о такие же заляпанные штаны. О том, чтобы подойти к невесте в подобном виде, несчастный и не мечтал.

– Сколько там времени осталось до регистрации?! – крикнул невестин батька, обратившись к жаждущей застолья толпе, мающейся за изгородью.

– Двадцать! Четыре! Минуты!!! – дружно проскандировала толпа гостей, отгороженная забором от накрытых столов.

– Успеем! – твёрдо заявил Малявкин.

– С таким грязным женихом не пойду. Не собираюсь позориться перед всей деревней, – вновь завыкаблучивалась Нюрка.

– Пойдёшь! – заявил родитель, саданув невесту подзатыльником так, что у той венок с фатой скакнули аж на её плеснявый нос. – Пошли! Пошли! – потянул он за руку дочь, ослеплённую свадебными причиндалами.

Убрать фату и венок с глаз девка не могла: одна её рука была крепко зажата отцовской, а вторая – держала «невестин букетик», который они с подружкой заранее сговорились, что Нюрка бросит именно в её сторону. Примета такая: поймала букет девка, значит, быть той вскорости замужем. Хотя в исполнении приметы относительно подруги вырисовывались некоторые сомнения. Та была ещё «краше» самой невесты.

К калитке, расталкивая гостей, бежал Поселковый голова, с комьями глины на сапогах и замурзанными руками. Он только что от моста прикатил на попутном самосвале, зная проблему с Петькиной женитьбой.

Уговаривая жениха подвести брусья к мосту, Голова тогда оставил свой раздолбанный «москвич» у дома невесты, и вместе с женихом сиганули огородами к МТС за трактором.

– Не волнуйтесь, всё будет в ажуре! – запыхавшись, прокричал он, стаскивая с ног сапоги с огромными прилипшими ошмётками рыжей глины. Все с интересом уставились на Председателя. Даже невеста с помощью букетика с трудом освободила единственный глаз от застивший ей белый свет фаты с венком и вылупилась на босого деревенского Голову. – Всё, всё хорошо. Ты, Петруха, не боись! – ободрял он несчастного.

Нагнувшись, вытер грязные руки о траву, отряхнул от опилок штаны, и в носках с выглядывающим в дырку на правой ноге большим пальцем поскакал к собственному «москвичу». Лихо рванул за ручку переднюю дверку, отчего та ни с того, ни с сего вдруг отделилась от законного ей места и упала прямо к босым ногам хозяина.

– А, неважно! Всё не хватает времени подремонтировать, – без тени расстройства весело заявил Председатель, подруливая к невестиной калитке. – Давайте, молодые, забирайтесь в «салон», докачу с ветерком. Остальные добегут сами, тут недалеко! – прокричал он, втискиваясь за руль.

Невеста, жеманясь, с недовольным выражением на лице уселась на заднее сиденье. Не решилась «выступать», опасаясь отцовского подзатыльника. До сих пор у неё ещё саднит левое ухо. Хорошо хоть краснота прикрыта фатой.

Рядом с дочерью в машину протиснулся Малявкин, для корректировки свадебного процесса. Грязный жених уселся на первое сиденье рядом с босоногим Председателем.

«Москвич» резво рванул с места – за ним поскакали свидетели и гости. Благо до места бракосочетания путь был совсем недолгим. Народ даже не успел запыхаться, как оказались возле конторы. Старики и старухи по собственной немощи ещё некоторое время подтягивались к сельсовету.

Таким же манером, на собственном «мерседесе» марки раздолбанного бездверного «москвича», Председатель с шиком доставил молодожёнов обратно до праздничных столов. Гости прибежали самостоятельно. Старухи и старики шкандыбали с передыхом по дороге, но и они не опоздали к застолью – жених, теперь уже молодожёнец, побежал домой мыться и принаряжаться.

Чистого, нарядного, и не совсем красавца, но это не так уж важно, молодожёнца встретили аплодисментами, по-городскому, так велела невеста. Вместо самогонки, по требованию Нюрки, на столе красовались разнокалиберные «городские» бутылки.

Хитрый Петькин тесть на кумовой машине съездил в город и закупил там «пелёнку», разлитую по разным красивым бутылкам, неотличимых по внешнему виду от магазинных, но одинаковых по внутреннему содержанию… да кого это колышет! Зато хитрый мужик в два раза сэкономил деньги только на одной водке. То же самое проделал и с закуской. Продукты закупил у барыг по бросовой цене.

Взявшись за руки, молодые под гром аплодисментов и крики «Ура», как хотела невеста, прошли к «лобному месту» – во главу стола, и… свадьба покатилась.

Первыми, как всегда до невменяемости, напились конюхи, близнецы-братья, до того похожие друг на друга, что даже родная мать-старушка путала собственных сыновей.

На нынешней свадьбе отличительной особенностью одного из них был большой синяк под глазом, придававший близнецу, довольно мирному мужику, несколько злодейский вид. Такое отличие давало возможность «виночерпию» – тётке Адорке, выдвинутой на почётный пост по причине ею полного неупотребления мерзавки из-за язвенной хвори, ядри её в корень, безошибочно наливать в стаканы братьев, пользуясь отличительной меткой одного из них.

Однако это не спасло братьев. Те набрались так, что до самого утра бесчувственно валялись в бурьяне под невестиным забором.

– Дорогие Петька и Нюрка, – вставая с места, продолжил очередную заздравную речь деревенский Голова. Он так и стоял на посыпанном золой дворе в дырявых носках, с беспомощно выглядывающим из него грязным пальцем. Его сапоги с намертво прилипшими комьями глины валялись за калиткой. – Вы сейчас стали мужем и женой. У вас теперь образовалась семейная ячейка…

– Петрович, – едва ворочая языком, вмешался его бухгалтер, щупленький, словно дед Щукарь, человечек с льняными проплешинами на голове заместо волос. – Заканчивай собрание, подводи баланс…

– Не перебивай! – зашикала на него супруга. – Не мешай слушать. – На-ко вот лучше, Елисеич, холодца попробуй, а то ты всё на огурцы налегаешь.

Поздравительная речь Головы была смята, но об этом никто не жалел, как и он сам, потому как на столе ожидала батарея «городских» бутылок, соседствуя с напитком доморощенного изготовления, то есть – самогоном.

Опустошённая тара «городских» бутылок была отброшена к собачьей будке, а гости находились уже в том состоянии, когда «кто кого перекричит».

– Дайте мне слова! Ну, дайте, я скажу! – стараясь, перекричать невообразимый гвалт, требовал Гришка Разин, женихов друг, известный деревенский донжуан и нынешний свадебный свидетель.

Аптекарша, которой малый полгода дурил голову, а затем переметнулся к Светке-библиотекарше, отомстила ему тем, что по рецепту от кашля, выписанному тому фельдшерицей, выдала собственноручно изготовленный похоронный венок из цветов с приаптечной клумбы, на которую без стеснения унадился ходить справлять нужду здоровенный соседский кот.

– Мне что, растения обрывать и настаивать? – ошарашился изменник.

– Ага, и пить по ложке три раза в день. Дурь как рукой снимет.

Об этом случае тут же узнала вся деревня, и над парнем стали подшучивать:

– Гриш, дай настоечки полечиться.

Слова Гришка не получил. В утешение кто-то протянул ему полстакана самогона.

На свадьбу был приглашён и директор овощеперерабатывающего комбината, базирующегося на территории деревни – Иван Иванович Щербак. Сорокавосьмилетний мужик, холостой, с патологическим страхом перед собственной мамочкой, женщиной насколько габаритно-объёмной, настолько известной крутым нравом.

– Иван Иванович! – протиснувшись за спину сидевшего в ряду гостей Щербака и смело смолившего сигаретой в компании участкового Фёдора Степановича Коржа, испуганно прошептала его секретарша: – Сюда идёт ваша мама!

Директор тайно от родительницы покуривал в рукав. На свадьбе, считая, что ему никто не помешает, расслабился в компании мужиков, и с наслаждением потягивал «Мальборо».

Едва услыхав «известие», директор в панике швырнул недокуренную сигарету под стол.

– Наташа! – закричал он благим матом, оборачиваясь к девушке и разгоняя от себя табачные клубы дыма. – Быстро дай мне «дирол»! – И принялся судорожно хлопать себя по карманам, чего-то выискивая.

– Нате, – подала ему девчонка жевательную резинку. Та всегда на всякий случай держала её наготове.

Запихав в рот «спасатель», Щербак плюхнулся на скамейку и сцепил на животе руки.

– Всё, всё, иди к себе, – махнул он в сторону секретарши.

– Что-то от тебя несёт табачищем, – отодвигая участкового от сына и усаживаясь между ними на лавке, принюхивалась грозная мамаша. – Не пойму, то ли от тебя дымом воняет, то ли от Федьки, – сказала женщина, называя полицейского Федькою. Тот, зная, под каким колпаком у собственной мамаши находится директор, решил прийти тому на помощь.

– Именно от меня и несёт куревом. Вот оно, – Фёдор показал зажатую в руках сигарету.

– Не позволяй им курить рядом с собой, – поучала она сыночка. – Я как-нибудь приду к тебе на участок, и прочту у вас лекцию о вреде курения, – обратившись к участковому, пригрозила мадам, чем до смерти напугала сыночка-директора.

С неё может статься. Запросто попрётся в полицейский участок и опозорит его перед всем белым светом. И так уже над ним почти вся деревня смеётся. Иван Иванович понимал своё состояние, но ничего не мог поделать со своим страхом перед матерью.

Невеста сидела за столом роза розою. Недаром вчерашний вечер допоздна красила ногти красным лаком, купленным в сельпо за тридцать рублей пузырёк. Правда, сквозь него проглядывают чёрные ободочки под ногтями, да кто к ним будет приглядываться. Не успела и шею помыть, батя забыл натаскать в бочку воды, пришлось свадебное платье надевать с немытой шеей, но всё это были мелочи. Главное, что у неё, на зависть всей деревне – городская свадьба.

Жених не спускал с невесты влюблённых глаз. Старался меньше пить, его припугнули: напьёшься – невесту украдём. Для верности Петька привязал носовым платком поясок её свадебного платья к своему ремню.

– Посмотри на Пашку, – шепнула Зойка на ухо невесте её свадебная подружка. – Косит под Билана.

– Это как? – спросила Нюрка. – Неужто запоёт?

– Ты что! Мотню спустил до самых колен, – и девчонки расхохотались.

Свадьба катилась, пела, гремела, танцевала.

– Ты представляешь, что мой давеча отмочил? – сидя рядышком за столом, едва пригубившие самогона, две Малявкиных соседки вели интересные для себя разговоры. Их не колыхали проделки молодёжи и мужиков на свадебном веселье, для них интереснее делиться собственными заморочками. – Вчера моему мужику выдали в мастерской зарплату. Приходит домой, ну а я, по привычке, как всегда стала его пилить: дескать, вон, люди деньги на книжку ложат, а у нас ни копейки за душой. А он прошёл в хату, переоделся, а потом уселся за стол и огорошил, что зарплату получил и деньги положил на книжку. Представляешь!? Я ждала его получку, как Бога, чтобы Вальке к школе купить обувку, а тут нате вам – на книжку. Ты что, сдурел, говорю. А на что жить? И понеслось.

– Он что, действительно положил деньги на книжку? – поинтересовалась товарка.

– Действительно, только та книжка была дочкиной географией, и лежала она на телевизоре, вот он и положил на эту самую книжку свою зарплату. – Бабы залились хохотом.

– А я тебе расскажу про своего дурака. Ну, ты знаешь, что наши деревенские мужики унадились шастать к Катьке-Забродихе. Говорят, что в карты там играют. Не буду обманывать, сама там не была, не знаю, чем они там занимаются. Но только с недавних пор к ней нацелился ходить и мой придурок.

– Да ты что?!

– Представь себе. Сходил раз, сходил другой. Мне-то это до балды, как говорит мой внук, да только когда козёл возвращается домой, путается в темноте, гремит тазами, а я просыпаюсь и уже не могу уснуть от злости, в общем, его ночные походы окончательно доконали меня.

– Это же надо такое! – сочувствовала подруга. – Ну и что? Всё ещё ходит до сих пор?

– Не-а, отучила.

– Да ты что! А как?

– А я к вечеру прячу его зубы.

И они снова весело расхохотались. И в их жизни порой случаются забавные курьёзы.

Внимание всех гостей привлёк лесник, явившийся на свадьбу с опозданием, но с подарком. В руках он держал красивые ветвистые рога изюбря.

– Я… вот тут… ну… короче принёс тебе, Петька подарок, ну, рога в подарок. Прими от меня в день свадьбы.

– Ты их лучше оставь себе, – тихонько сказал ему на ухо Гришка-озорник. – Они тебе к лицу.

Он знал, что говорил.

Лесник не понял шутки, а подарок передал молодым. «Городская» свадьба в деревне набирала силу.

– Фёдор Степаныч! Колька с Федькою дерутся на улице! – продравшись сквозь орущую толпу гостей до участкового, прокричал соседский пацан.

– Ну, мне эти петухи, ни одного праздника не проходит без их драки, – бурчал блюститель порядка, пробираясь вслед за шкетом.

– Ну, и в чём причина ваших разборок на сей раз? – грозно рыкнул блюститель на драчунов, тряся обоих за шкирки. Участковый был объёмен телесами и могуч силушкой.

– Да мы что… да мы… ничто, Степаныч, мы тихонько себе дерёмся, никому не мешаем, – повинился Колька.

– Тихонько? А почему у тебя от «тихонька» фингал под глазом, а у Федьки нос расквашен? Знаю я ваше «тихонько». Снова, Колька, подрались из-за твоей бабы? Тебе пора уже свою Машку приструнить. Пусть поменьше подолом перед чужими мужиками метёт. Тогда и не будешь «тихонько» драться.

– Да я что… да я ничего… я вот предупредил Федьку, а он озадачил меня под глазом.

– Предупреждаю последний раз: ещё раз подерёшься с кем, отправлю на пятнадцать суток в городское отделение полиции, мести улицы. А с тобой, Фёдор, у меня будет отдельный разговор.

– Да я… да мы вот… ни в какую… Семёныч! Честное слово… мы замиримся навсегда. – Едва держащиеся на ногах молодые мужики обнялись, и, едва шагнув в сторону, тут же повалились в густой бурьян у забора. Участковый не стал ожидать, пока те поднимутся на ноги, а вновь вернулся к свадебному столу, где всё пело и плясало.

– Ирина Фёдоровна, а правда говорят: если есть много морковки, то зрение улучшится? – задала очередной вопрос дотошная старуха фельдшерице, сидевшая рядом с девушкой за столом и до одури надоевшая той.

– Правда. Вы когда-нибудь видели кроликов в очках?

– Ирина Фёдоровна, а вы случайно не дочь Фёдора кузнеца из Осиновки? – продолжала надоеда.

– Дочь. А вот что случайно, слышу впервые, – с раздражением сказала медичка. Она с удовольствием избавилась бы от назойливой соседки, да была зажата в самом дальнем углу, откуда самостоятельно выбраться не представлялось возможным. Однако Ирине Фёдоровне всё же удалось избавиться от любознательной бабки. Фельдшерицу позвали к старику-учителю – тому стало плохо.

Пожилой учитель жил бобылём, Ирине приходилось частенько навещать несчастного из-за его больного сердца. Девушка попросила молодых парней довести учителя до дому.

– Александр Николаевич, я пришлю к вам на ночь медсестру.

– Спасибо Ирина Фёдоровна, как-нибудь в другой раз, сегодня я сильно слаб, – у старого учителя ещё хватило сил для шутки. – Ко мне приехала дочка, – уже серьёзно сказал он посеревшими губами.

Свадьба принимала вселенский размах. Во дворе уже не хватало места для танцев. Гармониста, местного фермера, усадили на вынесенную кем-то табуретку за калитку, и веселье вылилось на улицу. Образовался плотный круг зрителей из гостей и многочисленной деревенской детворы. Внутри круга, выделывая кренделя, отплясывали гости.

– Ерофеич, а ты знаешь, почему русских меньше, а китайцев больше? – сидя на скамеечке, прислонившись к забору спиной и наблюдая за веселящейся молодёжью, задал вопрос древний дед такому же, как и сам, собеседнику.

– Не знаю, а почему?

– Когда Господь создавал русский народ, то сказал: «Плодитесь и размножайтесь», а китайцам повторил три раза.

– Так оно, видать, и было на самом деле, – не поняв юмора, согласился старый Ерофеич.

Гости упились до невменяемости: орали, пели, кричали кто во что горазд. Невесту стал раздражать пьяный разгул приглашённых гостей: разве они могут культурно вести себя, внутренне кипела негодованием «интеллигентная» невеста, выходит, никакой городской свадьбы у неё не получилось.

От этого Нюрка вновь принялась капризничать. Жених уговаривал её, как мог, не расстраиваться, и кипел нетерпеливой любовной страстью. Малявкин-старший, усмотрев, что доченька снова принялась за старое, продрался до молодых:

– Ну, чем ты снова недовольна?

– Что ты одних пьяниц наприглашал на свадьбу! – надула губки новобрачная.

– Какие есть, таких и наприглашал. Где я тебе возьму Галкиных с Киркоровыми? – парировал батька, с тайной радостью что наконец-то сбагрит с рук свою конопатую капризную доченьку Панюшкину Петьке. Парню неплохому, но, по всему видать, будущему подкаблучнику безалаберной Нюрки.

Однако папаша-Малявкин ошибся в прогнозе. Петька быстро пообтесал молодую с прибамбахами жену, выветрив из её головы «городскую» дурь, и стали они жить-поживать счастливой дружной семьёй. А вот об их «городской» свадьбе ещё долго с завистью судачила вся деревня.

Танец со жмурами или открытый балкон

(Пародия на творчество Донцовой)

Трупиков, трупиков маловато.

Из юмора Ю. Гальцева

Тарию Клопову, или, по-семейному, Тарелку, до глубины души обидел зануда-следователь, посчитав её за ненормальную, когда та поведала, что с ней произошло. Девушка ничегошеньки не придумала, а рассказала ему чистую правду и только правду.

Сейчас, сидя за рулём, Тарелка вновь и вновь прокручивала события, произошедшие с ней нынешним вечером. Отлично помнит, как после работы вышла из офиса, села в свою машину и, прогрев двигатель, тронулась со стоянки.

Помнит, как Сашка Блохин из «Общего отдела», в то время копавшийся в багажнике своей «Нивы», что-то прокричал, махая рукой в её сторону.

Она не обратила на него внимания, посчитав, что тот, как обычно, прикалывается над ней. Остряк любил подшучивать над Тарелкиной доверчивостью. Однако, руля по основной трассе, она заметила, как обгоняющие её водители что-то кричали, тыкая пальцами в её машину. Присмотревшись в зеркало заднего обзора, она увидела открытую крышку багажника.

Вот тут-то и началось то, что привело её в кабинет следователя Прокуратуры, благо, знакомого.

– Ну, что у тебя на сей раз? – не отрывая глаз от бумаг, разложенных перед ним на столе и роясь в них, спросил Олег Максимович Гречкин, следователь Прокуратуры и, по совместительству, Тарелкин сосед по площадке.

– Олег Максимович, у меня в багажнике труп! – опёршись обеими руками о стол и нависая над соседом, сообщила девушка. – Прошу зафиксировать покойника и освободить мой багажник, – решительно заявила она. Её визит в кабинет следователя был не первым.

– Ну, и что? – по-прежнему не глядя на Тарелку, меланхолично пробурчал тот, продолжая чего-то выискивать в бумагах, видать, вчерашний день.

– Вы что, не слышите? У меня труп в багажнике!

– Ну и где ты его откопала на сей раз? – наконец отыскав нужный лист, принялся в нём что-то яростно черкать и исправлять.

– Вы будете смотреть труп или я вываливаю его у вас перед Прокуратурой и разбирайтесь сами! – заявила Тарелка твёрдо и решительно. – Покойника домой везти я не собираюсь!

– Слушай, Клопова, почему к тебе сбегаются трупы, словно мухи на мёд?

– Мухи не сбегаются, а слетаются. Так идёте смотреть или нет?

Следователь был прав в своих претензиях к соседке. Дело в том, что это был не первый труп, с которым нахальная особа появляется у них в прокуратуре.

– Всё, достала! – выбираясь из-за стола, простонал Гречкин. – Пошли, знакомь со своим жмуриком. Вижу, не отстанешь.

Несмотря на горевшие светильники, во дворе Прокуратуры всё же довольно сумрачно. Машина Тарелки едва просматривалась в тени здания.

– Вот, смотрите! – она решительно открыла багажник и с безразличным видом опёрлась о машину. Следователь наклонился, а затем засунул голову под крышку, пошарил глазами и для верности похлопал ладонью по днищу багажника.

– Ну и где, скажи пожалуйста, твой жмурец? – с подозрением глядя на Клопову, поинтересовался Олег Максимович. У него зародилась крамольная мысль: а не заимела ли к нему соседка интимный интерес? И не имея иного способа привлечь внимание женатого многодетного мужчины придумала являться к нему с «трупами».

– Как это где? – заерепенилась Тарелка и кинулась к багажнику. Оттолкнув следователя, принялась шарить руками по всему пространству. Даже перевернула ведро, что валялось тут же. Однако труп обнаружить не удалось. – И куда он мог, по-вашему, деться? – растерянно вылупилась она на соседа.

– Значит, так, Клопова, несмотря на то, что ты моя соседка, я прикажу задержать тебя на двадцать четыре часа, если ты ещё раз явишься ко мне со скелетом.

– С каким скелетом? Это был самый настоящий распрекраснейший жмурец. Вы что, меня запугиваете? Я что, раньше вас обманывала? Скорее всего, пока я уговаривала вас посмотреть труп, кто-то подошёл и забрал его. – осторожно выдвинула она версию.

– Всё, Клопова. Ты меня достала. Пользуйся моей добротой. На сей раз обойдёмся предупреждением. Езжай домой, у меня ещё уйма дел. А ты отвлекаешь меня своими глупостями.

Тарелке ничего не оставалось делать, как захлопнуть багажник, забраться за руль и, вставив ключ зажигания, завести двигатель.

Она ехала домой и рассуждала. Уж не показалось ли ей, на самом деле, что в багажнике труп? Стоп! А почему этот самый багажник был открыт? Ведь такого никогда не бывало, чтобы она вот так, ни за что, ни про что, оставила его открытым. Потому и не обратила внимания на его распахнутость, пока водители не стали тыкать в её сторону пальцами. Видать и Сашка об этом кричал, когда она выезжала с территории офиса.

Клопова имела личный гараж в кооперативе, доставшийся ей от родителей. Те, уйдя на пенсию, благополучно перекочевали в деревню на заветные грядки с овощами.

Подъехав к гаражу, отпёрла ворота, включила свет и… остолбенела. Нет, не остолбенела. Она ошалела. На бетонном полу гаража лежал «её» знакомый труп, и, кажется, не в одиночестве.

Рядом с ним «отдыхал» ещё один такой же. А что это были трупы, тут и к гадалке не ходи. Первой мыслью было: звонить Гречкину! Немедленно! Буду лично сторожить жмуров, надеюсь, на этот раз никто из них не сбежит, и никто не похитит, пронеслось в голове. Тарелка кинулась к машине за сотовым, тот всегда лежал рядом, на соседнем сиденье.

Однако её ждало разочарование. Кончилась зарядка. Что же делать? Что же делать? Кусала она сжатые в кулак пальцы. Как назло – ни один гараж не светился, и ни одна машина не торчала у ворот.

Быстренько сбегаю к будке охраны, не спуская глаз с гаража, тем более яркий свет падает изнутри, и всё отлично видать, рассудила Клопова.

– Разрешите позвонить в Прокуратуру! В моём гараже труп, нет, два! – прокричала она ошалевшему от убийственного известия охраннику.

– Какой труп… то есть два? Ты что, девка, с крыши свалилась? Откуда у нас возьмутся трупы? – Он с сомнением посмотрел на члена кооператива, к которому питал некоторое сомнение относительно её мыслительной устойчивости. – Не дам звонить, пока сам не убедюсь… убеждусь… пока не увижу трупы, – плюнув на «убеждусь», резонно заявил охранник.

– Пошли, пошли, убедитесь, а то я возила его в Прокуратуру, а там мне не поверили. Правда, там его и не оказалось… – выкрикивала она в спину охраннику, пока тот шагал в направлении светлой полосы из распахнутых ворот её гаража.

– Ну, и где твои трупы? – остановившись у ворот и заглянув в гараж, спросил охранник.

Тарелка, с разбегу ткнувшись в спину мужика, заглянула в гараж и остолбенела. Трупов как не было!

– У тебя, девка, с психикой всё в порядке? – с опаской посмотрев на Клопову, поинтересовался он. – Если пьёшь, то надо закусывать, – зло посоветовал охранник. Смачно плюнул себе под ноги и двинулся в сторону будки.

– Да что же это такое?! Или действительно у меня, как сказал охранник, крыша поехала? – вслух рассуждала Тарелка, приближаясь к подъезду собственного дома.

Однако ей не удалось попасть домой. Едва ступив на заснеженную детскую площадку, которую никак нельзя миновать, как тут же увидела своих знакомцев: парочку гаражных трупиков. Те спокойно лежали, словно поджидая её.

– А, вот вы где! Ну ладно, теперь я от вас не отойду ни на шаг. Буду ждать свидетелей. Кто-то же должен пройти мимо. Я попрошу вызвать полицию. Пусть тогда попляшет Гречкин, – мстительно рассуждала Клопова.

Мороз крепчал, прохожие не проходили. Собачники не появлялись. Трупы продолжали лежать, как ни в чём не бывало. Её лёгкую шубейку мороз быстренько пробрал «до костей». Ноги в модных сапожках пока находились в начальной стадии окоченелости.

Недолго ещё и самой замёрзнуть и завалиться рядом с этими жмурами, рассуждала искательница приключений на свою голову. Ну и что я хочу доказать этому Гречкину? Да пошёл он подальше, разозлилась Клопова, и, даже не взглянув на трупы, на полубесчувственных ногах зашкандыбала к подъезду.

Там ей встретилась соседка с первого этажа, направлявшаяся во двор выгуливать свою кривоногую собаку. Да ну её! Ничего не буду говорить о жмурах, рассердилась девушка. Сама наткнётся на них, пусть и вызывает полицию, и захромала на свой шестой этаж. Лифт почему-то не работал.

Ей с трудом удалось открыть дверной замок. Настолько закоченели пальцы. В прихожей было тепло и уютно. Щёлкнув выключателем, с облегчением стянула сапожки, сбросила шубейку на рыбьем меху, и, дуя на «охрипшие» пальцы поплелась в комнату, переодеться и заняться ужином.

Включив свет – едва не лишилась сознания. На полу, на её любимом ковре, на котором любила отдыхать и смотреть телевизор, преспокойно лежали два её знакомых жмурца. Как была, в колготках, так с диким криком и выскочила на площадку.

Напротив её дверей жил дядя Вася – слесарь ЖЭУ. Тарелка бешено застучала к нему в дверь, забыв о звонке.

– Ты чего, девка, сказилась? – На площадку в деформированном временем и износом трико и в под стать замызганной майке, вышел Василий.

– Там, там!!! – тыкала она пальцем в сторону своей двери.

– Ну, что там? Трубу прорвало, что ли?

– Нет! Дядя Вася, там у меня два трупа!

– Ты, что ль, кого убила? Так вызывай полицию и кайся. Я тебе говорил: выходи замуж за моего сына. Одиночество до добра не доведёт. – У Василия был сын, нигде не работал, но пил ежедневно. Как вернулся из Армии, почти как год, так с тех пор и пьёт. Говорит, что отдыхает от воинского долга. Василий пытался пристроить сына к какой бабе, да тот настырно упирался идти в семейное стойло.

– Дядя Вася, пожалуйста, вызовите полицию!

– Пошли вначале посмотрим, кого ты там пришибла, случайно не моего ли балбеса. Он тут надысь толкался с какими-то хмырями, – направляясь к Тарелкиным дверям, рассуждал сосед.

– Да никого я не убивала, они сами…

Василий шагнул в квартиру. Хозяйка осталась трястись в прихожей.

– Ну, где тут твои жмурики? Показывай! – прокричал он из глубины квартиры.

– Они лежат на ковре, прямо перед вами, – просипела Тарелка.

– Да никого тут нету. Я посмотрел и в спальне, и в шкафу. Никого. И тут нет, – приоткрыв дверь в туалет, а потом на кухню, сказал сосед.

– Как это нет! – закипятилась девушка. – Я что, по-вашему, дура? И всё придумала?

– Такое помутнение рассудка возможно от долгого воздержания в девках. Так сказать Митьке, чтоб пришёл свататься?

– Да идите вы со своим Митькой подальше!

– Нет, посмотрите на неё. Сама подняла шум с покойниками и тут же выгоняет. Точно, завтра пришлю к тебе Митьку, – выходя из квартиры, бурчал озадаченный слесарь.

Он так и не понял, для чего соседка позвала в свою квартиру. Вроде не пьёт и не буянит. А надо же. Видать, действительно умом тронулась девка от воздержания и одиночества, решил сосед и скрылся за дверями своей квартиры.

Ночью девушка несколько раз подхватывалась с постели и осматривала квартиру, но трупов, слава Богу, нигде не было. Утром, как всегда, отправилась на работу. Едва её коллеги расселись по рабочим местам, как Тарелка, горя внутренним нетерпением поведать о вчерашнем приключении, уже было раскрыла рот, как тут же и захлопнула его.

Клопова дорожила своей работой и боялась её потерять. Однако поведай сотрудникам о трупах, у «доброжелателей» могут возникнуть неординарные ассоциации. А у руководителя на основании их «доклада» появится резон объявить её состояние неадекватным, с последующими… ясно с какими…. выводами её за дверь офиса, с минимальным выходным пособием.

– Ладно! – зло выворачивая руль со стоянки, вечером возвращаясь домой, ругалась Тарелка. – Я докажу всем, что трупы были. Пусть тогда Гречкин попрыгает у меня!

И доказала! Оказывается, некоторые личности, шибко заинтересованные в отъёме её собственного гаража, придумали «шоу» с покойниками, позаимствовав тех в брошенных подвалах, как бесхозных бомжей.

Всё это рассказал ей Митяй, слесарев сынок, тот самый, что почти год как возвернулся из рядов доблестной Армии, пьёт и нигде не работает.

– Так это твоим гаражом пацаны нацелились завладеть? – поинтересовался он у соседки. – Они рассчитывали испугать тебя, чтобы ты забоялась появляться в гараже и продала его им. А я-то, дурак, не знал, что это они тебя пугают. И как последний идиот, помогал им.

– А как пропали трупы из квартиры? Я же с твоим отцом стояла тут же, на площадке.

– Эх, ты, святая простота! Да что же тут сложного? Твой балкон соединён с соседским. С него пацаны и заволокли жмуриков в твою квартиру, – пояснил он очумевшей девушке. – А пока ты базарила с батей, сбросили их с балкона и все дела.

– Да-а, а я ещё подумала, почему это у меня в зале холодновато.

– Ладно, Тарелка, не трухай. У меня всё под контролем. Я только вчера узнал об истинной причине с тасканием трупов. Ну, в смысле гаража. Поначалу думал, что пацаны просто прикалываются.

– Слушай, Митя, а как ты думаешь, стоит мне об этом заявлять в полицию?

– Нет, ну ты и даёшь! Да кто тебе поверит, что у тебя дома валялись трупы?! Чем ты докажешь? Трупов нет и дела нет.

– Это точно, – согласилась с ним соседка. – Мне и Гречкин не поверил.

Вскорости после всех этих происшествий, Митяй бросил пить, устроится в полицию водителем. Приобрёл модный прикид, а восьмого Марта, с веточками мимозы и коробкой с тортом постучал в дверь своей соседки.

А Тарелка, по паспорту Тария, вдруг обнаружила в себе детективные способности, оставила прежнюю работу и перешла работать в детективное агентство.

Соперницы

Яков Семёнович Тарелкин, владелец какой-то конторы, что сделала из него «миллионера», доживший до шестидесяти восьми лет, оставался неженатым, естественным путём перейдя в разряд устойчивых холостяков – не путать со статусом бобыля.

Не сказать, что мужик имел отвратительную внешность, от слова «отвращать», напротив, временами, несмотря на приличную, рано поселившуюся на темени плешь, внушал определённую симпатию дамам, имевшим тайные помыслы заманить непокорного в стойло Гименеевых лабиринтов.

Однако потуги прелестниц оставались втуне. Жил Яков Семёнович в высотном доме, в престижном районе города, в приличной, даже можно сказать шикарной по нынешним временам четырёхкомнатной квартире, не считая подсобно-хозяйственных закоулков.

Домашнее хозяйство Тарелкина вела дальняя родственница, где-то его ровесница, с простым русским именем Василиса, вывезенная им из родной деревни Пески, намертво прихлопнутой реформами родного государства. Женщина по всем статьям соответствовала запросам Якова как помощница: не лезла с советами, никогда не высказывала своего мнения, пока её не спросят, была хорошей кухаркой и чистоплотной хозяйкой.

По утрам на столе Якова всегда ожидал горячий завтрак, в прихожей сухая, в любую погоду, вычищенная обувь, опрятная одежда по сезону, и привычный, немного потёртый по углам портфель добротной кожи. При этом сама Василиса в зрительном обзоре не наблюдалась. Якова это вполне устраивало. Не требовалось от него распинаться в излишних реверансах за хозяйственно-кухонные услуги.

Всё было тихо и спокойно до тех пор, пока их сосед – участник Великой Отечественной – не надумал переселиться на почётную «Аллею ветеранов» местного погоста. Наследники с почестями проводили орденоносца в последний путь и спустя некоторое время благополучно реализовали ветеранскую квартиру.

Соседкой Якова оказалась энергичная, можно сказать боевая дама, по имени Клавдия, на возрастной грани немного за шестьдесят и, как стало позднее известно, с законным статусом вдовы. Квартиру ей купили дети, люди с достатком, имеющие собственный прибыльный бизнес.

Клавдия на следующий же день своего заселения на новые для неё квадратные метры позвонила в дверь Якова. Тот в это время отсутствовал по причине нахождения на службе. Дверь новоявленной соседке открыла Василиса. От неё вдова и получила оччч-че-е-нь интересную информацию о хозяине квартиры.

Отбросив все ненужные подробности, предприимчивая вдова уяснила главное: за стеной её квартиры живёт «кошелёк», причём ничейный, то есть бросовый. Такую бесхозяйственность деловая дама ну просто не могла допустить. «Кошелём» должна владеть она, и, естественно, единолично.

Началась эпопея по захвату. Клавдия ежедневно устраивала вроде бы случайные встречи с «миллионером»: то у его двери, то возле лифта, то на лестничной площадке по пути к мусоропроводу, а то под аркой при входе во двор дома.

Она с загадочной улыбочкой здоровалась с соседом, а тот, отдавая дань вежливости, отвечал на её приветствие лёгким кивком головы, но не более того. Однако Клавдия не теряла надежды на захват привлекательного «плацдарма».

Не упускала случая при встрече обратиться к нему с пустячным вопросом типа: а не скажете ли, который час? Пробовала даже лёгкий флирт. Однако сосед, словно замороженный, совершенно не реагировал на её завлекательные ухищрения, можно даже сказать, ни разу не шевельнулся.

Потерпев поражение в оккупации «портмоне» дипломатическими методами, Клавдия решила перейти на убойные «позиции»: насмерть сразить «кешаль» собственными соблазнительными прикидами. Для этого ей даже пришлось отправиться на обширный китайский рынок, и едва ли не полдня рыться в куче «нарядов».

Набив сумку покупками, она довольная вернулась домой. Вечером того же дня, накрасив губы и начернив брови карандашом, хитрованка, словно паук, поджидающий глупую муху, устроила «калите» засаду у мусоропровода. Для усиления «убойности» момента приняла живописную позу с ведром в одной руке и старым журналом в другой.

Модный прикид выше колен и оголённое плечо вкупе с обнажённой конечностью приведены в готовность к «расстрелу» плешивого упрямца. По её мнению, едва тот обозрит её «ню», как тут же вывалит перед ней всю банковскую наличность.

Однако хитро подстроенная захватническая операция с засадой у мусоропровода, с обнажением конечностей и отдельных частей тела провалилась. «Кошелёк» так и не появился.

Как потом выяснилось, Тарелкин по заявке клиента понёсся аж в другой город. Выходит, что вся подготовленная ею «завлекаловка» коту под хвост, страдала вдова, стаскивая с себя платье на три размера меньше её собственного.

Дни неслись чередой, а дело по захвату «плацдарма» в виде плешивого соседа, по определению самой Клавдии, как было на нулевой отметке внимания, так и оставалось в точке замерзания. Никакого потепления, то ли отморозки, то ли разморозки со стороны «кошелька», так и не произошло.

В захватнических хлопотах пролетел целый год. Однако интимных поползновений со стороны соседа в сторону Клавдиного интереса как не было, так и не усматривалось – никакого просвета.

И вдруг…

Поздней ночью, где-то после полуночи, когда Клавдия рассматривала десятый сон, в дверь громко затарабанили, хотя перед носом каждого посетителя чётко вырисовывалась кнопка звонка. От неожиданности ошалев от страха, Клавдия вскочила на ноги, не соображая в какую сторону кидаться.

Пожар!!! Мелькнуло в голове. Только так стучат, когда случается пожар!

Но то был не пожар, а похуже.

– Кто там? – пугаясь, спросила она.

– Клавдия, открывай!!! – услышала она едва не крик Василисы.

– Что случилось?! – закричала Клавдия, трясясь от неизвестности, едва успев соседке отворить дверь.

– С Яковом Семёнычем плохо! Что мне делать? Я деревенская, совсем не знаю ваших городских порядков. Куда бежать, кого звать? – голосила Василиса, трясясь в рыданиях.

– Успокойся, сейчас мы вызовем «Скорую», – уже нормальным голосом сказала Клавдия.

– Сейчас приедут, – опустив телефонную трубку на рычаг, успокоила она перепуганную женщину. – Пошли к вам, посмотрим, как у него дела.

Клавдия запахнулась в тёплый халат и в домашних тапочках вместе с Василисой ринулись в покои занедужившего «кошелька». Тот по-прежнему оставался для Клавдии «кешалем» с дензнаками.

Примчавшаяся «Скорая» забрала несчастного в больницу, а на прощанье врач заявил растерявшимся женщинам: навестить больного можно будет только завтра.

Тарелкин в больнице провалялся почти две недели. Василиса, незнакомая с городскими заморочками, каждый раз просила Клавдию сопровождать её в больницу.

Постепенно самочувствие Якова в некотором роде стабилизировалось, и страдальца выписали домой. Однако самостоятельно передвигаться он не мог. Для его перемещения по квартире была приобретена инвалидная коляска. Речь оставалась невнятной, отчего возникали трудности в общении.

Клавдия едва ли не переселилась на постоянное жительство к Василисе, насмерть запуганной состоянием своего благодетеля. Женщина опасалась сделать чего-то не так, боясь навредить больному.

Все ночные хлопоты добровольно взяла на себя Клавдия, надеясь таким образом повязать лысого. Не мытьём, так катаньем – рассуждала «хитрюга», не потерявшая надежду запустить собственную руку в «мошну» соседа. В дневное время являлась медсестра и проводила лечебные процедуры.

Хотя и хлопотны ночные дежурства для соискательницы «кошелька», но дело того стоило, решила Клавдия, и продолжала долбить в одну точку. Дошло до того, что, уговаривая подопечного проглотить ложку бульона, поощряла его вроде бы как нечаянным лёгким чмоканьем в щёку. Немощный не противился подобной вольности, а возможно, не имел для этого сил.

Всё – решила для себя она, – «портмоне» у меня в кармане. Только бы не отбросил копыта до загсовой записи. А потом с ним хоть трава не расти: хоть – помирает, хоть – прямым рейсом в дом инвалидов.

И тут разразился скандал, да ещё какой!

Неожиданно, когда Клавдия, сидя перед коляской болезного, кормила его манной кашей, раздался звонок в дверь. Посчитав, что пришла медсестра, «кормилица», поставив тарелку с кашей на столик, направилась открывать дверь. Василисы на ту пору дома не оказалось – побежала в молочный.

– Где мой муж?! – врываясь в открытую Клавдией дверь, заявила молодая особа с явной выпуклостью в области талии. Это была Алла, в своё время проработавшая у Якова секретаршей пару месяцев до попадания того в больницу.

Не по годам сообразительная девица, прослышав, что у шефа заклинило крышу, решила воспользоваться удобным случаем в свою пользу.

– Ты кто такая, милочка? – голосом, не предвещающим ничего хорошего, поинтересовалась Клавдия у незнакомки.

– Не знаешь?! Я в прошлом Яшина секретарша, а в настоящее время его любимая жена. Мы ждём с ним ребёнка! Вот! – выпятив живот – как оказалось, выпуклость намекала именно на его присутствие – кипятилась в ответ на Клавдино любопытство нахалка. – А ты кто такая, чтобы задавать мне подобные вопросы?!

– Я?! Ты спрашиваешь у меня, кто я?! – прошипела Клавдия и ткнула ложку с кашей в закрытый рот Якова. Каша сиротливо поползла по небритой щеке «миллионера» и скатилась на заворотную салфетку.

– Да, да, ты! – захорохорилась молодая.

– Я – законная жена Тарелкина Якова Семёновича! Вот кто я! Уловила свиристелка облезлая?!

– Это я-то облезлая?! Ты что, не поняла простой речи, что я жду от Тарелкина ребёнка! Вот! Видишь живот? – Алла выставила выпуклость едва ли не под нос Клавдии.

– Нет, посмотрите на неё! Жена нашлась! Да знаешь ли ты, кошка драная, что у нас с Яшей растёт ребёнок, а не то, что у тебя тама, под юбкою! А ну, давай, дрыгай отсюда, пока я не спустила тебя с лестницы! – Клавдия схватила «жену» за волосы и поволокла к двери, наподдав пинка под зад, и захлопнула за ней дверь. – Нашлась мне претендентка! – проворчала она вслед молодой секретарше.

Забыв про кашу, Клавдия подошла к Якову, безучастно сидевшему в коляске, и принялась поглаживать его лысину.

– Значит так, замшелый мухомор, не подтвердишь Василисе, что у нас с тобой общий ребёнок – пришибу. Ты меня ещё не знаешь, какая я «сердобольная». Захотел мой козёл уйти к молодой шлёндре, той, что мыла у нас в подъезде полы, а я разве была против? Захотел – пусть идёт. Так нет же! Возьми да сигани с седьмого этажа – и сразу в лепёшку. Видать, от радости, что я не стала ему перечить. Так что подумай, прежде чем отказываться от отцовства. Неровен час, ещё чему обрадуешься.

Яков сидел с безразлично размазанной манной кашей по фейсу. Клавдия небрежно похлопала лысину несчастного.

В дверь постучали, послышались крики: «А ну, открой дверь, а то сломаю»!

– Ладно, живи пока. Надо посмотреть, что за претендентки прибывают на кастинг. – Клавдия едва открыла дверь, как навстречу ей заскочила та же настырная молодица с животом.

– Это снова ты?! – обомлела она. – Вижу, неймётся тебе. Захотелось стать миллионершей? На работе не сумела окрутить деда, так домой к нему прискакала! Не выйдет, милочка! Не всё вам, молодым вертихвосткам, охмурять беззащитных мужиков. Здесь этот номер не пройдёт!

– Что здесь происходит? – появляясь в дверях, растерялась Василиса при виде взъерошенных женщин, одна из которых явно с животом.

Молодая кидается к Василисе.

– Вот она, – тыкая пальцем в Клавдию, ерепенилась секретарша с животом. – Не пускает меня к моему законному мужу Яшеньке, от которого я беременна уже много месяцев. – Нахалка выпятила живот, показывая его наличие.

– Чего ты лепишь, шлёндра! Когда это ты успела забеременить, если проработала у Тарелкина всего два месяца? А ну, показывай, чего ты там натолкала под юбку! – кинулась Клавдия на соперницу, стараясь её схватить, но та, отбежав в сторону, спряталась за Яковой коляской.

– И ничего я не заталкивала. Я пришла сообщить мужу, что у нас скоро родится ребёнок. Вот он, в животе, – плела околесицу начинающая врунья, похлопывая выпуклость.

– Значит, у тебя живот! – заорала пожилая претендентка в жёны, кидаясь к двери. – Посмотрим, что ты сейчас запоёшь. – Клавдия выскочила за дверь, словно за ней гнались. Она чувствовала, что у неё из-под ног убегает земля. А вдруг эта свиристелка действительно пузо вырастила, а старый мухомор распустит слюни и отдаст ей «ридикюль» с деньгами? Тогда, выходит, все её потуги больше года коту под хвост? Нет, этому не бывать! Сейчас она ей покажет!

– Ах, ты, мой котик, ах, ты, моя лапочка. Скоро у тебя появится котёночек. Мы будем с тобой его пасти, ой… то есть расти… ну, короче, выращивать, – мурлыкала молодая претендентка, поглаживая «мужнину» лысину.

Василиса, никогда не видевшая подобных сцен, сидела на диване, едва не теряя сознание. Она даже не могла подойти к Якову Семёновичу, чтобы стереть у него с лица манную кашу, опасалась разбойной пузатой девки.

– Я не знала, что Яков Семёнович занимается разведением котят, – промямлила добрая женщина, стараясь угодить психопатке.

– Помолчи! – презрительно бросила Алла, – Первое, что я сделаю, как только хозяйкой переступлю порог этого дома, выгоню тебя на все четыре стороны.

«Ты сначала переступи, а потом выгоняй», – мысленно расхрабрилась Василиса. Она знала, о чём думала, только боялась высказаться.

В распахнутую дверь со свёртком в руках залетела Клавдия. Чувствовалось, была она настроена воинственно, не на жизнь, а на смерть.

– Вот, посмотри, шлёндра! У нас с Яковом единоутробный ребёнок. Яша! – Клавдия стала совать свёрток в руки бесчувственного Тарелкина. Тот, по-прежнему вымазанный кашей, сидел безучастным к происходящему. – Вот это твой ребёночек, держи его. Он очень тебя любит. Всё говорит: пошли к папе Яше.

Алла, оторопев от невиданной наглости старой тётки, потеряв терпение, кинулась к сопернице с «младенцем», готовая вцепиться той в волосы.

– К какому папе Яше?! – завизжала она дурным голосом. – А ну, отойди от моего мужа, самозванка с подкидышем! – потеряв осторожность, молодая претендентка кинулась на Клавдию.

– От чего отойди?! – зловеще прошипела Клавдия.

– Не от чего, а от кого! От моего мужа! Вот от кого! У меня не видишь – живот, – она вновь выпятила выпуклость. Совсем осмелела Алла, видя, что руки соперницы заняты свёртком.

– Что ты носишься со своим животом, как кошка с колбасой! – Клавдия подскочила к сопернице и оттолкнула её. – А ну, прочь от отца моего ребёнка, самозванка!

– И не подумаю! Сама самозванка, старая карга! – цепляясь за коляску «мужа», обидно обзывала соперницу Алла.

– Ах, я карга! – претендентки сцепились в драке. Более объёмная Клавдия схватила щуплую Аллочку и повалила её на Якову коляску. Та накренилась и вместе со страдальцем рухнула на пол. Теперь соперницы дрались уже на безразлично-валявшемся Тарелкине, почём зря мутузя друг друга, при этом тумаки доставались и предмету их побоища.

Неожиданно у Аллы вывалился «живот». Клавдия, схватив валявшегося в стороне своего «младенца», принялась им лупцевать соперницу теперь уже без «живота». Наконец, осмелев, Василиса бросилась к дерущимся:

– Прекратите безобразие! Да что же это такое! Устроили побоище, начисто затоптали, кобылицы, несчастного человека. Помогите мне поднять Якова Семёновича!

Претендентки, прекратив побоище, одёрнули юбки и принялись поднимать коляску вместе с Тарелкиным, а затем Василиса с Клавдией оттарачили его в спальню.

Оставшись одна, Алла привела в порядок одежду, волосы, подобрала с пола «живот» и «младенца». Ухмыляясь, покачала свёрток на руках, презрительно сплюнула.

– И это называется ребёнок? – она потрясла свёрток и бросила его на диван.

– Ты чего это разбросалась тут?! – закричала Клавдия, появляясь в дверях вместе с Василисой. Вдова уселась на диван, взяла свёрток и положила на колени. – Это не дитё, дура, а копия. Не могу же я с тобой драться настоящим ребёнком. Зато у тебя «настоящее» пузо, – понасмешничала она, вытаскивая из-под себя «живот», на который уселась, и принялась тыкать им в Аллочку. – Вот твоё «настоящее» пузо! Тьфу! Срамница!

– Бросьте вы, бабы, драться из-за Якова Семёновича. Не возможный он иметь детей.

Клавдия так и ахнула:

– Это как же понимать?!

– А вот так, – стала пояснять Василиса соперницам. – В детстве переболел он тяжёлой формой паротита, по-простому свинкой. И получил тяжёлое осложнение по этому делу.

– По какому делу? – разинула рот молодая претендентка.

– По твоему животу, вот по какому делу, – презрительно зыркнула старшая соперница в её сторону.

– А может, по твоему свёртку, – отбрила соперницу осмелевшая Алла.

Клавдия не осталась в долгу:

– Не твоё сопливое дело. Забирай свой живот и дуй отсюда, пока я тебе не накостыляла по ушам.

– Смотрите, как бы я не накостыляла тебе вместе с твоим подкидышем.

– Это у кого подкидыш?! – озверела Клавдия и начала медленно приподниматься для новой битвы.

Но драка не состоялась. Кто-то позвонил в дверь. Василисе надоела перепалка двух дур: и молодой, и старой.

– Успокойтесь. Что вы делите шкуру неубитого медведя, – сказала она, скрываясь за дверью.

– Кто там ещё припёрся? – проворчала Клавдия. В дверях появилась медсестра в сопровождении Василисы.

– Забирай свой живот и дуй отсюда, чтобы я тебя больше не видела, – прошипела Клавдия сквозь зубы. – Видишь, пришла медик. Сейчас будет лечить «твоего» мужа, – обидно понасмешничила она над соперницей.

– А может, вашего? Уж больно он полюбил вашего сыночка: папа-Яша, папа-Яша, – передразнила Клавдию молодая соискательница.

– Пошла вон, позорница! – замахнулась та на охальницу. – Пока не пришибла. Да «пузо» своё не забудь, – злой подначкой отомстила ей старая претендентка. Алла схватила «живот» и вылетела за дверь.

Послесловие

Прошёл почти год. Тарелкин постепенно выкарабкивался из болезненного состояния. Уже самостоятельно передвигался по квартире, правда, при помощи трости. Его речь нормализовалась настолько, что свободно ругал Клавдию за её макли, когда замечал, что та, играя в «дурака», махлюет с картами.

«Кошелёк» не сдал своих «позиций», так и остался в стане холостяков. Клавдины происки Яков раскусил давно, и это его немало забавляет. Однако Тарелкин благодарен женщине за её заботу, проявленную во время своей болезни.

Со временем Клавдия бросит охоту за «кешалем», а Якова будет воспринимать как близкого человека, ну… как родню, так же, как и Василису.

Как оказалось позже, у всех у них одинаковая жизненная позиция и похожие увлечения: кино, музыка и книги. Со временем добрососедство переросло в крепкую настоящую дружбу, в родство, сделав их жизнь интересной и содержательной.

Яков после перенесённой болезни оставил службу и увлёкся поисками документов своей родословной, для составления «Родового древа». Не обделены его вниманием и дорогие ему женщины: Василиса с Клавдией, его помощницы и жизненные стимулы.

А вот относительно Тарелкиных «миллионов»: не так уж их и много. Однако достаточно, чтобы жить безбедно двум женщинам, и ему, одинокому мужчине. Хотя какой же он одинокий? Если рядом с ним, они – его преданная Василиса и забавная соседка Клавдия?

Как черти депутата в Госдуму выбирали

– Сегодня в двадцать часов всем собраться в большой преисподней. Состоится форум по обсуждению двух вопросов, – войдя в кочегарку, объявила личность, напоминающая жердь; таковой на деревне мужики в праздники дерутся. На плече длинный держал косу, словно собрался на сенокос.

И чертям из кочегарки, и грешникам из котла отлично знакома явившаяся личность: это был местный чёртов спикер.

– На форум допускаются только свои, посторонним вход в преисподнюю воспрещён, – строго предупредил лидер, выразительно посмотрев в сторону котла.

