Борзых Станислав Владимирович

Тотальность иллюзии

Введение

Всегда сложно писать вступительное слово. С одной стороны пытаешься пригласить читателя в то путешествие, которое уже прошёл, а, значит, знаешь обо всех его превратностях и счастливых находках. Но, положа руку на сердце, мне слишком неинтересно повторять то, что случилось, то, о чём мне известно вдоль и поперёк. С другой стороны, я могу заинтриговать, как в случае с обольщением прекрасной незнакомки – ведь она ещё не в курсе, каков я, а потому, по крайней мере, поначалу я способен выглядеть как принц из сказки. И, тем не менее, бремя введения висит надо мной, и, значит, я приступаю.

Сразу хочу предупредить читателя о том, что он не найдёт на следующих страницах ни одной ссылки на произведения других авторов. Сложно сказать, почему мне настолько не нравится цитирование, что я им полностью пренебрёг. Я считаю, что повторение пройденного мало обогащает нас в интеллектуальном развитии, по крайней мере, по достижении некоторого критического порога собственных знаний. Кроме того, мне банально лень было это делать. Впрочем, это не означает, что, пусть и не прямых, указаний нет вовсе – они присутствуют кое-где в тексте, но именно завуалировано.

Второй отличительной особенностью данной работы является её, как может показаться, нелогичный характер. Ниже я, по сути, отвечаю на упрёки в этом, но сейчас замечу, что механизмы и способы донесения своих мыслей до читателя бывают разными, и кто, вообще говоря, сказал, что одни лучше, а другие, соответственно – хуже? Как станет понятно после, истины не существует.

Третья особенность сводится к тому, что, как нетрудно будет догадаться потом, я исповедую агностицизм по всей его полноте. Не могу сказать, что я всегда был таким, напротив, я пристрастился, если так позволительно выразиться, к этому направлению мысли в ходе работы над этой книгой. В этой связи я горд тем, что пока ещё не закоснел в рамках какой-нибудь одной системы ценностей. Как бы то ни было, но читатель, разделяющий иные взгляды и не приемлющий мои, должен задуматься, а стоит ли продолжать знакомство с моим исследованием.

Четвёртая особенность заключается в том, что книга откровенно неполна. Я не желаю этим бичевать самого себя, но, надеюсь, позже станет ясно, отчего это так. Нетерпеливому же читателю я советую обратиться к заключению, чтобы понять, как это произошло. В любом случае я не считаю это грехом или же упущением – просто текст таков, и иным ему уже не быть.

И последняя особенность. Так или иначе, но всякий автор помещает себя в ту книгу, которую пишет. Те же мысли, что присутствуют здесь, кто-либо другой изложил бы и преподнёс совершенно иначе. Поэтому нет никакого смысла в том, чтобы укорять меня, за, скажем, для кого-то слишком вольный стиль изложения или за примеры, или за то, что я, вообще говоря, принадлежу к русской культуре. Может статься, что всё это, напротив, очень даже замечательно.

Только приступая к работе, я на самом деле почти не имел чёткого плана того, каков будет её конечный вид. Даже сейчас мне сложно сказать, какова она в действительности. Изначально я даже предполагал, что текст получится иным по сравнению с тем, что уже получилось. Тем не менее, я рад тому, что всё вышло именно так.

Сразу хочу заметить, что смысл названия станет доступным лишь в том случае, если, во-первых, читатель доберётся до финиша, и, во-вторых, если даст себе труд понять, что же я тут попытался изложить. Я не стараюсь здесь кого-то унизить или оскорбить, но должен предупредить, что для выстраивания общей картины описанного придётся попотеть, разумеется, не в прямом смысле этого слова, а в его интеллектуальном аналоге.

И ещё одно, хотя я наивно предполагал, что введение будет более обширным. Как правило, в таких случаях принято благодарить тех людей, которые принимали активное или не очень участие в написании данного текста. Что я могу по этому поводу сказать? У меня есть два варианта, и вы сами в состоянии выбрать более приемлемый лично для вас. Первый. Мне никто не помогал. Всё, что составляет это исследование – дело исключительно моих рук, и мне лишь остаётся быть признательным моим родителям за то, что они меня родили и воспитали таким, каков я сейчас, набирающий вот эти строки, есть.

Второй. Я вправе произнести «спасибо» чуть ли не каждому встреченному мной человеку за всю мою жизнь. Мои студенты, которые, как я полагаю, даже не в курсе моих изысканий, дают мне поводы для размышлений. Беседы со знакомыми и случайными людьми – это источник для вопросов, которые я задаю себе. Окружающая меня как материальная, так и духовная среда – это контекст, в рамках которого я пишу, и было бы несправедливо игнорировать столь фундаментальное обстоятельство. Наконец, далёкие и неизвестные мне индивиды, которые дышат, думают, мечтают, участвуют в своих собственных мероприятиях и т.п., тоже внесли и продолжают вносить свой вклад в то, как выглядит наш – для кого малый, а для кого гигантский – мир. Членом которого я, кстати, тоже являюсь. Так что вы можете выбирать, а это, поверьте, не так уж и мало.

Остаётся последнее напутствие. Не знаю, как вам, но мне было и приятно, и одновременно грустно пройти по этой дороге. Всегда остаётся какая-то внутренняя опустошённость по поводу того, что ты не услышал или не увидел того, что ожидал. В этом смысле всякое предприятие – это разочарование. Но хуже то, что, как я считаю, после прочтения у вас останется резко горький привкус в голове. И связано это вот с чем. Увы, но мы живём в очень предсказуемом мире. Поэтому, если вы не хотите знать, что ожидает нас впереди – не продолжайте знакомства с книгой. А если вы желаете войти в сумеречную зону вместе со мной – милости прошу, я готов быть вместе с вами.

Часть 1. Язык

Понятие языка

Прежде чем приступить к озвученной теме, необходимо сделать одно крайне важное замечание. Я не претендую здесь на чей-либо хлеб. Мои рассуждения о природе языка носят всего лишь рамочный характер и, конечно, не могут считаться истиной в последней инстанции. Тут я указываю только на то, что заметно и так, но часто попросту игнорируется. Кроме того, я имею перед собой более масштабные цели, поэтому лингвистика выступает во вспомогательной, а не какой-либо иной роли. Очень надеюсь на то, что мои извинения будут приняты благожелательно и не станут поводом для обвинения в непрофессионализме.

Обычно, приступая к предмету своей заинтересованности, исследователь должен дать ответ на то, чем он, собственно, занимается. В моём случае – это язык. К моему глубокому сожалению, точного определения данного термина попросту не существует. Разумеется, я могу указать на те или иные его характеристики, закономерности, наблюдающиеся в нём, а также обобщённо описать его структуру, но, вместе с тем, точным ответом на вопрос о том, чем же является язык, я не располагаю. Это весьма досадное обстоятельство, тем не менее, не должно пугать читателя. И вот почему.

Во-первых, каждый из нас интуитивно догадывается, что такое язык. Пробегая глазами данные строки, мы все невольно или, напротив, сознательно, говорим о том, что владеем им, по крайней мере, в его письменной форме. Большинство из нас к тому же обладают членораздельной речью, а если, в силу каких угодно причин, нет, то языком жестов или другими вспомогательными средствами коммуникации. Кроме того, мы почти каждый день демонстрируем эти умения друг другу, благодаря чему и осуществляются разговоры – в любой их форме.

Во-вторых, мы все – за некоторыми исключениями – постоянно сталкиваемся с тем или иным языком, который, впрочем, таким образом не обозначаем. Мы угадываем настроение окружающих по их внешнему облику, мы различаем интонации и перепады в речи, мы видим скрытый смысл в произведениях искусства, а также распознаём структурные особенности окружающей среды, которая выстроена по определённой логике. Всё это – тоже языки, и мы владеем ими в той же степени и мере, что и обычным: письменным или устным. И в последующем я буду говорить о них именно в данном значении.

В-третьих, не все исследователи настолько счастливы, чтобы точно знать, с чем они имеют дело. Культура, о которой речь пойдёт ниже, также не имеет точного определения, что, однако, не мешает учёным познавать её. По крайней мере пока, физикам неизвестна природа гравитации, но это также не прекращает их поисков, и они не мучаются угрызениями совести по поводу собственного невежества, но, напротив, оно толкает их к дальнейшим изысканиям. Остаётся надеяться, что когда-нибудь язык получит точное и ёмкое определение, но сегодня я удовольствуюсь тем, что имею.

И, наконец, в-четвёртых. Как уже было сказано, я обращаюсь к языку не как к самостоятельной теме, хотя он вполне этого заслуживает, но в качестве удобного и практичного инструмента, а также начала разговора о вещах, более занимающих меня. Именно поэтому нет смысла искать ошибки в моих рассуждениях, особенно там, где они заведомо присутствуют. Повторюсь – язык для меня выступает средством, но не целью, хотя, как станет ясно после, он более важен, чем бы мне этого хотелось.

И всё-таки, несмотря на указанные извинения, мне, тем не менее, потребуется некое рабочее определение языка, с которым я бы мог иметь дело в дальнейшем. В качестве такового я предлагаю следующее (вновь не претендующего на полноту или истинность в точном значении этих слов). Язык – это средство коммуникации между людьми, использующее ради достижения этой цели закодированные знаки и символы, разделяемые в данном коллективе. Что следует из приведённого обозначения?

Прежде всего, люди придумывают и закрепляют в своём сознании некие символы и знаки, которые произвольны по своей природе. Взяв для примера любое слово, читатель легко убедится в том, что ничего общего между звуками, его составляющими, и теми явлениями или вещами, которые оно описывает, нет. Последовательный ряд из, скажем, «с», «т», «о» и «л» никак не привязаны к столу, за которым я сижу. Это условность. Кто-то до меня договорился именовать данный предмет именно так^1, а я, в свою очередь, придерживаюсь этого соглашения.

Разумеется, меня можно спросить, а как в таком случае нужно называть стол? На самом деле нет решительно, ну, или почти никакой разницы. Любая последовательность звуков, хорошо различимая другими и, самое главное, принимаемая ими как правильное обозначение, пригодна для употребления. Кто бы и как бы, а равно и в силу каких бы то ни было причин не придумал этого имени, оно отвечает всем предъявляемым к нему требованиям, так что «стол» – это стол. Впрочем, пока мы оставим данную тему разговора на потом.

Вторым следствием из приведённого определения выступает то обстоятельство, что должно быть согласие по поводу того или иного обозначения вещи или явления. Это особенно хорошо заметно тогда, когда либо дети, ещё не знающие соответствующих имён, либо взрослые, упорно подбирающие слова, испытывают коммуникационный провал – их попросту не понимают. Можно с уверенностью говорить о том, что существует минимальный порог носителей символов и знаков, до величины которого общение будет ещё невозможным. Однако, не вдаваясь в подробности, я могу и имею право заявить о том, что без принятия всеми данных условностей общение не состоится.

Третье следствие. С помощью языка мы разговариваем друг с другом. Коммуникация имеет, по сути, всего одну цель – передачу информации, неважно какого качества и в каком количестве, хотя, разумеется, нулевое значение разрушает её – но так бывает редко. Беседуя, мы, конечно, можем не сообщать ничего нового, но, тем не менее, данные всегда транслируются вовне, а также воспринимаются. На самом деле речь очень похожа, скажем, на зрение – вне зависимости от того, что вы видите и насколько это вас удивляет, вы всё же получаете сведения, пусть и не обладающие прорывным характером.

И последнее. Разговаривают между собой именно люди, а не кто-либо иной. Несмотря на банальность данного утверждения, оно приводит к нетривиальным выводам. Известно, что многочисленные исследователи учили животных различным языкам, кроме того сами звери используют те или иные сигнальные системы. Как в экспериментах, так и на воле наши младшие братья показали впечатляющие успехи, что невольно наводит на мысль о том, что человек не уникален. Но это не так.

Как и любой другой вид, люди имеют конкретное строение тела, а также развиваются в процессе своего онтогенеза строго определённым образом. В данном смысле мы такие же дети природы, как и все остальные её создания. Но в той же степени мы и уникальны. Только нам свойственна членораздельная речь с точной передачей первоначальной и задумываемой информации, хотя, безусловно, провалы случаются – но это отдельная тема. И именно здесь лежат технические ограничения на то, что мы можем, а что не в состоянии передать другим. Начнём по порядку.

Во-первых, каким бы ни был язык, он всегда имеет дело с принципом дифференциации. Что это означает? Это значит, что в силу своего строения люди способны различать не все возможные единицы языка, но лишь некоторые. Звуки, символы, жесты и т.п. не должны быть слишком похожи друг на друга, но, напротив, обязаны расходиться в том, как их воспринимают. Яркой иллюстрацией тому служат парные согласные, например, «т» и «д». Если бы, скажем, кто-то придумал нечто среднее между ними, наши возможности опознания этого среднего оказались бы минимальны, хотя нельзя исключать и того, что усвоенное с детства умение снимет это ограничение.

Во-вторых, язык должен использовать только те средства, которыми, пусть и потенциально, обладает любой человек. Нельзя заставить нас видеть в инфракрасном спектре, равно как и слышать ультразвук. Диапазон доступных нам инструментов на самом деле не столь велик, как может показаться на первый взгляд. Органы наших чувств ограничены самой природой, что исключает некоторые, хотя и только представимые, но оттого не менее эффективные, средства выражения.

В-третьих, язык постоянно сталкивается с проблемой сочетаемости. Не все звуки, жесты, движения и т.п. могут следовать друг за другом. Опять же в силу устройства нашего организма мы не способны производить и воспринимать некоторые смысловые цепочки. По крайней мере, отчасти данное ограничение снимается в письменности, но и здесь, увидев, необычные и непривычные для себя сопоставления, всякий из нас окажется в трудном положении расшифровки и опознания наблюдаемого. И даже бы если мы смогли научиться различать крайне тонкие нюансы, это бы не сняло проблемы придания им на этот раз более узкого диапазона. Это, кстати, нередко наблюдается в песнях – исполнитель не всегда чётко артикулирует свою речь.

В-четвёртых, со всей очевидностью существует лимит на величину слов. Мы стеснены в способности запоминать сколь угодно длинные цепочки единиц, обозначающие какие-то отдельные предметы или явления, что сокращает количество слогов в слове. Разумеется, есть примеры обратного. Так, скажем, в немецком языке все числительные пишутся слитно и, по сути, нет предела их продолжительности. Но в действительности говорящие по-немецки делят их на более удобные для восприятия части, но уже в устной форме. Это же соображение подкрепляется тем фактом, что и предложения носят конечный характер просто потому, что при достижении определённого уровня сложности и комплексности начинают разлагаться на свои составляющие.

И, в-пятых. Каждый язык задействует не все доступные ему средства выражения, но лишь часть из них. Например, в русском нет деления между долгой и длинной «и», тогда как в английском оно присутствует. Первоначально дети способны различать эту переменную, но затем, в ходе социализации, русскоязычные теряют эти навыки, а англоговорящие напротив, сохраняют их. Можно также упомянуть щелчки, свисты и многое другое. Данное обстоятельство с трудом поддаётся объяснению, хотя и соблазнительно предположить, что отсев осуществляется не потому, что культура так хочет, а потому, что использование всего багажа чересчур осложнило бы задачу усвоения любого языка. Как бы то ни было, но должно быть понятно, что ограничения имеют не только естественный, но и искусственный характер. Однако прежде чем приступить к последнему, необходимо вначале разобраться с другой группой пределов, которые почти неизбежно присутствуют в каждом языке.

Технические ограничения вписаны в саму природу любой коммуникационной системы, однако последняя существует не изолированно, а также не статично, что непременно отражается на её структуре и составе её элементов. Данные обстоятельства, по сути, могут быть сведены воедино просто потому, что влияние извне, а также и изнутри сходны друг с другом по силе, производимому эффекту и иным параметрам. Впрочем, я всё же разделю их ради удобства рассмотрения, но при этом повторюсь, что их действие в реальном мире спаяно в одно целое.

Как и в случае с культурами, языки контактируют друг с другом. В этом можно убедиться, просто посмотрев на предыдущий текст и обнаружив в нём заимствования из иностранных коммуникационных систем. Существуют правила подобных одолжений, предпочтения, отдаваемые тем или иным словам или понятиям, и многое другое, что и определяет внесение новых единиц в состав языка. Сомнительно, чтобы в мире присутствовал хотя бы один язык, не взявший что-нибудь из другого.

Данное обстоятельство имеет ряд последствий. Содержание коммуникационной системы меняется. Одни слова или понятия могут исчезнуть, будучи смещёнными пришельцами, другие использоваться с ними на равных, третьи приобретут новое значение. На самом деле существует огромное количество вариантов развития событий. Но важно следующее. Взятие на вооружение чего-либо созданного вне языка неизбежно влечёт за собой изменение его структуры и принципов функционирования, что явно выходит за границы простого повтора. И даже если ничего подобного не происходит, чужое, хотя бы некоторое время, остаётся таковым. Конечно, сегодня сложно, если вообще возможно проследить корни всякого слова, но когда-то они, тем не менее, появлялись и столь же очевидно воздействовали на своих хозяев.

Но взаимодействия языков, разумеется, не ограничиваются исключительно заимствованиями, хотя последние и представляют собой наиболее обширный материал для исследования. Не менее важной стороной таких контактов может служить знание о том, что собственные обозначения и понятия не единственные в своём роде. Слушая иностранную речь, часто удивляешься тому, как люди понимают друг друга. Бессмысленный на взгляд профана набор звуков или иных единиц кажется удручающе однообразным, хотя в действительности таковым не является.

Люди склонны с подозрением относиться к тому, чего они не понимают. Изучая чужой язык, мы погружаемся в его мелодику, механизмы и функциональные особенности, что расширяет наш кругозор и придаёт ему новые оттенки и краски. И даже если мы не прилагаем никаких усилий для того, чтобы осознать смысл незнакомого, мы, тем не менее, всегда оказываемся поставлены перед неудобным фактом наличия множества альтернативных обозначений реальности.

Нередко человек вообще делит всех остальных на своих и чужих, пользуясь маркером языка. Это может иметь разные последствия, но наиболее интересующие нас – это, безусловно, подражание, пусть и исковерканное и неверное, а также желание и стремление более полного изучения собственной коммуникационной системы. Всё это, естественно, оказывает влияние на родной язык.

Особым случаем контактов выступает изоляция. Несмотря на кажущуюся бессмысленность такого заявления, оно, тем не менее, имеет глубокое значение. Язык, лишённый возможности взаимодействия со своими собратьями становится заложником того, что лучше всего было бы обозначить термином «внутренняя логика». Не имея альтернативных источников описания реальности, одиночка неизбежно сталкивается с проблемой развития, что часто приводит к ригидности и закоснению некоторых специфических черт, а также к отрыву от, собственно, описываемого (см. ниже).

Наконец, последним, но не по важности, внешним фактором преобразования языка выступает влияние случайных событий. Возникновение новых вещей или явлений подталкивает коммуникационную систему к выработке новых способов или единиц их обозначения. Нередко, разумеется, язык попросту использует старые слова. Так, скажем, немцы называют бегемота нильской лошадью в буквальном переводе. Но есть и случаи обратного. Например, «хулиган», получивший своё содержание благодаря привязке к изначально другому понятию, «цинизм», связанный с Диогеном, «Енисей», сузивший первоначальный смысл, и многие другие.

Последняя иллюстрация вообще имеет очень широкое распространение. Обозначение географических объектов часто связано с заимствованиями, но бывает и так, что люди пытаются придумать нечто новое. То же самое касается и животных, и растений, и многих других объектов, первоначально не вписанных в состав языка, но с необходимостью в него попадающих.

Таким образом, можно говорить о том, что наиболее существенный вклад в развитие коммуникационной системы вносят, прежде всего, переносы понятий и логики из других структур. Показательно в этом смысле существование различных пиджинов. В этом случае происходит слияние двух языков, но в упрощённой манере. Владеющие таким инструментом общения, бесспорно, изменяют свои родные средства беседы, но также воздействуют и на своих партнёров. Впрочем, помимо заимствований присутствуют и иные способы влияния извне.

В качестве внутренних нарушителей спокойствия в языке выступают два основных фактора. Первый – взаимодействие между его носителями. Должно быть ясно, что люди не могут в точности повторить то, что они усваивают в процессе овладения той или иной коммуникационной системой. И с этим связаны многочисленные искажения, которые, в целом, повторяют игру в испорченный телефон.

Мы все учимся языку, обладая лишь собственным телом. Произнесение или любое иное действие по воспроизведению всякой единицы коммуникационной системы сопряжено с тем, что точного повтора достичь крайне сложно. Отчасти эта проблема снимается тем, что язык создаёт диапазон приемлемых колебаний, но случается и так, что из исковерканных понятий возникают совершенно новые. Например, слово «шваль» в русском – это искажение «шевалье».

Общаясь, люди всегда имеют дело с посторонними и чужаками. Из-за того, что мы отличаемся друг от друга, почти нереально такое положение, при котором бы отсутствовала разноголосица, но, напротив, имелся бы единый стандарт. И если трансформация отдельных единиц, по сути, мало что меняет, то более обширные, а, значит, и влиятельные пертурбации вносят серьёзные корректировки или полностью опрокидывают старое положение вещей. Такие события могут касаться грамматических структур или порядка слов в предложении и т.д.

Подобное объясняется множественными факторами. Изменившиеся условия жизни или неудачная имитация, чем бы ни было вызвано преодоление старого порядка, оно, со всей очевидностью, имеет свои корни именно во взаимодействии между носителями языка. Такие события регулярно случаются, особенно за пределами письменной речи, но и здесь данный возмутитель спокойствия работает в том же направлении.

Для удобства рассмотрения я разделю контакты между людьми на нарочные или сознательные и случайные или бессознательные. Конечно, их действие плохо дифференцированно. Мы можем специально запускать какие-то перемены, и так ни к чему не прийти. И, наоборот, вскользь брошенные слово или фраза нередко приводят к колоссальным трансформациям. К тому же вообще сложно разграничить намеренные поступки и спонтанные. Среда, в которой мы обитаем, слишком насыщенна для того, чтобы провести чёткую линию между нашими личными побуждениями и социальным влиянием на нас. Тем не менее, я всё-таки рискну.

Нарочное изменение языка сегодня наблюдается в огромных масштабах. Государственные органы сознательно вносят некоторые корректировки в то, каким правилам следовать, какие слова использовать и зачастую как произносить те или иные конструкции. Разумеется, вмешательство бюрократов гораздо больше озвученного, и оно серьёзно влияет на коммуникационную систему. Ярким примером тому может служить изъятие из общеупотребительного оборота нецензурных выражений.

Вообще создание словарей, по которым сверяются средства информации, а также все заинтересованные лица, носит дисциплинирующий характер. Как именно, что именно и когда именно мы будем употреблять в своей речи, зависит от множества факторов, но принудительность подобных процедур очевидна, и она не может не сказываться на конечном виде языка, и, соответственно, на том, как мы будем говорить.

Кроме того существует пресловутая цензура, и она касается не только мата, а также скользких и ненадёжных слов и предложений, но имеет более обширное влияние. Так оказывается возможным ранжировать коммуникационные акты по степени их благонадёжности и приемлемости. Но и это ещё не всё. Нередко контекст обязывает человека к переключению между различными слоями и пластами языка, что само по себе не проходит бесследно.

Можно долго рассуждать на тему принудительности языковых практик – как намеренную, так и обусловленную контекстом, но ясно одно. Те или иные обстоятельства, ситуации, стандарты и представления, в которые включён говорящий, трансформируют его речь так, что она претерпевает довольно серьёзные пертурбации и, в конечном счёте, может измениться радикальным образом. Например, научное сообщество заставляет вымывать индивида из своего лексикона повседневные выражения и слова, а если и употреблять их, то в несколько ином значении, что неизбежно влияет как на способ выражения данного человека, так и нередко – на инструменты его мышления. Впрочем, данного обстоятельства мы коснёмся позже.

Естественно, не только само наше окружение влияет на язык. Мы и сами вправе вносить в него некоторые, хотя и по преимуществу незначительные, поправки. Слова придумываются и забываются. Отдельные коммуникационные единицы приобретают новое содержание. Может произвольно меняться порядок частей речи. И многое другое. Вообще, то, как мы используем язык, и есть он сам. Именно поэтому критически важно усвоение определённого диапазона черт и характеристик в процессе его изучения.

Кроме того важную роль играет порядок наименования. Обозначая те или иные явления и вещи определёнными терминами, мы тем самым определяем своё отношение к ним. Известно, что язык содержит многочисленные синонимы, но они полностью не сводимы друг к другу вследствие коннотаций, которые вызываются при их воспроизводстве. Восприняв нечто новое, мы вправе дать ему имя, но не всякое, а то, которое бы показывало нашу предрасположенность оценивать его, что в итоге приведёт к некоторому способу включения придуманных слов или только их смыслового состава в общий поток речи.

Разумеется, отдельные лица по преимуществу не обладают способностью внесения серьёзных корректировок в язык, если только они не причастны в силу тех или иных причин к его трансформации. Однако с распространением коммуникационных технологий власть подобного рода становится более дисперсной, особенно если они позволяют связываться сразу со многими и в любое удобное для реципиента и отправителя время, а кроме того предоставляют другие вспомогательные механизмы, облегчающие общение.

Бессознательная часть контактов также вносит изменения в язык, но они менее очевидны вследствие своей природы. И всё же они имеются, и их ни в коем случае нельзя игнорировать.

На самом деле случайные трансформации в большей мере являются продуктом эмоционального и чувственного воздействия со стороны психики. Важно не только, что именно произносится и производится, но ещё и как. Почти всем нам знакомы ситуации, в которых домашних питомцев ласково обзывают нехорошими терминами, имея в виду двоякое отношение к ним. То же самое в действительности происходит в более широком диапазоне. И если складывается некая устоявшаяся практика использования тех или иных механизмов обозначения и вложения смысла, то язык претерпевает изменения. Впрочем, это по преимуществу касается интимного опыта.

Существуют также события, которые заставляют пересмотреть некоторые значения. Например, свастика приобрела негативный оттенок вследствие использования её нацистами, и сегодня её воспроизводство апеллирует к агрессии или расизму, чего, конечно, не было до Второй мировой войны. Хотя, конечно, не все усвоили её отрицательный смысл.

Небезынтересен и вопрос о том, почему в разных языках по-разному имитируют звуки, издаваемые животными. Возможно, что разброс связан с намеренным дистанцированием от других, но, скорее всего, ответ заключается в случае, а также в доступных средствах подобного подражания, которые, в свою очередь, тоже вряд ли нарочны.

Вообще же говорить о бессознательных трансформациях языка проблематично. Как я уже указал, сложно разделить намеренные и случайные поступки, которые могут быть кем-то задуманы без оповещения стороны, подвергающейся воздействию. Как бы то ни было, но строить теории заговора, пусть даже и без злого умысла – задача тягостная и бесперспективная, поэтому я и говорю о случае.

В генеральный план построения всякого языка с неизбежностью вклинивается также и то, что никак не было предусмотрено изначально. Кроме того, трудно поверить в то, что коммуникационная система создаётся нарочно, именно по заданной инструкции. Язык приспосабливается к внешним и внутренним переменам, так что сегодня вряд ли возможно проследить и в точности описать их характер, хотя подчеркну, что тут я не специалист. И, тем не менее, случайные флуктуации нередко становятся и становились движущей силой трансформаций.

Второй фактор внутреннего беспорядка в языке – это его внутренняя логика. Она хуже всего поддаётся внятному истолкованию, но я всё же постараюсь. Возьмём для удобства пример с завязыванием шнурков. Большинство взрослых людей, довольно часто сталкивающихся с подобной задачей, успешно решают её, как правило, не задумываясь над тем, как, собственно, они это делают. Тем не менее, сами процедуры, а также их последовательности могут варьироваться в некотором диапазоне. Когда-то давно, в детстве эти индивиды обучились данной, на самом деле не такой и простой, структуре действий, но что произошло потом? Затем их манипуляции со шнурками оттачивались и, наконец, приобрели характер бессознательных движений.

Но значит ли всё это, что их мастерство совершенно? Ничуть. Во-первых, каким бы обширным ни был наш опыт, он всё-таки имеет свои границы. Шнурки могли быть гладкими и шершавыми, короткими и длинными, жёсткими и мягкими и т.д. Поэтому одни из них более эффективно завязывались одним способом, а другие – соответственно, иным. Вследствие этого каждый из тех, кто вообще умеет с ними обращаться, обладает своим уникальным способом, который не сводится ко всем прочим возможным вариантам.

Именно здесь в дело и вклинивается внутренняя логика. Действия, доведённые до автоматизма под грузом обстоятельств, теперь работают в другой среде, и не обязательно столь эффективны, насколько должны быть. Можно задаться вопросом о том, почему в языках присутствуют не все доступные человеку звуки и прочие единицы, а лишь некоторые из них. Вполне вероятно, что отбраковка осуществлялась в силу специфических причин, что и породило ограниченный диапазон, и сегодня мы все сталкиваемся с тем, что выражаемся так, как принято, но не так, как было бы более адекватно и оптимально в смысле максимизации пользы.

Во-вторых, нарочитое внимание к тому, как мы обращаемся со шнурками, требует серьёзных усилий и временных затрат. Если вы, умея это делать, попытаетесь осуществить данный ряд операций специально, у вас почти наверняка возникнут трудности. В силу своей природы человек не способен удерживать в сознании сразу много процессов, что требует передачу значительного их числа на попечение автоматического поведения, которое закрепляет опыт без его постоянной проверки на эффективность и оптимальность. Подобные манипуляции в результате упрощаются или, наоборот, обрастают рядом ненужных, но уже усвоенных движений.

Разговаривая друг с другом, мы все вынуждены иметь дело с очень сложной структурой, понимание которой во всякий момент коммуникации, попросту бы похоронило последнюю. В общем и целом, люди беседуют автоматически. В этой связи крайне занимателен вопрос о наличии исключений, несостыковок и прочих, как кажется, «несуразностей» в языке. Они возникают как ответ на некоторые вызовы, а затем продолжают существовать не в силу их необходимости, но потому, что они уже есть и связаны многочисленными нитями с другими единицами и смыслами. Показателен в этом отношении пример с эсперанто – вроде бы он лучше, но люди предпочитают родное и близкое.

В-третьих, умение завязывать шнурки не отделено от всех прочих наших способностей. Если мы намеренно попытаемся изменить существующий способ, мы столкнёмся с тем, что и другие наши навыки потребуют к себе дополнительного внимания, что опять же вызовет слишком большие затраты. Нарочитое соблюдение правил и норм апеллирует, по крайней мере, к их знанию и владению ими, но хуже то, что сознательное манипулирование языком дестабилизирует рядоположенные умения.

Человек устроен так, что отдельные структуры мозга не изолированы друг от друга, но выполняют зачастую одни и те же задачи, разумеется, с разным вкладом в их успешное или не очень осуществление. Поэтому у нас отсутствует так называемый орган языка, но существуют множественные отделы и зоны, которые помогают нам вести складную и членораздельную речь. Но эти же участки работают и на других фронтах, поэтому сознательное вмешательство в данный процесс вполне возможно будет иметь весьма губительные последствия для прочих навыков, которые, в таком случае, также потребуют активного вовлечения.

В-четвёртых. В действительности внутренняя логика направлена не на то, чтобы мы более эффективно справлялись с поставленными перед нами задачами, но на то, чтобы сохранить то поле, в рамках которого она и работает. По сути, она служит выживанию самого языка в том виде, в котором она впервые и появляется. В ситуации со шнурками – это обучение. Детские пальцы не настолько развиты, как взрослые, поэтому необходимы излишние усилия и демонстративно яркие действия, которые в последующем могут превратиться в церемониал, несмотря даже на то и вопреки тому, что удобнее и более оптимально было бы поступать иначе.

Сохранение некой структуры – это всегда крайне затратный процесс. Если подобные вложения будут учитываться в полной мере, но, вполне вероятно, возникнет противостоянии им и желание направить ресурсы в иное русло. В конце концов, можно носить обувь и на липучках или вообще без каких-либо способов крепления. Но в силу того, что осуществление подобного сценария по цепочке затронет и все остальные части системы, возникает сопротивление её самой, что усложнит задачу по трансформации даже отдельного её сегмента.

Вообще говоря, мы всегда платим за то общее, что поддерживает своё функционирование за наш счёт. И для того, чтобы затраты не стали явными, необходимо сделать их неочевидными. И даже если появится какое-нибудь смутное и так называемое «само собой разумеющееся» объяснение, то в действительности оно никак не оправдает сложившегося положения вещей. В случае с языком – это наличие огромного аппарата сложности и комплексности, который потребляет массу ресурсов, но необходим для того, чтобы вся эта коммуникационная система существовала как таковая. Скажем, в русском языке – это присутствие падежей, без которых, например, английский язык легко справляется. Однако если мы всё-таки желаем сохранить русский, то просто вынуждены отдавать часть своего времени на усвоение соответствующих норм.

И, наконец, последнее, но не по значимости. Завязывание шнурков – это, как я уже указал, процесс обучения. Мы усваиваем то, что уже существует, а не придумываем данный навык наново просто потому, что сталкиваемся с ним впервые. Материальный и культурный миры, в которые мы входим при своём рождении, не особо заинтересованы в каждом конкретном человеке, но лишь в том, чтобы их члены воспроизводили систему. Несмотря на кажущуюся принудительность подобного состояния, иной порядок, в сущности, невозможен.

Если всякое новое поколение будет придумывать свой язык, то скоро окажется нереальным общение между вновь пришедшими и уже давно здесь присутствующими. Внутренняя логика блокирует подобное развитие событий. Усвоившие данную коммуникационную систему раньше воспроизводят все её черты, обучая тех, кто только начинает своё с ней знакомство, тем самым препятствуя разноголосице. Мир и порядок, таким образом, имеют тенденцию к ригидности или закоснению.

Суммируя всё вышесказанное, необходимо отметить следующее. Наш язык – на самом деле любой – имеет свойство ограничивать нас во многих отношениях, и тому есть веские причины. Я не пытаюсь здесь ставить это ему в укор, то только указываю на факты. Используя ту или иную коммуникационную систему, мы неизбежно попадаем в узкий коридор возможностей, а это, в свою очередь, понижает ценность нашего описания действительности. Но даже больше чем, собственно естественные рамки, описанные в предыдущем тексте, на нас действуют произвольные, не нами установленные правила и нормы. Именно ими я и займусь в следующем разделе.

Естественные пределы языка

Существует серьёзный вопрос, связанный с понятием достаточности. Он не ограничивается исключительно рамками языка, но проникает в любые сферы человеческой жизни. Его можно сформулировать и значительно проще – что значит хватит?

Мы употребляем данное слово довольно часто. Оно не обязательно носит именно устный характер, но всё же мы всегда регистрируем то своё состояние, при котором дополнительные порции или количества уже не удовлетворят нас так, как предыдущие. И если, скажем, с едой проблем в объяснении почти нет, то с языком ситуация совершенно иная.

Если мы говорим о коммуникационной системе, то вопрос о достаточности должен будет носить следующий вид. Во-первых, какое количество языковых единиц должно быть в распоряжении её носителей. И, во-вторых, сколько из потенциально доступных элементов артикуляции будет задействовано в речи. Я начну со второго потому, что понимание данной стороны проблемы поможет лучше объяснить первое.

Однако прежде чем начать рассмотрение этих вопросов, дайте мне пояснить, что я имею в виду под языковыми единицами. Это не всегда слова. Кроме них в состав коммуникационной системы входят неделимые далее символы и знаки, а сами слова должны восприниматься в их чистом виде, т.е. без применения к ним наличных инструментов преобразования, например, приставок и окончаний.

Когда мы только появляемся на свет, мы обладаем огромным и потенциальным арсеналом средств выражения и, соответственно, восприятия. Однако в течение социализации дети, как правило, теряют соответствующие инструменты познания вследствие того, что окружающая их среда требует от них лишь ограниченного набора орудий. Почему общество так легко расстаётся со столь ценным материалом? И почему задействует то, что в итоге оказывается в сухом остатке.

Выше я уже высказывал предположение о том, что использование всего набора инструментов невероятно усложнило бы систему, а равно и структуру языка. Но оно, естественно, нуждается в подтверждении, поэтому прежде чем приступить к обоснованию моей позиции, позвольте мне вначале описать нашу коммуникацию с позиции её технического устройства.

Язык – это система, имеющая некоторую структуру. Последняя обслуживает первую, и, вместе с тем, вырастает из неё. Поясню это на примере. Скажем, служба в армии регулируется уставом. Каким бы сложным образованием ни была та или иная военная единица, она легко укладывается в данное прокрустово ложе. И одновременно с этим сами инструкции и предписания вытекают из жизни тех людей, которые несут службу. На определённом этапе развития устав закрепляется и почти перестаёт меняться, хотя сама армия может претерпевать многочисленные трансформации, которые лишь незначительно повлияют на основополагающие принципы её структуры.

Вообще же некоторая целостность сохраняется только потому, что остаются неизменными принципы её функционирования, либо же они имеют тенденцию быть ригидными. Эти принципы объединяются в структуру, которая располагает их в определённую конструкцию, начинающую, после своего создания, вмешиваться в процесс жизни системы.

В языке всё обстоит ровно так же. Есть слова и прочие единицы, которые в своём существовании опираются на имеющееся сооружение. В итоге мы получаем порядок и можем усваивать данную коммуникационную систему более эффективно по сравнению с той ситуацией, где структуры нет. Вопрос, следовательно, заключается в том, когда возникает конструкция, и почему вообще это происходит?

Животные также имеют свой язык, но он на порядки проще человеческих. Есть ли там структура? Конечно, нет. Мы можем наблюдать лишь ограниченное количество знаков, которые никак не взаимодействуют друг с другом, т.е. не создают ни принципов, ни более сложных образований, или же вписаны в более обширные программы поведения. Соответственно, люди придумывают больше слов, и на определённом этапе возникает необходимость их как-то систематизировать, в противном же случае они просто создадут хаос. Выходом из этого затруднения вначале становятся именно принципы, и, если коммуникация продолжит усложняться, то и их структура.

Как я говорил, сегодня трудно реконструировать то развитие событий, которое привело нас в современную ситуацию. Сейчас мы имеем возможность лицезреть конечный результат, но не сам процесс. Тем не менее, вряд ли дело обстояло как-то иначе. Приведу иллюстрацию. Если вы собираете марки, то вы можете их просто складывать в конверт, не заботясь о том, что они перемешаются до состояния неразберихи. Однако на некотором этапе – тут всё зависит от каждой конкретной личности – вам потребуется принцип, по которому вы организуете их. Если вы этого не сделаете, то получите беспорядок. В случае с продолжением коллекционирования, принципы перестанут работать по отдельности и вызовут потребность в их структурировании, вследствие чего возникнет некоторая система. В последующем вам уже не придётся ничего придумывать потому, что всё и так будет работать.

Разумеется, можно задаться двумя естественными вопросами. Первый – не продолжит ли усложняться структура, т.е. не появится ли мега-, гипер– или суперсистема? И второй – нельзя ли остановиться на принципах и не утруждать себя возведением сложной конструкции?

Оба ответа отрицательны. Бесконечное усложнение системы на самом деле вряд ли возможно хотя бы потому, что для этого необходимы ресурсы, которые при другом раскладе могли бы быть отданы для создания новых понятий в самом языке, а это вызывает очевидный конфликт интересов, не обязательно имеющий своим итогом победу рассматриваемой стороны. Кроме того любая структура, пусть даже и представляющая собой обобщение конструкции ниже рангом, всё равно, является упрощением. Наши интеллектуальные способности не настолько велики, чтобы всякий раз придумывать что-нибудь свежее. К тому же содержать столь громоздкий аппарат попросту невыгодно, а тогда в дело включаются соображения правильного использования доступных материалов.

Принципы же сами по себе не работоспособны на определённом уровне сложности системы. Безусловно, они выполняют свои функциональные обязанности тогда, когда число регулируемых ими единиц не достигло некоей критической отметки. Если принять во внимание тот факт, что в современных сложных языках насчитываются сотни тысяч слов, то становится понятно, что одними принципами отделаться уже невозможно. Но где лежит этот предел?

Это опять возвращает нас к центральной теме данного раздела. Сколько принципов хватит, а сколько – уже сверх меры? На самом деле точно указать этот пресловутый предел попросту невозможно. Но ясно одно – существует число, вокруг которого колеблется необходимость структуры. Если система ещё не слишком сложна, то последняя не появляется. При достижении же критического количества, оно превращается в качество и порождает именно конструкцию.

В действительности сложно представить себе такой язык, где бы принципы, по которым он функционирует, не были бы упорядочены некоторым образом. По-видимости, в ту пору, когда коммуникационные системы только создавались, они были составными частями более обширным образований, но при дальнейшем развитии и совершенствовании, они отделились, благодаря чему получили структуру.

Имея всё вышесказанное в виду, я теперь могу вернуться к своему предположению. Использование всего арсенала наследственных средств превысило бы способности каждого усваивать отдельные языковые единицы и заставило бы нас сосредоточиться исключительно на системе, которая сама по себе бессмысленна вне того поля, которое она обслуживает. Проще говоря, человек бы не выдержал сложности. Именно поэтому мы применяем не все инструменты, а лишь некоторые. Остаётся, правда, вопрос о том, по каким критериям осуществляется отбор, но я приберегу его для особого обсуждения, пока же я только зафиксирую факт.

Впрочем, структуры второго порядка, разумеется, существуют. Ими занимаются профессиональные лингвисты и филологи, но они изучают язык не так, как его используют обычные люди. Однако такое положение вещей не эксклюзивно, потому что и прочие науки поступают точно таким же образом. Собственно, в этом и состоит их подход к изучению мира. Как бы то ни было, но данные структуры любого заданного уровня сложности, тем не менее, подчиняются правилу простоты, согласно которому отдельно взятая система, пусть и описывающая другие системы, не превышает способности человека её усвоить, а, следовательно, имеет ограниченные размеры и комплексность.

Однако можно ли всё свести к нашим ограниченным способностям? В конце концов, люди учат иностранные языки, в которых присутствуют иные звуки, правила и нормы, а потому и структура. На наше счастье мы живём в мире, где дети могут иметь родителей, не схожих друг с другом именно по данному критерию, а потому способны усваивать не одну, а, по крайней мере, две коммуникационные системы.

Сложно сказать, насколько равноправны языки в таком случае. Может статься, что один преобладает над другим, а, может, они занимают приблизительно одинаковые позиции. Но это, по сути, и неважно. Дело состоит в том, что человек не способен усвоить сразу много коммуникационных систем, скажем, пять, двадцать, сто. В данных примерах один, два или столь же малое число партнёров будут доминировать. Это подтверждает и тот факт, что в мире не так много полиглотов. Если бы подобное умение было и вправду широко распространено в человеческой популяции, то их было бы куда как больше, чем наблюдается в реальности. Кстати, это бы также означало, что сами структуры были бы сложнее, и мы бы снова вернулись к тому, с чего начали.

Кроме того, нужно указать на следующее соображение. Как я вскользь заметил выше, любое наше действие требует ресурсов. Во всякий момент мы обладаем ограниченным их набором, и даже больше – на протяжении времени. Отсюда вытекает наше постоянное желание взвесить все альтернативы. Вообще само наличие такого слова говорить в пользу того, что мы пребываем в состоянии извечного выбора. В этом смысле всегда существует желание получить больше, при этом потратив меньше. Например, я хочу мороженого и пирожного, а на всё денег у меня не хватает. Это порождает сравнение предложенных вариантов и предпочтение одного из них в силу каких бы то ни было причин.

Разоряться исключительно на языковые игры человек может позволить себе тогда, когда они, во-первых, приносят какую-то пользу, а, значит, потенциально предпочтительнее, чем что-либо иное. И, во-вторых. Он не занят теми видами деятельности, которые сопряжены с тем, чтобы удовлетворять свои более непосредственные потребности, такие, как еда, сон и т.п.

Коммуникация, по крайней мере, в том виде, в каком мы её имеем, безусловно, обладает рядом достоинств, которые, в свою очередь, дают нам некоторые преимущества в процессе выживания. Сегодня об этом забывают, но мы все используем языки, сформированные не в сложноорганизованном обществе, а в его предшественниках. Это означает, что, по сути, мы говорим, применяя старые методы.

Проблема для тех, кто только подступал к созданию новой коммуникационной системы, коей и является язык, была в том, чтобы не потратиться больше или столько же того, во что встали бы прибыли. Сам по себе акт речи требует усилий, и они не могут быть отданы на что-либо другое потому, что расходуются на неё. Кроме того, мы не способны вернуться в прошлое и попробовать сделать что-нибудь иное. Это ведёт к тому, что достаточный уровень сложности структуры будет колебаться в каких-то пределах, и не станет выходить за них.

