Солнцева Ольга

Реалити-2. Герои остаются в сердце

Реалити-2. Герои остаются в сердце

1

Лето подходило к концу, а фильм оставался так и не снят.  Заказчик настаивал, чтобы в нем обязательно было три истории – не больше и не меньше. Требовалось вписаться в формат патриотического сериала, что оказалось совсем непросто. Военные, которых я просила поучаствовать в нашем кинопроекте, наотрез отказывались заниматься ерундой:

– Кому это нужно? – сразу спрашивали они. – Все равно ваш фильм не покажут по центральным каналам, а если и покажут, то пенсии инвалидам не прибавят.

В глубине души я была абсолютно согласна с нашими несостоявшимися героями  и нисколько не обижалась на них. В самом деле, звонит какая-то тетка и предлагает сыграть самого себя. А если человеку не хочется играть? Если ему даже к зеркалу подходить не хочется лишний раз? Война сильно покалечила всех,  кому я звонила. Я бы на их месте тоже отказалась позировать перед телекамерой.

Но нашему продюсеру это было невдомек:

– Уговаривай! – отрезал Ренат. – Что хочешь, говори, только денег никому не предлагай. Мой принцип – никому из героев не платить.

Это меня несколько насторожило: а как насчет творческой группы?

– Как только сдадим фильм, сразу со всеми рассчитаюсь, – заверил он меня. – Главное, надо успеть в срок.

Жесткие слова  «успеть в срок» тревожили меня с каждым днем все больше и больше.

– Не волнуйся, отснимем! – сказал режиссер Георгий и уехал в отпуск. – Герои – они люди капризные.

И вот, в последний день лета продюсер дал отмашку:

– Звони Бондареву! Нам разрешили его снимать.

Кто разрешил, уточнять я не стала. Кандидатуру Героя России В.А. Бондарева (назовем его так) я сама предложила ему еще месяц назад. Но, видимо, инвалидность В.А. была не столь очевидна, а продюсеру непременно хотелось, чтобы третий герой был без руки, а лучше – сразу без двух.

Герой России  был другом Героя Советского Союза – нашего второго участника, которого я назову здесь «Богданов». Два товарища были в одинаковом звании, и к тому же у них были очень похожие фамилии, имена и отчества. Говоря о них продюсеру, я постоянно путала: то чье-то имя, то отчество, то фамилию. Вот например, у древних все было просто – Ахилл, Геракл, Персей, Прометей… У меня в переговорах с коллегами не поворачивался язык назвать наших героев только по имени. Все-таки, создатель легенды должен прежде всего сам испытывать восхищение от подвигов. Иначе все коту под хвост – ни легенды, ни гонорара.

Работа сценариста требует определенного полета фантазии. От меня же в данном случае требовалось всего лишь взять одно интервью и написать три страницы текста. А еще нам  с младшей дочерью требовалось дожить до зарплаты, которую мне пока никто не обещал.  Раньше, лет эдак двадцать пять назад, я бы стала плести продюсеру всякую чушь о высокой миссии журналистики, проникновении в характер героя… Но в конце августа  я уже смирилась с ролью подставки для микрофона. В извечном противостояние между вдохновением от творчества и Золотым тельцом воображаемый телец уверенно перевешивал.

Пытаясь выбраться из своего творческо-финансового кризиса, я начала бегать трусцой по своей улице.  Все лето на ней шла «добыча труб», однако к концу августа тротуар стал  вполне пешеходным и даже бегопригодным. Единственными препятствиями, которые все время приходилось перепрыгивать,  были желтые рифленые плиты, которые на нашей улице, также  как и по всей Москве, вмуровали  в асфальт. Говорят, это сделали для  инвалидов по зрению. Наверное, и для меня в том числе – я бегаю без очков и на каждом желтом квадрате еще и прыгаю в длину.

Одновременно со  первым подвигом пришлось совершила и второй – в сто первый раз выбросить недокуренную пачку сигарет, чтобы не портить цвет лица.

Да уж, когда до зарплаты еще целых два месяца, а цвет лица оставляет желать лучшего, то ничего не остается, как побежать трусцой. Совсем другое дело, когда деньги сами догоняют тебя – хоть трусцой, хоть галопом, хоть аллюром. Тогда нет никакой нужды  снашивать и без того рваные кроссовки. Надо всего лишь сходить в магазин (тот самый, который рекламирует известная француженка), купить там контрафактный крем от морщин и не надрывать здоровье в борьбе с вредной привычкой.

Обо всем этом я написала в письме Саше Б. – своему однокласснику, который уже двадцать лет живет в Австралии. В середине лета он вдруг объявился  в Москве и собрал остатки нашего 10 «Б» в «Эль Пасте».

Встреча с одноклассниками пробудила во мне ностальгические воспоминания по беззаботному детству. В нашей  английской спецшколе запрещали крутить западную попсу на дискотеках и рассказывали тинейджерам о нравственных идеалах. Официальный английский мы учили на уроках по газете «Москоу ньюс», а язык американских блокбастеров – на конспиративных вечеринках под дешевый портвейн.

– А ты чем занимаешься? – поинтересовались  одноклассники.

Я призналась честно:

– В основном, дауншифтингом. Иногда  преподаю, чуть– чуть снимаю кино и под настроение пишу рассказы. А еще я развожу хомяков.

Серьезные дамы и мужчины посмотрели на меня с интересом.

– А-а…– протянул герой застолья. – Раньше ты была журналистом, еще статью  обо мне написала.

Статью я сочинила  об утечке мозгов, потому что тринадцать лет назад эта тема казалась мне весьма актуальной. Летом минувшим меня больше волновала проблема утечки жизни и здоровья.

– А еще ты, вроде, в университете работаешь?

Пришлось признаться, что и это вилами по воде писано. В нашем образовательном учреждении надо каждый год заключать новый контракт.

Встреча была теплой – вспоминали смешные истории из школьного детства, рассказывали,  кто куда ездил на отдых. Трое одноклассников  еще в начале 90-х уехали на ПМЖ в Америку. Счастливых владельцев грин-карт вспоминали особо и даже послали им через Фейсбук наши слегка захмелевшие фото-лица.

Об этом приятном событии я написала маленький рассказ и отослала его Саше  как главному герою на рецензию. Так завязалась  наша переписка. В ответ австралийский одноклассник прислал эссе про то, как он выкармливал из пипетки пятнадцать новорожденных мышат, а я, в свою очередь, – про трех новорожденных  хомячат.

Электронное письмо идет в Австралию ровно столько же, сколько на соседнюю улицу. Чувствительна только разница в часовых поясах, да еще в менталитете. За двадцать лет Саша стал говорить по-русски с приятным акцентом, а в письмах использовал устаревшие речевые обороты.

Я писала Б., а думала о К. Так бывает – пишешь одному, а думаешь о другом. А.В. я написала только один раз, когда закончила первую часть этой повести и тоже отослала ему на рецензию. Герой прогнал файл через программу-читалку и разрешил мне работать над сюжетом и дальше.  У него, как всегда, было множество дел, и он совершенно не скучал без меня.

Саша в своей Австралии тоже не скучал: он готовился к полумарафону в Сиднее и усиленно тренировался, бегая по окрестным пустыням.

К чему-то постоянно готовиться – это и мое хобби. В конце августа я тоже готовилась:  начать и закончить  сценарий, начать новый учебный год и закончить  страдать по Клёнову. А еще я готовилась к марафону под названием «старость», и чтобы отсрочить его хотя бы на пару лет,  каждый вечер заставляла себя пробежать хотя бы до поворота. Погода была почти как в Сиднее, зато дистанция – не половина, а всего лишь одна сорок вторая марафона.

«А почему ты стал бегать?» – спросила я в очередном письме Сашу, который никогда не был отличником по физкультуре. Он  был отличником по физике и уехал на Зеленый континент работать над  диссертацией. Когда-то мы оба учились в МГУ, но его, в отличие от меня, сразу взяли в аспирантуру. В Австралию он уехал вслед за своим научным руководителем.

На дворе тогда  стоял 1993 год –  год расцвета частных финансовых пирамид и махинаций с государственными ценными бумагами,  год политического кризиса и денежной реформы, год демографического спада и  рекордной инфляции. В начале октября  американская  телекомпания CNN показывала в прямом эфире, как из российского  танка прямой наводкой бьют по зданию российского же парламента. Я сидела дома с новорожденной дочкой и, как завороженная, смотрела это реалити-шоу.

С  тех пор дочь немного подросла и сейчас слушает лекции в том самом корпусе, где когда-то учился мой австралийский одноклассник.  Главное здание университета почистили, а рядом построили несколько новых корпусов из стекла и бетона. Белый дом тоже отремонтировали, а неподалеку от него выросли, как грибы,  стеклянно-бетонные небоскребы.

В ответ на мой вопрос о том, почему он стал бегать, Саша  прислал целую историю, которую я, с его разрешения, перепечатываю здесь с небольшими сокращениями.  Может быть, она поможет юным физикам, химикам и биологам понять, что их ждет на Зеленом Континенте, да и вообще, «за бугром».

«После возвращения из 3-х месячного визита в Шотландию я  закончил PhD и начал работать в местной военной академии. К войне это не имело ни малейшего отношения (там гражданские преподаватели читали кадетам невоенные дисциплины, а я  – прикладную математику. Занимался я по-прежнему оптикой и солитонами. Очень скоро мои отношения с шефом по PhD (который рулил в Канберре всей оптикой) вошли в глубокий минус.

Психологический анализ этой истории достоин отдельного письма, но эмпирическое описание может быть такое: шеф временно сошёл с ума, ну или очень хотел, чтобы мне так казалось. Грести говно лопатой мне скоро надоело, а тут ещё оптический бум конца 90-х был близок к пику.  Мы с женой и первым ребёнком перебрались в Сидней работать в оптических стартапах. Работали день и ночь, было очень интересно, но потом всё грохнулось в 2001-ом. Мы кое-как пристроились в полугосударственную контору, пытающуюся собрать из лопающихся hi-tech компаний хоть что-то. Хотя уже было ясно, что всей прикладной оптике в Австралии хана…

Я начал делать заочное MBA (наивно думал, что оно чему-то дельному учит), ну и в 2004 у нас родился второй ребёнок, а через пару месяцев нас обоих выгнали с работы… Как раз тогда (в начале 2005) я начал бегать… Похудел за полгода на 20кг (а то к 2004-ому я разжирел как кабан), закончил МВА, завербовался в Малайзию на несколько месяцев как management consultant  (теперь я крайне низкого мнения и о  MBA и о бизнес-консультантах :-) и продолжал работать консультантом до 2008 (начала глобального кризиса). В середине 2008 удалось перейти в крупный банк Квантом (Quantitative Analyst). Оказалось, что это очень хорошее место: интересно, временами расслабленно, люди не психованные, и платят хорошо. Можно сказать, запрыгнул в последний вагон уходящего поезда – после GFC– 2008 без опыта в финансах в банк уже практически не попасть. Детям уже 14 и 9. Жена всё та же.

Моё лучшее время за км – 3.47. Год назад я купил Nike Plus GPS watch и теперь часы мои "рекорды" исправно фиксируют. Уже 7 лет бегаю City 2 Surf (местный 14-и километровый забег) и, удивительно, есть устойчивый прогресс. Последний результат был лучше 65-и минут. Для меня и это круто :-)»

К своему письму Саша приложил рассказ своего приятеля, с которым когда-то учился на физфаке. За прошедшие двадцать лет он  тоже забросил физику и тоже приобщился к бегу. Только, в отличие от моего одноклассника, неизвестный мне выпускник МГУ нынче нарезает круги вокруг Эйфелевой башни.