Черти тут же побросали кочерёжки, которыми ворошили жиденький костерок, и нацелились было рвануть на собрание, однако не успели и шагу сделать, как из котла высунулась личность с большой лысиной, в интеллигентных очках, с толстым портфелем и недовольным фейсом.

– У меня претензия, – заявил очкарик. – Я изложил её в трёх экземплярах. – Грешник принялся судорожно рыться в портфеле среди многочисленных бумаг. – Сейчас, сейчас, вы у меня попляшете, – грозился он, бросая обвинительные взгляды в сторону притихших чертей, вытаскивая кляузу.

Черти опустили рога и поджали хвосты: знают, чья кошка сало съела. Ну, начинается! Лысый, как всегда, покатит на них телегу, дескать, черти свои обязанности не исполняют на должном уровне, за костром следят спустя рукава, ленятся подносить дрова, и что в котле совершенная холодина.

– В чём дело? – строго спросил длинный, то есть здешний спикер, у недовольного грешника.

– Ну, ты, фуфло, – вылезая из котла и усаживаясь на край, процедил сквозь зубы амбал, в Белом Свете прозванный двустворчатым шкафом: – Исчезни, в натуре, – и словно пушинку смахнул лысого в котёл.

Он иногда защищал несчастных чертей. Тем приходилось несладко с топливом, и особенно с дровами, когда те сырые. Шкаф из милосердия к рогатым кочегарам иногда сам отправлялся в сарай за поленьями.

Лысый, видать, кому-то на дне котла наябедничал, и тут же вместе с ним выскочила целая орава грешников и накинулись на шкафа:

– Ты на кого батон крошишь?! – заорали они хором.

– Это кто там квакает? – не взглянув в сторону защитников, насмешливо проговорил громила.

– А ты не защищай чертей! – благим матом, поддерживаемый оравой сторонников, закричал с портфелем. – Пусть нормально греют котёл!

– Прекратите пререкаться! – строго постращал с косой.

– Видите, видите, не дают слова сказать! – хором закричали черти, почувствовав защиту спикера, однако на всякий случай спрятавшись за его балахоном.

– Короче, – сказал с косой. – Всему чёртову населению приказываю явиться на форум. Всё!

– Я протестую! – вновь завизжал очкастый вслед длинному, собравшемуся покинуть кочегарку.

– Против чего? – обернулся тот.

– Я протестую против геноцида!

– Слушай, заглохни! А? – вежливо попросил лысого амбал, и не стал сталкивать его в котёл. И уже местному спикеру: – А ты, пацан, в натуре, канай в отстой.

Длинный не заставил себя ждать, и растворился в сумраке подземного лабиринта. И едва он скрылся за поворотом, как черти бросились за ним.

А их словно кнутом подстёгивал крик лысого: ПРОТЕСТУЮ-Ю-Ю-Ю!!! – У-Ю-Ю!! Ю-Ю!

В громадной преисподней просматривался почти полный аншлаг. Черти чинно сидели по лавкам, изготовленным в далёких советских пятидесятых годах. Всё недосуг местному кагалу заменить деревянные позорища с откидными сиденьями на современные кресла. Просто стыдоба перед забугорным бесовским представительством – видите ли, средств не хватает на приличные седушки.

Черти знали, куда денежки уходят, да только побаивались хвостатые об этом говорить вслух. Один чёрт рискнул намекнуть, и что из этого вышло? Теперь вместе с грешниками парится в котле. Правда, бесенята не забывают своего отчаянного батьку, приносят передачки, чтоб веселее было тому томиться в неволе.

Но чёрту так понравилось общество грешников, что когда зачитывали его реабилитацию, нырнул на самое дно котла, и носа оттуда не высовывал. Его пробовали выманить наружу, посулив субсидию, однако помилованный так и не показался на поверхности. Ничего не добившись, благодетели плюнули с досады и отправились восвояси, не солоно хлебавши.

Убежавшие на форум черти бросили кочегарку на произвол судьбы. Дрова прогорели, угли остыли, грешники повылазили на поверхность и расселись по краям котла. Самые отчаянные внесли предложение: всем вместе двинуть колонной на чёртов форум.

– Даёшь маёвку! – закричал во всю глотку лысый, готовый хоть сейчас начать протестовать, неважно по какому поводу.

– Заглохни! – шумнул на него шкаф. – Пацаны, давай стройся. Путь нам знакомый, не заблудимся. Идём колонной.

– Я протестую! – принялся за своё интеллигент с портфелем, однако был оттеснён в самый хвост.

– Запевай! – скомандовал шкаф и сам запел:

«… там на переулке, в кожаной тужурке…»

– Я протестую! – донеслось с хвоста. – Это не маршевая песня, и завизжал противным голосом: «…Мы смело в бой пойдём…»

Однако ни у кого не получил поддержки своему политическому порыву.

В зал большой преисподней колонна грешников втиснулась с осторожностью и без сквернословия. Принялись занимать свободные места. Чтобы не быть обнаруженными в первые минуты работы форума, шкаф усадил интеллигента рядом с собою и прикрыл ему рот ладонью, опасаясь раньше времени от него выкриков «протестую».

В зале заиграла торжественная музыка, засверкали разноцветные огоньки, словно пришёл Новый год. Однако вместо него явился спикер в балахоне, с неизменным косовищем на плече. Торжественным шагом промаршировал на трибуну, уселся за стол и объявил, что форум открыт, и что сейчас он огласит повестку дня.

– Якаж така пивистка, колысь казав длинний, вибираем киндидата? – послышалось из задних рядов.

– А ты как тут оказался, незалежна Украйна? – засмеявшись, прошептал сидевший рядом с хохлом молодой смешливый чёрт.

– Выведите посторонних из зала! – застучал спикер по полу косовищем.

– Это кто, в натуре, здесь лишний? – послышалось из зала.

– Тогда ведите себя прилично.

– На повестке форума два вопроса.

– Мы протестуем! – закричали последние ряды.

– Был заявлен один вопрос о выборах депутата. Откуда взялся второй?! – закричал грешник в полицейской форме.

– Что тут делает полиция?! – завозмущался спикер. – Немедленно удалить!!

К полицейскому кинулись трое хвостатых добровольцев. Однако были остановлены грозным окриком:

– Это кого, в натуре, я не догоняю, в отстой? – услышали рогатые из зала и оробели. – Давай, канай назад, пока по репе не схавали, – пригрозил тот же голос.

Черти, поджав хвосты, поплелись на свои места.

– Ладно, пусть полицейский остаётся, за порядком будет следить, – сказал спикер, наделяя грешника мандатом доверия.

– Итак, у нас два вопроса, – без передыху зачастил он, опасаясь очередного протеста. – Это выборы депутата и проблема с топливом. Короче, замена твёрдого, то есть дровяного топлива, на подземный газ.

– Протестую! – закричал во всё горло интеллигент, освободившись от амбаловой лапищи. – Газовые отходы нарушают экологию! – орал он благим матом, словно его режут.

– Нет, вы только на него посмотрите! Да что ты смыслишь, в натуре, в топливе? – с возмущением прокричал относительно приличный оппонент лысого из числа грешников.

– Ты чё, догоняешь в газе? – насмешливо спросил у очкарика шкаф, и добавил: – Отвечай, пацан, за базар, в натуре, когда пургу гонишь.

– Базар не моё направление, я учёный-эколог, я… – начал с портфелем, однако ему не дали ознакомить делегатов форума со своей биографией.

– Не обостряйте психику, блин! – невпопад выкрикнул опальный чёрт, помилованный, но не пожелавший возвращаться в свой хвостато-рогатый кагал.

Так и остался на постоянное котельное местожительство совместно с грешниками. Ему даже удалось частично овладеть некоторой словарной лексикой братков. Правда, ещё не привык в полной мере пользоваться ею, и выкрикивал абы что кричать.

– Рогатый, короче, заглохни! Дай пахану припарковаться, – осадил шкаф хвостатого сожителя. И уже к спикеру: – Давай, пацан, бадай по фене. Только не вздумай гнать пургу, надоело, в натуре, крошево, пора кончать базар. Короче, сразу заявляю активистам, блин: с выкриками – завязывай, в натуре, шумну пацанам, те быстро наведут шмон.

Спикер от такой поддержки приосанился, приветливо помахал делегатам косовищем, откашлялся и начал бадать:

– Относительно подогреваемости котла с грешным электоратом, это наш самый животрепещущий вопрос. Прошлый раз во время посещения кочегарки, выявились некоторые упущения. Черти неудовлетворительно исполняют свою работу. Грешники замерзают в котлах. А это недопустимо, – не на шутку разошёлся оратор.

– Пахан, кончай базар, объявляй рекламную паузу! – закричали грешники с задних рядов, и, повскакав с мест, обнявшись, запели неприличную песню про Мурку в кожаной тужурке.

– Я протестую против притеснения местного чертовского электората! – перекрывая пение, принялся орать эколог, перекинувшись на сторону обиженных чертей. Певцы плюнули и уселись на места.

– Заглохни со своими протестами! – зашикали на него сами черти.

– Я протестую против неудовлетворительного подогрева котлов! Я…

– Раз ты такой умный, иди и сам подогревай котлы, – огрызнулся на него чёрт, которого достал шалопутный грешник своими выкриками.

– А ты… – брызгая слюной, очкастый обличал чёрта, – а у тебя… Да у тебя все грешники из котла повылазили! Вот!

– Нет, вы посмотрите на такого умного. Тебе что, плохо в твоём котле? Или ты мёрзнешь? – добивался чёрт правды от зануды.

– Сидел бы в котле да смолу не мутил, – поддержал коллегу чёрт с первого ряда, против баламута-грешника.

– Я сейчас вас выведу из зала! – напугал спикер не на шутку разошедшегося интеллигента.

– Не имеете права! Я – оппозиция! Где свобода слова?! Вот послушайте, что пишут газеты по этому поводу, – вскочив с лавки, интеллигент принялся судорожно шариться по карманам.

Однако ему не дали возможности ознакомить делегатов форума с газетной статьёй. Черти, монолитной стеной сплотившись воедино и опустив рога в землю, грозно били хвостами о скамейки, тем самым лишив чтеца слова.

– Чёртовы законы, – пробурчал лысый, не успокаиваясь.

– Давайте, предлагайте кандидатуру депутата! – стараясь перекричать гвалт в зале, надрывался председательствующий, переходя к основному вопросу.

– А зачем выбирать депутата? – послышался тоненький голосок, по всей вероятности, малолетнего чертёнка.

– Раз надо выбирать, значит, выбираем! – обстоятельно пояснил спикер неразумному.

– А для чего надо? – настырничал малолетка.

– Ни для чего! Вот для чего! – грозно прорычал длинный.

– Ни для чего, тогда и не надо его выбирать! – продолжал полемику юный чертёнок.

– У тебя не спросили. Отрастишь рога, тогда и поймёшь, для чего! – окончательно осерчал председатель форума на чертёнка. И принялся нервно размахивать над головой косовищем, словно полковым знаменем.

– Когда будет фуршет?! – прокричал кто-то из зала не по существу повестки.

– Здесь тебе не дискотека с развлечениями, – сверкнув чёрными глазами в сторону распоясавшегося грешника, осуждающе проворчал старый чёрт, которому до чёртиков обрыдла неуправляемая обстановка на форуме.

– Братаны, сбацаем для депутата! – выкрикнули «певцы» с задних рядов.

– Да мы ещё не выбрали его, в натуре! – снова выкрикнул чёрт, переметнувшийся к грешникам.

– Предлагайте кандидатуру! – продолжал надрываться спикер.

На задних рядах грешники, обнявшись, вновь загорланили неприличные песни.

– Я предлагаю депутатом выбрать вас, – указал пальцем на спикера маленький грешник с большим пузом.

– Спасибо за доверие, но я уже депутат, – заскромничал тот. – Предлагайте другую кандидатуру.

– Я что-то не догоняю, в натуре, когда это ты, козёл рогатый, стал депутатом? Кто это тебя выбрал? – погнал волну хвостатый диссидент на бывшего вождя.

– Если ты такой умный, – набросилось рогатое сообщество на оппозиционера, – то становись сам депутатом.

– А я ему не доверяю! – снова взялся за своё лысый эколог.

– А тебя никто и не спрашивает, – насмешливо сказал старый чёрт. – Сейчас выведу тебя за дверь, вот там и кричи. Ты никому не даёшь слова сказать.

– Нет, вы посмотрите на него, он мне затыкает рот! Да кто ты такой, козлиная твоя образина?!

– Посмотри лучше на себя! – стал ответно обзываться чёрт, используя лексикон грешников.

– Заглохни! И спрячь репу! – прицыкнул амбал на чёрта, неожиданно став на сторону мятежного революционера.

– Прекратите препираться, а то обоих выведу из зала, – пригрозил спикер, ко всему оказавшийся ещё и депутатом.

– Короче, вы долго ещё будете базарить? Я что-то не догоняю. Мы избрали депутата или нет? – спросил кто-то.

– Есть среди грешников алигарх? – поинтересовался спикер.

– Есть, – ответили с места.

– У меня есть предложение: назначить его депутатом в Госдуму от всей преисподней. У кого будут какие предложения? И будем закругляться, – посерьёзнел председательствующий.

Черти поняли, что с грешниками им не справиться. Те просто запугали население преисподней. Рогатые были не согласны с кандидатурой, нервно били хвостами под лавками и выбивали копытами чечётку. Неужели их спикер переметнулся на сторону грешников? О времена! О нравы!

– Можно, я что-то скажу? – поднял руку олигарх. Председательствующий согласно кивнул. – Можно, я это шепну вам на ушко? – умильно глядя на чёртова спикера, расплылся тот в нарочитой слащавости.

– Я протестую, какие могут быть тайны от товарищей по партии?! – заорал эколог, сбежавший от шкафа. Сейчас он сидел в первом ряду среди чертей и своими криками буквально глушил их.

– Почему это спикер, блин, решил назначить этого козла в депутаты, если базар шёл о другой кандидатуре!? – вылез с протестом рогатый, сидевший позади поющей банды грешников. – Эй, – постучал он по шкафовой спине: – Зови пацанов, пусть разберутся.

– Тебя только забыли спросить. Заткнись, – тихо посоветовал крикуну старый чёрт.

– Заглохните все! – грозно выкрикнул спикер в зал, переходя на местный сленг котельных подопечных. – А то, в натуре, кое-кто быстренько поканает в отстой.

– Я протестую! – снова заорал эколог благим матом, мстя, что ему не позволили прочесть газетную статью.

Черти на всякий случай отодвинулись от крикуна подальше.

– Я требую субсидию на отопление своего котла! У нас кто-то уволок дрова! – обличительно закричал плюгавенький грешник, проспавший половину форума и не врубившийся в тему. Сквозь сон ему померещилось, будто кто-то говорил о дровах. А выборы депутата он проспал. Потому и выкрикнул: – Дрова разворовали, котлы дырявые. Никакого порядка нет!

– Отвечай за базар! – предупредил спикер обличителя. – Ты чем слушал, когда я базарил о топливе?

Чувствовалось, председательствующий полностью освоил лексикон грешников и виртуозно пользовался им, в натуре.

– Короче, заглохните все. Я не догоняю, блин, мы выбрали, депутата или нет? – снова прозвучал вопрос из зала.

– Только обсуждаем предложенные кандидатуры, – пояснил чёртов спикер.

– Тогда о чём базар? Кандидатуры, в натуре, имеются. Короче, кончай париться.

У стола председательствующего, переминаясь с ноги на ногу, топтался олигарх. Ему никак не удавалось пошептаться со спикером. Наконец тот кивнул головой, подавая знак подойти.

Грешник принялся что-то быстро шептать в ухо длинному.

Слушая, тот согласно кивал головой, улыбался, а под конец неприлично громко рассмеялся, и, отпустив шептуна, призвал делегатов к порядку.

– Слушать сюда, – торжественно объявил он всему электорату. – Короче, кандидатура алигарха снимается по его личному заявлению.

– Протестую! Пусть объяснит причину самоотвода! – снова заорал доселе молчавший лысый протестант.

– Причина интимного характера, озвучивать не имеет смысла, особо заинтересованные его самоотводом могут познакомиться с причиной на моём сайте «Чёртов спикер, точка, ру».

– Это как прикажете, в натуре, понимать, какой-то, блин, козёл, бадает по фене в ухо пахану, а мы должны это хавать? Пусть чёртов спикер, в натуре, отвечает за базар с пацаном! – завозмущался ушедший в оппозицию чёрт, доставляя немало хлопот бывшему патрону.

– Вот тебя и назначаем депутатом, – ошарашил председательствующий оппозиционера, и стукнул об пол косовищем, припечатывая своё решение.

– Я что-то не въезжаю: мы выбираем или назначаем депутата? – послышалось из угловой части зала от чёрта, пожелавшего прояснить ситуацию.

– Это кто там квакает, недовольный? Вот тогда тебя и выберем депутатом, – приподнялся амбал со скамейки, высматривая любознательного. Однако чёрт, свернувшись клубком, юркнул под лавку. – Вот и заглохни, – усаживаясь на место, проворчал шкаф.

– Мы предлагаем провести кастинг на…! – закричали хором с задних рядов. Однако черти не дали крикунам пояснить, о каком кастинге идёт речь.

– Предложение отклоняется, – солидно объявил спикер.

– Протестую! Не имеете права затыкать рот ораторствующему местному электорату, – вновь подхватившись с места, кинулся лысый к трибуне, требуя законности. Однако его быстро осадили.

– Не перестанешь протестовать, назначим депутатом, – пригрозил пахан. И он, надо отдать ему должное, по чёртовым законам имел на это право.

Очкастый горлопан икнул и заткнулся.

– Да я что? Да я ничего. Я хотел как лучше… – испугался крикун, ища поддержки у чертей, сидевших рядом с ним. Прекрасно понимая: одно дело горланить протесты, и совсем другое – за что-то отвечать.

– Вот и заткнись, – мудро посоветовал ему старый чёрт.

Встав из-за стола, спикер стукнул копытом об пол, призывая делегатов форума к вниманию.

– Вопросы форума исчерпаны… – начал он, однако лысый не вытерпел и заорал:

– Не согласен! А проблема с топливом в кочегарках? Так и будут котлы холодными, а мы мёрзнуть? А черти в рабочее время играть в карты?

– Какие карты! – завозмущались несогласные рогатые кочегары с обвинением в свой адрес.

– А кто прошлый раз просил нас сходить за дровами? – съиудничал эколог.

– Это правда?! – строго спросил спикер чертенят.

– Всего один раз, и то недалеко, Больше такого не повторится, – перебирая копытами, винились ленивые черти.

– Смотрите у меня. Следующий раз не посмотрю, кто есть кто, накажу, – пригрозил спикер, чем не сильно напугал хвостатых кочегаров. – Вопрос топлива будем решать в частном порядке. Форум объявляется закрытым. Для всех, кому не противопоказаны крепкие коктейли, прошу в нижнюю преисподнюю.

Как оказалось, коктейли никому не противопоказаны: ни чертям, ни грешникам. Делегаты, дружно повскакав со скамеек, рванули к лестнице, ведущей вниз.

Весело и шумно гуляли черти с грешниками, раскачивая стены преисподней так, что где-то в Африке случилось землетрясение. Однако это чёртова спикера не касалось. Не его, блин, та вотчина, в натуре.

Случай в военном госпитале

Это произошло в одном из госпиталей Дальневосточного военного округа, в день Защитника Отечества.

За несколько дней до праздничной даты в госпиталь попал 46-летний прапорщик-контрактник с банальным радикулитом.

Здесь же, в полку, вместе с ним служил и его сын, в звании сержанта. В свободное от нарядов время сынок аккуратно навещал родителя.

23 февраля при врачебном обходе у прапорщика на теле обнаружилась сыпь.

– Не хватало нам ещё ветрянки, – с досадой проворчал его лечащий врач – подполковник с прозвищем Айболит. И отдал распоряжение: больного сыпью немедленно изолировать и поместить в карантинный бокс.

Однако буквально за день до происшествия этот самый бокс подвергся «стихийному» бедствию в виде затопления верхним этажом. Там прорвало водяную трубу, и сейчас в нём работали сантехники, по устранению аварии. Потому изолирование отменялось.

Однако приказ есть приказ, и его следовало выполнять. А куда поместить неприкасаемого – и чтобы был изолирован, и чтобы врач не раскричался за нарушение режима? Этого никто не знал.

И всё же, подумав, дежурный врач решил поместить страдальца в каморку, где хранились хозяйственный инвентарь, ватные матрасы, вёдра, швабры, тряпки для мытья полов, короче – это была обычная хозяйственная каптёрка.

Но было у этой самой каптёрки и другое, довольно скорбное назначение. В неё помещали умерших, до отправления несчастных в мертвушку. Об этом знали все в госпитале, и не делали из этого тайны.

Вот туда и отвезли мужика на каталке, без дела стоявшей в коридоре, и на которую постоянно натыкались и пациенты, и сам персонал. Короче, инфицированного разместили в закутке и начисто про него забыли. При этом в палате постель его скрутили в валик и оставили на койке для отправки в дезинфекцию.

Подобную процедуру проделывали и с постелями умерших пациентов.

Прапорщик, по натуре человек спокойный, не конфликтный, не стал возражать против «переезда», а вроде как даже был доволен. Извлёк из кучи сваленных в углу пару матрасов, разложил на каталке, и, уютно улёгшись… уснул.

«В кои-то века отосплюсь», – были его последние счастливые мысли, прежде чем он провалился в глубокий и благодатный сон.

На уборке коридоров и подсобных помещений госпиталя работали гражданские лица, вольнонаёмные из местных женщин. Все называли их нянечками.

Одна из них выпадала из устава лечебного учреждения своим, как бы помягче выразиться, неадекватным пристрастием. Короче, нянечка позволяла себе «употреблять», при этом регулярно.

Однако ей прощали эту «слабость». Нянечка отлично справлялась со своими обязанностями, порядок и чистоту поддерживала на должном уровне, и не было случая, чтобы она отказалась от подмены либо лишнего дежурства.

Как-то завотделением попенял ей, дескать, её пристрастие вредит организму и бросает тень на её репутацию. На что та с ухмылкой ответила: не заморачивайся, сынок, баба Маня твёрдо знает своё дело. И больше он к ней не приставал с нравоучениями.

В тот злополучный, а вернее, в день 23 февраля, нянечка с раннего утра уже хорошо «отметила» праздничное событие, однако не нарушив трудовой повинности по наведению санитарного порядка.

Закончив работу, как обычно, Маня не торопилась уходить домой. Была она бобылкой, потому часто допоздна засиживалась с ходячими пациентами у телевизора в холле госпиталя, переживая со всеми любовные сериальные страсти.

День клонился к вечеру. Все и ходячие и лежачие пациенты уже поздравлены, празднично накормлены, и способные к передвижению потянулись в холл, к телевизору.

Сполоснув в туалете ведро и руки, там же добавив ещё некоторую праздничную дозу, Маня направилась в каптёрку, оставить ведро и разместить на батарее для просушки мохнатую швабру. Она торопилась к телевизору, где начинался праздничный концерт.

Однако едва перешагнув порог, с диким криком выскочила обратно. Там, на каталке, сложив руки на груди, лежал «умерший» прапорщик из 6-й палаты. О его помещении в закуток нянечка не знала. В то время она мыла нижнюю лестницу.

До этого за всю её службу не было случая, чтобы живого укладывали в кладовке, да ещё на каталку. Потому и ошалела.

– Умер!!! Умер!!! – кричала Маня, опрометью бросаясь к столу дежурной медсестры по этажу.

Пациенты знали, что в кладовку поместили прапорщика с сыпью. Значит, всё же помер, решили они.

В это время по коридору госпиталя шёл сын прапорщика, навестить отца и одновременно поздравить того с праздником. Навстречу ему, едва не сбив с ног, неслись дежурная сестра, нянечка, обнаружившая «покойника», кто-то из обслуги, и раненые, способные передвигаться.

«Делегация» мчалась на первый этаж в ординаторскую, к дежурному врачу, как выяснилось потом, тому не доложили об изоляции больного.

В это время сын прапорщика зашёл в отцовскую палату, и видит – кровать пуста, а матрас свернут.

– А где папка? – спросило дитё, обратившись к больным.

Все дружно опустили глаза. И тогда сын понял: его папаня, незабвенный родитель, приказал долго жить.

– Ты солдат, и должен стойко принять удар, – со скорбью в голосе произнёс один из раненых.

Сын опрометью бросился на пост к дежурной медсестре. Однако той на месте не оказалось.

Ходячие пациенты стояли в коридоре и сочувственно смотрели на сержанта, глубоко сопереживая солдату. Кто-то из них сказал:

– Это сын умершего.

Не обнаружив сестры на обычном месте, сынок кинулся вниз по ступенькам в поисках дежурного врача, для выяснения причины смерти своего папки. Молодой здоровый мужик, никогда и ничем не болевший, кроме радикулита, и вдруг помер.

В это время прапорщик, проспавший едва ли не десяток часов, хватился курева, и, не обнаружив его у себя, крадучись, опасаясь сестры за нарушение режима, пробрался в свою палату.

Тихо вошёл и прямиком направился к своей тумбочке, и принялся там шариться рукой. Соседи по палате, зная, что человек помер, выкурили всю его пачку, вроде бы как за помин души.

Не обнаружив сигарет, прапорщик попросил:

– Ребята, дайте закурить, сил нету, умираю.

«Ребята» в ступоре молча сидели на койках, вылупившись на «покойника».

А по коридору во весь опор бежала представительная делегация. Впереди – дежурный врач, за ним – медсестра, далее нянечка, обнаружившая «умершего», за ней сын «покойника», и несколько легко травмированных бойцов.

Вся эта орава мчалась в палату, где до изоляции находился радикулитчик.

В палате бойцы по-прежнему сидели по койкам, словно застывшие степные тушканчики, обмирая от ужаса.

Резко распахнулась дверь, и в палату залетела целая толпа сочувствующих и сопереживающих, испуганных людей во главе с дежурным врачом, и застали картину с ожившим «покойником».

После этого смеху было на весь госпиталь. Смеялись даже те, кто не мог самостоятельно ходить. А причина была очень даже банальная. В честь праздника сердобольная раздатчица подсунула прапорщику четыре круто сваренных яйца, на которые, как оказалось потом, у того была аллергия.

Дополнительное лицо

«Мало кому известно, что Иван-царевич втайне от Царевны-лягушки похаживает по другим жабам»

(По доносу ябеды)

– Значит, так. Внесёшь в сценарий ещё одно дополнительное лицо, – не поздоровавшись, строгим голосом произнёс Спонсор намечающихся съёмок нового фильма.

– Куда вносить, если у меня уже финальная сцена? – возмутилась я беспределом благодетеля.

– Я что, непонятным языком говорю? Внесёшь, и чтобы мне никаких гвоздей, – продолжал он свирепствовать.

– Мне надо посоветоваться с режиссёром, – отбивалась я, зная какую трудность представляет «всувание» нового лица в почти готовый киносценарий.

– Чего?! С каким это ты режиссёром собираешься советоваться? Уж не с Козявкиным ли? – это он так о режиссёре Жукове. – Тебе кто платит деньги, я или тот Букашкин?

Спонсор дозволял себе всё: грубость, унижение и нелепые приказы. Ведь это он давал деньги на создание фильмов. И, надо сказать, немалые.

– А что за лицо? – поинтересовалась я. – Какого оно полу? – хотя догадывалась о ком пойдёт речь. – И в каком ракурсе подавать это лицо, в положительном, али напротив, в злодейском? – начала я прикалываться.

Спонсора я не боялась. Он был другом моего мужа, и в некотором роде заискивал перед ним, хотя работали они совершенно на разных уровнях.

– Слушай, Зося, – присаживаясь к столу и называя меня семейным именем, которым именует меня муж, сказал Спонсор. – Ну втисни ты её куда-нибудь, – привычно подлизывался он ко мне, когда ему не удавалось обычным способом сломать упрямство очередной пассии.

– Так какой её представлять? Доброй и порядочной, или злой и дурой? – продолжала я развлекаться над «озабоченным».

– Выгнал бы заразу, да жалко – больно оказалась башковитой, – доверительно поделился он кручиной. – Зось, ну будь человеком, – наклонившись и заглядывая мне в глаза, интимно промурлыкал он. – Ну, ты там сделай так, чтобы моя Тамарка не догадалась о моём влиянии. А то помнишь, что произошло с Черыгиной?

Я, конечно, помнила, когда «втиснутая» им Черыгина, Спонсорская очередная секретарша, была бита его Тамаркой после просмотра фильма в монтажной. Пришлось кадры с участием Черыгиной вырезать, а её саму спонсору увольнять. Правда, без сожаления.

– Как не помнить. Мне самой досталось от Тамарки. Хотя я совершенно ни при чём. Я объяснила ей, что не в моей компетенции подбирать исполнителей. А вот Жукова она тогда здорово отхлестала по мордасам.

– Да я после компенсировал ему его увечья хорошим презентом, – легкомысленно хохотнул он. – Ну, так как, Зось? А? Лично от меня тебе большой пузырь твоих любимых «Коко Шанель».

– Так под видом какого типажа ввести её в сценарий? – настырничала я.

– Ну, ты же умная тётка. Придумай сама. Чтобы ни вашим, ни нашим, – воодушевился он, видя мои колебания.

В монтажную наш щедрый и такой непредсказуемый Спонсор принёсся раньше операторов, и, усевшись поближе к монитору, приготовился к просмотру сцены с его неподдающимся объектом.

Пошли кадры. Время шло. Спонсор заволновался, заёрзал на стуле. Его что-то не устраивало. Оглянувшись на меня, сидевшую у стены за его спиной, он махнул мне рукой, приглашая сесть рядом с ним.

– Ну, и где тут она? – с вызовом на ухо прошептал он мне.

– Подожди, – отбоярилась я.

Неожиданно распахнулась дверь, и в ней нарисовалась Тамарка. Не спрашивая разрешения у Жукова, она прошествовала в нашу сторону и уселась рядом с мужем.

– Ты всё не унимаешься, козлина?! – зло прошипела она ему в лицо. – Снова вклинил свою шлюху в съёмки, и теперь сидишь – любуешься на неё? А ты чего идёшь у него на поводу? – это она накинулась на меня, перегнувшись за его спиной.

– Да никого я не вклинивал! – отбивался известный потаскун от справедливых нападок жены.

Прокрученные титры не продемонстрировали Тамаре ту, из-за которой разгорался очередной семейный сыр-бор нашего благодетеля. Пригрозив супругу домашними разборками, Тамара удалилась.

– Слушай, Зось, – обратился ко мне Спонсор после того, как за его супругой захлопнулась дверь. – Ты что, так и не вклинила её… ну, эту… мою просьбу? – не удержался он от вопроса.

– Почему не вклинила? Вклинила. Мне чрезвычайно желательно получить от тебя «Шанель № 5». Надеюсь, ты не забыл обещанного? – откровенно рассмеявшись, напомнила я ему.

– Как вклинила? – вылупился он на меня.

– А в сцене, где уборщица протирает окна в кабинете начальника, разве не признал своё «дополнительное лицо»? – широко улыбнулась я «заказчику».

– Вот в той мымре? – он кивнул в сторону монитора, возле которого монтажёры что-то подчищали, выправляли.

– А ты думал, что я помещу её в приёмную начальника крупным планом? – съехидничала я.

– Да, ты права, – согласился он, и принялся задумчиво барабанить пальцами по столу, рядом с которым мы стояли. – Ладно, духи за мной.

После того случая «дополнительных лиц» от Спонсора не поступало. А секретарша, ради которой он гнал волну, оказалась дочерью Тамаркиной подруги.

Зато Жуков, назло Спонсору, сцену с уборщицей велел монтажникам вырезать.

Интеллектуальное кафе

А король-то голый.

Из сказки

– Нет, вы только посмотрите, что за машина! Словно специально выискивает ямку, чтобы нырнуть в неё, – интеллигентно возмущался плюгавенький Сысой Макарович со знаменитой фамилией Радищев, беспомощно озираясь по сторонам.

Его раздолбанная «шестёрка» намертво перегородила дорогу ползущему за ней транспорту. Только что пролившиеся Приморские осадки хитро сгладили ландшафтные изъяны местного автобана, заполнив до краёв ямки и ухабы. Коварная колдобина, притаившись, словно специально поджидала разнесчастного четвероногого друга Сысоя Макаровича, куда тот и сиганул.

Как ни напрягало проржавленное существо страдающим застарелой одышкой двигателем, ничего путного из этого не выходило. Яма намертво приветила заднее колесо машины и не думала с ним расставаться.

Опасливо скособочившийся облезлый бампер захлёстывало водяным потоком, нёсшимся с придорожной сопки. Покряхтев и поцарапавшись резиной о рваные края колдобины, «шестёрка» плюнула вонючей отработкой «семьдесят четвёртого» и заглохла.

– Ну, ты, в натуре, пацан, зимовать собрался в луже? – подошёл к несчастному интеллигенту здоровяк, «два на два» со стрижкой «разбегайся, зашибу».

– Да вот, провалился в ямку… – проблеял Радищев, ростом метр с кепкой.

– Канай за баранку.

– Чего? – не понял намёка несчастный Сысой Макарович.

– Садись, говорю за руль.

– Я уже пробовал. Ничего не получается. Не могу выбраться из ямы.

К машине интеллигента начали подтягиваться другие водители.

– Ты что, не слышал, что я сказал? Садись за руль, – растягивая слова, прицыкнул на несчастного «два на два».

– А, да, да, понял, – засеменил тот к передней дверке застрявшей машины.

– Заводи двигатель, – приказал здоровяк.

Глубоко вдохнув в лёгкие воздух, Сысой Макарович повернул ключ зажигания. Машина радостно залопотала, словно очнувшаяся болтушка.

– Давай, включай первую, – услышал он команду.

Едва интеллигент потянул рычаг скоростей, как его вместе с машиной приподняло, толкнуло вперёд, и все её четыре колеса оказались на твёрдом устойчивом асфальте. От радости и осознания, что наконец-то выбрался из плена, Сысой Макарович счастливо захихикал, включил правый поворотник, свернул к обочине, остановился и выскочил из машины.

Как всякий воспитанный человек он решил отблагодарить своего спасителя, словно играючи приподнявшего зад его «шестёрки» и вызволившего машину из глубокой ямы.

– Ну, чего тебе? – высунувшись из автомобиля, спросил спаситель, медленно проплывая мимо интеллигента, мотавшегося ему рукой.

– Хочу отблагодарить вас.

– Ну, давай, благодари.

– Я в том смысле, что спасибо.

– Да ладно, тебе, давай канай к своей тачке.

– Вот моя визитка, – путаясь в карманах, лепетал Сысой. – Я прошу вас позвонить мне. У меня к вам есть предложение.

– Хорошее? – «два на два» съехал на обочину и притормозив впереди «шестёрки», остановился.

– Деловое. Возможно, мы тут же сможем с вами решить мой вопрос, – лепетал Радищев, боясь, что спаситель не станет его слушать и уедет.

– Давай, квакай, только пошустрей.

– Может быть, вы согласитесь стать моим шофёром? – глядя на благодетеля, с мольбой в голосе проквакал хиленький проситель.

– Какие будут бабки?

– Нет, бабок никаких не будет, возить будете только меня одного.

Вован, так звали Сысоевого выручателя, посмотрел на того, словно на больного.

– Ты что, не догоняешь?

– Нет, мне не надо никого догонять. Мне надо просто чтобы водитель на моей машине возил меня на работу и по делам.

– На вот этой консервной банке?

– Нет, не на банке, а на моей машине, – блеял интеллигент, далёкий от современного сленга.

– Короче, тут есть твой телефон, – малый взглянул на визитку. – Я тебе брякну. Лады? – поворачивая ключ зажигания, пообещал он.

– Лады, лады, – повторял Сысой, глядя вслед удаляющейся машине, поняв «лады», как согласие благодетеля работать у него водителем.

Что побудило здоровяка Вована, далёкого от интеллигентных политесов, но, в общем-то, добродушного малого, согласиться на предложение хиленького Сысоя работать у того шофёром и телохранителем, неизвестно. Правда, последнее придумано было самим Вованом для солидности.

Малый сразу же расставил все точки над «i» по отношению к своему «хозяину». Помог ему приобрести новую тачку. Установил чёткие взаимоотношения. Самого Радищева называл не иначе как Макарычем и на «ты», в то время как Сысой интеллигентно именовал своего водителя Владимиром и только на «вы».

Во время получения «шефом» гонораров, Вован устраивался за его спиной, и едва у того оказывались деньги, как он тут же забирал всю сумму из «хозяйских» рук, отсчитывал причитающуюся ему долю, а остальные возвращал назад. При этом ещё ни разу не было, чтобы он взял лишнего.

– Макарыч, я не въезжаю, в натуре, ты на кого горбатишься? – крутя баранку, спросил как-то Вован у своего работодателя. До этого его не интересовал внутренний мир «шефа», как иногда для солидности называл он щупленького Сысоя.

– Я публицист.

– Кто? – не понял малый, впервые услышав мудрёное слово. – Ты что, из публички на шоссейку тёлок выгоняешь на распас?

Малый пообтесался маленько, работая рядом с интеллигентом, и срамного слова «бардак» решил не произносить.

– Нет, к животноводству я не имею никакого отношения. Я публицист.

– Это что такое?!

– Я пишу статьи, рецензии, публикуюсь в толстых журналах. Иногда мои публикации, как бы тебе помягче сказать, кое-кому не нравятся. Однако же кому-то они приносит ощутимые дивиденды. Вот для таких людей, в основном, я и пишу. За это они платят мне хорошие деньги. Я смог без особого ущерба для себя нанять вас на работу, приобрести вот эту новую машину и не утруждать себя сидением за баранкой. Вы меня везёте, а я в это время обдумываю тему, мысленно выстраивая публикацию. Одним словом, я – писатель.

– Типа Пушкина? – ахнул Вован. Ему ещё ни разу не приходилось вот так близко сталкиваться с живым писателем.

– Вроде того.

Откровенно говоря, малый считал писателей людьми недосягаемыми, более придуманными, нежели существующими на самом деле, или давно умершими, типа Пушкина, например, которого знал ещё со школьной скамьи, и ещё Гоголя. Тот вроде написал что-то не совсем понятное.

А тут, здравствуйте вам, вот он, живой писатель, сидит рядом, и как ни в чём не бывало разговаривает с ним. Вован усмехнулся: кому скажи, не поверят.

– Дашь почитать свою книжку? – не спуская с лица ошеломления, спросил он писателя.

– Вы не поймёте моих публикаций. Я пишу не для широкого читателя.

– Для какого читателя?

– Я пишу для специалистов.

– Всё равно интересно. Ты, Макарыч, притарань мне свою эту, ну, публикацию. Хочу почитать. Как-никак, вожу настоящего писателя, – с уважением произнёс он.

– Похвально, Владимир, что вы тянетесь к знанию.

– Чего это я?

– Интересуетесь познанием мира. Я как-нибудь возьму вас с собой на научный диспут. Пусть это будет для вас первой ступенью к расширению вашего кругозора.

– Какого такого расширения?

– Для вашего умственного развития.

– А-ааа, ну да. Это можно. Даже интересно.

– Кстати, там будут обсуждать мою статью, опубликованную в толстом журнале на тему «Роль художественного слова в современном обществе». Это, я думаю, будет вам полезно послушать.

– Ну и ну. Даёшь ты, Макарыч. Это же надо, писатель. А не подумаешь, – в восхищении лыбился Вован, крутя баранку и следя за дорогой.

Вовану не понравился базар, названный Макарычем диспутом. Гвалт стоял, кто кого перекричит. Никто никого не слушал. Из всего тарарама ему удалось заприметить длинного, словно жердь, мужика с растрёпанной шевелюрой, упорно наседавшего на уважаемого им Макарыча.

Умник, брызжа слюной, кричал: дескать, написанное Радищевым всё выдумки, дрянь, подхалимаж, левоуклонизм, и вообще подобные публикации опошляют саму суть русского народного языка.

– Макарыч, можно я ему репу начищу, чтобы заткнулся? – тихонько испросил разрешения Вован, глубоко задетый критикой творения своего умного писателя.

– Не стоит. На следующем заседании мы разнесём его графоманство, не оставив камня на камне. У него, что ни сочинение, то плагиат, – прошептал сквозь зубы тот незнакомое слово. – Если раньше он списывал у других построчно, то последнее время целые абзацы, не изменяя даже грамматических ошибок, – глядя на разошедшегося оппонента, тихонько прокомментировал мудрый Сысой.

Вован из зала заседаний вышел раньше своего шефа, оставив того беседующим с каким-то умником.

– Ты на кого батон крошишь, кучерявый? – схватил он за грудки проходившего мимо длинного, яростно нападавшего на его «шефа».

– Отстаньте от меня! Чего вам нужно?! Кто вы такой?! – отбивался тот от неизвестного.

– Заглохни, козёл, а то выключу. На кого волну гонишь, вахлак? Тебе что, надоело небо коптить, жердина?

– Владимир! Владимир! Оставьте, пожалуйста, в покое профессора! – появляясь в дверях, закричал Макарыч, кидаясь на помощь несчастному учёному.

– Идейного врага надо убивать не кулаками, а пером, – поучал своего защитника публицист, сидя рядом с Вованом на переднем сиденье, когда тот крутил баранку.

– Так бы сразу и сказал. У меня всегда с собою перо. Пырнул бы под ребро и дело с концом. Достал, блин, своим баданием. Ишь ты, не нравится ему, как написал настоящий писатель! А сам он кто?! – разошёлся защитник, до глубины души тронув Сысоя неуклюжей преданностью.

– О каком пере, Володя, вы говорите? – тревожно спросил тот.

– Как о каком? Вот об этом. – Малый наклонился к бардачку, приоткрыл его и вытащил оттуда большущий охотничий нож в кожаном чехле.

Сысой так и ахнул. По наивности этот добрейший души человек, на взгляд Радищева, едва не стал преступником.

– Пером убивать, это не значит резать человека, – терпеливо принялся объяснять парню писатель. – Пером – это значит, писать лучше него самого свои публикации, разоблачая его собственные упущения. А вот ножом – это уже преступление. В нашем писательском окружении такого не заведено. – «Хотя бывает, что и убивают», – припомнил Сысой не единичное убийство писательского брата.

– Придётся мне взяться за ваше воспитание, – успокаиваясь, сказал публицист своему заступнику. – Вас в детстве воспитывали родители? – уже с улыбкой спросил он.

– А как же! – лихо крутя баранку на вираже, весело заявил малый писателю. – Бывало мне батька голову между ног зажмёт, спустит штаны и такого ремняки всыпет, что мама не горюй, неделю чешешься, – засмеялся он.

– Это, Володя, не воспитание, а насилие над личностью.

– Над чем?

– Над вами.

– Ну, ты, Макарыч, даёшь, – весело заржал Вован. Ему до глубины душевной приятно разговаривать с этим щупленьким интеллигентом, к которому вначале вроде бы относился с некоторым пренебрежением. А когда узнал, что тот писатель, в корне изменил своё мнение о нём и зауважал до невозможности.

– На следующей неделе в «Интеллектуальном кафе» состоится обсуждение картины «Чёрный квадрат», написанный художником Малевичем.

– Где состоится, как ты говоришь: обсуждение? – не понял Вован.

– В «Интеллектуальном кафе».

– В кабаке, что ли? – разочарованно протянул малый.

Так случилось, что порок пьянства не коснулся этого здоровяка, хотя и оказавшегося с малых лет сиротой. Родители угорели, поспешив закрыть печную задвижку. Самого его спасло, что в ту ночь ночевал у бабки, батькиной матери. После гибели сына и невестки та свалилась в беспамятство, и, пролежав меньше месяца, скончалась, не приходя в сознание. Других родственников у пацана не обнаружилось. Пришла комиссия, и его, девятилетнего мальца, оттарачили в детдом.

Полетели годы сиротства: девять классов, производственное обучение на Дальзаводе, армия. Там он овладел водительским мастерством.

А когда вернулся на гражданку, узнал: родительскую хибару снесли под новострой. Добрые люди помогли выхлопотать сироте однушку, где Вован и проживает до сих пор. Не женат.

К городской банде, хотя и блатовали, не прибился. «Интеллектуальные университеты» постигал на улице. Работал на случайных подработках, пока не занёс хвост Макарычевой «шестёрке». Теперь у него постоянная работа, новая, купленная «хозяином» машина, хороший заработок, а главное, его хозяин… уму непостижимо – писатель!

– Нет, Владимир, «Интеллектуальное кафе» – это место, где собираются умные люди. Они обсуждают творение великих мастеров: художников, писателей, музыкантов, архитекторов и скульпторов.

– Чудно: кафе, а не пьют.

– Почему же? Иногда там собирается банкет, посвящённый какому-то событию. Кстати, там будет выступать диссертант по теме «Чёрного квадрата». Тебе это будет интересно.

– А кто это будет выступать?

– Диссертант. Так называют человека, написавшего углублённую работу, основанную на научных данных… тебе не стоит этим забивать голову. Одним словом, этот самый диссертант расскажет очень много интересного об этой картине.

Вован уже привык, что его окружают не обычные люди, а особые, подобные Макарычу, правда, по его мнению, много глупее него.

К «Интеллектуальному кафе» подкатили загодя. Родное Приморье разродилось очередным ливнем. У подъезда кафе резвилось разливное море, поглубже Аральского, но помельче Байкала. Вован, выскочив из машины, открыл дверку со стороны Сысоя, подхватил его под мышку, и, подобно мешку с картошкой, понёс писателя к парадному подъезду ногами вперёд. Бережно опустив «шефа» на сухие ступеньки, побежал к машине за его папкой.

Учёный народ уже толкался в зале, выискивая для себя удобные места. Председатель восседал на лобном месте – за президиумным столом, деловито шуршал бумажками, и время от времени, наклоняясь к рядом сидевшему лохматому умнику, чего-то нашёптывая тому на ухо.

Вован сразу обратил внимание на стену, где рядом с трибуной, намалёванный чёрной краской, красовался четырёхугольник. Для чего его прибили там, не стал задумываться. Решил, что заделали в стене дырку.

Наконец прозвенел колокольчик председательствующего, и в зале установилась тишина.

– Ссегодня, – начал, сильно заикаясь, председательствующий. – У ннас в госстях Моккррицын Геральд Тигранович, – неожиданно чётко произнёс заика. – Ознакоммит ннас со своей дисерсертацией на ттему: «Ччёрнный кваквадрат» Малевича в его жизни и жизни его рородни». Всстаньтете, ппожалуйста, Геральд Тттигранович, и расскажитте, как вы писписсали свою дисерсертацию?

– Мы ехали на возах… – начал диссертант.

– Осставьтете воззы. Излагайгайте, пожжжалуйсста, о кваквадрадрате, – вмешался председательствующий.

– Значит так: едем мы с родственниками на возах, – поехал диссертант, видать, не в ту сторону…

– Наччните сс того, ккак ввы начали писписписсать рработу.

– Вот я и рассказываю… Значит, едем мы с родней на возах на базар, везём картошку на продажу. В то время я только что окончил вуз, и раздумывал какую тему выбрать для диссертации.

И тут тесть моего брата говорит: а не посетить ли нам заодно картинную галерею, приобщиться, так сказать к культуре. А то мы в деревне заросли замшелостью.

Родственник, говорит он, у нас человек, имеющий некоторое отношение к культурной жизни в деревне. Работает дворником при сельском клубе. Предложение все дружно поддержали. На базаре мы быстро распродали картошку и на возах отправились в картинную галерею.

– Нельззя ли иззлагать события ппокомпактнее и кконнкретнее? – снова вмешался председательствующий. Ему надоело передвижение родственников диссертанта на возах, добирающихся до галереи.

– Говорю конкретно. На выставке я впервые увидел «Чёрный квадрат».

Публика зашевелилась и зароптала. Диссертант понял причину беспокойства учёных мужей и тут же пояснил:

– Это была лишь фотокопия в натуральную величину, – успокоил он публику.

Все с облегчением вздохнули. Никто не мог поверить, чтобы в их захудалую галерею могли привезти подлинник «Квадрата».

– Едва я увидел шедевр, – продолжал докладчик, – как для меня перестал существовать окружающий мир. Такое же впечатление произвела картина и на мою родню.

Крестная свалилась в обмороке тут же у стены. Пришлось её отпаивать самог… ну, этой… газировкой, – поправился Мокрицын. – Деверь, как только взглянул на полотно, так и остолбенел.

С трудом удалось разжать ему зубы и влить из бутылки глоток, ну… газировки. Сам я буквально прилип к полотну, съедая его глазами.

А когда опомнился и оглянулся назад, вся моя родня едва держась на ногах от ошеломления, приканчивая третью бутылку… газировки, а некоторые уже сидели на полу. Так на них подействовало волшебство картины «Чёрный квадрат».

И только мой столетний дед-будённовец спросил:

– Гералька, а кадысь нам будут казать ту картинку? – Он не понял всей прелести полотна. Ветеран вырос совершенно в другую эпоху.

Родня его за это не осудила. От полученного впечатления от шедевра всю обратную дорогу до деревни родня громко распевала патриотические песни, типа «Мы смело в бой пойдём», «По долинам и по взгорью» и другие подобные, таким образом выражая своё отношение к полотну «Чёрный квадрат».

– Пповидиммому всё это и поббудило ввас написписсать дисерсертацию на тему кваквадрата? – добивался председательствующий от диссертанта конкретики, побуждая того быстрее доехать до сути. Он видел, что собравшиеся начали проявлять некоторое нетерпение.

– Именно так и случилось. Я выбрал, как вы поняли, тему чёрного квадрата.

– Ррасскажите, ккак вы писписсали ссаму дисерсертацию?

– Нет, меня уже достал этот козёл, в натуре, со своими писписссалями, – проворчал недовольный председателем Вован. – Макарыч, может, выйти да ему репу начистить? – наклонившись к «шефу», прошептал он тому на ухо.

– Сидите тихо, – предупредил Сысой своего подопечного.

– Я поставил перед собою цель встретиться с шедевром в подлиннике, – продолжал докладчик. – Для этого я отправился в столицу.

Моя мечта осуществилась. Вот я в Москве, где каждая частичка дышит непревзойдённым шедевром. Где воздух пропитан его содержанием и значимостью. Я был совсем рядом с тем, что стало для меня и всей моей родни смыслом жизни.

Жаль, что материальные затруднения не позволили родственникам приехать в Москву, чтобы встретиться с шедевром и вкусить всё величие этого непревзойдённого произведения искусства. Они, к сожалению, остались в деревне.

– Торговать картошкой, – тихонько понасмешничал Вован.

– Всю ночь накануне встречи с моей заветной мечтой я так и не смог уснуть. Меня трясло, будто в лихорадке. Сердце готово было выскочить из груди от обуревающих меня чувств.

В ушах стоял звон. Я вынужден был встать с постели и расхаживать по гостиничному номеру, дабы унять обуреваемые меня внутренние страсти. Неужели, думал я, завтра увижу непревзойдённое творение, равного которому нет во всем мире?

– Макарыч, он что, чокнутый? – наклонившись к шефу, тихонько спросил Вован.

– Видать по всему, так. Послушаем дальше.

– И вот оно! – махнул рукой диссертант в сторону четырёхугольника, принятого Вованом за латку на стене. – То, о чём я мечтал долгими бессонными ночами, а накануне встречи с ним едва не расстался с собственной жизнью.

Я увидел его на стене музея. Подошёл к шедевру, в ушах бил набат, сердце колотилось так, что пришлось его придерживать руками, дабы оно не выскочило из меня. Вот оно, то произведение великого искусства, чего ещё ни одному художнику мира не удалось изобразить, подобного величия!

Вован, ошалевший от услышанного, вытаращив бельмаки на чёрный четырёхугольник, намалёванный на картоне, размышлял, чем эта мазня отличается от мазюканья фанеры глухим кузнецом в бабкиной деревне и прибитой им заместо сгнившей рамы в старой кузнице.

– Нет, у него точно поехала крыша, – прошептал малый.

– Меня словно кольнуло… – продолжал диссертант.

– Видать, в задницу, – пробурчал кто-то из учёных.

– Я увидел картину, и на меня тут же снизошла благодать. Тревога, одолевавшая целую неделю, куда-то отступила. Я понял: моё естество, стремившееся к встрече с великим шедевром, наконец-то нашло успокоение.

Это небольшое полотно охватило всю вселенную. Его можно созерцать бесконечно. Пластика чёрного колера наплывала благоговейной волной, внося в душу успокоение и одновременно сладостное страдание.

– Нет, это уже нонсенс, – тихо прошептал кто-то из умников.