И ещё одно. Язык – это достижение понимания в заданном коллективе. В нём всегда и всюду присутствуют и те, кто способен на большее, и те, кто не в силах усвоить даже простейшее. Поэтому любая коммуникационная система будет ориентироваться на самый низкий уровень, но не подтягивать отстающих или попросту ленивых к более сложным высотам. В противном случае образуются две структуры вместо одной, и опять внутри каждой из них отметка входа окажется у дна возможностей.

Мы редко воспринимаем свой язык как входной билет, разве что в случае необходимости общаться с иностранцами, и, тем не менее, именно в этой роли он и выступает. Места в зале разные, зачастую с неодинаковыми ценами, но большинство окажется приблизительно схожими, а представление, показываемое на сцене, все увидят одно и то же. Разница, безусловно, всплывёт, но она окажется не столь значительной, чтобы заявлять, будто бы все наблюдали что-то совершенно уникальное и неповторимое. Нарратив, по крайней мере, в своём сюжете, да и по основным линиям, ходам и больше – в том, как он рассказан – будет идентичным для всех посетителей.

Мы разговариваем друг с другом, воспринимая это как данность. Диапазоны, в рамках которых мы сообщаем какую-то информацию, велики, но всё же не настолько, чтобы мы не понимали того, что нам пытаются передать. Именно за это и отвечает структура языка, организующая его поле. Однако помимо неё существует сама система, включающая в себя всё многообразие единиц и составляющих нашей коммуникации. И это подводит меня к первому вопросу о достаточности.

Мало кто задаётся задачей объяснения того, почему в языке имеется ровно столько слов и других элементов, сколько он содержит. В самом деле, отчего наши коммуникационные системы обладают именно таким арсеналом, но не каким-либо иным? Данная проблема, соответственно, распадается на две части. Первая заключается в том, чтобы понять, какие объекты и явления получат своё обозначение, а какие – нет, и вторая в том, чтобы выяснить, когда язык останавливается в своём изобретательском порыве и прекращает, либо серьёзно уменьшает свою созидательную деятельность. Начну по порядку.

Что вообще именуется? Существуют многочисленные предметы, названия которых мы не знаем. Так, скажем, у шпингалета есть ручка, которую почти все её использующие никак не обозначают. Разумеется, его изготовители, вполне вероятно, имеют в своём распоряжении соответствующий ярлык, но также очевидно, что мы взаимодействуем с огромным количеством того, что не удостаивается имени.

Такое положение вещей должно быть с чем-то связано. И я полагаю, что тому есть несколько фундаментальных объяснений. Первое. Нет смысла придумывать название тому, что крайне редко попадает в наше поле зрения. Каждый отдельный человек способен усвоить только часть языка, а именно ту, в которой окажется достаточное количество собеседников, чтобы вообще утруждать себя заучиванием. Здесь мы снова возвращаемся к вопросу затрат и прибылей. Если, например, я начну зубрить те слова, которые окажутся непонятны окружающим, то я столкнусь с непониманием, что автоматически лишит мою коммуникацию её основной функции. Немалая часть нашего лексикона просто обязана быть одной и той же хотя бы потому, что мы общаемся не только с теми, с кем можем установить особые и доверительные отношения, а, следовательно, и условные сигналы, но и с теми, кто совершенно незнаком нам, а потому не разделяет какого-либо тайного знания.

Даже если мы перенесём данные рассуждения в прошлое, то, всё равно, они окажутся верными. Первые популяции людей, очевидно, были не очень велики. Это связано со многими обстоятельствами, но важно другое. Их словарный запас был общим, потому что общей была среда обитания, а, значит, и то, что требовало наименования. Увеличиваясь, группа делилась, но при этом неизбежно сохраняла, по крайней мере, какое-то время совместные знания.

Разумеется, сегодня реальность такова, что она с необходимостью заставляет всякого из нас взаимодействовать по преимуществу с чужаками. Данная ситуация порождает потребность в понимании, вне зависимости от того, что мы предпочитаем лично, но согласуясь с тем, что может понадобиться для общения с посторонними. Это и подводит нас к тому, чтобы учить общепринятое, а не то, в чём мы на индивидуальном уровне заинтересованы.

Из этого неизбежно следует то, что вообще-то весьма внушительная часть нашего лексикона идентична тому, что имеется у соседа. На остальное приходится не так много времени и места. Кроме того, обладая определённой структурой языка, мы способны понимать других в силу их использования её. Так, скажем, различные вспомогательные средства для образования новых слов из старых позволяют нам всем более или менее сносно схватывать то, что имел в виду наш собеседник, пусть мы и не учили конкретно то, что он произносит. Порою даже удивляешься тому, как, скажем, очередная книга находит дорогу в мою голову, ведь я вижу её впервые.

Второе. Нет смысла обозначать то, что неважно. Мы можем встречать вещи или явления часто, но при этом они, вообще говоря, не обязательно существенны. Например, оттенки цветов, хотя и имеют наименования, тем не менее, укладываются в небольшое количество терминов. Конечно, мне возразят, что это обыденная речь столь ущербна, по крайней мере, в данном отношении. Но, во-первых, она неполна в принципе, а, во-вторых, её хватает даже в урезанном виде. Кроме того, мы различаем гораздо больше, чем в итоге придумываем ярлыков. Как это объяснить?

Прежде всего, язык всегда стремится к обобщениям. Мы называем все столы «столами» потому, что считаем, что они похожи, а также потому, что дробить данную категорию предметов неразумно. Незначительные или понимаемые таковыми различия стираются, что, в конечном итоге, позволяет сократить число заучиваемых имён до приемлемого уровня.

Нельзя также забывать о том, что люди устроены определённым образом. Мы не слышим ультразвука, и оттого нам нет нужды обозначать его как-то по-особенному. Поэтому мы используем приставку, игнорируя, вполне возможно, важные отличия. И даже если не принимать в расчёт данный аргумент, всё равно, наши мыслительные способности ограничены, а это, в свою очередь, понуждает нас сокращать число заучиваемых единиц. Но помимо этого действуют и рамки, уже обрисованные мной в первом разделе.

Конечно, важность или её противоположность – понятия условные. Но даже эскимосы не стали выдумывать много слов для обозначения снега, который, по понятным причинам, критичен в деле их выживания, но согласились на небольшое число имён. Хотим мы того или нет, но наш мозг функционально стеснён, и мы по необходимости вынуждены с этим считаться. Однако каковы бы ни были пределы, коммуникация, осуществляемая нами, на самом деле успешна, по крайней мере, в той степени, до которой мы понимаем друг друга.

Третье. Нет смысла придумывать ярлыки тому, с чем мы не встречались. Отчасти это повторяет первое объяснение, но всё же к нему не сводится. Так, обозначения животных, которых мы не видели, соответственно, отсутствуют в нашем языке. На сегодняшний день открыты не все виды, потому у нас нет для них имён. С другой стороны, мы помним и храним в своей памяти много слов, которые отсылают к опыту, не имеющемуся в нашем распоряжении. Ребёнок знает, кто такой жираф, но при этом мог и не сталкиваться с ним в реальности.

Однако подобные слова всё же обозначают то, с чем мы имели дело. Жираф изображён на картинке, а потому нуждается в имени. Кроме того, всё же имеются шансы на то, что мы встретим данное животное, например в зоопарке, тогда как неизвестные нам виды, очевидно, слишком редки или обитают в недоступных для нас местах, и нет резона в том, чтобы создавать новый для них ярлык. Это, во-первых.

Во-вторых, сегодня люди взаимодействуют друг с другом на более широкой основе, чем это было прежде. В нашем распоряжении есть средства телекоммуникации, незнакомые нашим предкам, и они услужливо предоставляют нам образы, а также описание того, что в нашей действительности лишено представительства. Это побуждает увеличивать лексикон, хотя и, возможно, с ущербом для других сфер нашей жизни.

И, в-третьих. Несмотря на разный опыт, мы должны понимать то, что чувствуют и мыслят окружающие нас люди. Пусть кто-то и не испытывал любви и никогда не ощутит её присутствие, но, тем не менее, он обязан знать слово, которые другие, более осведомлённые в этом вопросе, будут использовать для обозначения своих переживаний. На самом деле мы храним (или пытаемся) не только свои личные, но, скорее, обобщённые представления о мире. В противном же случае коммуникация просто была бы обречена на провал.

Кстати, нередко последнее и происходит. Не зная того или иного слова, мы не способны, с одной стороны, выразить то, что хотим, а, с другой стороны, не понимаем своих собеседников. Хотя система отлажена и функционирует относительно исправно, всё же неизбежны поломки и задержки, а также иные многочисленные сбои, что лишний раз подтверждает сложность согласования такого огромного количества опытов разных людей.

Четвёртое объяснение. Крайне интересным вопросом является существование синонимов, а также повторов от одной к другой коммуникационной системе. Проще говоря, мы можем выразить одно и то же различными средствами. Почему вообще происходит подобное дублирование?

Прежде всего, необходимо указать на не сводящиеся друг к другу оттенки тех или иных выражений. Да, синонимы существуют, но их коннотации отличны. Использование конкретной языковой единицы всегда отсылает нас к сопряжённым с нею, что автоматически ведёт к задействованию более широкого пласта системы, либо не соприкасающегося с иными слоями, либо совпадающего с ними только отчасти. Пусть слова и обозначают не единичные явления и вещи, но их совокупности, тем не менее, эти суммы не сходятся по параметру своего состава.

Немаловажно и то, что синонимы нередко выступают в роли уточнений, в тех случаях, когда первичная коммуникация по каким-то причинам оказывается не эффективной. Специальный жаргон или банально невнятная речь требуют разъяснений с привлечением схожих, но не совпадающих имён. Вообще говоря, мы должны понимать друг друга не дословно, но в рамках некоторого диапазона, что вполне достаточно. При нормальном ходе дел именно подобное и демонстрируется. И только явный провал обращает к себе внимание, и, соответственно, дополнительные усилия, которые высвечивают стремление языка к обобщениям.

Далее. Синонимы, по видимости, появляются не сразу, а, значит, свидетельствуют о более глубинных основах. Первоначально было бы глупо придумывать вещам и процессам разные имена просто потому, что людям хотелось обозначить незначительные различия между ними. Скорее всего, по мере становления языка, а также комплексности жизни, они показывали необходимость уточнений и введения ради этой цели новых единиц, которые бы могли развести, пусть схожие, но всё же не идентичные явления.

Само наличие синонимов указывает на то, что мы ценим что-то больше. Или находим в чём-то большее разнообразие, требующее дополнительных слов и понятий. Разумеется, подобное положение вещей вычёркивает из нашего лексикона другие, возможно не менее значимые явления, но, в таком случае, язык готов идти на жертвы ради более прибыльных инвестиций, коими и выступают те или иные стороны нашей жизни. Таким образом, есть смысл вносить корректирующие поправки туда, где это востребовано, и исключать их из тех областей, где они излишни.

Сводя воедино данные объяснения, мы видим довольно ясную картину. Именуется то, что, собственно, и заслуживает этого, а всё прочее отбрасывается как слишком тягостное бремя, особенно в свете прилагаемых усилий для обозначения. В сухом остатке же мы имеем достаточное количество, а также качество ярлыков, которыми и пользуемся в своей речи.

Но у нас есть ещё один вопрос. Почему язык останавливается там, где мы наблюдаем его границы. Говоря коротко, отчего в нём столько слов? И самое главное, хватает ли нам их для того, чтобы успешно коммуницировать?

Вторая сторона медали легко объяснима. В конце концов, мы сообщаем и воспринимаем именно ту информацию, которую либо передаём, либо получаем. Если мы желаем сказать что-либо другому, то мы редко, хотя и не настолько, насколько хотелось бы, терпим поражение. Люди разговаривают постоянно, и, помимо прочего, достигают на данном поприще немалых успехов, несмотря на то, что порой испытывают некоторые сложности.

Конечно, никто не может поручиться за то, что нас поймут так, и мы воспримем то, что предназначалось для передачи. Очень часто подобные недоразумения случаются при интерпретации поступков, которые также являются частью языка. Трактовать их сложно, и почти всегда маячит альтернатива поражения. Тем не менее, мы не сдаёмся и продолжаем переводить то, что было показано, в привычные и знакомые нам термины. Поэтому резонно задаться вопросом о том, а не было бы проще придумать дополнительные наименования для того, что с завидным постоянством терпит крах? Т.е. почему мы не изобретаем новых слов в тех сферах, где это, как кажется, необходимо?

Во-первых, существуют ограничения на то количество слов, которыми мы способны адекватно оперировать. Лексикон среднего человека не столь велик потому, что превосходящий это значение объём непосилен для поддержания. Как я указывал выше, язык ориентируется не на лучших представителей, но на худших, что неизбежно влечёт за собой уменьшение необходимых единиц. А ведь в них ещё нужно поместить всё то, что сделает коммуникацию эффективной.

Во-вторых, язык имеет дело не с конкретным индивидом, но с неким усреднённым типом человека. Скажем, мы обозначаем словом «любовь» огромное количество явлений. Для одного – это возвышение души, для другого – горький опыт, для третьего – невыносимые страдания и т.д. Если бы мы на каждое переживание придумывали слово, то ограничились бы только данным классом переживаний, да и то, скорее всего, не охватили бы всех нюансов и тонкостей, особенно в свете уникальности каждой личности.

В-третьих, слова многозначны. Они включают в себя множество возможных ситуаций, а кроме того используются в разных условиях. Даже если мы сталкиваемся с чем-то новым, то мы вправе применять стратегию комбинирования, а не изобретения. Она состоит в том, чтобы соединять коммуникационные единицы с тем, чтобы избавить себя от необходимости что-либо придумывать. В конечном счёте, это становится простой связкой. Так, например, увидев незнакомый лес, мы говорим о нём, как о «золотом», «осеннем», «южном» и т.д., хотя сами эти эпитеты к нему отношения и не имеют, или, лучше сказать, не спаяны с ним.

В-четвёртых, можно увеличить диапазон звучания слова для того, чтобы, опять же, не прилагать усилий, необходимых для творчества. Это, правда, требует некоторых затрат, но они, тем не менее, не столь существенны по сравнению с созиданием с чистого листа. Скажем, «схватывать» означает не только физическое действие, но и умственное, и наглядно демонстрирует данную стратегию.

В-пятых, сохранению количественного состава языка способствует сама его структура. Слова в девственном виде встречаются редко. Как правило, мы пользуемся производными. Приставки, окончания, суффиксы и прочие инструменты обогащают коммуникационную систему без излишних расходов, хотя, разумеется, и не отсутствующих вовсе.

В-шестых, язык активно задействует контекст, в рамках которого что-либо произносится. Если мы помещаем слово рядом с другими, то неизбежно затрагиваем тот пласт, который сопряжён с ними, а, следовательно, изменяем значение его самого. Как я показал выше, слои коммуникационной системы не совпадают, что, по крайней мере, в данном случае работает в нашу пользу и отчасти снимает необходимость приложения дополнительных усилий по изобретению новых единиц.

В-седьмых, язык может воспользоваться порядком расстановки отдельных составляющих в целое. Не обязательно при этом думать о чём-то новом – просто необходимо разместить части речи так, чтобы возникло дополнительное значение. Кроме того, в отдельных коммуникационных системах само положение слов заставляет их говорить о том, о чём они не сообщают в своём непосредственном виде.

В-восьмых, языки не могут быть совершенно безлики в том смысле, что не указывают на отношение говорящего к произносимому. В устной речи, разумеется, новое содержание может быть получено с помощью интонации, но то же самое, в целом, касается и любого иного её вида. Делая акцент на одних составляющих и игнорируя, либо принижая другие, мы способны привлечь внимание и, главное, придать более серьёзную выразительность отдельным частям нашей коммуникационной системы.

В-девятых, никто не отменяет того факта, что слова по-разному сочетаются друг с другом. Так, одни компиляции могут означать одно, тогда как другие – уже совсем иное. Увеличения количества основных единиц при этом не происходит, однако открывается возможность для придания нового наполнения. Однако помимо этого, в дело вступают вспомогательные единицы, такие, например, как предлоги, позволяющие, пусть и не в широком диапазоне, варьировать смысл, а то и создавать новый.

В действительности язык представляет собой весьма подвижное образование, содержащее многочисленные лазейки и ходы, которые увеличивают нашу способность передавать информацию без необходимости изобретать что-нибудь по случаю. Даже имея ограниченный набор функциональных единиц, мы, тем не менее, ими не ограничиваемся, но всегда в силах воспользоваться теми скрытыми возможностями, которые предоставляются самой структурой коммуникационной системы. Именно поэтому, по большому счёту, нет нужды выдумывать слова сверх определённого лимита. То количество, которым мы обладаем, даёт больше, чем кажется на первый взгляд, однако в то же время и не должно опускаться ниже некоторого уровня.

Каждый конкретный язык, в конечном счёте, обеспечивает своим носителям удобоваримое, т.е. усваиваемое, число единиц без ухудшения качества коммуникации. Мы понимаем друг друга, а это означает, что общение эффективно. Однако всё же остаётся вопрос о количестве слов. Почему их столько? Некоторые вещи, скажем, количество пальцев на наших руках, можно объяснить с помощью обращения к истории. Но я оставлю данную тему до следующего раздела, пока же нам необходимо сосредоточиться на другом. Итак.

Отчасти ответ на этот вопрос я уже дал выше. Принимая во внимание наличие структуры, а также тех преимуществ и недостатков, которые она имплицитно содержит, можно говорить о том, что имеется столько, сколько язык в состоянии обслуживать. При увеличении количества единиц пропорционально растёт нагрузка на скелет, который их и держит, что приводит к необходимости создания новых конструкций, что, в свою очередь, усложняет коммуникацию. Сжатие имеет не менее пагубные последствия. Излишние перекрытия и балки оказываются ни к чему, что влечёт за собой их извлечение, а это, опять же выливается в сбои теперь уже чересчур упрощённой речи.

На самом деле язык всегда избыточен. Отдельный носитель не в состоянии владеть всем его арсеналом, что оставляет для него за скобками довольно значительные зоны запаса, которыми при необходимости можно будет воспользоваться. Если уж мы и не способны что-то сказать и сколько-нибудь внятным образом передать свои мысли и чувства, то это вовсе не означает, что наша коммуникационная система и вправду лишена данной ценной области. В действительности это свидетельствует только о плохом знании. Тем не менее, явно существуют вещи и явления, именами не располагающие. Вспомним о той же ручке у шпингалета.

Разумеется, можно всегда придумать новое слово. Но, во-первых, мы автоматически наталкиваемся на технические трудности, о которых я говорил выше, но, главное, во-вторых, есть ли в том какой-нибудь смысл? Если коммуникация успешна в своих нынешних границах, то зачем усложнять систему? Мы спокойно выражаем то, что и предназначалось для этого, и получаем вполне прогнозируемый результат, т.е. понимание. Поэтому, чтобы не растекаться мыслью по древу, мне необходимо перейти к следующему разделу.

Культурные границы языка

Выше я говорил исключительно о технических свойствах языка, даже не пытаясь апеллировать к культуре, точнее, к тому влиянию, которое она оказывает на него. Однако последняя играет одну из главных ролей в том, как мы выражаем свои мысли и чувства с помощью имеющихся в нашем распоряжении выразительных инструментов. В конце концов, пределы физические повсюду одинаковы, а лимиты социальные – везде разные, что неизбежно порождает ряд вопросов. А это, в свою очередь, непосредственно связано с понятием достаточности, рассмотренным в предыдущем разделе.

Чтобы хотя бы подступиться к проблеме приведу две задачи. Первая. Сколько слов необходимо для обозначения, скажем, стола? Вопрос звучит глупо. Разумеется, «стол» как языковая единица, по крайней мере, в ряде языков существует в единственном числе. Но, что, если мы представим себе культуру, где наименований данного предмета будет больше, например, два, а то и три, и т.д.? Зачем было изобретать дополнительные ярлыки и, главное, какое их число вообще нужно?

И вторая. Нужно ли, скажем, придумывать отдельное слово для следующего явления – качание ногой с целью привлечения внимания? Опять может показаться, что в этом нет смысла. На что я вправе возразить, что, например, в английском есть понятие «сбора голосов избирателей», которое выражается одной единицей. Поэтому, в общем и целом, имеется некоторая заинтересованность в том, чтобы изобрести нечто новое и для моей иллюстрации.

Две эти задачи, по сути, освещают проблему с двух же сторон, взаимно перекликаясь. Действительно, я должен объяснить, во-первых, почему в языке существует такое количество обозначений предметов, и, во-вторых, отчего внимание обращается на одно, но не на другое. Начну по порядку.

Понятие «стола» имеется в единственном числе. Несмотря на всё разнообразие подобных вещей, мы, тем не менее, довольствуемся словом, вмещающем в себя огромный диапазон доступных и даже потенциальных столов. Разумеется, существуют также комоды, бюро, тумбочки, а также деление столов по принципу их предназначения, но это не меняет общую картину. «Стол» один. Почему?

Сталкиваясь с подобной проблемой, люди, как правило, пытаются указать на то, ради чего стол создавался. Говорят о том, что за ним сидят, что на нём пишут, ставят или кладут на него другие вещи и т.д. Однако всё это можно проделать и с другими предметами мебели, а, кроме того, нередко столы используются явно не по назначению, а так, как взбредёт в голову тому или иному человеку. Поэтому объяснение через цель очевидно не подходит.

Можно, как в предыдущем разделе указать на диапазон потенциального применения стола, а также его форм и размеров. Здесь мы окажемся ближе к удовлетворительному ответу, но и он не соответствует реальности. Во-первых, существует привычка мыслить о столе в узких рамках его использования. Но, вообще-то, он легко оказывается чем угодно – стоит просто напрячь фантазию. И, во-вторых. Даже если стол слишком велик или, напротив мал, а также обладает каким– то невообразимым видом, всё равно, большинство назовут его именно «столом», пусть и внеся некоторые корректировки. Вследствие этого и данное решение недостаточно.

Здесь необходимо вспомнить одно историческое недоразумение. Эскимосы имеют в своём распоряжении несколько обозначений снега. Так как он представляет собой критически важный для них сегмент действительности, то они разорились сразу на такое количество имён. Долгое время многие заблуждались, полагая, что ярлыков для снега у них гораздо больше, но это оказалось не так. Несмотря даже на то, что на самом деле перевод из одного языка в другой никогда не бывает точным и буквальным, тем не менее, этот эпизод поможет мне прояснить нашу проблему.

Резонно задать себе вопрос, а почему, собственно, эскимосы ограничились лишь несколькими словами? В конце концов, они могли изобрести более внушительное число имён, тем более что это бы помогло им ещё лучше описывать ту реальность, в которой они пребывают. Это легко понять, если принять в расчёт мои предыдущие размышления. Язык всегда и всюду вписан в рамки технических и структурных пределов. Бесконечное увеличение ярлыков для снега автоматически снижает способности коммуникационной системы обозначать что-то другое, что на деле окажется пусть и менее важным, но всё-таки существенным.

В силу моего увлечения снежной скульптурой я понимаю этот народ. Действительно, снег может быть рыхлым, пушистым, липким, с вкраплениями льда, тяжёлым, слоённым и т.д. Но заметьте, я обозначают его, прибегая к помощи комбинирования его имени с иными, которые напрямую к нему не относятся. Поступить так, значит освободить, пусть и в малой степени, пространство языка для описания всей остальной реальности. Кроме того, вы прекрасно поймёте меня, если я не стану прибегать к часто неблагодарному творчеству, а воспользуюсь тем, что есть.

Для того чтобы вообще у снега появилось несколько обозначений в его состояниях необходимо увидеть серьёзные отличия, которые бы, в свою очередь, во-первых, не сводились к своим соседям, а, во-вторых, были бы легко идентифицируемы и отличимы от прочих. По-видимости, нечто подобное и произошло у эскимосов, однако оставалась ещё одна проблема. Почему бы не расширить диапазон звучаний, придумав новые слова? Ответ прост и незатейлив – а зачем? Какой смысл в том, чтобы напрягаться, если уже и так все возможные его конфигурации уместились в том, что имеется? Ведь только что изобретённые имена с необходимостью поставят вопрос о судьбе старых, которые придётся убрать или куда-то их пристроить, чтобы вместо них появились их заменители.

В действительности эскимосом хватает того, что и так существует. Даже столь важный и критичный для них элемент реальности, как снег, сносно и надлежащим образом описывается и передаётся посредством коммуникации. Изобретение чего-то сверх этого – пустая трата усилий и времени, которые могут быть отданы на другие цели. Если мы вернёмся к «столу», то окажется, что нет смысла в дополнительных именах, потому что данная совокупность предметов уже получила своё обозначение, и оно более чем удовлетворяет нужды тех, кто им пользуется.

Конечно, нельзя не отметить того, что не все вещи получают собственные ярлыки или, условно, их заслуживают. То, что вообще приобретает наименование, это удел культуры, потому что она станет замечать только необходимые ей сегменты реальности, игнорируя все прочие. Но, что бы ни случилось в рамках конкретного коллектива, его коммуникационный набор окажется подходящим для того, чтобы передавать и принимать нужную в данных условиях информацию. И хотя «стол» – это, очевидно, не пуп Земли, тем не менее, и в отношении его действует та же логика, что и в случае со «снегом».

Однако, что значит, что эскимосам или кому бы то ни было хватает слов? В конце концов, прекрасно известно, что одни языки содержат десятки, а другие сотни тысяч слов – разумеется, в рамках общепринятой системы подсчёта. В реальности численный состав всегда плавает, и всё же набор более или менее стабилен. Сколько же их нужно в действительности?

На самом деле язык служит для обозначения не только предметов и явлений окружающей среды, но также и других локусов реальности, которые, по-видимому, важны в рамках данной культуры, а, следовательно, нуждаются в имени. Подобный разброс в количестве весьма показателен. Но означает ли он per se, что одни коммуникационные системы более продвинуты и развиты, тогда как другие, разумеется, с меньшим числом единиц, наоборот, отсталые и примитивные?

Ответ может носить двойственный характер. С одной стороны, отсутствие средств выражения явно свидетельствует в пользу недоразвитости. Это, конечно, не означает, что люди, обладающие столь скромными инструментами наименования, страдают от неэффективной коммуникации между собой, но вместе с тем им приходится тяжело тогда, когда они взаимодействуют с представителями более прогрессивной речи или в тех случаях, которые обнажают узость их языка. Существуют слова, не переводимые на иные языки без того, чтобы не включать в объяснение дополнительные средства. Примером тому может служить понятие «амок». Культура, в рамках которой наблюдается данное явление, выработала в своём репертуаре эту единицу, тогда как все остальные, с ним не сталкивавшиеся, вынуждены прибегать к длительному и не всегда успешному объяснению того, что это, собственно, значит. Но, даже избегая столь крайних ситуаций, я вправе утверждать, что и в пределах коллектива со слабыми и ограниченными приёмами выражения случается нечто подобное. Скажем, человек хочет высказать то, что у него на душе, но терпит крах потому, что язык не предоставляет ему необходимых помощников.

С другой стороны, люди всегда могут воспользоваться дополнительными средствами выражения, которые непосредственно не включены в язык, но являются частью более широкой коммуникационной системы. В данном случае нелишне вспомнить о контексте, интонации, включении жестов и мимики и т.д. Всё это, а также многое другое расширяет диапазон звучания речи, делая её более полной и законченной. Вообще говоря, человек вправе прибегать к разным стратегиям для передачи или восприятия некоторой информации.

Если рассматривать систему более полно, то оказывается, что порой нет нужды именно в словах, но зато возникает потребность в запуске иных сторон коммуникации. Вопрос состоит только в том, насколько недостатки отсутствия необходимых единиц речи нивелируются привлечением дополнительных средств выражения. Ответить на него непросто хотя бы потому, что сложно, если вообще возможно точно подсчитать все инструменты языка, а также их вариативность и диапазон. Впрочем, это делать и не обязательно. И вот почему.

Все люди привыкли к тому, чем они пользуются каждодневно. Если ситуаций провала коммуникации немного, то одно это обстоятельство оправдывает отсутствие каких бы то ни было инструментов речи. Но кроме того культура может и не увидеть необходимости прилагать дополнительные усилия по изобретению и внедрению новых единиц, снизив, тем самым, потребность в их наличии. Разумеется, непредвзятый наблюдатель в состоянии постулировать тот факт, что одни языки беднее, а другие – богаче, но я таковым не явлюсь. И проблема состоит в следующем.

Для того чтобы заявлять нечто подобное нужно иметь в своём распоряжении систему настолько превосходящую любой человеческий язык, что оспорить её доминирование было бы, по крайней мере, неразумно. Это значило бы, что данный наблюдатель способен выразить всё то, что мы, обладая более скромными возможностями, передать и воспринять не в силах. Имея такое грозное оружие легко судить. Но все наши языки – это продукт компромисса, о чём я писал выше, а потому всегда отчасти ущербны. Антрополог с Марса, если он существует, находится в благоприятной позиции, мы же, напротив, заключены в довольно жёсткие рамки.

Впрочем, всё это не отменяет того факта, что мы, т.е. люди, используем то, что имеем, а, значит, не склонны требовать от языка больше, чем он нам способен предоставить. В конце концов, какая разница, как называется ручка у шпингалета, если я и так могу выразить это в такой степени, что вы меня понимаете? Поэтому я вправе заключить, что количество слов таково, какова в них потребность, а к разнице в их числе я теперь и перейду.

Выше был озвучен вопрос о том, почему нет отдельного слова для «качания ногой с целью привлечения внимания». Эта конечность может быть весьма выразительной и на самом деле часто многое сообщает, так отчего же не придумать специальную единицу для данной ситуации, ведь существуют же упомянутые «амок» и «сбор голосов избирателей»?

Я уже говорил о том, что явление должно быть частым для того, чтобы получить собственное имя. Однако помимо этого оно также обязано нести некий смысл и быть востребованным. Если мы ведём речь о «сборе голосов избирателей», то совершенно неслучайно, что отдельное слово для данного процесса присутствует именно в английском языке. Имея довольно продолжительную традицию по этому направлению деятельности, жители США столкнулись с тем, что трудно всякий раз употреблять сразу много единиц и было бы проще придумать одну. Так они и поступили. Но то же самое касается и «качания ногой с целью привлечения внимания». Подобное происходит сплошь и рядом. Почему же при таком раскладе первое получило наименование, а второе – нет, несмотря на свою распространённость?

Ответ в действительности прост. Качать ногой можно, разумеется, по-разному, и, тем не менее, трудно, если вообще возможно понять, когда это делается ради привлечения внимания, а когда – ради чего-то другого, а то и вовсе без всякого умысла. Ноги, даже являясь выразительными, не способны передать нюансы и оттенки, по крайней мере, в такой степени, чтобы мы были в состоянии точно разграничить те значения, которые они несут в окружающий мир. Поэтому отдельного слова нет, хотя и нельзя наверняка поручиться за то, что какой-то язык всё же создал соответствующую единицу. Как и в случае со снегом у эскимосов, люди склонны выделять из реальности то, что представляется им важным. Но по каким критериям осуществляется отбор?

Здесь мне придётся немного отойти в сторону, но только ради того, чтобы внести в моё описание крайне важную деталь, которая пригодится нам и впоследствии. На культуру можно смотреть под разными углами, что нередко и происходит. Не принижая отличные от моего взгляды, мне всё же хочется указать на один весьма существенный момент. Рассматривая столь сложную систему, всегда сохраняется вероятность упустить отдельную характеристику, которая легко и непринуждённо уничтожит любую позицию. Именно поэтому необходимо найти такое свойство, которое бы присутствовало как основание любого культурного явления.

Человек представляет собой живое существо, на генном уровне которого вписано желание выжить. Коллективы людей, какими бы большими они ни были, также склонны к тому, чтобы сохранять себя, по крайней мере, в рамках какого-то диапазона. Культура в таком случае – это способ удержаться на плаву в некотором окружении. Конечно, она не сводится к данной характеристике целиком и полностью. И было бы наивно полагаться, что этим всё и ограничивается. Но, тем не менее, подобное стремление всегда присутствует, хотя нередко и переходит на иные, превышающие данную цель уровни.

Современные общества, как может показаться, не сильно считаются с окружающей средой. То же самое я вправе приписать чуть ли не любому человеческому коллективу за всю нашу историю. И, несмотря на это, мы всегда и всюду хотели выжить, ради чего создавали различные инструменты, в том числе и культуру. Сегодня, а равно и часто до этого, индивид сохраняет себя, не приспосабливаясь к природе, но приноравливаясь к группе, в которую он заключён.

Дело в том, что люди выживают не поодиночке, а совместно. В голом виде противостоять природе невозможно в большинстве мест на нашей планете. Мы слишком не специализированы для подобных целей. Кроме того, отдельная особь самостоятельно ничего не создаёт, а, значит, лишена возможности даже использовать знания, выработанные ради этого. Поэтому для индивида куда важнее приспособиться не к окружающей среде, а к окружающим его людям, которые, в свою очередь, научат его всему необходимому.

Далее. Мы смотрим на мир своими глазами, а, следовательно, оцениваем его всегда с человеческой точки зрения. Люди редко задают себе вопрос, а верна ли их позиция, потому что, если честно, ответ, всё равно, невозможен. Поэтому оценивая последствия своих действий, мы нередко поступаем неправильно, но не по злому умыслу, а вследствие своей ограниченности. Но хуже то, что мы часто попросту не видим ошибочности своего поведения. Очень многие процессы имеют длительную природу, отчего общество способно погибнуть, так и не осознав губительности своего пути.

Но кроме этого существует также напряжённость внутреннего и внешнего. С одной стороны, люди, как совокупность, взаимодействуют с природой, с другой – между собой. Оба типа вклиниваются в сферу влияния соседа, что только усложняет общую картину. Если коллектив обладает достаточными средствами выживания, то окружающая среда становится менее важной по сравнению с политикой, если всё обстоит обратным образом – последняя подчиняется первой. Но в реальности все культуры располагаются где-то посредине или на равном отдалении и от той, и от другой крайности. Но это нисколько не умаляет того факта, что соображения самосохранения присутствуют и там, и там. В конечном счёте, мы все жаждем продолжения, причём неважно будет ли оно связано с природой, либо же с группой.

Именно данную характеристику я и выделю, как наиболее фундаментальную при описании культуры. В соответствии с ней последняя – это всего лишь набор средств выживания. Разумеется, я в полной мере осознаю, что такое определение ущербно и однобоко, по пока мне хватит и его. В дальнейшем я расширю и уточню многие детали, однако теперь я должен вернуться к тому, о чём речь шла выше. Итак.

Каждая культура должна в своём функционировании дать определения и наименования, во-первых, миру живой и неживой природы, в рамках которой она пребывает, и, во-вторых, миру социальных отношений, которые она также призвана обслуживать. Совершенно игнорировать любую из этих сфер невозможно. По крайней мере, какая-то часть и той, и другой совокупности, будет некоторым образом обозначена. Вопрос, следовательно, заключается в том, по каким критериям люди выбирают то, что впоследствии окажется с ярлыком, а что, соответственно, окажется безымянным.

Если бы мы спросили современного городского жителя, сколько животных он знает, то выяснилось бы, что не так уж и много. Это связано с тем, что, даже наблюдая отдельных представителей фауны в урбанизированном пространстве, у нас, как правило, не возникает нужды их как-то обозначать. Полки магазинов предлагают нам мясо без требований охоты на соответствующих зверей, наши меньшие братья не прокрадываются к нам в дома по ночам и вообще редко попадают в поле нашего внимания. Как следствие – незнание их имён. Однако в прошлом всё было иначе. Животные служили пищей, источником различного рода ресурсов, а также постоянно попадались нам на глаза.

С другой стороны, сегодня мы поддерживаем огромное количество контактов с другими людьми. Часто мы не знаем своих собеседников и, тем не менее, вынуждены поддерживать с ними разговоры. Мы не можем просто взять и выкинуть их из своей головы, потому что они представляют собой одну из самых существенных деталей того мира, в котором мы проживаем. В прошлом, напротив, коллективы были невелики, а безлюдные пространства огромны, что по самой своей природе не требовало повышенного внимания к отношениям со своими сородичами и, разумеется, чужаками.

Два этих примера ярко иллюстрируют тот водораздел, который наблюдается между социальными и природными условиями нашего существования. Но они также показывают следующее. Чем более общество независимо от непосредственного контакта с окружающей средой, тем менее оно заинтересовано в создании отдельных слов. Неожиданным свидетельством тому служат обозначения животных в биологии, когда наименования на латыни есть, а в обыденной речи – нет. Культура настолько свободна, что может позволить себе создать искусственное пространство для соответствующих специалистов, труд которых почти никак не востребован большинством населения (да простят меня представители столь уважаемой мной науки).

Однако верно ли обратное? Означает ли высокая степень зависимости данной группы от природы наличие в рамках её культуры большого числа слов, именующих проявления и предметы окружающей среды?

На этот вопрос не так-то легко ответить. И тому есть следующие причины. Первая. Совершенно избежать обозначения социального локуса действительности ни один коллектив не способен. Поэтому хотя бы какие-то слова, посвящённые данной области, будут присутствовать. Это обстоятельство само по себе накладывает некие пределы возможности именования мира природы.

Вторая. Простых ярлыков для животных и растений явно недостаточно. Должны быть связки и вспомогательные языковые единицы, которые бы соединяли разрозненные явления и предметы природы в единое целое, по крайней мере, в рамках соответствующей системы. В противном случае нужда в именовании выглядела бы странно, потому что хватило бы и указания. И снова данные слова могли бы использоваться в контекстах, не имеющих прямого отношения к окружающей среде, но переноситься на мир культурный.

Третья. Большую роль играют размеры данного коллектива. Если вспомнить мои примеры, то обнаружится, что существование биологов с их особым языком – это возможность общества отдавать часть ресурсов на то, что не применяется большинством других людей. То же самое касается и многих других специалистов, имеющих собственный жаргон. Вследствие того, что носителей коммуникационной системы – огромное множество, она в состоянии позволить себе существование отдельных, но не изолированных областей, в рамках которых присутствуют особые имена и обозначения. Если же, напротив, группа невелика, то весь её словарный запас распределяется равномерно, и, по сути, каждый знает ровно столько же единиц, сколько и любой другой её представитель.

Если вообразить себе ситуацию, когда носителей много, но все они плотно спаяны с природой и зависят от неё, то не совсем понятно, начнёт ли язык дифференцироваться по подгруппам, с собственной специализацией в некой узкой области знания, либо же мы увидим образование новых коммуникационных систем, но с той же плотностью данных, что и у изначальной. Проще говоря, что произойдёт – появление или углубление?

В истории известны примеры довольно жёсткой зависимости, но с большой плотностью населения. Многие первые цивилизации крайне болезненно реагировали на изменения в окружающей среде, а также не расщеплялись на более мелкие, и, тем не менее, демонстрировали более серьёзный уклон в сторону социальной сферы именования. С другой стороны, местности, позволявшие её обитателям оказываться изолированными от иных групп, очевидно, показывали образование новых языков, но с той же насыщенностью словесного репертуара.

По видимости, сама плотность населения может оказывать глубокое воздействие на состав коммуникационной системы. В зависимости от того, насколько насыщенной является социальная жизнь данного коллектива, складывается более очевидная предрасположенность к её обозначению.

Четвёртая. Важно само качество окружающей среды. Чем более разнообразной она выглядит в глазах наблюдателя, тем больше потребность в нюансах, а, следовательно, создании новых слов. Здесь существенно следующее. Не имеет значения, насколько реальность многогранна в действительности. Не существует критериев, по которым кто бы то ни было получал возможность определить, что это такое – дифференциация. Если, скажем, я отличаю голубой от небесного, это ничего не говорит о вещах, которым я приписываю данные цвета, но только о моих способностях к разведению их по сторонам. То же самое касается и групп людей, которые дают имена. Всё зависит от их коллективного восприятия и от желания его воспроизвести в языке.

Кроме того очень важно, чтобы группа была готова потратиться на данное предприятие. Потому что, поступая подобным образом, она автоматически теряет ресурсы на обозначение чего-то другого, тоже предположительно существенного. Вообще же это очень сильно напоминает ситуацию со следами в снегу. Для одного – они просто огрехи в ровной поверхности, тогда как для его визави – они целый мир, наполненный смыслами и информацией.

Пятая. Она тесно соприкасается с предыдущей, но к ней не сводится. Окружающая среда может быть как стабильной, так и подверженной резким и частым флуктуациям. Понятно, что обитатели соответствующей местности в курсе происходящего, поэтому они имеют возможности или, если смотреть на это под иным углом, вынуждены давать обозначения крайним концам спектра, а также всем промежуточным положениям. Если, например, весна и осень непохожи друг на друга, то они получат разные имена, если же они представляют собой версии, по сути, одного и того же – нет.

Несмотря на то, что я придаю огромное значение субъективности людей, нельзя всё же забывать, что различия обнаруживаются не на пустом месте, но имеют под собой порой весьма веские основания. Игнорировать уникальность невозможно, и в зависимости от обстоятельств она либо получает имя, либо же остаётся без оного.

Имея озвученные причины в виду, можем ли мы ответить на заданный вопрос? Лишь частично. Разумеется, более плотное взаимодействие с природой заставляет людей уделять этим отношениям значительно больше своего времени, внимания и сил по сравнению с противоположным состоянием дел. Тем не менее, посвятить себя всего исключительно обозначению явлений и предметов окружающей среды коллектив просто не в состоянии, потому что в данном случае он перестанет существовать именно как культура. Последняя есть всегда надстройка, и какой бы малой она не была, она всё же потребляет часть ресурсов общества, её создающего. С другой стороны, сложность социума совершенно точно ведёт к большему числу слов, обслуживающих внутренние потребности группы.

Вернёмся к третьей причине – размеру общества. В простых коллективах, т.е. состоящих из незначительного числа индивидов, нередко наблюдаются имена для крайне запутанных родственных отношений, которые часто упускаются там, где людей много. Всякая большая группа сталкивается со следующей проблемой. Ей необходимо регулировать связи между незнакомцами, а, значит, их классифицировать.

Сложные системы родства возникают там, где на самом деле людей мало или они отделены друг от друга, без возможности содержания комплексного аппарата языка. В крупных агломерациях нет смысла производить на свет огромное количество терминов для в действительности имеющихся нюансированных отношений просто потому, что это потребовало бы такого объёма ресурсов, что ни одна коммуникация не захотела бы отдавать.

Значит ли это, в свою очередь, что выведенная мною закономерность неверна? Нет. Если в малых группах основное внимание, а, следовательно, и ресурсы сосредоточены на узком круге лиц и связей между ними, то в больших коллективах система сама по себе становится более сложной, а потому производит, в конечном счёте, значительно большее число оттенков, обслуживающих отдельные локусы и типы взаимоотношений. Вспомним по этому поводу «качание ногой с целью привлечения внимания». Более вероятным представляется вариант с изобретением отдельного для данного явления слова в крупных и плотных популяциях по сравнению с разреженными и малыми. И всё же почему отдельного термина, по видимости, нет?

Рассмотрим этот процесс внимательнее. Что значит качать ногой? Это значит производить ею некие движения, не обязательно осмысленные. Сложно, хотя и возможно, представить себе культуру, где бы подобные усилия воспринимались как угрожающие. Конечно, человек, вполне вероятно, готовится нанести вам удар, но зачем тогда показывать свои намерения столь явно? Проще было бы причинить вам вред исподтишка, не позволяя вам понять, что он затевает. Если же движения носят нейтральный характер, то, тем более, нет смысла их как-то обозначать. Хватит и того, что я в состоянии это описать. Наконец, привлечь внимание можно и иными, на самом деле более действенными способами.

А что значит привлечь внимание? Это значит, что некто пытается сделать нечто, чтобы его заметил кто-то, кто, очевидно, пока этого не продемонстрировал или же проявил свою заинтересованность в степени, недостаточной для самого актора. В силу своего физиологического устройства нам проще смотреть на уровне своих глаз, и здесь были бы действеннее мимика и жесты руками, а не ноги. Но даже если смотреть на них удобно, то выражать они могут немногое, потому что не столь подвижны, как другие наши члены. Вообще же доступный репертуар привлечения внимания настолько широк, что трудно понять, с какой целью нужно задействовать столь неудобное для этого средство как нога. Собственно говоря, одно это делает ненужным дополнительное слово. Но тут есть одно «но».

