Скарлетт Томас

Орхидея съела их всех

© Scarlett Thomas, 2015

© И. Филиппова, перевод на русский язык, 2017

© ООО “Издательство Аст”, 2017

Издательство CORPUS ®

* * *

Возложите на себя венки из плюща, возьмите тирсы в руки ваши и не удивляйтесь, если тигр и пантера, ласкаясь, прильнут к нашим коленям. Имейте только мужество стать теперь трагическими людьми: ибо вас ждет искупление.

Фридрих Ницше[1]

Ах, Подсолнух! как ты изнемог, –

Все ты Солнца шаги сосчитал,

А тот край золотой все далек,

Где скиталец устроит привал;

Дева, в саване белых снегов,

Юность, канувшая без следа,

В том краю восстают из гробов, –

И Подсолнух стремится туда.

Уильям Блейк[2]

Семейное древо

Похороны

Представьте себе дерево, которое умеет ходить. Ну да, ходить, по-настоящему. Думаете, такого на свете не бывает? Ошибаетесь. Есть пальма под названием “шагающее дерево”. Ее корни похожи на дреды, и они не зарыты в землю, а стелются по поверхности. Когда пальма понимает, что простояла на одном месте уже достаточно долго, она спокойненько выкорчевывает себя из земли и шагает прочь, как натерпевшаяся жена шагает прочь от мужа, и двигается тогда эта пальма медленно-медленно, со скоростью один метр в год. За то время, которое требуется ей, чтобы стремглав выбежать из комнаты, исчезают нации, люди умирают от старости, древние тайны перестают быть тайнами, а новорожденные младенцы вырастают и становятся кем-то из нас, и тогда мы…

Бриония[3] с детьми ушла, а Флёр[4] слушает радио. Ее подруга Клем Гарднер[5] рассказывает в эфире о шагающем дереве – Socratea exorrhiza и о том, как непросто запечатлеть на пленке его перемещения. Потребовалось более десяти лет, чтобы снять, как дерево прошло пятнадцать метров: все это время оно стремилось выйти из тени лесопогрузочной базы, построенной поблизости. При ускоренном воспроизведении видно, что пальма отчаянно продвигается вперед, спотыкаясь и шатаясь, будто новорожденный или, наоборот, тот, кто вот-вот упадет замертво. А вообще шагающее дерево знает толк в путешествиях. Ему не нужно ни билетов, ни пересадок, оно не заполняет анкет и не дожидается визы. Не заталкивает в багажный отсек столько ручной клади, что та вываливается на головы других пассажиров. Оно просто знай себе шагает. Конечно, в документальной картине Клем “Пальма”, выдвинутой на премию “Оскар”, говорится о том, что собственный способ перемещения есть у большинства деревьев. Если они не ходят туда-сюда сами, то производят семена, которые переносят на новое место птицы, животные или мы, люди. И методы производства семян у иных растений просто удивительные. Талипотовая пальма (Corypha umbraculifera) живет больше ста лет и цветет только раз в жизни, но зато как! Ни одно другое растение на Земле не может тягаться с ней в пышности цветения, в этот единственный раз в жизни она покрывается миллионами цветов. Вот уж ничего не скажешь: забота о грядущем поколении. А еще на свете есть около двух тысяч четырехсот видов пальм, которые засыпают себя цветами буквально до смерти. Это называется гапаксантия…

– Вы хотите сказать, что они кончают жизнь самоубийством, производя слишком много цветов? – уточняет ведущая.

– Это довольно распространенное явление, – отвечает Клем. Голос у нее низкий, как будто доносится из-под воды. – Они тратят весь запас энергии на цветение – или, другими словами, на попытку самовоспроизводства, – и у них больше не остается сил ни на что другое. Корни изнашиваются и погибают.

– То есть это происходит не только ради красоты?

– На самом деле, в природе ничего не происходит только ради красоты, – говорит Клем.

Флёр допивает чай. Это ее собственный сбор: сушеные розовые бутоны, пассифлора, корица и мед. Замечательно расслабляет. С тех пор как Бриония и дети уехали, Флёр стала добавлять в чай еще и щепотку опиума, который выращивает у себя в саду. Она выглядывает из окна величественного старика-коттеджа, который Олеандра подарила ей на совершеннолетие, и подносит антикварную чашку к клюву зарянки по кличке Робин – птица пережила семь последних зим только благодаря заботе Флёр. Робин склоняет головку вбок. Флёр не выходит из дома. Вот если бы она вышла поработать в саду, птице перепало бы блюдце живых червей или улиток. Но сегодня Флёр не станет садовничать. Придется зарянке обходиться сушеными фруктами, которые Флёр оставила в кормушке с вечера.

– Олеандра умерла, – говорит она Робину через стекло. – Да здравствует Олеандра.

И делает большой глоток чая.

Робин понимает и затягивает самую старую и печальную из всех своих песен.

– Мама?

Бриония привыкла к этому слову настолько, что уже почти не слышит его.

– Мам?

– Подожди-ка, Холл.

– Ладно. Но мам, можно я быстренько?

– Холли[6], я пытаюсь слушать Клем. Тебе бы тоже не помешало. Она все-таки твоя крестная.

– Знаю, знаю, и еще тысячеюродная тетка.

– Ничего не тысячеюродная, мы с ней двоюродные сестры!

– Можно было остаться у Флёр и послушать всем вместе.

– Да, но я думаю, Флёр хотелось побыть одной. К тому же нам все равно давно пора домой. Папа наверняка что-нибудь готовит на ужин. И уроки у тебя не сделаны.

Бриония делает радио громче, но Клем уже не слышно. Теперь рассказывают о каком-то парне, которого спасли где-то там, в Антарктическом Чили, что ли, Бриония не расслышала, Холли в этот момент как раз опять тянула свое “ма-ам!”. Формат радиопрограммы предполагает групповую дискуссию, но Бриония знает, что Клем, вероятнее всего, больше уже ничего не скажет. У нее еще в школе была такая привычка: произнесет одну умную вещь на уроке – и уплывает мыслями далеко-далеко, пока Бриония сидит и подчеркивает особо важные места в конспекте одним из трех своих флуоресцентных маркеров, а Флёр тренирует осознанность, тыкая себе в руку транспортиром. Иногда учитель биологии забывался и начинал говорить, как это грустно, что все три девочки так не похожи на своих матерей. Сказать по правде, в четырнадцать лет их матери – нежная красавица Грейс, отважная Плам[7] и легендарная Роза – тоже учились скверно и интересовались только “Роллинг Стоунз”, но теперь это быльем поросло, ведь такая подробность плохо вписывается в историю о том, как три подружки прославились на весь мир своими достижениями в области ботаники. Ну, почти на весь мир. Или, точнее, прославились почти на весь мир не достижениями в области ботаники, а тем, что исчезли, разыскивая чудесное растение, которого, вероятно, и в природе никогда не существовало. А может, оно-то их всех и погубило.

– Мамочка? Я ведь дерево? Она сказала, что люди непохожи на деревья, но я ведь в каком-то смысле дерево, правда?

– Да, Эш[8]. Ты в каком-то смысле дерево.

– Во всяком случае, я уж, скорее, дерево, чем, например, деревня.

Когда сына у тебя зовут Эш и ты живешь в деревне под названием Эш, сначала это даже забавляет. Учтите, существует не так уж и много ботанических имен для мальчиков, к тому же при желании сын всегда может сделать вид, что Эш – это сокращение от Эшли, если вдруг ему надоест эта растительная история. Муж Брионии, Джеймс, трепетно относился к старой традиции семьи Гарднеров, и пришлось выбирать между Эшем и Роуэном[9]. Эш с тех пор не раз говорил, что они могли с таким же успехом выбрать имя Александр[10], Вильямс[11] или Джек (сокращенно от Джекфрута[12]), а Джеймс тогда заметил (это был, кажется, восьмой день рождения Эша или, может, седьмой): пускай, мол, Эш скажет “спасибо”, что его не назвали Пениоцереусом Полосатым, Лохом Узколистным, Эвкалиптом Манноносным или Клешней Омара, ведь все это, представьте себе, тоже растения.

Бриония и Джеймс понятия не имеют, в какие тупые разговоры приходится вступать Эшу чуть ли не каждый день, когда кто-нибудь в очередной раз спрашивает, почему его зовут Эш и живет он тоже в Эше, – можно подумать, он сам себя так назвал, в честь деревни. Когда получаешь имя в честь деда, или футболиста, или персонажа из кино, это еще куда ни шло. Но в честь деревни? Даже дети знают, что никого не называют в честь места жительства, если, конечно, ты не святой Августин, или какой-нибудь там святой Георгий, или святой Стефан – но и в таком случае ты сначала прославляешься, а уж потом люди называют в твою честь город. Вообще-то, когда вокруг никого нет, Эш потихоньку радуется, что его назвали именем дерева, обладающего магической силой. Но с ним редко такое случается, чтобы рядом никого не было. Он с ужасом ждет того времени, когда придется идти в среднюю школу в Сэндвиче или Кентербери – там все будут спрашивать, как его зовут и откуда он, и придется отвечать одинаково на оба вопроса, так что одноклассники наверняка примут его за недоразвитого. Он уже тренируется перед зеркалом: пожимает плечами и бросает небрежно: “Да так, из одной дурацкой деревни”, но получается пока не очень убедительно. Может, в доме случится пожар – в удачный момент, когда внутри не окажется ни людей, ни кошек (что вообще-то невероятно, поскольку в доме у Эша всегда кто-нибудь есть) – и им придется переехать?

– У Клем не такие вкусные пирожные, как у Флёр, – говорит Холли. – И одевается она жуть до чего странно. Но это, наверное, из-за того, что она снимает документальное кино и…

– А Флёр, по-твоему, не странно одевается?

– Нет. Флёр – классная. Она носит платья. И находит необычные сочетания в одежде.

Бриония вздыхает:

– Ну конечно, всем ведь известно, что платья делают людей классными.

– Что ты хочешь сказать этим своим тоном?

– Каким своим тоном?

– Иронизируешь, что ли?

– Ты-то откуда знаешь про иронию?

– Э-э… Из школы, наверное? Ну и вообще, мам, ты ведь сама носишь платья.

Это правда, носит. Только Флёр одевается так, как модели в модных журналах или худющие кинозвезды, с которыми она работает, а у Брионии одежда совсем как у Холли, только крой получше и цвета потемнее: платья джерси, просторные свитера с леггинсами, и все – из магазинов “Бэкстейдж”, “Масаи” или “Оска”. Раньше Бриония считала такие наряды привилегией толстяков. Нет, понятное дело: размер S и даже XS есть у одежды любого стиля, но любопытно все-таки, зачем худым людям носить вещи с расширенной талией и асимметричными складками. Почти все, что носит в последнее время Бриония, стирается в машинке при сорока градусах и не требует глажки. Бриония любит моду и стиль, а вот они ее – нет. Ей бы хотелось быть героиней Джейн Остин, а еще лучше – одной из своих бестолковых подружек, которые заботятся только о нарядах и отказываются выходить из дома в дождь, но для такого поведения Бриония толстовата. В этом сезоне в моде цветастые ткани и контрастные сочетания. Если ты тощая семнадцатилетняя девчонка, почему бы не нацепить зеленую юбку с красной кофтой? Но в возрасте Брионии контрастами лучше не увлекаться, а то люди подумают, что у тебя дома нет зеркала. А если принять во внимание еще и габариты Брионии, то в одежде контрастных цветов она будет похожа на арт-объект, построенный по госзаказу.

– Мам?

– Дай мне послушать.

– Может, послушаешь потом повтор программы, когда будешь заполнять дневник диеты? – предложила Холли. – Ну мам!

– Подожди.

– Мам? Сколько калорий в пирожном?

– В каком пирожном?

– Ну вот как в тех, которые испекла Флёр.

– Она их сама испекла? Я думала, купила. Погоди, она ведь, кажется, говорила, что их прислала Скай Тернер?

– Нет, мам, она сказала, что как-то раз Скай Тернер прислала ей пирожные. Но те, от Скай Тернер, были какие-то необычные, брауни с низким содержанием углеводов или что-то такое. А сегодняшние она сама испекла. Со всякими там пряностями, на магазинное совсем не похоже. Ну так сколько там калорий?

– Тебе можно не беспокоиться о калориях.

– Я не беспокоюсь, мне просто интересно.

– Думаю, примерно двести. Пирожные были довольно маленькие.

– То есть за один день можно съесть, типа…

Бриония бросила взгляд в зеркало заднего вида: Эш закатил глаза и стал похож на картофелину.

– Эш, не говори “типа”, – отрезала она. – Говори “примерно” или “приблизительно”.

– Типа семь с половиной пирожных, – подытожил Эш. – Круто.

– Да, но только если за весь день ты не съешь больше ничего другого, – уточнила Бриония.

– Круто, – прошептал Эш с восторгом.

– Сладости – это для малышей, – фыркнула Холли.

На вечеринке все девчонки делали себе бутерброды из белого хлеба с огромными кусками масла и медом и еще сверху посыпали все это сахаром, и никто из взрослых им слова не сказал. Взрослые были слишком заняты: курили в дальней части сада и обсуждали вопрос, с кем бы они, скорее, переспали – с пожарным или с анестезиологом, и смотрели фотографии из отпуска на чьем-то телефоне. Теперь у Холли внутри все как будто склеилось. А при мысли о съеденном сливочном масле (желтой блестящей поносине) хочется стошнить.

– Мам, как ты думаешь, сколько пирожных Флёр обычно съедает за день? Ну, или за неделю? Штук десять, пятьдесят или, скорее, сто? А, мам?

– Ты че, больная? Ты когда-нибудь слышала, чтобы человек мог за день съесть сто пирожных?

– Мам?

– Что? Ой, да кто ее знает. Я думаю, она просто печет их сразу побольше, а ест не так уж и много. По-моему, они ей нравятся скорее на вид, чем на вкус.

– Мама? – опять нудит Холли. – Так вот почему Флёр такая худая? Потому что только смотрит на пирожные, но не ест их?

– Ну откуда я знаю! Может, у нее просто хорошая наследственность. Она всегда была худой.

Хорошая наследственность. Так значит, вот в чем дело? А может, еще в том, что Флёр не ест чипсы огромными экономичными упаковками, пока никто не видит? А может, она, в отличие от Джеймса и Брионии, не выливает полбутылки оливкового масла в кастрюлю “здорового” овощного супа и, не в пример Джеймсу, не добавляет по три банки кокосового молока (шестьсот калорий на банку) в карри, которое готовит на ужин? Может, она до сих пор увлекается раздельным питанием, как бабушка Брионии Беатрикс, та самая, которая всегда говорит только “кушать” и никогда – “есть” и уже три Рождества подряд дарит Брионии какую-то особенную кулинарную книгу с акцентом на правильном сочетании продуктов. Правильное сочетание – это когда белки едят отдельно от углеводов. Ну, то есть никакого сыра бри с хрустящим хлебом, никакой жареной курочки с картошкой. У Брионии от одной только мысли об этом разгорается страшный аппетит.

– Мам? А у меня хорошая наследственность?

– Смотря чего ты от нее ждешь, от этой наследственности.

Они уже проехали Дил и теперь мчатся по главной дороге в направлении Сэндвича. День выдался теплый и ясный. Весна теперь уж точно не за горами. Справа, где-то за распластанными полями и деревенским парком, построенном на старом отвале угольной шахты, тянется Ла-Манш с его воздушными турбинами, паромами и перелетными птицами. Слева – снова поля, утыканные пугалами. Вдали виднеются знакомые градирни старой электростанции в Ричборо, прижавшиеся друг к другу, будто три тетушки-толстушки, которые решили сделать перерыв на чай, да так и не вернулись к работе. Внезапно на поле слева Бриония видит какую-то штуку, зависшую над землей: она замерла над головами у пугал и не движется.

– Мам, чего ты останавливаешься? Ну-у-у!

– О боже. Мой. Мам, ну ты даже хуже папы!

Пока Бриония сворачивает на узкую дорожку, ведущую к ферме, дети размахивают руками и ногами, как будто попали в автокатастрофу.

– Смотрите, – тихо говорит она.

– Куда смотреть, мам?

Огромная хищная птица. Нависла над жертвой, такая прекрасная и… вот она, прямо здесь, у них перед носом. Бриония роется в голове, пытаясь вспомнить названия местных хищных птиц, о которых рассказывал ей Джеймс. Может, это какой-нибудь полевой лунь? Или болотный как его там? Пустельга? Нет, пустельга, наверное, водится только в Шотландии. Ничего, дома есть справочник. Может, они даже все вместе полистают его, когда вернутся.

– О, обязательно расскажем папе…

Бриония начинает вглядываться в черты птицы. И тут замечает проволоку, которая удерживает хищника в воздухе.

– Так на что смотреть-то? – переспрашивает Эш.

– Ни на что.

Бриония снова заводит двигатель. Вот дура. Как она умудрилась еще с дороги не разглядеть проволоки? Хищник – подделка, такая же, как и все эти пугала. Но даже скворцы не купились на уловку, летают вокруг сотнями.

– Мам, ты что, думала, это настоящая птица?

Эш и Холли принимаются хихикать.

– Мам, ну ты совсем того!

Джеймс скажет то же самое, слово в слово.

– Ну, как поплавал?

– Дерьмово поплавал.

Клем ищет что-то в одном из кухонных ящиков. Они только что дослушали повтор ее программы на радио, и на кухне вдруг стало очень тихо. Олли не станет больше расспрашивать про Олеандру. А если и спросит, то теперь уже не будет упоминать о наследстве, чтобы не сойти за последнюю скотину, как в прошлый раз.

– Что ты ищешь?

– Мою овощечистку.

Хотя они женаты, овощечистка у каждого своя, отдельная, как и абонемент в спортклуб и бассейн.

Олли пожимает плечами:

– Я не брал.

Клем вздыхает.

– Что на этот раз произошло в бассейне?

– На этот раз.

– Что?

– Ты так говоришь, будто я какой-то чокнутый, который даже в бассейне не может обойтись без происшествий и… Чего?!

– Ничего.

Клем нашла овощечистку – миниатюрный предмет из нержавеющей стали. Он выглядит так, будто того и гляди перережет тебе вены. У Олли овощечистка толковая, с резиновой рукояткой. Ножом Клем можно чистить овощи в любом направлении, размахивая им во все стороны, словно рапирой, и сражаясь с овощем до тех пор, пока к чертовой матери его не прикончишь. А нож Олли чистит вдумчиво и осторожно. Клем наносит первый смертельный удар своей жертве. Тыкве.

– И все-таки?

– Ну ладно. В общем, рассказываю: только закончилась тренировка и тут подходит автобус. Ну и – не смотри на меня так! – знаю, это недобро с моей стороны, но я был совершенно не в настроении ехать в одном автобусе с двадцатью – да, двадцатью!.. нет, я не собираюсь называть их дебилами или уродами, ясно?.. с двадцатью ребятами с “затруднениями в развитии”. Понятное дело, я всех их считаю прекрасными и замечательными, и я бы просто сдох, окажись я в их шкуре, но, послушай, за ними нужно лучше ухаживать! К этим типам приставлены воспитатели, но они не моют их перед тем, как запустить в бассейн. А он и без того мерзкий, ты сама знаешь. Например, тот пучок волос до сих пор там болтается. Уже целый ГОД! Да не смотри на меня так! И постарайся, пожалуйста, не перерезать себе вены этой штуковиной. Думаешь, я сгущаю краски? Ладно. Хорошо. Сегодня среди них была настоящая горбатая женщина – И Я НИЧЕГО НЕ ИМЕЮ ПРОТИВ ЭТОГО, ЗАМЕТЬ! – но она, помимо всего прочего, была волосатая, вся, с ног до головы! Реально, просто йети! Горбатая женщина-йети – в одном бассейне со мной. Они все наверняка милейшие люди, но вот лично мне было бы намного приятнее, если бы они мылись, прежде чем нырять в мой бассейн. А один из них не только не моется, но еще и плавает в таких широченных замшевых шортах, и у него в карманах, скорее всего, лежит куча вещей – например, грязные носовые платки, если он, конечно, когда-нибудь пользовался носовыми платками. И он все время торчит у глубокого конца бассейна и просто болтается там, как поплавок, и ковыряется в носу, пока я пытаюсь плавать. И есть там еще один – огромный и черный – ДА, Я ЗНАЮ, ЧТО ЦВЕТ КОЖИ НЕ ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЯ, Я ПРОСТО ПЫТАЮСЬ СОЗДАТЬ ТЕБЕ ВИЗУАЛЬНЫЙ ОБРАЗ! – так вот, он плавает кролем с бешеной скоростью, да к тому же все время держит глаза закрытыми, а голову – опущенной в воду, и по пути подрезает детей и старушек, а женщина-йети стоит на своем мелком краю бассейна и мычит от ужаса. Нет, ну слушай, им что, трудно ее побрить?!

– Достань, пожалуйста, форму для пирога, ту, “Крёзе”.

Олли идет не к тому шкафчику и достает не ту форму.

– Нет, я просто понять не могу: это что, неэтично – побрить женщину-йети, если тебе поручили о ней заботиться?

– Я не буду отвечать на такие вопросы, – говорит Клем и ловит себя на том, что почти улыбается. – Ты ведь не бреешься перед тем, как нырнуть в бассейн.

– Ха! Ты все-таки ответила! У нее ведь…

– А у тебя, между прочим, волосатая спина. Я просила другую форму.

– Ну, не такая уж и волосатая. И потом, я мужчина. Какую – другую?

– “Крёзе”.

– Я и слов таких не знаю.

– Знаешь.

– Нет. В отличие от тебя, я не держу в голове полный перечень всех наших буржуазных кухонных принадлежностей. Что это вообще значит – “Крёзе”?

– Слушай, не зли меня. Я имею в виду ту, с ручками.

– А, так бы и сказала, что имеешь в виду ту, которая раскаляется, как головешка.

Клем вздыхает. Олли достает нужную форму. И банку пива.

– Могли бы сделать ей эпиляцию. Не такая уж и серьезная травма для психики. Отвели бы ее в “Фам Натюрель”.

Так называется салон красоты, который открылся совсем недавно недалеко от их дома в Кентербери. Когда у Клем хорошее настроение, она иногда шутит, что зайдет туда и сделает себе бразильскую или даже голливудскую эпиляцию. Конечно, волосы у нее на лобке и без того безупречной формы – небольшой черный треугольник, по густоте напоминающий искусственный газон “астроторф” или… На “астроторфе” Олли спотыкается и решает больше не развивать эту мысль.

– “Йети Натюрель”, – говорит он.

– Фу, было уже почти смешно, а ты все испортил.

Дома Эш сразу устраивается на веранде с книгой о природе. Холли садится за свободный ноутбук и загружает в него диск – какой-то фильм с пометкой „15+” о стервозных школьницах, подарок дяди Чарли на прошлое Рождество. Бриония еще в машине подбросила ей эту идею – в основном для того, чтобы Холли перестала указывать ей на всех искусственных птиц, которые попадались им по пути. Дома, как обычно, пахнет выпекающимся хлебом, а еще – шоколадом. Видимо, Джеймс испек торт. Так много пирожных и тортов за один день.

– Это еще что такое? – возмущается Джеймс, который только что вошел в дом из сада.

– Мам! – кричит Холли с веранды. – Скажи ему, что ты разрешила!

– Я разрешила.

Бриония целует Джеймса.

– Как ты? – спрашивает она.

– Прекрасно. Пеку.

– Это я поняла, пахнет вкусно. Чем-то таким, чего мне лучше бы не есть.

– Брауни со свеклой. Свекла – наша, из огорода!

Бриония не спрашивает, обязаны ли они этими брауни журналистскому заданию Джеймса. Он все время печет: хлеб – каждый день и что-нибудь сладкое два раза в неделю. Однажды испек “самый калорийный торт в Британии” по рецепту из какой-то бульварной газеты – с надеждой написать остроумную заметку о том, что его органические эко-дети не стали есть эту пакость, но они умяли торт за милую душу. Правда, Холли потом стошнило: вся комната была в коричнево-розовой рвоте. Бриония теперь уже не помнит, что было розовым в том торте. Вряд ли свекла. Наверное, варенье. Зачем же он извел свежую молодую свеклу на брауни? Можно ведь было просто ее запечь. Все любят печеную свеклу, и она так быстро запекается, пока молодая. Или хорошо было положить ее в салат.

– Да, детям полезно есть побольше овощей, – произносит Бриония вслух.

– Вот и я так подумал. И ты ведь тоже сможешь попробовать, правда?

Она подходит к холодильнику и достает бутылку белого совиньона “Вилла Мария”, которую открыла накануне вечером. Осталось не больше трети, поэтому она достает еще одну бутылку и на всякий случай кладет в морозилку. Идет в другой конец кухни и выбирает себе в буфете бокал “Дартингтон кристл” без щербинок. На часах три минуты седьмого. Но утром время перевели на зимнее, так что в каком-то смысле сейчас только три минуты шестого.

– Тебе достать? – спрашивает она Джеймса.

– Нет, спасибо.

Он смотрит на часы.

– Как прошел день?

– Нормально. Эш так и не подходит к глубокому краю, когда включают волны, – с тех пор как на прошлой неделе что-то там произошло. На вечеринке было скучновато. Бедняга Флёр расклеилась, но не подает виду. А, и еще потом, на обратном пути от Флёр, Холли вспомнила, что забыла голубой шарф, и пришлось тащиться обратно в Дил. В общем, много мотались сегодня, ну и к тому же она переела сладкого. Естественно, торт на вечеринке и какие-то сладкие сэндвичи, отвратительные на вид, да еще пирожное у Флёр… Ну, хотя бы голодной не осталась. Правда, теперь вон чешется.

– Ага, и ты решила подсунуть ей дурацкий фильм в качестве лекарства?

А брауни со свеклой – лекарство? Но вслух Бриония этого не говорит.

– По крайней мере, так она некоторое время помолчит.

Бриония наливает себе вина. Когда делаешь первый глоток кисловатого белого совиньона в прохладный день робкого начала весны – словно пробуешь на вкус поле студеных и трепетных цветов.

– Значит, говоришь, Флёр не очень?

– Ну, она, как обычно, ничего не говорит о том, что у нее на душе. Жаль, что она совсем одна в этом огромном доме. Наверное, ужасно тяжело – вдруг оказаться в ответе за весь “Дом Намасте”, за всю терапию, йогу и что там у них еще. И все эти знаменитости, которые вечно там толкутся… Впрочем, я подозреваю, теперь все это хозяйство легко продать, только вот непонятно, что она тогда будет делать… Она больше ни в чем не смыслит. Коттедж, конечно, принадлежит Флёр, но тот, к кому перейдет главный дом, наверняка захочет договориться с ней, чтобы продавать дом вместе с коттеджем как один большой объект…

– Когда похороны?

– В следующий четверг. Пока она всех оповестит… Возможно, приедут люди из Индии, Пакистана, Америки…

Бриония идет к буфету и выбирает бутылку красного вина к ужину. Может, открыть сразу две? Нет, хватит одной. Но тогда, пожалуй, лучше подойдет темпранильо 15,5 %. Неделя предстоит непростая, не помешает подзарядиться чем-нибудь насыщенным и согревающим. Она принимается за поиски штопора, который никогда не оказывается там, где она видела его в последний раз. Отец много чему научил Брионию – например, тому, что бутылку красного следует открывать за час до употребления, а если вину больше пяти лет, тогда даже раньше, чем за час. У Брионии остались смутные воспоминания о вечерах, когда отец открывал по две бутылки за раз, и одну из них мать выпивала сама еще до ужина, и вид у нее при этом бывал какой-то вампирический, и в эти минуты казалось, будто она ждет чего-то, сама не зная чего. После ужина отец курил гашиш, а мать опорожняла вторую бутылку, и они говорили о том, не поехать ли снова на острова Тихого океана, чтобы продолжить исследование Затерянного племени, а Бриония тем временем читала Джейн Остин и мечтала, чтобы зазвонил телефон.

– Показать тебе одну штуку? – спрашивает Джеймс.

– Какую?

– Ну, иди посмотри.

Она вздыхает:

– Подожди, открою вино. И еще мне надо переобуться.

Бриония откупоривает бутылку, снимает ботинки и надевает пару грязных голубых кедов “Конверс”, которые не стала выбрасывать и оставила для работы в саду, – правда, в последнее время ей не до сада.

– Холли! Эш! – зовет Джеймс. – Не хотите взглянуть на мою работу?

– Они там так хорошо устроились, – говорит Бриония.

– А нам обязательно приходить? – кричит Холли.

Джеймс вздыхает.

– Нет, необязательно! – кричит он в ответ. – Но вы потом будете локти кусать, если этого не увидите!

Дети обуваются, и Джеймс ведет всех в дальний конец сада, чтобы показать кормушку для птиц, которую он сегодня сколотил – вероятно, в перерывах между откапыванием свеклы и выпеканием хлеба и брауни. Бриония не спрашивает, почему он сегодня не писал, и про котов тоже ничего не говорит. Придется купить им колокольчики. Ну и потом, птицы все равно прилетают в сад, и коты их все равно убивают, но раньше-то ей не приходило в голову повесить им на шею колокольчики. И вдобавок есть ведь еще этот птичий грипп, правда, о нем давно ничего не слышно. Может, лучше просто похвалить Джеймсову кормушку? Она и в самом деле отлично там смотрится.

– Очень мило, – говорит Бриония и снова целует Джеймса. – Можно будет наблюдать за птицами через кухонное окно. И как только ты ухитрился все успеть? И кормушка, и свекла, и брауни?

– Вы такие мерзкие, – говорит Холли с отвращением. – Когда вы наконец вырастете и перестанете целоваться?

– Никогда, – отвечает Бриония. – Даже когда нам будет по сто, мы не перестанем целоваться.

– Поцелуи еще куда ни шло, – говорит Джеймс и подмигивает Брионии. – Правда, Букашка?

– Фу! – кричит Холли. – Это еще отвратительнее. Я знаю, что ты имеешь в виду и о чем думаешь, когда вот так подмигиваешь маме! И когда называешь ее Букашкой!

Дети смываются обратно на веранду.

– Помнишь черноголовых щеглов? – спрашивает Джеймс.

– Господи, конечно, помню. Как такое забудешь.

В самом деле, как? Хотя, когда работаешь на полную ставку и к тому же заочно учишься, забываешь о многом. Но черноголовые щеглы были настоящим чудом. Прошлой осенью – наверное, перед самым Хэллоуином – они прилетели в сад, сразу десяток. Раньше черноголовые щеглы сюда никогда не залетали, поэтому их появление, и правда, было похоже на волшебство. И вид у них был классный: ярко-красные головки, крылья – вспышки чистого золота, черные шапочки – ни дать ни взять маленькие супергерои в масках и плащах. Джеймс тут же объявил их своим любимым видом птиц, а Холли сказала, что, на ее вкус, внешность у них чересчур “кричащая”, но и она в конце концов стала часами наблюдать за щеглами в бинокль, подаренный дядей Чарли. В тот день, когда щеглы только появились, Бриония зашла в зоомагазин и поболтала с продавщицей. Та порекомендовала ей семена подсолнечника и нигера, а также особую кормушку для семян нигера и специальную подвесную корзинку для семян подсолнечника, и Бриония все это купила. Это было так непохоже на маму – принести домой не одежду, не туфли и не вино или шоколад, а что-то совсем неожиданное! Но щеглам подарки явно пришлись по душе, и весь следующий день Бриония, Джеймс и дети безуспешно пытались сделать хотя бы один удачный снимок, но маленькие негодяи не желали сидеть на месте и…

Странные, медлительные птички укутывались в свои золотые плащи, натягивали на глаза красные маски и чуть ли не часами зависали над кормушкой с семенами нигера, словно это не кормушка, а птичий опиумный притон. На следующий день заявились еще десять. И потом три дня подряд – еще по столько же, пока сад не стал местом ежедневного сбора пяти десятков черноголовых щеглов. Все они медленно и сосредоточенно ели (на это уходило довольно много времени), иногда им становилось тесно, и кого-нибудь сталкивали с кормушки, но по большей части они просто щелк-щелк-щелкали семечками, как марионетки-супергерои, которых дергают за ниточки обкуренные кукловоды. Потом они все разом взмывали в воздух и принимались летать над деревней, юля и щебеча, и это напоминало звук перемотки старой пленочной кассеты. Так продолжалось с неделю, а затем щеглы исчезли. Все так же юля и щебеча, они двинулись через Ла-Манш стаей, состоявшей приблизительно из трехсот пятидесяти птиц, согласно сводкам Птичьей Обсерватории города Сэндвич.

– Хотелось бы достойно встретить их в этом году, если они вернутся.

– Они были такие красивые.

– Совсем как ты, – говорит Джеймс и гладит Брионию по щеке. – Солнце еще не село, и довольно тепло. Может, накинешь кофту и посидишь с вином здесь? Я принесу тебе шезлонг.

Джеймс все время старается вытащить жену на свежий воздух. Вдруг, если Бриония будет чаще дышать свежим воздухом, она станет больше похожа на неземную, безупречную Флёр, которая славится тем, что даже спит в саду, когда луна полная. Хотя вслух он, конечно, о таком даже не заикался. Он говорит, что Бриония красивая. Он говорит, что Бриония красивая, и тогда Бриония начинает надумывать себе разные ядовитые мысли вроде этой: что толку, если Джеймс сейчас вынесет шезлонг, ведь она будет сидеть в нем одна, пока он готовит ужин. Вот в чем суть его предложения. Хорошее это предложение или плохое? Не лучше ли было ей самой решить посидеть в саду и принести себе шезлонг? Джеймс однажды сказал ей, что она часто преувеличивает и наделяет его слова смыслом, которого в них и в помине нет. Бриония тогда рассмеялась и напомнила ему, что работает агентом по недвижимости, преувеличивать – часть ее профессии и теперь она ничего не может поделать с тем, что по привычке норовит описать стенной шкаф так, будто речь идет об отдельной комнате. Но он-то, конечно, имел в виду другое: что в жизни она склонна говорить о комнатах так, будто это – всего лишь стенные шкафы.

– Это тебе, случайно, не для колонки? – спрашивает Бриония.

– Что?

– Ну, не знаю. Самодельная кормушка в саду. Щеглы ведь прилетят не раньше октября или ноября. Если вообще прилетят. А пока они не прилетели, ты будешь писать о том, как весело наблюдать за кошками, которые притаскивают нам убитых птиц? И о том, что расхлебывать это приходится папе, потому что мама чересчур рассержена, или слишком громко визжит, или слишком поздно вернулась домой и все пропустила, или вообще уехала на конференцию.

Или же у нее похмелье, но этим пунктом в последнее время уже никого и не удивишь.

У Джеймса колонка на четвертой полосе глянцевого приложения самой продаваемой либеральной газеты, которая выходит по выходным. Колонка называется “Экологический папа”. А напротив – другая колонка, под заголовком “Городская мама”. Идея состоит в том, что Джеймс, в свое время известный автор публикаций о природе, а теперь прославившийся колонками в глянцевом приложении, пишет о жизни в загородном доме с двумя “свободными от городских предрассудков” детьми и женой, чей характер стремительно портится. Городская мама пишет о празднованиях дней рождения, на которые друзья приглашают ее детей и которые обходятся тем в десять тысяч фунтов, и задается вопросом, покупать ли своим отпрыскам обувь в “Кларксе”, как когда-то делали ее родители, или переключиться на “Праду”, где обувают детей ее самые обеспеченные друзья.

– Эй, Букашка, да ладно тебе! Что не так?

– Все так, извини. Я не…

– Вообще-то ты ведь и в самом деле ни разу в жизни не убирала за котами.

– Я убираю за ними, когда тебя нет дома. Это ужасно.

Бриония вздыхает и продолжает:

– Ладно, ерунда. Не хочу начинать. Прости меня. Я страшно устала, да и расстроена из-за Олеандры, и мне еще нужно столько прочитать к четвергу.

Бриония не только работает в риэлторском агентстве, но еще и изучает культуру восемнадцатого века на вечернем отделении магистратуры.

– Просто я беспокоюсь, что ты слишком много времени тратишь на эту колонку. Жаль, если ты забросишь серьезную работу. Вот и все.

– Я знаю. – Джеймс мягко касается ее плеча. – Но нельзя ведь всегда заниматься только серьезной работой. Подожди, сейчас принесу шезлонг. На ужин у нас курица в зеленом карри по-тайски. Ну и, конечно, брауни на десерт. Посуду я сам вымою, а ты сядешь и все спокойно прочитаешь.

– Ну ладно, хватит о моей скучной жизни. Теперь ты расскажи о себе.

– Ну, – произносит Чарли, нахмурившись. – Не знаю даже, с чего начать.

Кому придет в голову отправиться на свидание вслепую вечером в воскресенье? Даже Сохо выглядит по-воскресному, будто весь день прошастал по дому в пижаме и ему ни до чего нет дела. Чарли смотрит на Николу, которая сидит напротив. Это чересчур модный и современный азиатский ресторан, Никола наверняка заказала столик через интернет. Музыка невыносимо громкая. На Николе шелковое платье такого темного, винного цвета, что она немного похожа на больную проказой. У нее докторская степень по математике, и теперь она стажируется в Кингс-колледже. Дома Чарли ждет новая книга об орхидеях, ее принесли в ту самую минуту, когда он выходил из квартиры (нет, почту по воскресеньям не доставляют, просто два дня назад ее по ошибке бросили в ящик к соседу – мистеру Кью Джонсону). Эх, лучше бы он остался дома – сейчас сидел бы и читал новую книгу, с чашкой эспрессо, приготовленного его прекрасной кофемашиной “Фрачино”. Чарли даже чуть было не сказал Николе про книгу об орхидеях. И чуть было не сказал, что самая любопытная его черта и, честно говоря, самая важная (хотя ее, конечно, не поймешь с первого взгляда, особенно если так уж сложилось, что ты трахалась с ним с завязанными глазами), так вот, самое любопытное в нем – это то, что он любит наблюдать за дикими орхидеями, растущими в Британии. Если убрать пункт про завязанные глаза, эта фраза отлично подошла бы для первого свидания. А может, такое, наоборот, отпугивает? Повязка у нее на глазах наверняка была тоже шелковая, купила она ее, вероятнее всего, в “Либерти”, и нет никаких сомнений в том, что между использованиями она стирает ее вручную. Чарли решает промолчать. Вообще, поскорее бы все это кончилось.

– Я загляну в туалет, пока ты размышляешь, – говорит Никола.

Она накидывает на плечи крошечную кофту, которая заканчивается сразу под мышками. Туфли у Николы – на высоченных каблуках. Здесь у всех женщин высоченные каблуки. Она наверняка уже была здесь – может, с бывшим парнем, а может, с однокурсниками, когда еще училась. Чарли вздыхает. Все это ему сегодня неинтересно. Он видит, как в ресторан заходит известный футболист, шутит со швейцаром и тот хлопает его по спине. Чарли берет телефон и читает сообщение от отца: тетушка Олеандра умерла. Эх, какая же… Господи, бедная Флёр. Чарли отправляет ей смс. Потом еще одно – своей двоюродной сестре Брионии, спрашивает, как там они все. Начинает сочинять послание сестре, Клем, чтобы одновременно выразить соболезнования по поводу Олеандры и поздравить ее с выступлением на радио. Но задача оказывается непосильной, и он решает отложить ее на потом, а пока переключается на “Май Фитнес Пэл”, вбивает туда углеводные граммы, которые неожиданно оказались в выбранной им закуске. Чарли поправляет волосы, оглядев себя на экране телефона с помощью селфи-камеры. Ему плевать, что подумает о его прическе Никола, просто он часто поправляет волосы, когда никто на него не смотрит. Они у него неплохие. Он доволен. Особенно вот эта последняя стрижка, которая…

Никола возвращается. Сквозь неопознанную ткань ее платья видны контуры трусов, врезавшихся в кожу на заднице, в остальном вполне приличной. Чарли любит задницы покрупнее, но для крупной задницы, в идеале, нужна девушка постройнее. И как это ее саму не напрягает находиться на людях в таком виде? Стринги проблему не решили бы. Чарли ненавидит стринги. Но ведь в наше время производят такое количество бесшовного белья и…

– Итак, – говорит она.

Чарли убирает телефон. Приносят горячее. Он заказал палтуса с малазийским соусом чили, в котором наверняка полно сахара (здравствуй, головная боль) и прогорклого растительного масла (здравствуй, рак). Никола ест морского черта с китайской капустой и рисом жасмин. Чарли риса не ест.

– Ну, о том, что я работаю в садах Кью, ты уже знаешь.

– Это, наверное, так здорово! И вам можно сколько угодно ходить в оранжереи и зависать там?

– Теоретически да. Но никто этого не делает.

И библиотеками тоже никто не пользуется, чтобы случайно не наткнуться на увлеченного студента-этноботаника, которому вздумается поговорить о разных видах латекса (белой жижи, выделяющейся из некоторых растений, если сделать надрез) или уточнить, у какого листа – парноперистого или непарноперистого – есть верхушечная пластинка. Чарли всегда покупает книги по ботанике в специализированном магазине “Саммерфилд”, а еще на “Амазоне” или “Эйбе”[13], тогда можно знать наверняка, что никто другой их не тронет, не испачкает и не попытается обсудить их с ним. Чарли сам часто чувствует себя не имеющей пары верхушечной пластинкой. Пластинкой довольно элегантной и принадлежащей очень редкому растению.

– Так чем именно ты занимаешься? Какие у тебя обязанности?

– Я занимаюсь родственными взаимоотношениями среди растений.

– Что это значит? – спрашивает она с улыбкой. – Я в растениях ничего не смыслю – только иногда слышу о них что-нибудь невнятное, когда Изи напьется и бормочет себе под нос. Рассказывает про мяту, травы и все такое. – Изи, она же доктор Изобель Стоун, – общий друг, которая и устроила им это свидание. Она – всемирно известный специалист по ясноткоцветковым: порядку двудольных растений, к которому относятся мята, полевые травы и все такое. Чарли впервые довелось поговорить с ней в чайной комнате примерно год назад, после случая с одним дилетантом и его довольно помятым гербарным экземпляром, который оказался всего-навсего Lavandula augustifolia – одним из самых обыкновенных растений в Великобритании, а может, и во всей Вселенной. Дилетант написал штук семнадцать писем о своем “таинственном экземпляре”, причем послания его с каждым разом становились все более оскорбительными, а под конец он и вовсе обозвал всех сотрудников садов Кью “слепыми и умственно отсталыми ублюдками”. С тех пор Чарли и Изи часто пили вместе утренний кофе и/или дневной чай. С Изи он никогда не смог бы переспать, зато представлял ее себе во время мастурбаций, если по сюжету дело происходило на работе. В четверг Изи дала ему адрес этого ресторана и номер телефона и таинственно приподняла бровь – Чарли даже подумал, что, пожалуй, он и смог бы переспать с кем-нибудь из коллег, но тут Изи уточнила, что ее подруга Никола будет ждать его по этому адресу в восемь часов вечера в воскресенье. Ситуация сложилась довольно неловкая, ведь Чарли успел сказать, что свободен, прежде чем узнал, с кем ему придется встретиться. И еще Изи упомянула, что Никола теперь постоянно говорит о нем, его “невероятном теле и прекрасных глазах” – с тех пор как увидела его на фотографии, которую Изи выложила в Фейсбук. Конечно, отчаянные льстивые женщины вроде этой готовы буквально на все. И это ее отчасти оправдывает… но, с другой стороны, все это уже как-то чересчур…

– Кхм, – откашливается Чарли и принимается объяснять. – Представь себе, что ты отправилась в джунгли и обнаружила там растение, о котором ничего не знаешь. Ты отправляешь его в Кью для идентификации. И тогда я – или кто-нибудь еще из наших – определяю, к какому семейству относится этот экземпляр и в какое отделение, следовательно, его надлежит отправить для дальнейшего опознавания. Например, если листья у него слегка мохнатые и пахнут мятой, я отправляю растение к Изи. Ну, или к кому-нибудь еще из их команды.

– То есть к вам попадают таинственные растения?

– Да, постоянно. Но в большинстве случаев мы очень быстро раскрываем их тайну.

– Это так круто! – говорит она и подливает себе вина. – И что же такое ботаническая семья? В последний раз я изучала биологию в шестнадцать лет, когда готовилась к экзамену на аттестат зрелости. Растения для меня чересчур материальны.

– Это таксономическая категория. На ступень выше рода. Все растения делятся на царства, каждое царство подразделяется на типы, типы – на классы, а за ними идут порядок, семейство, род и вид. Ну, это если в двух словах описать структуру. Вот этот твой рис на латыни называется Oryza sativa, это его род и вид. Семейство риса – это Poaceae. Или попросту трава.

– Рис – это разновидность травы?

– Угу.

Она отхлебывает из бокала.

– А человек – это разновидность чего?

– Обезьян. Ну, человекообразных приматов. Семейство гоминидов.

– А, ну да. Точно. Я ведь знала. Это все знают. А вот эта капустная штука?

Она поднимает повыше вилку, подцепив на нее увядшие зеленые листья из своей тарелки.

Чарли хмурится.

– Ты хочешь, чтобы я идентифицировал весь твой обед?

– Нет. Извини! Я ступила. – Она смущенно улыбается. – Забудь.

– Вероятнее всего, это Brassica rapa. Китайская капуста. Из семейства Brassicaceae. Как и горчица.

– Получается, что капуста – это разновидность горчицы?

– Ну, они родственники, да. Их семейство называется капустные.

– А, то есть капуста – это разновидность капусты, – смеется она. – Ого! Класс! Ладно, следующий вопрос. Ты сам – откуда?

– Родом? Из Бата.

– О, обожаю Бат! Этот потрясающий желтый камень – как там он называется, не помню! И туманы такие романтичные! А братья и сестры у тебя есть?

Чарли не хочет говорить ей, что желтый камень из Бата называется “камень из Бата”.

– У меня есть сестра. И еще двоюродная сестра, с которой мы очень близки. Ну, и еще есть две сестры по отцу, но я с ними редко вижусь, потому что…

Честно говоря, он не знает, как закончить предложение. Сгодится и так. Вместо того чтобы объяснить, почему он редко видится с сестрами, Чарли смотрит на запястья Николы. Пытается представить их связанными веревкой. Жесткой, грубой веревкой. Представляет, как из-под веревок проступает кровь. Совсем чуть-чуть. Пожалуй, даже не кровь, а так, просто намечается синяк. Два синяка. По одному на каждой руке. Чарли крепко прижимает ее связанные руки к матрасу и трахает. Или, может, она делает ему минет? Нет, все-таки он ее просто трахает. Она-то, понятное дело, согласилась бы на все это, но удивительно то, что на подобные вещи согласилось бы большинство женщин. По правде говоря, многие девушки переспали с Чарли только потому, что он предложил их связать. Ну, знаете, когда говоришь вроде бы в шутку, но все понимают, что это не вполне шутка. Но Никола, как ни крути, ему неинтересна – с веревкой, без веревки, вообще никак.

Повисает долгая пауза.

– Ух, а с тобой непросто, да? – говорит она и широко улыбается. – Не смотри на меня так серьезно. Мне хочется тебя подразнить. Как их зовут, твоих сестер?

– Клематис. Это моя родная сестра. Мы зовем ее Клем. Двоюродную сестру зовут Бриония. А сестер по отцу – Плам и Лаванда, но они еще совсем маленькие. Отец женился во второй раз, когда мать пропала без вести в научной экспедиции…

Никола никак не реагирует на слова о пропавшей без вести матери, Чарли находит это странным и рассказывает о семейной традиции давать детям – которые, возможно, с возрастом сменят знаменитую фамилию Гарднер на какую-нибудь другую, – ботанические имена. Правда, Клем, выйдя замуж за Олли, конечно, сохранила девичью фамилию. Потом Чарли рассказывает о своем прапрадедушке, Августусе Эмери Чарльзе Гарднере – знаменитом садоводе, и о прадедушке Чарльзе Эмери Августусе Гарднере, которого отправили в Индию руководить чайной плантацией, а он взял да влюбился в индианку и основал в Англии аюрведическую клинику и центр йоги, причем из всех возможных мест выбрал для этого город Сэндвич. А потом Чарли рассказал о дедушке, Августусе Эмери Чарльзе Гарднере, который…

– Не угодно ли выбрать десерт?

Никола немедленно отвлекается на официанта, и Чарли понимает, что утомил ее своими историями. Вот и хорошо. Наверное, теперь она уйдет, и дело с концом. Он съел уже достаточно всего (особенно углеводов), но, поддавшись на уговоры, соглашается разделить с Николой тарелку экзотических фруктов. Съест пару ломтиков киви или чего-нибудь такого. В ответ он настаивает на том, чтобы заказать для Николы бокал десертного вина. Ему нравится смотреть, как девушки пьют десертное вино, и он никогда не задумывался о причинах этого своего интереса, которые, возможно, встревожили бы его. Себе он берет двойной эспрессо, хотя и понятно, что дома он приготовил бы кофе куда лучше.

– И все-таки почему ты отправился на свидание вслепую? – спрашивает Никола.

Чарли пожимает плечами. Ну что ж, раз ей неинтересно слушать про его семью, она ничего не узнает о его двоюродной бабке Олеандре, которая только что умерла, а в молодости была прославленным гуру и общалась с “Битлами”. И о матери Чарльза она тоже ничего не узнает – его мать не просто пропала без вести, но считается погибшей, вместе с обоими родителями Брионии и с кошмарной матерью Флёр. И о стручках со смертоносными семенами, на поиски которых они отправились далеко-далеко в Тихий океан, на остров под названием, честное слово, Затерянный остров. И Никола даже не сознает, сколько потеряла, ведь это поистине увлекательная история, с кучей ботаники и всего такого. Впрочем, девушек вроде Николы интересует только число женщин, с которыми ты переспал, какая у тебя любимая группа и сколько детей ты хотел бы иметь.

– Не знаю, – отвечает он. – А ты?

– Ну, Изи вроде как пожалела меня, потому что от меня ушел парень.

– Сочувствую.

– А у тебя что случилось? В смысле… ты когда…?

– Я развелся почти десять лет назад.

– А у меня всего месяц прошел.

– Переживаешь?

Она пожимает плечами.

– Мы были вместе всего три года.

– Понятно, но я имею в виду… тебе, в смысле, ты его…?

– Любила ли я его? Да. Да, любила. А ты?

– Думаю, да, я тоже любил. Только другую, не жену.

Никола умолкает. Отпивает глоток из бокала. Облизывает палец, окунает его в солонку на столе и отправляет палец обратно в рот. Какого черта она…

– Кого же ты трахал вместо жены?

Член Чарли слегка вздрагивает, когда слово “трахал” слетает с ее полных, накрашенных красной помадой губ, которые, пожалуй, можно даже назвать роскошными. Она заново подкрасила их, пока была в туалете. Чарли нравится, когда девушки заботятся о таких вещах.

– Так сразу не расскажешь.

Она вздыхает.

– Ясно.

– А ты?

– Что – я? Трахалась ли я с кем-нибудь еще?

Она снова делает едва заметный упор на слове “трахалась”. И тут же ответ: еще одно небольшое шевеление.

– Да.

Она улыбается.

– Не могу тебе рассказать. Я тебя едва знаю.

Брови. Улыбка.

– Можно это исправить.

– Правда? Как?

– Выбраться на пожарную лестницу и снять с тебя трусы.

Она замирает, потрясенная, хотя на самом деле наверняка ничуть не удивлена. Смеется.

– Что??

– Думаешь, я шучу?

– Не знаю… Э-м-м… Обычно мужчины не…

– А что, если не шучу?

– Мы могли бы найти место поудобнее, чем…

– Но ведь чем неудобнее, тем острее ощущения.

– Ну…

Он смотрит на дверь. На часы.

– Нет, конечно, если у тебя были другие планы…

– Сними с меня трусы, – произносит она с игривым видом, так что дело еще может обернуться шуткой. – Ну хорошо. Итак, я стою на пожарной лестнице на жутком холоде, без трусов. А потом что?

– Потом ты заталкиваешь их себе в рот.

– Ну уж нет.

– Почему?

– Зачем мне заталкивать себе в рот трусы?

– Чтобы никого не тревожить, когда начнешь стонать от удовольствия. Или от боли.

– Это глупо. Я не могу…

– Ну, тогда просто сними их. Я расплачусь и через секунду приду.

– А вдруг ты задержишься?

– Нет.

Она слегка краснеет и встает из-за стола.

– Хорошо. Но ты смотри, приходи поскорее. Поверить не могу…

Это что, всегда так просто? Да, но только тогда, когда тебе, в общем-то, все равно.

Выйдя чуть погодя из ресторана, Чарли едет на своем зеленом “Эм-Джи” обратно в Хэкни. Дом находится рядом с Мэйр-стрит в длинном ряду викторианских громад разной степени изношенности и на разной стадии ремонта. Чарли и его бывшая жена Чарлин (вначале было так весело: “Меня зовут Чарли”. – “Ну надо же, меня – тоже!”, а потом одинаковые имена сильно усложнили им жизнь; супруги начали по ошибке распечатывать письма друг друга, и среди них оказалось То Самое Письмо от Брионии) разделили выручку от продажи квартиры в Хайгейте в таком необычном соотношении, что никто, кроме их адвокатов, ничего не мог понять, и суммы, доставшейся в итоге бывшему супругу, едва хватило бы на первый взнос за квартиру в Хэкни. Чарли прикинул, что, если не просить денег у отца, жить в Лондоне ему не по карману и единственный выход – это выкупить старое студенческое общежитие, привести его в порядок и сдавать там комнаты. Он взял две недели отпуска, покрасил стены и побелил потолки во всех восьми комнатах, а тем временем его товарищ с другом, у которого оказался собственный шлифовочный аппарат, за сотню фунтов отциклевали в общежитии полы. В результате Чарли живет с двумя студентами-художниками, модным блоггером и джазовым музыкантом. Есть, однако, проблема: прежний владелец дома, мистер Кью Джонсон, живущий теперь по соседству, настаивает на том, чтобы Чарли держал на всех подоконниках чеснок для отпугивания злых духов, и наведывается каждые несколько дней, желая убедиться, что чеснок по-прежнему на месте. А еще у лейбористской партии, журнала “Инвалидность”, фирмы “Сага”, магазина “Спин” и других учреждений остался его старый адрес, и почту, предназначенную Чарли, часто доставляют его бывшей жене. А еще досаднее то, что нередко корреспонденцию Чарли безо всякой причины приносят мистеру Кью Джонсону, хотя на конвертах всегда четко выведен номер: 56.

Когда Чарли возвращается домой, местная группа, как обычно, репетирует в подвале. Он смотрит серию “Сладкой жизни” по “Би-би-си 2”, потом заваривает себе чай из свежей мяты и забирается с чашкой в постель. Надо было оставить Николу на балконе без трусов. Повеселил бы Брионию в следующие выходные. Но, в основном из уважения к Изи, он галантно вышел на лестницу, затолкал трусы Николы ей в рот и трахнул ее. К тому времени она уже едва держалась на ногах, и он успел наполовину воткнуть член ей в задницу, прежде чем она поняла, что происходит. Но и тут, опять ради Изи, он повел себя крайне тактично и благовоспитанно вынул член и воткнул его заново – на этот раз во влагалище. И он не понял, почему теперь ему пришло сообщение от Изи со словами: “Как ты мог???” Он послал ей ответ: “А поточнее?” – но она больше не написала.

Организовать поминки – это целая история. Флёр понятия не имеет, кто вообще явится на похороны. Но после кладбища всех нужно пригласить на обед в “Дом Намасте”. Конечно же, всех без исключения. Только ведь может собраться десять человек, а может и сто. Как узнать заранее, кто точно приедет? Если уж даже Августус и Беатрикс обещали, значит и от остальных жди чего угодно. За все эти годы Олеандра перекроила жизни многих людей. Но ведь кто-то из них уже наверняка умер: умер, возродился в новом теле и живет по второму или третьему кругу. А нельзя ли связаться с кем-то, кто раньше… Флёр качает головой. Глупость. Организовать поминки – это такая сложная история, что Флёр поливает все цветы в “Доме Намасте” уже во второй раз за сегодняшний день. Они с Олеандрой делали это вместе каждый вечер. И сейчас, обходя с лейкой горшки с растениями, Флёр чувствует себя так, будто она сама и есть Олеандра, а ведь, согласитесь, нет причины тосковать по кому-то, в кого ты сам превратился и…

Оранжерея примыкает к западному крылу дома. В это время суток она окрашена пастельными оттенками заката и слегка подсвечена луной. Флёр с юных лет ухаживает за здешними орхидеями. Некоторые цветы растут под ее присмотром уже двадцать лет, но есть тут и образцы гораздо старше. С отчаянием умирающих от жажды они протягивают к ней свои корни, но все это – сплошное притворство, орхидеи прекрасно знают: Флёр в курсе того, как часто и насколько обильно их нужно поить. Флёр поливает ладанное дерево, растущее в центре комнаты, по давней привычке касается его коры, и ладонь тут же впитывает горячие и влажные запахи далеких краев. Днем в оранжерею приходят знаменитости – отдышаться, насытиться воздухом, который напоен ароматами экзотических растений, полюбоваться через окна на фруктовый сад с его мудрыми деревьями-стариками. В оранжерее просторно, но знаменитости всегда приходят по очереди. Если одна знаменитость обнаружит, что другая успела опередить ее и заняла оранжерею, то она (а точнее, чаще всего “он”, потому что большинство обитателей “Намасте” – мужчины) не станет нарушать уединенного покоя этой другой знаменитости и отправится в восточное крыло дома, где можно расположиться в прохладном зале “Инь” с мятным фонтаном, в жаркой комнатушке “Ян” или в “Обители дош” – уютной нише с черными бархатными подушками, набитыми пухом и сушеными розами.

Кто-нибудь из новичков нет-нет да и пожалуется на смешение в доме разношерстных духовных традиций. Кетки делает аюрведические массажи. Иш, муж Кетки, проводит консультации и по аюрведе, и по макробиотическим диетам, а кроме того, он специалист по акупунктуре и черепной остеопатии. Еда в основном индийская, иногда – аюрведическая, а готовит ее старенькая тетка Кетки по имени Блюбелл. Ее конек – кулфи, индийское мороженое из сгущеного молока, с шафраном и кардамоном, причем она часто придает ему форму далеков[14]. Да и все остальное тут – гремучая смесь буддизма, даосизма, христианства, индуизма, викканства и Бог знает чего еще. Олеандра славилась тем, что верила “во всё”. Вдоль лестницы западного крыла на стене висит гобелен глубоко религиозного содержания, но никто не может определить, какую религию он символизирует. Даже Пророк, у которого глаз наметан на такие вещи, не понимает, о чем тут речь.

Еще раз заглянув на второй этаж, Флёр спускается по лестнице восточного крыла – так она избежит встречи не только с гобеленом, но и с Белой Дамой, которая часто появляется тут по воскресеньям или после чьего-нибудь ухода “в лучший мир”, – и пересекает библиотеку, где обитают огромные спатифиллумы и каучуконосные фикусы и стоит смолистый, похожий на табачный, запах старых кожаных переплетов. Но Кетки нигде нет, и куда она только запропастилась? Флёр опять заглядывает в оранжерею, потом – на кухню, где отчетливо пахнет пажитником, кориандром и, конечно же, бессмертником, и поливает все их уже в третий раз за сегодняшний день. Повсюду плотно закрытые банки с лущеным желтым машем, красной, коричневой и зеленой чечевицей, четырьмя видами риса, цельным овсом, изюмом и кокосовой стружкой. Силиконовые формы далеков – на месте, но Блюбелл как сквозь землю провалилась. Недопитая чашка чая с бергамотом – на столе, но Кетки и след простыл.

Совести у них нет! В конце концов, нужно еще столько всего спланировать. Кетки обещала наготовить карри для поминок, если Флёр возьмется ей подсобить. Она даже грозилась вызвать из Лондона обеих своих дочерей, те на денек отпросятся с работы и приедут помочь с готовкой. Флёр, честно говоря, на это не больно рассчитывала. Да и сама она в день похорон будет страшно занята, так что… Она тяжело вздыхает. Поднимается на третий этаж, где вдоль коридора тянется длинный ряд гостевых комнат. В комнатах до сих пор висят старинные колокольчики для вызова прислуги, которые Флёр несколько лет назад привела в рабочее состояние. Оттуда она идет на четвертый этаж, где, по задумке архитектора, располагались комнаты прислуги, – “прислуга” и теперь живет там, и иногда посреди ночи звякает колокольчик, если кто-нибудь из знаменитостей перебрал с травяными снадобьями, или достиг просветления, или захотел чашку горячего шоколада. Теперь-то тут, понятное дело, только Кетки, Иш и Блюбелл, но было время, когда и Флёр с матерью ютились в тесных комнатенках в северном конце коридора прислуги. И Бриония, кстати, почти год после исчезновения своих родителей жила в одной из бывших комнат прислуги, пока родители Джеймса не взяли ее к себе. Дочери Кетки, которых Олеандра ухитрилась вызволить из какой-то дыры в Пенджабе, где их неминуемо ждало похищение, изнасилование и принудительное замужество (вы только представьте себе, за мусульманами!), тоже выросли в этом доме. Здесь, в южном конце четвертого этажа, спустя несколько лет к ним присоединился их двоюродный брат Пи, которого тоже спасли, но только совсем от другой опасности.

Никому, конечно, и в голову не пришло позвать Пи готовить карри. Он съехал из своей крошечной комнатки в “Доме Намасте” много лет назад и теперь стал знаменитым писателем, живет в Лондоне. Его старшую дочь тоже вряд ли кто-нибудь решился бы отвлечь от съемок для журнала “Вог” ради стряпни к поминкам. Жена Пи сюда вообще не заглядывает, так что ее кандидатура даже не обсуждалась. Но вот почему бы не попросить Клем, Чарли и Брионию (кровных родственников Олеандры, которые, вероятнее всего, и унаследуют все ее имущество) приехать и помочь с готовкой карри? Пророк, насколько известно Флёр, ни разу в жизни не переступал порога кухни, но ведь в экстренной-то ситуации он, наверное, выручит? Впрочем, есть на свете вещи незыблемые. Проведи ты хоть полжизни в компании просветленных людей, в доме, где от просветления деваться некуда и оно обступает тебя со всех сторон… Да заткнись ты, ради Бога. Флёр закрывает глаза. Просветление – это так трудно и утомительно, она вообще не уверена, что сможет достичь его в этой жизни, но вот немного успокоить ум, пожалуй, можно хотя бы попробовать. Как обычно, когда Флёр пытается притормозить мысли, ее эго надувается от обиды и на долю секунды наступают тишина и покой, но потом все начинается по новой.

Она наконец обнаруживает Кетки – та аккуратно складывает полотенца в процедурной комнате номер три. Можно подумать, Кетки нарочно от нее пряталась.

– Мы еще успеем заказать готовую еду для поминок, – говорит Флёр. – Деньги у нас есть.

Что правда, то правда. Пророк по-прежнему рассылает повсюду эти свои посылки. А еще спасают грандиозные идеи Флёр, которые гигантскими тучами кружат, кружат надо всеми, пока в один прекрасный момент вдруг – раз! – не разольются настоящим ливнем. Денег – вдоволь. Даже появление налоговой инспекции несколько лет назад никак не помешало делу. Тем более что один из инспекторов уехал из “Намасте” с собственной мантрой, медальоном инь-ян, бритой головой и любовью к нуту.

– Это для Олеандры, – говорит Кетки. – Она была бы довольна, если бы…

– Она была бы довольна, если бы ты могла спокойно сесть за стол и без суеты и тревог помянуть ее. Мы понятия не имеем, сколько народу приедет. Ведь еще и пресса заявится. Ну, в дом они, конечно, не станут заходить, но все равно тревог и хлопот из-за них прибавится. Ты же их знаешь. Надо быть ко всему готовым. Ведь сам Пол Маккартни может приехать! Нет, ну он-то, скорее всего, не приедет, но…

– Пол Маккартни, ага.

Кетки качает головой, будто маятником, и сдерживает улыбку. Они с семьей приехали в “Дом Намасте” вскоре после того, как там побывал на двухнедельном йога-ретрите Джордж Харрисон. По крайней мере, об этом писали тогда в желтых газетах. Писали, что Харрисон якобы две недели занимался йогой и медитацией с Олеандрой и какой-то прославленной колдуньей, которую Флёр почти не помнит и которая жила в комнатах с окнами на оранжерею – теперь в них живет Пророк. Флёр смутно припоминает гитары, дым и масло пачули – впрочем, этого в ее детстве хватало и до колдуньи, особенно пока не исчезла мама. А до маминого исчезновения здесь бывали микшерские пульты и диджеи. Флёр помнит, как колдунья вырастила из семечка редчайшее, непостижимое ладанное дерево. Она заговорила его – ну, по крайней мере, так она тогда сказала. Если дом продадут, что случится с ладанным деревом? Ведь никто другой не знает, как за ним ухаживать. Возможно, его приютил бы ботанический сад, но перенесет ли дерево переезд? Надо будет узнать у Чарли.

– Ну так что же? – спрашивает Кетки.

– После поминок часть гостей задержится, посидим у меня в коттедже.

– Это кто же?

– Ну, Клем, Бриония, Чарли, если он приедет. Пи. В общем, все, кто захочет засидеться допоздна и поболтать. Я сама приготовлю ужин, чтобы не беспокоить вас с Ишем и Блюбелл.

Кетки знает, что “поболтать” означает хорошенько набраться, а “засидеться допоздна” – принять наркотики и заняться сексом. Она читала романы своего племянника. И знает, чем Флёр занимается в коттедже. Она оставляет полотенца и поворачивается к Флёр лицом.

В комнате пахнет массажными маслами Кетки. Долгое время она сама готовила эфирные масла из цветов здешнего сада и выращивала календулу для косметических масок. Было время, когда Флёр помогала ей, училась готовить аюрведические лекарства из растений, массажные масла и бальзамы. Они вместе растирали в порошок древесину сандалового дерева и палочки корицы, размалывали в муку нут, хотя Блюбелл и требовала, чтобы они пользовались уже готовой мукой, но им она казалась комковатой. Они выращивали шиповник, алтей и ромашку. В одном из парников росла даже куркума. Ну а теперь Флёр всем здесь заправляет и настаивает на том, чтобы большую часть масел и сушеных растений присылали по почте, хотя она до сих пор позволяет Кетки самой сушить розовые бутоны, лаванду и розмарин. Единственное растение, которое Флёр сейчас выращивает ради урожая, – маки, из них она добывает опиум и… да, об этом Кетки тоже знает.

– Думаю, Джеймс тоже приедет, – говорит Флёр. – Он наверняка поможет. Он прекрасно готовит.

– Кто такой Джеймс?

– Ну, ты его знаешь. Джеймс Крофт. Муж Брионии.

Джеймс – один из тех мужчин, с которыми, по мнению Кетки, Флёр состоит в тайных отношениях.

– С чем же он поможет?

– С карри для поминок, если ты все-таки намерена возиться с готовкой.

– Ну, по-моему, готовить нужно.

Олеандра всегда говорила, что словом “нужно” вообще не нужно пользоваться. И смеялась до тех пор, пока собеседник не замечал парадокса в ее фразе.

– Ладно, – говорит Флёр. – А я тогда сварю большую кастрюлю супа.

– Думаю, лучше всего чечевичного, – подхватывает Кетки. – И испеки несколько морковных пирогов.

Она снова качает головой из стороны в сторону, и это означает, что вопрос решен.

Выходя из кухни, Флёр думает проведать Олеандру, но спохватывается и вспоминает, что Олеандры больше нет. Флёр вздыхает. В зоне медитации она встречает мужа Кетки – Иша, он читает “Обзервер”. Флёр смотрит на него без особой надежды поймать его взгляд, но Иш так и не отрывает глаз от газеты. В последнее время он стал плоховато слышать и, возможно, вообще не догадывается, что она здесь. Потом он все-таки поднимает голову и замечает ее.

– Ты уж с ней помягче, – говорит Иш. – Она потеряла самого старого друга.

– Знаю, – кивает Флёр.

Флёр не добавляет, что сама она потеряла уже почти всех своих друзей, а в скором времени, вероятно, потеряет все, что имела. Вот о чем кричит ее эго, взбаламученное размышлениями. Оно кричит: “А как же я? Разве мои потери не в счет?” А еще оно кричит: “Чечевичный суп и морковный пирог?” Да ведь все это они готовят для ретритов. Это они готовят для спа-уикендов. Это они готовят всегда, хотя в последнее время почти все гости “Намасте” требуют низкоуглеводные блюда, и почти никто теперь не ест бобовые по собственной воле – кроме Мадонны и Гвинет Пэлтроу. Ну и вообще, Олеандра ведь умерла. Она умерла. Неужели нельзя хотя бы на этот раз приготовить что-нибудь другое? Неужели нельзя подать… (даже эго иногда требуется передохнуть и собраться с мыслями, хотя часто оно это делает, просто чтобы набить себе цену) коктейли и канапе? Нет. Конечно же, нет. Ну ничего, Флёр подаст коктейли и канапе под конец, в коттедже. Она приготовит баклажаны с домашним паниром[15], завернутые в маковые листья и замысловато приправленные ее собственной смесью специй. А еще она сделает пряную корму из фисташек с рассыпчатым белым рисом и на десерт подаст маленькие вазочки с муссом из горького шоколада и перепелиных яиц. В коттедже они проводят Олеандру по высшему классу, что бы там ни вздумалось Кетки затевать в доме. Флёр велит эго заткнуться. Конечно. Но следует признать, меню у него получилось замечательное. И будет, в самом деле, не так уж плохо, если в коттедже гостей накормят иначе, чем в доме. Не так уж плохо, если ей будет чем порадовать безглютеновых и низкоуглеводных людей вроде Скай Тернер (если она придет) и Чарли (если он придет). Флёр сделает еще и домашние шоколадные конфеты. Сливочные с розовыми лепестками и трюфели с шиповником.

Вернувшись в коттедж, она приступает к составлению списка гостей и вспоминает, как Олеандра в последнее время часто говорила о том, что на уровне формы ничего не имеет значения. На этом свете можно делать все, что угодно. Поступки никак не влияют на просветление. Это хорошо, учитывая все, что сделала в жизни Флёр. Пускай пока просветление ей не грозит, но это ведь не навсегда.

Утром в понедельник Клем слышит стук в дверь. Это Зоэ.

– Привет! – говорит Зоэ. – Ты занята?

– Вот бы университетский сервер снова взорвался, – говорит Клем. – Или что там с ним произошло в прошлый раз, когда пропали все мои письма? Заходи.

Зоэ проходит в комнату, но не садится. Она очень высокая и всегда собирает свои светлые волосы в конский хвост на самой макушке – любая другая женщина с такой прической была бы похожа на девочку лет восьми, а то и меньше. Сегодня на Зоэ рваные джинсы, дешевые розовые шлепанцы (хотя на дворе всего тринадцать градусов) и выцветшая желтая футболка с надписью “Sonic Youth”. Она носит в носу кольцо и красится только по особым случаям, когда нужно выглядеть по-светски. Недавно, например, собираясь на собеседование, Зоэ подвела черным карандашом верхние веки, а еще воспользовалась ярко-красной губной помадой и духами со странным, дурманящим запахом – так бы пах, наверное, пакетик конфет, слишком долго пролежавший в мужской раздевалке. Зоэ преподает сценарное мастерство.

– Я опять на семинар по развитию персонала, – говорит Зоэ. – Стащить для тебя джемми-доджеров[16]?

– Что на этот раз будете развивать?

– Чувство собственного достоинства на рабочем месте.

– Какое же может быть собственное достоинство, когда сидишь на рабочем месте?

– Вот именно. Обязательно задам этот вопрос.

Клем лениво потягивается и медленно разворачивает кресло прочь от компьютера.

– Господи, – произносит она. – Я задыхаюсь от своей семейки.

– В каком смысле?

– Ладно, ерунда. Не бери в голову.

Она улыбается и трясет головой так энергично, словно хочет вытряхнуть воду из ушей.

– Просто мысли вслух.

– Нет уж, продолжай, – настаивает Зоэ. – Мне всегда интересно послушать про твою семью.

– Ох, ну ладно. Так вот, умерла моя двоюродная бабка – нет-нет, ничего страшного, я едва знала ее. Это та самая бабка, которая взяла к себе мою двоюродную сестру и мою лучшую подругу, когда наши мамы пропали без вести – ты ведь в курсе, да? Ну и еще она тусовалась с “Битлами” и все такое… Не помню, рассказывала я тебе? В общем, моя бабушка Беатрикс, которой примерно сто пятьдесят лет и которая, наверное, не умеет отправлять электронные письма, напрочь вынесла всем нам мозг, пытаясь устроить так, чтобы они с моим отцом приехали на похороны, хотя вообще-то они оба всегда ненавидели Олеандру – так звали эту мою двоюродную бабку. Они всегда считали (а может, и до сих пор считают), что Олеандра виновата в смерти моей матери, тети и дяди и матери моей лучшей подруги.

– Что значит – виновата в смерти?

– Никто толком не знает. Давным-давно, в конце восьмидесятых, они отправились на поиски какого-то таинственного растения и не вернулись. Вроде бы у этого растения есть стручок, на вид как у ванили, но он якобы обладает волшебными или мистическими свойствами – правда, никто не знает, как воспользоваться этими самыми свойствами и не помереть. Олеандры там с ними даже и не было.

– Вот это да. Готовый сценарий.

– Или документальный фильм о природе.

У Клем в кабинете пахнет очень приятно, но Зоэ не может определить, чем именно. Неясный аромат – его нельзя приписать лавандовым свечам, которыми уставлена комната, или огромным суккулентам, да и вместе они вряд ли пахли бы именно так, хотя, вероятнее всего, их доля тоже есть в этом странном запахе. Правда, сегодня в комнате появилась еще и потрепанная картонная коробка с горшочками белых цветов – но, хотя раньше их тут не было, пахнет всегда одинаково. Что за запах? Может, так пахнет сама Клем? Похоже на лесную сырость, но в хорошем смысле слова. Еще, возможно, легкая нотка тропиков. Клем – единственная на всем факультете, у кого на полу вместо дежурного ковролина лежат голые доски. А еще она убрала из кабинета все флюоресцентные лампы. Да, именно убрала, а это в тысячу раз удивительнее и интереснее, чем просто решить их не включать, как делают обычные люди. Вместо этих самых ламп она завела себе разные старые напольные и настольные светильники, которые, как она утверждает, томились, всеми забытые, в шкафу в подвале. А вместо казенного компьютера, который беспрестанно гудел бы в комнате дни напролет, у нее на столе бесшумный и прекрасный крошечный ноутбук: она приносит его из дома в тряпичной сумке. Иногда Клем даже убирает его в ящик стола и, положив на освободившееся пространство альбом для рисования, делает наброски. Зоэ начала работать в университете только в сентябре, и пока у нее в кабинете нет почти ничего, кроме стола, стульев и бежевого компьютера, выданного факультетом. Правда, у нее есть ярко-оранжевый ковер, который, вероятнее всего, ее предшественник выбрал себе сам. Ей нравится кабинет Клем, и она надеется устроить себе примерно такой же, только с макбуком и атмосферой повеселее.

– Здесь стало бы гораздо лучше, если бы электронных писем приходило поменьше – например, для начала объявить запрет на письма от родственников, друзей, жен и мужей. Ну и от студентов, конечно.

– Только им этого не говори, – предупреждает Зоэ. – Они тебя любят.

Это правда. Студенты и в самом деле любят Клем. Им нравится, что она снимает настоящие фильмы, а значит, может рассказать им, как это делается. И на их электронные письма она тоже отвечает, даже если часто им приходится ждать ответа несколько дней – ну ладно, иногда неделю. Но бывают лекторы, которые совсем не отвечают на письма студентов, а это вообще довольно дерьмово, особенно если учесть, что ты платишь за учебу больше трех тысяч в год. Клем никогда не отчитывает студентов, а только мягко подшучивает над ними. Не показывает своего превосходства. Когда слышит, как они вместо освещения обсуждают секс (“О боже! Значит, ты с ней переспал, а мне никто ничего не сказал? Ну и плевать. Я счастлив за вас!”), просто приподнимает бровь и наблюдает, как аудитория пшикает сдавленным хихиканьем. Она ни разу не опоздала на лекцию и всегда дает интересные задания – например, те пародии на документалки о природе, когда им нужно было придумать самый дурацкий закадровый текст для видео про кроликов или дроздов, которых они снимали прямо на территории университета (“Дрозд, черный такой, думает: зачем это чудило тычет в меня камерой?”). Клем уже достаточно лет, чтобы не возбуждать их своим присутствием. Они не сходят от нее с ума, как от Зоэ – та гораздо ближе им по возрасту и больше похожа на них внешне, и к тому же пишет сценарии для фильмов, которые они действительно смотрят. Большинство из них в курсе, что Клем номинирована на “Оскар”, но они не видели ее документалок, даже “Пальму” и ту не видели. Что до Зоэ, то несколько парней с курса мастурбировали до одурения, читая ее тексты – в особенности ту знаменитую подростковую лесбийскую драму, события которой разворачиваются в Уондсуэрте. Безумие, конечно, учиться у человека, чьи тексты оказывают на тебя такое впечатление.

– И как у тебя только времени хватает на все это развитие персонала? – спрашивает Клем. – В смысле, надеюсь, тебя не перегружают. Не помню, чтобы подобное было в плане твоей стажировки.

Зоэ пожимает плечами:

– Это что-то новенькое. Раньше я такого не делала. Возможно, смогу взглянуть на всех со стороны. Или даже отыщу что-нибудь для будущих сценариев. Ну и к тому же я двигаюсь в направлении своего Крайне Важного Сертификата Равных Возможностей.

– Наверное, стоит указать это в твоем следующем отчете о стажировке. Это произведет на них впечатление.

– Ага. А вообще я зашла узнать, не застану ли тебя здесь после семинара: может, выпьем кофе?

– Во сколько он заканчивается?

– Думаю, примерно в половине пятого.

– Это что, на целый день?

– Видимо, будут разбирать частные случаи. Ну и всякая там ролевая игра…

– Ясно. Ну ты постучись, когда вернешься. Я наверняка еще не уйду. Сейчас мне кажется, я здесь застряла навечно.

– Отлично. Кстати, что это такое в коробке?

– Перец чили. Хочешь, возьми один себе?

Зоэ пожимает плечами:

– Пожалуй. Только с ними не слишком много возни? Я ведь тот еще садовод.

– Совсем нет. Они к тому же однолетники, так что…

– Что за однолетники?

– Живут один сезон и потом умирают. Моему аспиранту они понадобились для фильма, вот я и притащила. Теперь они ищут себе хозяев. Они принесут отличные красные перцы. Жгучие.

– Я люблю еду с красным перцем.

– А у меня от нее прямо-таки зависимость. Занесу тебе горшочек попозже.

Члены.

Сотни и сотни членов. На трех-четырех фотографиях – члены каких-то организаций, серьезные, в строгих костюмах и при галстуке, довольно нелепые в данном контексте. Что же до остальных картинок… Есть тут члены во рту у мужчин. Есть – во рту у женщин. Или у подростков. В заднем проходе у мужчин. В заднем проходе у женщин. В руках у женщин, у женщин между грудей. Большинство – во влагалище у женщин. Попадаются женщины, у которых один член во влагалище, а другой во рту. А есть и такие, у кого еще и третий – в заднем проходе. Картинки сопровождают подписи, например такие: “Юная школьница давится огромным членом” или “Мамаша дает с двух сторон”. Беатрикс хотела набрать в “Гугле” слово “Мишлен”, но что-то не заладилось, и вот теперь она смотрит на члены. Если честно, слово “член” вместо “Мишлен” набралось у Беатрикс на клавиатуре еще месяц назад, и тогда же компьютер выбросил ей табличку с напоминанием обновить браузер и установить необходимый уровень защиты. Поскольку Беатрикс не особенно волновали вопросы защиты, она взяла и отключила предлагаемую опцию “безопасный режим”, даже не разобравшись, что это вообще такое. И. Кхм. Тот день выдался очень странным.

Сегодня она ввела в строку поиска слово “член” намеренно (а если ее застукают, она, конечно, скажет, что имела в виду “Мишлен”… Нет, вы представляете, какой ужас… Никогда бы не подумала, что на свете есть извращенцы, которым… До чего же отвратительно и мерзко… и так далее, и тому подобное). Сказать по правде, последний месяц Беатрикс делает это почти каждый день – сразу после окончания утренних торгов. Правда, теперь картинки уже приелись. Хотелось бы чего-нибудь новенького, но вот чего именно, она не знает. В “Гугле” слишком много черных членов. Сначала они ей нравились, но теперь кажутся вульгарными, к тому же недавно она поняла, что по крайней мере некоторые из них – ненастоящие. Попадаются черные члены длиной с целую руку от плеча до кисти. А Беатрикс совсем недавно пришла к выводу, что ей нравятся белые члены среднего размера – такой, вероятнее всего, был у ее мужа. За долгие годы совместной жизни она ни разу не видела его эрекции. Она чувствовала, как он входил в нее и выходил, но знала, что не должна прикасаться к нему или как-нибудь еще показывать, что осознает его наличие. Муж обходился скупыми прикосновениями – необходимым минимумом, для того чтобы войти в нее. Однажды она попыталась возбудить его член руками, но муж оттолкнул ее, и Беатрикс потом еще долго не могла избавиться от ощущения, что отныне он считает ее какой-то… Ну, какой-то потаскухой.

Черная потаскуха. Азиатская потаскуха. Потаскуха-подросток. Потаскухи давятся членом.

Потаскуха-мультяшка.

Вот уж кто в самом деле странный.

Оргазм трепещет в теле Беатрикс, будто усталая птица-королек. Когда все позади, она встает и наливает себе предобеденный джин-тоник. В кухне ноутбук, на котором открыта программа мониторинга торгов на фондовых рынках, мигает синим, красным и зеленым. Основной цвет сегодня – синий, и это хорошо, но высока вероятность, что завтра настанет черед красного. Когда вся кровь возвращается на свои прежние места, Беатрикс кажется совершенно невероятным то, что буквально несколько минут назад она разглядывала фотографии всех этих несчастных людей, которые, что уж там, подвергались насилию и унижению (если быть честной с самой собой, Беатрикс придется признать, что “в момент истины” ей симпатичнее именно жертвы). В это время дня она всегда чувствует себя подавленной, примерно в эти часы она выводила Арчи на прогулку. Можно, конечно, и сейчас выходить гулять в это же время, но она не выходит. Сначала ей нравилось смотреть на людей, выгуливающих собак, а теперь не нравится. Первое время она чувствовала себя собачницей, потерявшей собаку (в отношении Арчи язык не поворачивается сказать “умер” или “смерть” – эти слова часто мелькают в разговорах о друзьях, родственниках и даже о муже и раньше казались ей внятными, честными и храбрыми, но теперь, в случае с Арчи, кажутся совсем неуместными – как и в случае с ее дочерью, красавицей Плам), и это было переходное состояние, но теперь этого ощущения больше нет: теперь она просто дряхлая старуха, которая ковыляет по улицам одна-одинешенька, и даже не догадаешься, что когда-то у нее была собака. Прошло уже два года с тех пор, как он… Ну ничего, зато вскоре после этого она начала оформлять альбомы своих капиталовложений (этой стратегии ее научил высоченный человек на очень странном семинаре в Лондоне), и, собственно, именно для этих альбомов она искала в интернете картинки с логотипом “Мишлен”, мда, надо же, ну да ладно. Беатрикс не может одновременно думать о своем недавнем поиске в “Гугле” и вспоминать – пусть даже мимолетно – дорогого Арчи. Она отхлебывает из бокала и снимает с полки альбом. Высоченный человек (как там его звали?) советовал разбивать альбомы на сегменты – например, “отдых и путешествия” или “продуктовые магазины и аптеки”. Но у Беатрикс главный сегмент капиталовложений – внуки. Правда, внуки в ее альбомах не совсем такие, как в жизни, и все же…

Вот это – ее любимый альбом, да. Он посвящен Клем, и эта Клем, из альбома, не вышла замуж за невыносимого Олли. Она замужем за Биллом Гейтсом, который не только богат и влиятелен, но еще и удивительно удобен для вырезания. Благодаря удачному замужеству перед Клем открывается прямая дорога к миллиардам. Интересно, что бы она стала делать с такими деньжищами? Ясно только одно: она полностью изменила бы свою жизнь. Конечно, она вряд ли захочет стать просто “женой Билла Гейтса” и всё. Клем из альбома Беатрикс решила забросить преподавательскую работу в Лондоне, получить докторскую степень по ботанике и организовать свой ботанический сад где-нибудь в Уэст-Кантри. Ее отец Августус, снова овдовевший после внезапной смерти молодой второй жены (Беатрикс представляет, что Сесилия умрет от заразной болезни, от чего-нибудь старомодного и жуткого – например, от испанского гриппа), опять наденет рабочие перчатки и станет в саду у Клем Главным Ботаником. Да, ботанический сад Клем будет похож на проект “Эдем”[17], и именно фотографии “Эдема” Беатрикс вклеила в альбом, но в ее воображении сад Клем намного красивее. Раз в неделю он закрыт для посещений, и тогда Клем устраивает там чайные вечеринки и делится с гостями своими научными соображениями и новейшими исследовательскими проектами. Вместо того чтобы ездить в какие-то дурацкие далекие края в ДЖИНСАХ и снимать там пальмы, которые ходят туда-сюда (во что Беатрикс, честно говоря, не очень-то верит), Клем дни напролет порхает среди теплиц в кипенно-белых платьях. У нее никогда не бывает месячных. Время от времени она проводит пресс-конференции и тогда наряжается в лимонные брюки-капри. Конечно, капри у нее от Диора. И сшиты в 1982 году. А впрочем, это не так уж важно. Иногда Беатрикс вклеивает картинки в свои альбомы просто потому, что они ей нравятся.

Беатрикс усаживается за стол, вооружившись ножницами и прихватив свежий выпуск журнала “Вог”, – нужно подобрать Клем наряд для похорон, которые состоятся в этот четверг. Есть сносное платье Кейт Миддлтон из магазина “Рейсс”, но не слишком ли оно дешево для жены Билла Гейтса? Впрочем, если для миллиардера это дешевка, то, наверное, для относительно преуспевающей бабушки, которая по субботам возит внучек в Лондон пройтись по магазинам и пообедать, а по воскресеньям – полюбоваться картинами в художественных галереях, – в самый раз? В прошлые выходные, когда они были в галерее, Клем потащила ее смотреть на череп, инкрустированный алмазами, и еще на солнце из дохлых мух. На этот раз выбирать будет Беатрикс. Может быть, им взглянуть на ботанические иллюстрации в музее Виктории и Альберта? Конечно, до похорон они уже не успеют купить новый наряд, но это не страшно: альбомы Беатрикс не подчиняются законам времени, платье можно будет вклеить и позже. Альбомы ведь нужны только для того, чтобы иметь визуальное представление о своих капиталовложениях. Правда, “Рейсс” не числится на фондовой бирже. Но однажды его наверняка внесут в список. Беатрикс задумывается над тем, куда бежать молодой занятой женщине вроде Клем (неважно, воображаемой ее ипостаси или реальной), если ей срочно понадобился похоронный наряд. И подписывается на несколько акций универмага “ASOS”.

Едва она успевает проверить почту (ни от Клем, ни от Августуса, ни от Чарли весточек нет) и перейти к альбому Брионии – вот уж с чем придется повозиться, – снова доносятся звуки Шуберта. Беатрикс не возражает против Шуберта. Она очень любит Шуберта. Порой, когда она ищет в интернете “Мишлен” (а точнее, “член”), на стереосистеме, которую Августус подарил ей на девяностолетие, играет струнный квартет Шуберта до мажор. Этот квартет, если воспользоваться словом, которое Беатрикс узнала в интернете, – звучит “грязно”. А еще он звучит грубо, особенно последняя часть. Но ей нравится самой решать, когда слушать это произведение. Правда, сосед сверху никогда не включает струнный квартет до мажор. Только фортепьянные сонаты. Из-за “члена-Мишлена” Беатрикс уже пропустила по радио программу “Вы и ваши” – впрочем, там все равно сплошные старики, которые вечно жалуются на жизнь, но иногда, когда ей хочется заняться продажей без покрытия, “Вы и ваши” оказываются весьма кстати. Вот только не хотелось бы пропустить еще и “Арчеров”[18]. Интересно, догадается ли человек, который с чистой совестью слушает среди бела дня Шуберта на полной громкости, выключить музыку, когда по радио начнутся “Арчеры”? Едва ли. Беатрикс возвращается в кабинет и вводит в строку поиска фразу “как следить за соседями”. Выскакивает почти миллион результатов, но большинство – опять порнография.

– Итак, дилемма. Коллега дал понять, что неравнодушен к тебе, а ты, в свою очередь, дала ему понять: пусть не рассчитывает на взаимность. Потом он дарит тебе подарок. Следует считать этот поступок домогательством или нет?

– А что за подарок?

– Вот и я про что! Все в один голос: “Да-а, это стопроцентное домогательство!”, а сами даже не спросили, что за подарок!

– Ну да, если это “Кама Сутра”, то, вероятно, все-таки домогательство.

– А если холодки “Поло” или что-нибудь такое?

– Люди что, до сих пор едят холодки “Поло”?

– Кто их знает. И потом, важен ведь контекст. Вдруг он дарит подарки всем без разбора? Нет, ну правда, представь себе идиотку, которая пошла в отдел кадров жаловаться на парня за то, что он подарил ей, ну не знаю, диск с записью своего нового фильма или что-нибудь подобное. Может, он подарил такой же диск всему отделу и заодно выложил запись в Ютьюб?

– А может, дело происходит под Рождество, – подхватывает Клем.

– Чертовски длинный день, – вздыхает Зоэ и отхлебывает из стаканчика с соевым латте. – Господи боже.

– Зато теперь сертификат у тебя в кармане?

– Да. Но знаешь, в чем подвох? Его нужно подтверждать каждые пять лет. То есть до своего тридцатилетия мне нужно будет пройти через все это снова. О-о-х. Я просто обязана к тому времени стать звездой Голливуда!

– У тебя это и в самом деле в планах?

– Нет. Хотя, может, и да. Не знаю.

В комнате отдыха почти пусто. Несмотря на суперсовременные автоматы с напитками и шоколадками и ярко-красные диваны, ощущение, будто находишься в замшелом муниципальном учреждении. Зоэ распустила волосы и накрасила губы бесцветным блеском, потому что – можно догадаться – после работы она с кем-то встречается. На столике между Клем и Зоэ стоит приоткрытый пакет из супермаркета “Уэйтроуз”, и из него выглядывает цветущий перец чили.

– Так что мне с ним делать? – спрашивает Зоэ у Клем, коснувшись пакета, но не самого растения.

– Поставь на солнечный подоконник. Обильно поливай – хорошо бы два раза в день. Ему больше понравится в саду, но ты, кажется, живешь в квартире? Единственное, с чем придется заморочиться, если ты будешь держать перец в помещении, – это ручное опыление. Не надо морщиться. Это очень просто. Я тебе покажу. Просто берешь и вот так аккуратненько трешь середину цветка мизинцем, и – смотри, он теперь весь в пыльце. Потом тем же самым пальцем аккуратно проводишь по серединке другого цветка – и все, он опылен. Потом возвращаешься к первому цветку с пыльцой со второго и переходишь к третьему. Понимаешь? Это нужно делать всякий раз, когда появляются цветы. В произвольном порядке. Просто представь себе, что твой палец – это пчела.

– Ну, пчелы-то, наверное, все это делают с умом?

– Нет. Опыление происходит совершенно спонтанно. Они собирают с цветов нектар и попутно опыляют их. Мизинец ничем не хуже пчелы.

– А эта их пыльца, она, случайно, не ядовитая?

Клем смеется:

– Пыльца у цветов вместо спермы.

– Фу, – снова морщится Зоэ, но все-таки потихоньку трет мизинцем один из цветков и улыбается, обнаружив, что теперь на ее пальце тонкий слой желтой пыли. Потом она окунает мизинец в соседний цветок.

– Выходит, я только что помогла этим двум цветкам заняться сексом? – спрашивает она.

– Ну да, – подтверждает Клем. – Так и есть.

Зоэ придвигает пакет с растением к себе поближе.

– Я присмотрю за вами, – говорит она. – Будете у меня без передышки трахаться.

– А, слушай, знаешь, что я сегодня слышала? – спрашивает Клем.

– Что?

– “Пальму” покажут в Эдинбурге в июне – прямо-таки национальная премьера. И еще ее выдвинули на престижную премию в области документальных фильмов. Написали мне об этом еще на прошлой неделе, и я прозевала бы письмо, если бы сегодня не устроила большую чистку почтового ящика. Обнаружила, кроме того, письмо с вопросом, можно ли приехать и защитить диссертацию в нашей “колыбели науки”. Кстати, с тех пор как мы с тобой увиделись утром, мне пришло три новых письма от бабушки. Если я правильно поняла, сосед сверху никак не выключает Шуберта, и поэтому она все-таки приедет на похороны. Это какая-то…

Клем вздыхает.

– Понимаю. Семья, чтоб ее, – говорит Зоэ и гладит листик чили. – Но какая классная новость! Про награду.

– Да. Спасибо. И еще в Эдинбурге меня включили в жюри конкурса на лучшую документалку о природе. Думаю, будет интересно. У меня ощущение, будто я выпала из жизни и не вполне понимаю, чем сейчас занимаются другие. Последний документальный фильм о природе, который я смотрела, – “Снег” Хейди Коэн. Господи. Это ведь было в прошлом году. Черт возьми, куда девается время?!

– Расходуется на церемонию вручения “Оскаров”. На полеты в компании растений в горшках.

– Откуда ты знаешь про полеты в компании растений?

– Ты сама мне рассказывала. Никак не выходит из головы. Что это, кстати, было за растение?

– Эхинацея. Я совсем про это забыла. Боже, да, какой-то мужик отправил всю свою семью в эконом-отсек, а сам сидел в бизнес-классе, и на соседнем кресле летела его эхинацея в горшке.

– Это все, конечно, попадет в мой сценарий про твою жизнь.

– Не дури.

– Я совершенно серьезно. Но, конечно, спрошу твоего разрешения, когда допишу. И проверю все названия растений и что там еще нужно.

– Боже, – выдыхает Клем с наигранным ужасом, но видно, что слова Зоэ ей, скорее, приятны.

– Ну а вообще это классно для ОНД[19]. Разные, там, титулы, заслуги. Ну, я про твои номинации и про приглашение в жюри.