– Небольшая кривизна одной из сторон квадрата таит в себе скрытый смысл страдания человеческой души, упрятанный под чёрным покрывалом шедевра. Картина своей темнотой отрицала бога, воспевала силу человеческого духа, звала на баррикады.

– Эка, батюшка, тебя занесло, – прокомментировал тот же голос из учёных.

– Не отрываясь от полотна, я простоял возле него целый день, пока охрана не вывела меня под руки из опустевшего музейного зала.

И в заключение скажу. Если до встречи с картиной я жил в собственном затхлом мирке невежества, то встреча с шедевром перевернула всю мою жизнь, открыв передо мной светлые необозримые просторы прекрасного и величественного изобразительного искусства.

Не прошло бесследно влияние квадрата и на мою родню. У них в корне поменялась жизнь, – продолжал полоумный, на взгляд Вована, нести ахинею.

– Вот вам примеры: свояк перестал пить самогон и перешёл на пиво, свояченица, будучи тощей, словно швабра, прибавила в весе три килограмма, деверь прекратил вести паразитический образ жизни и устроился на работу в местную кочегарку.

Тесть, имеющий начальное образование, начал писать стихи, а бесплодная золовка забеременела двойней. А у меня развилось философское восприятие эстетики.

– Чего у него там развилось? – кипел ненавистью Вован.

– Понимание красоты.

– Ты, Макарыч, издеваешься надо мной? – обиделся малый.

– Сппассибо, можжете приссесть. Ггосспода, поблагагадарим дисерсертанта зза содержжательный ддоклад, – домучил заключительную речь председательствующий. – А ссейчас ввыслушаем апаппоннетов ппо эттой теме. Прошшу госсподина Шшеллуддейкина ввыйти и ввыссказать своё мнение.

– Макарыч, линяем отсюда. Иначе пришибу козла, чтобы заглох. Меня, блин, окончательно достал этот вахлак, – гневался Вован на убогого председателя.

– Посидите немного, наберитесь терпения, скоро будет перерыв, и мы уйдём.

Всю дорогу в машине Вован, не закрывая рта, возмущённо высказывал своё мнение о работе «Интеллектуального кафе», его членах и о намарзюканном чёрной краской листе картона, который вдруг назвали картиной.

– Да я таких картин намалюю сотню! Он, что, этот докладчик, ненормальный, что ли? Или совсем посчитал всех дураками? – продолжал возмущаться малый.

Сысой Макарыч, не сдерживаясь, хохотал так, как давно этого не делал.

Публицист был полностью согласен со своим подопечным. На основе острых Вовановых замечаний у него в мозгу зрела ядовитая публицистическая статья, в которой он выставит своих оппонентов дураками, с умными лицами слушавшими полнейший бред ди-сер-сер-танта.

Радищев, втайне от всех, «Чёрный квадрат» Малевича, как впрочем, и другие его геометрические начертания, считал полнейшим шизофреническим бредом. Как и тех, кто подобную мазню относит к художественным полотнам. Однако на этот счёт он помалкивал, понимая, в каком живёт окружении.

Сысой Макарович был умным публицистом.

По-научному…

Глава Чеботковского района заранее основательно подготовился к «большой воде». По-простому, к паводку. Чеботки ежегодно тонут по самые уши, по-научному по самые окна. И виновата в этом местная речка Чеботуха. И ручьём-то её не назовёшь. Ну что это за речка, если курица с цыплятами переходит её вброд без подсобных средств.

Смехота, да и только. Но это летом.

Зато весной она берёт своё. Раздувает захламлённые годовым мусором и заросшие бурьяном немощные бока, по-научному берега, и со всей прытью резво устремляется в сторону Чеботков, вроде бы как в гости. Где её, естественно, никто и не ждёт, а вовсе – наоборот.

Пришествие Чеботухи радости жителям не приносит. Всеми имеющимися у них средствами стараются откреститься от незваного гостя, который, как известно, хуже кое-кого, но озвучивать не будем, потому как уж лучше бы он заявился к ним незваным.

Запруды, заранее сооружённые мужиками-активистами, и уложенные вдоль берега мешки с глиной сносились резвушкой с лёгкостью сухого будылья. Даже пробовали рыть отводные канальцы, с целью завернуть нахалку в противоположную сторону от Чеботков. Но и это не помогало.

Хитрая Чеботуха, пригнав кучи мусора, забивала ими самодельные арыки, сводя на нет мужицкие противопаводковые мероприятия. Бесплодные усилия борьбы жителей с неуправляемой речкой подвигли самых активных жителей на рисковое дело. Ими была составлена челобитная в Краевое управление на четырёх выдранных из школьной тетради листах, и отправлена на имя самого Губернатора.

Несмотря на пространное изложение петиции, содержание не рождало ответа. Чего на самом деле хотят чеботковцы от Губернатора, в высоких приёмных не уразумели. Сочинители оказались слабоваты в эпистолярных упражнениях. Упустили главное: не сообщили Краевому голове о происках Чеботухи во время весеннего паводка и нанесение ею зловредности каждому чеботковскому двору.

Депешу отправили с «Почтой России», и стали ждать ответа, как соловей лета.

Однако чеботковцы так его и не дождались. Краевая администрация привычно проигнорировала прибывшую депешу с «глубинки», и конверт вместе с листами из школьной тетрадки благополучно отправился в мусорную корзину.

А весна вновь замаячила на горизонте. Осадков в эту зиму выпало выше крыши, по-научному выше колен. Все справедливо страшились хорошего паводка, по-научному – по уши. Чеботуха, укутанная глубокими снегами, ехидно ухмылялась из-под сугробов, пугая собственными непредсказуемыми происками несчастных чеботковцев.

Перед издевательством природы над людьми, в виде коварной речки, чеботковцы оказались бессильными, наивно лелея надежду на помощь со стороны краевых властей. «Утопленники», не дождавшись ни ответа, ни привета на ранее посланную «челобитную», решили направить в край теперь уже ходоков с новой петицией, наивно полагая, что ранее посланная жалоба где-то затерялась на разбитой тракторами дороге.

Активисты из похода возвернулись быстро и доложили землякам: средства на укрощение Чеботухи выделяются ежегодно (им даже показали бумаги) в значительных суммах. А распоряжается ими глава Чеботковского района Альберт Лукич Самопалов.

На сходе, возле забора одного из активистов, чеботковцы вынесли решение: встретиться с самим главой района, то есть с Самопаловым, мужиком хитрым и пронырливым. За эти качества Альбертовой натуры чеботковцы избрали его главой района, наивно полагая, что тот уж точно оправдает их доверие и добьётся своего, покажет властям кузькину мать.

И, правда, и добился своего, и показал.

У Альберта (бывшего конюха развалившегося хозяйства) со скоростью мухомора на навозе вырос в соседней деревне трёхэтажный домина. Слепили его из красного кирпича, привезённого, говорят, аж из какой-то Италии, по-научному, заграницы.

Чеботковцев дальше ворот металлического забора Альбертовой усадьбы не пустили. Грозного вида молодец в чёрных одеждах, расписанных непонятными буквами, высунулся из бронированной калитки и неприветливо поинтересовался: чего надо? Мужики, оробев перед чёрным в росписях, туманно изложили ему причину своего появления у ворот главы района.

Зато в чёрном чётко объяснил:

– Хозяина дома нет, и неизвестно, когда будет. – Однако пообещал, дабы исключить повторного появления электората у хозяйских ворот: – Ладно, доложу, что вам мешает паводок.

Поход к Самопаловским воротам для чеботковцев не прошёл даром. Через два дня к ним в Чеботки прибыл глава района, сам Альберт Лукич. Людям, собравшимся у забора активиста, бодро заявил:

– Я как бы понял вашу проблему. Завтра мы её решим как бы раз и навсегда, – пообещал Голова.

Чеботковцы радостно загомонили: вот это да, вот что значит руководитель! Некоторые из «утопленников» даже рискнули демократично пожать руку бывшему конюху разваленного хозяйства, а ныне большому человеку, Голове. Все разошлись, довольные посулами, не рискнув поинтересоваться, каким таким образом завтра будет решена многолетняя проблема затопления их Чеботков.

На следующий день все, как один, чеботковцы высыпали на улицу, едва завидев подъезжающий Самопаловский ДЖИП. Из него первым выскочил сам районный голова. За ним, к оторопи местных страдальцев, свалились с высокого заднего сиденья два церковнослужителя. Верующие перекрестились.

– Вот, – начал речь бывший конюх. – Сегодня мы как бы совершим с вами Крестный ход с целью прекращения природного безобразия, как бы выливающееся в наступлении водных злодейств на ваши дома. Для этого я привёз Батюшку Спасо-Покровской обители и его помощника.

Народ безмолвствовал.

Спустя полмесяца после явления главы Чеботковского района в Чеботках, неукротимая Чеботуха, как всегда, незваным гостем заявилась к чеботковцам и вольготно разлеглась среди домов, затопив их по самые уши, по-научному – по самые окна.

А ещё через месяц, когда чеботковцы отскреблись от грязи, оставленной злодейкой, к забору активиста резво подкатил ДЖИП, из него, полный руководящего оптимизма, выскочил бывший конюх Альберт Самопалов…

Несмотря на снятые в травмпункте синяки и побои, у главы Чеботсковского района был конфискован трёхэтажный домина, как бы слепленный из Итальянского кирпича, по-научному иностранного.

А сам бывший конюх низложен с высокого поста, осуждён и препровождён как бы на государственное ложе. По-научному, нары.

По случаю затяжной весны чеботковцы надеялись на постепенное таяние снега. А его в эту зиму выпало сверх всякой нормы. Как говорят старики, такого ещё в их краях отродясь не бывало. «Быть нынче потопу, – предсказывают они. – Чеботуха себя покажет».

У забора активиста притормозил необычной расцветки автобус. Завидев его, со всех домов стал сбегаться народ. Из отъехавших в сторону дверей появился новый Голова Чеботковского района. За ним вывались из салона несколько священников с иконами и хоругвиями. На сей раз верующие не отреагировали.

– Дорогие чеботковцы, – хорошо поставленным голосом начал новоявленец. – Сегодня мы проведём большой Крестный ход, как бы обряд защиты ваших домов от затопления. И тем самым поставим жирную точку в вашем как бы противоборстве с коварной речушкой.

Кто-то из администрации Губернатора посоветовал новоявленцу не снимать побои, в картинках поведав ему «энтузиазм» его предшественника.

Новоявленец хотя и был мудрым руководителем, однако не смог переплюнуть конюха. За счёт Чеботухи, за целый год, всего-то и успел приобрести лишь по трёхкомнатной квартире себе, тёще и дочери в центре города. Не пришлось ему дождаться второго пришествия «борьбы» с Чеботухой, потому и не успел соорудить в пригороде трёхэтажную домину, по-научному коттедж.

Не скрывая синяков, заявился в партийный комитет «Единая Россия», и попросил отставки по состоянию здоровья, продемонстрировав скрытые и явные повреждения.

– Неожиданно стал валиться набок, – не моргнув ни единым глазом, «пожалился» он лидеру. – Вот, смотрите, ушибы.

Партия пошла навстречу убогому и отпустила с миром, не заострив внимания на его трёхкомнатных квартирах в центре города.

Над Чеботками вновь зарезвился Апрель, по-научному время неуправляемых паводков. И как прежде, вдоль улиц разоряется неуправляемая Чеботуха, по-научному – объект особой опасности.

И по-прежнему на просьбы чеботковцев безмолвствует Краевое руководство… по-научному…

Моя проблема

Промучившись без сна едва ли не полночи, понял: самостоятельно решить собственную проблему не удастся. Нужна посторонняя помощь… погоди-ка… посторонняя! Нет, не то! Во! Не посторонняя, а потусторонняя!

Как человек современной формации, я, конечно, не верю ни в колдунов, ни в экстрасенсов с предсказателями, ни в магов с ясновидящими, ни в доморощенных лекарей.

Да только тут такое дело, хочешь, не хочешь, а придётся обращаться к ним, в их богадельню.

На входе в «Эзотерический центр», куда я заявился с тайной надеждой разрешить свою проблему, меня тормознули двое: истинные Илья Муромец и Соловей-разбойник, настолько эта парочка смахивала на сказочных душегубов.

Узнав цель моего визита, тати жизнерадостно заржали и, подхватив меня под микитки, перекинули через порог.

Моя проблема родилась, когда вдруг, ни с того, ни с сего от меня ушла жена, бросив, как распоследнюю собаку, да ещё на прощанье обозвала обидными словами.

Весь мой организм застрадал от нанесённого оскорбления. Затаив мстительную обиду на злодейку, решил любым способом возвернуть её домой и насолить предательнице по полной программе.

А дело было так: на прошлой неделе, возвращаясь из собственной бани, что в конце нашего огорода, я нечаянно оступился и свалился в глубокий котлован, мною же вырытый под погреб.

Хватаясь за глинистые выступы, царапался кверху, стараясь выбраться из западни, но глинистые стены словно затягивали меня в свою глубину. А она – значит, супружница моя – в это время стояла у края ямы, смотрела на меня и при этом издевательски хихикала, когда мои семейные трусы соскользнули к моим травмированным коленкам и я, можно сказать, почти оголился с головы до пяток.

На мои крики о помощи она не реагировала, пока не подошёл сосед и не вызволил меня из ямы.

– Ты что, хотела, чтобы я замёрз? – справедливо накинулся я на законную с упрёками. – На дворе, извини, не лето, а конец ноября, между прочим!

– Да! – заявила она. – Очень хотела, чтобы ты околел. Я уже прикинула, во сколько обойдутся мне твои похороны. Да жаль, что твой дружок, такой же никчёмный, как и ты сам, вытащил тебя. Всё! – в её голосе прозвучала решительность. – Ухожу от тебя навсегда!

И ушла.

Я, конечно, не мог простить ей подобного выверта, и решил во что бы то ни стало отомстить злодейке. Правда, ещё не придумал, как.

И тут узнаю из интернета, что в нашем городе есть колдовская богадельня, готовая сотворить любую пакость.

Так оказался я на её пороге, в лапах современных душегубов. Освободившись от разбойников, отряхнулся, и с опаской шагнул вглубь таинственного шалмана, с надеждой на положительное решение своего мстительного замысла.

Внутри него толкалось довольно многочисленное количество разнообразного электората.

Вначале я забоялся. Меня напугали страшные картинки на стенах и мигающие огоньки по всем выступающим поверхностям огромного вытянутого помещения, напоминавшего автомобильный ангар.

Но потом понял, что здесь мне ничего не угрожает, и успокоился.

– А кто… – едва я успел открыть рот, чтобы задать вопрос рядом стоявшему мужику, как в одной из стен «ангара», образовался проём, и из него потекла вереница людей, похожих на привидения.

– Кто это? – успел я шепнуть мужику.

– Вот тот, первый, – едва шевеля губами, пояснил он мне на ухо, – Главный экстрасенс, он предсказал, что за августом наступит осень.

«Ты что, смеёшься надо мной?!» – хотел я возмутиться, но промолчал. Не то место.

Странные фигуры медленно продвигались за своим вожаком.

И тут я увидел в шеренге знакомую личность. Это была Ольга, подруга моей супруги, считавшая себя медиумом. В руках она держала блюдце и венец безбрачия.

Теперь я с особым интересом всматривался в бредущие «привидения», выискивая среди них знакомых по газетам, телевизионным показам и иллюстрированным журналам. Как я заметил, каждый из них что-то держал в вытянутых руках.

«Ага!» – обрадовался я, распознав фигуру Тамары Глобы с концом света, а вон за ней – колдунья Зара с приворотной оглоблей. Мне стало весело.

Обрадовался, словно родственнику, заметив в шеренге Малахова-Плюс, с баночкой мочи от облысения.

С талисманом от расстройства желудка и снятия сглаза прошествовал ясновидящий Анима. А вот Павел Глоба шёл с абсолютно пустыми руками. Видать, забыл вынуть из кармана приготовленный гороскоп с грядущими реформами ЖКХ.

Колыхаясь, шеренга медленно продолжала движение. Кого тут только не было! Вон, шаман с бубном, а вон шествует колдун с вороном на плече, а это знакомый маг Андрей с астральным наговором на удачу в бизнесе и оберегами от зависти.

Не менее получаса продолжалось колыхание экстрасенсов, предсказателей, гадалок, магов и колдунов, пока не достигли противоположной стены длинного ангара.

И замерли.

Словно по команде, а я думаю, так и было, в руках у каждого засветился фонарик. Видать, включили сотовые телефоны.

Зрелище было что надо! Мне, например, понравилось.

На середину сарая вышел главный экстрасенс и прокричал, чтобы все присутствующие написали свои желания на бумаге и опустили записки вот в этот ящик, извлечённый им из темноты и поставленный рядом с собою.

Блокнот и ручка всегда со мной. Я тут же сочинил свою просьбу: «Пусть моя супруга вернётся домой», а дальше сам знаю что делать. И опустил в урну заветную бумажку.

Всё.

Хотя я и современный человек и не верю во всю эту белиберду с представленным шабашем, но домой я возвращался в подавленном состоянии.

Мне почему-то стало жалко свою Зойку, и у меня пропало желание делать ей пакость.

Подходя к дому, издали заметил собственную калитку открытой. Хотя отлично помню, что, уходя, закрывал её на щеколду.

И тут!!!

– Где тебя носит?! – накинулась на меня Зойка, появляясь передо мной из злополучной распахнутой калитки. – Ты что, забыл, какой у нас сегодня день? Забыл, что сегодня приезжает Лёнечка?! Посмотри, сколько времени! Пора ехать на станцию встречать поезд, а времени у нас в обрез! Пока то да сё, а ты где-то лазаешь!

Лёня, Лёньчик, Лёнечка – наш разъединственный сыночек, любимый и родненький. Наш цветочек аленький, как называет его мамка. Сынок, сыночка, двадцати восьми годочков от роду в звании майора, служит на пограничной заставе за много вёрст от родного дома.

В своём последнем письме написал, что приедет в отпуск, аж на целых сорок суток. А два дня назад мы получили от него телеграмму, что приедет поездом.

Счастье-то какое! Как я мог забыть, что именно сегодня в 17.30 местного времени на поезде приезжает он, наш сыночек, наша кровиночка, Лисёночек наш, как в детстве называли мы его с женой.

Не мешкая, я вывел машину из гаража, и помчались мы с Зойкой на станцию. Вот и исполнилось колдовство, – рассуждал я, следя за дорогой. – Зойка, нет, Зайка, так иногда называл я её, вернулась домой, а главное, сегодня мы увидим нашего сыночка.

– Чему ты улыбаешься? – посмотрев на меня, спросила супруга.

– Радуюсь встрече с сыном, – сказал я, и не утерпел от вопроса: – А ты куда уходила?

– Когда? – удивилась та.

– Ну, ты вроде бы куда-то собиралась… – мямлил я, не понимая происходящего.

– Куда бы я могла собираться, если на пороге такой дорогой гость. С утра колготилась на кухне.

– А мне показалось, что ты ушла из дому.

Жена посмотрела на меня и сказала:

– Не удивительно, что тебе показалось. С твоей работой ещё не то покажется.

Значит, колдовство помогло. Жена вернулась домой. Видать, в той богадельни исполняют лишь хорошие просьбы, подумал я о колдунах и магах, отбросив чёрные мысли о мщении.

А может, и не было никакого моего падения в яму, и не было Зайкиных насмешек и оскорблений, а просто я распарился в бане да и уснул на полке, и всё это мне пригрезилось?

Но тогда как быть с Ильёй Муромцем и Соловьём-разбойником и их шалманом?

Поезд ещё только подплывал к платформе, а мы уже видели в окошке родное улыбающееся лицо сына.

Вертеп был выброшен из головы и забыт.

Впереди было только счастье!

Будущая Губернаторша

– Я слышала сегодня по радио, будто бы ты болтал в своём шалмане, что собираешься выдвигать свою личность на должность Губернатора. Это правда? – уставилась на меня моя супружница с редким именем Христина.

– Ну, во-первых, не в шалмане, а в Думе, а во-вторых, что тебя так удивило? – выгребая корочкой «бородинского» остатки соуса с тарелки, поинтересовался я.

– Да какой из тебя, извини, Губернатор!? – высказала Христя истинную мою сущность. – Хочешь, чтобы надо мной знакомые смеялись?

– Это почему же смеялись? Думаешь, меня не выберут?

– Я не о выборах. Знаю, как у вас «выбирают». Коль на сходке тебя не забросали помидорами, значит, согласились на абы кого. Только вот не пойму, почему тебя?

– А чего тут непонятного? – принимая от жены кружку с чаем, самодовольно хохотнул я. – Дело-то решённое. Все уже наворовались выше крыши. Им больше нельзя, потому как понимают, что дальше – «Камчатка». А я чист, как ангел.

– Это ты-то чист?! – ахнула обо мне истинную правду любимая супруга. – А участок городской земли, что незаконно ты продал этому, как его… ну, бандиту, что с жирной мордой, за миллион? А пятьсот тысяч взятки за отмазку уголовника Хвостова, на котором метки негде ставить. А …

– А да Б, сидели на трубе, – выбираясь из-за стола, скаламбурил я, перебив её в перечислении моих мелких прегрешений, которые супротив «подвигов» моих коллег просто детские шалости. – Всё это мелочи, лапочка, не заслуживающими внимания. Вот стану Губернатором, тогда и развернёмся, это тебе не участки с преступниками, а ого-го, – напяливая туфли с помощью «ложечки», пообещал я ей.

Поцеловав свою любимую Христю, я двинулся на выход. Обед закончен. У подъезда меня ждал «кроузер» с водителем.

– Вань, – спросила меня супруга, когда я уже взялся за дверную ручку. – А правда рассказывают, что птицы, прилетевшие из России на зимовку в Турцию, пьют, матерятся и мешают отдыхать другим птицам?

– Конечно, правда, – щёлкнул я по носу свою доверчивую подругу, и выскочил за дверь.

– Вот это да-ааа! А я не верила, – отправляясь на кухню, изумилась будущая Губернаторша.

Нанотехнологии в борьбе с нынешним кризисом

– Надеюсь, что правительственную Директиву, разосланную вам полмесяца назад, с указаниями методов борьбы с мировым кризисом на местах путём НАНА вы хорошо изучили. Сейчас доложите о принятых вами мерах, – начал начальник ГУВД полковник Простофилин Мирон, мужчина лет сорока пяти, с умеренными профессиональными амбициями, открывая совместное совещание правоохранительных и судебно-прокурорских органов, с приглашением отдельных лиц, представляющих посторонние организации.

– Я не понял, при чём тут мы и мировой кризис? – раздался с места наивный вопрос рядового полицейского Никудышкина. Чувствовалось, Директиву тот не изучал, а если честно, то и в глаза не видел. Сидел бы да помалкивал, так нет же, надо высунуться.

– Прошу не выкрикивать с места, вопросы задавать по существу и только с внесением НАНА.

– А при чём здесь НАНА? Мы ведь органы полиции, а не ансамбль какой-то, – уходил в оппозицию Никудышкин.

– Неважно, что такое НАНА. Наши Органы на это дело смотрят совсем с другой стороны, – втолковывал полицейский шеф своим доблестным бойцам, не подозревающим, какую подлянку приготовила им Директива с помощью неизвестной НАНА.

– Поясните, пожалуйста, какие такие ваши органы смотрят с другой стороны? – послышался вежливый голос с задних рядов, видать, из интеллигентных. Такие в ментовке не водятся.

– При чём тут органы, и совсем неважно, куда они смотрят! – заерепенился Простофилин. – Всё! Кончайте выкрикивать абы что! – строго предупредил он.

– Поясните доходчивей, что такое НАНА? – послышалась просьба от группы полицейских, сидевших рядом с облезлым шкафом с ненужными уликами, собранными на местах преступлений.

– Поясняю: НАНА – государственное понятие, направленное на борьбу с мировым кризисом, и на помощь родному государству путём нашего денежного и штатного сокращения.

– Я что-то не врубаюсь. Как это сокращения? В размерах, что ли? – задал вопрос многодетный участковый Невезухин, посчитавший, что эта самая НАНА каким-то образом повлияет на уменьшающую численность его детей.

– Сократят тебя с должности, вот что такое НАНА, – доходчиво объяснил многодетному нищему участковому оперативник убойного отдела, сокращённый ещё в прошлом году. Невезухин заткнулся.

– Прекращайте примитивщину! – прикрикнул на бывшего своего подчинённого Простофилин. – Теперь по существу, – заглянув в листок, лежащий перед ним, продолжил. – Свои соображения по этому вопросу выскажет начальник убойного отдела майор Лопухов, – Мирон снова заглянул в листок, и добавил: – Иван Иванович. Его отдел выступил застрельщиком новаторского почина по искоренению мирового кризиса в отдельно взятом коллективе, то есть в их отделе, – пояснил он. – Тем более убойщики уже имеют положительный опыт в этом деле. Слушаем вас, – начальник вновь заглянул в листок: – товарищ майор.

– В нашем убойном отделе ГУВД в прошлом году было по штатному расписанию пять единиц. Одну мы сократили, – начал Лопухов с дружеским погонялом среди братьев-ментов Ваня Лопух.

– Вот вам и положительный пример! – перебил его Простофилин, и тут же полюбопытствовал: – Надеюсь, вы не оставили сокращённого товарища без внимания? Вы его трудоустроили?

– Нет, мы не оставили нашего товарища без внимания. Мы его трудоустроили… – мямлил майор. – Мы его… устроили… мы… оформили… ну… пособие по родам… ему… материнский капитал. Через три месяца оформим… ну… в общем, вторые роды.

– Я не въезжаю, поясните, пожалуйста, как вы ему оформили пособие по родам и через три месяца собираетесь оформлять вторые? Он у вас женского полу, выходит?

– Нет, он мужского рода, фамилия двуполая, ну, короче, по бумагам непонятно, кто родил… ну, кто записан, мужик или баба… он Беда.

– Почему он беда? У него горе какое? – озаботился Начальник уволенным коллегой.

– Нет, это его фамилия такая, я же говорю вам, не поймёшь, кто он на самом деле, мужик или баба.

– Ну, хорошо, допустим, с фамилией всё ясно. Ну а как же с именем?

– А мы поставили лишь его инициалы: А.А.

– И что это обозначает? – словно следователь, дотошничал начальник ГУВД, выпытывая подробности у майора.

– Он Александр Александрович, а при получении пособия называет себя Анной Александровной, – пояснил начальник убойного отдела.

– Как это он, будучи мужчиной, в сберкассе получает пособие? Внешний-то вид не спрячешь! – подлавливал Простофилин убойщика на нестыковках в показаниях.

– Он красит губы, а на голову повязывает платок, – наповал сразил майор полковника убойным доказательством.

– Ну ладно, ладно. Неважно, как вы помогаете своим сотрудникам, важно, что не оставили человека без помощи. Продолжайте, пожалуйста, дальше.

– В этом у нас… – Ваня Лопух долго всматривался в листок перед собой.

– Ну, что там у вас застопорилось? – забеспокоился председательствующий, опасаясь, что так хорошо начавшееся совещание может покоситься набок. – Не можете подсчитать? Было пять единиц, одну сократили. Сколько осталось?

Майор хмурил брови, сосредоточенно заглядывался в листок в руках, шевелил губами, задирал голову к потолку и шарил по нему глазами. Не зря называют его Ваней Лопухом. Не может от пяти отнять один.

– Осталось четыре единицы, – наконец «родил» начальник убойного отдела, взглянув на полковника. Лопухову проще было отыскивать преступников, нежели подсчитывать сокращённых ментов своего отдела.

– Уже хорошо! – поощрил его Простофилин, видя, что тот снова замолчал и, судя по сосредоточенному лицу, надолго. – Хорошо, начнём с того, сколько единиц вы решили сократить в своём отделе и сколько оставляете? – намекнул полковник майору, которого едва не месяц готовил к нынешнему выступлению, как застрельщика по выполнению правительственной Директивы внедрения передового метода НАНА в борьбе с мировым кризисом в его убойном отделе.

– Троих, – наконец «разродился» Ваня Лопух и пояснил: – Сокращаем троих… единиц… ну… человека… – спотыкался он на каждом слове. И вдруг словно отрапортовал: – Сокращаем три единицы, оставляем одну!

– Вот! Вот с кого надо брать пример! – подхватившись с места, возликовал начальник ГУВД, радуясь от сознания: не зря потратил время на подготовку толкового сотрудника к новаторскому почину.

– Расскажите, пожалуйста, поконкретней, по головам, простите, по занимаемым должностям, кого сокращаете, а кого решили оставить.

– Ну, это… – переминаясь с ноги на ногу, мямлил майор.

– Ну, ну, смелее, здесь все свои, и всем интересно, как вы в своём отделе внедряете государственную НАНА по искоренению мирового кризиса, – подтолкнул его начальник.

– Сокращаем оперативника, криминалиста и, ну этого… ну… как его… начальника отдела, – сбиваясь в перечислении штатных единиц, в числе которых он тоже эта самая единица. – Остаётся одна штатная единица – наша техничка Поболтайкина Эсмеральда Сигизмундовна.

– Вот! – снова воспламенился Простофилин. – Вот это государственная НАНА в отдельно взятом убойном отделе! А если мы все… да скопом…это же какие деньжища сэкономим и заложим в закрома Родины! Вот оно, народное понимание родного правительства! – Мирон, заложив пальцы руки за борт кителя и прижав вторую к пояснице, как всегда делает при обострении радикулита, с огнём в глазах, чувствовал себя настоящим Наполеоном.

– Да мы!!!.. Да им!!!.. Покажем!!!!.. – с пафосом кричал Мирон. – Недобитым империалистам, нищенствующим от кризиса в своих Америках! А мы вот… Вот они… Мы с собственными… Короче, я выбрасываю лозунг: МОРАЛЬНАЯ СМЕРТЬ НЕДОБИТЫМ КАПИТАЛИСТАМ! ДАЁШЬ НАШУ РОССИЙСКУЮ НАНА ПУТЁМ САМОСОКРАЩЕНИЯ! – воодушевившись, громил Простофилин политических врагов.

Наконец, опомнившись, приступил к дальнейшему ведению совещания.

– Кто следующий? Кто считает себя патриотом свой страны, тот поддержит почин простого российского полицейского ЛОПУХОВА, не побоявшегося бросить в лицо вызов заокеанским милитаристам!

– Можно мне?

Мирон заметил протянутую к нему руку Генерального прокурора.

– Пожалуйста, Арнольд Адольфович, – едва не вывернув язык, выговаривая имя и отчество правдоискателя со срамной фамилией Извращенцев, сплюнул про себя Простофилин.

– Я прошу прощения, – начал Прокурор, – что влез без очереди в повестку дня. – «Ты везде лезешь без очереди, абы языком чесать», – осудил законника полковник. – Дело в том, – продолжал тот, – что мы с судом объединились в единое целое для создания прокурорско-судебной когорты.

– Так, я что-то не въезжаю, – ошалело вытаращился на оратора Мирон, посчитав, что ослышался. «Какую ещё там когорту придумал этот Кровопивцев, тьфу ты, господи, Извращенцев, – поправился он и озаботился: – не зарулил бы куда, расхлёбывать, как всегда, придётся полиции», однако, испугавшись своего неласкового тона, всё ж это Генеральный прокурор, а не накрашенный губной помадой сокращённый оперативник с фамилией Беда, ласково попросил:

– Поясните, пожалуйста, свои изыски? – едва не плюнул от досады на себя за такие политесы перед этим Живодёровым, ошибку в фамилии принципиально мысленно исправлять не стал, наслаждаясь местью. Не стал ломать и язык закрученным именем-отчеством умника.

Простофилин давно точит зуб на прокурора. И не зря. Извращенцев припаял его куму штраф за то, что тот соседку Зинку обозначил теми словами, кем она является на самом деле. Кум потом жаловался Мирону, обливаясь горькими слезами, правда, после совместно распитого ими на двоих литра отменного кумова самогону. Вот с тех пор начальник ГУВД на Генерального прокурора батон крошит, правда, только мысленно.

– Наша когорта создана нами для более ощутимой значимости государственных НАНЕЙ по борьбе с мировым кризисом.

«Так, кое-что я понял из бреда этого жлоба, а вот что это за «НАНЕЙ» придуманный им, не пойму», – с досадой подумал Полковник, злясь на прокурора с закидонами.

– Поясните, пожалуйста, вашу «НАНЕЙ»? – попросил Простофилин.

Начальник полиции откровенно опасался подлянки со стороны этой неустойчивой личности. У Мирона ещё свежо в памяти, как тот впаял его куму штраф на всю катушку.

– Охотно, – елейно улыбаясь, согласился Извращенцев. – НАНЕЙ, это всего лишь аббревиатура…

«Это что ещё такое?! – мысленно ахнул Простофилин, – не хватало мне тут этой самой абри… ва… ре…тьфу, что имя, что отчество у ирода, то и словечки такие же», – пугался полицейский, виня себя, что согласился на совместное с Прокуратурой совещание.

– НАНА читается, как НАНАТЕХНОЛОГИЯ, то есть нововведение во что-то чего-то, – пояснил прокурор коротко и непонятно.

– А при чём здесь НАНЕЙ? – не на шутку закипая злостью, дотошничал начальник ГУВД, желая разобраться, к чему клонит этот Живодёрцев, прости Господи.

– Я это сказал вроде как примитивно, в виде разговорной речи. НАНЕЙ можно проще пояснить, как «новейших технологий». В этом словосочетании буква «й» стоит в конце аббревиатуры, значит, мы можем просто говорить НАНЕЙ.

«Да, закручивать спирали ты, братец, мастак. Недаром у тебя камеры «НАНАЙЦАМИ» забиты, дожидаясь суда по пяти лет с твоими завихрениями, и хрен их раскрутишь», – возмущался Мирон, отбрасывая тот факт, что подобными слабостями страдает и сам. Он так ушёл в философские рассуждения, что выпустил часть выступления Генерального.

– … так мы постановили: – услышал Простофилин: – Из числа наличествующих двадцати юристов мы сокращаем семнадцать…

«Неплохо, – мысленно похвалил начальник ГУВД Генерального прокурора, немного прощая ему «НАНЕЙ». – Молодец, поработал со своими нанайцами», – теперь уже весело пошутил он.

Навострив уши, Простофилин внимательно слушал докладчика, стараясь не пропустить ни единого слова. Ведь это ему самому придётся отчитываться перед статуправлением. «Это ж какие средства для страны будут сэкономлены при внедрении НАНА, если сократим всю прокуратуру со всем его судом, короче всей его когортой!», – размечтался Мирон.

– Одним словом, – продолжал пояснять Прокурор по применению НАНА в прокурорско-судебной службе, – мы в полном составе сокращаем как штат прокуратуры, так и судейский, – на зависть начальнику полиции заявил прокурор, обскакав того по всем позициям. – НАНА мы использовали не только в отношении штата сотрудников, но и в организации судебно-процессуальных действий среди простых граждан, – умничал крючкотворец.

– У нас истец и ответчик отныне будут разрешать свои претензии друг к другу самостоятельно, без насилия со стороны правоохранительных и судебных органов. Мы предоставляем людям полную демократию. Долой судебный и прокурорский бюрократизм! – прокричал Извращенцев свою речь призывом.

«Да, вот это действительно, НАНЕЙ! – ошарашился начальник полиции, кипя чёрной завистью к новатору. – В своём заключительном слове объявлю о сокращении всех отделов и подразделений полиции и пойду к куму в работники, свиней пасти, – решил начальник ГУВД, загоревшийся идеей Извращенцева. – В отделении оставлю одного слесаря Похмелкина. Пусть валяется у входа в Управление, ему всё равно где валяться. Какая-никакая, а всё ж охрана. Дам поручение отвечать любопытным: полиция сократилась, с целью экономии государственного бюджета. А для убедительности на двери вывешу бумагу, где так и напишу: «ВСЕ УШЛИ НА БОРЬБУ С МИРОВЫМ КРИЗИСОМ!»

Воодушевлённый таким решением, и тем, как о нём потом будут писать газеты, с портретом на первых полосах, Простофилин вновь переключил своё внимание на прокурора, оказалось, тот ещё не всю НАНАЙ выложил перед слушателями.

– Банки сократятся. Денег тоже не будет. У народа по этой причине кошельки исчезнут сами собой, простите, они просто будут не нужны. Таким образом, мы поставим преступников в такую ситуацию, когда они будут вынуждены прекратить воровство. Вывод напрашивается сам собой: преступник исчезнет, как класс. Следовательно, и тюрьмы мы тоже сокращаем. Вот где главная идея нашей НАНАЙ, вот где государственные резервы!

«Ишь ты, как шпарит, шельмец! Недаром Прокурор, правда, теперь уже сокращённый», – невольно восхищался Простофилин законником.

– А как с нами? – послышалось из задних рядов.

– А вы кто? – спросил прокурор, словно не начальник милиции, а он ведёт совещание.

– Пожарные мы.

– Тоже сократим! Народу надо дать свободу. Пусть почувствует каждый гражданин, что живёт в свободной стране. Правительство давно говорит о предоставлении неограниченных прав человеку. Предоставим ему это право – самому тушить пожар. Только в этих условиях он будет чувствовать себя свободной личностью.

– Мы уже сократились, вынужденно, – заявил пожарник. – Горводопровод сократился и отключил воду. Гидранты пустые. А потом приехали представители из края и опечатали депо с пожарными машинами.

– Вы трудоустроились? – озаботился пожарниками Простофилин.

– Да, мы трудоустроились, китайскими помогайками, – ответил бывший пожарный.

– Как, помогайками?! Я ведь своим приказом запретил этот вид деятельности! – осерчал прокурор, совсем забыв, что он уже сокращённый.

– А ваши приказы не действуют, – отомстил сокращённый пожарник сокращённому прокурору. Он его больше не боялся. – Приказы ваши тоже сократили, я лично видел, как выносили бумаги из вашей прокуратуры и устроили из них большой костёр.

– А мы, врачи и сестры городской больницы, сократились полным составом, – с места доложила миловидная женщина, видать, из сокращённых врачих.

– Сократившись, не оголили лечебное учреждение? – устроил ей допрос прокурор, не расставшись со своими привычками.

– Ни в коем случае. В хирургическом отделении оставили нянечку, в реанимации – санитара, студента из пединститута, его сокращать не стали, он учится и не состоит в нашем штате. В терапевтическом отделении оставили техничку с тридцатилетним стажем.

– Молодцы! – похвалил прокурор врачиху. – Не оголили лечебное учреждение.

– А ваших товарищей трудоустроили после сокращения? – задал вопрос Простофилин молодой врачихе, вспомнив о своей роли председательствующего.

– Да, трудоустроили. В настоящее время четыре хирурга, два онколога и трое гинекологов обучаются игре на гармошке, с ними заключил договор местный тамада, будут обслуживать свадьбы. Двоих травматологов приняли в народный ансамбль ложечников.

– Они уже овладели этим видом искусства? – озаботился начальник ГУВД.

– От врачей этого не требуется, они подносят ложки музыкантам.

– Хорошо, продолжайте.

– Двух анестезиологов взяли в оркестр.

– Они обладают музыкальными профессиями? – дотошничал прокурор.

– Нет, они в основном заняты на земляных работах, лишь числятся в штате оркестра. Остальных врачей обещали распределить по торговым точкам, – правда, врачиха не пояснила, по каким.

«Эх, сократили бы ещё столовую. Пусть тогда Зинка попрыгает. А то надорвалась, таская сумки с ворованными продуктами», – размечтался Простофилин, мысленно мстя зловредной соседке за пострадавшего кума.

Отчитываясь о внедрении НАНА в своём городе, перед начальником статуправления края Прохиндейкиным Ильёй Ильичом, Простофилин не удержался и наябедничал тому на Зинку.

– Вы говорите, она работает в заводской столовой? – участливо поинтересовался тот.

– Именно там, и там же ворует, – подтвердил как на духу начальник ГУВД.

– Это что же за несознательность такая?! Почему не выполняются правительственные Директивы по внедрению НАНА на производстве?! – не на шутку разошёлся Прохиндейкин. – Их столовая, что? другое государство? и это их не касается?! – гневался он. – Завтра же вышлем туда агитаторов и сократим это осиное гнездо к чёртовой матери!

Зав. статуправлением не мог допустить, чтобы какая-то столовая портила ему отчётное лицо статистики. Он поднял трубку и набрал номер:

– Дураков? Да, да, это я, Прохиндейкин. Надо завтра послать в заводскую столовую агитаторов, – сердито отдал он приказ какому-то Дуракову. Послушав, некоторое время трубку, сказал: – Нет, бронежилеты можно не надевать, обойдутся дубинками. В случае несанкционированных выступлений маленько погладьте особо отличившихся. – Послушав, что говорит Дураков на том конце провода, добавил: – Да, сократите и завод к чёртовой матери!

Положив трубку на рычаг, повернулся к Простофилину:

– Командир агитаторов спросил, как быть с рабочими завода, ежели тем не понравится сокращение столовой. Я приказал: сократить и завод. Этим самым автоматически снимаются все проблемы, да и экономия для государственной казны ого-го какая!

«Вот это человек! – восхитился Простофилин. – Быстро и оперативно решил проблему с Зинкой. Побольше бы таких людей в нашем правительстве».

Как стал я детективом

Короче, вся эта история произошла по причине моего неуёмного увлечения детективным чтивом, как пьяница водкой – запоем. Книги постоянно вожу с собой. Читаю при первой представившейся возможности. А перед сном, в постели – обязательно. Жена вначале была недовольна моим хобби. А потом и сама пристрастилась к чтению, правда, любовных романов.

Лежит рядом в постели с книгой и всхлипывает от жалости к какой-нибудь Лукренции, злодейски обманутой неким Карлом Моррелием, коварно переметнувшимся к её подруге Монике Веллер. Потом моя Светка начинает громко возмущаться предательством легкомысленного Карлы, отвлекая меня в самый острый момент от заварушки, устроенной операми по захвату бандитской кодлы.

Я уже стал раскаиваться, что пристрастил свою половину к чтению.

– Слушай, Светка, ты можешь молча страдать со своим Карлом и не лезть ко мне с его глупостями? – весьма нетактично попросил я супружницу. – В самый неподходящий момент суёшься со своими Лукренциями! – закричал я, окончательно озлобившись, потому как потерял строчку, на которой она меня прервала.

– Слушай, Санёк, – как ни в чём не бывало, отложив книжку, она повернулась ко мне. – Вот интересно, с чего это вдруг Ванька – ну, твой дружок, решил покончить жизнь самоубийством, сиганув в речку? – не по теме вдруг поинтересовалась она.

– Чего это тебе взбрело в голову спрашивать на ночь глядя об утопленнике? – надулся я, как мышь на крупу, обидевшись на подругу за прерванное чтение.

– А потому. Ты ведь постоянно читаешь детективы, разбираешься в преступлениях. Вот и разберись, почему Иван решил утопиться? А вдруг ему в этом кто-то помог?

– Как это помог?! – воззрился я на неё.

– А так! Вдруг, ни с того ни с сего, человек не бегает топиться. Ясно, что здесь что-то нечисто, – задумчиво уставилась моя любопытная подруга куда-то в область моего уха. – Вот я и думаю: возьмись-ка ты, Санёк, сам за это дело, да выясни всю подноготную идиотского поступка своего дружка. В полиции так ничего конкретного и не сказали Лидке, как могло такое случиться, что её муженёк добровольно кувыркнулся в речку. – Светка с отсутствующим взглядом принялась барабанить пальцами по моей обнажённой груди.

– Ты считаешь, если я увлекаюсь чтением детективов, так уже способен стать сыщиком? – изумился я до крайности её заявлением.

И тут меня шарахнуло! А почему бы и нет?! То есть, почему не заняться выяснением причины Иванового утопления?

– Давай, Санёк, прояви свои детективные способности, утри сыщикам сопли! Пусть покусают коленки! – подливала моя боевая подруга масла в огонь моих мыслей.

Но к Светкиным рассуждениям, как и к своему мыслительному шараханью, я отнёсся с некоторой насторожённостью и внутренней задумчивостью.

Однако ночной разговор породил все последующие события.

Иван, о котором рассуждала супружница, действительно мой друг с самого рождения. Родились в одном акушерском пункте, «прошли» общие ясли-сады, школу.

По случаю подработки на летних каникулах помощниками трактористов, овладели навыками вождения колёсных «Беларусей» – ЮТЗ-80, что определило в дальнейшем нашу с Иваном армейскую судьбу. Распределили нас в танковую дивизию, водителями грозных машин.

Из рядов вернулись готовыми трактористами, и с Иваном, до его утопления, самостоятельно рулили по полям на ЮМЗ с тележками.

Надо же такому случиться, чтобы Иван добровольно, вот так взял и утопился!

Да самое главное – в первый день своего отпуска. Только и нашли на берегу, что осталось от мужика: замызганные штаны, извазюканая соляром застиранная футболка, да старые кеды с дыркой, в районе большого пальца правой ноги.

Потом, где-то дней через шесть, нашли утопленника, едва ли не за десяток километров вниз по течению. Лидка даже не пошла на опознание, потому как, рассказывали очевидцы, там не на что было смотреть. Положили в ящик то, что выловили из речки, и отнесли на погост. Экспертиза ничего криминального не установила. Смерть была не насильственной.

Обо всём этом я узнал, вернувшись через неделю после его утопления. В то время я бороздил бескрайние Ставропольские просторы, мобилизованный военкоматом на уборку уродившегося в крае небывалого урожая зерновых.

Как бы я ни отмахивался от внутренне-поискового горения, однако Светкины слова не давали мне покоя. Они прочно обосновались в моей черепушке, и не собирались оттуда вылазить. Короче, мысли об Иване разрывали моё сердце на части, не давая спокойного существования.

Они лихорадочно митусились в моём мозгу, не находя ответа на вопрос: что могло послужить причиной Иванова самоутопления?

Наша Светлая, курам на смех, едва доходила нам до груди, и это в самых-то глубоких местах, а в остальных – и того мельче, пупа не прикрывала.

Да и Иван, если на то пошло, хоть и не рекордсмен по плаванью, однако свободно, бывало, переплывал водную гладь типа нашей речки, когда в Армии усталые машины отдыхали на берегу, а мы, танкисты, с разрешения командира орошали себя благодатной влагой.

И вот, нате вам, пожалуйста, мой закадычный друг, с которым я не один пуд соли съел, вдруг сиганул с берега, подобно сопляку-самоубийце.

Его поступок шарахнул меня, образно говоря, колуном по темечку. Да что говорить, Иванова гибель словно отрезала часть меня самого. Ведь он и был этой самой моей второй частью.

Светкина идея – найти причину утопления Ивана – была созвучна мыслям, где-то дремавшим внутри меня самого. Супругины слова будто распахнули передо мной дверь, за которую я жаждал попасть, да только не хватало собственной решимости её отворить. А Светка своей убедительной настойчивостью подтолкнула меня к поиску истины.

С чего начинать расследование, я уже знал, опираясь на почерпнутые знания из прочитанных книг. Прежде всего следует опросить тех, кто видел Ивана последним. Начинать расследование решил с Лидки – Ивановой жены.

Завтра у меня выходной, и я использую его на поисковую деятельность.

– Ты что, повредился умом?! – возмутилась Лидка, когда я сунулся к ней со своими вопросами. – Он, видите, спрашивает у меня об Иване! Да я сама спрошу у тебя о нём! Потому что он больше находился с тобой, чем со мною!

– Лида, я спрашиваю у тебя: в тот день, ну, когда он утопился, ты была дома? – искал я подход к вдове.

– Не считай себя сильно умным, хоть ты и читаешь книжки, эти, как их… ну, где ловят преступников. Ты хочешь выяснить, не я ли утопила своего Ивана?! – презрительно посмотрев на меня, со злым ехидством отрезала она.

– Лида, ты не кричи. Я просто хочу узнать, с чего это он вдруг решился топиться? Не мог он утонуть в нашей речке, вот я и решил попробовать выяснить это дело. А вдруг ему кто помог утопиться? – уныло уговаривал я женщину рассказать о последних днях жизни моего друга.

– Да кто ему стал бы помогать? – опустившись на кухонную табуретку, Лида неожиданно заголосила в голос. – Не-еее знаю-ююю, ничего не знаю-ююю и не понимаю. Как он оказался на этой речке. Утром, ну, он с этого дня пошёл в отпуск. Ты знал об этом, – успокаиваясь, вдова смахнула рукавом кофточки слёзы, и продолжила. – Ну вот, значит. Позавтракал он и говорит: пойду, получу отпускные…

– А почему он был одет в рабочее? – весьма нетактично перебил я её, зная, что Иван был в некотором смысле щёголем. И не сунулся бы в контору в чём попало.

– Так вот я и рассказываю. Утром он позавтракал. Оделся по-рабочему и говорит: зайду в контору, получу отпускные… – повторилась она. Я не стал перебивать женщину, а то снова накричит на меня. И всё же не удержался от вопроса:

– А почему он не получил деньги после работы?

– Потому что в тот день работал допоздна. Его попросил бригадир закончить перевозку «зелёнки» для телят, чтобы за ночь та не «загорелась». Вот он и возил её в телятник до девяти вечера. А бухгалтерия уже закрылась. Бригадир сказал ему, что получишь отпускные завтра. Вот и получил, – горестно вздохнула вдова и всхлипнула.

– Ты не сказала, почему он пошёл за отпускными в рабочем? – напомнил я.

– Иван сказал, что поздно поставил трактор на площадку, не успел привести его в порядок. Говорит, забегу в мастерскую, подшаманю, и оттуда зайду в контору. И ушёл. Вот и всё. С тех пор я Ивана не видела.

– А отпускные он получил?

– В том-то и дело, что нет. Когда Иван не пришёл к вечеру домой, я побежала в контору. Но там, кроме сторожа, никого уже не было. Я кинулась к Матвеевне домой, ну, нашей кассирше. А та сказала, что мой Иван денег не получал. Я шла домой ни жива, ни мертва. Не знала, что и думать.

– А на площадку он приходил? Шаманил свой трактор?

– Я не спала всю ночь, простояла у окна. Думала, вот-вот постучит в дверь. Но так и не дождалась, – женщина тихо заплакала. – А утром, едва рассвело, побежала в мастерские. Там был только сторож, ещё никто не пришёл. А потом мне механик сказал, что Иван вчера не приходил на площадку, и ещё он сердился, что тот не почистил прицеп от зелёнки, и не передал ему свой трактор. А потом Ивана нашли на берегу. Вернее, то, что осталось от него. Ну, одежду, – тяжко вздохнула Лидка.

– А кто её нашёл?

– Матвей Лукич, сторож из мастерских. Он-то и опознал, что это Иванова одежда. Дед с удочками утром отправился на речку. Там и нашёл то, что осталось от Ивана, – повторилась она.

Лидка разгладила на коленях юбку, и, всхлипнув, взглянула на меня. Невозможно передать, сколько в этом взгляде было тоски и страдания! Я больше ничего не спросил у неё и стал спешно прощаться.

– Ладно, Лида, пойду, поговорю с мужиками. Может, чего они дельного расскажут, – извиняющимся тоном пробормотал я.

– Да что с ними говорить? Со всеми уже говорено-переговорено следователями и полицией, пока не выловили его почти за десять километров отсюда, – провожая меня до калитки, с безнадёжностью в голосе проговорила женщина.

Ничего нового мне не сказали ни в мастерской, ни на площадке, когда назавтра обратился я к механизаторам со своими вопросами.

Закинув руки за голову, завалился на кучу «зелёнки», пока рабочие наполняли ею тележку моего трактора, и принялся рассуждать о странностях, произошедших с моим другом.

Но ни одна умная мысль так и не посетила меня, чтобы хоть как-то намекнуть, что же могло заставить Ивана пойти на утопление?

В мою голову лезли всевозможные фантастические абсурды. Мне стало казаться, что на Ивана напали инопланетяне и похитили его, а когда тот стал сопротивляться – утопили. Была даже такая фантазия, что Иван почему-то не пошёл получать деньги в кассу, а занял их у кого-то, с кем пришёл на берег, а тот утопил Ивана, а деньги забрал.

Нет, это уже действительно из запредельного абсурда, тормознул я себя.

Лёжа в постели, я держал в руках детектив, но строчки сливались в сплошную серую гладь. Ни единого слова не воспринималось мною из занимательного детектива.

Рядом Светка лила горькие слёзы теперь уже о Карле, которого, как оказалось, уже Лукренция обижала, не приняв его, кающегося и брошенного злодейкой Моникой. Своими всхлипами она сбивала меня с мыслей: так всё же, что заставило Ивана броситься в реку и утопиться?