Прочитав обе истории, я вздохнула и морально настроилась на звонок Бондареву. В Интернете говорилось, что В.А. спортсмен.

– Приезжайте, – по-военному коротко ответил он. – Я буду ждать вас в Галерее Славы.

На встречу с нашим третьим героем мы с режиссером и оператором – удивительное дело! – почти не опоздали.  Таинственная Галерея находилась в здании школы на Юго-Востоке Москвы. Когда-то тут были поля фильтрации, поэтому улица так и называлась  – Верхние поля.

В.А. встретил нас возле серого школьного здания без всякого энтузиазма.  По виду он чем-то напоминал сантехника из РЭУ – невысокий и довольно невзрачный мужчина. Маленькая золотая звездочка на лацкане и тот особый взгляд, которым вглядываются в прошлое, выдавали в нем в нем боевого офицера. Бондарев по-военному приказал съемочной бригаде пониматься на  пятый этаж.

– У вас борода, как у Карла Маркса, – неодобрительно кивнул он Гоше по пути.

Режиссер воспринял это как комплимент, разгладил окладистую бороду и тут же рассказал анекдот «с бородой»:

– У одного мужика была борода,  а сам он работал дворником на площади  Карла Маркса. Вот, значит, метет он эту площадь,  а из-за памятника за ним наблюдает КГБешник.

– Эй, – говорит, – гражданин! Вы бы бороденку сбрили. А то уж больно похожи.

На это дворник  говорит:

– Ну, бороду-то я, положим, сбрею. А вот мысли куда девать?

Бондарев усмехается одной половиной лица. Он, явно, не любит шуток на темы политики. Денису, который тащит камеру со штативом,  тоже не до смеха. Да и сам Гоша теперь очень серьезен. Все-таки, последняя съемка. Смешно, похоже, только одной мне. У меня сегодня вообще замечательное настроение, и мне хочется поделиться им с серьезными мужчинами:

– Вот такие мы веселые ребята, Каждую съемку начинаем с анекдота.

К счастью, на эту реплику  никто не обращает внимания. Мы уже у цели.

Заходим в один из классов, где по всем стенам развешаны портреты военных.  Их так много, что первое впечатление – это либо парад,  либо привал. Серьезные лица, веселые. С ясными голубыми глазами, с задумчивыми карими. Совсем молодые и постарше. У кого-то две маленькие звездочки на погонах, у кого-то – две большие.  Мужчины, изображенные на этих портретах, погибли при  выполнении воинского долга. Под одной из картин –  две красные гвоздички, вставленные в гильзу от снаряда.

Режиссер уже прикидывает, как выставлять свет. Оператор – с какого ракурса снимать. Я чувствую комок в горле, и, как двоечница, молча стою посредине  класса, не зная, о чем говорить с Бондаревым.

К счастью, в класс-галерею стремительно входит невысокий человек в штатском.

– Знакомьтесь, – предлагает Бондарев – Это основатель Галереи Владимир Ильич С-й, подполковник в отставке.

Основатель галереи чем-то похож на основателя первого пролетарского государства: такие же быстрые движения и такие же ораторские способности. Правда, вместо  знаменитой бородки у него пышные гусарские усы.

Владимир Ильич С-й и его знаменитый тезка родились в один день. Неудивительно, что и наш Ильич тоже одержим великой идеей  – собрать в Галерее  Славы портреты всех офицеров, погибших за последние тридцать пять лет. Сейчас здесь  около двухсот полотен,  написаных по фотографиям. У бывших сослуживцев В.А. и В.И. не было времени позировать художникам.

– Сначала Галерея была в военном училище неподалеку, но потом новый начальник велел отнести все портреты в сарай. Директор школы пошел нам навстречу и  предоставил один из классов, – с энтузиазмом рассказывает Ильич историю своего начинания.

Наверное, директор школы тоже бывший военный, догадываюсь я. А вот новый начальник училища вряд ли когда-нибудь нюхал порох. Хотя кто его знает? Может, у него тонкий художественный вкус и ему претит  живопись по фотографиям. Может, он тайный поклонник Дали и Пикассо!

В.А. рассказывает, что все картины написал художник, который прикован к инвалидному креслу. Ильичу иногда удается раскошелить спонсоров, но главным меценатом приходится быть самому.

– У меня вся пенсия сюда уходит, – без тени сожаления сообщает он.

В его планах – открыть еще один народный музей. Он будет посвящен десантным войскам.

Уже дома нахожу в Интернете точные сведения о числе погибших за последние тридцать пять лет.

В Афганистане общие безвозвратные людские потери Советского Союза составили 14453 человека.  Потери федеральных сил в Чечне в 1994-1996 годах таковы: погибло 5042 человека, пропало без вести 510, ранено, контужено и травмировано 16098 человек.

…В каком музее уместятся двадцать с лишним тысяч портретов? И хватит ли энергии у Владимира Ильича, чтобы сохранить народную память?

Бондарев оказывается человеком спокойным и общительным. Он  не просто герой нашего фильма,  а настоящая живая легенда. Именно В.А. командовал спецподразделением, которое освобождало заложников в Беслане в 2004 году. Тогда в захваченной школе  тоже был первый учебный день и, наверное, тоже, пахло краской.

В соседнем классе – музей, посвященный тем трагическим событиям.  Как вообще можно описать словами то, что на политкорректном языке называется «террористический акт»? Это можно только показать: доску, в которой застряла пуля, тетрадки, схваченные  огнем, игрушки и фотографии детей, которым не суждено повзрослеть. На стене, покрашенной в цвет кремлевского кирпича, – портреты боевых товарищей В.А., которые вместе с ним штурмовали школу. Рассказывая о каждом погибшем, полковник Бондарев  словно переносится в те тревожные дни. Его лицо хранит следы ранения в голову, а речь не очень четкая.  В суматохе боя его отправили в госпиталь без документов, и две недели он считался пропавшим без вести. А ведь мог бы и дальше делать штабную карьеру и не вызывать огонь на себя, думаю я.

В.А. стоит под собственным портретом – бравый майор, вся грудь в орденах и медалях, щегольские усы, уверенный взгляд в будущее. За его плечами горы Афганистана и Чечни.

– Солдат умирает дважды, – говорит Бондарев, с усилием двигая нижней челюстью. – В первый раз – на поле боя. Второй раз – когда его забывают.

Маленький неказистый мужичок вырастает в моих глазах в сказочного  богатыря, который выходит в чисто поле один против целого войска неприятелей. Дело богатырей – отстаивать родную землю.

– Так, давайте я вас сфотографирую!

Это Ильич возвращает меня из моих фантазий. Мы строимся возле «кремлевской стены»  и делаем умные лица.

После интервью сидим в каптерке, пьем чай.  Неугомонный Владимир Ильич печатает фотографии на принтере.  Наша троица смотрится среди погибших какими-то инопланетянами. Да, наверное, так оно и есть. У нас совсем другие заботы.  Нам пора закругляться и улетать по своим делам. Ильич и Бондарев упаковывают портреты для  завтрашней встречи с тинейджерами. Мы сбегаем с пятого этажа.

Школа находится неподалеку от парка имени Артема Боровика.  Сейчас здесь совсем пусто, а вчера было шумно и многолюдно: народные гуляния начались  за неделю  до Дня города. Вчера мы с дочкой ездили сюда  на встречу с ее новой  подружкой. Я спросила трех местных девочек, знают ли они, в честь кого назван парк. Пятиклассницы и их мамы лишь удивленно пожали плечами: какая вам разница?

Детям больше нравятся герои из мультиков, а не из жизни.  Взрослым, похоже, герои вообще не нужны. Парк он и есть парк. Хорошо, что не пустырь.

Журналист Артем Боровик погиб в авиакатастрофе в 2000 году. Причина крушения маленького частного самолета до сих пор не раскрыта. Есть официальное заключение, но его подписали не все члены комиссии. Некоторые эксперты уверены, что катастрофа была спланирована именно против него – честного и очень влиятельного человека. Репортер Боровик вел передачи из «горячих точек», а  погиб от обледенения крыла.

Артем был первым советским журналистом, который в эпоху гласности прошел стажировку в армии США и написал об этом книгу. Он не был солдатом, но погиб, выполняя профессиональный  долг журналиста  – рассказывать людям правду.

В Москве уже чувствуется осень. В субботу в Лужниках будет большой спортивный праздник, и  Бондарев пригласил нас поснимать его  на стадионе. В.А. возглавляет организацию спортсменов-инвалидов с нарушением опорно-двигательного аппарата, в которой много ветеранов чеченской войны.   Год назад паралимпийская сборная России заняла в Лондоне второе место, и  В.А. с воодушевлением рассказывал мне о своих впечатлениях:

– На следующий день после закрытия Паралимпиады всех паралимпийцев провезли в двухэтажных автобусах по центральной улице Лондона. Повсюду их приветствовали люди, играли военные оркестры, а самолеты Королевских ВВС раскрасили небо в цвета Британского флага. Газеты вышли с заголовками «Миллион «спасибо!» вам! Вы – наши герои!»

Центральная улица Лондона называется Оксфорд-стрит. Когда я была там в 1991 году,  меня все время удивляло, что люди в инвалидных колясках сами  передвигаются по городу,  заезжают в магазины, бары и рестораны.  Вчера неподалеку от своего дома я в первый раз увидела женщину, которую никто не сопровождал. В своей коляске с моторчиком она, наверное,  ехала с рынка: на коленях у нее лежал черный полиэтиленовый пакет.

Мужчин в инвалидных колясках можно каждый день встретить в метро. Они ловко  перебираются в вагон с платформы, а потом медленно двигаются по проходу. Многие из них одеты в камуфляж, а на коленях у них десантный  берет или  раскрытая сумка. Иногда они просят подать на протез, но чаще  просто медленно двигаются. У них безучастные лица и грязные руки.  Они совсем не похожи на героев.  Люди вокруг  стыдливо отводят от них взгляды, утыкаясь в свои бесплатные газеты, мобильники и планшеты.

Денис вышел на Братиславской, а мы с Георгием продвижение в сторону Текстилей.  Точнее, мы только делаем вид, что едем: «Леана» намертво застряла в пробке. Московские улицы за последние двадцать лет как будто ссохлись и не пропускают всех желающих. Режиссер невозмутимо достает сигарету, а я, хоть и не за рулем, нервничаю все больше.  Сзади  остервенело давят на клаксоны. У меня в кармане звонит мобильник. Это Клёнов.

– Приезжайте в субботу снимать меня на присяге. Я буду в парадной форме, – сообщает он радостную новесть.

Я, как испорченный телефон, передаю ее режиссеру, который со стоической улыбкой  объезжает вставший посередине улицы внедорожник.  Нам до сих пор не дали разрешения снимать Клёнова в его части, а фильм про военных без людей в форме – это абсурд.

Спереди слышен сигнал спецтранспорта. Белая машина с синей полосой несется по встречке  и лихо разворачивается перед самым бампером «Леаны».

Режиссер бьет по тормозам и чуть не глотает сигарету.

Говорю Клёнову, что обязательно приедем, если доживем.