Оценка Научной Деятельности – это примерно то, во что превратился бы чемпионат мира по футболу, если бы им заправляли академики. Она проводится в той или иной форме раз в шесть или семь лет, но всегда под новым названием и с новыми правилами. Но в любом случае побеждает то учебное заведение, в котором издано наибольшее число передовых книг и проведены самые масштабные и гламурные мероприятия. И что же сулит победа? Финансовую поддержку правительства для самого достойного факультета. Правда, в последние годы поддержку эту так сильно урезали, что не имеет смысла бороться даже за максимально возможную сумму – по крайней мере, если факультет не относится к сфере культуры и искусства. Ну а дальше, чем более высокое финансирование получает факультет, тем лучше о нем думают. Победители всегда – Оксфорд или Кембридж, так что борьба ведется исключительно за третье место, и в последний раз его заняла Лондонская Школа Экономики. Участие в телепередачах особенно ценно для ОНД, а это как раз работа Зоэ. Но ей нужно успеть выпустить хотя бы еще один фильм до 2014 года. У Клем уже есть “Пальма”, с которой не может тягаться ни одна картина ее коллег по кинофакультету. Конечно, нужно еще доработать заявку. Она подаст на конкурс “Пальму” и новый фильм, который сейчас доделывает, – “Жизнь”. А потом, наверное, придется написать пару статей в журналы, чтобы в отчете значились четыре научные работы. Зоэ отделается двумя, а может, даже одной, поскольку она новенькая.

– Ну так что, будете с Олли праздновать?

– Что?

– Как что? Выдвижение на престижную награду.

– Не знаю. В следующий четверг я еду на похороны двоюродной бабушки, и там соберется вся родня – потом мне придется долго приходить в себя, а когда я наконец оклемаюсь, будет, наверное, уже слишком поздно праздновать выдвижение на награду. Ничего, мы уже отметили номинацию на “Оскар” и все остальное. Я вообще в этом году много праздную. Ладно, не слушай меня, порю какую-то чушь.

Клем допивает остатки двойного эспрессо.

– В следующий раз пригласи меня, – говорит Зоэ. – Помогу тебе отпраздновать как следует.

– Хорошо, приглашу. Спасибо! Но, знаешь, сейчас мне куда больше хочется покоя и тишины. Ну не спорю, конечно, это был прекрасный год, фильм так хорошо принимали, но сейчас я бы сбежала от всего этого. Думаю, ты понимаешь меня. У тебя с “Влажностью”, наверное, было то же самое?

– Мне за нее никто не грозился вручить “Оскар”.

– Я знаю, но все равно.

– Но ведь ты счастлива, правда?

Клем улыбается, глядя на Зоэ.

– Вообще-то нет, не особенно.

Флёр сидит на громадном диване в гостиной отеля Сохо и дышит особым способом: выдох – задержка дыхания – еще немного выдоха. Вроде бы это должно помочь обуздать эго. Но нет, хитрый способ дыхания не обуздал эго, но, по крайней мере, очистил легкие от всякой застарелой гадости – например, от нескольких атомов последнего выдоха Мэрилин Монро, которые, несомненно, находятся в легких каждого из нас. Только что у Флёр было часовое занятие со Скай Тернер, но вышло так, что час превратился в полтора. Помощница записала Скай на йогу и медитацию, но оказалось, что на самом деле ей просто хотелось выговориться, рассказать о своем администраторе, – занятие получилось похожим, скорее, на сеанс психотерапии. Конечно, это в порядке вещей – выслушивать, как люди выпускают пар, это часть работы Флёр, но ее огорчает, когда люди не следуют ее советам. А еще хуже – когда она произносит какие-нибудь потрясающие слова из тех, которые давным-давно говорила ей Олеандра (например, “Что говорит тебе сердце?” или “А как бы на твоем месте поступила Любовь?”), а эффекта – ноль, или же человек в ответ просто бубнит: “Не знаю”.

Люди всегда знают, что говорит им сердце и как на их месте поступила бы Любовь, просто не хотят себе в этом признаваться. Сердце вполне может сказать: “Хочу переспать с соседом” или “Хочу уволиться с работы”, а тебе его заявления не нравятся. Но почему бы не услышать их и не рассмотреть со всех сторон? Со Вселенной тебя связывает не разум, а сердце. Может быть, и правда, стоит взять и переспать с соседом. Ведь, в конце концов, действия не имеют ровным счетом никакого значения. Что-то вроде этого Флёр сказала Скай Тернер, и у той вдруг на секунду прояснился взгляд, и было видно: она поняла. На эту одну-единственную секунду Скай вышла на связь. А потом вдруг – пуффф… Скай наверняка хочет переспать с соседом или, может быть, с соседом родителей, однако сосед родителей – звезда субботнего прайм-тайм телеэфира, и Флёр не уверена, что при таком раскладе Скай остается на связи со Вселенной посредством сердца. Даже если принять во внимание то, что перед Вселенной все случаи равны. А может, это сын соседа? Флёр вздыхает.

Олеандра всегда была терпелива к людям. Она понимала, что ее клиенты могут зациклиться на одних и тех же проблемах на месяцы, или годы, или вообще на всю жизнь, и мягко доносила до них мысли, осознание которых могло (она это допускала и принимала) произойти очень нескоро. Флёр вообще-то неважный психотерапевт, и диплома в этой области у нее нет. Диплома преподавателя йоги у нее тоже нет, но здесь дела обстоят гораздо лучше, ведь она ведет занятия йогой в “Доме Намасте” с шестнадцати лет. Знаменитости платят ей за советы, поскольку считают, что Олеандра передала ей знание. Но Флёр не знает и десятой доли. Ну хорошо, она знает, как заваривать чай. И еще – о восьми ступенях йоги Патанджали. А больше – ничего.

Человек, которого она ждет, наконец появляется: в линялых, слегка расклешенных джинсах, розовой рубашке и старой вощеной куртке черного цвета. Он выглядит одновременно старше и моложе своих лет: ему шестьдесят восемь. Он всегда был чересчур худым и ходил слишком быстро. Наверняка приехал на серебристом “Мерседесе 300SL” и припарковал его на Сохо-сквер. Он всюду добирается на машине – тоже слишком быстрой – и всегда находит место для парковки, несмотря на ужасную карму, которую себе приписывает.

– Августус. – Флёр поднимается и целует его в обе щеки. – Как ты?

– Флёр, – говорит он и целует ее в ответ. – Ты выглядишь очень… как бы это сказать… очень ярко, вот как, моя дорогая. В толпе тебе ни за что не затеряться!

На Флёр сегодня платье, которое на прошлой неделе ей подарил чей-то стилист в благодарность за помощь. Верхняя часть – вишнево-красная, а нижняя – оранжевая.

Ну вот, началось.

– Значит, ты боишься, что нас увидят, – говорит она Августусу.

– Было бы очень некстати, если бы это случилось. Сесилия сейчас не в лучшей форме.

Флёр следит за его взглядом и осматривает просторное помещение. За одним из столиков журналистка с сумкой “Малберри” и старомодным кассетным диктофоном берет интервью у какой-то девушки, а больше вокруг никого нет. Входная дверь – в дальнем конце зала, а за ней – фойе отеля и бар. Сюда никто не заходит – хотя, по правде сказать, конечно, заходят. Когда Флёр была здесь в прошлый раз, напротив сидел один знаменитый человек, который играл в карты с мальчиком лет десяти. Флёр решила, что мальчик – его сын, а крупная темнокожая женщина, сидевшая рядом, – жена, но потом выяснилось, что женщина – сотрудница благотворительной организации, а у мальчика неизлечимая болезнь. Знаменитый человек выдал женщине чек на десять тысяч фунтов и переписал себе в блокнот речь, которую она за него сочинила, а Флёр все это время сидела напротив и составляла ежедневный комплекс упражнений для бывшей жены рэппера по имени Зона. Но, поскольку знаменитостям нет дела до других людей, можно в общем-то…

– Думаю, мое платье нам не повредит, – сказала Флёр. – Но, если тебе здесь неуютно, можно пойти куда-нибудь еще. Правда, в “Блэкс” нельзя, там Клем, а больше я ничего поблизости и не знаю. Наверное, нам вообще не следовало…

Флёр встает. Раньше она никогда так не разговаривала с Августусом, а теперь – разговаривает. Ей кажется, что их отношения – это тупик, из которого она уже миллион лет не может выбраться.

– Не говори ерунды. Прости, дорогая, ты же знаешь, я всегда переживаю. И за тебя тоже. Да и Сесилия, как я уже сказал, сейчас не… В общем, ладно, сядь, пожалуйста. Давай закажем чаю.

Флёр вздыхает, садится и делает еще несколько дополнительных выдохов. Потом смотрит в меню. Меню – прекрасно. Здесь все прекрасно, поэтому она сюда и приходит. Будь она одна, она бы заказала, наверное, настоящий английский чай – с закусками, пирожками и топлеными сливками. Но Августус не поймет, если она закажет все это и потом заберет две трети домой, чтобы кормить птиц, поэтому Флёр выбирает фруктовую тарелку и thé pétales[20]. Ах да, и еще несколько разноцветных миндальных пирожных – по крайней мере два она припрячет, чтобы отнести домой Робину, – очень уж тот их любит. Августус заказывает фруктовый пирог, чай “Английский завтрак” и большой бокал бордо. Он неодобрительно хмурит лоб, глядя, как Флёр достает свою миниатюрную баночку с розовой гималайской солью и особые травы, которые она добавляет буквально во все.

– Ну как ты? – спрашивает он наконец.

– Грустно. Очень. Конечно, это не было неожиданностью. Она так тяжело болела. Я продолжаю работать, но все теперь кажется совсем другим. А ты как?

– Все то же самое.

У Августуса всегда “все то же самое” – что бы это ни значило. Флёр ждет, что он скажет что-нибудь об Олеандре, но он молчит. Конечно, он ничего не скажет. Флёр вообще не знает, зачем они с Беатрикс собираются приехать на похороны, они ведь с Олеандрой и словом не перемолвились с 1989 года. Может быть, он надеется получить в наследство “Дом Намасте”? Но это полная ерунда, потому что… Она закрывает глаза и снова открывает. Видит сначала ладанное дерево, а потом отчего-то – подушки в наволочках, которые сшили они с Кетки.

Августус снова хмурится. Трет глаза.

– Что с тобой? – спрашивает Флёр.

– Да так, – он умолкает, и по лицу пробегает тень улыбки. – Все сразу. Как обычно.

Сколько лет должно пройти, чтобы ты перестал тосковать по своей первой жене, по сестре и по двум ближайшим подругам, которые пропали без вести где-то в Индии или на островах Тихого океана, оставив тебя дома с приступом малярии? Явно больше, чем успело пройти в жизни Августуса.

– Ну… Держись, пожалуйста.

– Да-да, конечно. Не волнуйся. Как твой сад?

Похоже, он и в самом деле не скажет больше ни слова об Олеандре.

– В порядке. Местами слегка поредел. Маки уже всходят. Кстати, на этот раз я не забыла захватить семена для тебя.

Флёр достает из сумки коричневый конвертик.

– От самого лучшего цветка. Темно-бордового. Поверить не могу, что пустила его на семена. Но, с другой стороны…

– Спасибо, дорогая. Твои я пришлю по почте. Мы все время забываем.

– Да, забываем.

– Наверное, это оттого, что мы слишком заняты.

– Наверное, – улыбается Флёр.

Когда приносят чай и Августус берется за вилку, Флёр замечает, что руки у него дрожат. Он начал выращивать опиум для Сесилии после ее нервного срыва, но теперь сам принимает намного больше, чем когда-либо принимала его жена. И намного больше, чем принимает Флёр. Он говорит, это облегчает приступы малярии, но где это видано, чтобы опиумом лечили малярию? В этой стране такая идея в последний раз приходила людям в голову в шестнадцатом веке. Но, как ни крути, опиум – это то, что их объединяет. И дает повод выбирать друг другу красивые открытки и отправлять с ними семена. Правда, Флёр нельзя подписываться в открытках собственным именем.

– Значит, теперь такая мода? – спрашивает Августус, продолжая разглядывать ее платье. – Надо будет рассказать Сесилии.

Флёр вспоминается история о двух монахах, давших обет безбрачия: как-то раз они оказываются на затопленном отрезке дороги, и один из них помогает красивой женщине – переносит ее через поток воды. Второй не может поверить в то, что первый позволил себе такую вольность, и на протяжении нескольких миль сердито молчит. Наконец он все-таки решает разобраться в произошедшем и спрашивает у друга, почему тот так поступил. И друг его отвечает: “Брат мой, я-то опустил ее обратно на землю уже несколько миль назад, а вот ты, я смотрю, все продолжаешь ее нести”.

– К лету мода изменится, – говорит Флёр. – Так что не утруждай себя.

Вообще-то не к лету. Если верить стилисту Скай Тернер, этот цвет останется фаворитом и в коллекциях осень-зима, а может, даже и весна-лето 2012-го, хотя в воздухе витает дух шестидесятых, и стилист полагает, что это может отразиться на модных тенденциях. Возможно, вернется юбка-карандаш. Флёр узнала обо всем этом, когда ждала, пока Скай появится из большой ванной комнаты – их там две – своего гостиничного номера. По номеру были разбросаны сумочки, тысяч на тридцать фунтов, и все их прислали Скай совершенно бесплатно за одно только сегодняшнее утро. Она не захотела оставлять сумки себе, поскольку на одной из них красовался лейбл с именем знаменитости, более прославленной, чем она сама. Стилист положила глаз на сумочку цвета лайма, а для Флёр приметила желтую. Флёр отказалась. Когда крутишься среди индуистов, как-то неловко иметь вещи из натуральной кожи.

– Вы что, с ума сошли? – удивилась стилист. – Возьмите и продайте на eBay!

Но Флёр не захотелось с этим возиться. Правда, можно было взять ее для Брионии. Главное сейчас – сменить тему и не дать Августусу продолжить этот неловкий разговор. Сесилия, очевидно, сама разберется, как одеваться. Флёр представляет себе, как посреди ночи Сесилия до седьмого пота вкалывает в саду, одетая в белую ночную рубашку, или отправляется на прием к врачу в льняных брюках, мешком висящих на заднице, или же надевает серые асимметричные платья, которые старят ее лет на двадцать. Флёр обо всем этом рассказывает Клем, которой, наверное, не по себе оттого, что мачеха старше ее всего на пять лет и к тому же едва может сама передвигаться, и приходится постоянно ее жалеть.

– Правда, нет смысла гнаться за модой.

– Ну тебе-то это, похоже, удается.

– Вовсе нет. Я ношу то, что подкинет чужой стилист или кто-нибудь ненароком забудет в доме. Поверь, постоянное общение со знаменитостями кого угодно отвратит от моды.

– Как идут дела в “Намасте”?

– Хорошо. Просто превосходно. Но кто знает, как все повернется теперь, когда…

– То есть дом приносит достаточно денег?

– Да, конечно. По крайней мере, пока. Без Олеандры мне приходится проводить намного больше индивидуальных занятий – психотерапия, йога и к тому же…

И к тому же я помогаю Пророку паковать его посылки, с тех пор как у него не работает одна рука.

И еще поливаю растения в комнате над оранжереей – в той, куда никто никогда не заходит.

Если бы Вселенной это не было нужно, она не распорядилась бы именно так и ее мать не отправилась бы в путешествие, в котором ей встретились Затерянные люди, и, вероятно, не превратилась бы сама в такого же затерянного человека. Хотя в определенном смысле мать всегда была потерянной, из-за этого все и началось. Флёр не знает, куда Пророк отсылает свои пакеты, он избавил ее от этих подробностей. Но она с удовольствием кладет на счет “Дома Намасте” выручку от посылок. Вот только хватит ли денег? Ведь, если “Дом” будет продан, тогда…

– Говорят, люди перестали транжирить. Ну знаешь, все эти дорогие процедуры, гуру – это же немного… как бы сказать… В пору кризиса люди, наверное, экономят на подобных вещах?

– Знаменитости всегда будут тратить деньги на то, чтобы поднять себе настроение после подарка в виде целой горы сумочек общей стоимостью тридцать тысяч фунтов, а сумочки эти названы не в их честь, а в честь другой знаменитости.

Августус фыркает. У него у самого денег куры не клюют, но на людей, которые зарабатывают тем, что исполняют песни о сексе на полу или о сексе на пляже, смотрит с долей презрения (хотя сам за свою жизнь на каких только полах не занимался сексом, да и на пляже – тоже). По правде говоря, в определенном смысле именно с секса на пляже и началась вся эта история, в которую вляпались они с Флёр.

– Нет, я серьезно, – говорит она. – Очень непросто мириться с абсурдом в собственной жизни. Вот представь: девушка родилась в стареньком доме где-нибудь в Фолкстоуне, за душой ни гроша, зато красавица. В карманах пусто. Однажды она съездила с подружками на Ибицу, поездка обошлась самое большее в сто фунтов, и это были лучшие каникулы в ее жизни. Подружки становятся парикмахершами или официантками, а она подрабатывает бэк-вокалом, чтобы скопить денег и обзавестись вот такой ерундовиной, – Флёр кивает на сумку журналистки, – которая стоит, между прочим, восемьсот фунтов. Но в один прекрасный день она понимает, что известные модели, актрисы и поп-звезды получают такие штуки бесплатно, поскольку компаниям важно, чтобы потребитель видел их вещи на знаменитостях. Короче говоря, девушка становится знаменитой. Она выпускает успешный альбом и быстро смекает, что ей срочно нужен стилист, и вот смотрите-ка, она уже вышагивает по подиуму на демонстрации коллекции Диора, хотя она даже не модель. Потом записывает дуэт с самым известным инди-исполнителем в стране. И вот тут-то ей наконец начинают присылать сумки. Начинают возить ее на самолетах первым классом, селят в пятизвездочные люксы. Все отлично, но она понимает, что уже никогда не сможет повторить ту поездку на Ибицу с подружками. И никогда уже не сможет порадоваться тому, что заработала достаточно денег на сумку. Чем больше она зарабатывает, тем меньше приходится платить. Вещи теряют цену. Теряют смысл. Но она вынуждена оставаться знаменитой, потому что хуже той жизни, какую она ведет сейчас, может быть только откат назад в бедность, к рейсовым автобусам, замороженным полуфабрикатам и необходимости самостоятельно записываться к врачу. Но никто не остается знаменитым навсегда. Чаще всего славы хватает года на три, если, конечно, ты не Том Круз.

Августус кладет в чай три, нет, четыре куска сахара. Флёр продолжает:

– И вот в один прекрасный день помощница по ошибке покупает ей авиабилет эконом-класса, и ее не пускают в представительский лаундж аэропорта. Она возмущается и требует исправить ошибку, но ее прогоняют. Она пытается поменять билет, но на этом рейсе не осталось свободных мест. А купить новый билет она сама уже и не умеет. Доходит до того, что она произносит ужасающие слова, над которыми они с мамой когда-то посмеивались: “Да вы знаете, кто я такая?” А они не знают. Ну, то есть знают, но такой – с потекшей тушью – они ей помогать не будут. Тем более что на прошлой неделе в журнале “Грация” опубликовали ту заметку, да вдобавок она прибавила в весе, с тех пор как перестала ездить на гастроли. Она готова убить свою помощницу – убить в буквальном смысле слова, – но вместо этого мечет в нее гневные смс. Сидит в салоне эконом-класса и рыдает: в ближайшие три часа ей предстоит быть обычным человеком. Нет, правда, лучше умереть. Самый унизительный момент наступает, когда она направляется к туалету бизнес-класса, ведь она никогда не пользовалась другим, и стюардесса вежливо, но твердо разворачивает ее и отправляет обратно в эконом.

Флёр делает небольшую паузу и продолжает:

– Вот когда происходит духовное прозрение. Именно в такие моменты ты готов впустить в себя свет.

– Ты так на нее похожа, – говорит Августус, качая головой. – Иногда даже жутковато. Но, пожалуйста, будь осторожна, моя дорогая. Приготовься к тому, что теперь, когда она умерла, многое может всплыть на поверхность.

Флёр едва не произносит: “Да, папа”. Впрочем, она никогда его так не называла.

– Ладно, ну а как там дела в Бате? – говорит она. – Как твоя малярия?

Августус хмурится:

– Больно. Непредсказуемо. Все то же самое. Мать отправила меня на прошлой неделе на иглоукалывание. Не помогло. Только больно было.

– Больно при иглоукалывании быть не должно. Ты сказал им?

– Нет. Все равно такие вещи мне никогда не помогают. Бессмысленно.

– Так зачем же ты пошел?

– Ну ты же знаешь мою мать…

По правде говоря, нет, Флёр ее не знала. Но о ней знала буквально все.

– Как Сесилия? Как девочки?

– У Сесилии все то же самое. Принимает новое лекарство, встает не раньше полудня и по-прежнему не разговаривает с моей матерью. Беатрикс в последнее время очень старается наладить отношения, но толку мало. А девочки… Ну, Плам – восхитительная. Вылитая Клем в ее возрасте. Лаванда – кошмар. Ума не приложу, что с ней делать. Все время требует какие-то вещи, а если мы их не покупаем, злится. Иногда я жалею, что мы не остановились на Плам. С таким здоровьем, как у Сесилии, нам бы, конечно, следовало остановиться на Плам. А может, даже и раньше.

– Наверняка это просто переходный период, – говорит Флёр. – Кажется, у Холли было нечто подобное. А у Плам разве не было? Сейчас детские товары – это целая огромная индустрия.

– Но самое ужасное – то, как она просит. Вот что меня убивает. Садится ко мне на колени и заглядывает в глаза, словно какая-нибудь проститутка, – извини, пожалуйста, но именно так это выглядит. “Папочка, миленький, ну прошу-у-у тебя”, – говорит, и ресницы так дрожат, точь-в-точь Мэрилин Монро. Где она могла этого понабраться? Противно смотреть.

Может, это действие тех самых атомов? Или она была Мэрилин в прошлой жизни.

– А друзья у нее есть?

– Да, конечно.

– Они не остаются друг у друга с ночевкой?

– Иногда остаются. По-моему, рано им еще, но Сесилия говорит, это в порядке вещей.

– Ну тогда она могла увидеть, как другая девочка выпрашивает таким образом подарки у отца. А может, подсмотрела на “Никелодеоне” или в голливудском фильме. Она, наверное, хочет произвести на тебя впечатление. Показать, какая она взрослая и как хорошо разбирается в жизни.

– Да, но потом начинаются жуткие вопли, если ей отказать.

Флёр пожимает плечами:

– Наверное, на то они и дети.

– С тобой у меня не было хлопот, – говорит Августус.

Да-да, с Флёр у Августуса не было никаких хлопот. Он исправно платил за ее учебу в школе и держался на безопасном расстоянии. Возможно, он никогда и не признался бы в том, что он – ее отец, если бы не заподозрил, что Флёр занимается сексом с Чарли – своим братом. Августус не менял ей подгузники, не покупал подарки на дни рождения и не держал ее на руках. Ни разу.

В аудитории на третьем этаже нет окон и стоит духота. Будь там окна, в них наверняка был бы виден Кентерберийский собор. Вид на собор – одна из трех основных причин, по которым люди поступают в здешний университет, но, став студентами, большую часть времени томятся вот в таких аудиториях без окон, похожих на тюремные камеры, и любуются чаще не на собор и симпатичный город вокруг, а на каракули, оставленные на магнитной доске преподавателем, который последним проводил здесь семинар. Из просторной столовой на нижнем этаже открывается идеальный вид на собор, но обычно его заслоняют ширмой – непонятно, зачем. Единственное объяснение, которое приходит в голову, – это что студентов, поглощающих обед за три фунта и сорок пенсов, считают недостойными эстетического удовольствия подобного уровня и удаляют красоту из их поля зрения, чтобы она, неровен час, не оказала на них разрушительного воздействия. Или наоборот, чтобы они, неровен час, не оказали разрушительного воздействия на красоту. Перед занятиями Бриония шла в столовую перекусить, заходила за ширму и сидела там, глядя на собор и ожидая, что вот-вот кто-нибудь придет и сделает ей замечание. Но никто не приходил.

Группа обсуждает спорное место в диалоге из “Нортенгерского аббатства”. Олли, как обычно, пускает дискуссию на самотек, да и слушает вполуха. Правда, они не должны обсуждать сейчас этот отрывок, их задание – найти в тексте элементы метапрозы. Хелен, девушка с дредами, в джинсовом комбинезоне, большая любительница поспорить и к тому же бисексуалка, находит в высшей степени оскорбительным то, что Генри Тилни диктует Кэтрин Морланд, какие цветы должны ей нравиться, и, по ее мнению, поведение Генри, а впрочем, и весь роман – в высшей степени снисходительны. Грант, широкоплечий американский студент-стипендиат, утверждает, что, на его взгляд, Генри пытается дать Кэтрин и другим женщинам свободу, научить их видеть дальше домашних хлопот и забот по хозяйству. Хелен же полагает, что женщинам нет никакой надобности в том, чтобы им давали свободу всякие там назойливые мажоры, уж как-нибудь сами, спасибо. И так далее, и тому подобное.

Бриония в спор не вступает. Она просто перечитывает это место. “А теперь вы любите гиацинты? Как это хорошо. Вы приобрели новый источник радости, а человеку надо радоваться как можно больше. Кстати, дамам вообще полезно любить цветы – это может лишний раз побудить их отправиться на прогулку. И хотя гиацинт – растение комнатное, кто знает, если у вас родилась любовь к цветам, не распространится ли она и на розы?[21]” Бриония вздыхает. Как не влюбиться в человека, который так мягко и нежно поддразнивает девушку? Как не влюбиться в мужчину, который способен разглядеть такую огромную разницу между гиацинтом и розой? Генри Тилни знает, что любовь к гиацинтам и любовь к розам – вещи несопоставимые. Он ведь говорит не только о комнатных и уличных растениях, но и о двух разных временах года, о свете и тьме, о…

Но Бриония, скорее, умрет, чем вступит в эти их обсуждения. Иногда она представляет себе, как говорит что-нибудь, и ощущение у нее тогда примерно такое же, как при мысли о падении с большой высоты, когда голова от одного только воображаемого действия начинает кружиться по-настоящему. Повсюду клокочет – в сердце, ногах и почему-то даже в половых органах (как неловко!), и она почти наслаждается этим ощущением, зная, что это – всего лишь ее тайная фантазия (такая же, как те, в которых она сбрасывается с утеса или спит с Олли), и на самом деле она никогда не выкинет ничего подобного. Бриония уверяет себя, что совсем не хочет переспать с Олли. Просто он ведет у нее семинары, а ей всегда хочется переспать с тем, кто наделен властью, – что ж тут такого? Все равно она никогда не идет дальше фантазий. Правда, однажды они, конечно, переспали, но дело это давнее, тогда у них с Джеймсом не клеилось, а Клем и Олли еще не были вместе. Задолго до детей и вообще до всего важного. Но об этом никто не знает, и больше это не повторится. Во-первых, она слишком растолстела. А во-вторых, он женат на Клем.

Ну и потом, у нее ведь Джеймс. Джеймс знает разницу между гиацинтом и розой. Он бы понял смысл отрывка из Джейн Остин. На мгновенье Брионии вдруг становится жалко Джеймса с его переслащенным соусом карри и с манерой медленно вводить в нее свой пенис – словно он помешивает очередное варево, бурлящее в чугунной кастрюле (в кастрюле он, понятное дело, помешивает не пенисом), и от этого тоже есть ощущение переслащенности; видимо, он где-то вычитал, что женщинам приятно, когда в них входят именно таким образом, и теперь он следует рекомендации, чтобы доставить ей удовольствие. Бриония голову сломала над тем, как признаться ему, что ее это бесит и она мечтает о том, чтобы он повалил ее на кровать и трахнул, как нормальный мужик. А Олли, интересно, мог бы трахнуть ее, как нормальный мужик? Вряд ли. Скорее всего, он теперь тоже использует этот метод с помешиванием. Клем, наверное, нравится. А Генри Тилни трахает Кэтрин Морланд, как нормальный мужик? Раз уж о них зашла речь. Бриония полагает, что уж он-то – наверняка. Но и доминировать Генри тоже не будет, разве что поведет себя слегка агрессивно, ну и, может, резковато. Что же до Дарси… Если хочешь, чтобы тебя как следует трахнул нормальный мужик, нужен Дарси. Правда, он при этом наверняка еще и кончит тебе в лицо… Причем кончит первым. В мокрой рубашке. Ох…

Бриония остается в аудитории дольше других студентов. Она задерживается почти каждую неделю, чтобы спросить о чем-нибудь Олли – иногда даже просто о том, как поживает Клем. Она теперь редко видит Клем и волнуется за нее. Не слишком ли много она работает? Но Олли почти ничего не рассказывает. Даже как будто не обращает на нее внимания, пока остальные студенты не выйдут из аудитории. Да и тогда, случается, не сразу ее замечает. Он все время чем-нибудь занят – скручивает сигарету, проверяет почту (или что он там еще делает) на телефоне. А потом всегда торопится уйти.

– Конечно, на следующей неделе я не приду, так что… – начинает она.

Олли убирает айфон во внутренний карман портфеля из мягкой коричневой кожи. На экране телефона трещина, она там с начала семестра. Иногда Олли дает им задание и сидит, уставившись на этот экран с абсолютно каменным выражением лица. Бриония никак не может понять, почему бы ему не заменить стекло. Он ведь наверняка застраховал телефон. А может, ему нравится ходить с разбитым экраном?

– Ну, все равно почитай следующую часть, если успеешь, – говорит он. – Думаю, тебе понравится.

Откуда Олли может знать, что ей теперь понравится, а что нет. Она никогда ничего не говорит на семинарах и пока не посещала индивидуальных занятий, которые ей вроде бы полагаются. Они с Джеймсом уже давно не общаются с Клем и Олли (то есть общаются, конечно, но это так, одно название). Ведь у всех столько дел, сами понимаете. Бриония получает удовольствие (ну, если можно так выразиться) от таких минут, когда она стоит в аудитории рядом с Олли и знает, что дверь – вот она, и можно уйти в любую секунду. Вот если бы пришлось просидеть с ним лицом к лицу пятнадцать минут – это нет, увольте. А что, если она покраснеет? А если сломает под ним стул? Или захочет что-нибудь сказать, а вместо этого возьмет и ляпнет: “Можно взглянуть на твой пенис?” Не то чтобы ей хотелось (опять) взглянуть на его пенис, он у него довольно неказистый, цвета гриба и к тому же кривоватый, но…

– Занятие все равно состоится?

– Без тебя и твоих мудрых замечаний?

Бриония краснеет.

– Нет, конечно, я имела в виду…

– Ну, я на похороны не еду, так что…

– А. Понятно. Тогда…

Он вздыхает, переводит взгляд с портфеля на нее:

– Я предлагал. Но Клем не нуждается в моем присутствии на церемонии. Оказывается, я очень помогу ей, если куплю цветы к Великому Прибытию Бабушки Беатрикс, но на самих похоронах мне быть необязательно. – Он слабо улыбается и спохватывается: – Разумеется, ничего этого я тебе не говорил. Я понимаю (мне об этом напомнили), что, если бы у меня было нормальное расписание в университете, никаких проблем не возникло бы. Однако когда составляют расписание, не учитывают необходимости посещения похорон.

В Кентерберийском университете, где работает Олли, как и в университете Центрального Лондона, где работает Клем, принято проводить семинары по литературе в середине и конце осеннего и весеннего семестров. Но Олли решил отменить семинар на последней неделе семестра, чтобы студенты смогли обсудить философию восемнадцатого века в представлении Деррида. Бриония не жалеет, что пропустит это занятие. Она уже пробовала читать Деррида. Конечно, это очень интересно, и кто же не любит Деррида? Но ей требуется не меньше часа, чтобы прочесть один абзац, и к концу абзаца она никогда не помнит, что было в начале, и вдобавок ее страшно клонит в сон. Когда Джейн Остин изрекает что-то умное, все (или почти все) в состоянии это понять, даже после нескольких бокалов вина. Жаль, что с Деррида все обстоит иначе.

Но ближе к делу. С какой стати Олли рассказывает все это Брионии? Ее это пугает. Ее пугает он сам – его холодноватые глаза и нити серебра, мерцающие в волосах и щетине. И он, и Клем седеют, но обоим удается это делать с шиком. Даже перебравшись в Кентербери, они продолжают ездить к своему старому мастеру в Шордитч, и тот делает им рваные асимметричные стрижки, которые странным образом подчеркивают в их внешности не возраст, но мудрость и опыт. Бриония уверена, что Клем до сих пор каждый раз записывает Олли к парикмахеру. А может, еще и оплачивает его стрижки.

– Мне пора, – говорит она, глядя на часы.

– Я зайду выпить. Ты не хочешь?

– Не могу. Я бы с удовольствием, но ты же знаешь, дети…

– Пускай Джеймс разок уложит их спать вместо тебя.

Бриония хмурит брови. По правде говоря, Джеймс уже наверняка их уложил. Вообще, он укладывает их почти каждый вечер, потому что Брионии все время нужно что-нибудь дочитать или написать отчет об оценке дома – или потому что она слишком много выпила.

– Он один не справится, – говорит она.

– Да? – Олли пожимает плечами. – Ну что ж, я все равно пойду и выпью.

– Где же тут в студенческом городке наливают в такой поздний час?

В баре темно, неуютно и безлюдно. Вся мебель – дешевая, липкая и с острыми углами: забреди сюда маленький ребенок, он через минуту напоролся бы на край стола и умер. На экране, который занимает почти всю стену, показывают футбол: Германия – Австралия. Германия, понятное дело, выигрывает, но Брионии с ее места этого не видно. Она не распознала бы немецкую команду, даже если бы футболисты вошли сейчас прямо в этот бар. Она смотрела все игры Англии в прошлогоднем чемпионате мира (да, в том числе и тот самый матч с Германией, когда мяч пересек линию ворот, но гол не был засчитан) и делала вид, что ей нравится, и даже усвоила правило офсайда, после того как Холли растолковала ей суть. Правда, теперь она, конечно, уже все забыла, но послушайте: футбол?! Иногда Бриония говорит Джеймсу, что ее пристрастие к моде сродни его пристрастию к футболу, и она вынуждена признать, что в этом есть нечто гендерное, а значит, совершенно необъяснимое. И в футболе, и в моде работают стройные схемы, для постижения которых необходимо определенное сочетание хромосом, но Джеймс все время подчеркивает, что на моду требуется гораздо больше времени и денег, а для увлечения футболом не нужно ничего, кроме подключения к каналу “Скай-спорт” или хорошего паба неподалеку.

Олли, не глядя на Брионию, протягивает ей большой бокал белого вина, а потом берет свою пинту индийского светлого, не глядя на стакан. Он смотрит на экран телевизора с тем же отсутствующим выражением, с каким на занятиях читает что-то у себя в телефоне. Бриония идет за ним к столику и краем глаза замечает на экране счет: один – ноль.

– Приятно видеть, что Австралия проигрывает, – говорит Олли.

Бриония бормочет в ответ что-то невразумительное – то ли “Хорошо”, то ли “Интересно”, а может даже, если внимательно прислушаться к интонации, “Мне вообще-то плевать”.

– Жаль, что немцы не играют в крикет, – говорит Олли.

– Ну тогда бы они, наверное, и тут обыграли Англию, – предполагает Бриония.

– Ты любишь спорт?

Бриония не знает, какое слово в этом вопросе главное: “ты”, “любишь” или “спорт”.

– Не особенно. Пожалуй, мне нравится теннис, но это только из-за Холли.

Она делает глоток вина. Оно приторное и слишком теплое. Дома в холодильнике стоит едва початая бутылка шабли 2001 года. Стоила фунтов тридцать, но это ведь сносная цена за бутылку вина, которое можно выпить дома, – в ресторане за эти же деньги нальют помои. Шабли дома прохладное и терпкое, разве что слегка отдает стогом сена поутру, не смейтесь, и, честно говоря, лошадиным навозом. Брионии нравятся вина с привкусом хлева или конюшни. Она весь день предвкушала это свое шабли. А теперь у нее в бокале 250 мл дерьмового пино-гри или вроде того, и нужно их одолеть, и голова чуть-чуть кружится от голода, она не ела с половины шестого. Какого черта она вообще заказала большой бокал белого, ведь оно теперь будет становиться все теплее и теплее! А ей еще вести машину. И не ляпнуть чего-нибудь глупого в их беседе.

– То есть ты мне больше не учитель, правильно? – спрашивает она Олли.

– Правильно, – говорит он. – И теперь мы можем переспать.

Что? Так-так. Бриония покраснела как помидор. Наверняка покраснела. Олли продолжает следить за матчем. Она тоже смотрит на экран. Кто-то в белой майке бьет по мячу и отправляет его вратарю. Изображение немного размыто. Бриония не понимает, какого черта футболисты бросают мяч собственному голкиперу, когда им нужно бить в противоположную сторону. Но… Вот кто-то свистит в свисток. Беготня прекращается. Конец первого тайма.

Олли смотрит на нее.

– Эм-м… Я пошутил. Извини.

– Да нет, все нормально. Я…

– Ну а что у тебя с диссертацией? Ты ведь будешь писать под моим руководством, да? Спать со своим научным руководителем тоже нельзя. Ты уже подала заявку?

– Что?

– Я шучу, шучу.

– Знаю.

– И?

– Да. Я подала заявку онлайн, на выходных.

– А на стипендию?

Бриония хмурится:

– Да.

Олли делает глоток пива.

– Хорошо. Слушай, не хочу тебя обидеть, но, если подумать, она тебе точно нужна, эта стипендия?

– Что?

– Ну, ты уверена, что тебе она нужна больше, чем, например, Гранту? Его отец лишился ноги в несчастном случае на заводе, и завод отказывается выплачивать компенсацию. Или Хелен? Она выросла в рабочем районе в Херн Бэе, и директор школы однажды вынужден был купить ей пальто, потому что родители тратили все пособие по безработице на героин. Нет, ты не подумай, что я отговариваю или давлю на тебя, но… Ха-ха. А вообще, честно говоря, я тебя отговариваю… Ведь вы же нормально упакованные ребята – ты и Джеймс, верно?

Олли подает все это как очередную шутку. Даже напускает на себя немного иронической серьезности, когда говорит о Гранте и Хелен, чтобы Бриония понимала, что их истории – это всего лишь истории, а реальность – она на порядок сложнее и значительнее, чем всякая жалостливая ерунда. Вот только она прекрасно видит, что Олли все это всерьез…

– Ну вообще-то…

– И к тому же – не хочется сейчас об этом говорить, но уж что случилось, то случилось, никуда не денешься, – предстоит раздел наследства бабушки Олеандры. Во сколько оценивают ее дом? В миллион? Или в два? Плюс ее бизнес.

– Я думаю, она все завещала Августусу, – говорит Бриония.

Она уже вела этот разговор с Джеймсом. Да что с этими мужиками творится? Они что, не в состоянии просто поскорбеть несколько дней, а уж потом рассуждать о разделе имущества? Впрочем, если взглянуть правде в глаза, бóльшую часть того, что Бриония получила в наследство от родителей, она потратила на одежду, вино, туфли и вещи для детей, и денег у них с Джеймсом теперь не так уж и много. Кое-что, конечно, есть. Однако Бриония вряд ли спустит девятьсот пятьдесят фунтов за десять минут, проведенных в “Фенвике”, на тени для век и увлажняющий крем, как в тот жаркий странный день прошлым летом. Они не могут себе позволить жить, как Августус и Сесилия или как Беатрикс, – у этих водится недвижимость, ценные бумаги и Бог знает что еще. У Брионии и Джеймса достаточно денег, чтобы поехать на Рождество на Мальдивы (как того хочет Бриония), но маловато, чтобы купить лес в Литлборне (как хочет Джеймс). Если Брионии перепадет часть наследства Олеандры, она обещала купить Джеймсу этот его лес, потому что да, конечно, что может быть прекраснее в этом гребаном мире, чем проводить каждое лето в темном сыром лесу, собирая там ядовитые мухоморы, постоянно промокая до нитки и ПОДЫХАЯ. Даже если она не умрет, на бедрах у нее от постоянной сырости появятся опрелости – многим это кажется смешным, но на самом деле это совсем не смешно. Хотя кто знает, может, Джеймс наберет в лесу материал на книгу. А еще к тому моменту, когда им понадобится отправляться в лес, Бриония похудеет, и значит, опрелости не страшны. Она станет подобна лесной нимфе, будет одеваться в белоснежные паутинки, и…

– Что вы с Клем собираетесь делать со своей долей? В смысле, если эта доля будет, хотя лично я считаю, что нет.

– Возможно, я на время откуплюсь от университета, сделаю перерыв в преподавании и закончу книгу. А то здесь столько дел и суеты, просто черт знает что.

Олли допивает свой эль и продолжает:

– А Клем хочет вырыть пруд в саду. И снять о нем фильм.

Он смотрит на бокал Брионии.

– Тебе взять еще вина? Я пойду закажу себе еще.

Бриония мотает головой. Он встает и идет к барной стойке. Бриония хочет в туалет, но не может отойти, пока Олли покупает пиво. Он может подумать, что она обиделась и ушла – то ли из-за его предложения переспать, то ли из-за разговора про стипендию. И тогда он, пожалуй, тоже уйдет. Но разве это так уж страшно? Бриония тогда поедет домой и начнет вечер заново: выпьет шабли вместо этого пино-гри и будет любить Джеймса, как примерная жена. В этом бокале 165 калорий, но Бриония не станет вносить его в свой дневник диеты – вино так себе, да и вообще она не планировала его пить. Дома она выпьет 250 мл шабли и вот это уже внесет в дневник. Про пирожок с сосиской и жареную картошку, которые она съела сегодня в столовой перед занятием, тоже можно не писать, ведь, честно говоря, обычно она не ест ничего такого, и к тому же конец семестра уже не за горами – наверняка она больше и не заглянет в столовую, а где еще можно найти пирожок с сосиской и жареную картошку? К черту. Она просто-напросто не станет заполнять сегодня дневник диеты. Начнет лучше завтра с чистого листа. А это значит, что дома можно будет выпить всю бутылку шабли. И сейчас съесть пакетик чипсов. Решится ли она съесть пакетик чипсов на глазах у Олли? Нет. Или все-таки решится? Честно говоря, сейчас Брионии больше всего хочется выкурить сигарету, но это уж совсем ни в какие ворота. Она бросила курить окончательно и бесповоротно три с лишним года назад. В сигаретах, конечно, ноль калорий. Но Джеймс терпеть не может, когда она курит, и дети – тоже. В последний раз, когда Бриония курила, Холли плакала всю ночь и грозилась покончить с собой.

Олли возвращается с пинтой индийского и бокалом белого вина, поменьше прежнего.

– Вот, – говорит он. – Прости, что наговорил столько дерьма. Был тяжелый день.

175 мл. Еще 130 калорий. И когда дойдет дело до этого нового бокала, вино в нем будет уже теплым. То есть еще теплее, чем сейчас. Вот, что следовало бы сделать, нет, правда: дождаться, пока Олли выйдет покурить, вылить куда-нибудь остатки из большого бокала и начать второй бокал, он и поменьше, и похолоднее. Хорошо, но как это дело провернуть? Можно, например, отдать первый бокал обратно бармену. Отдать и объяснить, что ей вообще-то не следует столько пить, ведь она за рулем, и не могли бы они, пожалуйста, вылить остатки вина, но так, чтобы тот человек, с которым она пришла, этого не увидел? А можно отдать им и сказать, что вино дерьмовое. Подойти к барной стойке и сказать: “Вино у вас такое дерьмовое, что даже студенты его пить не станут”, – ну или что-нибудь поумнее, она придумает. Но тогда они нальют ей чего-нибудь другого. Как же трудно терять вес, когда люди постоянно угощают тебя разными калорийными вещами. Олли принимается сворачивать сигарету.

– Слушай, – говорит Бриония. – Ты не скрутишь и мне одну?

На экране снова футбол. Невероятно, но Австралия забивает гол.

– Твою мать, – говорит он. – Пора покурить. Ты идешь?

Они курят возле университетского утиного пруда. Бриония борется с тошнотой, но вынуждена признать, что, когда первоначальное головокружение отступает, вкус у сигареты оказывается восхитительный. Она вдруг чувствует себя мягкой и нежной, почти как в тот раз, когда приготовила чай, перепутав банки в доме у Флёр. Она и забыла, как это бывает. К тому же она и весила меньше, когда курила. И как только ей в голову взбрело это бросить? Ведь курение – это как лучший друг, который всегда выслушает и никогда не осудит.

– Было бы здорово устроить во дворе садовый пруд, – говорит она. – Сейчас самое время, дети уже достаточно взрослые, но это ведь так дорого…

– Если получишь стипендию, сможешь позволить себе пруд.

– Да я не к тому, – вздыхает Бриония. – А впрочем, ладно, хорошо, о’кей. Я заберу свою заявку. Мне стипендия и в самом деле нужна не так сильно, как Гранту и Хелен. Ты прав. Но главное – они еще и учатся лучше, чем я. К чему мне хлопотать о стипендии и пытаться их обскакать?

Она снова вздыхает и глубже затягивается сигаретой.

Олли морщится:

– С чего ты взяла, что они учатся лучше тебя?

– Они охотнее говорят.

– Ты получила высший балл за эссе.

– Правда?

– Да. Так что тебе наверняка дадут стипендию. Но им она нужнее. Иначе они не смогут писать диссертацию: выходит, ты как бы лишишь их возможности получить степень. Ты-то, понятное дело, сможешь защититься и без стипендии.

– Пожалуй. Ну что ж, значит, обойдемся без пруда.

“И без леса”, – подумала Бриония. И добавила:

– Не страшно. Надеюсь, хотя бы вы свой выроете.

– В нашем никакие дети не утонут, – говорит Олли. – Никогда.

Он бросает окурок в пруд.

– И из-за этого жена меня теперь ненавидит. Ну, ты и сама все знаешь.

Бриония понятия не имеет, о чем он говорит.

– Я понятия не имею, о чем…

– Слушай, не обращай на меня внимания. Плету черт знает что. Извини. К черту. Пошли обратно.

Тем временем австралийцы забили еще один гол. Пенальти. Счет два-один.

– Ну что ж, – говорит Олли. – Чудеса случаются.

Он идет купить себе еще пиво.

Брионии давно пора было уйти. Она даже не послала Джеймсу смс – предупредить, что задержится. Почему она этого не сделала? Она ведь могла написать ему, пока Олли заказывал пиво или выходил покурить, если бы, конечно, не вышла покурить вместе с ним. Надо написать хотя бы сейчас. А дома придется почистить зубы, прежде чем с кем-нибудь здороваться. Так можно будет провести хотя бы детей, хотя Джеймс, конечно, на это не купится. Что бы она теперь ни сделала, он поймет, что она пила и курила. При таком раскладе она не успеет допить сегодня свое прекрасное шабли: Джеймс наверняка уже будет в постели с книжкой, а какая жена сидит и пьет вино, пока муж читает в кровати?

Она срочно набирает сообщение: “Отмечаем конец семестра. Не было связи, извини. Приеду, как только удастся вырваться. Люблю тебя”. Кто-то, возможно Флёр, недавно говорил Брионии, что есть такое приложение, которое само отправляет людям смс. В базу внесены шаблонные фразы, которые люди постоянно пишут друг другу: “Извини. Скоро увидимся. Уже выхожу. Я тебя люблю”. Наверное, это была Флёр. Да, точно, за чаем в воскресенье, когда они не разговаривали о смерти Олеандры и о том, как эту смерть переживает Флёр. Об этом приложении Флёр рассказала какая-то знаменитость, полагая, что она не одобрит такое новшество. Но для Флёр нет никакой разницы, выданы ли слова “Я тебя люблю” телефонным приложением или набраны пальцами отправителя, – текст, в конце концов, состоит всего лишь из слов. Бриония сама себе удивилась, сказав в ответ что-то о Деррида и о том, что он был не прав, утверждая, будто слова бессмысленны: как раз наоборот. Слова прокладывают границы между вещами. Создают значение. Без слов мы не видели бы разницы между столом и планетой. Да и существовало бы хоть что-нибудь, если бы не слова? Тогда Флёр, как ей и полагается, сказала, что между столом и планетой, в самом деле, нет никакой разницы и Вселенная – лишь иллюзия. Холли закатила глаза и сказала: “Ясно, вы обе – чокнутые, это диагноз”.

– Зачем ты говоришь, что Клем тебя ненавидит? – говорит она Олли, когда он возвращается. – Такого просто быть не может. Ты ведь симпатичный – и это совершенно объективно, не подумай, – и книга у тебя выйдет потрясающая, и…

Бриония касается плеча Олли, чтобы приободрить его. Она не так часто касается плеч мужчин, во всяком случае, в последнее время. Удивительно, до чего твердое у Олли плечо. У него невероятные бицепсы: ну просто камни, размером с теннисный мяч. Разум Брионии пускается кружить по бесконечному эллипсу, а стенки влагалища немедленно начинают выделять жидкость. Биологию ничего не стоит затащить в постель.

– Может, она даже сама не подозревает, – говорит он, – но в глубине души ненавидит меня.

– Нет. Этого не может быть. Ей так с тобой повезло.

– Не знаю, – говорит он со вздохом. Возможно, он прав. Это Брионии повезло с Джеймсом. Он уже прислал ответ: “Не спеши. Повеселись от души. Дети спят. Осторожнее на дороге. Люблю тебя безумно”.

Когда Олли приходит домой, Клем спит. Или притворяется, что спит: пусть почувствует себя виноватым, что вернулся так поздно. А может, и то, и другое одновременно. Он справляет большую нужду в гостевом туалете и тоже ложится. Правила игры такие: он ведет себя ОЧЕНЬ-ОЧЕНЬ тихо, чтобы не потревожить ее, ведь она ОЧЕНЬ-ОЧЕНЬ по-настоящему спит. Она раскалывается первой:

– Привет.

И он ее в самом деле любит. Вот в чем штука. Обожает ее.

– Привет.

– У тебя что, кто-то есть? – спрашивает Клем, зевая. – Может, мне надо чаще брить ноги? Или еще что-нибудь не так? Только, пожалуйста, не говори, что это студентка.

– Нет, нет. Ты вне конкуренции. У меня был романтический вечер с Жиронией.

Так он называет Брионию. Откуда взялось это прозвище? Ну, ритмически и фонетически “Жирония” и “Бриония” очень похожи, одинаковое количество слогов, и ударение в обоих словах падает на второй слог, ну а главное, это прозвище метонимично, потому что Бриония – жирная, и в прозвище это отражено. Впрочем, столь глубокий анализ и не нужен. Клем и без того знает, кого он имеет в виду, и к его обычаю придумывать прозвища относится спокойно – сама в этом не участвует, но и его не осуждает. Наверное, она по-прежнему считает, что, выдумывая прозвища, Олли смеется, скорее, над самим собой и своими поэтическими способностями, чем над человеком, которому придумывает новое имя. И, признаться, прозвища у него, и правда, получаются так себе. Если уж Клем придумает что-нибудь, то обязательно в самую точку. А у Олли прозвища выходят странные. Под стать его идеям для будущей книги.

– Боже, мне ведь нужно позвонить Брионии по поводу четверга, – спохватывается Клем, перевернувшись на спину. – Как прошло занятие?

– Хреново.

Олли замечает на желтом деревянном кресле Клем, которое стоит на ее половине комнаты, аккуратно сложенный к завтрашнему утру пакет “Рыба навсегда” с вещами для бассейна. Эта аккуратность – нарочитая, чтобы его позлить, как и вообще вся аккуратность в доме. Желтое деревянное кресло на его половине комнаты пусто. Пусто оно из-за того, что их уборщица, Элисон, настаивает, чтобы все вещи были убраны с глаз долой. Все, что остается на виду, она выбрасывает, прячет или заталкивает в первый попавшийся шкаф или на ближайшую полку. Олли оглядывает комнату и обнаруживает, что его вчерашние спортивные шорты висят на вешалке в гардеробе. Это идиотизм, потому что, во-первых, ну кто вешает шорты на вешалку? А во-вторых, они же воняют. Олли пожаловался бы Клем, но она наверняка только лениво скажет что-нибудь вроде: он уже не ребенок и мог бы сам бросать свои шорты в корзину с грязным бельем, если ему хочется, чтобы их постирали, а не убирали в шкаф. Бдительная Элисон определила вещам в этом доме лишь две участи: их либо стирают, либо убирают. Отчитывать Олли Клем никогда не стесняется, а вот Элисон она ни на что не станет пенять. Да и вообще Клем никогда никому не рассказывает о вещах, которые ее всерьез волнуют. Вот почему Олли украдкой читает ее дневник. А поскольку Клем знает, что он читает ее дневник, то никогда не изливает там свои истинные чувства (иногда доходит даже до вранья, например принимается писать о том, что она БЕЗУМНО его любит).

Но даже если половина ее дневника – полнейшая брехня, Олли все равно видит ее насквозь. Он знает, что Клем искренне желает ему успеха (конечно, не такого большого, какого желает себе самой, но достаточного для того, чтобы перестать его стесняться). Ни книги от него не дождешься, ни нормальной спермы… Олли представляет себе Клем в бассейне – красная резиновая шапочка, бирюзовые плавательные очки. Эта ее шапочка… Он представляет себе, как занимается с ней любовью, а на ней эта ее резиновая шапочка и закрытый бирюзово-белый купальник марки “Спидо”. Он бы сдвинул в сторону низ купальника, словно они оба – подростки, и, может, прижал бы Клем к дереву… Он сделал бы так, чтобы она ему отсосала, прямо так, не снимая шапочки, и потом он кончил бы ей на голову. Олли идет пописать перед тем, как лечь спать, и эрекция опадает. Что же это такое, даже сексуальные фантазии ему не удаются? Он думает, не рассказать ли об этом Клем, и представляет себе, как она наконец-то смеется в ответ и спрашивает, с чего бы это ей прислоняться к дереву в купальнике, и объясняет, где и что у него пошло не так. Вся проблема в этой плавательной шапочке… Но ведь она резиновая, правильно? Конечно, у мужчин резина вызывает именно такие ассоциации. Но кончать мне на голову? Это как-то, ну, как-то чудно, тебе не кажется? Особенно когда ты бесплоден. Ну кому захочется, чтобы ему на голову вылили лужу мертвой спермы?

Клем зевает и раскидывается под одеялом морской звездой.

– Так чего это ты вдруг пошел выпивать с Брионией?

– Я отговорил ее бороться за стипендию. Это оказалось совсем несложно, и…

– Тебе не кажется, что это не вполне этично?

– Нет, если по цене одного аспиранта я получу целых двоих. А может, и троих, если удастся уговорить Гранта и Хелен поделить стипендию пополам. Если у меня будет трое аспирантов, меня наверняка повысят, и тогда у меня появится уйма свободного времени, чтобы…

– Как можно поделить стипендию пополам?

– За восемнадцатый век дают что-то около двадцати пяти тысяч в год. На эти деньги можно позволить себе двойную оплату занятий и жилья, и еще останется немного на то, чтобы время от времени покупать заварную лапшу или брать иногда лимонад в пабе. Начнут потихоньку преподавать. С голоду не умрут. Ты же понимаешь, что эти…

– Послушай, но разве идея стипендии не заключается в том, чтобы студент получил по-настоящему хорошие условия для учебы в аспирантуре? Ведь именно этого хотела Эстер. Разве не об этом говорил ее муж, когда…

Олли закатывает глаза:

– Круто, когда ты уже умер, правда? Умер и командуешь оттуда, как и что мы должны…

– Что за хрень ты мелешь? – говорит Клем, наматывая на палец прядь волос, и в этом ее вопросе и ленивой улыбке опять есть что-то такое – и Олли не в силах разозлиться. Это как если тебя царапает красавица-кошка и ты не можешь всерьез на нее сердиться. Правда, на кошку Клем совсем не похожа. Она, скорее, русалка. Прекрасная и смертельно опасная штучка, которая живет в море, улыбается, поет… Наматывает прядь волос себе на палец… Да кто вообще делает такое, когда назревает настоящая, добротная ссора и можно не понарошку друг на друга поорать, поплакать и все такое прочее?

– Это никакая не хрень.

Из-за Клем он даже этих слов не может произнести тем тоном, каким хотел бы, и в итоге они звучат подобно фразе с аудиокассеты для медитации. Олли снимает туфли, хотя вообще-то их следовало снять еще внизу. Бросает носки на деревянный пол, а трусы-боксеры – на желтое кресло. Он втягивает живот, прежде чем расстегнуть пуговицы на желтой рубашке, которую ему купила Клем. Рубашку он бросает в корзину с грязным бельем, но не в ту, в которую надо (одна корзина у них – для тонкого белья, которое может стирать только Клем, и рубашка стоимостью 189,99 фунта наверняка относится к этой категории, а другая – для всех остальных вещей, которые не являются тонким бельем, и значит, их может стирать Элисон, она все без разбору стирает в бережном режиме, игнорируя указания на этикетках). Олли складывает джинсы и вешает их на спинку стула, но они выглядят здесь как-то не к селу, и он решает повесить их в шкаф. Потом Олли кладет носки и трусы в корзину для нетонкого белья и перекладывает желтую рубашку в правильную корзину. Какого черта жизнь так сложно устроена?

– Ну все равно, разве ее муж не говорил о том, что, согласно завещанию, аспирант должен иметь возможность писать диссертацию, не подрабатывая официантом на роликах – или какими там еще странными затеями Эстер пыталась прокормиться?

– Каталась на роликах топлес, торговала телом за…

– Да пошел ты, – со вздохом произносит Клем. – Опять порешь какую-то хренову пургу.

– Ну она ведь…

– Еще и года не прошло, как она умерла. Мы с ней дружили. Неужели нужно любую историю превратить в…

– Ну хорошо, хорошо. Теперь ты, наверное, скажешь, что и с Олеандрой вы были не разлей вода.

– Олли…

– Что?

– Да иди ты на хрен, с тобой сегодня невозможно разговаривать.

Конечно, она посылает его на хрен, а не в пизду, потому что ее пизда работает исправно, а вот его хрен – нет. Точнее, хрен-то его работает в тех редких случаях, когда ему предоставляется такая возможность, но вот яйца его – бессмысленный комок, и поэтому…

– Почему во всем вечно виноват я?

– Я не знаю, почему во всем вечно виноват ты!

– Ага, то есть ты утверждаешь, что…

– Я, пожалуй, буду спать дальше.

– Понятно, то есть ты не хочешь даже…

– Спокойной ночи.

Ну вот как ей это удается? Она просто поворачивается к нему спиной и засыпает. Раз – и все. Как тюлень или кто-нибудь подобный: перекатывается на другой бок или сползает в воду с травянистого берега – или откуда там сползают в воду тюлени. Клем даже не жалуется на то, что завтра рано вставать, ведь она же РАБОТАЕТ В ЛОНДОНЕ, а ЖИВУТ ОНИ В КЕНТЕРБЕРИ. А сейчас вообще-то довольно поздно. 23:15, а она любит засыпать в половине одиннадцатого. Неужели спор можно проиграть просто потому, что ты не набрал достаточного числа очков? А может, если один из спорящих уснул посреди поединка, это следует засчитать как выход из игры, и победа осталась за тем, кто бодрствует?

По заднему двору “Дома Намасте” бродит потерянная поп-звезда. Это не Пол Маккартни – похоже, он все-таки не смог приехать. Всего лишь Скай Тернер, которой далеко до славы Маккартни, однако ее песня сейчас на достойном седьмом месте в списке сорока лучших хитов, составленном на основе запросов в iTunes и Spotify (на Ютьюбе она, правда, пока не очень раскручена, надо над этим работать). Скай не просто потеряна, она совсем заблудилась и не знает, куда все подевались, а вокруг – белый сад, который вообще-то пока еще не совсем белый. Она бывала в этом доме миллион раз, но никогда не заходила дальше оранжереи, а тем более сюда, на задний двор. Олеандра умерла. С полчаса назад Скай увидела медную скульптуру лошади, которую ей хотелось бы купить. Место, где стояла лошадь, называлось “Луг с цветами”, хотя цветы на нем еще не расцвели. Интересно, продается ли она? Пока не спросишь, не узнаешь. Но теперь Скай никак не может ее найти. Сначала скульптура ее до смерти напугала: наполовину лошадь, наполовину – скелет. Но потом захотелось ее купить. Да, купить, но лошадь словно сквозь землю провалилась. И Олеандра, как назло, умерла.

По ком плакала Скай сегодня утром на похоронах? По Олеандре? Но Олеандра была уже немолода и перед смертью не страдала от боли, да к тому же верила в реинкарнацию и стремилась к ней, так что, как ни крути, смерть ее вполне устраивала. А может, Скай оплакивала себя саму и все, что потеряла? Конечно, есть еще Флёр, Флёр никуда не делась, но… Скай вздыхает. Олеандра была ее мистической студией звукозаписи, и все, что Скай у нее записала, теперь потеряно. Сожжено. Стерто.

Она входит в старую деревянную дверь и оказывается в садике, обнесенном стеной.

В центре сада – каменный постамент, а на нем – еще одна медная скульптура: жаба. Перед скульптурой стоит поросшая мхом скамейка, а на ней сидит зарянка. Зарянка бросает рыться в мохе и принимается разглядывать Скай. Высушенные коробочки прошлогоднего мака (даже Скай в состоянии распознать мак) разбросаны вокруг, подобно выцветшим декорациям давнишней вечеринки. А из грунта там и тут проглядывают зеленые ростки. Все растет, несмотря на холод. Тонко пахнет ромашкой. Скай снова оглядывается, и вот она уже не потеряна: перед ней коттедж Флёр, будто сошедший с книжной страницы, – с большими окнами, похожими на сонные глаза, и огромной печальной дверью. Вьюн-борода ползет по стенам, будто по щекам зеленого человека. А вот и Чарли Гарднер, внучатый племянник Олеандры, топчется на пороге. Худой, угловатый, чем-то напоминает волшебника. Молодого волшебника из плеяды черных магов; едва он увидит ее, погонится за ней по дремучему лесу, и там она упадет, и тогда… Скай пятится к белому саду, за ней порхает зарянка, она поет, и в песне проступает рисунок одной знакомой мелодии, но не может быть, чтобы…

Угораздило же поп-звезду забрести в сад на задворках Англии, в сонный средневековый городок, который давным-давно был шумным портом, но потом море здесь сморщилось, как женщина без любви, и скукожилось до мелкой речушки с крошечными лодочками, камышницами и поросшими криптумом берегами. Можно прилететь сюда на вертолете, как сделали ребята из “Битлз” сто лет назад. Приземлиться на маленьком аэродроме в нескольких милях отсюда. Но более прозаичный вариант – поезд с пересадкой плюс такси. Ехать целую вечность. На карте кажется, будто Сэндвич – совсем рядом с Лондоном. Это же Кент, черт возьми, графство, которое буквально врастает в Лондон, вот же оно, прямо тут. Но на дорогу сюда Скай тратит столько же времени, сколько на дорогу к родителям в Девон, а до Девона от Лондона – почти пять графств, если изучить маршрут поезда. Отсюда до дома ее родителей в Девоне – примерно семь часов. И где-то посередине – Грег.

А теперь вот Олеандра умерла.

Скай идет дальше, через перелесок и затем наискосок – к тропинке пошире, которая тянется между двумя рядами деревьев. Отсюда хорошо виден “Дом Намасте”: большой, старый, красный, он кажется мудрее, чем понурый коттедж по соседству. Высокая белая дверь с лесенкой полумесяцем. Справа – оранжерея. Всякие клумбы, грядки, парники, старые медные солнечные часы. В этой части сада повсюду цветы. Скай не знает названий большинства из них, но летом одни станут нежными и пурпурными, другие – хрупкими красными, третьи – дрожащими голубыми, четвертые – такими, которые карабкаются вверх, не подумав, как потом будут спускаться. Сбоку к дому прильнуло растение с крупными бутонами (возможно, клематис). А внутри, она хорошо знает, сразу за белой дверью кружит слабый запах хлорки от бассейна и слышен гул генератора, или что там еще у них гудит, чтобы работали сауна и парилка. И повсюду расставлены бледные керамические кувшины с лимонадом – щелочным, очищающим. На обед подают карри. Пироги из цельнозерновой муки. А дальше, через библиотеку и по ступенькам, – там всегда была она. Олеандра, одетая во что-нибудь чуднóе: платье, усеянное звездами и планетами, или серебристый костюм космонавта, и всегда от нее веяло нежным и глубоким теплом, как от целебного напитка, который пьешь, когда по-настоящему худо, а уж Скай-то, точно, было по-настоящему худо, когда она пришла сюда в первый раз…

И вот теперь Олеандра умерла.

На пороге домика Флёр пахнет лапсанг сушонгом, черным кардамоном и розами, примерно так же пахнет и сама Флёр, но ее запах – это слои за слоями разнообразных ароматов, каждый – все более диковинный, все более изысканный. С тех пор как духи “Живанши III” сняли с производства из-за запрета на использование дубового мха, она стала пользоваться „31 Rue Cambon” от Шанель. Она и сама такая – чуть-чуть перечная, чуть-чуть древесная… Она сама – концентрированный шипр. Глубокая, зеленая, волшебная – таким откроется тебе берег далекого озера. Таким будет то, что позволит тебе… нет, подтолкнет тебя ко всему, чего ты только… А сразу за порогом – там, где витают предобеденные запахи шоколада, фруктов и свежесмолотых специй, – Чарли слышит чей-то плач: возможно, это Бриония. Его сестра Клем никогда не плачет. А потом раздается голос Флёр:

– Я подумала, что нужно сообщить тебе как можно раньше.

– Да нет, конечно, я очень рада за тебя. Но почему?

– Ну, я думаю… Конечно, мне немного неловко.

– Но ведь, положа руку на сердце, наши мужья действительно захотели бы его продать.

– Джеймс мечтает о своем чертовом лесе.

– Олли и сам не знает, о чем мечтает. И о чем мечтаю я. Но вот о деньгах он мечтает точно.

– Видимо, вот и ответ на вопрос – почему.

Итак, Флёр унаследовала “Дом Намасте”. Ну что ж. Значит, Олеандра знала. Наверняка знала, что Флёр – дочь Августуса. Но почему бы ей не оставить доли наследства кому-нибудь еще? Чарли представляет, как Флёр закусывает губу так, как закусывает ее только она одна, пытаясь объяснить, придумать, как сообщить самым старым своим друзьям, что отныне она сказочно богата, а они – нет, а не наоборот, как ожидалось. Но ведь они должны ценить то, что почти пятнадцать лет она работала здесь бесплатно, полагаясь на свою странную, кроткую интуицию, чтобы оградить Олеандру от опасности банкротства. И… ну, в самом деле, черт возьми, неужели можно было этого не замечать? Ведь семейное сходство настолько очевидно, что даже неловко. Точнее, стало бы очевидно, если бы кому-нибудь пришло в голову приглядеться. Они с Чарли похожи, как близнецы, потерянные в далеких джунглях лет двадцать назад и обнаруженные там прижавшимися друг к другу. В джунглях или, может, в универмаге “Хэрродс”. Так или иначе, если оставить близнецов одних – вдвоем – на такой долгий срок, то они, наверное, неизбежно… Да и потом, они уже давно не вместе, а все остальные так поглощены собой, что никто, пожалуй, никогда ничего не заметит и не узнает. От этой мысли Чарли не по себе, больно как-то, у него в голове не укладывается…

– Ты хочешь сказать, потому, что Олли такой идиот?

– Нет! Ну конечно же, нет! Наверное, я смогу все здесь сохранить, как было, – стану заботиться о Кетки и Ише, о Блюбелл и Пророке, никогда их не брошу. Олеандра знала, что на меня можно положиться. Она учила меня столько лет – да каких там лет, всю жизнь. Я ни за что не продам “Дом Намасте”, ведь забота о нем – единственное, что я умею делать.

– Но она не говорила тебе, что планирует…

– Нет. Ну, во всяком случае, прямым текстом не говорила. Ты же ее знаешь. Но и о том, что она всем нам даст по стручку с семенами, она мне тоже не говорила. И о том, что Куинн оставил дневник. И еще этот потрясающий охотничий домик на Джуре. Я понятия не имела, что у нас – у нее – он вообще есть. Вам с Чарли нужно решить, как этим всем распорядиться. Ведь домик, наверное, тоже стоит кучу денег, да? С виду он даже больше, чем “Намасте”. Представляю, как вам там понравится! Так что в конечном итоге все мы в выигрыше, хотя, конечно, нельзя такого говорить, ведь понятно же, что вместо наследства все мы предпочли бы, чтобы нам вернули Олеандру… Но все-таки странно, что она…

Да, странно, думает Чарли. Но Олеандра наверняка знала. Знала все об Августусе и Розе и об их дочери, которую они утаили. Никто не счел странным, что Олеандра оставила Флёр жить у себя, когда мать девочки пропала без вести. Флёр ведь тут выросла. Куда же еще ей было идти? И где бы еще Олеандра нашла преподавателя йоги, которому не нужно платить? Но теперь-то понятно, почему она вешала на Флёр столько дел и обязанностей. И королевский подарок в виде коттеджа во дворе “Дома Намасте” при таком раскладе тоже ничуть не удивляет. Она, видимо, с самого начала знала, что Флёр – член их семьи, что в ее жилах течет кровь Гарднеров. Но оставить ей весь “Дом Намасте”, весь бизнес? Это же черт знает что такое! Чарли, конечно же, рад за Флёр, но что скажут Беатрикс и Августус? И на кой им – молодому поколению, тем, кто остался тут куковать, – эти стручки, полные семян? Что она хотела этим сказать? Пойдите и убейте себя об стену? Может быть, в дневнике Куинна найдется объяснение? Но, если Олеандра знала что-то важное, зачем же было скрывать все это больше двадцати лет? Клем уже спросила разрешения прочитать дневник, и Бриония пожала плечами и сказала: да, разумеется, но она хотела бы прочитать его первой, ведь, в конце концов, Куинн был ее отцом. Так что, по правде говоря, Бриония ответила “нет”. Что же до охотничьего домика на Джуре, которым они с Клем и Брионией отныне владеют и который Флёр пытается описать так, будто он еще лучше и восхитительнее, чем “Намасте”, – никто понятия не имеет, откуда он вообще взялся. Они уже решили, что в июле поедут на него взглянуть. До острова лететь на двух самолетах, он находится посреди архипелага Внутренние Гебриды (если, конечно, такие вообще существуют на свете), к западу от Шотландии. А тут еще (не было печали!) на похоронах объявилась эта странная женщина, Ина, с Внешних Гебридов… Она уже и раньше толковала про ладанное дерево, а теперь…

Голос Флёр давно умолк. Повисла долгая пауза, которая оборвалась от строгого звона английского фарфора: кто-то ударил по нему ложечкой – похоже, чересчур сильно.

– Тебе, наверное, теперь придется получить какой-то диплом? Ну, в смысле, если ты будешь руководить здесь терапией, йогой и вообще всем.

– Бриония!

– Ну, она ведь часто об этом говорила. И я сама с огромным удовольствием вернулась в университет. Просто я подумала…

Чарли толкает дверь и с порога кричит: “Привет!” – пусть услышат, что он идет, и думают, будто он пришел только что, а не подслушивал их разговор последние десять минут. Его кеды “Вэнс” бесшумно ступают по черно-белой викторианской плитке, которой выложен пол в прихожей у Флёр. На похороны он надевал костюм, но уже успел съездить к Брионии и переодеться в свои любимые выцветшие вельветовые штаны “Акне”, белую футболку и желтую кофту от Александра Маккуина.

– Ты похож на старика, – сказала Холли, увидев его в этом наряде.

Тогда он попробовал блейзер “Акне” – запасной вариант, но слишком уж он хорошо сочетался со штанами.

– А теперь ты похож на человека, который отоварился в “Дебенхэмс”, – вынесла приговор Холли. – А если точнее, на старика, который не вылезает из “Дебенхэмс” и даже обедает там гороховым пюре с мясной подливкой.

Вообще-то она права, Чарли сам это видел. Но, вероятно, лишь после одиннадцати лет человек начинает понимать, что мода – это не только и не столько отличный вид. В одиннадцать от тебя ускользает, почему взрослым не хочется постоянно быть счастливыми и почему они не щеголяют целыми днями в лучших своих нарядах, не пьют один только фруктовый сок, не объедаются шоколадом и не тратят все деньги на щенят, котят, настольные игры, пикники, походы в кино и поездки в ослиные питомники. Чарли подозревает, что, будь Холли в ответе за семейный бюджет, она включила бы в расходы еще и теннисный корт. И букеты цветов. Он вдруг представляет себе, как она стоит с огромным (чуть ли не больше ее самой) букетом бледно-розовых пионов, на дворе начало лета, и солнечные лучи играют в ее темных-претемных волосах.

Женщины сидят в гостиной справа. Чарли делает глубокий вдох, как всегда, когда входит в эту комнату, словно хочет напитаться здешними запахами – натертого мастикой дубового пола, обоев “Сандерсон” с магнолиями цвета яичной скорлупы и бронзы, старинных диванов, которые Флёр сама заново обила, подобрав разные редкие ткани из магазина “Либерти”, все – с растительными и немного загадочными узорами; высокой вазы с вербой на столике, похожем на аптекарский. Флёр сидит в кресле-качалке, обитом тканью с темно-розовыми и багряными существами, в которых, если постараться, можно угадать цветы. Клем и Бриония устроились на одном из двух диванов Джорджа Уолтона, более розовом. К своему удовольствию на столике перед ними Чарли видит чайный сервиз “Золотая птица” фабрики “Веджвуд”, который купил Флёр на тридцатилетие. Сам он, разумеется, по-прежнему носит подвеску с лабрадором, которую она сделала для него много лет назад. С прошлого июля, после того спора о Пи, они многие месяцы почти не разговаривали, но, конечно, сегодня, на похоронах, уже виделись – правда, стояли на разных концах длинной вереницы людей. А теперь – вот он.

– Привет, – отвечает Флёр. – Я бы предложила тебе чаю, но через полчаса начнутся коктейли, когда приедут все остальные, так что, если ты продержишься без чая…

Как же удивительно пахнет этот ее лапсанг сушонг. Но…

– Продержусь. Тебе чем-нибудь помочь?

– Вообще-то да, – отвечает Флёр. – Пойдем, поможешь мне нарвать мяты.

Утро после похорон Олеандры выдалось морозное. Когда просыпается Робин, перья у него в крыльях смерзлись и сверкают, ему приходится долго встряхиваться, чтобы их расправить, – о полете Робин пока даже и не думает. Подобравшись к большой каменной купальне для птиц, он обнаруживает, что воды внутри нет, только кусок льда – не попить и не выкупаться. Хотя бы в кормушке что-то лежит – правда, не личинки и не червяки. Робину нравятся слоеные пирожки, а копченый лосось – не нравится, он пахнет огнем и опасностью. Норману Джею тоже не нравится копченый лосось, а безымянный дрозд и вовсе не подлетит к кормушке, если там такое. Лосося приходится съедать приносящей беду сороке[22], которая заявляется ближе к обеду, а если она не прилетит, рыба достается жирному голубю или его дружку.

Склевав несколько маковых зерен и остатки розового миндального пирожного, Робин летит к другой купальне, на ступеньках, ведущих в дом, там теплее. Он медленно пьет, потом умывается, его потускневшее оперение говорит о том, что он не хочет рутины, которая вот-вот снова начнется, – не хочет искать себе пару, вить гнездо, добывать пищу для птенцов. Он устал: приближается его восьмая весна. Через окно в спальне он видит, как вьет гнездо Флёр. Она часто гнездится. Но никогда не откладывает яиц. Этот человек у нее в гнезде все перевернул вверх дном. Это он заставил Флёр положить в кормушку огнеопасную рыбу? А остальные разноцветные пирожные тоже он съел? Из-за него она вскрикивала в ночи? Она теперь часто так. Но в эту ночь Робин ничего не слышал: возможно, это другой человек, из-за него Флёр молчит. У него перья, как у дрозда, и он не был в гнезде у Флёр уже много лет. Робину вдруг хочется побыть одному, он взлетает на самую верхушку падуба, набирает в легкие побольше воздуха и заводит самую неистовую из своих песен. Если попытаться приблизительно перевести ее на человеческий язык, она – о твердых клювах (как в обычном птичьем, так и в эротическом смысле). Он вельми дивий, но он же и рамено зельний.

Флёр не спит. Но Флёр и не бодрствует. Она все думает о гостье из Шотландии и ее словах. Гостья сказала, что утром отдаст Флёр какую-то вещь, а ведь утро почти настало. Сказала, у нее есть кое-что от Олеандры – кое-что такое, что Олеандра, пока была жива, не смогла сама отдать Флёр. Флёр слышит, как далеко-далеко поет ее зарянка. Эта женщина (ее зовут Ина, наверняка сокращенный вариант какого-то длинного имени, хорошо бы не имени Нина, по понятным причинам) прибыла на похороны со своей фермы на острове Льюис, который относится к Внешним Гебридам. Пару раз в год Олеандра покупала себе билет на ночной поезд и отправлялась в загадочное “шотландское путешествие”. Но никогда не рассказывала, с кем она там встречалась и чем занималась. Флёр представляла Олеандру в Эдинбурге: вот она обходит этакой мисс Джин Броди[23] все замки и твидовые магазины, а потом встречается с печальными и неприкаянными знаменитостями в гостиничных номерах “люкс” или в особняках, выходящих окнами на залив Ферт-оф-Форт. Флёр ошибалась.

На похоронах Ина рассказывала о том, как они с Олеандрой познакомились: в 1968 году на каком-то фестивале Олеандра провела импровизированный мастер-класс с демонстрацией фильма в формате “супер 8” о жизни в древесном пне. Все участники фестиваля (бородатые парни на кислоте, их дети и жены, которые в обычные дни, не на фестивале, еще готовили своим мужьям “пятичасовой чай” и которых мужья еще называли “любовь моя”) собрались, чтобы посмотреть дрыгающуюся пленку – мелкие грызуны в старом пне сражались за обрезки сыра, фруктов и прочих угощений, которые кидали им люди. Олеандра стояла перед экраном, а за ее спиной мыши, полевки и даже случайный горностай отчаянно бились за каждую крошку, брошенную на пень, и в конце концов она произнесла, обращаясь к зрителям:

– Это вы. Это вы, когда девушка, которую вы любите, спит с другим мужчиной. Когда мать снова и снова напоминает, что вам пора найти работу. Когда ушлый тип в метро советует вам подстричься. Это вы, когда лучшая подруга покупает платье, о котором вы мечтали. Это вы, когда нужно оплатить парковку, а у вас ни одной монеты в пятьдесят пенсов. Это ожесточенность, сидящая глубоко внутри вас. Ожесточенность наполняет ваше сознание и отдаляет вас от брата или сестры, возводит между вами стену. Возможно, она не выйдет за пределы вашего сознания. Да, большинство из нас никогда не проявят жестокость в форме действия. Но разум ваш ожесточен, мысли пропитаны гневом, и в уме вы по тысяче раз на дню убиваете людей. Выдираете им глаза своими мелкими коготками и ненавидите, ненавидите, ненавидите.

Пи ворочается рядом с Флёр. Они договорились, что он уйдет пораньше: ему надо вернуться в Лондон и отвести Нину на балет. Жена Пи, Камала, больше известная как Кам, сама могла бы отвести Нину, но она записана к парикмахеру. Стрижка, сушка феном и, вероятно, мелированные пряди по всей голове, словно кому-то есть дело до того, как выглядят волосы Кам. Итак, ради балетного урока и стрижки с укладкой Флёр придется самой приводить дом в порядок, самой скорбеть и плакать, самой себе заваривать чай и приносить самой себе сухие носовые платки. Она выяснит, что собирается отдать ей Ина, а потом даже некому будет об этом рассказать. Почему, почему, ну почему даже в этот день, когда Пи по-настоящему нужен Флёр, он не мог просто взять и попросить жену перенести стрижку на другое число и самой отвезти их чертову дочь на ее чертов балет?

И что, Нина не может вызвать такси? Или поехать на метро? Ей четырнадцать гребаных лет! Хотя, если в этом возрасте человек еще не способен свыкнуться с мыслью о расставании или разводе, он, наверное, и до балетной школы сам не в состоянии добраться. Бедная тупая Нина. Когда Флёр было пятнадцать лет, она одна полетела в Бомбей. Там она познакомилась с Пи, привезла его с собой в Англию и сделала для него книгу английских поговорок, чтобы ему проще было освоиться в чужой стране. Как жаль, что их самолет тогда не разбился, – тогда ничего этого не произошло бы и все были бы намного счастливее. Если бы Пи сейчас умер, Флёр была бы свободна. Правда, она не смогла бы даже побывать у него на похоронах. А ведь он, черт возьми, ее ЛЮБОВНИК. Тайный, конечно. Флёр думает о мышах в том пне. Ну да, именно так она и поступает с Пи. Выковыривает ему глаза своими коготками. Он-то с ней, по меньшей мере, честен. Если только не считать того случая, когда он обещал уйти от Кам; в ту пору Сай, их старшая дочь, отправилась перед университетом в годовое путешествие. Обещания Пи оказались пустыми словами, он осознал, что на самом-то деле сможет уйти от Кам, только когда Нина поступит в университет, а этого ждать, извините, ЧЕТЫРЕ ГОДА. Сможет ли Флёр терпеть еще четыре года? Она вздыхает. Она не уверена, что сможет терпеть все это еще четыре года. Или хотя бы четыре секунды.

Он стирает все ее сообщения, да и вообще просит, чтобы она их не присылала. Он рвет все ее поздравления с днем рождения, и глупые смешные открытки вроде “Счастливого понедельника!”, и записочки, которые Флёр вкладывает в баночки с чайным сбором, составленным ею специально для него. Когда она спросила Пи – почему, он спросил, а что делала бы она на его месте. Что делала бы она? Ну, во-первых, она ушла бы от нелюбимого человека в ту же секунду, когда поняла, что любит другого. А во-вторых, она арендовала бы огнестойкий сейф или прекрасную уединенную комнатку, где хранила бы все, что присылает ей возлюбленный. Возможно, в этой комнатке она могла бы сидеть и размышлять. Это было бы что-то вроде храма ее любви. Будь у Пи такая комната, он держал бы там телефон, на который она присылала бы ему сообщения в любое время дня и ночи. Правда, сам он, конечно же, не заглядывал бы в ту комнату, потому что постоянно возил бы Нину в школу (это происходит каждое утро по будням), а потом он работал бы в своем кабинете дома, и Кам иногда заскакивала бы домой в обеденный перерыв. ПОЧЕМУ он не может просто взять и снять офис где-нибудь в Лондоне и хотя бы там оставаться иногда наедине с собой – неразрешимая загадка. Ну, хорошо, ладно, не такая уж неразрешимая, ведь офис в Лондоне стоит целое состояние, а у Пи пока вышел только один успешный роман, да и то – больше десяти лет назад. И роман этот был, по сути, про “Дом Намасте” (который теперь принадлежит Флёр, это такое странное чувство) и про вещи, которым научила его Флёр, про все, что дала ему именно она, – А ЕЙ-ТО ЧТО ВЗАМЕН? Он даже не упомянул ее имени в списке людей, которым выражал благодарность в конце книги. А это ведь такой естественный жест, учитывая, что она в самом деле очень помогла ему с книгой, к тому же они выросли вместе, и все такое прочее. Но Пи сказал: раз уж он не может поставить ее имя первым и посвятить книгу ей (он посвятил ее своим умершим родителям), тогда лучше не упоминать ее вовсе. Впрочем, в те времена загвоздка была в его дяде и тете, и еще в Сай, а потом внезапно появилась Нина, хотя он вроде как уже давно не занимался сексом с Кам. Да, нежданная Нина, еще восемнадцать лет ада. Но теперь-то Флёр знает, что Пи никогда не уйдет от Кам. Она же не дура.

Даже похороны Олеандры пришлось подстраивать под расписание Кам и Нины. Интересно, как бы им это понравилось, если бы они узнали? Похороны обязательно нужно было назначить на четверг или пятницу, поскольку Пи приезжает в “Дом Намасте” почти каждые выходные – проведать дядю и тетю, поработать над книгой и, конечно, заодно трахнуть Флёр (ему нравится делать это жестко, в темноте, сзади, когда она еще не совсем готова). Если бы похороны выпали на вторник или среду, бедняге Пи пришлось бы ПРЕРВАТЬ РАБОТУ и приехать в Кент дважды за одну неделю. А это было бы, конечно, неблагоразумно. Интересно, что, по мнению Кам, он делает тут каждые выходные? Возможно, ее это не волнует. Они с Ниной теперь все выходные проводят с ее родителями. И для любовницы это, разумеется, очень удачный расклад. Все выходные – твои! Флёр должна быть благодарна. Но она не испытывает никакой благодарности. Пи вообще, по правде говоря, начинает ее бесить. Пора с ним расстаться. Когда он проснется, надо сказать ему…

Он кладет руку ей на бедро и затаскивает Флёр обратно под одеяло.

– Ты удивительная, – доносится до нее.

– Правда? – спрашивает она.

Электронный дисплей “Орал Би Триумф СмартГид”, заправляющего чисткой зубов Олли (да, такая вещь существует, это кусок пластмассы, который висит на стене на Оллиной половине ванной), недавно сошел с ума. В него вселились демоны или кто-то вроде того, честное слово. Это теперь дисплей-зомби. В прошлом месяце, а может, даже в позапрошлом, у машинки сели батарейки. Ясное дело, батарейки на точно таком же “СмартГиде” у Клем не сели, а она-то уж точно чистит зубы больше, чем Олли. Но так сложилось. Батарейки у Олли сели, и он неделю за неделей чистил зубы без всякого “СмартГида”, дисплей оставался черным, мертвым, в отключке, никаким, и он стоял и думал, что надо бы попросить у Клем новых батареек, но все время забывал об этом, едва заканчивал чистить зубы. Но потом, с неделю назад, дисплей вдруг начал мигать и через несколько дней внезапно ожил. В нормальных обстоятельствах, ну, то есть когда у него хорошо заряжены батарейки, “СмартГид” отводит по тридцать секунд на каждую четверть рта и следит за тем, чтобы были почищены все четыре, после чего демонстрирует счастливый смайлик и четыре звездочки. А может продемонстрировать даже пять, и есть еще ямочка на счастливом смайлике, которая зажигается, если ты выбрал режим “интенсив”, но у кого есть на это время? – или же рисует огорченный смайлик и красный восклицательный знак, если жмешь щеткой на зубы чересчур сильно. А во время бездействия, когда никто не чистит зубы, дисплей работает обыкновенными электронными часами.

Теперь, когда мертвая батарейка вдруг ожила, “СмартГид” выделывает черт знает что. Например, проводит воображаемые чистки зубов на безумной скорости. Вы прижимаете щетку чересчур сильно! Нет, не прижимаете! А теперь снова прижимаете! Теперь вы почистили три четверти зубов, но прошло всего ДВЕ СЕКУНДЫ от начала чистки. Погодите-ка, нет, вы не почистили ни одной четверти. А теперь вы ЧИСТИТЕ ЗУБЫ ЗАДОМ НАПЕРЕД! Грустный смайлик. А теперь – веселый! ☺ ☺ ☺ Смайлик веселый, но и красный восклицательный знак тоже горит!!☺!! На часах 07:17. А теперь – 13:09. Теперь “СмартГид” снова огорчен. На часах – 12:23; 14:34; 06:14. И так далее. Зомби “СмартГид” занимается разработкой сценариев воображаемой чистки зубов в режиме путешествий во времени с куда большим рвением, чем при жизни, когда следил за рутинной чисткой зубов. Зомби-дисплей пашет с утра до ночи. В последнее время он стал частенько демонстрировать, как на часах 07:16 переходит в 07:17. Почему время 07:17 так важно для “СмартГида”? Возможно, это момент его рождения? Или, наоборот, то мгновение, когда он умрет? Интересно, выбор значков на дисплее хаотичен (в математическом смысле слова) или рандомен (в том смысле, какой вкладывают в это слово студенты)? Ну и вообще, может, он пытается что-то Олли сказать?

Вообразите, что вы очень бедны. В один прекрасный день вы возвращаетесь в свою захудалую комнатенку, которую снимаете за гроши, и обнаруживаете в почтовом ящике письмо. В письме говорится, что некий анонимный благодетель организовал для вас каникулы в прекрасном отеле класса “люкс” где-то на юге Европы. Первый день каникул – истинное блаженство. Вы с упоением валяетесь на пляже и читаете книги, которые поднимают вашу самооценку, плещетесь в бирюзовой воде и любуетесь золотым песком и разноцветными рыбками. Возвращаясь в номер, разглядываете гобелены на стенах и мозаику в ванной, вы в восторге от полотенец, которые для вашей кожи, давно не знавшей заботы, – нежнейший кашемир. Каждый день горничная оставляет на постели две шоколадки и цветок. Но однажды цветка рядом с шоколадками не оказывается, и вас охватывает необъяснимая печаль. Книги уже не кажутся вам такими уж оптимистичными, и на небе собираются тучи, которых раньше там не было. На следующий день и шоколадок на постели тоже не оказывается, и вы недоумеваете, с какой стати проклятой горничной вздумалось испортить вам день – да какое там день, жизнь! И полотенца уже не такие уж нежные. К тому же на следующий день горничная забывает их сменить. Правда, потом приходит новый день, и шоколадки вместе с цветком снова появляются на кровати, но теперь вы боитесь, как бы они не исчезли снова, – уж лучше бы их там не было с самого начала.

Флёр дожидается, пока Ина уйдет, и лишь тогда разворачивает сверток. Первым делом она видит записку от Олеандры: “Моя дорогая Флёр, крайне важно, чтобы ты прочитала это очень внимательно. Раз ты получила этот сверток, значит, меня, вероятнее всего, уже нет. Надеюсь, мне не придется возвращаться. Ты все поймешь, когда прочитаешь то, что я прилагаю к письму. Если по какой-либо причине что-нибудь окажется тебе непонятно, разыщи Ину и спроси у нее”.

Кроме записки, Флёр обнаруживает обернутую в розовую папиросную бумагу книгу в твердой темно-красной обложке, с золотым обрезом, как у Библии. Но когда Флёр ее открывает, оказывается, что там ничего нет. Просто чистые страницы. Бумага отличная – мягкая и чуть шероховатая, и не остается сомнений в том, что такую бумагу следует читать, а не писать на ней. Не может быть, чтобы это оказался просто блокнот. Или все-таки блокнот? На обложке оставлено место для названия, но названия нет. Да что же это значит? Очередная загадка Олеандры? Флёр спохватывается, что у нее нет никаких координат Ины, кроме почтового адреса на острове Льюис. Она бросается за порог и бежит по садовой дорожке, пока в поле зрения не оказывается автобусная остановка. На остановке никого нет. Ина уехала.

Дерево Холли

В Хэкни сейчас весна, утро и легкий морозец, но мыслями Чарли далеко отсюда – где-нибудь, пожалуй, в субтропиках, только уж точно поближе, чем на Плодородном Полумесяце с его пшеницей, что покачивается на ветру и исподволь подчиняет себе человечество. Здесь Чарли – охотник-собиратель, он носит простую одежду, сшитую не из хлопка, а из кожи, и срывает чернику прямо с куста. Он подворовывает мед из пчелиного гнезда – наверное, к нему Чарли привел медоуказчик – птица, которая эволюционировала одновременно с человеком и чья песня подсказывает людям, где искать ульи, а взамен медоуказчики получают пчелиный воск, который люди роняют, доставая мед. Может быть, тут водится и примитивный овес – подозрительный, но все-таки он лучше, чем эта современная пшеница, которая, как показывают исследования, стимулирует те же самые мозговые рецепторы, что и опиаты. Чарли придется с помощью этих ингредиентов приготовить себе простые мюсли, где орехов и фруктов будет гораздо больше, чем овса, но, хотя в этих диких субтропических краях и в досельскохозяйственные времена ничтожна вероятность того, что он найдет где-нибудь микроволновку, после пробежки Чарли все-таки предпочел бы кашу.

Чарли воспитали настоящим ученым – он не поддастся соблазну считать эволюционный естественный отбор процессом осознанным (эволюция вообще-то существовала задолго до возникновения сознания). Впрочем, если прокрутить эволюцию на большой скорости, естественный отбор и в самом деле может показаться почти осознанным – точно так же, как на быстро прокрученной пленке кажется, будто шагающее дерево действительно куда-то идет. Чарли, конечно же, не следует полагать, что медоуказчику вздумалось помогать человеку ради воска: природа устроена иначе. В природе все происходит совершенно спонтанно, и процессы, которые в ней идут, ну, они просто идут и позволяют тем, кто в них вовлечен, уцелеть. Вот и все. А, есть еще, правда, прикол Дарвина про то, что перемены происходят только в такие моменты, когда жизнь становится слишком опасна, и если не начнешь выкладываться на полную катушку, то погибнешь. Нелепость и беспомощность современного человека объясняются очень просто: его никто не ест. С тех пор как десять тысяч лет назад произошла сельскохозяйственная революция и людям достались амбары, полные зерна, то есть, по сути, – живых семян, которые, если хотите знать, отнюдь не желают быть съеденными и намерены во что бы то ни стало человечеству отомстить, но на первых порах спасли людей от голода и дали им возможность вести политические дебаты, придумывать законодательные системы и воевать, – так вот, с тех самых пор человечеству не угрожает никакой естественный отбор.

Даже эпидемия ожирения, которую многие считают спровоцированной теми самыми амбарами, полными зерна, не мешает людям размножаться. Человек обязательно найдет возможность заняться сексом, и остановить его может разве что травля в интернете или тяжелая форма анорексии. На прошлой неделе у Чарли была на эту тему очень интересная беседа со Скай Тернер на поминках, устроенных сразу после похорон Олеандры. Скай и Бриония говорили о высоких каблуках, и Скай заявила, что в результате эволюции за последние двести лет человек стал выше ростом. Чарли над ней посмеялся, и Бриония свирепо зыркнула на него. Он объяснил, что это глупости, ведь за последние два века не произошло ничего такого, что стерло бы с лица земли низкорослых людей. Ген низкорослости не уничтожен. За всю историю цивилизации не было такого голода, который щадил бы высоких людей (и заодно, видимо, жирафов?), которые могли добывать себе пищу, растущую на верхушках деревьев. С точки зрения Чарли, за последние десять тысяч лет не так уж много невысокого народу умерло из-за того, что не смогло дотянуться до плода на ветке, поймать рыбу, убить дичь или из-за того, что их съел кто-нибудь повыше ростом. Оголодав, невысокие люди просто идут в универмаг “Сенсберис”, как и все остальные.