– Слушай, а как бы ты поступил на месте Карла, если бы тебя бросила возлюбленная? – вздрогнул я от неожиданно прозвучавшего у своего уха Светкиного голоса.

– Чего?! А! – очнулся я, не вникнув в смысл вопроса, заданного мне благоверной. – Мне так и не удалось выяснить причину Иванова утопления, – невпопад повинился я супруге.

– Санёк, у тебя с головой всё в порядке? – повернулась она ко мне, отложив книжку. – Ты где витаешь? Всё ещё ищешь своего друга?

И тут меня словно ударило молнией!

Не причину утопления Ивана следует искать, а его самого! Я даже подхватился с постели и кинулся на кухню.

– Санёчек! Что с тобой? Ты случайно не заболел? – полезла Светка к моему лбу со своей ладошкой, догнав меня у двери. – Давай-ка выпей вот эту таблеточку. Ты, видать, переутомился на своих полях. Выпьешь – и всё пройдёт.

Моя Светлана работает аптекаршей, поэтому таблеточки и всякие пилюльки были у неё на первом месте. Коробочки с препаратами на всякие случаи жизни, вернее, болезни, строем располагались у нас на кухонном столе.

Я даже не стал отмахиваться от жены. Проглотил что-то кислое и кинулся назад в спальню.

Как же я раньше не догадался?! Где была моя голова?! А всё этот шок с гибелью Ивана! Всё! История раскрыта!

Я юркнул под одеяло, накрылся с головой и затих. Светка достала из шкафа второе одеяло, укрылась им и осторожно отодвинулась на край кровати, чтобы не обеспокоить меня, болезного.

Теперь я знал, что Иван жив, и знал, где его искать.

Самым трудным в этой истории станет объяснение с Лидкой об Ивановом оживлении.

– Ты совсем сбрендил, поднял всех на ноги своим утоплением! – выговаривал я другу, обнаружив того именно там, «куда меня озарило».

– Да я просто лопухнулся, оставив свою робу на берегу, не подумал, что всё так закрутится, – с беззаботной весёлостью хохотнул он. – Действительно, я хотел искупаться. Разделся, и тут неожиданно подкатывает она на своей «тойоте», ну, и всё завертелось. Короче, сам знаешь, как это бывает. С работой не проблема – в отпуске, а Лидке, думаю, чего-нибудь наплету.

– Не мог всё обтяпать в более приличном виде? – не на шутку разозлился я на своего блудливого друга, типа Светкиного Карлы. По своей натуре Иван относился к разряду неустойчивых личностей по отношению к противоположному полу.

– Да понимаешь, только вышел, это, я из дому, ну тогда, в первый день отпуска, как зазвонил сотовый. Короче, звонит она: срочно встречаемся, муж уехал на целый месяц. Еду за тобой. Я только и успел сказать, что жду её возле речки. Решил освежиться. Скинул промасленную робу, окунулся, а тут и она. Короче, заскочил в салон, ну… и… сам понимаешь, – винился «утопленник». – Сань, ну убей меня, а к ней тянет, словно магнитом железные опилки. Нравится она мне. Никаких условий, никаких наездов. Да и не так часто, сам знаешь, приходится нам встречаться, – ныл мой непутёвый друг.

– Тянет тебя? А как же Лидка? – продолжал я бушевать.

– Ну-у-у, Лидок – это неприкосновенно. Я Лиду люблю, и к тому же она моя законная жена. А эта – так, блажь, вспышка атомного реактора, – весело заржал безответственный гулёна.

– Значит, так. Я сам объясню Лиде твоё оживление. Тебя ведь уже похоронили, – жёстко припечатал я «утопленника».

– Сань, ты что, хочешь рассказать ей про эту бабу? – не на шутку перепугался доморощенный Карло из Светкиной книжки.

– Надо бы тебя наказать, да Лидку жалко. Короче, завтра я осторожно поговорю с ней о твоём воскрешении из мёртвых, и подготовлю почву для твоего возвращения домой.

Мы обговорили с Иваном возможные варианты, и остановились на одном, как более приемлемом для вешания лапши на уши любимой Ивановой жены. На том и расстались.

– Лида, здравствуй, – повиснув на заборе, поздоровался я с «вдовой», копавшейся на грядках.

– Чего надо? – не отрываясь от занятия, проигнорировала женщина моё приветствие.

– Я пришёл кое-что рассказать тебе об Иване, – закинул я удочку для разгона.

– Хватит, наговорился! Вся улица надо мной смеётся из-за твоих допросов. Что ты людям головы морочишь? Чего ты пристаёшь к ним: когда видели Ивана, не было ли у него врагов? Какие враги у Ивана?! – со злостью бросив жменю вырванных сорняков в борозду, распрямилась она и заорала: – Пошёл вон! Чтобы я больше твоей ноги возле своего дома не видела! Хватит мне рвать душу! Ванька на погосте. Всё! Точка! – И она демонстративно наклонилась над грядкой и принялась за сорняки.

Вижу, здесь постепенная подготовка с воскрешением не пройдёт. Того и гляди огреет тяпкой, что лежит рядом с нею.

– Твой Иван живой! Похоронили неизвестного утопленника, – рубанул я с плеча.

Лида замерла, некоторое время стояла, нагнувшись над грядкой, прекратив выдёргивать растительных вредителей, потом стала медленно распрямляться, разворачиваясь в мою сторону.

– Сейчас убью, – зловеще прошептала она, вооружаясь тяпкой.

– Лида, да послушай ты меня! Иван твой действительно жив! – На всякий случай я отскочил от забора. – Я провёл расследование и всё узнал!

Объяснение с Лидкой прошло даже лучше придуманного нами сценария.

– Ивана захватили органы, – начал я развешивание лапши на ушах обманутой жены коварным Карлом, читай – Иваном.

– Какие органы? – уставилась на меня Лидка.

– Ну эти, которые НКВД, – для красного словца я озвучил грозное определение, знакомое Лидке с шестого класса. Посчитав, что другие органы, с её через день посещаемой девятилетки и работой за буфетной стойкой в рабочей столовой – за семью печатями.

– За что?! – спросила она, словно отрубила. – Небось, врёшь?! – подозрительно уставилась она на меня. – Хочешь снова спросить, когда я видела Ивана в последний раз? Так я тебе уже всё рассказала, – теперь с обречённостью глубоко обиженного человека произнесла она. Мне до глубины души стало жалко несчастную Лидку.

– Лида, поверь мне. Всё началось с Армии, – принялся я сочинять отмазку гулёне. – Там Иван работал над секретным оружием. Он дал подписку, о неразглашении. И тут выяснилось, что кто-то из американцев, – плёл я абы чего, – узнал, что секрет известен твоему Ивану.

– И что? – теперь уже с интересом уставилась на меня Лидка.

– А что? А ничего. Перед работой, ну, когда пошёл он за отпускными… Кстати, деньги ты его получила?

– Нет, сказали только через полгода, если не объявятся другие наследники. Ну, и что они сделали с Иваном? – напряглась она.

– Сделать ничего не сделали. В общем, они его подловили у речки и даже не позволили одеться. Так прямо в трусах и увезли в машине. Сказали, что давно его выслеживали.

– А знаешь, Санёк, – задумчиво сказала несчастная женщина. – Я видела этих шпионов, когда заходили в нашу столовку. Они всё посматривали в мою сторону. А я сдуру подумала, что им понравилась, а выходит, что им нужен был мой Иван.

– Ну вот видишь! Теперь ты поняла?! – я обрадовался такому повороту событий.

– А как ты его нашёл? – вернулась она в реальность.

– Мне шепнул один знакомый из полиции. Дескать, твой дружок там, и он ткнул пальцем в небо. И я сразу догадался, что Ивана повязали.

– А куда его повезли?

– Лида, извини, государственная тайна. Сама должна понимать.

– А Ивана отпустят? – с надеждой спросила она у меня.

– Конечно! Его уже завтра и отпустят. Все необходимые документы составлены и его больше не будут задерживать.

– Не верится просто, что это правда. Я ведь, Санёк, уже попрощалась с ним. – Она посмотрела на меня и добавила: – Ты прости меня за грубые слова и спасибо за хорошую весть.

– Лида, я хочу тебя предупредить: никому, даже самым близким, ни слова о задержании Ивана. Иначе ему хана. Там так и сказали. Всем говори, что Иван поехал к брату, да загуляли там. Рассказывай, что приехал брат, выпили, искупались, оба расклеились и заснули в машине. А водитель брата так и увёз их сонных. Вот и всё.

– А как с работой?

– Так он же в отпуске! – резонно констатировал я.

Конечно, после «воскрешения» Ивану пришлось попотеть со своим утоплением и собственным погостом. Хорошо, ещё не успели оформить «посмертные» документы.

Не знаю, решится ли он после пережитого рисковать на подобный трюк, но я предупредил его:

– Если вздумаешь ещё раз вильнуть хвостом, не посмотрю, что ты мне друг – тут же Лидке называю адрес.

Вроде бы забоялся грешник, и мою угрозу принял к сведению. Во всяком случае, торжественно поклялся мне на кружке с пивом, что Лидку больше не станет обманывать.

Послесловие

Так и хочется сказать после Ивановой клятвы: свежо предание, но верится с трудом.

Мой друг Фёдор

О Федьке Табакове, моём друге и коллеге, выражаясь интеллигентным языком, не хотелось бы высказываться в нелицеприятных выражениях. Но, как говорится, из песни слов не выкинешь: это изрядный хвастун и фантазёр с наклонностями хлопотуна, за что в свои юные годы подвергался со стороны одноклассников неоднократной трёпке, и надо отдать должное – справедливой.

Однако урок, как говорится в мудрой присказке, не пошёл впрок. Сила привычки к фантазёрству и хлопотунству об устройстве чужих судеб не покинула моего друга и во взрослой жизни.

С Федькой мы закадычные друзья с самого нашего рождения, в смысле мы родились в одном сельском фельдшерском пункте. Сопляками месили пыль и грязь босыми ногами на деревенских улицах, бегали в одну и ту же сельскую школу, будучи ровесниками, восемнадцатилетними пацанами загремели на военную службу.

По нашей просьбе военкомат направил нас в танковый полк, где мы овладели военной профессией водителей грозных машин. После это сильно помогло нам на «гражданке». Демобилизовавшись, сразу решили закрепить свою военную специальность на родной земле: пошли работать трактористами ДТ-75 с «переднеприводными» тележками к местному деревенскому фермеру, по-нынешнему, к предпринимателю, в прошлом колхозному агроному. Работа наша простая и необременительная.

Доставляем корма скотине на хозяйскую ферму, а оттуда вывозим на делянки навоз и вручную разгружаем его, за что «шеф» обещает нам дополнительные деньги. Правда, работаем мы у него более полугода, однако пока не получили не то что дополнительной, а даже основной оплаты.

Мы с Федькой сознательные люди. Сами деревенские, понимаем своего «босса»: ему не под силу сражаться с городскими супостатами, окаменело застывшими в руководящих креслах и недоступных банках.

Хозяин сунулся было за кредитом, однако, подсчитав проценты по его возврату, едва не отбросил копыта, подобно своим немощным бурёнкам. Фермерша после этого целые сутки отпаивала супруга настоем пустырника, так «поддержали» мужика государственные «радетели» в развитии его сельского бизнеса.

Привыкшие к жизни без излишеств, мы с Фёдором помогаем справляться родителям на собственных подворьях. Фермер наш не жадничает, позволяет нам своими тракторами в период посевной страды пахать и обрабатывать родительские земельные участки, подвозить домашней скотине корма.

Подаваться в город мы не стали, никто там нас не ждал, да и кому мы там нужны, а главное, своих родителей не рискнули оставлять в одиночестве. Отец мой на пенсии по инвалидности: в прошлом милиционер, при задержании местного вооружённого бандита получил ножевое ранение в живот. Едва откачали.

Федькин дядька звал друга к себе, в Уссурийск, для работы на железной дороге, где сам трудится обходчиком, однако без меня мой друг не пожелал ехать в город, хотя его родственник не возражал и против моего приезда.

Так и вкалываем мы с Фёдором до сей поры в родной Занодворовке.

– Слушай, Санёк, всё же тебе пора жениться, – отдыхая у навозной кучи после разгрузки тележек, завёл привычную волынку мой друг-хлопотун.

Тема женитьбы для Фёдора коронная. С нею он пристаёт к каждому деревенскому мужику, даже иногда и к женатому, так впадает в раж сватовства. За что сам же и страдает.

Кто-то донёс Нюрке, жене пастуха Зотова Ивана, что Фёдор подбивает её мужика на женитьбу на доярке Клавке. Хлопотун как-то упустил такую деталь, что Иван уже женат, вдобавок батька троих огольцов.

Зотиха, прослышав про агитацию, гоняла «свата» палкою по всей деревне. Потом тот жаловался мне:

– Что за люди? Им хочешь сделать как лучше, а они не понимают добра.

– Так Иван же женатый, – не согласился я с благими намерениями друга.

– Да я совсем выпустил это из виду. Смотрю, Иван постоянно ходит в грязных рубахах. Дай, думаю, сосватаю ему Клавку-чистюлю. У той постоянно на верёвках болтаются постирушки, – огорчался он полному облому своей инициативы, потирая ушибленный бок.

Разъярённой Зотихе всё же удалось догнать коварного разлучника и садануть того палкой по хребтине.

Сам Фёдор женился сразу после возвращения из Армии на пышной грудастой Татьяне, деревенской почтарке, девушке спокойной, уравновешенной и непробиваемой никакими мужниными завихрениями. Их брак можно считать благополучным и удачным; по крайней мере с таким мужиком, как Фёдор, шебутным и непредсказуемым фантазёром.

– Я тут присматриваюсь к Верке, хорошая девка, думаю, для тебя она в самый раз, – развалившись на навозе, подложив руки под голову, небрежно покачивая ногой, закинутой на согнутое колено, принялся агитировать меня мой верный друг на личное счастье, предлагая в жены Верку Лукину, работавшую у нашего фермера дояркой.

– Верка хорошая девка, но не такая, как твоя Танька, – закинул я леща хлопотуну. – Была бы такая вторая, я сразу бы и женился.

Погода стояла тёплая, навоз из коровника почти перевезён, оставалось нам всего две-три ходки, и я находился в полном телесном и душевном разложении, поэтому и не стал с Фёдором вступать в полемику. Хвалебную характеристику своей Татьяны он воспринимал с реакцией ребёнка, получившего похвалу за чисто вымытые руки. Начинал вертеть головой, строить лицом ужимки, довольно похрюкивал.

– Видишь, я сумел определить девку, поэтому и женился на Таньке, сразу распознал, что она будет мне хорошей бабой, – хвастался счастливый супруг.

Я при всяком удобном случае нахваливал его супругу. Что на некоторое время избавляло меня от его сватовства, подчёркивая, что другой такой, как его Танька, уже не найти. Однако по причине полного отсутствия холостых мужиков в деревне Фёдору ничего не оставалось делать, как снова и снова приставать ко мне со своими хлопотами.

Зуд устройства чужих судеб не давал парню спокойного житья. Ему ну просто необходимо было направлять на кого-то свой сватовской талант! Однажды сунулся даже к древнему деду Захару, глухому, как палка, жившему давно одиноким бобылём, после похорон своей бабки. Но и здесь его поджидало глубокое разочарование. Надорвав глотку до хрипоты, так и не смог докричаться, чего он хотел от деда. Тот радостно щерился в улыбке беззубым ртом от внимания к себе молодого хлопца, и согласно кивал головой.

Фёдор, потерпевший полное фиаско, вынужден был отступиться от «жениха». Выйдя за ворота, в сердцах сплюнул на землю и, засунув руки в карманы, направился на хозяйственный двор, чистить навозную тележку, хотя этого и не требовалось. Так он поступал каждый раз при неудавшемся сватовстве.

Надо отдать должное: сосватанные им пары живут удачной семейной жизнью, словно благословлённые сердечными Фёдоровыми хлопотами. Даже те молодые мужики, что ранее баловались Зотихиной бормотухой, отвернулись от зелья и повернулись к собственным хозяйствам.

На всю деревню неженатым мужиком по-прежнему оставался я один – коллега и верный друг неутомимого Фёдора. И это не давало ему спокойного житья и, наверное, сна, несмотря на присутствие в супружеской постели роскошной Таньки-почтальонши.

Приближалось первое сентября. По деревне засновала детвора от школы к домам с книжками в целлофановых пакетах. У нашей соседки в этом году впервые в школу пойдёт внук, подброшенный ей дочкой из города. Повиснув на заборе, та тараторила моей матери, копавшейся на грядках, городские новости, полученные от дочери. Ей не терпелось поделиться ими с закадычной товаркой.

Работу в поле сегодня мы закончили рано. Без передыху перевезли весь выкопанный картофель с дальних делянок, сгрузили его во дворе под навесом для просушки, довольный хозяин поблагодарил нас и отпустил пораньше домой.

Оплатить наш труд теперь он обещает после реализации своего урожая. Правда, это сомнительно, но надежда у нас теплится.

– В крайнем случае, получите оплату натурой, – пообещал фермер, правда, не уточнил, какой именно, а мы не стали допытываться.

У калитки меня встретила мамка:

– Сынок, из Правления прибегала Нюркина девка, сказала, что тебя вызывает Петрович в правление.

Нюрка работала в конторе уборщицей, а зимою ещё по совместительству и истопником; помимо всего баба исполняла роль курьера. Правда, эту обязанность она частенько перекладывала на свою тринадцатилетнюю долговязую дочку, когда та была не занята школьными занятиями. Поручения бывали разные: кого позвать к телефону, кого к Председателю, кого на собрание.

– А для чего? – спросил я у матери, не догадываясь, зачем я понадобился Голове, если работаю у частного предпринимателя, то есть у фермера.

– Не знаю, сынок, она не сказала, зачем. Велели прийти, и всё. Ты сходи, а то Петрович рассердится.

Петрович – наш поселковый Председатель, по-простому Голова. Старый, можно сказать, древний. Никто не знает, сколько ему лет. Однако это энергичный и неунывающий человек. В прошлые советские времена секретарствовал в партийной организации колхоза. После развала Союза в город его не позвали, там он оказался никому не нужным, как впрочем, и многие.

Но и бросить человека на произвол судьбы где-то там, в руководящих недрах, всё же не рискнули.

Человек отдал всю свою сознательную жизнь служению партии и правительству. Вот и придумали для старика должность Председателя, с окладом в две тысячи двести рублей, маленьким, но всё же это было прибавкой к его едва ли не аналогичной пенсии.

Петрович был таким же мужиком, как и его деревенские земляки. Несмотря на руководящий пост, не зазнавался, не кичился перед односельчанами, воевал в Великую Отечественную, был тяжело ранен в ногу, отчего при ходьбе сильно заваливался набок.

– Заходи, Сашок, – приветствовал он меня, привстав из-за стола и протягивая сухую жилистую руку. – Хорошо, что пришёл. Ты завтра работаешь? Ведь выходной вроде бы. Или у хозяина для вас нет выходных? – с ревнивыми нотками в голосе проговорил этот насквозь пропитанный социалистическим сознанием патриот.

Он, как и многие другие, никак не может смириться с частной собственностью в деревне. Как-то мирило его с моим «хозяином» хоть то, что тот был ранее колхозным агрономом, и оказался так же, как и он сам, выброшенным за борт жизни. Правда, агроном относительно Петровича совсем ещё «молодой» мужик. Ему едва перевалило за пятьдесят.

– Он хоть платит вам за работу или у вас только одни трудодни? – засмеялся ветеран, по-видимому, вспомнив колхозные крестики в бытность своей молодости.

– Платит, – сказал я, скрывая положение моего несчастного «шефа»

– Сашок, у меня к тебе просьба. Мой водитель отпросился на свадьбу сестры в Сосновке, а тут пришла срочная телефонограмма. К нам наконец-то отдел образования направил молодого специалиста – учительницу русского языка и литературы. Сам знаешь, в деревню сейчас никто из молодёжи не хочет ехать. И с учителями у нас в школе просто беда.

Мне это было отлично известно. В школе постоянно не хватало учителей и раньше, а сейчас и подавно никого и пряником не заманишь. Тем более этот самый пряник для учителей чёрствый и ржавый. Так и работают в ней до сих пор те, кто учил ещё моих родителей, не говоря уже обо мне. Одни пенсионеры. И вдруг что-то новенькое: присылают учительницу. Просто невероятно: что это за экспонат направляется в нашу школу?

– Завтра нужно смотаться на станцию и встретить эту самую учительницу. Нам сообщили, что её поезд прибывает в семнадцать двадцать. Вагон, правда, не указали. Да ты сам увидишь, будет стоять молодая девушка с узлами. Возьмёшь мою машину, я сейчас тебе нацарапаю доверенность, – доставая из стола лист бумаги, продолжал Петрович, даже не поинтересовавшись, могу ли я поехать за учительницей или нет. – Надеюсь, права ещё не утерял? Ведь ты в основном-то рулишь на тракторе, – старательно списывая данные со своего паспорта и автомобильного документа, утвердительно сказал он.

Петрович не зря сказал, что в «основном»: дело в том, что водительское удостоверение я получил ещё десятиклассником до Армии, занимаясь на уроках труда обучением вождения автомобиля в местных колхозных мастерских. Экзамен принимать приезжала к нам комиссия из города, а вождение сдавали непосредственно в ГАИ.

Предложение старого Председателя «смотаться» на станцию на его автомобиле для меня одно удовольствие. Я и до сдачи экзаменов гонял на колхозной машине, подрабатывая на каникулах по подвозке воды к полевым станам, обедов механизаторам, запчастей к агрегатам. Да и работая у фермера, мне приходится иногда кататься на его личной «Ниве» по хозяйственным делам в пределах хозяйственных угодий.

– Нет, не потерял, – сказал я. – Они у меня в порядке, – радуясь, что снова сяду за баранку, хотя и старой, но такой желанной для меня председательской «Волги». Прокачусь с ветерком.

Такого, чтобы отказать Петровичу в его просьбе, у меня и мыслях не мелькнуло. Тем более осознавал важность порученного дела: привезти в деревню молодую учительницу. Событие – уму не постижимое.

Выйдя из Правления с доверенностью в кармане, я направился назад, к дому. Наверняка, мать с отцом уже ломают голову: зачем это их сына вызвали в Правление. Так и вышло: они сидели на лавочке у калитки и с тревогой поглядывали в мою сторону. Присев рядом с ними, я передал им разговор с Петровичем. Те были несказанно удивлены, что в нашу школу приезжает новая учительница. Для них тоже явилось это неслыханной новостью.

Из своей калитки вышла соседка, поздоровалась и уселась рядом с родителями. Оставив их обсуждать необычайное деревенское событие, я отправился в колхозный гараж, проверить состояние автомобиля. Завтра на нём предстоит мне совершить исторический для нашей деревни рейс.

Не доходя до бокса, услышал, как меня кто-то окликнул. Обернувшись, увидел: в мою сторону скачками несётся Фёдор.

– Санёк, подожди! Ты куда это направился?! – подбегая ко мне, запыхавшись, осведомился друг.

– Иду в гараж.

– В колхозный? – назвав гараж по старинке, спросил он, с недоумением уставясь на меня.

– В колхозный, – загадочно сказал я, решив пока не раскрывать тайны умирающему от любопытства Фёдору.

– Нет, ты постой, что случилось?! Ты объяснишь, наконец, мне, что происходит?! – наскакивал на меня хлопотун, пока ключом, выданным Петровичем, отпирал я заржавевший гаражный бокс. – А где Колька? – продолжал он допытываться теперь уже о председательском шофёре.

– На свадьбе у сестры, в Сосновке, – тут я не стал делать тайны.

– Ты что, решил куда-то ехать? – не унимался Фёдор, ошеломлённый моими действиями. Я сжалился над ним и всё ему выложил.

– Вот это даааа! – уставясь отсутствующим взглядом в ободранную гаражную стенку, медленно протянул он.

По его лицу я понял, что в голове у него стали происходить какие-то мыслительные процессы. И не ошибся.

– Слушай, а ведь это предначертание свыше. Поедешь встречать учительницу, и не исключено, что это и будет твоя судьба, – полез он на своего любимого сватовского конька.

– Да брось ты пороть чепуху, – роясь под капотом, отбивался я от друга.

Что греха таить, у меня и самого мелькнула подобная мысль, как только Петрович поручил встретить учительницу. А теперь её озвучил и Фёдор.

– Какая чепуха! Какая чепуха! – хлопотун бегал вокруг машины, мешая мне приводить её в порядок: не за дровами еду – за человеком. – Ты во сколько выезжаешь завтра? – спросил он, явно затевая что-то такое по своей линии.

– А что?

– Я поеду вместе с тобой, – тоном, не допускающим возражений, произнёс Фёдор. – Танька давно мне долдонит: купи да купи бак для засолки капусты. Вот как раз и съезжу с тобой. Куплю его в городе. – Он как-то задумчиво, с растяжкой в голосе произнёс своё решение.

Я не возражал против общества своего друга. Думаю, он не станет мне помехой в знакомстве с молодой учительницей. Напротив, поможет поближе узнать девушку. И вдруг у меня полыхнуло в мозгу: а если эта учительница вовсе и не молодая девушка, а замужняя пожилая женщина? Однако я тут же отбросил подобную мысль. Слишком уж она не вписывалась в мои фантазии, тем более Петрович сказал, что присылают молодого специалиста, а не просто учительницу.

«Я уподобляюсь Фёдору», – одёрнул я себя в своих фантазиях.

– Значит так, – Федька, сидевший рядом со мной на переднем сиденье, сразу взял быка за рога, когда мы с ветерком мчались на председательской «Волге» в сторону города, и стал планировать моё знакомство с учительницей. – Ты сразу не кидайся на неё, – инструктировал он меня на первую встречу, словно я, подобно дикарю, приготовился кидаться на незнакомую девушку. – Неизвестно ещё, какого она воспитания, может испугаться, не так понять тебя, – развивал он свои фантазии.

Вот уж где ему предоставилось поле деятельности сватовства! Я молча следил за дорогой и совсем не возражал против подобных наставлений.

– А вдруг она мне не понравится? – высказал я своё сомнение.

– Нет, вы посмотрите на него! Она ему не понравится! Да кто ты такой! Видите ли, начал перебирать! Нравится, не нравится… Некрасивую не примут в педагогический институт, – резонно заявил он, однако и у него самого в голосе промелькнули нотки сомнения относительно привлекательности учительницы.

Я решил не возражать своему другу, страстно мечтая в действительности встретить девушку, которая мне бы понравилась, полюбить её и жениться на ней. Я уже полностью подпал под влияние своих фантазий в осуществлении счастливого будущего.

– Эх, и закатим свадьбу на всю деревню! Петрович выделит вам учительский дом, заведёте своё хозяйство, – закинув руки за голову и обхватив подголовник, Фёдор мечтательно рисовал моё предстоящее счастье.

– Зачем нам учительский дом, когда мой родительский вместительный и удобный? – возразил я другу относительно нашего проживания с учительницей.

– Конечно, с родителями жить неплохо, помогут детей присмотреть, легче вести хозяйство, а с другой стороны, вы живете отдельно и сами уже хозяева, что хотите, то и делаете, – рассуждал хлопотун.

– Как это, что хотим, то и делаем? – не согласился я на такой расклад в своей семейной жизни.

– Ну, в смысле, я имел ввиду, что вы всегда вместе и вам никто не мешает. Вот как нам с Танькой. Живём отдельно и помогаем родителям, – философствовал Фёдор.

Впервые я не возражал против устройства своей личной жизни моим преданным другом. И во всём с ним соглашался.

– Но, с другой стороны, когда у вас уже трое детей, то без родителей трудновато, – продолжал рассуждать фантазёр, почему-то делая меня многодетным отцом.

Я не стал спорить против троих, хотя и не представлял себя в качестве родителя. Однако решил, что никогда не подброшу их отцу с матерью, как это сделала дочка нашей соседки. Мальчишка наверняка тоскует по городским родителям, но вынужден жить у бабушки. Мне стало жалко пацана. «Нет, своих я ни за что, никому не отдам, даже своей матери. Пусть они растут рядом со мною», – твёрдо решил я судьбу своих троих малолетних детей.

– Вот я и говорю, что нам удобнее будет жить всем вместе, в доме моих родителей. Они на пенсии, всегда присмотрят за пацанами, а мы с учительницей будем работать, – решив таким образом свою семейную жизнь, я успокоился.

И вдруг я озадачился: откуда у меня взялась такая задушевная отцовская любовь и родительская мудрость? Этого я не смог объяснить себе.

– Эх, Санёк, ты не представляешь, как хорошо быть женатым! Вот у меня: пришёл я домой, всё чисто вымыто, вкусно приготовлено, а передо мною стоит моя красавица, моя Танька. Вот такие пироги, – подвёл он итог привлекательности женатой жизни. – Скоро и у тебя будет так же.

– Мы будем дружить семьями, – заявил я, представив свою учительницу, миниатюрную и стройную, рядом с Танькой-толстухой.

И понял: моя жена намного выигрывала против почтарки по всем позициям. Я полностью успокоился относительно своей семейной жизни и теперь аккуратно крутил баранку, следя за дорогой, потому как уже приближались к городу, автомобильное движение усилилось, здесь надо держать ухо востро.

К вокзалу подъехали за целый час до прибытия поезда. Поставив машину на площадку, мы с Фёдором отправились перекусить в «Дорожное» кафе, рядом с вокзалом. И всё равно у нас оставалась ещё уйма времени. Я напомнил другу о покупке засолочного бака.

– Да какой там бак! – отмахнулся он, чем несказанно удивил меня. – Неужели ты думаешь, что у моей Таньки нет бака для капусты!

– Но ты же сам сказал, что надо купить засолочный бак.

– Да это я так, для отмазки, чтобы ты не вздумал мне отказать в поездке с тобой.

– Ну, ты даёшь! Не мог просто сказать, что едешь со мною.

– Знаю я тебя, сразу запротестовал бы. Побоялся, что начну тебя знакомить с новой учительницей. И запросто уехал бы один. А теперь всё вышло прекрасно. Можно уже не беспокоиться о твоей дальнейшей холостяцкой жизни.

«Действительно, всё устраивается просто замечательно, – думал я. – Надо решить с Петровичем вопрос жилья в учительском доме. А возможно, станем жить и у родителей», – планировал я свою семейную жизнь, как давно решённое дело.

Рассуждения друга о моей свадьбе с учительницей теперь уже не были для меня шуткой и пустословием, а установкой на мою дальнейшую жизнь. Поболтавшись по вокзальной площади, мы вернулись на перрон, уселись на скамейку, и стали ожидать поезда, о скором прибытии которого сообщило бубнящее радио.

– Давай ты смотри в эту сторону, а я в другую, – распорядился Фёдор, когда поезд остановился, и проводники, протерев поручни тамбуров, стали выпускать пассажиров из вагонов.

Несколько раз мы ошибались, кидаясь в сторону молодых девушек, принимая их за нашу учительницу. Но ни одна из них не обратила на нас никакого внимания – безразлично, подхватив ручные тележки, они торопливо проносились мимо в сторону автобусной остановки, либо обнимались с встречающими их родными, смеялись и радовались встрече.

Уже все пассажиры, кому нужно было сойти на этой станции, покинули вагоны, а мы всё стояли и надеялись, что вот-вот покажется та, которую я жду с нетерпением, она ведь не просто учительница, она МОЯ учительница, МАТЬ моих троих детей, так мысленно накрутил я себя. Не обнаружив её среди сошедших пассажиров, я так расстроился, что жить расхотелось.

– Ничего не понимаю, – подошёл ко мне Фёдор, не менее меня раздосадованный обломом. – Может, чего Петрович напутал? И учительница должна приехать не сегодня, а в другой день? – совсем растерялся мой оптимистичный друг. – Значит, учительница не приехала, – констатировал Фёдор ужасающий факт.

Для меня это была жизненная катастрофа.

– Ну что, поехали назад, домой? – обречённо заявил мой верный друг. Он даже пробежался по вагонам, спрашивая у проводниц об учительнице. Но никто из них ничем не помог парню. Кому нужно было сойти на этой станции – сошли.

Мы были в растерянности. Остановившись посреди платформы, принялись совещаться. Как объясню я Петровичу, почему не привёз учительницу? Он запросто подумает, что я, попав в город, проболтался там, и поэтому не встретил её. И будет иметь основание на упрёки, если узнает, что со мною поехал мой друг Фёдор.

Совсем зажурившись, мы двинулись к площадке, где в одиночестве поджидала нас председательская «Волга». И вдруг услышали:

– Молодые люди, вы не знаете, как добраться до деревни Занодворовка? – Оглянувшись, увидели женщину приятной городской внешности, в глазах которой плескались лукавые насмешливые искорки.

«Приехали», – одновременно подумали мы с другом, приняв незнакомку за «молодую» учительницу, на которой я в мыслях успел уже жениться, завести троих детей, полюбить их и решивши ни на минуту не расставаться с ними. Перед нами стояла женщина возрастом постарше моей мамки. Вот, значит, как разыграли Петровича с «молодым» специалистом! Вместо молодой учительницы прислали пожилую даму.

– Да, мы сами из Занодворовки, встречаем с поезда учительницу. Это вы будете молодой специалист? – задал глупый вопрос убитый наповал Фёдор.

– Что вы! – рассмеялась женщина с удивительными глазами. – Разве я похожа на молодого специалиста? – и она снова рассмеялась.

Мы с Фёдором стояли перед ней дураки-дураками, ничего не понимая. Выходило, ей просто надо добраться до нашей деревни.

– Молодой специалист, присланный в вашу школу учителем – мой сын, вон он, сидит на скамейке, – она указала на ту самую, где совсем недавно мы ожидали мою учительницу.

Как потом оказалось, после нашего отъезда за учительницей Петровичу прислали новую телефонограмму, в которой сообщалось о замене молодого специалиста. Вместо учительницы русского языка и литературы в нашу школу направляется молодой специалист-преподаватель с физико-математическим уклоном.

– Да мне всё равно, с каким он уклоном! – рассерженно кричал в трубку Петрович. – Я послал шофёра за девчонкой, а там приедет парень! И как мне прикажете сообщить ему об этом?!

– Парень не дурак, сам догадается, – парировали на том конце провода.

– У нас всё не так, как у людей! Планируем одно, а получается как всегда, – обозлился старый ветеран, болея за меня.

Естественно, мы не могли этого знать. Об этом узнаем лишь вернувшись в деревню.

Уставившись на парня, встающего со скамьи и направляющегося в нашу сторону, мы с Фёдором словно окаменели, так были ошарашены происходящей действительностью.

– В последний момент, – пояснила женщина, – мой сын сам напросился учителем в вашу деревню вместо учительницы, и отдел образования пошёл ему навстречу. А я поехала вместе с сыном, помочь ему обустроиться на новом месте.

– У него есть жена? – спросил Фёдор, уже отошедший от изумления, снова усаживаясь на своего любимого конька: захомутать холостяка, и по возможности женить.

Для меня это был удар! Я затосковал о моей учительнице, о своих детях, оставленных где-то в чужой стороне, в одиночестве. Я так привык к ним за это время, что считал существование их действительностью. Мне казалось, что и они также тоскуют без меня – так образно разыгралось моё воображение. Я уже не представлял, как буду без них жить.

– Нам, наверное, следует познакомиться, – едва мы выехали за городскую черту, сказала родительница нашего нового учителя. – Меня зовут Надежда Степановна. Кстати, я тоже учительница. Сейчас в отпуске. Посмотрю, если понравится ваша деревня, возможно, тоже переберусь к сыну. Надеюсь, мне найдётся в школе место учительницы английского языка?

– Ещё как найдётся! – заверил её мой друг. Он вновь был весел и активен. – Фёдор Табаков, – протянув руку назад с переднего сиденья, представился он женщине.

– Уж не родственник ли нашего знаменитого артиста? – улыбаясь, спросила Надежда Степановна.

– В некотором роде, – с некоторой загадкой хмыкнул мой друг.

Этот неисправимый фантазёр сел на своего любимого конька и его понесло по кочкам.

Знаменитая Фёдорова фамилия была музейным экспонатом всей нашей танковой дивизии, в которой мы служили с фантазёром. Дошло до того, что на вопросы: а не родственник ли он артисту Табакову, туманно намекал, дескать, едва ли не его сын. Тем более что обличьем своим и впрямь походил на знаменитость.

Колобковая внешность, улыбчатое добродушное лицо с лукавыми кругленькими глазками; вдобавок с такими же светлыми, как у артиста, волосами: впрямь сын Олега Табакова, ни дать, ни взять!

Однажды в нашу часть приехали артисты, и надо такому случиться, что среди них был и знаменитый тёзка моего друга. После представления, когда артистов кормили обедом в солдатской столовой, Фёдор ринулся к знаменитому Олегу Табакову.

Тот с улыбкой обратил внимание на танкиста, заговорил с ним, о чём был разговор, никому не известно, однако все увидели, как знаменитость обнял нашего Фёдора, и дружески похлопывая по спине, некоторое время держал того в своих объятьях.

С тех пор уже ни у кого не оставалось сомнения, что сержант Табаков – родственник знаменитому артисту, не менее как родной сын. После этого фантазиям Фёдора не было конца. На него смотреть приезжали даже из соседних частей, просили автограф, и чего-либо спеть, хотя знаменитый «родственник» отродясь ничего не пел. Однако возвеличенный Фёдор, не смущаясь, противным голосом изображал вокал, за что получал оглушительные аплодисменты однополчан.

– Это мой сын, Владимир Андреевич, конечно, для вас просто Володя, – представила женщина учителя. – После армии поступил в институт и окончил его, – рассказывала мама молодого специалиста. Тот сидел и улыбался. – Между прочим, мастер спорта по самбо. Служил в десантных частях, – хвасталась родительница десантника. – Он думает не только математику и физику преподавать в школе, но и заниматься с мальчишками спортом. Это его мечта.

«Прямо не учитель, а вундеркинд какой-то», – с неприязнью к учителю подумал я, мстя ему за оставшихся где-то учительницу и моих малолетних детей. Я тоже представился, однако руки не протянул – был занят баранкой.

В деревню прибыли затемно. Подъехали к Правлению, где на крыльце стоял, опираясь на палку, наш хромоногий деревенский Голова.

– Ну, слава Богу, приехали, – сказал он, ковыляя к машине.

Поздоровавшись с гостями, поведал о замене учительницы и пригласил всех в Правление.

– А ты откуда взялся? – с удивлением обратился он к Фёдору, видя, как тот, выбравшись из машины, стал помогать приехавшим вытаскивать из багажника поклажу.

– Он ездил в город по делам, и вместе с нами вернулся назад, – пояснил я Петровичу. Однако по выражению его лица понял, что мне он не поверил, зная шебутную натуру моего друга.

– Не вытаскивайте чемоданы, – распорядился председатель.

И, видя, что Фёдор собрался уходить, окликнул его:

– Погодь, парень, ты пригодишься, – все направились в ярко освещённое Правление. – Время позднее, да и гостям нужно отдохнуть, знакомиться будем завтра. А пока, Сашок, отвези гостей в учительский дом. Там Нюрка всё вымыла, натопила печь, воды натаскала и нагрела её целый котёл. Еда там тоже есть, в холодильнике. А ты, – теперь обратился он к Фёдору, – поможешь гостям занести чемоданы.

– Да вы не беспокойтесь, мы сами справимся, – подал голос немногословный учитель.

– Спасибо вам за заботу, – поблагодарила Надежда Степановна председателя.

– Да что там, располагайтесь. В доме есть радио, телевизор; конечно, не как в городе, но вы не беспокойтесь. Всё ваше хозяйство будет вести Нюрка. Это моя уборщица из Правления, – пояснил он. – Не буду вам надоедать, завтра встретимся, и обо всём поговорим, а сейчас отдыхайте. Сашок, – остановил он меня на пороге, – отвезёшь гостей, подскочи сюда, подбросишь меня домой, а то моя бабка звонила, тревожится, приехали вы или нет. Надо ей всё рассказать. – Попрощавшись, он вернулся в контору, гости направились к машине.

Этой ночью я так и не заснул. Рвущиеся из груди рыдания об учительнице и троих моих детях, как мне теперь представлялось, оставленных на произвол судьбы, тугой удавкой сжимало моё сердце. Непереносимая тоска захлестнула меня с головой. Слёзы застили глаза, причиняя ещё большие страдания.

Фёдор, понимая моё состояние, не совался с утешениями, считал себя виновным в обломе с учительницей, и теперь всячески старался в нашем разговоре уходить от болезненной для меня темы.

Тяжкие переживания скрашивались для меня молчаливой мстительностью к Владимиру Андреевичу, виновнику, как я считал, всех моих несчастий. Не прояви этот патриот героического пыла отправиться в деревню обучать сопливых пацанов, сейчас я уже устраивал бы свою семейную жизнь.

Пусть теперь сам отмахивается от хлопотуна, клещом вцепившемся в него со своим сватовством. Я всё чаще и чаще стал замечать своего друга в обществе учителя-холостяка. Ясно, Фёдор вёл убийственную пропагандистскую агитацию по сватовскому делу. Однако аскетический образ жизни учителя сводил на нет усилия хлопотуна сбить того с холостяцкой орбиты.

Вслед за появлением в нашей деревне Владимира Андреевича, к нам из отдела здравоохранения прислали врача, молодую симпатичную русоголовую Светлану Юрьевну, назначенную заведовать нашим давно не функционирующим фельдшерским пунктом. И лекарское дело в Занодворовке наконец-то ожило.

У врача даже появилась помощница – санитарка, Нинка Бочкина, в прошлом году поступавшая в медицинский, но не прошедшая по конкурсу. Однако мечты своей девчонка стать врачом не оставила, и теперь в «медучреждении» нарабатывает медицинский стаж санитаркой.

Проведя определённую сватовскую работу, хлопотуну удалось всё же склонить учителя к женитьбе на хорошенькой Светлане Юрьевне. Сейчас молодожёны живут в учительском доме. Поговаривают, вроде бы у них намечается прибавление. Я же не дружу с учителем по двум причинам: во-первых, завидую его семейной жизни, а во-вторых, не могу простить ему своей учительницы.

Конец августа. Скоро малышня горохом сыпанёт в обновлённую, стараниями Владимира Андреевича школу ставшего к этому времени директором, и, надо отдать должное, довольно толковым. Наша Занодворовская школа благодаря молодому учителю стала известным просветительским учреждением. И не только успеваемостью своих учеников, но и спортивными достижениями на районном уровне.

К нашей деревне подвели даже асфальтовую дорогу, на очереди подведение газа, и всё это не без хлопот нового учителя. Много хорошего сделано его усилиями за прошедший год. Однако это не примирило меня с ним. Я так и не простил ему свою учительницу и моих детей.

Деревня наша стала разрастаться. Появились коттеджи «новых русских», внедрявших бизнес в сельское хозяйство. Наш хозяин расплатился с нами «натурой»: кормами для скота со своих укосных угодий, зерном и картофелем, частично выдал денежные суммы, вырученные от продажи ранних овощей.

Мы с Фёдором не в обиде. Главное – набираемся опыта, учимся у него хозяйствовать. Мечтаем с другом организовать в нашей деревне собственный бизнес. Какой, ещё не решили, но обязательно придумаем. Хотя есть задумка стать мукомолами. Молоть зерно на муку, изготавливать комбикорм – выгодное дело. Растёт сельское поголовье скота. Почти у каждого деревенского жителя на подворье корова, а то и не одна. Да и фермеры могут стать нашими постоянными клиентами.

Подходя к дому, я заметил своих родителей, рядышком сидевших на скамеечке у калитки. Значит, поджидают меня, и не ошибся.

– Сынок, – сказала мамка, – Нюркина девка прибегала, сказала, что тебя вызывает Петрович.

– Зачем, не сказала? – просто так спросил я, а мог бы и не спрашивать.

– Нет, сказала, чтобы ты срочно пришёл в контору.

Я уже знал, зачем. Я долго ждал этого дня, и вот, наконец-то, кончатся мои бессонные ночи. Кончится моя тревога за родных и любимых троих моих детей и учительницу.

– Сашок, – протягивая навстречу мне сухую жилистую руку, сказал Петрович. – У тебя завтра выходной? Надо смотаться на станцию, привезти молодого специалиста. Наконец-то присылают нам учительницу русского языка и литературы. А то хоть самому становись с мелом у доски и обучай детвору азбуке, – озабоченно пояснял он, словно мне неизвестно, что до сих пор ещё никем не занято место моей учительницы в нашей школе.

Я не слышал рассуждения Председателя. Я мысленно летел навстречу к своей учительнице, к своим детям. Наконец-то мы будем все вместе.

Я сразу узнал её в толпе пассажиров, вытекающих из вагонов. Она тоже узнала меня, по крайней мере, так показалось мне.

Когда у нас родился третий ребёнок – девочка, после двоих мальчишек, наша золотокудрая красавица, вылитая мамочка, наша доченька, маленькая Полюшка, я рассказал своей учительнице, как тосковал о ней, как обижался на учителя, как плакал по ночам от жалости к ней и оставленным детям, где-то скучавшим без меня.

Всё сбылось у меня, о чём я мечтал. Мне не потребовался сватовской талант моего друга Фёдора, да он и сам это понял.

Гришкины проблемы

– Гриша, сынок, тебе скоро будет тридцать два года, а ты до сих пор не женат, – завела знакомую волынку его мамка Таисия, женщина пятидесяти четырёх лет от роду, работница городской АТС, с позывным номером «вторая» справочной службы «09».

Была она настоящим ходячим телефонным справочником. Почти все городские телефонные номера знала наизусть, и неудивительно: её беспрерывный «телефонный» стаж исчислялся тридцатью семью годами.

На телеграф Таисия пришла семнадцатилетней девчонкой, сразу после окончания средней школы. Здесь заочно окончила техникум связи, здесь вышла замуж за Петрушкина Митьку, мастера по ремонту телефонной сети, оказавшимся в дальнейшем совершенно непригодным к семейной жизни.

Промучившись с непутёвым почти пять лет, Таисия собрала его пожитки и выставила недотёпу вместе с холщовой сумкой за дверь собственной квартиры, доставшейся ей по наследству от покойных родителей. Петрушкин права на квадратные метры не имел – у Таисии на руках «бетонная» дарственная.

Единственный её сынок, Гриша, слава Богу, не пошёл в своего непутёвого батюшку. Мальчишка рос послушным, в меру домовитым, то есть в дежурство матери мог сварить себе пельмени, либо сварганить глазунью с колбасой. Посуду за собой мыл – этого у Гришки не отнять. По джинсам и футболке при случае елозил утюгом, не забыв при этом включить его в сеть. Бытовые минимальные навыки сына давали матери надежду, что сынок в сложной жизненной ситуации не пропадёт.

Помимо всего, Григорий окончил механическое отделение строительного техникума. По окончанию отдал священный долг Родине, прослужив два года в ракетных войсках водителем. Таскал страшенные межконтинентальные баллистические ракеты. Полученные в техникуме знания закрепил на практике, получив специальность механика-водителя, что дало ему возможность после армии без труда найти место в довольно приличной авторемонтной фирме под вывеской «Автосервис».

На взгляд Таисии, жизнь у парня складывалась благополучно. Вот только всё чаще и чаще тревожил женщину бобыльский статус сына. Ей страстно хочется видеть чадушку счастливым, семейным, и обязательно с детками. Сама она так и осталась одинокой, без мужика. Не потому, что не хотела снова выходить замуж, а по довольно банальной причине: кто нравился – тому она была не нужна, а кто набивался в супруги, тот не нужен был ей самой. Так и осталась Таисия одинокой, обделённой бабьим счастьем, как большинство русских женщин.

– Мам, да женюсь, я, женюсь, – отбивался сын от справедливых мамкиных наездов. – Вот встречу такую, чтобы тебе понравилась, и приведу в дом.

– Да при чём тут мне понравилась! Не мне с ней жить, а тебе. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Скоро я уйду на пенсию. Уеду в Осиновку, к тёте Даше. Ты же знаешь, она осталась там одна. Постоянно зовёт меня к себе. Дом у неё большой. Есть где жить. Огород, птица, скотина. Я сама уже не дождусь, когда поеду в деревню. А наша городская трёхкомнатная квартира останется тебе. Только бы ты женился.

Таисия не просто так говорила о поездке в деревню. В Осиновке живёт её старшая бездетная сестра, прошлый год похоронившая мужа. Дарья настойчиво зовёт к себе Таисию:

– Приезжай, сестра, досмотришь меня и усадьбу. Всё достанется тебе с крестником.

Тётка крестила Гришку. Любила малого, как, впрочем, и он её. Не забывал в огородную страду приезжать к старикам на прорыв посадочно-уборочных заморочек. А теперь и вовсе зачастил – крёстная осталась в одиночестве.

– Мам, у меня в начале будущего месяца намечается отпуск по графику. Шеф сказал, чтобы мы точно соблюдали очерёдность отдыха и вовремя являлись на работу. Не подводили фирму. Я думаю поехать к тёте Даше в деревню, поживу там, схожу на рыбалку, встречусь со знакомыми ребятами, – объявил сенсацию Гришка, доедая мамкин ужин.

Таисия так и свалилась на стул. Вот это удача! А ведь она настроила гору задумок и авантюрных планов по организации Гришкиного знакомства с понравившейся ей девушкой. Всё в её плане было логически правильным, за исключением сыновнего отпуска. Вот и ломала женщина голову, как бы сына отправить в отпуск, чтобы уж точно решить Гришкины проблемы с женитьбой.

И тут, нате вам, сама судьба преподнесла ей драгоценный подарок в виде законного сыновнего отпуска.

– Гриша, очень хорошо, что ты идёшь в отпуск! – воскликнула Таисия. – К тёте Даше ты успеешь съездить, а вот меня выручишь перед начальством на сто процентов!

– Мам, ты о чём?

– Дело в том, что я тоже должна пойти в отпуск по графику. А я не хочу сейчас его брать, рассчитываю пойти ближе к осени, чтоб поехать к Даше помочь той закатать в банки помидоры с огурцами. И вообще помочь с уборкой огорода. Но начальник смены пристал с ножом к горлу: иди, да иди.

– А ты что, не сможешь отказаться?

– Да дело тут такое. К нам пришла горящая санаторная путёвка. И её непременно нужно использовать. Иначе на следующий год нашему профсоюзу срежут лимит, если мы не используем выделенные, – плела невесть что Таисия доверчивому сыну, не подозревавшему, какую операцию по организации его женитьбы под тайным грифом буквы «Ж» задумала его мамка.

– А при чём тут я? – вылупился на родительницу сынок.

– А при том, что путёвку я выкупаю, а по ней в санаторий поедешь ты. А я остаюсь работать до осени, как планирую. Всё получается замечательно. Профком доволен, что сбагрил путёвку, я – что продолжаю работать до осени, а ты отдохнёшь за милую душу. Тем более ты ещё ни разу не был в санатории. Хоть посмотришь, что это такое, – соловьём разливалась маманя, только бы подтолкнуть сына к осуществлению её замысла под тайным грифом «Ж».

– Нет, ну ты даёшь! Как это я поеду по твоей путёвке?

– Я всё уже продумала. Договорюсь, чтобы её заполнили на твоё имя. Фамилии-то у нас одинаковые. Соглашайся, сынок, выручи свою мамку и наш профсоюз, – уже ни в какие ворота плела женщина выдумки озадаченному сыну.

– Ладно, мам, не переживай, скатаюсь в санаторий. А где он, кстати? Не в пригороде Владивостока случайно? А то совсем неинтересно будет отдыхать.

– Нет, сынок, санаторий на Сахалине. Называется он «Синегорье». Хороший санаторий. Я там была по молодости, потом покажу тебе фотографии. Красивые корпуса, зимний сад. Бассейн. Огромный танцевальный зал. Будешь ходить на танцы. Может, познакомишься там с хорошей девушкой.

– Ну, мам, ты снова завела пластинку. Женюсь, ну женюсь, ты не боись. Не останусь холостяком, – оптимистично пообещал сынок.

– Да я ничего, не завожу. Я к тому, что там повеселишься среди молодёжи. А то здесь только и знаешь, что дом – работа – телевизор – книжки, вот и все твои развлечения.

– Ладно, ладно уговорила. Посмотрю хоть, что это за Сахалин, а то живу через пролив, и не имею представления, что это такое, – рассуждал Гришка, согласившись с мамкиным мнением. Малый не имел привычки перечить родительнице. Согласился с ней и на сей раз.