2

На следующее утро просыпаюсь рано. Под окном стоит юноша-узбек с метлой и громко разговаривает  по мобиле. Если бы я жила этаже на третьем, то ничего не имела бы против, но я живу на первом этаже, и мне трудно соблюдать  политкорректность.  Чертыхаясь, плотно закрываю окно и включаю свет. Пора провожать  дочь в школу, а самой собираться на работу. Контракт мне так и не продлили,  но расписание уже прислали.

Иду пешком до метро, разговариваю сама с собой. Навстречу по проспекту – красный двухэтажный автобус, а за ним еще один – точно такой же, и тоже пустой.  Автобусы, как и мы вчера,  делают вид, что едут, а на самом деле, стоят в пробке и служат лишь для рекламы. На их бортах – какие-то надписи и картинки.

Я ловлю себя на мысли, что завтра на моем месте может оказаться другой преподаватель – например, из Ташкента. Из Лондона – это вряд ли. Там коллеги получают раз в десять больше, а напрягают горло раз в десять меньше.

Сама я работаю в частном университете, который гордится своими международными связями и командой КВН. Наш хозяин  сам очень любит пошутить, особенно насчет преподавателей. Его любимая шутка звучит так: «Да вас, бездельников, всех выгнать надо! Вон у меня – целый вагон преподавателей из Пензы стоит, и все готовы работать за копейки». Моя новая заведующая кафедрой – не из Пензы, но из Перми. Она все время улыбается, и говорит, что сама долгое время была в шкуре преподавателя.

Когда-то Лев Толстой утверждал, что патриотизм – последнее прибежище  негодяев. Не буду спорить с классиком. Если это так, то я законченная негодяйка: я люблю свой родной город. Мне нравится московская манера говорить, не раскрывая рта,  улица, по которой я бегаю, и мои соседи, которые уже полвека с лишним живут в нашем «сталинском» доме. Но в последние годы я все больше становлюсь патриоткой от безысходности. Москва, как пылесос, втягивает в себя все подряд – и золото, и мусор. Только вот золото в этом вакууме почему-то не задерживается. Двухэтажные автобусы, как призраки,  наконец, проезжают мимо.

Я москвичка всего лишь во втором поколении. Моя крестьянская баба Феня бежала от немцев – по шпалам, с тремя детьми: двое держались за юбку, а третий – мой будущий отец – на руках.  Стоял сентябрь сорок первого года, самое бабье лето. Домик в деревне разнесло от бомбежки. В столице бабушка устроилась дворником и потом всю жизнь мела листву, колола лед и носила ведра с песком. Я почти не помню деда, который вернулся инвалидом после битвы за Москву, а вот бабу Феню, которая дожила до правнуков, помню очень хорошо.  Порой мне кажется, что над Хохловским переулком до сих пор витает ее чистый дух – согнутая пополам фигурка, морщинистое лицо,  похожее на печеное яблочко, беззубый рот и лучистые глаза. Она пристально смотрит на меня и ласково спрашивает: «Ну, как живешь-то?»

Я не знаю, что ей сказать. Наверное, я живу хорошо.

Трамвай «А» поворачивает к Чистым прудам, а меня из состояния  грез  выводит черный  внедорожник, который едет прямо по тротуару, распугивая голубей.  Я в ужасе отскакиваю на газон и чуть не сталкиваюсь с узбекским дворником, который  делает вид, что метет листву. На самом деле, он разговаривает по мобильнику.

Да, я живу нормально. Что тут еще скажешь?

Сегодня у нас с младшей дочерью ответственный день – мы идем проверять зрение к нашему любимому доктору Льву Николаевичу Чудотворцеву. Именно благодаря ему я еще что-то вижу, а дочь, унаследовавшая мою близорукость, больше не косит на левый глаз.

Доктор работает в больнице неподалеку от Тверской. Мы выныриваем из метро и идем по улице, где не осталось ни одного настоящей липы, которые  были в моем детстве. В деревянных кадках стоят какие-то странные уродцы – не то карликовый можжевельник, не то туя. Зимой их сменят на такие же уродливые елочки, которые работящие гастарбайтеры украсят светящимися лампочками.

Я оборачиваюсь назад, в сторону Пушкинской. Когда-то там стоял дом, где располагалась всемирно известная газета "Москоу ньюс". Ее мы переводили на уроках, с нее началась гласность, а в начале нулевых я работала здесь и сама. Сейчас этого здания больше нет: один предприимчивый журналист сначала  выкупил "Москоу ньюс", а потом и здание редакции. Два года назад его разобрали и теперь работящие гастарбайтеры строят на этом месте многозвездную гостиницу. Зеленая сетка над недостроенным отелем напоминает мне о моих собственных green years.

– Как поживаешь? – радушно улыбается Чудотворцев.

Я достаю из сумки две зеленых бумажки:

– Жизнь бьет ключом.

– Главное, чтобы не по голове, – усмехается доктор и убирает деньги в карман белоснежного халата.

Мы давно знакомы и можем позволить себе некую фамильярность.

У Лизы со зрением все в порядке – то есть без перемен к худшему. А вот мои способности различать Ш и Б врача настораживают.

– В Интернете, небось, сидишь по ночам?

– А как же, – подхватываю я шутливый тон. – Изучаю жития великих людей. Фейсбучу, графоманю.  Вот, сценарий задумала написать.

– Ты это,  поосторожнее, – советует офтальмолог. –  Тебе надо бы на процедуры походить, а компьютер свой на помойку выброси.

Я уже третий год собираюсь купить ноутбук с хорошим разрешением экрана.  Доктор называет сумму услуги по восстановлению зрения, и во мне открывается дар ясновидения: новая оргтехника мне больше не грозит, а вот новые диоптрии – очень даже. Я сгоряча соглашаюсь на процедуры и от страха перевожу тему:

– Скажите, Лев Николаевич, а вот если у человека шестнадцать лет назад был поврежден зрительный нерв, то можно ли, чисто теоретически, восстановить зрение? Ну, может, вы кого-нибудь порекомендуете? Какие-то процедуры?

Чудотворцев смотрит на меня, как на дурочку. В этой улыбке фифти-фифти жалости и умиления.  Мне сейчас надо свое зрение спасать, а не о чужом думать.

– Я не нейрохирург, – помолчав, объясняет мне офтальмолог, – но насколько я знаю, зрительный нерв возможно восстановить максимум в течение месяца после повреждения. Так, на какой день тебя записать?

Наверное, все чудотворцы чем-то похожи. Они вселяют надежду в несчастных, но при этом рискуют  разве что своей репутацией. Чудотворцы экстра класса никогда не берутся за невыполнимые дела.  Добрый доктор советует мне связаться со специалистами. Он – настоящий профессионал.

На Тверской полно ресторанов и кафешек. Лиза тянет меня в сетевые «Вилы», в которые мы иногда заворачиваем на каникулах. В первом классе дочь очень обижалась, что я не вожу ее в «Макдональдс» к гости к веселому клоуну. Сейчас она уже почти совсем взрослая, и клоуны ей не нужны. Мы берем по десерту и идем на летнюю веранду.

За соседним столиком две дамы-риелторши оживленно обсуждают прошедшую сделку. Из их разговора я улавливаю, что все клиенты – лохи. Дочь тоже все слышит и шепчет мне  на ухо:

– Мам, может, тебе не надо нашу квартиру продавать?

Да, дочь уже все понимает. Добрые волшебники могут невзначай показать свой звериный оскал, а клоуны бывают не только веселые рыжие, но и грустные белые.

– Слушай, – спрашиваю я дочь, – ты не знаешь, как будет «лох» женского рода?

– Лохэсса, – говорит она, облизывая ложку. – Можно я еще десерт возьму?

– Нет, лохушка, – задумчиво произношу я. – Давай лучше дома конфет поедим.

– Нет, лохэсса, – возражает дочь. – Лохэсса-поэтесса , – начинает она вдохновенно импровизировать.

Мы отражаемся друг у дружки в стеклах очков – обе растрепанные, настоящие лохудры. Нам вдруг ни с того, ни с сего становится весело. Все-таки, это здорово, что малютка  подросла.

– А ты не  забыла, что  послезавтра родительское собрание? – спрашивает она, серьезно глядя мне в глаза. – И еще мне рабочие тетради нужны по «Окружающему миру», математике и английскому. А для гимнастики – новые булавы.

Я понимающе киваю. Начало учебного года – это большое испытание для всех родителей. В отделе «Учебная литература» с каждым годом все больше книжек, а вот заставить ребенка учиться становится все сложнее. На родительском собрании главный вопрос – финансовый. Пять тысяч с учетом инфляции, прикидываю я в уме.

Веранда, на которой мы сидим, оформлена в китайском стиле. Антураж дачной жизни, в котором были выполнены интерьеры этого ресторана после его открытия, уже не в моде. На даче надо работать самому, а кому это сейчас надо, когда полно работящих гастарбайтеров? Все наши соседи по даче теперь предпочитают отдыхать. Что же до меня, то наша дача –  это единственное место, куда можно эмигрировать хотя бы на три месяца в году.

У нашей калитки растет раскидистый клён, а на задах участка – высокий старый тополь. На его верхушку любят садиться какие-то крупные птицы – может, орлы, а может, соколы. На закате тополь становится сначала медным, а потом золотым. В июне он сбрасывает с себя  пушистые сережки, а осенью облетает раньше других деревьев. Время клёна –  с середины сентября  до начала октября. В начале осени его листва отливает пурпурным, а потом становится золотой. В конце октября он роняет на землю  свои «вертолетики», и весной мне приходится вырывать проросшие семена из-под фундамента.  Деревья как будто перекликаются и каждую весну зовут меня к себе.

Я звоню отцу на дачу, чтобы попросить у него денег, но начинаю разговор издалека.  Это так унизительно – одалживать у родителей в сорок шесть лет!

– У нас все нормально, – докладывает мне отец, не дождавшись вопроса. – Два дня назад молния попала в клён, и у него отломилась большая ветка. А тополь мы вчера спилили. Решили не рисковать, а то еще свалится на соседей. Альпинистов вызывали, они его по частям пилили. Да, сегодня пылесосил и нашел твою золотую браслетку. Стал выбивать пылесос и нашел ее.  Она порвалась, но починить можно.

У нас тоже все нормально. Мы живы-здоровы. Попросить пять тысяч на прожиточный минимум у меня не поворачивается язык, но отец уже понял цель звонка. Он обещает заехать на днях, как только справится с деревьями.

– А знаешь, как по-английски будет «лох»? – снова пристаю я к дочери, убирая в сумку мобильник.

– Ну? – равнодушно спрашивает любительница десертов.

– Лузер или дауншифтер, – решительно встаю я из-за стола и тащу ее к метро.

Единственный  предмет, по которому пока не нужно рабочих тетрадей – «Основы религиозных культур и светской этики», сокращенно ОРКСЭ. Их еще почему-то не напечатали.

Дома меня ждет новое письмо от Саши. Он пишет, что был занят всю неделю, потому что возил детей на тренировки. Я отвечаю, что хорошо его понимаю, и спрашиваю про его собственные успехи в спорте. Он присылает свою фотографию с очередного пробега и специальную music for running. Я пытаюсь ее скачать, но мой завирусованный ящик отказывается.

«Купи себе i-pod», пишет Саша в очередном письме. Он еще не знает, что i-pod пишется по-русски «айпод». Отвечаю, что пока на это нет финансовых возможностей. Он пишет, что готов подарить его мне. «У Apple бесплатная доставка», – уточняет он. «Я не могу получить от тебя такой дорогой сувенир», – отшучиваюсь я. «Считай, что это гонорар за твои рассказы», –  настаивает он.