Если мы представим себе культуру, в которой ноги – по всей их длине – обладают уникальными выразительными качествами, например, татуировками, а, кроме того, занимают особенное место в коммуникации и выделяются на фоне других конечностей, то слово не заставит себя долго ждать. В таком случае найдутся термины и для «привлечения внимания», и для «угрозы физической расправы», и даже для, скажем, экзотического «давай прогуляемся на пару». Разумеется, диапазон может оказаться и более серьёзным и содержать в себе многое другое. Однако это почти вряд ли осуществимо. И связано подобное вот с чем. Наш мозг в действительности не сильно интересуется ногами как таковыми, по крайней мере, всей их поверхностью за исключением пальцев. Обратить внимание на что-либо нарочно, конечно, реально, но это войдёт в противоречие с нашей физиологией. Зачем придавать смысл тому, что природа по большей части игнорирует?

Конечно, я не настолько наивен, чтобы не принимать в расчёт другие, более интересные нашему мозгу фрагменты действительности. Но в том-то и дело. То, что привлекает природу, неизбежно влечёт и нас. А это, в свою очередь, вынуждает нас придумывать слова. Именно поэтому мой гипотетический пример не имеет определения, и именно поэтому другие, более занятные и волнующие нас явления ярлыками обладают. Как бы ни были сильны культурные императивы и требования, они, тем не менее, не в состоянии предопределять решительно всё. Так или иначе, но люди до сих пор живут в естественной окружающей среде, и даже если бы мы и оказались способными заменить природу на искусственную обстановку, она бы, всё равно, отвечала человеческим животным потребностям.

Подводя итоги данному разделу, необходимо отметить следующее. Как количество слов, так и то, что именуется, определяется, в том числе, и культурой, которая, в свою очередь, есть набор инструментов выживания. Разумеется, существует также внутренняя логика, наше неумение смотреть на мир как-то иначе, а также непредусмотрительность, халатность и размер общества, которые в совокупности дают то, что мы и имеем. В сухом же остатке у нас есть язык, который серьёзно нас ограничивает. Как это происходит я опишу в последнем в этой главе разделе.

Власть имени

Несмотря на напыщенный заголовок данного раздела, в нём не пойдёт речи ни о чём эзотерическом. Несмотря на то, что было бы интересно посмотреть на процесс и сопутствующие ему значения именования чего-то одушевлённого, тут я буду говорить обо всех вещах сразу – как о живых, так и нет. Что же касается власти, то ей стоит уделить внимание отдельно.

Вне зависимости от того, является ли последняя насильственной или осуществляется без применения принудительных сил, представляет ли она собой добро или зло, отвечает ли она запросам тех, на кого направлена, или нет, существенно то, что для подчинённых – это всегда внешнее. Это означает, что моя воля не принимает никакого участия в процессе принятия решения, которое, тем не менее, со мной связано. Разумеется, будучи озвученным, скажем, приказ может подвергаться корректировке с моей стороны, но всё же его возникновение исходит извне, но не изнутри.

Власть обозначения также носит не внутренний, но внешний характер. Именуя что-либо так, а не иначе, мы, тем самым, заставляем вещь или явление быть, рассматриваться, восприниматься и действовать совершенно определённым образом. Но у данного процесса есть ещё одна сторона, которую крайне редко принимают в расчёт, а именно – неназванное. Как ведёт себя оно и какими свойствами обладает, станет, в том числе, предметом этого раздела.

Таким образом, нам надо решить два вопроса. Как именно называют предметы и явления и что влечёт за собой тот или иной ярлык. И второй. Что происходит с безымянным и, соответственно, какие последствия имеет игнорирование или забывание обозначения.

В любом языке известны примеры неприятных обозначений. Скажем, в русском есть слова «рожа» и «морда». Как правило, физиономию людей именуют лицом, но могут встречаться и иные ярлыки. «Рожа» есть нечто специфически человеческое, трудно в рамках данной системы применить ту же единицу в отношении животного. Наоборот, «морда» – это что-то сугубо звериное, хотя и переносимое на индивида. Если задаться вопросом о предпочтительности того и другого, то лично я бы предпочёл именно «рожу», тем более, что мужчины обладают, скажем, ногами и руками, тогда как женщины, а равно и дети, соответственно – ножками и ручками. Но в том-то и дело, что выбор здесь осуществляется не мной, а кем-то другим.

Приведу ещё одну иллюстрацию. После выборов 2012 года, а также во время самой кампании людей, разделяющих некоторые специфические взгляды (я никак не оцениваю их) называли «оранжоидами». Мой текстовой редактор, естественно, подчеркнул данное слово, как неверное, но оно, тем не менее, ярко отражает то, что имели в виду те, кто вообще ввёл его в оборот. Не вдаваясь в подробности, отмечу лишь, что такой ярлык уничижителен, если и не больше, а потому представляет соответствующую группу индивидов как нечто не очень лицеприятное.

Наконец, мы вправе обозначать людей, играя с их именами. Есть полные и укороченные, ласкательные и презрительные и т.п. В зависимости от того, как вы относитесь к тому или иному человеку, мы можете вешать на них соответствующие ярлыки, тем самым заставляя, по крайней мере, своих слушателей, воспринимать, а нередко и имитировать ваш к ним подход. Разумеется, существуют также клички, в любом случае отражающие что-то, что данному человеку присуще, пусть и не по-настоящему, но в качестве приписки.

Всё это вместе взятое есть серьёзное орудие власти. Само существование подобных возможностей неизбежно влечёт за собой вопрос о том, что именно и в каких, естественно, целях пользуется таким мощным арсеналом. Ведь недаром же говорят, что слово зачастую ранит больнее и эффективнее любого насилия. Тут мы имеем дело с символической властью, властью, распределяемой как в ходе самой коммуникации, так и за её собственными рамками. Рассмотрим их по раздельности.

Любой язык предоставляет нам средства выражения. Мы можем обозначить чью-то физиономию и как «рожу», и как «морду». Мы способны использовать и уменьшительно-ласкательные, и обычные суффиксы, окончания и прочие части слова. Мы в состоянии придумать кличку из того арсенала, что уже и так наличествует в нашей коммуникационной системе. Вопрос, таким образом, заключается в следующем. Всякий раз, когда мы прибегаем к уже готовому, мы неизбежно затрагиваем смысл не только непосредственно употребляемого, но и сопутствующие ему значения уже других единиц, обладающих иными коннотациями и оттенками.

Скажем, использование слова «морда» влечёт за собой широкий спектр значений, связанных с миром животных. Если кому-то не сильно импонирует сравнение себя со зверями, то применение к нему данного аппарата вызовет негативную реакцию, а также послужит другим путеводной нитью в те же самые или идентичные области живого мира, хотя, возможно, и с иным к нему отношением. Власть имени здесь очевидна. Называя кого-то определённым образом, вы непременно затрагиваете множественные пласты языка, не обязательно или вообще никак не предназначенные для ваших целей, но явно служащие им. Впрочем, вопрос о пользе несколько спорен.

Давайте представим себе, что вас обозвали «батареей». Человек, столь отвратительно поступивший с вами, мог иметь в виду много отрицательного, связанного с данным предметом. Например, он хотел выразить вашу неуклюжесть или ваш излишний пыл, или что-нибудь ещё. Но это далеко не очевидно. На самом деле мне даже тяжело придумать, точнее, выразить его намерения. В обычном словоупотреблении «батарея», по крайней мере, как предмет интерьера, в сущности, нейтральная вещь. Конечно, с ней связывается личный опыт каждого, но большинству, по-видимому, они ничего плохого не делали, и, если даже некто и воспринимает их как истинное зло, то это не означает, что все остальные разделяют его точку зрения. Поэтому применение столь ярких эпитетов, скорее всего, ни к чему не приведёт, но лишь позабавит того, кого хотели подобным образом оскорбить.

Следовательно, не всякая область языка предоставляет нам дополнительные возможности для обозначения. Если уж и говорить об уничижительных ярлыках, то придётся прибегать к помощи чего-то другого, в действительности – весьма ограниченного набора. Как и в любом ином случае, наши коммуникационные системы ограничены. Нельзя бесконечно и по собственному произволу комбинировать все доступные нам части речи. К тому же всегда нужно ориентироваться на опыт окружающих, что фактически означает и наш личный опыт.

Именно поэтому наречение кого-либо в оскорбительном тоне – это неизбежное обращение к тем слоям и пластам языка, которые считаются в нём чем-то отрицательным, либо же имели в своей истории негативное употребление. Поэтому «морда» – это нечто нелицеприятное, тогда как «батарея» нет. Но то же самое касается и более тонких моментов. Не все вспомогательные словесные единицы пригодны для любых целей, но лишь для специфических.

Кроме того нелишне будет заметить, что все ярлыки используются в определённом контексте. Так, та же «морда» вполне может быть и чем-то приятным для человека, которого подобным образом обозначают. Если существует история, то она серьёзно, по крайней мере, для владеющих ею или её переживших, меняет общее словоупотребление. Нетрудно догадаться, что со временем практика способна стать настолько распространённой, что изменит суть и содержание первоначального замысла, что, по-видимому, и произошло с «мордой». Как бы то ни было, но человек проживает не в вакууме, но ориентируется на своё окружение – как близкое, так и далёкое – а потому склонен испытывать те же самые эмоции и чувства, что и посторонние.

Нынешние языки имеют весьма разветвлённую систему смыслов, закреплённых за тем или иным словом, жестом, символом. И, тем не менее, это не означает, что их содержание навеки закреплено за ними. Коммуникационные системы постоянно меняются, а потому сегодняшние ласкательные значения завтра могут стать оскорбительными, равно как и наоборот. Но всё это и не имеет особой разницы. Важно лишь то, что ярлыки всегда играют не в одиночку, но в некотором поле в окружении других, а потому задевают по цепочке не только свои собственные коннотации и оттенки, но и краски иных, с ними на данный момент связанных или вовсе от них удалённых языковых единиц.

Впрочем, есть и более глубокое воздействие на нас со стороны того, что уже присутствует в языке. Есть шутка о том, что в русском самыми популярными словами в песне являются «что-то там». Существенно тут вот что. Не зная текста, обитатели данной коммуникационной системы используют не, скажем, «ла-ла-ла», но именно «что-то там». Откуда вообще это взялось – несколько неясно. Тем не менее, наличие этого выражения крайне показательно, но что ещё важнее, так это то, какое воздействие оно оказывает на своих носителей.

Во-первых, со всей очевидностью, русские употребляют указание на нечто, расположенное в некотором месте, в действительности – не рядом с собой. Почему? Скорее всего, потому, что они адресуют слова постороннему для себя человеку, которого они, по всей видимости, лично не знают, а, значит, не в состоянии получить текст. Это, в свою очередь, снимает с них ответственность, которая могла бы наступить, если бы они своим неведением оскорбили близкого, но для дальних подобное поведение вполне допустимо. Кроме того используется выражение, ссылающееся на что-то неодушевлённое, но не на живое, хотя, разумеется в песне может вестись речь о ком-то. Это также способствует тому, чтобы не принимать на себя излишних обязательств, потому что говоря «что», подразумевается заодно и «кто», что, кстати, снижает затраты на передачу пусть и урезанного смысла.

Во-вторых, они вгоняют себя в узкие рамки ударений и количества слогов. Последних, как, впрочем, и первых здесь три. Это несёт в себе определённый смысл, потому что затрагивает почти любую мелодику песни, но в то же время и ограничивает, оттого что заставляет в итоге сокращать выражение в тех случаях, когда слогов в строчках чётное число. Вместе с тем появляется возможность вариаций. Например «что-то, что-то там и что-то там» или «что-то там, и там, и там» и т.д. Включение дополнительных частей речи, а также увеличение употребляемых единиц ведёт к гибкости, что позволяет уходить от пределов, накладываемых самой фразой, но одновременно разрывать и надругаться над ней.

В-третьих, само по себе использование именно данного выражения свидетельствует о языковой компетенции, тогда как «ла-ла-ла» больше похоже на детский лепет и ещё худшее «ля-ля-ля», что в некоторых случаях попросту недопустимо. Взрослые люди, таким образом, лишний раз показывают, что они относительно успешно прошли процесс социализации, выражающийся в этом случае в усвоении соответствующей коммуникационной системы, и могут позволить себе употреблять не слишком удобные для поставленных задач конструкции.

И, в-четвёртых. Это выражение устоялось. Какой бы дискомфорт оно не вызывало, его использование отсылает русских к другим русским, что служит маркером их принадлежности к одной культуре. Конечно, «ла-ла-ла» тоже реализуемо, но в меньшей степени, хотя бы потому, что оно более интернационально, тогда как «что-то там» более специфично, а, значит, более аутентично.

Вообще говоря, любое слово или иная единица языка всегда заставляют нас каким-либо образом на них реагировать. И помимо непосредственного значения, они всегда несут в себе дополнительные смыслы, которые, на самом деле, не так легко и обнаружить. Но воспринимая что-либо, мы неизбежно запускаем механизм сопричастности, сопереживания и сочувствия, которые распространяются только на тех, кто владеет той же коммуникационной системой.

Приведу ещё один пример. Почему-то русские решили именовать Китай через звонкую «к», тогда как весь остальной мир склонился к мягкой и шипящей «ч». Отчего бы это не произошло, ясно одно. Для русскоговорящих Китай более чёток и жёсток, чему в немалой степени способствует и окончание, но для носителей иных языков дело обстоит несколько (или сильно – в зависимости от того, какое этому различию придаётся значение) по-другому. Тогда для них Китай – это что-то мягкое и податливое. В этой связи всегда вспоминаются «осмысленные» ярлыки. Скажем, Красноярск – это крутой красный обрыв на берегу реки, а для иностранцев – просто набор звуков.

Как бы тот или иной язык не предпочёл именовать предметы важно следующее. Придание рода, использование сочетаний и качеств самих букв, помещение в контекст и т.п. играет серьёзную роль в процессе восприятия того, о чём идёт речь. Все эти составляющие коммуникационной системы настраивают своих носителей на определённый лад, тем самым, по сути, индоктринируя их. Но важно не только то, как относятся люди к имеющемуся арсеналу, но и то, как они используют его в своих целях.

У женщин, и это общепризнанно, ножки, а у мужчин, в свою очередь – ноги. Разница в целом невелика, особенно в плане языкового обозначения, но, тем не менее, она влечёт за собой целый ряд последствий, существенных с точки зрения восприятия мира людьми.

Прежде всего, предполагается, что женщины более утончённые существа. Ноги у них изящнее, тоньше и стройнее, чем у мужчин. Во-вторых, более слабые, ведь применение соответствующей конструкции свидетельствует об этом, и, следовательно, они имеют право на помощь со стороны более сильных. В-третьих, данные конечности у детей обозначаются ровно также же, но имеют несколько иной смысл, тем не менее, снова отсылая к беззащитности. И, в-четвёртых, апелляция к искусственно уменьшенному размеру предполагает инфантильность или право на неё.

Раз существуют такие возможности, то ими не грех воспользоваться и в иных областях. Отсюда появляются ласкательные обозначения для рук, пальцев, ушей, носов, глаз, щёк и любых иных частей тела. Но то же самое касается и более обширных пластов и сфер жизни. Именуя желаемое в приятной для себя манере, вы, тем самым, получаете мощное средство влияния на окружающих. Потому что если у вас болит «пальчик», то это одно, но если просто «палец», то особой жалости вы не добьётесь.

Впрочем, такое обозначение имеет и отрицательные эффекты. Если мужчина, у которого, напомню, всё-таки «ноги», будет вести речь о своих «ножках», то он может подвергнуться остракизму или иным санкциям со стороны окружающих, разумеется, если такое именование в рамках соответствующей культуры для него неприемлемо. Однако если то же самое он проделает со своим именем, то результат способен показать более положительную динамику.

Важно здесь следующее. Используя те или иные возможности языка для своей выгоды, человек приобретает власть. Он заставляет людей относиться к названному совершенно определённым образом. Мы обычно забываем об этом, повторяя чужие ярлыки, но одновременно с их употреблением, перенимаем и отношение, что очевидно сужает наш собственный горизонт и заставляет думать в нужном направлении. Впрочем, об этом речь пойдёт ниже. Теперь же мне необходимо ответить на второй вопрос, озвученный в самом начале. Какая роль и какие особенности свойственны тому, что не обозначается вовсе?

Вообще говоря, люди редко задумываются над тем, что не имеет никакого имени. Так, мы можем смотреть на цветок, у которого есть название, нам неизвестное, и размышлять о нём в таком обобщённом виде. Но существует и то, что принципиально лишено обозначения. Проблема, следовательно, распадается на две части. Первая состоит в том, как мы относимся и что думаем по поводу незнакомого лично нам. И вторая, соответственно – о том, что лишено имени совсем.

Напомню о том, что, вероятно (мне это неизвестно наверняка) у ручки шпингалета есть какое-то обозначение. В повседневной речи такие слова исключаются потому, что мы редко имеем дело с данным предметом, и, даже если сталкиваемся с ним, то довольствуемся сложносоставными ярлыками. Однако само по себе это отсутствие весьма показательно.

Я не страдаю теориями заговора и, тем не менее, склонен считать, что ручка шпингалета есть нечто такое, чего знать необязательно. С одной стороны, она и вправду незначительна и вследствие того, что словарный запас у каждого человека ограничен, нет смысла в том, чтобы включать в него столь редко употребляемые имена. С другой стороны, подобное положение дел неявно намекает на то, что на самом деле многие вещи не являются подходящим предметом для размышлений в силу причин, никак не связанных ни с политикой, ни с экономикой, но, очевидно, с культурой. По-видимому, есть резон в том, чтобы изъять ненужные с определённой точки зрения ярлыки из общего обращения, сконцентрировав внимание на чём-либо более важном, опять же с некоторой позиции.

Скажем, незнание городским жителем всех имён птиц, растений, рыб и животных ведёт к тому, что он может уделять больше сил и прилежания изучению сторон, специфичных для столь плотно набитого людьми пространства. Или, например, вы способны перечислить многие торговые марки и ровно также беспомощны в иных областях, не связанных с коммерцией. Это определённо имеет смысл. Объединяя индивидов по какому-либо критерию, вы, тем самым, ещё больше увеличиваете их сплочённость в данной группе, одновременно с этим уменьшая их шансы на вхождение в другие коллективы. Я не в курсе, как называется этот цветок, и если вы сходны со мной в этом, то велика вероятность, что наша идентичность более обширна. В конце концов, отрицательное единство, т.е. по отсутствию некоторых элементов, это тоже всё-таки единство.

То, о чём умалчивается, или то, о чём нет сведений, это важная составляющая человеческого сообщества. Понятно, что носители разных языков – это чужие друг другу люди. Но то же самое относится и к более узким группам, таким, скажем, как шахтёры, библиотекари, биатлонисты и т.д. У всех них есть свой жаргон. Но надо продолжать и дальше. Как я показал выше, у всех должен быть один и тот же набор слов и обозначений, который бы помогал всем нам общаться между собой. Сам по себе он не берётся ниоткуда. Его состав, плотность и содержание – это результат действия некоторых сил, и как раз тут мы снова оказываемся перед лицом власти.

Стоит задать себе простой вопрос. Почему из общего употребления изымаются именно эти, но не другие имена? В чём провинность ручки шпингалета? Разумеется, ни в чём, но если рассматривать данный конкретный пример, то выяснится следующее. Этот самый предмет, как правило, является неотъемлемой частью окна, у которого, в свою очередь, имеются также рамы, стёкла, форточки. Целостность всего этого ансамбля, очевидно, важна. Если не будет чего-то из перечисленного, кроме пресловутого отростка, оно потеряет часть своего значения. Но если исчезнет данный колышек, вряд ли что-то изменится.

Но важно и другое. Смысл окна не трансформируется с потерей ручки шпингалета^2. Однако сущность меняется, если изъять более значимый элемент. Конечно, окно не лишится сразу всех своих функций, но в чём-то станет неполноценным в их отсутствии. На самом деле данная часть зданий имеет множество коннотаций и очень плотно вписана в контекст огромного числа культур, по крайней мере, тех, где она наблюдается. Поэтому необходимо сохранить единство ансамбля, пожертвовав не критичными деталями, снова ориентируясь на ограниченность словарного запаса среднего человека.

Подобную логику довольно просто распространить и на другие явления и вещи, обычно окружающие нас в рутине дел. Но этим всё не ограничивается. Есть серьёзные основания полагать, что исключение тех или иных единиц языка для общего употребления играет куда более важную роль по сравнению с той, что я описал.

Тот набор слов и выражений, который представляет собой достояние каждого, одинаково для всех ущербен. Он не годится для выражения и, соответственно, восприятия любой мысли и чувства, но лишь для ограниченного их числа. Например, я знаю, что такое «балясина». Для того, кто не знаком с этим именем, оно, хоть и прозвучит относительно приемлемо для той структуры, в которой оно произносится, тем не менее, ничего не значит. Апелляция к скрытому лексикону, на что обычно делается расчёт, в данном случае даёт нулевой результат. Если мой собеседник до сих пор не встречал такого ярлыка, то у него не окажется никаких указаний по поводу того, к чему его применить и с чем его «есть».

Подобное происходит сплошь и рядом. Мы упоминаем в своей речи специфические имена и выражения, которые на деле ведут к коммуникативному провалу. Огромное количество неудач просто так не оправдать, и, несмотря на это, они продолжают множиться. Что же тут происходит?

В силу определённых причин нет смысла в том, чтобы забивать лексикон каждого человека всеми доступными в данном языке словами. В реальности это почти невозможно, но этого и не случается. Всякий из нас получает в своё распоряжение некоторый минимум, используя который он, более или менее, сносно, общается не только с близкими, но и с посторонними. Вопрос, таким образом, состоит в этом самом «более или менее».

С одной стороны, мы приобретаем слишком много. Множество слов, значения которых мы знаем, редко нами используется. Как правило, коммуникация проста и не требует сверхусилий или метасведений. Но бывают ситуации, когда мы терпим крах потому, что обладаем явно недостаточным багажом. Я не собираюсь здесь рассматривать вопрос о соотношении между удачами и провалами, но очевидно, что первых больше. Однако почему?

На самом деле язык имеет дисциплинирующее воздействие. Привыкая использовать только конкретные слова, общие для всех в данном ареале, мы также приучаемся к тому, чтобы не замечать или игнорировать то, что сносным образом описать невозможно. Лишь единицы, либо в крайне редких случаях нуждаются в чём-то большем, чем им уже предоставлено. Всё прочее забывается. Я ещё многое скажу по этому поводу ниже, но сейчас отмечу следующее. То, что никак не обозначено, в действительности не существует. Если мы рассматриваем круг понятий, включённый в общий набор, то это, как предполагается, всё, что с нами случается и происходит. Остальное же – совершенно лишнее. Или, хуже того, попросту выдуманное.

Объясняется это следующим образом. Скажем, мы можем исключить такое слово как «жалость». Само по себе явление на первых порах никуда не исчезнет, и люди продолжат испытывать соответствующие эмоции, однако не смогут ни передать, не принять информацию о данном поведении. Со временем, по мере увеличения разрыва между поколениями, понятие станет ненужным.

Кроме того, не в силах описать определённые переживания, мы теряем их отличие от остальных, пусть и смежных чувств, тем самым, перемещая ударение с собственно «жалости», например, на «сострадание». Данные комплексы эмоций, хотя и представляют собой что-то очень похожее друг на друга, не могут быть сведены в одну точку. В таком случае «сострадание» поглотит «жалость», не будучи способным заменить её во всех отношениях и опять же со временем оказавшись не в состоянии полноценно её описывать.

Существует и ещё одна опасность. Передавая что-либо друг другу, и, прежде всего, детям в данном случае мы лишимся возможности это делать принципиально. Эрзацы не помогут потому, что они, в свою очередь, окажутся в состоянии угрозы дальнейшего редуцирования. Даже если где-то и проложена граница, за которую ни одно общество не зайдёт, всё же на пути продвижения к ней окажется очень много смежных понятий, которых постигнет участь «жалости».

И последнее. Тут я говорю об общем знании, но не об осведомлённости отдельного человека. Люди в целом, не имея соответствующих слов, теряют способность сохранять описываемые ими явления. Нам бы пригодился уже упоминавшийся термин «амок», но его у нас нет, что, пусть и не значит отсутствие данного психического состояния у индивидов, тем не менее, влечёт за собой его нивелирование и игнорирование в данном коллективном опыте.

Всё это вместе взятое заставляет предположить, что слова во многих отношениях равны самому наличию того, о чём они рассказывают. В узком смысле, устранение некоторых понятий, упрощает или сдвигает в нужную сторону наше переживание мира. Вопрос, следовательно, состоит в том, кому это необходимо. Для того чтобы ответить на него, я теперь обращусь к тем явлениям, обозначения которым в языке начисто отсутствуют.

Сказать нечто подобное проще, чем сделать. Будучи продуктом определённого типа и образа социализации, я, как и все остальные люди, страдаю от незнания. Проблема же заключается в том, что я даже не подозреваю, о чём я, собственно, не осведомлён. Те примеры, которые я бы мог привести, в действительности и по большей части будут касаться того, информация о чём всё-таки, пусть и в весьма урезанном виде, присутствует в моём сознании. Кроме того, тут я не вправе ссылаться на общий набор, потому что сейчас я должен выйти за его пределы, включив в свои рассуждения весь язык. Единственным помощником в данном непростом предприятии станет ссылка на чужую для меня коммуникационную систему. Но и это не так легко осуществить. Всегда остаётся, хотя и потенциальная опасность перевода. Если нечто оказывается годным для трансляции в мой язык – это плохой пример. Следовательно, я обязан найти такую игру слов или отдельные термины, которые бы оказывались неуловимыми для всякого толмача, и он был бы вынужден лишь развести руками.

Конечно, в любом языке присутствуют заимствования, но они суть есть ненадёжные помощники. Скажем, англицизмы стали столь распространены, что уже не воспринимаются как нечто чуждое, а это означает, что их понимают. Единственным выходом, как мне кажется, является использование какого-либо философского термина, при переводе которого существует традиция переносить их прямо, даже и не пытаясь как-нибудь определить в знакомых словах. На мой взгляд, подходящей кандидатурой выступает Dasein М. Хайдеггера. Итак.

Собственно, в самом немецком языке это слово отсутствует. Тем не менее, оно понятно его носителям потому, что соответствует определённой структуре данной коммуникационной системы и, вследствие этого, не оказывается за гранью разумного. В других языках Dasein обычно даже пишется в его первоначальном виде. Это существительное, среднего рода.

Самое важное состоит в том, что мне не нужно объяснять, что это такое. И если читатель не осведомлён о содержании данного понятия, то это даже к лучшему. Другие языки или философы не удосужились включить в состав своего словесного репертуара данную единицу и к тому же не предусмотрели её осознание на уровне структуры. Именно поэтому Dasein так хорош.

Однако значит ли всё это, что немцы более прозорливы или же внимательны? Ничуть. Dasein до М. Хайдеггера, конечно, отсутствовал, но, по крайней мере, он был потенциально возможен. Придумав это слово, философ указал на ту часть нашего бытия (да простят меня его почитатели), которая для прочих народов оказалась скрыта. И хотя на уровне долгих объяснений люди приходят к осознанию данного феномена, нам это ни к чему. Что же произошло за пределами немецкого языка?

Мы лишились возможности как заметить, так и, разумеется, постичь Dasein. Это, собственно, то, что не имеет названия. Способны ли мы тогда узнать, что кроется за этим понятием? Нет. Это нечто недоступное до тех пор, пока мы не выучим немецкий язык настолько, чтобы он стал нам родным. Это неназванное сужает наш кругозор ровно на свою величину, лишая, тем самым, нас какой-то части действительности. Вне зависимости от того, насколько Dasein широк и объёмен, он, всё равно, оказывается по ту сторону нашего понимания мира.

Любой язык на самом деле содержит в себе аналоги Dasein. А это значит, что все они как включают, так и исключают отдельные сферы реальности в наших миропонимании и мировосприятии. Это неизбежность. Никакая коммуникационная система не в состоянии объять в себе весь мир, а потому вынуждена изымать некоторые куски действительности в соответствии с внутренними правилами, которые, я надеюсь, станут ясны из последующего изложения.

Теперь же мне остаётся сделать лишь вывод по данной главе. Те ограничения, о которых я вёл речь, присущи любому языку вне зависимости от того, когда он появился и какими характеристиками обладает. Это универсальные пределы, наложенные самой возможностью людей общаться между собой. Если последовательно сложить их вместе получится следующая картина.

Мы, т.е. человеческие существа, напрасно мним себе, что мы способны описать мир во всей его полноте. В действительности его тотальным отображением является он сам, а люди, будучи лишь частью, вряд ли в состоянии адекватным образом перенести его в язык, каким бы развёрнутым и сложным тот ни был. Вообще говоря, наша речь создаёт и воспроизводит только то, что мы ощущаем, и тем ровно способом, какой нам присущ. Все прочие картины – наша иллюзия осведомлённости. Первая из тех, что я намерен здесь описать.

Часть 2. Обучение

Диапазон возможностей

В данном разделе речь пойдёт о, по видимости, неочевидных вещах. Тем не менее, как станет ясно ниже, они всё же таковы. Можно приводить множество доводов в пользу обратного, однако я склонен считать, что мы порою переоцениваем собственную индивидуальность, а также свободу воли. Этим я не хочу сказать, что их нет вовсе, но, скорее всего, искать их нужно в другом месте, для чего стоило бы обратиться к моим предыдущим работам. Как бы то ни было, последующее изложение моей позиции, как я надеюсь, продемонстрирует то, сторонником чего я являюсь.

Процесс социализации обычно описывают в крайне усечённом виде. Тому есть множество причин, но здесь нет смысла их рассматривать. Однако главную я всё же приведу. Если бы люди были в курсе того, как на них воздействуют, они бы просто запаниковали. Действительно, обнаружить то, что большая часть моего Я – это, вообще говоря, не совсем я, на самом деле удар и потрясение для любого человека, вне зависимости от его искушённости. И потому, собственно, подобное положение вещей скрывается, но, разумеется, не нарочно, а словно походя.

Есть и ещё одно хорошее объяснение тому, почему мы таковы, каковы мы есть. Судя по всему, положение вещей не может быть каким-то иным просто потому, что это самое другое неосуществимо в принципе. Люди не в состоянии избавиться, да этого и не нужно, от влияния извне. По большому счёту, человечность приобретается, а не наследуется, или лучше сказать, организовывается в некотором виде. И если бы на нас никак не воздействовали в критические периоды нашей жизни, то мы так бы и остались заготовкой, сырым материалом без колдовства художника над ним.

Впрочем, нередко это влияние грубо и жестоко. Часто нас заставляют или принуждают к тому, чего бы мы при других обстоятельствах ни в коем случае не предпочли^3. Однако это опять-таки не значит, что всякое воздействие таково. Вообще, как бы мы не относились к собственной трансформации, стоит отметить следующее. Мы таковы, каковы мы есть, благодаря тому, что с нами случилось то, что случилось. Несмотря на банальность подобного утверждения, оно, тем не менее, несёт в себе глубокий смысл, который, как я полагаю, станет понятным ниже.

Но прежде чем приступить к непосредственной теме данного раздела я должен сосредоточиться на одном крайне важном моменте. Вне зависимости от конечного результата социализации, она всегда покоится на наличном материале. В рассматриваемом случае – это наша человеческая природа. Она серьёзным образом ограничивает возможности общества по созданию самого себя. Впрочем, обо всём по порядку.

Человек представляет собой один из видов животных. Как и любые другие звери, мы обладаем рядом отличительных особенностей, касающихся нашего внешнего вида, нашей обеспеченности средствами выживания, доступной нам среды обитания, способами размножения и т.д. Каковы же они, и какие ограничения они накладывают на конечный результат, т.е. на общество?

Во-первых, наше физиологическое строение крайне специфично. Общеизвестно, что у человека отсутствует волосяной покров и более или менее действенные средства обороны и нападения. Кроме того, он передвигается на задних конечностях, имеет большой отстоящий палец, а также является обладателем довольно значительного головного мозга. Эти особенности предопределяют наш рацион питания, способы размножения, скорость передвижения, подверженность облучению со стороны Солнца и некоторые другие, не столь выдающиеся черты. Нельзя также забывать о долгом периоде зависимости в детстве и о слабо выраженном, но всё же присутствующем половом диморфизме. И последнее, но не по важности – наша социальная природа, в которую включены, помимо прочего, речь, развитая эмпатия, альтруизм и т.д. В общем и целом – это тривиальные заявления. Но из них следуют далеко не тривиальные выводы.

Приведу пример. Наши руки и ноги сгибаются в разные стороны. Это связано с тем, что нашими далёкими предками были земноводные. Передвигаться на четырёх конечностях гораздо удобнее, а эволюция имеет дело, как правило, с уже наличным материалом, поэтому люди выпрямились, но сохранили в себе эти черты. К чему я клоню? Прямо сейчас я сижу за столом, на котором находится ноутбук. Моё расположение в пространстве предопределено моей физиологией: так, мои локти покоятся на поверхности стола, тогда как колени согнуты под ним. Сделать данный предмет мебели, по сути, можно каким угодно, однако любая конфигурация не подойдёт потому, что он перестанет выполнять те функции, ради которых он предназначен. Именно поэтому, несмотря на огромное количество вариаций, столы, тем не менее, крайне похожи один на другого.

Если общество не будет учитывать наше строение, то оно попросту окажется несостоятельным. Именно вследствие данной причины мир вокруг нас настолько, как кажется, удобен. Впрочем, отчасти это также заслуга нашего животного начала. Как звери мы включены в природу со всеми вытекающими отсюда последствиями. Мы дышим воздухом, передвигаемся по более или менее ровной поверхности и т.д. Можно, разумеется, очень долго спорить о том, приспособлены ли люди к выживанию, но факты говорят сами за себя – если бы всё было не так, нас давно бы уже не существовало.

Во-вторых, и это связано с первым замечанием. Человек обладает рядом характеристик, которые ставят пределы его активности. Он не может, скажем, прыгнуть вверх на пять метров, или протянуть руку в сторону на три^4. Выше я уже говорил о доступном нам диапазоне звуков. Общество должно учитывать данные рамки, вписывая себя в них, и оттого его манипуляции с окружением детерминированы жёсткой привязкой к этому основанию.

Например, дорожные знаки обладают совершенно конкретными размерами, а также рядом отличительных свойств. Полагаясь во многом именно на зрение, водители не заметили бы их, будь они не такими. Созидая или трансформируя окружающую среду, общество обязано учитывать все возможности человека с тем, чтобы конечный результат не слишком им противоречил. Конечно, повсюду встречаются неудачи и провалы, но, тем не менее, общий итог вполне удовлетворителен.

Здесь стоит задать один вопрос, ответ на который я дам позже. Почему, в частности, в европейской культуре почти все помещения или подавляющее их количество имеет четыре стены? Минимальным числом было бы три, наиболее эффективным в плане использования материалов – шесть, наподобие сот, но выбор был сделан в пользу именно четырёх. Почему? Некоторым приближением к разгадке являются наши способности. Мы физически не в состоянии проживать в двумерном пространстве, а множество углов нас бы, по-видимому, дезориентировало. Однако как бы оно там ни было – диапазон в данном случае очерчен. И уже в нём делается некоторый выбор.

В-третьих, и это уже проскальзывало выше, мы – животные. Можно, естественно, спорить по поводу того, насколько человек окультурен и, как следствие, вычеркнут из природы. Но в действительности культура не настолько противоположна природе, как это обычно представляется. Многие наши инстинкты вписаны в наше социальное бытие, что и неудивительно, особенно в свете того, о чём я говорю.

У всех людей существует естественные потребности. Мы нуждаемся в еде, питье, сне, партнёрах по совокуплению, поддержании температурного баланса наших тел, а также в некоторых параметрах окружающей среды. Наши желудки, как наиболее явные кандидаты для иллюстрации, представляют собой тривиальные материальные образования, функционирующие по жёстко заданным биологическим законам. Сколько бы ни упорствовала культура, но, скажем, метеоризм сохраняется, потому что он является неотъемлемой частью нашей пищеварительной системы.

Все те условности, которые выступают в качестве этикета, никогда не могли и на деле не перешагивали некоторый предел, заданный самой природой. Да, наше тело выделяет ряд секреций, но запретить ему это делать нельзя, да и вообще – попросту глупо. Обычно, люди стесняются обсуждать подобные темы. Стоит только сказать, скажем, о соплях, как тут же все смолкают или же невинно тупят взгляды. Но ведь от подобной реакции ничего не меняется – сопли продолжают нам досаждать. Манеры заставляют нас относиться к таким явлениям как к чему-то неправильному и предосудительному, но нашим организмам как-то плевать на то, что мы по этому поводу думаем или чувствуем.

Несмотря на весь прогресс, достигнутый в особенности западной технологической мыслью, мы почти ничем не отличаемся от своих далёких предков, вышедших когда-то из Африки. Что они думали о своей животной природе, мы никогда не узнаем, разве что будет изобретена машина времени, но есть смысл в утверждении, что наши тела остались прежними. И хочется нам того или нет, их биологическое функционирование жёстко задано. Мы видим сны, испытываем голод, сморкаемся и чихаем и совершаем многие другие поступки, на которые повлиять крайне сложно.

Однако есть ещё одно важное дополнение. Мы стареем и умираем потому, что живём. Этот факт, как правило, никак не затемняется. Смысл нашего бытия определяется нашей же конечностью, и огромные пласты культуры посвящены именно данной стороне нашей физиологии. Тела имеют ограниченный срок годности, да к тому же подвержены многочисленным неприятным воздействиям извне. Это, как представляется, плохо. Не то, чтобы совсем, но было бы лучше, если бы мы могли наслаждаться пребыванием тут подольше. Так, по крайней мере, считается в ряде культур.

Я сейчас озвучу, наверное, крамольную мысль, и всё же я считаю, что смерть необходима. И связано это даже не столько с конечным количеством ресурсов, сколько с тем, что в противном случае жизнь была бы напрасна. Хотя это имеет косвенное отношение к нашей теме, важно подчеркнуть следующее. Социальное устройство любого общества ориентируется на то, что люди приходят из и уходят в небытие. Вечное пребывание человека на планете не предусмотрено ни в одной культуре. Её устройство обязательно учитывает данный факт. Именно поэтому, например, так важны вопросы наследования или же обряды захоронения.

Кроме того существенен сам срок нахождения человека на Земле. Несомненная разница в потенциальном количестве ожидаемых и проживаемых лет между разными культурами мало что значит. В среднем индивид располагает не таким уж и огромным запасом, а потому принуждается к тому, чтобы им как-то распорядиться. Вообще говоря, сам смысл жизни связывается с её ограниченностью. Имея приблизительно – с учётом привходящих факторов – одинаковые отрезки времени, мы успеваем или, наоборот, тратим впустую то, что нам дано. Отсюда берут начала различного рода соревнования и сравнения, которых, по понятным причинам, не было бы, если бы люди существовали вечно.

И последнее, но не по значимости. Критичны также отношения между поколениями, обусловленные разницей в возрасте. И как самый крайний вариант – связи с умершими. Кто-то пришёл раньше и уже успел провести здесь какое-то время, а кто-то, напротив, ещё ничего не сделал. Третьи же вообще уже ушли, но их помнят или создают видимость. Как бы то ни было, но представления о загробном мире существуют лишь потому, что мы умираем, равно как и мечты о полёте – это следствие отсутствия крыльев.

Однако помимо непосредственных процессов биологического функционирования с его конечной точкой в смерти есть также ряд последовательных этапов (на самом деле во многом условных) взросления и старения. Культуры делят людей на детей, половозрелых и стариков, что, очевидно, связано с нашей телесной природой. Отсюда берут своё происхождение обряды инициации, упоминавшиеся взаимоотношения между поколениями и многое другое.

Общество соответственно не вправе игнорировать столь фундаментальные факты. Потому что детей нужно располагать в одних местах и временах, тогда как взрослых – уже в иных, и связи между ними будут предопределяться тем, сколько времени они уже провели на этой планете. Какова бы ни была конечная конфигурация культуры, она неизбежно учтёт эти моменты, равно как и многие другие, мной не озвученные, но явным образом привязанные к нашей физиологии. Однако и уже сказанного достаточно для того, чтобы понять, что наша природа играет существенную роль в деле ограничения социума в его попытках, в реальности весьма успешных, контролировать своих членов.

В-четвёртых, общество всегда ориентировано на двуполую систему. Волею судеб сложилось так, что любой социум населяют мужчины и женщины. Несмотря на не столь заметную по сравнению с другими животными разницу между ними, она, тем не менее, даёт о себе знать. Первые в среднем больше и тяжелее, тогда как вторые – меньше и легче. Кроме того, нельзя забывать и о непохожем устройстве самих тел.

Каждая культура неизбежно создаёт идеальные типы мужчин и женщин. Какими бы качествами они не обладали, важно то, что они как таковые вообще производятся. Хотя это и банальное утверждение, люди почему-то игнорируют тот факт, что сама по себе двуполая система не универсальна. Многие языки, например, содержат в себе также и третий пол – средний, что само по себе есть результат диморфизма, но всё остальное расцвечивается по гендерному признаку. В мире животных имеются иные структуры, поэтому человеческая организация есть во многом продолжение подобного природного сексизма.

Отчасти данное положение вещей ответственно за манихейский взгляд на вещи. Людям присуще смотреть на мир в чёрно-белых тонах через призму противоположностей. Несмотря на то, что в действительности половой диморфизм выражен не очень ярко, тем не менее, он вносит явную лепту в то, какой становится культура. Общество, буде оно отыщется, пожелавшее проигнорировать разделение между мужчинами и женщинами, вряд ли окажется дееспособным. И вот почему.

Существование двух полов имеет ряд последствий. В животном мире, частью которого мы также являемся, половой отбор устроен несколько иначе, чем другие его виды. Привлечение к себе потенциального брачного партнёра сопряжено как с затратами личного характера, т.е. тех усилий, которые должен потратить индивид, так и с возникающей отсюда конкуренцией, если, конечно, претендентов хотя бы несколько. По сути, человечество теряет половину своего состава при поисках сожителя, разумеется, если мы преследуем цель размножения.

Это накладывает на нас определённые обязательства. Так, в человеческих популяциях крайне важным понятием становится красота. Вне зависимости от того, что именно будет считаться привлекательным, сами эти критерии будут непременно присутствовать, соответственно деля весь коллектив на симпатичных и не очень, а то и вовсе уродливых. Индивид же оказывается принуждён к тому, чтобы пытаться подстроиться под некие стандарты, разумеется, вкладывая определённую долю наличных ресурсов в собственную внешность.

Общество при этом должно создать необходимые инструменты поддержания целой индустрии красоты, которая бы внятно и надёжно функционировала и воспроизводила данное деление. Несмотря на явную избыточность стремления быть привлекательным, оно играет не последнюю роль в том, как и во имя чего распределяются те или иные блага, соответственно исключая их из других сфер жизни.

Соревновательность – вторая сторона медали. Когда на рынке красоты имеется выбор, то он предопределяет достаточно очевидную вещь: не все получают то, чего хотят. Поэтому нужны также механизмы отведения недовольства, либо его снятия. С этой целью создаются компенсаторные структуры. Например, заявление о том, что каждый красив по-своему – это обязательный атрибут фрустрации, происходящей вследствие проигрыша в конкурентной борьбе. И раз он существует, то он выполняет важную функцию.

Помимо этого общество должно канализировать соревнование в желательно неопасные области или, по крайней мере, такие, где ущерб не превышает возможного выигрыша. Различного рода ритуальные состязания между представителями одного пола выступают суррогатами борьбы на уничтожение. Условные правила игры, признаваемые всеми членами данного коллектива, заменяют собой настоящие стычки, тем самым облегчая участь каждого неудачника, к тому же создавая разные лиги и уровни мастерства и увеличивая количество победителей.

Далее. Мужчины и женщины имеют неодинаковые склонности и способности. Давно известно, что оба пола хороши в своих областях деятельности. Мне ни к чему описывать их, но для общества это означает следующее. Одни виды работы и, соответственно, досуга предназначаются одному полу, тогда как другие – другому. Вопрос о том, насколько человек приспособлен к определённой занятости, часто вообще не ставится как таковой именно в связи с тем, что неявно предполагается, будто сама природа расписала, куда индивид станет вкладывать свои силы и на что себя мотивировать.

Мне нет нужды говорить о том, что существуют патриархальные, матриархальные и смешанные типы обществ, каждое из которых ориентируется в своём функционировании на собственные взгляды по поводу половой сущности. Тем не менее, между ними есть и очевидно сходные черты. Мужчины в целом сильнее физически, а потому способны и нередко демонстрируют доминирование в одних сферах, тогда как физиологическое строение женщин располагает их к господству в других. Раз начавшись, дифференциация распространяется не только на релевантные области, но и дальше безотносительно того, насколько деление вообще оправдано.