Однако на самом деле Таисию никто не выдворял в отпуск. И никто не предлагал ей горящую путёвку. Напротив, она сама подключила своих влиятельных подружек, чтобы те достали ей путёвку именно в «Синегорье», и именно на начало следующего месяца. И вот почему.

Вместе с Таисией работает начальником смены Лиля Власова, серьёзная, порядочная двадцативосьмилетняя девушка, незамужняя. Не курит, не увлекается глупостями, одним словом, без вредных привычек. Конечно, не красавица, но и не уродина. Да и Гришка её не Ален Делон, а обыкновенный парень. Таисия реальными глазами смотрела на жизнь.

Девушка ей давно нравится. И она давно к ней присматривается. Считает, что познакомиться с её сыном та была бы вовсе не против. Однако, зная своего Гришку, понимала, из этого знакомства ничего путного не выйдет.

Лиля на вопросы сослуживцев, почему она, такая умная и приятная девушка, а до сих пор не замужем, отвечала: нет жениха. Уличное знакомство она отвергала, ходить по дискотекам уже поздно, а «принц на белом коне», видать по всему, дорогу к её окошку запамятовал, шутила она. Отсутствие кандидата в мужья, по всем приметам, оставляли Лилю Власову вековухой.

Вот и задумала мудрая женщина свести два одиночества путём случайного соприкосновения вдали от «родного дома», то есть в санатории. От Лили она узнала, что та приобрела для себя путёвку в «Синегорье» с пятого числа.

Таисия, разбившись в лепёшку, напрягла кого только можно из своих знакомых и достала-таки путёвку для сына в этот самый санаторий, с «Лилиного» числа.

Девушке, вроде бы с безразличием, сказала:

– Лиличка, а ты знаешь, мой-то Гришаня тоже едет в тот же санаторий, куда и ты, и на тот же срок. Ты уж там присмотри за ним, если станет отчаянно скучать. Я побаиваюсь, кабы он не рванул домой ранее положенного.

Таисия не стала прямым текстом открывать девушки своего замысла, однако в её просьбе явно промелькнул намёк на желательное знакомство между молодыми людьми.

Девушка обещала присмотреть за молодым человеком. На всякий случай Таисия показала ей фотографию сына. На том и расстались.

Проводив сыночка, Таисия радостно потирала руки от предвкушения осуществления задуманной ею операции под кодовым названием буквы «Ж». Она даже в выходные дни смоталась к сестре в Осиновку и в подробностях рассказала той о своей авантюре.

– Это ты правильно сделала. Тем более говоришь, что девушка хорошая, не разбалованная. Да и постоянно у тебя на глазах. Вот женится Гриша, а ты ко мне переедешь в деревню жить, пойдут у них дети, и мы заберём их к себе, пусть пасутся на травке, – размечталась крёстная о будущей семейной жизни крестника.

На Григория санаторий произвёл ошеломляющее впечатление. Прямо-таки настоящий дворец, с колоннами, высокими потолками и красивым центральным входом, хотя у Григория санаторно-сравнительного опыта не было, да это и неважно. Главное – «Синегорье» ему понравилось.

Соседом в его двухместной палате оказался бодренький старичок-лесовичок. Не в смысле замшелости, а в добродушно располагающей внешности.

– Семён Михалыч Казявкин, – представился тот, едва Гришка переступил порог в сопровождении дежурной сестры. – Но ты зови меня просто Михалычем, меня все так зовут.

– Ветеран Великой Отечественной войны, орденоносец, Гвардии ефрейтор, – уточнил он для полного собственного представительского знакомства с новосёлом. – Местный, Сахалинский, с Южного, – добавил он.

– Сразу говорю: люблю молодёжь. Она сейчас у нас жуть какая умная. Не то, что мы были в своё время, дубы-дубами. Семь классов тогда, считай, нынешний институт. Вот у меня всего два класса. Но я свободно читаю, пишу, правда, с ошибками, но написанное всё же можно прочесть.

Все эти подробности «лесовичок» без «пересадки» выложил парню, пока тот распихивал по шкафам и полкам свои нехитрые пожитки. Видать, ветеран был словоохотливым.

Дед взял со стола положенный Гришкой корешок путёвки, надев очки, прочёл:

– Петрушкин Григорий, значит, Гришаня. Хорошее имя Тёзка Георгию Победоносцу. Слыхал о таком?

– Слыхал, – ответил новоявленный курортник. Гришке сделалось весело и легко рядом с гвардии ефрейтором, ветераном и орденоносцем, со своим неожиданным соседом по комнате.

– Собирайся, пойдём подзаправимся. Время к обеду. Война войной, а обед по расписанию, – резюмировал Михалыч.

Столовая, обслуга, как и сам санаторий, Гришке понравились. Пройдя необходимые формальности по легализации курортником, малый почувствовал себя раскованно и свободно. О своём приезде в «Синегорье» он уже не жалел.

Санаторная Гришкина жизнь покатилась по расслабляющему курортному руслу, всё здесь для него было в новинку. Что ни день, то новое открытие.

– Ты, Гришаня, молодой человек. Тебе требуются не только лечебные процедуры, но и развлечения с девчатами. А этого добра здесь навалом, – раскрывал Казявкин перед молодым курортником приятную сторону санаторной жизни. Парень по всему видать, ветерану понравился: в споры со старшим не вступал, советы слушал внимательно, не перебивая. По натуре оказался спокойным и доброжелательным.

– Только с бабами надо держать ухо востро, неровен час какая забияка запросто может подставить тебе подножку. От этих баб одни заморочки. И без них, правда, нельзя, но и с ними не очень-то закайфуешь. Недаром сказано в Библии: Бог создал мужика, и… отдохнул. Затем создал бабу и отдых закончился.

– Это, Михалыч, не в Библии сказано, это анекдот, – рассмеялся Григорий.

– Неважно, где сказано, главное, ты смотри, чтобы тебя какая баба не сбила с панталыка. Вот мне ни одной из них не удалось запудрить мозги, а я был шесть раз женат, а ухажёрок и не счесть.

– Выходит, не они вам пудрили мозги, а вы им, – смеясь, сказал Гришка. Ему ещё никогда не было так легко и весело, как с этим забавным стариканом.

– Да, было по-всякому, но, выходит, что в основном я им. Я, Гришаня, научу тебя, как общаться с бабами, чтобы не захомутали, не сели тебе на хребтину. Ты женат, али как? – поменял он русло рассуждений.

– Нет, я не женат.

– И ни разу не был?! – ахнул орденоносец, словно тот сказал ему, что проживает на Луне и только что с неё свалился. – Ну, ты, хлопец, даёшь! У вас, что, во Владивостоке девки перевелись? Али ты не способный по мужской линии?

– Нет, девки у нас есть, и я способный, но считаю себя ещё не готовым к семейной жизни. Правда, мамка уже загрызла меня, что не женюсь, даже отправила сюда, в санаторий, чтоб я познакомился с какой девушкой.

– Правильно говорит твоя мамка. Не дело ходить в бобылях, когда кругом столько баб и все юбками метут. Сегодня же займёмся поисками для тебя подходящей невесты. Я это возьму в собственные руки. У меня по этому делу имеется большой опыт.

– Я не хочу пользоваться вашим опытом, – впервые не согласился молодой с предложением старшего. – Я не хочу шесть раз жениться. Думаю, если женюсь, то на одной и на всю жизнь.

– А я о чём толкую!? – закричал «наставник», словно только и ждал подобного заявления от подопечного. – Ты не смотри на меня. У меня было шесть законных баб, и все они были гадюками. А тебе мы отыщем голубку.

– А как её определишь, голубка она или гадюка, как вы говорите? – озаботился кандидат в женихи. – Вы когда женились на очередной женщине, тоже считали её хорошей. А, по вашим словам, потом оказывалась она плохой.

– Не, я ещё до женитьбы понимал, что она казюля.

– Так зачем же женились?

– А что оставалось делать? Где искать хорошую? А жениться-то охота, вот и женился. Ты думаешь, почему я сейчас в санатории? – и сам же ответил: – А потому, что последняя моя шестая змея вытурила меня из дому, видите ли, заявила: глаза б мои на тебя больше не глядели. Но дело не в её глазах, а в моей квартире. Откровенно говоря, я по доброй воле и собственному заявлению в собесе получил эту путёвку, – перешёл он от рассуждения о коварных супружеских взаимоотношений к социальному вопросу. – Я пошёл в собес и говорю там: отправляйте меня в санаторий, сильно переболел радикулитом, и мне, дескать, требуется санаторно-курортная реабилитация.

Но коза крашеная, восседающая там, за столом, говорит: вам, дедушка, ещё не вышла очередь на получение санаторной путёвки, и тычет моим заявлением в моё собственное рыло. Вы писали его два месяца тому назад, говорит она, значит, путёвка вам положена только через четыре месяца. Это как же так, говорю, а мой радикулит? Давайте тогда мне, на худой конец, Дом отдыха. А она засмеялась, паршивка, и ляпнула: в Доме отдыха, дедуля, с худым концом делать нечего.

Гришка смеялся от души, он знал этот анекдот, и понял, что старикан просто над ним прикалывается. Гвардеец всё больше и больше нравился парню.

– Проводив меня в санаторий, – натягивая брюки, продолжал рассказывать Михалыч, – моя гадюка надеется, что здесь я найду себе новую бабу с жилплощадью, женюсь, а ей достанется моя кровно полученная жилплощадь лично от Президента. Вот такие они, бабы, – закончил он эпопею о женском коварстве, застёгивая ширинку.

– Вот видите, какие коварные женщины, а вы сватаете меня на женитьбу.

– А, Гришаня, выброси ты из головы мои рассказы Я человек совсем другой формации. Сам виноват, что у меня бабы такие коварные. Много гулял на стороне. Тайно от жены ходил в клуб «Кому за тридцать» и там знакомился с бабами, вешая им лапшу на уши. Дескать, я несчастный сиротинка, и что меня бедного бросила жена, ушла к другому, одним словом, дурил бабам головы, а те верили. А потом за всё это делали мне пакости.

Особенно их злило, что не удавалось им оттяпать у меня квартиру. А я не дурак, понимал, что не я им нужен, а моя жилплощадь, и в отместку делал им пакости. Гулял налево – направо. Догулялся до санаторной жизни.

Но квартиры им не видать. Я на неё составил дарственную на свою младшую сестру. У неё трое взрослых детей. Вот и пусть распорядится ею, кому из них она достанется.

Но никто, кроме нас с сестрою, об этой дарственной не знает. Пусть бабы бесятся, – как-то весело, с хитрецой произнёс Казявкин, и, причёсывая перед зеркалом щербатой расчёской свои жиденькие волосики на лысине, продолжал философствовать:

– Я, знаешь, Гришань, каким в молодости был заядлым танцором! У-уу! Все девки по мне мёрли, – натягивая через голову резиночку старомодного галстука, хвастался старый ловелас, вертясь перед зеркалом. – Я и сейчас ещё могу. Ого-го! Да ещё как! – разошёлся Гвардеец, принаряженный, с нацепленными на пиджаке наградами, наодеколоненный, и помолодевший на целый десяток лет.

– Всё, я готов! – обернувшись к молодому соседу, заявил он. – Ну что, Гришаня, ударим по бабам?

Григорий угорал над стариканом. Парня забавляли наивные рассказы ветерана о собственных похождениях с женским полом, смешили его рассуждения о собственной семейной жизни. Поддавшись на уговоры, молодой человек отправился вместе с Гвардейцем на танцы. До этого Гришаня, как сразу при встрече назвал его дед, ещё ни разу не посетил весёлое ристалище санаторного танцевального развлечения.

Лиля сразу узнала Таисиного сына, едва тот появился в дверях танцевального зала в обществе пожилого мужчины с нацепленными на пиджаке многочисленными воинскими наградами. До этого девушке не удавалось встретиться с молодым человеком. И неудивительно.

Пронырливый Гришкин сосед, гвардии ефрейтор Казявкин Семён Михайлович, использовав своё преимущество Ветерана войны и награды на пиджаке, пристроил Гришаню в спецотделение столовой для почётных отдыхающих и участников фронтовых действий, где столовался сам. Отдельный вход в элитную трапезную отделялся перегородкой от двери для простых отдыхающих, поэтому девушке не удавалось столкнуться с парнем в общей столовой.

Лиля знала: о её существовании Петрушкин не подозревает, и, не таясь, наблюдала за парнем, как и просила его мать. Тот, войдя в зал, принялся оглядываться, с интересом рассматривал стены и публику. Его спутник, привстав на цыпочки, что-то нашёптывал ему в ухо, при этом указывая глазами в её сторону.

Лиля открыто стояла, словно в изоляции. Многие отдыхающие парами отрывались в зажигательном танце. Для неё партнёра не нашлось. Как, впрочем, и для других женщин, стоявших, как и она, подпирая стены. Неожиданно, оторвавшись от уха Таисиного сына, орденоносец прямиком через танцевальный зал направился в её сторону.

– Разрешите? – ошарашил девушку «замшелый».

«Конец белому свету, – ахнула Лиля, хотя и не красавица, но симпатичная девушка. – Никого, кроме старца, не нашлось в зале, чтобы пригласить меня на танец».

Только она раскрыла рот, чтобы отказаться, как неожиданно протянутая к ней рука орденоносца отдёрнула её от стены, и они тут же оказались в гуще танцующих. Ничего не оставалось ей делать, как шевелиться в такт разухабистой музыки. Дед смешно подпрыгивал, вертелся, и даже пару раз пытался броситься вприсяд. Однако плотность танцующих рядов не позволяла ретивому Гвардейцу откалывать залихватские коленца.

Отдыхающие, поражённые необычным танцором, расступились, и Лиля оказалась в пустоте, наедине с дедом, словно голая в мужском предбаннике. Настолько почувствовала себя неловко. К счастью, музыка вскорости смолкла, а публика разразились аплодисментами в честь её необычного партнёра. Орденоносец, галантно взяв Лилину руку, поднёс к губам и поцеловал.

– Благодарю, прекрасная незнакомка, за доставленное удовольствие, – пафосно произнёс старик, лукаво посматривая на ошалевшую девушку. И, не давая той опомниться, подхватив под руку, повёл в сторону Таисиного сына.

– Гришаня, познакомься с замечательной девушкой.

Тому ничего не оставалось делать, как протянуть руку:

– Григорий.

– Лиля. А я вас знаю. Мы с вашей мамой работаем на службе «09», – неожиданно для себя выпалила Лиля и осеклась. Что ж она наделала! Как теперь будет следить за парнем, выполняя наказ сослуживицы?

Заиграла музыка медленного полувальса.

– Ну что ты стоишь, Гришань? Пригласи девушку на танец, – скомандовал Ветеран. – А я маленько отдохну. Посижу в кресле, посмотрю, как танцует молодёжь.

– Вы действительно знаете мою мамку? – толкаясь в толпе танцующих, спросил Григорий, едва придерживая девушку кончиками пальцев где-то возле её бока.

– Да, мы работаем вместе. Она на «двойке», а я начальником смены, – ответила Лиля, не скрывая теперь своего «инкогнито».

Гришаня чувствовал себя дурак-дураком. Он не знал, что говорить девушке, как вести себя с ней. Что-то придумывать, болтать абы что, как обычно, облапошивая доверчивых дурочек, он не мог.

Девушка наверняка знает о нём всё от его родимой мамочки, затосковал он. Та наверняка поведала всей смене их семейную подноготную, в том числе и о его холостяцких проблемах. Потому плести банальности Гришка не решался. Опасаясь, что наверняка, вернувшись на работу, эта Лиля в красках как это умеют женщины, разрисует мамке его глупейшее состояние.

Парень молча истуканом топтался рядом с девушкой, не чувствуя под собой ног. Вот попался, так попался. Сходил, называется, на танцы. Увяз по самые уши, тосковал он.

Наконец музыка заткнулась. Григорий не имел понятия, в какой угол после танца отвести партнёршу, и что при этом ей сказать. И тут кораблём-спасителем к ним подрулил Гвардеец.

– А знаете, молодёжь, давайте-ка маленько гульнём. У меня появилось страстное желание покутить. Лучшего места чем наш «Залив», для подобного настроения я не вижу. Попьём в кафешке пивка, а барышня угостится вкусным мороженым. Ну как, согласны, молодёжь? – не спросил, а, утвердительно подталкивая в спины молодых людей к выходу танцевального зала, заявил «командир».

Гришаня без сна лежал на кровати, забросив руки за голову. Его сосед – Гвардии ефрейтор – давно выводил разнотональные рулады. Через окно в комнату проникал голубоватый свет от уличных фонарей. Отчего сама комната, и предметы в ней казались незнакомыми, чужими. Но не пугающими, а уютными и таинственными.

Однако не голубой свет, царивший в комнате, и не таинственные тени, затаившиеся по углам, были причиной бессонницы Петрушкина.

Малый мысленно перебирал детали «случайной» встречи с девушкой Лилей, оказавшейся сотрудницей его матери. «Приеду, расскажу мамке, не поверит, что встретил её сослуживицу в санатории. Надо же такому случиться», – недоумевал парень от необычайного стечения обстоятельств.

Почему же он зациклился на этой встрече? Чем далась ему эта Лиля? А вдруг пророческими оказались мамкины слова: поедешь в санаторий – встретишь девушку? Да при чём тут девушка! – гнал он от себя глупые, на его взгляд, мысли. Так в чём всё же причина его бессонницы?

Гришаня не мог объяснить собственное состояние. Что-то его томило, мешало уснуть, а что – и сам не знал. Хотелось встать, одеться и, выйдя на улицу пойти куда-то, а лучше полететь. Что за глупости поселились у парня в голове? Неужели причиной его бессонницы явилась случайная встреча с мамкиной сослуживицей?

А может, эта девушка ему понравилась? Или нет? Если не понравилась, то почему он не спит, а рассуждает о ней?

Промучившись едва ли не до утра, страдалец наконец-то провалился в дремотный омут. И приснился ему странный сон: его мамка стоит где-то над высоким обрывом, а он барахтается снизу, у подножия откоса.

Как ни старается он забраться на гору, однако ему не удаётся этого сделать. Щебень, вырываясь из-под ног, сносит его обратно книзу. При очередном скатывании Гришка неожиданно оказался в школе среди учеников, там предстоял ему экзамен по географии. А он ничегошеньки не знает, даже что такое география.

– Гришаня, вставай и сразу отвечай, не смущайся, – подсказывал ему Казявкин, сидя во сне рядом с ним за партой. – Ну, что молчишь?! – теребил он его за плечо. – Отвечай!

– Я не знаю, что такое география, – едва шевеля одеревеневшими губами, прошептал он, – и… проснулся.

– Ну, ты даёшь! Про какую географию ты вёл речь? Ты забыл, где находишься? Тут девки должны сниться, а не география, – смеялся сосед, стоя возле его кровати.

Гришка, ещё не отошедший от бестолкового сна, подхватился и принялся ошалело оглядываться по сторонам.

– Ух, слава Богу, что это только сон, – сказал он. – Начисто забыл урок.

Он рассказал свой никчёмный сон Михалычу, и тот, внимательно выслушав парня, твёрдо заявил:

– Сон вещий, к большой любви.

– Да ну вас, – обиделся Гришка на такую насмешку со стороны старшего товарища на его откровение.

– Я сны угадываю с точностью компаса. Точно указываю, где юг, а где запад, – совсем обидно и непонятно заявил дед.

– При чём тут компас и любовь? Я ведь видел мамку во сне. Лез к ней на скалу, а потом очутился в классе и забыл географию, как будто её никогда и не помнил.

– Вот-вот. Мамка высоко, она всегда выше детей, а дети всегда к ней лезут, и ты тоже лез, – объяснял «пророк» Гришкин «вещий» сон. – А сдавать экзамен по географии – это к большой любви, – уже совсем неожиданно ошарашил парня «мудрый» предсказатель.

Вообще-то Гришка не помнит, чтобы ему когда-либо снились сны. Едва коснётся головой подушки, и словно камень в воду. Где уж тут до каких-то снов.

А тут, здравствуйте, с мамкой и географией, да ещё к любви, как утверждает Михалыч. А может, и вправду к любви? Вчера пока не заснул, всё думал о Лиле. Вот и сейчас она мне вспомнилась, подумал малый, и ему вдруг стало необычайно легко, весело и радостно.

Захотелось тут же увидеть эту самую Лилю. Для этого он готов был хоть сейчас мчаться к девушке и спросить её….

А, собственно, о чём её надо спросить? Да, да, спросить.

Да неважно, о чём, но спросить, в этом был твёрдо уверен Гришка. И это непременно надо сделать быстро, в противном случае ему просто не сдать экзамен по географии. Тьфу, да, что это ко мне прицепилась эта география? – рассердился Петрушкин на школьный предмет.

– Значит, так, – протирая тряпочкой ордена, забрызганные вчерашней пивной пеной в «Заливе», Гвардеец начал планировать предстоящий курортный день. – Прежде всего подзаправимся на пищеблоке, пройдём оживляющие санаторные процедуры, и кинемся на поиски Лили, – натягивая на плечи пиджак, как само собой разумеющееся, заявил Михалыч.

– Какой такой Лили? – словно впервые услышал это имя, прикинулся забывчивым Гришка.

– Гришань, не притворяйся дураком, это сразу выдаёт твою влюблённость, – рубанул правду-матку бывший участник военных действий.

Гришка настолько опешил от такого утверждения, что не смог вымолвить ни единого слова.

– Вот и молчи! Коли нечего сказать, – пришиб ефрейтор рядового Петрушкина.

– Даша, вышло так, как я планировала, даже лучше, – захлёбываясь в телефонную трубку, кричала Таисия сестре в Осиновку. – Твой крестник скоро женится!

– Так почему молчала до сих пор о такой радости? – спросила сестра на том конце провода.

– Да что молчала, вот тебе и сообщаю сейчас радостную весть. Думаю, дело идёт к свадьбе, – совсем уж ошарашила Дарью сестра.

– Скажи хоть, как зовут невесту, и нравится ли она тебе?

– Зовут Лиля. Конечно, мне нравится! Ещё как нравится! Она тебе тоже понравится. Я тебе о ней уже говорила, когда приезжала в Осиновку, и рассказывала о задуманном деле с санаторием, – радовалась Гришкина мамка сыновнему счастью.

– Ааа, помню. Так эта та самая девушка? Расскажи-ка мне о ней поподробнее, что она за человек?

– Девушка хорошая, работает вместе со мною, я тебе говорила. Подробнее расскажу при встрече, по телефону всего не расскажешь.

– Скажи крестнику, чтобы привёз невесту ко мне, на смотрины, до свадьбы. Хочу сама посмотреть, кого Гришутка сватает в жены, – наставляла старшая сестра младшую.

– Если будет время, то приедут, познакомишься. Но конкретно не обещаю. Сильно много дел навалилось. В общем, сестра, я рада до нема спасу, как говорят. Главное, что счастлив сам сынок. Они любят друг друга, я это вижу.

– Ну, дай Бог счастья моему любимому крестнику. Дай Бог им обоим благополучия.

– Вот и я о том же молю Бога, чтобы он дал детям любовь да согласие. Ну, пока, сестрица, целую, и до встречи.

Таисия положила телефонную трубку на рычаг и, счастливо улыбаясь, подумала: надо же, как легко удалось мне разрешить Гришкины проблемы.

Дублёр

– Викентий Львович, выпейте, – совала ему под нос гримёрша Люба стакан с сердечными каплями.

– Да что ты мне суёшь эти капли, если кончилась моя жизнь! – прорыдал несчастный, готовый покончить с собой.

– Что тут происходит? – появляясь в дверях, удивился Виктор Заболотный, исполнитель партии Чезане Анджеллоне в опере «Тоска», заметив валявшегося на диване в обморочном состоянии главного.

– Только что позвонили. Олег попал в аварию и загремел в больницу, – пояснила Люба.

– Ничего себе! – свалился на стул «Чезане».

Олег – исполнитель Марио Каварадосси, главной партии в опере, а его дублёр три дня как уехал за границу в свадебное путешествие на две недели.

– И что теперь будет? Может, съездить в больницу, и если его не сильно поцарапало, подгримировать, да и на сцену, – предложил Виктор.

– Ага, съездить! Подгримировать! – подхватываясь с дивана, закричал Викентий Львович. – Уже съездили и уже подгримировали его врачи в реанимацию с проломленным черепом!

– Ничего себе! – ещё более ошеломился «Чезане». С Олегом они не были друзьями, но надёжными товарищами. Потому Виктор и застрадал за ушибленного. – Ну, и что теперь делать?

– Что, что! А ничего! Да если бы это была обычная постановка! Так можно было перенести её на другое число, и никаких проблем. А то ведь сегодня в театре появится не абы кто, а сам Президент с какими-то заграничными гостями, решивший поразвлечь тех российской культурой! – хватался за голову несчастный постановщик оперы. – Поразвлечёт! Ещё как! А мне что прикажете делать в этой ситуации? Выйти на сцену и расписаться перед Президентом в своей никчёмности? Дескать, всё, опера отменяется, адью, фрау мадам.

– Да-ааа, – почесал затылок полуодетый в сценический костюм тенор Виктор Заболотный.

Меньше чем через час начало оперы. Артисты уже готовятся к выходу в своих уборных.

– Значит, так, – решительно заговорил Виталий Львович, подходя к высокому окну своего кабинета. – Прослуживши театру более сорока лет, я не вынесу позора на свою седую голову, поэтому уйду с честью и достоинством.

– О чём это вы, Виталий Львович? – побледневшая до синевы, прошептала Люба.

– Вон, видишь, напротив высотку? Сейчас отправляюсь туда, поднимусь на верхний этаж и спрыгну вниз, как некогда Тоска, бросившаяся с крыши замка, – плёл абы что ошалевший от безвыходности невменяемый главный постановщик оперы.

– Можно? – без стука в кабинет просунулась голова начальника пожарной команды театра. – Виталий Львович, открывать люки? Через сорок минут начало спектакля, а мне ещё нужно подготовиться к…

– Какой спектакль?! Какие люки!? О чём это вы, Иван Николаевич?! – закричала Люба. – Вы не видите, что Виталий Львович собрался покончить с собой?

– Что-то я ничего не пойму. Как это покончить? Собрался на пенсию, что ли? Вы что, решили пошутить?

– Никто, милейший друг, не собирается шутить, – поворачиваясь от окна к пожарному, заговорил несчастный. – Тебе ведь известно, кто сегодня к нам пожалует?

– Конечно, известно, потому и спрашиваю, открывать запасные люки или как всегда?

– Никаких люков не придётся открывать – постановка оперы отменяется! – едва не со слезами закричал Викентий.

– Ты что, Львович, сдурел? – пожарный с «начальством» был на «ты». Возраст позволял. – Как это отменяется? – вылупился он.

– А вот так! Олег попал в аварию и загремел в больницу. А тебе известно, какая у него партия. И как я буду выглядеть перед Президентом? Выйду на сцену и объявлю ему: опера отменяется по причине нахождения ведущего исполнителя в больнице. И что я, старый дурак, отпустил дублёра в загул.

– Ну и делаааа, – протянул пожарный. Такое в его жизни случилось впервые. – Слушай, Львович, ты же знаешь моего внука Кирюшу, ну, который всё время тут отирается?

– Ну и что, что отирается?! Что ты лезешь сейчас ко мне со своим внуком?!

– Я это к тому, что он все оперные партии знает наизусть, в том числе и Олегову.

– Ты хочешь сказать, что пацан выйдет на сцену оперного театра и перед Президентом и зрителями исполнит партию Каварадосси?

– Львович, да никакой он не пацан, а двадцатичетырёхлетний малый. Уже отслужил армию. Кстати, там был запевалой.

– Ой, Николаич, только не смеши меня! Это же опера, а не выкрики шайки солдат, идущих в баню.

– Да ты сначала послушай его, а потом говори, – за внука обиделся дед. – Да он после спектаклей, пока я обхожу объект, на сцене поёт так, что мы с техничками плачем. И это, заметь, без музыкального сопровождения.

Иван Николаевич, в прошлом оперный певец, правда, массовки, или как говорят – хорист. И отлично разбирается в музыке и вокале.

– Между прочим, Кирюша собирается поступать в консерваторию, – заявил пожарник, надувшись от обиды, как мышь на крупу за «шайку солдат».

– Слушайте, Виталий Львович, а вдруг действительно этот парень исполнит Олегову партию? А? И вам не придётся бежать к высотке? – перебивая друг друга, заговорили Виктор с Любой.

– Это о какой высотке вы говорите? – вылупился пожарный.

– Да не обращайте внимания! – закричала Люба. – Ну, Виталий Львович, миленький, ну, соглашайтесь. Ведь Иван Николаевич плохого вам не посоветует, – уговаривала она своего родственника, мужниного деда.

Ей до глубины души было жалко старика. А вдруг действительно возьмёт да и сиганёт в окно.

– Ладно. Он тут, этот твой Кирюша?

– Конечно, он ни одной постановки не пропускает.

– Виктор, передай Пахомову, пусть зайдёт ко мне. И скажи всем, пусть готовятся к спектаклю. Люба, а ты постарайся разрисовать мальца, этого Кирюшу-грушу, чтоб хоть как-то смахивал на Каварадосси. Сам я не сдвинусь с места. Не хочу быть свидетелем собственного позора. Всё. Идите. Мне всё равно конец.

И он перекрестился.

Виталий Львович так и не вышел перед спектаклем к исполнителям, что случилось впервые за все годы его работы в театре. Ведением оперы руководил его помощник Пахомов. Артистам сказали, дескать, «главный» заболел.

Пахомов поступил мудро. Не стал распространяться о замене Олега на нового исполнителя главной партии. Виктор тоже был предупреждён, дабы заранее не нервировать народ.

Викентий сидел в своём кабинете с видом приговорённого к смерти. Не шутка ведь: в зале среди зрителей – сам Президент!

Прозвучали три сокрушительных аккорда, предваряя начало оперы характеристикой образа Скарпиа – зловещего шефа римской полиции.

– Всё!!! – воскликнул Викентий, кидаясь на колени перед диваном и, засовывая голову под какие-то папки с бумагами, что тут же были свалены кучей.

До мельчайших подробностей известно ему происходящее сейчас на сцене действо. Вот появляется Чезаре, вот входит ризничий, исполняет свою партию. А дальше…

Дальше несчастный Викентий приготовился к смерти.

Сейчас должна зазвучать партия Каварадосси в исполнении этого Кирюшечки-бирюшечки – внучка его главного пожарника. Викентий зажал ладонями уши, крепко зажмурился и вжался в диван.

И она зазвучала. Зазвучала знаменитая ария Каварадосси «Свой лик меняет вечно», о признании художника в любви к своей возлюбленной – знаменитой певице Тоске.

На Викентия обрушились слуховые галлюцинации. Послышался сильный красивый голос, с широким диапазоном в две октавы.

Чтобы окончательно убедиться в своём нервном срыве, он приоткрыл один глаз, приподнял папку с бумагами и освободил одно ухо. Голос не исчезал.

Страстная ария Каварадосси в любовном признании к возлюбленной Тоске звучала с такой страстью и силой, что у Викентия по всему телу забегали мурашки.

Викентий открыл второй глаз и освободил второе ухо от папок с бумагами.

Встал с колен, и всё ещё опасаясь быть в состоянии слухового обмана, ухом приложился к двери, дабы убедиться, что звуки доносятся извне, а не звучат внутри его больной, как он посчитал, несчастной голове.

Не успел он опомниться, зазвучала партия Тоски. «Значит, уже явилась в церковь, голубушка» – рассуждал в полуобморочном состоянии постановщик.

А когда зазвучал дуэт влюблённых Каварадосси и Тоски, Викентий понял, что всё это ему не пригрезилось, и всё это он слышит на самом деле.

Закончилось первое действие. Прибежал Пахомов.

– Львович, ты слышал?!!! – закричал он, словно за ним гнались. – Каков шельмец?! А?! Слушай, его надо к нам, в оперу, да непременно на ведущие партии! Вот это голосище!!! Вот это талант!! – не давая вставить слово патрону, орал помощник, бегая по кабинету и натыкаясь на мебель. – А публика отбивает ладони и надрывается от «браво».

Викентий хотел было покочевряжиться, дескать, видели мы и не таких, но язык не повернулся в богохульстве. Гром зрительских оваций с одобрительными выкриками не позволил ему открыть рта. Такое нечасто бывает в театре.

Опера прошла на «ура». Великолепно исполненные партии Каварадосси Кирюшечкой-грушечкой, как презрительно из вредности про себя продолжал называть Иванового внука Викентий, неоднократно прерывались зрительскими овациями.

Хвалебная «Песнь свободы» во втором акте, и душераздирающая ария «В небе звёзды горят» – в третьем, подняли зрителей с мест, со скандированием «браво» в честь исполнителя.

С непревзойдённой чувственностью прозвучал страстный дуэт влюблённых Каварадосси и Тоски, когда они узнали о возможной свободе.

Публика долго не отпускала исполнителей со сцены. Потребовали постановщика.

Викентия Прохоров буквально вытолкал из кабинета на сцену, заставив отбивать публике поклоны.

Тому так и не удалось увидеть лицо этого…

И лишь по театральному костюму Каварадосси Викентий определил его присутствие на сцене.

Главного мучила досада, то ли от непонятной обиды, то ли ревность неизвестно к кому, но что моталась она в голове – это точно. А отчего – и сам не знал. Видать, от нервного перенапряжения.

Потом он избавится от неё, когда Пахомов, запыхавшись, прибежит к нему в кабинет и закричит словно на пожаре:

– Вас срочно в ложу Президента с Каварадосси!!!

– Спасибо, Викентий Львович, за отличный спектакль и великолепное исполнение главной партии, – пожимая руку Викентию, сказал Президент. Остальные гости также отметили постановщика своим вниманием.

Особо Президентом был отмечен Кирюшечка-бирюшечка. «Слава Богу, что не спросили у меня фамилию пацана. Вот был бы конфуз», – мысленно перекрестился Викентий, прощаясь с почётными и знатными зрителями.

Иванов внук был принят в театр, исполнял главные оперные партии, и вечерне (по возможности) посещал консерваторию, где его «научной академичностью» едва не лишили голоса. На этом его «консерваторское» обучение было закончено.

Вот так и стал оперной знаменитостью дублёр, исполнивший партию Каварадосси в опере Дж. Пуччини «Тоска», на сцене Большого Оперного театра столицы.

Утопленник

– Лидка, выходи! – Было довольно рано, когда Матвей Лукич постучал палкой по подоконнику, вызывая молодую соседку на осмотр сетей. – Давай, поторапливайся, а то всё царство проспишь.

На крыльцо вышла Евдокия, поздоровалась. Женщина вынесла узелок с едой.

– Это вам обед. Вытащите сети, посидите, отдохнёте на бережку и перекусите. Здесь я собрала вам кое-что из снеди. Лида уже выходит.

Лукич принял узелок и отправил в холщовую сумку, висевшую у него через плечо и называемую портупеей.

– Ну, пошли! – увидав вышедшую на крыльцо девушку, скомандовал дед.

Подобные вояжи для Лиды привычные, сколько помнит себя, столько и ездила с дедом Матвеем снимать сети.

Улов был небогатым, но достаточным, чтобы Лукич мог сварить для себя наваристую уху и сделать рыбную жарёнку. Лиде доставалась половинная доля улова.

Старый рыбак никогда не обижал соседок. Те, в свою очередь, не раз выручали старика. А жил он бобылём с тех пор, как восемь лет назад похоронил свою бабку.

Их дома располагались в непосредственной близости друг от друга, разделённые лишь провисшими жердями да полосками картофельных грядок.

– Садись за рулевого, – скомандовал он Лидке.

– Деда, давай я сама буду грести, а ты садись за рулевого.

– Назад, по течению, будешь грести сама, а супротив течению, не имея навыков, не сдюжишь.

– Деда, ну что ты говоришь! Как будто я не гребла и против течения, – засмеялась девушка.

– Ладно, сиди. Мне надо с утра физкультурой подзаняться, а то жиром зарасту, – рассмешил он юную напарницу.

– Деда, да какой у тебя жир! Ты же вылитый дед Щукарь.

– Это ж кто такой? Что-то я не знаю такого. С того берега, что ли? – спросил он, заранее зная, что девчонка просто над ним подшучивает.

– Это из книжки… – однако ему не удалось узнать, из какой.

– Чего замолчала? – спросил «Щукарь», размашисто работая вёслами.

– Деда-аа!!! – завыла та в голос, глядя ему за спину.

– Что! Что случилось? – испугался старик, бросая весла, страшась, как бы девчонка не кувыркнулась за борт.

– Деда, деда, там… там… утопленник! – потеряв от страха голос, захлебнулась Лида.

Матвей Лукич, работая одним веслом, повернул лодку к берегу. И лишь когда её нос уткнулся в прибрежный песок, повернулся и спросил:

– Ну где, твой… – и не договорил. Утопленника он сразу увидел. Тот лежал у самого подножия яра.

Однако же скумекал: не мог тот оказаться на таком расстоянии от речки, ежели действительно утоп.

Лукич выбрался на берег и вместе с девчонкой вытянули лодку на песок.

Волнуясь, одёрнул плащевую курточку, освободился от «портупеи», закинув её в лодку, и отправился на разведку к утопшему.

– Можа, кто из наших мужиков? – переживая и тревожась, вслух рассуждал Лукич, направляясь к несчастному. Не подойти и не оказать внимания пострадавшему – не по-людски. Лукичу была известна эта святая заповедь, и он никогда её не нарушал.

– Лида, иди сюда! – позвал он девчонку, наклонившись над «утопленником».

– Я боюсь!!! – завизжала та прорезавшимся голосом, и отступила к лодке.

– Не бойся! Он, кажись, живой! Иди, помоги мне развернуть его на спину.

– Деда, так живой он или «кажись»? Я ведь до ужаса боюсь утопленников! – прокричала Лида.

– Живой он, и вовсе не утопленник, – успокоил он девчонку, когда та с опаской приблизилась к нему. – Давай, бери за плечи и помогай мне повернуть его на спину, а то ненароком руку ему поломаю, – скомандовал он трусихе. – Подвернулась она у него как-то неудобно.

Перевернув предполагаемого «утопленника», Матвей перекрестился.

– Сохрани и помилуй, Господи! – в ужасе ахнул старик, увидав лицо несчастного.

– Что будем с ним делать? – вроде советуясь, спросил он Лиду.

Та стояла в стороне, зажав двумя руками рот, и с ужасом взирала на страшное, изъеденное гнусом чёрное лицо.

– Не знаю, – прошептала девушка. Она действительно не знала, что делать.

– Зато я знаю, – старый рыбак, повидавший на своём веку и не такое, деловито принялся поправлять на мужчине одежду. Неожиданно тот застонал. – Ты слышала? – бодрым голосом сообщил он испуганной Лиде. – Человек живой и, как положено в таких случаях, стонет. Подаёт знаки, дескать, я живой и требую внимания.

– Деда, о каких знаках ты говоришь? Он же помирает.

– Помирает – не значит, что помер. И мы не допустим, чтобы, значит, он помер, – продолжая какие-то манипуляции над пострадавшим, уверенно пообещал дед кому-то. – Давай, Лидка, бери его за ноги, я тут связал их его разодранной штаниной, а сам – подхвачу за подмышки.

– А куда мы его понесём? – клацая зубами, отшатнулась девчонка.

– Как куда? В лодку, конечно. Доставим на берег, а там уже люди…

С трудом, хотя мужчина и не был тяжёлым, они доволокли страдальца до лодки и, вытянув её дальше на песок, загрузили несчастного, подложив ему под голову комок сетей.

– Сбегай-ка, девка, принеси вон то, что валяется у самого яра, – махнул старик рукой в сторону, где лежал мужчина. Там что-то чернелось на песке.

Как оказалось, это был пустой грязный рюкзак. Они не стали заглядывать внутрь, а просто положили его на дно лодки, рядом с полумёртвым хозяином.

– Пусть лежит рядом с ним. Ликсеич разберётся, кто он и откуда. – Всё, отчаливаем, – скомандовал Матвей Лукич. Они столкнули лодку на воду, и старик уселся за весла…

– Деда, может я? – робко предложила Лида, всеми фибрами души моля Бога, чтобы Лукич не согласился отдать ей весла. Тогда за её спииной окажется «утопленник», правда, пока вроде живой, но каждую минуту может оказаться мёртвым. А она этого не переживёт.

Лодка, подгоняемая течением и энергичными рывками весел, быстро домчалась до причала.

– Беги, кричи народ, – распорядился Лукич. – Шумни, чтобы фершелицу привели. Да покличь Ликсеича. Он – участковый, ему и разбираться, кто этот человек и как попал в Лисий яр.

Лисьим яром называлось место, где Матвей с девчонкой обнаружили человека.

Лида выскочила из лодки, и словно за ней гнался «утопленник», понеслась к посёлку.

– Кто же ты такой? И откуда взялся? – рассуждал старый рыбак, вглядываясь в изуродованное гнусом лицо чужака. А что это чужак, сомнений не вызывало. Лукич с рождения живёт в посёлке и всех мужиков знает наперечёт.

А можа это тот, которого разыскивали те, с вертолёта, что надысь прилетали в посёлок? Но нет, тот, пропавший, как они сказали, молодой, а этот старый, где-то за пятьдесят, если не больше.

Его рассуждения прервала прибежавшая толпа едва ли не в полпосёлка. Потому как Лида, мчась по улице к Управе за участковым, орала благим матом, что они с Лукичом привезли утопленника.

Тут же явился и участковый на машине, из которой вместе с ним выскочили Лида и «фельшерица» с медицинской сумкой, со всех ног кинувшаяся к лодке.

– Мужики! – крикнул участковый в толпу. – Помогите переложить пострадавшего из лодки на носилки.

Несколько человек кинулись на помощь. Подъехала «Скорая», забрала «утопленника» с «фельшерицей» и, сигналя благим матом, разгоняя толпу, помчалась в сторону больницы.

Участковый уехал на своей машине. Следом за ним кинулся народ, разузнать, кто такой пострадавший, живой ли, и как оказался возле яра.

К больничному стационару прибежало человек двадцать. Потом стали прибегать те, кто только что узнал об утопленнике. Народ прибывал беспрерывно, все волновались. Не часто такое случается, чтобы находили на берегу чужака живого, али утопшего.

– Говорят, что их было пятеро, но выжил только один! – запыхавшись, сообщил толпе прибежавший мужик, похожий на растрёпанный веник. Видать, торопился к разбору.

Его рубаха, надетая наизнанку, у которой пуговицы не совпадали с петлями, была облита какой-то розовой слизью, похожей на клюквенный кисель, а незавязанные шнурки старых кед волочились по земле, отчего мужик постоянно на них наступал и спотыкался.

– А где остальные?! – качнулась толпа к облитому киселём, сгорая от неизвестности.

– Говорят, остальных задрала медведица. А этот, которого нашли, едва убег, – сообщил он.

– Выходит, что скорее всего так, – высказал предположение скрюченный дедок, несмотря на годы примчавшийся к больнице с первой партией любопытных. – Рыбаки видели её у речки с детёными. Говорят, она ловила рыбу и выбрасывала на берег. А потом прикончила подельников этого, который прибёг к яру. – Медведица завсегда так, не оставит голодными медвежат, – добавил мужик, на всякий случай прибежавший к больнице с берданкой. – А когда она с детёными, человеку лучше не попадаться ей на глаза.

– Да-а-а, зверья в нашей тайге полно. Вот в прошлом годе взял я ружьишко, нацепил лыжи и отправился на охоту, – поддержал разговор мужик с незавязанными шнурками. – Иду я себе, иду, как принято, оглядываюсь по сторонам в поисках какой живности, и тут прямо на меня как попрёт преогромная стая волков… штук двадцать, не менее.

– А ты что?! – ахнула толпа, горя желанием хоть что-то узнать новое, хотя и не относящееся к «утопленнику».

– А что я? Сиганул на дерево, уже и не помню, как. И тут окружили, это, они меня, значит, целым полчищем. Морды задрали, оголили клыки, и щелкуют ими, словно оголодавшие собаки, а один из них такой здоровенный, с годовалого телка, видать, ихний вожак, и говорит мне: – А ну слазь! А я ему: – А вот это ты, видел? – и сую ему под нос здоровенную фигу.

– А он что?! – вытаращив от удивления глаза, ахнул сгорбленный старик, продираясь сквозь толпу поближе к рассказчику.

– Что, что! Видать, понял, что со мною шутки плохи, плюнул со злости, да и скомандовал своей зубастой ораве отвалить. После этого я слез с дерева, подобрал ружьё и отправился домой.

– Хорошо хоть ружьё не прихватили! – прокричал с задних рядов тот, что с берданкой.

– А я сразу предупредил их: только попробуйте.

– Да, я вам скажу, ружьё надо беречь, как зеницу ока, – ни к селу, ни к городу начал прибежавший мужик с удочками. Видать, с рыбалки. – Ко мне в прошлую зиму из Нижнеуральска приезжал зять. До ужаса страстный охотник. Его не интересовала дичатина, абы побегать по тайге, да пострелять, а в кого – неважно. Так вот. Нацепили мы лыжи, захватили ружья и – в тайгу. И, как назло, ни одной живности. И тут неожиданно прямо на нас выбегает косуля.

– Вот это да! – восхитился кто-то.

– Мы, это, ружья с плеч – и давай в неё палить. И, что самое главное, ни одного выстрела в цель. И тут на снегоходе, словно из сугроба, выскакивает Кузьмич, ну, наш егерь.

– А-ааа! – закричал он на нас. – Браконьерствуете!

– Да какой браконьерствуем, Кузьмич? – стали оправдываться мы с зятем. – Посмотри, ни одного попадания в косулю. Все патроны израсходовали. Вот, гляди, – показали мы пустые сумки. – Ни одного не осталось.

– А почему косуля валяется?! – снова заорал он на нас благим матом.

– Так от нашей стрельбы померла со смеху, – пояснили мы.

Толпа потонула в хохоте.

– А вот у меня был случай, тоже со зверьём, – начал мужичок маленького роста с большой плешью на голове. – В прошлом годе примчался ко мне сосед и кричит: быстро собирайся, в Лосиную падь прибежала кабанья стая. А я давно на них зуб точил…

– И что? Настреляли хрюшек? – от нечего делать подал голос смирный с виду мужик, переминавшийся с ноги на ногу. Ему обрыдла толчея у больницы, и он решил развлечь себя разговором с охотником.

– Да какой там! Облазили всю падь, вдоль и поперёк, и ни одного не то что кабана, а даже паршивого порося не обнаружили. С горя сели мы… ну, это… как положено, вытащили из сумок… Не нести же назад бутылки домой. Короче… ужрались, как свиньи…

– И тут появляется кабан, – засмеялся парень с мотком провода через плечо. Видно, электрик.

– А ты откуда знаешь? – обернулся рассказчик на голос.

– Так ты уже рассказывал об этом.

– Не перебивай! – шикнули на электрика. – Семён, рассказывай, что было дальше? – потребовала публика от рассказчика.

– Так вот… сидим это мы культурненько, и тут, значит, неожиданно перед нами появляется вот такой кабанюка, – плешивый развёл в стороны руки, показывая какой. – И говорит нам…

Но что сказал охотникам кабан, слушатели так и не узнали. На больничном крыльце появился участковый, и толпа качнулась в его сторону.

– Мужики! – выкрикнул тот голосом, словно собрался махнуть речь перед толпой, призывая её голосовать за Жириновского, который два года назад приезжал к ним и на центральной площади весело раздавал собравшемуся народу карамельки, доставая их из бумажного кулька. – Мужики! – повторил участковый уже более нормальным голосом…

– Ликсеич, не томи. Говори, кто такой чужак и живой ли, али как? – выкрикнул Матвей Лукич на правах главного по обнаружению неизвестного.

– Значит, так. Твой найдёныш, Лукич, пока живой, – пояснил Владимир Алексеевич. – Кто он, откуда появился в наших краях, и для чего – ничего неизвестно, по причине его полной невменяемости. Короче, он находится в бессознательном состоянии и не может ничего рассказать о себе, – доходчиво разъяснил он толпе.

Участковый лукавил. Ему стало известно имя пострадавшего и место его прописки. Паспорт на имя Тарасова Андрея Николаевича и какие-то бумаги с нарисованными на них картинками были обнаружены в заляпанном грязью рюкзаке. Ничего другого там не оказалось.

Он умолчал о находках перед народом. Помнил просьбу прилетавших на вертолёте детективов: в случае обнаружения пропавшего, никому о нём, кроме них, не сообщать. Для связи оставили визитку с телефонами. Участковый был осторожным человеком, не спешил со звонком. Вначале сам разберётся, что за личность этот самый бродяга, а потом уже будет думать, звонить ли детективам, али куда в другое место.

– А правда, что их было пятеро, и что тех загрызла медведица, и только один спасся? – спросили из толпы.

– Честно скажу: не знаю. Возможно, и было их пятеро или более. Вот придёт человек в сознание и всё расскажет. Кто он, сколько их было, почему оказались в тайге, что искали? А пока, граждане, я ничего не знаю, кроме того, что рассказал вам, – старался он успокоить народ.

– Может, это геологи? – цеплялся кто-то за предположение.

– Может, и геологи, – сказал участковый. – А сейчас, граждане, попрошу вас разойтись по домам.

– А как мы узнаем, кто этот пришелец? – спросил тот, кому с соседом что-то сказал дикий кабан.

– Обещаю по местному радио докладывать всё, что будет происходить с нашим пострадавшим. Всё, дорогие, граждане, убедительная просьба разойтись. Не затрудняйте движение транспорта. Матвей Лукич, – обратился он к «герою дня», – погоди, я подвезу тебя до причала.

– Вот это дело, – довольно крякнул дедок и гордо посмотрел на оглянувшихся мужиков: дескать, знай наших. Мол, не лыком шиты: сам участковый, на собственном транспорте вызвался доставить его к причалу.

– Лидка! Подь сюда! – шумнул он девчонке, стоявшей в стороне от толпы, забираясь в полицейскую машину. Лида юркнула на заднее сиденье.

Как я готовился к 8 марта

Проснулся я с ощущением чего-то несделанного. Вот что-то надо было сделать, а что – хоть убей, не помню. Во всём виновата моя рассеянность. Или, как говорит жена, моя бестолковость. То я полотенце после умывания не повесил на сушильник, то носки мои, причём почему-то разные, валяются совсем в неожиданном для них местах, то ключи от квартиры и машины каждое утро ищу по всем карманам и углам. Действительно, чего не хватись, ничего не найдёшь там, где всё это должно бы лежать.

– Ты обыщи свои сумки, а с ними и ящики столов, – как правило, советует Гликерия, то есть моя супруга.

Правда, зовут её вовсе не Гликерия, а Галя, но это я называю её так. Вычитал у какого-то древнего летописца, дескать, жила некогда этакая больно мудрая правительница первобытного клана – Гликерия. Так вот она только тем и занималась в этом самом клане, что всех учила уму-разуму. От этого рода, если верить Пимену, и пошёл мудрый женский род.

Я думаю, моя жена доводится этой самой Гликерии близкой родственницей. Больно уж всезнаистая моя Галина, ну просто как её древняя родня.

Но, что самое главное, моя Гликерия, то есть Галина, на самом деле всегда оказывается права: обыскав карманы, сумки и выдвижные ящики столов, я действительно обнаруживаю пропажу. Удивляюсь я терпению моей подруги. Откуда она его берёт? Видать, от того, что работа у неё специфическая. Окажись я на её месте хотя бы на один день, запросто загремел бы в психушку.

Дело в том, что моя супруга работает логопедом. Исправляет погрешности в произношении звуков или возвращает плавную речь заикам. Видать, эти их: «му – му – му» или «ы-ы-ы», выработали у неё железное терпение, пока несчастный вместо пяти слогов наконец-то «родит» одно слово.

Признаться, для Гали я и есть заика, только не словесный, а поступочный, то есть у меня надо исправлять не дефекты речи, а поступки. Правда, этот порок на мою профессиональную деятельность не распространяется. Единственным полигоном моей рассеянности является домашняя среда. Надо отдать должное: я признаю собственную ущербность и не возмущаюсь за критику.

Моя Гликерия, видя безнадёжность воспитательных потуг по отношению ко мне, плюнула на всё это, решив беречь, как говорят в таких случаях, собственное здоровье. Детей у нас пока нет, хотя мы с Гликерией живём уже третий год в счастливом браке, однако в этом вопросе дали клятвенное обещание нашим «дедам» заиметь для них не менее двух внуков.