– Тогда почему же люди стали выше? – спросила его Скай.

– Фенотипы, моя дорогая, – пояснил Чарли. – Экспрессия генов.

И хотя Бриония продолжала метать в Чарли яростные взгляды, Скай так впечатлили его рассуждения, что она – ну да, она дала ему свой номер телефона, а значит, он мог бы с ней переспать. С поп-звездой! У которой, кстати, такая классная… Но тут на Чарли зыркнула еще и Флёр: деваться некуда, он пошел и выбросил карточку с номером, причем в мусорное ведро на кухне у Флёр – пусть она, если повезет, карточку эту там увидит. Открыв ведро, чтобы бросить карточку, Чарли был поражен тем, насколько элегантно, разноцветно и экзотично его содержимое: темно-желтые обертки от домашних трюфелей из гибискуса, которые готовит Флёр; ломтики ярко-зеленого лайма, оставшиеся от коктейлей; лепестки мака, еще более сочно-красные от настоя шафрана. Да, Флёр умудряется поддерживать красоту даже в мусорном ведре. Как ей это удается?

Чарли, разумеется, варит себе кашу на родниковой воде из бутылки, ведь у человека эпохи палеолита не было доступа к водопроводным трубам северного Лондона, вода в которых частенько отдает хлоркой, ржавчиной, анашой и/или спермой, а недавно в ней и вовсе обнаружили следы кокаина. Конечно, двойной эспрессо Чарли варит тоже не вполне первозданный, однако парень по имени Грок (так разные чудаки в интернете называют образцового первобытного человека) вряд ли отказался бы от кофе, если бы кто-нибудь из пещерных людей угостил его чашечкой. Ключевой вопрос про палеолит – это, безусловно, вопрос о том, существовали ли тогда у человека сексуальные игрушки. Психолог-эволюционист, чье имя вылетело у Чарли из головы, но это неважно, ведь психолог этот, по правде говоря, полный придурок, утверждает, что, как только люди научились добывать огонь, женщины согласились готовить мужчинам еду в обмен на защиту от диких зверей, и таким образом возникла первая семья с плохо продуманным устройством. Как будто бы мужчины не могли сами готовить! Но вообще расклад удобный: просто подходишь время от времени к одной из пещерных жительниц, говоришь “Уг! Уг!” и получаешь горячее питание и совокупления. Но какими они были – эти совокупления? Чарли стоит под душем и представляет себе очень юную пещерную девицу, которая стоит на четвереньках, одна кость динозавра – в промежности, другая – в заднице, и она сосет ему член, а рядом в первобытном очаге горит огонь. Чарли замечательно дрочит и уже почти готов кончить, но в этот момент телефон тренькает полученным сообщением. Изи? Сегодня ему совсем не хочется с ней встречаться, и дружеское сообщение сейчас только все усложнило бы… Но, выбравшись из душа, Чарли обнаруживает, что это всего лишь ежедневное напоминание от банка о том, что заканчивается срок предоставляемого ему овердрафта.

Да позовите же математика, черт бы вас побрал! На список задач, который составляет Олли (да-да, с тех пор как ему стукнуло сорок, у него появились списки задач), уходит уйма времени, и само составление списка придется, видимо, внести в этот же самый список. Интересно, может ли список задач включать составление себя самого? Может ли он быть множеством в составе другого множества, как одна команда в рамках другой команды или как пример рекурсии, когда объект представляется частью самого себя? Олли воображает, будто он на званом обеде в компании Деррида и говорит философу все это, Деррида в ответ кивает и посмеивается эдак по-французски, а потом замечает, что это самые глубокомысленные рассуждения о списке задач из всех, какие он когда-либо слышал. Барт тоже здесь, он заявляет, что, будь его воля, он воскрес бы из мертвых и переписал свои “Мифологии”. Включил бы туда концепцию списка задач и то, как Олли ее понимает, и использовать эту концепцию в качестве способа определения и – ну да, хорошо, почти высмеивания начала двадцать первого столетия, помешавшегося на работе (правда, Олли одолевают сомнения, можно ли что-нибудь высмеять посредством вдумчивого чтения).

В общем, Олли все-таки добавляет к списку задач пункт “Составить список задач” – во-первых, ему кажется, что это удачная философская, математическая и метафизическая шутка, да-да, представьте себе, шутка, ну а во-вторых, таким образом он сможет (по крайней мере, теоретически такая возможность есть) начинать день с вычеркивания хотя бы одного пункта. Олли ни разу в жизни не видел, чтобы Клем составляла список задач, но, если бы она его составляла, задачи там наверняка были бы конкретные, досягаемые, и все такое. Списки задач Олли – совсем другие. В них неизменно присутствует все, чему он намерен посвятить остаток жизни, – ну, хорошо, не весь остаток, но уж ближайшие года два точно, – и он никогда не разграничивает долгосрочные задачи и краткосрочные, задачи на сегодня, на эту неделю, на месяц или год. В результате Олли не только никак не может остановиться и перестать наконец составлять этот свой список задач (ладно, смейся, смейся, Деррида, ты, чертов французский гений с всклокоченной шевелюрой), но ему еще и приходится хранить бесчисленные фрагменты списков задач, которыми завален весь рабочий стол, потому что Олли никогда не удается вычеркнуть все пункты, ведь среди них обязательно присутствуют задачи вроде “ОТВЕТИТЬ НА ВСЕ ПИСЬМА”, и “Спланировать занятия на будущий год”, и “Подать заявку на большой грант”, и “Записаться к зубному”, и “Переработать план по XVIII веку” (над этим пунктом Деррида посмеялся бы отдельно еще разок, как пить дать).

Интересно, Деррида, что же, феном так лохматил волосы или они у него на самом деле…

Олли слышит стук в дверь. Дверь в его кабинет всегда закрыта: у него всегда есть важные дела. Другие оставляют свои двери полуприкрытыми, если не имеют ничего против того, чтобы к ним заглянули коллеги, и Клем наверняка делает так же, хотя вот Олли, например, не позволено заходить к ней на работе – люди ненароком подумают, что они ведут себя непрофессионально, забывают, что не дома, и все такое. У Олли дверь ни на минуту не может быть полуприкрыта, потому что он сам никогда не бывает полусвободен и полудоступен для общения. Ведь у него ТАК МНОГО ДОЛБАНЫХ ЗАДАЧ – лишь взгляните на список, куда он, кстати, только что внес, помимо пункта “Составить список задач”, пункт “Изучить документы студенческого комитета”: эту задачу нужно выполнить сегодня до 12:30. Ну и, ясное дело, необходимо, как обычно, ОТВЕТИТЬ НА ВСЕ ПИСЬМА. На данный момент в ящике электронной почты у Олли – три тысячи писем. Да, именно три тысячи. Три тысячи сто двадцать четыре, если точнее. И что вы, мать вашу, прикажете ему делать с этим ворохом? Буквально все свое долбаное время он проводит за сортировкой писем, придумыванием ответов на (некоторые из) них и стиранием ненужных, но они приходят снова, и меньше их не становится. Их всегда три тысячи – ну, плюс-минус. Вполне вероятно, все это – зомби-письма. И поэтому их не убьешь.

Олли нравится такой анекдот: одна женщина (назовем ее Жаклин) отправляется на свидание с немолодым господином, и он приглашает ее провести с ним ночь. Жаклин интересуется, в котором часу он встает по утрам, но, приехав к нему, они оба обнаруживают, что не встает. Сечешь, Деррида? Ну конечно, сечешь, ты, скуластый красавчик. Олли никогда не запоминает анекдотов, но этот вдруг всплыл в памяти, поэтому он достает айфон, находит метку под названием “Анекдоты” и вписывает туда историю про Жаклин. Расскажет вечером Клем, хотя он наверняка уже ей рассказывал. Нужно как-то фиксировать не только анекдоты, но и то, кому и когда он их рассказывал. Возможно, удобнее было бы свести это в электронную таблицу.

Единственный способ одолеть три тысячи имейлов – это сгруппировать их по отправителю и потом просто играть с ними в “Астероиды”, уничтожая целыми скопищами. Все письма от “Амазона”: ТЫДЫЩ! Концерты в “Барбикане”: очень жаль, но все равно они уже давно прошли, так что ШАРАХ! “Бритиш Гэс”: эти сволочи заслуживают СМЕРТИ! Вина “Верджин”: ДОЛОЙ! Все до единого письма от новой секретарши Зельды (в самом деле – Зельды), Олли не расстреливает в клочья, но берет под контроль и помещает в папку “АДМИН”. Если Зельде действительно нужно получить от него сто тридцать один ответ на свои НЕОТЛОЖНЫЕ вопросы, пускай побегает за ним, ничего, не развалится. Олли никогда не разбирается с письмами в алфавитном порядке. Вообще говоря, самые неприятные имейлы, которых он старается избегать, идут под буквой “Д” – Дэвид, председатель группы Составителей этимологического каталога Средневековья (группа эта, конечно же, проходит под аббревиатурой СЭКС, и Олли должен им кучу статей), а также под буквой “Ф” – Фрэнк из отдела научных исследований постоянно спрашивает Олли, почему он до сих пор не опубликовал ни единой книги, хотя работает на факультете уже ШЕСТЬ ЛЕТ. Клем редко шлет ему письма, а если и шлет, то обычно в строке “Тема” стоят буквы “Re” – это ответ на его мейлы. “Re: Элисон”, или “Re: Купить”, или вот недавно “Re: Бабушка”. Но Олли за все время их переписки не удалил ни одного ее письма. И ни разу в жизни не выбросил ничего из того, что Клем ему подарила. Он хранит все до единого билеты на каждый концерт, выставку и спектакль, на которые они ходили вместе. Частенько ему приходится идти и копаться в ее корзине для бумаг, чтобы добыть ее билет или корешок от него, или даже – да, представьте себе! – программку. Кроме билетов, в ее корзине лишь бумажные салфетки и стружки от карандашей. Клем выбрасывает билеты и прочее не потому, что ей плевать, а просто потому, что она – такая. Она выбрасывает буквально все.

Снова стук в дверь. Твою мать. Кого это принесло?

– Войдите, – бросает он небрежно и негромко, как человек, который только что успешно завершил неотложные дела.

Научный руководитель Олли, которого ему не хватает гораздо больше, чем он ожидал, говорил очень приятным и каким-то ободряющим голосом. Он был родом из бывшей колонии, что сказывалось на его речи – например, слово “войдите” он как-то особенно растягивал, и в те времена Олли казалось, что нигде и ни от кого нельзя услышать ничего более утешающего и обнадеживающего. В кабинете у научного руководителя стояли горшки с огромными комнатными растениями – тоже выходцами из колоний, ползущими по стенам и оконным рамам. А еще у него была отменная кофеварка и запасная чашка, на которую всегда можно было рассчитывать. Нынче со всеми этими ОНД, студенческими комитетами и дифференцированными зачетами никому бы, наверное, не удалось держать у себя в кабинете запасную чашку, причем чистую.

– Войдите, – повторяет Олли, на этот раз громче.

Получается певуче и с вялой агрессией. Кто это, интересно, придумал, что, чем больше растягиваешь слово, тем язвительнее оно звучит? Ты подмел в комнате? Да-а. Ты не забыл зайти в…? Не забы-ыл. Жизнь – музыкальная комедия.

Дверь открывается. О боже, это студентка. Да не какая-нибудь, а та самая. Она. Шарлотта Мэй Миллер. Да, она пользуется обоими своими именами, и это классно. Конечно, выражение лица у нее недовольное, как и у остальных, тут уж ничего не поделаешь, зато она подправляет его с помощью странной – влажной и розовой, как половые губы, – помады. Одевается примерно так же, как все они: узкие джинсы, ботинки, майки, но ее вещи явно стоят дороже и никогда не бывают мятыми или грязными. Она пользуется туалетной водой, похожей на запах чая с бергамотом. А еще она худющая – таких худых среди них больше нет. Опрятная, богатая и с айпэдом.

Раньше, когда у него был сексуальный драйв, Олли предпочитал неряшливых девушек. Но тут другое дело. За три года, что он ведет у них курс, Шарлотта Мэй практически не изменилась, и это характеризует ее как большого оригинала. Можно распечатать себе в начале курса лист с их фотографиями и притворяться, будто запомнил их имена, но на самом деле следует выдавать ОГРОМНЫЙ ДЕНЕЖНЫЙ ПРИЗ любому, кто в состоянии опознать на фотографии хотя бы одного студента, не считая, ясное дело, Шарлотты Мэй. Те, кто на фотографии в начале курса носили очки, теперь обзавелись линзами. Те, у кого были длинные волосы, подстриглись, а девушки с короткой стрижкой сходили на процедуру наращивания волос. Худые стали толстыми, толстые – похудели, поднакачали мышцы и являются на семинары посреди зимы в ЖИЛЕТОЧКАХ. Жесткая диета, приступ тяжелой депрессии или поход в салон красоты: все это может изменить студента до неузнаваемости. Они – мастера маскировки. Но Шарлотта Мэй всегда выглядит одинаково. Она выглядит так… Выглядит так, словно… О’кей, не настаиваю на своей правоте, но она выглядит так, словно сошла с обложки журнала “Космо Герл”. Олли никогда не читал “Космо Герл” и даже “Космополитен” никогда не брал в руки. Иногда к ним в дом просачивается “Харперс Базар”, но гораздо чаще там встретишь “Нью-Йоркер”, в котором все женщины носят очки, а волосы у них клочковатые и с проседью.

Однако каждый раз, когда он рассматривает обложки женских журналов на вокзале или в аэропорту (а занимается он этим, понятное дело, только когда вынужден убить несколько часов, остающихся до самолета или поезда), так вот, когда он их рассматривает, больше всего ему нравится “Космо Герл” – девушки там всегда счастливые, свежие и молодые. Будь у него дочери, они были бы именно такими.

Раньше Олли никогда не позволял себе замечтаться на работе. Обычно, когда он созерцает, скажем, своих второкурсников и представляет себе, что один из них мог бы быть его ребенком – потным, тупым, нескладным, немодным, бестолковым, с тягой к алкоголю, одутловатым, занудным ребенком, – и пришлось бы платить по три тысячи фунтов в год (поговаривают, что скоро плату поднимут до девяти тысяч), ради того чтобы этот отпрыск подрабатывал в кафе, бренчал в группе и занимался сексом с кем-то еще более уродливым, чем он сам, а в перерывах готовился к семинарам С ПОМОЩЬЮ ВИКИПЕДИИ да к тому же употреблял слова вроде “инцендент”, – так вот, представляя все это, Олли почти рад своей бесплодности. Понятно ведь: родители, например, Марка из группы, что стоит в расписании по четвергам (того Марка, который иногда является на семинар в футбольном обмундировании и считает, что все романы восемнадцатого века “слишком длинные”, и “чего-то в них не хватает, чтобы захотелось дочитать до конца”, и “зачем было так долго расписывать, ведь можно сразу переходить к делу”), в глубине души жалеют, что произвели его на свет.

Но потом появляется вот эта: в чистеньких голубых джинсах в обтяжку, в короткой кожаной курточке, с РОЗОВОЙ ПОМАДОЙ на губах и обалденным бриллиантом в носу. Сумочка точно как у Брионии, а та уверяет, что купила ее почти за тысячу фунтов. Откуда у студентки такие деньги на сумочку? До Олли вдруг доходит, что, будь у него дочурка с вот такими надутыми губками, она тоже, как Шарлотта Мэй, заводилась бы по пустякам вроде запропастившейся куда-то ручки и впадала бы в панику, забыв время отхода поезда или ломая голову над тем, где добыть DVD с “Опасными связями”. И она тоже пускала бы в ход – умело и, что греха таить, сознательно – очарование своих огромных голубых глаз, чтобы заставлять людей делать все, о чем она ни попросит… До Олли вдруг доходит, что ради такой дочки он сделал бы все. Купил бы ей десять таких сумочек. В дождь приезжал бы забирать ее из ночных клубов. Говорил ей о том, какая она красивая. Покупал платья и убеждал носить их, а не джинсы. Он построил бы для нее замок и запер бы ворота…

– У вас найдется пять минут?

К слову сказать, Олли вдруг понимает, почему взрослые из его собственного детства – и в особенности из детских книжек – требовали, чтобы ребятишки всегда ходили чистыми и опрятными и являлись людям на глаза в отутюженных и накрахмаленных одежках. Ведь если ты отец вот такой девочки и тебе хватило ума дать ей прекрасное имя – например, Шарлотта Мэй (родись у Олли и Клем ребенок, его бы, конечно, пришлось назвать ботаническим именем: девочка была бы Лили-Анной или Розой, хотя, погодите, не Розой ли звали проклятую мать Флёр, которая всех УБИЛА и все УНИЧТОЖИЛА?), тебе хотелось бы, чтобы она выглядела на все сто, сверкала и сияла, как начищенный пятак. Ты не позволял бы ей строить шалаши и карабкаться по деревьям, и не дай Бог она наступит на собачье дерьмо или станет хватать еду руками. Ты покупал бы ей носовые платки и нанял бы няню в форменной одежде, чтобы та ГЛАДИЛА эти носовые платки.

– Конечно. – Олли слегка разворачивается на своем вращающемся кресле. – Присаживайтесь.

Когда Шарлотта Мэй в прошлый раз приходила к нему в кабинет, она плакала и рассказывала, что ей безумно хочется закончить бакалавриат с отличием. С тех пор Олли подтянул все ее баллы с 68 до 72, а с 72 (на всякий случай) – до 75. Он вообще-то всегда завышал ей оценки минимум на два балла просто за то, что она такая красивая и имя у нее чудесное. Студенты твердят, что необходимо добиться большей объективности в оценке работ и внедрить принцип анонимности, чтобы искоренить подобные преподавательские уловки, но они не понимают: полная безымянность приведет к тому, что все станут получать более низкие баллы. В наш век обесценивания отметок, заоблачной стоимости обучения и популярности сайта “Мамснет[24]” студентам, разумеется, завышают оценки, и если симпатичным эти самые оценки завышают чуть сильнее, чем несимпатичным, так это потому, что они этого заслуживают (по меньшей мере, в эстетическом отношении). В конце концов, именно эта логика работает в реальной жизни. Девушки вроде Рианны и Бейонсе добиваются успеха не потому, что у них прекрасный голос и они соответствуют шестидесяти процентам каких-то там особых требований, да к тому же трудились в поте лица. Нет, вовсе не поэтому программа Microsoft Word теперь автоматически ставит значок ударения над последней буквой имени “Бейонсé”.

Шарлотта Мэй грациозно опускается на край дивана. Другие студенты, бывает, бесконечно долго снимают с себя или надевают многочисленные слои одежды, прежде чем сесть или встать. Они приходят промокшие насквозь, засыпанные снегом или забрызганные грязью, а иногда являются после того, как часов семь ЖАРИЛИ СВИНИНУ (именно так от них и пахнет, ей-богу). Они разматывают шарфы и вешают их на один из Оллиных крючков, а это никуда-никуда-никуда не годится, ведь крючки – ЕГО, они принадлежат ЕМУ, и точно так же вот этот стол принадлежит ЕМУ, но это не мешает им бесцеремонно шагать через кабинет и облокачиваться на стол, класть на него свои вещи, хотя это – ЕГО СТОЛ. Олли придумал таскать из дома ароматические свечи и расставлять их по тем местам в кабинете, которые особенно облюбовали студенты, – туда, где они вечно кладут вещи, прислоняются или еще что-нибудь. Шарлотта Мэй никогда не снимает с себя никакой одежды и не прикасается ни к каким предметам. Она – будто кукла, которую только что выпустили из мастерской, уже одетую, и фарфоровая одежда ее раз и навсегда прикреплена к фарфоровому телу. Она сидит собранная, сдвинув колени и примостив сумку у ног, и серебряной перьевой ручкой марки “Кросс” выводит в своем “Молескине” сегодняшнее число.

– Я хотела поговорить с вами о студенческом комитете.

– О студенческом комитете? С чего вдруг?

– Ну, я там теперь новый представитель студентов.

– Это еще зачем?

– Наверное, для резюме…

– По-моему, окончание курса с отличием будет куда полезнее для вашего резюме, чем работа в бессмысленном комитете. Да этот комитет отнимет у вас годы жизни, уж поверьте моему опыту! Вы, может быть, не знаете, что обычно они заседают по пятнадцать часов подряд?

В ее голубых глазах смятение.

– Правда?

– Ну ладно, по три. Но я научу вас хитрой уловке. Говорите, что вам нужно КРОВЬ ИЗ НОСУ уйти в половине третьего, и просто берите и уходите. Только ведь я полагал, вы собираетесь продолжить учебу в магистратуре, а не ограничиться бакалавриатом? Если так, вам пока рано беспокоиться о резюме.

– Мой отец не уверен, что я смогу продолжить учебу. Это довольно дорого.

Вот говнюк.

– Обидно. Но он ведь знает о том, что вы намерены окончить бакалавриат с отличием?

– Он не слишком в это верит.

Козел. Придурок. Хренов идиот. Если бы у Олли была дочь, которая хотела продолжить учебу в магистратуре, это был бы решенный вопрос. РЕШЕННЫЙ. Дочь Олли пошла бы в магистратуру и потом вдобавок – в аспирантуру, и он заплатил бы за все, потому что так поступают отцы. Клем на днях рассказывала, как какие-то балбесы собрали длиннющую очередь у кассы на вокзале: никак не могли договориться, стоит ли доплачивать десять фунтов за билет (да-да, каких-то десять фунтов!), чтобы их дочь поехала из Кентербери в ЛИДС[25] первым классом вместо второго. В конце концов они решили не доплачивать: “А не то еще привыкнет!” Ну не сволочи?!! Клем не поняла, с чего Олли так всполошился, услышав эту историю, и повела себя странновато, когда он сказал, что людей вроде этих необходимо в принудительном порядке стерилизовать, они недостойны иметь детей. Нет, ну правда, вдумайтесь, их дети в самом деле будут гораздо счастливее, если их заберут у родителей и отдадут парам вроде Олли и Клем – те выстелют им колыбель лебяжьим пухом и станут покупать билеты первого класса каждый божий день, если детям захочется путешествовать с комфортом.

– А известно ли вам, что председатель комитета психически нездоров?

Опять широко распахнутые глаза. И едва слышный смешок.

– И что последнему представителю от студентов пришлось сесть на успокоительные после того, как он ПЯТЬ ЧАСОВ проторчал на заседании факультетского отделения комитета, которое вел этот тип, а потом вынужден был задержаться еще немного, чтобы изложить ему суть дела, потому что председатель а) не способен воспринимать информацию, как бы ее ни преподносили, – ни в цифрах, ни в графиках, ни в чем; б) не в состоянии читать, пока не нацепит как минимум четыре пары очков; в) ничего не слышит и г) вечно пьян.

Еще один крошечный смешок, как если бы икнула кукла.

– Я, честно говоря, сомневаюсь…

– Возможно, я слегка преувеличиваю, но разве что самую малость. Берегите себя!

Смеха-икоты больше не слышно, и теперь ее огромные глаза уткнулись в пол.

– Ладно, знаете… Так и быть, скажу. Есть и другая причина.

– Так?

Она лезет в сумку за салфеткой.

– Дело в том, что… ну… Мне следует включаться в разные виды деятельности, потому что у меня нет друзей.

– Как такое может быть?

Будь она его дочерью, он бы УБИЛ, да-да, УБИЛ любого, кто не хочет с ней дружить.

Слабая улыбка.

– Ну, настоящих друзей. В смысле, раньше были, а теперь – нет.

– Почему?

– И мой врач говорит, что сейчас у меня легкая форма депрессии.

– Но из-за чего?

– Ну, это были как бы наркотики. Неважно. Экстази.

– Так.

– И я…

– Что?

– Ну, я как бы пыталась покончить с собой.

Олли с удивлением наблюдает за собственными ощущениями от услышанного. Он, кажется, смеется? Нет, нельзя смеяться в лицо человеку, который только что рассказал тебе о попытке расстаться с жизнью. И все же это слишком неожиданный поворот. В такие моменты собеседник, застигнутый врасплох, вынужден рассмеяться, или вскрикнуть, или ахнуть – в общем, как-то отреагировать. Если сравнить их разговор с прогулкой по скалам, то этот поворот в беседе оказался бы тем моментом, когда Олли подошел слишком близко к краю и… Или, наоборот, это она, Шарлотта Мэй Миллер, стоит у обрыва, а он – смотрит и…? Ясно же, если бы он увидел это, то спас бы ее, оттащил от пропасти или крикнул что-нибудь. А вообще, честно говоря, он просто не позволил бы ей лезть на скалы. Перед глазами у Олли пробегает вереница образов: вот семинар без нее; вот ее похороны; вот поиски виновного (врач? Что, если виной всему антидепрессанты?); а вот он УБИВАЕТ виновного; отвечает на вопросы прессы; плачет по ночам, потому что со студентами можно делать все, что угодно, но нельзя ТЕРЯТЬ их, они не могут просто взять и УМЕРЕТЬ. Потом картинки обрываются, и Олли испытывает чистый оргазм глубокой печали. Оргазм сотрясает его внезапной жаркой искренностью, непохожей ни на одно ощущение, когда-либо им пережитое. Ему хочется плакать. И в то же время, как это ни глупо, хочется смеяться. А еще – ударить Шарлотту Мэй Миллер, прямо-таки избить ее, жестоко и беспощадно, за то, что она заставила его испытать подобное чувство.

– Что же подтолкнуло вас к такому глупому намерению? – спрашивает он.

– Наверное, просто неудачное сочетание наркотиков. Отходняк после экстази плюс антидепрессанты, плюс еще какая-то таблетка, которую мне кто-то дал, чтобы стало полегче, но на самом деле стало только хуже.

– Кто дал вам эту таблетку?

– Не знаю. Я была сама не своя.

Оргазм грусти подступает снова, рождается где-то в пальцах ног. Олли физически не в состоянии продолжать разговор. Он представляет себе эту девочку, эту чистую, красивую, сверкающую девочку: она была “сама не своя”, “кто-то” подсунул ей “таблетку”, и теперь она вообще не понимает, что произошло. Может, этот “кто-то” поступил еще хуже? С человеком в таком состоянии можно сделать что угодно, пока он лежит обмякшей тряпичной куклой на полу в туалете ночного клуба или на чьем-нибудь отвратительном липком диване.

– А что говорят ваши родители?

Взгляд голубых глаз отрывается от пола возле стола Олли и перемещается куда-то в сторону.

– Они ничего не знают.

– Но как же…

– И вы не имеете права им рассказать. Мне уже есть восемнадцать.

Олли больше не в состоянии это выносить. Решение может быть только одно.

Он улыбается.

– И вы в самом деле думаете, что студенческий комитет – выход из положения? Да этот комитет столько народу довел до…

Желания покончить с собой. Ба-бах! Но ведь нельзя шутить на тему самоубийства, а? Во всяком случае, нельзя шутить на тему самоубийства, когда разговариваешь с человеком, который сам недавно испробовал эту штуку на себе.

– Эм-м… До депрессии. Студенческий комитет – это очень, очень депрессивная компания.

– Но вы ведь там будете.

– Это правда. Послушайте, а вы… ну, есть ведь какой-нибудь взрослый и благоразумный человек, к которому вы можете обратиться, когда происходят подобные вещи?

– Больше такого никогда не произойдет.

– Но если вдруг?

– У меня есть старшая сестра, но она скоро должна родить, буквально с минуты на минуту.

– А с родителями вы, точно, не можете это обсудить?

– Я могла бы, но они сказали: если узнают, что я принимаю наркотики, отнимут у меня машину.

– Ясно.

– Ну…

– Послушайте, а давайте я оставлю вам свой номер? На случай, если все-таки понадобится помощь.

– Да нет, ну что вы.

– Прошу вас. Я никогда не прощу себе, если вы попадете в беду, а я не приду на помощь, хотя мог бы.

– Вы уверены? Ну, то есть, ваш телефон мне, конечно, не понадобится, но…

Олли дает ей номер своего мобильного. Она сразу же набирает его, чтобы у него в телефоне сохранился ее номер. Олли мысленно возвращается к сцене похорон Шарлотты Мэй: кто-то спрашивает, были ли у него нехорошие предчувствия, когда он общался со своей студенткой.

“Да, – отвечает он. – Я знал о ее проблемах. И даже на всякий случай дал ей номер своего телефона и сказал: пусть звонит в любое время дня и ночи, но она так ни разу и не позвонила. Ни одного, мать вашу, раза”.

Изи нет на месте. В чайной комнате – тоже. Наконец Чарли находит ее в гербарии, она просматривает старые образцы заразихи.

– Слушай, да брось ты! – говорит он, когда Изи бросает на него свирепый взгляд. Как же ему осточертели эти свирепые женские взгляды. – Что?!

Еще немного гнева в глазах. Однако не отказывается составить ему компанию и сходить в оранжерею пальм – ее считают романтичной даже те, кто работает в Кью. Любимая оранжерея Чарли – зимний сад Принцессы Уэльской, из-за орхидей. Но сегодня не хочется отвлекаться на орхидеи. Его, вот странно, будоражит мысль о том, что Изи на него сердится. Причем сердится как-то демонстративно – явно придает этому большое значение. Если бы он действительно был ей отвратителен, она просто не общалась бы с ним. И уж точно не стала бы демонстрировать своего возмущения.

– Никола очень ранимая девушка, – начинает она.

– Я тоже!

– Ты не ранимый. По-моему, на свете не найдется менее ранимого человека, чем ты.

У них над головами – пальма, которая проживает последнюю стадию гапаксантии. Это очень красиво, но в то же время немного грустно – пальма похожа на молодую принцессу, которая решила надеть все украшения своей покойной матери за раз. Неделя-другая – и пальма-принцесса тоже умрет.

– Допустим, ты не все обо мне знаешь.

– Чего же я не знаю?

– Ну, много чего. – Изи вздыхает. – Обязательно позвони ей.

– Я отправлю смс.

– Если не позвонишь, я перестану с тобой разговаривать.

Где-то на свете есть волшебная книга. Как она творит волшебство? Да просто принимает вид той книги, которая в данный момент жизни нужна тебе больше всего. Если ты беден, она может обернуться очень дорогой книгой. Но это маловероятно, ведь твоя душа точно знает, что именно тебе сейчас нужно, и вряд ли богатство стоит на первом месте. Эта книга действительно существует? Трудно сказать наверняка. Тем более что, даже если бы она попала тебе в руки, ее было бы так легко потерять и почти невозможно отыскать снова. Поди попробуй найти ее на eBay. Для меня самая незаменимая книга – одна, для тебя – совсем другая. Если бы я подарила тебе эту магическую книгу, я бы сама не знала, что именно ты от меня получишь. Ну и потом, ни один человек в здравом уме не отдал бы такую бесценную книгу. А может, и отдал бы. Наверное, достигнув просветления (а когда человек достигает просветления, он, конечно, не просто видит свет, но и сам становится светлее и меньше подчиняется закону гравитации), кто-нибудь просто оставит ее в автобусе. И долго ли она там пролежит? Ведь на вид-то книга совершенно обыкновенная, и не скажешь, что волшебная. На вид она такая… Отпугивающе религиозная? Скучная? Может, даже даже чересчур оптимистичная? Это может быть “Чайка” Чехова. Или книга заклинаний. Или “Курс чудес”[26]. “Упанишады”. Если ты никогда не подбирал книгу, забытую кем-то в автобусе, ты почти наверняка упустил свою Книгу. Упустил предзнаменование. Проворонил шанс раз и навсегда вырваться из этой чертовой Вселенной. Но именно так и поступает большинство из нас на протяжении каждой своей жизни, так что ничего страшного. И все-таки представь себе на минутку, что ты ее нашел, эту книгу. Как бы она выглядела? Интересно, ты вообще догадался бы, что сейчас читаешь именно ее?

Брионии до смерти хочет съесть картофелину.

“Не мучайся раздумьями, просто съешь одну картофелину. Не истязай себя, просто съешь одну картофелину. Не тверди себе: “Я никчемная гигантская кошелка с салом”, – просто съешь картофелину”. Так говорилось в той книге, почти слово в слово. Читать такое было очень приятно, это поднимало дух и заодно раскрывало множество загадок в жизни Брионии. Если поставить перед ней тарелку домашнего печенья с кусочками шоколада (в книге упоминались большие шоколадные коржики, но не все ли равно), еще совсем теплого, она: а) проявит равнодушие; б) не притронется, если не голодна, или в) затолкает в рот столько печенья сразу, что едва сможет дышать? Мы все знаем ответ, но причина, по которой она поведет себя именно так, согласно картофельной книге, состоит в том, что у Брионии выработалась зависимость от сахара. В том, что она жирная нервозная развалина, нет ее вины: она, как все американцы (в книге говорится только об американцах, но Бриония уверена – то же самое можно сказать и о жителях графства Кент), страдает от сахарной зависимости, и сахар, этот белый убийца, вот-вот… Погодите-ка. Разве она – нервозная развалина? Вроде бы не совсем. Но она жирная и готова слопать печенье с кусочками шоколада, а это уже два пункта из трех, значит, ей необходимо немедленно съесть картофелину. Правда, до уровня “съешь картофелину” Брионии следовало пройти долгий путь: примерно месяц она должна была вносить небольшие изменения в свой образ жизни и рацион, пока ее организм не научился с грехом пополам обходиться без углеводов. А еще она должна была уже несколько недель воздерживаться от спиртного и, уж конечно, не пить кот-дю-рон прямо сейчас, сидя за книгой.

Книгу прислали только сегодня, но Бриония прочитала ее примерно с тем же пылом, с каким стала бы есть воображаемые коржики, и в итоге почти ничего не запомнила. Впрочем, она запомнила вот что: непременно следует завтракать (балл засчитан! она всегда завтракает) и часто перекусывать (еще балл! Бриония никогда не обходится без перекусов). Ну а сейчас – время сна, а значит, близится час картошки, потому что одна картофелина, съеденная перед сном, как-то влияет на серотонин, активизирует его, что ли, Бриония точно не помнит. Да и вообще – КТО ЖЕ НЕ ЗАХОЧЕТ СЪЕСТЬ ПЕРЕД СНОМ КАРТОФЕЛИНУ? Бриония почистит и сварит себе картофелину (ну или, скажем, несколько картофелин, ведь какой нормальный человек станет варить только одну?), но тут обнаруживается, что в холодильнике с прошлых выходных осталось немного жареной картошки. Бриония до сих пор не ела ее из-за диеты. Но ведь тогда она еще не знала, что картофель-то, оказывается, помогает снизить вес. Бриония в курсе, что в каждой из этих картофелин – примерно сто калорий, а с гусиным жиром, в котором их приготовил Джеймс, так и все двести. Но кто станет смотреть на тупые цифры, когда главная наша задача – это повысить (или понизить?) серотонин. Бриония кладет в миску четыре – нет, пять – картофелин. Пока они подогреваются в микроволновке, она отрезает себе немного сыра (она его не взвешивает, но ломтик тянет граммов на 150, и это еще 500 калорий).

В кухню входит Джеймс.

– Ты не наелась? – удивляется он. – Не понравился ужин?

– Конечно, понравился. Было очень вкусно.

Из-за того, что Бриония сидит на диете, Джеймс начал готовить органическую куриную грудку и покупать у мясника только постные куски. Сегодня на ужин он подал куриное жаркое по-мароккански с абрикосами и зернами граната, а в качестве гарнира – кускус, который производит женский сельскохозяйственный кооператив где-то на Ближнем Востоке. Холли из всего этого поела только абрикосов и граната, но остальным вроде бы понравилось. Джеймс ничего не говорит. В сковородке осталось немного жаркого, оно уже достаточно остыло – можно накрыть пищевой пленкой и убрать в холодильник к прочим недоеденным блюдам: Джеймс постоянно уговаривает Брионию и детей брать их с собой на работу или в школу в коробочках для ланча.

– Вообще-то я не такая уж и голодная.

– Тогда что же…?

– Понимаешь, мне прислали сегодня эту книгу, и в ней говорится, что картофелина перед сном помогает справиться с депрессией. И еще снижает вес. Поэтому я решила так и сделать – съесть картофелину перед сном. Ну, парочку, они ведь довольно мелкие. Главное – не морочить себе голову и не терзаться сомнениями. Просто съесть, и все. И кстати…

Джеймс ставит на плиту старенький чайник со свистком.

– А у тебя что, депрессия?

– Думаю, нет. Хотя, может, конечно, и да – я вот почитала эту книгу и обнаружила у себя несколько симптомов. Но главное, что я усвоила, – у меня, вероятнее всего, сахарная зависимость. Это очень серьезная проблема, от которой страдает куча народу. Идея в том, что нужно постепенно исключить любые углеводы и оставить только одну картофелину перед сном. Скай Тернер рассказывала, что обычно она ест только стейк с салатом. Только вот не знаю, варит ли она себе картофелину на ночь. А Чарли с его палеодиетой – ты только взгляни на него.

Поминальный ужин на прошлой неделе удался. Бриония сидела рядом со Скай Тернер, и они не меньше часа говорили об одежде, диетах и сплетничали, причем беседа получилась такая тонкая, глубокая, не какая-нибудь там пустая болтовня. Скай поделилась с Брионией кое-какими секретами красоты, например научила наносить на кожу вокруг глаз канадский крем от геморроя, который состоит из масла акульей печени и дрожжевого экстракта – одним словом, получается такой, как бы, акулий “Боврил”[27], и вот эта штука помогает избавляться от темных кругов под глазами и убирает морщины. Бриония и раньше слышала про крем от геморроя, но не знала, действительно ли он помогает, а еще понятия не имела, что он обязательно должен быть канадским. Потом Бриония рассказала Скай про стручки и про то, что при желании этими семенами можно кого-нибудь убить, и люди ни о чем не заподозрят, поскольку растения этого как бы не существует, официально его так до сих пор и не открыли.

– А как же десерты?

– Я думаю, есть такие десерты, которые можно.

– Без сахара?

– Они кладут туда стевию или что-то вроде того. Я разузнаю, что да как. А заодно испробую и эту штуку с картошкой.

– То есть ты не будешь есть никаких углеводов, кроме картошки?

– Картошку – только по вечерам. Перед сном.

– Значит, картошка перед сном способствует снижению веса?

– Не говори это таким тоном.

Джеймс вздыхает и закрывает дверцу холодильника.

– Каким тоном?

– Ну чего ты, правда!

– Да я просто… – он снова вздыхает. – Не хочу сейчас об этом говорить.

Джеймс выходит из комнаты.

Что это было? Нужно пойти за ним. Обязательно нужно пойти. Бриония и в самом деле идет за ним – сразу после того, как доедает все пять картофелин и сыр, к которым она добавила еще столовую ложку майонеза и слегка присыпала сверху хлопьями чили. Она вразвалочку (да, почему-то вдруг ощущение от ходьбы у нее именно такое) направляется в гостиную. Один из котов, кажется, вот-вот загорится: лежит возле дотлевающих углей у самой каминной решетки. Джеймс читает “Гардиан” – не взаправду, а так, как он это делает, когда рассержен. В такие минуты он мог бы держать газету хоть вверх ногами, все равно ему нет дела до того, что там написано. Джеймс знает каждого автора в “Гардиан”. Они все следят друг за другом в Твиттере. Бриония тоже следит за ними, но за ней почти никто из них не следит. В конце концов, она всего лишь персонаж в колонках Джеймса, причем в колонках ее жизнь протекает намного забавнее и беззаботнее, чем в жизни. Интересно, какими предстали бы последние пять минут, если бы Джеймс решил описать их в колонке?

“Моя жена несчастна. Она несчастна потому, что страдает от ожирения. И ей плевать на то, что я так люблю ее округлости…” Нет, он не стал бы писать “округлости”, это словечко из лексикона журнала “Грация”, а Джеймс в таком языке, мягко говоря, не силен, хотя и имеет о нем неплохое теоретическое представление. Впрочем, знаете, бывает, что он чего-нибудь совсем не знает, а потом вдруг раз – и оно появляется у него в колонке. “Я тысячу раз говорил ей, что у нее шикарные сиськи”. Нет. “Мне нравится ее тело”. Ну нет, это слишком сухо. “У моей жены прекрасное тело, но она этого не видит. Во всяком случае, ниже талии она точно ничего не видит. Моя жена… Моя жена решила… Я люблю свою жену. Люблю каждый дюйм ее тела. А уж поверьте, любви тут требуется МНОГО”. Вообще-то очень трудно писать колонку в стиле Джеймса, особенно если ты не Джеймс, но находишься с ним в одной комнате, а он на тебя даже не смотрит, не говоря уже о том, чтобы заговорить. “Одним словом, моя жена решила, что самый лучший способ избавиться от лишнего веса – съедать как можно больше картошки. Жирная идиотка”.

Наконец он все-таки поднимает на нее глаза.

– Что? – спрашивает Бриония. – Что я сделала не так?

– Эта идея с картошкой – идиотская.

– Я знаю.

Она умолкает. Хорошо. Больше никакой картошки. Она попробует низкоуглеводную диету, которую посоветовала Скай Тернер, а значит, можно будет есть восхитительные вещи вроде копченого лосося и яиц на завтрак или огромные омлеты из пяти яиц на сливочном масле, правда, честно говоря, Скай подчеркнула, что это должны быть омлеты из одних только белков, и никакого сливочного масла, но кто же, находясь в здравом уме, станет есть омлет из одних только белков и жарить его на оливковом масле? Вот, например, Чарли – тот вовсю уплетает сливочное масло.

Она смотрит на Джеймса.

– Но ведь дело же наверняка не в этом! – бросает она.

– Почему ты не хочешь его прочитать? – Бриония, разумеется, знает, о чем он, но все равно спрашивает:

– Что прочитать?

– У меня просто в голове не укладывается, что ты до сих пор не открыла дневник своего отца – дневник из тех самых времен. Я думал, ты хочешь узнать, что тогда произошло.

– Я тоже думала, что хочу узнать, что тогда произошло.

Она вздыхает, оставляя Джеймсу пространство для вопроса, в котором проявились бы его нежность и любовь к ней.

– Я уже говорил тебе, что могу почитать его за тебя, и потом…

Бриония сама не ожидает от себя такого резкого ответа:

– Нет.

– Но почему?

– Ну, во-первых, он явно не хотел, чтобы мы это читали. Иначе зачем Олеандре было хранить дневник в тайне все эти годы?

– Но ведь он мог написать о том, как погибли твои родители.

– Понимаю! И вот именно этого я сейчас не вынесу.

Джеймс вздыхает.

– Ты мне не доверяешь. И на похоронах было то же самое.

– Ты про что?

– Про то, как я захотел прогуляться, и тебя это оскорбило.

– Ну прости, пожалуйста, но кто ходит прогуляться, когда все стоят и ждут захоронения? Неужели…

– Я пытался тебя поддержать.

– И для этого бросил меня там?

– Я подумал, ты захочешь пройтись со мной.

– И оставить Флёр одну с журналистами? И махнуть рукой на все хлопоты? Я просто поверить не могу, что ты ушел.

– Там было душно и тесно, мне стало не по себе. Было такое чувство, как будто…

– А ты чего ожидал? Это похороны, мать твою. Никто не обещал, что там будет, я не знаю, прохладно и привольно.

– И на поминках ты меня напрочь игнорировала.

– Я же сидела со Скай Тернер! К тому же я на тебя злилась. Сначала ты бросил меня, чтобы отправиться на чертову прогулку, а потом вдруг вынужден был удалиться, чтобы готовить карри с Флёр. Выходит, ты игнорировал меня весь день напролет!

– А, и ты решила отомстить? Очень зрелый ход мысли. Мы – семейная пара с двумя детьми, мы не тинейджеры!

Джеймс несколько секунд смотрит на стену, а потом снова переводит взгляд на Брионию.

– И я по-прежнему не уверен, что ты понимаешь, о чем я.

Еще одна пауза.

– Что? – спрашивает Бриония.

– Ты меня слышала.

Бриония плачет.

– Вдобавок ты напилась.

– Да не напилась я. Выпила всего одну бутылку вина.

– Ты превращаешься в свою мать.

– Моя мать пила не меньше двух бутылок за вечер, к тому же…

– Слушай, хватит, а?

– А если ты видел, что сегодня я позволила себе расслабиться и выпить, почему ты не начал этот разговор пораньше? Зачем было дожидаться, пока я – да, признаю! – немного захмелела? К тому же я страшно устала. У меня показ завтра в девять утра у черта на рогах, в Патриксбурне. Почему ты вечно все откладываешь до поздней ночи? Я ничего не соображаю, когда устаю. Я вообще не стала бы пить вина, если бы знала, что ты расстроен и хочешь поговорить.

Серотонин к этому моменту должен бы уже вовсю хлестать в мозг Брионии или, наоборот, выплескиваться наружу. Или как там было в книге. В общем, главное – она должна бы чувствовать себя хорошо, а не плохо. Может, действие картошки заканчивается, и поэтому она теперь так разбита? Но вроде бы от картошки такого быть не должно. Разве что она съела ее слишком много. Возможно, проблема коренится в сахаре – этот молчаливый белый убийца был в торте, приготовленном Джеймсом, который Брионии вообще-то не следовало есть. А может…

– Я не расстроен.

– Ну, со стороны кажется, что расстроен.

– Я не расстроен.

– Значит, тебя раздражает то, что я говорю.

Джеймс вздыхает.

– Я не хочу, чтобы меня это раздражало. Я просто думаю…

– Послушай, по-моему, это очевидно: мы все съели слишком много сахара. Думаю, у тебя просто отходняк после торта. А я, наверное, погорячилась с этой их картошкой. Мы сейчас оба взвинчены. Ты только послушай, какую чушь мы несем!

Когда Чарли и Флёр занимались сексом в первый раз, она просто лежала и почти не двигалась, а он вставил член ей во влагалище и двигался взад-вперед. Никакого интернета тогда еще не было, и доступ к порно был только через потрепанный и захватанный журнальчик, который Чарли раздобыл в школе. Штудирование журнала, а также изучение статей в “Космополитене” привели ко второму сеансу секса, который включал в себя щекотание мошонки, первый отсос в жизни Чарли (не надо отсасывать по-настоящему, дурочка!) и немного “стимуляции клитора”. На третий раз он ее вылизал – так это тогда называлось. Одновременно Чарли довольно крепко сжал двумя пальцами ее сосок, и чем крепче он сжимал, тем больше это нравилось и ему, и ей, так что, когда они занимались сексом в четвертый раз, он поставил Флёр на четвереньки и отшлепал. В пятый раз она была связана шелковыми платками. Эту идею они подсмотрели в “Космо”, а не в порно-журнале, и она показалась им не слишком интересной – платки ведь были шелковые и завязывать их следовало “не туго”. Но все-таки связанные руки – это связанные руки. Когда руки свободны, любовника можно прижать к себе покрепче, а можно – оттолкнуть. Если же рук в твоем распоряжении нет, ты оказываешься полностью в его власти. Когда они занимались сексом в шестой раз, Чарли по дороге сорвал в огороде огурец – увидев его, Флёр покраснела, захихикала и помотала головой, но тут шелковые платки вернулись на свои места, и она только совсем немного изогнулась, когда он воткнул огурец в нее. Чарли трахал ее огурцом, она поскуливала и казалась совсем крошечной, и из-за этого ему хотелось причинить ей боль, но так, чтобы боль доставляла удовольствие обоим – пожалуй, он не мог описать это удовольствие, но не сомневался, что она тоже его испытывает.

На следующий день Августус рассказал Флёр, что он ее отец и все, чем они там занимаются с Чарли, необходимо прекратить. В тот вечер Флёр жирно подвела глаза черным карандашом и надела почти прозрачное летнее платье в цветочек. Был день рождения Брионии, ей исполнялось восемнадцать, и на ферме затевался большой праздник. Флёр встретилась с Чарли за несколько часов до начала вечеринки в старом садовом домике и попросила его назвать самое плохое действие в сексе. “Самое плохое” в таком разговоре, конечно же, означало и “самое хорошее”. Он выбрал две вещи: анальный секс и изнасилование.

– Сделай со мной и то, и другое, – попросила Флёр. – И не останавливайся, если я закричу или скажу “нет”. Если хочешь, бей меня, неважно куда, я скажу, что врезалась в дверь.

Может быть, Чарли перегнул палку? Когда позже он прокручивал в памяти этот день (а он делал это тысячи раз и каждый раз неизбежно испытывал возбуждение при одном лишь воспоминании, потому что никогда больше не переживал близости настолько сильной и беспощадной, как тогда), он не мог отыскать той ошибки, того промаха, который все разрушил. Она не кричала. Несколько раз она сказала “нет” и попросила его остановиться, но таким тоном, каким человек, не играющий в сексуальную игру, сказал бы “да” и попросил бы продолжать. Было очевидно, что на самом деле она не хочет останавливать его. Возможно, ее расстроило то, что Чарли действительно выполнил ее просьбу и ни словом не обмолвился о том, что не хочет причинять ей боль? Или все из-за того, что он ударил Флёр по лицу? Дернул за волосы? Годы напролет он сжимался от ужаса, вспоминая некоторые фразы, которые произнес в тот день: “Соси хорошенько, сука, и я буду милосерден”, например. Где он вообще это откопал? Чарли долго ломал себе голову, не эти ли слова все испортили. А иногда он думал, что, может быть, по ее мнению, все вышло слишком банально. И только годы спустя он получил ответ на терзавшие его вопросы.

Допустим, в один прекрасный день вы задумались о многозадачности и решили, что в вашей жизни ее могло бы быть и побольше. Допустим, вы могли бы совместить выполнение одной скучной обязанности (скажем, чистки зубов) с выполнением какой-нибудь другой скучной обязанности (например, ежедневного упражнения на укрепление икроножных мышц, когда двадцать пять раз поднимаешься на носок сначала на одной ноге, потом – столько же на другой и потом еще по двадцать пять раз на каждой ноге). Вам кажется, это отличный способ сэкономить время. И в эти две минуты по утрам вы считаете себя покорителем времени – вы как будто провели его и облапошили. И побеждаете в войне, которую ведете со временем. Да вы вообще так привыкли подниматься на носки во время чистки зубов, что теперь уже не можете чистить зубы без этого: ноги автоматически работают, сначала одна, потом вторая. Уже одного жужжания электрической щетки достаточно, чтобы ваши икроножные мышцы начали подергиваться. Вы – собака Павлова. Но это хорошо, ведь вы обманываете время. Ну или так вам кажется. А теперь представьте, что вы достигли такого автоматизма в процессе чистки зубов и одновременного подъема на носки, что теперь делаете это совершенно неосознанно и можете добавить к этим двум действиям что-нибудь третье – и таким образом продемонстрировать, что время у вас под каблуком. Возможно, одновременно с чисткой зубов и тренировкой икроножных мышц вы будете прикидывать, что сделали бы, если бы выиграли в лотерею миллион фунтов. А может, мысленно составлять список задач. Или писать письмо кому-то, с кем давно потеряли связь… Ну как, замечаете ли вы теперь, что ноги ваши поочередно поднимаются на носки? Сколько повторов вы уже сделали? И есть ли вам дело до того, что это действие, подобно многим вещам в вашей жизни, стало настолько неосознанным, что вы уже даже не в курсе, выполняете его или нет? А что еще вы начали делать давным-давно, задолго до подъема на носки, в чем больше не отдаете себе отчета, чего не чувствуете, о чем вообще даже не догадываетесь? И кем были вы сами до того, как забыли, кто вы?

Почти все места в тихом вагоне первого класса заняты. Скай Тернер путешествует инкогнито, ну, условно. Без макияжа и с низко надвинутым на лоб капюшоном лиловой кашемировой кофты она выглядит, скорее, эксцентричной особой, чем знаменитостью, хотя любой, кто смотрит “MTV”, конечно, узнал бы ее – синие волосы и эти ее прославленные скулы. Могут ли обычные люди, которые смотрят “MTV”, позволить себе путешествовать первым классом? Обычно нет, но по выходным билет в вагон первого класса стоит всего на десять фунтов дороже, и, если вдуматься, это хороший повод вовсе никуда не ездить по выходным. Однако для многих десятка – большие деньги. Скай вспоминает времена, когда десяти фунтов в неделю ей хватало на еду и сигареты, если ходить за продуктами в “Лидл”, а за табаком – в “Корабль” на Принц-Альберт-роуд. Можно ли вообще позволить себе ездить на поезде, если ты по-настоящему беден? Вряд ли. Скай даже нос не совала в вагон междугороднего поезда, пока не дала своего первого концерта. И никогда не путешествовала первым классом, пока ее сингл не попал на первую строчку хит-парада. Ну а вообще, кроме Скай, в этом вагоне все равно едут только взрослые и пожилые люди, так что она в полной безопасности.

Поезд останавливается в Ньютон-Эбботе, и в вагон заходит довольно молодая женщина. Она ровесница Скай и тоже прощается с родителями, как и Скай несколько станций назад, только родители этой женщины выглядят по-домашнему: свободные штаны на резинке, флисовые кофты, – и от них наверняка пахнет брюссельской капустой, а мама Скай теперь отказывается носить что-либо, кроме стопроцентного кашемира, льна или шелка. По губам отца новой пассажирки читается через окно фраза “Я тебя люблю”, и женщина достает салфетку, чтобы промокнуть глаза, но, пока родители на нее смотрят, она просто держит салфетку в руке. Она не замечает Скай, потому что слишком взволнована. Бедняжка! Скай пытается послать ей луч любви и еще один – ее родителям, которые теперь, когда поезд тронулся, уходят прочь, взявшись за руки. Скай думает о своей матери, Таш, которая почти перестала выходить из дома, и о своем отце, Карле, которому богатство оказалось противопоказано, потому что оно лишило смысла все его любимые занятия – походы на свалку, где можно отыскать совсем неплохие вещи, или ремонт сломанных гитар, или участие в демонстрациях (например, одному только движению “Оккупай” Карл посвятил целых три месяца), или волонтерство в бюро консультации населения, и так далее: заниматься всем этим было бы теперь смешно и нелепо. Раньше Тернеры всегда злились на богачей, подстрекаемые интернетом, газетой “Дейли Миррор”, телесериалом “А что я тебе расскажу!” и памфлетами “Классовая война”, которые коммунист Майк забрасывал в их щель для почты, но теперь они сами стали богачами, и им больше не на что злиться, кроме разве что на низкие потолки в их новом доме в Дартингтоне, который будто бы сошел с коробки шоколадных конфет, – Скай купила его им за семьсот пятьдесят тысяч. Еще она хочет купить отцу футбольную команду или магазин гитар, чтобы он был при деле, но недавно осознала: деньги заканчиваются, и, если она немедленно не запишет новый альбом и не продаст билеты на новое турне, придется забыть о жизни в отелях и вытурить Грега и его дружков из квартиры, чтобы продать ее; а если дела пойдут совсем плохо, поехать в Девон и сидеть там до тех пор, пока не удастся собраться с мыслями.

Но до этого, конечно же, не дойдет. Особенно если бухгалтер сможет отбиваться от налоговой службы еще несколько недель, пока на счет не упадет очередная крупная сумма. И пока ей в голову не придут новые идеи. Возможно, она решит записать чужие песни – правда, тогда бóльшую часть денег придется отдавать их авторам, и заодно она растеряет тот небольшой кредит доверия поклонников, который у нее еще остался. В последнее время Скай ездит в Девон к родителям каждые выходные. Это, безусловно, значительно дешевле, чем проживание в лондонских отелях. А еще, с тех пор как Тернеры “лишились” уборщицы, Скай часто навещает их и по средам, чтобы прибраться самой. После лондонской суеты это даже приятно, очень успокаивает. Ну и потом, кто-то ведь должен делать уборку. И к тому же есть родительский сосед, или, если точнее, сын соседа – парню всего двадцать один год, волосы у него белесые, почти бесцветные, и лицо в прыщах, зато ноги – загляденье, и он все время шлет ей эсэмэски…

Скай Тернер пытается послать новой пассажирке еще один луч любви. Та плачет уже в открытую. Скай отводит глаза – уж она-то знает, каково это, когда на тебя таращатся, особенно если тебе досадно плакать на людях. Она снова углубляется в книгу о развитии осознанности, которую порекомендовала Флёр, и читает строчку или две о том, как важно принимать каждый день с любовью и добротой. Попутчица достает белый айфон и начинает набирать сообщение. Бедняжка, она, очевидно, не сознает, что в этом вагоне следует соблюдать тишину, – клавиатура при каждом прикосновении производит щелчки, которые все отключают, как только начинают пользоваться айфоном, а не отключают их только (давайте на секунду будем честны с собой и отбросим прочь осознанность) напрочь охреневшие идиоты. Может, женщина глуховата или что-нибудь вроде того, как друг Грега, который не слышит вообще ничего, кроме отчаянного барабанного боя. Она, наверное, сочиняет послание маме, которая к этому моменту – как пить дать тоже рыдает, и благодарит ее за прекрасные выходные, за йоркширский пудинг и за все такое. (Таш Тернер никогда толком не готовила, потому что раньше это всегда делал Карл, он готовил из продуктов, которые находил на свалке или воровал у окрестных фермеров, а теперь их холодильник ломится от готовых обедов из гастропаба “Маркс-энд-Спенсера”, но вот бабушке Барбс йоркширские пудинги удавались на славу.) Скай пытается послать еще один луч любви, но промахивается, луч отскакивает от стены вагона, перелетает через плечо Скай, выскальзывает в окно и попадает прямиком в баклана, который сушит крылья на ржавой, завалившейся на бок лодке, прибитой к берегу Экса сразу за Старкроссом.

В дальнем конце вагона четверо приятелей громко откупорили бутылку шампанского и возбужденно шумят, обсуждая объем жидкости, который разрешено проносить через пункт досмотра в Хитроу. Плакавшая женщина перестала плакать. Она снова достает телефон. Тап-тап-тап-тап-таппети-тап. Похоже на фальшивую озвучку машинного бюро в черно-белом фильме. Ну ПОЧЕМУ это щелканье так бесит? Ведь оно совсем негромкое. Скай вообще его услышала только потому, что у нее тонкий слух. Она сбрасывает ботинки, подбитые овчиной, и укладывает ноги на свободное кресло напротив. Потом достает блокнот в твердой обложке – ей действительно надо постараться и все-таки написать песню, прежде чем поезд прибудет в Лондон, но кто же может написать песню под эти тап-тап-тап-мать-их-тапы? Скай принюхивается. Она чувствует запах мертвого животного, обернутого углеводами. Превосходно. Какой-то мудила ест пирожок. Скай приходит в голову, что, наверное, будь она сильна в осознанности, то просто не замечала бы ни щелчков клавиш, ни этого запаха. Сидела бы сейчас и думала о чем-то более возвышенном.

За окном взлетает белая цапля и парит над устьем реки в направлении Эксмута.

Белая птица

Мчится

Мимо меня,

Меня

Не замечая.

Чайка

Или другая

Белая птица…

Если удастся это дописать, у Скай получится либо лучшая, либо худшая из всех ее песен. Кстати, в этом кусочке явно угадывается баллада. Скай Тернер никогда не писала баллад. И песен о птицах – тоже. Но на свете существуют классные песни о птицах. Например… А, ну да, например, у тех ребят, которые поют “Я б лучше воробьем был, чем гвоздем”[28]. Или как там. И еще… э-э… Прежде, чем она успевает вспомнить другие примеры, какой-то тип в тамбуре включает Фила Коллинза. Вот и все. Теперь уже не сосредоточиться. Раз уж все в этом тихом вагоне так шумят, Скай достанет наушники. Она включает “Arctic Monkeys” на средней громкости и представляет себя на каком-нибудь танцполе, она неотразима, и какой-то незнакомый парень, похожий на соседского сына, только без прыщей, любуется ею, и уже этого достаточно, чтобы у него встал так, что заметно даже со стороны. “А он богат, девчат?” – спрашивает Таш Тернер, точнее, ее воображаемая, архетипическая версия, которая точь-в-точь совпадает с реальной Таш.

В этой коротенькой фантазии Скай моложе на пять лет и одета в дешевое серебристое платье из “Топшопа”. Она вдруг понимает, в чем проблема, – честно говоря, понимает это уже довольно давно. Просто не надо было ехать первым классом. То ли дело раньше: были времена, когда она выступала ночью в баре “Корова” в Ливерпуле, а в пять утра уже мчалась обратно в Лондон на поезде, набитом людьми, которые ехали на работу в такую даль, и всю дорогу приходила в себя после экстази. Ее вырвало в туалете раза четыре или пять, и к полудню она выглядела потрясающе: худая, бледная, измученная. У нее до сих пор где-то лежит номер этого парня, хотя она так ему ни разу и не позвонила. С поезда Скай отправилась прямиком на фотосъемку в Спиталфилдс, и стилист приготовил ей двойной эспрессо, приправленный спидами, чтобы она приободрилась. Загвоздка в том, что у нее больше нет жизни, о которой стоило бы писать песни. Теперь если кто и дает ей свой номер телефона, то лишь из-за того, что ему нужны ее деньги, а не она сама. По крайней мере, так вечно твердит Таш. Но даже тогда, вначале, Скай писала именно о своем прошлом, ведь кто же станет писать о настоящем, если в нем есть такие вещи, как: а) наркотики, причем не для веселья, как в молодости, а по-деловому, словно ты президент какой-нибудь компании или чего-то подобного, и доза тебе нужна не для того, чтобы упороться, а чтобы взять себя в руки и прочистить мозги; б) визиты к косметологу стоимостью пять тысяч фунтов и в) невыразимо глубокое одиночество, про которое кому расскажи – не поверят, ведь ты богата и можешь купить себе все, что захочешь.

Скай теперь даже кофеина не употребляет. Вот насколько нереальной она стала. Вот какой непохожей стала на себя восьмилетнюю, которая всем напиткам на свете предпочитала чай с сахаром. Теперь она повсюду таскает с собой пакетики ройбуша и просит стакан кипятку каждый раз, когда мимо проезжает тележка из вагона-буфета. (Еще она таскает с собой ароматические свечи с запахом инжира из магазина “Диптик”, кашемировое одеяло и плюшевого кролика.) Она едет в этом поезде уже несколько часов, а тележки из ресторана все нет и нет. Проводник то и дело сообщает мрачным голосом, что железнодорожная компания приносит извинения за тесноту в вагонах эконом-класса и просит всех убрать с сидений свой багаж, чтобы многочисленные пассажиры, которым не хватило места, могли сесть. Сумка Скай стоит на сиденье. Но рядом нет никого, кому не хватило места. Больше никому не захотелось доплатить десять фунтов, чтобы ехать в первом классе. Неужели никому? И они готовы ехать стоя… В вагон заходит проводник и просит ее вытащить из ушей наушники.

– Это тихий вагон, посмотрите, – говорит он и указывает на висящие на стенах таблички.

– Но… – ОСОЗНАННОСТЬ.

– Ладно. Прошу прощения.

Эй, Вселенная, зацени, какая я молодец!

– А когда появится тележка из вагона-буфета?

– По воскресеньям тележек не бывает. Придется вам, как всем, пойти в вагон-буфет.

Как всем? Что за хрень? Он ее, что ли, узнал или отыгрывается так на всех пассажирах первого класса? Неважно. Глубокий вдох. Хорошо. Карма – ша-рах! Но наушников у Скай в ушах больше нет, и приходится вернуться к тап-тап-тап-таппети-тап этой пассажирки: теперь-то она наверняка закончила писать сообщение своей огорченной матери и, как пить дать, занята куда менее важным делом – например, строчит в Твиттер. Скай Тернер заглядывает в железнодорожное приложение, чтобы проверить, когда следующая станция. До нее еще пятнадцать минут, так что можно успеть сходить в вагон-буфет и вернуться, прежде чем кому-нибудь понадобится двигать ее сумку, или плащ, или коробочку с ланчем, который она приготовила себе утром, – но он даже в горло не полезет, если она не раздобудет чашку чая: пять крутых яиц, из которых вынуты желтки (вынуты и отданы выжившему из ума пуделю Леону), а на их место вложена смесь из тунца, обезжиренного йогурта и табаско. Еще у Скай есть с собой четвертинка филе копченой скумбрии, три помидора черри, одна черная оливка, половинка бразильского ореха и банка икры.

У нее за спиной проводник пересказывает историю с тележкой из буфета пожилой даме, которой хочется джин-тоника. Скай думает, что проводнику следовало бы принести старушке джин с тоником, но куда уж там. Скай самой следовало бы принести старушке джин с тоником, но она тоже этого не сделает. Лишняя сложность, а у Скай и без того хватает сложностей.

В вагоне-буфете толчея. Длиннющая очередь растянулась чуть ли не на весь вагон, а в дальнем конце прямо на полу сидят иностранные студенты с грязными рюкзаками и свалявшимися волосами. Эти-то наверняка узнают Скай Тернер. Очередь тянется по вагону и заканчивается где-то там, у входа в вагон эконом-класса. Если бы Скай решила встать в конец очереди, пришлось бы проталкиваться мимо всех этих людей. Но ей, к счастью, нужен только стакан кипятка, поэтому Скай встает в самом начале очереди и ждет, пока человек за прилавком ее заметит. Но, заметив ее, он просто кивает на дальний конец вагона и говорит:

– Тут вообще-то очередь.

– Да нет, я просто хотела попросить стакан кипятка.

– Все равно нужно занять очередь, как все.

Как все. Они что, сговорились? Скай Тернер думает про пожилую даму из своего вагона. И вообще про всех людей, которые купили себе билет подороже, рассчитывая получить за это обслуживание получше. Скай оглядывается и видит, что у нее за спиной стоит проводник.

– Идиотская система, – говорит она ему. – Как я вообще проберусь в конец очереди, если вошла через дверь с этой стороны?

– Я же предупреждал, что придется постоять в очереди, как всем.

– Но тогда получается, что ехать первым классом еще хуже, чем в стандартном вагоне! Мне же придется всех тут расталкивать и лезть через весь вагон, чтобы встать в очередь. Это ведь…

– Через весь вагон, – повторяет проводник и презрительно фыркает. – Слушайте, дамочка, спуститесь на землю.

– Простите, что? – переспрашивает Скай.

– В этом поезде все пассажиры равны. Вы можете встать в очередь, а можете не вставать – как вам будет угодно. Все остальные стоят в очереди и не жалуются.

Пока Скай стоит в очереди и сердце ее колотится со скоростью не меньше ста семидесяти ударов в минуту, а на глаза то и дело наворачиваются слезы, которые она упорно пытается сдержать, но они наворачиваются снова, ведь она уверена, что в этом поезде не все пассажиры равны, раз уж некоторые из них заплатили за то, чтобы иметь определенные привилегии. Правда, она никак не может объяснить себе, почему эти пассажиры достойны лучшего обслуживания, и как это можно увязать с осознанным восприятием, и что сказал бы ее отец, если бы увидел ее сейчас (что сказала бы ее мать, Скай знает: она заставила бы дочку подать в железнодорожную компанию жалобу на проводника и потребовать компенсации), – проводник оскверняет вагон первого класса, собственнолично препровождает туда иностранных студентов и усаживает одного из самых вонючих на сиденье рядом со Скай, в ходе чего прикасается к ее куртке, к ее кашемировой кофте, к ее мешочку с пакетиками ройбуша и к ее коробке с ланчем, которую Скай, когда вернется, теперь наверняка выбросит.

Когда Скай Тернер получила свой первый солидный чек (теперь такая сумма показалась бы ей смехотворной – какие-то восемь тысяч фунтов), она купила себе пару удобных сапог (удобных, но от Донны Каран!!!), овечью куртку-дубленку, новый диван и поездку в Марокко себе и Таш. Таш велела ей не тратить все деньги сразу, но Скай делала ставку на следующий сингл и концерты, поэтому она не беспокоилась о деньгах. На свой следующий гонорар она выкупила у муниципалитета родительский дом. Она выбросила оттуда буквально все свои вещи, пощадив только плюшевого кролика. В мусорный мешок полетела вся ее косметика из “Боди Шопа”, включая зеленые тени, которые она только-только начала. Противопожарное одеяло из полиэстера со всеми пятнами, оставшимися после тех случаев, когда она не заморачивалась надеть на него пододеяльник, – долой. Бугристые подушки – на свалку. Она выбросила даже книги, все до единой, какие нашла в доме (их оказалось не больше двадцати), и купила на “Амазоне” такие же, но поновее и понаряднее. Все старые гели для душа и увлажняющие кремы – прощайте! Она даже заказала мусорный контейнер, чтобы разом избавиться от прошлого, поскольку вдруг поняла, что всю свою жизнь только этого и ждала.

Контейнер должны были увезти только через неделю – объясняли, что раньше приехать никак не могут. Два вечера подряд Скай сидела в своей комнате и смотрела, как дождь заливает все, чем когда-то была она сама, а потом перебралась в отель на Марбл-Арч и выпила за один присест три кружки чая со сливками, булочками, маслом и джемом. Потом ее вырвало, и она начала новую жизнь. Назад она с тех пор не оглядывалась. Разве что иногда, когда выпьет, она плачет по старому платью из серебристого полиэстера, купленному в “Топшопе”, и по обложкам старых книг Энид Блайтон (и еще из-за того, что в новых изданиях детей зовут не Дик и Фанни, а Рик и Франни). Конечно, избавление от старого хлама – процесс бесконечный. Скай любит кашемировые джемперы, но нельзя же проводить жизнь в химчистках, поэтому все предметы ее гардероба, которые стоили меньше пятисот фунтов (должен все-таки быть всему предел), стираются дома в машинке – конечно, в режиме мягкой стирки, если этого требует этикетка, – и вещь либо выживает, либо нет. В результате у Скай скопилась куча севших свитеров из кашемира с добавками (чистый кашемир не садится) общей стоимостью не меньше трех тысяч фунтов, они лежат в глубине шкафа в квартире у родителей, и из-за этого Скай иногда тоже плачет. Но все-таки она понимает, что кашемир подчиняется общему закону природы: выживает сильнейший. Это не она придумала. Если бы она рулила Вселенной, купленные ею джемперы никогда не садились бы при стирке.

Когда Флёр занималась сексом с Пийали в первый раз, предполагалось, что это будет просто массаж. Именно ей пришло в голову, что ему нужно выучиться на массажиста. Пи тогда исполнилось восемнадцать, и было бы, наверное, логично, чтобы он, как и все, начал расплачиваться с “Домом Намасте” за гостеприимство. Когда Флёр не занималась приготовлением чаев и снадобий, она продавала их на местном рынке. А еще она вела занятия йогой. Даже Пророк и тот затеял какую-то сомнительную торговлю по почте, о чем все они предпочитали не расспрашивать его, но Олеандра говорила, что доход Пророка с лихвой покрывает его долю арендной платы и повседневных расходов. Кетки и Иш занимались массажем и другими лечебными процедурами, но у них почти не было постоянных клиентов. Флёр подумала, что определенной категории женщин средних лет будет приятно приходить на массаж к Пийали (с его-то подбородком и плечами!). И вот в один прекрасный день она велела ему отложить книгу (скорее всего, это был Хемингуэй – возможно, “Старик и море”) и начать изучать под ее руководством искусство массажа.

Она рассказала ему о бумажных трусах и о том, что грудь женщинам следует прикрывать полотенцем. Вручила бутылку масла, настоянного на лепестках дикой розы, которое сама приготовила, и легла на живот, в одних бумажных трусах, опустив лицо в отверстие на массажном столе и излагая основные принципы массажа, а он тем временем начал со стоп и постепенно поднимался все выше по икрам, бедрам и ягодицам и слегка раздвинул ей ноги, чтобы захватить побольше плоти. Вскоре он так хорошо овладел техникой, что Флёр засомневалась, не занимался ли он массажем и раньше. Но как такое могло быть? Пи уехал из Индии в четырнадцать лет, и его родители были не из тех, кто поощряет подобные… К тому моменту, когда он дошел до внутренней стороны бедер, бумажные трусы промокли, и в голове у Флёр крутилась только одна мысль: “Повыше. Пожалуйста, повыше. Я согласна на все”. За этой мыслью последовали другие. Пи возьмет ее сзади. Он просунет в нее все свои пальцы, и она позволит ему, нет, она ЗАПЛАТИТ ему, а он скажет: “Пошла ты со своими деньгами”, и после этого жестко ее отымеет – чтобы наказать за…

– Переворачивайся, – сказал он, когда закончил со спиной.

Он взглянул на ее грудь. Он забыл накрыть ее полотенцем. Она забыла ему напомнить. Он снова начал со стоп и снова мягко раздвинул ей ноги. Заметил ли он что-нибудь? Флёр надеялась, что да. Она сама раздвинула ноги еще немного, чтобы помочь ему и заодно – намекнуть. Пи как будто бы не заметил. Его руки двигались вверх! И обратно вниз! И снова вверх! О, вообще-то на этот раз они, кажется, поднялись чуть выше, но… Теперь пришло время массировать живот – на общем массаже это делают редко, но это было очень интересно, и останавливать его не хотелось. Его руки поднимались все выше, тщательно избегая груди. Они летали туда и сюда, пока Флёр не стала мысленно умолять Пи о том, чтобы… И вдруг он все-таки начал массировать ей грудь. Точнее, сразу обе, разминая их, будто два комка теста, и двусмысленно задевая большими пальцами соски.

Возможно, следовало его остановить? Если бы в эту секунду он достал из-за спины договор, в котором говорилось бы, что она отказывается от всего своего имущества и заодно отдает душу в обмен на то, чтобы он продолжал, она бы, наверное, подписала. Поэтому она не стала бы останавливать его, пусть даже это было правильнее. И вообще интересно, сексуальное ли это действие в глазах Пи? Флёр знала о том, что индийцы относятся к телу иначе, чем европейцы. Возможно, для Пи в массаже женской груди нет ничего запретного или даже сексуального. Но потом он вернулся обратно к внутренней стороне бедер. На этот раз она издала едва слышный стон и раздвинула ноги еще пошире – шире, чем стала бы, если бы ей просто хотелось помочь массажисту. Его руки двинулись выше. Большие пальцы касались краев бумажных трусов. А руки скользили все выше и на этот раз зашли уже под бумагу. Хвать-хвать, с каждым захватом все выше и выше, пока обе его руки не оказались под трусами, и в конце концов оба больших пальца погрузились внутрь нее, а на следующем захвате он подтянул ее к краю массажного стола, и она услышала, как расстегивается молния у него на брюках и…

Когда они занимались сексом во второй раз, Пи сделал ей не обычный массаж, а немного мистический. Он прочитал мантру над каждой ее чакрой, а на некоторые даже положил по драгоценному камню. Эти его действия не показались Флёр особенно возбуждающими, но, как только Пи прикоснулся к ней, все повторилось по новой. Он что, дразнил ее? До того момента, когда его пальцы оказались у нее в трусах, прошло ужасно много времени, но массаж груди на этот раз доставил ей еще больше удовольствия, потому что теперь она знала (ну или, по крайней мере, не беспочвенно надеялась), что это – прелюдия.

К тому моменту, когда они занимались сексом в третий раз, Пи установил у себя в кабинете цепи, которые позволяли ему ходить по спинам клиентов так, чтобы не причинять им боли (ну а если и причинить боль, то не сильнее, чем требовалось согласно их заказу и плате). Все клиентки среднего возраста уже перешли к нему, и, судя по тому, как часто они возвращались, с большинством из них Пи спал. Интересно, они давали ему чаевые? Брал ли он с них деньги за дополнительные услуги? Или секс доставался им бесплатно? Пользовались ли они презервативами? Флёр не знала, как задать ему все эти вопросы. На этот раз он ходил по ее спине, по ногам и груди, и ноги ей раздвинул ступнями.

– Пойду предложу им чаю.

Она произносит это так, что никаких сомнений не остается: вообще-то это следовало сделать ему. Ей даже не нужны никакие интонации: самой по себе вот этой нейтральной фразы достаточно, чтобы пригвоздить его к позорному столбу. Она вообще может легко обходиться без интонаций. Он – мужчина. Он должен предложить чай. Должен восполнить годы, нет, столетия, в течение которых… Но теперь уже поздно. Она уже у двери. Когда Олли приходится разговаривать со строителями, или мойщиками окон, или с почтальоном, он невольно произносит слова эдаким запанибратским тоном (“Как там твой батя?”), каким говорили его дедушки и прочие родственники из Прошлого в Среде Рабочего Класса. В прошлом у Клем нет ничего подобного, поэтому ее речь всегда безупречна, как у девочки из хорошей семьи, голос никогда не повышается, только гласные немного растягиваются, и кажется, что еще чуть-чуть, и она перейдет на французский. И все-таки то, что она делает сейчас, впечатляет. Она разговаривает с ними в своей обычной благовоспитанно-высокомерной манере, но то, что она говорит, совсем на нее не похоже.

– С молоком, с одной, – говорит она. – И с молоком без никакой, правильно?

Очень может быть, что она сейчас даже улыбается и приподнимает одну бровь. Но главное – не это. Главное – она запомнила, как они пьют чай! И говорит об этом так, как сказали бы они, а не так, как сказала бы она сама. “С молоком, с одной”! Да ладно?! С какой такой одной? Понятно, что речь идет об одной ложке сахара, но ведь Клем придется, как водится, использовать ультрамелкий сахар, потому что они с Олли слишком шикарны, чтобы класть сахар в чай, и, соответственно, его нет в их кухонных шкафах, но ультрамелкий сахар – это другое дело, ведь его используют при выпечке сладких пирогов, которые по какой-то не ведомой Олли причине употреблять не зазорно даже слишком шикарным людям. Клем разговаривает с мойщиками окон так, будто бы целыми днями только и делает, что принимает заказы на “чай для бедноты” (Олли запретили называть такой чай “рабоче-крестьянскими помоями”). Если к Клем заходит в гости кто-нибудь из друзей, и она предлагает им чай, и они соглашаются, им достается листовой чай с бергамотом, заваренный в желтом чайнике. Олли совершил эту ошибку, когда в первый раз побывал на Ферме. Чай с бергамотом чудовищно ароматизирован, словно его придумали для отпугивания крыс, но так или иначе…

Клем возвращается в кухню и ставит чайник.

– Что?

Олли смеется.

– Ничего, – отвечает он. – Просто…

– Что?

– “С молоком, с одной” и “с молоком без никакой”.

– Ну ладно, ладно, согласна, смешно.

– Похоже на начало особого порно-сюжета про мойщиков окон. С молоком, с одной и с молоком без никакой. И ты такая стоишь в передничке и с розовой метелкой для пыли. И без трусов.

– Вообще-то я думала, больше похоже на эпизод из “Работниц”[29].

Клем подходит к кондитерскому шкафу за ультрамелким сахаром. Олли не желает признавать существование этого кондитерского шкафа, и, если ему выпадает мыть скалку, кисточку для смазывания пирогов или такую круглую штуковину для разрезания печенья, он оставляет все это рядом с мойкой, чтобы Клем потом убрала сама.

– Или на смотрительницу бомбоубежища – такую, знаешь, которая одним своим видом утешает и дарит надежду. То есть вроде бы немного материнский образ, но в то же время не лишенный сексуальности. Хотя… – Она улыбается. Смеется. – Ох.

– Хотя? Ох?

– Один был не такой. Я помнила, что кто-то из мойщиков в прошлый раз попросил у меня чая, приготовленного как-то иначе. А потом оказалось, что и сам он тоже другой, когда он попросил чая с двумя ложками сахара.

Олли тоже смеется:

– Скажи мне, какой чай тебе налить, и я скажу, какой ты мойщик окон!

– Именно.

– Для тебя они и есть лишь то, каким образом они пьют чай.

– Представь себе.

– Ты высокомерная стерва.

– Да.

– Иди ко мне.

– Я же сейчас… в каком-то смысле…

Олли вздыхает:

– Конечно. Я понимаю.

– Может, попозже?

Ну такое просто как бы растение, ага, стручок.

Горошины

Нет, скорее такой типа стручок ванили

Ванила айс айс бейби…

ЛОЛ ага ну примерно, но все-таки не совсем как ваниль, он очень очень жирный если потрогать

Как те штуки, которые мама кладет в рисовый пудинг

Не моя мама, но да Ты его трогала?

Ага.

Руки потом помыла ведь.

Ну еще б.

Хоть взяла себе один?

Пока нет, но это не проблема, если понадобится, есть тут один парень, который

Они прям правда смертельные да?

Да, типа реально реально смертельные.

ЛОЛ – реально смертельные!

???

Ну, типа как будто бывает нереально смертельный

Ага, но я тебе говорила, что эти ребята говорят про разные уровни смерти

Ну это-то фигня, понятно

Но Смерть – это ваще-то конец

Но… О’кей, ладно…

Если смерть не конец, то я не знаю, что тогда конец

Да, но они говорят, что ты типа возвращаешься, а им не хочется возвращаться

Если бы меня спросили, я бы выбрал вернуться

Ну и там есть еще одна вещь, но про нее я тебе не скажу, потому что она совсем того

Давай

Это не я придумала, о’кей?

Неважно

У этих растений есть цветок, и, когда на него смотришь, он может принять вид Иисуса, Будды или еще чего-нибудь такого религиозного.

Ну они вообще

Ага. Типа, а законы физики и все такое

Ну да Они не в себе, эти типы

Да, точняк

А чего именно Иисус-то?

Ну типа если ты просветлился, то начинаешь видеть других просветленных

Ты как будто сама поверила во всю эту хрень

Им просто невозможно не верить, чувак, хотя понятно конечно, что им всем крышу посносило

Ну ты хиппи

Да нет, раз задумываю такое

В смысле

Ну, там, мир, любовь и Можно просто сказать Грегу, чтоб он валил

Холли испытывает необычные ощущения у себя между ног или, по крайней мере, пытается испытать, поскольку в книге сказано, что так должно быть, когда думаешь о каком-нибудь знакомом из школы (неважно, мужского или женского пола), которого тебе хотелось бы поцеловать. Но вообще-то у нее нет в школе таких знакомых, которых ей хотелось бы поцеловать, ведь поцелуи – во всяком случае, со слов Хлои, взрослые французские поцелуи, когда нужно тереться языками с каким-нибудь парнем прямо у него во рту, – это отвратительно, и Холли не хотелось бы делать это ни с кем вообще. В книге написано: “Ты когда-нибудь клала между ног подушку?”, а еще: “Тебе это понравилось?” и: “Ты крепко ее сжимала?” И нужно ставить галочки в квадратиках рядом с теми вопросами, на которые отвечаешь утвердительно, и Холли сомневается, что ощущения у нее между ног – правильные, а еще она подозревает, что все это ЖУТКО НЕПРИЛИЧНО, и, если кто-нибудь увидит у нее эту книгу, она лучше заранее умрет, но иногда она не может удержаться и снимает ее с полки, чтобы почитать снова.

В этой книге есть изображения мальчишечьих членов, Холли нравится их рассматривать – уж во всяком случае, это ей нравится намного больше, чем мысли о поцелуях. В книге нарисовано много мальчиков с маленькими членами, но ее любимая картинка – та, где изображена эрекция, то есть большой член, он выглядит по-взрослому в сравнении с теми маленькими и к тому же стоит торчком, чего в настоящей жизни Холли никогда не видела. Понятное дело, если бы она увидела такое живьем, пришлось бы зажмуриться и, наверное, даже захихикать: это ТАК неприлично, но неприлично в каком-то щекотном смысле слова – с некоторыми неприличными вещами такое бывает. Из-за этой книги Холли теперь представляет себе персонажей “Великолепной пятерки” с членами (в книге они называются “пенисы”, но это мерзкое слово) и влагалищами и иногда фантазирует, будто всех их поймали преступники и заставили раздеться, чтобы сфотографировать в голом виде и отправить фотографии в газету, а в газете их по ошибке помещают на первую полосу, и их видит весь мир!

Или вот что еще могло произойти: Джордж из “Великолепной пятерки” часто принимают за мальчика, так что цыгане или пираты запросто могут запереть ее в мальчишеской камере, а потом они, такие, скажут: “Докажи, что ты действительно мальчишка!”, и Джордж не сможет доказать, и тогда они стянут с нее трусы и увидят, что члена у нее нет, и станут тщательно изучать ее с помощью разных инструментов, какие попадутся под руку, – карандаша, например, или линейки, ну, просто, чтобы окончательно убедиться, а потом отшлепают ее по голой попе все той же линейкой в качестве наказания, а Джулиан, Дик и собака Тимми будут на это глазеть. С Джулиана и Дика тоже снимут трусы, чтобы увериться, что они мальчишки, и Джордж придется смотреть на их члены.

– Холли! Обедать!

О нет! Только не папин голос. Только не сейчас, когда она думает о… Да и вообще Холли совсем не хочется обедать. Ее тошнит от одной только мысли об обеде. Папа во все кладет так много чеснока и разной зеленой ерунды типа кориандра или базилика – хотя Холли ничего не имеет против базилика на чесночном хлебе, в котором чеснок-то тоже есть. Похоже, загвоздка не в чесноке, а в чем-то еще. А что, если она не выносит чеснок именно в обед? И, кстати, с молотым перцем у папы тоже перебор. И еще этот хлеб на закваске, у него такой вкус, будто взяли блевотину и завернули в бумагу. Да вдобавок козий творог, он похож на такие, знаете, бляшки, которые появляются в артериях у курильщиков, им в школе показывали фильм, и Холли теперь никак не может выбросить эти бляшки из головы. Она вообще-то не говорит, что папина еда ей не нравится. Она бы не сказала этого, даже если бы в комнату сейчас ворвался человек с пистолетом и пригрозил: “Я выстрелю тебе между ног, если не признаешься, что ненавидишь папину еду!” Или даже просто: “Я выстрелю тебе в голову!” Ощущение, которое она то ли испытывает, то ли не испытывает у себя между ног, и чувство, которого она определенно не испытывает в отношении папиной еды, совершенно не вяжутся друг с другом. Мысли путаются в голове у Холли в безумный клубок – сам черт не разберет.

– Холли!

Дверь внезапно распахивается. Мамочки! Она пытается запихнуть книгу под подушку, но не успевает. Эш мигом перелетает через всю комнату.

– Что это у тебя?

– Э-Э-ЭШ!

Она растягивает его имя, издавая протяжный, возмущенный крик будто бы даже из нескольких слогов, уж из двух-то точно.

– МАМА!

Эш тянется за книгой, но она ни за что на свете не позволит брату заглянуть в нее. Это ее секретная книга, которая к тому же не подходит для маленьких детей, или для мальчиков, или вообще для младших братьев. Но у Эша такие цепкие, рыскающие и частенько липкие ручонки, что единственный способ остановить его и не дать ему дотянуться до книги (Холли и думать не хочет, что это может произойти) – как следует врезать ему по руке. Два раза. Она замечает, что в момент удара стискивает зубы – как будто бы неподдельная ненависть, которую она испытывает сейчас, доставляет ей удовольствие. Вот бы он вообще умер, этот Эш!

– Ай! ПАПА!

Теперь Эш больно дергает Холли за волосы (по крайней мере, теперь он забыл про книгу) и принимается рыдать. Если бы вы скорчили самую идиотскую печальную рожу, опустили бы уголки губ как можно ниже, а потом притворились, что вас показывают в замедленных кадрах кино, и произнесли слово “П-А-П-А-А!” как можно медленнее, несчастнее и громче, тогда вы стали бы похожи на Эша. Холли по-настоящему его ненавидит. Она ПО-НАСТОЯЩЕМУ хочет, чтобы он немедленно умер или чтобы его хотя бы внезапно парализовало и тогда он на веки вечные загремел бы в инвалидную коляску.

В комнату входит Бриония.

– Что тут у вас происходит?

– Мамочка! Он дернул меня за волосы!

– ОНА МЕНЯ УДАРИЛА.

Опять этот его отвратительный голос, низкий, громкий, с подвываниями.

– Ты его ударила?

– Нет! Ну, легонько шлепнула по руке, потому что…

– В нашем доме запрещено бить друг друга.

– НО, МАМА, ОН ВЛОМИЛСЯ КО МНЕ В КОМНАТУ!

– Холли! Эш! Обедать!

– Папа уже полчаса зовет вас за стол.

– Ну да, я как раз собиралась спуститься, и тут вваливается этот придурок и набрасывается на меня. У меня ведь табличка на двери висит: “Не входить!” Но в этом чертовом доме невозможно побыть в одиночестве! И вообще я не хочу никакого обеда. Я плохо себя чувствую.

– Холли, ругаться в нашем доме тоже не принято. Да что на тебя нашло?

– Я плохо себя чувствую.

Теперь и Холли тоже плачет.

– Ну что ж, раз ты больна, лучше тебе сегодня побыть дома. Теннис придется пропустить.

– Но мама!

– Ну а если ты хочешь пойти на теннис, нужно пообедать. Ты хотя бы завтракала?

– Да.

– Что ты ела?

– Папа сварил мне кашу.

Все знают, что это за каша: обрезки ногтей, перемешанные с соплями. Почти такая же гадость, как и…

– Но ты съела ее?

– Да! Почти всю. Одну большую ложку уж точно.

– В общем, ты никуда не пойдешь, пока как следует не пообедаешь. Неудивительно, что ты плохо себя чувствуешь, если ничего не ешь.

– Я плохо себя чувствую, потому что Чокнутый ворвался НА МОЮ ЛИЧНУЮ ТЕРРИТОРИЮ И К ТОМУ ЖЕ ДЕРНУЛ МЕНЯ ЗА ВОЛОСЫ! Это нечестно!

Эш не любит, когда его называют Чокнутым, поэтому он изо всех сил колотит сестру по руке. Он напрочь забывает, что рядом стоит мама.

– Ай! Убери свои чертовы руки, ты, придурок!

– Так, – говорит Бриония. – Ты не получишь никакого обеда, пока не извинишься, а тебе, дорогая моя, придется съесть двойную порцию. Марш в столовую, оба.

Семена подсолнечника. Сто миллионов семян подсолнечника. Каждое изготовил вручную один из многочисленных работников в дождливом китайском городе, а потом семена в мешках доставили в Лондон и свалили горой в Турбинном зале галереи Тейт-модерн. Раньше по ним можно было ходить, лежать на них или просеивать сотни семечек сквозь пальцы. Видимо, и воровать тоже можно было. Но теперь, из-за того что на фарфоре оседает много пыли, на семечки дозволено только смотреть – со стороны или сверху. Если принять во внимание тему выставки, налицо ирония. Впрочем, попадание точное: богатых лондонцев решили защитить от пыли, которую они поднимали, топча ногами результат труда китайцев, настолько бедных, что они даже не срезают с одежды этикетки с ценниками, чтобы всем было видно, сколько денег они заплатили за вещь. Но это досадно – не иметь возможности прикоснуться к семечкам. Они выглядят такими доступными, такими осязаемыми. Чарли читает на стене о том, что каждая семечка еще и покрашена вручную. Рядом крутят фильм о том, как именно это происходило. По три-четыре мазка на каждую семечку. То есть всего приблизительно триста пятьдесят миллионов взмахов кисти.

– Вероятно, не одной кисти, – шутит женщина в теплой куртке.

– Любопытно, – говорит Чарли Николе.

– М-м?

– Я раньше не обращал на это внимания. В эпоху Культурной революции председателя Мао всегда изображали в виде солнца, и люди были обращенными к нему подсолнухами. А еще здесь сказано, что в голодные времена люди делились друг с другом семенами подсолнуха, и это означало…

Никола лезет в сумку за телефоном.

– Лучше бы они разрешили их трогать, – говорит она.

– Да, конечно, но…

– Смотреть – скучновато.

– Ну, я бы так не сказал.

Она улыбается.

– Извини. Я ничего не смыслю в искусстве.

– Ясно.

– Вот к тому же Изи прислала смс. Ее балетный урок закончился, она предлагает встретиться в Ковент-гарден. Ты с нами?

– Конечно.

Бриония заходит в кухню – посмотреть, не осталось ли немного шоколада. У Джеймса в руках стручок с семенами, который достался Брионии в наследство от Олеандры. Бриония сунула его в лоток из-под мороженого и убрала в дальний угол кухонного шкафа, на самую верхнюю полку, как только они вернулись с поминального ужина. Только сейчас она понимает, что напрочь об этом забыла. Наверное, очень устала тогда. Но вообще…

– О боже.

– Что?

– Черт возьми, что ты делаешь?

– Просто смотрю. Нюхаю. Знаешь, он пахнет довольно…

– Убери его. Немедленно.

– Господи боже мой, да не волнуйся ты так, Букашка. Это всего-навсего стручок. Вполне себе симпатичный. Ты только взгляни.

Стручок – длинный, черный и маслянистый, очень похож на ваниль. Только…

– Так. Послушай. Такой же стручок, вероятнее всего, убил моих…

– Ты не можешь знать наверняка, что…

– Такой же стручок, вероятнее всего, убил моих родителей.

– Успокойся. Совсем не обязательно орать на весь дом.

– Твою мать, – произносит Бриония сквозь слезы. – Убери его.

– Это просто растение, Букашка. Просто растение.

– Черт, как же меня бесит, когда люди говорят про “просто растения”, “просто травки”… Уж чему-чему, а одной вещи меня родители научили… Послушай, у тебя есть хоть малейшее представление… ты вообще хоть раз в жизни задумывался над тем, на что способны растения? Может, ты и с ядовитым пасленом в руках так же радостно стоял бы посреди кухни? Или с куском мухомора? Или, я не знаю, с цветком болиголова?

– Но это ведь просто стручок.

– Отлично. То есть стручки, по-твоему, не могут быть опасны. А о том, что в семенных коробочках мака содержится опиум, ты никогда не слышал? Или о тисовых ягодах, которые на самом деле шишки и убивают человека на месте, и потом, есть еще клещевина с ядовитыми семенами, содержащими рицин, а еще…

– Но это не маковая коробочка, и не тисовая шишка, и ничего из того, что ты перечислила.

– Нет. Это кое-что пострашнее.

Бриония плачет уже в голос. Как ужасно, что он ее не слушает. И даже салфетку не догадается подать. А впрочем, она все равно сейчас ничего не возьмет из его рук, после того как он трогал стручок.

Джеймс вздыхает.

– Если эти стручки действительно так опасны, объясни мне, пожалуйста, почему мы храним его дома?

– Потому что мы… потому что я получила его в наследство.

– Ага, хорошо, но, если, по твоим словам, он настолько ядовит, возможно, было бы умнее спрятать его от детей?

Джеймс возвращает стручок в пластиковый лоток и протягивает Брионии.

– Буду накрывать на стол, – говорит он.

– Вымой руки, прежде чем прикасаться к еде.