В конце концов, я соглашаюсь. Уж если тридцать лет назад я списывала у своего одноклассника физику, то почему бы сейчас мне не получить от него высокотехнологичный и совершенно бесполезный сувенир? Я пишу по-английски свой адрес. Улица, на которой я живу, названа в честь ученого, который остался в России после революции.

Через полчаса звонит Клёнов и диктует адрес училища, где будет присяга.

Я предлагаю ему сменить имидж, а для начала – купить другие очки. Вместо черных солнечных ему больше подойдут серые дымчатые. Так он будет выглядеть более представительно, а его детский взгляд не будет контрастировать с брутальной внешностью.

Дымчатые очки в тонкой оправе носят серьезные люди. Пойди, разбери, что у них за затененными стеклами – живые глаза или индикаторы роботов. Оптика – она и в Австралии меняет людей. А.В. обещает подумать.

Передаю ему содержание нашего разговора с врачом и прошу у него прощения, что напрасно воодушевляла. Я, честное слово,  не знала, что зрительный нерв не восстанавливается!

Он вздыхает:

– Ну что ж! Будем работать.

Я чуть не плачу:

– Прости меня, Л.! Я просто дурочка, которая хочет всех осчастливить.

– Да ладно, не парься! – отвечает он. – Давайте, приезжайте на присягу. Там видно будет.

Я слушаю длинные гудки, уставившись в окно. В маленьком палисадничке растет белая сирень, которую отец когда-то привез с дачи. Куст так разросся, что теперь за ним не видно двора. Здесь темная сторона и плохая почва, но сирень так цепляется корнями за землю, что просто так ее не выдрать и не спилить никаким гастарбайтерам.

– Мам, хочешь зефир? – предлагает Лиза.

Я отрицательно качаю головой и плетусь в коридор надевать кроссовки. Жизнь бьет ключом. Вот-вот начнется бабье лето.

Вечером Владимир Ильич присылает файлы с фотографиями.

– Ты хорошо выглядишь, – отмечает Лиза, глядя в монитор. – Пять лет назад было гораздо хуже.

Я это и сама отмечаю – на мониторе  какое-то осмысленное, еще не очень старое лицо. Обещаю дочери в ближайшее время помолодеть еще на пять лет и гоню ее спать. На улице уже совсем темно, и под окном опять  слышна узбекская ночная серенада.

В пятницу иду на родительское собрание в школу. Один из главных вопросов – как отмечать окончание четвертого класса. До этого радостного события еще целых девять месяцев, но классная руководительница настаивает, чтобы мы определились как можно скорее, а то все хорошие места будут заняты. Родители начинают мозговой штурм.

– Давайте свозим детей в роллердром, – предлагает одна мамочка.

– Нет, давайте лучше в панда-парк, – возражает  другая.

– А мне понравилось  в экстрим-парке на Минском шоссе, – сообщает  третья. – Там и развлечения, и пиццу можно заказать.

Учительнице тоже нравится этот вариант. Детей, по новым правилам, нельзя возить на экскурсии во время учебного дня, а после уроков все уже как выжатые лимоны.  По новым правилам, детей также не рекомендуется возить на метро. Если уж ехать общественным транспортом, то на троих школьников должен быть один взрослый. Это все в целях безопасности, поясняет классная.

Я хочу, чтобы наш класс как можно скорее посетил  Галерею Славы и музей Беслана на Верхних Полях. Чтобы дети увидели пластиковые бутылки с водой – самую большую роскошь, которую могли представить себе их ровесники. Террористы не давали тысяче человек  пить трое суток, а жара была под тридцать.  Я хочу, чтобы ученики четвертого класса вгляделись в лица тех, кто шел под пули и ложился на мины. Я хочу, чтобы мальчики выросли  настоящими мужчинами.

Но я молчу, соблюдая политкорректность. Родительское собрание – это не тот формат, где надо говорить о нравственности и патриотизме. В нашем классе учатся дети разных народов. Некоторые из них еще совсем недавно воевали между собой.

Я предлагаю никуда не ездить, а организовать в конце года концерт в честь учителей и чаепитие.

– Ну, тогда надо клоунов приглашать, – растягивая слова, говорит молодой папаша за соседней партой. – Вы же сами не будете аниматором?

А вот это уж нет, извините! Аниматором я, точно, не буду. Я готова быть сценаристом, педагогом, даже графоманом. А вот аниматором, который развлекает недорослей, я не буду ни за что! Хотя, чего уж там кокетничать – я уже  давно сама себе клоун – одновременно и рыжий, и белый: хожу в пальто рыжего цвета и больше не парюсь насчет белого платья.

Вопрос стравится на голосование. С перевесом в один голос выигрывает вариант «экстрим-парк». Один папа, по виду, уроженец Северного Кавказа, обещает съездить туда на днях и привезти прайс-лист.

Утром в субботу мы с Лизаветой встаем в полседьмого.  Она любезно согласилась поехать со мной на присягу в училище, а потом на праздник  в Лужники. Ей интересно, как снимают кино. Тренировка по гимнастике отменяется.

– Мама, ты не находишь странным, – говорит она, когда мы подъезжаем к «Братиславской», – что мы именно здесь были с тобой всего неделю назад?

Я отрицательно качаю головой. Мне уже не кажется странным, что мы едем в то самое училище, где учились люди с портретов, и откуда их посмертно выставили в сарай.

Вчера на семинаре одна умненькая студентка призналась, что стала писать  роман, но никак не может его закончить.

– Вы не знаете, что мне делать? – спросила она, прямо как в анекдоте.

– Не волнуйся, –  успокоила я ее. – События сами тебя найдут, если ты захочешь о них рассказать. Для того чтобы начать писать, надо научиться видеть в жизни такие совпадения, которые, на первый взгляд, кажутся невероятными. Именно цепь таких событий и есть настоящий сюжет.

Неделю назад Лиза потащила меня на «Братиславскую», чтобы встретиться со своей новой подружкой, с которой познакомилась в летнем лагере. Та, естественно, тоже пришла со своей мамой – в таких же очках и такой же куртке, как и я. Оценивающе поглядев друг на дружку, мы выяснили, что обе работаем в одном и том же университете. Мы даже пару раз пересекались – она заставляла меня писать объяснительную, когда у нас сдох первый хомяк.

Приятное знакомство мы отметили в фуд-корте торгового центра. Теперь мне кажется странным лишь то, что я шиканула и выбросила пятьсот рублей за шестнадцать рисовых рулетиков.  Впрочем, что ж тут удивительного? Вкусовые ощущения лучше всего связаны с воспоминаниями. Не зря Клёнов просит всех, с кем сидел за столом, написать пожелание на чеке.  Вот и мне захотелось мысленно перенестись в «Гараж».

– У вас, наверное, большая зарплата, – тяжело вздохнула моя старая новая знакомая.

Зарплаты у нас одинаковые, а вот воспоминания разные.  Она на целых двенадцать лет моложе меня.

На присягу мы опаздываем. Пока Гоша кружит на «Леане» в поисках нужной улицы, мы обмениваемся последними новостями. Наш режиссер родом с Дальнего Востока, где сейчас сильное наводнение. У его родственников затопило дом, и я догадываюсь, что они ждут от него помощи. От кого же еще ждать, как не от близких?

– Слушай, а какую территорию затопило? – интересуюсь я, чтобы продолжить светскую беседу.

Для меня Дальний Восток – это всего лишь правый конец карты,  где-то поблизости от Японии и по соседству с Китаем. В Японии делают настоящие суши, а  родом из Китая новая подружка моей дочери. Вчера она принесла в школу сушеную морскую капусту.

– Да, наверное, шестьсот квадратных километров, – вздыхает Гоша в бороду.

– Мама, не задавай глупых вопросов, – шепчет дочь. – А то мы так и не найдем нужную улицу.

Наконец, нужный поворот пройден. Мы подъезжаем к военной части. Возле проходной – длинная вереница машин. Серебристой «Леане» велят освободить проезд – в  зеленые ворота со звездой то и дело въезжают черные джипы. Забегаю в проходную, говорю, что нас пригласил сам Клёнов. Это, как ни странно, срабатывает, и «Леану» пропускают внутрь.  Люди в военной форме смотрят на нас подозрительно, но указывают дорогу к плацу. Погода стоит серая, моросит мелкий дождь.

Гоша с Денисом вытягивают с заднего сиденья два кофра, нагружают меня сумкой со штативом, и мы вчетвером бежим трусцой туда, где уже началась церемония. Денис на ходу расчехляет камеру, сует мне свой кофр и пристраивается к своим более шустрым коллегам.  Операторы деловито ходят взад-вперед, как  грачи на пашне.  Сам строй напоминает взошедшую  полосу озимых. Мы с Лизой в своих ярких пальто  не вписываемся в формат.

К нам подходит военный и вежливо просит вписаться в толпу гостей. Тут, в основном, женщины – постарше, помоложе. Много детей-школьников, а вот мужчин в штатском, кроме операторов, почти не видно. Впрочем,  сегодня все сами себе операторы – кто с фотоаппаратам, кто с мобильником, а кто с планшетом. Все-таки, присяга – очень важное событие в жизни военного и его родных и близких.

Курсантов на плацу человек триста.  Они по одному выходят к столикам, похожим на маленькие кафедры. Возле каждого – по два офицера. Курсанты в темно-зеленом, офицеры – в темно-бирюзовом. Отрывисто звучат слова клятвы:

– ..клянусь… Российской Федерации… конституционный строй… приказы командиров…

Офицера в темных очках нигде не видно.

Это моя вторая присяга. Когда-то  я тоже фотографировала своего бойца. Это было Геленджиком почти тридцать лет тому назад. Сейчас в тех местах строят объект специального назначения, который  охраняют люди в черном. Хотя журналистам  с фотоаппаратами вход за бетонный забор строжайше воспрещен, в Интернете можно найти много любопытных фотографий этого секретного объекта. Это двухэтажный дворец в псевдо-классическом стиле с колоннами и шикарными интерьерами.

Почти тридцать лет назад  в Праскавеевке были  лишь халупы да сараи, в  один из которых меня  пустили переночевать за десятку. По молодости, соотношение цены и качества показалось мне странным.  А еще мне, по глупости,  казалось, что все солдаты вскоре вернутся к своим девушкам, что впереди у меня горы счастья и море любви. Война в Афганистане уже фактически закончилась, а война на Северном Кавказе еще  фактически не началась. Солнце  было золотым, море – голубым, а горы вдали – темно-зелеными, как форма пограничников.

– Мам, я замерзла, – дочь возвращает меня из моих воспоминаний.

Я натягиваю на нее красный капюшон и обещаю, что мы скоро пойдем греться.

Наконец, находим Клёнова. Он не в черных, а в дымчатых очках. Лиза в первый раз видит перед собой военного при параде  и  смотрит на него во все глаза. Она здоровается с А.В. за руку и спрашивает, какие у него ордена. Тот начинает подробно объяснять, но тут подбегает Денис и просит нас обеих выйти из кадра.

Дождь, наконец,  перестал. Сквозь тучи проглядывает солнышко и озаряет позолоченный купол церкви из красного кирпича. Этот маленький храм построен в честь святого благоверного князя Александра Невского. При жизни князь был не только отважным полководцем и тонким дипломатом. Сейчас он – небесный покровитель российского воинства. Именно к нему обращают свои молитвы женщины, стоящие у входа в храм.  У многих в руках – красные гвоздички.