И всё же, что следовало мне сделать? Не открывая глаз, пошарив рукой по рядом лежащей подушке, как и подозревал, жены на ней не обнаружил. Так. Надо вспомнить. Галя точно мне что-то поручала, а я, как всегда, все её наказы пропускаю мимо ушей. Была бы Галя дома, сразу напомнила бы мне, что надо сделать.

Подхватившись с раскладного дивана, который в нашей однокомнатной квартире прикидывается супружеским ложем, я кинулся на кухню. Точно! На столе лежит лист бумаги, а рядом ручка. Молодец, любимая, даже оставляя меня одного на произвол судьбы, ты незримо присутствуешь рядом, помогая своему любимому мужу.

Однако каково же было моё разочарование, когда я прочёл оставленное ею послание. В нём указывалось не забыть убрать за собой диван и сделать всё так, как мы вчера планировали. А что мы планировали? Убей, не помню. Подпись, как всегда, с поцелуями и обещанием встречи. А это значит, снова я буду выглядеть перед ней дуб дубом, если не хуже.

Что же мы вчера планировали? Хоть убей, не помню. И тут раздался телефонный звонок.

– Масик! Здравствуй, сыночек, – послышался в трубке знакомый мамин голос. Меня вообще-то зовут Марком, вернее Марком Викторовичем, а Масиком меня называет моя родительница.

Правда, Гликерия вздумала было критиковать мамино сюсюкание, апеллируя тем, что дескать такую версту под два метра называть каким-то Масиком просто неприлично. Однако получила железобетонный отпор со стороны любящей её свекрови.

Моя супружница – мудрая женщина, со свекровью спорить не стала, не из-за боязни, а из-за уважения к родительским чувствам, чем ещё больше обрела уважение у моей матери. Ещё неизвестно, как сама Гликерия, став матерью, будет называть своих собственных сопляков.

– Ты, сынок, не забыл, что сегодня Международный Женский день и мы с папой придём к вам в гости, чтобы поздравить Галочку, а заодно и ты поздравишь меня? – Словно обухом ударило меня по моей дырявой башке, и я сразу вспомнил, что сегодня восьмое Марта, что мне поручено Гликерией сходить за покупками и накрыть праздничный стол.

Именно об этом и вёлся вчера разговор, вернее, вовсе не разговор, а монолог супруги в то время как я обмирал у телевизора от предстоящего гола в ворота «Динамо». Полоумный комментатор об этом так кричал в микрофон, что казалось, вот-вот накаркает беду. Тогда я не врубался в Галинкины слова. И только после того, как услышал, что с трудом, но всё же наши вырвали победу со счётом 2:1, я повернулся к супруге, когда та уже заканчивала свои наставления:

– … в общем ты понял, где всё это купить. Главное, обрати внимание на горошек, ты его определишь по весу, это совсем нетрудно, – закончила монолог Гликерия синхронно с комментатором. – Смотри, не опозорься, к нам в гости придут твои родители. Я с утра иду в салон красоты, желаю быть белым человеком. – Повертевшись перед зеркалом, Гликерия отправилась знакомой тропой прямо на кухню.

Тогда я не придал значения словам жены, как и её поручению. И вот сейчас звонок мамочки грохнул меня колуном по черепушке, и я тут же всё вспомнил.

– Пусть твой отец поучится у тебя, своего сына, как надо вести домашнее хозяйство. Пусть ему будет стыдно, – расхваливала мама мои несуществующие таланты, со слов Гликерии.

Та постоянно рассказывает родительнице о моих мифических достоинствах, и вообще, какой я, по её мнению, замечательный хозяин в доме и её помощник. Хотя прекрасно понимал, что это не так, а вовсе наоборот, то есть никакой я не хозяин, а так себе, приложение к своей Гликерии в размере оклада следователя Прокуратуры, и даже не старшего. Однако настало время платить долги, отрабатывать аванс доверия, выданный мне женой.

Словно ошпаренный, собрал в кучу постельное бельё вместе с подушками, затолкал всё это в диванный ящик и, не позавтракав, потому как не то что минуточки, а секундочки уже не было в запасе, ринулся к двери, и, не ожидая лифта, сломя голову понёсся вниз.

Восстанавливая в памяти наказы жены, смутно всплывали её слова: «…двести грамм», то ли это относилось к горошку, то ли к чему другому. Решив, что всё же эта цифра, обозначенная Галей, вес баночки, я ринулся к торговой точке у дороги, в виде машины с будкой, притулившейся у бордюра. Там шла бойкая торговля нехитрой снедью для малоимущего населения.

Народу возле машины толкалось, словно на демонстрации. В основном это было население женского полу с редким вкраплением седеньких старичков с палочками. Взглянув на часы, понял: стоять в очереди для меня смерти подобно, как пить дать, не успею подготовиться к встрече гостей. Пренебрегая сегодняшним женским преимуществом по случаю праздника, ринулся в самую середину свалки, одинаково расталкивая пожилых льготниц и дебелых дам предпенсионного возраста.

С высоты своего роста сразу заметил вожделенный зелёный горошек в банках, выстроившихся в ряд аж в пяти разнокалиберных ёмкостях. Выбирай любую из серии. Однако Гликерия вроде бы наказала мне купить баночку с весом именно в двести грамм.

Продираясь к горошку, я узнал о себе всё, и подробно: кто я такой и какое у меня воспитание, и что я из себя представляю. Однако, отбросив в сторону фольклорное определение собственной личности со стороны пожилого электората, упорно пробивался к цели.

Заветная баночка манила и притягивала мой взор нежнейшим колером молодой весенней зелени, словно магнитом. Я перегнулся через очередь, и, протянув руку, ткнул в одну из них:

– Какой вес у этой баночки? – выкрикнул я в сторону продавщицы, колыхаясь вместе с разъярённой галдящей толпой от напора желающих заполучить заветную покупку.

– Сто восемьдесят четыре грамма, – ответила продавщица, не взглянув в мою сторону. Нет, это не подойдёт, решил я и указал на рядом стоявшую:

– А эта сколько весит? – Я был почти рядом с заветным прилавком, как вдруг мне под руку поднырнула дама неопределённого возраста, по всему видать, только что посетившая Гликерин салон красоты – на это указывала её причёска, залитая лаком с резким запахом.

На голове модницы красовалось, если можно так назвать, сооружение, смахивающее на аистиное гнездо, которое нервно вздрагивало от гневных выкриков своей хозяйки в мой адрес, и грозилось вот-вот завалиться набок.

Это надо же ухитриться заплечным, вернее, головным дел мастерам этак изуродовать эту самую голову у бедолаги. Хотелось расплакаться от жалости к несчастной за отобранные у неё деньги, мелькнула у меня «жалистая» мысль.

Дама, толкаясь к прилавку спиной, в районе моей подмышки по причине собственной малорослости, гневно изобличала моё хамство.

Теперь мне отчётливо была видна верхняя часть её причёски, представляющая собой закрученные, склеенные пряди волос на макушке почему-то с углублением посередине сооружения, отчего возникало сильное желание посадить в него птицу. Большой аист не вместился бы, а вот аистёнок запросто, мелькали в голове ненужные образы.

Но это ещё не все издевательства над несчастной, страждущей похорошеть: под мочкой уха, почему-то лишь с одной стороны, ей приклеили прядь волос на щеку в виде «а ля Кармен». Делая бедолагу не только жалкой, но и смешной. Сейчас эта самая «Кармен», приклеенная насмерть, всё же отлепилась от щеки и воинственно нацелилась в мою сторону, подобно острой пике.

– Мужчина, куда прётесь! – мне казалось, что это закричала на меня освободившаяся от щеки «Кармен», а её хозяйка, взбрыкнув задом, больно саданула меня в коленку чем-то острым, по всей видимости копытом, то есть каблуком. Не обращая внимания на даму с её пикой, я продолжал кричать продавщице, указывая на очередную баночку:

– Какой у неё вес?! – та, ругаясь с очередным покупателем, недовольным тем, что ему дали пачку макарон за двенадцать рублей, а сдачу как за девятнадцать, совершенно не реагировала на мои интересы к горошку.

– Что ты голову морочишь со своим горошком, сколько весит, сколько весит, бери любую и уходи!!! – теряя терпение, орали покупатели на меня, которых я оттеснил, как они считали от их незаконной очерёдности.

«Кармен», зацепившись за рукав моей куртки, распрямилась и стала ещё больше похожей на остро заточенный бандитский стилет, правда, в миниатюре. Теперь этот кинжал совместно со своей хозяйкой вовсю пихали меня снизу и сверху, лишая возможности обороняться.

– А эта?! Сколько весит эта?!?! – кричал я, стараясь перекричать возмущённую толпу, тыкая пальцем в сторону заветной баночки, перегнувшись через голову хозяйки «Кармен» и придавив её собою.

Я уже не обращал внимания на моральную сторону женского дня, мне нужна была заветная баночка горошка весом в двести грамм.

– Мужчина, станьте в очередь! – не взглянув в мою сторону, прокричала продавщица. На мои крики она не реагировала, по-видимому, адаптировалась к ним.

– Да что же это такое, сколько можно висеть у прилавка и загораживать весь обзор?! Мало того, что залез без очереди, так ещё вздумал копаться, как на базаре! – Теперь уже хором кричала озлобленная толпа. Все ополчились против меня.

– Я только спросить! – отбивался я.

– Всем только спросить! – в ответ орала настырная налакированная дама у меня под мышкой. Она так и не успокоилась, продолжая громче всех обзывать меня всякими гадостями.

Этим переполохом воспользовался парень где-то даже выше меня ростом, почти за два метра. Протянув руку над толпой, мимо моего плеча, тыча в лицо продавщице деньги, кричал:

– Мне пакет муки!

– Смотрите, нашёлся второй такой же! Один никак не выберет горошек, а теперь и второй лезет без очереди за мукой.

– Да я без сдачи! – не оборачиваясь к толпе, прокричал парень.

– Всем без сдачи! – орала теперь уже вся толпа, ошалевшая, как ей казалось, от подобного беспредела.

Продавщица действительно протянула нахальному парню пакет с мукой, выцарапав при этом из его ладони деньги. От такой несправедливости, то есть второго безочередника, толпа ахнула и озверела, угрожающе качнулась теперь в сторону длинного.

Того швырнуло на металлический угол кузова, с зажатым в руке вожделенным пакетом с мукой. Нежная бумажная упаковка лопнула, и мука просыпалась прямо мне на голову.

Передо мною скрылся весь белый свет, пропали банки с горошком, пропала продавщица. Воспользовавшись моей беспомощностью, ослеплённого, потерявшего ориентацию в окружающем, безжалостная толпа выбросила меня из своих рядов.

Крепко сжимая в руке целлофановый пакет, я вдруг почувствовал вокруг себя непривычную пустоту. Продрав глаза от мучного ослепления, принял решение: больше не принимать попыток выяснять вес горошка. Наскоро отряхнувшись, осмотрелся окрест и порысил в сторону Первореченского рынка. После схватки с покупательским коллективом, в кулаке у меня остались лишь крепко зажатые ручки пакета, сам же он канул в густой враждебной для меня толпе.

Несмотря на озабоченность, я стал замечать странные взгляды, бросаемые на меня прохожими, и вроде бы как шарахающихся от меня в стороны. А двое сопляков и под стать им сопливка, курившая у бордюра, откровенно уставившись на меня, ехидно процедили:

– Во даёт, чувак! Совсем офигел! – Однако я не принял этого на свой счёт, считая, что ко мне это не относится.

– Это значит – ударенный из-за угла пыльным мешком, – добавила их подружка с разноцветными клочьями на голове вместо волос.

В бакалейные лавки на поиски зелёного горошка не рискнул заглядывать. Он у меня почему-то стал вызывать стойкое отвращение. Посмотрев на часы, понял: времени уже не оставалось. Через час прибудут мои родители. Просчитав варианты, подскочил к рыбному прилавку и купил целый килограмм вкусной малосолёной жирной селёдки, совершенно, не реагируя на изумлённые глаза продавщицы, вылупленные на меня.

Расплатившись за покупку, ринулся домой. Я понимал свою никчёмность в хозяйственных делах. От этого мучился виноватостью. Единственное, что грело мне душу и вселяло надежду, то, что я, переступив порог квартиры, услышу:

– Это ты, моя рыбочка? – так называет меня моя Гликерья.

Нет, вовсе не Гликерья, а моя радость, моя любимая, а главное, моя защитница. «Я за тобой, как за стеной», – поётся в хорошей песне, и это верно. Однако, я думаю, будет более верным: «Я за женой, как за стеной».

С таким оптимистическим настроением я бодренько порысил в сторону своего дома.

Однако неожиданным сюрпризом для меня оказалось отсутствие моей Гликерьи. Вот тебе раз! Как же теперь быть? Кто меня защитит перед родителями? Кто не даст упасть в грязь позора? Я оказался совершенно беззащитен.

Вот-вот придут родители. Взглянув в прихожей на себя в зеркало, понял, что сопляки у входа на рынок злословили именно обо мне, а прохожие и продавщица таращились на меня из-за моего мучнистого вида. Из зеркала на меня смотрело существо, идентичное привидению.

Наскоро приведя себя в относительный порядок, кинулся на кухню. Отыскал большую кастрюлю. Единственное, что я умел делать хорошо, так это быстро и ловко чистить картошку. Этому я был обучен незабвенным прапорщиком во времена своей армейской службы. Многочисленные наряды на кухне не пропали даром.

Осваивать замысловатый для меня в то время вид деятельности гораздо было сподручнее, нежели современное грозное оружие. Таков уж был наш прапор. Картошку мы научились чистить отлично.

Видать, готовил он нас не к войне, а к мирной жизни. Чистка картошки был не единственным видом деятельности, которому обучил нас, воинов российской Армии, хозяйственный прапор. Мы освоили быстроту чистки и разделки селёдки, мыть полы и подметать плац перед приездом Генерала.

В чём мы не преуспели, так это в показательном пользовании оружием, доверенном нам доверчивой Родиной. Да это, собственно, от нас особенно и не требовалось. Сейчас я с благодарностью вспоминал своего военного наставника и кинулся проявлять чудеса.

С рекордной быстротой была начищена картошка и, поставив её на плиту вариться, я набросился на селёдку. Это уже не проблема. Скоро вся эта толстенькая, сочная, малосольная вкуснятина была разложена на большом блюде, украшена кружочками репчатого лука и полита подсолнечным маслом.

Кастрюля с картошкой вовсю хлопала крышкой. Не успел я расставить на столе тарелки, бокалы, разложить вилки-ложки, как моя бульба была готова. Вывалив её в большую глубокую миску, отнёс в комнату и разместил её на лобное место. Пошарив в холодильнике, отыскал зелень, которой постоянно пользуется моя Гликерия, измельчив ножом, посыпал ею дымящуюся горку.

Отойдя на некоторое расстояние от устроенного мною натюрморта, залюбовался. С самого утра у меня во рту не было ни единой росиночки. Исходящая паром рассыпчатая картошка, аппетитно посыпанная зеленью, жирнющая селёдочка с кольцами лука вызывали у меня такой прилив голода, что я готов было плюнуть на всё и кинуться к застолью, однако…

В это самое время в дверях раздался весёлый звонок.

Появились гости. Это были мои родители, а за их спиной, с букетом цветов, мило улыбаясь, стояла моя Гликерья, ну просто красавица. Я с ужасом вспомнил, что так и не удосужился купить цветов ни жене, ни матери. В маленькой прихожей сразу стало тесно и празднично. Толкаясь между родителями, я помогал им раздеваться, подавал тапочки, а те шутили, почему-то поздравляли меня с праздником, обнимали, целовали, словно это был мужской, а не женский день.

А когда Гликерья пригласила всех к столу, я не узнал своего сиротского натюрморта из отварной картошки с селёдкой. Весь стол был уставлен такими умопомрачительными вкуснятинами, отчего я уже было открыл рот, чтобы ахнуть от изумления и воскликнуть: когда же ты, моя славная Галиночка, всё это успела откуда-то извлечь и так красиво расставить на столе, как в это время моя мамочка, окинув восхищённым взором праздничный стол, заявила:

– Смотри, отец, и учись у своего сына, как надо готовить праздничное застолье.

– Спасибо вам за замечательного хозяйственного сына, приготовившего для всех нас такой роскошный праздничный стол, – в тон родительнице пропела моя славная Гликерья, глядя добрыми глазами на моих прослезившихся родителей от умиления за своего необыкновенного, на их взгляд, Масика.

Правда, о себе я был совершенно другого мнения. Жена, повернувшись ко мне, поцеловала меня в щёку. Притушив в себе мысли об истинной своей хозяйственной «значимости», я не сдержался, пошёл на сделку с совестью, и полетел на «Седьмое небо» от похвалы своей любимой, хотя и выглядел дурак дураком. Тут же, за столом, мысленно поклялся, что, пойдя провожать родителей, обязательно зайду в цветочный магазин и куплю жене и маме по букету.

В общем, праздник Женского Дня в нашей семье удался на славу. И всё благодаря мне, как заявила моя Гликерья.

Амбициозность Троцкого

Позитивные, словами наших народных избранников, изменения в деревне Никудышкино стали происходить с появлением в ней Емельяна Харитоновича Усатого, вытуренного из некогда братской республики тамошними аборигенами за пределы собственного Незалежного государства.

Москалю, так презрительно стали называть мужика бывшие братья, ничего не оставалось делать, как рвануть в родную Россею-матушку. И рванул. Поселился у далёкой родни в заброшенной Никудышкине, с социальным статусом «никуды не нужный».

Емельян был хозяйственным мужиком. Для него главное – земля, а остальное, на его взгляд, приложится. И приложилось. Став фермером, приобрёл гектары, и, к удивлению малочисленного вымирающего ветеранского населения деревни, принялся разводить доселе невиданных в тех краях индюшат.

Развернулся так, что дети стариков Никудышкино прискакали из городов обратно в родную деревню. Здесь всем нашлась работа. И жизнь в деревне закипела.

Люди стали жить, ну, не то чтобы Абрамовичами, а вот Малаховыми «плюс», это уж точно. Все веселы, все здоровы. А если приключался болезненный казус, то, пожалуйста: под рукой лечебного снадобья – завались, тут тебе и лопухи от поноса, и репей от золотухи, лечись – не хочу.

Облагородившись и продрав глаза на ниве плодотворного труда, народ возроптал против порочащего названия собственного места проживания. Посовещавшись, решили малую родину переименовать, положив в основу нового названия главный продукт выпускаемой ими продукции. Деревню Никудышкино переименовали в Индюшкино.

Дружный и работящий здесь проживает народ. Но, как говорится, не хлебом единым…

Среди деревенского населения стали проклёвываться творческие личности. Комиссаром интеллектуального ядра, естественно, был светоч деревенской культуры – завклубом Аскольд Модестович, с неудобной фамилией Троцкий. Коренастый сорокадвухлетний мужик, лысоватый, с небольшим брюшком, порочащим прошлым и большими амбициями.

Из районного центра грешника сослали в деревню по причине неуёмного стремления к женитьбам. На его совести, если таковая у него имеется, лежит не менее десятка разбитых женских сердец. За месяц проживания в Индюшкино многоженец ухитрился окрутить свадебной глупостью двух лучших индюшатниц, выведя тех на целую смену из рабочего состояния, по причине их междоусобной драки на почве ревности.

По распоряжению Емельяна, любителя «Марша Мендельсона» местные мужики препроводили за овин, и там он по-дружески был бит, с товарищескими напутствиями: индюшата не должны страдать из-за его слабости к женскому полу. Троцкий показал себя человеком понятливым, и женитьбы прекратились.

Аскольд Модестович, освободившись, вернее, освобождённый от позорящего человеческую личность недостатка, ударился в творческую амбициозность. Ни много ни мало замахнулся на съёмку фильма об историко-революционных событиях.

Троцкий хотел доказать районным бюрократам от культуры, что не лыком шит, и что его ссылка «во глубину…», является не чем иным, как роковой ошибкой.

В центральной газете Аскольд вычитал:

…объявляется всероссийский конкурс на «ТЭФИ», с призом в двести тысяч рублей среди самодеятельных постановщиков фильмов на историко-актуальные темы…

И он загорелся.

Не теряя времени, раскопал среди местных индюшатников творческие личности, объяснил им суть намерения, и те единодушно поддержали бредовую амбициозность Троцкого. И работа закипела.

Естественно, никаких средств от государства и правительства, и даже от местного поссовета киношный коллектив не получил, но и препятствий им никто не чинил. Режиссёрско-артистический коллектив принял решение: в процессе работы над фильмом обходиться собственными подручными средствами.

Рабочую площадку для постановки фильма предварительно обговорили с главным индюшатником деревни Емельяном Усатым, дабы его многочисленные индюшиные табуны не толклись на съёмочной площадке и не мешали творческому процессу.

Фермер поддержал инициативу земляков в постановке фильма, однако денег на мероприятие не дал. Хозяйственный мужик в киношную затею не поверил, однако место для съёмочной площадки выделил удобное, с красивым видом на реку, и даже отдал в безвозмездное пользование проржавевший металлический вагончик, за ненадобностью выброшенный им на свалку.

Киношники изнутри обклеили вагончик принесёнными из дому старыми газетами, придав ему жилой вид. Намалёванное масляной краской на ржавом листе железа интеллигентно-загадочное слово «Киностудия» проволокой прикрутили над входом. Получилось красиво, официально и по-рабочему.

Съёмки назначили на девять часов утра в субботу. В рабочий день отрывать людей от работы Емельян запретил. Посовещавшись, творческий коллектив постановил: за два выходных – субботу и воскресенье, съёмки закончить. Работать без отдыха и перерывов на обед. Еду участникам творческого процесса согласились приносить родственники.

Господин Троцкой олицетворял собою «триаду»: режиссёра, постановщика и оператора в одном лице. Взгляд у мужика на осуществление задуманного им фильма выливался в абстрактный экспрессионизм, где реальность представлялась в форме абсурда. Поступки героев противоестественны и алогичны. Троцкий был большим оригиналом.

Сюжет должен был отобразить трудный застеночный период жизни Ильича и его соратников. Остов централа с целью экономии средств, а если конкретно, то полного их отсутствия, изготовили из тесин, обклеили их бумажными обоями с намалёванными на них мрачными серыми каменьями. Получилось совсем неплохо. Высота равелина не превышала трёх метров, камера выше не поползёт. Нечего ей там делать. Драматическое действие должно разворачиваться у подножия каземата.

На переднем плане разместился обшарпанный годами и совнаркомовскими заседаниями стол. За ним на стуле сидит исполнитель роли Сталина – заведующий разделочного цеха, которого даже с натяжкой нельзя назвать похожим на вождя. Был он лыс, пузат, имел луноподобное лицо и свисающие едва ли не до самой рубахи запорожские усы а-ля Тарас Бульба, с единственной разницей: у этого отсутствовал оселедец. «Артист» причинял постановщику, то есть Троцкому, немалые неудобства.

– Вождь был грузином, а не казаком, – приводил он резонный довод «Бульбе», однако тот на подобные мелочи не реагировал.

– Хто тибе такое казав? – спокойно вопрошал новоявленный вождь. – Ты шо, его батька?

Троцкий мог бы заменить Сталина Лениным, в смысле, что Ильич, то есть исполнитель, был на самом деле чистокровным грузином. Правда, щуплой внешности, но с отличительными национальными атрибутами: горбатым шнобелем и шапкой смоляных кудрей на голове. Однако, как и Сталин, в свою очередь упёрся, и ни в какую не желал изображать Виссарионыча.

Грузину, электрику коптильного цеха, до умопомрачения нравилась роль вождя мирового пролетариата. Особенно великолепно ему удавался Ленинский жест с выбрасыванием руки с горизонтально протянутой вперёд ладонью, изображая решительность борьбы и непримиримость к врагам мировой революции. Второй рукой он умело хватался за вырез жилетки, отчего ещё больше походил на сценический образ.

Троцкому приходилось терпеть капризы исполнителей. Дублёров-то у него не было. Этих и то едва наскрёб. Желающих сниматься в кино полдеревни, хоть отбавляй, да никто из них не мог работать перед камерой. Вот и приходится мириться с тем, что в наличии. Ленину пришлось на кудри натягивать капроновый носок, изображая лысину, а вот со Сталиным совсем худо. В деревне не нашлось ни единого парика, а ехать в город времени не было, да и денег жалко.

– Ленину изобразили лысину, хиба же мне нельзя нарисовать волосся, – подал умную идею Сталин.

Клубная уборщица, по совместительству зав реквизитом, художественной мастерской и кино-контролёрша, на съёмочной площадке выступала в качестве гримёрши. Обмакивая малярную кисточку в банку с чёрной гуашью, шустро закрасила «Тарасовскую» лысину, превратив его в жгучего брюнета.

Проблемой оставались усы. Подрезать их Сталин не разрешил, пришлось висяки подклеивать под носом клейстером, а сверху подкрашивать чёрной гуашью. Посмотрев в крохотное зеркальце, полученное от гримёрши, вождь остался довольным.

Из «Киностудии» вышел басмач с чалмой на голове, изготовленной из простыни.

– Абдула, иди сюда, – позвал его Троцкий. – Вам вместе с Крупской ночью необходимо сделать подкоп под каземат, и освободить Ленина, – принялся объяснять режиссёр предстоящую съёмочную сцену.

В это время на площадке показалась библиотекарша в образе Надежды Константиновны. Её тёмные длинные волосы, обильно посыпанные мукой, были калачиком схвачены на затылке. Для большей достоверности образа на носу у неё красовались очки с толстенными стёклами, взятыми ею у своего подслеповатого деда, для придания глазам базедовости.

Женщина, естественно, в них ничего не видела. Натыкаясь на людей и реквизит, Крупская двинулась в сторону голосов. Не подрасчитав траекторию движения, подруга вождя мирового пролетариата наткнулась на равелин, прорвала «стену» и ухнула в бумажный пролом.

Все возмущённо закричали.

– Чего разорались! – вылезая на волю, обиделась Надежда Константиновна. – Не беспокойтесь, Сейчас скотчем склею пролом, и будет как в лучших домах Лондона. – Очков на ней уже не было, она отыскала их в каземате и спрятала в карман.

– Ночью копать с Крупской не пойду, сильно страшная, – закапризничал Абдула в исполнении привередливого местного фельдшера. Он и в быту был постоянно недовольным. – Найдите другого человека.

– Надежда Константиновна олицетворяет собою для Ильича союз партии и борьбы за народное дело, а ты дружбу восточного населения, – пояснил Троцкий несогласному абреку.

– Могёт, лучшим будет для Володьки зробить шалаш, як в Затопле? – с пренебрежением сказал Сталин.

– Как это шалаш? А как тогда делать подкоп? У нас по сюжету подкоп. Мы не можем менять патриотическую направленность, – заерепенился Троцкий.

– Всё. Готово. Заклеила, – появляясь из-за угла каземата, доложила Крупская, уже в очках.

– Сказал, с Надькой копать не пойду, – стоял на своём Абдула. – Что обо мне подумают люди? Я с какой-то бабою шастаю по ночам у этого самого сарая.

– Какие люди? Какой сарай? Ты решаешь политическую стратегию, а не шастаешь с бабою, – надрывался Троцкий.

– Тогда реабилитируйте меня в глазах будущих зрителей – гаремом.

– Каким ещё гаремом?! – ахнул режиссёр, то есть Аскольд Модестович. – Где я тебе его возьму?

– Давайте я поснимаю девок на речке, вклеим плёнку в сюжет, с пояснением, дескать, это Абдулаевские адалиски, – предложил помощник Троцкого – деревенский киномеханик.

И, взяв кинокамеру, прямиком рванул к речке. Благо та была рядом, за «Киностудией».

– Ну вот и выход, а ты, Аскольдушка, горевал, – потрепал по плечу режиссёра мятежный Абдула.

– Перерыв на обед, – объявил режиссёр.

Спустя не более двадцати минут появился киномеханик с кинокамерой. Просмотрев плёнку, Троцкий едва не упал в обморок. Среди одалисок, каковыми они решили считать деревенских девок, лежало несколько пузатых мужиков с дачного посёлка.

– Ты что наснимал? Где ты видел в гареме мужиков, валявшихся среди голых баб? – закричал он на коллегу.

– Да я… я, что… я это… подретуширую мужиков.

– Толстые, с кривыми волосатыми ногами адалиски мне не нужны, – снова закапризничал привередливый Абдула.

– Может их зачернить в намордники, под хашидок? – подал ценную мысль киномеханик.

– Ладно, что-либо придумаем, – пообещал Троцкий.

Из дверей «Киностудии» вышел эсэсовец. Задрав голову к небу, проследил за стаей ворон, пролетевшей в сторону деревенского пляжа, подёргал плечами и вприпрыжку поскакал к съёмочной площадке.

– Салям алейкум, Гитлер-ага! – кинулся навстречу фюреру подхалимный Абдула.

Гитлер, роль которого играл учитель истории, радостно обнялся с басмачом, и тут же, отойдя вместе с ним к равелину, принялись о чём-то оживлённо шептаться.

– Вот, вот где расцветает махровый оппортунизм! – вскидывая руку в характерном жесте, воскликнул Ленин, изобличительно указывая на парочку.

– А это кто такой? – спросил Троцкий, заметив незнакомую личность, незаметно просочившуюся на съёмочную площадку, с укутанными женским платком ушами, будто страдающими отитом. Поверх платка красовалась надетая на голову красная эмалированная кастрюля.

– Це ж чекист Дзержинский, мий охранник, – пояснил Сталин.

– У чекиста должны быть чистые руки… кстати, ты их помыл? – поинтересовалась Надежда Константиновна, из-за очков она ничего не видела. На ощупь, отыскав голову чекиста, постучала по кастрюле палкою. – Пусто. Чекист не должен иметь мозгов. Враги могут в любой момент их использовать. Здесь всё хорошо, наблюдается полное их отсутствие.

Неожиданно на съёмочную площадку дымя, чихая, и припадая на заднее левое спущенное колесо, примчался «Запорожец» с оторванной правой дверкой. Из автомобиля выскочил батька Махно с деревянной шашкой на боку.

– Кого треба порубать на куски?! – закричал он.

– Сидай, рубака, на лавку, не гневись шибко. Нема тутычки врагов. Все други, – спокойным голосом сказал Сталин.

Взглянув на него, батька едва не лишился разума. На всякий случай отскочил от раскрашенного вождя и рванул в сторону заклятых врагов революции: Гитлера и спевшегося с ним Абдулы.

К столу подходит Ленин, усаживается на стул и начинает рассуждать:

– В своих геволюционных тезисах я пговозгасил всемигное пгаво на тгут и свободу. Сейчас я составлю декгет. – Берёт ручку, макает её в чернильницу, и, пододвинув лист бумаги, начинает писать: – Землю нагоду, хлеб людям, а свободу пголетагиату. Надежда Константиновна, перепечатайте декгет и отдайте Дзегжинскому на утвегждение. Пусть подавится им, а то стоит с кислым выгажением лица.

– Владимир Ильич, к вам ходок из деревни! – крикнул издали Абдула.

Ленин, оторвавшись от декрета, обернулся к Петрухе, явившемуся к нему с чайником в одной руке и булыжником в другой.

– Что это, голубчик? – задал резонный вопрос вождь мирового пролетариата, указывая на камень.

– Оружие пролетариата, – осторожно выкладывая на стол перед вождём булыжник, пояснил ходок.

– Чего тебе надо? Давай отойдём в стогонку. Знаете ли, батенька, слухачей здесь пгуд пгуди.

Едва он это произнёс, как откуда ни возьмись появилась красивая экстравагантная дама на высоченных каблуках, в короткой облегающей модной юбке, и с бумажным свёртком под мышкой.

– Володя! – закричала дама, кидаясь наперерез к Ленину. – Ты меня узнал?! Я твоя Инесса Арманд!

Вождь, едва приподнявшись со стула, чтобы удалиться с ходоком, тут же хлопнулся обратно на стул.

– Я давно тебе хотела сказать, да всё не было времени из-за мировой революции. У нас есть сын. Ты должен о нём знать!

Ильич был до крайности ошарашен неожиданным сообщением, тем более в присутствии законной супруги и товарищей по партии.

– Где мой сын? – едва пролепетал он вдруг охрипшим голосом. Вождь принялся лихорадочно припоминать, был ли у них с Инессой, так сказать, некоторый внепартийный контакт. Не вспомнив подробностей, мысленно плюнул и отдался на волю судьбы.

– Вот наш сын! – толкая впереди себя бородатого батьку Махно в сторону обалдевшего Ильича, воскликнула подруга по партии. Непонятно было, кого теперь считать батькой, кого сыном. – Вглядись в него, он вылитый ты!

– Папа Вова, как долго я тебя искал, – вытирает слезу Махно.

– Мамой клянусь, это мой сын! – закричал Ленин, бросаясь к волосатому Махно. Инесса, подойдя к ним, заключила обоих в объятия и поволокла к «Запорожцу», однако компания была остановлена окриком:

– Минуточку внимания! – появляясь перед Ильичом, задиристо заявила Надежда Константиновна. – Володя, я хочу тебе признаться, о чём много лет скрывала от тебя. У нас с Адольфиком, – она подошла к Гитлеру, и, взяв того за руку, подвела к столу, – есть два сына. Один вот он, – указала она на Абдулу. Сынок недовольно скривился от объявившейся вдруг мамочки, а вот отец ему пришёлся по вкусу.

– А второй? – синея от зависти, прошептал вождь пролетарской революции, её законный муж и изменник в одном флаконе.

Надежда Константиновна на некоторое время нырнула за равелин и вывела оттуда за руку хроменького Геббельса.

– А вот наш второй сыночек, – погладила она убогенького по головке.

– Хай, Гитлер! – в экстазе гаркнул фюрер, а кинувшийся к нему Абдула с криком «Папаня!», повис у него на шее. Все четверо: Крупская, Гитлер и их дети, стояли, обнявшись, радуясь, что наконец-то воссоединились и обрели счастье.

Ленин плюнул на левый уклонизм со стороны партийного товарища Крупской и кинулся к «Запорожцу», туда же поспешила и его семейка.

– Уезжаем на Канагы, делать геволюцию! – выкрикнул он и решительно махнув рукой в оторванную дверку, смачно сплюнул в сторону оппортунистов. Машина, чихнув копотью, припадая на спущенное колесо, захромала по кочкам, и вскорости скрылась за поворотом.

– Пора и нам в дорогу, – снимая очки, заявила бывшая соратница вождя мирового пролетариата Надежда Константиновна, обращаясь к обретённой семейке. Она взяла детей за руки, и дружная компания скрылась за вагончиком.

– Шо стоишь столбом, товарищ Дзержинский? Как ты мог проморгать подобную Антанту? – намекнул товарищ Сталин на выходку раскольницы Крупской в отношении Гитлера.

Дзержинский на это ничего не ответил. Он не испугался грозного вождя, потому что много чего знал, потому и помалкивал.

– Ладно, довольно болтовни, – на чисто русской мови произнёс великий вождь. – Пора и мне раскрыть перед трудящимися душу. Иди сюда, Петруша, сынок, – сказал он, обращаясь к ходоку с чайником и булыжником. – Брось ты этот камень. Врагов больше у нас с тобою нет. А вот чайник оставь. Мы будем в нём кипятить воду и пить чай, – вставая со стула, добавил он.

– Товарищ Сталин! Я давно догадывался, что именно ты мой папаша! А где моя мамка?

– Сейчас ты её увидишь. Ленин вместе с Армандой заточили её на долгие годы вот в этот каземат. Но сейчас она обрела свободу. Твоя мамка Клара Цеткин.

– Сынок! – выбегая из-за равелина, закричала женщина, бросаясь к Петрухе. – Наконец-то мы вместе! Пойдёмте домой.

Обнявшись, все трое уходят в сторону речки, кипятить воду, потому как ходок так и не расстался с чайником.

– Ну что же, пора и мне уходить. Произошло саморазоблачение, – сказал Дзержинский, снимая красную кастрюлю и освобождаясь от платка. – Я не так наивен, как эти простофили. Не собираюсь откровенничать о своей связи с Надеждой Константиновной, и что Геббельс мой сын, а вовсе не рогатого Адольфика, да и Абдула не его отпрыск.

Я-то знаю, как Надежда Константиновна выправляла документы товарищу Сухову, отправляя того в пустыню на борьбу с басмачами. Видел, как Крупская, взяв красноармейца под руку, повела на конспиративную квартиру, где двое суток без перерывов они разрабатывали восточную проблему. Конечно, оно так: восток – дело тонкое, и к нему следовало подготовиться по-революционному, но не настолько же продуктивно.

Постскриптум

Фильм не получил «ТЭФИ», зато Троцкий получил нагоняй от строгой комиссии за исторические искажения революционных фактов. Однако, посовещавшись, члены жюри всё же вручили создателю абстрактно-экспрессионистского фильма поощрительный приз в виде бумажной ГРАМОТЫ. Кино-то а ля комедия. Не стали навлекать на себя упрёки со стороны демократически раскованного зрителя.

А вот индюшатинцам кино понравилось по всем параметрам. Во-первых, играли в нём свои сельчане, во-вторых, шибко хорошим оказался финал фильма. Все нашли свои семьи, которые вынуждены были по политическим мотивам скрываться, в-третьих, и Гитлер, и Абдула, и Сталин, да и сам Ленин не были злыми. Они были смешными и совсем не страшными.

Оценка собственных односельчан для Троцкого была важнее самой наиважнейшей «ТЭФИ». Потому как именно индюшатинцы в полной мере сумели оценить и поддержать его творческие амбиции, а это многого стоит.

У него тут же созрел сюжет нового фильма.

Не заходите в лифт, не осмотрев его полы

(Пародия на литературное творчество Юлии Шиловой)

«Закрыв дверь, я нажала кнопку вызова лифта и стала терпеливо ждать. Через минуту дверцы с противным дребезжанием расползлись в стороны, и я шагнула в кабину. Лифт дёрнулся и поехал вниз, и тут я увидела сидевшего на полу мужчину. Голова его была неестественно запрокинута, из правого уха на дорогой костюм тоненькой струйкой стекала кровь».

Юлия Шилова, «Девушка из службы «907».

– Сегодня просто не мой день, – на бегу натягивая куртку и хватая рюкзак, пробормотала Светка.

Действительно, с самого утра всё пошло не так, как планировала. Будильник почему-то включился на полчаса позже, хотя отлично помнит: звонок ставила ровно на восьмёрку. Вдобавок ко всему таинственным образом куда-то запропастились джинсы вместе с тёплой кофтой.

На их поиски времени уже не оставалось. Пришлось натягивать первое подвернувшееся под руку. Даже стакана чая не успела выпить.

Светка сильно торопилась. И было куда. Не на работу ведь. Туда можно и опоздать. Девки всегда прикроют. А сегодня у неё выходной, и спешила она на свидание. Она планировала нынешний день провести под алыми парусами девичьего счастья.

А началось всё с чего? В четверг, как всегда, Светка поздно возвращалась с работы. В полнейшей темноте, обмирая от страха, не разбирая дороги, сломя голову неслась она от автобусной остановки к своему дому, и не заметила кем-то брошенного пакета с мусором.

Зацепившись за него одиннадцатисантиметровой шпилькой (сколько раз давала себе обещание менять обувь, убегая домой), не удержалась и греманулась с таким грохотом, словно случилось землетрясение.

Единственное, что спасло её от серьёзных травм, так это объёмное содержание мусорного пакета. Всхлипывая от обиды, Светка принялась выбираться из мусорного развала, и тут обнаружилось, что у неё сломался каблук.

– Вам помочь? – неожиданно услышала она над собой приятный мужской голос.

«Не хватало мне только собственного позора – перед мужчиной валяться в мусорной свалке», – пронеслось в голове и, ползая на коленках, принялась шариться в темноте руками, отыскивая отлетевшую неизвестно куда сумочку.

– Спасибо, я сама, – отряхивая найденную потерю, промямлила Светка. Благо её унижение скрывала непроглядная тьма. Сколько она помнит себя – фонари в её переулке никогда не горели.

Встав на ноги, она поковыляла в сторону своего дома.

– Да у вас каблук сломан, – сделал открытие свидетель её позорного валяния в отбросах. – Позвольте, я провожу вас, – не отставал доброжелатель.

– Спасибо, я сама, – как попугай повторяла Светка на предложенную любезность. Но, не рассчитав разницы в высоте каблуков, вновь растянулась на дороге, угодив в дорожную колдобину.

Недаром говорят: беда не приходит одна. К Светке она заявилась целым коллективом. Теперь пострадавшая не стала делать попыток приподняться. Закрыв лицо руками, уткнулась в асфальт и заплакала навзрыд.

Далее произошло необычное. Свидетель Светкиного позора наклонился над поверженной и… приподнял её на руки. Она уже не ощущала ни собственного унижения, ни боли в содранной коленке. Ей всё стало безразличным. Мужчина донёс Светку до подъезда и опустил на ступеньки.

– Может, вас проводить до квартиры?

– Я сама, – снова пропопугаила она, не поднимая на мужчину глаз. На сей раз у неё в руке была крепко зажата ручка сумочки.

– Всё сама, сама, – засмеялся мужчина. – Ох, уж эти современные женщины! Так всё же, может, проводить? – настаивал «волонтёр», пока та рылась в сумочке в поисках ключей.

– Спасибо, я сама, – прикладывая к домофону пультик и пряча от мужчины замурзанное лицо, отказалась она от очередной услуги. Дверь щёлкнула, разрешая вход.

– Подождите, – придерживая дверь, сказал настырный. – Вот вам моя визитка. Позвоните, пожалуйста, мне. Я страдаю за осиротевший каблучок, как-то он, бедненький, будет чувствовать себя, оставшись в одиночестве, – острил весёлый добродетель. Мужчина опустил свою визитку в карман её испачканной куртки.

Единственной удачей на её скорбном пути оказался работающий лифт, который сразу откликнулся на её кнопочный призыв. Подниматься по ступенькам на одной шпильке на двенадцатый этаж, на котором она жила, у неё просто не хватит сил.

Дверки лифта разъехались, и она зашла в кабину. Ей хотелось плакать от боли в кровь разбитой коленке, от потерянного каблука, от порванных, только вчера купленных колготок, и совершенно не обратила внимания на валявшегося в углу лифта мёртвого молодого симпатичного мужчину. На его анатомическое состояние намекала огнестрельная дырка, красовавшаяся посреди его благородного высокого лба.

«Ну, начинается, вернее, продолжается, – расстроилась Светка. – Как я не заметила, что кто-то находится в лифте? И куда мне, извините, с этим, с дыркой?» – рассуждала она, пока лифт тянул её на двенадцатый этаж.

– Мужчина, вы живы? – наклонившись к нему, на всякий случай спросила она, но тот молчал, словно в рот воды набрал.

Убедившись, что попутчик мёртв, и что ничем ему не поможет, Светка бросила на него прощальный взгляд и вышла из лифта. Тот лязгнул за ней пастью, и вроде бы как угрожающе. Но ей недосуг было вслушиваться в лифтовые угрозы.

Открыв квартиру, быстро освободилась от однокаблучной обуви, и, сбрасывая на ходу одежду, ринулась в ванную комнату.

Щёлкнув выключателем, открыла дверь и, переступив порог, замерла на месте. Возле унитаза стоял человек и пристально всматривался в её чумазое лицо. В правой руке он держал настоящий боевой пистолет.

Его физиономию скрывала чёрная маска с прорезями для глаз, которые так и зыркали, так и зыркали по сторонам, словно ожидая, что кто-то другой, кроме появившейся Светки, может вдруг выскочить из-за умывальника или стиральной машинки.

Не помня себя от ужаса, она вылетела на площадку, благо оставила на себе кое-что из исподнего и, крича благим матом, кубарем понеслась вниз по лестнице.

На её нечеловеческие крики дверь приоткрыла лишь глухая бабка, проживающая на первом этаже. Светка, едва не сбив с ног старушку, залетела к ней в прихожую, придавив пару кошек, разлёгшихся на пути. Те истошно заорали и пырснули вглубь квартиры.

– Светочка, что случилось? – спросила старушка, интересуясь появлением молодой соседки.

– Ничего, – запыхавшись, ответила та. Но убогая не услышала объяснения. И снова проявила законный интерес. – Деточка, а почему ты бегаешь по этажам раздетая и босиком?

– У меня в квартире пожар! – прокричала она в бабкино ухо.

– А-ааа, ну тогда ладно, – удовлетворилась старушка недопонятым объяснением. – Можешь оставаться у меня, пока тебе принесут ключи, – прошамкала хозяйка. Светка не вслушивалась в её бессвязную болтовню, раздумывала, кому звонить и кого просить о помощи.

«Полицию к утру не дождёшься, а Максим – их офисный охранник, хоть и избавит от подозрительной личности, но тут же станет приставать», – рассуждала она, бегая почти голышом по бабкиной квартире, пугая её многочисленных кошек.

Спасение пришло откуда и не предполагалось. Неожиданно к бабке нагрянули деревенские гости: её внук-фермер с механиком, приехавшие в город за запчастями для тракторов. Светка, успевшая обрядиться в облезлый бабкин халат, выпучила на них глаза.

– А это кто такая? – первым опомнился внук-фермер, мужик за сорок, кряжистого обличья, обозрев у бабки полуголую девицу. Его товарищ был аналогичен своему «боссу».

– Это Светочка, у неё пропали ключи, – пояснила глухая бабка внуку-фермеру. – Сходи, Федя, открой ей дверь.

Мужики, следуя за Светкой, вышли в коридор и вызвали лифт.

– Я на лифте не поеду! – упёрлась Светка, по непонятной мужикам причине. Может, лифта боится?

Лифт подъехал, маленько покочевряжился перед тем как разинуть пасть, за которой Светка ожидала увидеть попутчика с дыркой во лбу. Однако кабина оказалась пустой.

– Заходи! – скомандовал Светке внук-фермер. Та вошла в лифт и огляделась, выискивая по углам застреленного. Однако, не обнаружив того, успокоилась.

Двери её квартиры оказались открытыми, что удивило мужиков.

– Может, что пропало? Проверьте, – проблеяла Светка. Её смущал, тот, в ванной, с пистолетом. Мужики обошли квартиру, не забыв заглянуть в ванную и кухню.

– Ну что, всё цело?

– Всё, спасибо.

Внук-фермер с механиком ушли, унося бабкин халат, вручённый им Светкой. На удивление, ночь она спала хорошо, закрывшись на все замки и задвижки. Сегодня и завтра у неё выходные. Работала она сутки через двое.

На следующий день, проболтавшись по дому без дела до самого вечера, не удержалась и позвонила «свидетелю» её вчерашнего позора. Удивительно, но тот ответил почти сразу.

Договорились встретиться завтра, в девять утра – он приглашал её на поездку в заброшенный колхозный сад на сбор яблок. Она согласилась.

И тут надо же такое! Первое свидание, а она проспала, будильник не прозвенел вовремя, джинсы со свитером не обнаружились на обычной полке, и даже не успела позавтракать – понеслась навстречу неизвестному.

Хорошо хоть лифт работает, порадовалась она, выбежав на площадку. Нажала кнопку, двери разъехались, и она шагнула в кабину, не замечая в углу лежащего мужчину с торчащим из груди громадным кинжалюкой.

Едва лифт остановился, Светка пулей вылетела из него и кинулась к выходу. Она так боялась опоздать на первое свидание! У подъезда её уже поджидал ДЖИП, правда, не совсем новый, но вполне сносный, чтобы добраться до заброшенного бывшего колхозного сада и вернуться с полными сумками осенних плодов.

Светкин знакомый оказался членом бандитской группировки. Однако под влиянием её высоконравственного воздействия на разбойника и проявления к нему глубокой душевности, во всём раскаялся, перековал своё бандитское сознание на добродетельное, устроился работать в местные органы, став высоконравственным полицейским, благо что стрелять он умел, и стрелял очень даже метко.

Можно сказать, отлично.

Вояж культурной делегации в Японию

Страна «Восходящего солнца» давненько «точит» зуб на российские Курилы. Даже сам премьер-министр Японии Синдзо Абэ соизволил прибыть в Сочи (в мае 2016 г.) для встречи с Путиным, дабы обсудить этот животрепещущий для его страны вопрос.

Японцы – мудрый народ. Несмотря на всевозможные межгосударственные «закорючки», наряду с другими дружественными к России странами решили тоже присоединиться к торжеству 70-летия окончания ВОВ путём создания ФИЛЬМА о японо-российской дружбе, тем самым как бы выразив свою любовь и симпатию к Великой державе.

Дескать, я не я и хата не моя, в смысле и воевать-то мы вовсе не желали в том далёком далеке со своей приморской соседкой, а совсем наоборот.

С этой целью постановщиком фильма была включена сцена тайной дружественной встречи о замирении японского и советского военачальников в период войны сорок пятого года.

Эту важную встречу для зрителей решили «подсиропить» присутствием «лица женского полу» (естественно, советского), якобы давно знакомого с этим самым японским «камикадзе».

«Лицо» звалось простым русским именем – Машей Морозовой. Она-то и сыграла, по замыслу фильма, главную роль в окончании русско-японской войны, о чём 2 сентября 1945 года и было подписано мировое соглашение.

Оставалось за малым: написать и втиснуть в сценарий дополнительную сцену с той самой Машей, с учётом русского колорита. За помощью японцы обратились в Министерство культуры и кинематографии России. С этой целью была сформирована творческая группа из пяти единиц, для откомандирования в Японию.

Одну единицу представил Владивосток. Полторы единицы – Москва, такое же количество – Питер.

Целая московская единица, в лице Владимира Ильича Мосина, представляла учёного-историка, призванного проследить за исторической точностью внесённой сцены.

Единица из Питера – Николай Николаевич Зюганов – генерал-майор в отставке и однофамилец известного политика, командирован в качестве военного консультанта, на всякий случай, как бы чего не нагородили лишнего посланные в Японию «умники».

«Полторы единицы» вовсе не авторская описка. Половинчатые командированные части объединяли в себе единое целое в лице Моисея Лукича Борща, представляющего собою загадочно-туманное архивно-аналитическое представительство сразу двух столиц, московской и северной, от каждой по половинке.

И, наконец, Тихон Львович Копейкин, наш руководитель, владеющий японским языком.

– Вылетаем в Японию, – сообщил он мне по телефону.

– Когда?

– Когда надо, тогда и полетим. Ты что, не смотришь телевизор и не слушаешь радио?! – закричал он.

– А что, надо слушать и смотреть?

– Всё, мне некогда с тобой трепать языком! Надо ещё остальных обзвонить, – как всегда, раздражаясь, закричал Львович.

– А кто ещё летит? – поинтересовалась я, но ответом мне были короткие пиликанья.

Самолёт из Владивостока в Японию вылетал в первом часу дня по местному времени.

В аэропорт Российские представители явились за три часа до отлёта, так решил Копейкин.

Зажав группу в углу общего зала, рядом с замурованной входной дверью, главный провёл с отбывающим коллективом инструктаж поведения на чужбине.

– Значит, так, – начал он строго. – Слушайте внимательно, что скажу. Это в первую голову касается писак-сочинителей. Ничего не писать, ни к кому не лезть с вопросами, потому что всё равно вас не поймут. Это болтунам-журналистам даются карты в руки, которые суют носы во все дырки, и могут сочинять, что взбредёт им в башку.

– Как это что взбредёт в башку с какими-то картами? – вздумал возмутиться Моисей Лукич, тот, кто из двух половин.

– Щелкопёров снабжают вседозволенной так называемой аккредитацией, и ещё за это платят им деньги. Мы не журналисты, а представители культурной части нашей великой Державы. Потому за рубежом рта не открывать, не делать удивлённые физиономии, не зыркать по сторонам глазами, иначе не ждите хорошего, – откровенно попугал он представителей культуры.

Тихон Львович в общем-то неплохой человек. Только шибко замотанный неприлично низкой зарплатой, копеечными выплатами на организацию подобных вояжей и расплывчатыми обязанностями.

Потому и задерживал дату отлёта в Японию – ждал периода низких цен на авиабилеты. И, надо сказать, дождался, более чем вдвое ниже обычных.

– Время в пути Владивосток-Япония час двадцать. Прилетаем в японский аэропорт Нарита, – начал он пояснение. – От него до Токио шестьдесят километров. В аэропорту нас встретят. Багажа у вас нет, – он оглядел каждого из группы, – поэтому таможню пройдём быстро.

Ещё накануне Львович всех предупредил: кроме спортивной сумки, ничего с собой не брать.

– Летим на короткое время, по магазинам бегать не придётся, шататься по улицам тоже, – закончил он инструктаж.

После регистрации Тихон Львович «ранжиром» построил представителей российской культуры, оглядел всех и погнал на таможенный досмотр, перед этим тщательно обшарив у нас сумки и карманы.