Кроме того социум непременно должен не просто сводить и первых, и вторых вместе, но делать оба пола привлекательными друг для друга. Это имеет, вообще говоря, косвенное отношение к, собственно, стандартам красоты. Спрашивая своих знакомых и студентов, я убедился в том, что люди наивно полагают, будто симпатичных представителей противоположного (а равно и того же) пола много. Это, конечно, не так. В действительности их мало. Тогда почему нам нравятся те, что есть? Ответ слишком очевиден. Если бы всё обстояло обратным образом, то общество просто не смогло бы воспроизводиться, что явно противоречит его намерениям. Этой темы я ещё коснусь ниже, но пока замечу, что исключение кого-либо из группы крайне нежелательно для неё. Если кто-то не находит себе пары, он начинает чувствовать себя брошенным и никому не нужным, что поднимает вопросы о справедливости устройства коллектива, в рамках которого он пребывает. Это опять же порождает лишние мысли, которые любыми способами элиминируются, сводясь к собственному же отрицанию – а давайте все мы будем красивыми.

Упоминавшаяся индустрия красоты активно работает в данном направлении. Существуют многочисленные способы обмана, уловки, введения в заблуждение и тайны. С одной стороны, они помогают привлекать, а с другой – нейтрализуют зачастую посредственную внешность. Этим я не хочу сказать, что люди уродливы, нет. На самом деле мы все средненькие в полном смысле этого слова. «Хвосты» нормального распределения незначительны, но в том-то и дело, что общество связано и основывается на преимущественно огромной средней зоне. Эксцессы его волнуют относительно мало, либо же они играют роль примеров – как отрицательных, так и положительных.

Это подводит нас к следующему. В-пятых. Подавляющее количество людей как по своим возможностям, так и по своим способностям располагается где-то посередине огромного спектра. Чтобы убедиться в этом, можно посмотреть за соревнованием, скажем, прыгунов в высоту. Даже те отметки, которые покоряются самым лучшим спортсменам, не столь высоки по сравнению с теми, что доступны всем остальным.

Данное обстоятельство имеет два крайне важных последствия. Первое. Общество учит нас умению различать на самом деле не очень существенные колебания величин. Это касается буквально всех сфер жизни. Мы так привыкли, что одни люди умнее, а другие – глупее, некоторые красивее, а прочие – не очень, отдельные сильнее, а иные – слабее, что редко замечаем не столь большой диапазон возможностей, который вообще доступен человеку. Видеть нюансы – один из столпов социума. Без подобного навыка мы бы разом почувствовали бессмысленность очень многих практик, которыми мы занимаемся не просто ежедневно, но ежечасно, даже ежесекундно. Мы постоянно сравниваем себя и окружающих или только последних.

В действительности все наши различия лежат приблизительно в одной плоскости. Те самые «хвосты» редки, и к ним, соответственно, приковано всеобщее внимание. Остальным не остаётся ничего лучшего, чем попытаться увидеть разницу там, где она почти незаметна в абсолютных категориях. Во многом именно отсюда черпает свои силы соревновательность. Быть чуть быстрее, выше или сильнее – значит быть всем.

Кроме того, хотя об этом речь пойдёт ниже, общество заинтересовано в том, чтобы выделять одни черты как важные и нейтрализовывать, а то и вовсе уничтожать другие, представляющие угрозу или, по крайней мере, вызов. Так, одни шкалы различия поощряются и всячески пестуются, тогда как прочие, наоборот, подавляются и элиминируются. Разумеется, подобный подход связан с понятием «выгодности» тех или иных характеристик в человеке. Однако как бы оно там ни было, нельзя без последствий вводить деление исключительно в нужных областях – оно неизбежно перельётся как в смежные, так и в далёкие, пропитав собой всё социальное бытие человека, что и наблюдается в реальности.

Второе последствие. Общество обязательно вводит некоторый стандарт. Об отрицательных экстерналиях этой операции писали много, поэтому я не стану тут повторяться. Важно, впрочем, не столько то, что кого-то, скажем, садят в психбольницу или объявляют «не от мира сего», а то и никчёмным, а то, что человек постоянно соизмеряет своё бытие с тем, что предписано.

Может показаться, что социум ни к чему в данном отношении не принуждается, но это не совсем так. Сколько бы мы ни изучали людей, у каждого непременно отыщутся отклонения от среднего. Вопрос, следовательно, ставится так: какие именно девиации считать полезными и одобряемыми, а какие – вредными и порицаемыми, и как его следствие – каков должен быть диапазон приемлемого? Ответить на него не так просто. Прежде всего, не совсем понятно, что лучше для целого в то время, когда его частью и выступают данные колебания. Во-вторых, не ясно, какую норму или процент «не таких» необходим, чтобы вынести их за скобки. В-третьих, не очевидно, что исключение будет принято теми, кто вписывается в установленные рамки, что подвергнет сомнению само деление. Наконец, в-четвёртых, очень трудно определить порог, до которого наблюдается соответствие предложенному образцу, а после которого ничего подобного уже не наблюдается.

Эти вопросы, разумеется, решаются в процессе и в зависимости от многочисленных обстоятельств, но, тем не менее, они всегда даны как нечто неотложное. Социум вынужден что-то делать с ними, иначе подвергаясь опасности распада. Помимо прочего само поддержание стандарта в рабочем состоянии требует сил и ресурсов, которые нужно тратить, изымая их, таким образом, из более предпочтительных сфер деятельности или из тех, что способны продемонстрировать более желательный исход или больше выгод.

Собственно говоря, вокруг стандарта и вращается само деление. Отклонения от него в ту или иную сторону воспринимаются либо как отрицательные, либо как положительные, что и создаёт общую ситуацию оценивания. Однако это же создаёт и одну очень большую проблему.

Всегда можно представить себе человека среднего решительно во всём. Конечно, это, скорее, моя выдумка, и, тем не менее, такое потенциально осуществимо. Если те или иные отклонения более предпочтительны в глазах члена коллектива, то резонно предположить, что он попытается отыскать их у себя. В случае же неудачи, он поставит под вопрос само деление. Если же таких индивидов окажется много, то само различие подпадёт под угрозу дискредитации. Как правило, решается это просто. Появляется заявление о том, что кто-то пока ещё не нашёл себя. Мы все хороши по-своему, задача состоит в том, чтобы это «своё» обнаружить. И здесь в дело вступает сам принцип. При любом раскладе в незначительных деталях мы не одинаковы, что автоматически влечёт за собой удовлетворение.

Естественно, я крайне упрощаю картину. В действительности находятся люди, страдающие от своей усреднённости, тем более что окружающая нас искусственная среда с неизбежностью выравнивает различия. Избежать этого нельзя, да и не нужно, но нередко данное положение вещей переживается крайне остро. Впрочем, как правило, это замечается редко. Это подводит меня к последнему свойству человека, ограничивающее социум.

В-шестых. Волею судеб люди обладают некоторыми особенностями психики. По крайней мере, отчасти их можно списать на наше физиологическое устройство, однако они всё же представляют собой отдельный класс явлений. Кроме того их легко представить себе в определённом диапазоне, что перекликается с предыдущим ограничением устройства общества.

Что вообще значат эти особенности? На сегодняшний день существует огромное и продолжающее увеличиваться количество исследований того, как люди реагируют на те или иные явления, как они их воспринимают, что при этом происходит у них в мозгу и т.д. Любопытный читатель без труда отыщет информацию, ссылающуюся или непосредственно вытекающую из подобных работ. Я не собираюсь тут производить обзор этих трудов, заслуживающих отдельного прочтения и штудирования. Замечу только следующее. По-видимому, мы крайне специфичны в своём психологическом строении. И это обстоятельство ни в коем случае нельзя обойти вниманием.

Общество, состоящее из индивидов, обязательно учитывает данный момент. Скажем, мы некоторым образом реагируем на внешние стимулы, что автоматически влечёт за собой необходимость включения их в определённый диапазон с тем, чтобы, с одной стороны, они оказались заметными, а, с другой – не вызвали бы чрезмерных эмоций и переживаний. Наше окружение довольно стабильно в том смысле, что оно не так уж и часто заставляет нас испытывать по его поводу сильные и интенсивные чувства.

То же самое касается и многих других вещей, кажущихся нам само собой разумеющимися, но в действительности призванных учитывать наш психический склад. Кроме того крайне важным представляется и вопрос о взаимоотношениях между людьми. Те специфические реакции и соответствующие им практики, которые мы можем наблюдать, что называется, в естественном окружении, полностью отвечают нашим способностям и особенностям.

Вообще говоря, трудно найти такую область нашего социального существования, которая бы не была отмечена печатью нашей психики. Всё, что нас окружает, с одной стороны создано нами, а потому и не способно противоречить нам, с другой стороны, даже те аспекты и особенности внешнего мира, которые существовали задолго до нашего появления, призваны облегчить наше рождение.

Обычно люди забывают о том, что мир был создан задолго до того, как они вышли из утробы матери. Мы полагаем, что творим его заново, всякий раз взаимодействуя с ним. В какой-то степени это, разумеется, верно. Но более обширная правда состоит в том, что он удобен. Да, нередко мы вынуждены приспосабливаться к тому, что кажется нам не слишком комфортным или даже нелепым, но по большому счёту адаптация проходит относительно безболезненно. Одним из объяснений тому служат вышеприведённые условия, в рамках которых выстраивается общество. Другими я займусь позже. Пока же мне хочется отметить следующее.

Человеческий мир таков, каков он есть, благодаря тем особенностям, которые отличают людей как от прочих животных, так и друг от друга. Социум лепит из того, что ему предоставлено, а потому скован и в своих желаниях, и в своих устремлениях. Именно поэтому многие типы обществ, которые доступны для наблюдения, удивительно похожи. Огромное количество сценариев, мысленно осуществимых, тем не менее, никогда не воплощается на практике. Сложно, если вообще возможно привести пример. И это связано с тем, что я – человек, такой же, как и читатели этой книги, которые также испытают трудности подобного фантазирования.

Наше окружение создаётся нами, но не произвольно. Многие стороны наших сообществ можно объяснить лишь одним, а именно тем, что люди – это особые животные, со своими склонностями, возможностями и даже прихотями. Вне этого диапазона для человека ничего не существует. В этой связи вспоминаются различные истории об инопланетянах. Как не забавно это звучит, но в подобных россказнях они всегда похожи на нас. Но даже если бы они и вправду были, то уже конечно ничего общего между нами бы не наблюдалось. Земля – уникальное место во Вселенной, обуславливающее и наше отношение к себе, и к окружающим, и к миру. Вследствие этого «зелёные человечки» (почему именно этот цвет?) – это наша фантазия.

Впрочем, закончить этот параграф я хочу на серьёзной ноте. Несмотря на описанное выше, общество всё же имеет серьёзные и причины, и средства влияния на то, какими мы в нём будем. В действительности приведённые мной условия не являются слишком строгими, образуя допустимый и, главное, довольно обширный репертуар возможных практик и инструментов воздействия на индивидов. Разумеется, социум не вправе не учитывать тот материал, с которым он имеет дело, но в то же время он имеет свои цели и задачи, нередко заставляющие его членов приспосабливаться к наличным и всегда искусственным условиям. Но и нельзя забывать о том, что вариативность человеческих групп не столь велика, как кажется на первый взгляд.

Последнее, о чём ещё стоит упомянуть. Я не претендую в своём обзоре на всеохватность. Во-первых, это не является моей конечной целью, и, во-вторых, я тут демонстрирую совсем иное, то, что станет ясно ниже. Пока же нужно отметить, что во взаимоотношениях между обществом и человеком наблюдается очевидное равенство, по крайней мере, в том, что они оба влияют друг на друга. Теперь же я могу приступить к, пожалуй, наиболее провокационной части своей работы.

Обучение чувствам

Мы все чему-то учимся в разные периоды своей жизни. Человек приходит в мир настолько неподготовленным, что ему попросту жизненно необходима помощь со стороны окружающих, но то же самое касается и более поздних ступеней нашего развития. Мы все – социальные животные, и упор необходимо делать на обоих словах. И если второе было продемонстрировано выше, то первым я займусь сейчас.

Действительно, нас всегда окружают люди. Мы очень тонко различаем даже малейшие перепады настроения у тех, с кем рядом находимся, умеем обманывать и вскрывать ложь, понимаем разного рода иерархии, играем по правилам и многое другое. Само наше физиологическое устройство таково, что мы неизбежно создаём общество, которое, в свою очередь, влияет на то, каким будем мы сами. Однако простого заявления о том, что мы социальны недостаточно, особенно, если мы хотим понять себя.

Заголовок данного раздела несколько шокирует. Казалось бы, что может быть более интимным и индивидуальным, чем наши чувства и переживания по поводу того, что нас окружает, что с нами случается и о чём мы думаем. И, тем не менее, даже в этой сфере человек не настолько самостоятелен, насколько мы себе это представляем.

Но прежде чем приступить к обсуждению озвученной темы, я хотел бы сделать ряд оговорок. Первая касается сложности разграничения личного и социального. В предыдущем разделе я уже упомянул данную деталь, но необходимо ещё раз к ней обратиться и всегда иметь её в виду. То, что мы чувствуем, есть результат многих причин, которые условно можно разделить на внешние и внутренние. Проблема состоит в том, что сделать это не так легко. Вещи и явления зачастую выступают продолжением тела, а также включаются в его состав. Не существует даже континуума позиций, который бы содержал полярные альтернативы. Напротив, имеется клубок взаимно переплетённых и наложенных друг на друга источников влияния.

Вторая оговорка – это возможное обвинение в непоследовательности. Но в данном случае я и не преследую цели быть до тошноты логичным и методичным. Наоборот, как последующий, так и предыдущий текст нужно рассматривать именно как сложносоставную реальность, отдельные части которой непрерывно и стохастически коммуницируют и изменяются под давлением этого общения.

Третья. В человеке трудно выделить одни черты, при этом игнорируя другие. Поэтому, рассматривая чувства, я обязательно затрону разум и поступки. И ровно то же самое произойдёт в следующих разделах. Здесь нет ничего предосудительного, но, напротив, как мне представляется, таким образом я лишний раз смогу подчеркнуть целостность нашей природы.

Четвёртая. Я буду вести речь не о каком-либо конкретном обществе, но о социуме как таковом. Впрочем, это непременно будет означать, что я стану говорить о современных человеческих популяциях. Это необходимо принимать в расчёт хотя бы потому, что нынешние люди, разумеется, отличаются от своих предков – как далёких, так и близких. Развитие человечества влечёт за собой трансформацию коммуникационных и социальных практик, что неизбежно сказывается на результатах анализа. Однако тут присутствует и один утешительный момент. Наша природа вряд ли претерпела серьёзные изменения с тех пор, как мы вообще образовали отдельный вид, поэтому, в целом, можно пренебречь данной оговоркой.

Пятая. В силу того, что наша система чувств состоит из пяти элементов, у меня не будет возможности охватить их по отдельности. Это заняло бы слишком много времени, и к тому же было бы не очень удобно. Поэтому дальше я сосредоточусь лишь на зрении. Поступая подобным образом, я показываю, что данный канал получения информации наиболее значим для человека. Кроме того, я всё-таки приведу примеры и из других областей. Впрочем, надо понимать, что глаза открывают двери и к другим органам, и что логика работы последних такая же.

Шестая, что несколько символично. Обычно говорят о том, что у людей имеется пять чувств. Однако необходимо помнить, что есть и шестое. Тут я не имею в виду ничего потустороннего, тем более связанного с какой-то особой сферой нашего опыта. Всё, что я хочу озвучить – это наличие ощущения собственного тела, без которого все прочие переживания трудно реализуемы, разумеется, в тех масштабах, которые мы можем наблюдать в действительности.

И седьмая, хотя это не столько оговорка, сколько вопрос, ответ на который я попытаюсь дать ниже. Мы не просто чувствуем нечто, но всегда ощущаем комплексность бытия. Собственно говоря, никогда не бывает просто цвета или, скажем, запаха, но обычно они неразрывно связаны друг с другом. Существует понятие синестезии, которое стоило бы отнести ко всем представителям рода человеческого. Вкупе все шесть каналов получения информации дают общую картину – без пропусков и лакун. Таким образом, проблема состоит в том, как та или иная культура воздействует на конечный результат.

Помимо уже озвученного вопроса, имеется несколько других, которым и будет посвящён этот раздел. Первый состоит в следующем. Что именно в окружающей среде привлекает наше внимание? Или, выражаясь проще, что мы видим? Второй уточняет своего предшественника. Мы не только смотрим на что-либо, но и переживаем это в определённой манере и с некоторой степенью интенсивности. Наконец, третий касается того, как мы реагируем на то, что попадает в наше поле зрения. Все они пересекаются между собой и представляют единство. Тем не менее, по возможности, я рассмотрю их по отдельности с тем, чтобы лучше их понять. Начнём по порядку.

Представьте себе, что вы идёте по улице. Мимо вас шагают другие люди со своими заботами и переживаниями. По проезжей части проносятся автомобили. На столбах, вывесках и растяжках призывает к покупкам реклама. Огромное количество символов подсказывает, как себя вести. Это обычный городской пейзаж. Как правило, мы упускаем из виду, что картина, нарисованная мной, и вообще любого автора, будет неполной. Скажем, я не упомянул неровности асфальта или ливневую систему, и много чего ещё. На самом деле мы видим далеко не всё, на что смотрим.

Это может показаться несколько странным. Да, обычно человек понимает, что в его поле зрения попадаёт далеко не всё из того, что его окружает. В конце концов, это устройство нашего организма. Бинокулярность предопределяет кругозор. Но хуже то, что даже те вещи и явления, которые оказываются перед нашими глазами, нередко просто не видимы. Можно, конечно, возразить, что уж наш мозг-то замечает всё, но это всё не доходит до уровня сознания. И это верно. Но почему это так?

В моём описании города отсутствует качество дорожного покрытия. Вообще люди редко смотрят себе под ноги в урбанизированном пространстве. Это ни к чему. Но, например, на природе это важно, и потому мы будем внимательнее относиться к земле под нашими ногами. Ответ здесь очевиден. С большой долей вероятности асфальт, по крайней мере, должен быть ровным, а оттого нет смысла следить за его соответствием некоторому удобному для нас стандарту. Почва, напротив, непредсказуема, и, значит, обязывает нас быть бдительными. Но это только первое приближение к ответу. Чему нас, собственно, учат в данном отношении?

Сугубо физиологически люди устроены так, чтобы по возможности большее количество процессов оставалось вне сферы сознания, что позволило бы сосредоточить своё внимание на более насущных или кажущихся таковыми задачах. Все мы в детстве приложили немало усилий и стараний ради того, чтобы научиться ходить. Будучи взрослыми, мы, наоборот, редко замечаем, как это делаем. Несмотря на колоссальную сложность подобных движений, они, тем не менее, были автоматизированы и вытеснены на периферию нарочного управления. Мозг сам, образно выражаясь, «шагает», а мы в это время посвящаем себя иным проблемам.

Понятно, что невнимательность в данном случае не означает игнорирования. Если бы наш мозг «забыл», как надо ходить, мы бы просто упали, и это заставило бы нас управлять процессом сознательно. По сути, многие вещи и явления оказываются не незамеченными, но недооценёнными. Какой прок в том, чтобы регулировать, скажем, угол наклона стопы, если и автоматически у нас всё неплохо получается? С другой стороны, цветные воздушные шарики, зацепившиеся за ветви дерева, интересны тем, что выбиваются из привычного окружения или банально противоречат тому, что мы от последнего ожидаем, тем самым попадая в наше поле зрения.

Поэтому частичным ответом на вопрос о том, что мы видим, является следующий. Мы смотрим на то, что представляется важным. Если бы шарики присутствовали на деревьях повсюду, то они не вызывали бы никакого интереса и, наоборот, их исчезновение было бы удивительным. В зависимости от окружения и от ожиданий по его поводу, человек наблюдает одно, но игнорирует другое, точнее, распределяет вещи и явления между сознанием и теми областями, которые выполняют автоматическую работу.

Впрочем, заявление о том, что важно, а что – нет, не слишком убедительно. Проблема состоит в том, что не совсем понятно, каковы критерии оценки. Так одни люди обратят внимание на шарики, а другие не заметят их. И именно тут вступает в дело процесс обучения. В широком смысле оно сводится к тому, как человек станет действовать в тех или иных обстоятельствах, конкретнее – что попадёт в его поле зрения.

Ясно, что критерии придумываем не мы сами. Они не берутся с потолка, равно как и не изобретаются произвольно. Разумеется, с течением времени и по ходу социализации, которая не прекращается ни на мгновение, оценки могут меняться, однако само их существование во многом заслуга не лично человека, но его окружения.

Например, мало кому, по крайней мере, в России нравится запах протухших яиц. Обычно соответствующий душок свидетельствует о том, что нечто пропало, и это, как нас учат, не очень хорошо. Однако существуют кухни, где подобное амбре просто фон, ничего не значащий и ни к чему не ведущий. И в том, и в другом случае наблюдается одно и то же явление. Но в первой ситуации оно рассматривается, тогда как во второй – игнорируется.

Понятно, что у всех людей воспитание разное. Конечно, имеются общие черты и подходы, но всё-таки опыт каждого уникален. Даже если в культуре запах протухших яиц – это элемент, на который стоит обратить внимание, но личные переживания не связывают с ним ничего экстраординарного, то он окажется незамеченным. Этим можно объяснить своеобразие всякого человека. Тем не менее, существенно другое.

Общество не заинтересовано в том, чтобы каждый думал об окружении так, как ему только заблагорассудится. При подобном раскладе возник бы хаос и сделал бы невозможным координацию разнонаправленных воль. Поэтому социум изобретает критерии того, что достойно внимания, а что – нет. Протухшие яйца в России ассоциируются с негативным опытом разложения, которое грозит отравлением, а в пределе – даже смертью, в связи с чем их стоит заметить. Неровности на асфальте – проблема маленькая, а, следовательно, не нуждающаяся в усиленной концентрации. Хотя вынужден отметить, что это далеко не всегда так.

Таким образом, критерии изобретаются не по отношению к выгоде индивида, но в связи с прибылью коллектива. Например, чистота ботинок – существенный фактор во взаимодействии между полами, хотя как наведение лоска, так и взгляд на обувь и их оценка требуют усилий, не приносящих непосредственную пользу тем, кто занят их тратой, однако улучшающих общий климат в группе вследствие присутствия самой системы предпочтений.

В этом смысле то, на что человек обращает внимание, нужно не столько ему самому, сколько окружающим, и даже больше – оно необходимо ради сохранения порядка. Разумеется, могут случаться сбои, которые в пределе ведут к тому, что выученные нами паттерны оказываются бездейственными и неэффективными, что усложняет как наше собственное бытие, так и взаимоотношения с другими. Конечно, подобное не должно случаться, а, значит, коллектив нуждается в том, чтобы навязать нам определённый взгляд на вещи. Последнее может выражаться следующим образом.

Во-первых, мы замечаем то, что с очевидностью выбивается из общего порядка. Как животные мы кровно заинтересованы в том, чтобы видеть опасности и выгодные приобретения, в качестве которых, в частности, могут выступать новые знания. Если игнорировать и то, и другое, это грозит либо потерями непосредственными, либо упущенными, чего, естественно, допускать нельзя. То же самое касается и культурных дисбалансов. Быть, например, в шортах на балу – явная оказия.

Во-вторых, мы видим изменения. Разумеется, не всякие, но тем не менее. Память играет колоссальную роль в том, как мы взаимодействуем с миром. Если в вашей голове хранится одна картина, а на деле вы наблюдаете другую, то это стоит того, чтобы попасть в ваше поле зрения. Кроме того подобный подход позволяет прослеживать динамику, а не только статику, что увеличивает общие шансы на выживание и на успешное преодоление препятствий и преград.

В-третьих, как это ни странно, но мы нередко наблюдаем то, что привыкли видеть. Так, существует понятие фантомной боли, т.е. таких неприятных переживаний, которые предшествовали потери, например, руки. Данная конечность в последние мгновения своей жизни испытывала соответствующие ощущения, которые сохранились с тем, чтобы продолжаться и после ампутации. На более общем уровне, скажем, супруги продолжают рассматривать друг друга такими, какими они были до брака, несмотря на очевидные изменения.

В-четвёртых, и это является антитезой предыдущему замечанию. Очень часть мы многого не видим. Наблюдаемая часть или, лучше сказать, картина реальности не полна. Мы приучаемся к тому, чтобы огромное количество вещей не попадало в поле нашего зрения, и кроме того игнорируем целые кластеры действительности. Если что-то и оказывается в данных зонах, то оно остаётся для нас по-прежнему несуществующим. Из всего многообразия мира мы выделяем то, что, как нам представляется, важно, соответственно, упуская колоссальное число деталей. В конце концов, какая нам разница, если, скажем, мы не зафиксировали, пусть и большой кусок, если последствия не критичны?

Данный список не претендует на полноту, и пытливый читатель способен, я полагаю, расширить его, но он иллюстрирует одно крайне важное обстоятельство. То, что человек видит, это не обязательно то, что существует на самом деле. И порядок, и изменения, и привычка, и отрицание – субъективно социальны. И правда не в том, что нечто присутствует, а в том, что оказывается рассмотренным, как присутствующее. Если вы с кем-то не разговаривает, то его для вас нет.

Разобравшись с первым вопросом, теперь я могу приступить ко второму. Вообразите себе огромного мужика со всей силой ударяющего маленькую девочку по лицу. Затем перейдите дальше и нарисуйте вывихнутую челюсть малышки, выбитые зубы, сломанный нос и реки крови. И самое главное – представьте, как случайные свидетели данного инцидента рукоплещут взрослому. Если вы не почувствовали омерзения, возмущения, оторопи и других негативных ощущений – мне с вами не по пути. Вообще даже писать подобное тяжело, тем не менее, данная картина прекрасно иллюстрирует то, что я хочу сказать.

Что мы видим? Один физический объект осуществляет взаимодействие с другим с некоторыми последствиями. Всё. По большому счёту ничего страшного. Но почему тогда нам претит эта картина? Потому что мы не просто выхватили из всей реальности данный кусок, но теперь приписываем ему определённое значение.

Не так давно я с горечью обнаружил у своих студентов, буду корректным, некоторую неполноценность представлений о любви. Они рассматривают данное прекрасное чувство или даже комплекс переживаний, а для кого-то и саму жизнь, как набор определённых практик и паттернов. Держаться за руку, дарить цветы, говорить слова-ключи и т.п., для них это и есть она. Очевидно это не так. Любовь вообще сложно описать, но не менее трудно и ощущать её. Боюсь, что те студенты попросту никогда не любили. Почему я об этом говорю?

Для студентов любовь – это аплодисменты отвратительному поступку мужчины из моего примера, а именно – значение. Нет, они не кровожадны, и не асоциальны, но они недопонимают всю глубину этого чувства. Скажем, вам дарят книгу, а вы читать терпеть не можете. Как вы на неё взгляните? Наверняка с отвращением. Какой-то параллелепипед с невнятным для вас содержанием. Пылесборник, да и только.

Но ведь и мужчина из моего примера – это тоже тривиальный объект, которому мы приписываем некоторые качества, которых у него, кстати, может и не оказаться. Мы не знаем, что побудило его к таким действиям, какова предыстория, что совершила девочка и многое другое. Конечно, оправдания он не дождётся, но, тем не менее, наше отношение нуждается в амнистии. Почему мы так категоричны?

Давайте уже оставим дурака в покое и вообразим что-нибудь более нейтральное. Например, вы заходите в незнакомое помещение и обнаруживаете там стул. Откуда вам знать, что это именно он? Предшествующий опыт подсказывает вам, что данный объект – это предмет мебели, на нём, как правило, сидят, что предполагает некоторую твёрдость этой вещи. Заметьте, вы ещё не подошли к нему, но уже многое о нём способны сказать. И, кстати, сам стул не обязательно обладает всеми теми характеристиками, которые мы ему приписываем априори, на чём порою строятся шутки.

На самом деле мы не просто видим нечто, но автоматически включаем это в определённую сетку координат, которую создали до контакта. Так стул – это предмет мебели со всеми вытекающими из данного утверждения последствиями. Но каковы они?

Прежде всего, мы задаём некоторые свойства. До сих пор наш опыт столкновения со стульями был таким, что мы вывели его твёрдость. Поэтому всякий следующий непременно будет подобным. И человеку в действительности нет нужды проверять каждый раз плотность вещи просто потому, что это ничего не изменит. Если, скажем, нечто демонстрирует не предполагавшиеся черты, то мы переводим его из одного разряда в другой. И стул становится, например, вешалкой. Причём это работает не только с реальными предметами, но даже с их изображениями.

Должно быть понятно, что сведения об окружающем мире во многом мы получаем от других людей, но даже наш личный опыт всегда транскрибирует непосредственные переживания с помощью заданного механизма. А он, в свою очередь, передаётся нам от посторонних. Где это видано, чтобы стулья были вешалками? Нигде. Я называю подобные аргументы доказательствами «сам дурак». В реальности нет никаких оснований считать, что увиденное нами таково, каким мы его научились воспринимать. И, тем не менее, именно этим мы постоянно и занимаемся.

Во-вторых, мы приписываем вещам определённое их использование. На стульях сидят. Хотя опять же ясно, что их можно жечь, на них можно спать, с ними можно играть, ими можно избивать неприятелей и т.д. Диапазон огромен, но мы вынимаем из него лишь очень незначительную часть. Почему? Потому что если мы поступим иначе, мир чуть ли не буквально рухнет. Одинаковость сеток координат является залогом успешного взаимодействия. Это хорошо иллюстрируется тогда, когда представители одной культуры, с очевидно отличным подходом к реальности, оказываются в другой, демонстрируя явно ошибочное, а на самом деле просто своё восприятие действительности. А теперь представьте себе, что мы все бы вмиг отказались от усвоенных представлений и начали бы применять подходы, обусловленные исключительно нашей прихотью. Что бы из этого вышло? Верно, хаос.

Разумеется, мне можно возразить в том смысле, что порой вещи используются явно не по назначению. Так в драке стул оказывается инструментом насилия, а вовсе не предметом мебели. Это правильно. Но в данном случае и в видимом отсутствии более эффективных средств обороны или нападения стул – это всё-таки оружие. Контекст обязывает. Однако это не отменяет того фундаментального факта, что в нормальных условиях на него бы сели. В подобной ситуации всего лишь происходит переключение между значениями, но нужно заметить, что изменения бывают не всякими, а определёнными. Так, скажем, стулья не едят. Хотя как знать…

В-третьих, мы ожидаем от вещей некоторых реакций. Здесь я не имею в виду того, что стул отзовётся на просьбу подойти, несмотря на то, что это было бы весьма удобно. Нет. Мы садимся на него и предполагаем, что он выдержит наш вес. Неприятно, когда он под вами скрипит и очевидно норовит сломаться, и уж тем более, когда подобное происходит. Но вообразите себе, что, зайдя домой, вы обнаруживаете стул, который рычит на вас и к тому же желает укусить, хотя и трудно представить себе, чем именно. Что бы произошло, если бы вся мебель разом ожила? Такое не случается, но возможно где-то во Вселенной есть живой уголок для наших предполагаемых бездушных соседей. К чему я это веду?

Вопрос состоит в следующем. Почему мы ожидаем того, чего может и не произойти? Откуда нам знать, что стул твёрдый и, следовательно, выдержит вес нашего тела? Рычащие и злобные предметы мебели в нашем мире не встречаются. Весь наш опыт, а также убеждения окружающих нас людей говорят в пользу того, что прогноз окажется верным, и, схватившись за спинку, мы будем способны поднять его, потому что его собственная масса также заранее задана.

И, наконец, последнее. Я уже говорил о том, что у каждого из нас существует сетка координат, в которую мы вписываем всё то, что воспринимаем с помощью органов чувств. Поэтому, в-четвёртых, мы ждём некоторой согласованности предметов между собой. Так, стул на потолке – это неправильно. И даже не потому, что на нём в таком случае нельзя сидеть, а потому, что обычно он находится на полу, ну или, по крайней мере, на стене, хотя и последнее несколько неверно. Это сильно смахивает на ситуацию, когда мы ночью, не включая света, пробираемся в туалет – все вещи располагаются там, где им и положено, что делает наше небольшое путешествие довольно удобным. Сбитые пальцы на ногах также случаются, но не так часто и, как бы то ни было, это неприятно.

Несмотря на то, что мой пример не слишком подходящий, именно поэтому он настолько показателен. Существуют столы и стулья. Ради простоты ограничим назначение первых приёмом пищи за ними, а вторых – сидением на них. Если уж мы до сих пор наблюдали и те, и другие в их соотнесённости друг с другом, то, скорее, всего, они продемонстрируют те же самые комбинации. И индивид не станет сидеть на столе и есть со стула. Кроме того стол окажется больше, а стул – меньше, и второй будет задвинут, а с первым ничего подобного не случится. Мы, конечно, можем увидеть и обратные связи, но они, очевидно, будут нам неприятны, и в любом случае мы ничего такого не ждём.

Но тут есть и ещё одно обстоятельство, требующее прояснения. Скажем, мы видим человека, несущего продукты. Автоматически мы заключаем то, что где-то есть столы и стулья, которые мы не имеем возможности зарегистрировать, и данный индивид направляется к ним, опять же с целью сидеть на вторых и принимать пищу за первыми. Отчего мы так решили? Что если этот персонаж является представителем другой культуры, где нет чего-то одного, где их функции противоположны тем, к которым мы привыкли, или отсутствует разом всё? Разумеется, это возможно. Но если бы это и было так, то, скорее всего, ожидали бы мы иного.

Помимо прочего, мы наблюдаем вещи не по отдельности, но все скопом, и это крайне важно. Единство воспринимаемого – ключевой элемент того, как мы относимся к окружающей среде. В данный момент у меня насморк, нос забит, и, как следствие, в моей картине мира в некоторой степени отсутствуют запахи. Естественно, это не совсем так. Что-то я всё-таки слышу, но по сравнению с обычным порядком этого мало. Мешает ли мне заложенность? На самом деле не очень сильно. Помимо сугубо физического дискомфорта и сопровождающей слабости моё представление о мире изменилось незначительно. Обоняние даёт не так много информации, хотя трудно себе вообразить, чтобы ароматов не было бы совсем. Всегда чем-то пахнет. Но мы, по крайней мере, в ряде культур редко обращаем на это внимание.

Глядя на мир, мы ощущаем его единство. Я сижу за столом, а, значит, расположен в пространстве. Мои пальцы осязают кнопки клавиатуры. Мои глаза видят появляющийся на экране текст. Мои уши слышат шум с улицы. Во рту у меня остатки выпитого кофе. Вот только запахов почти нет. Я нарочно разложил все мои чувства по отдельности, но в действительности они работают сообща и рисуют одну, а не множественные картины. Как это определяет моё отношение к окружающей среде, и влияет ли заложенный нос на конечный итог?

Конечно, да. Один из элементов, пусть и не очень важных с точки зрения полноты представления мира отсутствует, что делает результат ущербным. Люди вообще подвержены различного рода заболеваниям, и, слава Богу, не все они смертельны. В таких случаях мы получаем возможность увидеть то, что обычно никак нами не замечается. В ситуации с насморком человек неожиданно понимает, что существуют запахи, на которые он, как правило, редко обращает внимание. Если пахнет чем-то неприятным – это хорошо, потому что вонь не чувствуется, но если слышатся благоухание – это плохо, оттого что оказывается нельзя им насладиться.

Впрочем, тут присутствует одно важное обстоятельство. Приятность как таковая есть результат обучения. В действительности запахи просто есть, т.е. они сообщают нам некую информацию, и мы решаем, принимать ли её во внимание и как-то реагировать или нет, что, кстати, тоже навязывается, но не извлекается из личного опыта. Посмотрите хотя бы на собак, которые обнюхивают всё подряд, не различая при этом то, что им нравится, а что – нет. Они, я полагаю, всего лишь изучают, никак при этом не оценивая данные или, точнее, располагая их по другим шкалам. Но вернёмся к насморку.

По крайней мере, отчасти моё представление неполноценно, но обучение, которому я подвергся в детстве на самом деле достраивает то, что в реальности отсутствует. Я понимаю, что запахи есть. Из-за того, что я их не слышу сугубо физически, я не теряю способности их ощущать. Как бы это ни звучало странно, мы видим то, чего не воспринимаем. Я могу протянуть руку и схватить ручку, хотя толком даже не представляю себе, где она лежит. Моя мышечная память позволяет мне более или менее сносно орудовать на клавиатуре. Но тут мы сталкивается с чем-то более существенным.

Когда человек видит стул, он наблюдает не просто объект, но совокупность всех его предполагаемых составляющих. Скажем, мы глядим на рисунок, на котором изображён данный предмет или даже на слова, к нему отсылающие, и автоматически у нас задействуются те оценки, стили восприятия, ощущения, память и отношения, которые с ним связаны. Всё это очевидно, но важно то, что мы учимся видеть стул и всё остальное именно так. Например, я не имел удовольствия вживую посмотреть на кенгуру, но я знаю, что они прыгают, что живут в Австралии, что они – сумчатые, что бы это ни значило. Если я всё-таки их встречу, у меня не будет шока, потому что я социализирован.

В повседневной деятельности нам нет нужды в кенгуру, если, разумеется, ваша судьба с ними так или иначе не связана. Поэтому этим животным уделяется сравнительно мало внимания, но оно заостряется на других объектах, неотложных с точки зрения выживания в данном коллективе. В этом отношении стулья более осмысленны потому, что с ними нам приходится иметь дело значительно чаще, разумеется, там, где они присутствуют в такой роли, а, значит, они выступают не просто как предметы мебели, но как полноправные члены нашего мира, обращение с которыми необходимо для нормального в нём функционирования.

Всякое общество, таким образом, должно определить, каким именно будет отношение его члена к предметам и явлениям. Возвращаясь к примеру с мужиком, избивающим девочку, важно, чтобы мы возмущались, а не наблюдали только взаимодействие между двумя субъектами с некоторыми последствиями. Наши сетки координат поэтому настроены совершенно конкретно, и мы не можем просто так взять и отказаться от этой регулировки.

Переходя к последнему вопросу, который я хотел бы осветить в данном разделе, мне нужно отметить следующее. На самом деле разговор о реакции на те или иные возмущения в окружающей среде затрагивает многие другие темы, и, что существенно, одну из представленных в этой главе. Тем не менее, ощущение и действие – вещи всё-таки различные, хотя и пересекающиеся. Тут я не буду слишком многословен, но укажу на то, что, как мне представляется, важно с точки зрения именно чувств.

Итак, всех нас обучают тому, что видеть, как смотреть и что делать после того, как мы что-то обнаружили. Последнее я уже отчасти показал, но всё же необходимы некоторые дополнения. Прежде всего, отношение и поведение, хотя и связаны между собой, друг друга не всегда обуславливают. Мне может быть противен вид варёного лука, но я в состоянии сдержать свои рвотные рефлексы. Безусловность реакции здесь ни при чём. Отдёрнуть обожженную руку – естественно, и это записано в самой программе выживания человека как одного из представителей фауны. Другое дело – усвоенные действия. Но и в данном случае люди ничем не отличаются от братьев наших меньших. Культура выстраивает специфические аттитюды, которые ведут к столь же особенным поступкам.

Заступиться за ребёнка и наказать взрослого в моём примере – правильно. Но почему? Если представить себе общество, в котором каждый его член по любому поводу рассуждал в том же духе, что и я на этих страницах, было бы не очень хорошо. Мгновенные реакции на те или иные раздражители предохраняют социум от излишне рефлексивного поведения, на которое требуется время и усилия. Безусловность действий помогает сократить издержки с нужными, хотя и не всегда бесспорными результатами. Если в большинстве случаев это работает, обучение оказывается эффективным. То, что выносится за скобки, таким образом, должно быть пренебрежительно мало, чтобы оправдать основные вложения.

Впрочем, как я уже сказал выше, это тема одного из следующих разделов. Сейчас же я хочу указать на следующее. Как должно быть ясно из текста этой части моего исследования, восприятие мира с помощью чувств намного меньше и вместе с тем больше того, что мы действительно ощущаем. Культура создаёт нужные ей русла и конструкции, в которые загоняется всякий её член. С одной стороны, наблюдая что-либо, мы видим не только сам объект или явления, но и всю совокупность их качеств и свойств. С другой стороны, мы игнорируем многое из того, что попадает в поле нашего зрения, и обращаем неоправданно много (но лишь с позиции выживания) внимания на крошечные детали. Как бы то ни было, но, я надеюсь, стало понятно, что наши чувства воспринимают то, чему их обучают, но не то, что происходит в реальности.

Однако важно не только то, что мы видим, но и то, что мы думаем и как мы это делаем. Этому будет посвящён следующий раздел данной главы.

Обучение мышлению

Вопрос о том, что происходит в мозгу каждого человека, крайне сложен. Тем более почти невозможно достоверно сказать, как именно мы все думаем. Почему у нас появляются одни мысли, тогда как не возникают другие? И наиболее важное – как мы достигаем того, что в итоге считаем работой своего разума? Ответить на них, или, по крайней мере, приблизиться к удовлетворительному решению я и попытаюсь в данном разделе. Но можно ли сказать, что нас учат думать?

Выше я посвятил целую главу проблеме языка. Поэтому здесь я буду иметь в виду то, что уже описал, считая это само собой разумеющимся. Почему это так существенно? Наши коммуникационные системы устроены так, что во многом предопределяют те мысли, к которым мы приходим, предлагая каналы и направления, обойти которые не так легко. Однако существуют не только непосредственно языковые средства разума, но и невербальные, состоящие из образов, воспоминаний, аллитераций, ссылок и т.д. Все они также причастны к конечному результату. Кроме этого важно то, что на сам способ мышления распространяется та же логика, что и в случае с языком. Просто тут мы имеем дело со структурой разума.

Но прежде чем приступить к заявленной теме, позвольте мне объяснить, что я имею в виду под разумом. На самом деле сложно дать объективный и, главное, точный ответ на этот вопрос. Люди считают, что лишь они обладают интеллектом и способностью думать рационально и абстрактно. Возможно, это и есть та самая черта, которая отделяет нас от животных. Тем не менее, подобные заявления спорны и амбивалентны. Во-первых, наши братья меньшие ничего нам сообщить не могут, и даже если это и происходит, то мы их не понимаем. Кроме того в последнее время добываются удивительные сведения об их способностях, которые прежде считались исключительно человеческой прерогативой. Грань, отделяющая нас от них, постоянно колеблется, и не совсем ясно, где именно она пролегает. Во-вторых, разум не является некоей способностью, он в значительно большей степени напоминает сеть, которая покрывает отдельные участки нашего бытия, связывая их воедино. Нельзя отыскать какую-то одну, чтобы всякий раз, фиксируя её у кого бы то ни было, объявлять её обладателя также и собственником интеллекта. В этом смысле, он более сложен и в то же время почти неуловим. Это не какая-то одна сторона, но сразу много. И, в-третьих, имеются также эмоции и переживания, которые, хотя и считаются чем-то иррациональным, на деле не всегда выступают в подобной роли. Нередко они вполне разумны и необходимы для выживания. И опять же нам сложно судить о них с должного расстояния потому, что мы их испытываем, а также потому, что достоверно не знаем, какую роль они играют в интеллектуальных процессах.

Можно было бы ещё очень долго рассуждать на данную тему, однако у меня нет времени на этот животрепещущий вопрос. Всё, по-видимому, говорит в пользу того, что разум – это, в самом широком понимании, комплекс умений, навыков и способностей умственной работы, которые представляют собой не просто совокупность, но систему с собственной структурой. И если это так, то очевидно, что, по крайней мере, опыт приобретается через общение с окружающими, что автоматически свидетельствует в пользу того, что мы именно учимся думать.

Как и в предыдущем разделе, в этом мне снова предстоит сосредоточиться на нескольких важных вопросах. Первый касается того, о чём именно мы думаем. Несмотря на кажущимся верным ответ, гласящий – обо всём – он правдив лишь отчасти. Как это ни прискорбно, мыслим мы очень узко, что предопределяется влиянием извне. Второй заключается в том, чтобы понять, как мы думаем. В его рамках я рассмотрю механизмы и способы, которыми пользуется интеллект в своём функционировании. Как угодно мы в действительности не размышляем, но применяем готовые структуры, опять же полученные из нашего окружения. Третий посвящён тому, как мы оцениваем конечный результат работы своего мозга. Это существенно потому, что одни мысли мы считаем банальными, а другие – напротив, выдающимися, и где-то, по-видимому, находится граница между ними, также заимствующаяся от других людей. Начну по порядку.