Он опять вздыхает.

– Ты меня убиваешь своей паранойей.

– А ты меня – своей охренительной тупостью.

– О боже, однажды я работала на такой, знаешь, телефонной линии.

– Не может быть.

– Правда.

– И что же ты говорила?

– Ну, стандартные вещи типа: “Я стягиваю с себя розовые трусики”. Или “М-м-м, мой сладкий, я такая влажная”.

– И что же, тебе было слышно, как они… ну…?

– Что, как они дрочат? Ага. Они все время просили меня поторопиться, но по инструкции мне полагалось тянуть время. Мы сидели в кабинках, отопление шпарило на полную мощь, но окна были открыты, и мы часами тяжело дышали в трубку. Слышно было, что говорят другие девушки. Иногда можно было умереть со смеху.

– Что они говорили?

– Я уже не помню, – говорит Никола. – Но, например, одну девушку уволили за то, что она пригласила кого-то из звонивших нам мазохистов помочь ей с ремонтом. Нет, ну вообще, конечно, это ж какой надо быть дурой, чтобы давать свой адрес человеку, который звонит тебе по дорогой сексуальной линии? А впрочем, она содрала с него триста фунтов за то, что он отпарил ей кучу обоев со стружкой – само по себе это, конечно, не так уж весело, но, пока он отпаривал, она отделывала его хлыстом (который он принес с собой) и обзывала ни на что не годным пидором.

– Ненавижу обои со стружкой, – говорит Чарли.

– Тогда тебе у нас не понравилось бы. Нам определенно нужно вызвать мазохиста.

– Свои я несколько дней отдирал.

– Тогда, может, сразу нескольких. Интересно, их можно нанимать целыми бригадами?

– Надо, чтобы кто-нибудь открыл агентство по секс-найму.

– О боже. БДСМ будет наконец приносить пользу обществу.

– Ага. “Здравствуйте, не могли бы вы приехать и нам отпарить?”

– Отпарить, отжарить и отделать!

– Ха-ха, ага, отделать – подходящее слово в этом контексте.

И день идет себе дальше.

Если бы вы обнаружили, что вы – единственный человек на Земле, а все вокруг – на самом деле театрализованная часть вас самих, как бы вы изменили свое поведение сейчас, в эту самую секунду? Какие свои действия вы немедленно прекратили бы? Какие, наоборот, начали бы выполнять? А что вдруг перестало бы иметь для вас всякое значение?

– Войдем через главный вход, – говорит Беатрикс Брионии и Клем.

Они всегда идут через главный вход: от него сильнее веет историей, и еще этот вход – самый приятный. Зачем входить через менее приятные двери или, того хуже, через те, которые ведут к магазину уличной моды, где можно купить три скверно сшитые футболки за десять фунтов? Почему бы не войти, как подобает?

– Обожаю “Селфриджес”, – говорит Бриония.

И это правда, она действительно без ума от “Селфриджес”. Она любит шествовать через главный вход и чувствовать себя немножко знаменитостью: в огромных солнцезащитных очках от “Шанель” и с сумочкой “Малберри” в руках. Правда, ноги уже сейчас болят. И с чего она решила отправиться за покупками в туфлях на шпильках? Ладно бы они были дорогими, а так – двести фунтов вместо шестисот или около того, которые пришлось бы отдать за “лабутены” с верхнего этажа. Что Брионии нравится в этих туфлях, так это то, что, когда она в них, ей кажется, она чуточку похожа на Сару Джессику Паркер, а может, даже на Скай Тернер. А явный их недостаток – то, что подушечки на ногах болят так, будто с них содрали подчистую все мясо. Наверное, придется доставать из сумки кеды “Конверс” раньше, чем рассчитывала, а это ужасно обидно, тем более что “конверсы” умещаются в сумочке гораздо лучше, чем туфли на шпильках. Она столько раз стирала кеды в машинке, что теперь они все в дырах и вылиняли. Мамашам среднего класса в Восточном Кенте все это представляется стильным, но вот в “Селфриджес”, пожалуй, может не прокатить – и бабуля тоже вряд ли одобрит.

Любимые туфли Брионии – пара изящных сандалий от Диора с многочисленными ремешками и стразами, она купила их через интернет после просмотра очередной серии “Секса в большом городе”. Сандалии прекрасные, но ходить в них невозможно. Помимо них у Брионии есть еще пар двадцать туфель на шпильках, причем каждую она надевала в среднем раза по три. Джеймсу не нравится, как она выглядит на шпильках. Он смеется над ней и изображает, как неловко она на них шатается. Флёр умеет носить шпильки и не шататься, но большую часть времени ходит босиком или в этих своих дурацких носках с пальцами, как у перчаток, – она и всех своих прославленных йога-учеников подбивает покупать такие же. Когда Клем ехала на вручение “Оскара”, Флёр дала ей несколько болеутоляющих таблеток, которые ее знаменитости покупают в аптеке по рецепту, и велела Клем принять их, перед тем как надеть туфли, купленные специально для церемонии. Очевидно, они все там так делают. А значит, единственный бокал шампанского, который им разрешен, ударяет по голове намного сильнее. Видимо, вот решение: три нурофена за раз. А может…

– Тут не слишком шумно для тебя, бабуль? – спрашивает Клем.

Из динамиков звучит песня Скай Тернер о том, как больно ей расставаться с парнем, которого она полюбила (ну ладно, с которым переспала) прошлым летом, пока они с Грегом “отдыхали друг от друга”. “Ты слишком идеален для меня” только что попала на первую строчку хит-парада синглов. Или как там это теперь называется.

– Нет, дорогая. Мне нравится эта песня. Так где же “Малберри”?

Беатрикс всегда совершает обход “своих” брендов, в которые она инвестировала, исходя из статей в журнале “Вог” или из рассказов внучек – правда, внучки уже староваты и не поспевают за модой, и с каждым годом положение только ухудшается. Впрочем, Бриония может быть вполне надежным показателем того, что сейчас на пике моды. Она никогда не просчитывает шаги наперед. Она покупает сумочку “Малберри” именно в тот момент, когда это делают все. Но все равно гораздо раньше, чем инвесторы сообразят, что в моде происходит нечто важное. В ноябре Беатрикс купила акции “Малберри” по 562 пенса – после того как в очередной раз прочитала об их сумочках в “Вог”. А сегодня их акции продают уже по 1 361 пенсу. Беатрикс купила акций на десять тысяч фунтов, и теперь ее доля составляет уже двадцать четыре тысячи. Конечно, придется выбрать удачный момент для их продажи, и в этом заключается одна из причин вылазок в “Селфриджес”. “Малберри” либо пойдет ко дну, либо останется на плаву. Вполне вероятно, что цены на их акции уже не будут подниматься, а может, вырастут опять. Трудно сказать.

Впрочем, достаточно взглянуть на магазин бренда, чтобы понять, стоит с ним иметь дело или нет. И зачем тебе “Файнэншл Таймс” с его отчетами о том, какие бренды сейчас востребованы, если можно самой зайти в “Селфриджес” и увидеть все своими глазами. Это – одна из причин, по которой Беатрикс рассчитала в прошлом году своего брокера и занялась биржевой торговлей онлайн. Этот парень не знал, если говорить современным языком, ни хрена. У Беатрикс многолетний опыт и познания в области моды и косметики, и ее научная закалка здесь тоже кстати. Но все-таки обход магазинов – любимый этап в принятии решений относительно инвестирования. Беатрикс обожает запахи “Селфриджес”: кожа, гардения, тончайшая пудра. В дешевых магазинах всегда толпятся люди, неважно – хорошо у этих брендов идут дела или нет. Но каким из дорогих есть сегодня, чем похвастать? Это чувствуется сразу, с порога. Есть ли у них новинки? Есть ли эксклюзивные коллекции? Выглядят ли их сотрудники довольными жизнью и готовы ли во что бы то ни стало угодить клиенту? А самой Беатрикс (или хотя бы той Беатрикс, какой она была в двадцать пять лет) захотелось бы заполучить то, что они предлагают? Или…

– О боже, я хочу всё!

– Ну что ты, деточка!

Призывать Брионию к благоразумию уже бессмысленно. Она сорвалась с цепи и носится среди расставленных на стойках сумочек, подобно торнадо, облетающему восточное побережье США. Ее действия предсказуемы лишь процентов на семьдесят, так что выбор может оказаться совершенно неожиданным – даже для нее самой. В итоге Бриония стоит и разглядывает косметички. Ну кому придет в голову покупать косметичку престижной марки, когда весь смысл покупки этих дорогих товаров – в том, чтобы мелькать с ними на людях? Нет, ну правда, зачем нужны такие дорогие косметички? С другой стороны, зачем Бриония в те редкие случаи, когда ее оставляют дома одну, натягивает на себя вечернее платье и самые дорогие туфли и пьет в одиночестве шампанское? На людях сфера ее интересов ограничивается ПОКАЗАМИ, КУРСОВЫМИ, ДОМОМ и ДЕТЬМИ. А инвесторы зарабатывают деньги на том, чем люди занимаются наедине с собой.

Клем вертит в руках большую коричневую “Алексу” из мягкой кожи буйвола. Модель из разряда “увеличенный размер”. Она прикладывает “Алексу” к себе, затем вешает на плечо. Такая ей пошла бы, очень похоже на сумку преподавателя или ученого. В нее можно, наверное, уместить ноутбук и книги. Эти новые модели хотя бы не увешаны цепями и бессмысленными украшениями и побрякушками, как несколько сезонов назад. Клем снова повесила “Алексу” на плечо и выглядит с большой коричневой сумкой весьма элегантно. Она бросает взгляд на Беатрикс и Брионию и, убедившись, что они не смотрят, слегка выпячивает губы, вертясь перед зеркалом. Беатрикс приходит к выводу, что в двадцать пять она купила бы себе такую сумку. Стала бы копить на нее. А сейчас? Сейчас она, конечно же, ходит с “Эрмес Келли”, которую купила в 1956 году. Ну нет, разумеется, не с той самой, та в итоге развалилась под грузом бумажных салфеток, книжек в мягкой обложке, мятных леденцов и помады “Герлен”. А эту кто-то не стал носить и в итоге продал на аукционе всего за три тысячи фунтов, даже чуть меньше.

Бриония протягивает кредитку, чтобы расплатиться за косметичку. Клем как будто потеряла интерес к “Алексе” и поглядывает на парфюмерный отдел. Беатрикс любит пообедать пораньше, а ее любимый ресторан расположен как раз над сумками. Она направляется к лестнице, и Бриония бросается за ней вслед, на ходу заталкивая карту обратно в кошелек и стараясь ничего не выронить из расстегнутой сумки. Она вечно ухитряется измять билеты на поезд, старые чеки и купоны на бесплатный кофе. А ведь могла бы выглядеть так элегантно с этим бумажным пакетом “Малберри”, перевязанным красивой серой лентой.

– Можно, я вас догоню через минутку? – спрашивает Клем. – Хотела там попробовать один запах.

– Попробовать запах? Ах, духи! Хорошо, деточка. Заказать тебе салат или чего-нибудь выпить?

– Я выберу сама, когда приду. Я только на минутку, честное слово.

Беатрикс засекает по часам, сколько времени потребуется официантке (с виду – испанке), чтобы их заметить, а потом – чтобы наконец подойти к ним и принять заказ. Времени, как всегда, требуется очень много. И все же повар здесь восхитительный, и, когда они приходили в прошлый раз, Беатрикс заказала блюдо под названием “кризисное мороженое”, чем весьма всех рассмешила. Еще один неприлично долгий отрезок времени проходит, прежде чем официантка наконец приносит меню.

– Я хочу всё, – с тяжелым вздохом произносит Бриония.

– Держи себя в руках, детка.

– Бабуль, ну что ты! Конечно же, я не…

Возвращается Клем, слегка запыхавшаяся. Бриония морщит нос.

– Что это?

– “Ангел” Тьери Мюглера.

– Господи, детка, он такой…

Бриония корчит недовольную физиономию:

– Ужасный.

– Я знаю, – говорит Клем с улыбкой и садится за стол. – У вас уже приняли заказ?

– Нет. И я еще…

– Но если ты знаешь, что он ужасный, тогда…?

– Это я не всерьез. То есть, не совсем так. Я знаю одну женщину, которая, похоже, пользуется этими духами в качестве иронии, и решила побрызгаться ими в ее честь. Такое, скажем, серьезное выражение почтения иронии другого человека. Очень даже ничего, когда немного выветрится.

– Очень даже ничего?

– В общем, да. Такой, знаете, грубоватый. Есть в нем что-то распутное, грязное.

По Клем можно судить только о ситуации в самых маргинальных зонах модного рынка.

– Кто что заказывает? Бри, ты решила?

– Тут все такое аппетитное…

Конечно, Брионии следовало бы выбрать что-нибудь низкоуглеводное – например, пряный куриный салат с авокадо и кориандром. Но так хочется стейка с картошкой фри! Конечно, классический низкоуглеводный обед – это стейк с салатом, в последнее время Бриония часто это ест, и здесь в меню такое тоже имеется. Или – о боже! – зеленые овощи со сливочным маслом. Ну а впрочем, сколько там углеводов в картошке фри? В конце концов, картошка – это ведь овощ, а не злаки. Никому не придет в голову откармливать корову картошкой. Ничего страшного не произойдет, если съесть скромную порцию. Но как тогда быть с десертом и/или чаем с булочками? Бриония заранее приняла решение – правда, нетвердое, – что в честь особого случая позволит себе сегодня одно (всего одно, не больше) углеводное угощение. Она размышляла, что вот, к примеру, булочка со сливками и джемом замечательно подойдет к чашке вечернего чая. Так что сейчас надо все-таки заказать стейк с салатом и… Поскорее бы официант подошел к ним, пока она…

Беатрикс вытягивает шею и оглядывается по сторонам, разыскивая того, кто придет и примет у них заказ. Наконец, приметив кого-то из официантов, она принимается махать рукой так, будто хочет поймать такси. Наконец официантка подходит.

– Чем вам помочь? – почему-то спрашивает она с искренним удивлением в голосе: можно подумать, они постучались к ней в квартиру посреди ночи.

Ее акцент оказывается не испанским, а, скорее, польским. Она что, правда не понимает, зачем они ее подозвали?

– Мы хотели бы заказать ланч, – говорит Беатрикс и тут же добавляет: – Если, конечно, это не слишком необычное желание.

– Простите, вы хотели бы заказать… что? – переспрашивает официантка. – Я не понимаю.

– ЛАНЧ.

– Ах, ланч.

Только теперь она наконец достает свой блокнот и со вздохом готовится записывать.

– Мне, пожалуйста, стейк с картошкой фри, – говорит Бриония. – И домашнего хлеба.

– А мне – тост с авокадо и чили, – заказывает Клем.

– О, звучит заманчиво. Мне то же самое, пожалуйста, – говорит Беатрикс. – И бутылку “Найтимбера” на всех. Девочки, вы не против?

– Замечательно, бабуль, – говорит Клем. – Спасибо.

– И еще минеральной воды с газом, будьте добры, – просит Бриония и добавляет, спохватившись: – Ах да, и большой бокал риохи для меня.

Бриония предвкушает экстремальный шопинг. Это в последний раз, обещает она себе. Один денек – и все. В этом ведь нет ничего плохого. А завтра она станет другим человеком. Тысяча фунтов. Она потратит всего одну тысячу, не больше. Не считая косметички. Так что получается, еще одну тысячу – и все. И когда они пойдут пить вечерний чай, она съест не больше трех пирожных.

– У нас есть только средние бокалы – сто семьдесят пять миллилитров.

– Хорошо.

Тогда четыре пирожных.

– Ланч – это что, какое-то мудреное слово? – недоумевает Беатрикс, когда официантка уходит.

Кризисного мороженого в меню больше нет, поэтому напоследок Беатрикс и Клем заказывают по мятному чаю, а Бриония – еще один бокал риохи и двойную порцию шоколадного мороженого, чтобы не пить вино без ничего. Беатрикс и Клем намерены обойти магазины остальных компаний из списка Беатрикс (“Прада”, “Диор”, “LVMH”), а после – найти шумоподавляющие наушники для Беатрикс и антивозрастной крем для Клем. Бриония договаривается встретиться с ними за чаем и мчится вниз по лестнице, словно грузовое судно, которое спустили на воду в гавани, слишком мелкой и тесной для такой громадины. Она всего на несколько минут пришвартуется на первом этаже – даже глазом не успеешь моргнуть, – подзаправится топливом и устремится наверх загружать трюмы товарами высшего качества.

Многие люди просто не понимают, что, если заниматься шопингом грамотно, эффект, который он производит, можно сравнить с воздействием героина, алкоголя, курения, или литрового лотка мороженого, или целой коробки шоколадных конфет, или трех пачек печенья, съеденных разом, или двух больших упаковок сыра. Шопинг изменяет химический состав крови и заставляет испытать настоящий кайф – в самом прямом смысле этого слова. А ведь ты всего-навсего прошелся по магазинам! Вот, например, Брионии очень нужен увлажняющий крем (в отличие от Клем, она уже много лет пользуется антивозрастными кремами: не то чтобы они ей необходимы, ведь она такая толстая, что лицо у нее гладкое, как у пятнадцатилетней девочки, но, когда она похудеет, будет благодарна себе за то, что пользовалась ими), поэтому она направляется прямиком в “Крем де ла Мер” и покупает там баночку увлажняющего геля объемом шестьдесят миллилитров за сто девяносто фунтов. И если эту покупку по силе ощущений можно сравнить с освежающей пинтой пива после долгого дня, то бальзам для губ за сорок фунтов, который Бриония хватает уже перед кассой, – это рюмка водки на посошок, а “Сияющая сыворотка” за двести тридцать, заброшенная в корзинку уже практически в момент оплаты, – хорошая доза кокаина, принятая в туалетной кабинке, и… и… Твою мать. Получилось уже четыреста шестьдесят фунтов – наверное, придется начать отсчет сначала. Да, так и сделаем: тысяча фунтов – начиная с этого момента.

Вот оно, это чувство, да… О…

Глубокий вдох. Одна помада телесного цвета, чтобы начать с чистого листа. И к эскалаторам.

Бриония не покупает в “Селфриджес” одежду, для этого она чересчур толстая. Зато здесь есть для нее множество других вещей, и главная из них (и с недавних пор любимейшая) – туфли. По счастью, тридцать девятый размер всегда в наличии. Да и кроме туфель хватает всякого: сумки, шарфы, украшения – существует так много товаров, у которых вообще нет размера. Казалось бы, это должно сильно облегчить процесс покупки, но… Брионии приходится ждать около семи минут в “Марни”, пока худая и красивая (но дурно воспитанная) продавщица ходила узнать, нет ли у них сумки с цветочным принтом без вот этой странной полоски. Продавщица сообщила, что сумки без полоски нет, и спросила, не хочет ли Бриония купить вот эту – с полоской. За сто девяносто пять фунтов. Эм-м, понятно. С полоской. Нет, спасибо, тощая зараза! Вперед – к обувным галереям и в “Праду”, но лишь бы не натолкнуться там на Клем и Беатрикс. Ботильоны, ботильоны. И куда запропастилась эта их чертова продавщица? Бриония вздыхает, закатывает глаза и вздыхает снова. Продавщица откуда ни возьмись появляется:

– Здравствуйте. Как у вас дела?

Это азиатка с детским голоском. Так всем рада, аж светится.

– Спасибо, хорошо.

Но уже в следующую секунду продавщица уходит поправлять туфлю на одной из полок, как будто… Словом, как будто Бриония слишком толстая и недостаточно модная и живет не просто в пригороде, а где-нибудь далеко за пределами четвертой зоны, в дремучем МУХОСРАНСКЕ, где пара “хантеров” стоит какую-то сотню фунтов и считается дорогой обувью, тогда как ботильоны “Прада” продаются за пятьсот и… Бриония вздыхает и закатывает глаза немного выразительнее, чем в прошлый раз.

– Вам помочь?

– Вообще-то да, я хотела купить вон те ботильоны.

Видала, радостная тощая козявка, ты там что-то ДУМАЕШЬ в своей крошечной голове о людях, которые сюда приходят, а люди-то эти оказываются БОГАЧАМИ, и тебе приходится выполнять их просьбы, независимо от того, толстые ли они и где именно живут. Ясно?

– Вы хотите мерить?

– Я хочу КУПИТЬ. Тридцать девятый, пожалуйста. Только побыстрее, я спешу.

– Вы хотите купить и не мерить?

– А разве в магазинах это не положено?

О боже. Она превратилась в собственную бабушку. Ну и ладно… Бриония, конечно же, примерит ботильоны в туалете и вернет их, если не подойдут. Она не настолько пьяна, чтобы забыть о том, что в ее комнате для eBay больше не осталось места для новых вещей, новых промахов, новых неудачных покупок. А когда спускаешь одним махом пятьсот фунтов, это так хорошо бьет по мозгам, что иногда бывает даже полезно сдать вещь обратно, и тогда тот же прилив удовольствия можно ощутить еще раз, но по-новому: это сродни тому, как люди идут проблеваться, выпивают стакан воды и начинают пир заново. Сама-то Бриония, разумеется, никогда не провоцировала у себя рвоту. И все-таки, как ни крути, ботильоны прекрасны. Идеальной формы и на каблуке, причем каблук не слишком высокий. И сделаны не из какого-нибудь старого клочка кожи, который валялся без дела; нет, специально для них кожу содрали с мягонького новорожденного животного, а потом проткнули сотнями серебристых гвоздиков. Ну да, каблук, пожалуй, все-таки высоковат, но тут еще и платформа, так что высокий каблук не так уж страшен. А на мыске – дырочка, через которую видны пальцы, очень в духе сезона весна-лето 2011. Возможно, не слишком удобные, но от машины до бара уж как-нибудь дойдешь.

Бриония расплачивается. Делает глубокий вдох. Безумным торнадо на шатких ногах несется вниз по лестнице: в одной руке – пакет из “Прады”, в другой – “Малберри” и “Крем де ла Мер”. Она направляется в магазин “Вивьен Вествуд”, где достает свой белый айфон и показывает продавщице фотографию журнальной страницы с безупречным шарфом из коллекции “Займись делом” со смешанным составом: шелк/шерсть. Продавщица отправляет ее в ДРУГОЙ бутик “Вивьен Вествуд”, до него тащиться черт знает как далеко, на верхний этаж, но там Брионии попадается изумительный продавец-мужчина, который при виде нее расплывается – да-да, буквально расплывается! – в счастливой улыбке.

– У вас есть такой? – спрашивает она и с дерзким видом протягивает ему телефон, на секунду почувствовав себя кем-то вроде Кейт Мосс или, может быть, стилиста Кейт Мосс, или дальнего знакомого матери стилиста Кейт Мосс, но уж точно с видом человека, живущего в Лондоне и занимающего такую должность, которая обязывает питаться одними сашими, а в обеденный перерыв ушивать себе одежду, покупать колготки и оплакивать минувшую любовь.

Продавец берет у Брионии айфон. Внимательно изучает картинку.

– Ой, – говорит он, и щеки его слегка розовеют. Совсем как в жизни, когда показываешь человеку из плоти и крови фотографию котенка. Но за этим “ой” ничего не следует. Продавец просто продолжает смотреть на экран телефона.

Если бы торнадо или огромное грузовое судно имело брови и было способно их удивленно поднять…

– Ой? – переспрашивает Бриония.

– Какой красивый, – поясняет продавец.

– Вот и я так подумала. Поэтому, собственно, я и решила, что, пожалуй…

– А я по глупости таких не заказал. Но теперь… мда.

– Мда? – опять переспрашивает Бриония.

– Теперь-то я вижу, что напрасно их не заказал. Вам бы такой очень пошел.

– Благодарю вас.

– Вам просто необходим этот шарф.

– Точно.

Он вдруг взмахивает головой, немного резковато.

– Вы ведь наверняка знаете, где находится главный магазин “Вивьен”, правда?

– Ну да, конечно… Но только…

– Я напишу вам номер телефона – на случай, если захотите сначала позвонить. Или, может, он у вас уже…?

– Не в этом телефоне, к сожалению.

Продавец походкой от бедра направляется к прилавку, достает желтую карточку и начинает выводить на ней номер черной ручкой “Муджи”. Затем протягивает карточку Брионии с таким видом, будто воспринимает ее всерьез и верит в то, что она в самом деле намерена купить этот шарф. Наверное, со стилистами и дизайнерами всегда обращаются именно так. А с Брионией такое впервые. Обычно ее разговоры в модных магазинах заканчиваются слезами, проклятьями в адрес продавцов и списанными с карты крупными суммами – от пятисот до полутора тысяч, ведь им нужно доказать, что лучше быть богатой и толстой, чем худой, но продавщицей (хотя даже сама Бриония так не считает). Она вдруг понимает, что не в состоянии сдвинуться с места. Это единственный продавец, с которым она смогла, смогла…

Но она, конечно же, не пойдет ни в какой магазин “Вивьен Вествуд”! Не больно уж он ей нужен, этот шарф. Просто ей нравится показывать людям фотографии из своего телефона и спрашивать: “У вас есть такое?” Правда, теперь придется притвориться, будто она уходит из “Селфриджес”, если она намерена продолжить это восхитительное… И, понятно, единственный способ притвориться, что уходишь из “Селфриджес”, – это действительно уйти, но она не собирается этого делать, пока не съест четырех пирожных и, возможно, еще парочки бутербродиков, которые тут подают вместе с пирожными. И пока не выпьет бокала шампанского. Или, может, двух. Если бы шарф был ей позарез нужен, она ушла бы немедленно. Полетела бы на Кондуит-стрит (адрес он там на карточке тоже написал) на волшебных крыльях, и пакеты из “Прады”, “Малберри” и “Крем де ла Мер” ничуть не мешали бы – разве что самую малость тянули бы вниз, к земле.

– Спасибо, – говорит она. – Я, пожалуй, в самом деле позвоню. Я встречаюсь с бабушкой и кузиной, чтобы вместе выпить чаю, а до этого еще нужно забежать в “Селин”. Там у них такая…

Продавец смотрит на нее с таким заговорщическим видом, что Бриония хихикает. Когда она в последний раз хихикала?

– Там у них такая сумка… – продолжает она.

– О боже! Вы, наверное, про их новый желтый клатч из змеиной кожи!

– Как вы догадались?

Вообще-то она имела в виду хозяйственную сумку телесного цвета, но какая разница.

– “Бостон” у вас уже наверняка есть?

– Конечно.

– О, – продавец благоговейно умолкает. Слегка закатывает глаза. Снова немного краснеет. – На “Бостон” заведен лист ожидания, и я знаю людей, которые до сих пор ждут своей очереди. Ваш какого цвета?

– Ну…

– Не отвечайте! – он несколько секунд вращает глазами, изображая ясновидящего, но, так и не угадав цвет, хмурится.

Бриония со смехом его выручает:

– Телесный!

Наверняка они бывают и телесные. Телесный цвет есть у каждой модели. Ну или какой-нибудь оттенок, который при желании сойдет за телесный – в зависимости от того, какого цвета у тебя кожа, какой цвет ты считаешь телесным или каким, по твоему мнению, ему следует быть, этому телесному.

– О боже.

Итак, в “Селин”. Клатч, о котором упомянул продавец “Вивьен Вествуд”, стоит, вообще говоря, тысячу фунтов, но Бриония его покупает, потому что, ну понятно же, его хотят буквально все, а у нее как бы есть деньги, так почему бы не купить? Бриония на секунду задумывается о банковских счетах, но мысль эта кажется такой неуместной посреди всего этого счастья и прекрасного дня, и Бриония гонит ее прочь. А еще она решает больше не думать о том, что телесная хозяйственная сумка была ей нужна для того, чтобы носить в университет книги, если, конечно, оказалось бы, что она стоит не дороже пятисот фунтов, и если бы можно было выдать ее за “вещицу из «Праймарка»”, чтобы не шокировать остальных студентов. И еще она решает не думать о том, что, честно говоря, ей некуда ходить с желтым клатчем из змеиной кожи, как бы красив он ни был. Но, выпив чаю с булочками (во время которого Бриония в конечном итоге выпивает три бокала шампанского, но, ясное дело, это маленькие бокалы), она снова воспрянула духом. А уходя из “Селфриджес”, она думает (и это ужасно смешно, но в то же время так удивительно!) – она думает о Ницше! Это в очередной раз доказывает, что, если ты весь день ходишь по магазинам, пьешь и ешь, то совсем не обязательно глупеешь и превращаешься в унылое ничтожество – наоборот, удовольствия подводят тебя к дионисийской ГРАНИ и помогают разглядеть то, чего не видят простые смертные. Ты больше не испытываешь робости. Робкие люди шныряют туда-сюда, подобно мелким зверькам, и смотрят лишь на вещи с ярлычком “РАСПРОДАЖА”, они одеваются в куртки с капюшоном, дешевые кеды и ВИСКОЗУ. Они заказывают себе одежду по каталогу и в интернет-магазине “Пикокс”. У них не хватает ни дерзости, ни денег на то, чтобы покупать себе вещи из змеиной кожи, и они слоняются тут и ЧТО-ТО ПОКУПАЮТ, хотя всем известно: половину денег, оставленных в “Селфриджес”, люди отдают за атмосферу, которую эти покупатели мелкого пошиба, по правде сказать, разрушают одним своим присутствием, а ведь когда все мы умрем, что останется, кроме атмосферы? Разве есть что-нибудь важнее, чем то, как ты себя чувствуешь? А в настоящий момент Бриония чувствует себя охренительно. Просто зашибись.

Такси до вокзала Сент-Панкрас – врруммм! – но на поезд Бриония все равно опоздала. Ну и пусть! Бриония обожает опаздывать на поезд на Сент-Панкрасе, потому что здесь столько всего – не соскучишься! Например, можно посидеть в “Сорсид Маркете” и выпить маленький бокал шабли, наблюдая за жизнью, кипящей вокруг (тут все те же робкие люди в вискозе жалко топчутся в очереди за билетом или за бутербродом с яйцом и майонезом, в то время как Бриония парит над миром, подобно орлу или, там, “Конкорду” – в общем, подобно кому-нибудь величественному), а потом заскочить в “Маркс-энд-Спенсер” за таким пластмассовым стаканчиком, в который уже налито вино, и большим батончиком из молочного шоколада с соленой карамелью. А, ну и за парой пакетиков мармелада “Поросенок Перси” для детей. Потом (быстро-быстро) в аптеку за резинками для волос, бамбуковыми колготками, нурофеном и… Бриония вдруг осознает, как обыденны, как РОБКИ эти ее покупки, и немедленно прибавляет к ним увлажняющую помаду-бальзам от “Клиник” – это новинка под названием “Пухлые палочки”, и Бриония выбирает себе три цвета: “Мегадыню”, “Звонкий арбуз” и “Суперклубнику”.

В поезде футбольные фанаты пьют пиво из банок, а Бриония потягивает вино из пластикового стакана. Обстановка располагает к общению. Она посвятила сегодняшний день развлечениям, и они – тоже, хотя и другим. Когда она встает, чтобы сделать пересадку в Эшфорде, один из них вдруг обращается к ней. Несмотря на то, что она толстая и старая!

– Кому-то сегодня свезло, – говорит он.

– Только не ее мужу, – подхватывает его товарищ.

Бриония хихикает.

– Я покупала на свои. И потом, там всего лишь туфли и сумка.

– Да ну? – откликается первый парень и корчит презрительную физиономию. – Туфельки и сумочки?

– Ничем не хуже вашего футбола.

– Здесь ты права, дорогуша, – глубокомысленно говорит он, качая головой. – Здесь права.

– Ну и вообще, вам наверняка нравится, когда ваши жены надевают красивые туфли и носят красивые сумки. И ведь откуда-то все эти вещи должны у них браться.

– Чего это там написано? “Прада”. На вид дорогущая штука. Боюсь, моей такое не по карману. А тут че такое? “Селине”. – Он кивает на пакет из “Селин”. – Сели, не? Не сели?

– Нет, не сели, – снова хихикает Бриония.

– Думаю, я бы хорошенько свою отделал, завались она домой со всем этим.

– Ага, а я бы еще друзей позвал и за отдельную плату к ней бы подпускал, – говорит другой.

– Да вообще-то ведь вам это нравится, – неожиданно для себя самой заявляет Бриония. – И туфли вам нравятся, и сумки – не меньше, чем нам. Вам нравится, когда мы выглядим сексуально. Да вы и без меня об этом знаете.

Она слегка встряхивает волосами. Когда она в последний раз встряхивала волосами?

Они смеются, но это добрый смех, и, выходя из поезда, Бриония задается вопросом, почему, интересно, люди не выпивают каждый день, ведь жизнь тогда становится куда приятнее. Дальше – поезд до Сэндвича, только – черт! – машина-то, кажется, припаркована в Рэмсгейте! Черт-черт-черт! Можно было остаться в этом поезде и доехать до нужной станции по прямой. Впрочем, следует ли ей сейчас садиться за руль? Что, если она слегка переборщила с алкоголем? Придется позвонить Джеймсу. Вдобавок в том поезде есть вагон первого класса, она устроится в нем и подумает о том, что могло бы произойти, останься она в том, первом поезде. Бриония представляет себе, как идет в туалет, и самый страшный тип (тот, что говорил, что отделает жену) следует за ней. Грубо прижимает ее к умывальнику и потом, ну, в общем, имеет ее на все лады, несмотря на ее жир, возраст и все остальное. В ее фантазии он ведет себя очень грубо, и…

Бриония не успевает опомниться, как оказывается в туалете, где пытается мастурбировать, но это задача не из легких, потому что, во-первых, в уборных поездов юго-восточного направления всегда воняет кислятиной, как нигде больше, а во-вторых, уборные эти слишком тесные. В конце концов ей приходится упереться ногами в стену, чтобы можно было раздвинуть их пошире и… О… Так, ладно… И все его друзья. Она представляет себе, что он берет по пятьдесят пенсов с каждого, кто ее трахает. И это происходит всякий раз, когда она покупает что-нибудь в “Праде”, – она делает это каждую неделю и не испытывает при этом чувства вины. Не то чтобы она испытывала чувство вины сейчас, но все же. Двое его друзей одновременно. А может, сразу трое. Один – в рот, другой… Бриония шепчет: “Ну давай же, воткни мне, ты, мерзкая жирная скотина”, потому что мужчины в ее фантазии – мерзкие жирные скотины вроде тех, которых показывают по Пятому каналу в образовательных фильмах о педофилии, а затем она кончает и тихонько содрогается, пока кто-то кашляет за дверью.

Она возвращается на свое место. Что это было? Какого черта она тут себе нафантазировала? Это вообще как – СМЕШНО или, скорее, страшно, потому что у нее едет крыша? Интересно, если у нее едет крыша, то в ницшеанском смысле или нет? Мужчины действительно творят такое со своими женами? Конечно же, нет. Это всего лишь фантазия, безобидный… Но постойте-ка, а что же говорили те парни в поезде? Они шутили, да? О боже. Бриония снова хихикает, на этот раз просто сама с собой. Ведь, правда же, смешно. Кому рассказать… Нет, понятное дело, что никому нельзя рассказать о том, как ты дрочила в туалете юго-восточного поезда, представляя при этом, как тебя подвергают домашнему насилию какие-то гопники. Нет, ну кому расскажешь? Никому. Разве что по пьяни. Бриония открывает один из пакетиков “Поросенка Перси” и съедает все мармеладки. Потом откидывается в кресле и понимает, что не знает, о чем думать дальше.

И тут, откуда ни возьмись, на нее нисходит чувство, будто она абсолютно неуязвима. Если вдруг какой-то там гопник явится изнасиловать ее, она просто стиснет его в кулаке и расплющит, сомнет в комок, как использованную бумажную салфетку. Да она сама его изнасилует. Ей это ничего не стоит. Она представляет себе, как спокойно выходит из поезда – да, прямо просачивается сквозь стекло, пока поезд мчится вперед, до того она неуязвима, – поднимает его (ну да, прямо весь поезд) правой рукой и зашвыривает подальше во Вселенную. Жизнь – лишь шутка, вдруг понимает Бриония. Вот взять, к примеру, ее саму: сидит себе в этом поезде, подчиняясь законам существования никчемного представителя человеческой расы, а на самом-то деле она супергерой космического масштаба. Она может запросто выйти из поезда, из жизни, да хоть из самой Вселенной – стоит только захотеть. Но пока она этого не хочет, потому что пока быть никчемным представителем – это, ну, как бы…

Снова дома, а Джеймс ВЕСЬ ДЕНЬ водил детей по лавкам старьевщиков и аукционам, Холли вместо этого хотела играть в теннис, Эш теперь голодный, да вдобавок у Холли появился еще целый ящик таких книг, которые ей, похоже, рановато читать, и у Эша синяк в том месте, где его ущипнула Холли, а Холли ущипнула-то его только из-за того, что он первым ее ударил и к тому же безо всякой причины называл ее Лолли. Головная боль у Брионии начинается где-то в области лба и оттуда расползается в стороны, утвердившись ровно над ушами. Она вспоминает о единственном уцелевшем пакетике мармелада и вручает его детям, чтобы разделили на двоих. Но Холли швыряет пакетиком в Эша, выбрав момент, и попадает ему прямо в голову.

– Холли!..

– О-ой. Извини! Пускай съедает один весь пакет. Кстати, мама, я думала, ты в курсе, что мармелад “Поросенок Перси” в самом деле производят из свиного желатина, то есть, другими словами, из прокрученных через мясорубку свиных копыт и костей, то есть, другими словами, из мертвых свиней, и некоторых из этих мертвых свиней, возможно, при жизни звали Перси, и это все ужасно, стопроцентно отвратительно. А еще каждая мармеладинка – это тридцать калорий, то есть, другими словами, если тебе десять лет, ты должен сделать шестьсот приседаний, чтобы все эти калории сжечь.

– Кто тебе все это сказал?

– Никто. Прочитала на упаковке. Слушай, мам, от тебя как-то странно пахнет.

Джеймс приподнимает брови.

– Да, Букашка, от тебя несет, как от целой пивоварни.

– Ой, ну ты же знаешь бабушку, – с улыбкой отвечает Бриония. – Видимо, за ланчем я выпила на один бокал больше, чем следовало. Схожу-ка, пожалуй, приму ванну.

Когда становишься таким толстым, как сейчас Бриония, один из самых интересных моментов – это то, что ванну нужно набирать только наполовину, а весь остальной объем заполнит твое собственное тело. А тело много значит для Брионии. Вот эта жировая складка появилась после Холли. Холли вообще принесла Брионии много жира. А вот эта складка, чуть ниже, – это уже подарок Эша. За год, прошедший после исчезновения родителей, Бриония набрала больше сорока фунтов, но эти нарастали постепенно, накатывая мягкими сливочными волнами по ночам, пока она спала, и она даже не сразу заметила, что происходит. Вместо того чтобы отрастить себе небольшой животик, как у Клем, она разрослась во всех направлениях, как фотография на электронном дисплее, которую раздвигаешь пальцами. Сейчас, лежа в ванне, Бриония чувствует себя гигантским морским существом или космическим чудовищем. И нельзя сказать, что это совсем неприятное чувство. Вообще-то… Бриония понемногу соскальзывает в сон и просыпается, только когда вода совершенно остывает. Ей опять хочется выпить.

Но сначала нужно выбраться из ванны. Пушистое полотенце. Снять макияж. Еще три таблетки нурофена. А, черт с ним: четыре. Теперь – увлажнение. Бриония достает из коробки баночку увлажняющего геля “Крем де ла Мер” стоимостью сто девяносто фунтов и аккуратно наносит его на лицо. Не надо ли намазать и шею? Бабуля всегда увлажняла лицо методом, который загадочно называла “континентальным”, но вот шея у нее сейчас совсем как слоновья нога. Бриония наносит гель на шею – возможно, многовато, но вполне достаточно для того, чтобы шея не превратилась в слоновью ногу – по крайней мере, за эту ночь. Дальше Бриония двигается к зоне декольте. В каком-то журнале писали о знаменитостях с “сомнительными декольте”. Наверняка “Крем де ла Мер” хорош и для этой области? А руки? Грудь? Живот? Остатки геля, который все равно стоил слишком дорого, Бриония втирает в коленки.

Моя идеальная девушка:

1. Черные волосы, длинные и совершенно прямые, без завитушек; она носит их распущенными, собирает в низкий хвост или в два хвоста.

2. Голубые глаза – темные, а не какого-нибудь блеклого водянистого цвета. Никаких странных пятнышек.

3. Ни очков, ни контактных линз.

4. Хорошая кожа. Светлая. Тональным кремом пользуется умеренно. В маскирующем карандаше не нуждается.

5. Не больше 112 фунтов. Идеально – 108[30].

6. Есть небольшой просвет вверху между бедрами.

7. Жир распределен следующим образом: немного на лице, в основном на губах и щеках. Грудь маленькая – примерно под объем ладони (карандаш под грудью не удержится). Небольшой животик (не люблю смотреть на абдоминальные мышцы). Весь оставшийся жир – на заднице. Задница крепкая, но немного колышется при ходьбе. Совсем чуть-чуть.

8. Розовые соски без волосков.

9. Косметикой не пользуется, а если и пользуется, то совсем чуть-чуть. Тушь для ресниц – пускай.

10. Интересное ботаническое имя.

11. Умная, но не занудная.

12. Любит группы “Waterboys”, “World Party”, “Van Morrison”, “The The”.

13. Квадратные короткие ногти с очень темным или прозрачным лаком.

14. Вместо помады – бальзам для губ. Помада очень светлого розового оттенка – ОК (красная помада на члене – это отвратительно).

15. Смотрела “Выходной день Ферриса Бьюллера”, “Клуб «Завтрак»” и другие фильмы Джона Хьюза.

16. Если играет в лакросс, то на позиции нападающего. Если в нетбол, то снайпером. Больше любит забивать, чем бегать по полю.

17. Занимается балетом и/или йогой.

18. Садится на шпагат.

19. Ногти на ногах покрашены бледно-розовым лаком.

20. Немного веснушек только на носу, больше нигде.

21. Очень умеренно пользуется духами. НЕ “Пуазон” или что-нибудь вроде этого. Необычный аромат с нотами мха вроде “Живанши III”.

22. Пишет длинные письма настоящими чернилами. Предпочтительно синими.

23. Терпеть не может музыку гранж.

24. Терпеть не может группу “Bros”.

25. Терпеть не может песню “The Word”.

26. Разговаривает с лондонским или нейтральным произношением. НЕ с севера.

27. Носит платья в цветочек, без колготок и чулок, обута в балетки или парусиновые туфли.

28. Одевается в драные “Levi’s 501”. Но не драла их специально с помощью ножниц.

29. Любит носить мои свитера.

30. Хотя бы раз в жизни была в Индии.

31. Хочет изучать что-нибудь естественно-научное в университете. Желательно биологию/ботанику.

32. Чистая, не пахнет – ни рыбой, ни чем-нибудь другим.

33. Не вып.

34. Не рыгает – никогда.

35. За обедом из трех блюд никогда не съедает больше одного блюда.

36. Не курит и не принимает наркотиков. Бокал белого вина или шампанского иногда можно.

37. Не любит футбол, регби и крикет.

38. Плетет фенечки пастельных тонов.

39. Не любит кукол, плюшевых животных и пр.

40. Пони – ОК.

41. Маленькие уши.

42. Хорошо рисует, но не так, как будто ее учили в художественной школе.

43. Иногда в обед съедает немного шоколада или фруктов (но не то и другое одновременно).

44. Понимает, каково это – потерять мать.

В тот день, когда Пийали непреднамеренно гробит, то есть, нет, спасает, или нет, наверное, просто меняет свою жизнь, с утра все идет своим чередом. Это понедельник, так что он просыпается в коттедже у Флёр с легким чувством тошноты, которое всегда накатывает по понедельникам. Если бы это чувство нужно было назвать одним словом, подошло бы слово “опоздал”. Гомеопат Пи (резкий вдох, паника, они сегодня встречаются? Если да, то он безнадежно опоздал, но нет, нет, выдох, все в порядке, он перенес прием на четверг из-за неполадок с машиной) в последнее время работает с ним на уровне его главного слова. Она говорит, что у каждого человека есть одно слово, в котором заключена главная тема всей его жизни, или основная ее дилемма, то, что все усложняет и особенно беспокоит. Это похоже на писательскую теорию, о которой Пи где-то недавно прочитал, – суть каждого персонажа можно выразить одним-единственным словом: могущество, власть, безопасность, успех. Если знать это слово, персонаж никуда от тебя не денется, не расшатается и не выйдет из-под контроля.

А вот в реальной жизни (во всяком случае, так считает его гомеопат и, конечно же, все обитатели “Дома Намасте”) нужно стремиться к тому, чтобы избавиться от этого своего основного слова, стереть его, уничтожить, найти и обезвредить, заменив на любовь, мир или что-нибудь еще такое же мягкое и симпатичное. И что потом? Ходить всю жизнь с блаженной улыбкой на лице, распевать мантры, одеваться в некрасивую одежду и пробуждать во всех чувство вины? А что такого уж плохого в нормальных искренних страданиях? Ведь, если ты страдаешь, значит – живешь, значит, ты настоящий и свободный. Осознанность, которой Флёр ушла кого-то обучать, оставив Пи одного в этой просторной пуховой постели, впитавшей запах ее волос и духов, похоже, существует для того, чтобы превратить тебя в кроткое животное, которое целыми днями стоит себе посреди поля, ни на что не жалуется, не крушит заборов, не…

Пи не пишет свои книги на уровне слова. А некоторые умеют это делать. Их предложения гарцуют, подобно счастливым лошадкам, пока не попадается вдруг такое слово, которое неудачным гвоздем из подковы впивается лошади в ногу, та встает на дыбы, сбрасывает наездника и уносится прочь. Писать на уровне слова – разумно, но это может делать всякий, у кого есть под рукой неплохой словарь. Раньше Пи хотел вместо этого писать на уровне предложения, как Хемингуэй и Карвер, – правда, потом выяснилось, что предложения за Карвера, кажется, писал кто-то другой – редактор, что ли? Как там его звали… Да, точно, редактор, и Пи собирался рассмотреть этот случай со студентами на курсе литературного творчества, но забыл вовремя заказать ксерокопии, и… Теперь, когда Пи пишет (а это происходит нечасто, потому что жизнь вечно лезет из всех щелей), он делает это на уровне события, как Толстой в своей “Девочке и грибах”. И эту историю, кстати, тоже надо бы отксерокопировать, но… Пи зевает. По крайней мере, осознанность избавляет от ненужной болтовни. И все равно она его бесит. Правда, на прошлой неделе он отправил одного студента на занятия йогой. Но это ничего не значит. Йога – тоже страдания. Йога – ладно. Проблема во всей остальной чуши, которую они навыдумывали.

Пи делает стойку на голове, просто чтобы убедиться, что не разучился. В спине что-то смещается, когда он опускает ноги.

Горячий душ. Флёр такого горячего не вытерпит. Вернуть регулятор в прежнее положение, которое она установила? Нет. Пускай тоже немного пострадает, когда решит принять душ. Нормальной еды для завтрака у Флёр не бывает, один только птичий корм и холодный обезжиренный йогурт, поэтому, одевшись, Пи идет в главное здание и встречает на кухне Блюбелл – она уже собирается готовить дал к обеду. Опоздал. Опоздал. ОПОЗДАЛ! Да-да-да, но вид Блюбелл внушает спокойствие, и к тому же, если он съест толковый горячий завтрак, можно будет обойтись без обеда – получается, что он сейчас даже экономит время, хотя сегодня все равно нет никаких дел, кроме разве что необходимости опять начать новый роман и сходить за продуктами, чтобы у Кам было все, что нужно для ужина, а Нине было что положить в ланч-бокс, теперь она называет второй завтрак “ланч”, а не “тиффин”, как раньше, и, когда он предложил свозить ее в Индию, ответила что-то вроде: “Ну можно, ага”, – и давай ныть про бикини и голые плечи и про то, что в эти отсталые страны нельзя ездить на каникулы, ведь там даже толком не позагораешь.

Блюбелл готовит меду вада – его любимые. Горячие, мягкие несладкие пончики из черного дала и специй… Это блюдо из Южной Индии, значит, она готовит его специально для него. Когда Пи только приехал и поселился у них, Блюбелл нашла очень много рецептов и научилась все это готовить, чтобы он чувствовал себя как дома – впрочем, этого так и не произошло. Пи подозревает, что меду вада готовятся во фритюре, а значит, ему не следовало бы их есть, но ведь бобовые – это полезно, правильно? Блюбелл подает их с кокосовым чатни и самбаром, в котором, на вкус Пи, чересчур много тамаринда. Дальше – миска свежих фруктов с половинкой фисташкового кулфи, приготовленного сегодня в виде передней панели Тардиса[31]. Две чашки кофе. В дурацком поезде, на котором ему придется ехать из-за поломки машины, кофе не будет. А Флёр не водит машину, следовательно, машины у нее нет, и Пи нечего у нее одолжить. Женщины, что с них возьмешь.

На станции в Сэндвиче Пи замечает знакомое лицо. Не сразу соображает, кто это. Обычно этот человек одевается иначе. Сегодня он настоящий лондонец, да еще в лихо заломленной фетровой шляпе. Однако под шляпой, как ни крути, Джеймс Крофт, муж толстой Брионии, подкаблучник, совершенно затюканный женой. Пи уходит на другой конец платформы в надежде, что Джеймс его не увидел. До Лондона на поезде больше двух часов, кому охота два часа подряд молоть языком? К тому же у Пи с собой книга и “Лондонское книжное обозрение”, а еще ему не нравится то, что в разговорах с малознакомыми людьми он нервно покашливает. Но вот незадача, этот самый Джеймс – тут как тут, идет прямо к нему.

– Здравствуйте! – говорит он. – Приезжали в гости?

Нет, прибыл из космоса.

– Отличная шляпа, – замечает Пи.

– О, благодарю, – отвечает Джеймс и затягивает бесконечный рассказ об этой своей шляпе, так что, когда подходит поезд, они заходят в вагон вместе и продолжают на ходу разговаривать, а значит, теперь будет странно сесть порознь. Впрочем, обнаруживается, что Джеймс на самом-то деле весьма серьезный и приятный человек, да вдобавок тоже писатель, Пи об этом подзабыл, и сейчас едет на встречу со своей редакторшей, которая ему, он должен признаться, симпатична – так, ничего серьезного, конечно. Тут Джеймс глубоко вздыхает. И спрашивает у Пи про женщин. Как людям удается с ними справляться?

– Ну вам, по крайней мере, приходится справляться только с одной, – говорит Пи.

И тут, по причинам, которых он потом не сможет себе объяснить, Пи рассказывает Джеймсу обо всем.

В спортзале полно стариков. Они сидят и смотрят “MTV Dance”, по которому, похоже, не крутят никаких других записей, кроме тех, где показаны крупным планом женские задницы, обтянутые лайкрой, джинсой или просто хлопком, и задницы эти вертятся, дергаются, сидят на мотоцикле, лежат в кровати, седлают зебру или делают все это одновременно в разных комбинациях. Зрелище, в общем-то, не отталкивающее, хотя кто знает, что на уме у этих стариков. Один принес с собой библиотечную книгу в твердой обложке и читает ее, накинув на голову полотенце, но все остальные просто уставились на экраны, расположенные ближе всего к ним, потому что – ну, потому что эти экраны расположены ближе всего к ним и от этих видеороликов трудно оторвать взгляд. Вот, например, показывают Леди Гагу в одних только белых трусах и лифчике. Она поет о том, что вот такой уж родилась, и выглядит при этом так, будто вот-вот зачахнет от недоедания, но в то же время все это заставляет Брионию задуматься над тем, почему она сама не родилась вот такой: вероятно, именно на такие мысли и должен наводить, по задумке режиссера, этот клип. А еще, наверное, он должен наводить на мысли о том, что случилось бы, если бы ты пошла куда-нибудь в одних только белых трусах, и вдруг нагрянули бы месячные, или начались такие, знаете, желтоватые выделения, или ты спохватилась, что забыла сделать эпиляцию зоны бикини, или же сделала эпиляцию, но на месте вросшего волоска кожа воспалилась, или ты немного обмочилась…

– А лицо у нее так себе, правда? – говорит одна из старушек дедушке, сидящему на соседнем велосипеде.

Это третий визит Брионии в спортзал. За первые два она уяснила, с какими снарядами лучше не иметь дела: с гребным тренажером, на котором она продержалась жалкие тридцать две секунды, тогда как в ее плане тренировок речь шла о десяти минутах; с бегущей дорожкой, на которой Бриония развила максимальную скорость 6 км/ч, после чего спросила у инструктора, нет ли там такого режима, чтобы дорожка бежала под гору, и он, конечно, совсем не смеялся; со всем залом силовых тренажеров, набитым молодыми мужчинами, у которых шеи в татуировках и как пить дать скукоженные члены и которые ни разу не взглянули на Брионию. Вообще ни разу! А ведь она объективно симпатичнее Леди Гаги – ну, в определенном смысле, хотя и весит раза в четыре больше. Если верить журналам, которые лежат у них тут в углу на шкафчике (для Брионии они, конечно, слишком простецкие, поэтому она таких никогда не покупает, но в спортзале их просмотр – одна из немногочисленных радостей), то теперь даже Кейт Мосс разжирела. На что же тогда надеяться всем остальным? Вообще, конечно, после такого редакторам журналов следовало бы вскрыть себе вены или выпить бутылку отбеливателя, ведь если даже самые красивые женщины в мире не в состоянии соответствовать стандартам самых тоненьких, самых дешевых и дерьмовых журнальчиков, тогда…

Но истории из жизни тут публикуют забавные. И в них часто говорится об очень толстых людях – даже толще, чем Бриония. Например, о женщине, чей муж лишился половины головы – не волос, а вот прямо головы! – засунув ее в блендер. Или о мужчине, который вырастил у себя на лбу нос. А еще – о четырнадцатилетней девочке, которой уже сделали липосакцию, абдоминопластику и операцию по установке желудочного бандажа. Если в этом журнале и встречались худые люди, то только в статьях с заголовками вроде “Из-за героина я потеряла обе руки” или “Я объедаюсь чипсами и шоколадом, но все равно вешу только 56 фунтов[32]”. Все остальные тут – жирные, даже женщина, чья инвалидность не помешала ей торговать своим телом. А еще капельку удовольствия от посещения спортзала Брионии доставляет осознание того, что среди тех, кто занимается вместе с ней, есть люди и пожирнее ее самой. Вон, например, тип, которому сейчас помогают забраться на беговую дорожку. Интересно, когда он в последний раз видел свой член. Ее-то жир, по крайней мере, не мешает ей заниматься сексом. Она просто встает на четвереньки. Ну, точнее, могла бы вставать, если бы захотела. Но как быть мужчине, если он так растолстел, что пенис вообще исчез?

Когда по “MTV Dance” не крутят ролики с Леди Гагой или Рианной, то показывают бесконечную рекламу компаний с названиями типа “Бабло” и “БыстрыеФунты” (правда, так называются), которые дают в кредит двести фунтов и берут за это пятьдесят фунтов комиссии, то есть 326 % в годовом исчислении; или же вы можете взять кредит на 1 200 фунтов на десять месяцев, и это обойдется вам в каких-то J1 631,34, то есть всего вы заплатите J2 831,34 или, другими словами, 1 362 процента годовых. Бриония думает о том, как радуется бабуля каждый раз, когда ей удается заработать десять процентов на своих акциях. Или когда люди, продающие дом, узнают, что его стоимость выросла на пятнадцать процентов. Да эти ребята, наверное, просто лопатами деньги гребут. Правда, у простофилей, которые готовы идти на такие грабительские сделки, видимо, до того туго с деньгами, что они вряд ли когда-нибудь вообще отдадут долг. Это же надо – быть настолько бедным, даже представить себе страшно. Да к тому же еще и жирным. И вдобавок ко всему потерять в блендере половину головы.

Бриония занимается на велосипеде с откидной спинкой и широким сиденьем: можно почитать журнал и представить себе, что просто отдыхаешь, вот только ноги знай себе вертят и вертят педали. Тут в спортзале много интересного. Леди Гага, мужчины без членов, мультяшные старички, которые идут оформлять займ в компанию “Бабло”, хотя в реальной жизни самое большое, что они могли бы занять, это стакан сахару, ну и, конечно, все эти нелепые “испытания”, которые инструкторы по фитнесу вывешивают на доске объявлений, чтобы подбодрить безнадежных лузеров с болезненным ожирением, посещающих их клуб. Сейчас вывешен плакат с испытанием на тему пасхальных шоколадных яиц: сколько яйцекалорий ты успеешь сжечь к Пасхе. Маленькое яйцо “Кэдберри” с кремом содержит, как они уверяют, 180 калорий. Яйцо “Кэдберри” вкупе с шоколадными палочками – 810 калорий. А большое яйцо “Дейри Милк” – это целых 1 800 калорий. Какой-то придурок навырезал наклеечек в форме яиц разного размера, которые можно прикреплять на свою строчку в таблице, чтобы все видели, сколько ты сделал упражнений. Казалось бы, после этого ты получаешь право пойти и съесть столько яиц, сколько “сжег”, но не тут-то было: согласно инструкции, вместо, скажем, двух маленьких яиц с кремом от “Кэдбери” (а два таких яйца даже за один присест – ерунда, не говоря уже про целый день) следует съесть небольшой стейк с гарниром из брокколи. Отлично. Бриония сидит на велотренажере уже пятнадцать минут и сожгла всего восемьдесят калорий. Что-то тут у них не сходится в расчетах. Наверняка закралась ошибка. Бриония понимает, что ей срочно нужно выпить.

Утро, понедельник, Альпийский домик с его тщедушными растеньицами, которые жмутся к бесплодной каменистой почве в искусственно поддерживаемых холоде и сухости. Из всех оранжерей эта – самая нелюбимая у всех без исключения, но школьные экскурсии всегда начинаются именно с нее – возможно, в качестве наказания. Когда же люди наконец усвоят, что в садах Кью детям интересны только насекомоядные растения или какие-нибудь еще хищники, формой напоминающие член? Даже удивительно, как много есть растений такой формы. Конечно, растений, похожих на влагалище, еще больше, но влагалища в развернутом виде детям встречаются реже, чем члены. Хотя, может, теперь они и к влагалищам тоже привыкли? У них ведь есть интернет, и…

– Ну? – настаивает Изи.

– Это глупо.

– Что?

– У меня такое чувство, словно я перед тобой отчитываюсь.

– Она же не расскажет мне никаких подробностей. Она только все время приговаривает, какой ты потрясающий и какое у тебя изумительное тело…Изи приподнимает бровь и выжидающе смотрит на Чарли.

– Слушай, ну зачем тебе подробности?

– За тобой нужно приглядывать. Чтобы ты не перешел границы. Опять.

За всю историю в Альпийском доме только один-единственный раз произошло нечто любопытное: писательница – автор детективных романов – провела здесь целую неделю, чтобы понаблюдать за растениями и атмосферой и сделать Альпийский дом сценой убийства в своей новой книге. Самый простой способ убить кого-нибудь в Альпийском доме – это заставить просидеть здесь подольше, пока человек не умрет от холода или скуки. Поразительно, что сама автор детективов тогда уцелела. Хотя, может, и не уцелела. Чарли, по правде говоря, не помнит, что было дальше, и вышла ли в итоге та ее книга. Может, эта писательница до сих пор где-нибудь здесь.

– Да я так и не понял, что я тогда сделал не так.

Изи вздыхает и закатывает глаза.

– Ой, ну ладно.

Одна знаменитость остановилась у Флёр в гостевом крыле, другая – в мансарде. Еще одна – в эко-шалаше. Флёр в который раз провела беседу с Пророком, чтобы он не разгуливал по дому в трусах, но его поведение становится в этом плане все более непредсказуемым. Идет всего лишь вторая неделя курса йоги. Флёр не может взять и все отменить только потому, что ей нужно мчаться на гребаные Внешние Гебриды за какой-то теткой, которая вручила ей пустую книгу вместо… вместо чего? Флёр пытается поговорить об этом с Кетки и выяснить, что же такое должна была оставить Олеандра, но старуха только цыкает на нее. Флёр понятия не имеет, в чем она провинилась на этот раз, и Иш тоже ничего не желает объяснять. Они не унаследовали от Олеандры стручков с семенами, но ведь не может быть, чтобы проблема была в этом. Во-первых, кому нужен смертоносный стручок? А во-вторых, в доме уже двадцать лет полным-полно разных стручков. Для Флёр Олеандра тоже оставила стручок, завернутый в бирюзовую папиросную бумагу. На вид он ничем не отличается от остальных. Так какого же тогда…?

Кетки и Иш не должны бы знать, но знают. Знают все о посылках. И Олеандра, конечно же, тоже знала, хотя никогда не желала иметь к этому отношение и почти не разговаривала с Пророком после того, что произошло с Розой, и еще после того, как он, кажется, украл какую-то волшебную книгу.

Флёр так и не спрашивает, куда он отправляет посылки.

А потом появляется Скай Тернер – с красными глазами, тощей сумкой с вещами и ссылкой на видео в Ютьюбе, где она теперь настоящая звезда, только не в том смысле, в каком ей хотелось бы, и она больше не может позволить себе остановиться в “Доме Намасте”, ведь, даже если Флёр не возьмет с нее денег, одна из отдыхающих здесь знаменитостей наверняка где-нибудь проговорится, и тогда явятся газетчики, вот Флёр и прячет Скай у себя в коттедже, и они до глубокой ночи пьют чай и говорят о своих матерях, и о стручках с семенами, и о том, какая тупая и непостижимая штука – деньги. Скай предлагает попробовать стручок, но вместо этого Флёр наливает ей своего особого чая и еще раз объясняет, что стручок может и в самом деле оказаться смертельно ядовит. Скай спрашивает, зачем тогда он всем им нужен. Какой прикол в этих стручках? Флёр говорит, что они представляют собой некую ценность, но никто толком не знает, в чем она заключается, и ее мать, вероятнее сего, погибла именно из-за этих стручков. Больше Флёр ничего рассказать не может, но Скай продолжает задавать вопросы – это интересная тема для ночного разговора. Скай предлагает подменить Флёр и провести вместо нее несколько занятий йогой. Это так мило с ее стороны, нет, правда, вот только сейчас все газеты только о ней и говорят, и тогда она звонит соседскому сыну, просто немного телефонного секса, потому что она так одинока, ну и еще можно пофантазировать вместе об убийстве Грега, ну а потом – о’кей, она оставляет для него ОДНО сообщение на автоответчике, указывает, где она, – на случай, если он захочет прислать ту демозапись, и вот через секунду весь невыкупленный сад за эко-шалашом наводнен журналистами, они подумали, что, возможно, найдут ее здесь; боже, нельзя ли оставить ее в покое и дать ей побыть, мать вашу, в тишине…

Лицо у него такого странного сероватого оттенка, что никак не удается его осветить. Студентка, которой Клем поручила освещение, уже обожгла ладони о шторки лампы, поэтому Клем направляет свет сама. Она никогда не беседует с героями фильмов заранее, снимает их без подготовки, чтобы они чувствовали себя полностью в ее власти – эдакие микробы в чашке Петри. Тогда они с большей вероятностью скажут правду. Она рассказала об этом Зоэ. Зоэ слушала вполуха: она в это время вела машину и в какой-то момент попыталась впечатлить Клем тем, что погналась по Коммершиал-роуд за машиной “скорой помощи”, одновременно затягиваясь самокруткой, в которой было разве что совсем чуть-чуть гашиша.

Когда снимаешь документальное кино, это, конечно, не то что кино художественное, ведь понятно же, что в документальных все правда, а в художественных – выдумка. Впрочем, документальные фильмы – тоже выдумка, ведь в них есть и сценарий, и раскадровка, и людей для интервью обычно выбирают таких, которые скажут именно то, что написано в сценарии, – например, что серые белки – злые, а этой осенью в тренде будет юбка-карандаш. И тогда вымысел все равно пытается побороть правду, просто немного другим способом. И все, разумеется, знают об этом. Но в процессе работы над любым фильмом – художественным или документальным – наступает вдруг безумный, волшебный поворот, когда персонажи “захватывают власть” и произносят фразы, которых ты не предвидел, и эти их слова так уместны и безупречны, что сам бы ты никогда до такого не додумался. Когда герои фильмов Клем берут слово (а все они – настоящие люди, которых Клем усаживает на особые стулья с подколенниками, придуманные специально для комфорта, но в то же время не вполне комфортные, потому что на них приходится сидеть, чуть подавшись вперед, и вскоре любой человек в таком положении начинает выглядеть так, будто ему не терпится поговорить и поделиться наболевшим), Клем слушает их либо со скучающим, либо с восторженным выражением. Скучающее лицо у нее бывает, когда персонаж произносит какие-то потрясающие вещи, а восторженное – когда ничего особенного не происходит. Это, конечно, нарочно. Вроде бы благодаря этой тактике они начинают рассказывать больше любопытных вещей.

– Зоэ, ты не подержишь вот здесь тот белый лист?

Баланс белого режиссеры-документалисты тоже выставляют сами, а Зоэ об этом параметре вообще узнала только неделю назад.

Интересно, Клем нервничает? Со стороны не поймешь. Сегодняшний персонаж – главный герой ее нового фильма, так что, наверное, все-таки да. Зоэ не помнит точно его имени, но он – первый человек, который создал жизнь в лабораторных условиях, прямо с нуля. Он немного похож на бога или на чьего-нибудь отца – немолодой, бородатый. Большую часть из того, что Клем рассказывала по дороге сюда, Зоэ пропустила мимо ушей, ведь ей приходилось не только вести машину, но еще и представлять себе, как выглядит то, что находится у Клем между ног, и при каких обстоятельствах ей, Зоэ, удалось бы это увидеть, а может, даже прикоснуться к этому и… Но одну потрясающую подробность она запомнила. Этот бог-отец-ученый, кажется, соединяет гены в произвольной последовательности, и это, мать его, какая-то жуть, а еще бóльшая жуть – то, что каждому гену соответствует буква и этими буквами можно записать код, который…

– То, чем вы занимаетесь, это ведь примерно как микрочипы для домашних животных?

Интервью началось. Клем задает вопросы таким образом, чтобы собеседник начал ответ с ее же собственных слов, и тогда после редактуры его фраза будет выглядеть так, словно он сам решил затронуть эту тему. “То, чем мы занимаемся, не имеет ничего общего с микрочипами для животных…” Но он не попадается на ее крючок.

– Нет, это не так, – говорит он.

– Тогда расскажите, пожалуйста, своими словами, каким образом вы используете генетический код для того, чтобы в дальнейшем ваши творения можно было опознать.

– Ну, генетический код состоит из четырех букв: G, T, C и A. Если учесть, что вся система общения может быть выражена в двух символах – точке и тире, как в азбуке Морзе, или нуле и единице, как в бинарном коде, то становится ясно, что ничего не стоит составить код из четырех букв.

– И вы придумали этому коду очень необычное и новаторское применение.

– В общем-то, да. Конечно, главная сфера применения этого кода – создание генотипа, который будет проявлять себя как фенотип. Другими словами, этот код задает цвет глаз, цвет волос, то, каким образом организм накапливает жир. Правда, созданный нами организм так прост, что у него, разумеется, нет ни глаз, ни волос, ни жира. Он вообще представляет собой всего несколько клеток, собранных вместе. Но генетический код применяется не только для создания живого организма, но и для сообщения данных. Тогда с его помощью можно общаться.

– Можно поподробнее, пожалуйста?

– Мы называем это “водяными знаками”. С их помощью по созданию можно определить его создателя. Мы вписываем в генетический код электронный адрес и адрес URL, так что генетики будущего сразу определят, что организм, попавший к ним в руки, был создан синтетическим образом или же является потомком синтетического организма. И они легко отыщут информацию о его создателе и даже смогут связаться с ним или посетить его веб-сайт.

– Похоже, вам нравится термин “создатель”.

Ученый пожимает плечами.

– Пожалуй, термин “создатель” действительно стал мне очень интересен в последнее время.

– А вас не смущает то, что созданные вами организмы будут не в состоянии прочитать свой собственный генетический код?

– Прошу прощения?

– Вас не смущает то, что вы создаете организм, живое существо, которое никогда не сможет прочитать свой собственный генетический код?

– Мы же говорим о вирусах. О водорослях. Вряд ли водорослям захочется прочесть свой генетический код. У них же нет выхода в интернет и электронной почты.

Ученый смеется.

– То есть вы хотите сказать, что создали жизнь, которая по своей природе неспособна на самоосмысление. Жизнь, которая никогда не узнает своего создателя и не сможет общаться с ним на равных. А что, если водоросли эволюционируют? Что, если у них разовьется сознание? И они обнаружат, что у них “паленый” ДНК?

Он снова смеется.

– Я – бог водорослей… Интересно.

Зоэ обращает внимание на прекрасную паузу между словами “водорослей” и “интересно”. Она уже достаточно хорошо знакома с методами работы Клем и сразу понимает, как замечательно прозвучит это предложение, если отрезать ироничную концовку: “Я – бог водорослей”. Она даже представляет себе, как эту фразу замиксовывает диджей. Можно будет включить ее в следующий сценарий. Сцена в ночном клубе, где все танцуют под новый мотив, который начинается с маниакального смеха и этих вот слов: “Я – бог водорослей. Я подарю тебе… слизь!” А может, как-то… Зоэ вдруг осознает, что гашиша в самокрутке было не так уж и мало.

Представьте себе, сколько времени вы тратите на сон. Теперь прибавьте к этим часам те мучительные последние десять секунд, которые нужно продержаться в асане на занятии йогой или в пятикилометровом забеге, если вы испытывали это на себе. Прибавьте все секунды, когда вы в нетерпении подгоняли время, а еще – минуты или, точнее, часы, которые провели в ожидании поезда. А потом – минуты, проведенные в поезде, если, конечно, вы не читали в это время важнейшую книгу или не разговаривали с любимым человеком. Теперь прибавьте минуты, потраченные на чтение книг, содержание которых вы напрочь забыли, или тех, которые разочаровали вас ближе к концу или просто никак не повлияли на вашу жизнь. Книг, которые, как вам кажется, автор мог бы “закончить побыстрее”. Затем прибавьте минуты, потраченные на разговоры с людьми, которых вы считали любимыми, а теперь перестали с ними разговаривать. Плюс время, проведенное в телефонных разговорах с ними, или перед зеркалом, когда вы прихорашивались специально для них, или за письменным столом, когда писали что-нибудь именно для них, или в слезах, пролитых из-за них, или когда, наоборот, плакали они, а вы обнимали их, чтобы утешить. Прибавьте все оргазмы, которые вы имитировали или которые доставили вам гораздо меньше наслаждения, чем те, которые вы испытали при мастурбации. А теперь прибавьте еще и время, потраченное на сами мастурбации. Сюда же – время, проведенное на работе. И еще – дни отпуска, который оказался совсем не таким увлекательным, как хотелось. И все минуты, проведенные в ожидании чего-нибудь такого, что не оправдало ваших ожиданий. Ну и, наверное, время, потраченное на покупку вещей, которые вы потом выбросили? Рождение детей, ваше собственное рождение, смерть, скорбь по ушедшему, траур, надежды, неописуемая эйфория от возбуждающих веществ. Всем этим минутам грош цена, можете выбросить их из своей жизни. Правда, теперь вы, конечно, задумаетесь: а что же в итоге осталось? Что осталось после того, как вы вычеркнули те моменты, когда ваше эго сначала подталкивало вас совершить действие, а потом велело отменить его? Нет, в самом деле, что?

Брионии очень нужна красивая вагина. Ей необходима вагина, как у знаменитости. Конечно, для этого понадобится интимная стрижка “Посадочная полоса”, но это, видимо, попозже. Для начала стоит позаботиться о том, чтобы кому-то этой самой посадочной полосой вообще захотелось воспользоваться, а значит, вагина Брионии должна пахнуть летними лугами или весенним дождем, ну или хотя бы чем-нибудь роскошным и невагинальным. И деньги у нее есть, это не проблема. Проблема – в другом: она погуглила “интимная гигиена”, и пока ей попались только какие-то медицинские флаконы с названиями типа “Вагисил” или “СебаМед”. Бриония знает, как Скай Тернер избавляется от мешков под глазами, но куда больше ей хотелось бы узнать, каким образом она моет свою промежность. Мылом, похоже, никто не пользуется – из-за молочницы. Но чем же тогда? Насколько Брионии известно, в “Грации” об этом ничего не пишут.

Теперь Бриония набирает “вагинальная гигиена дорого”, и “Гугл” выдает ей посты благоразумных мещанских домохозяек с заявлениями вроде: “Кому охота дорого платить за вагинальную гигиену? Мы с дочками пользуемся обыкновенным уксусом”. Господи боже мой. Уксусом. Отлично. Нет, ну кому придет в голову мыть себе промежность уксусом??? И как это вообще делается-то? Наверное, с помощью такого шприца, как для введения средств от молочницы. Но Бриония представляла себе этот процесс совсем иначе, она рисовала себе картины нежного намыливания внешних и внутренних половых губ. Она с трудом может представить себя стоящей под душем в ванной комнате, прилегающей к их спальне (честно говоря, свою настоящую ванную вместе с пятнами плесени на потолке Бриония в фантазиях заменяет на душ вроде того, что был у них в номере, когда они однажды останавливались в “Лэнгхэме”), с жутковатым пластмассовым шприцем в руках, с помощью которого она впрыскивает себе во влагалище уксус. Она-то грезила о розовом пенистом муссе наподобие своего средства для умывания от “Герлен”, причем мусс этот должен стоить не меньше пятидесяти фунтов. На секунду Бриония воображает, что ее пригласили на телепередачу, и она представляет там свой новый продукт группе экспертов, которые…

– Мама!

– Что?

– Ну когда уже дядя Чарли приедет?

Каждый раз одно и то же, ну буквально каждый раз. Олли стоит в очереди в рыбной лавке, то есть ему-то кажется, что это – очередь, но каждый раз в ней находится какой-нибудь ублюдок, которому плевать на то, кто за кем стоит, и он как будто вообще не в курсе, зачем нужны очереди, – в итоге, когда подходит черед Олли делать заказ, Спенсер (сын из названия лавки “Марш & Сын”) поворачивается к этому типу и с любезной улыбкой спрашивает: “Как вы сегодня, мистер Коллард?”, или “Как делишки, Бен?”, или просто “Чего изволите, дружище?”

Олли ходит в эту рыбную лавку, запрятанную в закоулках Херн-бэя, уже ТРЕТИЙ ГОД и до сих пор не уверен даже в том, что Спенсер хотя бы запомнил его лицо. Спенсер был с ним приветлив только однажды – в прошлый раз, вечером в пятницу, тогда еще было очень холодно. Олли вообще-то пробовал наведываться в разное время. В одиннадцать утра, прямо перед тем как Спенсер нальет себе первую чашку чая с начала рабочего дня, то есть с четырех часов (такие подробности узнаешь, постояв в очереди), – самый неудачный момент. Под вечер приходить лучше, Спенсер тогда пребывает в благостном расположении духа, ведь трудовой день почти закончен, зато, конечно, и рыбу к этому времени уже всю разбирают. Лучше всего приходить утром, пораньше. Когда приходишь за рыбой ранним утром, к тебе относятся серьезно – принимают за повара или кого-нибудь еще, кто занимается настоящей мужской работой. Ведь мужчина, который запросто называет других мужчин “дружище”, пьет напитки прямо из банки и носит наличные в заднем кармане штанов, конечно же, управляется со всеми серьезными экономическими операциями к восьми утра. Таких людей считают настоящими мужчинами, и вам никогда этого не понять, если вы работаете, скажем, в университете или книжном магазине, но с этим безоговорочно согласится любой строитель или продавец рыбы.

Эти настоящие мужчины, которых вы часто вызываете и просите прийти “с утра” – в девять часов, чтобы взглянуть на бойлер или повесить полки, неизменно являются в 7:45 и желают выпить чашку чая (с молоком, с одной или с молоком без никакой) и опорожнить кишечник. А потом, разделавшись с работой поскорее, они идут вздремнуть где-нибудь на обочине, околачиваются на задворках, болтая о ПОЛКАХ, ОТВЕРТКАХ и МУНИЦИПАЛИТЕТЕ, или отправляются в букмекерскую контору. Вот таких мужчин уважает Спенсер. Еще он благосклонен к людям в инвалидных колясках, старушкам, старикам, людям с задержкой в развитии, симпатичным девушкам, детям и собакам. У Олли же на лбу написано, что он – мудила с высшим образованием и представитель среднего класса, так что нет ничего удивительного в том, что Спенсер с ним груб. Олли находится на самом дне иерархии Спенсера. Изредка (обычно это случается по утрам в субботу, когда Олли появляется в рыбной лавке около 7:45) Спенсер бывает с ним почти мил. Однажды он даже поделился с ним рецептом приготовления щек морского черта в раскаленном масле с листьями лайма и имбирем, хотя Олли не просил никаких щек морского черта, да и вообще ничего не смыслит в приготовлении рыбы. Этим у них всегда занимается Клем, а от Олли требуется только сходить в рыбную лавку, все купить и принести. Еще как-то раз Олли растерялся, но ему было все-таки, скорее, приятно, когда Спенсер сказал: “А вам, я смотрю, дорогая рыба нравится. Сестра моя тоже такую любила. А я все больше по дешевой. По мне, так чем дешевле, тем лучше. Мне вынь да положь палтуса или окунька. Но вот сестра – та была прям как вы”.

В прошлую пятницу тоже вышел чудной разговор. Олли уже уходил с тремя полосатыми бело-розовыми пакетами, набитыми завернутой в бумагу рыбой, которая потянула приблизительно на семьдесят пять фунтов стерлингов, и Спенсер вдруг ему улыбнулся – да, улыбнулся – и спросил:

– Бутылочкой-то обзавелись?

Вообще-то да, как раз в то утро Олли дождался дома доставки ящика от “Berry Bros. & Rudd”. Ящик обошелся приблизительно в двести восемьдесят фунтов – бутылки с выдержанным и густым, как кровь, вином, которое на следующий вечер Клем будет разливать из гигантского графина по гигантским бокалам, словно попавшим к ним в дом из сказки про великанов и людей с увесистыми мечами. Впрочем, вино это их в итоге разочарует и на вкус окажется совсем не таким, как на вид, и Олли предпочтет вместо него, как всегда, пиво.

– Ага, – ответил Олли.

– Хорошей, небось, бутылочкой?

– Надеюсь, что да.

– Я так понимаю, завтра с утреца вас не ждать, угадал?

– Да, вы правы, думаю, не стоит.

ЕГО ЗАПОМНИЛИ И ЗАМЕТИЛИ!!!

Но когда Олли пришел за рыбой в следующий раз, можно было подумать, что этого их разговора никогда не происходило.

Мартин (Марш на вывеске “Марш & Сын”) всегда гораздо приветливее, чем Спенсер. Хотя он тоже не признал того факта, что Олли у них в магазине не в первый раз (несмотря на то, что количество его посещений к настоящему моменту приближается, наверное, сотням к двум, ведь Клем так любит устраивать званые обеды, где на закуску подаются устрицы на блюде колотого льда или коричневые креветки на поджаренном хлебе, а в качестве основного блюда бывает либо жареный морской окунь, либо жареный палтус, либо жареная барабулька, либо жареный лосось и на гарнир – молодой картофель с кабачками или тыквенное пюре с фенхелем, если сейчас сезон.

А, ну еще ведь однажды было такое, что Мартин, завидев Олли, продвигающегося в очереди к прилавку, сказал:

– Поди-ка достань палтуса, Спенс.

Это тогда очень воодушевило Олли. Как, впрочем, и все его разговоры с Мартином, которых тот, похоже, никогда не запоминает, а Олли бережно хранит и с удовольствием прокручивает в памяти, – о преимуществе местного дикого морского окуня перед искусственно выращенным (который выглядит всегда таким хилым и неказистым, что однажды Клем потребовала ВЕРНУТЬ его в магазин, как будто в рыбную лавку можно что-нибудь вернуть – особенно в такую, какой заправляет Спенсер); о том, почему устриц нельзя есть, не запив стаканом стаута; о свадьбе дочери Мартина, которая, кажется, проходила где-то в Испании: к столу подали запеченного целиком морского окуня, чьи мертвые глаза заменили на блестящие маслины, а жабры – на огурец, и подали этого самого окуня так, словно он был еще живым, ну или, по крайней мере, сырым, а еще приготовили лососевый мусс в форме лосося, и никто его не ел, потому что жалко было разрушать такую красоту. Птицей и дичью у Мартина в лавке тоже торгуют, и на витрине всегда лежат пакеты с мертвыми птицами и мелкими зверьками – Олли старается на них не смотреть.

Сегодня Олли получил задание купить на ужин два куска семги или, если семги не будет, морского окуня среднего размера, а еще забрать рыбную тарелку для званого обеда, которую Клем заказала по телефону. Он шел сюда с заданием “купить что-нибудь симпатичное”, но кто же может действовать согласно таким размытым инструкциям? Это ведь все равно что… Ага! Семга, да, та розовая рыба – несомненно, семга! Если не хочешь оконфузиться в рыбной лавке, главное – быть стопроцентно уверенным в том, что за рыба лежит у тебя перед глазами, а это: а) не всегда понятно и б) часто почти невозможно определить, потому что Спенсер от злости швыряет таблички с названиями не глядя, и они необязательно оказываются там, где нужно.

– Слушаю, дружище, – говорит Спенсер, как обычно не встречаясь с Олли глазами. Рыбную тарелку он ему уже отдал, она потянула на J68.14.

– Кусочек вон того лосося, пожалуйста, спасибо.

Превосходно. Разве нормальные люди так говорят?? Пожалуйста, спасибо. Охренеть. Олли с ужасом ждет продолжения разговора, когда Спенсер спросит, сколько ему нужно лосося, и Олли скажет, да так, пару кусочков, чтобы хватило на двоих человек – на двоих богатых человек, следовало бы, разумеется, добавить, на таких двоих человек, для которых деньги – не проблема, а не на двух сухоньких старушек пенсионерок, которые всю неделю откладывают монетки, чтобы в пятницу купить себе кусочек рыбки, – и тогда Спенсер попросит уточнений, и – о, вот же местный морской окунь, с ним куда проще, потому что, если он правильного размера, Олли просто попросит разрезать его на два филе. Вот только загвоздка в том, что Олли никогда не может определить на глаз вес рыбы и оценить размер куска, поэтому он всегда ориентируется по цене. Методом проб и ошибок он пришел к заключению, что хороший морской окунь на двоих стоит не меньше двенадцати и не больше четырнадцати фунтов. А значит, ему нужно всего-навсего…

– Хотя, знаете, дружище, а вон тот морской окунь – какого он размера?

Спенсер вздыхает, возвращает лосося на место, поднимает окуня, вертит им в воздухе и кладет обратно. После чего уходит мыть раковину. Вот это происходит ПОСТОЯННО! Олли стоит, вздыхает и поглядывает на часы, а Спенсер не обращает на него никакого внимания и преспокойно моет раковину. А потом принимается за разделочные доски. Ну это уже черт знает… Потом он наконец возвращается.

– Ну что, дружище, определились?

– Что, простите?

– Ну, я подумал, дам вам немного времени, чтобы решили.

ЧЕРТ. Отлично. Так…

– Я все-таки хотел бы понять, какого он размера. Ну, то есть, сколько он весит.

– А, извините, дружище.

Спенсер подхватывает рыбу и со шлепком роняет на весы. После чего произносит что-то невразумительное про килограммы.

– И сколько это получается?

Спенсер повторяет ту же самую фразу про килограммы.

– Я имел в виду в деньгах.

– Это будет тринадцать фунтов и пятнадцать пенсов. Пускай просто тринадцать.

– Отлично, спасибо. Вы не могли бы разрезать его на два филе, пожалуйста?

Спенсер потрошит рыбу и промывает ее под струей воды из-под крана, после чего шмякает на разделочную доску и срезает мякоть с хребта. Наблюдать за его работой – одно удовольствие. Он спрашивает, нужно ли Олли что-нибудь еще. Да, нужно: он бы хотел немного водорослей и коричневых креветок.

– Отлично, дружище. У вас, значит, телефонный заказ, окунь, значит, креветки и водоросли. Что-нибудь еще?

– В котором часу вы открываетесь в четверг?

Это не такой уж праздный вопрос, ведь лавка работает по какому-то языческому непредсказуемому расписанию, которого Олли никогда не знает наверняка. По воскресеньям и понедельникам они всегда закрыты, поскольку по субботам и воскресеньям никто не рыбачит. Но во все остальные дни действует сложная система традиционных коротких дней и нетрадиционных коротких дней, и летом она иногда меняется, но сейчас Спенсер бросает такой выразительный взгляд на табличку с надписью “Часы работы”, что Олли В КОТОРЫЙ РАЗ чувствует себя полным идиотом, потому что, конечно же, не следовало тратить время Спенсера, отвлекая его вопросом, ответ на который Олли мог бы, не будь он такой заносчивой задницей, прочитать сам.

– Простите, дружище. Не заметил таблички.

– Да не, все в порядке. Я сам, честно говоря, запутался, какой сегодня день. Вы ведь, наверно, знаете про мою сестру, которая пропала без вести в прошлом году? Нашли ее тело. На Хастингс-Уэй. Отец поехал на опознание, так что мы все тут немного не в форме.

О боже.

– Черт возьми, мои соболезнования, дружище. Это так…

– Мы только на прошлой неделе узнали. Сначала нам сказали, что определили, в каком именно месте искать, потом вычислили конкретный участок леса. Ну а потом провели поиски и нашли тело.

Черт. Черт. Бедняга Мартин, добрейший и бесхитростный Мартин, который только посмеивается, когда люди спрашивают у него фазанов в июне, и просит Спенсера пойти и повернуть табличку с ценами правильной стороной. Какой это, должно быть, ужас, когда тебе приходится ехать на опознание тела собственной сестры. Олли представляет себе, как зимним утром Мартин отхлебывает чай из кружки, снимает запотевшие очки и проводит ладонью по раскрасневшемуся лицу, и тут… Олли почему-то вспоминается другая картинка – тот единственный случай, когда он встретил Спенсера в супермаркете “Асда” в Кентербери, и Спенсер выглядел там чужим и инородным, как домашние растения в фургонах для перевозки мебели. Вдруг становится заметно, что растения покрыты пылью, что их никогда не стригли, да и поливали через пень-колоду, и к тому же теперь у них не хватает одного бока, потому что они все время стояли, подпирая стену, которой больше нет рядом.

– Послушайте, – говорит Олли Спенсеру. – Мне очень, очень жаль. Если…

Ему хочется предложить какую-нибудь помощь. Но ведь он всего лишь незнакомец, просто мудила с ограниченными взглядами на жизнь, который заходит сюда время от времени и притворяется, будто что-то смыслит в рыбе, хотя на самом деле НИ ЧЕРТА в ней не смыслит. Он хочет утереть нос рыбному торговцу, а сам-то – университетский лектор, живущий в огромном доме, где у него есть собственный кабинет, а над гостиной трудился дизайнер: это, конечно, ничего не значит, если говорить о том, кто из них круче. Тем не менее… Олли вдруг охватывает желание предложить Спенсеру поработать в лавке бесплатно, хоть он и не понимает, какой в этом прок. Но ведь он мог бы, например, постоять за прилавком, пока они будут на похоронах? И после похорон тоже, если у одного из них будет слишком тяжело на душе. Он уже представляет, как наденет сине-белый полосатый фартук и превратится в настоящего героя, потому что никому другому из здешних покупателей и в голову не пришло ПОЗАБОТИТЬСЯ о торговце рыбой, у которого погибла сестра… Ну, честно говоря, вряд ли покупателям плевать на эту историю, и наверняка они узнали о ней раньше, чем Олли. Следили за новостями по местному каналу и все такое, но Олли чувствует все гораздо острее, чем эти люди, он просто НЕ ВЫНОСИТ местный канал с его новостями, где одни незнакомцы наживаются на несчастьях других незнакомцев; но вот сейчас, здесь…

– Спасибо, дружище. Все произошло так неожиданно, что…

Чем Спенсер планировал закончить эту фразу, Олли не суждено услышать, потому что в этот момент он роняет бумажник, и, хотя он не наклоняется за ним немедленно, взгляд все-таки скользит на пол.

– Не забудьте бумажник, дружище, – говорит Спенсер и отворачивается к мойке, чтобы сполоснуть разделочную доску.

– Берегите себя, – говорит Олли, но не уверен, услышал ли Спенсер его слова за шумом бегущей воды. Он хочет произнести это снова: “Берегите себя, дружище”. Или даже еще лучше: “Берегите себя, Спенсер”. Ведь он, понятно, знает, как его зовут. Все знают, как зовут Спенсера. Но формально они друг другу представлены не были, да и к тому же Спенсер все равно уже ушел к другой раковине.

Орхидейная экскурсия начинается в Птичьей обсерватории Сэндвича ровно в десять утра.

– Итак, дети, тому, кто запишет больше названий растений, – приз!

– Но мы ведь увидим одно и то же.

– Необязательно.

– Ну хорошо, а что за приз?

Джеймс вздыхает:

– Эм-м… торт. Да, победитель решает, какой торт мне сегодня испечь.

– А может, победитель решит, что сегодня торта вообще не будет?

– Черт возьми, Холли, ну почему ты такая зануда!

– Папа, не ругайся.

– А на ужин у нас сегодня жареный ягненок, – говорит Джеймс и щекочет Эша под ребрами. – Ням-ням!

Холли на это только вздыхает.

Бриония и Чарли еще в обсерватории, смотрят книги. Наконец они выходят вместе с экскурсоводом, высоким мужчиной в побитом молью свитере. На носу у Брионии – громадные солнечные очки, как из журнала, и это как-то позорно. С ними вместе экскурсии дожидаются еще человек десять, среди которых есть женщина, похожая на ведьму (совершенно седая, с огромной родинкой и в ярко-красной куртке), другая женщина густо накрашена и в новых резиновых сапогах, но эта хотя бы без солнечных очков. Двое мальчиков с папой. Один из сынишек ест траву. Никто его не останавливает. Холли открывает чистую страницу в дневнике и записывает дату: 28 мая 2011 года.

– Волнуешься? – спрашивает у нее Чарли.

– С чего это мне волноваться?

– Ты ведь увидишь сейчас дикие орхидеи!

– А, ну да.

Экскурсовод наконец дает отмашку, и они пускаются в путь. Холли записывает названия растений: лапчатка гусиная, лядвенец рогатый и люцерна хмелевидная. И тут они видят болотные орхидеи. Чарли приникает к земле и нежно касается бледно-лиловых цветов. Мальчик, который ел траву, начинает жевать и эти цветы тоже, но никто не замечает. Холли задумывается, не умрет ли он теперь. Орхидеи симпатичные, но очень маленькие. Если не знать, что ищешь, наверняка прошел бы мимо. Однако если присмотреться, цветы потрясающие. Трудно объяснить, почему так, но они выглядят симпатичнее всех других. Словно у художника, нарисовавшего их, воображение было богаче и вообще больше таланта. А еще есть зеленые крылатые орхидеи, которые очень похожи на болотные, но позеленее. Экскурсовод предупреждает всех, что дикие цветы нельзя ни трогать, ни собирать, за это можно сесть в тюрьму. А вот – растение погремок, его семенная коробочка по осени и в самом деле начинает греметь, как погремушка; или вот – подмаренник настоящий, он пахнет медом и когда-то им набивали матрасы рожениц; и подмаренник цепкий; и еще – примула вечерняя… Группа пробирается через луговую траву, выходит на тропу и по ней следует до удивительно тихого и безлюдного городка.

Холли нагоняет Чарли, который беседует с экскурсоводом.

– А потом какой-то придурок просто взял и скосил его… – говорит экскурсовод.

Чарли изумленно качает головой.

– Как же так вышло, что вы даже…?

– Вон там, – указывает экскурсовод. – Чуть дальше.

Чарли вздыхает в предвкушении. Они направляются к большому дому, он стоит чуть в стороне от дороги и отделен от нее широкой лужайкой. На этой лужайке растет одна-единственная орхидея. Она крупнее тех, которые они уже видели, бледно-зеленая с бледно-лиловым, и из цветов высовываются длинные штуковины, похожие на языки ящериц. В нескольких ярдах от орхидеи – еще два точно таких же цветка.

– Это ремнелепестник из семейства орхидных, – говорит экскурсовод. – Himantoglossum hircinum. Редчайший вид. Правда, у нас в Сэндвичской бухте их не меньше сотни, но мы – одно из очень немногих мест на Земле, где еще сохранился этот удивительный вид орхидей. Настоящая красавица. Рассмотрите как следует. Только не трогайте. И обязательно вдохните аромат цветов, он у них мощный, некоторые считают, что ремнелепестник пахнет козой.

– Цветы, которые пахнут козой? – возмущается Холли, но Чарли уже опять приник к земле.

Холли идет посмотреть на один из двух других цветков. Двое мальчиков и Эш следуют за ней. Мальчик, который ел траву, отщипывает бутон.

– Не смей этого делать! – говорит Холли.

Мальчик корчит ей рожу и съедает бутон.

– Ты больной, – говорит Холли. – Надеюсь, ты умрешь.

Она осторожно нюхает один из цветков, не прикасаясь к нему. Цветок пахнет носками.

Вскоре они выходят к морю. Здесь обнаруживаются мелколепестники, желтые маки, свекла приморская, приморский катран и белая бриония. Тут повсюду что-нибудь растет! Потом они идут обратно – по полям и лугам. Чарли и Бриония идут бок о бок, глядя себе под ноги и о чем-то увлеченно беседуя. Холли подкрадывается сзади и слышит что-то вроде: “Если ты ей не скажешь, скажу я”. Эта фраза похожа на обрывок разговора о сюрпризе ко дню рождения, но интонация у нее странная, не деньрожденная, и Холли почему-то не хочется спрашивать, о чем речь.

– А это, – сообщает экскурсовод, указывая на цветок, который тоже похож на орхидею, но только совсем уж огромную. – Недотрога железистая. К концу лета она вымахает до шести футов[33] в высоту.

– Разве КСО[34] не призывает их уничтожать? – интересуется женщина с броским макияжем и в новеньких резиновых сапогах.

Экскурсовод хмурится.

– Здесь – нет.

– Но нам велят повсюду их косить и вырубать! Это очень агрессивное растение! Оно душит реки, как японский горец. Их необходимо вырубать. Выкорчевывать с корнем! Они выпивают всю воду, и тогда…

– Много вы тут вокруг видите воды? – смеясь, спрашивает экскурсовод. – Недотрога растет здесь уже двадцать лет. Никто не будет ее вырубать.