– Мне не надо, чтобы из-за вашей допущенной глупости сорвался запланированный культурный вояж в зарубежную страну, тем самым пустив по ветру государственные ассигнации, выделенные на нашу поездку, в то время когда на Украине такие события, – непонятно, чего он этим хотел выразить.

На пограничном рубеже таможенного досмотра Копейкину камарилью разули, расстегнули, просветили, заглянули и пропустили. Заминка случилась лишь с генеральским ремнём. В пряжке слишком много оказалось металла. Но всё обошлось.

– Вы что, не могли штаны подвязать нейтральным шнурком, а не железякой в килограмм весом? – шипел Львович, пока генерал заталкивал ремень в брючные ушки.

И без того напуганный препровождением в отдельный кабинет, тот путался, не попадая ремнём в пазы, а тут ещё и главный со своими упрёками.

– А почему в Шереметьеве ничего не сказали про ремень? – отбивался генерал, защёлкивая злополучную пряжку.

– Потому и взрывается в Шереметьево, что не проверяют такие вот гранаты. Короче, на обратном пути избавляетесь от металла и проходите досмотр как нормальный пассажир, – решительно заявил главный, тоже изрядно переживший ЧП.

В Нарите приземлились в 13.55 местного. Поясная разница во времени Владивостока с Японией составляет один час.

– Смотрите мне, не омокрохвостесь, как уже было. А вы, Николай Николаевич, снимите свою «гранату» при досмотре и без стеснения суйте её под нос таможеннику, – наставлял мудрый Львович генерала.

Тот так и сделал. Проблем не случилось. Лишь Николаю Николаевичу пришлось двумя руками поддерживать спадающие брюки. Благо что сумка на ремне.

– Вы как позволяете себе разговаривать с уважаемым товарищем генералом? – вновь высунулся двухполовинчатый с протестом в сторону руководителя.

– Здесь, уважаемый Моисей Ильич, нет ни генералов, ни президентов, здесь есть я – главный группы, отвечающий перед своей Родиной за сохранность каждого из вас, чтобы не попали в ненужную переделку, – отбрил протестанта представитель Родины, как отрезал.

На японской земле досмотр прошёл необычно быстро, по причине отсутствия багажа. Собрав представителей Великой державы в кучку, главный погнал подведомственный ему коллектив к выходу.

У терминала российских представителей ждала машина.

Львович о чём-то полопотал со встречающим японцем, тот кивал головой, кланялся и беспрерывно улыбался.

– Коросо, коросо, – повторял он и снова мотал головой.

Делегатов пригласили в салон, и машина тронулась.

– До места будем ехать часа полтора. Это по хорошей дороге. А если пробки, то часа два, – «обрадовал» главный.

Надо признаться, едва «российская делегация» ступила на хлипкую, ненадёжную японскую твердь, как всех её членов затрясло мелкой дрожью, подобно лысой китайской собачонке, чьё трясение суть её нормальное состояние.

Недавно Японию вновь основательно потрясло. И ещё не забыто губительное цунами. Отчего каждого прибывшего начало сотрясать мелкой, а потом и крупной дрожью.

Казалось, вот-вот разверзнется земля, и все они вместе с машиной ахнут в тартарары. Или хуже того – их просто накроет громадной волной.

Трясение усилилось, когда кто-то из группы вспомнил, что именно в период их нахождения в Японии ясновидящий Глоба предсказал извержения Фудзиямы. А это, считай, вторая Помпея. Токио раскинулся аккурат у подножия этого самого подозрительно-неустойчивого сожителя с дымящейся «крышей».

Посланцы не сомневались в правдивости предсказания экстрасенса после того, как им было предсказано, что после августа наступит осень, именно так всё и произошло.

Слава Богу, цунами с трясением в дороге не случились. Дорога оказалась относительно свободной, и уже через час российских представителей вели к высоченному зданию, верхние этажи которого скрывались в гуще серых облаков.

Прибывших накормили, напоили и развели по клеткам, то есть по отсекам, короче, кабинетам.

Работа закипела. Трудились «без пересадки» до глубокого вечера. Японцы ценят рабочее время.

Поздний ужин. Сон. Утро. Рабочий день начался ровно в 9 часов, с перерывами на обед и занятием до позднего вечера.

Ночь. Утро третьего дня. Заключительная работа. Отбытие в аэропорт Нарита.

Самолёт во Владивосток отправлялся ближе к вечеру. Время позволяло устроить небольшую экскурсию вдоль прилегающих улиц, это и предложили члены делегации.

– Никаких экскурсий, – как отрезал Тихон Львович.

– Это почему никаких экскурсий?! Время нам позволяет. Почему бы не познакомиться с городом? – возмутился, как всегда, несогласный в своём двухполовинчатом представительстве Моисей Лукич Борщ.

– Тебя не спросили, – пробурчал руководитель в обычной манере.

– Почему вы мне хамите, позвольте вас спросить? – не унимался несогласный.

– Действительно, – вступился за коллегу Владимир Ильич. – Мне, как историку, будет не лишним в целях познания ознакомиться с жизнью заморской страны.

Главный не отреагировал, у него это был не первый инцидент с «умниками», потому и к требованиям отнёсся… вернее – никак не отнёсся.

– Я буду жаловаться, – продолжал отстаивать своё достоинство господин Борщ.

– Жалуйтесь, – безразлично произнёс Копейкин, высматривая японского сопровождающего с машиной.

– Тихон Львович, можно мы посетим Норитеньские достопримечательности, коль не удалось это сделать в Токио? – более спокойно испросил разрешения Владимир Ильич – историк из Москвы. – У нас достаточно для этого времени до отлёта.

– Никаких посещений! – заерепенился главный. – Не хватало мне ещё вас растерять. И попасть в международный скандал, в свете хохляцко-фрицевских разборок, – непонятно выкрикнул главный. – Сидите и никуда не рыпайтесь.

– Как это не рыпайтесь?! – не унимался тот, что из двух частей. – Мы что, к вам нанимались?

Однако на свою тираду обиженный так и не получил ответа.

Генерал в отставке молча держал нейтралитет.

– До нашего отлёта два с половиной часа, – оповестил главный, словно об этом никто из группы не догадывался. – Молча, без препирательств, спокойно, не теряя достоинства, идём к перекусочному прилавку, я беру для всех еду, доступную нашей смете расходов, оплачиваю. Пообедав, отправляемся на регистрацию.

Собрав воедино подвластную ему «умную» камарилью, Тихон Львович направил её в сторону стойки с навешенной картинкой чашки с бутербродом.

Регистрация и процедура таможенного досмотра прошла без сучка и задоринки.

Генерал пронёс свой ремень в руке, другой поддерживал штаны.

– Что вам далась эта Япония, с её замызганными туристами и голопузыми манекенами? – утешал Тихон Львович группу уже в «накопителе», осерчавшую на него за ограничения их желаний. – Вот вернёмся во Владивосток, отвезу вас на остров Русский и покажу настоящее чудо. Там по дорогам бегают лисицы и, словно цыганята, выпрашивают у проезжающих подачку в виде рыбы. А потом едят прямо с рук.

– Выдумывайте больше, – продолжая дуться, не поверил ему половинчатый, не простивший к себе неуважительного отношения какого-то массовика-затейника, каковым для своего успокоения мысленно обзывал руководителя группы.

– Из аэропорта заедем в рыбную лавку, – продолжал вещать Копейкин. – Купим наваги и покатим на Русский, – пропуская мимо ушей недоверие господина Борща.

В аэропорту делегацию встречал официальный транспорт из загона губернаторских японок.

Какое впечатление произвели русско-островные лисицы на столичных варягов, не могу сказать. Не присутствовала на ознакомлении. Я вышла раньше, на Первой речке.

А после спрашивать у главного об этом не стала, заранее знала: всё равно не ответит. Такая уж у него натура.

Свидетель

Комедийный абсурд для свободного прочтения

ВОВАН – 24 года.

СЕРЫЙ – 23 года.

КОЛУН – 24 года.

ШЕФ, главарь шайки – 42 года.

СВИДЕТЕЛЬ – 26 лет.

Действие происходит на одной из квартир сбора шайки преступников. Нежилая комната. Единственное окно без штор, одна входная дверь. Несколько обшарпанных табуреток, под стать им стул со спинкой. Облезлый стол, но приличный телевизор (тыльной стороной к зрителю). За столом сидит ШЕФ. Он серьёзен и зол. Его «камарилья» расположилась на табуретках.

ШЕФ. Мы сегодня серьёзно лопухнулись во время «дела».

КОЛУН. Шеф, короче, я не понял, как это лопухнулись? Приканали, а там пустырь.

ШЕФ. Я не говорю, что там было, когда мы пришли. Я говорю, что было, когда шли на дело и возвращались обратно.

ВОВАН. Шеф не морочь психику, давай базарь по понятиям.

СЕРЫЙ. Да, шеф, чего лепишь горбатого, мы не въезжаем.

ШЕФ. Сколько раз я предупреждал: прекращайте ботать по фене. Приказываю: в разговоре употреблять только культурную человеческую речь. Ещё раз услышу от вас ненормативную лексику, накажу! Вы меня знаете. Все поняли?

КОЛУН. Шеф, ну чего ты разгоношился, в натуре?

ШЕФ. Колун, в первую очередь, это касается тебя. Ты уже достал меня своим сквернословием.

СЕРЫЙ. Шеф, так он другим словам не обучен.

ШЕФ. Хватит болтать. Не обучен, пусть заведёт словарь правильных выражений.

СЕРЫЙ. Или отправляется на учёбу в первый класс. Там его быстренько научат азбуке.

ШЕФ. Всё. Прекратили болтологию. Сообщаю: нарисовался свидетель нашего похода на дело и после возвращения…

КОЛУН (гигикая)… ни с чем.

ВОВАН. Он что, нас сфотографировал?

ШЕФ. Всех до одного! Отсюда вывод: эта нежелательная личность может прекрасненько нас заложить.

СЕРЫЙ. А кому?

ШЕФ. Вот это мы и должны у него спросить.

КОЛУН. Нам, что, надо к нему хилять на хазу, и поинтересоваться, кому он думает нас закладывать?

СЕРЫЙ. А где он кантуется?

ШЕФ. Вот это и будет вашей задачей: отыскать свидетеля, привести его сюда, допросить с пристрастием, и…

ВОВАН (проводит большим пальцем по шее). И того?

ШЕФ. Торопиться пока не будем. Поспешишь – людей насмешишь. А нам сейчас не до веселья. Послушаем, что он скажет о нашем деле. В каком свете представит развернувшиеся перед ним события.

КОЛУН. Шеф, ну и закрутил ты речугу, аж репу повело вразнос. А я думаю по-простому: поймать его и перво-наперво поинтересоваться, а за каким таким лешим он за нами подсматривал?

ШЕФ. Да, и это тоже надо поспрашивать.

СЕРЫЙ. Шеф, я что-то не догоняю. Где ты выкопал этого самого свидетеля? Я лично никого не заметил в округе, когда лезли через бурьян к базе, хотя и оглядывался. Ведь было темным-темно.

ВОВАН и КОЛУН (вместе). Потому и не заметил.

ШЕФ. Зато я его углядел. Он стоял и вот так лупал на нас своими бесстыжими зенками. (Показывает, как тот лупал.)

КОЛУН. А чего ты не засветил ему в моську?

ШЕФ. Так он далеко лупал.

СЕРЫЙ. Шеф, а может, он вовсе и не на нас пялился, а на дорогу?

ШЕФ. На какую дорогу? Если там, кроме бурьяна, ничего другого не было.

КОЛУН. А как его опознать? Мы ведь не видали его фейса? Вот ты видел его и нарисуй этот… как его…

ВОВАН. Морду лица.

СЕРЫЙ. Надо говорить правильно: не морда лица, а фоторобот.

КОЛУН. Ну, да. Робота и я могу нарисовать. А тут свидетель.

ШЕФ. Это верно говорите. Нужна наводка. Значит так: (Берёт за лицо Вована. Вертит его.) Морда у него такая же противная, как у тебя, только поуже здесь, а тут пошире. Понятно? (Все согласно кивают головами.) Нос, как у Серого, только вроде подлинней.

КОЛУН (радостно). А глаза, как у меня? (Таращит их.)

ШЕФ (рассматривает, наклоняя из стороны в сторону голову). Нет, не похожи. Разве только что (Подходит к Колуну.) вот этот немного похож, а второй смахивает на глаз артиста… этого… как его…

КОЛУН. Райкина?!

ШЕФ. Не, не Райкина. Того, что играл Ленина в восемнадцатом году.

КОЛУН. Ты чего лепишь, шеф! В восемнадцатом году ещё тебя и на свете не было. Как ты мог видеть какого-то артиста.

ШЕФ. Ладно, найдём другой глаз.

СЕРЫЙ (берёт со стола потрёпанный журнал, лихорадочно листает). Гляди, шеф, сколько здесь на картинках бельмаков. Выбирай любые. Правда, все бабские.

ШЕФ. А ну, дай сюда. (Берёт журнал, смотрит.) Пожалуй, вот этот подойдёт. (Читает рекламу.) «Низкий таз – радует глаз».

ВОВАН (подошёл, заглядывает в журнал). Вот это то, что надо. Глаз весёлый, радостный. Увидел нас и радуется, что попались, голубчики. А таз, думаю, можно выбросить. А может, за компанию взять и второй?

ШЕФ. Не. Два не подойдут. Оба, но разные.

КОЛУН. Кто разные?

ШЕФ. Ну, таз с глазом. (Продолжает рассматривать журнал.) Пожалуй, вот эти ноги тоже возьмём.

ВОВАН. Так они же бабские и голые. А что, свидетель был без штанов?

ШЕФ (продолжает рассматривать журнал. Рассеянно). Штаны всегда можно надеть. Всё. (Захлопывает журнал.) Всем понятно, кого искать?

СЕРЫЙ (берёт журнал, смотрит в него). Так нам искать его в штанах или без штанов? Шеф, может свидетель была девка?

ШЕФ. Я что, по-твоему, не мог отличить мужика от бабы?

СЕРЫЙ. Так это я к тому, что голые ноги.

ШЕФ. Всё. Оставьте ноги. Дай журнал. (Берёт, листает.) Ага, вот мужик. Вылитый свидетель…

КОЛУН (заглядывает в журнал). В штанах?

ШЕФ. Этот в штанах.

ВОВАН (заглядывает в журнал). О, тут про него чего-то написано. Может, какая наводка на фраера. (Читает рекламу.) «У нас для кривоногих мужчин продажа брюк с пятнадцатипроцентной скидкой». Точно, шеф, это он! Кривоногие – они всегда вредные.

ШЕФ. Так, с портретом разобрались. Теперь по поводу допроса. Прежде всего выясните: видел ли он нас когда мы шли на дело.

КОЛУН. И когда канали обратно.

ШЕФ. Да, да. Это тоже очень важно.

СЕРЫЙ. А если не видел?

ШЕФ. Намекните.

ВОВАН. Частично или подробно?

ШЕФ. Вначале намекните. Дескать, так и так. Шли на дело, а вы случайно не заметили нас?

КОЛУН. А если скажет, что не заметил?

ШЕФ. Тогда более подробно объясните, куда мы шли, и зачем. Дескать, шли грабить базу.

СЕРЫЙ. Зря только ломали стену. Шеф, а ему рассказывать, как мы её долбили и всё напрасно? Забрались вовнутрь, а там, оказалось, база на ремонте, и ворота с другой стороны настежь, только зря руки поотбивали. Внутри ничего полезного не оказалось, кроме ящика из-под бутылок, который я прихватил с собой, не хотелось возвращаться с пустыми руками.

ШЕФ. Этого можешь не говорить, потому как тот ящик ты всё равно потерял. Значит, всё ясно? Свидетеля отыскать и привести сюда. Но помните: меня он не должен видеть.

КОЛУН. А почему? Трухаешь, что ли?

ШЕФ. Я – глава фирмы…

СЕРЫЙ. Шеф, ты что фуфло гонишь? Когда это у тебя нарисовалась фирма? Ну ты, пацан, и шустряк. А нас, в натуре, в отстойник?

ШЕФ (с досадой). Я говорю о нашей фирме.

ВОВАН. Слушай, Шеф, я что-то не кумекую. Мы что, в фирме состоим?

ШЕФ. А вы как думали, просто так ходим на дело? Я, ваш шеф – глава фирмы, а вы…

КОЛУН (радостно). Тинейжеры! Во даёт, братан!

ШЕФ. Я тебе не братан. Предупреждаю ещё раз: будете ботать по фене – пойдёте в отстой.

СЕРЫЙ. Шеф, не гоношись. Мы всё поняли, короче, сифона не будет.

ВОВАН. А какое погоняло у нашей шарашки?

ШЕФ. Значит, так. Не шарашка, а фирма – это во-первых. И во-вторых: мы публика культурная, и фирма наша называется «Незабудка».

КОЛУН (ржёт). Ну, шеф, ты даёшь! Я просто торчу от тебя! (Хохочет.) «Незабудка»! Это же надо такое заморочить!.

СЕРЫЙ. Слухай, Колун, заверни репу и замолкни. Шеф, меня интересует, а что…

ШЕФ. А вот интересоваться вам ни к чему. Короче, меньше будете интересоваться, целее репа будет. Итак: все разошлись в поисках свидетеля, и чтобы одна нога здесь, а вторая – рядом со свидетелем. Доставите его сюда, и проведёте допрос. Ясно? Старший – Вован.

(Все кивают головами).

КОЛУН. Слушай, шеф, чего лепишь? Как это мы с одной ногой будем ловить свидетеля?

СЕРЫЙ. Колун, заглохни, ты уже достал своим интересом. Шеф отвечает за базар. Если будет нужно, и с одной ногой похиляешь.

ШЕФ. Всё, всё, поскакали на ловлю! Я немного ещё здесь поработаю. Поймаете свидетеля, стукните мне на трубу, чтобы я успел слинять. Свидетель не должен меня видеть.

КОЛУН. А нас?

ШЕФ. А вы ему глаза и рот завяжите.

ВОВАН. Короче, кончай базарить. Похиляли, в натуре.

(Уходят).

ШЕФ (сидит за столом, подперев щёку кулаком, рассуждает). Разве с такой дремучестью сделаешь нормальное дело? Что ни рейд – то, блин, провал за провалом. Хорошо хоть вокзал близко, ночные разгрузки вагонов хоть как-то выручают сводить концы с концами. Неровен час, ноги протянешь. Того и гляди, пойдём в переходы с картузами. А последнее дело и вовсе провальное. База-то оказалась открытой, только зря стену долбили. Да ещё свидетель нарисовался. А вдруг возьмёт да и пойдёт в ментовку, а там заложит моих придурков и меня вместе с ними.

(Звонит сотовый, голос слышен зрителю)).

ВОВАН (радостно). Шеф, мы отловили свидетеля, завязали ему глаза и рот, ведём к нам в офис.

ШЕФ. Хвалю за службу! Я скрываюсь. (Уходит).

(Появляется троица, они ведут мужчину с завязанными глазами и ртом).

ВОВАН. Так, куда нам этого супчика пристроить? (Оглядывается.) Давайте на этот стул. Здесь есть к чему его прикрутить. (Усаживают, привязывают верёвками. Любуются работой, потирают руки).

СЕРЫЙ. Сразу признаешься, что видел нас, когда мы шли на дело? (Пленник, мычит, старается выпутаться.)

КОЛУН. И когда возвращались. Ага, молчит. Ладно, намекнём ему, где он нас мог видеть.

ВОВАН (втолковывает пленнику). Слушай. Мы шли на это… как его…

СЕРЫЙ. Вован, не говори ему сразу всего. Шеф сказал, сначала надо только намекнуть, куда мы шли.

ВОВАН (пленнику). Значит, так. Мы шли. Догадываешься, куда? (Пленник вертит головой, мычит.) Не хочет говорить. Ну ладно, посиди, подумай, куда мы могли идти, а ты на нас вылуплял свои зенки. Ну, вспомнил? (Пленник мычит, вырывается.) (К подельникам.) Что будем делать с ним? Может всё ему в подробностях рассказать?

СЕРЫЙ. Только про ящик не говори.

КОЛУН (Наклоняется к пленнику). Сейчас я тебе всё расскажу по порядку. Значит, так…

(Из двери высовывается ШЕФ. Он машет рукой, подзывая подельников. Те кидаются к нему).

ВОВАН. Шеф, он не желает говорить.

ШЕФ (Громким шёпотом). Тише кричите! Намекали?

ВСЕ. Ещё как!

ШЕФ. И что?

КОЛУН. Молчит, как немец. Я решил всё ему рассказать: куда и зачем мы шли, но тут появился ты. Может, сам ему всё растолкуешь?

ШЕФ. Ты что?! Я же инкогнито.

СЕРЫЙ. Чего ты? Заболел, что ли?

ШЕФ. Нет, я вроде есть, но меня нет.

ВОВАН. Ты, шеф, шибко головастый. Советуй, что с ним делать дальше, если он не хочет отвечать на наши вопросы. (Шеф заглядывает на свидетеля из-за спины Колуна).

ШЕФ. Отлепите ему рот, идиоты! Как же он может говорить, если у него завязан рот. (Все обернулись на пленника).

КОЛУН. Ну ты, шеф, в натуре, голова! Я тащусь от тебя. Это же надо до такого додуматься! А мы…

ШЕФ (гордо). Потому я и шеф. Всё, я пошёл. Работайте. Чтобы был результат. (Скрывается за дверью.)

ВОВАН (подходя к пленнику). Значит, так. Я открываю тебе зенки и хлебалово. А ты нам всё выкладываешь как на духу.

СЕРЫЙ. Может, ему пока открыть только один глаз, а рот попридержать?

КОЛУН. Во, сказал. А чем же он будет нам признаваться?

СЕРЫЙ. Тогда развяжем ему рот, а бельмаки оставим завязанными. А то увидит нас, и заложит за милую душу.

КОЛУН. А кому заложит?

ВОВАН. Найдёт, кому. Ладно, убираю кляп, а гляделки оставляем. (Убирает повязку со рта.)

СВИДЕТЕЛЬ. Вы что, мужики, вообще белены объелись? Для чего вы меня сюда притащили?

ВОВАН (солидно). Ответишь на наши вопросы и можешь быть свободным.

КОЛУН. Как это свободным? А это? (Проводит характерным жестом по шее.)

СЕРЫЙ. Шеф сказал, пока не пускать в расход. Надо выяснить, что он видел.

СВИДЕТЕЛЬ (возмущённо). Вы скажете мне, наконец, по-человечески, чего я такого должен видеть?

ВОВАН. Короче. Шли мы на дело…

КОЛУН… и между прочим, напрасно…

ВОВАН… а ты, вылупив зенки, глядел, куда мы пошли…

СЕРЫЙ. И, между прочим, откуда возвращались.

ВОВАН. Так видел ты нас или нет?

КОЛУН. Да, да, голубчик. Признавайся.

СВИДЕТЕЛЬ. Я не врубаюсь, в чём должен признаваться?

ВОВАН. Повторяю ещё раз для непонятливых: мы шли на дело, чтобы почистить базу…

СВИДЕТЕЛЬ. Вы что, решили там заняться уборкой?

ВОВАН (уклончиво). Ну, вроде того.

СВИДЕТЕЛЬ. А я тут при чём? Видел я вас или не видел? Какое для меня это имеет значение?

КОЛУН. Для тебя может и не имеет, а вот для нас очень даже.

СВИДЕТЕЛЬ. Идите вы все подальше со своей глупостью. Я вам больше ничего не скажу.

СЕРЫЙ (к подельникам). Может посоветоваться с Шефом и его… того? Прикончить? (Жест по горлу).

СВИДЕТЕЛЬ. Кого это вы решили кончать? Своего шефа? Меня от такого дела увольте. Я не желаю быть свидетелем мокрого дела.

ВОВАН. О чём это он?

СВИДЕТЕЛЬ. Я скажу вашему шефу, что вы решили его замочить.

КОЛУН. У тебя что, охламон, совсем крышу снесло? Кто тебе сказал, что мы решили шефа завалить?

СВИДЕТЕЛЬ. Я не видел, но на суде по голосу узнаю, кто это сказал.

ВОВАН. Ты что, козёл, не понял? Мы тебя решили прикончить.

СЕРЫЙ. Ладно, что с ним разговаривать. Пусть сидит и думает, где и как он нас видел.

СВИДЕТЕЛЬ. Как я мог вас видеть, если у меня завязаны глаза?

КОЛУН (смотрит на ручные часы). Пацаны! По ящику начинается футбол. Всё, кончай с ним валандаться, пусть сидит, пока не посинеет. (Включает телевизор).

(Начинается трансляция футбольного матча.)

СВИДЕТЕЛЬ (возмущённо), Как это пусть сидит?! Я что, по-вашему, не человек?! Они, видите ли, будут матч смотреть, а я сидеть до посинения. Немедленно снимите повязку!!! Развяжите глаза!!! (Старается на привязанном стуле приблизиться к телевизору). Сегодня играет моя любимая команда. Я два месяца ждал этого матча!!!

ВОВАН (вкрадчиво). А за какую команду ты болеешь?

СВИДЕТЕЛЬ. За «Динамо»!!! Естественно!!!

ВСЕ. Во!!! И мы за «Динамо»!!! (Матч набирает силу.)

СВИДЕТЕЛЬ (орёт, не давая слушать трансляцию). Аааа-а-а!!! «Динамо» – чемпион»!!! «Динамо» – чемпион!!!

(«Гоо-л!! – кричит комментатор в телевизоре).

СВИДЕТЕЛЬ. Изуверы!!! Садисты!!! Фашисты!!! Развяжите глаза!!! Ааа-аа!!!

ВОВАН. Колун, да развяжи ты ему глаза. Видишь, как мучается человек. (Колун снимает повязку.)

СВИДЕТЕЛЬ (со стулом припрыгал к телевизору). Кто забил гол?

СЕРЫЙ. Двенадцатый номер. (К свидетелю.) Представляешь, обошёл защитника, нападающего и… бац головой прямо в ворота!

СВИДЕТЕЛЬ. Да ты что?! И я пропустил такой гол! Нет, такого я не переживу.

ВОВАН. Ты что, собрался помирать от этого?

СВИДЕТЕЛЬ. А ты как думаешь, если твой любимый футболист проделывает такой финт, а ты его не смог увидеть из-за таких вот фашистов, как вы.

КОЛУН. Да ты не расстраивайся. Впереди ещё целый тайм.

СВИДЕТЕЛЬ. Ну да, тайм, когда сейчас матч передают в записи.

ВСЕ. Да ты чего?

СВИДЕТЕЛЬ. Голом клянусь!

ВОВАН. И ты знаешь, с каким счётом победила «Динамо»?

СВИДЕТЕЛЬ. Эт-то и дело, что я не смог посмотреть матч в прямой трансляции. Меня не было в городе. Был в командировке.

СЕРЫЙ (с сожалением). А мы тоже не смогли посмотреть. Ходили на дело.

ВОВАН. Постой, так тебя не было в городе, когда транслировали игру?

СВИДЕТЕЛЬ (расстроено). Я же сказал, что был в командировке.

КОЛУН. Вырисовывается не очень красивая ситуация. Свидетель не мог нас видеть, когда мы шли на дело. Оказывается, он был совсем в другом месте. Ты где был, когда шёл матч?

СВИДЕТЕЛЬ. Отвозил комбикорм в Михайловский район по заявке фермера. У меня такая фирма по реализации кормов для животных.

СЕРЫЙ (встал и принялся распутывать пленника). Выходит, действительно ты нас не видел. Прости, братан, за насилие.

ВОВАН И КОЛУН. Да, да, прости нас. Выходит, мы лопухнулись с тобой, короче, допустили ошибку.

СВИДЕТЕЛЬ. Да ладно. Я ж понимаю, всякое может случиться. А чего вам нужно было от меня?

ВОВАН. Да мы тут иногда делаем набеги на кое-какие объекты. А в последний раз нашему шефу показалось, что кто-то за нами зыркал.

КОЛУН. Без штанов.

СВИДЕТЕЛЬ. Чего?

ВОВАН. Да это он из журнала. Короче, кончай базар, в натуре, про дела. Давайте-ка лучше поспорим, с каким счётом наша любимая команда закончит игру.

СВИДЕТЕЛЬ. А приз?

СЕРЫЙ. Кто проиграет, тому бежать за пивом.

(Идёт трансляция. «Гоо-л»! – кричит диктор и публика в телевизоре.

Вован, Серый и Колун пустились в пляс, а Свидетель закричал «Ура»!).

В дверном проёме появилась голова Шефа, а потом и сам. Он увидел танцующих и освобождённого пленника и приблизился к компании.

ШЕФ. В чём дело, молодые люди?

ВСЕ (возбуждённо). Наши выиграли!!!

ШЕФ. Не может быть?!

ВСЕ. Может! Может! (Принялись подбрасывать шефа.)

ШЕФ. Всё, всё, довольно, уморили. (Его опускают на пол.)

ВОВАН. Дорогой шеф, наш свидетель вовсе и не свидетель, а просто хороший пацан, он тоже болеет за нашу любимую команду.

ШЕФ. Вы точно разобрались? Осечки не допустили?

КОЛУН. Какая может быть осечка, если он болеет за «Динамо»!

ШЕФ. Ну что же, баба с воза – мужику радость.

ВОВАН. Это ты к чему?

ШЕФ. К тому, коль нет свидетеля, то нет и дела.

СВИДЕТЕЛЬ. Слушайте, я понял, что вы тут хорошие ребята, а дурью мучаетесь. Видать, от безделья. Лазаете по пустым базам…

СЕРЫЙ. Бывает и не по пустым.

СВИДЕТЕЛЬ. Это не меняет дела. Вы рискуете свободой, а возможно и жизнью. Постоянно ходите по лезвию ножа. Вот, например, я, вернувшись из армии, организовал фирму по доставки кормов для животных, по заявкам фермеров. И, между прочим, неплохо зарабатываю на этом. А главное, не хожу на дело. Вы здоровые молодые мужики, а занимаетесь ерундой. Идите ко мне в фирму, будем вести совместное дело, деньги заколачивать.

ШЕФ. А какой штат у тебя в фирме?

СВИДЕТЕЛЬ. Две единицы: я – директор фирмы и мой грузовик. А если присоединитесь ко мне, то у нас будет настоящее производство, собственная фирма.

СЕРЫЙ. Я, например, согласен. Мне надоело ходить по делам.

СВИДЕТЕЛЬ. Кто из вас водит машину?

ВСЕ. Да все! Не зря же мы в Армии служили. Там нас научили кое-чему.

КОЛУН. А я могу и трактором управлять. В армии был танкистом, а после работал у частника, но его фирму государство разорило долгами, а я, как все, остался без работы.

ШЕФ. А я вообще-то бухгалтер. У меня подобная история. Тоже остался не удел.

СЕРЫЙ. А я два года в Армии баранку крутил, таскал «Сигары».

СВИДЕТЕЛЬ. Так это же замечательно! В заброшенной деревне купим усадьбу и развернёмся так, что мама не горюй.

ВОВАН. Вот это свидетеля мы поймали! Оказывается, не зря его отлавливали.

КОЛУН. Вязали верёвками и затыкали рот…

СЕРЫЙ. И завязывали глаза.

ШЕФ. Всё, молодёжь, кончай болтовню, пошли ко мне в каптёрку, там и будем вести серьёзные разговоры.

ВОВАН. Шеф, на радостях, что наша команда победила, мы решили сгонять за пивом. Может, сбегаю?

ШЕФ. Никуда не нужно бежать. У меня всё имеется в каптёрке. Полный холодильник питья и еды. Припас заранее. Приготовился к торжественному закрытию нашей фирмы. Всё, была фирма, и нет её. Отпускаю я вас, ребята, на вольные хлеба. Довольно дурью маяться.

ВОВАН. Я что-то не врубаюсь, Шеф. Ты что, приготовил отвальную? А как же мы? Ты бросаешь нас?

СЕРЫЙ. Мы ведь пропадём без тебя.

КОЛУН. А я думаю, зачем нам расставаться, если у нас есть теперь новый шеф, вернее, директор фирмы. Кстати, как называется твоя богадельня?

СВИДЕТЕЛЬ. А как называлась ваша?

ШЕФ. «Незабудка».

СВИДЕТЕЛЬ. Хорошее название. Если не возражаете, мы так и назовём нашу новую фирму, а её директором буду я – собственной персоной, а главным бухгалтером нашей «Незабудки» назначается ваш уважаемый ШЕФ, если, конечно, вы не возражаете.

ВСЕ. Не возражаем!!!

СВИДЕТЕЛЬ. Вот и ладушки. Считаем первое заседание «Совета директоров» ООО «Незабудка» состоявшимся, а производственные текущие вопросы единогласно решёнными, по этому случаю заседание объявляется закрытым. А теперь веди, нас, главбух, в каптёрку, на закрытие отжившей и вредоносной фирмы и торжественное открытие нового совместного производства с поэтическим названием «Незабудка».

ШЕФ. Господа! Прошу всех к столу! (Приглашающим жестом, указывает на выход, к двери).

Все уходят.

Подготовка к встрече японской делегации

Харитон Кузьмич Загоруйко, пятидесяти лет от роду, с обветренным лицом, физически сильный мужик, с густыми сросшимися над переносицей косматыми бровями, неизменный председатель рыболовецкой артели «Нерпа», шумнул в каптёрку своих «генералов» для серьёзнейшего разговора, причиной которому послужил звонок из Краевого центра.

Артельщики уселись по обе стороны облезлого стола на продавленные замызганные стулья. Другую мебель не держали по причине экономии и постоянного воровства из-за беспробудного пьянства конторского сторожа Евсеича, старика древнего, скрюченного как годами, так и самогонкой. На его должность претендентов не находилось. Оклад был смешным даже по деревенским меркам, а ответственность всё же имелась, хотя бы за ту же мебель.

Из каптёрки председателя недавно украли два почти новых стула. Их выбросил за ненадобностью на свалку Федюнин Вован, местный олигарх, читай – бандит и отморозок, браконьер по рыбным запасам и красной икре.

Федюнинский криминальный промысел был бетонно застрахован как от поползновений преследования со стороны местных властей, так и органов полиции браконьерскими запасами копчёной и вяленой рыбы, не считая икры, а также наличием дензнаков.

Явившаяся комиссия лепила «изобличающий» документ в виде страшенного акта о безобразиях, творимых неуправляемым Вованом, подробно перечисляя его злодейские противоправности.

Однако на этом контролирующая угроза исчерпывалась. Попугав Федюнина «козой», сотворённой из пальцев, и в назидание оставив на столе «грозную» бумагу, «контролирующий орган» отбывал с чувством исполненного долга, растворяясь во мраке ночи «аки тати», утаскивая в собственных кошелях «вещественные» улики преступника в виде балыков и красной икры.

Харитон Кузьмич из-под густых бровей тяжёлым взглядом пронзительно оглядел каждого из своих «генералов», замызганных и обветренных, как и он сам, рыбаков, сидевших напротив него за ободранным столом. Те, внутренне похолодев, перепугались не на шутку.

За каждым из них водились грешки, и даже не грешки, а великие противоправные деяния. Всякий раз, совершая их, «генералы» просили у небесного Заступника прощения. Мужики тайно от Кузьмича потаскивали ценную рыбу, а бывало и икорку, а потом всё это отвозили во Владивосток, либо в Находку, по месту жительства родственников, на реализацию. Полученный барыш между поставщиком и продавцом делился честно, поровну.

Рыбаки не один раз предупреждались строгим Председателем о недопустимости хищения рыбной продукции. Те клятвенно заверяли о своей непричастности к присвоению артельного продукта, при этом честными глазами глядели в суровые, пронзающие насквозь зенки начальника. А те у него подобно рентгену, казалось, вот-вот пронзят «генералов» насквозь, и выявят припрятанную ими «продукцию» в мусорной куче на выходе из территории завода.

Помощники затосковали от невесёлых предчувствий, сидели съёжившись, подперев спинами замызганную, в ободранных обоях стену каптёрки, и преданно поедали бугра «честными» глазами.

– Значит, так… – начал Харитон серьёзным тоном.

«Всё, сейчас спросит, кто из вас спрятал пять килограммов икры в мусорной куче за воротами территории», – застрадал один из «генералов», щуплой наружности, с необычным для этих мест именем Эраст. Кто так назвал мужика, не знает никто, а родители его давно вымерли от государственной «продовольственной корзины».

Несмотря на щуплость, Эраст воровал артельную продукцию в несравнимо больших объёмах против своих «коллег» по цеху. Ожидая оплеухи, на всякий случай «грешник» втянул голову в плечи. Знал, что сегодня только его банка с икрой спрятана в мусорке. Он обшарил завалы, но других схронов не обнаружил. Отчего и страдал виноватостью. Однако начальник вдруг выдал совсем неожиданное:

– Из края пришла бумага – наша артель вышла в передовики.

При этих словах Эраст высвободил голову из плеч, словно черепаха из панциря, и уставился на «бугра»: уж не шутит ли тот. Но нет, тот вроде бы говорил нормальным голосом, не матерно.

– По этой причине, – продолжил Председатель, – к нам направляется японская делегация по обмену опытом работы в рыбопромысловых артелях.

«Уж не по укрытию ли украденной продукции в мусорной куче?» – озаботился Эраст. Сегодня он словно на иголках. У него не выходила из головы припрятанная банка с икрой, он обязательно должен унести её домой. Ещё вчера к ночи из Находки приехал двоюродный брат, Эраст обещал тому эту проклятую икру. Почему проклятую? Да потому, что мужик был застенчив и «честен» по внутреннему самоопределению.

Артельный «генерал» честно сравнивал себя с крокодилом. Удивительный случай, но деревенскому мужику с мудрёным именем откуда-то стало известно о свойстве зубастой твари. Тот, схавав мимо пробегавший обед, потом, полёживая на бережке, горько оплакивает проглоченную жертву.

Эраст испытывал состояние собственной души подобно крокодиловым переживаниям: тот сжевал и плачет, Эраст – украл и кается, матерно осуждая себя за нечестность, выпрашивая у Заступника прощения.

Ну, да ладно, ничего уже не вернуть. Банка с икрой спрятана в мусорной куче, не возвращать же её обратно в цех, да и брат заждался, чтобы увезти «продукцию» в Находку, а там «толкнуть» её барыге за приличные бабки.

– Приказано нашей артели не ударить лицом в рыбные отходы, а достойно встретить япошек, связно и понятно доложить о технологии промысла. Всё обстоятельно им показать, культурно рассказать о переработке сырья и организации труда. В связи с тем, что среди нас нет людей, обладающих культурными словами кроме «майна» и «вира», пересыпанных непотребностью… – продолжал вести «бугор» непонятную речь.

Никто из присутствующих не понимал, к чему тот клонит, поэтому все сидели в особом напряжении, не курили, не матерились, и Харитона не перебивали.

– Значит, нам следует назначить такого человека, который сможет внятно и доступным, без матерных выражений, нормальным человеческим языком рассказать делегатам о наших достижениях, – выпалил Кузьмич, и все с облегчением вздохнули. Слава Богу, чаша разоблачения грехов в хищении морской продукции пролилась мимо.

Однако «генералы» не подозревали, какую подлянку для них приготовил их заумный бугор.

– Кому-то из вас следует смотаться в Находку, найти там моего кума, он работает сторожем в Доме офицеров флота. Там имеется массовик-затейник. Малый шустрый и чешет языком без остановки, словно помелом. Я сам слышал, когда ездил к куму в гости. Он провёл меня через служебную дверь, и я слышал трепотню того затейника. Не успеешь сообразить, о чём он только что брехал, как у него уже готова новая глупость. В общем, малый языкастый.

Вот его-то и надо заполучить к нам для беседы с японцами. Конечно, мы не поскупимся. Заплатим. Либо деньгами, либо продукцией. Действовать по вербовке болтуна следует через кума. Я думаю, что, Петька, ты у нас самый молодой, сумеешь справиться с заданием.

– Да ты что, Кузьмич! У меня же геморрой! Как я поеду с ним в Находку? Он ведь меня постоянно мучает, как нудная баба, – запротестовал рослый широкоплечий малый.

– Когда это у тебя объявился геморрой? Я что-то раньше об этом не слышал? Что ты городишь, Степанов!

– Я однажды намекал о своём увечье, а ты сказал, что очень хорошо, и не обратил внимание. Я лечусь дома травами. Мне мамка специально настаивает ведро с травою, я сажусь в ведро и лечусь, – выдумывал хитрец доверчивому начальнику свою инвалидность, о которой малый не имел ни малейшего представления. А про ведро с травой сказал для солидности. Знал, Харитон всё равно не допетрит методику лечения. – Приезжаю я обычно в конце работы, а у мамки уже готовое ведро стоит, – добил он начальника доказательством своей убогости.

– Ладно, геморройный больной, с тобой всё ясно, – сердито поведя нахмуренными бровями, недовольно проворчал Харитон. – Давай ты, Мирон Прокопьевич, собирайся в путь. Ты у нас человек серьёзный и ответственный. Тебе и карты в руки.

– Кузьмич, да я бы с удовольствием, но с недавних пор страдаю потерей памяти. У меня этот, как его… вот видите, забыл. Ну…

– Геморрой, что ли? – в сердцах сказал Харитон.

– Не, не геморрой, геморрой у Петьки, а у меня, это, когда ничего не помнишь. Во! Вспомнил! Маразм.

Что такое маразм, Мирон не знал, и не имел о нём представления. Но он одним ухом слышал, когда вызванная медичка к его девяностолетней бабке сказала, что из дому старуху не выпускать, у той предположительно маразм, а может и склероз, добавила фельдшерица. Вернее всего, склероз, повторила та. Мирон этими данными и воспользовался. Чтобы откосить от «посольства».

– Что это такое! – возмутился бугор. – Что за маразм! – он туманно разбирался в медицинской терминологии.

– Маразм – это когда понос, – подсказал кто-то из «генералов».

– Не, не понос… – начал Мирон. С таким позорным диагнозом он не согласился.

– А золотуха! – в сердцах сказал Харитон. – Вот Господь наградил работничками! Послушать вас, так всем вам пора на инвалидность. – При этих бичующих словах «генералы» виновато потупились в замызганную крышку стола.

Мирон, мучаясь виноватостью, никак не мог вспомнить название болезни, которой истинно страдает его бабка. И о которой говорила фельдшерица, явившись к ним на дом по вызову.

– Во! Вспомнил! Ну, этот «клирОс»!!! – словно проснувшись, вдруг выкрикнул Мирон, чем немало перепугал присутствующих. – Всё забываю, начисто. Приеду в Находку, а зачем – тут же забуду. Толку от меня никакого, – подвёл мужик черту своей негодности в качестве парламентёра по вербовке Находкинского массовика-затейника.

– У тебя «клирос» только на поездку за клоуном в Находку, а вот дорогу к кассе ты не забываешь, – попенял ему начальник. – Я смотрю, от вас никакого толку. Всё, едет Кувшинкин Игнат! – Председатель, сердито нахмурив брови, строго посмотрел на молодого мужика с лукавыми и хитро бегающими глазками.

– Кузьмич, но ты же знаешь, я слаб в моральном плане. Не воздержан в напитках. Сам же неоднократно делал мне замечания. И даже есть письменный выговор. Я могу принести из бухгалтерии выписку, – плёл хитрец отговорки, избавляясь от нежелательной поездки неизвестно куда и неизвестно за чем.

– Стоит мне попасть в город, как тут же меня потянет в ресторан, а там я уже не удержусь: могу выпить лишнего… девочки… то да сё… и забуду про поручение. Ты же и останешься недовольным, – льстился лукавец с одной лишь целью: откосить от сомнительной поездки. – Да и разговариваю я матерно. Другим словам не обучен. Кто станет со мною разговаривать в таком случае? – схитрил Кувшинкин.

– То, сё… на всё у вас есть отговорки. У одного геморрой, у другого памяти нет, третий пьяница. Я что-то тебя, Игнат, не видел на промысле пьяным, – подозрительно уставился на самооговорщика начальник.

– Я свой порок скрываю от общественности, – стыдливо опустив блудливые глазки на обшарпанный стол, с надрывом в голосе проговорил Кувшинкин.

– А у тебя какая причина, Игнашкин?

– У меня корова никак не растелится. Ветеринар сказал, чтобы дежурили в хлеву и, если что, то немедленно позвали его на помощь. Я только что хотел сейчас у вас отпроситься с работы на два дня. Баба не справится одна.

– Нет, не помощнички, а команда заговорщиков. Краюшкин! – вскинув густые брови, Кузьмич, уставившись на Эраста. – Завтра с утра собирайся в Находку и никаких отговорок.

– Кузьмич, мы завтра деда хороним, вот справка с морга. – Он даже полез в пазуху под пиджак, где, кроме его застиранной рубахи ничего не было. – Деду уже могилку копают. Как же я поеду за каким-то затейником, а тут такая скорбная ситуация. – Эраст маленько загнул с похоронами родственника. Никакого деда у него и в помине не было. Всё его поколение давно повымирало как класс. Он сообразил: коль его товарищи нашли каждый для себя отговорку, чтобы не поехать, то тут же придумал похороны. Благо что ни один из «генералов» на данный период никого не «хоронил». Вот он и ухватился за идею. И сработало.

– Ладно, похороны не отменишь, – сказал доверчивый начальник, а Краюшкин с облегчением вздохнул.

– Я считаю, что поехать должен человек изворотливый, умный и хитрый. И чтобы не матерился. Таким послом может быть Гришанкин Мишка из второго цеха. Он малый умный и умеет разговаривать. Хвастался: недавно прочёл какую-то книжку, – подал интересную мысль мудрый Мирон Прокопьевич.

– Это икроносец, что ли? – В том, что Харитон назвал Гришанкина «икроносцем», был резон. Парень однажды свалился в чан с икрой, выправляя над ним заевший рычаг поворота.

Мишку вытащили, отскребли от икры, но даже после душа и переодевания Гришанкин долгое время ходил с икринками, прилипшими то к робе, то к спине, то к подолу. С тех пор и стали парня называть «икроносцем».

– Решено, – подвёл итог летучки председатель рыбного хозяйства, поддержав Мишкину кандидатуру. – Расходимся по рабочим местам и готовимся к встрече делегации.

Все радостно кинулись к двери.

Мишка Гришанкин, двадцати пяти лет от роду, не женатый, чуть выше среднего роста, с медлительными движениями, довольно симпатичным добродушным лицом, на предложение Председателя даже не вякнул, чтобы отказаться от поручения – в силу привычки исполнять приказы вышестоящего начальства. Малый отслужил армию.

Не обременённый геморроем, склерозом, коровой, алкоголизмом и похоронами деда, на слова Харитона Кузьмича малый согласно кивал головой. Мишкины родители, довольно молодые люди, работали тут же, в цехе, вместе с сыном, на закатке икры в банки.

Получив от Председателя адрес, имя-отчество кума, «командировочные» деньги на проезд туда, а обратно уже на двоих с затейником, Мишка благополучно отбыл на электричке в славный портовый город Находку. Накануне отъезда парень от Кузьмича получил строгий наказ: одеться поприличней, всё же едет в люди, а не болтаться в деревенском клубе на танцульках.

Мишкина мамка откуда-то из комодных завалов выудила отцовский свадебный галстук, узенький, на резиночке, и приладила сыну на шею под воротник чистой рубахи. Отчего тот тут же почувствовал себя зажатым и связанным. Батькина шея намного тоньше нынешней сыновней. Однако мамка строго наказала: галстук не снимать, иначе, на её взгляд, к нему будут относиться без уважения.

В жарком душном вагоне электрички Мишка страшно мучился стеснённостью. Помимо галстука, мамка напялила на него отцовский почти новый костюм, который тот надевал лишь по престольным праздникам. Брюки врезались неимоверной сжатостью где только могли, словно мстили парню за чужую принадлежность. Пуговицы костюма натянулись, готовые вот-вот сорваться с места, только бы освободиться от тисков.

Пот заливал Мишкины глаза. Он не привык к подобной форме одежды. Дома расхаживал в старых разношенных джинсах и футболке, а на работе в мягкой хлопчатой робе. Сейчас он чувствовал себя так, будто на него натянули резиновый гидрокостюм на два размера меньше, и застегнули молнию. Носового платка у малого не оказалось.

Вначале он пот вытирал ладонью, но лишь размазывал его по лицу. Тогда, натянув рукав пиджака, стал вытираться обшлагом.

Мучения кончились лишь когда объявили:

– Следующая станция – «Находка».

Мишка хорошо запомнил наказы Кузьмича:

– Для облегчения выполнения задания, – наставлял ходока Кузьмич, – зайди в палатку «Горячая еда – холодная вода», что на привокзальной площади. В ней работает кумова дочь. Она тебе скажет, на каком автобусе лучше всего доехать до её батьки.

Однако Мишку ждало разочарование. На закрытом окне палатки красовалась криво налепленная бумажка с текстом: «Ушла за бленами, преду чирис питнацать менут»: Но ни «чирис питнацать», ни через сорок «менут» хозяйка палатки не появилась. Время перевалило далеко за полдень. «Успеть бы на вечернюю электричку, назад», – рассуждал Мишка, тоскливо озираясь вокруг. И решил действовать наверняка, пустившись в свободное плавание.

– Скажите, пожалуйста, как мне доехать до остановки «Кунгасной?» – обратился он к женщине с сумками, проходившей мимо него.

– Вот с той площадки, – ткнула она пальцем в жиденькую толпу людей, переминавшихся с ноги на ногу в ожидании «кунгасного» автобуса. – Номер четыре, – добавила она и потащила дальше свою поклажу.

Выйдя на «Кунгасной», Мишка стал оглядываться по сторонам, отыскивая улицу «Пролетарскую».

– Скажите, – обратился он к пожилой чете, стоящей на тротуаре и о чём-то оживлённо спорящей. – Как мне пройти к улице «Пролетарской»?

– Улица вот она, – указали старики на довольно просторный проезд, упирающийся аккурат в автобусную остановку. – А какой номер вам нужен? – Старики прекратили спорить и вылупились на молодого человека. Он назвал номер.

– Барак с номером двенадцать уже полгода как снесли, и на его месте сейчас строится игровой комплекс. А вам кого там нужно? Мы тоже жили в том бараке, а потом нас всех расселили по настоящим квартирам.

– Макару Кондратьевичу выделили квартиру в новострое, – пояснили старики, когда Михаил назвал кума своего начальника. – Сейчас я вам точно скажу его адрес. – Женщина достала из сумки сотовый телефон и набрала номер:

– Люба, здравствуй, это Валя. Да ниоткуда, с улицы.

– ……

– Да ничего не делаем. Приехали в хозяйственный купить кран на кухню, а такого, как нам нужен, в «Империале» нет. Вот спорим, ехать ли в центр, или походить здесь по каким магазинам.

– …..

– Да когда заходить. Внук должен вот-вот вернуться со школы, надо кормить. Я звоню тебе вот почему. Вы жили в бараке по соседству с Макаром.

– ….

– С каким-каким? Прошкиным, вот с каким!

– …..

– Ты знаешь его нынешний домашний адрес? Вы же там с ним по соседству получили жильё.

– ….

– Да чего бы я к нему ходила? Тут его родственник ищет.

– ….

– Давай, говори, запомню.

– …..

– Пока, привет деду. – Женщина отключила телефон и Мишке. – Улица Новая, дом пять, квартира тоже пять. Не забудете. Ехать вам на шестёрке. Сейчас садитесь здесь на любой, доезжаете до остановки «Железнодорожный вокзал», а там сразу увидите нужный автобус, едете до остановки «Новострой».

Поблагодарив стариков, Мишка кинулся к остановке. Время клонилось к вечеру. Выйдя на площади, с которой он отправился искать район Кунгаса, малый решил снова сбегать к палатке «Горячая еда – холодная вода», встретиться с родственницей Кузьмича и получить более подробную информацию о начальниковом куме.

Однако его снова ждало разочарование, на окне сиротливо болталась записка: «Пашла в бугалтерею, буду через двацать менут». Наученный написанными «менутами», Мишка не стал ожидать хозяйку, тем более солнце клонилось к горизонту.

Доехав до «Новостроя», Гришанкин, выйдя из автобуса, утратил последние капли мужества, увидав перед собой стадо динозавров, являющие собой дома новостроя, похожих друг на друга, как капли воды при слабом дожде. Монстры толпились в куче, словно защищаясь от угрозы нападения извне. Настолько были скучены и рассредоточены в непонятном для нормального человеческого здравомыслия порядке.