– А почему у гвоздик только две? – шепотом спрашивает дочь.

– Потому что этот храм  в память о погибших, – тихо объясняю я.

Играет гимн. Женщины с гвоздичками косятся на нас. Клёнов и его ординарец поднимают руки к фуражкам, отдавая честь. На плацу застывает полтысячное русское воинство. Может быть, на него, раздвигая тучи,  взирает сверху святой благоверный Александр.

Наконец, парад окончен. Мы с режиссером очень довольны. Вот он, тот самый строй, в котором должны остаться наши герои. Я предложила продюсеру назвать  фильм – «Герои остаются в строю», но он сказал, что это слишком длинно.  «Строй» остался, а «герои» – нет.

Зато я теперь я точно знаю, с чего надо начать сценарий. Гоша просит Дениса снять, как Клёнов произносит  торжественную речь перед курсантами. А.В. соглашается, кому-то звонит, и вскоре мы нестройной колонной выдвигаемся к желтому зданию в псевдо-классическом стиле.  Ордена и медали майора отливают золотом и серебром.  Каждая награда стоила ему смертельного риска, а Орден Мужества – зрения.

– Мама, – шепчет Лиза, – у А.В. больше всех орденов.

Я соглашаюсь. Наверное, так оно и есть. Семнадцать лет назад его еще к «звездочке» представляли, но она куда-то закатилась.

Клёнов, Гоша и Денис заходят в здание, а мы с дочерью остаемся ждать в толпе родителей, невест и младших  братьев-сестер.

– Мама, а у нас большая армия? – от нечего делать спрашивает Лиза.

Я пожимаю плечами. Когда я была в ее возрасте, но на улице можно было часто встретить военных в форме. Сейчас люди  в  одежде  установленного образца – это или полицейские, или сотрудники МЧС. Я честно говорю, что не знаю, сколько человек в армии.

– Если хочешь, можем посмотреть в Интернете, – предлагаю я, но дочь уже задает новый вопрос:

– А наша армия с кем-нибудь сейчас воюет?

Ну что ты будешь делать? Не рассказывать же ей, еще ребенку, что   о нашей армии в последний год было только две новых вести:  первая – про коррупцию в Министерстве обороны, а вторая –  про очередной неудачный запуск ракеты «Булавы». «Булава» для моей дочери-гимнастки – это всего лишь снаряд, который может сильно ударить, если неумело с ним обращаться.  А что такое «коррупция» я не знаю и сама. Это какое-то очень политкорректное слово, которое не значит ничего. Когда у чиновницы из оборонного  ведомства в  квартире из одиннадцати комнат находят собрание антиквариата и несколько миллионов наличными, то какая разница, как это назвать? Да хоть горшком!

Из здания выходят наши довольные мужчины и затягиваются. Они полны энтузиазма и решают ехать прямо в Лужники, чтобы снять А.В. и В.А. вместе. Я с дочерью напрашиваюсь в командирский джип. Боец садится в машину для курящих, и наша кавалькада доезжает по Третьему кольцу до  стадиона практически без приключений.

В Лужниках в разгаре  большой спортивный праздник. Еще недавно здесь был большой рынок,  и жизнь тут била ключом. После запрета на торговлю  людей тут заметно поубавилось, но сегодня – особый день. На волейбольных  полях играют в мини-футбол, на теннисных кортах – в волейбол. Мы идем к Северному ядру, где праздник инва-спорта. Так написано в рекламе, которую я уже две недели вижу в метро. Бондарев – один из организаторов этого мероприятия.

Находим В.А. на самом дальнем конце стадиона. Тут установлены столы с настольными играми.

– Ну что же вы так поздно, – сокрушается он. – Шествие уже закончилось. Был министр спорта.

Я говорю, что нам нужны не министр и шествие, а снять его и Клёнова.

Мужчины пожимают друг другу руки.  Денис уже наготове. Оба наших героя хорошо вписываются и в кадр, и в формат. Жаль, конечно, что к нам не присоединился другой В.А. – наш второй герой.

– Он сегодня на параплане летает, – говорит Бондарев. – Он не очень любит массовые мероприятия.

У его друга нет обеих ног. Он подорвался на мине в Афганистане, где служил авианаводчиком во время необъявленной войны. После госпиталя летчик Богданов  вернулся в строй и повторил подвиг Алексея Маресьева. К нашему проекту он отнесся более чем скептически, но все-таки дал интервью. В нем были  простые мудрые слова: «Война ломает слабых, а сильных делает еще сильнее». Он, также, как и наш режиссер, с бородой,  только она вся седая.

Я  гляжу на Гошу и вижу на его  лице полное  разочарование: «Ну чего же  ты? Не смогла уговорить! Зачем нам всего два героя?»

Сейчас на режиссерском лице – полное  разочарование: «Ну чего же  ты? Не смогла уговорить! Зачем нам всего два героя?» Я тоже чувствую, что в Лужники мы прикатили зря. Два героя в конце фильма – это как два богатыря на картине – явный недобор. Цифра «три» имеет свой сакральный смысл, символизируя триединую сущность. Так и участники нашего проекта – все очень разные, но все вместе создают портрет идеального героя. Клёнов символизирует отвагу, Богданов – мудрость, а Бондарев – инициативу и организующее начало.  Клёнов и Бочаров об этом вряд ли задумываются. Они вообще  не обращают на нас ни малейшего внимания, неторопливо беседуя друг с другом. Это  знакомство –  единственный бонус, который наши герои  получили за участие в малобюджетном проекте.

Снято! Пора закругляться.  Денис снимает камеру с плеча. Гоша выходит со стадиона и с удовольствием затягивается сигаретой.  Теперь моя работа  – писать  закадровый текст и выбирать (или выдирать?) эпизоды из интервью. Я помню, на киношном языке такие куски прямой речи  называются «синхрон». Десять часов отснятого материла  надо  превратить в сорокаминутный фильм.

Я прощаюсь с героями и с коллегами.  Скорее всего, мы больше никогда не увидимся.

3

В воскресенье вместо сценария пишу сочинение по истории. По предмету «Окружающий мир» дочери надо сочинить эссе по картине «Поединок Пересвета с Челубеем на Куликовом поле».

Залезаю в Интернет, забиваю вопрос: «Как бились на поле Куликовом Пересвет и Челубей?» Яндекс выдает море ссылок. Среди них встречаются совершенно неполиткорректные произведения народного творчества. Читаю их дочери, обе смеемся.

Как на поле Куликовом закричали кулики,

И в порядке бестолковом вышли русские полки…

Этот образец современного фольклора мои приятели пели когда-то пели нестройным хором в лагере комсомольского актива. Сейчас на видеохостинге  есть несколько клипов, но лучше не стоит их смотреть. Тот, кто их снимал, явно не считает себя патриотом, в отличие от нас – тинейджеров тридцатилетней давности.

Нахожу ресурс посерьезнее, читаю дочери про битву.

Она внимательно слушает и, наконец, спрашивает:

– Так, короче,  кто победил?

Снова лезу в Яндекс, и поисковик выдает рейтинг вполне серьезных сайтов. Читаем первые три. Судя по одному, и битвы-то  никакой не было. Судя по другому – была ничья. Наверное, это я запрос неправильно сформулировала – вот и получаю кашу в голове.

Меня уже не удивляет, что у ребенка в школе еще нет истории, а по предмету «Окружающий мир» задают сочинение на спорную историческую тему. Наверное, это для того, чтобы четвероклассники как можно раньше поняли: окружающий мир полон парадоксов.

Совместными усилиями сочиняем политкорректный рассказ про двух богатырей – русского и татаро-монгольского.  У каждого были свои достоинства: Челубей отличался силой и хитростью, а Пересвет был готов на самопожертвование во имя победы. У татаро-монгольского всадника было самое длинное и тяжелое копье. Русский инок храбро подставил под удар свое плечо и из последних сил поразил  противника прямо в сердце.  Оба участник поединка погибли как герои. В итоге, ничья.

Не знаю, понравился бы такой рассказ героям нашего фильма, но нашу классную руководительницу он вполне устроил. В классе учатся дети разных народов – пойди, разбери, кто за кого болеет. Сейчас модно говорить о толерантности. История – это политика, обращенная в прошлое.

А вот что по этому вопросу можно найти  на сайте  www.topwar.ru:

На сегодня насчитывается уже четыре основных лагеря, толкующих произошедшие на Куликовом поле события на свой лад. Например, традиционалисты придерживаются консервативной версии, а сторонники «православной» интерпретации сильно мифологизируют сражение, делая акцент на противоборстве христианской Руси со степными иноверцами. Адепты «либеральной гиперкритики» считают, что Дмитрий Донской всего лишь защищал татарского царя от самозванца и узурпатора Мамая. Их оппоненты разумно спрашивают, а почему же тогда Тохтамыш разрушил через два года Москву? Последний «евразийский» лагерь представлен в основном современными татарскими историками. Их мнение – Куликовская битва незаслуженно преувеличена, она возбуждает межнациональную вражду и представляет собой лишь мелкую стычку двух правителей, воспринимающих свои владения как «субъекты» одной «федерации» (подобно князьям Священной Римской империи). Руководство Татарстана, выступает против празднования юбилеев Мамаева побоище, а отголоски этой позиции недавно можно было услышать и из Кремля. Однако политический вес сторонников этой теории еще не делает ее верной.

Мифы и рациональное объяснение вещей  несопоставимы. Еще философ Платон противопоставлял mythos  и logos. У греков термин «миф» обозначал речь, повествование, рассказ как средство описания событий и происхождения чего-либо, а «логос»  – рациональную познавательную способность и даже в некотором смысле – Закон. Позднее, в Древнем Риме, «logos» заменили на «ratio».

Мythos во все времена создавали специалисты по коммуникациям – жрецы, летописцы, пропагандисты, пиарщики, сценаристы, режиссеры… Logos – это поприще ученых мужей, которым не важно, кто хороший, а кто плохой, кто герой, а кто злодей.  Я же, как рыже-белый клоун, все болтаюсь между сказкой и былью. Мне, если честно, жалко тех людей, которых пришлось убивать нашим героям. Но война – это узаконенное право на убийство, как сказал мудрый Богданов. Мне хочется, чтобы больше никогда не было войн, но я чувствую, что это, увы, невозможно. А еще мне хочется соединить mythos и logos, чтобы получилось интересное кино. Ведь мне, прежде всего, нужен гонорар, чтобы дожить да зарплаты…

Во вторник в восемь часов утра раздается телефонный звонок. Это из службы доставки. Оператор, зевая,  спрашивает, когда привозить посылку.  Я уже ругаю себя, что дала Саше втянуть себя в эту авантюру с айподом, ведь  я все равно не буду его слушать. На нашей недлинной улице надо держать ухо востро, а то запросто попадешь под колеса. Но оператор настойчив, и я сдаюсь.

Привозят посылку. Распаковываю картонную коробочку и нахожу там маленький пластиковый сувенир. Эх, если бы Саша прислал мне свисток! На нашей  улице имени известного академика  живет бездомная собака, которая каждый раз  косится в мою сторону, когда я бегу мимо нее. Пишу об этом Саше и убираю сувенир в шкаф. Больше письма из Австралии ко мне не приходят.