Группа двигается дальше. Женщина-ведьма в красной куртке подходит к женщине в сапогах.

– Все равно это никакая не недотрога, а иван-чай, – говорит она.

– Я знаю, – отвечает ей та, что в сапогах.

И обе смеются.

– И тут какой-то гребаный придурок плывет мимо на боку. Нет, ну кто сейчас плавает на боку? Плывет, и из карманов у него все время выпадают пластиковые пакеты. И три жирные тетки, надушившиеся духами для жирных теток, – а запахи, как ты, наверное, знаешь, распространяются по бассейну на нехреновое такое расстояние, и, если ты нырнул в воду, это еще не значит, что от тебя больше ничем не пахнет. И еще эти порно-дети. Не смотри на меня так! Ты просто не видела четырехлетних девочек в бикини со стразами! Возможно, в гольфклубе их так не наряжают. Немудрено, что в бассейне запрещено фотографировать. Нет, реально, берешь фотоаппарат, подключаешься к интернету – и можно открывать прибыльный детский порно-сайт, при этом даже не нарушая закона и не слишком напрягаясь. Так. Ты опять молчишь. Что?

– Заткнись и подай мне форму для выпечки.

– У меня дежавю…

– Слушай, давай ты просто…

– Ладно, ладно. Вот.

Он достает нужную форму. Десять очков и золотая звезда! Вот только…

– Хорошо. Я не буду ворчать… Я же сказал, что не буду ворчать.

– Ясное дело, тебе бы и в голову не пришло ворчать.

– Но десерта теперь, наверное…

– Да готовлю я его, готовлю.

– Точно?

Представьте, что после смерти вы реинкарнировались, но на этот раз не на Земле, а где-то на другом конце Вселенной, на коричневой планете, твердой как камень и совершенно непостижимой. Вы каким-то образом сохранили воспоминание о том, что раньше были человеком. Кем бы вы ни стали теперь – червяком, насекомым или крупицей песка, – в душе вы останетесь человеком. А теперь (можете закрыть глаза, если хотите) представьте себе человека, которого вы сильнее всех ненавидите – сейчас, в этой жизни. Затем вернитесь обратно в тот безжизненный мир, где вы совсем одни и рядом нет никого, кто понимал бы, что значит быть человеком (в этой или прошлой жизни). И вдруг, откуда ни возьмись, – из-за дерева, из кустов или что там у них есть – выходит, вылетает или выползает тот самый ненавидимый вами человек. Какие чувства он вызывает у вас теперь? Если вы – единственные два организма на далекой планете, как вы друг к другу отнесетесь? Что будет важно для вас и что – совершенно неважно? А теперь спросите-ка себя: то существо на каменистой планете – это более высокая форма вашего воплощения или более низкая?

Когда они возвращаются с тенниса, в доме пахнет ягненком, начиненным чесноком, и это просто отвратительно. Отвратительно, серо, мокро и дрябло, похоже на грязную фланельку, окунутую в масло и кровь. Если это съесть, оно будет лежать у тебя в животе много-много дней, пока ты наконец его не выкакаешь. Но полностью выкакать его никогда не получится, часть этого останется внутри тебя навсегда и проникнет в самую твою суть, ты станешь им, и оно будет повсюду в тебе, даже, например, в твоих глазных яблоках. Только представь себе: потное, чесночное, фланелевое мертвое новорожденное животное живет отныне У ТЕБЯ В ГЛАЗАХ. Холли сейчас вырвет. Но она будет рада, если это произойдет, только вряд ли сможет кому-нибудь объяснить эту свою радость.

Чарли возвращается из душа и устраивается на одном из диванов со стопкой воскресных приложений: путешествия, зарубежные новости, большие тематические статьи. Холли делает двадцать отжиманий на полу у его ног, а затем забирается к нему на колени.

– Дядя Чарли?

– Да?

– Я считаю, что ты самый лучший мужчина на Земле, если не считать папы.

– Спасибо, Холли.

– Выйти замуж за папу я не могу, поэтому я бы хотела выйти за тебя, можно?

– М-м-м?

– Мы могли бы пожениться через четыре года.

– Тебе же еще нет даже двенадцати.

– Совсем скоро будет.

Чарли легонько щипает ее за руку.

– Мы все прекрасно знаем, когда тебе исполняется двенадцать, дорогая Холлс.

– Ну все равно, когда мне будет шестнадцать, тебе будет всего лишь…

– Мне будет уже страшно много лет.

– Но ты и тогда будешь очень хорошим.

– Спасибо.

Холли целует Чарли в шею: это крошечный крылатый поцелуйчик, похожий на фею, приземлившуюся на что-нибудь мягкое – например, на облако. Никакой реакции. Тогда Холли делает это снова. Она рассыпает свои поцелуйчики вокруг всей его шеи, выходит настоящее ожерелье из фей. Потом она перемещается выше, целует его за ушами. Он пахнет чем-то сладким и немного – коричным мылом, которое лежит у них в гостевой ванной.

– Дядя Чарли?

– Да?

– Я хорошо целуюсь?

– Ты превосходно целуешься.

– Я целуюсь лучше, чем твоя девушка?

– У меня нет девушки.

– Ну хорошо. Лучше, чем та девушка, с которой ты в последний раз совокуплялся?

– Намного лучше.

– Значит, у нас нет причины отменить женитьбу?

– К сожалению, насколько я понимаю, выходить замуж за родного дядю запрещено законом.

В комнату входит Бриония с двумя бокалами белого вина. Она протягивает один из них Чарли.

– Что за ерунду вы тут обсуждаете? Холли, перестань терзать своего дядю.

– Твоя очаровательная дочь сделала мне предложение, – объясняет Чарли. – И, поскольку она отменно целуется, я склонен его принять, вот только… я ведь ничего не путаю, выходить замуж за дядю не разрешается?

– Мам, ну ведь вообще-то он мне не родной дядя, а троюродный, правда?

Бриония вздыхает.

– Ох, я уверена, что в каком-нибудь уголке Земли тебе бы точно разрешили на ней жениться. Холли. Слезай. Сейчас же.

Чарли берет бокал. Холли морщит нос.

– Дядя Чарли? Почему ты пьешь вино?

Бриония закатывает глаза.

– Холлс, послушай, оставь ты человека в покое, ради Бога.

– Потому что я взрослый, – отвечает Чарли. – И сегодня воскресенье.

– Но разве вино – палео… что-то там?

– Его сделали из винограда, а виноград – это ягоды, которые растут сами по себе.

– То есть ты нашел бы дикий виноград и попрыгал на нем, чтобы сделать вино? Вместе со своим племенем?

– Холли, отстань от него.

– Насколько я понимаю, мы пока что не женаты, – говорит Холли. – Так что можешь делать все, что хочешь.

– А чего еще мне нельзя будет делать, когда мы поженимся?

– Чарли, не поощряй этот бред.

– Ну, – говорит Холли. – Понятное дело, курить и пить. Никаких пирожных. Никаких “Макдоналдсов”. Никакой еды, жаренной в масле. Никаких засиживаний допоздна. И спортивных передач по телевизору. Ну ладно, кроме лондонского марафона – его можешь смотреть. И теннис, конечно, тоже. Никаких наблюдений за птицами. И никаких настоящих совокуплений. Потому что я еще слишком молода. И…

– Холли!

– Что?

– Перестань!

– А по-моему, вполне нормальные условия для брака, – говорит Чарли.

Эш помогал Джеймсу на кухне. Теперь они оба входят в комнату, у Джеймса в руках бокал местного сидра, а у Эша – яблочный сок.

– А я могу сделать сто раз подряд упражнение на пресс! С кем поспорить?

– Холли, угомонись! Лучше бы ты хоть один раз приняла положение сидя и пробыла в нем минут пять.

– Ладно, давай я с тобой поспорю, – говорит Джеймс. – Ты не сможешь сделать сто раз подряд упражнение на пресс.

Бриония бросает на него испепеляющий взгляд. Холли ложится на спину и просовывает пальцы ног под диван, на котором сидит Чарли. Начинает поднимать корпус к ногам, заложив руки за голову.

– Спорим, я тоже могу сделать так сто раз подряд! – говорит Эш, как всегда очень вовремя.

Холли вздыхает.

– Ну ладно. Начнем заново. Дядя Чарли, давай ты будешь считать и скажешь, кто из нас сделал больше.

– Она такая тощая, зачем ей упражнения? – ворчит Бриония.

– Десять, одиннадцать, двенадцать… Вперед, Эш, не сдавайся!

– Всем нужны упражнения, мама!

– Яблочный пирог? Ну ладно… Получится такой, как бы, ретро-стиль и…

– По данным Чикагского Центра изучения обоняния и вкуса, одного только запаха яблочного пирога достаточно для того, чтобы чувствительность женских гениталий повысилась на двадцать четыре процента.

– Господи боже, где ты вычитал этот бред?

– В журнале “Мужское здоровье”.

– И ты что же, планируешь сегодня оргию?

– Ну теперь, когда ты это предложила…

– Отлично. То есть мы объявим, чтобы все бросали ключи от машин в центр стола[35]?

Тишина.

– Тогда зачем тебе понадобилось, чтобы у наших гостей увеличилась чувствительность гениталий?

– Не у гостей.

– В смысле?

Вздох.

– Я просто хочу, чтобы ты меня захотела.

Джеймс без конца говорит про подарок ко дню рождения Холли, но пока никому не удалось выведать, купил ли он теннисную ракетку “Вилсон Стим”, о которой она так отчаянно мечтает. Даже Бриония уже сомневается, что Джеймс выполнил ее поручение – съездил в Кентербери и купил эту самую ракетку. Но наверняка он это сделал. Это, собственно, единственное, что он должен был сделать ко дню рождения Холли, потому что Флёр вызвалась приготовить еду для вечеринки и утром тайно привезти ее к ним, пока Холли будет играть в теннис с Чарли – своей новой ракеткой. Бриония довольна: по крайней мере, она уверена, что Холли поест сладкого. Она обожает нежные и красивые пирожные, печенье и шоколадные конфеты, которые делает Флёр. Джеймс высказал нелепую идею запечь на вертеле кабана – если бы потребовалось придумать блюдо, которое Холли уж точно ни за что не станет есть, то Джеймсу это удалось. Ну как же он не понимает? А теперь он, похоже, хочет загладить промах и носится с этим своим секретным подарком, который, надо верить, все-таки будет преподнесен Холли в дополнение к теннисной ракетке, а не вместо нее. Все это очень волнительно. Бриония подумывала даже о том, чтобы для подстраховки купить теннисную ракетку-дублер и спрятать ее в багажнике машины, но это так глупо, и она доверяет Джеймсу, только теперь вот день рождения Холли уже завтра, и они даже на “Амазоне” не успеют ничего заказать.

– Ни за что не угадаешь, – говорит он Холли.

Обед окончен, и они сидят все вместе в гостиной. Бриония собиралась почитать “Тристрама Шенди” на своем айпэде, но вместо этого читает “Грацию”. “Мастер Шеф” по телевизору только что закончился, и она запивает его остатками весьма неплохого шираза. Вряд ли кто-нибудь ее поддержит, если сейчас она откроет еще одну бутылку, чтобы налить себе всего бокальчик. Раз так, то, может, выпить еще немного белого? Совсем чуточку, просто чтобы лучше спалось. Правда, до ночи далековато, но…

– Ну хорошо, – сдается Холли. – Это теннисная ракетка?

– Да ладно тебе! – веселится Джеймс. – Включи воображение!

– Это дерево? – пробует Эш, назвав первое слово, которое пришло в голову, – иногда он так делает.

Джеймс смотрит на Эша как-то странно.

– Что? – спрашивает Эш.

И все понимают, что это и в самом деле дерево.

– Он знал? – уже позже, в постели, спрашивает Бриония у Джеймса.

– Нет. Да нет же, он никак не мог узнать…

– Ну ничего. Все равно будет сюрприз. Что это за дерево?

– Угадай.

– М-м-м… Падуб[36]?

– Боже. Я слишком предсказуем.

– По-моему, это замечательный подарок. Где мы его посадим?

– В самом конце сада. Это будет ее собственное дерево.

– Выйдет очень красиво.

– И еще… Нет. Остальное пускай будет сюрпризом.

– Остальное? Что же?

– Ну ладно. Я нашел прекрасное стихотворение Эмилии Бронте и хочу его прочитать, перед тем как мы посадим дерево.

– “Роза дикая – любовь…[37]”

– А, ты его знаешь.

– Да, конечно, знаю.

Глубокий вдох.

– Послушай, Джеймс. Все это просто замечательно и прекрасно, но я все-таки должна у тебя спросить…

– О чем?

– Ты ведь купил ракетку?

– Но то, что я придумал, настолько…

– Ты ведь КУПИЛ ракетку, правда?

– Ну, честно говоря…

– Твою мать.

Бриония набирает полные легкие воздуха и тяжело дышит.

– Что?

Бриония достает айпэд.

– Завтра, как назло, воскресенье. Магазин в Кентербери закрыт. Торговый центр откроется только в десять. О боже, что делать?

Она смотрит на часы. Уже начало двенадцатого. Как теперь быть, черт возьми?.. Можно позвонить Чарли и попросить его заехать в торговый центр завтра по пути к ним, но тогда придется начать праздник позже, и все планы сдвинутся…

– Да что такое? У нее уже есть ракетка.

– Ты хоть что-нибудь смыслишь в теннисе?

– Как будто ты сама в нем что-нибудь смыслишь! То есть детям следует дарить не то, что им нужно, а то, что им хочется? И устраивать на день рождения сюрпризы не принято? Принято просто выдавать родителям список покупок – и все?

– Она хотела ОДНУ-ЕДИНСТВЕННУЮ ВЕЩЬ! Мне даже не удалось уговорить ее составить список. Она не хочет ничего, кроме этой гребаной ракетки!

– И это – прекрасный повод для того, чтобы она ее не получила.

Бриония качает головой.

– Я тебя не понимаю, – чуть не плача, произносит она.

– Я тебя тоже, – говорит Джеймс, возмущенно задрав брови.

– Даже ее преподаватель по теннису говорит, что она дозрела до новой ракетки.

– Так. Ну, слушай, этого я не знал. Мне никто об этом не сказал.

– Я ведь даже позвонила им в Кентербери и попросила отложить для нас ракетку! От тебя требовалось всего-то ничего – просто поехать и забрать ее. Черт, да я ведь и сама могла это сделать, но ты сказал, что заедешь. От тебя не требовалось ВЫБИРАТЬ подарок Холли ко дню рождения, его нужно было просто забрать.

– Ага, как, впрочем, и всегда, правда?

– Что ты хочешь сказать?

– Почему я не могу хоть раз сам выбрать что-нибудь для Холли?

– Я просто не могу понять, зачем ты сознательно уничтожаешь ей праздник.

– Ума не приложу, почему все считают природу такой разумной, великой и удивительной. Вся ее деятельность направлена на то, чтобы извести нас – раз и навсегда.

Вдалеке кто-то хихикает. Звенят бокалы. Над Ла-Маншем пролетает самолет.

– Но разве это не устаревшая точка зрения? “Природа замарала руки в крови” и все такое. И разве в девятнадцатом веке люди не придерживались этой позиции для того, чтобы подчинить себе природу и использовать ее в своих интересах?

– Ну что ж, смотрите. По первому пункту могу возразить вот что: природа вовсе не окровавленная, а, скорее, золоченая. И никому до сих пор не удалось ее подчинить. Люди, считающие, что природа им подвластна, на самом деле зависят от нее больше других. Если вдуматься, мы делаем лишь то, что нам велят растения. В определенном смысле мы подобны огромным пчелам, которые переносят с места на место не только пыльцу, но и семена, плоды и даже целые растения. Мы полагаем, что делаем это по собственной воле, но в действительности нами помыкают растения.

– Но послушайте, растения не наделены сознанием.

– Разве?

Смех.

– Нет. Перестаньте делать…

– Но сознание может принимать разнообразные формы. Почему вы считаете, что высшая форма сознания – та, которой обладаем мы? Или, тем более, полагаете, что сознание есть лишь у нас? В конце концов, то, что мы называем сознанием, это всего лишь множество клеток, не наделенных сознанием, но выполняющих свои функции в гармонии друг с другом. Когда люди пытаются найти вот тут у нас так называемое сознание, они раз за разом терпят неудачу.

– Хорошо, но вы же не станете утверждать, что цветок мака сидит в поле, размышляет над чем-то и разрабатывает план действий?

– Нет. Но если вы сложите вместе все маки, растущие в мире, то вот вам и план.

– Как неловко получилось, – говорит Чарли Брионии.

В саду тепло, и никто не стал возвращаться в дом после того, как Джеймс торжественно посадил падуб. Время от времени к кормушке подлетает лазоревка, не обращая ни малейшего внимания на гостей. Одна из них сидит там и сейчас – что-то поклевывает потихоньку, пока не является зарянка, не теснит лазоревку и…

– Да уж, – отвечает Бриония, отхлебнув шампанского.

– Нет, ну вообще это же надо ухитриться! Выбрать такое стихотворение, которое доконает одновременно максимальное количество людей… Мало того, что это наше стихотворение, так в нем еще и вся эта история про розу, просто хуже некуда. Какое лицо было у Флёр.

– Про стихотворение он не знал. А как звали маму Флёр, мог и забыть. Но все равно точное попадание.

– Мда. Ну, по крайней мере, Холли получила ракетку.

– Да. Спасибо. Я перед тобой в долгу.

– Знаешь, она очень круто играет. Надо бы тебе приехать и посмотреть.

– Я знаю, надо обязательно. Постараюсь на следующей неделе.

– Нет, правда, она меня разбивает просто в пух и прах.

– Видимо, ты ей поддаешься?

– Нет. Я люблю побеждать. Мне бы ни за что не…

К ним подходит Олли с незажженной сигаретой во рту.

– Кто тут любит побеждать? – спрашивает он.

– Я, – отвечает Чарли.

– Может, хочешь принять участие в триатлоне?

– Что? – смеясь, переспрашивает Чарли.

– Нет, серьезно. Впрочем, не знаю. Просто по дороге сюда я увидел объявление. Валмерский триатлон. Плывешь из Валмера в Дил, оттуда бежишь до Фаулмида, а дальше совсем немного на велике.

Подходит Джеймс.

– До меня донеслось слово “велик”, – говорит он.

Повезло, думает Бриония, потому что, подойди ты несколькими минутами раньше, до тебя донеслось бы слово “мудак”. Хотя она надеется, что произнесла его тихо и никто не услышал. Может, она вообще произнесла его только мысленно.

– Хочешь на триатлон? – спрашивает Олли, закуривая.

– Извини, что? – не понимает Джеймс.

– Двадцать пятого сентября. Хочешь?

– Ты серьезно? – опять недоумевает Джеймс.

– Почему бы и нет, – включается в разговор Чарли, – я бегу, Олли плывет, а ты едешь на велосипеде…

– Прекрасно, – говорит Олли. – То есть триатлон – это мы втроем!

– Ну…

– Валмерский триатлон. Это, скорее, так, развлечение. Плыть всего милю. Бежать пять километров и потом всего двадцать километров крутить педали.

– Двадцать километров!

– А что?

– Обычно я езжу на велосипеде за покупками в Сэндвич. Или с Эшем доезжаю до школы.

– Ты ведь ездил до Кентербери, – напоминает Бриония.

– Один раз. И обратно пришлось сесть на автобус.

– Мне кажется, будет здорово поставить себе цель и ради нее тренироваться, – говорит Бриония.

– Я участвую, – говорит Чарли. – Хотя я предпочел бы пробежать десять.

– Я тоже участвую, – откликается Олли.

– И Джеймс участвует, – говорит Бриония.

– Заметано! – резюмирует Олли.

Из-за танцевальных тренировок у Скай напрочь убиты колени, поэтому иногда она час за часом проводит на розовых пенопластовых валиках в зале “Б”, единственном помещении в “Доме Намасте”, внутрь которого невозможно заглянуть сквозь огромные окна: в них вставлены матовые стекла. Скай лежит на животе, подсунув под бедра валик, и прокатывается по нему туда-сюда, и плачет от боли, размазывая слезы по щекам. Покончив с квадрицепсами, она поворачивается на бок и принимается за подвздошно-большеберцовый тракт, подложив валик под внешнюю сторону бедра. Все это время она стонет и хрипит, а Флёр сидит, прислонившись спиной к зеркальной стене, и пишет. Пока не в той самой книге, нет. Потому что, возможно, все совсем не так. Черт его знает, что на самом деле имела в виду Олеандра. Ну ничего, в любом случае, скоро можно будет спросить об этом Ину. Билеты на самолет уже забронированы. Они со Скай отправляются в путешествие! На Внешние Гебриды! Помимо всего прочего, Скай необходимо убраться отсюда и спрятаться в каком-нибудь более укромном месте, чем зал “Б”. Газетчики не желают уходить. И Пийали что-то стал частенько наведываться в коттедж, поскольку Кам “уехала”, да и Кетки все время ходит по “Дому” и ворчит – в общем, немудрено, что обе они решили прятаться в зале “Б”, однако понятно, что вечно здесь не просидишь. Одна из знаменитостей приехала в “Дом Намасте” на молчаливый ретрит, а еще две выбрали программу “Проснись и сияй!”. И люди в “Доме” то и дело забывают, кто из них кто. Иш постоянно пытается заговорить с той знаменитостью, которая должна молчать (это известный игрок в крикет), о скандальных сговорах с букмекерами и крученой подаче мяча. За такими вещами всегда следила Олеандра.

Но сейчас Флёр интересует только то, чему Олеандра учила.

– Откуда ты узнала про Олеандру? – спрашивает она Скай.

Конечно, сначала Скай была клиенткой Олеандры. А потом, когда ей понадобилось встретиться с кем-нибудь из “Дома Намасте” в Лондоне, к Скай ездила Флёр. И тогда уж начался обмен платьями и помадой, сооружение причесок друг другу, а с некоторых пор – еще и искренние признания Флёр в ответ на признания Скай, и все это было бы, конечно, жутко непрофессионально со стороны Флёр, если бы у нее был сертификат, но никакого сертификата у нее не было, так что…

– От одной из своих тетушек. Она прочитала об Олеандре в “Мейл он Сандей”.

– А, та история.

– Ага, с Мадонной, что ли.

– Мадонна сюда даже никогда не приезжала.

– Я знаю. Но реклама получилась отличная.

– Так, хорошо, и все-таки: какой совет Олеандры ты считаешь самым полезным?

Долгая пауза. Вперед-назад на левом подвздошно-большеберцовом тракте. Тихий стон.

– Она говорила, что любовь приходит к тому, кто ее отдает. Нет.

Скай взмахом головы перебрасывает волосы на другую сторону, и – ай! – они попадают под валик. Флёр успевает подумать о том, что это может привести к серьезной травме, но Скай вовремя высвобождает волосы, собирает их в хвост и затягивает коричневой резинкой, после чего садится и поворачивает валик так, чтобы можно было улечься на него в длину. Делает глубокий вдох и начинает плавно прогибать спину.

– Нет, не это. Она ведь всегда говорила, что любовь придет – как бы ты себя ни вел, даже если ты, я не знаю, совершил предумышленное убийство или сбил на дороге человека. Но если ты отдаешь любовь, то ступаешь на короткий путь.

– Да. Но сам ты все равно этого не заметишь.

– Да. Точно. Потому что все должно быть искренне и по-настоящему.

– Если хочешь, чтобы тебя любили, нужно по-настоящему испытывать любовь к этому человеку.

– И вот тут-то ты понимаешь, как же это трудно – любить по-настоящему.

– И как нереально трудно любить себя самого.

– Что, впрочем, одно и то же.

Они едут в Дил, хотя бабуле там не нравится – очень много гомосексуалов. Дует легкий западный ветер, поэтому прогуливаться по пристани даже жарковато. Сегодня понедельник, но на него выпал банковский выходной, и все потянулись к морю, чтобы пожаловаться друг другу на плохую погоду, но погода выдалась замечательная, поэтому людям не о чем поговорить. Разве что…

– Камнешарки! – замечает Джеймс. – Они до сих пор здесь.

Все эти перелеты с места на место. Как это, должно быть, утомительно. Почему бы просто не облюбовать такое место, где подходящая погода держится круглый год, – какой-нибудь Бенидорм или Оукленд – и не остаться там? Но всем нравятся камнешарки, хотя они и славятся тем, что едят все подряд, включая использованные презервативы. У них очень подходящая внешность для водных птиц: черные, коричневые и белые перья здорово сочетаются с галькой и ветреной погодой. А еще у них замечательные оранжевые клювы, которыми они, согласно названию, должны шарить в камнях, но на деле шарят все больше в пакетиках из-под чипсов и в грязных лужах, из которых пьют воду. Зато они забавно носятся по пристани, норовя стащить у рыбаков приманку или даже улов. В Дил они вроде бы должны прилетать только на зиму, но немудрено, что они отсюда не улетают, ведь здесь есть чем поживиться, да вдобавок тут у нас те еще холода, вряд ли намного теплее, чем там, куда им пора возвращаться.

– По-моему, в “Весеннем дозоре” говорили, что некоторые из них начали…

– Смотрите, – говорит Эш. – У этой всего одна нога.

– Что начали, бабуль? – спрашивает Бриония, которой мучительно хочется выпить.

– Оставаться тут на лето. Господи, в самом деле, одна нога, бедняжка.

– Давайте будем звать его Одноногий Скакун, – предлагает Джеймс.

– Дурак, у него есть нога, – поправляет его Холли. – Только стопы нет.

Они доходят до конца пристани, и там Бриония получает сообщение: “Добро пожаловать в Бельгию”. Такое здесь бывает по всему побережью. Чаще, правда, шлют привет из Франции – ту хотя бы видно с конца пирса. Обычно это веселая тема для обсуждения, но сейчас Брионию мутит от похмелья, и к тому же бабуля все равно ничего не поймет. Они возвращаются обратно. И вот опять их Одноногий Скакун.

– Он ходит за нами, – радуется Эш. – Наверное, мы ему понравились.

Потом Скакун снова охотится у лагеря рыбаков. А вот он уже на скамейке. Похоже, он вездесущ, скачет себе, невзирая на то, что вместо лапки у него куцый обрубок. Похоже, увечье ничуть не мешает ему, бедняжке.

И тут Бриония понимает. На пристани – четыре или пять камнешарок, и у каждой – только одна нога. Вот их уже шесть, а теперь – семь… В разболевшейся голове Брионии раздаются мрачные фортепьянные аккорды. У всех птиц не хватает одной ноги. И это означает…? Они все поражены какой-то болезнью, которая распространится и всех их уничтожит? А может, они лишаются лапок, запутавшись в рыболовных лесках? Или тут завелся какой-то психопат, который… И вообще: что, если они не улетают просто потому, что не могут, потому что, как и многие организмы в этой печальной крушащейся Вселенной, застряли на месте, лишенные возможностей и надежд? Но тут Бриония поднимает взгляд и видит, что никто, кроме нее, ничего не заметил, и бабуля предлагает детям купить мороженое, а Холли спрашивает, нельзя ли ей получить вместо мороженого новую банку теннисных мячиков.

По всему “Дому Намасте” развешены плакаты – в фойе при входе, в спа и в сувенирной лавке. ГРУППОВОЕ ЧТЕНИЕ: БХАГАВАДГИТА. СРЕДА 20:00. Кто все это делает? Это делает Пи. Пи все еще здесь. Кам, которая “уехала”, так и не вернулась. Оказывается, сестра Кам сидела в одном вагоне с Пи и Джеймсом, потому что живет на той же ветке, а они ее не заметили. Блюбелл бормочет над сгущенкой о предстоящем разводе. Кетки по-прежнему не разговаривает с Флёр. Но все равно это ведь здорово, когда рядом есть человек, который может взять часть организационных забот на себя. Почти как в старые добрые времена. Пи открыл интенсивный класс йоги для мужчин, и Флёр сначала отнеслась к этой затее скептически, но группа внезапно стала набираться. Записался тренер по теннису из Дила, хипстер с ярко-оранжевой бородой из Кентербери, двое триатлетов из Сэндвича, инструктор по фитнесу, а также двое очень гибких мужчин за шестьдесят, которые много лет занимались йогой у Флёр, но теперь пришли и сообщили ей, что предпочитают подход Пи, который находят “более интеллектуальным”.

Пи предложил Флёр заменить ее по всем направлениям (кроме “этого бреда с осознанным восприятием”), пока они со Скай будут в отъезде. И это, конечно же, невероятно щедро с его стороны, но тут Флёр видит сон, будто она возвращается из поездки и обнаруживает, что Пи сменил замки, выкрасил коттедж в желтый цвет и отправил в Канзас. Понятно, что это бредовая хрень, как и все сны, однако: а что, если Пи и в самом деле завладеет “Домом Намасте”? Он уже сейчас обращается с Блюбелл и Кетки как хозяин. Что, если он оттеснит Флёр? Формально бизнес будет принадлежать ей, но всем ведь известно: никто ничем не владеет, все держится лишь на невидимых нитях силы личности. Флёр каждый вечер прикасается к ладанному дереву, делится с ним энергией и обычно чувствует, что дерево эту энергию берет – как старик, который принимает предложенное тобою место в вагоне метро. Но последние два вечера оно предложило ей взамен немного своей энергии. Что бы это значило?

Во время медитации мысли Флёр похожи на проплывающие мимо облака, за которыми она должна наблюдать безо всякой привязанности, или на кружащиеся над головой пузыри, которые должны лопаться по ее воле. В последнее время и облака, и пузыри стали недобрыми. Например, много среди них мыслей о том, что, наверное, проще любить миллионершу, которой Флёр теперь стала. Или о том, что, завладев “Домом Намасте”, она не хочет им ни с кем делиться. Это же надо, какая эгоистичная стерва! А главная проблема – в том, что больше всего ей не хочется делиться “Домом Намасте” с человеком, которого она как бы любит.

Ей хотелось бы поделиться им с человеком, которого она любит по-настоящему, и…

Хлоп-хлоп-хлоп, лопаются мысленные пузыри.

Внешние гебридские острова

Июнь, 1999

Мой дорогой Чарли,

Я знаю, ты обвинишь меня в трусости из-за того, что я не сказала тебе этого лично, и особенно – из-за того, что не сказала тебе этого лично многие месяцы назад, ну да что уж теперь, скажу тебе об этом сейчас. В общем, вот. Я лежу в больничной палате и держу на руках свою красавицу дочь и должна сообщить тебе, что она и твоя дочь тоже. Я не планировала ничего такого, но у меня сейчас на руках НАША с тобой красавица дочь. Откуда я это знаю? Да ты сам поймешь, когда увидишь ее. Я-то знала об этом еще до ее рождения, в основном из-за сроков. Мне хотелось бы написать, что нам просто не повезло (ведь это же надо, всего один раз – и нá тебе!), но, честно говоря, Чарли, она такая красивая, что ты сразу поймешь: это никакое не невезение, а большая удача, и простишь себя за то, что мы сделали, точно так же, как и я простила себя. Джеймс знает и готов растить ее как свою. Он говорит, что уже сейчас любит ее как родную. Она пускай считает его отцом, по крайней мере, первое время. Я надеюсь, ты согласишься с тем, что мы не можем поступить иначе. Он предлагал не говорить тебе правды (так что можешь представить себе, в каком он теперь состоянии), но я так не могу, мне важно было рассказать тебе. Как ты поступишь с Чарлин? Ты ведь женат совсем недавно, не думаю, что стоит подвергать риску ваши отношения. Возможно, ты согласишься стать просто любимым дядюшкой Чарли? А может, больше не захочешь со мной разговаривать. Так или иначе, еще я хотела сообщить тебе, что назвала ее Холли. Ты знаешь стихотворение Эмилии Бронте “Любовь и дружба”?

Роза дикая – любовь;

Падуб – дружба вековая.

С цветами одна, в темных листьях – другой,

Но кто из них не увядает?

Это только начало, там есть продолжение. В общем, я хотела бы, чтобы девочка стала ознаменованием нашей долгой и крепкой (я надеюсь) дружбы. Возможно, дитя, рожденное не от любви, а от дружбы (пусть даже в очень страстный момент этой дружбы), будет наделено особыми талантами. Мне хотелось бы в это верить. Как ты понимаешь, Джеймс не сразу сможет принять то, что произошло между мной и тобой. Но как только ураган стихнет, приезжай и познакомься со своей дочкой.

Твой любящий друг,

Бриония

Ну вот кому пришло в голову посадить Флёр Медоуз и Скай Тернер у аварийного выхода? Нет, ну правда? Вы только взгляните на них! Посмотрите на их глаза. На губы. Вообще-то, если бы понадобилось, они обе сумели бы аккуратно накрасить губы даже в ускорителе заряженных частиц в ЦЕРНе: Скай – благодаря большому опыту в этом деле, а Флёр – потому что для нее это очень важно, хотя она сама не понимает… Но дело вот в чем: никто не красит губы во время перелета из Глазго в Сторноуэй. Зачем помада, если приземляешься в Сторноуэй? И кто вообще пустил на борт этих двух надравшихся чудовищ с накрашенными губами и собранными в конский хвост волосами? Ведь они уже в Глазго начали дурачиться, согнулись пополам от хохота, когда увидели самолет, на котором полетят, и кричали, что это не самолет, а недоразумение, игрушка, “скукоженный кукольный самолетик, надо было сделать из него брелочек”.

Но вот они – сидят. Флёр – у окна или, если точнее, у двери. Скай – рядом с ней, выставила в проход между рядами свою нелепо острую туфлю на шпильке. На обеих – огромные солнцезащитные очки. Обе выглядят, как победительницы конкурса “Кто нацепит на себя больше вещей за одну минуту”. Прочитали ли они инструкции по безопасности, как их просили? Ну, типа. По крайней мере, Флёр честно попыталась. Там нарисован человек, на которого напала красная стрела, решившая во что бы то ни стало заставить его выпрыгнуть из самолета. Вообще страшноватая картинка. Но, признаться, гораздо интереснее сейчас смотреть на то, как один черный пластмассовый пропеллер вроде бы уже вращается, а второй определенно сломан, и вся эта штуковина все больше напоминает детскую игрушку – кажется, логичнее было бы запустить ее в ванну, чем пытаться на ней куда-нибудь улететь.

Самолет до того маленький, что здесь только одна стюардесса, она же – член экипажа и все остальное, и еще парень с усами, который отвечает за полет. Его зовут Дэйв, а ее – Мэгги. Флёр пересчитывает кресла в салоне: их тридцать шесть. Как такое вообще может взлететь, ну правда? Да к тому же всего с одним пропеллером? А вдруг она по оплошности откроет аварийный выход прямо посреди полета? Вдруг что-нибудь взбредет ей в голову, и она сама не заметит, как откроет дверцу и ВСЕХ ТУТ УБЬЕТ? Самолет выруливает на взлетную полосу. В Хитроу они видели ястреба – тот охотился над лоскутом травы прямо рядом с полосой, на которой самолеты ждут очереди на взлет. А здесь – горы, ну ладно, холмы, и куча самых разных местечек, где ястребам раздолье. И вот – слава Богу – второй пропеллер тоже завертелся. А теперь еще и двигатель заработал, на удивление громкий, так что…

– Малютка мчит довольно бодро, – говорит Скай.

Но Флёр не может ей ответить, потому что взлет вызывает в ней удивительные ощущения, а вместе с ними – легкое чувство тошноты, особенно после всех тех бокалов шампанского, которые она ухитрилась выпить в самолете “Бритиш Эйрлайнс”. Обычно она много не пьет, да и Скай тоже, но, похоже, спиртное помогает переносить перелеты, которые в жизни Скай случаются часто, а вот Флёр не летала с пятнадцати лет – с тех пор как ездила в Мумбай (тогда еще Бомбей) за Пийали. Сродни действию опиума, хотя, честно говоря…

Дэйв поднимает самолет в небо очень мягко и как будто бы даже огибая облака. Это похоже на… похоже…

– Это похоже на велосипед с крыльями.

Появляется Мэгги с тележкой.

– Чашку чая? – предлагает она. – Печенье?

– А вино у вас есть?

– Только чай, к сожалению.

– А это печенье – шоколадное?

– Да.

– Хорошо. Сколько штук нам можно взять максимум?

Мэгги понижает голос:

– Я могу дать вам по две штучки. Только никому не говорите.

– Может, по три?

Мэгги вздыхает и дает им на двоих пять штук. Печенье оказывается похожим на то, которое мамы из семей побогаче клали в детские коробки с завтраками в начале восьмидесятых. По сути, это несколько слоев пенопласта и сахара, облитые шоколадом, который Евросоюз долгое время хотел запретить и называл “веголадом”, поскольку содержание какао в нем было таким низким, что его почти не чувствовалось. Печенье завернуто в красно-серебряную обертку, которая у каждой штучки оказывается наполовину распечатанной.

Когда они пролетают над Аллапулом и небольшим клочком Атлантического океана, облака рассеиваются и становится виден Сторноуэйский паром, неторопливо пыхтящий внизу в том же направлении, что и их самолет. Когда начинается снижение, выясняется, что Скай и Флёр сидят на той стороне самолета, где не разглядишь приближающуюся землю, поэтому они бросают свои места у аварийного выхода и перебираются к противоположному иллюминатору. Остальные пассажиры при этом неодобрительно цыкают и выражают недовольство по поводу того, что теперь в случае аварии некому будет открыть дверь. (Только вот когда случается авария, кто вообще пользуется дверями?) И это так красиво – приземляться на остров, который и в самом деле похож на остров, с резными краями, как у кусочка пазла.

Посадочная полоса в здешнем аэропорту – словно дорожка у чьего-нибудь дома. Понятно, что это дорожка, ведущая к дому какой-нибудь знаменитости, но все равно. Сам аэропорт прекрасно умещается в одной большой комнате. Вообще здорово прилетать сюда в туфлях, как у Скай, или хотя бы как у Флёр. Если вдруг споткнешься на ступеньках трапа, то к тому моменту, когда снова обретешь равновесие, обнаружится, что ты уже ввалилась в дверь зала выдачи багажа, хотя это просто смех, конечно. Ты сама видишь, как твои чемоданы выбрасывают из самолета, подкатывают к специальным воротам и сгружают на багажную ленту, между тем как служащие могли бы просто отдать вещи тебе в руки. Никакого таможенного досмотра тут нет. Флёр покупает открытку с изображением их самолета. А Скай берет двадцать пачек “Мальборо” и коробку конфет с другим, еще более миниатюрным самолетом, который приземляется на пляже острова Барра. Они садятся в такси и сообщают женщине-водителю название отеля. Судя по карте, до отеля от аэропорта минут десять, не больше, но таксистка утверждает, что ехать им минут сорок пять и стоить это будет пятьдесят фунтов. По дороге они видят дома, голые, незатейливые и серые. Еще видят камни. Овец. Цаплю, немного похожую на ту, которую Скай заметила в окне поезда, до того как случилось все, что случилось.

– В отпуск? – спрашивает женщина-таксист.

– По работе, – отвечает Флёр.

– А, ну я как раз и подумала, что вы похожи на… Знаете, что я подумала? Наверное, телевизионщики. У нас тут иногда бывают телевизионщики, но долго не задерживаются и потом уже не возвращаются. Вы с телевидения?

– Нет.

– Кино снимать будете? – Она говорит “сымать”.

– Мы ботаники.

– Ах, вона чё.

Она надолго умолкает.

– Правда ботаники? Тогда, небось, все знаете про орхидеи, да?

– Ага.

– И пальчатокоренник пятнистый знаете? Наш, гебридский род?

– Да, конечно.

– А кто еще сюда приезжает, кроме телевизионщиков? – спрашивает Скай.

– Те, кто любит долгие прогулки. Художники иногда. В прошлом году приезжала писательница. Один писатель у нас тут, кстати, вообще постоянно живет, так что…

На обочине лежит огромный валун. По другую сторону дороги овца жует чертополох. На этом острове нет почти ничего, кроме овец, камней, уродливых домов и чертополоха. Чего-то тут явно не хватает. Чего же? Тут…

– Про шаббат вас, конечно, предупредили, – говорит таксистка.

– Нет.

– По субботам все закрывается. Не ходят ни автобусы, ни такси, ничего. Рестораны закрыты, но вам-то это не страшно, потому что в отеле еду подают целыми днями – только тем, кто там остановился, конечно.

– А, так тут, значит, есть рестораны?

Скай представляет себе симпатичное рыбное местечко с видом на очаровательную шумную набережную, какие бывают во всех странах мира, вот, например, сейчас ей представляется прибрежный район Нюхавн в Копенгагене, где она однажды была, но не помнит, как ее туда занесло. Она представляет себе, как ест дюжину устриц, запивает их шампанским и любуется закатом над Атлантикой. За ближайшим поворотом может оказаться все, что угодно, – например, там может…

– Ну а как же. В Сторноуэе, откуда вы сейчас летели. В отелях. В некоторых пабах подают еду.

– А магазины?

– А чего вам покупать-то?

Туфли, помаду, журнал “Вог”, книги по духовному и/или ментальному развитию, дезодорант, тушь для ресниц. Может быть, носки, а еще трекинговые ботинки, сигареты, когда эти закончатся, лак для ногтей, новую кисточку для румян, чайный сервиз, какие-нибудь интересные обои, предметы искусства, смешные сувениры, этнические коврики и пледы, диетическую колу, вазелин, подушечку для медитаций, подушечку для глаз, зарядку для айфона, зарядку для айпэда, зубную пасту. В том отеле, где Скай останавливалась в последний раз, были торговые автоматы, в них продавалось буквально все – от шампанского до бриллиантовых диадем. Вот это была вещь. А тут что? Как тут с этим вообще? За двадцать миль, которые они уже проехали, им не встретилось ни одного заведения, где можно было бы что-нибудь купить. Не попалось даже завалящей заправки с молоком и сигаретами. Как люди ухитряются тут выживать?

– Ну-у…

– Вообще-то рядом с вами магазинов никаких не будет.

– Отлично.

– Из вас кто-нибудь машину водит?

Скай пожимает плечами. Флёр мотает головой.

– Ну, в таком случае вы будете слегка отрезаны от мира, вы в курсе?

– Ничего, справимся. Спасибо. Вызовем такси, если что-нибудь понадобится.

– Ну понятно, чё ж. Только не завтра, помните?

– Точно.

Сутки в этом отеле стоят больше ста фунтов, но с виду он удивительно похож на клуб, куда Карл и Таш Тернеры ходили по субботам после “Гладиаторов”[38]. Там был почти такой же бирюзово-оранжевый ковер с завитушками. И в баре пахло почти так же, как в здешнем. И никакого камина или чего-нибудь еще привлекательно-туристического. Там, как и здесь, в баре работало радио, первый канал, а в меню были котлеты по-киевски. Вот только двухсот сортов односолодового виски, как здесь, в том клубе не было.

– Какое вы порекомендуете? – спрашивает Скай у бармена.

– Честно говоря, дорогуша, они все примерно одинаковые.

Флёр заказывает двойной “Айл оф Джура суперстишн”. Скай просит то же самое. Они проходят в фойе, где все примерно так же, как в баре, но интерьер роскошнее и оформлен в зеленом цвете. Здесь стоит диван, а перед ним – камин с зажженными свечами. Почему не развести нормальный огонь? Тут все так и дышит холодом, и пахнет жиром, спреем от мух, полиролем для мебели. Откуда-то сверху доносится слабое гудение пылесоса. На стенах висят картины с оленями и чертополохом.

– Почему-то мне знакомо название “Джура”, – говорит Скай.

– Отсюда мы поедем туда. Чтобы встретиться с остальными в охотничьем домике.

– А, ну да. Туплю. А это не там кто-то сжег миллион фунтов? Какая-то поп-группа в девяностые годы?

– Да? Не слышала про такое.

– Ага, точно. “K Foundation”. Или “KLF”. Кто-то такой.

– Я бы хотела сжечь миллион фунтов.

– Ну, я уже в каком-то смысле это сделала.

– Я, наверное, тоже. В каком-то смысле.

Они чокаются. Скай вздыхает.

– Все меня ненавидят.

– Это пройдет. Смотри, как все сложилось у Рианны.

– Ну, она была жертва чего-то там. А я, скорее, сама…

Скай обрывает фразу на середине, сделав паузу, которая повисает в воздухе: пусть каждая из них в образовавшейся паузе прокрутит в воображении свой вариант того, что произошло тогда в поезде. Флёр там не была, но, конечно же, слышала все подробности. Скай свою версию уже немного подредактировала. Например, вычеркнула фразу “гребаные тухлые бомжи” и тот эпизод, когда она запустила стаканчиком с кипятком в человека, сидевшего в углу, – он не сделал ничего предосудительного, всего лишь слушал Фила Коллинза на своем новеньком (ныне погибшем) телефоне. Но все эти эпизоды, которые она удалила, ясное дело, сохранились на видео, выложенном на Ютьюбе и просмотренном на сегодняшний день более двух миллионов раз.

– Ну а Кейт Мосс? Ведь с ней все давным-давно было безнадежно. Помнишь все эти истории с кокаином и прочую ерунду? А теперь…

– Я не Кейт Мосс.

– Ну, не Кейт Мосс, конечно.

– Кейт Мосс не хранила в ванне мертвых птиц.

– Да, это вряд ли.

Они обе делают по глотку. Скай вспоминает, как газетчики явились в дом к ее родителям. Нет, ну вообще надо же им было выбрать тот самый день, когда ее алкоголическая тетка решила разложить по всему дому мертвых птиц, что, конечно, само по себе очень странно, но дело было в кошках – после переезда в Девон они очень расшалились, – ну и еще, разумеется, в том, что родители Скай крайне редко наводили в доме порядок, в общем…

– Этот отель похож на дом каких-то стариков.

– Да, это точно.

– Думаешь, поблизости, правда, нет никаких магазинов?

– Что-нибудь наверняка есть. Утром поищем.

– Шаббат ведь у них, помнишь?

– Ну, какой-нибудь “Лондис”[39] уж точно должен найтись.

– У тебя в телефоне есть карта?

– Нет. А у тебя?

– Есть, но аккумулятор сел.

– А зарядку ты взяла?

Скай качает головой.

– Тогда, может, айпэд выручит?

– Там у меня процентов тридцать заряда. Старалась расходовать экономно.

– А зарядка?

Глупый вопрос.

– Почему…?

– Что?

– Почему ты не берешь с собой в поездки зарядные устройства?

Скай пожимает плечами.

– Это у меня что-то типа ритуала – когда приезжаю куда-нибудь, иду и покупаю новые. Не знаю. Появляется какая-то цель, есть чем заняться. Не чувствуешь себя потерянной и одинокой, что ли. Типа, сразу есть первый пункт плана. А может, в глубине души я и не хочу ничего подзаряжать, потому что… Твой-то телефон у нас есть, насколько я понимаю.

– Да, но мой телефон – это просто телефон, и все.

– Но нам позарез нужна карта.

– Закачаем на твой айпэд, пока он еще не разрядился, и срисуем. Виски еще заказывать будем?

Клем напилась – это первое, что сегодня пошло не так, как обычно. Второй нетривиальный момент – то, что она позвонила Олли из гостиничного номера в Эдинбурге, вместо того чтобы просто послать ему смс с пожеланием спокойной ночи. В-третьих, она позвонила Олли для того, чтобы ИЗЛИТЬ ДУШУ. Перед кем она обычно изливает душу? Перед Флёр? Брионией? Но обе они после похорон погружены в свои заботы – да и вообще они ведь, кажется, сейчас на шотландских островах? – в итоге у Олли появился шанс проявить участие, произвести на Клем впечатление и повести себя как эдакий сведущий в жизни метросексуал (вот только интересно, метросексуал – как человек, который способен выслушать и дать толковый совет, или в смысле “гомосек”?). Щекотливый, честно говоря, вопрос.

– То есть ты расстраиваешься из-за того, что никто не хочет тебя изнасиловать?

– Нет! Конечно, нет. Не передергивай мои слова…

– Да я не… Я просто…

Олли понятия не имеет, каким образом сюда попало ПЕРЕДЕРГИВАНИЕ, без которого не обходится ни одна их ссора и которое немыслимо, когда нужно друг друга поддержать (интересно, психоаналитики применяют передергивание в своей работе? А психотерапевты и священники когда-нибудь передергивают то, что им говорят? Ну а вообще, ладно, какая разница, ладно…). Честно говоря, это уже чересчур. Впрочем, теперь Клем опять за свое.

– Я говорила только, что чувствую себя невероятно старой. И такой уродливой. На работе я еще ощущаю себя немножко привлекательной (только, конечно, не тогда, когда сравниваю себя с Зоэ), но это, если вдуматься, только потому, что все остальные там ходят в залитых супом свитерах и без косметики. А тут, тут… Тут я просто потрепанный ученый с ортопедическими, мать их, стельками, хотя их, ясное дело, никто не видит, но все равно, и с волосами, которые уже три месяца не стрижены, и с жирным животом, и с коричневыми от вина зубами…

У Клем и в самом деле есть небольшое брюшко, несмотря на все ее походы в бассейн. Это же надо было какому-то шутнику-богу такое придумать: распределить жир на теле жены бесплодного мужчины так, чтобы всем вокруг казалось, что у нее сейчас примерно четвертый месяц беременности. Больше нигде на теле жира нет, только на животе. Однажды кто-то даже спросил, когда ей рожать, и Клем рассказала об этом Олли: а) смеясь, б) без тени смущения или стыда и в) вообще не подумав.

– Мне нравится твой…

– Неважно, ведь то, что я собиралась сказать, я надеюсь, несколько глубже, чем огорчение из-за отсутствия мужчин, желающих меня изнасиловать. Я просто вспоминала тут все те случаи, когда я сердилась на тебя за то, что, уходя, ты не запер заднюю дверь и оставил меня в доме одну, или не закрыл окно в кухне, или еще что-нибудь. Ну, потому что я считала, будто меня всегда, вообще постоянно подкарауливают в засаде мужчины, которые только и ждут удобного момента, чтобы ворваться через открытое окно, каким бы маленьким это окно ни было, и у них обязательно из штанов торчит красный страшный член, а штаны – такие мерзкие вареные джинсы, извини, я понимаю, что картина просто ужасная, я слегка напилась, да, – и эти мужчины готовы на все, лишь бы трахнуть меня, ну вот на все, даже сесть в тюрьму или, там, чтобы их закололи до смерти хлебным ножом, в общем, буквально на все. Но тут я вижу, что на меня никто даже не смотрит. Я могла бы лечь на пол и раскинуть ноги в стороны, и они просто переступили бы через меня. И я в который раз понимаю, что моя мать была не права. Наверное, мужчины и готовы были рисковать жизнью и здоровьем ради того, чтобы изнасиловать ее, и ведь в конце концов мать Флёр кто-то изнасиловал – возможно, я не должна была тебе этого говорить, так что ты про это, пожалуйста, забудь, – но меня? Куда там. А ведь мне с ранних лет внушали, что меня будут пытаться насиловать на каждом шагу, если только я хорошенько не постараюсь от этого уберечься.

– Вареные джинсы? Тебя волнуют такие детали? Ну ты и сноб.

– В общем, понятное дело, в этом виновата и киноиндустрия, которая прямо-таки зиждется на женоненавистничестве, а ведь именно по ее вине я выросла с убеждением, что красивой женщине нельзя одной заходить на автостоянку, или, там, на кухню, или на крышу, и нельзя соглашаться, когда предлагают подвезти тебя на машине, нельзя ходить куда бы то ни было без сопровождения, иначе тебя непременно убьют, хотя имеется в виду, конечно, не убийство, а изнасилование, просто все так парятся из-за возрастного рейтинга, что не называют вещи своими именами… И вот я сейчас в сердцевине этой самой киноиндустрии, и она меня напрочь игнорирует. А, ну да, по крайней мере, вино у них неплохое. Конечно, все, кто что-нибудь собой представляет, принимают наркотики и сегодня поехали совсем на другую вечеринку. Такое ощущение, будто я опять на “Оскаре”.

Олли знает, что единственный ответ, который приходит ему в голову сейчас, Клем не понравится. Он знает, что не нужно этого говорить. Но невидимый безымянный чертик, который живет где-то глубоко внутри него, подначивает Олли и шепчет: “Ну же, давай!”

– А я бы хотел тебя изнасиловать, – говорит он. – Если бы я был там, подсыпал бы тебе в бокал рогипнолу, и вперед.

– Ты такой придурок. Не знаю даже, зачем я тебе позвонила.

Но вообще-то она не рассердилась: сейчас он ей почти что нужен. И это ведь она сама ему позвонила. Вы только подумайте. Не он позвонил ей или послал смс, а КЛЕМ сделала это первой.

– В общем, думаю, что все это я говорю отчасти потому, что ненавижу свою мать, а отчасти – потому что ненавижу знаменитостей, а еще… Ох! – Она смеется. – Я совсем пьяная. Извини. Просто… Почему никто не хочет со мной поговорить?

– Иногда у тебя и в самом деле бывает неприступный вид…

– Тут я совсем не такая. Тут я, скорее, похожа на уборщицу или чью-нибудь мамашу.

Разумеется, для тебя нет ничего хуже, чем быть похожей на чью-нибудь мамашу. Потому что материнство – это, понятное дело, табу, запретная тема, это отвратительно и мерзко, хотя теоретически можно было бы подумать об усыновлении. Но ничего этого Олли не говорит. Эти мысли он заталкивает подальше – туда, где хранится последнее письмо от Дэвида и тот недавний эпизод с Фрэнком, когда Олли воспользовался другой лестницей, чтобы с ним не столкнуться, но Фрэнк изменил маршрут, и…

– По-моему, на Элисон ты ничуть не похожа, – говорит вместо этого Олли.

– Откуда тебе знать, ты ее уже лет сто не видел.

Олли так боится Элисон, что, когда та должна прийти, он всегда старается оказаться на работе, или в бассейне, или в спортзале, а если приезжает домой и видит, что на улице припаркована ее машина, обычно удирает и полчаса сидит в машине у поля для крикета – спит или отвечает на письма по айфону. Но Клем об этом лучше не знать. Пускай думает, что он по-мужски туповат и вопросы, касающиеся уборки, просто ему не интересны.

– Одна радость – Зоэ завтра приезжает. Хоть будет, с кем поговорить.

Земля совершенно черная. Темно-зеленая трава вьется на ней, подобно прическе “афро” из семидесятых.

– Это что, торф? – спрашивает Скай.

Флёр пожимает плечами.

– Наверное.

– Я, кажется, никогда еще не была в таких диких местах.

– Согласна, жизнь тут не бьет ключом, что правда, то правда.

Они вышли с заднего двора отеля и двигаются в сторону моря. С собой у них что-то вроде карты, ее нарисовал шариковой ручкой хозяин гостиницы. Изогнутая линия обозначает берег, а стрелкой указано, в каком направлении нужно идти. На месте деревни, которую они ищут, нарисовано невнятное пятно. Масштаб на карте не соблюден.

– Но тебе-то не привыкать к сельской местности, да? Ты примерно в таких же краях живешь.

– Ну, почти. У нас хотя бы магазины есть. Сэндвич – это город, ты же знаешь, сколько раз там была. Но, кстати говоря, твои родители ведь тоже живут в каком-то глухом месте? В Девоне, да?

– У нас есть паб. Там продается все, что хочешь. А здесь, похоже, никаких пабов в помине нет…

– А я вдобавок живу в пяти секундах от автобусной остановки…

– Здесь тоже, наверное, есть автобусы.

– Но в шаббат они не ходят.

– Что это вообще за хрень?

– Да, непонятно.

– Но вообще по этой штуковине приятно идти.

– Согласна. Такое странное ощущение…

– Как будто прогуливаешься по лобку великана.

– Лобок Вселенной!

Они взбираются на небольшой холм и спускаются с другой его стороны. Здесь сложены кучки камней, у которых есть какое-то особое шотландское название, Флёр забыла, какое, и скалы рваными краями спускаются к воде, и повсюду лежат размытые пятна вереска и утесника. Впереди – темно-синий океан, который простирается до самой Америки. А над головами – низкая туча. На черном торфе растут розовые цветы. Флёр нагибается, чтобы рассмотреть их.

– Наверное, это те самые гебридские пятнистые орхидеи, – говорит она. – Ты посмотри, какие листья. Жалко, Чарли не видит, он был бы в восторге.

Листья у розовых цветов зеленые с черными мазками, которые Создатель набросал как будто впопыхах. Орхидеи тут повсюду. А среди них – вездесущие белые пятнышки пушицы, из-за которых местность выглядит так, словно ее постирали, забыв в одном из карманов бумажную салфетку.

– Куда теперь? – спрашивает Скай.

– Если я не ошибаюсь, спускаемся к берегу и сразу направо.

– Отлично.

– Да.

– У меня есть страшное предчувствие, что это займет не один час.

– У меня тоже.

– Как твои ноги?

Скай обута в резиновые сапоги, одолженные у дочери хозяина гостиницы. У Флёр на ногах – кроссовки на выпуклой подошве.

– Нормально. А твои?

– Тоже. Пока.

Прежде чем увидеть деревню, они угадывают ее по запаху. Торфяные пожары пахнут, как тысяча порций “Лафройга”, разлитых в воздухе. Скай стерла ноги в кровь. У Флёр онемели икры и задница. Здешние домики построены из стесанного камня и соломы и вросли в землю. Из труб тянется дымок. На пороге одного из домов появляется женщина в разноцветном комбинезоне и закуривает сигарету. Вслед за ней выходит лысый мужчина с символом инь-ян, вытатуированным на затылке. Флёр вглядывается в номер на двери. Пять. Это здесь.

– Я думала, Ина живет одна, – говорит Флёр.

– Может, это туристы, – предполагает Скай.

– Тогда почему они у нее в доме?

– Здравствуйте! – говорит Ина, заметив их. – Ретрит вот-вот начнется, поторопитесь!

– Ретрит?

– Ну, вообще-то вы на три часа опоздали. Но ничего. Мы для вас быстренько повторим начало.

– Но…

Ина понижает голос:

– Будет здорово, если вы к нам присоединитесь, а то народу не хватает. Хотя бы на сегодня. А поговорим завтра. Хотя нет, завтра мы идем к Сильвии. Тогда завтра вечером.

– Мои ноги, – хнычет Скай. – Мне нужно поскорее куда-нибудь сесть.

– Отлично, – говорит Ина. – Налью в чайник побольше воды.

Они летят на самолете.

Джеймс вообще-то хотел поплыть на кораблике. Говорил, что так будет аутентичнее. Но самолетом показалось намного проще: из Рамсгейта до Сан-Панкраса, оттуда по кольцевой до Паддингтона, дальше экспрессом в Хитроу, терминал 5, рейс “Бритиш Эйрлайнс” в Глазго, потом еще один – компанией “Флайби” на остров Айла, название которого пишется вообще-то не “Айла”, а “Ислей”, а дальше паромом – на Джуру. И все – ради того чтобы увидеть древний домишко, который вроде как все унаследовали, но до которого никому нет дела. Чарли подъедет позже. И Флёр, может, тоже заглянет. Конечно, Джеймс стенал из-за растраты авиационного топлива, но сколько там нужно топлива, чтобы перенести через пару островов и горных вершин самолетик на тридцать шесть мест? – уж наверняка это дешевле, чем ехать на машине из Кента в далекую Шотландию. Не говоря уже об изощреннейшей психологической пытке, которой подвергается каждый, кому требуется преодолеть расстояние больше пяти миль в одной машине с Холли и Эшем. И Джеймс, милейший, невиннейший Джеймс, не преминул попричитать из-за убожества аэропорта в Глазго, где так неприлично мало магазинов, баров, ну и вообще всего того, за что Бриония любит аэропорты – даже небольшие, где особенно не разгуляешься. Все эти чистенькие, очаровательные одноразовые вещи расставлены на прилавках тут, за пределами реальной жизни, в пространстве, в котором, чего уж там, все готовятся к смерти, а значит, можно позволить себе, что угодно. Только вот Джеймс никому не разрешает есть этот прекрасный, сверкающий хлам: он приготовил дома бутерброды. Чтобы взять с собой в самолет, ха-ха! Ну ладно, Брионии было искренне жаль его, когда на досмотре у них изъяли пакеты органического яблочного сока, которые Джеймс с такой любовью припас для всех, но от жалости не осталось и следа, когда секунду спустя он уже возмущался на весь зал вылета: “По-вашему, мы похожи на людей, которые собираются взорвать самолет пакетиками органического яблочного сока?” – словно ему первому пришла в голову эта шутка. Бриония объяснила ему, что, как бы много народу втайне не полагало, что в аэропортах следует обыскивать исключительно людей со смуглой кожей и с бородой, такой порядок был бы, мягко говоря, не очень справедливым, и равенство во всем мире невозможно, если с Джеймсом станут обращаться иначе, чем с остальными, и тогда ОН обвинил ЕЕ в расизме!

Ну и ладно.

Бриония ухитряется тайком затолкать в сумочку три маленьких бутылочки красного вина (они продаются в “Старбаксе” сразу за пунктом досмотра), да К ТОМУ ЖЕ усесться в самолете рядом с сонным Эшем, а не с любопытной Холли, и ПЛЮС К ЭТОМУ очутиться позади Джеймса, а не впереди его кресла. Зачет! – как говорят дети.

Они приземляются на Айле – и сверху это похоже на иллюстрацию из книжки про идеальные острова. Просторные пляжи с желтым песком, горы, трава. Заблудиться на Айле невозможно: здесь всего две дороги. А на Джуре ориентироваться, наверное, еще проще, поскольку там дорога, похоже, и вовсе одна. Ярко светит солнце. Все вокруг мерцает и искрится. Джеймс ведет взятую напрокат машину мимо старых заборов, домов и деревьев. Перевалив через вершину холма, они видят вдали Папс-оф-Джура. Папс – это, видимо, груди. Причем такие, для которых понадобился бы самый большой размер бюстгальтера. Бриония вдруг понимает, что, если бы не диссертация, ее жизнь была бы идеальной. Ну, и если бы Джеймс не был такой жопой. Нет, жопа – это для него не подходит, слишком уж мягкое и земное сравнение, да к тому же с едким запахом. Жопа – это, скорее, Олли. А Чарли, ясное дело, хрен. Джеймс же в самые дурные свои моменты больше всего напоминает локоть. Или, например, ноздрю, или ушное отверстие. А может, сливное отверстие. ЧТО ЗА ХРЕНЬ? Мысли у Брионии путаются, как будто бы бар закрывается, и им всем пора идти домой, но они никак не могут вспомнить, где живут… Пожалуй, до вечера лучше больше не пить, ведь за эту поездку она выпила уже достаточно для того, чтобы разболелась голова, а паром отходит только через…

– Во сколько отходит паром?

Джеймс пожимает плечами.

– Это ты планировала поездку, – говорит он.

Бриония вздыхает.

– О’кей. Ладно. Эм-м…

Расписание паромов было на веб-сайте, который она открывала в айпэде, но она не стала изучать его, полагая, что паромы ходят туда-сюда и нужно будет просто дождаться ближайшего, а теперь тут не ловится сеть, вообще нет никакого сигнала, и Бриония выбирается из машины, чтобы взглянуть на расписание, висящее возле билетной кассы. Только в расписании, похоже, ошибка, поэтому Бриония спрашивает у женщины, которая сидит на солнышке, прислонившись к стене кассы, и читает книгу.

– Вы ждете парома?

– Да.

– Когда он отходит?

– В шесть тридцать.

– Но это ведь через час с лишним.

Женщина пожимает плечами.

– Воскресное расписание, – объясняет она.

– Ну ма-а-ам! – ноет Холли, когда Бриония сообщает им новость. – Я так и знала, что папе нужно самому все организовывать.

А папа, конечно, назначил бы долбаный паром в нужное время, да?

Порт Аскейг, в котором они застряли, это местечко с пятью домами, пабом и магазином, сейчас закрытым. Через окно можно разглядеть наклейки с надписью “Я люблю Порт Аскейг”, открытки и кухонные полотенца с символикой местных производителей виски. Прямо перед магазином – крошечный пляж с прозрачной водой, которая выглядит очень холодной и равнодушно прокатывается по ярко-зеленым водорослям.

– Ай-я! – кричит Холли, как обычно, добавляя к своему возгласу по меньшей мере один лишний слог. – Ай-я!

Она принимается колотить воздух вокруг себя. Видимо, это та самая знаменитая шотландская мошкá, про которую они наслышаны. Всякий раз, когда Джеймс усаживает всех за телевизор смотреть “Весенний дозор” (правда, сериал снимается в Уэльсе, но это примерно то же самое), ведущие жалуются, что их одолевает мошка. Теперь понятно – почему. Бриония представляла себе этих насекомых более мелкими, а они нормального такого мушиного размера и довольно мощно кусаются.

– Ай-я! – кричит Эш. – Отстань! Мама!

Бриония взяла с собой семь разных видов репеллентов: “Цитридол”, “Формулу джунглей” из магазина “Природа”, “Формулу джунглей” из магазина “Туризм и отдых”, спрей от “Бутс”, который тоже продавался в “Природе”, “ДЭЭТ” из спортивного магазина, “Ультратон” тропической силы и, как это ни смешно, крем “Эйвон Нежнейшая кожа”, о котором на “ТрипЭдвайзере” все говорили как о культовом продукте, которым пользуются шотландские рыбаки, рабочие и пр., и еще почему-то – люди на Карибских островах, хотя вообще-то это всего-навсего увлажняющий крем для тела, и производители даже не подозревали, что его можно использовать для отпугивания насекомых. Бриония хватает спрей “ДЭЭТ”, потому что он лежит ближе всех и потому что у него самый устрашающий вид.

– Господи. Боже. Мой. Мама, какая гадость! Ты мне в рот попала!

– Глаза!

– МАМА!!

Джеймс, понятное дело, от репеллента отказывается.

– Может, я схожу возьму нам что-нибудь попить? – предлагает он.

– Я сама схожу, – говорит Бриония.

Она понимает, что должна вернуться только с минеральной водой, поэтому выпивает двойной “Лафройг” прямо у барной стойки. В конце концов, его делают на Айле, а человеку не так уж часто предоставляется возможность выпить виски на том острове, на котором его производят. Но остальные члены семьи вряд ли это поймут. Поэтому Бриония берет диетическую колу для Холли – в обычное время кола ей запрещена, от нее бывает рак, ну, по крайней мере, у крыс. Но ведь сейчас они на каникулах, а все знают, что на каникулах организм вырабатывает иммунитет против рака, – и яблочный сок для послушного малыша Эша, который всегда делает то, что ему велят: пожалуй, такой объем послушания даже вреден для здоровья, и еще один – для Джеймса, вот только прямо в этот момент в дверь просовывается его голова…

– Слушай, Букашка, я тут подумал, возьми-ка мне полпорции чего-нибудь местного.

– Хорошо. Я, пожалуй, составлю тебе компанию, – отвечает Бриония с улыбкой.

Она подумывает заказать по полпинты виски, поскольку это единственный по-настоящему местный напиток, но обнаруживает, что у них есть еще какой-то “Айла-эль”, и берет его.

Снаружи на нее с пущим остервенением набрасываются эти мошкомонстры. Она чувствует, как они ее кусают, несмотря на “ДЭЭТ”. Но, осмотрев места укусов, Бриония не видит красных следов – непонятно, что же это такое происходит. Джеймс с детьми сняли обувь и шлепают по воде, а потом идут по маленькой гавани, разглядывая веревки, лодки и корзины для рыбы. Вернувшись, они наперебой рассказывают о бакланах и тюленях. Тюленях!

– Почему же вы меня не позвали?

– Мам, ну ты же не любишь смотреть на природу.

Прождав час с четвертью, они завозят машину на паром и за пять минут пересекают пролив Айла. Вот и остров Джура. Здесь скалистый берег, искрящаяся голубая вода, темно-зеленый папоротник-орляк и на многие акры окрест – заросли розовых наперстянок. Но где же люди?

– Приехали! – кричит Эш.

– Ну да, – отвечает Бриония. – Еще каких-то двадцать пять миль, и мы на месте.

Лысый тип говорит первым, напрягая лицо так, словно это мышца, готовая в любую секунду отказать из-за чересчур тяжелых упражнений.

– Так вот, в общем, главная мысль – знаете, какая главная мысль? Нет? О’кей. Хорошо. Итак, главная мысль, я хочу сказать – не случалось ли вам в детстве подумать, а как вообще на свете может существовать Бог, если все в мире так хреново? Со мной вот такое произошло. Помню, я увидел тогда по телевизору в новостях про голод в Эфиопии и на следующий день пошел к учителю по религиозному воспитанию и задал ему этот вопрос, и он сказал мне, что пути Господни неисповедимы, а другие дети вообще начали придумывать разные шуточки на тему Эфиопии, и, честно говоря, тогда я впервые задумался о самоубийстве, потому что больше не мог жить в таком жестоком мире.

– Я тогда уже пыталась перейти в буддизм, – говорит женщина в комбинезоне, которую зовут Мог. – И наша учительница – не помню, как ее звали, зато хорошо помню, как она сказала: голодающие люди, вероятно, за прежние свои жизни скопили такую плохую карму, что в этой жизни им выпало страдать. Я подумала тогда, что это как-то неправильно. Ну, в смысле, я нормально относилась к реинкарнации, карме и прочим вещам, но никак не могла понять, зачем такая… Да, думаю, подходящее слово здесь – жестокость, Джоэл рассуждал о том же.

– А я сломался на эволюции, – говорит Тони. Он похож на садового гнома. Его жену зовут Мэри, но она еще не произнесла ни слова.

– А что не так с эволюцией? – спрашивает Ина.

– Может, дело не в эволюции, а вообще в природе. Впервые я осознал это в прошлом году, когда мы отправились в садоводческое путешествие. Все, что происходит в мире, – чертово состязание. Каждый красивый сад – результат убийственной жестокости и кровавой резни. И речь идет не только о том, что одни безмозглые существа убивают других безмозглых существ – например, вьюнок убивает пенстемон, а мошки – душистый горошек. Ну а все эти улитки, слизняки, тля, сорняки? Их уничтожают люди. Хотя кто решил, что одни существа недостойны жить на свете, а другие – достойны? Я перестал быть вегетарианцем, осознав, что животные едят друг друга и что это “естественно” – убивать других существ и есть их. Но ведь это ужасно. Если вдуматься, мне совсем не хочется есть бутерброд из чего-то, что раньше летало, могло чувствовать и, возможно, испытывало страх в ту секунду, когда…

– Я смотрю на птиц в кормушке, которая висит у нас в саду, – говорит Эдит. – И все время думаю: бедные перепуганные создания. Наберут в клюв еды и оглядываются, не крадется ли хищник. Клюнут еще разок – снова оглядываются. Клюнут – оглянутся, клюнут – оглянутся. Только представьте себе, каково это – обедать в таких условиях? Однако некоторые люди живут примерно так же – где-нибудь в Африке, наверное, или на Ближнем Востоке.

Стэн похож на гигантскую сувенирную свечку. Он невероятно толстый и родом из Нью-Йорка. Несколько лет он прожил на острове Льюис и с остальными познакомился в Сторноуэе в театральной студии. Они, кажется, поставили вместе “Сон в летнюю ночь”, а после этого все дружно записались на курс траволечения к человеку по имени Радуга, потом отправились в садоводческую поездку, прошли (вместе с тем же Радугой) курс рейки и теперь вот они здесь. Ина устраивает ретриты прямо тут, на острове. И конечно, все они прочли “Курс чудес”. Ну, большинство из них. Или, по меньшей мере, купили эту книгу на “Амазоне”: 37 фунтов за издание в твердой обложке, 6.99 – за электронный вариант. Честно говоря, книга довольно странная, так что, если хочешь ее понять, без ретрита не обойтись.

– Человеческое тело – это полнейшая ерунда, – говорит Стэн. – Нет, ну кому пришло в голову сотворить человека так, чтобы он каждые двадцать минут вынужден был бегать в гребаный туалет? И таскать с собой все свои отходы во внутреннем мешке – такой, значит, сосиске, начиненной дерьмом, – пока не найдешь какой-нибудь дыры, наполненной водой, в которую можно…

– Мне кажется, мы немного отошли от концепции Бога, – вмешалась Ина.

– А меня тоже беспокоит именно эта тема, – со вздохом произносит Мог.

Флёр и Скай переглядываются.

– Кто сможет в двух словах ввести Флёр и Скай в курс дела?

Джоэл хмурит лоб.

– Ну, в общем, так. Всем нам не так-то просто верить в жестокого Бога, который убивает людей, устраивает землетрясения и производит на свет калек, правильно? И тогда мы задаемся вопросом: но если не Бог создал Вселенную, тогда кто же? Долгие годы я полагал, что ее никто не создавал, все произошло случайно. Просто вращались в пустоте кусочки дерьма, сталкивались, потом разлетались в стороны, разрастались и сжимались без всякого умысла. Фактически я был атеистом. Но если идеи атеизма верны, то как удержать людей от убийств и насилия? Ведь все самое доброе и духовное в мире происходит от религии.

– И целая прорва зла – от нее же, – добавляет Стэн.

– Да, конечно. Но…

– Я думаю, Джоэл хочет сказать вот что: мир, каким он представляется многим из нас, это парадокс, – поясняет Тони. – Половина из живущих в мире (а точнее, гораздо больше половины) предает себя на волю данного субъекта, то есть Бога, от которого ждет безграничного знания и бесконечной любви, но который на поверку оказывается жестоким и бесчеловечным и, кажется, спит и видит, как бы нас унизить и растоптать, а вторая половина притворяется, будто с духовной точки зрения жизнь бессмысленна. Все разговоры о Боге лишены основания и, хотя теоретически все мы – не более чем элемент некоего узора, включающего в себя, ну не знаю, живые изгороди, орехи пекан, белых медведей и прочее в таком же случайном порядке, в каком вплетены в этот узор мы сами. На самом-то деле мы даем своим детям скромную порцию религиозных знаний – просто на всякий случай. А все наши системы – юридическая, политическая и моральная – зиждутся на понятиях “добро”, “справедливость” и “равенство”. Что же касается Бога, то он вроде бы должен представлять собой верх просветления, однако на деле требует, чтобы мы опускались перед ним на колени, как и подобает отбросам вроде нас, чтобы каждую неделю мы пели ему, не попадая в ноты, бесконечные гимны и обращали к нему молитвы, пронизанные не любовью, а поклонением. И чем он тогда отличается от очередного безумного диктатора, которому нужны все новые и новые дворцы и статуи? А атеисты тем временем тоже начали ходить в церковь, восхвалять там собственный ум и петь дифирамбы своей ничтожности…

– Я думаю, Тони хочет сказать вот что. Что, если Бог не создавал наш мир? Но что, если в то же время мир наш возник не случайно?

– Ну, тогда это, конечно же, означает, что существует другой Бог, – говорит Скай. – То есть, ведь если Вселенная не производит впечатления чего-то случайного и в ней есть некий порядок, значит, у нее был создатель. И если этот создатель есть, то он может быть либо хорошим, либо ужасным, но, понятное дело, хочется надеяться, что он хороший, хотя я прекрасно понимаю ваши слова о землетрясениях и всем таком, и…

– Есть другой вариант решения проблемы, – говорит Ина. – Джоэл? Вы, кажется, хотите что-то сказать?

– Основная мысль здесь вот какая, – начинает он. – Бог не создавал мира. Бог создал нас, а уж мы затем создали мир, вот почему получилось так хреново.

– Но, по-моему, очевидно, что “мы” в данном случае – единое целое, – говорит Мог. – Мысль о том, что все мы раздельны, иллюзорна. И весь созданный нами мир – тоже иллюзия. В реальности ничего не существует. Об этом говорят индуисты. И буддисты в какой-то мере – тоже.

– Реальность, – подхватывает Ина, – если, конечно, ее можно так назвать, есть не что иное, как наше представление о ней. Этот мир – наш общий ночной кошмар. Относитесь к нему так. Вот мы жили себе, не тужили, блаженные и довольные своим Богом, и были мы счастливейшим, изнеженнейшим ребенком, какого только можно вообразить, и жили за пределами пространства и времени, там, где никто не умирает и никогда не происходит ничего плохого, где все идеально и пребудет так во веки веков. Но потом ребенок подумал: а что, если отделиться от Бога? Что, если пойти и сделать что-нибудь самому, так, чтобы Создатель ничего не видел? Эта крошечная ужасная мысль была, в общем-то, зачатками эго. Эго – это та часть нашего существа, которая думает: “А может, было бы лучше, если бы…”, или “Пожалуй, мне могло бы достаться побольше…”, или “А вдруг будет весело, если все поменять?”, или “Я должен доказать, что я лучший”, или даже “А в чем тут вообще прикол?”. Итак, эго породило в нас стремление отделиться от Бога, от самого любящего существа, какое только можно себе вообразить, и это стремление привело к вспышке вины такой силы, что она оказалась тем самым Большим Взрывом, который создал Вселенную, и вот теперь все мы сидим здесь, словно в ловушке, отчаявшиеся и не в ладах с собой, и пытаемся найти способ снова обрести целостность и вспомнить, кто мы такие и как остановить страшный маховик. Но эго тем временем одержало верх. Война! Шопинг! Секс! Жестокость! И если появляется тот, кому приходит в голову сказать, что все могло бы быть по-другому, его казнят, распявши на кресте. Или же люди просто называют такого человека занудой. А потом его слова записывают в искаженном виде и призывы к любви и миру начинают использовать как оправдание войны, и сын Господень – который есть все мы, каждый из нас без исключения – превращается в бижутерию, ругательства и рождественские открытки. И вот я сижу и злюсь на жизнь, подкармливая собственное эго, в то время как…

– Нужно всех прощать, – подсказывает Джоэл. – Это единственный выход.

Ина смеется.

– А сделать это гораздо сложнее, чем сказать, и скоро мы с вами в этом убедимся.

Ровно на середине единственного на острове шоссе расположилось селение Крейхаус, оно лежит, будто в гнезде, в прекрасной бухте, где голубая вода сверкает ослепительно ярко и старый пирс, сложенный из камней, выставлен в море, будто локоть великана, который остановился поболтать с соседом, да никак не хочет уходить. Малые острова выглядывают из воды, словно выступы чьего-то хребта. Согласно информации на стенде, установленном у пирса, каждый из этих выглядывающих из воды бугорков, на полном серьезе, имеет собственное имя: Плоский остров, Кроличий остров, Козий остров и Бесполезный остров. В Крейхаусе есть магазин (по воскресеньям не работает), сельский клуб, отель и винокурня. Здесь очаровательно, но нужно ехать дальше.

– Пап, ну почему мы не можем тут задержаться? – спрашивает Холли.

– Нет, правда, – поддерживает ее Бриония. – Давайте здесь хотя бы пообедаем?

– Я думаю, нам лучше поспешить. Флёр говорила, в доме есть продукты.

– Да, но представления Флёр о продуктах могут быть немного…

– Но тебе ведь, наверное, любопытно увидеть дом?

– В общем-то, да.

– Кстати, а где Флёр?

– На каких-то безумных духовных исканиях на Внешних Гебридах.

– Мам, а мы сами сейчас разве не на Внешних Гебридах?

– Джура – это Внутренние Гебриды, – объясняет Джеймс.

А Эш ничего не говорит, потому что спит.

Когда все расходятся, Флёр, Скай и Ина усаживаются перед камином, в котором горит торф. Идти обратно пешком Скай и Флёр не в состоянии, а машины у Ины нет. Она каким-то образом ухитряется выживать на этом бескрайнем и безмагазинном острове, имея в своем распоряжении только велосипед и автобус. Скай парит ноги в соленой воде. Флёр накинула на плечи одеяло. По вечерам здесь холодно даже в июле. Ина наливает каждой по рюмочке виски.

– Вообще-то я приехала из-за книги, – говорит Флёр. – И из-за стручков.

– Из-за книги?

– Той, которую вы отдали мне после похорон.

– А, книга Олеандры, ее экземпляр “Курса чудес”. Теперь все понятно, хотя и странно, что вы узнали про ретрит…

– Нет, это книга с чистыми страницами.

– Что?

– Это не “Курс чудес”, там ничего не написано.

– Можно мне взглянуть?

– Книга осталась в отеле. Надо было взять с собой, но я подумала, что…

– Мы найдем кого-нибудь, кто сможет нас туда отвезти завтра, когда ретрит будет окончен. Возьмем книгу и посмотрим. Вы совершенно уверены, что в ней пустые страницы?

– Да.

Бриония фантазирует или однажды она действительно приезжала сюда с родителями? Никто толком не знает, каким образом дом на Джуре оказался собственностью их семьи, а Флёр считает, что это как-то связано с Пророком. В те времена дом наверняка выглядел совсем иначе. На протяжении многих лет его за бешеные деньги сдавали туристам. Но внешне он и сегодня не соответствует своей сути: эдакое гиперреалистичное отображение точки зрения лондонца на то, каким образом человек, отправляющийся сюда в путешествие, представляет себе образцовый охотничий домик. Идея охотничьего домика воплощена здесь весьма игриво и, если Брионии позволят сказать начистоту, даже с долей столичного глумления, местами отдающего дурным вкусом. Но стоит ли углубляться в подобные рассуждения? В конце концов, кому есть дело до того, что под гербарными экземплярами, висящими на стене в гостиной, названия написаны по-французски и сами они произрастают в Южной Франции, а вовсе не в Шотландии? И точно так же всем плевать на то, что мальчик, оседлавший козу, на картине в белой спальне – родом совсем не из того века, страны и социального круга (не говоря уж о семье), к которым принадлежат девочки в коротких носочках на фотографиях в тяжелых рамах, развешенных по стенам в столовой? Смех да и только, как сказала бы бабуля. И теперь Бриония – ну, они с Джеймсом, или все-таки лучше пускай это будет только она одна – владеет третьей частью этого смешного домика.

– Тебя не смущают все эти их разговоры про Бога?

– Да, есть немного. А тебя?

– Ага.

– Олеандра никогда не ввязывала в свои дела Бога. Про эго говорила, да. Но про Бога – нет. Но их слова так созвучны тому, что говорила она, – даже удивительно, как она обходилась без упоминания Бога.

– Может, у нее Бог просто проходил под каким-то другим именем?

– Возможно…

– Вот, например, они ведь очень много говорили про “Вселенную”, да? А в чем разница между Вселенной и Богом?

– Да, по сути, ни в чем.

– Я все размышляю над той историей про птиц, которую она рассказывала.

– Что за история про птиц? А, та, из “Ригведы”[40]?

– Две прекрасные птицы живут на дереве…

– Она подчеркивала, что они живут на одном и том же дереве…

– Одна поедает плоды наслаждения и боли…

– А другая просто наблюдает.

– Да. Мне нравится эта история.

– Мне тоже.

– Правда, я предпочла бы быть той, которая ест всю эту дрянь.

– Я – тоже. Хотя…

– Что?

– Может, предполагается, что ты должен быть обеими птицами одновременно? Ну, что это как бы эго и сознание вместе?

– Ну да, может быть. Ладно. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Самолет слегка кренит влево, и Чарли видит, что земля под ним прекрасно изранена – похожа на трудного подростка, которого оставили на целый день одного дома и забыли спрятать от него лезвие. Местами красный цвет тянется полосками и слегка запекся. Но время от времени попадается идеальный красный квадрат, и это самый удивительный оттенок красного, какой только можно себе вообразить. Вообще-то он гораздо краснее крови. Под силу ли человеку воссоздать этот цвет с помощью двоичного кода или смешивая расплавленную пластмассу? Нет. Пантону 186 и 711 до этого красного далеко. Такого красного цвета больше нигде на Земле не найти, он есть только у них – у летних маков. Они растут тут бескрайними полями, истребляя пшеницу и отравляя своим опиумом глупцов-насекомых, которым вздумалось ими поживиться.

Чарли вспоминает, как однажды, когда ему было лет двенадцать, а значит, Клем, Брионии и Флёр – по десять, они ехали куда-то все вместе. Возможно, это был чей-то день рождения. Да, наверное, тети Плам. Мамы Брионии. Они ехали двумя машинами: его отец Августус вел одну, а дядя Куинн – другую. Они еще устроили тогда глупую гонку по деревенским дорогам. И, когда переезжали через горбатый мостик, по крайней мере одна из машин по-настоящему оторвалась от земли, и все взрослые потом весело смеялись, вспоминая это. Был еще какой-то сельский паб, которого Чарли толком не помнит, и, возможно, пикник в лесу, хотя вполне вероятно, что пикник – это уже совсем другая история. Но Чарли отчетливо помнит, как они ехали где-то высоко в горах, и однажды после очередного поворота их взглядам открылся огромный, ровно очерченный квадрат красного цвета – он лежал далеко внизу и походил на крышу самого большого в мире амбара, повернутого к небу под необычным углом. Чарли помнит, как мать и сестра умоляли Августуса спуститься к этому красному, разобраться, где оно и что это такое, с чего начинается и чем кончается. С каждым горным поворотом они то теряли красное из виду, то снова его замечали. И когда удавалось разглядеть его – волшебное, могучее и сводящее с ума своей недосягаемостью, – мать вздыхала и говорила: “Это маки, милые мои. Маки, куда ни глянь”.

Салфеточки.

Много-много салфеточек. На некоторых – статуэтки Будды. Некоторые Будды обернуты золотистой фольгой. Такая же фольга – на шоколадных конфетах, лежащих на блюдах для сладостей в разных частях комнаты. На стенах висят фотографии радуги с наложенными на нее изображениями ангелов. Мог и Джоэл не приехали к Сильвии на вторую часть семинара, и такое ощущение, что без них стало меньше света. Оставшиеся делегаты – если, конечно, их можно так назвать, – похоже, все как один вырядились в полиэстер. В комнате стоит запах пота и временами слегка потягивает (особенно со стороны Стэна) мочой. Флёр уходит на кухню, чтобы спросить, не нужно ли помочь Сильвии с чаем. Ну и заодно чтобы спрятаться от запаха. Ина идет за ней.

– Ты сама виновата, – говорит Ина, когда Сильвия выходит на улицу, чтобы принести из машины еще розовых вафель.

– В смысле? – не понимает Флёр.

– Если бы ты по-настоящему верила в то, что я говорила вчера, или в то, что говорила тебе Олеандра, ты не стала бы забрасывать нас всех в такую глухомань, где все неприятно и, что уж там, довольно противно. Сегодня ты все устроила еще хуже, чем вчера. Почему?

– Я не понимаю.

– Ведь все это – иллюзия, правильно? Твоя иллюзия. Наведи в ней порядок.

– Интересно, каким образом?

– Прости всех. Прости себя саму.

– Отлично. То есть вы хотите сказать, что, если я прощу всех за то, что они старые, толстые, вонючие, скучные и уродливые, меня больше не будет смущать то, что они старые, толстые, вонючие, скучные и уродливые? Так почему вы думаете, что я их еще не простила?

– Если так, то зачем ты вынуждаешь нас вести сейчас этот разговор?

Флёр вздыхает.

– У меня сейчас мозг взорвется.

Возвращается Сильвия с розовыми вафлями.

– Я прочитала, что мошкá – это очень мелкие насекомые, длиной ноль целых шесть десятых миллиметра, а эти зверюги, которые меня постоянно кусают, вот такого размера. – Бриония расставляет указательный и большой пальцы на расстояние примерно в два сантиметра. – Кто это такие?

– Они называются слепни.

– Слепни?

– Да. Отвратительные существа.

– Похоже, они не реагируют на реппеленты.

– А “Эйвон Нежнейшая кожа” у вас есть?

– Да.

К ним присоединяется молодая женщина.

– А какая бутылочка: голубая или розовая?

– Голубая.

– Должно действовать, – говорит мужчина. – Но вообще, знаете, мне этот крем помогает, а моей жене – нет.

– Учтите, бывают ведь нормальные слепни, – объясняет девушка, – а бывают оленьи…

– Они прогнали нас с пляжа, – говорит Бриония.

– Да, это они могут.

– Кошмар.

– Вам нужен “Смидж”.

– “Смидж”.

– Это единственное средство, которое отпугивает местных слепней.

– Отлично. Спасибо. Тогда я возьму одну…

Что – бутылочку? Тюбик? Бриония оглядывается по сторонам.

– К сожалению, он у нас закончился. В четверг привезут еще.

Сегодня вторник. Бриония в буквальном смысле не может находиться на улице дольше двух секунд, чтобы не почувствовать ужасного укуса, а потом, взглянув вниз, не обнаружить, что очередное черное насекомое сосет из нее кровь. Вчера они поехали на автобусную экскурсию по острову, и Бриония оделась в джинсы, носки, кроссовки, шляпу и кофту с длинным рукавом. Когда они вышли из автобуса, чтобы взглянуть на старое кладбище, один из этих уродов укусил ее ЧЕРЕЗ КОФТУ.

– А сейчас где его можно купить?

– Если вам нужно прямо сейчас, то придется ехать на Айлу.

Айла. Крошечный островок, который казался таким неказистым и никчемным, когда они только приехали, с тех пор разросся до масштабов шумного столичного города по сравнению с Джурой с ее единственной дорогой и одиноким магазином. На Джуре без проблем и перебоев можно добыть лишь виски. Такое впечатление, что к началу недели здешний магазинчик распродает все свои запасы фруктов и бóльшую часть овощей. Зато всего остального тут предостаточно, и Джеймс совершенно напрасно тащил с собой коробочку для завтраков, набитую чесноком, травами и палочками корицы, потому что все это у них здесь есть. И вино в магазине тоже продается, правда, только до пяти вечера и в основном – никуда не годное, если не считать шираза по пять-десять фунтов за бутылку. Бриония уже побывала в единственном на острове отеле и купила последнюю бутылку “Шатонёф дю пап”, а также две бутылки другого сорта вина, которое у них нашлось, вполне сносного “Кот дю Рон”. Но как же быстро все это закончилось. Бриония уже смирилась с необходимостью покупать вино в сельском магазине (да, да, она, конечно, сноб, но здесь ее все равно никто не видит и никому нет до нее дела, так что какая разница, что пить), но теперь у нее есть предлог поехать на Айлу… Винного магазина там, видимо, тоже не окажется, зато на Айле есть супермаркет “Ко-оп”, Бриония взяла это на заметку, а значит, наверняка найдется “Шато Сенежак” или еще какое-нибудь “шато” по сниженной цене… И симпатичная гостиница, где можно заказать неплохой ланч на одну персону. Или, может быть, Чарли захочет составить ей компанию?.. А еще она обещала Холли поискать на Айле теннисный корт. На Джуре корта нет. Бриония едет на Айлу одна. И правда, в симпатичном местном отеле можно пообедать. А остальные решили поехать поискать дом, в котором Джордж Оруэлл написал „1984”. И вот что. Хотя они – ее дети, муж (отец ее второго ребенка) и двоюродный брат (отец первого ее ребенка), Бриония втайне мечтает о том, чтобы кто-нибудь из них – нет, ну конечно, не умер, но чтобы с ним приключился такой серьезный несчастный случай, что пришлось бы вызвать вертолет и вывезти их всех из этого дикого и опасного места, где насекомые сосут кровь, крабы щиплют за ноги и повсюду шатаются дикие олени. Тогда она всем показала бы… Ну… Нет, ну почему у одной только Брионии аллергия на все это? Она заказывает еще один бокал вина и старается не чесать самый большой и зудящий укус слепня, расположенный, ясное дело, аккурат на заднице. Она отхлебывает из бокала. За окном в холодной синей гавани покачиваются кораблики, птицы россыпью перелетают с одной стороны бухты на другую, и Бриония вдруг понимает, что она – единственный человек во всем ресторане и, вероятно, на всем острове, а может, единственный человек на всей этой придурочной Земле.

– Итак, прощение. Каждый должен выбрать, кого ему ненавидеть.

– Кого-нибудь типа Гитлера, что ли?

– Нет! С Гитлером вы не справитесь. Выберите кого-нибудь такого, кто раздражает вас в повседневной жизни, прямо-таки выводит вас из себя.

– Пускай это будет моя мать?

– Родители – это обычно тоже очень трудная задача.

– Мне некого ненавидеть, – говорит Мэри.

– Вряд ли.

– А вообще-то вы правы, с тех пор как я прочитала о “Курсе чудес” в Википедии, мне кажется, я ненавижу все, что написано в этой книге. Теперь я даже сомневаюсь, нужен ли мне…

– То есть, если бы кто-нибудь вошел сейчас сюда и убил вашего мужа…

– Хм, спасибо, – говорит Тони.

– Что вы почувствовали бы по отношению к этому человеку?

– В каком смысле?

– Ну, вы смогли бы его простить?

– Конечно, нет. Глупый вопрос.

– А вот мне любопытно: как, по-вашему, следует поступать с убийцами?

Мэри хмурится.

– Честно говоря, я поддержала бы возвращение казни через повешение.

Все громко охают и наперебой восклицают:

– Не может быть!

– Ну хорошо, хорошо… Вернемся к идее прощения. Самое главное в этом виде прощения – не принимать за данность идею, что я – лучше тебя, ты нуждаешься в прощении и я как человек, стоящий на более высокой ступени развития, могу даровать тебе это прощение. Это – СОВСЕМ не то, чего мы с вами пытаемся здесь достичь. Прощение, скорее, дар любви. Если ваша любимая собака уронила в реку теннисный мячик, в первую секунду вы, возможно, почувствуете раздражение, но потом поймаете себя на таких мыслях: какая она смешная и милая и как это похоже на нее, – и чуть погодя, возвратившись домой, вы расскажете об этом происшествии жене, и тогда вы оба потреплете собаку по загривку и скажете что-то вроде: “Ух ты, бестолковая собака!”, но скажете это ласково и с любовью. Вы прощаете ее за то, что она потеряла мяч. Это – истинное прощение. В нем нет ни капли притворства, вы не выставляете это напоказ и не рассчитываете получить никакой награды. Или вот представьте себе, что человек, которого вы любите, спотыкается по дороге на кухню, куда шел за вашим именинным пирогом или для того, чтобы налить вам чаю или накормить кота. Вы же не будете над ним смеяться, правда? Вы захотите помочь ему, постараетесь выразить свою любовь. Вы прощаете его за то, что он выглядел сейчас так глупо и едва не заставил вас везти его в травмпункт. Когда в неожиданном месте – например, в букинистической лавке – вы встречаете кого-нибудь, кто вам знаком и дорог, как радостно вы приветствуете этого человека и как искренне восхищаетесь его новой стрижкой или костюмом… Вы прощаете его за то, что он задержал вас, отвлек, спутал вам планы. Прощать – значит испытывать чувство любви ко всем людям, всегда и везде, а не только к тем, кто вам дорог, и не только в те мгновения, когда вас охватывает особенная нежность по отношению к ним. Что, если вы стали бы относиться ко всем людям так же, как к тому старому другу, родственнику или любовнику, который встретился вам у букиниста? Что, если с самым неприятным типом в супермаркете вы обращались бы с той же любовью, какую проявляете к своей собаке?