В этом он убедился, едва шагнув во внутренность «стада». Быстро темнело. Номера домов, нанесённые на стены то ли мелом, то ли известью, на высоте человеческого роста, хорошо просматривались.

«Ничего, и без названия улицы найду нужный дом по номеру, – обнадёжил себя Мишка. Первый белеющий в сумерках номер, обнаруженный им, нарисованный на углу дома был цифрой семнадцать. – Значит, через шесть домов будет пятёрка», – сделал подсчёт парнишка.

Темень сгущалась с каждым мгновением.

Когда он добрался до второй высотки, царил уже кромешный мрак. Начавшиеся загораться окна приемлемо освещали Мишкину дорогу. Хотя дорогой назвать то, что он преодолевал, нельзя было даже с большой натяжкой. На пути вставали горы земли и строительного мусора.

Каково же было его удивление, когда по вывороченным надолбам, через «марсианские метеориты», обломки железобетона, канализационные и водяные трубы, в беспорядке разбросанные строителями, наконец добрался он до следующего «динозавра» и обнаружил на его боку цифру двадцать восемь.

Мишка едва не заплакал. Окружающее его безобразие напоминало пейзаж вселенского разорения. Вдоль надолбов и неубранных строительных отходов тянулись глубокие траншеи с незасыпанными трубами подземных коммуникаций.

Перескочив одну из них, Мишка тут же угодил на дно второй, в полтора раза глубже первой. На дне лежали трубы отопления. Когда он выбрался из западни, на костюме не хватало двух пуговиц, галстука, правда, тот потом обнаружился на спине, левого ботинка и самой сумки. В руке у него остался лишь её жёсткий ремень.

Дальнейшее передвижение в полубосом виде и без сумки, в которой остались документы, деньги, и еда, завёрнутая мамкой в газету, не имело смысла.

Пришлось снова лезть в траншею. Сумка отыскалась довольно быстро, а вот с ботинком пришлось повозиться. Мишка почти полчаса ползал в поисках на ощупь, в полнейшем мраке, пока не отыскал стервеца, укрывшегося под трубой в земляном углублении.

Карабкаясь наверх, сумку волочил в руке, ботинок зажал зубами, опасаясь повторной потери супостата. Выбравшись наверх, присел на глинистую насыпь, на ощупь обулся и потащился вдоль траншеи, оступаясь и оскользаясь, к следующему «монстру», светившемуся в темноте многоглазо и коварно. Следующим номером была цифра одиннадцать, затем два… восемнадцать…

У Мишки от номерного беспредела, безысходности, голода и заброшенности закружилась голова. И тут весь район погрузился в беспроглядную темень, начисто лишив поисковика ориентировки на местности. Видать, кто-то выключил рубильник, обесточив «стадо» новостроя.

Дальнейшее продвижение становилось небезопасным. Можно запросто вновь угодить в очередной земляной провал. Всё же Мишка рискнул, и двинулся вперёд, но наткнулся на здание, больно шибанувшись о его шершавый угол. Отчего у батькиного костюма частично оторвало рукав, а галстук вернулся на место.

Мишка потрогал его, и подумал: «Хорошо, что галстук не потерял. А то бы мамка заругала. Она сказала: батя женился в нём, и он, Мишка, тоже будет жениться в этом галстуке».

Ныло от удара плечо, подошвы ног саднили от насыпанного в ботинки мусора. Сумка с оторванным ремнём выскальзывала из рук. От безысходности и заброшенности «икроносец» сел на кучу мусора и заплакал. С самого детства не плакал он такими жалобными слезами.

Его, тогда шестилетним ребёнком, родители не взяли с собою в соседнюю деревню на свадьбу к Розке, мамкиной младшей сестре, а оставили с бабкою.

– Мал ещё ездить по свадьбам, – сказали родители, чем до глубины души обидели пацана.

Тогда он горько и безутешно плакал. А бабушка сказала:

– Не плачь внучек, ты думаешь, на свадьбе интересно? Да ничего там хорошего нет. Вот вырастешь, женишься, и всё узнаешь сам.

Тогда слёзы быстро высохли, и он утешился.

А сейчас его никто не утешит. Сидящего на куче мусора, в чужом городе, в темноте, среди глубоких траншей и надолбов. И тут в окнах вспыхнул свет, сразу стало светлее и Мишка перестал плакать.

Встал, отряхнулся, решив прекратить напрасные поиски дома с цифрой пять. Присмотрев более-менее приемлемую тропинку, с опаской двинулся в сторону автобусной остановки, обозначенной в ночи уличными фонарями.

Он вновь приехал на железнодорожный вокзал. Выбравшись из автобуса, подоткнул на плече надорванный рукав и двинулся к зданию вокзала. Вспомнив о «Горячей еде и холодной воде», решил на всякий случай взглянуть на ларёк.

А вдруг? Но всё было по-старому. На окне красовалась «грамота»: «Пашла па дилам, преду черес пять менут». Изучив сообщение, Мишка грустно поплёлся в здание вокзала.

Все электрички в сторону его родного дома давно ушли, следующая – лишь завтра днём в одиннадцать часов. Он подошёл к свободному креслу в зале ожидания и устало опустился в него, не заметив, как рядом сидевшие пассажиры шарахнулись в сторону. Не до того было.

Мишка умирал от голода. Не шутка, целый день на ногах и ни крошки во рту.

Есть хотелось так, что кишки выворачивало наружу. Завёрнутые в газету нетронутыми три круто сваренных яйца, положенных мамкой, и ломоть хлеба притягивали его сильнее, чем магнит железо.

Поставив сумку с оборванным ремнём на колени, отряхнул её от мусора и глины, расстегнул замок, и только сейчас вспомнил о гостинце Кузьмича Находкинскому куму. Это был полуметровый отлично закопчённый жирнущий лосось. У Мишки потекли слюни, так ему хотелось есть. Ножа у него, естественно, не оказалось, оторвать голову руками, либо хвост у великана, вряд ли удастся. Мишка решил голову зверя отделить простым древним способом – отгрызть зубами.

Только разинул рот, нацелившись на лакомство, которое держал перед собою обеими руками, как услыхал:

– Предъявите ваши документы.

Мишка так и остался сидеть с рыбиной в руках и разинутым ртом, приготовившись вонзиться голодными зубами в загривок лосося. Перед ним стоял милиционер с «добрыми» глазами и увесистой дубинкой в руках, которой выразительно похлопывал по своей ладони.

Проверив паспорт у парня, не ушёл, а спросил: каким, дескать, образом тот оказался на вокзале, и почему в таком непотребном виде сидит в кресле зала ожидания.

Пришлось «икроносцу» в урезанном варианте поведать милиционеру свою «одиссею».

– Пошли со мной, – сказал милиционер, опуская дубинку.

– Вы меня арестовываете?

– Поужинаешь нормально, – человеческим голосом сказал страж порядка. – У нас есть хлеб и сладкий чай.

Мишка, затолкав рыбину в сумку, поплёлся вслед за милиционером.

– Вот видишь, – услышал он за спиной женский голос. – Я же говорила, что это подозрительная личность. Просто так милиция не забирает людей.

В дежурной комнате железнодорожного отделения полиции оказались ещё два милиционера. Мишка поздоровался.

– Проходи, Михаил, садись за стол, – сказал его конвоир. – Давайте, ребята, быстро сообразите кипяток, будем ужинать, – обратился он к собратьям, застывшим в изумлении от «явления Христа народу». Однако шустро кинулись исполнять приказ старшего по званию.

– У меня тут хлеб и три яйца, мамка дала в дорогу, да вот не удалось перекусить. Есть хочу, спасу нет, – выкладывая на стол свёрток, пояснил милиционерам их неожиданный то ли гость, то ли арестант. – Здесь вот Кузьмич, ну, наш председатель, передал куму гостинец. Думаю, везти его назад нет смысла. Давайте рыбу съедим. – Мишка вытащил из сумки жирнющего копчёного лосося.

Стражи порядка кинулись облагораживать стол к трапезе старыми пожелтевшими газетами. На них и положил Мишка невиданное чудо. Запах пошёл такой, что у голодных, как и Мишка, дежурных закружились головы. Обычно голод они утоляли бледно заваренным чаем с чёрствым подольским хлебом.

А тут!!! Мать честная!

Пока Мишка от глины и грязи отмывал руки в указанном санузле, служивые в миг раскромсали рыбину, и, не дождавшись хозяина, хотя какой Мишка хозяин, коль рыбина Кузьмича, схватили по здоровенному куску, и принялись рвать зубами, едва ли не с кожурой и костями. Зубы-то молодые, всё перекусят. Было бы что кусать.

– Садись за стол, а то тебе ничего не останется, – сказал Олег, его конвоир, они перезнакомились. Двое других представились, как Игорь и Славик. Мишку упрашивать не пришлось, он не с меньшим энтузиазмом принялся за рыбу. Хлеба у милиционеров было в достатке.

Буквально за минуты от лосося не осталось ничего, кроме хребта, частей головы и лохмотьев кожуры. Хотя её тоже почти съели целиком. От яиц Мишка отказался, для него они не дефицит – уступил хозяевам. Те быстро проглотили и их, подобно рыбине.

Теперь сытые, с измазанными вкусно пахнущими жирными руками, молодые люди сидели за столом и пили сладкий чай.

– Ты, Мишань, – сказал Олег, – давай двигай за перегородку, отсыпайся, а у нас ещё служба. На подходе скорый.

Мишка лишь прилёг на продавленный и засаленный диван, как тут же провалился в глубокую траншею в новострое. Долетев до дна, шибанулся о чугунную трубу и, содрогнувшись, очнулся. Однако, убедившись, что он не в страшной траншее, а в дежурке, спокойно уснул, пока его кто-то не начал трясти за плечо.

– Вставай, Михаил. Наше дежурство заканчивается. Пошли чай пить, ребята уже чайник нагрели.

Попив чаю, Мишка почувствовал себя преотлично.

– Я не поеду пока в Рыбацкое, всё же попробую добраться до Дома моряков. Там, говорил Кузьмич, его кум работает сторожем. Может, подловлю его, а то уезжать, не выполнив задания, как-то неудобно. Подведу весь коллектив.

Полицейские уже знали Мишкину историю и сочувствовали ему.

– У меня в районе новостроя работает участковым двоюродный брат. Так он говорит, что до сих пор блудит среди домов, не может привыкнуть к расположению нумерации. Какой дурак так расположил дома? – сказал Олег, когда Мишка заявил, что в новострой теперь ни ногой.

Олег дал Мишке иголку с ниткой, чтобы тот пришил рукав и не пугал население, правда, пуговиц у них не нашлось. В столе валялась одна, но была та от милицейской формы. Предлагать её парню он не решился. Для Мишки и так хорошо. Хоть рукав пришил. Правда, поверх шва и коричневыми нитками. Других не нашлось.

Поблагодарив гостеприимных хозяев, в более приличном виде Мишка двинулся к автобусу, который указали ему сердобольные стражники.

Дом культуры нашёлся быстро. Вокруг красовался асфальт, и никаких тебе ни ям, ни оврагов. Было ещё довольно рано и Мишка решил скоротать время в ожидании кума на скамеечке в парке, рядом с Домом культуры. Только присел, как дверь «Дворца» с чёрного входа отворилась, и из неё показался дворник. На это указывала метла, которую человек держал на плече.

«Ага, вот он и сам Кузьмичёв куманёк собственной персоной», – не успев проявить хоть каких-либо эмоций, ринулся Мишка наперерез к вожделенному объекту своих поисков.

– Доброе утро, – как можно вежливее проговорил посланец, перегородив путь честному труженику к месту исполнения профессионального долга. – Здравствуйте, Макар Кондратьевич! Я приехал из Рыбачьего, с поручением от вашего кума Харитона Кузьмича, – выпалил на едином дыхании радостный Мишка, что наконец-то объект найден.

– Ты, хлопец, сказився, чи шо!? – отшатнулся хозяин метлы от парня. – Який я тоби Макар? Мэнэ зовут Осип Данилович. А колы тоби треба Макар, тай его ще мисяц, як уволили за пьянку.

«Вот тебе и раз! – опешил Мишка, не ожидая от Председателева кума такой подлянки. – Теперь напрасно отыскивать его в лабиринтах новостроя. Всё равно он никакой роли в договоре с затейником уже не играет».

– Скажите Осип Данилович, а вот у вас здесь есть такой знаменитый затейник. Он умеет трепаться языком.

– Эдик, что ли? Так его вместе с Макаром и туранули. Они напились так, что сорвали намеченное мероприятие. Макар не обеспечил чистоту вокруг дворца, а Эдик сорвал выступление на сцене, – на чистейшей российской «мове» пояснил дворник:

– А кто-либо есть здесь из затейников?

– А тоби для яких затий?

Мишка, не таясь, как на духу, всё выложил дядьке, подробно объяснив обстановку.

– А-а-а, тади тоби треба подговарить Нинку Ворожейкину. Вот та не пье, не курит, а языком мелет, як та мильница. Она складнее Эдика болаболит.

– А кто она? И как её найти?

– А сейчас вона покажется. Подожди трохи. Я скажу, як вона прийдить.

– Если она согласится со мною поехать, мы ей заплатим.

– Ну, тож само собой, – подвёл черту дворник.

Он отошёл от Мишки и принялся поднимать клубы пыли на ровных дорожках, а Мишка остался ёрзать на скамейке в ожидании Нинки Ворожейкиной.

Как там парню удалось уговорить сорокапятилетнюю женщину поехать с ним в его рыбацкий посёлок, осталось загадкой, однако женщина согласилась.

Ворожейкина великолепно справилась с заданием; не ударила артель лицом в рыбные отходы, как говорил её руководитель Харитон Кузьмич Загоруйко. Провела японскую делегацию по всем цехам, рыбацким судам и местам отдыха рыбаков и их семей.

Затейница в таких заманчивых красках разрисовала труд, жизнь, и отдых Приморских рыболовов, что японцев едва удалось вытолкать за ворота, так загорелись иноверцы желанием остаться в коллективе «Нерпы» и трудиться в славной рыболовецкой артели.

Граница на замке

– Панас, шо ты там робышь? Гони козов на распас! – прокричала Одарка мужу, старику лет этак за 90. Сама она аж на 6 лет его моложе.

Дед был глуховат, не услышал бабку, занимался сгребанием остатков подстилки в козьем закуте. Надо признать, что бабка и сама не отличалась остротою к восприятию звуков.

– Дед! Ты что, совсем оглох?! – просунула она голову в узкую козлиную дверь. – Гони, говорю, козов на распас! Глянь, где уже сонца?

Панас подскрёб остатки подстилочной соломы и забросил их в угол.

– Да слышу, слышу, чего раскричалась, – проворчал он, убирая дощатый затвор для козьего прохода и выпуская животных.

«Отара» живностью в четыре «козовых» голов и одного козла с беканьем и меканьем выскочили из закуты, словно за ними гнался зубастый волк, и кинулись прочь с подворья к знакомому распасу. Где зеленеющим ковриком лохматилась нежная травка, успевшая повылазить за тёплую июньскую ночку.

Уходя, для проформы Панас пригрозил живности дрыном:

– Глядите у меня! Только пошпарьте к Егорихе в огород, быстро отхожу вот этой лозиной, – и попугав козлиный коллектив, не оглядываясь, направился к себе на подворье.

Козы, как всегда, глубоко наплевали на дедовы угрозы, и принялись дружно выщипывать сочную июньскую зелень.

Так было всегда, от тёплых дней до самых заморозков.

И тут, спустя три дня после описанных событий, как всегда, Панас, подгоняемый Одаркою, взяв заготовленный дрын, направился уже было к закуте, как вдруг…

Вот тут-то и начинается наша история о государственной границе, возведённой по приказу Порошенко по отделению «незалежной» от ненавистной ему России.

Ни Одарка, ни Панас того приказа не читали, и в глаза его не видели, как и самого Порошенко тоже.

Своего телевизора они не имели, а к Егорихе, у которой тот был, не ходили, по причине распрей, порождённых козлиными разбоями на огородных Егорихиных плацдармах.

Так вот…

Как всегда, выкрикнув Панасу, копавшемуся в закуте: гони козов на выпас, Одарка вдруг так и оцепенела от увиденного.

По ровному полю, что гектарами простиралось вокруг их хутора, двигалось что-то большое и непонятное. Оно рычало, ворочалось и чем-то размахивало по сторонам, оставляя за собой глубокий ровок.

– Панас, иди сюда быстрее! – закричала бабка, едва устояв на ногах от надвигающегося на их хату чудовища, которая располагалась аккурат с краю села.

– Да выгоняю я, выгоняю козов! – прокричал дед, посчитав, что бабка подгоняет его с выгоном.

– Иди сюда! – метнулась к закуте сама Одарка. – Ты погляди, что двигается на нас! – тыкала она сухим, словно засохший фасолевый стручок, пальцем куда-то в сторону от хаты.

Дед по своей глухоте (на войне был артиллеристом) не понимал, чего это его бабка так раскричалась, и стоял пень пнём, вылупившись на Одарку. Старуха, взяв его за плечи, развернула в сторону приближающегося чудовища и закричала в ухо:

– Ты бачишь это!? – продолжала она указывать в сторону поля.

– Так то ж скаватыр, делает межу, – просветил супружницу умный Панас.

– А што ж он такое робыть? – кипятилась Одарка, возмущаясь похабством этого самого «скаватора», поганившего поле.

Козы возмущённо блеяли в закуте, требуя свободы.

Однако старикам было не до них. Чудище вот-вот подберётся к их хате, и, того гляди, превратит её в глубокий ровок. Так и вышло. Добравшись до людей, механизм остановился, и из него выпрыгнули двое добрых парубков.

Одарка отважно кинулась им навстречу.

– Шож вы робите, хлопцы? Для чого губите чистое поле, испокон веков кормившее нас хлебом? – путая украинскую и русскую мову, кипятилась бабка.

– А мы что? Мы ничего. Нам приказали, мы и пашем, – стали оправдываться молодцы. – По приказу Порошенко делаем границу, чтобы защититься.

– А от кого, сынку, защититься? – спросил глухой Панас, приложив ковшиком ладонь к уху.

– Нам приказали делать границу, – пояснили хлопцы. Старики ничего из сказанного не поняли, и пригласили тех в хату.

– Пишли, дитки, до хаты, поснедайте картошечки с огУрцами. Небось, з ранцы ище не снедали?

Механизаторы не отказались перекусить, и все двинулись к хате. Козы возмущённо продолжали орать в закуте, требуя выпаса.

– Прокладываем ров, чтобы отделиться от России, – допивая по второй кружке козьего молока, пояснили устроители «границы».

– Ах, боже ж мой! – запричитала Одарка, хотя так ничего и не поняла из сказанного ими. Зато до неё дошло, в случае прохождения «границы» напротив их хаты, козов выпускать будет некуда.

Каждый раз не натаскаешься через ровок на верёвках.

– Дитки, – заговорила «непатриотичная» бабка. – А не могли бы вы напротив наших ворот оставить проход через ровок, чтобы мы по нему гоняли козов на выпас. Слышите, как кричат от голода?

Хлопцы оказались понятливыми, вошли в положение стариков, и «скаватор», продвинувшись метров на пять вперёд, оставил после себя нетронутым проход через «границу».

Едва грохочущий механизм скрылся за хуторским поворотом, как старики кинулись к закуте, выпуская на свободу изголодавшихся «козов».

Однако едва перебежав дорогу от ворот, «табун» застыл, словно памятник, намертво вросший в свежевырытый грунт. Их козьи сердца были повержены. И идти по оставленному перешейку «за границу», никак не соглашались, несмотря даже на дедову лозину.

Видя такое дело, Панас выдернув со штанов шнурок, забросил его на рога козлищу, и, поддерживая одной рукой портки, второй потянул упрямца через пограничный переход. Следом Одарка криком и большим дрыном вселяла в «козов» решительность.

Потом козам уже не требовалось сопровождение. Они сами бегали «за кордон» пастись на зелёной травке.

– Петя, а для чего ты возвёл с Россией границу? – подперев щеку рукой, жалостно глядя на зятя, спросила тёща Петра Алексеевича.

А действительно, для чего? Задумчиво гоняясь в тёщиной наваристой похлёбке деревянной ложкой за резвыми галушками, подумал Президент Украины.

Он тоскливо взглянул в окошко, за которым табунились мощные джипы, нафаршированные его охраной, чтобы он спокойно мог погостить у тёщи.

– А чёрт её знает, – мрачно озвучил он, и снова принялся за вылавливание юрких комочков.

Главное, что теперь граница на замке, морально поддержал он себя. И, наконец, поймав ложкой своенравную галушку, отправил её в рот.

Реформы МВД на местах

Инспектор ГИБДД останавливает машину и спрашивает у водителя:

– Ну что, штраф платить будем?

– А за что, командир?

– Ишь, какой хитренький, так я тебе сразу и сказал. Плати деньги, тогда и скажу.

Анекдот

– Главная наша задача в момент проводимых реформ, – открыв совещание инспекторов дорожно-патрульной службы МВД, сказал начальник обеспечения безопасности дорожного движения подполковник Фильдиперсов Семён Игнатьевич, – состоит в том, чтобы в корне пресечь злоупотребление нечистых на руку инспекторов, призвать их к совести, научить вежливому обращению с населением, то есть с народом. По Управлению издам приказ, с которым каждый из вас ознакомится под роспись, и примет его к неукоснительному исполнению. Некоторые из пунктов я уже набросал, для рабочей ориентировки.

– Огласите хотя бы основные пункты, – попросил кто-то из задних рядов.

– Значит, так, – взяв в руки со стола листок, начальник принялся читать текст назидательным тоном: – Между собой не драться, с олигархами дружить, на них сейчас государство делает основную ставку.

– Какую ставку? Да они ворюги! – смело завозмущался инспектор Голодайкин с окладом в двенадцать тысяч и восемью членами семьи, в которой трое детей и три ветерана войны. Бабка и два деда. Терять ему было нечего, потому и храбрился.

– Между прочим, Голодайкин, это олигарх платит тебе зарплату, – парировал начальник на выпады подчинённого.

– А почему мне не платит государство, если я нахожусь на государственной службе? – не унимался озверевший от бедности и недоедания Голодайкин.

– Так, прекращайте кричать. Продолжаю перечислять пункты приказа, – положил Фильдиперсов конец возмущению недовольного инспектора. – Оружием, взрывчаткой не спекулировать, браткам «браслеты» не дарить, на каждый наручник заведём индивидуальный номер. И самое главное: на дорогах не клянчить. – Подполковник пошарил глазами по рядам сидящих ментов и строго сказал: – Это тебя касается, Побирайцев. Дошло до того, что ты с родственниками стал выходить на дорогу. Прошлый раз тебя засекли с деверем, который штрафы с шофёров взимал овощами, рыбой, капустой. Это же позор для всей нашей службы.

– Вовсе и не с деверем, – пробурчал уличённый Побирайцев, – а с тестем.

– Неважно, с кем. Но чтобы подобного не повторялось, – строго попенял начальник своему сотруднику. – А произошедший вчера на дороге возмутительный случай с этим… – он начал глазами выискивать жертву. – Многоженцев, это тебя касается. – Наконец отыскав провинившегося, стал обличать несчастного. – Дошло до того, когда шофёр отказался платить Многоженцеву штраф, он начал драться с водителем, требуя у того сто рублей.

– Я не дрался, я попросил у него на папиросы взаймы, – винился холостой инспектор с позорящей фамилией. Она-то и была виновницей его одиночества. Девчата сторонились Многоженцева, воспринимая фамилию в полном смысле. – Он сам полез ко мне драться, и обзывался, как хотел.

– Ладно, довольно оправдываться. Короче, с населением жить мирно и в согласии. Одним словом, как сказал классик: ребята, давайте жить дружно.

– Это сказал кот Леопольд, – уточнил кто-то из грамотных.

– Неважно, кто сказал, главное, чтобы мы прислушались и жили дружно.

– А как поступать с бандитами? – кто-то задал уточняющий вопрос.

– Посмотрите, какую форму отношений с ними можно установить. Но что не обижать, это точно. А то на нас и так все указывают пальцами, дескать, действуем чересчур жёстко. А надо помягче, помягче. Тогда даже самый закоренелый преступник поймёт, что и он тоже человек. Далее: во время разб… то есть для регулирования дорожного движения на дорогу выходить по одному и без родственников, в кустах не устраивать засады. В тёмное время суток вы обязаны стоять на освещённых участках, а не прятаться в темноте.

– И без сумок, – подсказал кто-то.

– А ты, Христорадин, – узнав голос говорившего, предупредил начальник, – помолчи. Прошлый раз, когда ты сопровождал группу по захвату бандита… ну, то есть, депутата, – поправился Семён Игнатьевич, – наружные видеокамеры зафиксировали, как твой свояк выносил из хозяйского дома узлы и грузил в собственный «Запорожец». После задержанный написал жалобу о пропаже пяти пар поношенной обуви, двух тёщиных пальто, которые та хранила как память о своей молодости шестидесятых годов, придверного коврика, вешалки для сушки носков, двух эмалированных мисок и батона варёной колбасы, приготовленных, как заявил обворованный, для собственных собак.

– Не бриллианты же унёс Христорадин свояк, – заступился кто-то за разоблачённого.

– Неважно, что было в узле. Милиционеру следует быть кристально чистым.

– А когда выдадут новую форму? Эта уже вся в дырках и замаслилась, – проклянчил кто-то.

– Форменную ткань следует беречь от протёртостей и почаще выходить в люди и работать с ними, – непонятно отбрил начальник обтрепавшегося.

– Это точно, скоро пойдём по людям, – проворчал участковый по фамилии Попрошайкин, лишённый дорожного навара и обысков, и бедный аки святой.

– Подчёркиваю, на дорожных дежурствах никаких родственников, – повторился начальник и строго посмотрел в сторону гаишника Хитрецова, – выходить только штатникам.

– А вы меня видели, чтобы я хоть раз с кем-нибудь из родни дежурил на дороге? – огрызнулся тот.

– Это точно, ты всегда один, – засмеялся кто-то из инспекторов.

– Значит, так: буду лично, налётом, выезжать на линию и проводить досмотр, – постращал начальник дорожных татей.

– Это как же? Раздевать, что ли, будете догола? – поинтересовался Хитрецов.

– Я сразу заявляю: раздеваться не буду, – сказал, как отрезал, инспектор Сердцеедов. – У меня семейные трусы. Я стесняюсь.

– Заниматься вымогательством у водителей не стесняешься, а трусов застеснялся, – попенял ему подполковник.

– Ему жена специально такие выдаёт, чтобы не шастал по девкам, – кто-то выдал Сердцеедову тайну.

– Прекратите болтать лишнее, – оборвал Фильдеперсов насмешника. – Заранее предупреждаю: если при досмотре обнаружу у кого в кармане хоть один рубль – не ждите хорошего, – не на шутку разошёлся начальник обеспечения безопасности дорожного движения.

– А если не обнаружите рубля, выдадите премию за честность? – спросил Христорадин.

– Нашёлся честный, – засмеялись инспектора.

– Ведите себя посерьёзней. И последнее. Заостряю ваше внимание на особенность нынешней реформы. В случае, если работники прокуратуры или судьи рассекают, грубо говоря, за рулём в неадекватном состоянии, вы не имеете права их задерживать. А ты, Никудышкин, прошлый раз что сделал, когда обнаружил за рулём пьяного прокурора города?

– А что я делал? Ничего не делал, – отбивался тот.

– Это называется ничего. Тянул прокурора из машины словно мешок с овсом.

– Так он же не мог самостоятельно выбраться из-за руля. Я его даже пальцем не тронул. Он сам лез ко мне целоваться, а потом свалился на дорогу, а тут и вы подъехали. Сами же всё видели, – обиделся Никудышкин на возводимую на него напраслину со стороны начальника.

– Ладно. Одним словом, вам всё понятно, что и как действовать на дорогах нашего региона. Повторяю ещё раз: наша главная задача не штрафовать, а выявлять нарушителей и предотвращать ненужные ситуации. В этом и состоит суть новых реформ МВД, – закончил свою речь подполковник Фильдеперсов Семён Игнатьевич, начальник Управления безопасности дорожного движения МВД. – Всё, можете быть свободны.

Вставая, инспекторы шумно задвигали стульями, а кто-то громко включил прикреплённое к стенке радио.

– Мы заблокируем возможности коррумпированных сотрудников правоохранительных органов использовать посадки в тюрьмы в рейдерских целях, – послышалась в динамике речь президента. – Таких примеров достаточно. Сажают сначала в зиндан, а потом выпускают оттуда за бабки! Вот что происходит. Этот беспредел пора завершать, – неслось в спины постовым, участковым и сержантам, которым было отлично известно, о ком говорит президент: конечно же, не о Многоженцеве, подравшимся с водителем, вымогая у того сто рублей на курево, хотя и о нём тоже.

Письмо братьям Пономаренко

Здравствуйте, дорогие наши Саша и Валера. Пишет вам Лидия Игнатьевна из Владивостока, подруга ветерана войны гвардии ефрейтора, младшего санинструктора Фёклы Захаровны Ерошкиной.

Причиной написания этого самого письма для меня послужила настоящая война, что происходит между ею и мной уже долгое время из-за вашей постановки с вилками капусты.

Фёкла Захаровна признала в вас свою военную любовь. И ничем её не разубедишь, что это вы с братом держите в руках капусту. Она говорит, что это точно тот политрук, с которым на фронте у неё была большая любовь. Только удивляется, что в телевизоре вас двое, то есть два политрука.

– Может, это его брат? – говорит она мне.

– Да какой брат?! Это братья Пономаренко, артисты, – объясняю я ей. Но она и слушать не желает.

Вот я и пишу вам, чтобы вы ей показали в «Утренней почте» свою постановку, где вы с капустой, и объяснили Фёкле Захаровне, что это не её политрук, а вы. И что вас действительно двое. А то она мне не верит и собирается писать в «Жди меня», чтобы отыскать своего Ивана. Она твёрдо уверена, что видела именно его в телевизоре с капустой.

Я коротенько напишу о Фёкле Захаровне, чтобы вы имели о ней представление. Сейчас ей 86 лет. В 14-ть лет пошла на фронт, так как её детдом разбомбили, а родных у неё сроду не было. Приписала себе два года и попала на курсы санинструкторов.

Фёкла Захаровна человек добрый, приветливый. Разговорчивая и гостеприимная хозяйка. С ней мы живём в одном доме, на одной площадке, и дружим с тех самых пор, как поселилась здесь. Она бодрая оптимистка, любит петь народные песни. Не жалуется ни на жизнь, ни на правительство. Любит смотреть телевизор и читать книжки. Особенно любит те, в которых пишут про смешное.

– Давай-ка подруга, – каждый раз при нашей встрече говорит она, – не выискивай у меня болячек, а сбегай-ка лучше в ларёк да принеси пивка. – (Я на пять лет моложе её).

– Мы с тобой посидим за столом, и я тебе много чего интересного порассказываю из своей военной жизни.

И вот один из её рассказов, который и послужил причиной написания вам этого самого письма.

– Я сегодня увидела своего политрука в телевизоре, – заявила она мне, едва я переступила порог её квартиры. – Тебе известно, что я была на фронте, – начала она рассказ о своей любви. – Самого Жукова видела прямо вот так, как тебя. Подошёл он ко мне и говорит: ты кто такая? А я не растерялась и отчеканила, как по-писаному: – Гвардии ефрейтор младший санинструктор Фёкла Ерошкина. А давай-ка, так прямо и говорит Жуков, Фёкла Ерошкина, сообрази-ка нам горяченького кипяточку, а то я страсть как озяб. Давай, говорит, садись со мною и попей чайку.

Вытаскивает он из кармана вот такой кусотище сахару, – продолжает рассказывать она. – Маршал завсегда его носил с собою. Сам Жуков пил чай с блюдца. Вот так возьмёт, бывало, под донышко растопыренными пальцами, и пьёт.

Так вот о политруке…

Я долго молчала, но после того, как увидела его в телевизоре, то расскажу тебе о любви между нами с этим самым политруком, что приключилась, дай Бог памяти, во второй половине… нет, в первой. Или во второй? Нет, всё же во второй половине войны. Так вот, я тогда уже не бегала на позицию собирать раненых, за нас это делали санитары, мужики. Не смотри на меня так, и не удивляйся, что мужики были санитарами, – пояснила она, заметив моё удивление.

Это были неполноценные мужики, ну не в том смысле, что не могли производить детей, а в смысле что у кого пальца не было, у кого два. Кто кривой на один бок, или хромой, но бегать могли. Вот такие были санитары в нашем санбате.

А мы, девчата, тогда… так, когда же всё же это было? – снова стала она уточнять, в какую половину войны бегали на позицию неполноценные мужики, взамен девушек-санинструкторов.

– Неважно, в какую половину, рассказывай дальше о поразившей тебя любви, – напомнила я ей.

– Так вот, в то время я уже работала в госпитале. Правда, и госпиталем-то назвать его было трудно, это был обычный полевой медсанбат. Но всё равно это не то, что бегать по позициям. Точно, это было во второй половине войны, – твёрдо заявила она. – Это было под Будапештом, в густом лесу. Мы ещё с девчатами ходили собирать там ягоды и угощали ими раненых. Помню, напали мы на поляну…

– Давай про любовь, – напомнила я ей тему её рассказа. – А то уведёшь в такие дебри под Будапештом, что и к ночи из них не выберешься.

– Да… так вот, про любовь. Привезли к нам в медсанбат раненого молоденького парнишечку, ну, в смысле солдатика. Как потом выяснилось, оказался он политруком. Грамотный был, жуть! Семилетку до войны окончил. Работал в колхозе избачом. Это вроде нынешнего библиотекаря. Только в деревне эта самая библиотека была в избе, ну, в простой хате. Я ведь сама из деревни, а здесь оказалась уже после войны.

– Так как же твоя любовь?

– Ууу… любовь у нас разгорелась такая, что Ваня, ну, раненый избач, тогда-то он в медсанбате был политруком, хотел застрелиться, так меня любил.

– И что, застрелился? – поинтересовалась я.

– Не смог. Побоялся военного трибунала. Ведь его за это могли судить военно-полевым судом. Но дело не в этом. Главное, он сказал мне, что любит меня, и может запросто застрелиться от такой любви. Но я не разрешила ему стреляться. Мне было его жалко. Молодой ведь совсем парнишечка. После этого подлеченный политрук уехал на фронт и сгинул. Может, убило, а может, не перенёс разлуки со мной, и где-то тихонько застрелился, чтоб никто не видел.

– А ты что же, так о нём ничего и не узнала?

– Нет, так и не узнала. Об одном жалею, что не разрешила ему поцеловать себя в щёку. Разрешила бы, может, и не застрелился.

– А почему ты думаешь, что он застрелился?

– А как же по-другому? Когда я его провожала из палаты до машины, он, забираясь в кузов, где уже сидели другие бойцы, шепнул мне: не разрешила поцеловать – застрелюсь. Вот и застрелился. Вот это любовь! Не то, что сейчас показывают по телевизору. Никто, небось, из-за любви не стреляется, пока самого за что другое не пристрелят. Но выходит, что живым остался мой политрук. Я тебе говорю: это точно был он в телевизоре с капустой. Только вот не пойму, почему их оказалось двое.

Я пыталась объяснить ей, что это вы, Саша и Валера с капустой, а не её политрук. Но она сильно на меня обиделась, заявив, что я будто считаю её дурочкой.

Вот такая история на основе рассказа о своей любви гвардии ефрейтором Ерошкиной Фёклой. Объясните ей, пожалуйста, что вас двое на самом деле, что вы братья-артисты, а не её политрук, который, как она заявила, двоится у неё в глазах из-за неожиданности, что увидела его в телевизоре.

С уважением Лидия Игнатьевна.

ПРИПИСКА: Если у вас будет время, напишите ей письмо по адресу, указанному на конверте.

Письмо мне отпечатала студентка-соседка на компьютере, а то говорит девчонка, что я нацарапала его неразборчиво. Спасибо ей.

Хорошо, если вы напишете ответ Фёкле Захаровне тоже печатными буквами, а то она не сможет прочесть ваше письмо.

Заветное окошко

Редактор Кобылин со скорбно скосорылившимся набок фейсом брезгливо перелистывал рукопись несчастного автора Манькина Владимира Ильича. Литературный тормоз сочинителей, как таковых, не терпел вообще. Заранее считал их бездарями и графоманами, соискателями дешёвой славы. По этой самой причине ко всем бумагомарателям без исключения относился с глубоким презрением и внутренней ненавистью.

Манькино сочинительство ему не понравилось сразу. Настроение у редактора было, как всегда при встрече с писаками, наипаршивейшим. Ко всему этому его доставала болезненная раздутость щеки из-за вчера удалённого зуба. Десна противно поднывала, мешая сформулировать отказную гадость очередному соискателю олимпийских лавров.

– Маловато остроты в вашем произведении, – зловеще просвистел в дырку удалённого зуба экзекутор.

– Как это маловато? – проблеял Владимир Ильич. Он страшно боялся редактора. Отчего трясся мелким ознобом и потел. – А сцена в морге, где анатома полночи гоняли покойники? А похищение алкашом Гулькиным у соседа поросёнка, которого зажарил и съел на кладбище, вместе со сторожем? Это тоже, по-вашему, маловато? – осмелел несчастный автор.

– Поедание господином Гулькиным кладбищенского сторожа вкупе с поросёнком не является остротой, а напротив, полнейшей тупостью с вашей стороны, – скривился увечный редактор.

– Какое поедание сторожа?! Да никто его не ел! – неожиданно для себя заерепенился Манькин.

– Как это не ел? Вы же сами пишете: «…поросёнка зажарил, и съел его на кладбище, вместе со сторожем».

– Да вы читайте до запятой. Тогда и поймёте, кто кого съел, – не на шутку разобиделся непонятый редактором автор. – Криминал с поросёнком как минимум тянет на два года условно, с возмещением нанесённого ущерба. По этому эпизоду я консультировался у нашего участкового, за что тот задержал меня на двадцать четыре часа, заподозрив в совершении мною данного преступлении. Как оказалось, действительно у того был сигнал о хищении животного, правда не поросёнка, а козы. Но это дело не меняло. Эпизод на кладбище господин полицейский воспринял как признание в содеянном злодействе.

– Чьего признания? – морщась то ли от ноющей зубной боли, то ли от брезгливости к «содеянному», спросил Кобылин, не давая возможности Манькину открыть рта для пояснения. – Ладно, – продолжил экзекуцию мучитель, – не будем уяснять, кого съел ваш сосед…

– Почему это мой сосед! – заерепенился сочинитель. – Вы что, смеётесь?! Это же литературный герой, а не реально существующая личность!

– Бросьте, господин Манькин. Какая личность этот ваш Гулькин! Вы же сами его называете алкашом, да к тому же приписали ему хищение поросёнка у несчастного соседа, и с дальнейшим его поеданием.

– Откуда вам известно, что сосед несчастный? – съехидничал писатель, решив биться до конца за своё детище.

– Всем известно, что олигарх не станет возиться в грязном свинарнике с поросёнком. По нужде запросто может купить его уже готовенького, зажаренного, – парировал занудливый редактор.

Чувствовалось, Кобылин яростно противодействовал Манькину карабканию к вершине заветного помоста, на котором прочно закрепились могучие сочинители типа Толстого Льва, Достоевского Фёдора, сотоварищи.

– Конечно, если всё рассматривать под вашим углом зрения, то Гулькин не должен воровать поросёнка, и уж точно не быть алкашом, Я что-то не пойму, господин Кобылин, куда вы клоните? И вообще, чего вы ко мне привязались с этим алкашом?! – заерепенился Владимир Ильич, потеряв всякую осторожность.

– Я к вам не привязывался. Как редактор, я обязан просматривать сочинительства, подобные вашему творению, – сказал Кобылин с таким равнодушием и пренебрежением, что Манькину до зубного скрежета захотелось сказать какую-либо гадость этому надутому индюку.

– Вы сказали с иронией о моём творчестве, или мне это только показалось? – не на шутку разобиделся сочинитель.

– Да бросьте дуться, Владимир Ильич, ну какая может быть ирония! Вот, смотрите… – он снова стал рыться в рукописи. – Кто там у вас в морге гонялся за санитаром?

– Не за санитаром, а за врачом, – собрав всю волю в кулак, чтобы не сорваться на грубость, поправил Манькин зануду.

– Ладно, это не так принципиально, кто за кем гонялся. Далее. У вас секретарша убивает своего начальника, а как это она сделала, непонятно.

– Читайте дальше, там всё написано. На допросе девушка как на духу, расскажет следователю, что её начальник издевался над ней: зажимал бумагу, ручки и скрепки.

– Ну и кому это будет интересно читать, про бумаги со скрепками? – размазывал по стенке зловредный редактор несчастного автора.

– Секретарша была чекисткой, а её начальник оказался шпионом. Вот она и убила его отравленной иглой, которой сшивала документы, – огорошил Манькин Кобылина голой правдой.

– Интересно, в какой такой секретной отрасли шпионил этот ваш начальник? – поинтересовался зануда.

– Читайте, там всё написано, – надулся писатель и демонстративно отвернулся в сторону окошка.

Редактор снова принялся шуршать бумагами. Взял в руки последний лист авторского текста и некоторое время молча читал его, затем с недоумением уставился на Манькина:

– Это что же получается? Во второй главе секретарша убивает вашего начальника иглой…

– Не моего, а своего, – совсем разобиделся Владимир Ильич.

– Хорошо, своего начальника убивает секретарша во второй главе, как вы пишете, и тут же, на последней странице этот самый начальник, как ни в чём не бывало, шастает по заграничному пляжу, – законно возмутился редактор.

– Так игла была снотворной. Пока он спал, секретарша сфотографировала все его тайные бумаги, – победоносно побил Ильич Кобылинскую десятку неожиданным джокером.

– Ладно. Пошли дальше, – теперь уже лихорадочно, словно мышь прошлогодними листьями, зашуршал увечный редактор авторским текстом, чувствуя, как из-под ног у него уходит почва.

Вот-вот этот Манькин схватится за подол графской рубахи, скакнёт на помост и усядется в плетёное кресло рядом с великим старцем, потеснив болезного Федорушку с его «Идиотом».

– Ага! – оживился зануда, отыскав нужное. – Читаю: «…эта женщина, что на фотокарточке, моя мама? – спросил ребёнок. – Она не женщина, она тигра. Уехала с цирком, – ответил он сыну. – Значит, я родился от зверюги? – Считай, что так». Господин Манькин, ну что за галиматью вы пишете? Какая зверюга? Чему учит ребёнка, судя по вашему сочинительству, его отец? Как это тигра может быть матерью человеческому детёнышу? У вас получается форменный Маугли.

– Да никакая она не тигра! Это так её обзывает муж, которого она бросила вместе с сыном и укатила с цирком, влюбившись в клоуна. Да вы прочтите вначале всё произведение, и поймёте, что эта женщина вовсе не бросала мужа и ребёнка, и не влюблялась в клоуна, а была внедрена в цирковую труппу по заданию ФСБ, с целью найти и обезвредить убийцу главного прокурора, которого положили в морг, а он там ожил. Вернее, очухался в начале произведения, чем напугал до смерти того самого анатома, которому с пьяных глаз показалось, что за ним гоняются покойники.

– Ну, и кто же убил этого прокурора? И вообще, откуда он взялся в вашем произведении? – Кобылин, замороченный сюжетной линией Манькиного сочинения, опёрся локтем на стол, опустил на ладонь страдающую после живодёрской экзекуции щеку, и со злостью вылупил бельмаки на несчастного автора.

– Откуда может взяться прокурор?! Конечно, из прокуратуры! Где же ему ещё находиться? Он там работал, и был двоюродным братом начальника, которого иголкой убила секретарша.

– Но ведь, по-вашему, его убили. Выходит, он ожил и снова работает в прокуратуре? – Вновь занывший зуб, вернее, то место, где до эвакуации тот благополучно просиживал, мешал Кобылину улавливать сюжетную линию, как и родственные связи героев. Не отнимая от ладони отёчной щеки, уточнил: – А прокурор знал, что его кузен шпион?

– Да ничего он не знал! Как потом окажется дальше, во время суда над начальником, ну, которого секретарша убила…

– Но вы же говорите, что не убила…

– Ну да, не убила. Его судил этот прокурор за шпионаж. Этот начальник окажется сыном прокурора, а секретарша его женой.

– Что-то я не улавливаю. Секретарша убивает своего мужа. Они что, не узнали друг друга? – теряя терпение, прошипел Кобылин. Боль в десне по-прежнему не давала ему сосредоточиться.

– Они в своё время сделали пластические операции, – пояснил Владимир Ильич сюжетную загогулину. – После этого они работали в заведении интим-услуг.

– Кто эти они? – вновь теряя нить повествования, спросил страдалец.

– Я же поясняю: ну, секретарша. Она искала шпионов в интим-заведении. Её муж работал там сутенёром, а она девочкой по вызову. Но это было лишь прикрытием.

– А вот с этого самого места, пожалуйста, поподробнее, о девочках по вызову, – оживился щербатый и даже облизнулся. – Девочки в интиме меня интересуют. И даже очень. Профессионально, – уточнил Кобылин, и добавил: – Как литератора.

– В своём произведении я не стал раскрывать подробности интим-услуг, будучи незнакомый с их кухней. Я было ткнулся туда с целью ознакомления деятельности персонала, но с меня потребовали деньги. Однако в то время я испытывал некоторые материальные затруднения, – потупив глаза, сказал малоимущий сочинитель, лишившийся возможности воочию познать суть древнейшей профессии одалисок.

Манькин воздержался от признания редактору, что при попытке заглянуть в окошко злачного заведения с познавательной целью, его обнаружил, а затем чувствительно отколошматил здоровенный бритый бугай. После этого любознательному «инженеру человеческих душ» больше недели пришлось спотыкаться в тёмных очках, скрывая под ними здоровенную подглазовую фингалюку. Размеры и окраска синяков и ушибов, скрытые одеждой, в расчёт не брались.

Но всё это не шло ни в какое сравнение с тем, что устроила на почве ревности его собственная супруга, страшная как смертный грех и злая, как ядовитая эфа. Соседка, работавшая в интим-конторе уборщицей, наябедничала товарке, как её муж, якобы в пьяном состоянии, лез в окно… ну, к этой самой… в общем, к сотруднице заведения.

При воспоминании об этом Манькин почесал затылок.

Кобылин разочарованно вздохнул, поняв, что больше ничего интересного об интим-заведении от писаки не услышит. Прижимая рукой ноющую щеку, решил было уже отказать незадачливому сочинителю в издательстве своего творения, как вдруг его озарило: ведь Владимир Ильич знает местонахождение заветного окошка, за которым совершается то, о чём ему, Кобылину, известно лишь из редактируемых им чужих авторских произведений.

И строгий цензор пошёл на сговор с собственной совестью: принял к издательству Манькину писанину, с заделом на будущий вояж к заветному окошку.

Счастливый автор так и не понял причины, побудившей редактора принять его произведение в издательство. В печать материал пошёл вне очереди. А месяц спустя ошалевший от радости Манькин прижимал к груди приятно пахнущую типографской краской свою первую книгу.

Через неделю после описанных событий Кобылина, совместно с Владимиром Ильичом, два стриженых амбала под заветным окошком интим-заведения отметелили так, что мама не горюй.

Как стать писателем

Сразу предупреждаю, что советы не мои. Множество советчиков замечено в сочинительских издательствах по этому привлекательному ремеслу. А что? Я тоже не лысая, и с «истизиазмом» присоединяюсь не со своими поучениями: как запросто стать писателем.

Почему, спросите, «не со своими»? А я хитрая. У кого не получится стать классиком, то пусть бьют не меня, а понятно кого.

Известны поучительные выпуски книжек из серии «Как…»:

«Как стать хорошим мужем (женой)», «Как стать овощеводом (садоводом)», «Как стать экстрасенсом» и прочими «Как», в том числе и «Как стать писателем».

Останавливаюсь на последнем «Как…», с него и начнём. Прежде всего вам потребуется стол с компьютером и клавиатурой. На худший случай обыкновенная ручка и бумага (любая).

Теперь следите за мыслью. Перед собой, на стене, скотчем прикрепляете шпаргалку с распечатанным текстом (для удобства) из произведений полюбившегося вам автора. На первых порах рекомендую современных, типа Шиловой, Донцовой или кого другого.

И начинаете работать. Пока никто не видит, можете переписывать тексты (не упуская орфографию), слово в слово, изменяя лишь имена и пол действующих героев произведения.

Привожу пример. По Шиловой: «Девушка из службы «907». Допустим, не девушка Светлана зашла в лифт, а парень Сёма. И неожиданно обнаружившийся в лифте труп не мужской, а женский. И вовсе не труп, а допустим, живая соседка с верхнего этажа. Далее развивайте сюжет из собственных жизненных впечатлений и вашего взаимоотношения с этой соседкой.

Теперь второй пример, уже из творчества Донцовой. Здесь вообще проще. У этого автора из одной книжки в другую постоянно шастают одни те же героини.

Возьмём, к примеру, Виолу (Вилку) Тараканову. Это может быть уже не молодая девушка, а пожилой мужчина с именем Ермолай Поганкин. И вовсе он не наделён Вилкиными разоблачительными «талантами».

А напротив, служит для автора преступным (читай, отрицательным) элементом. И собака у него не мопс Хучик (Донцовой), а напротив – кавказская овчарка по кличке Злодейка.

Взрыхлив ниву собственного таланта, с опорой на современных авторов, можете смело переходить на классиков. Замахнувшись, как некогда сказал герой фильма «Берегись автомобиля», на незабвенного Уильяма Шекспира.

Где Дездемона у вас не жена Мавру, а напротив – муж, с именем (допустим) Николай Николаевич, а сам Мавр вовсе не муж, а может запросто быть в вашем произведении женой, с простеньким и элегантным именем – просто Мария.

И Николай Николаевич не убивает Марию, а напротив… Короче, дальше развиваете сюжет по своему авторскому замыслу и разумению: кто, кого и как пришиб, внося в него собственную писательскую фантазию и житейский колорит.

Итак, писать вы уже научились.

Теперь совет по оформлению текста. Как можно больше используйте в нём модных современных терминов, типа: чипсы, вахлак, онлайн, лимон, сети, чупа-чупс и др. сообразно своего словарного запаса. Объем произведения, как вы поняли, идентичен объёму настенных шпаргалок (см. начало статьи).

Старайтесь писать красиво, учитывая любой вкус. События описывайте в ярких красках, не суйтесь к читателю с современной действительностью, которая ему и так обрыдла и осточертела.

Не реагируйте на слова критиков: «Так не бывает». Ваша главная задача – нравиться читателю, а не какому-то там критикану.

Ни в коем случае не показывайте друзьям своё творчество, они не хотят терять с вами дружбы.

Старайтесь в сценах разговора с женой (мужем) обходиться без описания рукоприкладства, ненормативной лексики и разрывания на груди рубахи (кухонного фартука). Этим вы повысите свой рейтинг перед читателем как гуманист и интеллектуал.

Готовьте себя к преодолению бытовых трудностей во время сочинительства. В самый неподходящий момент вас могут отвлечь от творческого процесса (жена, муж, дети, родители): вынести ведро с мусором, либо сбегать в булочную за хлебом к обеду и пр.

Каждый автор должен любить себя, любимого. И выписывать положительных героев по своему образу и подобию.

Отрицательного – можно с соседа, который почти полгода не возвращает занятые у вас деньги.

Каждый писатель должен помнить: главное для него – взволновать душу читателя.

К этому и призывают советы «Как стать писателем».

Content

Антонина Глушко
Как я как бы забеременела (сборник)

Как я как бы забеременела

Любопытным лучше не читать

Деревенская свадьба на городской лад

Танец со жмурами или открытый балкон (Пародия на творчество Донцовой)

Соперницы

Как черти депутата в Госдуму выбирали

Случай в военном госпитале

Дополнительное лицо

Интеллектуальное кафе

По-научному…

Моя проблема

Будущая Губернаторша

Нанотехнологии в борьбе с нынешним кризисом

Как стал я детективом

Мой друг Фёдор

Гришкины проблемы

Дублёр

Утопленник

Как я готовился к 8 марта

Амбициозность Троцкого

Не заходите в лифт, не осмотрев его полы (Пародия на литературное творчество Юлии Шиловой)

Вояж культурной делегации в Японию

Свидетель Комедийный абсурд для свободного прочтения

Подготовка к встрече японской делегации

Граница на замке

Реформы МВД на местах

Письмо братьям Пономаренко

Заветное окошко

Как стать писателем