Может показаться странным, что мы думаем не обо всём, но об ограниченном количестве вещей и явлений. Тем не менее, это так. Вспомните, как давно вы размышляли, скажем, о бабочках, строящих заборы. Если вы не мультипликатор или инсектолог, вы вряд ли вообще когда-нибудь подобным интересовались. Хотя, боюсь, что и специалист по насекомым тоже ни о чём таком не думает. О достоинствах подобных мыслей речь пойдёт ниже, но, собственно, резонен вопрос о том, почему одним предметам и процессам мы посвящаем своё время, тогда как другие оказываются совершенно нами не замеченными.

Прежде всего, необходимо указать на то, что трудно, если вообще возможно, думать о вещах, никак не поименованных. Отсутствие ярлыка – серьёзный барьер на пути мышления. Конечно, если вспомнить пример из первой главы о ручке шпингалета, потенциально мы способны размышлять о ней. Тем не менее, то, что не находится в языке, с большими сложностями попадает в мысли. Я уже говорил о том, что, по-видимому, изъятие или изначально пустое место, заставляет людей игнорировать это. К тому же, общество заинтересовано в том, чтобы мы обращали внимание на одно, но не на другое.

Яркой иллюстрацией последнего выступает мир политики. Специалисты, занимающиеся ею профессионально, в состоянии ставить на повестку дня те вопросы, которые их интересуют, в то же самое время пропуская другие, которые, соответственно, их никак не затрагивают. Даже если мы предположим их добрую волю, а не намеренное желание исключить, всё равно, мы увидим, что многие проблемы попросту окажутся не у дел. И, по понятным причинам, у людей почти не останется возможности о них подумать. То же самое, кстати, касается, и такого банального явления, когда проплывающие по небу облака именуются, лишая окружающих способности разглядеть в них что-либо иное.

Данная логика вполне применима и к более широкому кругу явлений. В обществе или в его подгруппах всегда существует некая повестка. Она не в силах включить в себя решительно все вопросы, поэтому оставляет в стороне колоссальное их число. Это связано со следующими причинами. Первая. Сугубо физически люди не могут запомнить такое количество информации, которое бы позволило обсуждать и, естественно, мыслить произвольно неограниченный охват проблем. Чтобы разобраться в той или иной задаче необходимо хотя бы что-нибудь знать о ней. Скажем, разговор о японской поэзии тринадцатого века не состоится, если вы никогда не читали произведений тех лет и авторов. Разумеется, это ещё не означает того, что потенциально об этом подумать нельзя. Однако, тем не менее, всё, что вам придёт в голову – это только заголовок, но не содержание, или же вы подключите имеющиеся у вас знания о Японии.

Вторая. В действительности людей интересует не так много вопросов, как может показаться на первый взгляд. К чему напрягать свои небезграничные силы на то, что вам не нравится? Социум, как уже было указано, воспитывает в нас некоторые чувства, а, значит, и желания, поэтому нет смысла в том, чтобы мы хотели чего-то, что отсутствует, либо же ненужно с точки зрения общества.

Третья. Мыслительные привычки столь же устойчивы, как и любые другие. Часто мы думаем о чём-то не потому, что нам так хочется, а потому, что так удобно. Кроме того, мы обучаемся использовать свой интеллект в определённых сферах, которые со временем начинаем считать родными. Зачем выходить за рамки того, что комфортно, и даёт предсказуемые результаты? Как и в предыдущем случае, общество заинтересовано в том, чтобы оградить своих членов от потенциально деструктивных мыслей. Например, вопросы об устройстве социума по сути своей подрывают его, что влечёт за собой их блокаду. И даже если кто-то (а их не так мало) пытаются и на деле думают о подобных материях, то их нейтрализуют на ином уровне – скажем, их просто могут не слушать.

Четвёртая. Японская поэзия мало что даёт в смысле тех насущных задач, которые необходимо решать прямо сейчас, если, конечно, она сама не является одной из них, что, честно говоря, маловероятно. Люди должны и в действительности думают о том, о чём нужно размышлять. Отсутствие воды в кране куда как важнее тех же стихотворений, хотя оценка сама есть продукт мнения окружающих. Например, в России учёным платят мало, но очень многим это не мешает всё-таки заниматься любимым делом, несмотря на то, что, казалось бы, их это обстоятельство призвано отвращать от подобных мыслей.

И пятая, хотя, вполне вероятно, могут найтись и другие. Существуют предметы, которые попросту неприятны. Скажем, инцест вызывает отвращение, разумеется, если вас этому обучили^5, поэтому люди, как правило, не думают ни о чём подобном, хотя и находятся исключения, которых нередко изолируют ото всех остальных. Если рассматривать непосредственно близкородственные сношения, их нейтрализация, по крайней мере, оправданна в свете вопросов выживания. Но есть проблемы, которые не включаются в повестку по иным причинам. Часто объяснить подобные кульбиты крайне сложно, и это может быть связано с историей, предрассудками, суевериями или чем-либо другим. Но, как бы то ни было, данные механизмы активно работают, чем сокращают круг задач, которые мы готовы рассматривать.

Во-вторых, как я указывал раньше, трудно заставить думать людей о том, о чём им сложно размышлять в плане их интеллектуальных способностей. Так уж вышло, что общество составляют не обязательно выдающиеся личности. Положа руку на сердце, последних вообще крайне мало. Всем остальным необходим какой-то набор вопросов, который бы постоянно маячил перед их глазами, занимая их и отвращая от опасных и подрывных мыслей, или просто от непосильных.

По понятным причинам этот круг проблем не может быть слишком большим или слишком сложным. Как и в случае с языком, ориентировка происходит даже не на среднего представителя общества, но на самые посредственные его экземпляры. Это объясняется довольно просто. Если бы всё обстояло иначе, часть группы, в действительности не столь малая, оказалась бы вне неё, тем самым образовав либо новый коллектив, либо поставив под угрозу существование того, из которого её исключили. Людям необходимо коммуницировать для того, чтобы поддерживать общность. А разговор предполагает наличие каких-то мыслей, которые, собственно, и озвучиваются в беседе.

Можно представить себе, что всех бы заставляли думать о сложных математических задачах, т.е. они бы постоянно находились в поле зрения, и их всякий раз демонстрировали людям во всех вообразимых образах. Такой социум продержался бы недолго потому, что не все способны решать соответствующие задачи. Это вызвало бы фрустрацию и, как её крайний случай, депрессию и оборвало бы почти все связи между его членами.

На самом деле общество заинтересовано в том, чтобы не позволять людям, его составляющим, думать слишком много. Мысли потенциально всегда приводят к беспорядку и сомнениям. Например, некий коллектив ожидает проверка, ради чего включается так называемая «миссия спасения», сводящаяся, по сути, к тому, что каждый может и обязан внести свой скромный и посильный вклад в то, чтобы сохранить группу, при этом, разумеется, оправдывается увеличенное количество работы нередко без предполагаемого в последующем вознаграждения. Большинство людей в подобной ситуации будет размышлять в том духе, что новые повинности нужно исполнять потому что, они-де что-то там «спасают». В действительности крайне нежелательны и даже опасны вопросы о том, а надо ли это делать и, самое главное, стоит ли что-либо «спасения» или нет. Как давно уже сказано, многие знания – многие печали. Чем больше бы знаете, тем меньше у вас собеседников, что автоматически означает, что вы становитесь асоциальным. Это вызывает тревогу и расстройство, что, в свою очередь, предотвращает вообще-то вполне резонные мысли.

Кроме того думать о тех вещах и явлениях, которыми другие занимаются редко, если вообще делают это, проблематично хотя бы потому, что отсутствует необходимый инструментарий. Его нужно создавать, а это не всегда возможно. И ещё. Подобные мысли, как правило, расстраивают. Одно то, что вы читаете сейчас эти строки, должно повергнуть вас в уныние. Понимание того, что происходит на самом деле, лишь поначалу даёт интеллектуальное удовольствие, в последующем оно сменяется чувством дежавю, когда всё, что вы имеет счастье наблюдать настолько предсказуемо, что совершенно неинтересно. Люди – существа, в целом, примитивные, что, по крайней мере, отчасти связано с тем, какая повестка находится в их головах, а также с тем, на что их хватит. Большинство способно на очень малое.

Я тут не хочу никого обидеть, но, тем не менее, приходится признать, что общество выстраивается движением ко дну. Я ещё об этом буду говорить ниже, но современное состояние мира таково, что, судя по всему, процесс пока не окончен, и людей продолжают отуплять во всё возрастающих масштабах. Чем это вызвано – не совсем понятно, но нужно осознавать, что нынешние события ничем особым не выделяются на фоне всей человеческой истории, потому что на протяжении веков, если не тысячелетий, происходило ровно то же самое.

В-третьих, как бы это банально ни звучало, обычно люди думают о том, что есть. В самом экстремальном случае, это выглядит так. У меня есть руки, и я о них размышляю. Я не слышу ультразвука, поэтому не забиваю им себе голову. Но это крайности. Обычно всё куда как прозаичнее. На моём столе лежит мобильный телефон, и данное обстоятельство автоматически включает его в мои мысли. Что это значит?

Прежде всего, неважно, имеется ли у вещи или явления ярлык. Я не знаю, как называется ручка у шпингалета, и, тем не менее, в моём мире она представлена, что легко позволяет мне о ней думать. А вот антигравитационных ботинок у меня нет, и потому мне нет смысла о них размышлять. Во всякий промежуток времени реальность такова, какова она есть, и это означает, что многие предметы в ней отсутствуют.

Ещё тридцать лет назад, скажем, у людей не было мобильных телефонов. И данная черта того мира не могла вызвать мысли, связанные с подобным типом связи. Нельзя было сказать кому-либо позвонить мне, когда я буду в дороге на автомобиле. Не было многих оборотов речи и т.д. С другой стороны с тех пор исчезли перфоленты (но не в редакторе Word), и теперь мы не включаем их в свои мысли. Должно быть ясно, что состояние реальности предопределяет круг того, о чём люди думают, а также тот простой вывод, что мир всегда ограничен. Конечно, со временем, по крайней мере, накапливаются знания или так может произойти. И всё равно сегодняшняя действительность в этом плане ничуть не лучше, чем любая из предшествовавших ей, равно как и последующие будут не многим богаче.

Существенно также и то, что для каждого мир – это совокупность тех его сторон, с которыми он как-либо знаком. Например, я – откровенный профан в археологии, поэтому я плохо соображаю, если вообще это делаю об окаменелостях и артефактах, покоившихся или продолжающих пребывать в земле. Как и в случае с языком, люди должны иметь некую общую территорию опыта, которая бы позволяла им общаться между собой. Вследствие того, что реальность повседневности у всех более или менее одинакова таких мест довольно много, и они прекрасно демонстрируют то, о чём мы размышляем. Не могу же я, в самом деле, вообще не замечать, скажем, рекламы, если она неизменно присутствует в моём мире!

Кроме того, как было показано в случае с чувствами, мы все – заложники обучения. Чувствуя далеко не всё, что происходит и имеет своё представительство в мире, мы ещё больше урезаем область своих размышлений. Отчего бабочки, сооружающие заборы – это несколько дико? Потому что они ничего такого не делают. Но почему тогда они же зимой редко попадают в наши головы? Ведь это вполне возможно, и нет ничего, чтобы бы помешало этим насекомым существовать в холодное время года. Слава Богу, для этого у нас есть все средства. Тем не менее, морозы в прямом смысле обездвиживают нас в том, чтобы подумать о данных прекрасных созданиях. Можно приводить многочисленные примеры того же, но вопрос и так ясен. Почему это так?

Картина действительности никогда не совпадает в самой реальностью, которую она, между прочим, должна и призвана отражать. Я объяснял, чем это вызвано. Но в мыслях мы, вообще говоря, более свободны. Нередко утверждается, что их нельзя никоим образом поработить. Но происходит ровно обратное. Бабочки зимой – редкие гости в наших головах.

Положа руку на сердце, нет ничего такого, что бы воспрепятствовало подобным размышлениям. В конце концов, вы можете подумать о бабочках, даже если за окном холодно, и их там нет. Но здесь мы сталкиваемся с тем, что обычно обозначают термином «дискурс». В нашем случае это структура, блокирующая вхождение в наши мысли тех или иных тем. И именно она позволяет мне перейти ко второму вопросу, озвученному в начале данного раздела. Как мы думаем, т.е. какие механизмы использует наш интеллект?

Я говорил о том, что логика картины мира, который мы рисуем в своей голове, по видимости, отражает строение и организацию языка или, что было бы точнее – использует коммуникационные средства для данной цели с предсказуемым результатом. Способ, описывающий нечто, в конце концов, предопределяет вид и сущность того, что он стремится передать. Однако этой структурой наше мышление не ограничивается, но нередко выходит за её пределы. Это как раз то, что я писал по поводу употребления образов, аллитераций, коннотаций и прочих инструментов интеллекта.

Я полагаю, никто не станет выставлять себя дураком, заявляя, что мышление всецело вписывается в прокрустово ложе языка. Разумеется, оно шире. Вопрос заключается лишь в том, насколько. Если коммуникационная система ограничена различными рамками, может ли человек выйти за них с тем, чтобы достичь чего-то большего? Я думаю, что именно так дело и обстоит. Поэтому проблема перемещается в область того самого дискурса, а конкретнее – в сферу его функционирования.

Язык – это всё-таки средство, хотя и крайне важное в том, как мы мыслим и переживаем мир. Но помимо него есть и другие инструменты. Следовательно, встаёт задача того, как данные медиаторы работают. Одинаково или нет? На этот вопрос, к сожалению, не может быть однозначного ответа. Проблема состоит в том, что язык, несмотря на всю свою сложность, тем не менее, поддаётся хотя бы какой-нибудь структуризации, в то время как прочие средства мышления более расплывчаты и неясны, в связи с чем той же операции подвергаются, мягко говоря, неохотно. Но вопреки сказанному создаётся ощущение того, что функционирование везде действует в одном и том же ключе. И тому есть некоторые опосредованные доказательства.

Во-первых, язык сам по себе охватывает настолько огромную часть области описания реальности, что вполне логично его влияние и на смежные сферы, преследующие те же цели. Несмотря на то, что люди мыслят не всегда словами, иные инструменты подчиняются структуре коммуникационной системы. Кроме того, язык также состоит не только из слов, но и из жестов, мимики и прочих средств отражения действительности, и, по всей вероятности, способен включать в себя неязыковой аппарат, или хотя бы оказывать на него влияние.

Во-вторых, усвоение языка происходит в то же время, что и обучение чувствам, мышлению и поведению. И на всём последующем пути своего существования эти средства проживают бок о бок. Широко известно, что супруги, долгое время состоящие в браке, начинают походить друг на друга даже внешне. Почему бы не предположить, что в области инструментов описания реальности происходит то же самое?

В-третьих, вполне логично было бы, если для усвоения всех этих средств использовалась бы одна, а не много структур. Принцип экономии никто не отменял, и было бы странно, если бы он не работал тут, но оказывался действенным в иных отношениях. Не то, чтобы общество всегда и всюду придерживалось рационального выбора и поведения, но, в конце концов, очевидно напрасная растрата ресурсов в данном случае не совсем, а, может, и вовсе нежелательна.

И, в-четвёртых. Язык сам описывает то, что его дополняет. В действительности данные строки – это лишнее тому подтверждение. Если мы хотим передать кому-либо какую-либо информацию, то первым делом мы обращаемся именно к речевой структуре, хотя, конечно, при этом используем и другие каналы трансляции. Способность же нашей коммуникационной системы к нарративу, обращённому к самой себе, поистине удивительна. И это опять же может служить косвенным доказательством переноса логики функционирования языка в область мышления.

Если всё-таки я прав, и структура речи распространяется и на весь остальной интеллект, то механизмы его работы относительно ясны. В таком случае мы мыслим дискретными категориями, используя при этом усвоенные извне способы и методы. Так, например, мы непременно связываем одни понятия с другими просто потому, что в языке они также соединены. Если же, напротив, я заблуждаюсь, то ответ на вопрос о принципах функционирования не столь прозрачен, как бы мне того хотелось, и, тем не менее, я могу кое-что о них сказать.

Прежде всего, существует так называемое ассоциативное мышление. В процессе социализации мы привыкаем к тому, что имеются устойчивые связи между различными явлениями и предметами. Отчасти они составляют культурный багаж данного коллектива, а, значит, транслируются из поколения в поколение без изменений, отчасти же они кристаллизируются из личного опыта индивида. Но и во втором случае человек подвергается влиянию со стороны окружающих, а потому его интеллект функционирует так, чтобы остальным были понятны результаты его работы.

Во-вторых, как я уже отметил, мы думаем, как правило, дискретными категориями. В онтологии есть требование, согласно которому бытие необходимо рассматривать в целом, но не по частям, однако люди, как в силу своего физиологического строения, так и ради удобства делят мир на составные элементы. Сам факт того, что среда разлагается нами по определённым шаблонам, свидетельствует в пользу научения мышлению. Ведь критерии не изобретаются всякий раз, но берутся готовыми от других.

В-третьих, и это связано с предыдущим замечанием, мы объединяем в разные категории не все предметы и явления, но те, что, как нам представляется, в чём-то схожи. Скажем, понятие «красоты» весьма расплывчато. Красивыми могут быть и женщина, и ландшафт, но между ними, мягко говоря, нет ничего общего. Мне сейчас возразят в том духе, что их роднит именно «красота», но проблема заключается в другом. Это родство – усвоенное. Если мыслить непредвзято, то между ними не окажется ничего, их связующего. Кроме того что они опять же «красивы». В данном смысле показателен пример с любой вещью. Так, существуют «ручки», которыми мы пишем. Но в группу «ручек» входят не все письменные принадлежности, пусть и содержащие чернила, но из неё исключаются слишком большие и слишком маленькие предметы. Мера устанавливается сверху, но не достигается с помощью работы собственного интеллекта.

В-четвёртых, нас учат соблюдать порядок. То обстоятельство, что я прямо сейчас раскладываю свои мысли по полочкам, явно указывает на то, что я усвоил это требование. Конечно, как я, так и любой другой человек неизбежно и довольно часто нарушаем это правило, и всё же на каком-то базовом уровне ускользнуть от него невозможно, потому что не существует какой-либо иной привычки, способной заменить озвученную.

Разумеется, вполне найдутся и иные принципы. И важна не полнота списка, но его направленность. Я просто хочу указать на то, что даже если наше мышление не повторяет логику функционирования языка, хотя, как представляется, это всё-таки имеет место быть, то между ними легко обнаружить общее. И оно состоит в том, что человека именно обучают тому, как думать, т.е. соблюдать некоторые входные требования. Здесь нет какого-то тотального контроля. В конце концов, общество, как я описал в первом разделе этой главы, ориентируется в своём бытии на наличный материал. И, наверное, не будет преувеличением заявить, что сам наш мозг приспособлен размышлять совершенно конкретным образом, а социум всего лишь вписывает его в заранее заготовленные рамки. Как бы то ни было, но теперь настала пора обратиться к последнему вопросу, поставленному в самом начале.

Почему мы считаем одни мысли банальными, а другие – выдающимися, или, более общо – как мы оцениваем то, о чём думаем. Прежде всего, стоит сказать, почему данный вопрос так важен. Человек представляет собой стадное животное, в связи с чем ему существенно то, какого о нём мнения окружающие. Мы постоянно подвергаемся мониторингу со стороны среды: как мы выглядим, что говорим, куда направляемся и, естественно, что там у нас в голове. Мысли часто реализуются на практике, а потому их рассмотрение не лишено значения. И чтобы, в конечном счёте, что-то не вышло боком, мы должны усваивать некоторые рамки. По большому счёту это приводит к тому, что содержание оказывается весьма похожим у разных людей, но именно так всё и должно обстоять.

Приведу одну иллюстрацию, поясняющую, как происходит оценка. Что мы полагаем смешным? Скажем, кто-то выдаёт некую остроту, над которой все смеются. Что мы тут наблюдаем? Не затрагивая тему юмора непосредственно, мы должны понять следующее. Шутка только тогда становится сама собой, когда она выполняет ряд требований. Все они вписаны в рамки определённой культуры, поэтому одни и те же тирады будут вызывать улыбку в одних местах, но недоумение – в других. Это важно потому, что нас учат, что рассматривать в качестве смешного. Оттого, наверное, зарубежные комедии не всегда впечатляют.

Ту же самую логику можно перенести в сферу оценки мыслей по любым потенциальным их качествам. Например, законы Ньютона были гениальны и когда-то новаторскими потому, что до него их никто не озвучил. В данном случае всего лишь на всего используется критерий новизны, а также принцип экономии, согласно которому всё талантливое просто. Молчаливо признаётся то, что два этих маркера свидетельствуют о чём-то нетривиальном. Я не собираюсь подвергать сомнению великий интеллект, но указываю на то, даже это моё определение есть результат обучения. И если, что маловероятно, мне когда-нибудь придут в голову те же самые законы, я не стану обольщаться и уж, конечно, не побегу ими делиться со всем миром.

Подобный самомониторинг – вполне рутинная и, что важно, неотъемлемая деятельность нашего разума. Мы постоянно оцениваем то, о чём думаем. Мы разносим собственные мысли по категориям, полученным извне. Вот это – смешно, да, и я улыбаюсь, это – грустно, и слёзы наворачиваются на глаза, это – глупо, лучше забыть, это – ура, эврика, где у нас тут научные журналы мирового уровня и каковы требования оформления статей в них?

Если уж у нас есть критерии оценки своего интеллекта, не пытаемся ли мы стать лучше в собственных и глазах окружающих? Естественно, хотим. Желаем потому, что считаем это хорошим. Ведь быть умным – это здорово, не так ли? Какие-то мысли отбраковываются, другие пестуются, а третьи и вовсе отходят на второй план. Если критерии известны, то это неизбежно ведёт к тому, что мы стараемся культивировать один и тот же внутренний микроклимат, что опять же превращает наши головы чуть ли не в идентичные черепные коробки, где играют почти одинаковые спортсмены. Конечно, остаются различия в потенциалах и способностях, но, как уже указывалось, к большинству это никак не относится.

На самом деле оценка мыслей неразрывно связана с функционированием разума. Многие попросту не замечают её потому, что она стала тем, что работает само по себе, как, например, напряжение ряда мышц при ходьбе после того, как вы её усвоили. Именно поэтому наполнение голов столь удручающе тривиально и банально. Если что-то функционирует в сносном режиме, то оно почти сразу же переводится в разряд ниже и больше уже не удостаивается внимания. Обучившись, люди отбрасывают мысли о мыслях, полагаясь на то, что даёт среда, которая у всех одинакова.

Вкупе с тем, что и поле размышлений, и их способы похожи у разных людей, мы получаем почти идентичное наполнение голов подавляющей части населений той или иной культуры. Но можно ли говорить о том, что и межстрановые или межнациональные различия, в конечном счёте, ничего не значат? Отчасти, разумеется, да. Люди живут сразу не во многих местах, но в каком-то определённом, что автоматически ведёт к тому, что все мы думаем о погоде, об отношениях с соседями, о местных происшествиях и т.д. Это общее между нами всеми. Но существуют ли какие-нибудь специфические мысли? Очень надеюсь на то, что озвученное произвело в вас некоторые изменения, но и без этого, по крайней мере, некоторая разнонаправленность присутствует. В действительности очень сложно судить в таких категориях, к которым не привык, однако, если законы логики и имеют хоть какую-нибудь ценность, то должны быть отличия.

Всё это приводит к мысли о том, что как содержание, так и функционирование, а равно и оценка результатов и текущей деятельности разума суть есть результат обучения, ориентированного на имеющийся материал в виде человеческой природы. Остаётся невыясненным лишь один вопрос, который я предпочту обратить на самого себя. А то, что вы прочли в данном разделе – ново или избито и клишировано? Во-первых, стоит указать на то, что люди редко применяют самоописания, касающиеся наполнения их голов. По крайней мере, с данной позиции всё озвученное выше достойно внимания, ведь я препарировал собственные мысли. Во-вторых, можно подвергнуть сомнению сами эти понятия, сделав их попросту бессодержательными и пустыми. Что вообще значит «новизна» или «устарелость», каковы их критерии или, условно, срок годности? В-третьих, если уж и появляется такое желание, то почему бы не оторвать интеллект от того, что его определяет? Можно ли вытравить из него следы влияния извне или это нереализуемо? Сама постановка вопросов, хотя и встречалась до сих пор много раз, тем не менее, имеет право на существование. В-четвёртых, а есть ли вероятность того, чтобы думать как-то иначе и о чём-то ином? Встретятся ли нам на этом пути бабочки, сооружающие заборы, или даже они ничего не стоят в плане попытки выйти за границы? В конце концов, способен ли хоть кто-то вообразить нечто невообразимое?

Я оставлю эти вопросы без ответа хотя бы потому, что не знаю его и, кроме того, не имею никакого другого инструмента постижения истины за исключением моего обученного интеллекта. Но одно то обстоятельство, что я их вообще задаю, как мне кажется, делает данный раздел далеко не тривиальным мероприятием. В любом случае они теперь звучат. Несмотря на столь удручающее окончание, не стоит отчаиваться. В следующем разделе я рассмотрю наименее спорное утверждение о том, что и наше поведение предопределяется влиянием со стороны среды.

Обучение поведению

Мало кто станет спорить с тем, что нас обучают тому, как себя вести в различных ситуациях. В одних случаях необходимо делать одно, тогда как в иных – совсем другое. Человеческая среда обитания кардинальным образом отличается от естественной, где без каких бы то ни было нареканий работают врождённые правила поведения. В обществе действуют механизмы, которые хотя, разумеется, и ориентируются на нашу природу, тем не менее, должны быть усвоены во время социализации, т.е. в процессе взаимодействия с окружающими. Все эти нормы искусственны, что неизбежно влечёт за собой их оправдание или, напротив, их навязывание с тем, чтобы никто не усомнился в их, по большому счёту, не очень высокой ценности, разумеется, за пределами социума.

В данном разделе я не собираюсь срывать маски и обнажать правду, тем более что последней попросту не существует. Всякий мыслящий человек способен подвергнуть наблюдаемые им и воспринимаемые как само собой разумеющиеся правила рациональной обработке. После подобной операции от них просто ничего не останется. Здесь я постараюсь показать, как работает механизм усвоения этих норм и почему он таков.

Таким образом, передо мной стоят следующие вопросы. Первый. Что именно мы делаем, а чего, соответственно, не совершаем? Лишь по видимости нам может казаться, что мы вольны вести себя так, как нам заблагорассудится – пусть и в рамках приличия, в реальности все наши поступки жёстко лимитированы и ограничены наличными правилами. Второй. Как мы осуществляем те или иные действия? Скажем, шнурки можно завязывать тысячей способов, но используем мы всегда один и тот же, несмотря даже на то, что другие более эффективны и быстры. То же касается и любых иных актов. Третий. Как мы оцениваем то, что составляет активность нашего организма? Это далеко не пустая проблема в связи с тем, что отношение к себе во многом предопределяет дальнейшие развитие событий и наше участие в них. И четвёртый. Почему механизм, лежащий в основе данного вида обучения, таков, каков он есть? Отчего нас заставляют усваивать совершенно конкретные нормы, хотя какие-либо другие также вполне состоятельны и нет никакого резона в отказе от них? В конце же этого раздела я постараюсь подвести итог всей главе с тем, чтобы показать, насколько удачно все три стратегии выстроены в единую систему. Итак, начнём по порядку.

Обычно предполагается, что человек обладает свободой воли. А это, в свою очередь, подразумевает, что он может действовать так, как ему заблагорассудится. Исключая любые поступки, лежащие вне правил приличия, мы оказываемся перед выбором, который считается просто колоссальным, однако на деле таковым не является. Поясню почему.

Скажем, выйти на людную улицу и раздеться – это неблаговидный поступок в ряде культур. Если вы не находитесь в группе нудистов или в таком коллективе, где подобное поведение общепринято, в таком случае обнажение – это то, что запрещается. Но ведь должно быть ясно, что разрешённых действий огромное количество и, тем не менее, мы исключаем их из своего репертуара. Какими критериями мы руководствуемся в данном отношении и, самое главное, почему не рассматриваем некоторые акты как допустимые?

Например, вы встаёте с утра и решаете, что вам делать дальше. Можно пойти почистить зубы, сходить в туалет, причесаться – и это, скорее всего, вы и реализуете на практике, но вместе с тем также допустимо проглотить язык, сломать свой телевизор, потанцевать на столе, а также многое другое. Даже не беря в расчёт откровенно деструктивных действий (хотя кто сказал, что они именно таковы?), у вас существует выбор, который вы, в свою очередь, уменьшаете чуть ли не до предела. Здесь стоит сослаться на то, о чём я говорил по поводу мышления. В передвижении боком нет ничего невыполнимого, равно как и в перемещении на корточках или ползком. Кто-то возразит, что это не слишком удобно. Но разве он пробовал? Мы привыкли думать, что шагать надо переставляя ноги одну за другой и что так лучше, однако почему это так?

Когда-то давно я любил залезать на шкаф и оттуда смотреть на всё происходящее сверху вниз. Это не было запрещено, и я довольно часто пользовался подобным взглядом на мир, точнее, на отдельно взятую комнату. Пыли там, как правило, не было, потому что она не успевала скапливаться. Кроме того там было светло и тепло и относительно комфортно в том плане, что никаких физических неудобств от нахождения в данном месте я не испытывал. Тот же предмет мебели сегодня стоит в несколько иной позиции, но теперь я редко бываю наверху. Конечно, с тех пор я повзрослел, а события внизу отсутствуют потому, что я – единственный актор в помещении, но всё это причины условные. Глазеть на что-либо привычное под подзабытым углом зрения и сейчас здорово, о чём я вспомнил, перебирая коробки под потолком. И, тем не менее, я нечасто пользуюсь им.

Проблема большинства людей состоит в том, что они используют рутинные операции в процессе своей жизнедеятельности и редко, если вообще когда-то задумываются о чём-то другом. До дома можно дойти и пешком, но мы, всё равно, пользуемся общественным транспортом, если, конечно, он доступен. В летний погожий день допустимо остаться взаперти и почитать, что не менее интересно по сравнению с прогулкой. «Я люблю тебя» встречается значительно более часто по сравнению с «Моё сердце всякий раз начинает биться быстрее при твоём появлении», «Без тебя мне мир кажется унылой юдолью скорби и печали» и т.д. Нет даже смысла обращаться к запретам в то время, когда существуют внутренние, а вообще-то навязанные, ограничители поведения.

Прежде всего, необходимо упомянуть то, что считается пусть и не совсем неправильным, но чем-то не слишком лицеприятным. Вы можете менять нижнее бельё и реже раза в день, потому что вряд ли кто-то станет проверять его состояние. И хотя последний пример оправдывается понятиями, связанными с гигиеническими соображениями, он ясно указывает на человеческую склонность к индоктринации. Делать что-то нужно потому, что так нужно. И, несмотря на то, что это явная бессмысленность и тавтология, иного объяснения просто не существует.

Во-вторых, есть представления о норме. Поведение, не вписывающиеся в данное прокрустово ложе, автоматически отбрасывается или выводится в область приватного, в которую допускаются лишь самые близкие люди. На самом деле нет никаких чётких границ, что считать адекватным, а что – не очень. Идти по улице, насвистывая любимую мелодию, вроде не запрещено, но кого-то это обязательно выведет из себя, и вы не станете так поступать потому, что так считаете. Подобные воззрения составляют часть любого человека, ещё сильнее ограничивая его оттого, что он не знает содержимого голов окружающих. Это своеобразный порочный круг, единственная возможная стратегия в котором ещё сильнее себя сдерживать. Как итог – почти полное отсутствие тому, как ведут себя другие.

Конечно, последнее обстоятельство крайне сильно зависит от степени свободы в данном конкретном обществе. Но даже и в наиболее продвинутых или, напротив, панибратских существует постоянно сжимающаяся удавка вокруг доступных вариантов поведения. Потенциально это приводит к столь строгому этикету, что любое отклонение от выработанной нормы будет рассматриваться чуть ли не как преступление. Однако и в противоположном случае эмансипация никогда не дойдёт до того, чтобы избавиться от предписаний совсем.

В-третьих, существуют так называемые удобные действия. Комфорт в данном случае принадлежит, скорее, общественным, нежели индивидуальным воззрениям, но по понятным причинам предполагается, что всё обстоит ровно наоборот. По крайней мере, отчасти этот аргумент может быть оправдан. Скажем, открывать дверь зубами реализуемо, но лучше использовать для той же цели руки. Но в других отношениях подобные соображения ничего не значат. Например, направленность дорожного движения – фактор сугубо исторический, но одновременно влияющий на расстановку потоков и вне автомобильных трасс.

Хотя я об этом ещё и буду говорить ниже, стоит отметить, что в некоторой степени комфорт обуславливается строением нашего организма. Скажем, тот факт, что большинство людей – правши, предопределяет вид и расположение многих устройств. Кроме того удобство – понятие плавающее и во многом зависящее от обстоятельств, в рамках которых он рассматривается. Контекст в данном случае вносит существенную лепту в то, каковы окажутся правила.

В-четвёртых, есть действия, как представляется, более эффективные, а, соответственно, приносящие больше выгод по сравнению с их альтернативами. Возвращаясь к фразам, используемым для признания в любви, следует указать на то, что количество произносимых слов – важный фактор в процессе выбора. Помимо прочего непрямая речь склонна к эвфемизмам, которые могут быть непонятны адресату. Но, тем не менее, это весьма слабое оправдание. Сами по себе подобные способы оценки навязываются извне. Если, к примеру, вы тратите больше времени на чтение некоего текста, то это ещё не означает, что иной способ его усвоения с меньшими затратами времени при прочих равных был бы более предпочтителен. Это соображение подводит нас ко второму вопросу, озвученному вначале. Почему мы совершаем некоторые действия, несмотря на то, что те не всегда лучше?

Как я уже говорил, оценочные категории усваиваются в процессе социализации. Один человек красивее, умнее, толще, выше и т.п. другого потому, что они сравниваются. Как вообще можно сопоставить совершенно разных индивидов – не совсем ясно. Однако в силу нашей социальной природы мы просто-таки одержимы подобным занятием. Ради этого изобретается невероятное количество маркеров, которые на поверку мало что значат. Тем не менее, вне их, по видимости, общество бы оказалось за пределами реализуемости.

Если, скажем, вы усвоили один способ завязывания шнурков, то в обучение иному вы должны будете вложить дополнительные ресурсы, которые могут быть отданы на другие виды деятельности, разумеется, не обязательно более эффективные, желательные, интересные и т.д. Это большое препятствие на пути образования. Даже если человек справляется с чем-то плохо – конечно, в устоявшихся категориях – ему, всё равно, не захочется перепрофилироваться потому, что это требует усилий, которые, что стоит отметить, уже на самом деле приложены.

Эффективность в данном смысле – это соотношение отдачи от разных вкладов. Люди осуществляют расчёты, страдающие неполнотой и предубеждениями, и в соответствии с ними принимают те или иные решения. Последние никогда не бывают отчётливо выгодными, однако даже само их принятие – это уже трата ресурсов, что усугубляет общую ситуацию и делает трудно реализуемым выход из устоявшегося положения вещей. Всё это затягивается в тугой порочный круг, который продолжает существовать, следуя собственной логике. Впрочем, данный факт я оставлю в стороне. То, что меня тут интересует, сводится к следующему. Почему общество навязывает решения и поступки, отклоняющиеся даже в им выработанных терминах от оптимального варианта?

Первое объяснение я привёл. Время – бесценный ресурс, который строго лимитирован, и его траты сопряжены с потенциально упущенными выгодами. Если уж его и провели зря, то стоит смириться и сосредоточиться на чём-либо ином. Искать бесконечно самое лучшее – утомительное занятие, на которое уходит тьма часов, дней, недель и даже лет, а это, разумеется, непозволительная роскошь. Поэтому те умения и навыки, которые уже усвоены, редко пересматриваются и имеют тенденцию к потенциально нескончаемому в некоторых рамках повторению.

Второе объяснение касается того факта, что люди склонны считать свои наличные умения и способы поведения наиболее оптимальными. Подобное самоодурачивание – широко признанное явление, которое тесно коррелирует со своими клонами в области оценки собственной внешности, интеллекта, знаний и т.д., т.е. нерефлексивного восприятия действительности. Трудно свыкнуться с мыслями о том, что ты хуже остальных. Кстати, именно для этого и изобретается распространённый миф о том, что каждый хорош в чём-то своём. Это, разумеется, наглая ложь – многие ни на что не годны. Тем не менее, та манера завязывания шнурков, которую мы усваиваем, представляется нам эффективнее прочих.

Третье сводится к тому, что люди не желают рассматривать что-либо, чего они до сих пор не знали. Новые данные – это всегда вызов, на который необходимо дать убедительный или хотя бы кажущийся таковым ответ. Гораздо проще не делать ничего, но жить наличным запасом, пусть он и не слишком хорош. Подобная неохота отчасти сводится к фактору времени, но всё же выходит за его пределы. Ригидность – неотъемлемая черта любого человека. То, как мы привыкли поступать, затвердевает в нас настолько, что порой в изменившихся условиях мы начинаем действовать глупо. Я не раз наблюдал картину, когда престарелые люди в силу уже усвоенных паттернов переходили перекрёстки наискосок, демонстрируя тем самым социальную некомпетентность и подвергая себя нешуточной опасности. Однако это в полной мере касается решительно всех членов общества. Наше окружение – это не застывшая реальность, но вечная динамика. Кроме того сам социум учит нас закреплять навыки и умения, что неизбежно влечёт за собой в том числе и отсутствие потребности к усвоению чего-то, выходящего за рамки нашего багажа.

Четвёртое. Положа руку на сердце, далеко не все люди обладают развитым воображением. В детстве нас часто наказывают за излишнюю инициативу, направляя в русло выработанных в обществе правил и норм. Что-то можно, а что-то нельзя, и такое положение вещей усваивается как само собой разумеющееся. Для того чтобы совершить нечто неожиданное нужно это придумать. В противном случае вы просто повторитесь. Как и в ситуации с языком социум обязан ориентироваться на худших представителей рода человеческого, ограничивая доступный репертуар небольшим количеством поступков, и тем самым делая среду прогнозируемой и стабильной. Для чего это ему нужно я поясню ниже, пока же отмечу, что данное объяснение ничего не говорит о реальном уровне фантазии, но только о том, который допускается. Хотя по большому счёту многие и вправду не способны на нечто другое.

Пятое объяснение касается того, что обществу невыгодно выставлять себя в негативном свете. Каким бы неэффективным ни было поведение, оно, всё равно, будет рассматриваться как норма, как дань моде, как традиция, в конце концов. Нередко жуткие ритуалы оправдываются не потому, что людям хочется испытывать неприятные чувства, но потому, что так принято. Даже самые банальные движения и поступки в действительности не всегда могут быть причислены к категории хороших, но обычно это упускается из виду для того, чтобы не травмировать широкую публику. Яркой иллюстрацией последнего выступает рукопожатие в ряде культур – на самом деле необязательный и даже вредный обмен микробами.

Шестое тесно связано с пятым. В силу определённых причин общество изобретает критерии хорошего и плохого такими, какие они есть. Было бы наивно предполагать, что оно захочет в этом континууме выглядеть отрицательно. Поэтому любые, пусть даже и самые извращённые и страдающие логической непоследовательностью правила будут оправдываться в силу того, что они существуют, а не по каким-либо иным соображениям. Главный враг думающего человека – это понятие «само собой разумеющегося». Оно как неприятная, но несводимая мозоль – избавиться нельзя и смириться невозможно, особенно в тех случаях, когда другие считают её чем-то милым и верным.

Седьмое. Многие наши поступки и вероятностные действия имеют своим обоснованием то требование, согласно которому существует необходимость связи между поколениями. Заявления о том, что так не вели себя прежде, а, значит, не стоит экспериментировать сейчас, свидетельствуют в пользу того, чтобы чётко обозначить границы допустимого. Если бы все сверстники создавали свой собственный этикет, общество попросту бы развалилось на части. В реальности мы соблюдаем приблизительно тот же набор правил, что и наши предшественники. И хотя они, безусловно, некоторым образом трансформируются, всё же их узкий характер сохраняется. Этому также способствует неизменная человеческая природа.

Восьмое объяснение сводится к следующему. Наши поступки представляют собой не разрозненные и не отделённые друг от друга действия, но целую систему. Изъятие из неё какого-либо одного элемента неизбежно влечёт за собой потребность в пересмотре всех остальных. То же самое касается и простых перемен в любой области. Скажем, если я начну ходить боком, то у меня трансформируются представления о моей скорости передвижения, расчёты с данным обстоятельством связанные, взгляд на мир, оценку мной окружающих (я же увижу их с непривычного мне ракурса) и т.д. Даже если я что-либо совершу при отсутствии наблюдения со стороны, я уже никогда не буду прежним, что опять же преобразует мои контакты с теми, кто ничего не видел, вследствие иного в буквальном смысле подхода к реальности. Это очень напоминает домино – любая кость, пусть и стоящая отдельно, тем не менее, при падении затрагивает все прочие. А так как в обществе мы все находимся, пусть и не физически, но духовно рядом, влияние на целое гарантировано. Разумеется, меня остановят или я сам себя скоро остановлю – незачем дестабилизировать социум хотя бы и в таком незначительном локусе. Впрочем, здесь есть ещё одно важное обстоятельство. На самом деле нет жёсткого набора правил, но активирована совокупность принципов, обуславливающих нормы. Задаётся некий диапазон возможного. Поэтому поступь боком более или менее приемлема, а вот обнажение – нет.

Вообще говоря, нет смысла разделять эти объяснения. Все они работают сообща и лишь дополняют друг друга. Существенно то, что они искажают наше восприятие действительности и, как следствие, выбор нами допустимого поведения.

То, что общество выбирает в качестве нормы – во многом есть результат случайности. Она определяется теми обстоятельствами, которые сопутствуют её возникновению. Это также означает, что она может со временем и при изменении условий трансформироваться чуть ли не в свою изначальную противоположность. По понятным причинам ситуации, в рамках которых вырабатываются правила, не всегда способствуют достижению оптимума. Кроме того нелишне будет заметить, что само это понятие лишено всяческого содержания. Оценка производится «на глаз» без наличия точных и внятных инструментов потому, что сами они настолько же случайны, как и то, что с их помощью собираются измерять. Те объяснения, которые приведены выше, демонстрируют узость поведения в пределах утверждённой системы полезности, но очевидно, что мы должны смотреть на проблему шире. А в таком случае сами критерии нуждаются в оправдании. Именно поэтому я теперь приступлю к последнему вопросу, озвученному выше, а затем вернусь к третьему.

Среди всех возможных поведенческих актов общество выбирает лишь некоторые, тем самым сокращая для своих членов доступный и допустимый диапазон поступков. Люди в итоге напоминают собой заложников сложившейся системы. Тем не менее большинство не чувствует себя стеснённым потому, что рассматривают правила в качестве само собой разумеющегося, без должного рефлексивного взгляда на них. Как бы то ни было, но на свете нет группы, которая бы охватила все возможные действия и наделила их статусом приемлемого. Почему?

Во-первых, для того чтобы это вообще произошло необходимы все мыслимые условия, в рамках которых бы принималось соответствующее решение. Сегодня, в общем и целом, мы видим нечто подобное. Мир мал и связан, что позволяет нам принять во внимание все возможные нормы поведения и узаконить их как нормальные. Но проблема состоит в том, что правила утверждались даже не вчера, а очень и очень давно, тогда, когда люди жили разрозненно и, следовательно, были не в состоянии сообщить друг другу о том, что реализуемо не что-то одно, но сразу многое. Отклонения возникли из-за узости наличного материала, а затем просто транслировались через поколения. Кроме того не стоит забывать о том, что мы не способны воспроизвести в настоящее время все прошлые состояния, а также будущие. В любом случае правила непременно оказываются зажаты в некие границы.

Поэтому, во-вторых. Сегодня, равно как и во все предшествовавшие нам времена, за исключением гипотетически первого, мы испытываем на себе весь тот груз истории, которая протекала до сих пор. Внутренняя логика, о которой я вёл речь выше, серьёзно перетряхнула наши представления о норме, сделав их в полном смысле этого слова ненормальными. Что бы вам ни показалось, я здесь не пытаюсь опровергнуть все правила как ничего не стоящие случайности. Напротив, я полагаю, что они крайне ценны хотя бы уже потому, что скрепляют общество. Как бы то ни было, но традиции неизбежны вследствие того, что они позволяют укреплять отношения между поколениями. И если бы их не существовало, то мы бы потеряли социум, в котором проживаем.