– Все подумали бы, что я не в себе!

– Меня забрали бы в полицию!

– Нет, ну правда, нельзя же подходить к незнакомым людям и трепать их по загривку!

– Конечно же, нет, но…

Чай с бутербродами и пирожными в эдинбургском отеле “Каледониан” стоит пятьдесят фунтов – Зоэ платит меньше за целую комнату, которую снимает здесь в “Травелодже”. Клем заказывает два таких чая, заверив Зоэ, что фестиваль все оплатит. Они, кажется, берут на себя все ее расходы, включая стирку белья.

– Я, правда, нечаянно сдала в стирку пару чистых носков, – говорит Клем. – Но кому какое дело, верно? Думаю, я могу даже массаж заказать.

– Если бы я попыталась заказать массаж в “Травелодже”, ко мне, наверное, прислали бы проститутку.

– Оставайся тут со мной, если хочешь. У меня огромная кровать.

– Правда?

Опять это странное чувство.

– Ну да. У тебя, конечно, не будет своего ключа, и мне придется впускать тебя в номер, а я все время допоздна на разных мероприятиях, но ведь ты, видимо, будешь на тех же самых мероприятиях, так что…

– Да нет, не беспокойся. Меня вполне устраивает комната, которую я сняла.

– Ну… Вообще-то лучше оставить все как есть, ведь и Олли может сюда приехать.

– К тому же все шведы – в “Травелодже”. А у них куча травы.

Зоэ замечает тень, скользнувшую по лицу Клем. Она слишком старая. И уже не в теме. А вдруг остановиться в “Травелодже” было бы круче? Клем может впечатлить Зоэ своим резюме, и огромным домом, и тем, что у нее есть не только уборщица, но еще и садовник, а еще тем, что она честно выплачивает муниципальный налог и лицензию на пользование телеантенной и ей никогда бы не пришло в голову тратить время на такие вульгарные вещи, как видеоигры или День Под Одеялом. Зоэ почти уверена в том, что Клем даже не знает, что это вообще такое – ДПО. Но зато жизнь Зоэ – непростая, настоящая и такая, какая есть. В итоге чья жизнь более насыщенна? И можно ли сказать, что жизнь Клем – лучше? Если Зоэ впечатлена и хочет впечатлить Клем в ответ, это еще не значит, что вещи, впечатлившие ее, действительно впечатляющи. И к тому же невозможно догадаться, есть Клем до всего этого дело или нет.

– Все остальные судьи курят у себя в номерах, – говорит Клем. – Прямо-таки фишка.

– Что курят? Траву?

– Нет, просто сигареты. Хотя все номера здесь – для некурящих. Одна повсюду носит свою самодельную пепельницу из перламутра и полагает, будто она так знаменита, что никто ей ничего не скажет. Другая курит, высунувшись в окно. А еще кто-то курит в ванной, включив на полную мощность горячий душ, а потом спускает улики в унитаз. Ты ведь, кажется, бросила?

– Курю только травку. И очень редко.

– Жаль, что Олли никак не бросит.

– Эм-м-м…

Интересно, Клем замечает, что с некоторых пор постоянно сравнивает Зоэ с Олли – вот так, напрямую, и не остается никаких сомнений в том, что…

– Ведь мятные леденцы для свежего дыхания на самом деле – мертвому припарка, правда? От человека начинает пахнуть одновременно мятой и куревом.

– А, слушай, это мне напомнило про мои перцы чили! Они растут, по-настоящему!

– А, как классно!

– Это было потрясающе. Цветочки отвалились, и под ними обнаружилась такая раздувающаяся зеленая штучка, похожая на перчика-младенца…

– Это была завязь – то же самое, что яичник.

– При чем здесь яичник?

– Ну, когда ты оплодотворила цветы, они стали как бы беременными. И вот эти их яичники пухнут… Что у тебя с лицом?

– Звучит совершенно ужасно: яичники пухнут.

Клем смеется.

– Никогда над этим не задумывалась. Ну хорошо, не яичники, завязь. Но, по сути, все плоды – это яичники, в которых созрела яйцеклетка.

– То есть и яблоки, и груши, и вишни, и…

Клем снова смеется.

– Ты совсем как мои студенты.

Ну вот. Это и есть приблизительная картина того, как устроено эго. Оно убеждает нас в том, что все мы – не фрагменты единого идеального целого, которые должны воссоединиться, а отдельные существа, сражающиеся друг с другом за все – от пищи, крова и территорий до любви, могущества и славы. Для того чтобы один человек был доволен – например, получил высший балл на экзамене, или добился членства в хоккейном клубе, или купил замечательный пакет акций, – нужно, чтобы кто-нибудь другой провалил этот экзамен, потерял место в хоккейном клубе и продал акции. Конечно, я не говорю, что каждый должен всегда и во всем преуспевать и дела должны постоянно идти превосходно. В этом мире такое все равно невозможно. Кому-то, может, плевать на хоккейный клуб. А если ты провалился на экзамене, возможно, это означает, что в жизни тебе следует заняться чем-нибудь другим. Я говорю о чувстве, которое у тебя возникает, когда ты в чем-то опережаешь остальных. Чувство подъема, гордости распирает человека, будто его накачали воздухом, и теперь он готов оторваться от земли… Возможно, вы не сознаете этого, но на самом деле это жестокое чувство. Ведь, если хорошенько разобраться в ваших ощущениях, обнаружится, что вы не просто хотите победить соперника – вы хотите раздавить его, втоптать в землю. Дальше – больше. Вы хотите, чтобы провал был наказан. Хотите, чтобы люди ПЛАКАЛИ из-за того, что проиграли вам или кому-нибудь другому. Вы думаете, что неспособны на такие злые чувства, однако вглядитесь в собственное сердце – и убедитесь в том, что все-таки способны. И если вы остановились на светофоре позади катафалка и видите, что внутри сидит, понурив голову, один-единственный человек, вы понадеетесь на то, что он плачет. Возможно, вы не будете отдавать себе в этом отчет, но все-таки понадеетесь на это, да еще на то, что он в эту минуту чувствует себя самым одиноким из всех людей на Земле. В таком случае получается, что у вас-то все в порядке и дела обстоят уж явно лучше, чем у него, а значит, вы победили.

В то же время, когда вы выигрываете, проигравшие желают смерти вам. Да вы и сами хотите, чтобы все, кто успешнее, богаче и могущественнее вас, потерпели крах, хотите, чтобы их поставили на место, вывели на чистую воду, доказали, что их успех – результат мошенничества и обмана. Самые популярные ученики в школе, те, которые вечно вас изводили и смеялись над вашей прической, – разве не здорово было бы, если бы все они попали в авиакатастрофу? А как насчет злого учителя, который не давал вам житья? Вот бы его застукали за курением крэка в компании проститутки, после чего ему пришлось бы уволиться и, как следствие, конечно же, ПОКОНЧИТЬ С СОБОЙ! А как насчет богатых людей, красивых людей или тех, кто владеет замком или личным самолетом? Королевской семьи? Гибель принцессы Дианы доставила вам удовлетворение. Гибель Дианы смаковали все. Ее смерть была настоящей трагедией – глубокой, яркой, дарующей наслаждение и, ко всему прочему, еще и очень правдоподобной, а это лишь усилило впечатление. Когда Мария-Антуанетта произнесла эту свою идиотскую фразу про пирожные[41], всем стало ясно, что она не понимает бедняков, а это значит – что? Да понятно: ОНА ДОЛЖНА УМЕРЕТЬ…

Давайте посмотрим правде в глаза: ВЫ водите машину куда лучше, чем та жирная стерва, которая вас подрезала, а значит, она достойна смерти. А медлительные старики в супермаркете? Да пошевеливайтесь вы и сдохните поскорее! А контролер в поезде, который заставил вас доставать билет, хотя было очевидно, что вы спите? Разве было бы не здорово, если бы на следующее утро он проснулся с последней стадией рака? Он ведь это заслужил! Конечно, вы не допускаете мысли о том, что у вас есть все эти мысли, но если хорошенько покопаетесь у себя в душе, то обнаружите, что они там есть.

– У меня-то уж точно нет таких мыслей, – говорит Мэри.

И понятное дело, в эту секунду все остальные в определенном смысле желают ей смерти.

– Но для того, чтобы простить других, первым делом нужно простить себя самого. Нужно перестать испытывать вину за подобные мысли и просто принять их. Отпустить их. Оставить себя в покое. Только так мы сможем простить других. Только осознав, что другие, как и мы сами, – часть единого целого, мы сможем достичь просветления и навсегда порвать круг перерождений.

– Но ведь все эти ужасные мысли застряли у нас в головах… Наверное, надо перестать их думать, правда? Нельзя же просто признать, что они у нас есть, и продолжать как ни в чем не бывало их думать?

– Если вы искренне поверите в то, что человек, подрезавший вас на дороге, часть вас самих, как вы отнесетесь к его поступку? Не торопитесь, ответ тут неочевидный.

– Я почувствовала бы примерно то же самое. Все равно страшно разозлилась бы. Может, даже больше.

– Вот именно. Наша ненависть к другим, на самом деле, произрастает из ненависти к себе. Если мы перестанем ненавидеть себя, то автоматически перестанем ненавидеть и всех остальных. Если мы постоянно собой недовольны и бесконечно терзаемся чувством вины, значит, мы себя ненавидим и, соответственно, ненавидим и окружающих. Даже если мы так никогда и не признаем, что все мы – часть одного целого, единого организма, достаточно всего лишь простить себя, чтобы сильно облегчить себе жизнь.

– Как это называется, когда оленям обламывают рога?

– Не знаю.

– Облом. Поняла? Так это и называется: облом! А как называется, когда оленям обламывают рога, а они при этом стоят на краю обрыва?

– Не знаю.

– Крутой облом!

– Что за бред…

– Да ладно, весело ведь! Там еще дальше есть: как называется, когда оленю обламывают рога и он стоит на краю обрыва, а в этот момент сзади подкрадывается другой олень и трахает этого первого?

– Чарли…

– Да ладно тебе, они наверняка уже слышали слово “трахает”! А все это называется – крутой гребаный облом! Ха-ха. Ну и напоследок. Как называется, когда оленю обламывают рога, а он стоит на краю пропасти, его трахает другой олень, и тогда этот первый испытывает такой оргазм, что от удовольствия взлетает в воздух?

– У оленей что, бывают оргазмы?

– Ты сдаешься?

– Да.

– Это называется нереально крутой гребаный облом.

– Оборжаться.

– Дети.

Пыхтение от упражнений на пресс на мгновенье прерывается.

– Вы оба совершенно отвратительны, – выдыхает Холли.

– Мама? А все эти оленьи части когда-то были настоящим оленем?

– Многими оленями.

– Ого.

– Так и быть, еще один прикол. Ребят, этот вам понравится. В общем, один мужик подстрелил в лесу оленя и несет его домой на ужин…

– Они тут так делают?

– Наверняка. Короче говоря, его жена готовит этого самого оленя…

– А сам он что, не может его приготовить?

– В этом анекдоте оленя готовит жена. Когда они зовут к столу дочек (а девочек, заметьте, зовут Оля и Нина), те играют у себя в комнате и приходят не сразу, так что отцу приходится на них прикрикнуть. Наконец все усаживаются. “М-м-м, – восхищаются девочки, которые не знают, что за мясо приготовила мама. – Объеденье! Что это такое?” “А вот угадайте, – говорит мама. – Это слово перед ужином крикнул папа, когда звал вас к столу”. Девочки хватаются за головы и орут: “О боже! Мы едим дерьмо!” Ха-ха-ха, смешно, правда?

– Этот анекдот довольно смешной, дядя Чарли. Только вот…

– …если бы Джеймс подстрелил оленя и приволок его домой, думаю, Холли и Эш это заметили бы.

– Точняк!

Ретрит окончен, Сильвия отвозит Ину, Флёр и Скай домой к Ине. Они заезжают в отель и забирают оттуда вещи. Ина предложила остановиться у нее, а у нее куда лучше, чем в безликом отеле с его нейлоновыми простынями и прозрачными занавесками. Если весь мир – иллюзия, то эпизод с домиком Ины Флёр удался неплохо: очаровательное жилище с прекрасным торфяным камином и рюмочками землисто-темного виски, да вдобавок с восхитительным ужином: густой сливочно-рыбный суп “каллен-скинк”, а на второе – хаггис[42], сыр с плесенью и фруктовый пирог.

Единственная недоработочка – книга.

– Раньше она абсолютно точно была пустой, – клянется Флёр.

Пока их не было, кто-то явно пробрался в номер, похитил пустую книгу в красной твердой обложке и заменил ее книгой в синем переплете, которую Ина и ожидала увидеть, – “Курс чудес”.

– Это и был “Курс чудес”, когда я тебе ее отдавала, – говорит Ина. – А это означает, что…

– …что у Флёр поехала крыша?

– Нет, дорогая. Я думаю, это означает, что Книга вернулась к нам.

– Книга?

– Да. Чтобы привести тебя сюда, ей понадобилось стать пустой. Очень благоразумно с ее стороны.

– Что ты знаешь об исчезновении своих родителей?

– Почти ничего, – говорит Флёр. – Теоретически я должна бы знать больше, чем все остальные, но на самом деле знаю очень мало. Помню только, как Олеандра дала мне два паспорта – для меня и для Пийали (я подозреваю, это были фальшивые паспорта, состряпанные кем-то из знакомых Пророка), потом я еле-еле успела побросать в сумку какие-то вещи, и меня посреди ночи повезли в Хитроу. Это случилось в 1989 году. Мне было пятнадцать. В Бомбее меня встретил отец Брионии, Куинн, и отвез на каком-то безумном рикше в другой аэропорт, где я села на другой самолет – до Коччи. Я даже не увиделась с матерью. И понятия не имела, зачем прилетела в Индию. Я считала, что они находятся на острове – кажется, они называли его Затерянным? – в Тихом океане. Я полдня прождала в комнате, расположенной над магазином специй, жара стояла страшная… Мать Брионии, Плам, дала мне запечатанный пакет и попросила убрать в чемодан, отвезти домой и вручить Олеандре. Грейс – мать Чарли и Клем – тоже была там. Они познакомили меня с Пи. Объяснили, что всем, кто спросит, нужно отвечать: этот мальчик – мой двоюродный брат… Моя мать должна была вместе с остальными полететь домой следующим самолетом. Так сказал дядя Куинн. Но… с тех пор больше никого из них не видели.

– Ты знаешь, что было в пакете?

– Я тогда догадалась, что это стручки с семенами.

– А еще ты догадалась, что родителей Пийали – сестру Кетки и ее мужа – убили перед самым твоим приездом.

– Да. Но все было как в тумане. Я ничего не понимала. Пи не разговаривал со мной в самолете. Думаю, у него был шок. Когда мы прилетели, он долго просидел в комнате у Олеандры. Затем он пришел в себя, но я думаю, не окончательно. Он никогда не говорил о своих родителях. Я подозревала, что их погубили стручки. Но, честно говоря, меня куда больше беспокоило, что стряслось с моей матерью. Я все ждала ее возвращения, но она так и не прилетела. А потом этот антрополог, профессор Мэй, отправился на остров и не нашел их там, и… Но какое отношение ко всему этому имеете вы?

Ина вздыхает.

– Я тоже была… ну и до сих пор являюсь… антропологом. Конечно, сейчас я на пенсии, но по-прежнему воспринимаю некоторые вещи, которые здесь у нас происходят, в режиме включенного наблюдения, хотя и пытаюсь пропускать события через себя и, ха-ха, прощать. На Затерянном острове я впервые побывала в семидесятых. Услышала о нем, когда была в экспедиции в Нортленде, в Новой Зеландии. Там ходили слухи об американском пилоте, который двинулся умом и рассказывал всем, что его самолет потерпел аварию и упал на этот остров, а там оказалось полно разных магических растений и странные шаманы, да еще племя бессмертных людей – летчик называл их Просветленными. Попасть на остров на лодке было невозможно (его окружали слишком высокие скалы), но теоретически туда можно было добраться на вертолете. Это происходило вскоре после того, как правительство Филиппин пригласило антропологов со всего мира на исследование племени тасадай на острове Минданао. Впрочем, впоследствии выяснилось, что племя тасадай было фальшивкой – просто группой нормальных островитян, нацепивших набедренные повязки поверх трусов, ведь каждый антрополог мечтал открыть свое затерянное племя. В общем, я тогда в силу разных причин вернулась в Англию, и вскоре у меня случился сильнейший нервный срыв. Я отправилась на ретрит в “Дом Намасте” – в те годы других достойных мест в стране толком и не было. Сначала я говорила себе, что буду воспринимать ретрит в режиме включенного наблюдения – ну, знаете, посмотрю со стороны на чудаков в разноцветных одеждах, которые курят травку и вспоминают тот случай, когда Джордж Харрисон заглянул к ним на чай. А потом я, что уж там, стала фактически одной из них. Ассимилировалась, что называется. Мы с Олеандрой стали большими друзьями.

– Ого. Ну тогда…

– Так вот. Я никак не могла отделаться от мысли о Затерянном острове. И, оказавшись в очередной экспедиции в Нортленде, добралась несколькими корабликами до острова, который находился поближе к предполагаемому месту расположения Затерянного. Потом я умудрилась отыскать парня с вертолетом, который взялся отвезти меня туда. Мы трижды летали в нужном направлении, пока наконец его не отыскали. Я угрохала весь свой бюджет на эти разведывательные полеты. И вот в июле 1978-го решила отправиться туда на месяц. Я прикинула, что месяца хватит на то, чтобы все как следует рассмотреть и выучить язык в том объеме, который позволит составить представление о местных жителях, а потом я вернусь обратно в сентябре, как раз к началу семестра, с четким представлением о том, что написать в заявке на дальнейшие исследования. Я договорилась с вертолетчиком, что он вернется за мной 22 августа. Заплатила ему вперед. Он спросил, уверена ли я в том, что делаю. Когда мы приземлились на острове, впечатление было такое, будто на нем нет ни одной живой души, и, по-моему, парень с вертолетом не очень высоко оценил мои шансы. Но в те времена я знала, как выживать в подобных местах, и к тому же мне было все равно – выживу я или погибну, мне просто хотелось написать великую книгу о великом племени и прославиться. Одним словом, никакой вертолет за мной, конечно же, не вернулся…

– Что?! И сколько же вы там пробыли?

– Десять лет, ну, примерно. Столько времени понадобилось следующему антропологу – милому старому профессору Дэвиду Мэю – на то, чтобы услышать какие-то толки о моей экспедиции, нанять вертолет и отыскать остров. Конечно, к тому времени меня было не отличить от остальных Затерянных людей. Когда я заговорила с ним по-английски, Дэвид предположил, что языку меня обучил какой-нибудь миссионер. Но на остров не заглядывали миссионеры. Туда невозможно было попасть без вертолета. В общем, Дэвид настоял на том, чтобы я вернулась вместе с ним в Лондон, хотя к тому моменту я, кажется, уже смирилась с мыслью о том, что придется остаться на острове навсегда. В Англии я отправилась в “Дом Намасте” и рассказала обо всем Олеандре. Роза – твоя мать, Куинн и Плам очень заинтересовались моим рассказом. Они к тому времени уже начали называть себя этноботаниками (фактически – охотниками за наркотическими веществами). Они с головой окунулись в рейв-культуру и “Лето любви” 1988 года, то есть вещества, доставляющие удовольствие, интересовали их куда больше, чем поиски лекарства от рака или чего-нибудь такого… Олеандре тоже стало любопытно. Ей нужны были вещества для ретритов.

– Но что с вами происходило все эти десять лет? На острове? Вы наверняка сошли с ума!

Ина пожимает плечами.

– Описать почти невозможно. Под конец я, и правда, стала считать остров своим домом, но не думаю, что впоследствии мне хотелось туда вернуться. Первый год было тяжело. Сексуальные ритуалы. Психоделики, после которых несколько дней не можешь прийти в себя. Но главное – растения: остров буквально утопал в растениях с какими-то невероятными свойствами. Стручки, которые достались вам в наследство, родом с этого острова. Вы знаете, как они действуют?

– Они вызывают мгновенную смерть, но заодно, кажется, приводят к просветлению?

– Да, все так. А просветление означает, что отныне ты свободен от круговорота рождения и смерти, и, хотя погибаешь, это – твоя последняя смерть. Она позволяет вырваться из Вселенной.

– Вот уж не уверена, что мне хотелось бы вырваться из Вселенной, – говорит Скай, поежившись.

– Конечно, боль при этом испытываешь невообразимую, но зато потом ты – свободен.

– Свободен – и что?

– Возможно, после этого ты вернешься к Создателю. Испытаешь высший покой и гармонию. Навсегда избавишься от эго. В общем, об этом мы еще поговорим. Там, на острове, было растение, которым один шаман меня припугивал. Он любил оргии, и, поскольку я отличалась от женщин их племени, они с друзьями особенно любили устраивать оргии со мной. Однажды я отказалась, он хотел заставить меня, и я тогда сказала, что пускай он лучше меня убьет, а он пригрозил, что может убить меня по-настоящему, на что я ответила, что знаю о смертоносных стручках с окончательным уходом из Вселенной и что, по-моему, это не такой уж плохой финал. Это уж точно лучше, чем то, что планировали сделать со мной он и его друзья. Тогда шаман отвел меня к себе в сад и указал на высокое растение с бледно-голубым цветком. Вот, сказал он, растение, которым я тебя отравлю, если станешь упорствовать. И объяснил мне, как оно действует. Если семена из стручков освобождают человека от мира иллюзий, то растение с голубым цветком, наоборот, навсегда оставляет человека в плену иллюзий. Только вообразите. Мало того: человека, попробовавшего этого растения, каждая последующая смерть еще больше отдаляет от просветления. Как и ваши стручки, растение ядовито и мгновенно убивает. Но после реинкарнации вы возвращаетесь на ступеньку ниже, чем были. Каждая следующая жизнь – тяжелее и ничтожнее предыдущей. В какой-то момент вы возрождаетесь диким животным, в следующий раз – животным, посаженным в клетку, потом – животным, которое выращивают на ферме, лабораторным животным. Затем – рыбой, моллюском, усоногим рачком, на которого наступает нога карабкающегося по скалам человека, и скалы эти отныне – единственный дом, который ты помнишь. И в конце концов ты возрождаешься в виде того самого растения, которое сделало все это с тобой, и у тебя нет уже вовсе никакой души.

– Вы ему поверили?

– О, да.

– Но ведь это же явно полная…

Ина качает головой.

– Это очень сложно, – говорит она. – Но это правда.

– Какое животное получится, если кормить оленя одними тюльпанами?

– Ну и какое же?

– Тюлень!

– Чем дальше, тем бредовее.

– Так что же моя мать, Куинн, Плам и все остальные забыли на этом острове? Это ведь полный ужас. В смысле, растения эти – трудно представить себе человека, которому они могли бы понадобиться. Они что, полетели на остров? Или…?

– Они полетели на остров. Их огорчило, что я не привезла с собой ничего, кроме Книги. Шаман, который любил оргии, с годами смягчился и наколдовал мне ее перед отъездом. Я прочла Книгу в самолете, а потом подарила Олеандре. Но остальным интереснее были растения. Существовало предположение, что эти стручки можно сделать безопасными и достигать эффекта просветления – на время, – оставаясь при этом в живых. Твоя мать хотела создать некую религиозную таблетку – идеальный наркотик.

– Каким образом?

– Ну, этого они так и не выяснили.

– А зачем им понадобилась Индия?

– Затем, что никто из Затерянных людей так и не рассказал твоей матери, каким образом сделать стручки безопасными. Они дали ей попробовать жидкость, вероятно, изготовленную из стручков, вымоченных в каком-то секретном растворе. Действие этой жидкости оказалось настолько восхитительным и невероятным, что твоя мать (да и все остальные) твердо решила выяснить, что же это был за секретный раствор. Сестра Кетки была известным на весь Коччи травником, и Олеандра договорилась о том, чтобы твоя мать и все остальные отвезли ей образцы стручков и выяснили, что она обо всем этом думает. Сестра Кетки попробовала как-то по-своему обработать стручки, но эксперимент провалился, и они с мужем погибли. Роза, Куинн, Плам и Грейс, как вы понимаете, после этого поспешно улетели. Пи привезли в Великобританию, чтобы он не мог выступать в качестве свидетеля. Это было страшное, страшное время. Впрочем, можно было понять людей, сходящих с ума из-за этих стручков и таинственной жидкости.

– А та ваша Книга? Это вот она и есть?

– Да. Олеандра отдала ее мне, чтобы я сохранила ее для тебя.

– И она якобы превращается из одной книги в другую и…

– Я удивлена, что ты ничего о ней не знала. Ты ведь наверняка слышала что-нибудь от Олеандры?

Флёр морщит лоб.

– Была какая-то история с Пророком…

– Правильно. Он украл Книгу, достиг просветления и потом, уже просветленный, вернул Книгу и начал работать на Олеандру бесплатно.

– Пророк – просветленный?

– Ну, в определенной степени. Он – сложный случай. Так или иначе…

– То есть вся эта история с Книгой – реальна?

– Всё – реально.

– В каком смысле?

– В мире иллюзий реальным может стать все, что хочешь, – и иногда даже то, чего ты вовсе не хотел. Это я хорошо усвоила. А еще я усвоила, что, чем сложнее, удивительнее и запутаннее кажется иллюзия – например, в ней безо всяких последствий нарушается или попирается то, что представлялось тебе законами твоей Вселенной, – тем ближе ты подходишь.

– Подходишь ближе к чему?

– К распутыванию. Освобождению. Просветлению. Выходу из круговорота рождения и смерти. Возвращению домой.

При слове “домой” у Флёр внутри что-то странно вздрагивает, вспыхивает и тут же гаснет. Это все-таки черт знает…

– То есть с помощью этих стручков можно достичь просветления, и поэтому все так за ними гоняются, но заодно придется умереть, если только у тебя нет загадочной жидкости, на которую, в общем-то, нельзя положиться, или же…

– Или же можно воспользоваться Книгой, правильно? – подхватывает Скай. – Из того, что вы рассказали, следует, что с помощью Книги тоже можно достичь просветления?

– Да, – кивает Ина. – Книга в состоянии помочь лично тебе достичь просветления. Но тут не бывает мгновенного эффекта. Обычно это, честно говоря, невообразимо трудно. “Упанишады” и “Бхагавадгита” – прекрасные и священные тексты, и основное их наставление заключается в том, что для просветления необходимо предаваться аскезе несколько жизней подряд. Вы пробовали читать “Курс чудес”? Это ведь полная бессмыслица. Черт ногу сломит. На изучение этого текста уходят годы. Годы необходимы для избавления от идей, вбитых в голову миром иллюзий. Годы, на протяжении которых вы перевоспитываете себя и приучаетесь, по сути, выглядеть, вести себя и думать, как безумец.

Ина берет книгу в синем переплете и проводит пальцами по обрезу страниц.

– Основная часть книги – это текст, сквозь который почти невозможно продраться, он похож на речь учителя в воскресной школе, сильно перебравшего накануне, там много про Иисуса и про эго, а дальше идет глава под названием “Упражнения”, через которую нужно продираться еще год. Первый урок: вы сидите в комнате и повторяете фразу: “Вещи, которые я вижу в этой комнате, ничего не значат”. А потом вы ходите по комнате, смотрите по очереди на разные предметы и повторяете: “Этот стол ничего не значит”, “Этот стул ничего не значит”, и так далее. Книга превращалась то в учебник по траволечению, то в великие романы, то в сборники поэзии. Довольно часто она становилась “Упанишадами”. Насколько я знаю, примерно год она провела у кого-то из друзей Пророка в качестве “Мастера и Маргариты”. Когда я читала ее в первый раз, это были какие-то странные мемуары о забытом боевом искусстве. Но последние несколько лет, если не считать кратковременного превращения в пустой блокнот, который, к счастью, привел вас сюда, книга предпочитала оставаться “Курсом чудес”. Независимо от того, кому принадлежала.

– В общем, мы, как обычно, приходим к выводу, что просветление фактически невозможно, – заключает Флёр.

– Ну, это зависит от того, чего ты хочешь, – говорит Ина. – Бывает, что просветления достигают легко и быстро.

– А, как в той буддистской притче про старуху, которая бьет тебя по голове кочергой, и ты вдруг видишь свет?

– Примерно. Правда, есть ведь и другой способ…

– Так.

– Но для него необходимы стручки.

– Что сказал олень, когда вернулся из командировки?

– Кто бы мог подумать, что есть так много анекдотов про оленей.

– Нет, он сказал не это…

– Судя по началу, это опять совсем не детский анекдот.

– Мама, отстань! Так что он сказал?

– Он сказал: “Вы что же, думаете, у меня голова резиновая?” Ха-ха!

– Дядя Чарли, так нечестно: сам рассказал, сам посмеялся! Давай объясняй, в чем там прикол.

– Господи, Чарли…

– А от какого вообще растения эти стручки?

– Ты даже этого не знаешь? Я думала, у вас там целое производство налажено.

– Этим занимается Пророк. Я стараюсь не вникать. Это что, какие-то орхидеи?

– Ты видела цветы?

– Нет. То есть видела, но вы, наверное, спрашиваете о другом. Я слышала легенду, но эти цветы не совсем те…

– Так вот о чем вы все говорили на похоронах, – догадывается Скай.

– Какую легенду? – спрашивает Ина.

– Вы наверняка ее знаете. О цветах, которые принимают форму религиозных символов. Иисуса, Будды, креста… Мама как-то рассказывала мне о них, когда сильно накурилась, – незадолго до того, как исчезла. Она сказала, что я должна остерегаться этих цветов, держаться от них подальше… Конечно, я видела эти растения повсюду в доме. Пророк так наловчился их выращивать, что они теперь просто везде. По-моему, пара горшков есть даже в одной из процедурных комнат. Их почти не отличить от орхидей из “Сенсберис”.

– И стручки у них совсем как у ванили, да?

– Клем выращивает из семян цветы, чтобы посмотреть, как они выглядят. По-моему, она снимает об этом фильм. А Чарли отдал свой стручок на идентификацию ботаникам в Кью. И получил ответ: это либо ваниль, либо нечто такое, чего не существует в природе. Ботаники не сошлись во мнении, который из вариантов предпочесть.

– Клем выращивает цветы из тех семян, что были в ее стручке?

– Да.

– Интересно.

– Почему?

– Ты знаешь, что стручки, которые достались в наследство тебе, отличаются от стручков растений, которые разводит Пророк, и от тех, которые теперь выращивает Клем?

Флёр мотает головой:

– Нет.

– Они хотя бы с Затерянного острова? – уточняет Скай.

– Да, – говорит Ина. – Оттуда. И они намного более мощные.

– Почему специалиста по оленям пригласили на педагогическую конференцию?

– Почему же?

– Потому что один из выступающих наметил сделать доклад на тему “О лени и трудолюбии”!

– Дядя Чарли, у тебя получается все смешнее и смешнее, молодец!

– Вы знаете, что такое мимикрирующие орхидеи?

Флёр задумывается.

– Это те, которые похожи на пчел?

– Да, именно. Но есть и другие. Многие орхидеи обладают свойством мимикрии. Орхидея, похожая на пчелу, относится к роду Ophrys – все растения этого рода принимают вид насекомых. А еще есть род Dracula, в который входят цветы, похожие на вампиров, обезьян или грибы. Это легко объяснимо. Цветы хотят, чтобы их опыляли, вот и обманывают насекомых, приманивая их разными уловками. Но наша орхидея, затерянная орхидея…

– …принимает форму религиозных символов, потому что…

– …потому что религиозные символы привлекают людей, стремящихся к просветлению. Она, собственно, и сулит просветление, правда, с неудачным побочным эффектом – смертью. Вы видите цветок, похожий на Иисуса. Конечно, вам хочется вкусить его плода, и вот вы его опыляете, а растению только того и надо, ведь затерянную орхидею опыляют только люди…

– Как это?

– Она рассчитывает только на людей, больше ее никто не опылит. Вы видите цветок, похожий на Ганешу или на Деву Марию, и прикасаетесь к нему, присматриваетесь, заботитесь о том, чтобы он принес плоды, съедаете плод и, весьма вероятно, умираете. Семена хоронят с вами вместе. Но прежде, чем это произойдет, затерянная орхидея напоследок изображает кое-что еще.

– Что же?

– Если тебе суждено, съев ее плод, умереть – неважно, в ближайшие пять минут или в ближайшую тысячу лет, – цветок орхидеи принимает образ… Одним словом, орхидея становится похожей на тебя.

– Серьезно?

– Серьезно.

– И это не какая-нибудь там полная…

– Нет.

– Ладно. Про медведей. Вот этот вам понравится. Классный. Не совсем анекдот, скорее – история из жизни.

– Ну хорошо, давай уже.

– В общем, два парня разбили лагерь в лесу: в Канаде или еще где-то. Где водятся медведи.

– А в Шотландии водятся медведи?

– Нет. Короче, как только эти два типа уснули, их разбудили странные звуки – как будто кто-то хрюкает и шаркает ногами. Это пришел огромный медведь гризли, он ищет еду.

– А гризли едят людей?

– Ага. Еда – в палатке, она проснулась, и…

– Чарли, может, не надо такие ужасы прямо перед сном?

– …и один из парней выглядывает из палатки, ахает от ужаса и говорит второму: “Как думаешь, ты бегаешь быстрее, чем гризли?” А тот отвечает: “Мне необязательно бегать быстрее, чем гризли. Главное – бегать быстрее тебя”. Дошло?

– Вот.

Настал новый день, и все снова стало странным, как тогда у Сильвии с ее салфеточками и розовыми вафлями. По стеклам хлещет дождь. Флёр с утра мутит так, как будто накануне она выпила гораздо больше, чем просто несколько стаканчиков виски. Ина протягивает ей фотоальбом. Кто вообще в наши дни заводит фотоальбомы? А этот еще и выглядит дешевкой: обложка – темно-бордовая клеенка, местами потрескавшаяся, а внутри, в пластиковых облезлых кармашках, – распечатанные на принтере картинки, похожие, скорее, на плохие ксерокопии.

– Что мне тут нужно найти? – спрашивает Флёр.

– Просто смотри – и увидишь,

– Я вижу цветы, – говорит Скай. – Но…

– Разве вы не видите… распятие? Ганешу? Шиву в космическом танце?

Флёр и Скай снова переглядываются. Ну хорошо, о’кей, один из цветков действительно слегка напоминает распятие. Распятие, дорисованное десятилетним ребенком в “Фотошопе”. Да и цветок с Ганешей – просто смех. Оранжево-розоватое пятно, из которого торчит характерный хобот, но и он выглядит так, будто его пририсовали на компьютере. Что же касается Шивы, то это – голубая орхидея с лепестками-руками, которые придают ей сходство с обыкновенным клематисом, а вовсе не с божеством в космическом танце. Флёр вдруг чувствует себя совершенно опустошенной. Все, что она узнала здесь, мутной водой кружится вокруг сливного отверстия и исчезает. Ее охватывает острая и нестерпимая тоска по чему-то такому, чего (теперь она знает) попросту не существует. Ощущение, будто бы она явилась на самый грандиозный банкет из всех, когда-либо устроенных на Земле, и обнаружила на столе лишь хлеб и воду. Вся эта история – не больше, чем шутка. К тому же несмешная. Может, эти картинки – проекция ее собственных мыслей насчет всего этого? Или просто полный идиотизм? Флёр вдруг понимает, что устала. Устала от жизни, от других людей, от этой чертовой Вселенной, чем бы там она ни оказалась на самом деле. Ей очень хочется домой.

– Вы не видите, – говорит Ина. – Иллюзия заслоняет от вас главное. Нужно смотреть сквозь нее. Этому надо как-то научиться.

– Ага.

– Вы хотели бы увидеть все это, если бы существовал способ…?

Флёр пожимает плечами.

– Не знаю.

– А я хочу увидеть, – говорит Скай.

– Просто я, наверное, не слишком сильна в сексе. Извини.

– А как же твой муж? Ну, в смысле…

– Мы как-то привыкли обходиться без этого. Это такое облегчение. И потом – о боже, я наверняка скажу сейчас ужасную вещь, но он так благодарен уже за одну только возможность увидеть меня голой, что, даже если я просто неподвижно лежу и время от времени издаю стон, этого достаточно, чтобы он считал меня восхитительной любовницей. А уж если бы я сделала ему минет, он бы потом несколько месяцев ходил абсолютно счастливый! Но с тобой? Я понимаю, что мне не хватает мастерства. Прости, мне очень неловко. Думаю, я просто слегка обленилась. Стала чересчур гетеросексуальной. Мне хочется просто лежать и позволить тебе быть парнем.

– Так не пойдет.

– Я знаю.

– Вылижи меня.

– Что?

– Вылижи меня.

– Прямо сейчас?

– Да.

– Если хотите по-настоящему классно провести время, сходите в церковь.

– Ага…

Они по-прежнему сидят за кухонным столом у Ины. Удивительным образом миновал еще один день. Дождь прекратился. В медных сковородках, висящих над плитой, отражается луна. Опять пахнет торфом, как всегда. Фотоальбомы вернулись на полку. На столе – медицинская бутылочка с прозрачной жидкостью. Это – последняя бутылка, объясняет Ина. Тот самый раствор, который пыталась воссоздать Роза. То, ради чего все они погибли.

– И вы говорите, что это – всего-навсего результат вымачивания стручка в…

– Да, в слезах просветленного человека.

– Одного из жителей Затерянного острова?

Ина мотает головой.

– Любого просветленного человека.

– То есть даже Пророк подойдет?

– Возможно, просветленности Пророка не хватит.

– А просветленные люди много плачут?

– Нет. В том-то и…

– Понятно. В этом – парадокс. Опять неудача.

– Ну, в каком-то смысле. То есть…

– И вы всегда это знали?

– Да.

– А моя мать – не знала?

– Нет.

– И вы не сказали ей, потому что…

– Послушай. В глубине души твоя мать была хорошим человеком, как и все мы. Но она попалась в ловушку прекрасного тела. Ради нее люди готовы были на все. Смерть родителей Пийали… Пророк, лишившийся руки. Она продолжала бы искать пути достижения искусственного блаженства и ни перед чем не остановилась бы. Я не хочу сказать, что ее поиски были совершенно бессмысленны, но мне кажется, это не самый лучший способ избавления от иллюзии. Во всяком случае, окончательного. Олеандра в конце жизни тоже пришла к этому выводу.

У Флёр перехватывает дыхание. Она делает медленный выдох. Ее мать умерла ради сведений, которые все время были под рукой. Однако на что была готова Роза ради того, чтобы добыть слезы просветленного человека? Где та черта, перейдя которую, она решила бы остановиться?

Скай смотрит на бутылочку. Неужели это и в самом деле чьи-то слезы? Ведь это же…

– Так почему именно в церковь? – спрашивает она у Ины.

– Там блаженство будет такое, что вы его просто не вынесете. Во всяком случае, поначалу.

– В церкви? В любой самой обыкновенной церкви?

– Да.

– Серьезно? Как-то это все, ну…

– А вы попробуйте и поймете. Вам несказанно повезло. Больше никому я не отдала бы самую последнюю бутылочку – но, конечно же, если бы не твоя мать, у меня бы ее и не было. Ведь это она привезла обратно стручки, выросшие на острове. И…

– И что же происходит в церкви?

– Это очень трудно описать, но суть в том, что всю скуку как рукой снимает. Все вещи, которые раньше казались унылыми и неинтересными, теперь вызывают совершенно противоположную реакцию. Мир будто выворачивается наизнанку. Вся мишура, которая нравится нашему эго, тускнеет. Магазины становятся серыми, холодными и бессмысленными. От мысли об успехе хочется зевать. Все, что стоит больших денег или достигается с большим трудом, представляется вдруг дешевым и легко доступным. А посидеть на скамейке в парке и понаблюдать за незнакомыми людьми – это вдруг становится так увлекательно, как будто смотришь новый фильм, а новые фильмы теперь, наоборот, кажутся бестолковой и скучной подделкой. Первое время вам будет трудно находиться на кладбище, потому что вы затеряетесь среди душ, которые пока не обрели покой и обитают там. Но со временем вы научитесь получать удовольствие от этих визитов – не меньше, чем хорошие медиумы. Вы сможете посещать празднества, которые устраивают эти души, и слушать их невероятные истории. Но описать это невозможно. Нужно испытать это на себе.

– И мы не умрем?

– Нет. Это маловероятно. До сих пор никто не умирал. Во всяком случае, не умирал от жидкости из этой бутылочки.

– Ну хорошо. Что ж…

Флёр и Скай переглядываются. Похожее чувство испытываешь, когда битые часы простоял в очереди на аттракцион и, уже поднимаясь по ступенькам, вдруг хочешь передумать. Они ведь уже здесь, так почему бы просто не…

– Есть еще один занятный побочный эффект.

– Какой?

– Я лечу!..

– И я! Ой, ой, ой… Так. Да ведь это же…

– Дышите, девочки. Дышите.

– Господи. Боже. Мой.

Когда Флёр произносит слово “боже”, она чувствует, как внутри вдруг становится щекотно и немного похоже на оргазм. Надо же, всего одно слово, а в нем столько всего, даже чересчур много! Пожалуй, лучше она не будет больше его произносить – если, конечно, не возникнет надобности. А надобность, похоже, теперь будет возникать часто, потому что…

– Куда мы летим?

– В Калланиш, посмотреть на мегалиты.

– А действие не закончится, пока мы…

– Нет, милая. Действие не закончится еще примерно год.

– Год!

– Ну, приблизительно. Можно немного его растянуть, если регулярно медитировать и не забывать практиковать прощение. Первоначальное возбуждение через день-два сменится более комфортным ощущением блаженства. Но летать вы не разучитесь. Хотя большинство людей про это забывают. Большинство вообще потом обо всем забывают.

Услышав слово “прощение”, Флёр теперь обнаруживает в нем совсем иной смысл, чем прежде. Раньше это была пустая болтовня и довольно размытое понятие – слово, похожее на далекую и неведомую ярко-рыжую гору с опасными уступами и резким обрывом на другой стороне. А теперь значение его прекрасно и похоже на мягкий подарок, обернутый в шелк и ленты – в духовном смысле слова, – который ей не терпится поскорее кому-нибудь вручить. Хотя можно, конечно, оставить его себе, смысл от этого не изменится… Вообще-то у каждого есть свое такое чувство благодарности, и люди не устают открывать сверток и заглядывать внутрь, а его содержимое никогда не пачкается, не старится и не надоедает. Все, что нужно Флёр, это лечь, закрыть глаза и довериться этой перине из чувств. Для души, которая может жить вечно, сейчас – воскресное утро. И Флёр вдруг понимает, что ей ничего не нужно, вообще ничего. Она чувствует себя мячиком чистой энергии, который скачет по этому вымышленному миру, и мир в каком-то смысле страшно мил, но в то же время невероятно смешон. Он превратился в детский рисунок, сварганенный перед обедом в космическом детском саду, такие картинки находишь в старых картонных коробках, когда твои родители умирают, разводятся или переезжают в дом поменьше. Видно, что ребенок старался, думаешь ты. Но как же смешно у него получилось! Синие люди! И зеленое солнце, даже не совсем круглое! И все держатся за руки. Блаженство… Пока Флёр вертит в голове эти мысли, на мир вдруг на секунду наползает тень, а потом вспыхивает яркий белый свет, и это такое – ай, ох, нет, не надо, еще, нет, постойте, – это так похоже на…

– Она отключилась, – произносит кто-то очень далеко отсюда.

– Флёр?

Когда Флёр просыпается, они летят над Атлантикой. Калланиш – на том же берегу, всего в нескольких милях от дома Ины. Но почему бы не облететь вокруг света, если вдруг оказалось, что ты это можешь? Флёр парит над Нью-Йорком, и башни-близнецы по-прежнему там – столпы энергии, яркие спектры из прошлого, излучающие намного больше света, чем остальные постройки, над которыми она пролетает. Флёр вдруг понимает, что, если смотреть вниз особенным образом – не только глазами, но еще и разумом, – ей откроется вся история, впечатанная в пейзаж, вся как новенькая, только что из огромного 3D-принтера, и вот она уже видит всех рыб в море, и все чешуйки на каждой рыбе, и все атомы на каждой чешуйке, и все электроны в каждом атоме, и все кварки, и – бум! – снова этот белый свет…

На этот раз, проснувшись, она обнаруживает, что летит над пустыней. Во рту пересохло. Ей хочется избавиться от собственного тела, сорвать его, как всю одежду, в которой попал под дождь. Но еще не время. Еще рано, слишком рано.

– Отвези меня в Калланиш, – наконец произносит она, и вот – раз! – она уже лежит на земле между стендом с туристической информацией и общественным туалетом. Лучшего навигатора ей еще не попадалось! Только голова немного кружится. Над ней склонились лица Скай и Ины.

– Все в порядке? – спрашивает Ина.

Похоже, Скай испытала примерно то же, что и Флёр. Когда они идут по тропинке к мегалитам, скрывшимся от них за пологим холмом (Флёр и Скай могут теперь смотреть сквозь вещи вроде холмов, но оказалось, что это довольно утомительно, и они решили дать мозгу отдых и перестали делать это постоянно), Скай спрашивает шепотом:

– Где ты была?

– Облетела вокруг всей Земли, – отвечает Флёр. – А ты?

Скай улыбается.

– Я была внутри геометрии. Я потом записала пятьдесят альбомов. И еще – симфонию! А еще я слышала космическую песнь…

И Флёр понимает ее, и все это так прекрасно. Темнота вокруг них – всего лишь занавес, который они могут отдернуть в любой момент, когда пожелают, вот только свет за занавесом слишком ослепляющий, поэтому сложно разглядеть, что тут творится. Они оставляют узенькую щель и проходят чуть дальше по тропинке, пока вдали не показываются мегалиты. Отсюда зрелище напоминает стоп-кадр с совещания на съезде великанов. Они подходят ближе, и Флёр видит, что существа, чей облик приняли камни, – точнее, нет, камни не приняли их облик, а являются этими существами, – вовсе не великаны, а архетипы. Здесь есть все формы, которые может принимать эго. Есть тут и Великая Мать, закутанная в плащ с капюшоном. А в самом центре – патриарх, который ведет себя так, будто все происходящее страшно важно. А вот – маленькие девочка и мальчик, они не желают стоять смирно, а позади всех – незнакомец, который входит в дверь посреди ночи и меняет все. Изгой, чудак, одиночка, любовница, запретный любовник, преступница. Сначала в этой фигуре Флёр видит себя саму. Она подходит и хочет прикоснуться к камню, но щекотное, болезненное, похожее на оргазм чувство возвращается, и она понимает, что не может даже подойти ближе: ощущения от этого такие, словно касаешься собственного нутра. Но постепенно Флёр осознает, что она – все фигуры сразу. Она – мать, отец, дочь, сын, девица, старуха, герой, ведьма…

И тут опять – белый свет.

Дома у Ины Флёр просит еще раз взглянуть на фотографии в альбоме. И на этот раз она видит затерянную орхидею так, как видит ее Ина. Вот, и в самом деле, Ганеша, а вот – Шива и прекрасный благодушный Иисус, сначала – слишком мудрый для своих лет юноша, а потом – такой, каким стал в конце. Теперь, когда Флёр смотрит на распятие, оно не вызывает мысль о физической боли, а становится чем-то совсем другим, не пустым эпизодом из истории, нет, ведь она же понимает, как сильно Ему пришлось сосредоточиться, чтобы его создать, и сколько смыслов распятие должно было вместить в себя, и это, конечно же, не какой-нибудь там фокус… Скорее, доказательство. Вот, смотрите, как мало значит тело. Можете делать со мной, что угодно, а мне будет все равно, ведь я – не от мира сего и за его пределами обрету вечную свободу. И, как бы мы ни поступали друг с другом в этой вечности и в следующей, ты – это я, а я – это ты, и в конце концов все это совершенно неважно.

– В детстве, когда я читала книги Джуди Блум, мне встречалась там куча непонятного. Вот, например, что такое мортаделла? Бутерброд с мортаделлой…

– Это жуткий вид колбасы. Гигантская такая сосиска.

– А ты откуда знаешь?

– Мам, ну погуглила, конечно.

– А тебе не рано читать такие книги?

– Теперь-то уж чего. Я уже прочитала. Там есть пенис по имени Ральф.

– О, Холли…

– Если бы кто-нибудь нашел мне теннисный корт, я не читала бы книжки, до которых еще не доросла.

А может быть, это – доказательство того, что никакого Бога нет, во всяком случае, здесь, в этой иллюзии, ведь какому Богу пришло бы в голову придумать эту историю? Какой Бог уготовил бы своему герою такую глупую смерть? Какой Бог позволил бы так сильно страдать тому, кого сам создал?

Мы делаем это с собой сами. Это лишь наше дело, и ничье больше.

Никто другой на это даже не смотрит.

– Якобы, если на острове объявляется человек, который утверждает, что он – седьмой сын седьмого сына, нужно вложить ему в руку дождевого червя.

– Фу, гадость. Зачем?

– Затем, что, если он говорит правду, червь немедленно погибнет.

– Но почему так важно быть седьмым сыном седьмого сына?

– Потому что такие люди обладают сверхспособностями.

– Ага, например, могут убивать дождевых червей. Пипец.

Подсказка всегда-всегда запрятана в самой сердцевине скуки…

Где тебе бывает скучнее всего? Отправляйся туда.

– Ну конечно же, все, что делаешь ты, лучше, чем то, что делают другие.

– Это ты вообще о чем?

– Да я про весь этот твой бред – дальние прогулки, рыбную ловлю и плавание, словно все, чем занимаются другие, гораздо менее круто. КТО вообще сказал, что купаться в ледяной воде и вдобавок подставляться под укусы слепней – лучше, чем день напролет смотреть телевизор? Я хотела сказать “старый фильм”, чтобы не совсем упасть в твоих глазах, но на самом-то деле я хочу сказать, что меня это БЕСИТ! Если человеку хочется, ну например, смотреть целый день “Телепузиков”, то почему ты убежден, что должен помешать ему?

Бриония вспоминает тот странный разговор с Флёр, когда Флёр сказала, что совершенно неважно, что ты делаешь в этой жизни, поскольку все уже предрешено. А если предрешено, то у Брионии не было другого выхода, кроме как смотреть пять часов подряд австралийское телешоу “Потеряй и победи”[43], пока остальные карабкались на один из холмов Джуры. Она до сих пор чуть не плачет при мысли о женщине, которая так растолстела, что больше не могла ездить на своей любимой лошади, и о тех славных временах, когда…

– Ну, если этот человек – мой ребенок, то я ответствен за его…

– А ты, значит, такой весь из себя, мать твою, здоровый!

– Что?

– Да ты посмотри, сколько ты всюду льешь кокосового молока, масла и сливок! И все эти твои торты! Джеймс, ты только взгляни на меня! Думаешь, мне нужны торты? Да мне они всегда были противопоказаны! А ты запихиваешь их в меня буквально каждый день последние десять лет. И вот какая я теперь. Ты как будто нарочно делал так, чтобы я…

– Я же не вливаю тебе в глотку по две бутылки вина каждый вечер.

– Только не начинай опять, ладно?! Ты прекрасно знаешь: это только по особым случаям!

– Например, сегодня утром за завтраком ты выпила две бутылки вина. Опять.

– Вот, например, Чарли…

– Чарли выпивает пол-бокала, и все. И вообще, почему все вечно сводится к гребаному дядюшке Чарли? Какого хрена он постоянно мозолит нам глаза? Я не думал, что подписываюсь на такое.

– Дело не в Чарли. Дело в тебе.

– Ладно. Последний. Про остров.

– Точно последний?

– Господи боже… В общем, так. Англичанин, ирландец и шотландец потерпели кораблекрушение и выброшены на берег какого-то острова.

– Как в “Буре”?

– Да, только тут все персонажи другие и ситуация вообще не похожа.

– Но они тоже потерпели крушение.

– Да, но кораблик у них был совсем маленький. Ну неважно. Бродят они по этому необитаемому острову и находят волшебный сосуд с джинном. Джинн предлагает выполнить по одному желанию на каждого. Сначала загадывает шотландец. “Я хочу снова оказаться дома со своими родными, и чтобы на столе было все, что надо для отличного ужина”, – говорит он. И – пфф! – исчезает. У ирландца желание почти такое же: “Отнеси меня в Дублин, в прекрасный ресторан, и усади за столик с красивой женщиной”. Пфф! – ирландца тоже след простыл. Джинн поворачивается к англичанину. “А чего хочешь ты?” – спрашивает он. “Ну, – отвечает англичанин, – мне здесь так одиноко, да к тому же без помощников трудно добывать пищу и хворост. Сделай, пожалуйста, так, чтобы оба мои друга вернулись!” Ха-ха!

– Мда.

– Вот черт, – произносит Бриония, выключая телефон.

– Кто это?

– Клем. Из Эдинбурга. У бабушки проблемы.

– Что случилось?

– Она повздорила с шумным соседом.

– Бедный сосед.

– Не смешно. И к тому же бабуле, похоже, очень одиноко.

– Все в порядке? – спрашивает Флёр, которая как раз входит в комнату вместе со Скай. Обе они выглядят удивительно умиротворенными. Перемедитировали, что ли? Флёр вообще похожа на такую серебряную грушу с розовым бочком, и… Кстати, как они вообще ДОБРАЛИСЬ до Джуры с этих своих Внешних Гебридов – или куда там они ездили? Они говорят, что прилетели, но ни слова о том, как добрались от аэропорта сюда, а ведь на острове нет почти никакого транспорта. И неужели никому, кроме Брионии, это не кажется странным?

– Да все в порядке. Если не считать того, что Беатрикс грозится переехать к кому-нибудь из нас.

– Или к Августусу, – поправляет ее Джеймс. – В конце концов, ферма принадлежит ему.

– А что у нее случилось? – спрашивает Скай.

– Она изводит соседа. Она живет в невероятно крутой квартире на Ройял-Кресчент в Бате. В таких местах не принято изводить соседей. Правда, этот сосед, похоже, сам все время слишком громко включает музыку, вот и…

– Беатрикс – удивительная, – со вздохом произносит Скай. – Я ее обожаю.

– Еще бы. Она ведь, кажется, купила…

– Скачала…

– … один из твоих альбомов?

– Ну, если она тебе так нравится, можешь к ней переехать, – предлагает Бриония.

Вселенная делает крошечный пируэт, едва не падает, споткнувшись, и снова твердо встает на ноги.

– А знаете, – говорит Флёр, – это не такая уж и…

– Что, я правда могла бы к ней переехать? – переспрашивает Скай. – Да это же был бы…

Опальная поп-звезда укрывается в доме пожилой дамы. Но что, если ей и в самом деле удастся на время спрятаться от журналистов? Теперь-то она знает, что нельзя пользоваться голосовой почтой. Без голосовых сообщений они ее не найдут, правильно? Ее никогда ничего не связывало с Батом. И она просто без ума от Беатрикс. И еще она сможет летать в Сэндвич, когда вздумается, чтобы повидаться с Флёр. Она-то не забыла. Хотя Ина и говорила, что потом она об этом не вспомнит, она прекрасно помнит.

– Вам понравился обед, сэр?

– Вы спрашиваете из вежливости или вам действительно интересно?

– Олли…

– Если у вас есть какие-то пожелания, мы…

– Ну что ж. Поскольку вы примерно в двадцатый раз спрашиваете, всем ли мы довольны и нравится ли нам еда, я полагаю, вам по-настоящему важно это узнать. Давайте начнем с самого начала. Ваш амюз-буш[44] меня совсем не развлек. Скорее, насторожил своим странным зеленым цветом и неприятно удивил напыщенностью и пресным вкусом. Его, как и все остальные блюда, недостаточно приправили. И плохо разогрели. Закуска на первый взгляд казалась неплохой, но огурец был чересчур холодным. А еще его не очистили от кожуры, не посолили и не поперчили. Семга хороша, но ее трудно было испортить, ведь от повара требовалось лишь открыть упаковку. С салатом та же история, повару пришлось только заправить его. И если уж вы решили выкладывать из стручков фасоли маленькие распятия по всей тарелке, то напрасно повар их переварил, от этого они потеряли форму. Основное блюдо было чересчур амбициозно. Мне не нужна оленина, приготовленная двумя способами, – хватило бы одного, если бы ее как следует пропекли и ухитрились доставить на стол горячей: мне кажется, в ресторанах должны знать, как это делается. Обжаривание продуктов во фритюре не превращает несъедобные вещи в съедобные. Взять, к примеру, ваши картофель фондан и нелепую картошку фри под названием “Веревочки”, которая, как ни удивительно, и в самом деле напоминает по вкусу веревку. И уж если я могу обойтись без двух разных способов приготовления оленины, то уж три способа приготовления репы мне и подавно не нужны. Тем более что один из них – это просто “отварная в стиле 1950-х”, а два других не отличались друг от друга, и эта репа была одного вкуса со странными комками сельдерея, на которые я натыкался тут и там по всей тарелке. Розовые кубики я не сумел идентифицировать. Что же до десерта, то мы заказывали всего-навсего мороженое, и от вас требовалось только зачерпнуть его из лотка, но хочу вам заметить, что мороженое принято подавать в вазочках, а не в блюдечках именно потому, что есть мороженое из блюдечка способны разве что коты.

– Я передам ваши комментарии повару.

Триатлон

– Кстати, ты вчера ночью сказала во сне: “Олли”.

– Правда? Неужели прямо “Олли”? Может, что-нибудь другое? “Что ли”? “Колли”, “тролли”…

– Нет, точно – “Олли”.

Молли, Долли… Лучше, пожалуй, остановиться.

– Надо же, как странно, – говорит Бриония, зевая.

– Тебе снилось что-то об университете?

– Наверное. Вот бред-то.

– Ну что ж. Пойду заварю чай.

Джеймс целует ее в щеку и выбирается из постели.

Сон Брионии потихоньку возвращается. Был ее день рождения, и Джеймс приготовил ей сюрприз. Когда она спустилась вниз, все столы и комоды в доме оказались покрыты розовой, серебряной и золотистой папиросной бумагой. А еще Джеймс повсюду расставил стеклянные шкафчики. В этих шкафчиках и на нарядной папиросной бумаге лежали и стояли все вещи, о которых Бриония только могла мечтать. Например, не меньше шестидесяти пар прекрасной обуви, причем все – ее размера. И косметика – целыми сериями. И даже зачем-то посуда – пять разных видов тяжелых сковородок. А еще – книги в красивых переплетах, конечно же сумочки, ручки, настольные игры и шелковые шарфы. Корзинка серых котят. Идея заключалась в том, что Бриония выберет себе все, что ей нравится, а остальное Джеймс отошлет обратно в магазины. Он любил ее так сильно, что, вместо того чтобы подарить ей подарочную карту, деньги на поход по магазинам или один-два подарка, которые она могла сдать, если они ей не понравятся, потратил все свои деньги на всё. И он просто вернет обратно то, что ей не нужно. Он сказал, что сохранил все чеки. Сколько же потребовалось усилий, сколько расходов и времени на то, чтобы все это организовать… Брионии казалось, что любви сильнее этой просто не может существовать на земле. Это было настолько прекрасно и поразительно, что просто слов… А потом она увидела стоящие вертикально стеклянные шкафчики в форме гробов с мужчинами внутри. Это были все мужчины, с которыми она спала. И Бриония поняла, что из них ей тоже нужно выбрать себе одного. Джеймс подошел и сказал, что она все равно сможет оставить себе остальные подарки, даже если из мужчин она предпочтет не его, а кого-нибудь другого. И тогда она выбрала…

– Вот, держи, – говорит Джеймс, протягивая ей кружку чая.

– Спасибо, милый.

У него светлые волосы, сплошные мускулы – теннисист? Из Австралии? Или, например, из Швеции? Не может поверить, что Флёр не видела его по телевизору. Он выиграл в двух “челленджерах” – что бы это ни было, но еще ни разу не пробился дальше первого раунда турнира Большого шлема – например Уимблдона. Оказывается, кроме Уимблдона, есть еще очень важные состязания в Париже, Нью-Йорке и Мельбурне. Надо будет расспросить об этом Холли и, возможно, предложить ей взамен за такое одолжение несколько минут с ним на корте. В общем, он посещал спортивных психологов – вы столько горячих обедов за всю жизнь не съели, сколько я посетил спортивных психологов, хотя, глядя на Флёр, нельзя сказать, что она за свою жизнь съела так уж много горячих обедов, и он прямо так и ГОВОРИТ, отчего она краснеет, бросает взгляд ему на промежность, тут же отводит глаза, смотрит в окно и понимает, что он все-таки определенно австралиец, а не швед, а потом он объясняет, что он здесь вообще-то на нелегальном положении, поскольку в Великобритании НИКТО не тренируется: с чего бы им тренироваться?

– Так в чем же ваша проблема?

– Я так напрягаюсь, что срываюсь и перестаю бить нормальный форхенд.

– Я не знаю, что все это означает.

– Вот поэтому-то вы мне и нужны. Тут дело не в спорте. Это что-то глубинное.

– Хорошо. Ясно. Но, честно говоря, я даже не знаю, что такое форхенд.

– Обычно так называют лучший удар игрока. И противник строит свою стратегию так, чтобы тебе пришлось играть бэкхендом, но все парни в туре знают, что мне нужен именно форхенд. Иногда хватает лишь одного удара, который мне нужно отбить форхендом, чтобы я сорвался, ведь я-то знаю, что он знает, а он знает, что я знаю, что он знает, вот и начинается долбаная манипулятивная игра, ну, про манипулятивную игру вам же известно?

– Да, про манипулятивную игру известно.

– И что мне делать?

– Дышать.

– Понятно.

– Мы сыграем с вами в игру под названием “Рыбалка”.

Олли гадает, будет ли это похоже на игру, в которую он каждую неделю играет с продавцом рыбы Спенсером в лавке в Херн-бэе – ну, или играл раньше. Они с Клем в последнее время по разным причинам стали все чаще покупать рыбу в “Окадо”[45]. К тому же в эту игру “Рыбалку” им предлагают сыграть в университете, в здании из камня и стекла, – обычно здесь принимают важных гостей и совещается руководство. Сегодня в университете проходит “День кооперации”, в рамках которого все участвуют в специальных мероприятиях и занимаются тимбилдингом. И почему Олли должен тратить время на такую ерунду? Да и ведущий тут – какой-то гребаный антрополог, наверняка с сомнительным мировоззрением. Нет, ну правда, почему? Кому-то в голову пришло, что Олли должен представлять младшую категорию сотрудников английского отделения – так называемых “неостепенившихся”, то есть тех, кто еще не получил ученую степень. Вместе с ним в команде Дэвид, Фрэнк и Меган, известная как Мистическая Мег: она читает курс по магическому реализму и умудрилась пробиться в старшие лекторы раньше Олли. Всем этим людям Олли всегда старается пустить пыль в глаза – если не считать Мистической Мег, которую он мечтает уничтожить, но пока не придумал, как.

Хотя Олли и стремится произвести впечатление на Дэвида и Фрэнка, он тратит кучу времени и сил на то, чтобы избегать их, возможно, потому, что считает, будто своим отсутствием сможет впечатлить их гораздо сильнее, чем присутствием, – по крайней мере, пока не дописал книгу. Например, он никогда не поднимается по лестнице на второй этаж здания, где расположено английское отделение. Он договорился с одной из секретарш (выбрал посимпатичнее), чтобы та каждый день пересылала содержимое его университетского почтового ящика к нему домой. Теперь у Олли остался только один повод подниматься по лестнице (если, конечно, не считать необходимости видеться с людьми, но зачем с ними видеться, если им всегда можно отправить электронное письмо?) – посещение кухни английского отделения, зоны, преисполненной опасностей и чреватой участием в разговорах, причем не только с Дэвидом или Фрэнком, но вообще с кем угодно из коллег. Если Олли решил выпить чаю и выделил себе на это примерно две с половиной минуты, ему не хотелось бы вступать в четырнадцатиминутный разговор о чьей-нибудь собаке, кошке, болезни или – упаси Бог! – о ребенке. Он не хочет рассматривать фотографии чужих внуков. Не хочет делать остроумные замечания о возвращенных на кухню стащенных ненароком ложечках. И совсем не хочет нюхать то, что коллеги подогревают в микроволновке.

Антрополог долго и нудно рассказывает про экономиста по имени Элинор Остром, которая получила Нобелевскую премию, и после десятиминутного бормотания говорит, что вообще-то он не станет рассказывать про “Рыбалку”, пусть лучше они сами посмотрят, как… Ректор откашливается. Она – в одной команде с прочими членами руководства. Олли даже взглянуть на нее не решается. Сегодня день гуманитарных факультетов. Победившая команда гуманитариев в следующем туре сразится с другими командами-победителями университета. Но, если верить антропологу, победить не так уж и просто. Нужно решить, сколько вымышленных рыб следует отловить, и если все поймают слишком много, то рыбы в пруду не останется, так что в итоге победивший на самом деле не выиграет, а проиграет, и…

Другая возможность выпить чашку чая – это пойти за ней в студенческий городок и отстоять в длинной очереди. Но на это уходит в среднем девятнадцать минут – еще больше, чем на беседы с коллегами, и вдобавок никогда заранее не знаешь, с кем окажешься в очереди. Ну и плюс чувство вины из-за использования бумажных стаканчиков и, конечно же, из-за потраченных денег. А еще – погода. К тому же всегда есть вероятность наткнуться на своих студентов или все на тех же коллег. И вдруг кто-нибудь над тобой посмеется или случайно залепит в лоб мячом для фрисби. Учитывая все это, Олли разработал систему, почти безупречную. Он завел себе собственный чайник (хозяйственный отдел “Сенсберис”: J5) и держит его в кабинете, но долго им не пользовался, ведь для этого приходилось бы подниматься на кухню английского отделения – наполнять чайник водой, выливать лишнюю, мыть кружки и т. д. А эта штука, которой нужно мыть кружки, лежит там уже больше года и воняет, и, кроме того, к ней регулярно ПРИКАСАЮТСЯ АБИТУРИЕНТЫ. Но из каждой безвыходной ситуации можно и нужно найти выход. Теперь Олли каждое утро приносит из дома пакет с чистыми чашками, тарелками, ножами, вилками и чайными ложками и каждый вечер уносит домой пакет с грязными чашками, тарелками, ножами, вилками и чайными ложками, чтобы сложить в посудомоечную машину. По понедельникам он покупает упаковку из шести двухлитровых бутылок дешевой родниковой воды, чтобы заливать ее в чайник, а если бывает надобность вылить из него оставшуюся воду, выплескивает ее прямо в окно. Еще он купил себе мини-холодильник (“Амазон”: J49.99) и хранит там молоко и завтраки, которые приносит из дома. И все это – для того, чтобы не видеть двух человек, которые сидят сейчас рядом с ним.

Антрополог очень долго возится и наконец показывает видео на Ютьюбе, которое разъясняет концепцию “трагедии общин”[46]. Ну что ж, о’кей, трагедия – это гуманитариям по зубам. На экране появляется симпатичный нарисованный луг – видимо, английский, из тех времен, когда еще не начались огораживания[47]. Луг – это общинная земля, рассказывает за кадром диктор-американец. Каждый фермер, живущий в деревне, может пасти здесь своих коров. Если одному из фермеров вздумается удвоить число коров, он сможет удвоить прибыль (прибыль?? В Англии до эпохи огораживаний? Услышав это, несколько человек, включая Олли, принимаются хихикать, но ясно, что хихиканье тут неуместно, потому что это ЗАБЕГАНИЕ ВПЕРЕД и ЖУЛЬНИЧЕСТВО) без увеличения стоимости издержек, и он, конечно же, предпримет этот шаг, ведь нет ничего, что ОСТАНОВИЛО бы его, и тогда другие фермеры решают последовать его примеру, и вот вам пожалуйста: коровы пожрали всю траву и всё тут засрали, ЛУГА БОЛЬШЕ НЕТ. Так же обстоит дело и с рыбной ловлей, если не вводить квоты на вылов. Из-за нескольких ушлепков-эгоистов в озере не остается рыбы – ни для них, ни для других людей. Эгоистов, понятное дело, следовало бы ПРИСТРЕЛИТЬ, но…

Старомодные экономисты вроде как считали, что надо придумать побольше ограничительных законов, и тогда люди перестанут гробить свои луга. Но находились и другие экономисты – те полагали, что следует позволить людям гробить свои луга, если им это нравится, потому что, когда ты извлек прибыль из одного луга, можно уйти с него и отыскать другой. Долбаные неолибералисты.

Но что, если… что, если… Олли зевает и клюет носом. Спохватывается и просыпается.

Что ж за хрень. Какое отношение все это имеет к их университету?

Антрополог берет себе в помощники пару историков и раздает всем по три листа с инструкциями и цифрами. Он начинает рассказывать о том, как в древних племенах люди рыбачили в общем озере рядом с деревней. Озеро – то же самое, что и луг, правильно, такая племенная версия луга, ресурс общего пользования, ОБЩИННЫЕ УГОДЬЯ, и… Когда Олли получает листки, его слегка мутит от ужаса. Он ведь не умеет считать! А кто на их английском отделении или вообще на всем гуманитарном факультете (кроме, разве что, политологов) умеет считать? Правда, поразмыслив, Олли вспоминает, что и Дэвид, и Фрэнк прекрасно справляются с цифрами, особенно когда дело касается непостижимой статистической обработки результатов опроса студентов по поводу удовлетворенности обучением. По залу прокатывается гул недовольства, на лицах читается растерянность, люди разводят руками. Это как если бы женщина в наряде леопардовой расцветки явилась в зоопарк и прошла мимо клетки с большими кошками. Звери ее вроде бы узнают, но не понимают, почему она им знакома и что им с ней…

– Все понятно? – спрашивает антрополог, завершая свою речь. Вот черт. – Вычислите, сколько рыбы вам нужно поймать, и впишите число в нужную клеточку.

Наступает тишина.

– Что мы должны… – пытается Олли спросить у Мистической Мег.

– Тс-с! – прерывает его антрополог. – Пока никаких обсуждений.

– Это как игра, – шепчет ему в ответ Меган.

– Ах да, я забыл сказать, – спохватывается антрополог. – Группа, которая победит, получит приз, а еще у нас есть приз для лучшего игрока.

Он поднимает над головой бутылку шампанского и большую коробку конфет.

Олли очень любит игры. Он очень любит шампанское. И шоколад он тоже очень любит. Но еще больше он любит выигрывать. Он обожает то чувство, которое возникает у него в бассейне в редких случаях, когда кто-нибудь еще, кроме него, начинает плавать от борта до борта, а не болтаться бесцельно в воде, разбрызгивая во все стороны сопли, или подпрыгивать на одном месте с очевидной эрекцией в плавках, и он с легкостью обгоняет этого второго пловца (по-другому просто не бывает), ощущая себя, честно говоря, немного рыбой: чистой, юркой и в броне из чешуи, которая сливается с водой, и уже толком не поймешь, где вода, а где он сам. Если сегодня он выиграет, то не только испытает знакомое головокружение от победы, но еще и сделает наконец что-нибудь для английского отделения, которое никак не дождется от него дописанной книги. И его заметит ректор. Так что…

Что там нужно сделать, чтобы выиграть? Олли пробегает глазами лист бумаги, лежащий перед ним на столе. Похоже, идея в том, чтобы люди подавали “заказы” на рыбу или, другими словами, сообщали антропологу, сколько рыбы намерены выловить. Вообще-то рыба бесплатная, ведь ее вылавливают из общего озера, принадлежащего племени, но в этом упражнении у нее будет цена, которая определится только после того, как все подадут свои заявки. Выходит, игра в каком-то смысле азартная. “Вы делаете заказ тайно”, – говорит антрополог. Никто не знает, сколько рыбы потихоньку вылавливает его сосед… Но зато каждому известно, что чрезмерный отлов обойдется дорого всем участникам, поскольку в этой игре цена одной рыбины увеличивается относительно роста числа отловленной рыбы. Так что в интересах всех игроков – ловить понемногу, тогда рыба будет доступна всем. Но раз уж все это знают, то они, понятно, будут делать совсем скромные заказы на рыбу, так почему бы не оказаться ТЕМ САМЫМ ЧЕЛОВЕКОМ, который поймает много рыбы, когда никто этого не ожидает?

Олли понимает это только ко второму раунду – то есть одновременно со всеми остальными. ВОТ ДЕРЬМО! Луг уничтожен. Вся рыба съедена. Трагедия общин! А еще – дилемма заключенного[48]! Тот случай, когда никто не делает прививок своим детям, надеясь на то, что другие родители вакцинируют своих… Ха-ха, веселится антрополог. Вот видите! В следующем раунде условия меняются. Теперь можно разговаривать с членами команды. Правда, ты по-прежнему играешь сам за себя и хранишь количество заказанной тобою рыбы в секрете. Твой заказ на рыбу – тайна. А это, конечно же, означает, что… На секунду Олли охватывает чувство, как если бы тому второму парню, который плавает от борта до борта, вдруг свело ногу, – Олли может промчаться мимо него, подобно расчетливой холодолюбивой семге… Ведь это же его шанс выиграть, да заодно обеспечить победу своей команде, в которой, конечно же, больше никто не… И, разумеется, сама Вселенная требует, чтобы Олли сделал именно то, что собирается сделать. А эти люди, сидящие рядом с ним, сплошь мягкотелые и либеральные натуры, все они читают “Гардиан” и наверняка думают, что побеждать – это вульгарно, и у них наверняка на уме только одно: как бы ПОДЕЛИТЬСЯ со всеми своей рыбой и, может, даже раздать ее бедным, а то и вовсе стать вегетарианцем и перестать эту самую рыбу есть.

– Итак, заказываем все по двенадцать штук, договорились? – говорит Меган.

– Мне кажется, можно по пятнадцать, – предлагает Фрэнк.

Дэвид отвечает на сообщения в своем “Блэкберри”.

– Я считаю, что хватит двенадцати, – говорит Олли.

А сам заказывает двадцать. Ведь рыба будет продаваться по очень хорошей цене… И конечно, он принимает удар на себя и жертвует своей честностью ради того, чтобы подтвердить эту грандиозную теорию о трагедии общин и доказать, что всегда найдется человек, который придет и закажет больше рыбы, чем планировалось. И победит.

Заказы поданы, и антрополог производит подсчет результатов.

В следующем раунде правила те же. На этот раз, подсчитывая заказы на рыбу, антрополог хмурит брови.

– Вы ведь обсуждаете заказы друг с другом? – уточняет он.

Дэвид отрывает глаза от “Блэкберри”.

– Кто-то жульничает, – говорит он. – Результаты неверные. Если каждый из нас заказывает по двенадцать рыбин, цена должна быть ниже той, что получилась.

Сказав это, он опять утыкается в “Блэкберри”. Но… О боже. Он так сказал это, будто… Это его “кто-то жульничает” прозвучало так, словно он сказал: “Кому-то не место среди нас”. Или: “Этот отчет о работе никуда не годится”.

Он обращается к антропологу:

– Кто-то жульничает, да?

Антрополог кивает.

Интересно, с каких это пор стремление получить прибыль и победить в игре, цель которой как раз и состоит в получении прибыли, называется жульничеством???!!! Но вслух ничего этого Олли не говорит. Он смотрит в стол перед собой и пробует рисовать каракули, хотя у него никогда не было такой привычки. Меган на совещаниях часто рисует цветочки. Олли пытается делать то же самое: выводит кружочек и приделывает к нему лепестки. Но первые лепестки получаются слишком большими, и поэтому последний приходится нарисовать крошечным, недоразвитым и каким-то совершенно никчемным.

– Это ведь ты, да? – спрашивает Меган.

– Конечно, нет, – говорит Олли.

А с самого градом катится пот. Ректор поняла, что кто-то жульничает, и обводит суровым взором присутствующих, внимательно вглядываясь в каждое лицо. Один из заместителей что-то шепчет ей на ухо, и ректор смотрит на Дэвида.

– Ну что ж, ладно, если не считать небольшого отклонения в показаниях, все не так уж и плохо. Но прежде, чем мы обсудим то, на что вам следовало бы обратить внимание, давайте играть в открытую. Теперь заказы на рыбу вы можете обсуждать со всеми. Посмотрим, каких результатов вы достигнете при таких условиях.

Вот дерьмо, мать его… Так это было упражнение на то, чтобы развенчать трагедию общин и доказать, что в реальной жизни людям не свойственно гробить собственные луга. Доказать, что люди в большинстве своем хорошие и милые и в состоянии грамотно распоряжаться ресурсами. Доказать, что в реальных сообществах проблемы обсуждаются и решения принимают дружно, а таких, как Олли, в сообществах, видимо, закалывают вилами, или ножом для извлечения костей, или каким-нибудь другим общинным инвентарем. Черт, черт, черт. Олли никогда еще не чувствовал себя таким гадом и придурком, как сейчас. Разве что в тот раз, когда… Пот катится с него еще обильнее. Он сжульничал при всех. Сжульничал на глазах у своего непосредственного руководителя, а также на глазах у… Ну ладно, может, еще не все потеряно. Единственная возможность загладить вину – поступить в этом раунде ровно наоборот. Теперь Олли тоже станет защитником рыб и преданным читателем газеты “Гардиан”! Тем более что он и в самом деле читает “Гардиан” и (в некоторой степени) верит в общину и в то, как важно делиться, быть добрым, хорошим и…

– Это ведь был ты, да? – спрашивает Дэвид примерно через три минуты обсуждения.

– Ну, просто я подумал, что кто-то ведь должен…

Дэвид отводит глаза и качает головой.

В конце упражнения каждая команда должна произвести подсчет своей прибыли. Руководство набрало 55 очков. Историки наскребли 42. Английское отделение почему-то тоже набрало всего 42, несмотря на старания Олли. Но абсолютными чемпионами оказываются теологи, заработавшие 398 очков. Антрополог вручает им конфеты и шампанское. Лучший игрок, какая-то девица с кафедры пророчеств, немедленно открывает коробку конфет и угощает ими (смотрите, как бы вас не стошнило от умиления!) не только участников своей команды, но вообще весь гребаный зал. Если бы Олли получил приз, он бы унес конфеты домой и угостил Клем. После случившегося позора ему, конечно, неловко делиться с кем-нибудь этой мыслью, но все-таки он не может удержаться, чтобы не сказать Меган:

– Ну, с ними-то все понятно, они выиграли просто потому, что неправильно сосчитали рыбу.

Мег закатывает глаза и начинает убирать в сумку вещи.

– В смысле, они ведь теологи, а в математике теологи никогда не были сильны, правда? Они ведь, кажется, думают, что Вселенную создали типа четыре тысячи лет назад или что-то вроде того?

На этом месте Меган следовало бы засмеяться или пошутить в ответ. Но она не смеется. Она просто бросает “пока” таким голосом, будто давным-давно умерла, и уходит.

Олли оборачивается и видит, что Фрэнк и Дэвид тоже ушли. Во всем зале нет ни одного человека, который поймал бы его взгляд, все усердно отводят глаза. Но ведь он всего лишь… Ведь кто-то же должен был… Он представляет себе, как вечером расскажет все Клем, и гадает, что она ответит, однако потом вдруг понимает, что не станет ничего рассказывать Клем и вообще никогда и никому не станет рассказывать.

Какая красивая молодая пара. Как из рекламы джинсов, которую показывают по Четвертому каналу после девяти вечера или круглый день – по “MTV”. Вот только подойдет ли им эта деревня? Конечно же, нет, это ясно как день, просто смешно. Но Брионии-то что с этим делать? Чем она вообще может тут помочь? Конечно, ей хочется продать дом и получить комиссию за продажу – эта самая комиссия ей даже, можно сказать, жизненно необходима. Но ей совсем не хочется обещать дом людям, у которых еще явно не оформлен жилищный кредит и которые наверняка окажутся слабым звеном в цепочке, где теперь, вероятно, окажутся ЛЮДИ ИЗ МАРГИТА и как минимум один дом на колесах, припаркованный в кемпинге на Белых скалах.

12:15. Бриония выпила за сегодняшнее утро три эспрессо и съела два с половиной круассана из “Огорода” – симпатичного органического магазинчика, который на днях открылся по соседству с ее офисом. В машине у нее – остатки латте, во рту – остатки мятного леденца, и в 12:30 она должна встретиться в “Черном Дугласе” со своим партнером по бизнесу Эмми. С ней они не общались толком уже несколько дней, хотя их офисы расположены совсем рядом, и вообще-то надо было бы послать ей смс, предупредить, что опаздывает, но, может, эти двое поторопятся и осознают, что деревня под завязку набита читателями “Дейли Мейл” возраста семьдесят плюс и они вряд ли почувствуют себя там как рыба в воде, и тогда она, возможно, еще…

– Ух ты, малыш, смотри: настоящая “АГА”[49]!

Тьфу ты Господи. Бриония достает телефон.

По цене этого четырехкомнатного особняка в Уорте с лужайкой и фруктовым садом красивая пара могла бы купить себе дом с пятнадцатью спальнями и целым китайским ресторанчиком на первом этаже, если бы догадалась поискать в Маргите, Рэмсгейте или Херн-бэе. Но постойте-ка. Бриония вдруг понимает, что женская половина пары одета в настоящий “Барбур” – причем совсем не в ту модель, которая продается в “Дороти Перкинс”. Это в корне меняет дело. Она отправляет смс Эмми. Бриония познакомилась с Эмми лет десять назад, когда они с Джеймсом подумывали о том, чтобы выставить на продажу свой дом и перебраться подальше от городской суматохи, тогда Джеймс смог бы написать книгу – другую, не ту, что пишет сейчас. А может, это была та же самая книга. Во всяком случае, они решили переехать еще до того, как ему предложили вести колонку “Натуральный папа”, и до того, как женщины на улице начали бросать на него ТАКИЕ взгляды и иногда даже слать ему письма о том, как он безупречен, предлагая спасти его от Брионии. Несколько раз они просили Джеймса прислать им фотографии своих бицепсов. Ха-ха, бицепсов! У Джеймса нет бицепсов. По крайней мере, таких, которые стоило бы фотографировать. То ли дело Олли. Возможно, Джеймсу следовало бы посылать женщинам фотографии бицепсов Олли. Или Олли следовало бы просто самому посылать… Ладно. Видимо, последний эспрессо был уже лишним. И еще этот сон прошлой ночью…

Когда Бриония добирается наконец до “Черного Дугласа”, на часах уже начало второго. Учитывая то, что сегодня пятница, и то, сколько треволнений им пришлось пережить с понедельника по четверг (оценка персонала, сломанный ксерокс), они заказывают бутылку “сансера” – отпраздновать конец недели. Но и после двух бокалов Бриония выглядит все такой же насупленной и немного как бы…

– Господи, подруга, что с тобой? Такой усталый вид.

Бриония делает глоток вина.

– Семейные проблемы.

– Да что ты? Неужели с милашкой Джеймсом?

– Ну…

– Но ведь вы рождены друг для друга. Я к тому, что…

Да не гони ты. Когда Эмми напивается (точнее, ей для этого даже необязательно напиваться) и в радиусе пяти миль находится Джеймс, она его разыскивает и принимается флиртовать с ним так чудовищно, что люди, которые видят это впервые, сидят разинув рты – в буквальном смысле – и иногда даже выдавливают из себя какое-нибудь замечание. Когда Эмми заходила к ним на ужин в прошлый раз, у них были Флёр и Клем с Олли, и тогда даже Олли заметил, что Эмми то и дело подмигивает Джеймсу, отпускает шуточки в его адрес и объявляет во всеуслышание вещи вроде: “Ой, мы с Джеймсом так похожи” и “Я обожаю поэзию. Джеймс тоже очень любит поэзию, правда, Джеймс?” Интересно, не в тот ли вечер…? Да, наверное, как раз в тот самый вечер Эмми особенно круто несло, и она принялась вспоминать тот день, когда они с Джеймсом познакомились, и твердить, как это было романтично. И, понятное дело, она болтала все это потому, что хорошенько напилась, – ну и очевидно, что Джеймс ей нравится, но это ведь даже лестно, правда? – а Бриония тогда просто улыбнулась, открыла еще пару бутылок вина и помалкивала, но в какой-то момент не выдержал Олли: “Ты что, так и будешь смотреть, как она трахает твоего мужа? Может, сделаешь что-нибудь?”

Клем тогда стало неудобно, и они ушли. Кажется, так было дело? А может, Брионии все это приснилось? Почему людей не предупреждают о том, что после тридцати лет (или, скажем, после трехтысячной бутылки вина) начинаешь забывать даже такие важные вещи, как то, какая музыка звучала на твоей собственной свадьбе и какого числа родился твой младший ребенок, не говоря уже о том, что произошло на вечеринке два года назад. Впрочем, Эмми сейчас занимает совсем другое.

– Просто он… То есть я…

Но как расскажешь постороннему человеку о мелких, но коварных обломах твоей семейной жизни? Вот, например, про всю эту ерунду с Холли? Тут не знаешь даже, с чего начать. Скажем, буквально вчера Джеймс разливал по стаканам домашний лимонад – а его Холли не отказывается пить, возможно, потому, что лимонад на вкус кислый и отдает лекарствами, – и Эшу налил почти в два раза больше, чем Холли. Да как ему не стыдно? Похоже, мужчины, окружающие Холли, сговорились довести ее до истощения. Хрен его знает, зачем им это нужно, тем более что…

– Вы трахаетесь регулярно? Это самое главное.

– Раз в год – это ведь регулярно?

Выпученные глаза. Просто вывалятся сейчас из орбит.

– Неееееет. Ты серьезно?

– Нет. Все не настолько плохо. Но…

– Может, тебе нужно обновить нижнее белье? Заглянуть в “Фенвик”?

– Только “Селфриджес”.

Вот почему люди заводят романы на стороне. Да, Бриония могла бы купить себе новое белье. Но если она это сделает, будет потрачена еще сотня-другая фунтов, которую разумнее израсходовать на детей, или пустить на починку посудомоечной машины, или отложить в пользу грядущей покупки чертового леса, на которую Джеймс по-прежнему рассчитывает, хотя Бриония, Клем и Чарли решили в этом году не продавать дом на Джуре. Зачем советовать жене обновить нижнее белье, если можно просто поселить ее в лесу, а уж потом отправиться на все четыре стороны и закрутить роман с женщиной, у которой целый шкаф новой одежды? Ее наряды ты никогда раньше не видел, и они не вызывают досады, ведь ни одна из вещей не была куплена на твои деньги и ни одна из них не стоила столько, сколько ты получаешь за две своих колонки, а если и стоила, то на мрачные мысли это не наводит, скорее, наоборот – возбуждает, и поэтому… Но Джеймс никогда не заведет романа на стороне. Побоится.

– Пациент приходит к врачу. “Что ж, – говорит врач мрачно. – Боюсь, ситуация очень серьезная. Если вам дорога жизнь, первое, что нужно сделать, это заняться спортом, а также бросить курить, пить и есть жирную пищу”. Пациент обеспокоен. “Понятно, – отвечает он. – А нельзя ли пропустить первое и сразу перейти ко второму?”

– Дядя Чарли, молодец, уже почти смешно!

– Иногда тебе так трудно угодить.

– Еще далеко?

Прямо над ними проносится самолет, идущий на посадку.

– Неа. Уже почти приехали.

– Мы что, заблудились?

– Конечно же, нет. Я знаю Лондон, как…

– Ага, точно, как свои пять пальцев!

– Вообще-то Олеандра сказала мне однажды еще кое-что, когда меня мучило чувство вины.

– Что же?

– Это было вскоре после того, как моя мать исчезла, и я взвалила на себя побольше дел в “Доме Намасте”, чтобы всем было ясно, что я незаменима, и чтобы меня не вышвырнули. Ну и одной из задач, которые я считала тогда своей “работой”, стало кормление птиц. Довольно глупая затея, признаться, потому что Олеандра, по-моему, и птиц-то этих никогда не замечала. Но я была убеждена, что, если в саду станут петь живые птицы, это пойдет нашим гостям на пользу, да вдобавок это будет просто красиво. Я тогда старалась всюду навести красоту.

– Ты и сейчас такая.

– М-м-м… Наверное. Ну так вот. Сначала я не придавала особого значения птицам и толком ничего о них не знала. Просто кормила их из каких-то своих собственных соображений. И они прекрасно себя чувствовали. Так что мы с птицами были счастливы. Они пели и пели, а я кормила их и кормила, год за годом. Но потом у меня стали складываться определенные отношения с некоторыми из них – особенно с одним самцом-зарянкой, Робином, и он прилетает до сих пор. Со временем я стала относиться к кормлению птиц как к одной из своих обязанностей. Однажды, наверное года два назад, я уехала в Лондон по делам на целую неделю – а, возможно, я ездила тогда к тебе! – и без меня никто не кормил птиц, так что, вернувшись, я почувствовала себя страшно виноватой. Робин не прилетал несколько дней, и я испугалась, что он умер от голода. Я поделилась своими страхами с Олеандрой, а она сказала мне: “Откуда тебе знать, что нужно птицам?” Я посмотрела на нее, и вид у меня, наверное, был ошалелый. Я стала возражать, что, мол, все живые существа стремятся выжить и зимой птиц нужно кормить, но она перебила меня, посмотрела мне прямо в глаза и спросила: “А что, если птицы предпочли бы умереть?”

– Это, точно, нужно записать в книгу.

Холли бьет по мячу в технике “протирки ветрового стекла” своей новой ракеткой “Уилсон Стим 25”. Ее соперница, которую зовут не то Элис, не то Грэйс, не знакома с техникой “протирки”, поэтому ее удары слабые, дурацкие и невпопад, а часто – еще и резаные, но режет она тоже плохо. К тому же Элис, или Грэйс, почти все время стоит в корте, в двух шагах от задней линии, а это значит, что Холли нужно бить ей в ноги, и тогда она со своими кручеными ударами, понятное дело, не может отбить, поэтому счет предсказуем: 15:0, 30:0, 40:0 – вообще-то играть так довольно позорно, и в первый день в теннисном центре Дэвида Ллойда, когда Холли не дала противнице выиграть ни одного гейма, остальные девчонки обозвали ее лесбиянкой и недоразвитой сукой и не предупредили ее, что к обеду тут полагается переодеваться, так что она сидела в столовой, как дура, одна в белом теннисном платье.

Холли изо всех сил бьет по мячу в технике “протирки”, нарочно направив его прямиком в сетку.

40:15. Она подает, и та другая девчонка спотыкается. Эйс, причем ненамеренный.

Холли бежит и касается сетки, после чего быстро возвращается на свое место на задней линии и готовится принимать подачу. Таким образом, сжигается по две калории за каждое очко, пробежек к сетке за матч набирается немало, особенно если некоторые очки нарочно проигрывать. Еще можно делать приседания. Три, если выиграл очко, и четыре, если проиграл. Тренер сегодня сказал им, что в любом матче проигранных очков больше, чем выигранных. Это типа факт. Одна из самых глубокомысленных вещей, которые Холли слышала в своей жизни.

Центр Дэвида Ллойда пахнет резиновым нутром теннисных мячей. Он наполнен гулкими скрипящими звуками – так звучат теннисные туфли, перемещаясь по акриловой поверхности корта, резина по резине. У Холли в школе кто-то из учителей прославился своим фирменным наказанием: он велел ученикам писать сочинение о нутре теннисного мяча (а может, это был мячик для пинг-понга, неважно), полагая, что подобное задание – скучнейшая вещь на свете. А между тем неделя, которую Холли уже провела здесь, и неделя, которую еще предстояло тут провести, – это вот именно оно и есть: дни, прожитые внутри теннисного мяча. Хотя тут, конечно, ужасно круто, и стоит обучение КУЧУ ДЕНЕГ, и это поистине щедрый жест со стороны дяди Чарли – сделать Холли такой подарок на день рождения. Тут в теннис играешь часов по восемь КАЖДЫЙ ДЕНЬ. И тренеры учат не только ударам, но еще и стратегии. Например, можно выдавить соперника за заднюю линию, а потом укоротить. То есть вот взять и намеренно так сыграть, а не потому, что само собой сложилось. И нужно ждать, пока соперник сыграет коротко, и только после этого выходить к сетке. И работать с процентами, хотя Холли до сих пор не вполне разобралась, что это значит. А еще можно подавать и сразу выходить к сетке, но, похоже, такая техника – для лесбиянок, слишком смелый и агрессивный стиль.

В перерывах между тренировками разрешается ходить в буфет и покупать там напитки и какую-нибудь еду. Чарли выдал Холли денег на еду из расчета по десять фунтов в день, и это очень много. Все здесь пьют колу, которая стоит J1.89 и в которой нет ничего, кроме сахара, кофеина и пустых калорий. А на обед съедают по огромному сэндвичу из французского багета, по пакету чипсов и шоколадному батончику. А Холли выпивает только стакан обезжиренного молока за 79 пенсов. И никогда не покупает чипсов: мало того, что они дорогие, так ведь еще это просто-напросто кусочки прошлогодней картошки, окунутые в кипящий гель для волос. Вместо этого она берет себе два яблока: одно – на перекус, а второе – на обед. Если она выигрывает в каждом матче, то участвует в маленьких чемпионатах, которые проводятся у них каждый день, и после этого позволяет себе съесть шоколадку “Фреддо” – жуткие 95 калорий, но в качестве награды можно. Иногда Холли проигрывает гейм нарочно, чтобы не нужно было есть “Фреддо”. Есть в этих шоколадках что-то такое, что, если уж тебе полагается ее съесть, устоять совершенно невозможно.

За первую неделю она скопила уже больше пятидесяти фунтов! А дядя Чарли пообещал удвоить сумму, которую ей удастся сэкономить из денег, выделенных на питание, и тогда она сможет купить себе что-нибудь замечательное в теннисном магазине Дэвида Ллойда, а это такое место, куда детей даже не очень-то пускают без взрослых и где тоже пахнет резиной, но по-другому – дорого и устрашающе. Холли понятия не имеет, что она там купит, но вы только представьте себе: получить почти двести фунтов, которые можно потратить на все, что угодно… Может быть, еще на одну новую ракетку. Если у тебя есть две ракетки, это означает, что, когда участвуешь в турнире и на ракетке рвется струна, ты не признаешь техническое поражение, а просто достаешь запасную. Но ни в коем случае нельзя, чтобы в запасе оказалась старая хреновая ракетка: все ракетки у тебя должны быть восхитительными. Возможно, второй новой ракеткой Холли станет “Баболат” – такой играет Ангел. Если бы Холли пришлось всю оставшуюся жизнь обходиться без еды и откладывать сэкономленные деньги на то, чтобы хоть на двадцать процентов приблизиться к уровню мастерства Ангела, она обходилась бы без еды и откладывала. Ради этого она готова на все.