Вечером Гоша передает мне оцифрованные видеозаписи, по которым надо писать сценарий. Завариваю себе кофе и настраиваюсь на творческий лад.  Сначала надо сочинить творческую концепцию – тот самый mythos, вокруг которого будут, как в мозаике, выстраиваться ключевые кадры. Мой mythos очень прост – все наши персонажи – не инвалиды, а герои.

Режиссера эта идея устраивает. Он делится со мной секретами сценарного мастерства, которому во ВГИКе учат пять лет. Курс «молодого бойца» я прохожу в курилке киностудии, поправляя текст на коленке в прямом  смысле слова.  В кошельке у меня осталось ровно тысяча рублей.

4

Погода с каждым днем все хуже и хуже. Бабье лето как будто отменили. Солнышко больше не пробивается сквозь тучи, а столбик термометра за окном застыл на +6. Примерно такая же температура держится в аудиториях нашего университета, известного своей командой КВН. В здании не топят, но обещают пустить отопление со дня на день. От лекций на холоде у меня начинается бронхит, и бег приходится оставить до лучших времен.

О том, как идет работа над монтажом, я получаю скупые сводки от Гоши, который тоже приболел. Продюсеру не нравится мой креатив, и он в очередной раз требует  его переделать. У меня много синхронов и мало закадрового текста,  а должно быть все наоборот. Еще в кадре должно быть побольше ампутантов – военных, спортсменов, обычных граждан, – таково требование заказчика. Я с ужасом осознаю, что наши герои не вписываются в формат – они не похожи на инвалидов ни на экране, ни в жизни. Больше того, они гораздо здоровее – и морально и физически – многих обычных граждан.

Шепотом читаю дочери третий вариант. Я теперь тоже лицо, а точнее, горло, с ограниченными возможностями. Мне надо дожить до зарплаты, и на следующий день в холодной аудитории шепчу себе под нос, делая вид, что читаю лекцию. Студенты делают вид, что слушают.

На третьей паре Клёнов звонит и удивляется, что у меня с голосом. Говорит,  что из  Германии приехал его друг Серега, который даст единственный концерт в Москве. Наш герой ждет всю съемочную группу с презентацией фильма. Ну что ж – сюжет продолжается сам собой, и мне остается лишь записывать ключевые моменты.

Вместо занятий в холодной аудитории завкафедрой из Перми посылает меня со студентами на мастер-класс в город небоскребов «Москва-Сити». Тема встречи: «Как стать героем деловых СМИ?»

Моя группа, как всегда, опаздывает, и от новой станции метро «Международная» иду одна. Выныриваю к подножию недостроенного небоскреба и тут же ныряю в узкий дощатый тоннель. Стройка здесь идет уже восьмой год. Ей не видно конца, как не видно конца веренице азиатских рабочих, которые идут навстречу по дощатому настилу.

Моя группа, как всегда, опаздывает, и от новой станции метро «Международная» иду одна. Выныриваю к подножию недостроенного небоскреба и тут же ныряю в узкий дощатый тоннель. Стройка здесь идет уже восьмой год. Ей не видно конца, как не видно конца веренице азиатских рабочих, которые идут навстречу по дощатому настилу. Наконец, тоннель выводит на набережную. Штаб-квартира нашего университета находится в одной из башен-близнецов – надо только не перепутать, в какой.

Окна в соседних небоскребах светятся холодным неоновым светом. Молодой импозантный докладчик  с понимающей улыбкой смотрит на часы. Мои пятикурсники перепутали башни. Наконец, все в сборе. Можно начинать.

Импозантный лектор – специалист по персональному брендингу. Он  помогает  деловым людям создавать нужный имидж в деловых СМИ.  Лучше всех с этим непростым делом получается у бизнесменов Чичваркина и Полонского. Они, по убеждению тренера-имиджмейкера,  и есть настоящие герои масс-медиа. То, что они находятся в бегах, докладчика ничуть не смущает.

Первокурсники на полном серьезе слушают весь этот брединг и записывают профессиональные рекомендации.  Они, наверное,  тоже хотят делать героев из реальных пацанов, чтобы потом делиться секретами мастерства. Сегодня на этой ниве трудится целая армия профессиональных имиджмейкеров – с одним таким я только что столкнулась в лифте. Он громко говорил в трубку, что поднял кому-то федеральный пиар с нуля.

Какое, все-таки, счастье, что героям нашего фильма не нужен федеральный пиар! Все, что им нужно от киношников – так это чтобы они еще раз рассказали молодежи о тех, кто погиб как герой – за Родину.

После лекции идем с ребятами  по торговой галерее «Афимол». Здесь столько вещей, что разбегаются глаза. «Персональный брендинг имеет смысл лишь тогда, когда герой все время напоминает публике о своем бизнесе, о своей торговой марке», –  подытожил  импозантный докладчик. Это, пожалуй,  единственное, с чем  я абсолютно согласна.  Не зря же в начале встречи звучала  американская песенка «Too Many Things». «Слишком много вещей» должны приносить прибыль героям масс-медиа из бизнеса. Круг замыкается. Money makes the world go round, как поет моя любимая Лайза Минелли.

А вот для чего нужны герои из жизни? Те, кто спасают  людей и готов отдать свою собственную жизнь за свою страну и ее интересы?  В маленькой Галерее Славы этот вопрос у меня не возникал, а вот  в бесконечной  галерее «Афимол» никак не могу от него отделаться. Миры разных героев параллельны, как башни-близнецы «Город Столиц».

– Знаете, Ольга Викторовна, я никак не могу найти работу.

– Знаете, Ольга Викторовна, я никак не могу найти работу.

Это Федор, студент пятого курса. Он ищет работу уже второй год: его не берут ни дизайнером, ни пиарщиком.  Потертая черная куртка, нелепые клоунские ботинки и мятые джинсы, запах дешевого табака и железной дороги. Он похож на усталого Пьеро, который готов на отчаянный поступок, хотя ему всего двадцать с небольшим.

– Я просто не знаю, как жить  дальше. Меня хотят отчислить,  потому что я должен за прошлый семестр.

Минуты полторы мы смотрим друг другу в глаза. И тут до меня доходит, зачем нужны настоящие герои.

– А вы представьте, что вас  ранило на войне. Что вы подорвались на мине, потеряли зрение и обе ноги,  что вас контузило, и что  вам всего-навсего девятнадцать лет.

Потухшие глаза Федора становятся еще круглее и чернее. Он не понимает, о чем это я.

– Я летом снимала фильм про военных, – поясняю я. –  У одного из них протезы вместо ног, другой ничего не видит, а третий после ранения в голову с трудом говорит. Так вот, это самые жизнерадостные и мужественные люди, которых я встречала в своей жизни! Не смейте отчаиваться и бросьте курить!

Последнюю фразу я кричу ему вслед. Он уже бежит к подошедшему поезду, чтобы успеть на свою электричку. Мне хочется верить, что трудности сделают его сильнее.

За неделю до концерта  Ренат присылает мне ссылку на видеохостинг, где размещен наш фильм. С замиранием сердца нахожу его и включаю проигрыватель. Лиза сидит рядом и тоже смотрит на экран, не отрываясь. Постепенно ее лицо вытягивается от недоумения.

Наконец, она произносит:

– Мама, это не твой фильм.

Чем дальше я его смотрю, тем больше  с ней соглашаюсь. Здесь совсем не мой текст, так проскальзывают какие-то отдельные фразы, но в общем…. Я не знаю, что мне сказать героям при встрече: поздравлять их с выходом фильма или просить извинения за него. Из наших героев сделали эдаких картонных бодрячков, да к тому же переврали имена обоих В.А.

Продюсер и режиссер вставили в фильм любительскую съемку, как был ранен Кленов. Дочь отворачивается от монитора:

– Мама, это ужасно!

Я с ней, как всегда, согласна. Искусство,  даже если это документальное кино, не должно копировать жизнь.  Ars longa. Vita brevis.

С трудом досматриваем фильм до конца. Последние сцены, где Клёнов учит мальчика боксировать, Елизавете нравятся больше всего.

– А знаешь, я бы вышла замуж за этого старогородского пацана, – произносит юная мечтательница.

– За какого конкретно? – на всякий случай, уточняю я.

– Ну, за этого голубоглазого блондина в красной майке. Правда, он такой необразованный, – вздыхает дочь. – Ты, наверное,  его долго  дрессировала, чтобы он все правильно сказал.

– Да нет, – вспоминаю я. – Минут десять, не больше.

Образовывать  пацанов – это моя участь.

Творческие переживания отвлекают меня от прочих страданий.  До зарплаты еще две недели, а в магазин идти не с чем. Продюсер просит не беспокоить его насчет гонорара. Снова беспокоить отца-пенсионера мне не позволяет совесть.

С тяжелым сердцем звоню старшей дочери:

– Понимаешь, мне надо за квартиру заплатить…

Юля  внимательно слушает мой сбивчивый рассказ и задает резонный вопрос:

– Ма, тебе сколько лет?

Это удар ниже пояса.  Мне хочется чувствовать себя ее ровесницей, хотя между нами двадцать шесть лет. Она возвращает меня в мой возраст, от которого никуда не убежать. Дочь интересуется, есть ли у нас продукты в холодильнике.

Отвечаю,  что есть полкастрюли вчерашнего супа.

Она обещает подумать и советует мне больше не ввязываться в авантюры.

Я даю отбой. Кому бы еще позвонить? У подруги Инны свои  проблемы. Не беспокоить же Сашу из Австралии!

Я звоню другу Толе, который позвал меня на проект. Я знаю, что он не предложит мне денег взаймы, но прошу как-то прояснить ситуацию с продюсером. Все-таки, они приятели.  Друг  говорит, что ничего поделать не может. Продюсер – это такой человек, с которым не спорят.

Я пытаюсь шутить:

– Ну что ж, старик, тогда будем жить по заветам Ильича. Искусство должно принадлежать народу.

По средам мой бывший муж забирает Лизу из секции, и они поджидают меня дома с вечерних занятий. Коротко информирую экс-супруга о необходимости заплатить за квартиру. Напоминаю, что его машину мы купили вскладчину, а суд отказал мне в алиментах. Заканчиваю свой доклад скромной просьбой:

– Одолжи  мне, пожалуйста, тысячи три до зарплаты.

Мой бывший супруг неподвижно сидит на стуле. На нем темные солнечные очки. Он не поворачивает голову в мою сторону, потому что не желает меня видеть.  Я еще раз повторяю свою просьбу.

– Ты дурак, – слышу я в ответ.  – А дурак с деньгами вдвойне опасен. Если  тебе не на что жить, я могу взять Лизу к себе. А ты полечи свое сердце, свои мозги. Когда совсем слетишь с катушек, позвони. Койко-место и тарелка овсянки тебе обеспечены.

Мой бывший муж никогда не кривит душой,  и за эту кристальную честность я полюбила его в эпоху гласности. Впоследствии, в эпоху рынка, его привычка назвать вещи своими именами то и дело  доводила меня до отчаяния, до депрессии и самых черных мыслей.

Когда-то мы вместе учили немецкий язык и путешествовали по Германии, восхищаясь  немецкому умению хозяйствовать  и жить по плану. Мой экс-супруг тоже планирует все на двадцать лет вперед, а все сиюминутные проблемы считает моей блажью. Еще он считает мои деньги своими, а  собственные сбережения  хранят в банке, как честный бюргер.

Keine Sorge! Alles ist gut,  –  уговариваю себя я, вспоминая счастливые времена.