В-третьих, и этот довод подкрепляет предыдущие, мы не способны заглянуть в грядущее. Разумеется, мы можем гипотетически представить себе его, но это будут лишь наши догадки, и не более того. Я не думаю, что на каком-то этапе своего развития человечество окажется в состоянии просчитывать последствия всех действий как своих членов, так и целого, что фактически означает неожиданность всех предстоящий нам ситуаций. Кроме того мы всегда ведём себя с расчётом на потенциальные исходы, которые тем самым корректируют наши поступки. Не брать в рассмотрение завтрашний день – просто глупо, за исключением тупиковых случаев, поэтому мы обязательно включаем его в день сегодняшний, и это обстоятельство изменяет его.

В-четвёртых, нельзя переоценивать способности каждого человека по усвоению тех или иных норм. Они всегда конечны, что влечёт за собой необходимость их сокращения и сжатия. Как и в случае с языком общество в данном отношении ориентируется на наиболее слабых своих представителей. К тому же не стоит забывать о том, что усвоение правил происходит в основном в раннем детстве, а это означает, что корректировка должна осуществляться в соответствии именно с детьми. По понятным причинам они ещё не могут критически оценивать то, что им предлагают, да и их интеллект пока ещё не развёрнут в полной мере. В настоящий момент, уже прожив какое-то время, я, конечно, в состоянии разглагольствовать о том, как социум меня ограничивает, но, когда я сам был маленьким, вряд ли бы мне это пришло в голову. Тогда я всё принимал на веру, а это критическое условие для эффективного обучения всяким предписаниям.

В-пятых, как уже упоминалось, люди весьма ригидны. Помимо некритично усвоенного в детстве, они вряд ли захотят принимать что-либо ещё. Апелляция к наследию веков всегда бьёт точно в цель. Но то же самое распространяется и на уровень жизни одного поколения. Странно порой слышать, что престарелые люди обладают некоей истиной в последней инстанции. Я не желаю никого обижать, но всё-таки нелепо предполагать, будто возраст есть гарантия ума. Глупость встречается во всех группах, вне зависимости от каких-либо иных факторов. Однако нам приятно думать о том, что мы всегда правы, даже несмотря на очевидную уязвимость подобной позиции. Эта психологическая особенность вездесуща, и она вносит существенную лепту в размер диапазона наличных норм.

В-шестых. Можно, конечно, ввести принцип, согласно которому любое поведение рассматривалось бы как приемлемое или, по крайней мере, как объяснимое. Внедрение подобного правила, помимо явных трудностей, связанных с двумя предыдущими замечаниями, привело бы к полной неразберихе в отношениях между людьми. Если потенциально всё позволено, но совершенно неясно, как регулировать поведение членов коллектива. Разумеется, вы вправе спросить, а зачем вообще необходимо управление, на что я отвечу следующее. Будучи взрослыми, мы как-то забываем о том, что мы уже воспитаны, а, значит, мы усвоили некоторые нормы. Ребёнок вне социального окружения станет животным, и подобные звери попросту будут не в силах договориться между собой – хотя бы из-за отсутствия общих точек соприкосновения. Разбирая себя на кусочки, сталкиваешься с тем, что мир по большому счёту примитивен, но тут же понимаешь, что именно это ему и нужно, и даже прописано.

И, наконец, в-седьмых. Как уже не раз говорилось, общество ориентируется на наличный материал в виде наших тел и способностей. Чисто органически многие правила попросту вредны. Конечно, они могут сохраняться во времени, несмотря на свою губительность, как, например, в случаях с обрезанием в нездоровых условиях, но обычно их удаляют или оставляют где-то на обочине. Не можем же мы, в самом деле, поголовно отрубать всем, скажем, правые руки потому, что считаем их некрасивыми или лишними. Хотя гипотетически это реализуемо, общество, исповедующее такое самоистязание, вряд ли окажется успешным в процессе самосохранения. Кроме того, всякий коллектив обязан принимать в расчёт те условия среды, в которых ему посчастливилось оказаться. Это обстоятельство также накладывает некоторый отпечаток – всё зависит от уровня развития и мощности инструментов преобразования окружения – на диапазон норм.

Как и в предыдущих случаях, этим списком я не претендую на всеохватность, и буду только рад, если читатель дополнит его. Но как бы то ни было должно быть понятно, что нормы всегда и всюду загоняются в определённые рамки. И не может быть такого коллектива, который бы не поместил своих членов в заданную область приемлемого и объясняемого. Жизнь слишком коротка и ненадёжна, чтобы начать растекаться по всему доступному диапазону, который, кстати, тоже представляет собой лишь часть. Решив вопросы организации, социум в состоянии сосредоточиться на более важных проблемах, и это последний вопрос, который я тут рассмотрю.

Как известно, человек способен испытывать угрызения совести или, напротив, быть гордым за себя. Оценка своих поступков – важная составляющая нашего существования, обусловленная тем, что мы живём среди других людей, а не на необитаемом острове, хотя и там, скорее всего, мы будем соблюдать некоторые нормы. Зачем вообще создаются шкалы добра и зла, хорошего и плохого, приемлемого и порицаемого и почему они такие, а не какие либо иные?

Общество не способно постоянно контролировать своих членов. Конечно, в отдельных случаях это осуществимо и на деле мы можем наблюдать, как нечто подобное происходит. Но влезть в каждую ситуацию группа не в состоянии. Во многом это зависит от её размера, но даже в небольших образованиях люди нередко избегают всевидящего ока своего надзирателя. Поэтому для того чтобы мы держали себя в узде, нам необходимо привить чувство справедливого, как бы оно ни понималось. По сути, все мы кормим и содержим внутри себя стражников, которые заняты тем, что постоянно следят за нашим поведением. Кроме того им помогают силы быстрого и не слишком реагирования, т.е. организации насилия, которые в отдельных случаях наказывают нас за поступки, не отвечающие ряду критериев.

Разумеется, существуют исключения. Так, социопаты не чувствуют эмпатии на каком-то физиологическом уровне, а потому, по-видимому, морят своих надзирателей голодом или выселяют их вовсе. Но большинство людей всё же не склонны к самостоятельному плаванию, а, значит, картинка, нарисованная мной, соответствует действительности. Как в таком случае происходит наблюдение?

В процессе социализации мы усваиваем некоторый комплекс норм, которых с большой долей вероятности будем придерживаться всю последующую жизнь. Упрощённо их можно представить себе как средства оценки нашего поведения. Жизнь – штука сложная, и трудно предсказать заранее, в каких условиях мы окажемся, и что нам придётся совершить, а от чего отказаться. Кроме того, мы все индивидуальны, т.е. обладаем рядом характеристик, отличающих нас от всех остальных, и они могут вмешиваться в наше поведение. Да ещё не надо забывать о реакции окружающих, которые также встроены в ситуацию и которые также имеют свои собственные отличия и особенности. Всё это в совокупности ведёт к тому, что наши поступки необходимо как-то контролировать – что-то предупреждать, что-то позволять, а что-то исправлять или поощрять.

Если у вас нет соседей, вы можете творить что угодно. Но обычно они у нас всё-таки имеются, и, значит, с ними нужно считаться. Механизм оценки как раз и направлен на то, чтобы отношения с ними были хотя бы приемлемыми. Помню, как я однажды был сильно удивлён тому, что никто не хочет или, по крайней мере, не позволяет себе влепить мне пощёчину, и ровно то же самое не даю себе сделать я. По большому счёту нас никто насильно не сдерживает. Мои руки свободны, я обладаю волей, и потенциально я в состоянии огорошить кого-нибудь ударом по лицу. Но я ничего подобного не совершаю. На мой взгляд, а он, как уже должно быть ясно навязан мне извне, бить другого – плохо, пусть он того и заслуживает. И я так полагаю вовсе не потому, что боюсь возмездия, хотя нельзя этого исключать полностью, а потому, что искренне верю в некоторые правила, несмотря на то, что понимаю их условность.

Можно задаться довольно простым вопросом, а что есть плохо? Если вы произнесёте его среди своих знакомых, то с огромной долей вероятности, моментально получите кучу ответов, но почему прозвучат совершенно конкретные фразы, кстати, весьма предсказуемые? И опять же почему они будут одинаковыми по всему социальному спектру? Мы все растём в разных условиях, но в одном мы все схожи. Моральные нормы, по крайней мере, в рамках одного общества всегда одни и те же. В этом отношении нет смысла делить людей на богатых и бедных, умных и не очень, высоких и низких и т.д. Это один из критичных столпов коллективного существования.

Зла, как, впрочем, и добра, по большому счёту, нет. Условность категорий была отмечена ещё в Древней Греции. И, тем не менее, представления о них нужны для того, чтобы общество выжило. Не будь их, мы бы давно превратились в диких зверей, у которых, между прочим, также существуют некоторые ограничения на поведение. Так что верим мы по необходимости, но, что важно – в одно и то же.

Разделяя общие представления о плохом и хорошем, мы оказываемся способны к совместному существованию. Единая сетка координат позволяет нам взаимодействовать друг с другом на понятном и предсказуемом уровне приемлемого, тем самым делая безопасным окружение. Если меня научили не раздавать направо и налево пощёчины, и то же самое усвоили все остальные, то нахождение на улице не сопряжено с угрозами, но вполне комфортно. Собственно говоря, это единственная причина наличия системы оценки, все прочие же возможные объяснения только уточнят эту.

Какой вывод мы должны сделать из всей данной главы? Нас обучают не только тому, как себя вести, что более или менее очевидно, но также и тому, как чувствовать и даже мыслить. По ходу повествования, я надеюсь, стало ясно, что общество регулирует три основных области, а именно – предмет, механизм и критерии оценки. Три же сферы нашего существования тесно коррелируют друг с другом и, соответственно, взаимно дополняют друг друга. Скажем, чувствовать угрызения совести, означает иметь некоторые соображения насчёт своего поведения, которое, в свою очередь, само приводит к определённым переживаниям. Круг замыкается и помещает нас в заранее заданную обстановку, воспринимаемую как само собой разумеющееся. Таким образом, мы чётко и прогнозируемо воспитываемся, чтобы стать тем, кем мы и являемся – членами коллектива с одинаковыми воззрениями на мир. И если у вас создалось ощущение того, что всё предопределено, то это не так. Следующая глава будет посвящена тому, откуда берутся все эти установления, которые мы рассматриваем как должные, приемлемые или естественные. На самом деле всё не так просто, как кажется на первый взгляд.

Часть 3. Договор

Условия договора

В данной главе я буду говорить о социальном договоре. Однако прежде чем приступить непосредственно к нему я считаю важным затронуть смежную с ним проблему. Ничего в мире не происходит и не существует вне своего окружения. Как предметы, так и явления имеют место быть в рамках некоторых условий. Последние неизбежно влияют на то, что находится внутри них. Разумеется, нельзя наверняка сказать, насколько велик их вклад в конечный результат, однако в том, что касается общества, мне представляется, что среда выступает критическим элементом в процессе его создания и дальнейшего функционирования. Данный аргумент сохраняет свою силу даже тогда, когда мир преобразуется, т.е. становится искусственным.

Кроме того нельзя забывать о том, что мы имеем возможность наблюдать не картину, но фильм, не статичное положение вещей, но их постоянное изменение. Диалектика взаимоотношений между людьми в их социальном измерении и природой обуславливает как первых, так и вторую, взаимно накладываясь друг на друга, переплетаясь и проявляясь как в неожиданных, так и во вполне предсказуемых направлениях. Как бы ни был развит социум, он, всё равно, продолжает существовать где-то и в чём-то, и это обстоятельство непреложно и предопределено самим порядком Вселенной.

В связи с этим в данном разделе я сосредоточусь на том, какие именно факторы имеет смысл рассматривать как внешние по отношению к обществу. Во-первых, это сами люди, т.е. тот строительный материал, который подвергается обработке с некоторыми намерениями. Конечно, мне могут возразить в том духе, что мы и есть социум, но это не совсем так. На самом деле мы – это сырьё, из которого необходимо что-то произвести. В зависимости от того, какие ставятся цели, определяется набор воздействий. Во-вторых, это окружающая среда. Природа всюду на Земле различна. Нет двух совершенно одинаковых мест. Сколь бы ни были развиты наши технологии, по крайней мере, пока мы должны учитывать то, что происходит у нас за окнами или за пределами наших жилищ. В-третьих, это соседи. Подавляющее большинство человеческих групп в настоящее время контактируют друг с другом, но и в прошлом наблюдалось приблизительно то же самое. И даже если никакого общения нельзя зафиксировать, сам по себе этот факт о многом говорит. В-четвёртых, это случайности, которые нельзя было предусмотреть, но которые, тем не менее, серьёзно корректируют, а то и вовсе заставляют изменить наше поведение и способ организации коллектива. Такие события имеют два основных вида – естественные и искусственные, что также важно. Наконец, в-пятых, это, как я её называю, внутренняя логика развития всякой популяции. Подобная динамика способна не просто вмешиваться в общий ход дел, но и даже предопределять его, что будет показано ниже.

Первое. Человеческая природа такова, какова она есть, и с этим ничего нельзя поделать. Разумеется, в некотором диапазоне мы можем изменять наше тело. Вполне вероятно, что в будущем он окажется сильно расширенным, а то и вовсе перестанет быть хоть чем-то ограничен. Но я тут имею в виду совершенно другое. Живая ткань имеет ряд особенностей, которые сохраняются при любом воздействии, за исключением тех, что ведут к смерти. Люди в данном отношении похожи на все прочие существа.

Я не собираюсь здесь снова повторять то, что уже было сказано, но укажу на несколько основополагающих фактов. Первый состоит в том, что мы все одинаковы. Конечно, мы можем отличаться по цвету кожи, но растительности на нашем теле, полом, возрастом, ростом, весом и т.д. Но в плане именно социального устройства это имеет маленькое, хотя и не совсем ничтожное значение. И данную мысль мне придётся объяснить подробнее.

В большинстве культур мира различия между людьми занимают, как известно, очень существенное место. Дихотомия между «нами» и «ими» нередко лежит в основе самоидентификации всех участников данного коллектива. «Свои» и «чужие» – две категории, без которых мало кто способен обойтись. И, естественно, они рассматриваются не только в области привитых, но и наследственных черт. Поэтому внешняя граница обязательно присутствует. В последнее время стало моветоном говорить в оценочных категориях о подобных вещах, но я думаю о них, как о никаких. Они просто есть – и не более того. Важно лишь то, что такие деления вообще имеются. Человек – это такое существо, которое в состоянии замечать и, соответственно, придавать значение крайне тонким оттенкам и отклонениям. Скажем, мужчины хорошо разбираются в машинах не потому, что те настолько непохожи друг на друга, что это сделать несложно, а потому, что их обучили. Также как женщины лучше ориентируются, например, в фасонах одежды. Что из этого хорошо, а что плохо? Ответ банален – ничего. Просто одних направили в одну сферу, а вторых – в другую. Вот и всё. По сути своей – случайность, хотя и крайне закономерная.

Но именно тут и кроется то важное, на что я хотел обратить ваше внимание. Сама наша способность к дифференциации универсальна. Все общества и их подгруппы создают свои шкалы различий. В современном мире они располагаются в одних областях, тогда как в прошлом они находили себе приют в других. Однако это обстоятельство ничего не меняет, но, напротив, подкрепляет общее положение. В действительности разницы нет, и она видна потому, что её нарисовали или, что точнее, её выделили. Аксиологический подход к реальности существует вследствие именно общей природы человека, как одного из вида животных.

Однако помимо универсальной способности к дифференциации мы также представляем собой социальные существа. Поэтому второй факт состоит в том, что человек нуждается в компании таких же, как он. И это связано не только с тем, что в противном случае окажется невозможным само становление в качестве именно человека, но также и с тем, что даже во взрослом состоянии мы хотим, чтобы рядом с нами кто-то был, причём не просто кто-то, но другие люди. Известно, например, что в отсутствии общения мы сходим с ума, придумывая себе несуществующих собеседников. Т.е. эта наша потребность врожденна нам, а слова вроде «одиночка», «асоциальный», «некультурный» – это всего лишь маркеры того, как мы относимся к некоторым особенностям индивидов, по видимости, не соблюдающих некоторые правила.

Объединение в группы составляет собой основу общества как такового, и очень кстати, что человек социален не потому, что его таким делают, а потому, что он изначально таков. В другом месте я говорю об этом, используя термин «смысл». Мне не хватит места, чтобы подробно описать его суть, но, тем не менее, стоит сказать о том, что этих смыслов имеется определённое количество и что сама их конфигурация, обычно обозначаемая словом «культура» – это и есть влияние со стороны других. Однако сам материал предоставлен социуму в готовом виде. Как бы то ни было, но важно следующее. По видимости различия между культурами не настолько велики, как нам это представляется. Всякий коллектив сталкивается с совершенно конкретным сырьём, который способен сорганизоваться не любыми, но чётко очерченными способами. В зависимости от других факторов у нас и получается какой-то результат.

И третий факт. Однажды я был поражён тому, что мы, как правило, неверно полагаем, будто бы возможно нечто искусственное. Я смотрю на свой сотовый телефон и вижу нечто, что не встречается в природе. Но так ли это? И металлы, и пластик, и другие полезные ископаемые, из которых он изготовлен, присутствуют в природе. Их всего лишь откопали, переделали, но они же уже существовали. Разумеется, моя Нокиа дисгармонирует с тем, что я бы обнаружил, скажем, в лесу, но не является ли подобный взгляд выражением, в том числе, и моей привычки к той же дифференциации, результатом моего обучения? Ведь это только категории. По крайней мере пока, мы используем то, что есть на этой планете. Почему я завёл об этом речь?

Нередко можно услышать о том, что человек-де не вписывается в природу, но каким-либо образом противостоит ей. Масла в огонь подливают и разговоры о глобальном потеплении и о прочих экологических проблемах. Но разве не представляем ли мы собой такую же живую ткань, что и другие животные? Разве мы питаемся как-то иначе или перемещаемся по земле способами надуманными и неестественными? Разве мы не похожи на братьев наших меньших? Тысячелетия эволюции на самом деле мало что изменили в нас, если вообще хоть что-либо трансформировали. Мы до сих пор являемся голыми приматами с замашками плотоядных, и на это нечего возразить.

Конечно, подобными рассуждениями ни в коем случае нельзя оправдывать хамское и даже наглое поведение людей по отношению к природе, но и такие оценки есть результат обучения, которое, как я уже показал, в действительности основывается на диапазоне возможностей. Конкретнее – на наших телах. В этом плане мы не выбиваемся из общего ряда, но занимаем в нём отведённое нам средой место. И потому можно смело утверждать, что тот способ, которым мы организованны в группы и совокупности – это изобретение эволюции, а не наше собственное, и что, судя по всему, везде на планете он, вследствие идентичности нашего сугубо физиологического строения, одинаков. И последнее обстоятельство свидетельствует об универсальности самого общественного устройства, где бы оно ни встречалось.

Второе. Природа не страдает от однообразия, но, наоборот, представляет собой весьма многогранную реальность. Существуют споры о том, насколько или в какой степени окружающая среда влияет на тех, кто проживает в её лоне. Я не стану относить себя к одной из двух позиций, но, тем не менее, укажу на следующее. Глупо бы было предполагать, что никакого воздействия с её стороны не оказывается вовсе. В конечном счёте, мы интересуемся температурой за окном, составом воздуха, давлением и прочими физическими параметрами погоды. Будучи животными, мы не можем полностью игнорировать природу. К тому же именно из неё мы получаем огромное количество ресурсов для удовлетворения наших нужд. Однако человек не просто обитает где-то, но это место старается преобразовать, а потому любая культура изменяет свою среду в самом широком диапазоне. Конечный результат не столь важен вследствие того, что я здесь только регистрирую сам факт, но он, очевидно, связан с наличными технологиями. Как бы то ни было, но естественных условий для нашего вида не бывает – они всегда, в какой-то мере, искусственны.

Именно поэтому существенно то, в какой обстановке происходит заключение договора. На Земле не существует двух одинаковых мест, из-за чего не может быть и двух одинаковых культур. Впрочем, помимо этого отдельные участки нашей планеты имеют тенденцию меняться со временем. И даже если человеческие группы передают друг другу те или иные области, они получают их трансформированными. Как и все прочие животные, мы также привязаны к определённой среде обитания. Люди на самом деле – очень узко специализированны. Единственное, что нас спасает – это труд, т.е. преобразование природы. С большой долей вероятности вы сейчас читаете эти строки в искусственном окружении, в котором поддерживаются столь редко встречающиеся «вживую» параметры, а это значит, что мы просто воссоздали ту небольшую полоску по обе стороны экватора, где нам достаточно комфортно и без дополнительных приспособлений в виде одежды, жилья, отопления и т.п.

Кроме того человек подчиняется эволюции, которая, например, разделила нас на расы. Из-за того, что условия обитания были разными, нашим далёким предкам пришлось как-то к ним приспосабливаться, что и привело к морфологическому разноцветью. Это известная история, но она ярко иллюстрирует то, насколько люди всё-таки подвержены влиянию со стороны природы. Ведь и поныне мы испытываем на себе её воздействие, но в значительно меньших масштабах из-за изобретения ряда технологий, вследствие чего склонны игнорировать собственную трансформацию в принципе или направлять её в искусственное русло.

Наконец, от состояния окружающей среды, по крайней мере пока, всецело зависит наше дальнейшее выживание. Помимо непосредственной обстановки, мы также нуждаемся в ресурсах, которые можно получить исключительно из природы, в пище, воде и т.д. Всё это находится по большей части снаружи наших жилищ. И всё это сильно разнится от одного региона нашей планеты к другому. Местности не наделены всем в равной степени, что и предопределяет их отличия. Поэтому данный фактор приводит к тому, что культуры оказываются непохожи.

Третье. Люди редко проживают изолированно друг от друга, поэтому у них почти всегда бывают соседи. Даже на обывательском уровне нам всем известно, что от их характеристик зависит очень многое. Разумеется, нельзя абсолютизировать данный фактор, но, тем не менее, он вносит существенную лепту в то, как мы воспринимаем своё окружение и каким образом приспосабливаемся к нему.

Вследствие того, что человеческие популяции населяют разные по своим параметрам территории, их взаимные встречи обозначают столкновение, пусть и не всегда значительных, но всё же отличных подходов к миру. Конечно, сопредельные местности могут даже быть похожи друг на друга. Однако это не приводит к тому, что они станут демонстрировать идентичное отношение как к среде обитания, так и к людям, чуждым и близким им. Если рассматривать всю историю человечества, то окажется, что её составляют преимущественно эпизоды резкого контраста, а не нахождения точек соприкосновения. Несмотря на то, что конфликты чреваты серьёзными и деструктивными последствиями, именно они обычно и имели место быть, а сотрудничество отходило на второй план. Когда-то давно подобные стратегии срабатывали из-за сравнительно низких издержек, с ними связанных. Сегодня, естественно, это далеко не так. Но нужно помнить, что я тут изучаю человеческую природу как таковую, а не отдельные её проявления, к тому же обусловленные некими историческими обстоятельствами. Позже я вернусь к этому вопросу, а пока приведу ещё одно важное замечание.

В прошлом население даже и сопредельных территорий не всегда имели связи друг с другом. Фактически это означало их изоляцию и, как следствие, отсутствие соседей. Терял ли в таком случае озвученный мною фактор свой смысл? Нет, и вот почему. Рассмотрение себя в качестве единственной группы людей, населяющей планету, как бы та ни воспринималась, серьёзно влияет на мировоззрение данного коллектива. Каков бы ни был результат, само по себе отрицательное сальдо отношений с кем бы то ни было – уже есть некоторое достижение, имеющее свои выводы и заключения.

Кроме того, что у общества могут быть, а могут и не быть соседи, отдельные местности напоминают друг друга по важным параметрам. Так, скажем, существуют горные и равнинные районы, прибрежные и заключённые внутрь континента территории, островные и материковые площади и т.д. Разумеется, более или менее одинаковый опыт взаимодействия со средой должен порождать и одинаковые к ней подходы, что в реальности и происходит. Впрочем, здесь нельзя перегибать палку. По всем прочим упомянутым мной характеристикам социумы всё-таки отличаются, что ведёт к результирующей разнице между ними. Однако как бы то ни было, данный пункт нуждается в прояснении.

По понятным причинам местность в какой-то степени предопределяет ценность одних и относительную нейтральность, а то и вредность других качеств и свойств людей, её населяющих. Если условия существования сходны, резонно предположить, что и конечный набор также окажется похожим. Всё это так. Вопрос только состоит в том, насколько именно физические параметры среды воздействуют на то, что я тут именую культурой. На мой взгляд, подобное влияние на протяжении большей части истории человечества было крайне существенным. Сегодня, в силу ряда обстоятельств, оно утратило часть своего значения, но всё же сохраняет свою важность. В будущем можно ожидать дальнейшего его понижения либо, напротив, если всё сложится определённым образом, его повышения. Что бы ни приготовило нам грядущее, ясно одно – исключать природу из общего уравнения было бы преступной халатностью, следовательно, территории, обладающие сходными характеристиками, результируются в сходных воззрениях на мир и на отношении к нему проживающих здесь людей.

Четвёртое. Нередко в истории наблюдались такие события, которые не поддавались никакому прогнозу с нашей стороны. Условно их можно разделить на две большие категории – те, что вызывались действиями определённых обществ, и те, что никак не зависели от их поступков и поведения. Из-за того, что их результаты несколько отличаются друг от друга, их стоит рассмотреть по отдельности, однако прежде чем сделать это, нужно понять, что значит неожиданность или случай.

Во все времена человек обладал некоторым запасом способностей к предсказаниям. Они, в конечном счёте, всегда зависели от трёх переменных. Первая – желания что-либо прогнозировать вообще. Если люди не хотят смотреть в завтрашний день или попытаться угадать конфигурацию более отдалённой перспективы, они вряд ли станут это делать. Вторая – вычислительных мощностей, имеющихся в распоряжении данного коллектива прорицателей или всей группы. Опять же, если мы гадаем, используя только свою голову или мозги многих, то это не самый эффективный способ узнать о грядущем, но если мы работаем на компьютерах ситуация очевидным образом меняется. Третья – наличия ценных с точки зрения конечных результатов моделей и механизмов. Конечно, можно принимать в расчёт и показания кофейной гущи, но она плохо отвечает тому, какие цели перед ней ставились. Эти три переменные жёстко увязаны друг с другом, и отсутствие хотя бы одной или её ненадлежащее качество приводит к провалу, не говоря уже о более мрачных последствиях.

Случайностью в таком случае можно назвать ситуацию, в рамках которой одна из переменных или большее их число оказались ущербными или просто не отвечающим условиям со всеми вытекающими отсюда результатами. На это накладывает свой отпечаток и то обстоятельство, что люди на самом деле не способны предугадать долговременные последствия своих действий. Сегодня, например, модно говорить о глобальном потеплении, виновником которого некоторые считают именно поведение человека в мировом масштабе. Если это так, то наши предки явно были не в состоянии предсказать, что получится в итоге их поведения. Но то же самое касается и нас самих, и ровно то же относится во всем людям вообще. Индивид живёт слишком недолго по сравнению с теми процессами, в которых он некоторым образом принимает участие, а потому ему нет смысла даже пытаться прогнозировать то, что случится после его смерти, не говоря уже о более отдалённых перспективах.

Кроме того по мере увеличения количества взаимодействий между людьми (но не обязательного увеличения количества самих людей), ситуация становится более комплексной и сложной, что неизбежно означает всё нарастающие сложности с предсказаниями. Разумеется, и число голов, обдумывающих их, повышается, но проблема состоит в том, что данный рост арифметический, а результаты совместной деятельности имеют геометрический характер. Это обстоятельство также усугубляется появлением новых технологий, более эффективными механизмами преобразования среды и т.п.

Всё это ведёт к тому, что неожиданности происходят с завидным постоянством, и избавиться от их появления просто невозможно. Даже если движение пойдёт вспять, т.е. количество взаимодействий начнёт снижаться, это уменьшит уровень вычислительных способностей или потенциальных их контролёров, что опять же вернёт нас назад. Поэтому случайности неизбежны, от чего, впрочем, не стоит впадать в отчаяние. Гораздо более важно то, что именно вызывает катастрофические изменения в среде.

Как я уже указал, в качестве инициаторов трансформаций могут выступать сами люди. Неадекватное в соотнесении с природой поведение приводит к непредсказуемым результатам, которые нередко губительны для нас. В истории известны многочисленные примеры подобного халатного, как впоследствии выяснялось, отношения. Предупредить их нельзя по озвученным причинам, но важно отметить следующее. Искусственные перемены связаны с естественными. В конце концов, мы постоянно контактируем с внешней для нас средой, являясь её частью. Из-за того, что наш мир представляет собой систему, корректировка в одном месте влечёт за собой корректировку в другом – и дальше по цепочке.

Кроме того в качестве искусственных перемен необходимо рассматривать отдельные события, происходящие в социальном пространстве. Так, скажем, появление некоторой выдающейся личности может привести к полному пересмотру позиций по отношению к среде. То же касается и революций, и общественных сломов и т.п. В огромной степени данное обстоятельство соприкасается с последним фактором, но оно имеет и самостоятельное значение. Человеческие популяции – это непредсказуемый муравейник взаимодействий, результаты которых не поддаются прогнозу. Конечный вид обычно не известен, а люди склонны поступать так, как им только кажется верным, не обладая для эффективных поступков всей полнотой информации, а лишь доступной им.

Вторым классом трансформаций выступают естественные пертурбации в природе. Это могут быть длительные засухи, наводнения, смерчи и ураганы, землетрясения и т.п. Не столь уж дико предположить, что в этом ряду располагается и пресловутое глобальное потепление. Как бы то ни было, но та окружающая среда, которую мы населяем, плохо изучена. В будущем, вероятно, данный недостаток исчезнет и на его месте окажется только человеческое поведение, но пока мир не познан. Говорят, что лучший прогноз погоды на завтра – повторение сегодняшнего состояния. Несмотря на обилие моделей, они работают из рук вон, даже при доступности соответствующих (хотя кто знает наверняка?) вычислительных мощностей.

Завтра всегда было загадкой для людей, и они постоянно пытались проникнуть за его завесу. Но невежество сохраняется вопреки всем стараниям, лишь открывая новые бездны нашего незнания. Это обстоятельство усугубляется присущей людям глупости и недальновидности, а также преследованием сиюминутных удовольствий и целей. Как бы то ни было, но нам мало что известно о природе и о том, каким именно образом в ней происходит то, что мы наблюдаем.

Наконец, стоит отметить, что случайности бывают не только отрицательными, но и положительными. Обычно, говоря о неожиданностях, подразумевают нечто плохое, но это не всегда так. Скажем, выигрыш в лотерею, хотя отчасти и поддаётся прогнозу, тем не менее, приятен в большей степени, нежели можно было бы подумать. То же самое относится и к более важным событиям. Я сам, в свою очередь – результат удачного для меня стечения обстоятельств, как, впрочем, и многие из нас. Поэтому было бы неверно и узко мыслить о случае исключительно в негативных категориях. Счастливые находки также имеют место быть, но обычно их отчего-то принимают за должное или, что ещё хуже, за последствия своих «правильных» действий. Я посвящу этому вопросу один из последующих разделов, пока же только укажу на то, что нам сложно судить об оптимальности собственных поступков.

И пятое. Если непредубеждённо посмотреть на результаты жизни того или иного сообщества, то станет ясно, что далеко не все перемены в нём и в его среде можно объяснить с помощью предыдущих факторов. Отчасти, как станет понятно ниже, это плохо соотносится с социальным договором. Но нужно отметить то, что не все они заключались в начале времён, многие продолжают находиться на стадии согласования или обсуждения, а к некоторым ещё даже и не приступали, из-за чего этот параметр сохраняет свою релевантность. Что я имею в виду под внутренней логикой?

В наиболее упрощённом виде – это груз истории, влияющий на тот коллектив, который разделяет её как общее наследие. В силу тех или иных причин человеческие популяции переживают в процессе своего функционирования различные события. Память о них и те традиции или ритуалы, что с ними непосредственно связаны, во многом опосредуют наше отношение к реальности. Даже наша собственная судьба – это нередко наложение прошлого на настоящее, а равно и будущее, в случае же с целой группой данный фактор ещё более важен. Рассмотрим один пример.

Скажем, какое-то общество подверглось влиянию со стороны нагрянувшего наводнения, которое причинило многочисленные, но не критичные для его выживания бедствия. Очевидно, что память об этих событиях непременно сохранится, за исключением, разумеется, полной социальной амнезии, и будет транслироваться через поколения с некоторой степенью интенсивности и красочности. Потомки, не бывшие непосредственными свидетелями данного происшествия, всё равно, о нём узнают. Это станет частью их воспитания, которая в зависимости от определённых обстоятельств, станет составляющей обучения их детей и т.д. Конечно, многое будет строиться на отношении к этому событию, но должно быть понятно, что бесследно ничего не проистекает, а всегда наносит отпечаток на дальнейшее развитие.

Принимая во внимание сам факт наличия знания о происшествии, нетрудно догадаться, что оно включается в современный дискурс существования данного общества, вызывая в нём некоторые, не обязательно эпохальные, изменения. Те, в свою очередь, приводят к вытекающим из них трансформациям и далее – по всему спектру культуры и вдоль всех её основных линий и размежеваний. Хотим мы того или нет, всякое событие неизбежно преображает весь социальный ландшафт, даже не столь значительное, как наводнение. В действительности любой инцидент встраивается в единую структуру без чётко очерченных и предсказуемых последствий для системы в целом. На практике это означает, что всё имеет значение. Но в чём состоит логика?

Это можно сравнить с нестабильной системой, в рамках которой наблюдаются незначительные флуктуации. Со временем отдельные из них подчиняют себе сопредельные, выстраивая некую пока ещё местную конфигурацию. Эти более массивные образования соединяются с новыми распределениями и т.д., пока, наконец, не сформируется общий вид. Так, собственно, работают все общества. Но существует и ещё одно важное обстоятельство.

В силу того, что люди являются относительно разумными существами, а также в силу того, что со временем в системе накапливаются относительно устойчивые паттерны взаимодействий между индивидами, формируются правила и нормы, о которых уже шла речь. Они напоминают собой регламент, в рамки которого загоняется большинство возможных поступков и решений, и теперь уже колебания фиксируются в определённом диапазоне. Конечно, подобное положение вещей не гарантирует отсутствие резких всплесков и выходов за границы, но оно, по крайней мере, делает ситуацию более или менее предсказуемой.

Кроме того сами эти правила способны взаимодействовать друг с другом, создавая структуры второго порядка, где мы как раз и обнаруживаем ту самую внутреннюю логику. Нередко она вообще не имеет никакого отношения к тому, что, собственно, происходит с людьми, воплощающих её в реальность. Именно в таком случае мы и получаем шанс наблюдать за тем, как она работает. Поясню это на гипотетическом примере.

Скажем, существует две нормы в рамках более широкого континуума. Они не обязательно сопряжены друг с другом, но вписаны в общий порядок. Случайные события или внешнее воздействие может столкнуть их, образовав третью или просто сочетание их обеих. А это, в свою очередь, вызовет реакцию по всей структуре, меняя её суть и содержание. В конце концов, даже толчок извне не столь необходим. Данные два актора могут оказаться в более широком процессе, который работает самостоятельно, вполне вероятно, преследуя собственные цели. На самом деле описание полного списка возможных развития событий заняло бы целый том. Просто тут я хочу подчеркнуть тот факт, что система обладает своей логикой, не всегда связанной с тем, что наблюдается в окружающей и преобразуемой ею среде.

Впрочем, у этой логики есть ещё одно измерение. Все мы суть результаты собственной истории. Пережитые нами события накладывают неизгладимый отпечаток на то, что мы собой представляем, но они также в некоторой степени предопределяют и будущие наши состояния. Если я сегодня не люблю изюм, то это значит, что до сих пор я его избегал, что влечёт за собой отсутствие во мне тех элементов и привычки их перерабатывать, которые есть в засушенном винограде. В последующем, следуя своему стереотипу, я буду стараться сохранить наличное положение вещей, тем самым реализуя их в грядущем. То же самое касается и всего общества. Если, скажем, некий социум до сегодняшнего дня считал себя миролюбивым, то он постарается воздержаться от агрессивных действий в отношении как соседей, так и отдалённых от него групп и впредь, опять же создавая или, лучше сказать, перенося себя таким образом в будущее.

Вообще говоря, очень сложно вести речь о том, что же является настоящим. По большому счёту оно настолько исчезающее мало, что им можно было бы и пренебречь. Мы постоянно вываливаемся из прошлого в данное мгновение, а затем из него снова скатываемся в грядущее. Ни места отправления, ни пункта назначения не существует, однако первое присутствует в гораздо большем объёме, чем и настоящее, и будущее. Распластавшись на огромных территориях, оно поглощает собой всё остальное. И хотя мы обладаем свободой воли, трудно понять, где и как мы способны её осуществить, если всё и так уже во многом предопределено. В этом смысле и нужно рассматривать внутреннюю логику, которая напоминает расхожее объяснение в духе – так есть, потому что так должно быть. Обязательное – это фикция с целью сокрытия истинных причин сегодняшнего положения вещей, которое сложилось не с необходимостью, а в силу многих, часто плохо идентифицируемых причин. И которое, кстати, продолжает упорствовать в том, что самосохраниться любой ценой. Мы все – заложники определённой системы, которая учит нас доказывать и принимать на веру её непреходящий характер, несмотря на то, что она приобрела его в сложном процессе истории.

Суммируя вышесказанное, следует отметить следующее. Всякий договор заключается не в пустом пространстве со всеми возможными исходами, но в рамках чётко очерченного окружения, обладающего собственными характеристиками и качествами. Все они составляют грани одного целого, а, значит, воздействуют на конечный итог сообща. Это нужно иметь в виду, когда мы хотим понять, почему соглашения таковы, каковыми мы их наблюдаем, и почему они нередко могут показаться нам дикими и нелогичными.

Социальный договор

Прежде чем начинать разговор по теме, вынесенной в заголовок, необходимо разобраться с тем, что же представляет собой любое соглашение. Наиболее общим определением было бы следующее. Договор – это некая система, регулирующая поведение людей в заданных границах. Несмотря на кажущуюся простоту, данное толкование помогает многое прояснить.

Во-первых, всегда имеются рамки. Ни одно соглашение на свете не силах включить в себя все наличие формы и способы взаимодействий между людьми, каким бы широким оно ни было и какие бы цели оно ни преследовало. Возьмём для примера язык. Даже вопреки тому, что он пытается подмять под себя всякую коммуникацию, тем не менее, наблюдаются зоны, не испытавшие на себе его влияния. Многое остаётся невыраженным и, соответственно, не воспринимаемым. То же самое касается и области нашего тут интереса. Общество, по сути, должно содержать в себе всё, что только представимо в сфере человеческий интеракций, однако и оно оказывается не в состоянии уберечь нас от поведения, объективно противоречащего его нормам.

Правда, здесь есть некоторая сложность, вытекающая из самого характера группового сосуществования. Безусловно, мы можем наблюдать асоциальное поведение, тем более что последнее не является некоторой аномалией или же редкостью. Но в таком случае мы подслащаем себе пилюлю. Те представители коллектива, которые демонстрируют подобные поступки, в реальности находятся всего лишь на обочине общества, но не вне его. За этим горизонтом есть и нечто более пугающее.

Рассмотрим в качестве иллюстрации умалишённых. Часто о них говорят как о таких людях, которым не писаны правила совместного общежития. Отчасти, разумеется, это так. Подобные индивиды нарушают правила и восстают против норм. Но в том-то и дело, что этот их бунт возможен исключительно при наличии осведомлённости о последних. Если бы они ничего не знали о приличиях, этикете и т.п. – они были бы не в состоянии совершить что-либо асоциальное, а мы рассматривать это таким образом.

Но что тогда стоило бы воспринимать именно как внеобщественное? На самом деле элементарное. Скажем, применять правила английского языка в русском. При наличии в последнем падежей речь у девиантного индивида звучала бы дико, потому что даже сумасшедшие всё-таки соблюдают некоторые условности. Мы все несём в себе груз само собой разумеющегося, но если всё это откинуть, то в сухом остатке мы и получим как раз асоциальное. Это же обстоятельство, кстати, иллюстрирует невозможность включения всего и вся в рамки группового договора.

Во-вторых, соглашение предполагает некую долю контроля над людьми, его на себя принимающими. Масштаб, разумеется, очень сильно варьируется в зависимости от сферы охвата самого договора, но раз уж мы рассматриваем социальную его разновидность, то придётся сосредоточиться именно на ней. В таком случае нелишним будет вопрос о том, что конкретно регулируют принятые правила и нормы.

Прямо сейчас я сижу за своим компьютером и набираю на клавиатуре эти строки. Осуществляется ли за мной наблюдение и принуждают ли меня к определённым действиям? И да, и нет одновременно. Прежде всего, нужно указать на то, что масштаб контроля за мной со стороны общества в данный момент не очень велик. В конце концов, социуму всё равно, что я, например, сутулюсь, несмотря на то, что сгорбленность в ряде культур не поощряется. Я также могу ковырять в носу, чесать неприличные места (а они существуют?) на своём теле, грубо (это как?) выражаться и т.п. В силу того, что меня не видят и не слышат – я волен решать сам. Тем не менее, я не стану кричать, биться в стену к соседям, прыгать и т.п. потому, что рядом находятся люди, и они сдерживают мою свободу.

Но существует и более скрытое влияние. Скажем, я соблюдаю правила языка, когда набираю эти строки, я одет и, пожалуй, главное, я полагаю, что моё теперешнее занятие, вообще говоря, стоит одобрения. Данный контроль оказывается опосредованно – через убеждения, системы оценок, принципы коммуникации и т.д. Никто не принуждает меня носить одежду, но я так привык к ней, что мне кажется, будто так и надо поступать, хотя мне и несложно предположить, что без неё мне было бы куда как комфортнее. Всё это указывает на то, что давление всё-таки имеет место быть.

Однако вместе с тем, его нет потому, что я меняю позы, могу сходить в туалет, попить водички и т.п. В действительности огромное количество моих поступков никак не контролируется. Я – свободный человек, и мне нет нужды в том, чтобы за мной постоянно присматривали, хотя этого, по большому счёту, и не надо. Но важно другое. Данный текст таков, каков он есть. Я использую определённые слова и обороты, расставляю их так, как мне этого хочется, выбираю скорость печати и т.п. По сути, я пребываю в рамках некоторого диапазона. Чтобы меня поняли, я должен соблюдать ряд правил языка, но в них мне предоставлен выбор.

Поэтому данный вывод дополняет первый. Есть не только очерченная область, в которой мы все взаимодействуем друг с другом, но и границы применимости правил в ней. Если человек не разрушает системы своими поступками, то они позволительны. И, как и в случае с законодательством, нормы имеют рамочное устройство и даже не стремятся регулировать решительно всякое поведение.

Кроме того, нам навязывают не столько сами правила и законы, но, скорее, принципы их построения. Например, убивать и воровать – очевидно, разные вещи. Но и то, и другое наносит окружающим вред, а, следовательно, запрещено. Конечно, нельзя установить границы так, чтобы их не рассматривали превратно, что усугубляется сложными ситуациями, такими, например, как самооборона. И, тем не менее, система функционирует, чего от неё и ожидают.

Наконец, в-третьих, нормы организуются в единую систему. Это означает, что они существуют и действуют не изолированно, но целым комплексом, поддерживая и дополняя друг друга. Эта их взаимосвязанность является обязательным условием их эффективности. Кроме того она позволяет соединять, казалось бы, разрозненные части социального мира в нечто, поддающееся полноценному осмыслению. Если бы они были, напротив, разобщены, то социум бы распался, образовав более мелкие групповые единицы с собственной структурой правил.

Системность норм вовсе не случайна. Прежде всего, она помогает усвоению. Нет нужды всякий раз обращаться к руководству, чтобы понять, как себя вести, если одни правила работают и в смежных, а равно и удалённых областях человеческого общежития. Именно поэтому нам кажутся нелогичными чужие языки – просто мы учимся другим требованиям.

Кроме того, система всегда экономна. Опять же нет необходимости в том, чтобы разрабатывать сложный кодекс поведения, если весь он умещается в рамки небольшого количества норм или, лучше сказать, принципов их построения. Это обстоятельство тесно соприкасается с предыдущим выводом и выносит его на новую высоту, позволяя снова легче усваивать на самом деле весьма условные правила.