Настоящее имя Ангела – Мелисса, но оно ей совсем не подходит. Она слишком идеальна для того, чтобы носить человеческое имя. Она уже немолода, ей примерно семнадцать, и Холли убеждена, что никто на свете не играет в теннис лучше, чем она. Ангел приходит на тренировки в очень коротких шортах, сшитых из необычной материи – похожей на шелк, из какого шьют трусы футболистам, – и в старой розовой кофте с длинным рукавом поверх белой обтягивающей майки, и сразу видно, что на ее теле нет ни грамма жира. Но не это главное. Главное – то, что она очень сильная, и, когда бьет по мячу, кажется, что она взлетает в воздух, прямо как воины в фильмах дяди Чарли про боевые искусства. Правда, Холли эти фильмы терпеть не может, они тупые, скучные и неправдоподобные. Но когда Мелисса взлетает в воздух, это совсем другое дело. Мелисса – капитан теннисной команды возрастной категории „17–18” графства Мидлсекс. В Мидлсексе находится теннисный центр Дэвида Ллойда, хотя формально он и расположен в Лондоне. Холли точно знает, что, если Мелисса когда-нибудь с ней заговорит, она грохнется в обморок. В следующем году Мелисса играет на Уимблдоне.

Когда Холли выигрывает у той девчонки, которую зовут все-таки Элис, а не Грейс, один из тренеров говорит что-то другому, смотрит на нее и едва заметно кивает. Сейчас идет одновременно три игры, а на дальнем корте в воздух взлетает Мелисса, и оттуда доносятся звуки, похожие на сердитое рычание, – ничего общего с завыванием, которым славится кое-кто из современных звезд тенниса. Сопение Мелиссы – словно вздохи ангела. Она разбивает в пух и прах тренера-мужчину, с которым играет, – буквально уничтожает его. Вы когда-нибудь видели, чтобы худенькая девушка, совсем девочка, со сказочными волосами – светлыми и длинными, с такой силой била по мячу? И чтобы побеждала мужчину? Это верх совершенства. Холли обожает выигрывать у дяди Чарли, но и побеждать мальчишек ей тут тоже очень нравится, хотя для нее это раз плюнуть. А вот девчонки здесь такие…

– Эй, посторонись! – говорит жирная Стефани, налетев на Холли и пихнув ее в бок.

Сзади в Холли летит мяч, брошенный кем-то “в корзину”, которая стоит метрах в трех отсюда, и больно бьет ее в подколенную ямку. Вчера Холли не просто нарочно проиграла Стефани один гейм, она отдала ей весь матч целиком. Это было такое странное чувство – как будто ты Бог или вроде этого (только в нормальном смысле, а не как у всяких там чокнутых), Холли каждый раз точно знала, куда Стефани будет сейчас бить. В основном Холли просто отбивала мяч обратно, но это была рискованная стратегия, поскольку Стефани в большинстве случаев ошибалась и выходила к сетке, когда на самом деле ей следовало оставаться на хавкорте или у задней линии. Впрочем, на длительных розыгрышах можно сжечь больше калорий. И если давать сопернице возможность погонять тебя по корту, то… но Стефани не в состоянии гонять людей по корту. И сама она бегать не больно-то любит. У нее нет ни одного маневра, ни одного удара, на которые Холли не сумела бы ответить. Если Холли нужно проиграть очко, ее излюбленный метод – бить в сетку, тут, по крайней мере, результат гарантирован. Порой она делает то, что дядя Чарли называет глумлением: сначала ведет со счетом 40:0 на своей подаче, потому что просто играет нормально, а потом делает две двойные ошибки и для ровного счета бьет в сетку.

Правда, иногда, когда Холли пытается подать криво, на самом деле у нее выходит эйс, и это очень-очень странно, но, возможно, это имеет какое-то отношение к “Внутреннему теннису” – так называется книга, которую ей подарила на день рождения Флёр. Там говорится о том, что не нужно отдавать команды своему телу, а надо позволить ему делать то, что оно считает нужным, ведь тело само знает, какой удар в данный момент уместнее, а если все время им командовать, только все испортишь, понапрасну вмешиваясь в отлаженный процесс.

Теперь непонятно, как вести себя на следующем матче со Стефани. Холли хотелось бы на этот раз ее сделать, тем более что обнаружилось, что, проиграв Стефани, положение дел она никак не исправила: Стефани по-прежнему всюду в нее врезается, толкается и говорит ей ужасные вещи за обедом и в перерывах на перекус. Вчера Холли слышала, как они с девчонками долго о чем-то разговаривали, то и дело употребляя слово “дезодорант”, – она не все разобрала, но ей показалось, что речь в разговоре шла о ней. Однако было бы неплохо, если бы сегодня ей не пришлось есть “Фреддо”. Ей непросто думать сейчас о “Фреддо”. Хорошая Холли, которая живет в сознании у Холли, хмурит брови, качает головой, разворачивается и уходит обедать – садится за стол вместе со своей семьей и съедает целый обед, запеченный в духовке; семью видно не очень отчетливо, поэтому непонятно, настоящая это семья Холли или какая-то другая. Так или иначе, настоящая Холли, та, что существует в реальном мире, совсем не такая примерная. Что, если она съест две шоколадки “Фреддо”? Это полнейшая глупость, ведь ей не хочется есть даже одну. А если пять? Откуда вообще такие мысли? Пять “Фреддо” за раз съедают только жиртресты вроде Стефани.

– Послушай, Холли… Холли?

К ней обращается Дэйв, самый милый из всех тренеров, который, судя по приятному говору, родом из Ньюкасла.

– Да, ты, красавица, – говорит он. – Перейди, пожалуйста, на четвертый корт.

Четвертый – это тот, на котором играет Мелисса. Как она туда?..

– Постучи немного с Мелиссой.

– Простите?

– Давай-давай, поскорее, ты ее задерживаешь!

– Ладно.

Там, на четвертом корте, Мелисса пьет что-то из своей серебристой бутылки. При виде Холли она приподнимает одну бровь и дарит ей что-то вроде полуулыбки, а потом встает и совсем немного подтягивает длинный светлый хвост, который теперь уже не такой тугой, как в начале тренировки. На корте она кивает Холли, чтобы та подавала. Холли, конечно же, подает прямо в сетку – и даже не нарочно. Возможно, теперь, после всех тех притворных ошибок, она обречена на промахи?

– Извини, – говорит она.

Но дальше все идет гладко. Мелисса бьет методом “протирки ветрового стекла” гораздо чаще, чем Холли, и ее мячи перелетают через сетку, как вращающиеся метеориты, которые оказались в зоне, где гравитация сильнее, чем на Земле. Холли быстро передвигается по корту, и ей удается отбивать уходящие мячи, но и только. Иногда она бьет коротко и слабо, и тогда Мелисса с невероятной силой наносит победный удар – наверное, так же, как в настоящих матчах, а потом широко улыбается Холли. Но Мелисса, по большей части, просто бьет – сильно, без подкрутки, и они с Холли как будто бы вальсируют вот так, на расстоянии, в паре друг с другом и с мячом. Приставной шаг, прицел, протирка ветрового стекла, и вот уже Холли ловит себя на том, что тоже тихонько рычит, точь-в-точь как Мелисса, и удары выходят такие сильные и далекие, что она сама себе удивляется. И кажется, этот мяч будет летать вечно, никогда не полиняет, не износится и не придет в негодность…

После Мелисса предлагает Холли отхлебнуть из своей бутылки. Жидкость в ней сладкая и со вкусом каких-то трав.

– Больше никогда не извиняйся, – говорит Мелисса. И уходит.

Появляется Дэйв.

– Вот это больше похоже на правду, – говорит он.

– Спасибо.

– Почему же ты не играешь так со Стефани?

Холли пожимает плечами.

– Я хочу, чтобы ты объяснила, зачем сливаешь…

– Я не сливаю.

– Ты же не будешь этого делать, когда тебя возьмут в команду графства, правда?

– Я… э-э…

– Тебе ведь двенадцать, да? Будешь в команде „13–14”.

– В команде графства?

– Да. Ты далеко живешь? Ты будешь нам нужна три вечера в будни, иногда четыре. И тебе понадобится местная прописка, чтобы ты могла играть за нас. У нас есть еще одна девочка, которая так сделала, так что не волнуйся. Анушка. Она тебе понравится.

– Я живу в Кенте.

Дэйв морщит лоб.

– Кент. Ну ничего, могло быть и хуже. Ладно, позвоню твоей маме.

– О боже. Спасибо! Спасибо! Я буду все время тренироваться… Я…

Больше приседаний. Отныне никаких шоколадок “Фреддо”. Только зеленые овощи. Может, чуть-чуть подналечь на белки. Несметное число приседаний и выпадов. Упражнения с борцовской резиной.

– И чтобы я больше не видел, как ты сливаешь очко. Кто бы тебя ни задирал и что бы тебе ни говорили. Гаси их на корте. Не позволяй себя нагибать.

– Я, э-э…

– Это я зря сказал, извини. В общем, если еще раз увижу, что ты сливаешь очко, за команду тебе не играть. Поняла?

– Да.

Холли хмурится.

– А если это выйдет случайно?

– Красавица, проиграть очко ты имеешь право. Главное – не делай этого нарочно.

Холли падает в обморок не сейчас, хотя и думала, что это произойдет, если с ней заговорит Мелисса. И не после горячего душа вечером, хотя она и чувствует небольшую слабость. И не за ужином, потому что на ужин она не идет и никто не заставляет ее идти. И не тогда, когда пиццу, которую она заказала по гостиничному телефону, так и не приносят. Холли ложится спать с пустым желудком, но счастливая. За всю свою жизнь она еще никогда не была такой счастливой. В обморок она падает за завтраком на следующий день, прямо к ногам Стефани. Она не приходит в себя весь день, а когда наконец открывает глаза, видит возле себя дядю Чарли, маму и папу, они стоят у ее больничной кровати и явно злятся друг на друга.

Почему я должен бросить курить:

Проживу дольше.

Дыхание приятнее, особенно по утрам.

ПЛАВАНИЕ – скорость увеличится.

Ужасный кашель наконец прекратится.

Перестану быть рабом привычки.

Не нужно будет волноваться из-за рака.

И торчать на улице в дождь.

Прекратится позор на работе – больше не застукает Д.

Исчезнет запах курева в кабинете/на одежде/в машине.

Перестану отравлять наш совместный отпуск.

Смогу высиживать долгие совещания и не дергаться от нетерпения.

То же самое с кино, театром, перелетами и пр.

Пальцы не будут желтыми.

Смогу говорить четче и громче на лекциях.

Большая экономия.

Может, больше понравлюсь К.?

– Ты думаешь, салат просто сидит невинно в земле, обнимает себя своими кудрявыми листочками и только о том и мечтает, как бы попасть в миску вместе с другими овощами или в кастрюлю с убаюкивающим супом? Да салат жаждет одного – секса. Ну, и еще физической расправы. Как и все растения. Он мечтает о воспроизведении и о том, как бы уничтожить соперников или причинить им вред, чтобы те перестали размножаться. Ты, конечно, вправе считать, что салат не способен “мечтать” или “жаждать”. Но если ты понаблюдаешь за ним и за другими растениями, прокручивая кадры в ускоренном режиме, то наверняка изменишь свое мнение. Шагающее дерево кажется таким благородным, целеустремленным и одиноким, да? Но ведь, попадись ему на пути другое растение – слабее его, оно не станет заботливо обходить его. Оно пройдет прямо по чужаку, затопчет его.

– Правда? И об этом будет твой фильм?

– Да.

– Теперь тебе не хватает только новой камеры для замедленной съемки?

– Ага.

Предположим, в одном из воплощений у вас складываются непростые отношения с матерью. Реально непростые. Не в пример тем, которые складывались на протяжении ваших других жизней, когда мать не понимала вас, делала нелепые, недобрые замечания по поводу того, что вы так и не стали ни врачом, ни юристом, или не покупала вам пони. Речь идет о той ситуации, когда мать спит с вашим новым мужем, пока вы плаваете в бассейне, или продает вас человеку в бирюзовом тюрбане, который ходит по домам в поисках красивых девушек, или позволяет собственному мужу насиловать вас каждую субботу после ужина и просмотра “Икс-фактора”. Как простить такую мать? Это ведь невозможно, правда? И как ей справиться с чувством вины, которое теперь навечно с ней? Вы, может быть, думаете, что плохие люди не испытывают чувства вины, но вы ошибаетесь. И в следующей жизни ваша мать, конечно же, становится маленькой девочкой, а вы – насильником, как бы старательно вы ни избегали подобного расклада. И в том своем воплощении вы, наверное, уже меньше будете ценить жизнь, чем сейчас. Жизнь кажется вам не такой уж и справедливой и довольно жестокой. Возможно, вы даже пьете? Наверняка пьете. Вам хочется одного – вернуться в ту прекрасную черную дыру, из которой вы, судя по всему, появились на свет. Вам не нужно больше ничего, кроме блаженства забвения. Вы готовы на все, лишь бы снова обрести это забвение, глаза ваши стекленеют, а душа – ожесточается и грубеет, подобно ветвям куста, подрезанным на зиму, и вы уже не замечаете ран, которые наносите другим, даже когда эти раны кровоточат у вас на глазах.

А будут и такие воплощения, когда вам покажется, что между вами и той душой нет совсем никакой связи. В таких жизнях вы будете относительно счастливым графическим дизайнером, а ваша мать – тем самым стоматологом-гигиенистом, к которому вам не особенно нравится ходить. А может, вы окажетесь журналистом-командировочником, а она – стюардессой в вашем самолете. Возможно, в этих воплощениях вы встретитесь только однажды, например в лифте, и лифт не застрянет между этажами, и вам не придется делиться друг с другом сокровенными секретами в ожидании ремонтника. В этой жизни вас ничто не будет связывать, но часто, встречая друг друга, вы будете замечать, что ваши эмоции, в основе которых лежат целые жизни предательства и отвращения, а иногда еще и глубочайшей любви, но которые в чувственном мире опираются лишь на инстинкты или на то, что называется “инстинктивной неприязнью”, проявляют себя странно и черт знает как, – и тогда вы всерьез задумываетесь: а не сходите ли вы с ума?

– А вы можете объяснить, с какой стати моя дочь играла с семнадцатилетним игроком профессиональной команды? Ей двенадцать лет, черт возьми! Что вы пытались с ней сделать?

– Миссис Крофт, в матчах с ровесницами Холли намеренно им проигрывала. Мы хотели посмотреть, на что она окажется способна, если…

– Почему вы уверены, что она проигрывала намеренно? Может, они действительно играли лучше, чем она?

– Миссис Крофт, мы умеем отличить плохую игру от притворства. И к тому же она…

– Зато вы не умеете отличить здорового ребенка от того, который истощает себя голодом.

– Здесь большинство детей очень худые. Они ведь много занимаются спортом. А если вас беспокоил этот вопрос, почему же вы отпустили ее одну?..

Ну конечно. У тебя преимущество. Ты прав. Кому придет в голову поселить девочку-анорексичку (Брионии трудно даже мысленно произносить это слово, оно новое для нее, так похоже на слово “алкоголичка” и кажется ужасающе окончательным и бесповоротным приговором) одну в дешевый отель в пригороде Лондона на целых две недели, чтобы она там целыми днями не занималась ничем, кроме тенниса? Ах да, и еще пообещать ей удвоить деньги, которые она сэкономит на еде. Ты молодчина, дядя Чарли. Долбаный придурок. Конченый чертов…

– И все-таки как там Холли?

– Холли уже дома. Пошла в школу. Встречается с психологом.

– Мы ведь все-таки очень хотели бы принять ее в команду.

– Нет, – говорит Бриония. – Простите. Вы уже однажды едва ее не доконали.

– А что думает сама Холли?

– Холли думает, что ей нужно окончить школу и поступить в университет, чтобы жить, как все нормальные люди, а не убивать детство на какую-то бессмысленную…

– Миссис Крофт, вы даже не можете представить себе, насколько она талантлива.

На мгновение Бриония позволяет сомнению закрасться ей в душу. У нее в голове разыгрывается теннисный матч. Огромная мускулистая чернокожая женщина играет против хрупкой блондинки. У одной из них на колене бандаж – Бриония видела похожий у кого-то в спортзале, и между розыгрышами очков она прихрамывает. Камера поочередно показывает семьи соперниц. Лица перекошены от напряжения. В конце концов одна из теннисисток выигрывает, пускай это будет чернокожая. Блондинка плачет. На лицах ее родных – глубочайшее разочарование и печаль. Возможно, в следующий раз проиграет чернокожая, и тогда она будет плакать, и на лицах ее родных будут читаться глубочайшее разочарование и печаль. Бриония вдруг осознает сразу две вещи. Во-первых, она не готова посвятить свою жизнь теннису, даже если ее дочь считает, что сама она к этому готова. И во-вторых, какой смысл ежедневно по много часов тренироваться, чтобы стать одним из лучших игроков, если в конце концов тебя победит другой игрок из числа лучших и в итоге тебе придется ПЛАКАТЬ? Даже если тебе удастся на время стать лучшим в мире и выиграть все, что только можно, долго это не продлится. И что делать потом? Выйти замуж за другую бывшую звезду тенниса и сниматься в рекламе кукурузных хлопьев?

Врачи, юристы, банкиры, ветеринары… Все они определенно счастливее, чем теннисисты. Ведь в больнице никогда не встретишь хирурга, который ПЛАЧЕТ из-за того, что другой хирург сделал операцию намного лучше, чем он сам. Или вот в банке служащие не рыдают, видя, что Эйми из отдела расчетно-кассового обслуживания быстрее всех пересчитывает стодолларовые купюры. И когда в нормальной жизни человек хорошо выполняет свою работу (например, учитель исправляет ошибки в тетради у ребенка), он ведь не вскакивает и не принимается безумно танцевать, бить себя в грудь и орать: “Да-а-а-а!”. В спорте нет совершенно никакого смысла: Бриония поняла это на своих занятиях в тренажерном зале. Правда, там никто ни с кем не соревнуется, но вы бы видели, какими убитыми выглядят большинство из них, когда…

– Я знаю, что семьи не всегда поддерживают талантливых спортсменов, миссис Крофт, но…

– Извините, но мое решение – окончательное.

– Ну что ж. Но передайте, пожалуйста, Холли, что, если она передумает, я с удовольствием возьмусь ее тренировать. Бесплатно.

– К тебе что, приходил любовник?

– Хм-м-м?

– Я спрашиваю: к тебе что, приходил любовник?

– В каком смысле?

– В посудомойке две тарелки. Ты не слишком внимательна к деталям.

Клем лениво перекатывается с одного края дивана на другой.

– А.

Она смеется.

– Ты думаешь, это смешно?

– Я пыталась приготовить коричневый рис по макробиотическому рецепту Зоэ, но положила рис на тарелку до того, как взвесила его, поэтому пришлось переложить его оттуда на весы и взвесить, а потом мне, конечно, уже не захотелось класть его обратно на грязную тарелку, так что я достала новую.

– А два бокала для вина?

– Первый слегка испачкался в водорослях.

– Как может стакан испачкаться в водорослях?

– Ну…

– А две вилки ты как объяснишь?

– Я ела палочками.

– Неужели? А потом вымыла их вручную, вытерла и убрала, чтобы сбить меня с толку. И засунула в посудомойку две вилки, чтобы сбить меня с толку еще больше.

– Но тебя, я смотрю, не так-то просто сбить с толку.

– А что ты ела с рисом? Погоди-ка.

Клем слышит, как Олли открывает мусорное ведро и заглядывает в него.

– Тофу. Какая ты мерзкая. Съела со своим любовником целую пачку тофу.

– Вообще-то половина осталась, лежит в холодильнике. Я думала сделать завтра суши. Может, купишь утром авокадо?

– Так где же ты прячешь вторую упаковку из-под тофу? Или он мало ест?

Клем закатывает глаза.

– Да, мой любовник ест не так уж и много. Да, ты – гений.

– То есть ты во всем призналась! Ага!

– Можно подумать, у меня был другой выход.

– Ну и как он, большой?

– Да. А, или ты имеешь в виду его член? Да, член у него очень большой.

– Больше, чем у меня?

– Член у кого угодно больше, чем у тебя.

Дурацкое испытание этого месяца – доехать на велосипеде, добежать, догрести или добраться смешанным методом (очень хочется спросить, нельзя ли смешать, например, поезд с такси) до популярных туристических мест, таких как Маргит (17 миль), Кале (37 миль), Амстердам (175 миль), Париж (237 миль), Блэкпул (326 миль), Бильбао (804 мили), Торремолинос (1 365 миль) и, наконец, Фалираки (2 309 миль). Тут же висит таблица: с ее помощью можно переводить километры, в которых измеряют расстояние все тренажеры в зале, в мили, которыми измеряется расстояние до всех этих мест. Почему нельзя было сразу указать протяженность маршрута в километрах? Впрочем, все постоянные посетители спортзала немедленно стали улучшать свои показатели. Какой-то придурок по имени МИККИ – ранее он уже показал такие успехи в тренажерной гребле, что его чуть не накрыло лавиной из пасхальных яиц, – уже добрался до Бильбао. Всего за ТРИ ДНЯ. Как такое вообще возможно? Бриония представляет себе, как она едет в Маргит, как выбирается из Маргита в Кале, потом едет в Амстердам, оттуда – в Париж, а уж в Париже начинает ломать голову над тем, как теперь добираться до Блэкпула. Полный кошмар. Бриония куда больше обрадовалась бы поездке в Бат, Эдинбург, Ниццу, Флоренцию, на Мальдивы и в Кералу…

– Извините, что заставил вас ждать, – говорит Рич, инструктор по фитнесу.

Они заходят в его крошечный кабинетик. Тут стоят апокалиптические весы, в прошлый раз сообщившие Брионии, что она ужасно растолстела. И что ее тело на сорок четыре процента состоит из жира.

– Ну, как у нас дела?

– По-прежнему ненавижу упражнения.

– Ага.

– Пожалуй, велосипед – еще куда ни шло. В прошлый раз я дошла до седьмого уровня. И сделала себе плейлист, как вы советовали. Ах да, еще я стала иногда делать пробежки, от них у меня даже как будто поднимается настроение, но…

– Ну что ж, все это очень даже неплохо. Давайте посмотрим вес.

Бриония снимает кроссовки и носки и встает на весы. Она похудела на килограмм, несмотря на то, что давно не занималась. И содержание жира в ней теперь всего тридцать девять процентов, что, конечно, по-прежнему много, но ЭТО УЖЕ МЕНЬШЕ СОРОКА! У Рича на лице, однако, читается беспокойство.

– Видимо, вы нарастили некоторое количество мышечной ткани, – говорит он. – Но… Честно говоря, к этому моменту я ожидал более существенных результатов.

А это что – несущественный результат?? ЖИРА СТАЛО МЕНЬШЕ СОРОКА ПРОЦЕНТОВ!

– Как обстоят дела с диетой?

– Я придерживаюсь нужного числа калорий. Полторы тысячи в день.

Ну, плюс-минус одно-два яйца или горстка орехов. А, еще круассаны в поезде, но вещи, съеденные в поезде, не считаются. И разные мелочи, которые она перехватывает на ходу, когда напьется. И ланчи с Эмми в “Черном Дугласе”. И кусочки тортов, испеченных Джеймсом, – она вообще-то не ест эти торты, но на самом деле как бы ест. Вдобавок Бриония далеко не всегда смотрит на кухонные весы, отмеряя порции, потому что ей не очень хочется знать, что они показывают, особенно когда она взвешивает сливочное масло. А, и еще как-то раз в них садилась батарейка, и, сколько бы ты чего ты туда ни клал, весы всегда показывали пять граммов. Бриония в ту неделю съела очень много пятиграммовых порций разной еды.

Рич хмурится.

– Я думаю, ваш организм перешел в режим голодания.

– Что еще за режим голодания?

– Ваше тело считает, что наступил голод, и поэтому накапливает жир.

– Но ведь я сбросила…

– Вам нужно немного увеличить количество калорий.

– Ах вон оно что.

– До тысячи восьмисот в день.

– До тысячи восьмисот?

– Да. Углеводов в вашей диете достаточно?

– Ну… В отношении углеводов я ввела серьезные изменения. Стала питаться в некоторой степени, ну, дело в том, что мой двоюродный брат, он… Он, одним словом, стал питаться, как первобытные люди.

– Что это значит?

– Это такая низкоуглеводная диета, но еще…

– Нет, это вам не подходит. Вашему организму необходимы углеводы.

– Но ведь обычно…

– Существуют такие экстремальные программы питания, при которых люди отказываются от углеводов, но они не осознают, что для сбалансированного питания углеводы необходимы. Без углеводов вы сжигаете только водный вес.

– Но ведь весы показали, что жира стало…

– Пойдите и купите себе цельнозернового хлеба. И макарон. Вы расходуете калории за время тренировки?

Неужели можно не расходовать калории за время тренировки? Бриония уже способна продержаться до восьми минут на гребном тренажере на уровне „6” и в состоянии пробежать целых пять минут со скоростью 8,5 мили в час при полутораградусном уклоне дорожки. Правда, потом она валится с ног от усталости.

– Думаю, да, – отвечает Бриония.

– Вы дошли до предела. В мышцах истощился запас гликогена.

– Вон оно что.

– Ешьте макароны.

Все статьи и книги, которые Бриония прочитала за последние три месяца, советовали ей не есть макароны, заверяли, что макароны – последний продукт, который ей следует включать в рацион. Но голос Рича заглушает все эти увещевания. Вашему организму необходимы углеводы. Вашему организму необходимы углеводы. Из спортзала она идет прямиком в “Сенсберис” и покупает себе французский батон, большую плитку молочного шоколада и банку клубничного варенья. И уж заодно – упаковку из шести пышных пончиков с джемом. И экономичный (самый большой) пакет чипсов с морской солью и бальзамическим уксусом. А, ну и, конечно же, буханку цельнозернового хлеба и пачку цельнозерновых макарон.

Плейлист для тренировок:

“If You Let Me Stay” – Теренс Трент Д’Арби

“Sweet Little Mystery” – Wet Wet Wet

“I Luv You Baby” – The Original

“We Got A Love Thang” – CeCe Peniston

“Out Of The Blue (Into The Fire)” – The The

“Angels Of Deception” – The The

“This Is The Day” – The The

“Yes” – McAlmont & Butler

“Your Woman” – White Town

“Бонни и Клайд” – Серж Генсбур и Брижит Бардо

“On Your Own” – Blur

“Give It Up” – KC and the Sunshine Band

“Time To Pretend” – MGMT

Они расправляются с кроссвордом из “Гардиан” за час. До того как поселиться у Беатрикс, Скай никогда не решала криптокроссвордов, но у нее, оказывается, есть прямо-таки сверхъестественные способности к разгадыванию анаграмм. И ей ничего не стоит разобраться, что означает какая-нибудь абракадабра вроде вот этой: Биография Биография Биография Биография Биография Биография Биография (7) – она, понятное дело, означает “семиография”, это слово Скай откуда-то знает, хотя сама никогда его не употребляла. Возможно, видела в какой-нибудь книге по композиторскому искусству. Теперь она просматривает телепрограмму, чтобы найти на вечер какое-нибудь кино.

– “Аббатство Даунтон”. Новый сериал. Вам он нравится?

– Вульгарный, – говорит Беатрикс. – Слишком много про слуг.

– Я не смотрела.

– Тебе не понравится, детка. Слишком слащавый.

Скай просматривает расписание на других каналах. Что это был за сериал, который обожают Таш с Карлом? Про каких-то милых людей, запертых в ларьке с какими-то булками или вроде того. Скай старалась не смотреть его, он показался ей стариковским. Но Беатрикс – как раз старый человек. Хотя…

– Думаю, мне было бы любопытно попробовать “Игру престолов”, – говорит Беатрикс.

– Там разве не сплошная кровь, кишки, мечи и все такое?

– Ты смотрела?

– Нет.

– Я читала о нем в “Вог”.

– Ну ладно… Что-то не вижу его тут. Он еще идет?

– По-моему, я записала все серии на видеокассету.

Беатрикс ни за что не станет упоминать в разговоре цифровое телевидение “Скай”, потому что с этой компанией у нее непростые отношения, с тех пор как в прошлом месяце цена на их акции буквально за ночь обрушилась с 850 пенсов до 692. И хотя вслух она называет это “записью на видеокассету”, на самом деле Беатрикс очень ловко управляется с каналом “Скай+”. Среди сохраненных ею передач Скай обнаруживает и “Игру престолов”, и несколько программ о природе, и документальный фильм о духах, и четыре серии “Убийств в Мидсомере”.

– А еще я бы выпила чашку чаю и съела финик. Если, конечно, ты составишь мне компанию.

– Пранаяма, – говорит Флёр теннисисту.

– Чего?

– Неважно, как это называется. Просто разные способы дыхания.

С тех пор как Флёр вернулась с острова Льюис, она стала понимать, что нужно людям, – отчетливее, чем понимала раньше. Она знает, что Джорджине, которая по вторникам приходит на курс “Проснись и сияй”, нужно пить больше воды. Знает, что Мартину, единственному мужчине в дневной группе по средам, нужно бросить играть в азартные игры в интернете. Почему-то (Флёр не смогла бы объяснить, почему) она также знает, что не в состоянии предотвратить того, что с ними произойдет. Но теннисист пришел к ней и попросил помочь, а это другое дело. Но вот если бы Мартин обратился к ней за помощью, что она сказала бы ему? Возможно, то же самое. Дышите. Сидите неподвижно и дышите. Это, и правда, единственный выход. Но Флёр знает и то, что Мартин бросит азартные игры только после смерти своей жены – в этой жизни ему необходимо приобрести данный опыт, и, хотя все это, конечно же, ужасно и непереносимо, каким-то удивительным образом дерьмовый опыт поможет ему вырасти. И, что еще более странно (лучше, наверное, следующую фразу произнести шепотом), он в каком-то смысле сам захотел, чтобы все сложилось именно так.

– Сидеть можно, где угодно, главное – чтобы спина была по возможности прямой.

– Ну, вы уже видели, как я сижу со скрещенными ногами. Просто цирк…

– А на колени опуститься можете?

– А просто на стуле нельзя?

– Нет. Давайте попробуем позу героя. Вирасану.

– Да какой уж из меня герой.

– Это мы еще посмотрим.

– Немудрено, что она так повернута на еде.

– В смысле?

– У тебя определенно расстройство пищевого поведения. Дети это перенимают.

Удивленно поднятые брови.

– Что, даже от дяди, который к тому же не родной, а всего лишь…?

– Ты знаешь, о чем я.

– Да и вообще, что за бред – у меня расстройство пищевого поведения? Чушь какая. У меня всего девять процентов жира.

– Ты знаешь, сколько процентов жира в твоем организме! Говорю же – расстройство пищевого поведения.

– У меня давление – сто на шестьдесят…

– Да иди ты.

– Я здоров, как бык!

– Физически – возможно…

– Что ты хочешь этим…

Бриония вздыхает.

– Слушай, ну жизнь – это ведь не только… – говорит она.

– Кроме того, ты ведь знаешь, какой процент жира у тебя. Сколько там? Сорок?..

– Вообще-то теперь уже тридцать шесть с половиной.

– Значит, если я знаю свой процент жира, у меня расстройство пищевого поведения, а если ты знаешь свой процент, у тебя никакого расстройства нет?

– Ну тебе-то не надо знать свой процент! У тебя практически идеальное тело.

– Может, Холли тоже хочется иметь идеальное тело. Что плохого в том, чтобы…

– ОНА ЧУТЬ НЕ УМЕРЛА.

Чарли на несколько секунд умолкает.

– Возможно, у нас у всех есть расстройство пищевого поведения, просто разной степени тяжести?

– Возможно. Но важно то, что она следует не моему образцу.

– Слава Богу.

– Так мы ни к чему не придем, – со вздохом произносит Бриония и направляется к холодильнику. – Давай посидим с бокалом вина и спокойно это обсудим.

– Послушай, Бри, тут нечего обсуждать. Нужно просто сказать ей – и все. Если не скажешь ты, скажу я.

– Сейчас не подходящее время.

– Сейчас – самое подходящее время.

– Но Джеймс…

– Что – Джеймс? – спрашивает Джеймс, входя в кухню.

Подумайте о веществе, от привязанности к которому вы хотели бы избавиться. Возможно, это наркотик. Если это наркотик, то весьма вероятно, что это – растение. Съедобное растение с наркотическим действием? Решите, о каком веществе может идти речь в вашем случае, и визуализируйте это вещество в обработанном виде – ну, или в том виде, в котором вы его употребляете. Подумайте обо всех прочих людях, которые злоупотребляют им. Посмотрите, вот они ходят вокруг вас. А теперь представьте себе растение (или растения), из которого этот продукт производится. Мысленно понаблюдайте за тем, как эти растения растут. На что они похожи? Что их питает? Привлекателен ли их внешний вид? И снова подумайте обо всех людях, которые тоже употребляют это вещество. Как вы думаете, многие из них хотели бы от него отказаться? Представьте, как вы ходите среди них – единственный человек, сумевший вырваться из оков привязанности. Как вы при этом себя чувствуете?

– Мам?

– Да, Холли?

– Мам, когда я смогу снова играть в теннис?

– Когда поправишься.

– А когда я поправлюсь?

– Когда будешь весить не меньше восьмидесяти пяти фунтов[50].

– НО МАМА!!

– Это не обсуждается.

– Дэйв еще не звонил?

– Нет. Наверное, ты ошиблась, когда записывала номер.

– Ничего я не ошиблась!

– Так или иначе, профессиональный теннис тебе ни к чему. Он тебя до ручки доведет. Знаешь, как этих олимпийских гимнастов из России, которых совершенно лишают детства ради того, чтобы…

– НО МАМА, Я ХОЧУ В ЖИЗНИ ТОЛЬКО ОДНОГО – ИГРАТЬ В ТЕННИС.

– Совсем необязательно кричать.

– Но я ПРАВДА люблю заниматься только этим.

– Ты ведь любишь читать.

– По сравнению с теннисом, чтение – гадость.

– А как насчет фильмов на ноутбуке?

– Я люблю смотреть на ноутбуке только теннисные матчи, выложенные в Ютьюб.

– Ну, пока теннис не лучшим образом отражается на твоем здоровье.

– Это так несправедливо…

Что делает Чарли перед пробежкой:

Принимает две таблетки нурофена.

Принимает две таблетки гарпагофитума.

И три таблетки магния.

Мягко массирует икры массажным роликом “Про-Тех”.

Съедает курагу (одну штуку).

Съедает пол-ложки меда.

Делает подъемы на носки.

Проводит миофасциальное расслабление икр с помощью старого теннисного мяча.

Наносит гель с арникой на поясницу, колени, лодыжки, голени и ахилловы сухожилия.

Надевает компрессионные носки.

Проводит миофасциальное расслабление поясницы с помощью шипованного массажного мяча.

Надевает спортивные тапочки с пальцами “Вибрам”.

В течение двух минут бегает на месте.

Делает упражнение на растяжку мышц задней поверхности бедра.

Делает упражнение на растяжку квадрицепсов.

Проводит миофасциальное расслабление квадрицепсов и илиотибиального тракта с помощью массажного валика.

Съедает курагу (еще одну штуку).

Делает упражнение на растяжку лодыжек.

Проходится массажным валиком по лодыжкам, мышцам задней поверхности бедра, квадрицепсам и пояснице.

Наносит гель “Биофриз” на поясницу, колени и квадрицепсы.

Теперь, когда Флёр и Скай сидят вместе, они просто сидят – и все. У Скай синяя подушка, а у Флёр – красная, хотя иногда бывает и наоборот. И одеты обе неважно во что. Причем не в такое “неважно что”, которое нужно продумывать и для которого требуется особый подход и разглядывание себя в зеркале. Это совсем не похоже на занятия балетом в нарочно разорванных колготках, с такой прической, чтобы казалось, что вам некогда было причесаться, с помадой натурального цвета и коричневой тушью для ресниц. Вообще-то Флёр и Скай причесываются перед занятиями. Расчесывают волосы и тщательно заправляют за уши. Косметикой они не пользуются: она создает ощущение липкости и кажется тут неуместной. Впрочем, они могли бы и накраситься, но это не имеет значения. На Флёр сегодня розовые носки, голубые джегинсы и желтая футболка с красным сердечком. А на Скай – короткие шорты из ткани, похожей на джинсовую, резиновые шлепанцы “Найк” и футболка, забытая кем-то в “Доме Намасте”, местами прожженная сигаретным пеплом и с надписью “Рэп для Иисуса”. Флёр только что закончила занятие йогой “Тело и душа” – группа на этот раз состояла на девяносто процентов из артритных старушек из Сэндвича и на десять процентов – из знаменитого теннисиста, и старушки хохотали, потому что ему опять СОВСЕМ не удавалось сесть, скрестив ноги, и гнулся он даже хуже, чем они, и не мог встать на голову: слишком боялся. Но все они сошлись на том, что мышцы у него классные. И плечи – отличные. А вот стопы кошмарные, на левой ноге ногтей совсем не осталось, и всюду пластыри…

Когда умеешь летать, ощущения от обычного сидения на месте становятся просто изумительными. Когда умеешь летать, просто посидеть рядом с кем-нибудь – это уже вроде привилегии, хотя описать подобное чувство с каждым разом становится все труднее. Они не всегда используют для этих встреч комнату для медитаций, но иногда сидят именно здесь. Иногда они встречаются в воде, в теплом гидромассажном бассейне: просто стоят и смотрят друг другу в глаза. Все это не имеет никакого значения. Ничего не имеет значения. Значения не существует…

Скай вспоминает, как они жили с Грегом, тогда они любили спать, прижавшись друг к другу, и она старалась не дышать с ним в унисон – не хотела, чтобы он подумал, будто она за ним повторяет, пытается стать с ним одним целым. Она не хотела, чтобы они превратились в очередную сладкую парочку, которая все делает вместе, получает подарки из серии “для него и для нее” и вечером по вторникам сидит дома и ест бутерброды с фасолью. Дышать так же, как он, Скай не хотела еще и потому, что боялась, как бы Грег не сменил ритм дыхания. Если бы она позволила своему дыханию совпасть с его, это было бы признанием его силы и превосходства. Если бы ее дыхание синхронизировалось с его дыханием, а потом он сменил бы ритм, это означало бы, что он ее отвергает. И вот ночь за ночью Скай лежала и ждала, когда же его дыхание совпадет наконец с ее, но этого так и не произошло.

А теперь – вот это.

Флёр и Скай дышат синхронно. Они держатся за руки, создают общий дыхательный цикл.

Они могли бы сейчас умереть, и все осталось бы таким же совершенным.

Они делают вдох – и выдох.

Он, как обычно, куком и окальн. Влещится по комнатам в черном и сером своем вретище, будто старуха-сорока, а вокруг все би-бип да би-бип, поют, умирая, разные вещи. Порою би-бип да би-бип проникает в самое нутро Робина, и тогда все в нем взбормочивает и едва не разрывается. Когда это происходит, зарянка Робин подскакивает на месте, и человек в черно-серой одежде нет-нет да и заговорит с ним. Он говорит тогда что-нибудь вроде: “Ну как дела, малыш-красногрудыш? А ты у нас не промах, да?” – и смеется, глядя, как Робин влетает в окно и исчезает в темноте комнат. Повсюду в этих комнатах хранятся тонкие куски убитых деревьев, сшитые друг с другом длинной хлопковой нитью, и на всех этих кусках деревьев – символы, написанные темной жидкостью, сделанной из мертвечины. Многочасто символы на кусках убитых деревьев остаются, чем были, но в одной такой связке деревянных кусков они то и дело меняются, у человека как-то была такая мертвая деревянная связка, но потом он потерял ее и весь помрачился. Би-бип да би-бип идут от кружков, сделанных из древесного сока, человек вращает их в ящике, стоящем на столе. Пока он делает это, Робин влетает в заднюю комнату и забирает половинку стручка, оставленную для него человеком. “Ну и нахальный же ты парень”, – скажет человек, улыбаясь. И Робин полетит обратно в листьямохиволосы гнезда своей последней подруги, откроет стручок и…

После стручка полет Робина ослепительно борз, и ему уже совсем не нужно наведываться в кормушку. Он – буй, быстролетен, он словно огонь! А может и посидеть тишаком и помирить сам с собой, почивыркивая и на время забыв о воробей-ястребах, кошечках и длинной серой белке. В новой своей голове он слышит завертенья человечьих стихов и другие смысловещи, которые доносятся до него издалека-далека. Но иногда смысловещей становится слишком уж много, и тогда Робину надо петь громкогласно, чтобы их разогнать. После стручков Робин слышит и знает все древние песни, когда-либо петые, включая космическую песнь. Человек всю жизнь искал космическую песнь – однажды он сказал об этом Робину, и Робин в ответ знай себе скакал, и кивал, и скакал. Правда ли, спрашивал Робина человек, что в этом измерении песни звучат по-разному, но в высшем измерении все они одинаковы? Вот почему все песни, если вдуматься, так похожи друг на друга, и вот почему у нас есть всего двенадцать музыкальных нот? Во время подобных разговоров Робин лишь скачет да кивает.

Пропев свою космическую песнь, Робин коснит и кружит тихорядно вкруг “Дома Намасте” – большого строения из красного кирпича с высокими дверьми и широкими окнами, рядом с которым стоит домик поменьше и поуютнее, окруженный садами – розовыми и маковыми, и видит всё, что когда-либо видел сам, и всё, что видели его предки, в это самое такое же мгновенье, вместерём. Вот – первая из вида Флёр, с длинными черными волосами, ей холодно здесь после индийской жары. Мужчины с хлопковещами и шерстевещами на головах. Большая ссора между стариками, и вот самая главная, Олеандра, чье имя ему знакомо так же, как и имя Флёр, превращает большой дом в просторное гнездо, наполненное песнями, дымом и разноцветными душами, разрываемыми суматошными чувствами. Еще Робин знает имя Розы, матери не только Флёр, но еще и стручков, так говорит человек. Ах, Роза. Яркие перья и большое мягкое гнездо. Робин видит, как она карта-изучает и план-составляет с другими знакомыми людьми, которых больше нет и о которых часто говорит кукомый человек: с великими путешественниками из соседней деревни Эш – Куинном и Плам, с художницей-ботаником Грейс и ее мужем-ботаником Августусом, долгорядно пробывшим в гнезде у Розы, отчего получилось яйцо, из которого появилась Флёр. Кукомый человек тоже мечтал попасть в гнездо к Розе, но об этом мечтали все краснокровные существа, так уж говорил сам кукомый.

Склевав все зерна из стручка, Робин до глубокой темноты поетипоет, умныдумыдумает, балладоладит. Он прерывается на сон и просыпается лишь в ту минуту, когда появляется красногрудый человек на велосипеде с тонкими штуками из мертвых деревьев и другими штуками, перевязанными веревкой. Иногда кукомый выходит его поприветствовать и выносит стручки, спрятанные в тоскливые, грязного цвета кубики из слоеного волокна. И красногрудый их увозит! Как бы ни старался Робин, как бы звонко ни пел свои великие песни о грусти, погибели и глубокой черной опасности, красногрудый все равно их увозит, далеко-далеко, туда, где они обернутся в пыль, до того чудовищно-ужасную, что больше о них уже никто не споет, туда, где не только тела, но еще и души жертв разрывают, растерзывают в клочья – раз и навсегда.

– Пожалуй, я не прочь купить акции канала “ITV”. Они были со мной очень милы, когда я выступала у них в “Икс-Факторе”.

– Превосходно, моя милая. Только нужно сначала взглянуть на второй уровень.

– Второй уровень?

Уже примерно неделю Скай учится играть на бирже – в основном потому, что Беатрикс доставляет огромное удовольствие ее учить. Скай завела собственный торговый счет и монитор, так что теперь у нее всегда есть повод держать айпэд подзаряженным. Теперь, вместо того чтобы таращиться на бесконечные письма от поклонников, странную фигню от Грега и воскресное интернет-приложение к “Дейли Мейл”, она смотрит на красные, синие и черные полоски с отдельными всплесками зеленого. Когда вокруг акций какой-то компании начинается суета, ее строка выделяется желтым цветом, а потом показатели становятся красными или синими в зависимости от того, упала цена на акции или поднялась, покупают их или продают. С тех пор как Скай зарегистрировалась на сайте интернет-биржи и у нее появился собственный биржевой монитор, она уже не чувствует себя такой бесконечно одинокой, потому что каждое мерцание экрана означает, ну, мерцание чьей-то души, чье-то действие, порыв, желание… Даже по ночам, когда Лондонская фондовая биржа спит, Скай может наблюдать за тем, как меняются цены на акции на Нью-Йоркской фондовой бирже, в Гонконге или Токио. Деньги никогда не прекращают движения. Люди никогда не перестают перемещать их с места на место. А ты сидишь и наблюдаешь за ними, как за муравьями, которые носят на себе трупы и кусочки печенья из одного конца крошечного сада в другой. Но это очень приятно – наблюдать за тем, как на экране мигают и перемещаются цветные полоски, Скай находит в этом какой-то новый смысл, чувствует себя живой и, пожалуй, даже не смогла бы это толком…

– На втором уровне можно заглянуть в книгу заявок на акции данной компании, – объясняет Беатрикс.

– Книгу заявок? – удивляется Скай.

– Да.

– На биржевом рынке существует книга заявок?

Скай рисует в своем воображении огромную книгу в кожаном переплете, которая лежит на столе у Бога, и он взирает на нее с серьезным видом, сидя далеко-далеко за облаками. А рядом писарь делает в книге записи перьевой ручкой высочайшего…

– Да, милая. Конечно же, существует. Иначе откуда бы они знали, кому отдать акции? Если заглянуть в книгу заявок, то увидишь не только спрэд, но и все заказы, которые делают на рынке. Я была на очень дельном семинаре на эту тему. Процесс довольно сложный. Но если переключиться на графический режим, то увидишь, как все заказы выстраиваются в стройные ряды и будто бы маршируют навстречу друг другу, как солдаты на поле боя, и мне кажется полезным представлять, как с каждым заказом солдаты перебегают на ту или другую сторону. Бабах, бабах, и потом…

Скай знает, что такое “спрэд”. Это разница между самой высокой ценой покупки и самой низкой ценой продажи акций той или иной компании. Но она всегда считала, что парни в костюмах в тонкую полоску сами придумывают все эти спрэды. Ей бы и в голову не пришло, что…

– Смотри, – говорит Беатрикс.

Она открывает новое окно на экране своего огромного “Мака”. Появляется таблица. Беатрикс вбивает в ней буквы “LSE: ITV”, и вдруг монитор заполняется новым каскадом цифр. Поначалу понять ничего невозможно. Но, приглядевшись, удается сориентироваться. В левой части таблицы – заявки на покупку. В настоящий момент акции “ITV” стоят недорого, меньше 53 пенсов за штуку. Скай видит на левой стороне экрана, как продавцы один за другим пытаются сбагрить свои акции по 52.9 или 53 пенса. Но покупатели, которых гораздо меньше, чем продавцов, готовы заплатить только по 51,9 пенса за акцию, поэтому изображение на мониторе замирает до тех пор, пока ситуация не изменится, и вот начинают вдруг сыпаться заказы, которые требуют исполнения, и в режиме графика это действительно выглядит так, будто солдаты разворачиваются, готовые к бегству, и погибают, а спрэд сокращается сначала на пол-пенни, потом на пенни, и тогда Скай Тернер покупает свои первые акции. Пять тысяч акций за J2,582.50. К концу 2013 года они будут стоить в четыре раза больше, но к тому времени, понятное дело, все изменится, да и вообще: зачем тебе деньги, если ты умеешь…

– И что теперь? – спрашивает Скай.

– Теперь – просто ждать, милая. Или купить еще немного акций. Можно понаблюдать подольше за вторым уровнем, а можно найти себе на нем какую-нибудь другую компанию. Мне нравится наблюдать за акциями, которыми я не владею, смотреть, как меняются цвета и, ну, как бы…

Но Беатрикс необязательно заканчивать фразу. Они со Скай уже почувствовали, что относятся к этим мониторам совершенно одинаково. Скай вводит в строку поиска буквы “LSE: EZY”. Она полюбила easyJet давным-давно, во время своего первого путешествия. Цена одной акции – 307,7 пенса. Скай несколько минут наблюдает за миганием на втором уровне и представляет себе, как самолеты взлетают и приземляются, как люди сидят в салонах в глупых каникулярных шляпах и больших солнечных очках, а потом происходит нечто очень странное.

Скай вдруг понимает, что она видит – видит по-настоящему – Пола, пилота в отставке, живущего в Манчестере, он сидит с экземпляром “Просто трейдера” и тостом, у него есть прямой доступ к рынку, а это значит, что он может оставлять заявки напрямую в книге, без посредства брокеров. Скай видит его очень отчетливо: вот он сидит на стуле с ярко-красной обивкой и с подколенниками, потому что от долгих полетов у него ишиас, но через несколько секунд, как только заявка Пола погашена, его образ исчезает. И тогда Скай ощущает присутствие другого человека, который сидит за письменным столом в просторном офисе, где располагается целый отдел или организация, здесь повсюду разбросаны пустые лотки из-под еды и почему-то пахнет козами. Некоторое время он сидит так, удерживаясь на довольно низкой грани стоп-приказа и используя большую часть экрана двух своих мониторов для торговли ценными бумагами, – в этом, собственно, и состоит его работа. И тут Скай удается заглянуть глубже, в его жизнь за пределами офиса, вся она разворачивается перед ее глазами наглядной электронной таблицей. Вот – ванная, и там кактус с ярко-красным цветком, он цветет каждую зиму, вот – брат, который никогда не звонит. И…

В утро триатлона идет дождь.

– Думаю, ты и без дождя промокнешь насквозь, – говорит Бриония.

Джеймс не вылезает из-под одеяла.

– Просто поверить не могу, что ввязался в это, – говорит он.

– Ты справишься.

– Меня тошнит.

– А представь себе, что будет, если ты выиграешь.

– Букашка, я тебе обещаю, что не выиграю. Остаться в живых – вот моя задача.

– Ну хорошо, а что, если все остальные умрут? Тогда ты автоматически выиграешь!

– Ведь тут необязательно с кем-нибудь соревноваться. На самом-то деле я соревнуюсь только с самим собой. И, как я уже сказал, моя задача – дойти до финиша.

– Ты, кажется, говорил, что твоя задача – остаться в живых?

– Думаю, мне все-таки приятно было бы дойти до финиша.

– Значит, дойдешь.

– Могу и не дойти.

– Дойдешь!

– Все равно это совершенно неважно. Я хотел бы дойти до финиша, но это неважно.

– Правильно. Знаешь, я тут подумала, что, пожалуй, пробегу пять километров, – говорит Бриония.

– Что? – спрашивает Джеймс и поднимается в кровати.

– Можно присоединиться к забегу прямо сегодня – так, ради забавы. Мы побежим вдвоем с Холли. Она рвется и пообещала после забега как следует пообедать… Ну и к тому же она так скучает по теннису, что я подумала…

Бриония думала, что Джеймса впечатлит то, что его толстая и не вполне здоровая жена собралась пробежать пять километров, но вместо этого на лице у него раздражение. В последнее время его раздражает практически все, что имеет отношение к Холли.

– А как же Эш?

– Я уверена, что Флёр за ним присмотрит.

И еще один интересный момент. Что, если Бриония победит? Нет, ну понятно, что она не обойдет всех участников пятикилометрового забега, первым-то наверняка придет один из участников триатлона, но что, если из тех, кто участвует только в забеге на пять километров, она покажет лучшее время в своей возрастной группе? Она узнала, за какое время люди одолевают забеги на пять км, и обнаружила, что они бегут довольно медленно, если сравнивать их результаты с теми, какие показывает с недавних пор она сама. Конечно, непонятно, как такое вообще может быть, но этот факт очень ее порадовал… Почему-то на беговой дорожке Бриония развивает гораздо меньшую скорость. А когда выходит на улицу с браслетом “Найк+”, может промчать пять километров за двадцать семь минут. Возможно, дело в приятном чувстве свободы, которое охватывает ее на свежем воздухе? А может, беговые дорожки в спортзале чересчур потертые. Так или иначе, если она выиграет забег, все поймут наконец, что…

– То есть ты не будешь встречать меня на финише?

– Ну конечно же, буду. Забег заканчивается в Фаулмиде, правильно? И оттуда вы стартуете на велосипедах.

– Кажется, да.

– А, я поняла. Ты боишься, что вся слава достанется мне.

Бриония смеется и щипает Джеймса.

– Какой ты у меня дурачок!

Он вздыхает, но ничего не говорит.

– Ну что не так?

– Ничего.

– Нет, ну правда. В чем я виновата?

– Ни в чем. Я просто…

– Что?

– Просто я думал, что будет здорово, если в кои-то веки что-то произойдет ради меня, а не ради вас.

– А разве не здорово, если в кои-то веки мы поучаствуем в чем-то все вместе?

– Все, кроме бедняги Эша.

– Эш терпеть не может спорт. Не буду же я его заставлять участвовать в этом чертовом увеселительном забеге!

– Я думал, ты тоже терпеть не можешь спорт.

– Так и есть! Но ты же знаешь, что я пытаюсь сбросить вес, и…

– Неужели нельзя наслаждаться тем, что имеешь? Почему обязательно нужно постоянно что-то выдумывать и пытаться все переделать?

– Эм-м. Так. Я что-то потеряла нить нашей беседы. Пожалуй, буду уже вставать.

– Я просто хотел, чтобы кто-нибудь посмотрел, как я проплыву.

– Ясно.

– Слушай, ну перестань ты. А что, если я утону?

– Ага.

Скай видит. Она видит гораздо больше, чем должна бы. Например, когда она включает компакт-диск, свой собственный компакт-диск, самый первый и лучший (тот, на котором она в платье телесного цвета), и занимается при этом медитацией “Третий глаз”, она вдруг начинает видеть всех людей, которые сейчас слушают этот же самый диск. Когда она была маленькой и слушала группу “АББА” или что-нибудь такое, она часто задумывалась: интересно, а сколько еще человек на свете слушают “Take A Chance On Me” ПРЯМО В ЭТУ СЕКУНДУ, и ей казалось, что речь идет о миллиардах или миллионах, ну уж о тысячах-то точно, ведь мир так велик, хотя, если вдуматься, даже сейчас существуют такие поисковые запросы, которых никто никогда не вводил в строку поиска “Гугла”. На самом деле мир совсем мал. Настолько мал, что прямо в эту секунду первый альбом Скай слушают всего сто двадцать пять человек, и это, честно говоря, просто насмешка, но все-таки лучше, чем ничего. Оказывается, она может пролистать их всех, пролистать этих людей, как фотографии у себя на планшете, и выбрать одного, да-да, выбрать одного, не того, который голый, и мысленно как бы ввести его координаты, чтобы…

Во всех инструкциях по бегу непременно говорится, что нельзя сразу набирать скорость. Но если она будет бежать в комфортном темпе – таком, при котором можно дышать через нос и поддерживать разговор (интересно, с кем?), то, судя по всему, Бриония прибежит в этом развлекательном забеге последней. И в чем тогда состоит развлечение? Она не может прийти последней! Ей нельзя проиграть. Холли уже оторвалась от нее и догоняет самых быстрых. Какая-то старушка лет семидесяти в розовом спортивном костюме, неловко ковыляя, тоже обгоняет Брионию. Так. Оказывается, до этого момента она не была последней, но теперь точно стала. Это просто смешно. Унизительно. Бриония собирается с силами и обходит старушку, но та немедленно снова ее обгоняет. Они оспаривают второе место с конца. ППЦ. Дождь так и не прекратился, и с моря дует суровый северо-восточный ветер. Бриония не уверена, что беговой этикет позволяет использовать на забеге айпод, но теперь вокруг нет никого, кто мог бы увидеть, что она надевает наушники. Начинается ее сборник для спортзала. И все вдруг резко меняется, становится намного красочнее. Она справится. Вот она пробегает мимо старушки. Бежит дальше. Замечает впереди трех толстых женщин в футболках с надписью “Мамы – за справедливость”. Обходит их. Ну так и есть, она справится!

До Фаулмеда еще как до Луны, когда прибор “Найк+” сообщает Брионии, что она уже пробежала пять километров. До чего же это возмутительно: заявлять, что протяженность забега составляет пять километров, когда на самом деле она гораздо больше. Что за издевательство?! Бриония буквально валится с ног. Она пробежала пять километров, а забег еще не закончился! Она вся мокрая. Ей холодно. Ей срочно нужно выпить. Если она сейчас остановится, то немедленно околеет от холода. И некому будет прийти ей на помощь. Придется бежать дальше. О’кей. Включаем сборник по второму кругу. Вот только… Дерьмо. Низкий заряд батареи. Споткнулась. Встала. Одна нога, за ней – вторая. НЕ РЕВЕТЬ. Остальные ведь не ревут.

О догоняющих ее взмокших мужчинах Бриония узнает по тяжелому дыханию и жару, которые бьют ей в спину. Так. Прекрасно. В довершение всех бед теперь ее обгонят еще и триатлеты. Первым бежит высокий худой парень, которого она иногда видит в спортзале. За ним – о боже – Чарли! От Чарли почти не отстает Олли. Чарли пробегает мимо, не заметив Брионии, с каменным, сосредоточенным лицом. А вот Олли замедляется, хлопает ее по плечу и говорит: “Давай, детка! Сразимся, кто первый до финиша? Проигравший угощает”. Собственно, только это и придает ей сил бежать дальше. Конечно, очень скоро она снова теряет Чарли и Олли из виду, и, когда она добегает до Фаулмеда, они уже оседлали велосипеды. Но она справилась! Пробежала пять километров, которые на самом деле оказались…

Когда у нее восстанавливается дыхание, Бриония набрасывается на одного из координаторов:

– Не очень-то точно, правда?

– Что?

– Этот ваш маршрут. Скорее, семь с половиной километров, чем пять!

– А чем вы его измеряли? Вот этим? – спрашивает он, кивая на браслет “Найк+”.

– Да, и он уж наверняка точнее, чем ваш чертов…

– А вы его вообще калибровали?

– Что?

– Вы калибровали измерительный прибор?

О боже. Бриония не знает, что это означает, но она и в самом деле видела какое-то слово вроде этого в бесконечно длинной инструкции – она выбросила ее, потому что нет, ну правда, кому нужны инструкции по использованию несчастного куска пластмассы, который надевается на запястье и просто… Честно говоря, ей пришлось потом достать инструкцию из мусорного ведра, чтобы разобраться, как подсоединить маленькую штуковину, которая прикрепляется к кроссовке, к браслету с прибором, но все остальное вроде было и так понятно…

– Мам, ну ты у нас совсем! – говорит Холли.

Она пришла в увеселительном забеге третьей, и первой – в своей возрастной группе, но вид у нее бледноватый. Бриония заставляет ее надеть спортивный костюм и покупает ей в фургончике колу и мороженое. А потом находит Флёр и Эша.

– Где Джеймс? – спрашивает она.

Флёр пожимает плечами.

– Он еще не прибежал. Но у остальных все идет отлично. Главные кандидаты на победу – Чарли, Олли и тот парень.

Бедняга Джеймс. Он, конечно, придет к финишу, но последним.

– Так как насчет выпивки? – спрашивает Бриония у Олли, пока Джеймс добегает свой последний круг.

– Ну, угощаешь, точно, ты.

– Как тебе день вручения дипломов? Можно было бы закатить праздник.

– Только ты и я?

– Ну да. Почему нет?

– Ладно. О’кей. Заметано. Только если ты угощаешь.

Поначалу Скай Тернер является людям в образе себя самой. Просачивается сквозь окна в подростковые спальни в Детройте, Манчестере и Барселоне и – раз! – садится в изножье кровати. “Привет, я – знаменитость, мать твою, а ты кто такой?” Этого она, конечно, не говорит. Она этого даже в виду не имеет, но… Думаете, они рады ее видеть? Честно говоря, не очень. Они в ужасе роняют из рук приставки “PlayStation”. В панике швыряют на пол компьютерную клавиатуру. Расплескивают газировку из банки. Ахают, кричат, а некоторые даже блюют. В общем, это… ну, не вполне похоже на миниатюрный зрительный зал на персональном концерте. И еще меньше похоже на поворотный момент в жизни подростка, который представляла себе Скай. Сначала ей казалось, что будет весело просто появиться и начать петь вместе с собой на диске – получится такая живая версия CD или MP3, но большинство ребят решили, что у них глюки, и это им совсем, совсем не понравилось. Не понравилось, что в их жизни происходит нечто восхитительное, грандиозное, невозможное и безумное. Господи, пускай это произойдет с кем-нибудь другим! Они не горели желанием увидеть привидение, призрака и стать свидетелями нарушения физических законов. Только не у них в комнате. Только не сейчас. В итоге Скай меняет тактику: теперь она просто наблюдает за ними, разглядывает, знакомится поближе – но больше не показывается на глаза. Ну ладно, да, иногда она устраивает незначительные чудеса. Прячет травку какого-нибудь подростка за секунду до того, как в комнату является с обыском его мать, шепчет на ухо девочке не ходить в тот вечер по такой-то улице, разными маневрами отвлекает отца, чтобы он повременил колотить сына. Вынимает патроны из оружия солдат – на обеих сторонах. Бросает деньги в руки бедняков. Однажды она появляется у кого-то на пороге в образе девушки, пострадавшей от бомбы в результате неудачно проведенной операции где-то на Ближнем Востоке, и просит у человека, открывшего ей дверь, стакан воды. Но ей дают не только воды, ее кормят и приглашают принять ванну, хотя от нее дурно пахнет и выглядит она крайне подозрительно, и Скай так тронута и благодарна, что не может сдержаться и плачет…

Плод

Подсолнухи! Ну почему у нее вечно все вылетает из головы? Ведь сегодня утром у Гуднстон она видела подсолнухи в поле ССС, а значит, они наверняка продают их и у себя в лавке, а Джеймс рассказывал про подсолнух, который он пытался вырастить в детстве, и… Но теперь уж все равно половина шестого, даже больше, и они наверняка уже закрылись – впрочем, вроде открыты, так что… Но Брионии так не хочется разворачиваться. Хотя… Ладно, не хочется, но она все-таки разворачивается и едет обратно. Может, в глубине души она порядочный человек, что бы это ни означало. Может, в связи с этим ей теперь следует перестать реветь? Да. Бриония купит Джеймсу подсолнухов, и все образуется.

На стоянке пусто, поэтому Бриония паркуется у самой двери и входит в магазин. За прилавком – тот же парень, что и в прошлый раз, немного смахивающий на пугало. Бриония оглядывается по сторонам. Здесь темновато, чувствуется, что дело идет к закрытию, и подсолнухов в полумраке не видно.

– Подсолнухи, – говорит она. – Я надеялась найти у вас подсолнухи…

– Только в поле, – говорит парень.

– А. То есть они тоже “собери себе сам”?

– Да.

Собери себе подсолнухи сам. Вообще-то звучит круто. Ну что ж…

– Можно мне сорвать несколько штук?

– Мы скоро закрываемся.

– Насколько скоро?

– Примерно десять минут назад.

– Я мигом, подождите буквально минуту!

– Ну что ж. Ладно…

– Спасибо! А… Как их срывают?

Из подсобного помещения выходит девушка.

– Могу дать вам лопату.

Лопату?? Что за бред???

– Да нет, спасибо, я справлюсь. Ну, правда, было бы мило, если бы вы подсказали, как это делают без лопаты.

– Просто ломают руками.

Отлично. Итак, Бриония шагает через поле по траектории, которая сначала показалась ей наиболее прямой, лодыжки обжигает крапива, а ведь в поле ССС не должно быть никакой крапивы, если, конечно, людям не захотелось крапивного ССС-супа или крапивного ССС-настоя. И как-то так выходит, что она ОПЯТЬ РЫДАЕТ, потому что хорошие подсолнухи прячутся все дальше и дальше, и кто знает, возможно, когда она до них наконец дошагает, они окажутся похожими на те, мертвые, из музея в Нью-Йорке. Ван Гог, она помнит. Конечно. В “Метрополитене”. А потом были восхитительные равиоли с тыквой, и пластинка с Луи Армстронгом, которую она так и не может разыскать с тех пор, и еще шардоне медового цвета… Ах, подсолнух, как ты изнемог. Что правда, то правда. Все мы изнемогли, детка. Там вообще о чем? Бриония вспоминает, как Олли читал это стихотворение на семинаре по Уильяму Блейку. “Ах, подсолнух”, – говорил он, а слышалось отчетливое: “Нах, подсолнух”, и он утверждал, что Блейк именно это и подразумевал и хотел, чтобы люди читали “Нах” вместо “Ах”, но версия Олли казалась не слишком убедительной.

Бриония смотрится в этом поле ужасно глупо. Она для него слишком большая. Слишком серая, урбанистичная и толстая, в одежде из “Оски”, со стрижкой от “Toni&Guy” и голыми лодыжками. Что до подсолнухов, то им одежду придумали ангелы, а прическа – результат совместного творчества свободной любви, причудливой науки и чистоты безмолвной Вселенной, и стоят они в этом поле, будто строй прекрасных Мэрилин Монро, и каждый – в образе кающейся девушки-крестьянки, правда, раскованной: подбородок гордо задран вверх, бретелька фартука сползла с плеча. Нах, подсолнух. А что там с юностью, канувшей без следа? Это, конечно же, Чарли. Или нет? А как же старый добрый Джеймс, верный и принимаемый как должное, с его нелепыми супами, наборами для ремонта шин, радиопостановками и поисками рецептов сиропа из фиников? И он к тому же любит подсолнухи. Кто бы мог подумать?

Стебель у подсолнуха до того мощный, что Бриония не может обхватить его пальцами. Вообще, подсолнухи какие-то гигантские. Ничего общего с теми худосочными фитюльками, которые продают в супермаркетах. А эти… Эти просто удивительно трудно сломать. Точнее, переломить стебель – это Брионии под силу, это легко, но толстые пучки волокон, которые тянутся по всей длине, так просто не разорвешь. Вот, наверное, для чего была нужна лопата. Но Бриония все равно не понимает, чем бы тут помогла лопата. В конце концов она просто тянет и тянет эти самые волокна, и ей слышится, что подсолнух кричит, как в том документальном фильме, который снимали ее родители сто лет назад. Она представляет себе, что растение кричит и умоляет ее остановиться, но она все равно продолжает тянуть, и волокна лопаются медленно, как толстые куски кожи, и отрываются от стебля только у самой земли. И стебель теперь, понятное дело, измочален. С волокнами оторвалось слишком много мякоти, и подсолнух потерял опору, стебель его не держит, и цветок роняет голову, умирая. “Нах, подсолнух, как ты изнемог”. Бриония отшвыривает его в сторону и принимается за следующий.

– Что ты делаешь?

Пи стоит в дверях в толстом черном халате, который ему купила Флёр. На нем кашемировые тапочки, которые она ему связала. В руках – пустая кружка фабрики “Веджвуд”, Флёр купила ее специально для Пи, чтобы, когда он здесь, у него была своя собственная кружка. Он – до сих пор здесь. Флёр сидит за письменным столом и пишет.

– М-м?

Она пишет – и в то же время наблюдает за зарянкой, которая только что закончила утреннее купание. Какие эти птицы забавные, когда купаются! Умудряются выглядеть при этом комичными и одновременно страшно гордыми. Для Флёр это всегда настоящее счастье, когда ее подарки принимают. Первые несколько дней птицы игнорировали новую купальню. А теперь все они ею пользуются, даже дятел. А еще белка и кот агента по продаже недвижимости. Где-то в саду пчела высасывает остатки нектара из поникшей вербены, словно сейчас пять утра и это вечеринка в доме, где ковровой дорожкой покрыта только середина лестницы.

– Что ты делаешь?

– Пишу.

– Ты не пишешь.

– Ну, вообще-то пишу. То есть…

– Чего это тебе вдруг вздумалось писать?

– Записываю вещи, которые говорила Олеандра. Я и Пророка попросила записать для меня, что вспомнит. И бывших клиентов вроде Скай Тернер. Знаешь, разные ее фразы вроде…

– А, знаю, знаю. “Что подсказывает тебе сердце?”

– Ну да, а еще…

– “Как бы поступила Любовь?”

– Да, но не только это, еще…

– Все это не обязательно записывать. Просто пойди и купи себе любую книгу Паоло Коэльо. Она год за годом обдирала его как липку.

– Да, но мне кажется, она говорила вещи гораздо более…

– А некоторые вещи она не говорила, а просто подразумевала – например, “рабство – это в порядке вещей”.

– Что? Она никогда не говорила, что рабство – это…

– Да ладно тебе, в мире Олеандры все было в порядке вещей.

– Ну… Ты ведь не станешь утверждать, что…

– Да она даже не потрудилась хоть раз внимательно прочитать “Бхгавадгиту”.

– Послушай…

– Ладно, и что же ты там написала? Можно взглянуть? “Представьте себе, что вы очень бедны”.

Пи смеется.

– Ага, понятно, но сама-то она бедной не была, правда? – говорит он. – Никто из вас тут не был бедным. “Представьте, что вы – белка”?

Опять смеется.

– Ты с ума сошла.

Представьте, что вы белка, которая заготавливает на зиму орехи. Вы дни напролет прочесываете поля, леса и сады в поисках желудей или, если повезет, орехов, брошенных людьми, которые кормят птиц. У вас уходит уйма времени на то, чтобы найти пищу и припрятать ее на долгую зиму, которая уже на носу. Утром, днем и ночью вы носитесь там и сям, сортируете, копошитесь, запасаетесь. В удачный день удается припасти десяток орехов. Едите вы тоже немало, чтобы хватало сил на поиски и чтобы до первых заморозков слегка обрасти жиром.

В один прекрасный день вы скачете по саду и вдруг за группкой грибов обнаруживаете щель в заборе, которой раньше здесь не было. Подходите ближе, чтобы тщательно ее исследовать. За щелью начинается туннель, вы никогда не видели такого прежде. Вы смотрите направо, налево, позади себя, потом снова направо и налево. Принюхиваетесь. Все как будто бы нормально, и от сидящего неподалеку паука-кругопряда исходят волны спокойствия, а обычно это хороший знак, так что вы входите в туннель. Он длинный и темный, но вы чуете запах арахиса, а арахис – это ваше самое, самое… Ой-ой-ой! В конце туннеля – лучший в мире сад. Самое главное в этом лучшем в мире саду – огромная куча арахиса, которая лежит прямо посередине. В этой куче столько арахиса, что хватит не только на эту зиму, но и на долгие-долгие годы. Вы замираете на секунду, еще принюхиваетесь. Здесь наверняка скрыта опасность…? Но никакой опасности вы не чувствуете. Ничем не пахнет. Ни кошкой, ни собакой, ни вонючей лисой. Ни другой белкой. Вы – наедине с арахисом. Что вы станете делать?

– И как же я была зачата?

Господи боже. Ну и вопрос. С тех пор как Холли узнала, что Чарли – ее отец, она постоянно задает неудобные вопросы. Как она была зачата? Ладно. Нужно сосредоточиться. Почему Брионии тут нет? А впрочем, при ней рассказывать было бы еще более неловко. Они никогда не говорили с ней о той ночи, и вспоминать вдвоем сейчас, на глазах у Холли, было бы…

– Это произошло на Ферме, в летнем домике.

– Мило. А во что вы с мамой были одеты?

– Ну, мало во что, когда дело дошло до самого, так сказать, акта…

– Это я знаю! Я имею в виду – до того.

– Я помню, что твоя мать выглядела сногсшибательно, она была в золотистом платье.

Которое он порвал, осознает Чарли только сейчас. Порвал, потянув бретельку не в ту сторону.

– Почему?

– Почему она была в золотистом платье? – переспрашивает Чарли. – Потому что она была на свадьбе.

– На чьей?

– Августуса – дедушки, и Сесилии.

– Она была подружкой невесты?

– Нет, Сесилия решила обойтись без подружек, потому что…

– Ясно. Ладно. И…?

Что говорить дальше? Он тогда направлялся в туалет, из гостиной донеслись чьи-то крики, и он, как обычно, остановился подслушать. Флёр отчего-то кричала на Августуса. Двое людей, за много лет не перекинувшиеся ни словом, вдруг отчаянно ссорились и кричали друг на друга. Чарли разобрал что-то о незримости и несуществовании. Все это было очень, очень странно. Она что же…? С Августусом? Это объяснило бы всю… Когда Флёр вышла из гостиной, Чарли последовал за ней в огород. Там, посреди грядок с лавандой, мятой, розмарином, мелиссой и чабрецом она сквозь слезы раскрыла ему правду: она его сестра, и ее (точнее, их) отец велел ей держать язык за зубами, поскольку ему стыдно, что он переспал с ее матерью, чертовкой Розой, которая… Конечно, Августус знает, что Беатрикс никогда не простит его, если обнаружится… И к тому же он трус, и… И дальше – момент, вспоминать который совершенно невыносимо. Флёр протягивает к Чарли дрожащие тонкие руки, ей так нужно, чтобы он ее обнял, погладил и утешил, как напуганного зверька, которого оставили одного на морозе до самого утра, заперев дверь на ночь. Чарли оттолкнул ее.

– Перестань, ты мне омерзительна, – сказал он. – Не прикасайся ко мне.

Все эти годы он терзал себя догадками, пытаясь понять, почему она отвергла его после той встречи в летнем домике и что он тогда сделал не так. И вот теперь наконец все объяснилось. Его замутило, к горлу подступила рвота, Чарли пошел прочь из огорода и направился к свадебному навесу за бутылкой шампанского. А там была Бриония, тоже с бутылкой шампанского. Куда же подевался Джеймс? Может, отвозил кого-нибудь куда-нибудь? А может, его вообще не было на свадьбе. В те времена он часто отсутствовал. Вечно сдавал срочную статью, или писал книгу, или брал интервью. И жена Чарли, Чарлин, тоже пропадала на работе – конечно, она всегда была на работе, всегда на вызове.

– Твоя мать пила шампанское из прекрасного хрустального фужера.

– Что еще за фужер? – морщится Холли.

– Так называется бокал для шампанского, темнота!

– И ты пригласил ее на танец?

– В некотором смысле, да.

Музыканты давно перестали играть.

– Жизнь – дерьмо, – сказала Бриония Чарли. – Согласен?

Вместо ответа он спросил у нее, что такого дерьмового в ее жизни. Ему казалось в ту секунду, что самая дерьмовая жизнь на свете – у него. Оказалось, что Бриония якобы скучает по родителям, а Джеймса нет рядом, когда он ей так нужен. Она напилась, и ей стало жалко себя. Но она воспряла духом, узнав, что Чарли тоже несчастен.

– Давай возьмем еще бутылочку, – сказала она. – Будем страдать вместе. Станем самыми несчастными людьми в истории.

– Мы остались совсем одни в свадебном шатре, – говорит Чарли. – Мы посмотрели друг на друга и вдруг поняли…

Что они поняли? Что тому, кто сидит напротив, так же одиноко и хреново? Или что им обоим срочно нужно сделать что-нибудь нелепое, грубое и отвратительное?

– Мы вдруг поняли, что, хоть мы и не влюблены, мы очень-очень большие друзья, а это во многих отношениях даже лучше, чем любовь, и твоя мать была такой красивой – с рыжими кудрями, которые струились по плечам, как на картине Россетти, а на мне был смокинг “Ив Сен Лоран”, и мы были тогда моложе, и оба искрились и сверкали, и в небе сияла луна…

– Становится довольно мерзко, но мне нравится.

– Мы пошли по траве в сторону летнего домика, через таинственный сад, напоенный прекрасным и безрассудным ароматом жасмина, и дальше – во фруктовый сад, где росли вишневые деревья. По пути мы срывали поздние вишни, кормили ими друг друга и целовались.

А потом Бриония пошла поблевать. И Чарли показалось, что до него через весь сад доносятся всхлипывания Флёр, и он хотел пойти к ней, но не мог, а потом вернулась Бриония и прополоскала рот шампанским, которое они так и несли с собой, и вот перед ним вдруг оказалась его крупная, смелая и довольно привлекательная двоюродная сестра, в чьей мягкой плоти можно было хотя бы ненадолго обрести забвение. Ее тепло и мягкий аромат в складке пышной груди, и потом – сладкое утешение между ее роскошных бедер, и вот…

– И вот…

– Да, и вот тогда-то ты была зачата.

– И это было лучшее мгновение в твоей жизни?

– Ну, если взглянуть на это так… Конечно, да.

Короче, живет такой парень, ага, и он типа очень бедный. Живет на территории завода, в комнатенке без отопления, с крысами, которые жрут его мыло и обгрызают ему ногти на ногах, пока он спит. Он откладывает гроши, подбирает разный хлам, чинит и умеет обходиться тем, что есть. Он – здоровяк с одной сменой одежды и уговором с менеджером из ближайшего спортзала, в котором есть сауна. Он, случается, тырит всякое: кофеин с завода, таблетки, радиодетали, но большую часть времени занимается тем, что собирает грибы, ловит кроликов и голубей и маринует то да се, иногда даже и себя самого, ха-ха, в дешевом джине. Ну и немного мэджикал мистери тура он тоже любит, почему бы и нет? Всего-то J5.99 – и ты уже не знаешь, куда направляешься, не такая уж и плохая сделка, получше большинства наркотиков, хотя что вы в этом понимаете-то. И перепихнуться по-быстрому с кем-нибудь на берегу этому парню тоже всегда удается. Иногда приходится платить, но чаще нет. Он такой грязный, что кажется чистым, и вообще девчонкам нравится, как его крепкие мелкие яйца побрякивают в серых спортивных штанах. Еще его козырь – синие глаза пронизывающей силы, классные скулы и то, что он всегда готов почти на все, а девчонкам нравятся парни, которые не прочь рискнуть.

И вот летним днем в восемьдесят кто его знает каком году он садится на автобус до Маргита. У него целая сумка желтых таблеток – вам-то какое дело, откуда они взялись. И вот он с компанией красивых упакованных людей болтается где-то у моря в какой-то не то Стране Мечтателей, не то в Мечтательном Краю, и все жрут его желтые таблетки, и потом опять он куда-то мчится – вжж! – по трассе А2 на М25, а оттуда – в какое-то поле, где все любят друг друга, но больше всех прочих он любит девушку по имени Роза, она напоминает ему кого-то, кого он любил давным-давно, и вот он идет за ней через поля в дом на колесах, и там она дает ему, правда-правда, хотя потом будет говорить, что ничего такого не было, и после он идет за ней обратно через поле и снова по трассе М25, а с ней – на А2 и оттуда – в место под названием Сэндвич – ха-ха, идиотское название, да? – в огромный дом, где обнаруживает прекрасную тоненькую дочь, к которой ЕМУ ЗАПРЕЩЕНО ПРИКАСАТЬСЯ, и мудрую старую женщину, которая ведет занятия йогой и ждет, когда к ним вернутся парни из “Битлз”, а еще ее подругу, похожую на ведьму, и их драгоценнейшее имущество – волшебную книгу, понятное дело, херня полная, конечно, но вот только…

Он ее спер. Конечно, спер, а то как. Какой прикол в мистике, если тебе не перепадает ни секса, ни денег? И он собирался продать книгу, понятное дело, вот только он начал ее читать, и оказалось очень интересно, разные там заклинания, и колдовство, и наставления, как сделать так, чтобы Вселенная тебя слушалась. Он, например, пошептал ночью кое-какие слова крысам, попросил уйти, и те ушли. Он стал приносить подарки лесным жителям и духам, и они показали ему все плоды, орехи и грибы, о которых он только мог мечтать. Он попросил у Вселенной большой дом – и получил несколько проигрывателей для пластинок, ну и что, неважно. И вдруг нашелся его давно пропавший дядя на острове Джура и стал присылать ему виски и деньги, и тогда он стал продавать виски, и покупать пластинки, и покупать таблетки, и покупать пластинки, и покупать таблетки, а потом познакомился с парнем по имени МС Угар и, короче, стал диджеем, и книга подсказала ему всегда оставлять сахар для муравьев и выращивать цветы, которые любят насекомые, если, конечно, хочешь, чтобы насекомые любили тебя, и еще всегда спать со всеми, ведь это идет им на пользу, ну и к тому же делать все, что хочешь, поскольку…

В конце концов он книгу вернул. Они так горевали, все эти милейшие женщины, а потом так его благодарили, ему даже перепал еще один раз с Розой, один-единственный, а затем все начали разлетаться на самолетах в поисках наркотиков, а что тут такого, и тогда диджей улизнул в свободную комнату, кое-что там починил и стал растить растения и помогать Розе с ее Большим проектом: нужно было постоянно что-то подрезать и поливать, а также курить и нюхать, и как-то днем во вторник он чуть не помер, но все-таки пришел в себя, да, хоть и без одной руки. А потом она исчезла.

– Итак, я хотела бы знать: вы добавите мне пять баллов за эссе, если я сниму майку?

– Что?

– А за десять баллов я…

– Шарлотта Мэй, возьмите себя в руки. Я совсем не за этим…

– Сейчас три часа ночи, я одна у себя в квартире, и кто же это зашел меня навестить? Это мой преподаватель, Олли. Поздоровайся, Олли.

Она подносит телефон к самому его лицу.

– Вы записываете видео? Зачем?

И тут Шарлотта Мэй Миллер снимает майку. Лифчика на ней нет. Ее груди маленькие и треугольные. Треугольность подчеркивается еще не до конца сошедшим загаром, ограниченным линиями купальника. Соски у нее и без того твердые, но она поочередно проводит ладонью по каждому, чтобы убедиться в их упругости. Она потряхивает корпусом вверх-вниз, и ее сиськи (наверное, уместно называть их сиськами теперь, когда она перестала вести себя как примерная девочка?) подпрыгивают, как будто она занимается аэробикой на нудистском пляже. Она стоит перед Олли, встряхивает грудью и снимает себя на камеру. Олли надеется, что у него на лице читается ужас. Когда на него направляется объектив, он старается, чтобы ужас на лице был как можно более явным. Вообще говоря, его тошнит, ведь он понимает, что это конец его академической карьеры, как бы там дальше ни разворачивались события. Такому нет никакого оправдания. Олли, но как ты вообще оказался в квартире у студентки в три часа ночи? Чертов придурок.

– Посмотрим, есть ли у него эрекция.

Шарлотта Мэй наклоняется и тянется к ширинке Олли. Он грубо ее отталкивает. Странно, но удар инстинктивно приходится по лицу – то есть по той части Шарлотты Мэй, которая и должна быть голой, а не по другим голым частям, до которых он мог дотянуться, но которые в нормальной ситуации были бы сейчас одеты. А еще он ловит себя на том, что точно так же ударил бы ее, будь она его дочкой. Телефон вылетает из ее руки и приземляется на другой стороне комнаты.

Она кричит.

– Ай! Отпустите!

Она идет за телефоном и на ходу продолжает айкать, инсценируя борьбу.

Олли вздыхает.

– Я ведь стою на другом конце комнаты.

– Вы меня ударили! Ударили студентку! Какая гадость. А перед этим еще и целовались!

– Шарлотта Мэй, пожалуйста. Вы же знаете, что это неправда.

– Ну же, Олли. Олли. Олллиии…. – повторяет она так, словно ей вторит эхо.

– Вы опять на наркотиках?

– Все на наркотиках, мой милый.

– Вы приняли наркотики, да?

– Мне позарез нужен диплом с отличием.

– Я знаю. Послушайте, давайте договоримся. Я поставлю вам пятнадцать баллов сверху, если вы наденете майку.

Вселенная вздрагивает, вздыхает и на мгновение затихает.

Что еще ужасно мило в Джеймсе, так это то, что он никогда не упоминает eBay-комнату. Бриония не заходила туда уже почти три года, но, сколько бы она ее ни игнорировала, комната не способна просто взять и исчезнуть или как-нибудь разобрать саму себя. Кажется, есть какая-то теория о том, что вещей, на которые ты не смотришь, не существует? Ведь должен же стыд в один прекрасный день взять верх над квантовой физикой. Но, к несчастью, Бриония убеждена: за закрытой дверью все тот же бардак, что и в прошлый раз, когда она туда заглядывала. Швейная машинка, на которой она, надо признать, сшила одно лоскутное одеяло, когда пыталась побороть послеродовую депрессию, одолевшую ее после рождения Эша. Разные приспособления для лоскутного шитья: большой резиновый коврик для вырезания восьмигранников, квадратов, треугольников и т. д., острый нож, линейка, зубчатые ножницы – но все это было куплено до того, как Бриония обнаружила, что квадраты для лоскутного шитья можно покупать на eBay ЗАРАНЕЕ ВЫРЕЗАННЫМИ. Ну и, понятное дело, все заранее вырезанные лоскуты, которые она заказала, пропахли сигаретным дымом, а некоторые еще и обросли шерстью домашних животных, так что их сослали в отдельную зону eBay-комнаты. Конечно, можно было бы взять и одним махом выбросить их все, но для того, чтобы до них добраться, Брионии пришлось бы копаться в куче других вещей, к встрече с которыми она пока не готова.

Например, там хранится вся пряжа, которую Бриония купила, чтобы вязать одежду Эшу в последней попытке наладить с ним контакт и полюбить его так, как полагается настоящей матери из яркой детской книжки с картинками или из каталога “Сенсберис”. А вдобавок – вся пряжа, которую она купила, чтобы вязать одежду для себя самой в надежде, что это поможет смириться с тем, что, даже когда Эшу исполнился ГОД, она все никак не могла перестать жалеть о том, что он родился. Но, в конце концов, покупать кашемировые свитера гораздо проще, чем вязать их, хотя в жизни Брионии был период, когда она ходила по магазинам, приговаривая: “Но ведь все это можно связать самой!” Конечно, можно, но она так ничего и не связала. Вот только за недели и месяцы, посвященные мыслям о вязании, потратила кучу времени и денег на выбор и покупку прекрасной пряжи, включая шерсть черной альпаки по имени Сантос. На мотках шерсти было изображение альпаки Сантоса, описание породы и перечень заработанных им наград. Иногда Брионии хочется плакать, когда она думает о Сантосе. Но она обязательно свяжет что-нибудь из его шерсти, честное слово. А пока пускай она полежит в eBay-комнате.

Правда, как-то раз Джеймс все-таки предложил заказать мусорный контейнер, чтобы избавиться от содержимого комнаты. Но разве можно выбросить в мусорный контейнер шерсть Сантоса! Это в голове не укладывается. Куда вероятнее – стать хорошим человеком, и наконец навести в комнате порядок, и, может быть, купить себе кресло-качалку и камин и зимними вечерами вязать прекрасное огромное одеяло для всей семьи, чтобы можно было в него укутываться и смотреть фильмы или брать с собой в дальние автомобильные путешествия. Но разговор о мусорном контейнере привел к разговору о переезде, а тот, в свою очередь, привел к тому, что к ним явилась Эмма, и вот ее-то визит излечил Брионию от послеродовой депрессии. Она купила туфли на шпильках и румяна и вышла на работу. Но, конечно, работа агента по недвижимости не заполняла время на все сто процентов, поэтому Бриония поступила в университет. Депрессии у нее теперь уж точно нет. Но вот eBay-комната по-прежнему пахнет депрессией. Причем не просто депрессией, как таковой, а той самой. Если Брионии когда-нибудь понадобится туда войти, она…

Но ей понадобилось туда войти прямо сейчас. И сейчас там, помимо запаха депрессии, отчетливо угадывается еще один запах.

Смесь леденцов с распустившейся лилией.

– Холли?

Она сидит под старым столом, за гладильной доской, с виду совсем новой, и утюгом – и доска, и утюг тоже были куплены специально ради лоскутного шитья, для разглаживания швов.

– Холли? Что ты там делаешь?

– Читаю.

– Мы опоздаем. Мы же едем к тете Флёр, ты помнишь?

На Холли больше нельзя сердиться, потому что, когда на нее сердишься, она перестает есть. Теперь понятно, что она всегда была склонна к приступам голодания, но Бриония до недавних пор не придавала этому большого значения. Конечно, теперь, когда дошло до того, что ее дочь положили в больницу… Вообще говоря, Холли неплохо смотрится в eBay-комнате. Очередной проект Брионии, на который она возлагала большие надежды, а он провалился. Нечто, что, по ее планам, должно было получиться сверкающим и с иголочки, ну или, на худой конец, винтажным, как та шаль-паутинка из пряжи “Кидсилк” цвета “Ураган” или “Призрак”, небрежно наброшенная на антикварную дверную ручку в каком-нибудь современном альбоме с вязальными схемами. Но нельзя же думать так про родную дочь, и потом, как ни крути, все, что находится в eBay-комнате, включая Холли, – вина одной лишь Брионии. Все это – промахи Брионии. И поэтому-то…

– Что ты читаешь?

– Дедушкин дневник.

– И с какой это, интересно, стати ты читаешь дедушкин дневник, Холли?

Холли вздыхает.

– Потому что ты не хочешь его читать. И папа тоже.

– Но там могут быть очень личные вещи.

– Мамочка, он, вероятнее всего, умер. А если не умер, то тут, возможно, есть какие-то подсказки, которые помогут понять, почему он, и бабушка, и бабушка Плам исчезли. Не думаю, что дедушка был бы против. Он наверняка хотел бы, чтобы мы это прочитали. Вот только…

– Что?

– Тут полно всяких совокуплений.

– Ох, Холли. Дай мне его сюда…

– Ну, я все равно уже прочитала, поздно.

– И кто же там совокупляется?

– Все! Но особенно кто-то по имени Роза.

– Мать Флёр.

– Да. И у нее родился ребенок. От дедушки.

– От дедушки?

– От дедушки Августуса.

– Серьезно?

– Серьезно.

– Это очень интересно. И что же там еще?

– Много-много разных историй про племя, которое называется Затерянные люди, и они тоже очень много совокупляются. И молятся. И еще, мам, вот не знаю, как тебе сказать, но помнишь, тот стручок, который ты заставила папу выбросить?

– Да, и что?

– Ты ведь знаешь, что он весь такой смертельно опасный, ужасный и так далее?

– Да, конечно. Поэтому мы его и выбросили.

– Ну так вот, он стоил десять тысяч фунтов.

Похоже, Флёр не только испекла торт специально для Холли, она еще и пригласила для нее знаменитого теннисиста. Бриония опоздает, если немедленно не уйдет, но тут становится довольно…

– Ты знаешь, что такое мани-шот?

Холли качает головой.

– Короче, в порнографии это…

Взгляд Брионии похож на высокую свечу, приземляющуюся в правый угол корта знаменитого теннисиста. Тот почти дотягивается до мяча, но недорабатывает ногами и…

– Это, в общем, твой лучший удар. И это должен быть двуручный бэкхенд по линии – мани-шот для всех, если верить Брэду Гилберту, знаменитому тренеру, который работал с Андре Агасси и Энди Марреем.

– У меня одноручный бэкхенд.

– Кто тебя научил?

– Мой дядя. Точнее, папа.

– Он что, думает, ты Билли Джин Кинг? Или Маргарет Корт? Надо идти в ногу со временем, подруга. Ты видела, чтобы кто-нибудь сейчас играл одноручным бэкхендом? Его больше не существует! То есть резать одной рукой еще можно, но для плоского удара нужны все-таки обе.

У него светлые волосы, как у принца из сказки. А говорит он так, словно…

– А вы можете мне показать? Ну пожалуйста! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

Теннисист смотрит на Брионию. Бриония смотрит на Холли.

– Ты же помнишь наш уговор?

– Да, мам.

Бриония объясняет теннисисту, что Холли запрещено играть в теннис до тех пор, пока она не наберет еще три фунта веса.

– Жестко. А нельзя ей просто выпить несколько больших бутылок “Эвиан”?

– Это не считается.

– Может быть, мы взвесим ее с утра и тогда решим? – предлагает Флёр.

– Ты же все равно разрешишь ей играть, сколько бы она ни весила.

– Ну…

– Я опаздываю. Думаю, пока мой ответ все-таки “нет”, Холлс. У тебя здесь даже теннисной формы и ракетки нет. К тому же я уверена, что у знаменитого теннисиста есть дела поважнее, чем перебрасываться мячом с двенадцатилетними девчонками.

Бриония растягивает губы в строгой улыбочке, не забывает поцеловать на прощанье Флёр, хотя она и кажется ей сейчас какой-то… Впрочем, ничего, зато скоро можно будет выпить бокальчик. Чего-нибудь прекрасного, расслабляющего, придающего сил. По крайней мере, в любой другой ситуации эффект был бы именно такой. Но сейчас…

Напитки – в самом конце меню. Страницы и страницы вин, марочных вин, шампанского, десертного вина, ликеров, бренди, портвейна. Но сегодня Бриония выберет что-нибудь безалкогольное. Она пообещала Джеймсу, что на этот раз за обедом с его родителями не будет пить спиртного. И, возможно, это положит начало чему-то восхитительному. Она чувствует: стоит ей доказать себе самой, что она способна продержаться без вина всего один вечер, и тогда… И если сейчас удастся быстренько заказать безалкогольный напиток, то…

– Я смотрю, вы сразу перешли к последним страницам, – говорит официант, подмигнув. – Правильно расставлены приоритеты.

Да что же это за чертовщина? Почему простое желание потратить немного доступных тебе наличных на бокал или бутылку забродившего фруктового сока вызывает у людей такое возбуждение? Что примечательного, пикантного и эксцентричного в желании выпить вина, особенно если учесть, что каждая вторая женщина в этом ресторане – толстая, с мелированием и на шпильках – делает то же самое? Вы посмотрите на нее. Разве она не такая, как они? Разве она не ужасна? О-о, мадам, не хряпнуть ли еще по одной? Она точь-в-точь как тетушка Трейс, она просто…

– Вообще-то я ищу что-нибудь безалкогольное, – говорит Бриония.

Джеймс посылает ей приободряющую улыбку. Они с отцом заказывают пиво. Его мать Лин – апельсиновый сок. Бриония хочет минеральной воды с газом, но…

– У вас нет другой воды, кроме “Бадуа”? – спрашивает она.