Год назад у меня хватило мужества развестись.

Любовь проходит по-разному. Она может тихо угасать, словно  софиты на сцене. Ее можно задуть, как пламя свечи, и залить, как пожар. Ее можно занавесить, будто свет ранним утром. Она, точно  солнышко, может пробиваться сквозь тучи и однажды закатиться навсегда. Но бывает так, что в одночасье любовь превращается в свою противоположность. Между ними, как известно, всего один шаг.

Keine Sorge! Alles ist gut!

В Германии мы были в гостях у замечательной супружеской четы фон Бетманнов. Барон Ханс фон Бетманн подарил мне новый взгляд на жизнь – он оплатил мою стажировку в английской бизнес-школе в 1991 году.

Герр Ханс был ветераном войны, участвовал в боях за Восточную Пруссию. Высокий, по-военному подтянутый, с проницательным взглядом, серебристой бородой и осколком советской мины в левом ухе, он был чем-то похож на Богданова, который говорил простые слова о жизни и смерти, врагах и друзьях, любви и ненависти.

Почти четверть века назад, герр Ханс  приезжал в Москву на конференцию,прочитал статью об инфляции в Советском Союзе и попросил редактора журнала познакомить его с авторами. Известный экономист был в то время в отъезде, и отвечать за инфляцию в Советском Союзе пришлось мне одной – в то время студентке-практикантке.

Герр Ханс и фрау Беттина пригласили меня к себе во Франкфурт-на-Майне. Вместе с баронессой фон Бетманн, которая в молодости была балериной, мы  варили русский борщ и вели неспешные беседы о русской культуре и литературе. Один раз за обедом мне  сказали:

– We would like you to return home.

Десять лет назад моего доброго волшебника не стало. Когда-то, еще в восемнадцатом веке, его предок был единственным банкиром во Франкфурте, кто открыто выступал против спекулятивного капитала нуворишей Ротшильдов, которые открыли в городе ломбард под красной вывеской.

– Мам, мне нужны пуанты, – говорит утром Лиза. – У нас хореографию ведет балерина из Большого театра. Нам велят платить за занятия.

Я начинаю соображать, что бы мне отнести в ломбард. Возле моего дома недавно открылось два ломбарда – один под белой, а другой под зеленой вывеской. Возле работы тоже есть ломбард – над ним оранжевый щит, а само заведение называется "Залог успеха".

Все мое золото умещаются в крохотной красной коробочке. Я вынимаю оттуда серьги, которые мне в прошлом году подарили мои выпускники. В сережках камешки, похожие на бриллианты. Это память о Игоре, Насте, Лене, Оле, Юле и обеих Сашах. Простите меня, ребята!

В ломбарде под рыже-белой вывеской смуглая женщина-эксперт придирчиво изучает через лупу мою награду, а я от нечего делать разглядываю сверкающую витрину. На ней столько золота и драгоценностей, что у меня с непривычки рябит в глазах и начинает казаться, что там разложены на продажу Орден Мужества, Золотая звезда Героя Российской Федерации, Золотая звезда Героя Советского Союза и другие награды. Напротив каждого ордена и медали – описание подвига, который совершил ее бывший владелец. Интересно, вздрагиваю я, а нашлись бы желающие приобрести эти изделия из драгметаллов?

– Мы не берем изделия с фианитами, – женщина-эксперт возвращает мне серьгу. На ее лице фифти-фифти равнодушия и презрения. – Если вы все-таки решите сдать эти серьги  на комиссию, то  вам придется  их отполировать.

Я защелкиваю замочек на ухе и выхожу вон. Теперь ни за что не сдам сюда свои сережки. Пусть моя награда оплачены не кровью, а всего лишь нервными клетками.  Награды не продаются, а успех не заложишь. Пуанты подождут.

Вечером приходит старшая дочь, съедает остатки супа и оставляет мне тысячу рублей. Я с благодарностью целую ее: завтра куплю мяса!

– Мне жаль, что ты не справляешься, – говорит старшая на прощание. –  Только слабые люди просят о помощи.

Мне нечего ей возразить.

На следующий день встречаюсь в деканате со своей коллегой Зоей Сергеевной. Летом я писала ей про Клёнова, и она, конечно, об этом забыла.  Коллега делится со мной своими успехами: она составила рабочую тетрадь для предмета «ОРКСЭ», который преподают в четвертом классе. Я скептически замечаю, что скоро портфели четвероклассников будут на триста грамм тяжелее, а кошельки их родителей – на двести пятьдесят рублей тоньше.

Лицо милейшей Зои Сергеевны выражает недоумение:

– Неужели?

Я даю ей подержать свою сумку и говорю, что портфель моей дочери весит примерно столько же.

Зоя Сергеевна не верит. Про современных четвероклассников она знает лишь по рассказам учителей.

– А знаете, я про вашего Клёнова написала,– сообщает она с гордостью. – Написала, что он – нравственный идеал. Другим идеалом я выбрала Чулпан Хаматову.

Я застываю с открытым ртом и начинаю импровизировать что-то вроде "идеял-одеял".

Коллега оборачивается:

– Вы что-то сказали?

Я пожимаю плечами, как двоечница.  Что тут скажешь? По-моему, нравственный идеал в эпоху политкорректности – это какой-то нонсенс. Лажа, по-простому говоря. Что-то я сама уже запуталась в идеалах, как в трех соснах. А может, я просто завидую коллеге, которая выпустила учебник.

Вечером отсылаю в Австралию ссылку на фильм. К моему удивлению, Саша отвечает. Оказывается, он был в отпуске, катался на верблюдах по пустыне, отдыхал от Интернета и финансового анализа. Фильм ему не нравится: «У вас получился советский агитпроп в его худших традициях», – пишет он.

Ну да, хорошо ему из Австралии судить!  Если бы он был за соседней партой, я бы, точно, шмякнула его «Физикой» по башке.  Лучшие традиции пропаганды и агитации – это фильмы Лени Рифеншталь с ее прославлением эстетики нацизма. Что же до худших традиций, то за ними и ходить далеко не надо – достаточно включить любой и федеральных каналов, где пышным цветом цветет федеральный пиар. Но Саша в Австралии не смотрит Первый канал: он до сих пор вспоминает советскую программу "Время".

В субботу читаю лекцию по теории коммуникации в другом корпусе. Здесь, наоборот,  духота. Студенты второго курса заочного отделения зевают и слушают вполуха. Некоторые строчат СМС-ки  или пролистывают страницы социальных сетей на своих смартфонах. Кто-то просит диктовать помедленнее, а то уже разучились писать.

Рассказываю, что экраны появились в тридцатых годах  для того, чтобы следить за полетом вражеских самолетов, что сегодня поисковые системы заменяют нам учителей, а гаджеты – собственную память. Чтобы доказать, что это действительно так, спрашиваю:

– А когда была Куликовская битва?

Восемнадцать человек пожимают плечами:

– Наверное, в пятнадцатом веке.

– Нет, раньше, в двенадцатом.

Снова допытываюсь:

– А печатный станок изобрели раньше или позже?

Молодежь окончательно сбита с толку, но я продолжаю допытываться:

– А когда на Руси появились типографии?

– Может, в шестнадцатом веке? Или в семнадцатом?

Это проходят в четвертом классе. Спустя почти десять лет ни один из восемнадцати человек ничего не помнит. Вся их память – в маленьких коробочках, которые с помощью электромагнитных волн связаны с серверами, где ныне покоятся и Иоганн Гутенберг,  и Иван Федоров, и Пересвет и Челубеем.

На перемене все бегут курить во дворик, а в аудитории остается один миловидный юноша. Он спрашивает меня:

– А что бы вы сделали, Ольга Викторовна, если бы все было в ваших руках?

Я сначала не понимаю, о чем он, но глядя в глаза, полные надежды, наполняюсь чем-то очень похожим на гордость. Значит, я, все-таки, не зря их образовываю, этих пацанов.

Я ласково улыбаюсь ему в ответ, прямо как добрая фея:

– Сделала бы всех счастливыми. Или заставила бы всех учиться. Это, в принципе, одно и то же.

Молодой человек понимающе кивает. Он – один из тех немногих, кто остается на вторую пару, а я продолжаю вещать про функции СМИ.

По пути к метро мне становится стыдно: обманула я юношу-то! Если бы, и правда, все было в моих руках, то я бы струсила и ничего бы делать не стала. Пусть уж лучше жизнь идет своим чередом, а я буду всего лишь подмечать в ней такие моменты, которые, на первый взгляд, кажутся странными. На самом деле, все события связаны с друг с другом тысячами нитей, словно ресурсы в Интернете. Эту сеть бесполезно расплетать – докапываясь до истинных причин и следствий. У каждого будет своя правда, которая может быть совершенна неинтересна другим.

Вот, например, взять мою бывшую студентку Настю, которая делает сейчас обложку для этой книги. Оказалось, что она родом из Старогородска, а окна ее квартиры выходят прямо на памятник «Журавли». То, что я об этом узнала только сейчас, это из-за моего невнимания к окружающим людям. Надо быть внимательнее к тем, кто рядом. Пытаться всех осчастливить – самая опасная затея на свете.

5

В назначенный вторник вдруг резко теплеет. В Москву наконец-то приходит бабье лето, хотя по календарю скоро Покров. Концерт Сергея Г. состоится в бард-клубе «Токовище». Это на Цветном бульваре, наискосок от старого цирка.

Сергей – живая легенда отечественного ТВ. В Интернете его называют одним из самых честных военных журналистов за последние двадцать лет.  Те кадры, где молодой Клёнов получает Орден Мужества, снимал именно Сергей. В фильме мы их использовали без разрешения, но Сергей не в обиде. Он расстался с российским телевидением и  сейчас учит немецких детей музыке.

Перед входом в клуб встречаю Бондарева с товарищем. Знакомимся. Товарищ  оказывается тоже военным, ветераном Афганистана и Чечни.

– А я вчера Олимпийский огонь нес, – делится своей радостью В.А. и показывает фотографии.

На снимке он в белоснежной форме российского олимпийца.

Вчера, когда в Москве проходила эстафета, в Интернете писали, что на территории Кремля факел два раза погас. Спрашиваю В.А., правда ли это.

– Да, было дело, – нехотя отвечает он. – Газовщики, когда факелы инспектировали, вентиль недокрутили. Вот весь газ и вышел раньше времени.

Друг В.А., которого зовут Алексей Николаевич,  рассказывает, как он недавно вернулся из Афганистана. Там он  встречался с моджахедами, против которых воевал в середине 80-х.

– Ну, и что вы делали? – допытываюсь я.

– Как что? – Удивляется новый знакомый, – пили, конечно. Войну вспоминали. Они мне куртку с убитого американца подарили. Говорят, что против Советов воевать было куда лучше. Америкосы – те, вообще, беспредельщики.

На немолодом коренастом мужчине  почти новая куртка с американским шевроном на рукаве и какие-то хипстерские очки с оранжевыми стеклами.

– А это, – он показывает нагрудную сумку с бейджем, – я из Израиля привез. Там есть клуб выпускников Суворовского училища. Меня туда приняли почетным членом. Вот, почитайте, тут написано.

На бейдже написана простая русская фамилия на английском и иврите.

У нас за спиной раздается цирковой марш. Ничего удивительного – в цирке через дорогу вот-вот начнется представление.