И ещё одно. Система не страдает от внутренних противоречий. Конфигурация норм, по понятным причинам, это компромисс. В силу действия ряда параметров, о которых речь пойдёт ниже, договор заключается в некотором виде. Он никогда не является идеальным, а, следовательно, в нём почти неизбежно (не будем исключать эту возможность) наличествуют ошибки, которые ведут к его дискредитации и, тем самым, к необходимости принятия нового. Чтобы избежать этого, вокруг дефектов организуются более приемлемые правила, вуалирующие и узаконивающие их.

Помимо прочего, в ходе своего функционирования, система подвержена опасности потери тех или иных норм, что негативно сказалось бы на ней, если бы она не была устроена в структуру. Правила имеют свойство меняться со временем и поэтому уничтожать или принижать другие. Таким образом, утрата каких-то элементов могла бы по цепочке затронуть целое. Однако этого не происходит потому, что важны не отдельные требования, но их общий вид. Тут сложно говорить конкретно, но я бы предположил, что присутствуют центральные принципы, не поддающиеся, по крайней мере, резким трансформациям, а все прочие работают так, чтобы их исчезновение не стало критичным для всех остальных. Как бы то ни было, но важно понять, что организация не случайно создана такой, чтобы быть относительно устойчивой к пертурбациям как внутри неё самой, так и снаружи.

Объяснив то, что в общем виде представляет собой договор, я теперь могу обратиться к тем вопросам, которые непременно возникают при рассмотрении его нормального функционирования, а также возникновения. В этой связи нужно поставить следующие проблемы. Первая – каким образом соглашение появляется на свет. Судя по разнообразию культур, договоры отличны или нам надо доказать обратное. Вторая – каковы условия его заключения. Определяют ли особенности среды его конечный вид. Третья – как соглашение реализует своё бытие во времени. Человеческие общества живут обычно долго, что требует сохранения хотя бы некоторых точек соприкосновения между поколениями. И четвёртая. Какую роль в их создании играют сами люди, которые затем станут их соблюдать. Неужели наше положение всецело предопределено или же мы способны как-то воздействовать на то, чему потом подчинимся.

Хочу сразу разочаровать читателя в том, что я не буду рассматривать эти проблемы в таком порядке, в котором их озвучил. Это связано со многими соображениями, но главное состоит в том, что я бы предпочёл прийти к основной мысли данного раздела в самом конце, что и заставляет меня нарушать общую логику. Тем не менее, я думаю, мне простят мою непоследовательность ради более важных вещей. Итак.

Начну с того, каким именно образом окружение оказывает влияние на договор. Чтобы не расползаться мыслию по древу я сосредоточу своё внимание только на одном аспекте данного вопроса. Как я уже указывал выше, глупо бы было предполагать, что внешняя среда никак не воздействует на само соглашение. Можно, конечно, постулировать то, что все подобные решения одинаковы по своей сути, и к этому я ещё вернусь, но сложно не разглядеть хотя бы разницу подходов к реальности в культурах. Действительно, позиции не похожи, что заставляет думать о каких-то факторах, определяющих дистанцию между обществами.

Если говорить кратко, природа, по крайней мере, обостряет одни и нивелирует другие вопросы, так или иначе, стоящие перед всякой человеческой популяцией. Если некий коллектив хочет выжить, ему необходимо выстроить своих членов в таком порядке, который бы позволил использовать их особенности и качества наиболее оптимальным в свете наличной задачи образом. По понятным причинам, ни одна группа не в состоянии обратить внимание решительно на все проблемы, с которыми ей предстоит столкнуться либо сейчас, либо в более отдалённом будущем. Вследствие этого она вынуждена сосредоточиться на их диапазоне или круге – в зависимости от обстоятельств.

Как мне представляется, культура всегда имеет выбор. Но он, в свою очередь, лимитирован данными условиями, которые люди, как правило, не выбирают. Приходится иметь дело с тем, что наличествует, но не пытаться воображать себе идеальную ситуацию, потому что последнее занятие запросто угробит тебя. Если ресурсов и времени мало, а так обычно всё и обстоит, то нужно определиться.

В рамках разных условий первостепенные задачи также разные. Скажем, в жарком климате можно отложить решение вопроса с жильём, а вот на Севере – это вряд ли удастся. Разумеется, маршруты заселения Земли позволяют понять, что люди приходили на суровые территории уже более или менее подготовленными, но, боюсь, что и в таком случае выживание было нелёгким делом. Поэтому, соответственно, всякая культура изначально должна уяснить себе, что для неё главное, а что – нет. Насколько серьёзно окружающая среда определяет данную дихотомию?

Прежде всего, я хочу указать на то, что не рассматриваю заключение договора как некое реальное событие. Хотя это потенциально и представимо, но странно было бы предполагать, что какое-то количество людей собрались в одном месте в одно и то же время, а затем спустя часы и сутки, проведённых в беседах между собой, составили перечень правил, согласившись их соблюдать. Сомнительно, чтобы у наших предков вообще были подобные возможности, не говоря уже о том, чтобы прийти к компромиссу или любому иному, удовлетворительному для них решению. Поэтому договор – это абстракция.

На мой взгляд, он существовал всегда. Это значит, что наши далёкие предки не собирались вместе и ничего не обсуждали, но поступали также, как и мы, достигая соглашения как бы походя, в процессе совместного времяпрепровождения. В силу того, что мы все устроены одинаково, а также взаимодействуем друг с другом, без чего, кстати, и человеком быть невозможно, мы понимаем суть кодекса, скорее, интуитивно, но не благодаря упорному обучению. То же самое, но с некоторыми поправками, применимо и к нашим предшественникам.

Среда всегда ставит перед человеком ряд задач, от удачного или хотя бы приемлемого решения которых зависит его дальнейшее существование. Но тогда почему некоторые общества оказываются столь фатально неуспешны? Почему они бьются над проблемами, которые по здравому размышлению ничего не стоят? Оба этих вопроса имеют, как ни странно, один ответ.

На самом деле, понятие «эффективности» само по себе условно. Я буду об этом вести речь ниже, но пока отмечу, что здесь я рассматриваю очерёдность задач. Опять же выбор происходит по тому, как субъективно та или иная группа относится к стоящим перед ней проблемам. И нет никакой гарантии того, что во главу угла будут поставлены вопросы, действительно критичные. Случайные события, индивидуальные склонности отдельных представителей группы, какой-либо катаклизм и многие другие причины могут обострить одно и затушевать нечто иное. И вовсе не обязательно, что это окажется верным (со всеми поправками на данный термин).

В широком значении этого слова «природа» – это всё внешнее по отношению к обществу, включая и его строительный материал в виде людей. В реальности любая совокупность людей, заключающая договор, находится в узком диапазоне возможностей, предопределяемых её средой. Однако важно не только определиться с очередностью задач, но также и понять, что потенциально состоятельно, а что – нет.

Иногда мне от моего друга приходится слышать об экономических расчётах постройки великих египетских пирамид. Мол, калькуляция показывает, что у них не нашлось бы ни сил, ни времени, ни прочих ресурсов на то, чтобы эти сооружения возвести в те сроки, которые в истории и наблюдались. В действительности подобные игры с числами ничего не дают. Вопрос состоит не в том, чтобы изыскать какие-то средства, но в том, насколько реализуемо что-либо на практике, либо же это – лишь пустые мечты. Если уж говорить о пирамидах, то и камни, и люди, и желание у них было, что, правда, поднимает уже другие проблемы.

Как бы то ни было, но важно понять, что всякое общество будет воплощать в жизнь только то, что, во-первых, считает важным, оставляя на вторую очередь всё несущественное, а, во-вторых, представляет себе как нечто достижимое в ущерб тому, что поверхностно и пусто. И прошу снова обратить внимание – тут присутствует лишь мнение, но не истина, к которой крайне тяжело подобраться. Но есть и третье. Группа рассматривает все альтернативы в соответствии с критерием потерь и выгод. Я надеюсь, нет даже нужды говорить о том, что и они произвольны.

Прибыль рассчитывается, конечно, на последних этапах заключения договора, тогда, когда уже присутствует некоторый опыт по взаимодействию со средой, и эти знания довольно значительны для того, чтобы из них нечто вывести. Разумеется, и первые два пункта нуждаются в информации, но она может и не быть очень серьёзной. В любом случае у человека, находящегося в дикой природе, я полагаю, были весьма внушительные познания в том, в какой среде он пребывает. В конце концов, ежедневное взаимодействие не проходит бесследно, да и генетическое наследие полностью исключать нельзя.

Всё вышеперечисленное ярко свидетельствует в пользу того, что природа определяет конечный результат, а именно договор, по трём основным линиям. Важность, достижимость и прибыльность того или иного кодекса поведения во многом зависят от того, что происходит во внешнем по отношению к культуре пространстве. А если принимать во внимание и другие факторы, за исключением внутренней логики, перечисленные в предыдущем разделе, то должно быть понятно, что пренебречь влиянием со стороны среды, по крайней мере, на первых этапах формирования общества, люди просто не способны.

Перейдём к следующей проблеме. Каким образом договор, если подобное вообще происходит, меняется со временем? На самом деле соглашения никогда не сохраняются в неизменном виде после их принятия. И тому существует два главных объяснения. Первое состоит в том, что на момент заключения имеются, по крайней мере, два неравных друг другу по степени влияния поколения. Второе – в том, что результат определяет жизнь тех, кто ещё не успел появиться на свет, но у них могут возникнуть к нему вопросы.

Во время «обсуждения» будущих условий жизни всегда присутствуют два поколения. Это дети и их родители. По понятным причинам, участие в переговорах принимают в основном вторые, но не первые, несмотря на то, что младшим предстоит более длительное соприкосновение с ними. Взрослый в идеале должен учитывать пожелания ребёнка, но так ли это? Отчасти да, хотя бы в том отношении, что когда-нибудь последний вырастет и окажется в том же положении, что и первый. Но отчасти и нет, потому что наличные условия могут быть лучше созданных, что в некоторой степени связано с незнанием будущих последствий своих действий.

Однако можно ли представить себе совершенно асоциальных, т.е. не владеющих никакими навыками общежития взрослых? Очень и очень сомнительно. Некоторые точки соприкосновения у них просто обязаны быть, в противном случае они ни о чём не договорятся. И будет уже не важно, учитывают ли они интересы своих и чужих детей или нет. Последние, в свою очередь, это не выращенные дяди и тёти, но готовые ими стать почти в идентичной по сравнению со своими предшественниками среде, по крайней мере, на первых порах. Нельзя же воплотить в жизнь все задумки сразу.

Кроме того во время переговоров незримо присутствуют те, кто ещё не родился. Надо полагать, что люди, заключающие соглашение, понимают, что их дети – не последнее звено в цепи поколений и что за ними последуют внуки. По-хорошему их тоже стоит принять в расчёт, а равно и всех прочих. Горизонт прогнозирования здесь настолько велик, что вряд ли кто-нибудь даже сегодня задумывается над столь отдалёнными перспективами. Лучшее, что можно сделать в таком случае – это пустить всё на самотёк, т.е. оставить всё, как есть. Потому любой наш даже самый мелкий промах даст поистине гигантские потери или же, кто знает, приобретения в грядущем. Или же можно просто что-либо скорректировать, не изменяя сути.

Наши предки, очевидно, стояли перед подобной проблемой. И хотя они, наверное, не размышляли об этом в тех категориях, в которых я их обозначаю, тем не менее, задачи это нисколько не упрощало. Наоборот, можно предположить, что им было значительно сложнее, чем нам сейчас, вооружённым, по крайней мере, некоторым опытом. Впрочем, нельзя сбрасывать со счетов и другой вариант развития событий. Потенциально они были в состоянии провести социальные эксперименты. Что бы тогда произошло?

В некоторой степени так всё и было. Судить об успешности их действий невозможно, поэтому остаётся только догадываться, исходя из каких соображений наши предшественники вели себя так, а не иначе, хотя отчасти я это обрисовал ранее в данном разделе. Что бы в действительности не совершали наши предки, ясно то, что они создавали самую основу социальной ткани. И неважно, были ли у них заготовки, сырой материал или же полностью сооружённая конструкция, результат таков, каков он есть. Однако вопрос остаётся – работали ли они самостоятельно, либо же им всё диктовали условия? И кроме того появляется другой вопрос – а как быть с нами самими? Являемся ли мы свободными акторами, либо же мы – это продукт действия уже установленных правил и норм?

Человек – это не пассивное существо, безропотно воспринимающее то, что ему навязывается извне. По ходу предыдущего повествования у читателя могло сложиться впечатление, будто я не признаю никакой свободы воли за индивидом, но это не так. Однако, как мне представляется, вопрос должен ставиться в несколько иной плоскости. Т.е. не просто выяснять, способны ли мы на самостоятельные действия без какого-либо давления, но понять, насколько последнее широко и всеобъемлюще.

Я надеюсь, нет нужды говорить о том, что без своего окружения человек не в силах состояться. Да, мы усваиваем множество из того, что предлагают в розницу и оптом те люди, которые уже успели какое-то время провести на Земле до нас. Хотим мы того или нет, но, по крайней мере, на первоначальных этапах социализации, мы все некритично обучаемся прописным, как нам говорят, истинам, а очень многие продолжают поддерживать в себе веру в их непогрешимость на протяжении всей жизни.

При таких обстоятельствах говорить о свободе, по меньшей мере, странно. Да, все люди пассивны в какой-то степени. Иначе откуда нам взять язык для того, чтобы говорить, представления о красоте, чтобы влюбляться, ценности, чтобы судить о добре и зле? И вообще где достать все эти вопросы? Какого-то другого варианта нет и быть не может, а, значит, мы всё получим извне.

Не так давно я поймал себя на мысли о том, что и мои убеждения – это вера. Рассуждать о достоинствах последней означает, в свою очередь, возвращать её обратно, но уже в несколько изменённом виде. Коротко говоря, изъять её из своей головы попросту невозможно. Да, что-то в этом мире мы всегда должны принимать за чистую монету, без рефлексий и раздумий. В противном случае мы будем вынуждены постоянно проваливаться в бесконечный круг сомнений, так и не находя себе твёрдой почвы под ногами. Поэтому, я очень надеюсь, читатель простит мне мою веру или хотя бы отдаст мне должное в том, что я осознаю в себе её присутствие.

Зачем я об этом говорю? Рассуждать о роли индивида в построении общества – это пытаться найти то основание, которого нет. Они взаимно перетекают друг в друга, и нет решительно никакого смысла в том, чтобы отдать кому-то из них право на первородство. Лично я склоняюсь к тому, что они возникли одновременно, хотя сама по себе социальность, разумеется, наблюдается и у других животных.

Заключая договор, люди, конечно, могли и на деле осуществляли определённые поправки в его конечный вид. Но это не выглядело так, будто некто говорил о чём-то желательном или, напротив, отрицательном для себя, и на этом основании корректировались какие-то пункты или статьи. Само по себе соглашение – это не разовый акт, точно расположенный в каком-то чётко очерченном временном промежутке, скорее, это длительность. А раз оно есть процесс, значит, его постоянно поправляют, перенаправляют, изменяют и трансформируют. По сути, это живое образование, и в этом нет ничего удивительного, если вспомнить о том, что общество вообще-то составляют живые существа.

Следовательно, наше участие в договоре априори является самой его сутью. Соглашение – это наше же собственное движение в процессе совместного общежития. Если я говорю, то язык существует. То же самое касается и более обширных категорий социального бытия. Пока мы взаимодействуем друг с другом, наши отношения живут, как только мы перестаём контактировать – они отмирают. В этом смысле договор бессознателен. Однако есть ли целенаправленное его изменение? И да, и нет.

Прежде всего, нам всем крайне трудно и столь же крайне редко нужно подвергать базовые понятия сомнению. Если вы начинаете критиковать устои, то скоро окажетесь ни с чем, а, точнее, с ними же, но без какого-либо удовлетворения от того, что вы их всё-таки разделяете. В данном отношении мы все – рабы тех привычек, которые усвоили. Но ведь и в их границах существует возможности манёвра, а потому хотя бы некоторые члены группы были в состоянии воспользоваться ими.

Реконструировать столь далёкие события – неблагодарное дело. Но нам и нет в том нужды. То, как мы продолжаем претворять в жизнь наше общество, ничуть не отличается от поведения наших предков. Как, например, вы заставляете кого-нибудь соблюдать нормы и правила? Если вы не в силах подавить его физически, вам необходимы союзники, т.е. дополнительные голоса в вашу пользу. Но не проще ли в самом нежном возрасте воспитать в человеке некоторые представления, чтобы он даже и не помышлял о нарушении договора? Конечно, проще. И так, собственно, дело и обстоит. Кроме того, самим фактом приверженности правилам мы создаём определённую реальность. Ведь если я не бью посторонних налево и направо, то у них не найдётся оправданий так себя вести и по отношению ко мне. Вопрос, следовательно, должен ставиться следующим образом – а почему мы вообще склонны к внушению?

На него есть простой ответ. Мы так устроены. На самом деле нам остро необходимы правила, в которые мы могли бы поместить себя и окружающих, чтобы мир стал предсказуем. Мы постоянно выстраиваем причинно-следственные связи, не имеющие никакого отношения к реальности, но они также нужны. Мы чтим тех, кто наверху, или, по крайней мере, рационализируем их положение. Мы создаём себе начальников, часто их выдумывая. И т.д. и т.п. Любопытный читатель может обратиться к обширной литературе, посвящённой физиологии человека, с тем, чтобы убедиться в моей правоте. Однако, возвращаясь, к тому, что было сказано выше, стоит снова повторить – это всё вера. Без неё, по-видимому, люди не существуют.

Таким образом, самим фактом своего присутствия мы, безусловно, вносим искажения и возмущения в общее социальное полотно и одновременно его поддерживаем. Но делаем мы это не сознательно, а походя, как бы между прочим. А если мы что-то намеренно пытаемся изменить, то действуем опять же, следуя тому, что уже усвоили и потому остаёмся в заданных рамках. В действительности выйти за пределы общества, будучи воспитанным внутри него, не то, чтобы сложно, но невозможно. Однако не стоит забывать, что последнее состоит из отдельных людей, и на основе именно этого материала оно получается таким, каким мы его знаем.

Теперь, определившись с предыдущими проблемами, мне остаётся перейти к последней. Но прежде чем я к ней приступлю, я хочу затронуть один крайне важный и уже упоминавшийся вопрос, имеющий к ней непосредственное отношение. Он сводится к тому, чтобы понять, существует ли разница между культурами или договорами, либо же она настолько мизерна, что ею можно и пренебречь.

Всякий раз, когда на горизонте возникают подобные вопросы, в голову приходит понятие «детализация». Для своих студентов я придумал такой пример. Вообразите себе круг, который нужно описать с помощью наложенной на него матрицы, имеющей определённое количество квадратных ячеек. Если даже малейшая деталь этой фигуры попадает в одну из ячеек, та закрашивается, если нет – ничего не меняется, и квадрат остаётся чистым. Каков должен быть размер ячеек, чтобы точно обрисовать нашу картину?

Ответа на этот вопрос попросту не существует. Единственное, что можно сказать, что ячеек не должно быть меньше четырёх, иначе мы опишем не круг, а квадрат. Любое другое число приемлемо на том основании, что дальнейшая детализация – это наша прихоть, но не действительное требование задачи. Кстати, постоянное сегодня улучшение разрешения экранов сталкивается с той же проблемой. Нет какой-либо видимой причины для того, чтобы оно росло.

То же самое касается и общества. До какой степени абстракции мы готовы дойти в стремлении к универсализации? Если остановиться сразу за утверждением о том, что все люди устроены одинаково, то получится, что культуры столь же однообразны. Если обратиться к условиям существования человеческих популяций, то выйдет, что они весьма несхожи, хотя, по видимости, и наблюдаются точки соприкосновения. Если же включить сюда расхождения в истории и внутренней логике, то мы столкнёмся с тем, что будем вынуждены задокументировать тотальную уникальность всякой группы. Выбор определяет конечный результат. Однако в силу того, что я изначально стремился показать общую судьбу всех людей на нашей планете и рассматривал социум как некую абстракцию, итог, я надеюсь, ясен.

Как уже многажды было вскользь замечено выше, договор не появляется из-за сознательных усилий людей по его заключению, но, напротив, всегда уже существует. Мы рождаемся с готовностью принять на себя обязательства по соблюдению ряда правила, а все расхождения между ними как раз и объясняются различиями, указанными в предыдущем параграфе. Поэтому нет нужды говорить о том, что культуры одинаковы, но не в своих проявлениях, которые весьма трудно смешать друг с другом, а в своих базовых основаниях.

Вследствие этого вопрос, поставленный мною в начале, теряет смысл. Культура или договор не появляются в строгом значении этого слова, как нечто, вышедшее из небытия, но подспудно всегда уже присутствуют в нас и среди нас. Просто в силу случайного стечения обстоятельств каждый рождается в некотором месте, которое находится в определённом регионе Земли, которое имеет свою историю, соседей и т.д., и которое уже отбраковало правила и нормы по своему усмотрению. Но в том, что соглашение есть, все территории и времена равны.

Из этого можно заключить, что социальный договор – это та общественная природа человека, которая, находясь в рамках заданных внешних условий, регулирует его поведение в принятом ею диапазоне возможностей. Вопросу о том, каким именно образом определяется этот диапазон, будет посвящён следующий раздел.

Оценка договора

Вопрос, к которому я теперь приступлю, может показаться несколько странным. Зачем вообще оценивать социальный договор? Если он работает, а в противном случае его бы перезаключили, то к чему выяснять, насколько он плох или, наоборот, хорош? Однако не всё так просто, как кажется на первый взгляд. В действительности всякое соглашение, как я уже описал, помещает человека в заданные рамки, а последние не обязательно приводят к тому, чтобы индивид чувствовал себя в них комфортно. Именно об этом я и буду вести речь в данном разделе.

Сразу же хочу оговориться о следующем. Я не стану рассматривать договор с позиции отдельного человека. Член общества включён в него и с необходимостью полагает, что оно является самым лучшим из всех возможных или, по крайней мере, ему сложно представить себе нечто иное. Некритичное отношение к своей групповой принадлежности – залог успеха всякого социума. Вообще же то, что здесь обсуждается, подрывает устои нашего совместного проживания. Но истина такова, какова она есть, а, значит, ей не обязательно быть привлекательной.

Мой подход заключается в том, чтобы оценить культуру с точки зрения её функционирования. А для этого нужно решить следующий ряд задач. Первая – насколько эффективно или, что то же самое, долго существует договор в неизменном виде? Вторая – гармоничны ли друг другу различные части общих установок, либо же они страдают от противоречий? Третья – каков размер кажущейся свободы в рамках данного соглашения или насколько оно велико? И четвёртая – как социум соотносится с себе подобными, наблюдаются ли конфликты или, напротив, его бытие мирно?

И ещё одно замечание, без которого дальнейшее рассмотрение поставленных вопросов было бы неполным. Внутренние оценки, существующие в рамках любой культуры, как уже должно было стать ясно, условны. Что общество полагает хорошим или плохим не так важно потому, что во многом наличная позиция есть результат стечения обстоятельств, а не намеренного планирования. Вследствие этого они не нуждаются в каком-либо дополнительном изучении, по крайней мере, в границах данного исследования.

Итак, крайне существенно то, работает ли социальный договор в принципе или он постоянно даёт сбои. В следующем разделе я рассмотрю этот вопрос более детально, но пока замечу, что в действительности главной задачей любой культуры является её выживание, а вовсе не удобства или удовлетворённость её членов. Именно с данной точки зрения я и продолжу изучать общества.

Первое. Отчасти эффективность культуры можно измерять с помощью такого банального показателя, как продолжительность её жизни. В этой связи имеется одна сложность, мешающая нам посчитать актуальное количество временных единиц, в течение которого общество сохраняет свою целостность. Это препятствие – неясность в том, когда именно договор появляется на свет и когда, соответственно, уходит в небытие. Кроме того данное обстоятельство усугубляется ещё один фактором – трудностью с размежеванием различных групп между собой.

Выше я, по сути, отождествил понятия «культура» и «соглашение», но это не совсем корректно. Понятно, что в плоскости абстракции они представляют собой одно и то же. Однако на уровне практической реализации они несколько расходятся. Это вызвано тем, что культуры на поверку пребывают в разных условиях, а также имеют несходный опыт, что и приводит к их размежеванию, что, между прочим, касается и отдельных людей. Помимо этого одни могут перетекать в другие, заимствовать отдельные элементы или даже растворяться в своих противниках или, напротив, союзниках. Поэтому точно очертить границы какого-либо договора крайне сложно, если вообще реализуемо. Но этого делать и не надо.

Мне, конечно, могут возразить в том духе, что ценность моего анализа при упущении данной проблемы снизится, но я полагаю, что это не так. Если принять во внимание способности индивида, а равно и их групп, к усвоению ряда норм и правил, то становится очевидно, что он не в состоянии включить в свой репертуар все, пусть только и наблюдаемые^6 культуры. Поэтому он неизбежно пребывает в некоторых границах – не сильно отличающихся от одного человека к другому. Вследствие этого он, всё равно, входит в какой-то договор, а, значит, размежёвывать их не обязательно. Тем более что я тут веду речь не столько о, скажем, русской или китайской цивилизациях, но именно о совокупностях людей.

Главную же сложность подобным образом разрешить нельзя. И если мы ещё можем свыкнуться с тем, что от поколения к поколению наблюдаются погрешности передачи и неизбежные искажения, то смириться с неясностью моментов возникновения и исчезновения культур уже сложнее. Действительно, не совсем понятно, какие моменты считать как даты рождения и смерти.

Нередко можно услышать о том, что одна культура пришла на смену другой, но проблема никуда не исчезает. Раньше меня мучил вопрос о том, куда делись люди, бывшие частью Римской империи, тогда, когда она развалилась, и наступили Средние века. Что произошло такого, чтобы ситуация столь кардинально поменялась? На этот вопрос есть всего один ответ: всё осталось по-прежнему, т.е. и в период империи всё было также и наоборот. Индивиды, условно, просто приобрели другое гражданство. Однако в данном конкретном случае мы все знаем, что Рим и Европа – понятия разные, и где-то видим между ними границу. Но где она?

В этой связи я предлагаю считать трансформацию условий существования людей в качестве той межи, которую нужно найти, чтобы отделить одну культуру от другой. Кроме удобства подобного подхода, он также демонстрирует согласованность с тем, о чём говорилось выше, а именно о склонности договора подчиняться или, лучше сказать, учитывать внешние по отношению к нему обстоятельства. Если их совокупность качественно меняет ситуацию, мы наблюдаем новое соглашение, если кардинально всё остаётся прежним, мы регистрируем лишь незначительные внутренние флуктуации.

Теперь, определившись с временными рамками существования культуры, нам нужно прояснить следующий момент. Каким именно образом сама по себе длительность свидетельствует об эффективности функционирования договора? На самом деле весьма непосредственно. И тут уместно привести аналогию с человеком. Долгожитель – это такой индивид, который превосходит других по количеству лет, проведённых на Земле. Что, по сути, означают эти года? Что он хорошо питался, что не имел вредных привычек, что мало употреблял алкоголь, что обладал хорошим здоровьем и т.д. Заметьте, всё исключительно положительные характеристики^7. То же самое касается и соглашения. Если оно располагает запасом устойчивости – это само по себе великолепно. Однако этого явно недостаточно.

Долгое существование культуры ведёт к накоплению опыта. Он не обязательно должен быть положительным или разносторонним, но продолжительная демонстрация способностей справляться с некоторым рядом ситуаций, в которые попадает та или иная группа, есть свидетельство её разумности. Понятно, что последняя может быть и весьма узка, если события до сих пор разворачивались в крайне незначительном диапазоне потенциальных вариантов. Но и это хорошо само по себе.

Расширяя своё географическое присутствие, западная культура ещё не так давно столкнулась с примитивными, как она их называла, народами. Их быт, верования и представления о мире оставались неизменным на протяжении многих веков. Кто-то, конечно, может оценить это как проявление отсталости или недоразвитости, но если снять привычные очки, то мы поймём, что на самом деле это замечательная черта общества, её демонстрирующее. Потому что она свидетельствует о том, что группа вписана в своё окружение наиболее оптимальным образом. Она не разрушает собственную среду обитания, но гармонирует с ней, позволяя и в будущем надеяться на сохранение status quo. В отличие от наших подходов к действительности, эти этносы более разумны, и если бы мы их не потревожили, то осталась бы огромная вероятность того, что они продолжили своё, пусть и не всегда беззаботное, но всё же сбалансированное существование.

Кроме того, как я уже указывал выше, всякая культура в процессе своего функционирования почти непременно оказывается перед дилеммами, вызванными работой собственной внутренней логики. Обычно они обнаруживаются в виде отсутствия точек соприкосновения между требованиями, предъявляемыми условиями окружающей среды, и запросами, поступающими со стороны договора. Нет нужды говорить о том, что это не обязательное развитие событий, однако это вполне вероятно. Если нечто подобное случается, то коллектив оказывается в ловушке, из которой выбраться крайне проблематично. Если же общество до сих пор могло справляться с двумя каналами влияния на себя, то это само по себе есть неплохая черта, говорящая о том, что соглашение показывает свою внутреннюю стройность.

Я не стану здесь пытаться охватить решительно все плюсы от долгой продолжительности жизни, но укажу лишь на то, что годы обозначают и опыт, и удачные эксперименты, и наличие сообразительности перед почти неизбежными проблемами, и внутреннюю согласованность. Последнее крайне важно потому, что позволяет мне теперь перейти к следующему вопросу, озвученному выше, а именно – насколько гладко и выверено строение культуры.

Сама по себе внутренняя гармония – это результат разрешения ряда противоречий, которые с завидным постоянством появляются с двух сторон. Первая – отношения между смежными и отдалёнными друг от друга поколениями. Вторая – изменения во внешней среде. Рассмотрю их по порядку.

Люди тратят огромное количество времени на то, что, по крайней мере, в русской культуре, называется конфликтом отцов и детей. Существует просто груда литературы, посвящённой связанным с этой проблемой вопросам. Трансляция установок и взглядов на мир от одного поколения к другому действительно трудная задача. И она сопряжена со следующими объективными причинами.

Во-первых, отцы и дети обитают в разных Вселенных. Ребёнок имеет дело с миром, в котором уже успел похозяйничать его родитель, тем самым его изменив. Каждый из нас проходит социализацию в определённых условиях, которые не могут быть похожи между поколениями. Опыт взросления давит на старших в направлении принуждения ими младших повторять его тогда, когда он уже не релевантен. Это неизбежно. Даже если общество и пытается сохранить обстановку нетронутой, она, всё равно, хотя бы немного трансформируется со временем – под действием ли экстерналий, либо интерналий. Отсюда берут свои начала соответствующие конфликты. Миры смыслов, усваиваемые в нежном возрасте, расходятся, и нет никаких механизмов их соединения.

Если мы не наблюдаем больших расколов между поколениями – это всегда отлично. Это означает, что люди имеют возможности найти общий язык в сложных ситуациях, когда необходимо единство. Кроме того, подобное положение вещей ведёт к тому, что социализация проходит безболезненно, и не надо изобретать велосипеда, чтобы включить новых членов коллектива во взрослую жизнь. Старые, дедовские, способы вполне отвечают предъявляемым к ним требованиям. Помимо прочего это также говорит о том, что внешняя среда не представляет собой проблемы.

Однако, во-вторых, окружающая обстановка также объективно претерпевает изменения. Люди пока не научились полностью контролировать природу, что влечёт за собой необходимость к ней приспосабливаться. Непохожий опыт взаимодействия со средой – это само по себе серьёзное затруднение. Культура может обитать в разных зонах, трансформации нередко крайне отличны во времени, а кроме того существуют соседи и их намерения, которые также вносят возмущения в общую картину. Поэтому умелое и точное обращение с внешним миром крайне важно.

В зависимости от успешности первоначальной модели взаимодействия со средой или от вовремя внесённых поправок в её структуру та или иная группа способна выстраивать внутренне непротиворечивое сооружение. Конечно, для того, чтобы это произошло, необходима масса условий, главным, наверное, из которых является общая прогнозируемость направления развития событий. Однако почему это так важно и почему саму культуру можно рассматривать именно с данной точки зрения?

Ответ, прежде всего, лежит в плоскости выживаемости, дополняя собой первый рассмотренный мною вопрос. Если в системе все части чётко подогнаны друг к другу, то механизм работает без сбоев, позволяя себе функционировать на протяжении долгого промежутка времени. Но существенно также и то, что объяснительные схемы, а кроме них и различные пункты и параграфы, непременно присутствующие во всяком договоре, согласуются между собой. Если мы наблюдаем структуру, разные части которой плохо соединены или же вовсе представляют собой прямое противоречие, то у соглашения нет шансов на самосохранение в данном виде.

Вообще говоря, создать внутренне гармоничную систему сложно, если возможно в принципе. Те или иные трещины и щели, которые с трудом ладят между собой, обязательно всплывут на поверхность или, по крайней мере, подействуют на общее функционирование структуры в отрицательном смысле. Поэтому необходимо не устранить недостатки, но сделать так, чтобы они не сильно влияли на конечный исход. Возьмём в качестве примера любой миф о создании человека. В силу отсутствия прямых доказательств его правоты в него надо верить, но не пытаться как-то оправдать, иначе он, кстати, станет ещё менее убедительным. И тогда он становится логичным, тем самым пресловутым само собой разумеющимся.

Логика бывает разной, и если чьи-то рассуждения и их течение не совпадает с нашими собственными, то это означает не то, что они неверны, а лишь то, что мы находимся в отличных системах координат. Культура всегда старается изобрести такие принципы связи, которые бы не тужились казаться истинными, но казались таковыми, которые просто бы не нуждались в проверке. Любой существующий договор удовлетворяет данному требованию, если, разумеется, он всё ещё функционирует. Проблема состоит в том, каким образом сохранить этот аппарат в неизменном виде.

Скажем, сегодня объясняющие схемы религии испытывают серьёзную конкуренцию со стороны науки. Учёные призываются к тому, чтобы доказать веру. Но само по себе это – пустая затея. Во-первых, вследствие наличия разных логик – одну другой заменить попросту нельзя. Во-вторых, из-за того, что истины не существует. И если нам кажется, что мы вот-вот её обнаружим или уже успели столкнуться с ней, то мы только демонстрируем собственные убеждения.

Конечно, мне могут возразить, что агностицизм – это тоже позиция, и я полностью соглашусь с этим. Просто она выгоднее в том смысле, что позволяет хотя бы рассматривать собственные заблуждения, а не только чужие. Возвращаясь же к доказательствам, необходимо помнить одно – если мы их и находим, то тем показываем, что наша вера осталась при нас. Даже не вдаваясь в психологические особенности строения человека, наша логика настолько сильна, что не допускает другой. И всё, что мы найдём, укрепит наши убеждения, но не сделает их истинными.

Поэтому, видимо, нужно рассматривать не голую правду, которая на деле таковой не является, а степень её присутствия в нас. По понятным причинам, связи между поколениями, а также отношения со своей средой могут вносить существенные коррективы в то, что мы считаем верным. И тогда мы получаем либо подтверждение веры, либо её опровержение. Жить с сомнениями крайне сложно, поэтому выбор остаётся всегда одним и тем же. Если нам говорят, что мы обладаем истиной, мы благодарим, если же отвергают её наличие у нас, мы, всё равно, продолжаем придерживаться своего мнения. Сломы, естественно, происходят, но в таком случае мы просто меняем одну систему на другую, потому что без убеждений жить нельзя. Их сохранность гарантирует культуре выживание.

Вместе с этим есть ещё одно обстоятельство. Общеизвестно, что вера создаёт ту реальность, в которой мы пребываем. Красивая девушка не является носительницей этого качества, напротив, это мы при взгляде на неё делаем её таковой. Но тут нужно пройти дальше. Если существует представления о привлекательности, то они откуда-то берутся, а не вырастают на голом месте. Значит, они служат некоторой цели. Последние же сами по себе – тоже результат взаимодействия социальных сил. И далее по списку. Но к чему я привёл эту иллюстрацию?

Даже если вы не разделяете общего мнения по поводу красоты, это ничего не меняет. В таком случае вы просто будете считать привлекательным нечто иное. Вообще говоря, вы неизбежно получите некие представления о том, что является симпатичным, а что, соответственно – нет. Вопрос не в том, что именно полагается красивым, а в том, что подобные соображения в принципе существуют. Разумеется, в рамках одного общества они окажутся в некоем диапазоне.

Как бы то ни было, но должно быть понятно, что всякая человеческая популяция обязательно сталкивается с проблемой увязки одних представлений с другими. Плавность течения жизни в ней поэтому будет зависеть от того, насколько бесшовными окажутся эти соединения. Или насколько они будут казаться таковыми. Известно же, что в наглую и абсурдную ложь верят охотнее. Честно говоря, нет никакой острой необходимости в том, чтобы они и вправду были незаметными. Наоборот, может сложиться так, что между ними возникнут пропасти, но если существует некая логическая последовательность, объясняющая, почему это так, то вопросов не возникнет. Они появятся лишь тогда, когда внешние силы покажут их полную несостоятельность и заставят группу вносить изменения в договор.

Отсюда можно сделать шаг дальше и перейти к следующей интересующей нас проблеме. Повторю её – насколько свободным чувствует себя человек в рамках того или иного коллектива? Данный вопрос далеко не празден, хотя и кажется таковым. Но прежде чем приступить к нему, позвольте мне привести одну задачу глобального масштаба, которая, по крайней мере, сегодня крайне актуальна. Как ответить на экологические вызовы современности?

Обычно в качестве решения предлагается наука или, что более точно, её способности, которые потенциально позволят нам справиться с соответствующими задачами. Считается, что учёные всё-таки найдут способы, как уберечь человечество от вымирания, которое, как это выставляется, запущено им самим. Кстати, есть тут один весьма забавный момент. Такой подход, как правило, даёт людям возможность жить дальше так, как они это делали до своей осведомлённости о данном вызове, тем самым только усугубляя ситуацию, а, значит, и дискредитируя способности науки. Но речь сейчас не об этом.

Во всём этом меня поражает только одно обстоятельство. Почему подобное лечат подобным? Если наш способ решения проблем привёл к некоторым провалам, отчего мы так упорно цепляемся за него, даже не пытаясь найти какой-либо другой? Вопрос на самом деле даже не нуждается в ответе, потому что он риторический. И он очень хорошо и наглядно демонстрирует степень нашей свободы, а, точнее, её довольно серьёзную ограниченность. И если уж у меня бы и поинтересовались, что станет с экологией, то, боюсь, я выступлю в роли недоброго вестника – поводов для оптимизма нет, природу мы загубим окончательно, только неизвестно, когда именно. Однако вернёмся к нашей теме.

Начну с банальности. Человек не знает того, чего он не знает. Что это значит? Скажем, я не в курсе того, как называются многие птицы, но я понимаю, что имена у них всё-таки есть. Это первый тип незнания. О втором говорить сложнее, потому что выйти за границы собственной социальности не так-то и легко, но я постараюсь. Не так давно в Интернете я видел заметку о том, что группа учёных предлагает уничтожить один или несколько, что более вероятно, видов животных, тем самым остановив более обширный процесс исчезновения биоразнообразия на Земле. Этот подход напоминает собой встречный пал, который является одним из способов борьбы с пожарами. Но вдумайтесь – чтобы сохранить, надо убить. А так не бывает. И вот здесь мы и нащупываем границы своего незнания, т.е. незнания того, о чём мы никогда не узнаем и о чём не в состоянии даже заподозрить.

Как правило, свобода понимается в связи с демократией. Мол, если у человека есть возможность озвучивать своё мнение, голосовать, собираться с другими и т.п., то он считается ничем не стеснённым. Однако это не так. Тут мы наблюдаем иллюзию в действии. Социальный договор, разумеется, позволяет нам делать всё перечисленное и многое другое, но он в то же самое время и ограничивает нас. Сами представления о том, насколько мы вольны поступать так, как нам заблагорассудится, априори вписаны в некие рамки. Напомню лишь, что не все акты позволительны, о чём я уже писал, но здесь мы видим значительно более глубокое явление. Но в чём же оно заключается?

Как я говорил выше, мы описываем мир с помощью доступных нам средств в виде языка, мышления, чувств и т.д. Эти способы выражения не бесконечны, но создаётся впечатление, что это не так. Однако вопрос нужно ставить не в плоскости ограниченности наличных систем коммуникации, но в области включения как можно большего числа единиц, которые попадают в категорию заслуживающих изображения. Очень многие культуры игнорируют огромные сферы как внешней, так и внутренней среды, но значит ли это, что в них люди не свободны? Вовсе нет, и вот почему.

Представьте себе, что вы стоите перед выбором будущей профессии. Но что если вы живёте в Каменном веке, а вам хочется стать инженером-ядерщиком? Естественно, ничего у вас не выйдет, причём не потому, что в те времена отсутствовали ускорители элементарных частиц или не были написаны нужные книги, а потому, что самого представления о подобного рода занятиях ещё не существовало. Как можно стать тем, о ком ничего не известно? Вследствие этого в ту эпоху вы станете кем-то другим, а именно тем, о ком люди были осведомлены. Это фактически означает, что вы не почувствуете никакой ущемлённости в своих правах просто оттого, что никогда не выясните, что их вам ограничили.

Если же теперь мы расширим данную задачу до масштабов общества, то мы поймём, что я имею в виду под свободой. Тотального отсутствия каких бы то ни было запретов по банальным причинам быть не может. В конце концов, мы все проживаем бок о бок друг с другом, что негативно сказывается на диапазоне нашего выбора. И это никого, по-видимому, не смущает, что само по себе замечательно. Но важно совершенно другое – социум всегда содержит в себе только часть потенциально реализуемых вариантов, соответственно исключая все прочие, однако он не в состоянии позволить думать о себе, как о, в сущности, тюрьме. Поэтому ему необходимо создать иллюзию того, что все наличные альтернативы – это все альтернативы вообще.

Вернёмся к моему примеру. Скажем, то общество ограничивало выбор двумя родами занятий – собирательством и охотой. Пианистом там никто стать не предлагал. Но возникало ли ощущение фрустрации у тех людей? Никогда. Второй тип незнания, о котором я говорил, блокировал любую фрустрацию за счёт того, что его присутствие вычёркивало нереализуемые в данных обстоятельствах альтернативы. Но то же самое касается и наших, столь, как нам кажется, развитых социумов. Проблема состоит только в том, что мы не способны, в отличие от более давних времён, представить себе нечто, что выходит за пределы нашей осведомлённости. И любые иллюстрации, выдуманные на коленках или даже после обстоятельного размышления, ничего не дадут. Мы не в силах вообразить себе то, о чём не имеем никакого представления. Точка.

Вследствие озвученных причин, человек чувствует себя свободным, но не потому, что он таковым является, а потому, что ему навязывается картина мира, которая будто бы включает в себя всё, что только возможно. Поэтому вопрос состоит в том, насколько данное убеждение твёрдо и непоколебимо и, что очень важно, насколько индивид изолирован от влияния извне, а не в том, какое количество вариантов предлагается на выбор. Последнее вообще ничего не значит из-за того, что ничего не говорит о качестве функционирования социального договора. Но что в таком случае могут рассказать эти твёрдость и непоколебимость о самом соглашении?

Позвольте мне ненадолго отвлечься. Буквально на днях я видел передачу о том, как изготавливаются обычные канцелярские скрепки. В числе прочего я узнал о том, что есть профессия отсчитывать нужное количество их единиц. Несмотря на то, что отныне объём информации, которым я владею, больше, чем был до просмотра, ничего фундаментального она во мне не изменила. Разумеется, всякая система предполагает некую собственную свободу действий. И в Каменном веке могли появиться, скажем, собиратели дичи, павшей жертвой охотников. И не возникает ли тогда вопрос, скорее, о гибкости, нежели чем о твёрдости? Нет, задача остаётся прежней, и вот почему.

Несмотря на некоторую абстрактность любого договора, он, тем не менее, не только реален, но и довольно ригиден. Это означает, что, хотя в его рамках и предусмотрены небольшие отклонения или диапазон действия, выход за его границы невозможен без потери членства в обществе, что весьма чревато. Гибкость, которую он демонстрирует, столь же иллюзорна, как и его всеохватность. Но зачем ему быть твёрдым, точнее, почему люди, его принимающие, должны строго его придерживаться?

Вообще говоря, правила и существует для того, чтобы им следовали. Если у всех игроков нормы будут разными, то общего действия попросту не выйдет. Каждый начнёт поступать так, как ему заблагорассудится, что расстроит единство. Вдобавок к этому нужно заметить, что законы, рассматриваемые здесь, усваиваются некритически, а потому почти не могут быть подвергнуты сомнению на предмет своей истинности. Проблема состоит не в том, чтобы их оспорить, но в том, чтобы вообразить себе нечто подобное. Мы же не пытаемся, скажем, понять, почему на красный цвет проезжать нельзя, хотя это и небезынтересная задача.