– О! – восклицает официант. – Да это прекраснейшая минеральная вода.

– Да-да, – кивает Бриония. – Но она недостаточно газированная. У вас есть только она?

– Еще есть “Хайленд Спринг”, но только в маленьких бутылочках.

– Прекрасно. Принесите мне одну бутылочку “Хайленд Спринг”, пожалуйста.

– Что касается “Бадуа”, то она такая слабогазованная потому, что это натуральная газация.

– Да-да, я знаю. Спасибо. Но мне нравится, чтобы шипело посильнее.

Игриво приподнятая бровь. Ироничная улыбочка.

– Любите, чтобы язык пощипало, да?

– Ну, мне вообще нравятся шипучие напитки.

– В таком случае, – подсказывает официант, – я бы посоветовал вам взять бутылочку шампанского.

– Отлично, – произносит Бриония со вздохом.

Джеймс толкает ее в бок. Что-то в ее тоне и выражении лица кажется ему не совсем… А вообще к черту все…

– Я прошу прощения, – продолжает Бриония. – А вы никогда не слышали о таком понятии, как алкоголизм? Или о людях, которые водят машину? О мусульманах? Буддистах? Людях, сидящих на диете?

– Бриония… – пытается вмешаться Джеймс.

– Нет уж, извините, – говорит Бриония, которая вовсе не чувствует себя виноватой. – Я не предполагала, что в этом ресторане прием алкоголя – непременное условие. И что-то я, простите, не заметила на двери таблички о том, что здесь нельзя заказать стакан минеральной воды и что, хотите вы или нет, вас тут обязательно заставят выпить что-нибудь с градусом. Возможно, официантам не приходит в голову, что люди могут осознанно отказываться от алкоголя и что это дается им не очень-то легко и им совсем не хочется, чтобы кто-нибудь постоянно над ними подшучивал. Ну что ж, хорошо, о’кей. Ваша взяла. Какое тут самое дорогое шампанское?

Она принимается листать заламинированные страницы меню.

– Столько шума, а самое дорогое шампанское – по тридцать два фунта пятьдесят пенсов бутылка! Принесите две, пожалуйста.

– Бриония…

– Грег, Лин, вы ведь ко мне присоединитесь? Пощиплем языки вместе! Я угощаю, понятное дело.

Бриония поднимает взгляд обратно на официанта:

– И можете заодно уж открыть бутылочку “Грава” 2007 года, чтобы подышало. Если уж мы решили пить, надо делать это как следует.

– Что такое просветление?

Флёр смеется.

– Сколько у тебя времени? – спрашивает она. – Во сколько мама тебя забирает с утра?

Холли вздыхает.

– Ну почему взрослые вечно…

– Ладно. Слушай. Ты знаешь историю про Адама и Еву?

– Да. Это из Библии. Они в саду, и там дерево, и Бог говорит, чтобы они не ели яблоко с этого дерева, но они, конечно, едят, и во всем виновата Ева, и…

– Я никогда еще не видела, чтобы Библия наводила на человека такую скуку.

– Ну она же такая древняя. И потом, если ты Бог и тебе нужно, чтобы кто-то чего-то не ел, зачем ты им это вообще даешь?

– Может, чтобы они видели, что у них есть свобода выбора?

– Ясно. Ну так и что же с просветлением?

– Ты знаешь, что появилось у Адама и Евы, когда они вкусили от яблока, которое, кстати, было просто фруктом – необязательно именно яблоком. Это могла быть, например, фига.

– Эм-м… знание? Речь, кажется, идет о дереве познания?

– И что произошло дальше?

– Не помню.

– Они оделись, потому что стали стыдиться своей наготы.

– А потом Бог наказал Еву месячными и всяким таким!

– Ну, в каком-то смысле Богу не было необходимости их наказывать. Имея знание, они могли наказать себя сами. Ведь знание – это не только информация, которую черпаешь из книг. Знание – это еще и такие вещи, как стыд, смущение и страх. Осознание того, что ты лучше или хуже кого-нибудь еще. Способность отделять себя от всего остального. В школе знание – полезно, но в этой истории знание – проклятие.

– Ясно…

– Просветление – во всяком случае, как я его вижу, – это способ отмотать пленку назад и вернуться в то состояние, когда яблоко еще не было надкушено.

– То есть это что же, избавление от знания?

– Да. Или от того, что я назвала бы эго.

– Понятно.

– У тебя никогда не бывает так, что какой-то голос в голове говорит, что ты не слишком хороший человек, или, ну я не знаю, что последний твой теннисный удар был никуда не годным, или что ты уродина, неудачница и все такое прочее?

Холли корчит кислую мину.

– Ну да. Бывает. Откуда ты знаешь?

– Знаю, потому что этот голос слышат все.

Долгая пауза.

– Правда? Ты уверена?

– Да. А бывает так, что этот голос говорит тебе что-нибудь приятное? Например, что ты умнее других людей или, скажем, стройнее? Может, иногда он расписывает тебе, как ты играешь на Уимблдоне, или становишься старостой в школе, или…

– Наверное, бывает. Не знаю. Только это ведь не тот же самый голос. Не может быть, чтобы он был тем же самым.

– Думаю, это тот же голос. Я считаю, так с нами говорит эго. А у него одна задача – сделать так, чтобы мы постоянно видели разницу между собой и другими. Чтобы все время сравнивали себя с другими и обнаруживали, в чем мы лучше, а в чем – хуже. Только представь себе, каково было бы, если бы на свете жил человек точь-в-точь такой же, как ты? Как бы ты себя почувствовала?

– Честно?

– Да.

– Это была бы страшная скукота.

– Вот в этом-то и состоит задача эго. Оно делает так, чтобы просветление и объединенность казались нам скукотой. Но представь себе, что было бы, если бы ты испытала к этому своему двойнику любовь? Что тогда?

– Даже тогда все было бы страшно скучно. Я не знаю… Может быть…

Холли вдруг вспоминает о Мелиссе и о том, как они играли вместе. Никто из них не стремился победить. Значение имели только сила и красота ударов. Если бы тогда нужно было заботиться о заработанных очках, Холли получила бы куда меньше удовольствия. И уж если бы Холли довелось стать такой же, как какой-нибудь другой человек, она бы, конечно, выбрала Мелиссу. Вот только интересно, захотела бы Мелисса стать такой же, как Холли? Скорее всего, нет.

– Многие взрослые мечтают достичь просветления.

– Почему?

– Некоторые (в основном индуисты и буддисты) считают, что мы проходим процесс реинкарнации снова и снова – пока не придем к просветлению, и полагают, что жизнь – это в основе своей страдание. Люди стремятся к просветлению потому, что хотят перестать страдать.

– То есть на самом деле они хотят умереть?

– Они хотят вырваться из круга рождения и смерти.

– Тетя Флёр, вообще-то звучит все это жутковато.

– Да, я знаю.

– Получается, то, что написал дедушка Куинн в своем дневнике об этих стручках…

– Он написал правду. Они – нечто вроде короткой дороги к просветлению. Но они убивают.

– Зато, прежде чем убить, дарят просветление?

– Да, но они убивают по-настоящему. Обратно уже не вернешься.

– Если, конечно, ты не животное. Я читала, что животные и птицы уже и так просветленные, поэтому стручки действуют на них иначе. А дедушка Куинн писал, что иногда люди возрождаются в теле животных. Это правда?

– Может быть, если в этой жизни у них что-то пошло не так? Но твердо я тебе ответить не могу. Важно то, что, если съешь семян из этого стручка (а они совсем крошечные), не вернешься обратно уже ни в каком теле.

– Мне теперь как-то страшно.

– Может, съешь еще торта?

– А это обязательно? Похоже, мама все равно больше никогда не разрешит мне играть в теннис.

Флёр вздыхает. Убирает торт.

– Послушай, важно, чтобы ты хорошенько запомнила: эти стручки – очень-очень опасны. Пообещай мне, что, если ты когда-нибудь наткнешься на один из них…

– Да, тетя Флёр. Я сразу же тебе об этом сообщу.

– И не будешь к нему прикасаться, ничего такого.

– Да, тетя Флёр.

– Перестань дергаться. Посиди спокойно две минуты и послушай меня.

– И тогда ты разрешишь мне помочь?

– Да.

– Разрешишь мне тоже искать стручки?

– Наверное, для начала мне понадобится сходить на разведку. Но это будет очень опасно, поэтому ты должен внимательно меня слушать.

– Хорошо.

Эш изо всех сил старается сидеть смирно. Правда, все равно продолжает тихонько напевать себе под нос. Почему он все время что-то напевает? Не может остановиться. И, кстати, что это такое он мурлычет? Национальный гимн Новой Зеландии, который вертится у него в голове с тех пор, как они с отцом после обеда посмотрели матч по регби. Эш терпеть не может регби, но папа говорит, что это традиционная и очень английская игра, она бесстрашная и немного языческая и ему нужно попробовать полюбить хотя бы смотреть регби по телевизору, раз он ненавидит в него играть. Национальный гимн Новой Зеландии – отличный, веселый, и, когда Эш слушает его, он представляет себе счастливых танцующих детей. Ну да, дети – в форме и делают то, что им сказали, но зато делают они это под ярким теплым солнцем, и в руках у них – флаги и транспаранты. А “Боже, храни Королеву” вгоняет Эша в тоску, он чешется и зевает, когда слышит эту мелодию…

– Эш!

– Что?

– Не спи! Это очень важно.

– Ладно.

– Итак. Пророк уходит ужинать в девять. Именно в это время нам и нужно к нему пробраться.

– А ты точно знаешь, что у него они есть?

– Да, я тебе уже говорила. Он их выращивает и продает.

– Но ведь этот дневник был написан в тысяча девятьсот восемьдесят каком-то году.

– Старые люди не меняют своих привычек так часто, как мы с тобой.

– Ладно.

– В общем, пойду я, потому что я старшая. А ты останешься караулить наверху на лестнице и будешь следить, вдруг он за чем-нибудь вернется. Если он и в самом деле вернется, тебе придется сброситься с лестницы…

– Нет!

– Ну хорошо, тогда просто изобрази обморок.

– Как тогда в театральном кружке?

– Да, именно.

– А если я испугаюсь?

– Тогда тебе придется набраться смелости и постараться не вести себя, как недоразвитый придурок.

– Холли?

– Что?

– А что ты будешь делать со стручками?

– Я их продам.

– И что тогда?

– И тогда я убегу из дома и поеду жить в Мидлсекс и буду там играть в команде графства. Это очень важно, я нужна команде, а мама не понимает. Если я останусь здесь, мама больше никогда не разрешит мне играть в теннис. Ты же слышал, что она говорит. Когда я прославлюсь, ты приедешь ко мне в гости, и я куплю тебе “Роллс-ройс”.

Холли действительно намерена поступить именно так? Прямо вот правда-правда-правда? Возможно. Ну, примерно так. Но она прекрасно представляет себе, как протягивает стручок маме и та стоит вся такая бледная, дрожит и не может прийти в себя от смелости и решимости своей дочери – и, разумеется, теперь она понимает, как отчаянно Холли мечтает о теннисе и что она готова ради него буквально на все. Ну и потом мама, конечно, разрешает ей поиграть со знаменитым теннисистом, пока сама звонит Дэйву и узнает подробности того, как вступить в команду графства. И, понятное дело, если у Холли будут стручки, отпадет вопрос о том, по карману ли их семье отправить Холли в Мидлсекс. И еще она сможет купить себе новое теннисное платье, может быть – даже в комплекте с бюстгальтером и шортами. А, ну и, конечно, еще одну ракетку “Уилсон” или две, и большую сумку для них, и…

– Я не хочу, чтобы ты уезжала в Мидлсекс.

– Я знаю, но…

– Может, ты просто будешь есть побольше? Тогда мама разрешит тебе играть в теннис.

Холли размышляет над этим примерно две секунды.

– Нет, – отвечает она наконец.

– Ну а можно тогда я поеду с тобой?

– Посмотрим. Это зависит от…

– Холли… – У Эша из глаз катятся слезы.

– Ну не будь ты таким педиком. Послушай. Ладно. Когда мы добудем стручки, я отдам один тебе.

– Но…

– Каждый из них стоит не меньше десяти тысяч фунтов. Мама говорит, что, возможно, даже намного больше, ведь сейчас инфляция…

– НО Я ОЧЕНЬ ИХ БОЮСЬ, ЭТИХ СТРУЧКОВ.

– Ш-ш. Я знаю. Но они совсем не страшные.

– Очень даже страшные!

– Просто не будь придурком и не делай ничего идиотского – ну, там, не ешь их и не засовывай в глаза.

В комнате удивительно влажно. Пахнет странно: как будто бы запах орхидей-ремнелепестников перемешался с запахом земли и тем желтым-прежелтым мороженым, которое продается в Корнуолле. Комната разделена на две части. В одной – много книг и выцветших тетрадных листов. В углу стоит кресло, а перед ним, у окна, письменный стол с компьютером. На стене – календарь с изображением голой женщины, усевшейся на красный автомобиль. Еще тут есть целая коллекция старых диковинных музыкальных инструментов, включая бонго и огромную штуковину наподобие тамбурина. Здесь же стоит другой стол – с двумя проигрывателями для пластинок, придвинутыми друг к другу. Между ними торчит большой пластмассовый член, который вызывает у Холли очень странное ощущение, как будто бы…

Ой! Ужас! Тут еще и пара женских грудей из розовой резины, и…

На стене висят старые выцветшие плакаты. На одном из них – большой желтый смайлик. Еще на одном – желтая таблетка, над ней надпись “DJ Профит и MC Угар”. Тут есть и фотографии голой женщины, которая стоит посреди темного поля и держит какую-то светящуюся палку, и очень может быть, что это на самом деле… Ой, фу…

Холли быстро уходит в другую часть комнаты. Это отсюда так странно пахнет – землей, козами и ванилью. И – да, как она и думала, вот они. Много-много орхидей, с которых свисают стручки, похожие на… ну, честно говоря, на что они похожи, нельзя описать без использования неприличных слов. На одной из орхидей распустился цветок, и Холли собирается подойти поближе, чтобы его рассмотреть, но тут сзади доносится стук. Это закрылась дверь. Холли оглядывается. На цыпочках переходит в первую часть комнаты. Но…

– Так-так, – говорит Пророк. – Привет.

– Здравствуйте! – отвечает Холли. – Простите! Я немного заблудилась, и…

– Когда-то очень давно я рыскал по этому дому в поисках сокровища, и посмотри, что теперь со мной стало, – говорит он. – Я не советовал бы тебе следовать моему примеру.

Таким же голосом разговаривают отрицательные персонажи из черно-белых фильмов, которые учителя и старики любят показывать детям под Рождество. Всякий там Диккенс. Или та история с летающей кроватью. Такой немного лондонский голос и слегка надтреснутый. Как будто человека мучает нестерпимый кашель из-за какой-нибудь старомодной болезни типа туберкулеза или вроде того.

Нет, а правда, что это с ним произошло? Трудно сказать. У него седые волосы, совсем седые, как у древних стариков, но в них есть красные пряди, и волосы собраны в ужасный такой хвост, который сползает вниз по спине, подобно умирающей змее. Зубы – все четыре штуки – совершенно черные. Скулы такие высокие и острые, что кажется, перед тобой скелет. Вообще он очень похож на девушек с фотографий, которые показывали Холли, когда она лежала в клинике, эти девушки ели еще меньше, чем она. Какая глупая идея. Фотографии, которые должны, по задумке врачей, напугать девушек, на самом деле являются для них вдохновением. Точнее, худновением – это слово Холли узнала тоже там, в клинике. До клиники она не ела просто потому, что не любила еду и предпочитала ей теннис. Теперь же она не ест, потому что хочет победить этих скелетов. Хочет выиграть у них 6–0. 6–0. Двойную баранку. Но превращаться в такую развалину, как этот несчастный человек, который стоит сейчас перед ней, это как-то…

– Пожалуй, девчонка мне пригодилась бы, – говорит он.

– Э-э… Мне, наверное, пора возвращаться к тете Флёр.

– Сядь, – командует он.

– Но…

– Сядь.

– О боже. Послушайте, мне правда очень неудобно, что я вошла в ваше личное пространство, и…

– Сядь. Ты ведь, наверное, умеешь печатать?

– Печатать? Ну…

– Раз уж ты здесь и раз тебя здесь быть не должно, а значит, у тебя неприятности, я расскажу тебе историю своей жизни, а ты ее для меня запишешь. Потому что печатать, когда У ТЕБЯ НЕ ХВАТАЕТ ОДНОЙ РУКИ, это не так уж просто. Пускай это послужит тебе наказанием. А я за это… Хм, дай-ка я попробую угадать. Думаю, ты здесь для того, чтобы украсть у меня стручки.

– Ну…

– Угадал или нет?

Холли закрывает глаза.

– Да.

– Я дам тебе пять.

Открывает глаза.

– Спасибо. Но…

– Ты ведь внучка Куинна и Плам, так? Дневник прочитала?

– Да.

– То есть все про это знаешь.

– Да.

– И знаешь, как твои родители разжились деньгами?

– Ну, примерно.

– Но всей истории не знаешь.

– Нет.

– ДА СЯДЬ ЖЕ ТЫ, МАТЬ ТВОЮ.

Холли подходит к компьютеру и садится за стол. Она вдруг понимает, что дрожит. Рядом с компьютером – еще один пластмассовый член. Ей здесь не нравится. Где Эш? Где тетя Флёр?

– Ну что ж, – говорит он, пощипывая свою ужасную клочковатую седую бороду. – Какой у тебя вопрос номер один?

Холли размышляет.

– Что на самом деле произошло с моими дедушкой и бабушкой и с мамой Флёр?

Пророк заходится смехом. Точнее, это больше похоже на квакание. На предсмертный крик жабы.

– Ты думаешь, я это знаю? Этого не знает никто. Они вернулись на Затерянный остров, и, скорее всего, там их прикончил какой-нибудь шаман, которого достали люди, постоянно прилетающие к нему в деревню за бесплатной наркотой.

– Ясно.

– Вопрос номер два?

– Почему стручки стоят так дорого?

– Хорошо. Лучше. Мозговитая девчонка, а?

Холли пожимает плечами.

– Просто я…

– Что?

– Ну, я читала, что стручки убивают, и после этого ты уже не возрождаешься, ничего такого, и твоя душа покидает Вселенную. Многим людям кажется, что это хорошо, но на самом деле есть здесь что-то…

– Ты когда-нибудь слышала о бактериологической войне?

На часах 15:25. Показов сегодня больше не будет. Бриония твердо решила выпить первый бокал не раньше шести вечера – и непонятно, чем заполнить промежуток между “сейчас” и шестью вечера. Очевидный ответ на этот вопрос – разбор жилищных документов, но это чересчур скучно. К тому же нелегко заниматься подобной работой в такое ленивое предвечернее, розоватое и сонное время дня. С одной стороны, это очень приятные часы, ведь остается всего два часа тридцать пять минут до того момента, когда Бриония сможет выпить, а следовательно – расслабиться, окунуться в себя саму и, честно говоря, попросту отключиться. Это совсем не ужасные часы. Не какие-нибудь там, боже упаси, десять утра, которые для любителя выпить можно сравнить разве что с тоской человека, живущего в Оксфорде, по морю. Тем не менее эти два часа и тридцать пять минут – ну хорошо, уже тридцать четыре минуты – нужно чем-то занять. Вот уже и тридцать три.

Сходить пописать.

Тридцать одну минуту.

Бриония смотрит на Ютьюбе видео про мужика, который танцует хип-хоп на беговой дорожке и сваливается с нее. Гуглит Клем. Гуглит Скай Тернер. Смотрит на Ютьюбе, как Скай срывается с катушек и устраивает скандал, – она смотрит это уже, наверное, в сотый раз и восхищается тем, какая Скай худая и красивая даже сейчас, когда ведет себя так безобразно. Пересматривает видео снова. Хорошо, что газетчики хотя бы не нашли ее у Беатрикс. Бриония устанавливает “Скай+” на запись всех оставшихся серий “Мастер Шефа”.

Тремя пальцами сдвигает экран, чтобы заглянуть во входящие. Какой кошмар! Таблицы. Жесть! Пять (пять!) описаний объектов, которые она должна была доделать сегодня до конца рабочего дня. Нет! Она сдвигает экран тремя пальцами обратно к “Сафари”. Чем бы еще заняться? “Аутнет” или “Амазон”? Или оба сразу? “Аутнет” сильнее затягивает, но “Амазон” быстрее вызывает это гудящее, кликни-и-получишь, счастливое чувство. Ведь если она запретила себе заходить на eBay, это не означает, что нельзя… Тем более что ей бы не помешали новые кроссовки. Итак… Кроссовки, дальше – женские, дальше – для спорта и отдыха, дальше – беговые и для активного отдыха. Теперь сортируем. По цене: от высокой к низкой. О-ох. У них есть кроссовки, которые стоят двести пятьдесят восемь фунтов! Но они, похоже, только для велосипедистов. Вот дерьмо. Самые дорогие кроссовки нужного размера – марки “Экко”, то есть для стариков. Значит, все-таки на “Аутнет”. Или нет, к черту. Пусть будет “Нетапортер”. “Найк” или “Ланвин”? И те, и другие. Ша-рах!

Ощущение легкого кайфа, недолгое, минут через пятнадцать рассеивается.

В таком состоянии Брионии обычно не остается ничего другого, кроме как выйти из офиса, вдохнуть свежего воздуха и прочистить мозги с помощью похода в соседний “Two’s Company” на Хай-стрит, где можно накупить шарфов и украшений фунтов на триста. Ну да, да, опять покупки, но это помогает не думать о выпивке. Сегодня, зайдя туда, Бриония находит платье, которое, похоже, может оказаться ей впору. Прекрасное платье из темно-бордового шелка, слегка присобранное на талии и отличного кроя, который способен превратить в соблазнительную красавицу даже толстушку – она станет похожа на тех женщин, которых рисуют с фруктами в руках. Можно надеть такое на выпускной? Или ее неправильно поймут? Или, что еще хуже, поймут правильно? Тут есть еще и симпатичная парка и белая крахмальная рубашка, и – О БОЖЕ! – и куртка, и рубашка размера XL Брионии В САМЫЙ РАЗ! Рубашка пышноватая, как у моряков или как из восемнадцатого века. Но платье, платье. В это невозможно поверить, но…. оно тоже Брионии впору. Пожалуй, она могла бы надеть его дома по какому-нибудь праздничному поводу, и чтобы ноги были босые и с изящным серебряным браслетом на щиколотке, и потом они с Джеймсом… Правда, в последнее время представлять себе секс с Джеймсом – это примерно то же, что думать о перештукатуривании стен в доме или подливании голубой мыльной жижи в машину. Бриония торопливо покупает платье, чтобы перебить эти мысли. И крупное ожерелье к нему.

В 17:47 она достает из офисного холодильника маленькую бутылочку вина из “Маркс-энд-Спенсера” и кладет в термосумку. Она едет к морю, как можно дальше вдоль берега – ниже вероятность встретить там кого-нибудь знакомого. Ведь нет ничего предосудительного в том, чтобы выпить первый бокал за сегодня в тишине и покое, наедине с собой? Конечно, дома у нее есть вино получше. И, когда она приедет домой, выпьет и его. Но с каждым днем ей становится все тяжелее переступать порог собственного дома, и вино очень помогает собраться с духом и все-таки сделать это. Ну и потом, ей нужно побыть одной для того, чтобы подумать об Олли.

Итак. Между ними ничего (как сказала бы Холли, Н. И. Ч. Е. Г. О.) не происходит и никогда ничего не произойдет. Трудно представить себе любовь более запретную, чем эта, хотя вот Флёр и Чарли ведь трахались тогда, сто лет назад? Нет, ну надо же! Впрочем, немного инцеста не повредит, если это настоящая любовь и если больше никаких помех у вас на пути… Тогда это, наверное, не так ужасно, как вот это осознанное стремление двух взрослых людей взять и пустить под откос собственную жизнь? Впрочем, в каком-то смысле это все-таки хуже. Ведь Флёр и Чарли не смогли бы пожениться, а вот Бриония и Олли… Если бы между ними что-нибудь произошло, всей семье крышка. Но зато они могли бы законно расписаться. Конечно, Бриония почти уверена в том, что Олли не разделяет ее чувств. Даже она сама не вполне разделяет собственных чувств. О чем она вообще думает? Смотрит какие-то идиотские сны. Касается его руки. А теперь вот красное платье… Она представляет себе, как целует его, хотя бы один разочек. Может, этого и хватит? Одного поцелуя? Если бы ей удалось устроить так, чтобы он… Нет. Она любит Джеймса. Олли ей не подходит. Она делает глоток вина. По крайней мере, теперь она пришла в себя.

Флёр ждет автобуса на остановке. Она положила Книгу в холщовую сумку с надписью “Тайцы – это мы”, подаренную ей Блюбелл. Сумка болтается на запястье, и кажется, будто она несет отдавать книгу в библиотеку или возвращать другу. Подходит автобус, и Флёр оплачивает дорогу до Кентербери. Но в действительности выходит на следующей остановке и оставляет книгу в автобусе, чтобы та доехала до Кентербери сама. Доедет ли? А может, еще и вернется обратно? Или кто-нибудь подберет ее раньше, в Эше или Уингеме? Может, она окажется на чьей-то книжной полке даже прежде, чем Флёр дойдет до дома. Кто знает?

Чарли и Изи входят в галерею Ширли Шервуд в садах Кью в тот самый момент, когда начинается дождь. Вокруг на многие мили – ни людей, ни жилья. Точнее, отсюда рукой подать до Оранжереи умеренного климата, но до их кабинетов идти минут десять, а в такой серый день дорога в десять минут представляется бесконечно долгой. Низко опустились тучи, в воздухе изморось, и в такую погоду даже лондонские автобусы выглядят инопланетными созданиями, вдруг проявляющимися из серой мглы и ослепляющими своими аскорбиново-оранжевыми огнями. Отсюда, понятное дело, никакие автобусы не видны. О том, что они проезжают мимо, можно догадаться только по отдаленному шуму, и над стеной, если приглядеться, угадываются отблески фар. А еще здесь слышен неизменный рев самолетов, идущих на посадку в Хитроу, но люди, работающие в Кью, перестали его замечать. Ярко-зеленые попугаи, разбрызгивая водяную пыль, порхают с дерева на дерево, и скачут тут и там серые белки. Приближается время долгих ночей, и последние осы уже перебрались в промозглые постройки, где некоторым посчастливится отыскать рукав или садовый башмак, чтобы проспать в нем всю грядущую зиму, но большинство станет биться потяжелевшими телами в оконные стекла и лампы дневного света до тех пор, пока не забьет себя до смерти.

В галерее проходит выставка под названием “Эволюция растений”, но Чарли с Изи здесь не поэтому. Ну, по крайней мере, Чарли считает, что они здесь не поэтому. Изи не говорит, зачем они здесь. Картины на ботанические сюжеты развешены в эволюционной последовательности. Открывает выставку работа Александра Вязьменского “Amanita muscaria”, классический красный мухомор с белыми пятнышками, известный своими галлюциногенными свойствами, но вместе с тем смертельно ядовитый. Ранние растения вроде водорослей и мхов не имеют семян, они размножаются спорами. Чарли на секунду задумывается, зачем растениям вздумалось разрабатывать такой сложный механизм воспроизведения, для которого требуются цветы, превращающиеся в плоды, чтобы те, в свою очередь, производили семена, необходимые для появления новых цветов. Чем их не устраивала старая схема разбрасывания спор, представляющая собой фактически природный эквивалент мастурбации? И если можно размножаться таким вот способом, то, послушайте, кому вообще нужны другие организмы? Ведь жизнь была бы куда менее замороченной, чем та, в которую в конечном итоге эволюционировала природа: огромное количество сложных организмов, и каждому вместо клочка влажной земли и своевременных порывов ветра подавай дизайнерские наряды, дезодоранты, да чтобы метро работало до глубокой ночи. Чарли и Изи проходят мимо изображений водорослей и мхов, мимо стены, увешенной голосемянными с их странными потусторонними шишками. Но всем, конечно, хочется взглянуть на цветковые, потому что они красивые и… Вот – лилии, перцы и магнолии.

– Мне всегда больше нравились однодольные, – говорит Изи, двигаясь дальше вдоль стены с картинами. – Странно, да?

Чарли смеется:

– Вообще-то да, если учесть, что ты специалист по лохматым растениям со сложными листьями…

Она пожимает плечами.

– Мне не хотелось бы работать со своими любимыми растениями.

– А какое растение у тебя самое любимое?

– Мне нравятся лилии. А тебе?

Теперь плечами пожимает Чарли.

– Сам-то я фанат орхидей, так что…

– А какой любимый цветок у Николы?

О боже, опять.

– Откуда я знаю?

– У вас было уже много свиданий. Со мной у тебя свиданий не было, но ты знаешь, какой мой любимый цветок.

– Эм-м…

– Как ты думаешь, какой цветок у нее любимый?

– Да я понятия не…

– Как думаешь, розы ей понравились бы?

– Ты что, хочешь заставить меня послать ей…

– Нет! Просто мне интересно, можно ли судить о человеке по тому, какие растения он любит.

– Вероятно, если ты работаешь с растениями, это действительно может…

– Я думаю, что розы – это слишком очевидно. А Никола – она немного…

– Большинство людей на самом деле не знают, что такое розы. Ты спрашиваешь про порядок розоцветных? Да, я люблю розоцветные.

– Весь порядок?

– Да. И все их прекрасные плоды. Терн, фиги и… Моя сестра дает своим студентам такое задание: просит их найти связь между яблоками и розами, ну, теми розами, которые рисуют на открытках и ставят в вазы, Rosa damascena или что-нибудь вроде этого, и большинство из них не может понять, что между ними общего. Они не знают, что яблоки тоже принадлежат к порядку розоцветных и что цветы яблони, до того как из них вызревают плоды, выглядят точь-в-точь как розы. И вообще, по-моему, студенты даже не знают, что из цветов получаются плоды. А, вот и они, смотри-ка.

Среди картин с розоцветными, и в самом деле, висит изображение трех гиперреалистичных яблок. Чарли и Изи идут дальше, срезая наискосок и пропуская сразу несколько шагов эволюции. Но тут на глаза им попадаются прицветники Philodendron muricatum, и они снова останавливаются.

– Обожаю Маргарет Ми.

– Я тоже. У нее растения всегда выглядят такими опасными…

– Ты знаешь, что филодендрон опыляют пластинчатоусые?

– Как мило.

– Забираются внутрь прицветников, как под одеяло, и всю ночь занимаются этим самым опылением.

– Как бы такая маленькая будка для секса.

– Многие цветы – это просто маленькие будки для секса.

– Ну, по правде говоря, это – соцветия, а не…

– Заткнись. Рабочий день окончен.

В галерее, кроме них, никого нет. Уже поздно, на улице сыро и серо, и к тому же сегодня вторник. Кому придет в голову отправиться взглянуть на ботанические картины в дождливый вторник?

– Ладно.

Раздается брякание ключей, и в галерею заходит парень из сувенирной лавки.

– Друзья, я закрываюсь, если вы не против, – говорит он. – Мне сегодня вроде как пообещала одна девчонка, ну и…

Он смотрит на дверь.

– Да что вы, – говорит Изи. – Мы же только вошли. К тому же на улице такой дождь…

Парень улыбается.

– Вы ведь оба работаете в Кью, да?

Он оставляет им ключи так легко и просто, что Чарли даже успевает подумать, не Изи ли все это… Но нет, у Изи на уме только одно – разговоры про Николу. Чарли в последний раз видел Николу в пятницу вечером. Она заявилась к нему домой вся в золотых блестках и аромате “Герлен” и предложила прошвырнуться по клубам в Сохо. Но кончилось тем, что из дома им выходить не захотелось. У Николы была с собой травка, и они оба накурились. Она весь вечер бесила его тем, что заканчивала за него фразы (каждый раз неправильно), а потом пыталась напроситься на репетицию джаз-банда, утверждая, что она – профессиональная блюзовая певица. Он ее, конечно, все равно трахнул, но при этом представлял себе, что она – пещерная девушка из той фантазии, которая теперь регулярно сопровождала его утренние мастурбации, а еще заставил ее собрать волосы в два хвоста, чтобы он держался за них, пока…

– Так у тебя, оказывается, есть список признаков, которыми должна обладать твоя идеальная девушка?

– Мне тогда было лет восемнадцать.

Да. Он Николе тоже показал этот список. В определенный момент он показывает его всем своим женщинам. У него есть коробка с “забавными вещами из прошлого”, где лежит, например, школьная фотография, на которой ему девять лет, и спортивный сертификат – почему-то по гимнастике. Ну и вот еще – этот самый список, написанный бирюзовыми чернилами на желтой бумаге. И чернила, и бумагу подарила Флёр. Все пункты тут – о ней. Ну, примерно. А вот женщинам, которым Чарли показывает список, эти характеристики не подходят, и сейчас он вдруг понимает, что вообще-то, наверное, в этом все дело, и…

– Что там самое ужасное?

– Ох, ну, наверное, довольно подробное описание того, насколько крепкой должна быть ее задница.

– Чарли! Я надеюсь, тебе хотя бы стыдно!

– Да мне же было восемнадцать!

– И насколько же крепкой должна быть ее задница?

На этот вопрос Чарли трудно ответить сразу. У Изи – именно такая задница, какую он когда-то описал. Точь-в-точь как у Флёр. Конечно, у Флёр задница и сейчас такая же, но ее Чарли больше никогда не сможет увидеть, не сможет к ней прикоснуться и даже подумать о ней больше никогда не сможет. Откуда Изи про это знает? Зачем она это делает? Это что – просто совпадение или…

– Я полагаю, что это, в общем-то, твоя задница, – говорит он, пожимая плечами.

– Правда? – спрашивает она и подходит к нему ближе.

После церемонии вручения дипломов Бриония встречается с остальными выпускниками в баре отеля “Эбоуд”, чтобы отпраздновать окончание университета. Олли должен был разослать всем смс с указанием места встречи, но, похоже, забыл это сделать, и в итоге пришли только Грант, Хелен и Бриония. После двух бутылок шампанского, за которые платит Бриония, хотя эти двое выиграли стипендию, а она унаследовала всего лишь несчастный тщедушный домишко в миллионе миллиардов миль отсюда, Грант и Хелен отваливают к себе домой (они снимают дом вскладчину с поэтом и специалистом по постколониальному периоду). Когда Бриония уже практически перестает сомневаться в том, что Олли не придет, она перебирается за один из самых дальних столиков, выпивает бокал красного вина, съедает два омлета и большой салат и уходит.

Без однокурсников она чувствует себя немного неловко в мантии выпускника, под которой шелестит нарядное красное платье. На улице моросит, и даже прилавок Карибского рынка кажется серым и опустевшим. Торговец фруктами пытается впарить прохожим остатки местных яблок сорта “оранжевый пепин Кокса” по девяносто девять пенсов за пакет. Школьники в раскисших от дождя полиэстеровых ученических блейзерах плетутся в разных направлениях – кто к “Макдоналдсу”, кто – на автобусную остановку. Наверное, Брионии следовало бы отпросить детей из школы и уговорить Джеймса привести их на церемонию. Но тогда у нее, понятное дело, не было бы возможности напиться с Олли, а она после той их встречи на триатлоне только об этом и думает. Но вот никакого Олли и нет. В соборе он был, она видела его, когда шла по проходу: размытое пятно джинсов, щетина, белая рубашка, перекошенный галстук, разбитый айфон… Кажется, он отправлял кому-то сообщения прямо во время церемонии? Но где же он теперь? Ведь они точно-преточно договаривались встретиться и напиться.

Может, сходить к нему домой? Почему бы и нет? Он живет тут совсем недалеко.

Но ведь, если бы он собирался с ней выпить, он пришел бы в “Эбоуд”, правда?

Если, конечно, не случилось чего.

Бриония идет к дому Олли и Клем и стучится в дверь. Никто не отвечает. Звонит ее телефон. Это наверняка Олли. Хотя он никогда ей не звонит, и… Но нет, что за ерунда, это почему-то Клем. Бриония сбрасывает звонок. С Клем она поболтает как-нибудь в другой раз. Разговаривать с ней сейчас, стоя у нее под дверью и разыскивая ее мужа, это как-то… Хотя это, конечно же, совершенно невинный визит. Просто, видимо, произошла какая-то путаница со временем, и… Тук, тук, тук. Стучать, в общем-то, уже бессмысленно. В тот момент, когда Бриония закрывает за собой кованую калитку и устремляется обратно в город, телефон жужжит, предупреждая о полученном сообщении.

Флёр стучится в дверь к Пророку. Ей никто не отвечает, но она все равно заходит.

– Ау?

Он тут, сидит и держит на коленях старую коробку из-под кроссовок “Фила”.

Флёр держит в руках листки бумаги, которые он ей принес. Бедняжка Холли, похоже, печатала всю ночь.

– Все это – история твоей жизни, – говорит она. – Это не для книги Олеандры. Это для меня. Ну, все эти подробности моего рождения и… Кажется, я понимаю, что ты сделал. Но для чего?

Пророк закрывает глаза. Чешет за ухом. Снова открывает глаза.

– Ты вполне можешь быть с тем парнем, которого любишь.

– Ты очень добр. Правда… Но ведь мне было, наверное, лет четырнадцать, когда ты познакомился с моей матерью, правильно? Ты никак не можешь быть моим отцом. Хотя мне понравился этот эпизод – про рождение на краю радуги, очень красиво. И…

– Послушай, это совершенно неважно, кто в кого кончил. В жизни есть куда более интересные вещи.

Флёр смеется.

– Ну, если называть это так, то…

– Твоя мать… Одним словом, твоим отцом мог оказаться кто угодно. Без обид.

– Но я так похожа на Гарднеров.

У них всех одинаковые черные волосы, унаследованные от Гиты, прекрасной невесты прапрадеда Чарльза, которую он привез из Индии. Ее портрет висит в спальне у Флёр, и Флёр похожа на нее как две капли воды – это одна из причин, по которой портрет прятали от остальных членов семьи столько лет. Именно благодаря портрету Олеандра и узнала правду.

– Знавал я, значит, одну женщину, тогда, в семидесятые. Может, в семьдесят третьем. Вылитая твоя мать. Те же рыжие волосы, белая кожа, ну и так далее. Когда я сюда только приехал, я думал, что Роза – это она и есть. Поэтому и таскался за ней повсюду. Не только поэтому, но все-таки. И вот потом я узнал, что эта другая девчонка забеременела примерно в то самое время, когда мы с ней были. Так что я долго думал, что ты – от меня. Хотелось мне так думать. Думал, вот, нашел тебя. Ты принцесса, и тебя прислали ко мне по реке в корзинке, ну или что-то вроде того. Не так уж и далеко от правды.

– Но моя мать и Августус…

– Ага, если тебе нужен отец, у которого водятся деньжата, лучше выбирай его.

– Водились.

Пророк едва слышно крякает.

– Я все свои деньги отдаю, – роняет он.

– Мне.

Повисает пауза. В комнату влетает зарянка Робин, хватает оставленный для него кусочек стручка и снова улетает.

Пророк пожимает плечами.

– Ну что ж, – говорит он наконец. – Придется тебе поступить, как я советую.

– А как ты советуешь?

– Ты давно разговаривала с Пийали?

Это хороший вопрос. Все уже знают, что они “вместе”. Это даже вроде бы приняли в “Доме”. Но вот разговаривают ли они друг с другом? Не очень-то. Пи теперь преподает атлетическую йогу и ведет две новые лекционные группы. Начал изучать малайялам и санскрит. В последнее время он слишком занят для того, чтобы поговорить с Флёр. Успевает только иногда сделать ей замечание по поводу того, как она управляется с делами.

– Давно.

– Насколько я понимаю, он возвращается в Индию. Чтобы обрести себя.

– А…

Флёр с удивлением обнаруживает, что не слишком огорчена этой новостью.

– Мне уже давно казалось, что…

– Так что нет причин, которые помешали бы тебе быть с парнем, которого ты любишь.

– Если не считать того факта, что он мой брат.

Пророк вздыхает.

– Не думаю, что это имеет значение.

– Для всех остальных наверняка имеет.

Он протягивает ей обувную коробку.

– Я все равно собирался тебе это отдать. В “нужный момент”.

Флёр открывает коробку. Там, обложенная обрезками газетной бумаги, лежит крошечная стеклянная бутылочка с прозрачной жидкостью.

– На свету теряет силу, – говорит Пророк. – Поэтому я хранил ее тут, ждал, когда ты будешь готова.

И тут Бриония видит Олли за окном в “Эбоуде”.

– Я думал, что проворонил тебя, – говорит он, когда она подходит к столику. Интересно, давно он пришел? Вряд ли больше часа назад, ведь час назад Бриония еще была здесь.

– А я думала, что это я тебя проворонила.

– Правда, не уверен, что я сегодня в состоянии составить веселую компанию.

– Почему?

– У меня, честно говоря, всюду полная жопа. Клем ушла. И из университета погнали – временное отстранение.

Он явно не только пил, но еще и плакал.

– Ш-ш, – утешает Бриония. – Все нормально. Давай-ка расскажи мне обо всем.

За этим следует невразумительный рассказ о том, как сильно он любит Клем, и про какую-то игру в рыбалку, и потом – про видео, которое сняла студентка, но почему-то не студентка Клем, а его, Олли, студентка. И разобраться во всем этом очень сложно, и это видео уже на Ютьюбе, совсем как то видео со Скай Тернер, которое тоже сразу попало на Ютьюб, и, кстати говоря, видео с Олли в каком-то смысле спровоцировано тем видео со Скай Тернер, и там, в этом видео, показано, как Олли предлагает студентке пятнадцать лишних баллов за сочинение, если…

– О боже, – говорит Бриония, поежившись. – Но как вообще?..

– Это была совершеннейшая гребаная подстава. Я дал ей свой номер телефона, потому что…

– Ты дал ей свой номер?

– Она сказала, что у нее нет друзей! И что она пыталась покончить с собой!

– Ясно.

– Мне нужно поговорить с Клем. Она не понимает. Я никогда не испытывал никаких сексуальных чувств к этой Шарлотте Мэй. Если я о чем и фантазировал, так это о том, что было бы здорово, если бы она была моей дочерью. Но, понятное дело, я никому не могу об этом сказать, ведь это звучит еще ужаснее.

– Так за что ты предложил ей пятнадцать дополнительных баллов?

– Дело в том, что она сняла майку и…

– О боже, – снова произносит Бриония.

– И я предложил ей пятнадцать баллов за то, чтобы она надела ее обратно. Вообще-то я сказал это на камеру, чтобы показать, что я совершенно не хочу видеть ее без майки! Но, похоже, торговать дополнительными баллами – это в любом случае нарушение профессиональной этики, независимо от условий.

– И что сказала Клем?

– Она сказала, что давно замечала за мной разные странности. А еще сказала, что ее, как и всех остальных, от меня тошнит. Что я, видите ли, вру и жульничаю, что я сексист и расист, что…

Олли бросает взгляд в окно.

– Вот дерьмо, – говорит он. – Просто отлично. Пресса.

– С чего ты взял?

– Этот урод меня с самого утра пасет.

– Не думаю, что он тебя заметил.

– Пока нет. Но заметит. Они, говорят, взламывают телефоны и выслеживают тебя по сигналу.

– Послушай. Давай снимем комнату, возьмем бутылку вина и вместе что-нибудь придумаем. За мой счет.

– Ты что, делаешь мне непристойное предложение? Мне кажется, я уже достаточно всего…

– Конечно же, я не делаю тебе никаких непристойных предложений. Не говори ерунды. Просто это будет правильно. Куда еще нам податься, если за тобой хвост из газетчиков?

– Наверное, мне и в самом деле нужен сейчас какой-то угол, потому что меня отовсюду прогнали – и из дома, и с работы.

Олли идет наверх в номер, и через десять минут, тяжело дыша, по той же лестнице поднимается Бриония. У нее немного кружится голова, как будто бы мысли ее поднимаются по лестнице быстрее, чем она сама. Примерно так же она чувствовала себя, когда бежала те пять километров, с которых все и началось. А может, все началось гораздо раньше. Она думает о своей посадочной полосе, и о ногтях на ногах, и о том, что все это – для него одного. Хотя не совсем. Точнее, только в некотором смысле. В том смысле, что все это – для того Олли, который являлся ей в фантазиях. Но ничего страшного, ведь реальность сейчас такова, что они останутся одни в гостиничном номере и проведут там вдвоем какое-то время, и потом… Бриония смотрит на часы. Уже четыре. У нее есть максимум час. Ну, от силы полтора. И нужно постараться не пить много перед дорогой домой. Еще один большой бокал – и все.

В номере, кроме кровати, толком ни на чем не посидишь, поэтому они усаживаются рядышком на постель и вытягивают ноги. Бриония наполняет бокалы. Это какого-то там особенного сорта мерло – в бокале оно оказывается приятного, глубокого красного цвета. Такого же, как ее платье.

– У меня дома тоже все наперекосяк, – говорит Бриония. – Если тебя это немного утешит. Не знаю, что делать с Холли, и…

– Я не уверен, что из меня сейчас выйдет хороший слушатель, но…

– Нет-нет, не беспокойся, я не буду грузить тебя своими проблемами. Просто хотела, чтобы ты почувствовал, что не одинок.

На мгновенье оба умолкают, и слышно только, как что-то гудит. Видимо, мини-бар.

– Когда ты в последний раз занималась сексом?

– Ты про нас с Джеймсом?

– Ну да.

Бриония задумывается.

– Наверное, в июле. На Джуре. Мы тогда крупно поссорились, и…

– У меня не было секса уже больше года.

– О боже. Это…

– Один из самых ярких моментов этого видео на Ютьюбе – крупный план моей эрекции.

– Что?

– Правда, через джинсы. Но все равно видно. Если приглядеться.

– Но почему…? То есть я хотела…

– Я – мужчина. Красивая девушка трясет передо мной сиськами. Даже если бы она была моей дочкой, я…

– Господи.

– Как ты думаешь, разве после года с лишним это так уж удивительно?..

– Да уж, могу себе представить. Ничего удивительного, и очень даже понятно. Так что же не ладится с Клем?

– Она меня больше не любит.

– Но это же не повод не заниматься сексом с кем-нибудь другим?

– Разве?

– У секса могут быть разные значения.

– Да?

Рука Олли перемещается с его ноги на ее.

Бриония судорожно сглатывает.

– Да. Я…

– М-м? – произносит он с закрытыми глазами.

– Олли, мне кажется, это не очень хорошая мысль.

– Разве ты здесь не за этим?

– Нет! То есть я, конечно…

– У меня такое чувство, будто никто в целом свете меня не хочет.

– Это неправда! – восклицает Бриония, касаясь его бицепса. – Я хочу тебя. И ты это знаешь. Просто я пытаюсь сейчас наладить отношения с Джеймсом, и…

– Я – плохой человек.

– Возможно, я тоже.

– Значит, мы – два плохих человека в одном гостиничном номере. Моя жизнь уже все равно загублена.

– Что ты говоришь?

– Расстегни платье. Я хочу увидеть настоящие женские сиськи.

– Олли…

– И твою задницу.

Он задирает ей платье и гладит по внутренней стороне ноги. Находит край чулка и еле слышно ахает. Все. Бриония больше не в состоянии этому противостоять и… Звонит ее телефон. Ну чего еще? Она достает телефон из сумочки. Это Джеймс.

– Скажи им, чтобы валили к черту, – говорит Олли.

Она щелкает по кнопке отмены вызова, которую не так-то просто разглядеть сейчас, когда рука Олли…

– Ну ты и козел, – говорит она, хихикая.

– Это я-то? А ты тогда кто?

– Можешь назвать меня сукой, – говорит она. – Как угодно можешь назвать.

Его палец проникает в нее.

– Или шлюхой.

– А я кто? – спрашивает он. – Скажи это снова.

– Ты – козел! – произносит Бриония, с трудом выбираясь из платья. Все на ней, от шелкового белья до красного крепдешинового платья, которое падает сейчас на пол, было выбрано с мыслями об этом человеке. Точнее, не об этом реальном человеке, а о его вымышленном двойнике, перед которым реальная Бриония никогда не решилась бы раздеться. Только вымышленная Бриония могла бы… Но вот она здесь. И вот он – тоже здесь.

– Это можешь оставить, – говорит он, кивая на чулки.

– Козел, – повторяет она, приподняв одну бровь. Но чулки не снимает. Она сегодня на французский манер надела трусы после чулок, и это означает, что…

– Что еще? – приговаривает он, расстегивая ширинку и спуская до колен джинсы и трусы-боксеры. Бриония уже совершенно голая, если не считать чулок и пояса, к которому они прикреплены, но Олли, похоже, не торопится раздеваться. Одной рукой он хватается за ее грудь, а другая остается где-то там, в ней. Похоже, он не обратил внимания на ее педикюр, зато, возможно, увидел ее посадочную полосу, и… – Что еще?

– Ты – мерзкий козел!

Он входит в нее. И ей даже не приходится вставать ради этого на четвереньки: Бриония жалеет, что их не видит сейчас ее инструктор по фитнесу. Хотя, может, и хорошо, что не видит. Олли не снимает большого пальца с ее клитора. Она хватает ртом воздух.

– Ах ты лицемерная сучка.

– А ты заврался, ты по уши в дерьме, и никто тебе не доверяет, потому что ты…

– Заткнись, шалава.

– И это все, на что ты способен, засранец?

– Жирная сука.

– Импотент несчастный.

– Жирная дура.

– Убогий, никчемный лузер с малюсеньким членом…

Оба кончают.

Когда Флёр возвращается к себе в коттедж, Пи уже собирает вещи.

– Я подумал… – говорит он.

Флёр хмурится и вздыхает.

– Все нормально, – говорит она. – Ты правильно делаешь.

– Прости меня, пожалуйста.

– Не извиняйся. Поезжай и найди себя. Ты это заслужил.

– Вначале я так на тебя злился из-за твоей матери. Пусть даже ты была добра ко мне… Я не всегда вел себя правильно по отношению к тебе. Прости. Может, это поправит дело… Я действительно любил тебя, несмотря ни на что. Хотя из-за этого я тебя и ненавидел тоже. Но я знаю, что ты меня не любишь, во всяком случае, теперь.

– Я любила тебя когда-то. Почти. Ну, мы были тогда совсем детьми, здесь, в этом доме, денег не хватало, и нужно было как-то выживать. Все эти твои клиентки. Массажи…

Флёр улыбается.

– Ну а потом, конечно, Кам. Я долго не могла тебе ее простить. Но теперь уже простила.

– А помнишь, как ты предсказывала знаменитостям будущее?

– Конечно. Хотя в те времена даже у знаменитостей больших денег не водилось.

– А наш прилавок на рынке… Ты шила мешочки с лавандой.

Пи сидит на кровати. Флёр садится с ним рядом. Берет его руки в свои.

Над ними висит портрет Гиты в эбонитовой раме. Пи никогда не замечал сходства между Гитой и Флёр. Конечно, кожа у Флёр светлее после стольких поколений, но это – единственное различие.

– Ты заслужила это место, – говорит Пи. – Ты работала на него. Я никогда не работал столько, сколько работала ты.

– Ну…

– Я сегодня заходил к Пророку. Он дал мне денег на поездку. Сказал, что ты не будешь возражать.

– Это его деньги. Но я, конечно же, не возражаю.

– Он говорит, это твои деньги. Твое наследство.

– И все равно я не возражаю.

Часы ближайшей церкви бьют шесть. На улице темнеет.

– Но ведь прямо сейчас ты не поедешь, – говорит Флёр.

– Я вызвал такси. Я приехал сюда в темноте. И уеду, пожалуй, так же. Мой рейс – рано утром, переночую в Хитроу. Это лучше, чем вставать в два часа ночи.

Итак, последняя ночь Флёр и Пи уже состоялась. Она позади. Она прошла, а Флёр даже не знала, что она – последняя. Как бы они провели эту ночь, если бы знали? Занялись бы любовью? Плакали бы? А так она просто легла спать пораньше, а он читал “Упанишады” на своем “Киндле”. Но он-то, конечно, знал. Он тогда уже купил себе билет.

Тыквы. Повсюду. Тысячи тыкв.

В наши дни, выходит, можно ССС все, что угодно?

Волосы у Брионии до сих пор мокрые после душа в гостинице. Она выходит из машины в холодных и синих октябрьских сумерках рядом с фермерским магазином “Старый Грузовик”. Она уже проехала Эш и проехала дом, дожидаясь, когда наконец высохнут волосы, ведь в тот день сильного дождя не было, и как она объяснит… А воспользоваться гостиничным феном она, разумеется, не могла, потому что ее кудрявая копна не терпит фена и требует нежнейшего обращения – сушить ее можно, только поглаживая, ласково расчесывая пальцами и всячески балуя… Где-то далеко позади валят лес на растопку: до Брионии доносится рев цепных пил, которые будут работать всю зиму напролет, а еще временами раздается лай немецкой овчарки, не оставляющей без внимания ни одного прохожего. Но зато у Брионии будет тыква. Почему именно Брионии выпало добывать тыкву в день ее выпускного, загадка. Но этим можно оправдать опоздание. Интересно, Холли станет есть тыкву? Возможно, в густом нежном супе-пюре со сливками? Или в пироге? Но думать о пироге сейчас, после того, что Бриония сделала? Однако же она думает о Холли, самое главное в пироге и всем остальном – Холли… Полая тыква нужна Холли для школы, а из мякоти Джеймс приготовит что-нибудь. Может быть, торт. Нельзя ли как-нибудь отменить то, что она сделала с Олли? Нет. Но, вероятно, ей удастся отменить это хотя бы у себя в голове. Сегодня она будет примерной женой и хорошей матерью, и…

Но она до сих пор ощущает жжение в том месте своего тела, где совсем недавно был Олли, и, конечно же, до сих пор слышит слова, которые он ей говорил. Но ведь она сама просила его говорить их. Возможно, надо было попросить его говорить что-нибудь другое. “Милая, я люблю тебя!” – пожалуй, было бы лучше. Но то, что между ними произошло, – очень реально, опасно и безжалостно, такою порой бывает сама жизнь. Просто трудно относиться к этому спокойно, когда находишься в поле среди тыкв, и вокруг темнеет, да так, что уже почти ничего не видно, и…

– Дорогуша, все нормально? – спрашивает один из тех, с пилами.

– Да, спасибо. Пытаюсь понять, как их выбирают.

– Возьмите одну вот из этих? – предлагает он, указывая на стол, уставленный тыквами. – Только сегодня сорвали.

Бриония должна сорвать тыкву сама. Это как-то правильнее и поможет отвлечь внимание от того факта, что она так поздно вернулась домой после обеда с однокурсниками. Хотя, если вдуматься, какая разница между тыквой, которую ты сорвал сам, и той, которую сорвал кто-нибудь другой? Ведь она может сказать, что сорвала ее сама, и…

– Спасибо, – говорит она, отдает деньги за тыкву и укладывает ее на сиденье рядом с собой, будто голову любовника, с которым попала в страшную автомобильную аварию. Сумочку ставит на пол.

Приехав домой, Бриония не сразу узнает машину Клем, стоящую перед калиткой. Почему она здесь? А, ну конечно. Она ведь ушла от Олли. Наверное, приехала переночевать. Конечно, это странно, но… Бриония вдруг вспоминает, что на телефон пришло какое-то сообщение, которое она тогда не прослушала. Ну да ладно, теперь уже поздно. Все равно в сообщении наверняка что-нибудь такое, что она уже и так знает, и… Должна ли она сказать, что видела Олли? Да. Они выпили с ним и с остальными, и ей показалось, что у него не все в порядке, но подробностей она не знает, и…

Флёр уже позвонила по телефону и теперь стоит на кухне и смотрит в окно на сад, который медленно растворяется в мягкой темноте позднего летнего вечера. Бутылочка все еще лежит в обувной коробке. Рядом – стручок. Короткий путь, короткий путь, но… Если в этой жизни все сложилось не так, то… Если это нормально – любить своего брата, то… Если невозможно уйти от всего этого с помощью медитаций, то… Она ведь пробовала. И к тому же она все равно уже позвонила. Дыши. Угомони свои руки, девочка, пускай не дрожат. Спокойно. Найди чистую посуду. Может быть, чашку – из того сервиза, который подарил Чарли. Да. Сначала жидкость из бутылочки, потом – стручок, и…

Теперь остается только дышать – и ждать.

Клем старается не встречаться взглядом с Брионией. Похоже, в гостинице Бриония нажала не на ту кнопку, когда зазвонил телефон. Она, видно, даже с гребаными телефонами не умеет обращаться. Воздух в комнате горький от эмоций, которые вынуждены находиться тут и не могут вырваться наружу. Пахнет смесью высохших слез, несвежего дыхания, детских тарелок, которые так до сих пор и не убрали со стола. Бриония замечает, что, несмотря на всю эту трагедию, Джеймс приготовил цветную капусту, запеченную в сыре, и Холли оставила большую часть своей порции не съеденной: ну какой ребенок в двенадцать лет станет есть цветную капусту, запеченную в сыре? У нее ведь цвет и консистенция гноя. Холли и Эш – в зимнем саду, смотрят DVD, поэтому взрослые полушепчут и полушипят друг на друга.

Клем была здесь, когда Джеймс позвонил Брионии, и всем стало ясно, что Бриония – не только аморальный алкоголик, который ВСЕХ ПРЕДАЕТ, но еще и полнейшая тупица, которая (это надо, конечно, повторить еще разок) даже с гребаными телефонами не умеет обращаться! Вообще-то Джеймс звонил в основном из-за того, что Клем не смогла до нее дозвониться. Они так волновались… А почему бы им всем просто не оставить ее в покое, пока она отмечает получение диплома, ну или, по крайней мере, пока предполагается, что она отмечает это самое получение… Но диплом, похоже, уже никого не интересует.

– Какого черта ты ее-то заставил все это слушать?

– Потому что сначала я даже не понял, что там в телефоне происходит! Я подумал, на тебя напали. Решил, что вот поэтому-то ты приняла телефонный вызов, но не смогла говорить. А потом Клем узнала голос Олли и…

– Наверное, очень скоро стало понятно, что я не планировала отвечать на звонок. И как долго вы оба слушали?

– Еще не хватало, чтобы ты обвиняла нас! – возмущается Клем. – Не пытайся…

– А что сказала бы ты на моем месте? Да, я совершила ошибку. Мне стыдно. Я не знаю, что еще я могу тут сказать. Ясно, что отменить случившегося уже нельзя. Думаю, я просто…

Бриония разворачивается и направляется к лестнице. Чтобы пойти куда глаза глядят. Чтобы исчезнуть? Вот бы можно было прямо сейчас взять и исчезнуть, умереть… Но так думать нельзя.

– Ты не можешь просто взять и уйти, – говорит Джеймс. – Нам нужно обсудить, что делать дальше. Дети. Дом.

– Не драматизируй, пожалуйста.

– Ты только что переспала с ее мужем. Это, по-твоему, не драма?

– Мам! – кричит Холли из зимнего сада, – когда мы будем делать тыкву?

Джеймс утирает слезу.

– Я отвезу детей к Флёр, – говорит Клем. – Тебе нужно побыть одному.

– Спасибо, – говорит Джеймс.

– Сама я тоже там останусь. Не буду тебя стеснять. Напиши мне, когда немного придешь в себя, ладно?

– Хорошо. И ты мне.

Ой ты Господи! Как прекрасно быть невинными пострадавшими, которые ПОДСТАВЛЯЮТ ДРУГ ДРУГУ ПЛЕЧО и наверняка уже успели обняться. А как же Бриония? Кому ей написать, когда она немного придет в себя? Кто обнимет ее? Олли плевать. Флёр примет свое отвратительное нейтральное выражение лица. Может быть, Чарли… Но он ничего не поймет. Просто супер. Ей срочно нужно выпить.

– Я, по крайней мере, не спала с собственным братом, – вдруг произносит она вслух. – Об этом можешь порасспросить Флёр, когда увидитесь. Помнишь, как они с Чарли были вместе? А потом вдруг разошлись? Ну вот. Я – не единственная в этой семье, кто оказался в постели не с тем человеком. Далеко не единственная.

На этот раз, глядя на Чарли, Флёр на секунду позволяет чувствам захлестнуть ее. Это как если опуститься в горячую ванну после того, как тебя долгие годы не выпускали из ледяной пещеры.

– Чарли, – произносит она, и, в общем-то, можно больше ничего не говорить.

Интересно, они смогли бы разговаривать друг с другом без слов? Наверняка. Но это – потом.

– Расскажи, – просит он. – Что с тобой? Что произошло?

– Нечто очень важное. Ну, мне кажется, что важное.

– Так…

– Так вот. Пророк. Он говорит, что я – его дочь.

– Что?

– Пророк говорит, что мой отец не Августус, а он.

– Как?..

– Моя мать спала с самыми разными людьми. Пророк считает, что мог знать ее за много лет до того, как приехал сюда, и…

Флёр наблюдает за тем, как сознание Чарли ныряет в ту же самую горячую ванну и тут же смягчается. Она наблюдает за тем, как теплая вода смывает чувство вины и тоску последних двадцати лет. Она видит, как он представляет себе их вдвоем, себя и Флёр, идущими по ярко-зеленому холму, в мягких вязаных шарфах, и, возможно, Холли тоже идет вместе с ними. Она видит, как Чарли представляет себе ее прикосновение. Ощущение самых кончиков ее пальцев. Представляет, что теперь ему будет дозволено…

Но постойте. Если так, то почему же он до сих пор, глядя в зеркало, видит, что…

– Это правда? Честно?

Вода в ванне становится холоднее. Ярко-зеленый холм исчезает.

– Да… Нет.

– То есть…

– Он просто хотел сделать доброе дело.

Чарли вздыхает. Закатывает глаза.

– То есть мы все-таки родственники?

– Да. Прости. Но…

– Твою мать, Флёр. Зачем ты так со мной?

– Потому что – подожди, сядь – потому что я думаю, ты до сих пор чувствуешь то же, что и я.

– И что же я чувствую?

Вдох. Выдох.

– Любовь. – И еще один выдох. – Желание.

– Но мы ведь не можем… И не могли все эти годы…

– Пророк дал мне понять, что на самом деле мы можем. Когда он сказал мне, что я его дочь, я почувствовала себя точно так же, как ты сейчас. Поняла, как задыхались во мне все эти годы мои настоящие чувства. Поняла, что продолжала связь с Пи только из-за ужаса при мысли о том, что придется опять идти и находить где-то в мире человека, который не будет тобой. А потом я вдруг поняла. Поняла, что Пророк запросто мог оказаться моим отцом. Что на самом деле это не так уж и важно – кто кому приходится отцом. Я не планирую рожать детей. А ты хотел бы еще детей?

– Ты же знаешь про Холли.

– Я знаю про Холли.

Наступает пауза. Вдох. Выдох. Пусть Вселенная проведет рукой по волосам и разгладит юбку.

– В любом случае, нет, я больше не хочу детей.

Если, конечно… Боже, вся эта история с Изи теперь кажется ему еще более нелепой. Интересно, принимает ли она противозачаточные таблетки. Он даже не спросил. Единственное, что он знал точно, это то, что больше не станет делать ничего такого. Уже тогда, занимаясь с ней сексом, он сожалел об этом. И она тоже спрашивала, правильно ли они поступают, но на самом деле, конечно, ничего такого не имела в виду. Еще она то и дело повторяла: “А как же Никола?” И Чарли вдруг понял: все это – игра, вот что это такое, и эти две женщины дерутся за него, словно он – последнее платье восьмого размера на распродаже, и на самом-то деле он нужен Изи только потому, что достался Николе. Но и Николе она помогла заполучить его только потому, что Чарли был нужен ей самой, вот только ей самой он был нужен лишь в том случае, если его уже застолбила другая, а без соревнования он ей вовсе не интересен, и… И вот она тащила его к себе, втягивала в себя все глубже, как будто бы он цветок, а она – насекомое, отчаянно борющееся за его дешевый сахарный нектар. Но с него довольно. Он и в самом деле…

– Ну вот, – говорит Флёр. – Нам давно не по восемнадцать лет. Так что…

– Что ты хочешь сказать? – спрашивает Чарли.

– Просто я думаю, что реальность совсем не такая, какой ее привыкли считать. Я имею в виду правила, и представления людей о жизни, и то, как, по их мнению, все должно происходить. Кому есть дело до того, что мы брат и сестра? К тому же только по отцу.

– Наверное, закону есть дело?

– Но ведь формально мы с тобой не родственники. В моем свидетельстве о рождении имя Августуса не указано.

– Хорошо…

– Ну, то есть, чтобы доказать наше родство, пришлось бы сделать анализ крови. Но зачем людям заниматься этим? Вдобавок никто ничего не знает. Так что…

Чарли делает глубокий вдох.

– Ты права, – говорит он. – Это кажется таким очевидным, когда ты все вот так разъясняешь.

– Просто у меня уже нет никаких странных ощущений и сомнений на этот счет.

– Да, я понимаю. И у меня, похоже, их тоже нет.

– А раньше мне было не по себе.

– Ведь тогда, в летнем домике, ты уже знала? Когда мы…

– Да, – отвечает Флёр, глядя в пол. – Я очень долго не могла вспоминать об этом, умирала от стыда. Но теперь я ни о чем не жалею. Я думаю, на смертном одре мне хотелось бы вспоминать любовь, и страсть, и безумные ошибки, а не добропорядочную и осторожную жизнь, в которой я всегда и все делала правильно. Я даже не знаю, кем установлены правила, которых мы придерживаемся.

Чарли подходит к Флёр и касается ее руки. Он подносит ее ладонь к губам и целует. Один палец, потом другой, и потом…

Звонят в дверь. У Флёр в доме даже дверной звонок прекрасен. Это настоящий медный колокольчик, который звенит в прихожей. Звонят еще раз.

– Кто бы это ни был, они выбрали отличное время для визита, – говорит Чарли.

Это Клем с Холли и Эшем. В руках у Клем тыква, а в глазах – новый, странный взгляд, в котором и Чарли, и Флёр немедленно распознают среди прочего знание о себе самих, о том, кто и что они есть, о том, что они сделали когда-то и чего отныне больше никогда не смогут повторить.

– Я поставлю чайник. Тебе, наверное, не помешает чашка кофе.

Джеймс наполняет водой из-под крана винтажный чайник со свистком и ставит его на плиту “АГА”.

– Думаю, мне не помешает бокал вина.

– Нет, бокал вина тебе ни к чему. Пожалуй, сегодня ты уже достаточно выпила.

– Честно говоря, сейчас мне как-то не до здорового образа жизни.

– Я не о здоровье. Просто я хочу, чтобы ты была в состоянии меня выслушать.

– Я и так в состоянии тебя выслушать.

Джеймс громко вздыхает.

– Хорошо.

– Возможно, если бы ты не контролировал меня так жестко, я бы…

– Что? ТЫ – алкоголичка, а виноват во всем мой контроль? Бриония, какого черта?!

Бриония идет к холодильнику. Там ничего нет. А как же белый совиньон “Уитер Хиллс”, который оставался со вчерашнего дня? Ведь она точно его не допивала. Направляется к барной полке. Пусто. Что за ерунда, не могла же она выпить все… Ну ничего, ладно, у них еще куча вина в подвале. Но дверь в подвал заперта. Отлично. Какого черта?! – это он метко подметил.

– Ты это давно сделал?

Джеймс пожимает плечами.

– Хорошо, что я заехала в “Геркулес”, да?

Бриония идет к машине и чувствует, что у нее дрожат руки. В багажнике лежит целый ящик вина, который она вчера забыла выгрузить. Но вот в чем проблема: красное будет сейчас слишком холодным, а белое – слишком теплым. Которое выбрать? Может быть, если поставить красное у плиты… Бриония входит в дом с бутылкой “Бароло”. Оно стоило тридцать фунтов, но сегодняшний день с каждой минутой становится все больше похож на такой, когда впору пить вино по тридцать фунтов за бутылку. Джеймс не сообразил спрятать штопор, поэтому она у него на глазах открывает вино и наливает себе большой бокал.

– Поверить не могу, что ты это делаешь.

– Во что ты не можешь поверить? В то, что я решила не бросать пить просто потому, что ты решил, будто мне следует это сделать именно сегодня – в такой день, хуже которого в моей жизни, видимо, не было и не будет? Насколько я понимаю, ты все равно от меня уходишь. Тогда какое тебе дело до того, брошу я пить или нет?

– Я не говорил, что ухожу от тебя.

– Но все равно уйдешь.

– Ты этого хочешь?

Бриония отвечает не сразу.

– Нет.

– Я хочу, чтобы ты приняла решение. Хочу, чтобы ты вылила эту бутылку в раковину. Я очень, очень хочу, чтобы ты прямо сейчас приняла решение. Вино или я.

Чайник потихоньку закипает. Свисток вступает в разговор тихо и издалека, как еле слышный паровоз в давно забытом фильме. Брионии ничего не стоит вылить вино в раковину, правда. Все равно в багажнике еще много бутылок. Да и не впервой ей выливать вино в раковину во время их ссоры. Правда, раньше это всегда была ее инициатива, ее способ донести до Джеймса свою мысль. В раковину отправился, например, коньяк “Эксшо Гранд Шампань”, который Августус подарил Брионии на тридцатилетие. Она с удовольствием лила его в раковину на глазах у Джеймса, когда тот высказал предположение, что последний выпитый ею бокал был, пожалуй, лишним. “Теперь-то ты видишь, что мне плевать на коньяк?” – кричала она ему тогда.

Интересно, где в тот вечер были дети? Наверное, уже спали. Так что она вряд ли по-настоящему кричала, хотя запомнила это именно так. Ночью, когда Джеймс ушел в спальню, Бриония съела целую коробку конфет с ликером. Интересно, не найдется ли у них и сейчас немного алкогольных конфет? Чайник свистит уже громче.

– Ну? – не отступает Джеймс.

Бриония берет бокал с вином и делает глоток.

– Подожди, мне нужно подумать.

– Бриония, вино или я, – настаивает Джеймс, и на этот раз он практически кричит, потому что чайник свистит уже слишком громко. Почему бы ему просто не снять чайник с плиты? – Выбирай!

– Ну хорошо, – говорит Бриония. – Я выбираю вино. Раз тебе непременно нужно, чтобы я сделала выбор.

– Что? – выдавливает из себя Джеймс, всхлипывая. – Да что это с тобой?

– И сделай, пожалуйста, что-нибудь с чайником. У меня от этого свиста просто…

Джеймс хватает чайник с плиты.

– Вот, как я себя чувствую рядом с тобой! – говорит он, выливая воду из чайника себе на голову. Точнее, последнее слово он не успевает произнести до конца, потому что оно прерывается страшным криком. – Помогите! О боже, пожалуйста, помогите…

После этого он отключается и растекается по полу, подобно ломтику сливочного масла на раскаленной сковороде.

Когда Клем и остальные ложатся спать, Чарли и Флёр пьют чай лапсанг сушонг, и Флёр рассказывает ему о своем путешествии на Внешние Гебриды и о том, какие странные сны снятся ей с тех пор. Ее воспоминания о поездке слегка туманны, но она отчетливо помнит рассказ Ины о том, как воспользоваться стручками снова, вот только, понятное дело, негде было добыть жидкость, а теперь вдруг эта коробка и бутылочка…

Она показывает Чарли чашку. Рассказывает, насколько опасен стручок. Говорит, что не уверена в том, что эта жидкость – подходящая. Она может оказаться чем угодно. Но, если это действительно слезы просветленного человека, как вроде бы полагает Пророк, тогда…

– Давай попробуем, – говорит Чарли.

И они улетают вместе, и это то ли их первое свидание, то ли последняя ночь на Земле, а может, то и другое сразу, и они летят над Ла-Маншем, не зная, куда и смогут ли когда-нибудь…

Конечно, Олли забирает стручок, участвующий в замедленной съемке на площадке, оборудованной Клем в гостевой спальне, прямо перед включенной камерой. Ведь на свете не так уж много документальных фильмов, в финале которых муж режиссера кончает жизнь самоубийством, проглотив то самое растение, о котором снимается фильм. Возможно, на этот раз Клем и в самом деле получит “Оскар”. Олли давно не видел растения. Ему следовало бы, наверное, поинтересоваться, как оно там, но он не интересовался. Любопытно, когда его вообще в последний раз интересовало что-нибудь, связанное с Клем, если не считать ее отношения к нему и того, как она на него реагирует? Так или иначе, теперь у растения появился плод. Точнее, плодом это называют только ботаники. Обычные люди назвали бы, скорее, стручком. Такие же стручки бывают у ванили, только этот – крупнее и еще не такой сморщенный. Олли вспоминает, как на какой-то вечеринке Клем рассказывала, что ваниль – тоже из семейства орхидей, ее латинское название – Vanilla planifolia и фермеры Мадагаскара вынуждены опылять ее вручную, потому что самому растению делать это очень трудно. Ваниль цветет рано утром, и, если до конца дня ее не опылить, цветок отвалится и умрет.

Интересно, Клем вообще понимает, что разбила Олли сердце своими словами? Слово, которое задело его больше всего и теперь все время вертится в голове, – это “скучный”. Скучный, скучный, скучный. И это после того, как он лез из кожи вон, чтобы быть нескучным! Он лез из кожи вон, чтобы их жизнь была какой угодно, но уж никак не скучной! Но жизнь без работы, без Клем и, понятное дело, без детей обещала и в самом деле быть скучной. Может, Олли податься в священники? Нет. Он скучный и к тому же не католик. Конечно, он мог бы кого-нибудь усыновить, но дети наверняка стали бы ненавидеть его так же, как ненавидит Клем. Целыми днями они только и делали бы, что рыскали в интернете, вооружившись свидетельствами о рождении, в поисках своих “настоящих” родителей, людей, которые создали их из слизи, а не из любви. Единственный человек, считающий его интересным и ярким, это Бриония. Но она просто не знает его истинного, скучного лица. Олли для нее – всего лишь экран, на который она проецирует свои фантазии. Но ведь сам-то он точно так же поступает с Клем. Может, на большее романтичная любовь и не способна?

Олли в первый раз внимательно рассматривает единственный цветок растения. Одна его часть – темная, дымчато-серая, а другая – грязновато-белая с черными пятнышками и двумя странными дырками. Олли срывает стручок с семенами и прячет в карман джинсов. Потревоженный цветок некоторое время колышется и наконец успокаивается. Без Клем и ее опыления он, наверное, попросту умрет. Сухая чашечка на верхушке стручка еле слышно трескается под давлением джинсовой ткани. До Олли доносится запах – пожалуй, немного шоколадный и с отголоском муската или еще чего-то пряного вроде кардамона, но в то же время неземного и неописуемого. Олли едва не бросает все свои дела и даже умудряется на секунду почти перестать думать, ведь это самый прекрасный запах из всех, какие он когда-либо вдыхал. Запах, несомненно, исходит от стручка. Он ведь ничего не путает? Вздыхает. Идет обратно к двери и открывает ее. Оборачивается, чтобы выключить свет. Но не выключает его, потому что видит там, на растении, призрачное изображение своего собственного лица. Вблизи он этого не разобрал, но теперь отчетливо видит. Призрачно, невероятно, безумно – смотрит на него его собственный высокий лоб, впалые щеки и даже двухдневная щетина, которую представляют черные точки на лепестках. А странные дыры – это, конечно, глаза. Еще с секунду лицо висит в воздухе – и опадает на пол.

На часах 07:17.

И совершенно невозможно описать словами то, что там, по другую сторону. По другую сторону и слов-то никаких нет. Но здесь, на краю, на далекой обочине космоса много-много людей: они прилетают и улетают, и можно успеть разглядеть последние мгновения каждой отдельно взятой души, прежде чем все они сплавятся в единое целое (со стороны это выглядит бесконечно скучно, но для душ – подобно оргазму). Олли задерживается здесь, на краю этой пропасти, и делает глубокий и долгий вдох, потому что теперь он знает, что такое настоящая любовь. Он оставил тело, но призывает к себе свои губы (или это не его губы, а великие губы Вселенной) для одного, самого последнего поцелуя. С кем? Время в этом едва существующем месте, где часы только тихо тикают и больше ничего, движется так странно, что ему удается наконец-то заняться безумной космической любовью с Клем, и она его не отталкивает, нет, совсем наоборот – она любит его в ответ, она втягивает его в себя, обливает его пóтом и выкрикивает его имя. В это же самое время он вдруг понимает, что целует и гладит Брионию, говорит ей “моя хорошая” и “любовь моя”, а потом снова делает выдох, длинный и глубокий, как будто бы каждый атом покидает сначала легкие, а затем и все его тело, и они втроем сливаются в одно, сплавляются со всеми-всеми влюбленными и становятся самою любовью. Холли, которая прилетает гораздо позже, сохранила тело – оно теперь уже не такое худенькое и светится радостью, она здесь снова ребенок, потому что тут, на этом странном, многомерном и бурлящем краю Вселенной ее ждет еще одна лучшая в мире игра с Мелиссой, игра, которая продлится вечно и даже дольше – до тех пор, пока они не станут одним целым и не растворятся в тишине, но тишина эта настанет лишь тогда, когда самый последний мяч во Вселенной окончательно и бесповоротно ударится о корт.

В этой же тишине растворятся и все остальные. Даже маленький престарелый Робин прилетит сюда на уверенных крыльях, гордо выпятив красную грудь и указывая дорогу своей любимой Флёр, которая наконец-то держится за руки с Чарли. И в конце концов все окажутся здесь – насильники и убийцы, лжецы и мошенники и все их жертвы, и все они будут смеяться и плакать от радости, потому что ни убийств, ни насилия, ни лжи, ни соперничества больше нет. Ничего этого на самом деле и не было. Был один лишь страшный сон. Неубитые, неизнасилованные, освобожденные, оправданные, покончившие с бедностью и прощенные: все плачут от радости и облегчения, потому что здесь нет ни привязанностей, ни экономики, нет никаких растений и ничего такого, чего не знали бы и не понимали все без исключения. Все драмы мира понемногу тускнеют, и эта Вселенная, когда-то трагическая, от всей души зевает и готовится погрузиться в глубокий и долгий сон. Доиграв в теннис, Холли бежит к самому краю всего и в свое самое последнее мгновение становится каждой маленькой девочкой, когда-либо существовавшей: белокурой и черноволосой, в джинсах, сари и в клетчатом платье, с косичками, блестками, в шляпе и перчатках, в носках, капризной и чумазой, умытой и пригожей, плохой, но до странности мудрой, и, когда Олли – последнее, едва мерцающее напоминание об Олли – смотрит на Холли, на эту космическую девочку девочек, он понимает, что теперь он отец и ей, и вообще всему на свете.

Зоэ надоело слушать эту историю. Ну да, поначалу происшествие впечатляло своим драматизмом, и Клем некоторое время принадлежала ей одной, Зоэ заваривала для нее чай, и наливала вино, и покупала в “Маркс-энд-Спенсере” дорогие домашние пироги, которые, впрочем, Клем даже не пробовала. Но, если вдуматься, что можно сказать человеку, чей муж покончил с собой из-за дурацкого любовного треугольника с жирной двоюродной сестрой, которая тоже пыталась (неудачно) покончить с собой? Ах да, он покончил с собой, съев странное растение, которое она выращивала. Или что-то вроде этого. Ну хорошо, можно произносить разные бессмысленные фразы вроде: “Все проходит, и это тоже пройдет”, – эти слова Зоэ нашла на сайте, посвященном поддержке людей, переживающих утрату близких. Или можно еще предложить пообщаться с человеком, который тоже переживает такую утрату. Или поинтересоваться, какую практическую помощь ты можешь оказать. И тогда ты обнаружишь, что – да, практическая помощь действительно необходима: ты можешь помочь посадить, раздать, отдать на благотворительные нужды и, в конце концов, начать выбрасывать поштучно каждый из тысячи странных, почти черных образцов Clematis viticella, которые Олли заказал, прежде чем покончить с собой. Но что происходит, когда все это смертельно тебе надоедает? Ни о каком сексе речи, конечно, не идет. В последний раз они занимались любовью… ну да, правильно, за день до случившегося. Олли знал? Клем не говорит. Этот вопрос Зоэ не может задать. Вообще Зоэ не может задать ни одного вопроса, ответ на который имеет отношение к ней самой. Ей даже кажется, что она слышит голос своей матери: “Зоэ, твоя роль тут второстепенная”. Но почему? Почему бы ей не играть главную роль в этой новой, прекрасной связи, которую, правда, довольно грубо грохнули об пол? И ведь когда обнаруживаешь, что ты – не главное в отношениях, в которые вступил, то, наверное, это означает, что пора двигаться дальше, да?

Эш гуляет в саду, когда прилетают черноголовые щеглы. Это ничего, что он тут один? Наверное, нет. Но Бриония и Холли погребены под завалами вещей в гостевой спальне, разбирают их на две кучи – то, что нужно оставить, и то, что отправится в огромный мусорный контейнер, стоящий перед домом. Отец попросил, чтобы все его вещи выбросили в мусорный контейнер, но он, понятное дело, теперь сам не знает, что говорит, поэтому его вещи отправят на хранение. Холли аккуратно складывает черную шерстяную пряжу в картонную коробку и почти не разговаривает. Она по-прежнему не ест. Даже после всего этого. Даже после того, как тетя Флёр подарила ей волшебную книгу, которую Холли должна хранить как зеницу ока. Эшу от этого грустно. Он должен собрать все вещи, которые хочет взять с собой на Джуру, и сложить их где-нибудь, чтобы получилась кучка разумного размера. А что он хочет взять с собой? Может, фотографии? Часть вещей отправится на Джуру самолетом, а часть – кораблем, и…

Эша страшно беспокоит одна мысль. Он мечтал переехать из этого дома, уехать из деревни, и теперь – вот, пожалуйста, он и в самом деле отсюда уезжает. Неужели это означает, что все произошло по его вине? Потому что он этого захотел? Когда все были в больнице, его забрали к себе Беатрикс и Скай, и Скай рассказала ему, что у Вселенной, и правда, можно просить, о чем хочешь, но нужно быть очень осторожным с тем, как ты формулируешь запросы. Ко Вселенной можно обращаться только утвердительными предложениями. Нельзя говорить: “Я не хочу быть бедным”, если на самом деле имеешь в виду: “Я хочу разбогатеть”. Если ты используешь слово “бедный”, Вселенная только его и услышит, и именно это ты от нее получишь. Но и с просьбой о богатстве тоже нужно быть осторожным, поскольку можно разбогатеть из-за того, что вся твоя семья умерла. Вот Эш очень плохо сформулировал свой запрос, и вся его семья действительно чуть не умерла. Но зато теперь, когда он пойдет в среднюю школу на Айле (потому что на Джуре школы нет), все наладится. “Привет, меня зовут Эш”. Хотя, ясное дело, сам он нормальным теперь уже никогда не будет из-за того, что у них тут произошло. Но, как говорит Скай, он не обязан рассказывать всем подряд – да и вообще кому-либо рассказывать – о том, что у них произошло, если ему этого не хочется.

Сначала он их слышит и только потом – видит. Они прилетают стайками по пять – десять птиц, и вот в саду уже двадцать, пятьдесят, семьдесят, восемьдесят, целая сотня щеглов, и они теснятся и сражаются за семена нигера, насыпанные в специальную бутылочку. В деревянной кормушке ничего нет, но некоторые все равно приземляются именно туда. Эш идет на кухню, хотя ему здесь больше совсем не нравится, ему вообще здесь плохо, и роется в шкафу. Находит нераспечатанный пакет семян подсолнечника, который его мать купила весной. Осторожно открывает пакет – ножницами, а не пальцами – и выносит во двор. Все щеглы перелетают на молодой падуб или усаживаются на заборе рядом с деревцем и тихо наблюдают за тем, как Эш дотягивается до кормушки и высыпает в нее весь пакет.

– Надеюсь, этого вам надолго хватит, – говорит он щеглам.

Они ничего не отвечают. Вообще-то им бы сейчас улететь. Но они не улетают.

– Мы с вами, наверное, больше никогда не увидимся, – говорит Эш.

Ветки падуба нежно шелестят на ветру. Но щеглы не улетают. Эшу становится интересно, что произойдет, если встать совсем неподвижно и… И тут к нему подлетает один щегол. Его крошечное рыжее личико кажется Эшу удивительно знакомым, как будто бы Эш видел его уже много раз. Эш стоит смирно, и щегол устраивается у него на плече. Эш слышит, как бешено стучит его сердце. Он никогда еще не чувствовал прикосновения птицы, и это, пожалуй, самое восхитительное из всего, что с ним происходило. В эту секунду Эш понимает, что начнет работать с птицами, станет орнитологом, все будет очень непросто, но в итоге как-нибудь наладится. Щегол топчется у него на плече. Вообще-то это очень странно. Наверное, щеглы учуяли в нем какой-то особый запах? Ведь от него должно пахнуть человеком, а не деревом. Может, все дело – в имени? Он продолжает стоять неподвижно. Щегол подскакивает к тому месту, где плечо Эша переходит в шею, это щекотно, но мальчик стоит, не шелохнувшись. Он ощущает странную энергию, исходящую от щегла, энергию, полную любви, тепла и доброты. Эш никогда не будет даже пытаться описать это кому-нибудь, но ощущение похоже на мягкий клубок из давно забытых вещей – например, когда тебя обнимают и держат на руках, рассказывают тебе сказки на ночь, подкладывают грелку под одеяло, – и вот все это сидит сейчас у него на плече, слегка вцепившись коготками в шею. И тут этот щегол словно целует Эша в мочку уха. И улетает. Но Эш совершенно уверен, что слышал, как птичка что-то шепнула ему на прощанье. Похоже, это было слово “Намасте”. Эш узнал голос, это был голос его тети – Флёр. И тогда он бежит в дом, чтобы позвать маму и сестру, но, когда все они выходят в сад, щеглов уже и след простыл.

Семейное древо (исправленное)

Благодарности

В работе над этой книгой мне помогало множество людей, но отдельно я хотела бы поблагодарить Рода Эдмонда, моего первого, лучшего и самого требовательного читателя – за любовь и поддержку; моих родных – Франческу Эшерст, Куза Венна, Сэма Эшерста и Хари Эшерст-Венна за то, что они так давно, стойко и преданно любят все, что я делаю. Ниа и Айви, я очень рада, что теперь с нами будете еще и вы. Я выражаю огромную благодарность своему отцу Гордиану Троллеру за то, что он вдохновляет меня и поддерживает. А мой другой отец, Стив Спаркс, тоже оказавший большое влияние на эту книгу, пускай покоится с миром.

Отдельно я хочу поблагодарить своего агента Дэвида Миллера за глубокое уважение к писательскому труду и своего редактора и близкого друга Фрэнсиса Бикмора за то, что готовить эту книгу к печати было так весело. Спасибо всем сотрудникам издательства “Кэнонгейт”, в особенности – Джейми Бингу и Дженни Тодд за их энтузиазм и понимание. Вюбарр Креган-Рейд, Эйриен Майлденберг, Эми Сэквилль, Дэвид Фласфедет, Эллма Ли и Шарлотт Уэбб, спасибо вам за дружбу, поддержку и вдохновение. Спасибо сотрудникам и студентам магистратуры кафедры этноботаники в университете Кента, которые научили меня всему, что я знаю о растениях. Флоренс и Оттайл Стеррап, спасибо за то, что подтвердили мое предположение, что сегодняшние дети говорят теми же фразами (ну, примерно), что и дети в восьмидесятых. Кристофер Холландс и Тоби Черчилль, спасибо, что помогли мне вернуть Холли. Дорис Иванс, спасибо, что познакомила меня с “Курсом чудес”. Студенты всегда учат меня чему-нибудь новому, но особенно я хочу поблагодарить тех, кто прочитал и прокомментировал мою рукопись: Эми Лилуолл, Гонсало Серона Гарсию, Карен Донахей и Христину Христову. А еще я благодарна Тому Ожье, Шарлотте Джитер и Чико Тренуту за то, что они неустанно напоминают мне о том, почему я так люблю писать.

Примечания

1

Ницше Ф. Рождение трагедии из духа музыки. Пер. Г. А. Рачинского. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Блейк У. “Ах, Подсолнух!..” Пер. Д. Смирнова-Садовского.

3

Бриония, или переступень – род растений семейства тыквенных.

4

От франц. fleur – цветок.

5

Фамилия Гарднер (англ. Gardener) переводится как “садовник”. Клем – сокращенный вариант имени Клематис. В ботанике клематис (русское название – ломонос) – растение семейства лютиковых.

6

Имя Холли (англ. Holly) в переводе означает “падуб”, цветковое вечнозеленое дерево или кустарник.

7

От англ. plum – слива.

8

От англ. ash – ясень.

9

От англ. rowan – рябина.

10

Имеется в виду название сорта роз.

11

А это – сорт груши, который называется “вильямс”.

12

Джекфрут – другое название индийского хлебного дерева.

13

AbeBooks.com – британский онлайн-магазин подержанных и редких книг.

14

Далеки – персонажи-мутанты из британского фантастического сериала “Доктор Кто”.

15

Панир – индийский вид сыра.

16

“Джемми Доджерс” (англ. “Jammie Dodgers”) – популярная у британских детей и взрослых марка песочного печенья с серединкой из вишневого или малинового мармелада.

17

Проект “Эдем” – ботанический сад в графстве Корнуолл в Великобритании.

18

“Арчеры” – самая старая британская мыльная опера, которая транслируется на радио “Би-би-си” с 1950 года.

19

ОНД – Оценка Научной Деятельности (англ. Research Excellence Framework), которая проводится в высших учебных заведениях Великобритании.

20

Thé pétales (фр.) – чай с цветочными лепестками.

21

Остин Д. Нортенгерское аббатство. Цит. в перев. И. С. Маршака.

22

Согласно английским суевериям, сорока приносит несчастья.

23

Джин Броди – героиня известного британского романа (и еще более известного фильма, поставленного по его сюжету) “Расцвет мисс Джин Броди” Мюриэл Сары Спарк; действие разворачивается в Эдинбурге 1930-х годов.

24

“Мамснет” (англ. Mumsnet) – один из самых популярных в Великобритании сайтов для родителей.

25

Из Кентербери в Лидс нужно добираться на двух электричках, с пересадкой в Лондоне, дорога в среднем занимает от трех с половиной до четырех часов.

26

“Курс чудес” Хелен Шакман (1976) – книга о духовной трансформации, изданная в США на деньги фонда, созданного специально для публикации и распространения этой книги.

27

“Боврил” – торговая марка, под которой в Великобритании с конца XIX века выпускается густой соленый мясной экстракт, в состав которого входят мясной бульон и дрожжи.

28

“Я б лучше воробьем был, чем гвоздем” (англ. “I’d rather be a sparrow than a nail”) – искаженная первая строчка песни “El Condor Pasa” группы “Саймон и Гарфанкел”; в оригинале – “I’d rather be a sparrow than a snail”, т. е. “Я б лучше воробьем был, чем улиткой”.

29

“Работницы” (англ. “Land Girls”, 2009–2011) – сериал телекомпании “Би-би-си” о четырех городских девушках, которые во время Второй мировой войны записались в Женскую Сельскохозяйственную Армию и приехали в деревню трудиться в полях, чтобы помочь стране бороться за победу.

30

Если измерять в килограммах, то веса в этой девушке не больше 51 кг, и особенно хорошо, если 49.

31

Тардис – машина времени и космический корабль из британского сериала “Доктор Кто”, представляет собой синюю полицейскую будку, которая внутри намного больше, чем снаружи.

32

25 кг.

33

До 183 см.

34

КСО (англ. Royal Horticultural Society) – Королевское Садоводческое Общество.

35

В Великобритании есть такой известный вид взрослых вечеринок, который называется “Вечеринка с ключами” (англ. Key Party). На нее приходят парами, и в центр стола с угощением ставится непрозрачная емкость, в которую все мужчины сбрасывают свои ключи. Когда обед окончен, девушки наугад достают себе по связке ключей и отправляются домой не с тем мужчиной, с которым пришли на вечеринку, а с тем, чьи ключи вытащили, и проводят с ним остаток вечера или ночи.

36

Как уже говорилось выше, Холли (англ. Holly) – в переводе с английского “падуб”.

37

“Роза дикая – любовь; / Падуб – дружба вековая…” – начало стихотворения Эмилии Бронте “Любовь и дружба” (1846), в котором говорится о недолговечности цветущей розы и надежности и постоянстве вечнозеленого падуба.

38

“Гладиаторы” – британское спортивное телешоу.

39

“Лондис” – сетевой супермаркет.

40

“Ригведа” – одна из четырех Вед, наиболее ранняя и значительная из них; собрание древнеиндийских священных гимнов, которое входит в число древнейших в мире религиозных текстов.

41

Речь идет о приписываемой французской королеве Марии-Антуанетте фразе: “Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные!”

42

Хаггис – национальное шотландское блюдо из бараньих потрохов, порубленных с луком, толокном, салом и сваренных в бараньем желудке.

43

“Потеряй и победи” – австралийское реалити-шоу, в котором люди с избыточным весом в борьбе за денежный приз пытаются похудеть.

44

Амюз-буш (фр. amuse-bouche, буквально – “развлечение для рта”) – крошечная закуска, которую подают в дорогих ресторанах перед обедом, часто бесплатно.

45

“Окадо” – британский онлайн-супермаркет.

46

“Трагедия общин” – термин, обозначающий явления, которые связаны с противоречиями между личными интересами и общественным благом.

47

Огораживания (англ. enclosure, inclosure) – насильственная ликвидация общинных земель. В Англии наибольшего размаха огораживания достигли в XV–XIX вв.

48

Дилемма заключенного – фундаментальная проблема в теории игр, согласно которой игроки не всегда будут сотрудничать друг с другом, даже если это в их интересах. Каждый игрок будет стараться максимизировать свой собственный выигрыш, не заботясь о выгоде других, даже если они “сидят в одной камере”.

49

“АГА” – газовая плита, изобретенная в 1922 году шведским нобелевским лауреатом Нильсом Густавом Даленом и ставшая в Англии самой любимой и буквально легендарной моделью. Плиты “АГА” выпускаются и сейчас, но в некоторых английских домах до сих пор используются старые модели, многим из которых больше пятидесяти лет.

50

38,5 кг.

Content

Скарлетт Томас
Орхидея съела их всех

Семейное древо

Похороны

Дерево Холли

Внешние гебридские острова

Триатлон

Плод

Семейное древо (исправленное)

Благодарности

Примечания