К нам подходит миловидная блондинка примерно моего возраста. Она кивает Бондареву, как старому знакомому:

– А я вас узнала. Вы в фильме снимались. Неплохой фильм.

– Ну да, неплохой, – соглашается Бондарев. – Только меня почему-то Валерием назвали. А вот, кстати, и сценарист, – неодобрительно кивает он в мою сторону.

Мы знакомимся. Дама оказывается той самой  Никаноровной, которая читает Клёнову пожелания на ресторанных счетах.

А вот и сам А.В. Он идет под руку с элегантной девушкой, которая по виду годится ему в дочери. Мы с Бондаревым  окликаем его и  протягиваем руки для приветствия.  Я  кладу в мягкую ладонь флешку с «исходниками» – записями наших встреч в Старогородске. Мне они больше не нужны, а ему, может, пригодятся для новых фильмов.

Клёнов во-военному быстро проводит рекогнисцировку, здоровается с подошедшим хозяином вечера, считает всех, кто собрался под его крылом, и отправляет бойца за билетами.

– Тут  мне тут недавно сказали, что мой боец – это мой сын, – радостно сообщает он. – Представляете? Сынок, тоже мне! Воспитываешь его,  а толку ноль. Лапоть!

– Да вы, и правда, чем-то похожи, –  подхватываю я, чтобы обратить на себя внимание, но он уже занят другим разговором.

Его маленькая ладонь крепко лежит на плече элегантной девушки.

Его маленькая ладонь крепко лежит на плече элегантной девушки. Наша нестройная колонна спускается в полуподвал, где к нам присоединяются еще двое молодых военных в штатском.

Зал маленький: низкий потолок, небольшая сцена, перед ней столики. Мы фотографируемся на память, и Клёнов знакомит меня со своей спутницей. Ее зовут Ангелина. Она брюнетка, с карими глазами и взглядом отличницы, в серой шелковой блузке и шарфике в полосочку. «Серая мышка с железным характером» – вспоминается мне прогноз оптимальной избранницы для А.В.

Я сегодня тоже в сером  –  пожалуй, в слишком коротком платье и туфлях на слишком высоком каблуке.  По цвету мы схожи с юной мышкой Ангелиной, только мне больше подойдет роль старой потрепанной крысы – такой вот усатой и хвостатой обитательницы однокомнатной каморки. Уж кто-кто, а старая крыса знает главный секрет, который открывается лишь с годами. Этот секрет заключается в том, что  манящий очаг нарисован на холсте, чтобы скрыть дверь в никуда. Старая крыса глядит на красавчика Буратино и ворчит про себя: "Геройствуй, геройствуй, пока молодой. А вот как станешь директором театра, так сам превратишься в Карабаса Барабаса.  Одно дело – показывать чудеса храбрости, а совсем другое – обеспечивать свои куклам прожиточный минимум." Обитательница темной каморки уже смирилась с тем, что ей больше не светит ни гонорар, ни новая жилплощадь.

Официантка приносит французское вино и немецкое пиво. Сейчас совсем не время грустить. Сергей уже вышел на сцену и читает свое  первое стихотворение, посвященое русскому кладбищу Сен-Женевьев-де-Буа.

В этом предместье Парижа весной 1991 года я познакомилась с французом по имени Мишель Чехофф. Я бродила по пустому пантеону в поисках знакомых имен, и пожилой мужчина окликнул меня по-русски. Наверное, я была совсем не похожа на француженку. Да и что тут делать элегантным француженкам?

Мсье Чехофф рассказал мне о своих дворянских предках, которые жили в «Русском доме» на окраине Парижа, и где он вырос сам. Там варили русский борщ и говорили с детьми только по-русски. В речи самого мсье Чехоффа то и дело проскальзывали те слова, которые я слышала разве что в кино про старую жизнь.

– Не откажите в любезности доехать со мной до ближайшей станции метро!

На память об этой встрече мне осталась визитка с логотипом известной фирмы.

Многие из тех, кто покоится ныне на Сент-Женевьев-де-Буа, были в России офицерами, героями, кавалерами. Они закончили свою жизнь таксистами, кельнерами, приказчиками. Их внуки стали видными деятелями бизнеса и культуры. Их больше ничего не связывает с родиной предков.

В 70-х годах советский поэт Роберт Рождественский написал такие строки:

Малая церковка, свечи оплывшие.

Камень дождями изрыт добела.

Здесь похоронены бывшие, бывшие.

Кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

А вот что я недавно нашла в Википедии:

Среди эмигрантов, похороненных на кладбище, значатся многие русские военные, представители духовенства, писатели, художники, артисты – всего около 15 тыс. русских в 5220 могилах, что даёт основание называть всё кладбище «русским».

Для многих россиян оно является местом паломничества.

Начиная с 1960 года местные власти систематически ставят вопрос о сносе кладбища, мотивируя это тем, что земля нужна для удовлетворения общественных нужд. По нормам французского законодательства любое погребение, независимо от значимости, которую имел усопший при жизни, сохраняется лишь до истечения срока аренды земли, в которой он лежит. По русским захоронениям этот срок истекал в 2008 году, пока в ситуацию не вмешалось правительство России и не выделило 692 тысячи евро на содержание и погашение задолженности перед Францией за аренду 648 кладбищенских участков.

В 2000-х годах прах нескольких русских известных деятелей, изначально похороненных на Сент-Женевьев-де-Буа, был перезахоронен в России.

– Эмигрант, диссидент, – беззлобно ворчит в сторону поющего друга Клёнов.

– Да какой он эмигрант! – возражаю я, похрустывая чесночным сухарем. – Он просто глобал рашн. Он туда культуру несет, понимаешь? Культур-мультур, как говорят на Кавказе.

Сергей поет о солдатах, погибших в горах Афганистана, об орлах, которые летают поодиночке, и об ароматном плове в Ташкенте. В заключение звучит его  стихотворение «Любите Россию». Мои соседи аплодируют стоя.

Сегодняшний концерт – благотворительный. Все средства, собранные за билеты,  будут перечислены на строительство памятника в Старогородске. Оказывается, Боевое братство до сих пор не рассчиталось с подрядчиками за монумент и не перевело на себя авторские права. Клёнову сегодня явно не хочется думать о делах. Девушка в сером помогает ему сориентироваться и выйти из зала.

А я сижу за пустым столом, как забытая старая кукла, и слушаю музыку – такую романтично-грустную мелодию, которая называется "Moi, nonplus". Я этот клип Сержа Генсбора и Джейн Биркин смотрела раз двадцать.

– Jet’aime,  – вздыхает юная Джейн.

– …moi, nonplus, – отвечает в сторону потрепанный Серж.

Они стоят на фоне Эйфелевой башни, вокруг которой сейчас нарезает круги товарищ моего австралийского одноклассника. Серж не смотрит в сторону Джейн – он ее не любит, и с этим ничего не поделаешь. Больше всего в этой эротичной песне мне нравятся такие слова: «Плотская любовь безысходна». Название этой песни Генсбор придумал под впечатлением от одной фразы, сказанной Сальвадором Дали: «Пикассо – испанец, я тоже. Пикассо – гений, я тоже. Пикассо – коммунист, я – тоже нет.» Родители Сержа были из России, а сам он был тоже французом.

Вечер закончился, но Клёнову не хочется отпускать свою свиту. Он зовет всех в узбекский ресторан, где русскую водку подают к плову и маринованным баклажанам. Бондарев с товарищем желают нам приятного аппетита и, чеканя шаг, уходят в темноту. У В.А. впереди большая поездка по Сибири, так что ему некогда расслабляться. К тому же, он хорошо знает, что за столом должен быть только один герой, в чей адрес будут звучать здравицы и восхваления.

Ну, а я не против догнать пиво водкой. Я еще ничего сегодня не ела, кроме чесночных сухарей, и мне совсем не трудно сыграть роль восторженной поклонницы. Я сажусь напротив девушки в сером и с удовольствием поглощаю мясо с рисом. Молодые военные по-гусарски ухаживают за мной, подливая в запотевшую рюмку.  Молодой майор даже предлагают мне огня, когда ужин подходит к концу.

Я стараюсь держать себя в рамках и поддерживать здоровый цвет лица:

– Понимаете, я тут бегать стала…

– Знаете, как говорит мой командир? – чиркает зажигалкой курсант Кремлевского полка,  – не можешь бросить курить – не бросай. Не можешь срать – не рви жопу. Я извиняюсь, конечно.

Нам троим становится весело от незамысловатого армейского юмора. Уж кто-кто, а военные знают, что не бывает безвыходных ситуаций. Бывают только люди, которые решительно не хотят принять то, что уже случилось, и посмеяться над собой. Курсант протягивает мне руку, и мы, слегка пошатываясь, доходим до метро. Во рту у меня сухо, а в глазах мокро. Проект закончен, и с этим надо смириться.

В пустом вагоне, который слегка шатаясь, пробирается под ночной Москвой, я вдруг засыпаю, и меня вновь посещают приятные видения. Теперь я вижу перед собой целый строй бегущих куда-то мужчин. Тут и прозревший Клёнов, и вернувшиеся Саша и Сергей, и бросившие курить Гоша и Денис, Владимир Ильич, Алексей Николаевич, Артем Боровик, барон фон Бетман, двадцать тысяч погибших военных, сотни тысяч уехавших соотечественников… Впереди этого невероятного строя Бондарев с олимпийским факелом, над ним Богданов на своем параплане, а я с  блокнотом и ручкой, плетусь в самом хвосте.  И все мы – кто в кроссовках, кто в берцах, а кто в сапогах – бежим куда-то в сторону Старогородска, где ослепительно-золотое солнце отражается в голубой реке.

Объявляют мою станцию. Я просыпаюсь, затягиваю покрепче платок на шее и выныриваю на темный проспект, мокрый от дождя.

Недалеко от дома меня догоняют трое неместных мужчин. Слышится заунывная песня на незнакомом мне языке – наверное, про далекую Родину или про несчастную любовь. Мужчины замедляют шаг, оглядываются в мою сторону и преграждают мне дорогу. С глупой улыбкой я вынимаю  из сумки кошелек, открываю его и трясу прямо перед ними. На асфальт со звоном падает пара монет. Азиатские мужчины что-то презрительно говорят и заворачивают обратно.

……………………………………………………………………………

Утром собираю дочь в школу, рассказываю ей о незабываемом вечере и героях, которых встретила вновь.

– Знаешь, мам, – говорит Елизавета, доедая последний йогурт, – это ведь мы с тобой герои – герои своей собственной жизни. Мы с тобой уже целый месяц играем в реалити-шоу «Дожить до зарплаты»: никому не жалуемся и не ждем, что нас будут спасать.

Я заплетаю ей косичку и целую на прощанье:

– Давай, учись писать.

Мои сношенные кроссовки сиротливо стоят в углу, точно предчувствуя скорое расставание. До зимы совсем недалеко, а бегать по морозу можно только к милому – хоть в драных валенках, хоть босиком. Борьба светлых и темных сил – этот похмельный синдром – мучает меня все сильнее. Нет, герои не сдаются: они побеждают самих себя.

Светит яркое осеннее солнце. На высохшем тротуаре – пятипалые кленовые  листья, похожие на золотые звезды. Они плавно ложатся мне под ноги, так что наша недлинная улица становится похожа на аллею славы. Смахнув набежавшую от ветра слезу, я бегу своим привычным маршрутом все быстрее и быстрее.

Content

Солнцева Ольга Реалити-2. Герои остаются в сердце