Твёрдость, таким образом, позволяет сплачивать людей в одном кодексе правил, что, в свою очередь, делает социальный мир вполне предсказуемым. Я уже говорил о том, что человека нельзя выбросить из общества, а, значит, каждому нужно дать такие нормы, которые бы он, волей или неволей, соблюдал и даже не замечал того, что он это делает. Если же бы они стали размазанными или размытыми, то появились бы сомнения, а с ними и отсутствие возможности прогноза, ведь как тогда рассуждать о будущем, в котором все реализуют свою свободу в настоящем смысле этого слова?

Помимо прочего необходимо дать людям иллюзию того, что они имеют выбор. Зачем это нужно? Для того чтобы каждый индивид чувствовал, что перед ним открываются некоторые перспективы, что он волен направить свою энергию не в одном направлении, но по разным линиям. Слишком многочисленны истории того, как человеку не оставляли никаких шансов, и он начинал бунтовать. Если же мы убедим его, что он может поступить иначе, то он не подвергнет общество опасности, и задача будет снята. Я ещё коснусь этого вопроса в отношении современного капитализма, но пока отмечу следующее.

Иллюзия выбора – крайне полезное для группы изобретение. Создать впечатление того, что мир, по правде говоря, не столь унылое место, как это можно было бы вообразить в отсутствии промывания мозгов, дорогого стоит. По сути, индивиду дают то, чего он хочет, что, в свою очередь, определяется самим социумом. Получается довольно забавная картина: нам твердят, что человек – это свободное существо, что он жаждет распоряжаться своей судьбой самостоятельно, что он любит выбирать и т.д. И в то же время, данные желания навязываются. Это всё равно, что внушить ребёнку, что он хочет конфетку, а затем торжественно вручить её ему. Почему я столь категоричен? Потому что известны примеры из истории, когда внушалось стремление к рабству, а после этого оно благополучно реализовывалось на практике. В действительности, мы все отчасти узники тех доктрин, которые транслируются не только пока мы пребываем в счастливом (?) периоде детства, но и уже во взрослом состоянии. И самое прискорбное состоит в том, что выбраться из их цепких лап нельзя, какие бы усилия для того ни прикладывались. Потому что последние предопределены также, как и то, что с их помощью попытаются свергнуть. Впрочем, не всё так ужасно, как может показаться на первый взгляд. Переворот реален тогда, когда общество сталкивается с другой группой, в которой наблюдаются иные порядки. Это последний вопрос, которым я тут займусь.

Действительно, нередко люди начинают сомневаться тогда, когда она видят иную картину, точнее, когда они понимают, что другие смотрят на бытие не так, как они сами. Конечно, это не обязательно приводит их к тому, о чём было сказано выше, но, тем не менее, это становится возможным. Культуры непохожи друг на друга по вполне естественным причинам, а, значит, они представляют собой разные договоры с расходящимися нормами и правилами.

В следующей главе, посвящённой современному миру, я детально обрисую изменения, произошедшие за последнее время, но пока отмечу такой момент. Функционирование соглашения отчасти определяется количеством, качеством и предсказуемостью контактов с другими, соседними или отдалёнными, группами людей. Должно быть ясно, что слишком отличающиеся договоры неизбежно вызовут вопросы, потому что станет понятным, что жить можно и иначе и что нынешние способы взаимодействия, прямо сказать, с трудом верифицируются. По сути, всегда обнажается одно и то же – тот факт, что нормы условны. Поэтому идеально стабильный социум – это изолированная человеческая популяция, что, собственно, и доказывается этнографией и антропологией. Хотя при этом, разумеется, нельзя исключать и прочих, уже указанных факторов оптимальности.

Как бы то ни было, но важно даже не то, каковы отношения – конфликтные или мирные – с другими коллективами, но то, что они вообще существуют. Осведомлённость о чужом образе жизни всегда губительна для своего собственного. И чем меньше мы знаем о посторонних, тем, по большому счёту, лучше. Кстати, это верно даже и в наших, плотно населённых обществах. На этой не самой весёлой ноте, мне теперь предстоит обратиться к тому, что уже неоднократно, но только вскользь упоминалось, а именно – к целям договора.

Цели договора

Социальный договор для чего-то существует. Отчасти его бытие определяется причинами, работающими на автоматическом уровне. Люди нуждаются друг в друге, чтобы выжить, а потому некоторым образом упорядочивают взаимодействия между собой. В силу того, что последние часто представляют собой бесконечные повторы, создаются предпосылки для превращения их в рутинные практики с неизбежным в таких случаях кодированием. Собственно говоря, оно и становится тем фундаментом, на котором покоится всякое соглашение. Однако подобного объяснения всё-таки недостаточно. Человек не может быть обрисован исключительно в родовых терминах. Нередко он ведёт себя вполне разумно, а, значит, преследует какие-то цели. То же самое касается и общества в целом – по крайней мере, отдельные стороны его функционирования можно понять только в рамках намерений, а не бессознательных влечений и устремлений.

Сразу же хочу оговориться о том, что я рассматриваю цели, выполняемые в рамках жизнедеятельности человеческих популяций, не как именно специальные. Нет смысла в том, чтобы подходить к поставленной задаче в том духе, что некое количество людей собирается вместе и обсуждает перспективы совместного бытия. Ничего подобного, разумеется, наблюдать нельзя. Должно быть ясно, что какого-то отдельного органа по выработке коллективных решений также не существует. Коротко говоря, цели намеренно не ставятся. Но что же тогда имеет место быть?

В реальности происходит приблизительно следующее. Вследствие динамического характера любое общество сталкивается в своём функционировании с рядом задач, решение которых критично для его выживания. Поступки отдельных людей в данном случае – худшее решение из-за того, что индивиды не способны осознать проблемы как таковые, а потому действуют в атмосфере пелены неведения, что, естественно, может только усугубить положение. Чтобы ничего подобного не случилось, необходимы рамки, которые бы направляли поведение человека в какое-то русло. Последнее, вообще говоря, и есть основная цель социума. Правила создают поле игры, а, значит, отчасти предопределяют результат. Договор в данном смысле стремится к некоторым исходам, но не ко всем возможным.

Нужно отметить, что и в этом разделе я буду говорить не столько об отдельных людях, сколько об обществе в целом. Желания и потребности первых не всегда совпадают с таковыми у второго. На самом деле они часто входят в противоречия, которые, однако, редко всплывают на поверхность. Многие благоглупости, которые совершает человек – вынужденные, но не намеренные. Вследствие того, что мы усваиваем определённые нормы, они диктуют нам как себя вести, и наши действия оттого бывают словно бы неадекватными. Конечно, это не так. По крайней мере, в границах группы всё или подавляющая часть этого всего имеет смысл.

Обычно не принято сразу выкладывать карты на стол и сообщать основную интригу произведения в самом начале. Но здесь я отступлю от этого правила для того, чтобы дальнейшее повествование стало более понятным. По моему глубокому убеждению, основным интересом общества является его собственное выживание, все прочие цели – лишь дополнение к главному нарративу. Ниже я попытаюсь продемонстрировать свою правоту и, надеюсь, вы согласитесь со мной. Однако в реальности не так уж и важно, насколько я близок к истине. Так или иначе, мы все находимся в гигантской игре, где нормы давно заданы и где законы жанра давно прописаны. Исходы – это часть самого действия.

И снова для того чтобы последующий текст выглядел более или менее логичным, я озвучу ряд задач, которые необходимо решить в рамках данного раздела. Прежде всего, нужно выяснить, какое поведение индивида позволяет обществу самосохраниться. Вообще возможны ли такие поступки, которые подвергали бы социум опасности распада? Вторая. Какие методы и способы используются для того, чтобы получить от человека необходимое? Коротко говоря – чем и как его создают? Третья. Насколько продолжительно воздействие на отдельного представителя группы? Тянется ли оно всю его жизнь или только какой-то её промежуток? И последняя, уже отчасти озвученная выше. Свободны ли мы в том, чтобы стать самими собой, или же всё то, что нас составляет, есть продукт влияния со стороны окружающих?

Для того чтобы дальнейшее повествование выглядело понятным, нам надо определиться с самим термином «сохранение». Что вообще значит «сохраниться»? На данный вопрос не так легко ответить, как может показаться на первый взгляд. Если, скажем, сегодня с утра я увидел себя в зеркале и узнал, следует ли из этого то, что я остался прежним? И да, и нет. Я прекрасно знаю, что в моём организме постоянно происходят процессы метаболизма, и потому нынче я, очевидно, другой по сравнению с прошлым, пусть даже и не столь отдалённым. С другой стороны, общие черты ничуть не изменились или претерпели не очень заметную трансформацию, которой я пренебрегаю. Проблема в таком случае переходит на уровень масштаба. Если он велик – всё стабильно, если нет – динамично.

Общество не есть некое застывшее скопление людей – кто-то умирает, кто-то рождается, связи рвутся и налаживаются, и в этом, по большому счёту, и заключается смысл социального бытия. Таким образом, группа – это всегда процесс. Однако последний сам по себе может быть как ровным, так и рваным. По сути, мы должны вписать понятие «сохранения» в определённые рамки, внутри которых изменения не важны, а снаружи – критичны. Но где поставить границы, и каким способом определяется диапазон?

Люди могут взаимодействовать между собой самыми разными способами. По понятным причинам не все они допустимы с точки зрения сохранения единства. Поэтому какая-то их часть отсекается в силу их негативного влияния на группу. Но даже после этого вычитания остаётся многое из того, что на самом деле не наблюдается. Общество продолжает отсеивать некоторые акты как не соответствующие поставленным целям. Например, мы в состоянии пришивать индивидов друг к другу, что интенсифицирует их контакты, однако этого не происходит. Почему?

Сложно сказать наверняка. С одной стороны, это не очень практично, но ведь можно придумать и другие способы повышения плотности общения, которые также не рассматриваются даже как потенциальные. С другой стороны, по-видимому, группа реализует наиболее, если это будет корректно, удобные приёмы коммуникации. Человеческое тело в таком случае диктует ряд условий, в рамках которых и создаётся более или менее оптимальная система. Кроме того серьёзный вклад в данный процесс вносит опыт – что-то отсеивается, а иное сохраняется по результатам практического испытания.

Но вопрос всё-таки остаётся – что же такое «сохранение», точнее, откуда берётся наличный диапазон? Я уже перечислял условия, в которые помещается культура и которые отчасти определяют её конечный вид. Те же самые факторы влияют и на широту или охват того, что будет рассматриваться как стабильное состояние. Если общество не покидает данных рамок – его положение оценивается как нормальное, если выходит за них – оно становится неудовлетворительным.

Как бы то ни было, но сохранение – понятие условное, в том смысле, что социум сам решает, каким ему быть. Во всяком конкретном случае диапазон свой. И, тем не менее, он всегда присутствует и незримо определяет поведение людей, в него заключённых. Отсюда должно быть понятно, что цели общества не обязательно совпадают с таковыми у индивидов. Впрочем, между ними наблюдаются и определённые параллели.

Группа, пусть и не являясь в полном смысле этого слова живой, состоит из живых существ. Поэтому её качества и характеристики отчасти напоминают те, что есть у людей. Общество хочет выжить, а также реализовать те цели, которое оно перед собой ставит. Я не желаю тут впадать в крайность приравнивания социума к человеку, но всё же замечу, что отдельные сходства присутствуют. Но есть также и различия. Наши бренные тела подвержены гниению и распаду, что вряд ли относится к коллективу. Конечно, если исчезнут все его члены, он также канет в Лету, но просто так ничего подобного не происходит – остаются соседи или преобразованная среда. Но бывает и обратная ситуация, когда целое растворяется, как в случае с Римской империей, а её представители ещё какое-то время наслаждались своим бытием. Не пытаясь описать все возможные исходы, я лишь укажу, что сохранение – весьма динамичный и неоднозначный процесс, а не банальная прямая линия.

Но что, в таком случае, обязан делать, а чего, соответственно, не совершать индивид для того, чтобы общество осталось в поставленном им самим рамках? Очевидно, что должное поведение не присутствует в наших головах в сознательном виде. Если бы мы точно знали, как надо поступать, не факт, что мы бы реализовали это на практике. Всегда есть люди, которые мечтают о коренных преобразованиях, и им было бы крайне просто нечто подобное сотворить при наличии у них достоверных сведений. Кроме того нарочитость всегда слишком заметна, а потому наигранна и ложна, что лишний раз свидетельствует в пользу нашего неведения. Но что за ним скрывается?

В процессе своей социализации каждый человек на неявном уровне усваивает ряд техник, которые в последствие позволят ему стать полноправным членом соответствующего коллектива. Эти, с позволения сказать, паттерны нацелены на то, чтобы сохранить или, выражаясь точнее, удержать общество в заданных рамках. Вспоминая то, что было перечислено выше, мы все лишаемся возможности даже выдумать непозволительное поведение, т.е. полностью укладываемся в чётко определённое прокрустово ложе. На поверхности этому способствует изобретение так называемых асоциальных сфер, которые в действительности никак не граничат с угрожающими целостности всей группы поступками.

Приведу один пример. Попытайтесь выдумать новое, ещё не существующее слово. Сделать это крайне сложно, особенно в зрелом возрасте. Скажем, давайте обозначим «стол» как-то иначе, не данными буквами и их сочетанием. Предположим, это будет «брамда»8. В каждом языке, разумеется, оно вызовет разные реакции, но вопрос состоит даже не в этом, а в том, способны ли мы изменить наименования всех вещей, а также процессов, явлений и т.д. Подозреваю, что найдётся не так много людей, которые нечто подобное всё-таки осуществят, и, скорее всего, они окажутся профессиональными лингвистами. Подавляющее большинство остальных просто капитулируют перед такой задачей. Им, по сути, нечего сказать. И это связано не с их интеллектуальным потенциалом, а с уже усвоенными механизмами навешивания ярлыков. Ну, как, в самом деле, стол может быть «брамдой»? Это же чушь собачья!

То же самое касается и всего прочего. Так, например, понравившимся девушкам не дарят туалетную бумагу, хотя она, вообще говоря, им бы пригодилась. Но это выглядело бы как-то нелепо, но, вообще говоря, не всюду. И если подобные иллюстрации ещё хоть как-то возможны, то те, что я имею в виду, вообще не представимы. Как я уже неоднократно замечал, но по разным поводам, мы все находимся в клетке социализации, считая, кстати сказать, её весьма комфортной. Это-то и позволяет обществу выживать.

Однако я здесь немного перегибаю. Есть ещё вопрос о том, существуют ли тлетворные для коллектива поступки или действия? И на него имеется вполне точный утвердительный ответ. Социум – это, по своей сущности, постоянный процесс обновления принятых когда-то практик. Если восстановления по каким-то причинам не происходит, то ему грозит распад, особенно, разумеется, в случае продолжительного несоблюдения правил игры. Подобное можно наблюдать во времена революций, которые кардинальным образом меняют сложившееся положение вещей. Конечно, после них сохраняются отдельные элементы прошлого, но бывает и так, что узнать новое общество уже нельзя, и остаётся только констатировать возникновение другой группы.

Несмотря на то, что коллектив обладает внушительной властью над своими членами, он, тем не менее, сильно зависит от них. То, насколько точно и выверено поведение людей, определяет весь процесс. Если же индивиды начнут взаимодействовать друг с другом не так, как это было принято, то велика вероятность появления нового общества, а с ним и свежих практик коммуникации.

Впрочем, не все революции приводят к слому. В действительности это удел очень немногих подобных событий. Большинство остальных лишь ненадолго дестабилизируют ситуацию, но по прошествии некоторого времени возвращают её на круги своя. В этом плане социализация показывает свою мощь. И всё же последняя далеко не абсолютна, но, повторюсь, зависит от желания и намерения людей вести так, как это принято в данном коллективе. Водораздел между ними определить сложно, потому что во всяком конкретном случае он свой. Но всё же можно точно указать на то, что он вообще существует. И это определяется двумя обстоятельствами. Первое – тем, насколько общество как нечто надындивидуальное сильно. И второе – тем, насколько члены этой группы желают и в состоянии что-либо изменять. Я ещё вернусь к данной теме ниже, поэтому теперь я перехожу к другому вопросу. С помощью каких средств и приспособлений социум влияет на человека ради достижения собственных целей?

Казалось бы, ответ, более или менее, очевиден – разумеется, применяя воспитание. Процесс вовлечения человека в коллектив содержит ряд требований, усвоение которых как истинных ведёт к полноправному членству. И вроде бы всё. Однако это не так, и существует ещё множество дополнительных механизмов, которые поддерживают основной. Я перечислю лишь некоторые, но и так должно стать ясно, что ими список не ограничивается.

Прежде всего, это та материальная среда, которая нас окружает. Мы все пребываем в мире, наполненном различными вещами – от товаров повседневного пользования до зданий и сооружений. Выше я упоминал задачу о четырёх стенах. По крайней мере, в рамках некоторого числа культур комнаты имеют именно такое количество углов. Почему и зачем это надо?

Если задуматься, многие предметы, с которыми представители отдельных, а сегодня почти всех культур сталкиваются в повседневной жизни, имеют форму параллелепипеда. Это и ноутбук, за которым я сейчас сижу, и телефон, лежащий рядом, и книги, и большое (но, конечно, не всё) число мебели, и т.д. Какой смысл в подобном однообразии? Наверняка дать ответ нельзя. Отчасти – это сложившаяся традиция, транслируемая теперь через поколения, отчасти – удобство, связанное с нашим физиологическим строением, отчасти – то, о чём теперь идёт речь. Что это значит?

Помещая человека в определённую среду, мы получаем предсказуемые результаты. Четыре стены – это четыре части света, сегодня почти утратившие данное понимание. Как и в случае с глобусом, но, подчеркну, не по всему миру, расположение Севера и Юга говорит о желании видеть себя в более предпочтительной позиции. Кстати, можно не только переворачивать его по данному направлению, но и поместить, например, Восток сверху – всё равно, Земля находится в космосе без привязки к каким-то координатам. Я был бы не против получить именно такой глобус. Правда, в этом случае положение макушки будет меняться в зависимости от времени суток.

Если с самого детства вы наблюдает вокруг себя исключительно четыре стены, то со временем привыкаете к подобному числу, ожидая, что и впредь будете сталкиваться с данным количеством. Однако важнее не ваша способность к прогнозу, а тот факт, что вы, незаметно для себя, начнёте делить всё именно в таком ключе. Ориентация в социальном мире окажется полностью подчинённой усвоенной цифре. Я не утверждаю, что это слишком сильно влияет на нас, но, вообще говоря, такое заявление было бы очень серьёзным аргументом в пользу влияния материальной среды на наше поведение.

Но сколько бы ни было стен, важно то, что физическое пространство, заполненное вещами, во многом определяет наши поступки. Они работают сообща, а не по раздельности, что экспоненциально увеличивает мощность каждого отдельного предмета, доводя их совокупную силу до чудовищных размеров и почти не оставляя места для какого-либо альтернативного подхода к реальности. Я всегда со смешанными чувствами наблюдал за женщинами с длинными ногтями, которые очень ловко орудовали, скажем, с телефоном, явно не предназначенным для такого украшения.

Вторым инструментом воздействия является нематериальная составляющая культуры в виде смыслов, идей и прочих воззрений. Мы всегда не просто смотрим на, допустим, знаки дорожного движения, но читаем их. В действительности вещи – это всего лишь вещи, и сами по себе они не обладают никакими значениями. Последние присваиваются и затем усваиваются нами. Приведу, возможно для кого-то, возмутительный пример. Национальный флаг – это только полотнище, некоторым образом разукрашенное. Но для патриота своей страны – это её олицетворение, это гордость за Отчизну, это славная история, это то, что даже у сухаря вышибет слезу. Вот это второе определение и составляет ментальную нагруженность нашей обстановки.

В русском языке есть пословица о том, что при постоянном повторе слова «сахар» сладко во рту не станет. Я считаю, что это утверждение неверно. Если долго вдалбливать какую-то идею, она неизбежно усвоится и станет частью того, кому она внушалась. Об этом известно давно, но почему-то люди предпочитают не применять данный подход к своим внутренним переживаниям. А стоило бы. Приведу иллюстрацию.

Девочкам с раннего детства в некоторых культурах внушается мысль о том, что они красивые, разумеется, в рамках принятых эталонов – вне зависимости от реального положения вещей. С одной стороны, это уравнивает их, позволяя переживать сходные чувства и, соответственно, иметь общую платформу для взаимопонимания. С другой – это нередко приводит к самобичеванию и заниженной самооценке, когда оказывается, что родители или опекуны были не совсем правы. Что здесь важнее? Судя по всему, первое, несмотря на очевидные издержки, связанные со вторым моментом.

Обществу нужна женская солидарность, которая, по крайней мере, отчасти обуславливается одинаковым опытом. А тот факт, что кто-то потом расстроится или переживёт негативные эмоции, уравновешивается другим заявлением о том, что вкусы-де у всех разные, что в переводе на простой язык означает необходимость переключения на других мужчин (или женщин). Кроме того заранее не совсем понятно, что будет цениться в довольно отдалённой перспективе, а потому лучше использовать страховку для всех, а не выборочно.

Подобными идеями пропитан весь социальный мир, и всякий индивид в процессе своей социализации сталкивается с ними не то, чтобы много раз, а на постоянной основе. Это волей-неволей приводит к тому, что он начинает некритически^9 относиться к ним, а, следовательно, принимать их на веру. Но как уже было указано, это не плохо, потому что твёрдой базы не существует в принципе.

Помимо озвученного в данный смысловой универсум входят также определённые аттитюды, паттерны, логические последовательности и т.п., в общем, всё, что составляет ментальную составляющую жизни. Все эти её стороны придают значение материальному окружению, а заодно обучают относиться человека к миру совершенно конкретным способом, который бы согласовывался с целями социума и позволял ему сохраняться во времени и пространстве.

Но помимо, собственно, наличия какой-то среды, существуют и методики, если можно так выразиться, воспитания. Каковы они? В общем и целом, они сводятся к реакции окружающих на ваше поведение. Направление и корректировка происходят обычно неявно, но в закамуфлированном виде. Как объяснить ребёнку, что эти поступки – хорошие, а другие – плохие, если у него ещё не сформировались представления об отрицательном и положительном? Правильно, воздействуя на него через его непосредственные интересы. В случае же взрослого человека подобного давления не требуется, потому что он уже усвоил ценности данного общества, хотя, конечно, поправки неизбежно вносятся, и принуждение, пусть и не всегда насильственное, оказывается.

Однако какие именно реакции имеются в виду? Во-первых, это оценка ваших действий со стороны. Ваши поступки могут одобряться или, наоборот, осуждаться, что, естественно, заставляет вас принимать некоторые меры. Это слишком явный и грубый инструмент контроля, и всё же он применяется с завидным постоянством. Впрочем, он способен быть и более завуалированным. Так, например, люди в состоянии сторониться вас или игнорировать, тем самым принуждая вас к самообследованию и внесению корректировок в собственное поведение.

Во-вторых, это уже описанная выше сила именования. Слова имеют разный смысл, и, используя одни ярлыки вместо других, можно заставить человека изменить своё поведение. Кроме того через речь нередко осуществляется оценка поступков, что также несёт в себе потенциал контроля и побуждения. Вообще говоря, данный фактор часто попросту не хотят замечать, но он постоянно работает на достижение определённых целей. Скажем, личное имя имеет, как правило, несколько форм, которые применяются в зависимости от контекста, но при этом они также содержат заряд трансформации. Если вас назовут на работе также, как и дома, то получат некоторую реакцию. Сюда же надо добавить, что и топонимы, и, в целом, всякое наименование создаёт атмосферу с вполне прогнозируемыми ожиданиями и климатом.

Не стоит забывать и об играх с нарративами. Рассказывать истории можно по-разному. И должно быть понятно, что применяя одни слова и исключая другие, вы управляете откликом на ваше повествование. Я не стану тут покушаться на чужой хлеб, но известно, что, например, все сказки содержат некоторое количество смысловых единиц, которые располагаются в определённом порядке, а, значит, ведут слушателя в заданном направлении. Телевизионные новости в России устроены так, что в конце непременно показывают какую-нибудь «милую» зарисовку из жизни обычных людей. Соответственно переставляя сюжеты, меняя местами ярлыки, убирая их и вставляя, общество в состоянии добиться от вас необходимых ему реакций.

Даже лживые истории создают своеобразную реальность. Дети, которые пишут на доступных поверхностях о том, что кто-то в кого-то влюблён, тем самым заставляют либо оправдываться, либо соглашаться, т.е. хотя бы как-то реагировать вовлечённых персонажей. Хотим мы того или нет, но всякое обращённое к нам слово вызывает целый ураган ответов, а помещённое в контекст, оно становиться во много раз более влиятельным и сильным.

В-третьих, существует довольно обширный диапазон системы символов, принятых в данном социуме. По понятным причинам он создаёт совершенно конкретную атмосферу, хотя, разумеется, отчасти связан с физиологическими особенностями строения человеческого организма. Если представить себе коллектив, который не гнушается матом, то подобные слова станут попросту рутинными и потеряют свою оскорбительную силу совсем. То же касается жестов, знаков, изображений, икон^10 и многого другого. Мало того, что они влиятельны сами по себе, их ещё обычно комбинируют между собой, чтобы усилить общее воздействие.

Как правило, мы не замечаем того, как нами манипулируют с помощью символов. Впрочем, если бы мы были в курсе происходящего, контроль стал бы неэффективным и неполным. Суть управления состоит в том, чтобы скрыть сам факт его наличия. Это, конечно, не означает, что существует некий заговор. В реальности все получают то, что хотят. Индивид становится человеком, а общество сохраняет себя в пространстве и времени. Но чтобы подобное всё-таки случилось, нужно поиграть, в том числе, и знаками, выстроив их в определённые последовательности и соотнеся их друг с другом.

Возможно, существуют и иные методики влияния на людей, и я привёл их здесь не все. Важно, однако, другое. Нам лишь кажется, что мы свободны от контроля, особенно если мы не видим надзирателей и стен. Тюрьмы вообще-то строятся внутри наших голов, потому что так манипуляция более эффективна или потому что только так она и реализуема. И хотя на первый взгляд представляется, что никаких ограничений нет, в действительности они повсюду. Вопрос состоит не в их наличии, а в их силе, в их потенциальном воздействии на индивида.

Это соображение напрямую подводит нас к следующей задаче. На протяжении какого количества времени на нас осуществляется влияние извне? Собственно говоря, я уже фактически её изложил – всю жизнь. И хотя наиболее массированно и интенсивно оно в детстве, и мало кто станет с этим спорить, тем не менее, оно продолжается и во взрослом состоянии и, боюсь, оно тогда не становится слабее.

Конечно, возникает резонный вопрос о том, а нельзя ли в начале пути создать необходимые установки, а затем уже отпустить человека на все четыре стороны, не тратя при этом излишние ресурсы на осуществление контроля? В общем и целом, так и делается. В детстве мы получаем основную часть своего социального багажа, который в последствие реализуем на практике. И что важно – мы приобретаем не просто конкретные знания, но принципы, выстраивающие их. Однако в этом процесс наблюдается очевидная сложность.

Разумеется, человек многое получает в тот период, пока он ещё мал. Но всего дать нельзя из-за технических трудностей. Дети способны усваивать только определённый объём знаний, а для жизни в группе его нужно значительно больше. Собственно говоря, это единственная причина, по которой необходимо продолжать воспитание и после становления взрослым. Впрочем, и дальнейшее существование не получается оставить без контроля.

Общество, по крайней мере, отчасти представляет собой автоматическое взаимодействие отдельных единиц между собой. Имеется ряд правил, усвоив которые приобретаешь аппарат для общения с другими. Но проблема состоит в том, что социум в то же время – это постоянное изменение. Многочисленные флуктуации носят непредсказуемый характер вследствие чего их нужно куда-то направлять. Заранее предугадать всякое мельчайшее движение, совокупность которых достигает колоссального размера, вряд ли вообще осуществимо. Это и порождает необходимость воспитания взрослых.

В некоторой степени ранее приобретённые навыки позволяют их носителям относительно безболезненно переживать периоды трансформаций, но трудность заключается в том, что человек не знает наперёд, какие изменения приведут к незначительным, а какие – к серьёзным для него последствиям. Случайно брошенный фантик, вполне вероятно, запустит череду событий, губительную для неосмотрительного любителя конфет. И чтобы ничего подобного не произошло, необходимо вмешательство извне. Именно поэтому мы считаем такие события ничего не стоящими эпизодами повседневности. Но без соответствующего управления они приводили бы к очень важным результатам.

Так что всякий из нас до конца своей жизни подвергается понуждению к определённым действиям, даже не замечая этого. Но в данном положении нет ничего плохого, напротив, через вмешательство общества мы приобретаем предсказуемую и относительно безопасную среду, в рамках которой оказывается возможным полноценно функционировать в качестве членов коллектива. И это порождает последнюю задачу, озвученную в самом начале раздела. Насколько мы свободны в том, чтобы выбирать, кем и как нам быть?

Вопрос о свободе всегда носит амбивалентный характер. Абсолютной воли не существует, по крайней мере, у человека, поэтому мы всегда интересуемся не независимостью от всего и вся, а лишь широтой или диапазоном пространства, в котором бы мы чувствовали себя более или менее вольготно. Ничего иного на самом деле и не дано. Вся соль, следовательно, заключается в том, что мы рассматриваем как внешнее по отношению к себе и во что мы вписаны. Проще говоря – насколько велик загон?

Выше я писал о том, что мы оцениваем границы как бесконечные и что это не соответствует реальности. Тут мы имеем дело с тем же самым, но в более общем ключе. Социум – это клетка. Нравится нам это или нет, но желание стать человеком исполняется лишь среди других людей. Мне, конечно, возразят в том смысле, что мы не выбираем ни эпохи, в которой нам предстоит жить, ни окружения, ни первоначальных установок, определяющих последующие суждения и оценки, ни много чего иного. Всё это так. Но обратный сценарий нереализуем на практике. По каким критериям вы бы выбирали всё перечисленное, если они сами условны и навязываемы? Одним словом – где взять то, во что вы станете верить как в истинное? Ответ банален – нигде.

Можно, разумеется, поинтересоваться, а откуда берётся сама вера. Почему она первична по отношению ко всему остальному? Ответ зависит от того, что вы или я уже усвоили. Вырваться за рамки социального нельзя в принципе. Человек – это существо, ограниченное по многим параметрам, но по главному для нас – в силе своего разума. Тот интеллектуальный потенциал, которым мы располагаем, единственно возможный для нас. Мы имеем склонность рассматривать его как универсальный, но это ложь. Если где-нибудь во Вселенной есть иные существа, обладающие умом и сообразительностью, то мы их не поймём. Короче говоря, мы заперты в своей логике. Наверное, это прозвучит как капитуляция, но я лично не в состоянии выйти из данного замкнутого круга. И я подозреваю, что никто на это не способен.

Вера – это то единственное, что в итоге остаётся. Её происхождение можно приписать нашей природе, если вас это устроит. Или тому обстоятельству, что общества не так разнообразны, как принято думать, а потому реализуют более или менее одинаковые конфигурации стилей и способов мышления. Какой бы ответ мы не приняли, важно то, что ничего иного нет. Поэтому проблема заключается не в том, откуда берётся вера, а в том, насколько велик периметр.

Лев в клетке тоже ведь имеет хотя бы какой-то выбор – он волен лежать или бродить, или сидеть. То же можно сказать и по отношению к людям. В дозволенных рамках мы на самом деле более или менее независимы. Скажем, ведение разговора предполагает соблюдение ряда правил, но его тематика и наши предпочтения предмета, хотя отчасти и обусловленные воспитанием, всё же отдаются на откуп именно нам.

Вообще говоря, тот факт, что я или кто-либо иной может поставить озвученные вопросы, уже свидетельствует в пользу того, что не настолько мы стеснены. Несвобода, разумеется, покрывает подавляющую часть доступного пространства, но мы о ней ничего не знаем, а, значит, имеем право рассматривать себя как независимые существа. Всё прочее – это излишняя головная боль.

Часть 4. Современный мир

Груз истории

По крайней мере, отчасти все мы представляем собой свою собственную историю. То, кем мы являемся, в некоторой степени связано с тем, какие события мы пережили и, что очень важно, как мы их воспринимаем. Память, как известно, податлива и нередко вводит нас в заблуждение, заставляя переосмысливать то, что уже, как кажется, должно было бы приобрести конкретный вид. В этом плане мы все вынуждены постоянно возвращаться назад с тем, чтобы заново или повторно прочувствовать уже ушедшее. Поэтому мы выступаем вечными заложниками канувшего в Лету.

То же самое касается и целых обществ или отдельных групп индивидов. Они также имеют коллективный опыт, который опять же в некоторой степени предопределяет их нынешние вид и конфигурацию. Память совокупностей людей, разумеется, нельзя полностью свести к хранимому в головах индивидов. Она более продолжительна, она подчиняется несколько иным правилам транспортировки через поколения, наконец, она более устойчива в главных моментах просто потому, что её поддерживают сразу многие, а не единицы.

В данном разделе я хочу рассмотреть коллективную память как фактор, задающий определённый тон в том, какой вид приобретёт социум. А, выражаясь точнее, я изучу современное состояние вещей. Мы знаем только одну историю, свою собственную – другой у нас попросту нет, и именно она, а никакая другая, сделала нас такими, какие мы есть сейчас.

Сразу необходимо оговориться о том, что я не буду вникать в подробности прошлых перипетий конкретных обществ. Существует, безусловно, разные истории у разных же групп. Многие исследователи полагали, что есть возможность свести их всех в некий единый ряд, показать универсальные законы развития любого человеческого коллектива. Я не совсем согласен с подобной позицией. Но вопрос состоит в другом. В этом разделе я попытаюсь показать, как именно груз прожитых лет влияет на социум – и ничего более. В конце концов, опыты групп несхожи, но это ещё не означает, что они никак не отражаются на сегодняшнем результате.

Есть и ещё одна проблема, которая довольно серьёзно портит жизнь всякого, кто берётся за озвученную задачу. В целом, она сводится к тому, в каких единицах считать исторические длительности. Когда мы говорим о каком-либо старом обществе, что это значит? Как мы подсчитываем возраст? И, что важнее, где располагаем границы между престарелыми и молодыми группами?

Я думаю, что решить или, что будет точнее, указать пределы нельзя. Подобные предпочтения всегда условны, если не сказать изобретены или взяты с потолка. Однако что-то принять на веру всё-таки надо. Как бы то ни было, но я не стану располагать границы в конкретных местах. Мне представляется, что это должно остаться на усмотрение читателя. Поэтому когда я буду говорить о старых, взрослых или молодых обществах, я всего лишь затрону субъективные предпочтения каждого.

С другой стороны, крайне полезно разделить группы именно по такому критерию. Пусть он и не представляет собой нечто точное и определённое, но он, тем не менее, даёт почву для последующих размышлений. Кроме того, данный параметр позволяет действительно говорить о разных социумах или, более отчётливо – о влиянии истории на общество. Впрочем, из дальнейшего повествования, я надеюсь, всё станет понятно.

Итак, чтобы выяснить, каким именно образом прошлое приводит коллектив в сегодня, нам нужно решить ряд задач. Первая состоит в том, чтобы рассмотреть феномен групповой памяти. Что она собой представляет и как взаимодействует, прежде всего, с теми поколениями, которые знают о некоторых событиях лишь понаслышке. Вторая заключается в том, чтобы изучить разновозрастные социумы и увидеть, что они не могут быть сведены вместе. Третья. Вправе ли мы заявлять именно о грузе истории, т.е. о том, что ушедшее довлеет над настоящим или они только соприкасаются друг с другом, без серьёзных трений? И четвёртая, смежная с предыдущей, возможно ли, чтобы опыт никак не влиял на общество, его приобретшее? Выражаясь условно – реализуема ли некая степень коллективной амнезии? Начнём по порядку.

Вопрос о коллективной памяти носит весьма амбивалентный характер. Все мы знаем о прошлом своего общества, и не совсем понятно, каким именно образом эта информация влияет на нас в нашей повседневной жизни. Впрочем, я не стану рассматривать данное измерение этой проблемы. Здесь меня интересует несколько иное.

Социум – это не просто аморфная масса составляющих её индивидов. Как я указывал выше, он представляет собой систему, что неизбежно влечёт за собой ряд последствий. В отношении памяти нужно учитывать следующие факторы. Во-первых, коллективный опыт – это знания о том, что произошло не с отдельными людьми, но со всеми сразу, причём не обязательно с теми, которые данной информацией располагают. Из-за этого, во-вторых, её хранение и трансляция выступают как неотъемлемые атрибуты функционирования общества, позволяющие скрепить связи между поколениями. Собственно говоря, это обстоятельство во многом и свидетельствует в пользу наличия группы, а не толпы. В-третьих, её удержание и воспроизводство должны иметь своим вместилищем не конкретных людей, но некое коллективное пространство, не сильно привязанное к локациям и эпохам. И, в-четвёртых, нужно понимать, что передача данных всегда сопряжена с риском искажений и потерь. Ведь в отличие от человека, в котором, даже если и наблюдаются разрывы, расколы между членами социума являются и обязательными, и неизбежными.

Приведу пример. Скажем, вы видите по телевизору репортаж о некотором событии, произошедшим или разворачивающимся прямо сейчас где-нибудь далеко от вас. Опосредованность восприятия, конечно, сыграет свою роль, но, что если ситуация имеет отношение к людям, живущем в том же обществе, что и вы сами? Пропала девочка, и вы переживает за неё саму, за её родителей, за её родственников и т.д. Разумеется, испытывать сложные чувства можно за всех детей на свете, но всё-таки ближе нам те, что разделяют с нами определённые подходы к действительности. Малышка до того была вам не знакома, вы вообще вряд ли когда-нибудь с ней встретитесь в реальности, и, тем не менее, эмоции налицо.

Какое отношение данная иллюстрация имеет к рассматриваемому предмету? Самое непосредственное. Память всегда связана с тем, что мы пережили. Увиденная передача – это тоже опыт, пусть и не связанный с нами, но всё же она представляет собой знания. Дальнейшие события могут разворачиваться самым причудливым образом, и они также окажутся включены в коллективную память. О девочке будут говорить, сочувствовать ей, особенно в свете наличия всяких педофилов и убийц, ей, вероятно, посвятят часть своего личного времени с тем, чтобы найти, и т.д.

Проблема, однако, состоит в ином. Пропавшая малышка – это, конечно, ужасно, но данное событие с небольшой долей вероятности приведёт к тому, чтобы навсегда или на значительный промежуток времени остаться в коллективной памяти, а, тем более, изменит общество. Поэтому есть смысл в разделении повседневных и трансформирующих ситуаций.

Несложно догадаться, что исчезновение ребёнка – это рутина жизни для всех, кто непосредственно с ним не связан. К сожалению, случается так, что дети пропадают, и конкретно данное событие подтверждает для всякого, что мир остаётся прежним. Несмотря на кажущуюся незначительность подобных мыслей, они, тем не менее, позволяют удерживать восприятие реальности для огромного количества людей на некотором стабильном уровне. Так, скажем, столбик термометра за окном не показывает больше ста градусов Цельсия, потому что так не бывает. Прошлый опыт позволяет нам пребывать в рамках повседневности без ущерба для собственного душевного благополучия. Одним словом, действительность предсказуема заранее, вследствие усвоенных о ней знаний.

Но, хотя и не часто, происходят события, в корне меняющие социум. Это могут быть войны, природные катаклизмы, прорывные технологии, в общем, всё, что способно поколебать описанную рутину. В таких случаях подход к повседневности трансформируется в новый уклад, стремясь превратить необычное в банальное, либо же вернуть всё на свои места. В России накануне и непосредственно девятого мая очень много говорится о великой победе, о ветеранах и т.д. И само это обстоятельство уже стало клише. Источаются елеи и патоки, но подобное само стало вполне ожидаемым. Я не хочу тут принизить роль фронтовиков, но последующие поколения лишь представляют себе, что тогда было, т.е. транслируют память дальше. То же и с девочкой – я, конечно, в состоянии поговорить о ней со знакомыми, но это та же рутина.

Впрочем, существуют и подводные течения, которые преобразуют общий ход дел незаметно, но более существенно, чем события явные. Сегодня, судя по всему, в мире растёт разрыв между поколениями молодых и зрелых, который является предметом интереса со стороны многих исследователей. Именно они и трансформируют рутину, меняя местами само собой разумеющееся, создавая новые его образцы и отказываясь от старых. Но даже и в подобном виде общество стремится сотворить иную повседневность, привычность среды обитания. Поэтому важно то, что коллективная память удерживает единство мира, его предсказуемость.

Далее. Единство знаний о мире позволяет людям чувствовать своё общее социальное бытие. У разных народов существует множество шуток как о самих себе, так и о своих соседях, часто понятных исключительно их членам. В этом смысле коллективная память удерживает людей вместе, не давая поводов для разрыва. Вообще говоря, крайне удобно быть осведомлённым о том же, что и, пусть даже незнакомый, человек на улице. Вам всегда будет просто подойти к нему и получить нечто ценное, будь то информация или услуга, просто потому, что вы владеете сходными данными о мире. Поэтому можно смело утверждать то, что опыт объединяет, причём совершенно неважно, является ли он вашим личным достоянием или же усвоен вами опосредованно.

Впрочем, самым существенным вопросом в функционировании и работе памяти выступает способ и место её хранения. Подобная проблема способна свести с ума любого, кто к ней подступается. Ведь если просто заявить о том, что вместилищами коллективного опыта являются люди, то получается, что при исчезновении кого-либо общая картина меняется, что явно противоречит действительности. Кроме того такой подход демонстрирует излишнюю ригидность, не свойственную обществу как таковому.

Я склоняюсь к мысли о том, что у групповой памяти нет никакого особого места удержания. Во многом это похоже на то, что принято называть мемами. Мнения и соображения перетекают от человека к человеку, не задерживаясь в каком-либо конкретном индивиде для того, чтобы сохранить себя. В этом плане совершенно неважно, какова общая конфигурация членов социума – всё равно, их опыт не подвергнется трансформации при изменении структуры. Это, кстати, позволяет транслировать знания относительно безболезненно и, главное, без серьёзных разрывов от одного поколения к другому, а также между ними.

Кроме того во всяком обществе всегда есть материальная составляющая единого для всех его членов наследия. Улицы, дома, произведения искусства, заводы, транспортные среда и т.п. хранят в себе и самим фактом своего присутствия опыт прошлых поколений. Обычно забывают о том, что нам не нужно всякий раз вновь создавать своё окружение – оно всегда уже дано. Но эта данность не любая, а не конкретная. Если на заборе написано что-то, то это значит, что другого он не говорит. Можно, конечно, подойти и изменить смысл начертанного, но в таком случае вы всего лишь передадите последующим читателям, в свою очередь, определённое послание.

К тому же нельзя забывать о способе, которым мы пользуемся при расшифровке сообщений, пришедших к нам из прошлого. Всё описывается некоторым, но не иным методом. Скажем, жесты в разных странах нередко означают противоположные мысли. Механизм считывания также составляет часть памяти, как и многое другое. И он опять же заставляет нас чувствовать единство с окружающими.

И последнее, но не по значимости. При передаче информации всегда возможны помехи и возмущения. Избежать их нелегко даже в случае с отдельными людьми, в ситуации же с социумом они неизбежны. Поэтому память группы должна учитывать данный фактор и транслироваться так, чтобы снизить до минимума потенциальный от них вред. Как правило, это осуществляется с помощью создания диапазона, в рамках которого, пусть и несколько различный, опыт приемлем и воспринимается как общий. Но, конечно, полностью предотвратить потери нельзя. В этом смысле память, как и сам коллектив, есть нечто плавающее, динамичное, но не стоящее в бухте и статичное. Возвращаясь к примеру с девятым мая, нужно отметить, что для разных поколений знания о тех событиях не сводимы друг к другу. И если для фронтовиков это боль, страх, лишения и т.д., то для более молодых – это надежда, сострадание, гордость и щемящее чувство благодарности, которую никак не выскажешь.

Собственно говоря, память только так и может функционировать – постоянно переходя из одних состояний в другие. Да, мы все осведомлены об одинаковых событиях, но наши знания различаются как в деталях, так и кардинально. Но иначе, учитывая необходимость трансляции, невозможно. Даже в рамках одного поколения это почти нереализуемо. В конце концов, мы смотрим на мир своими глазами и нередко терпим неудачу при попытках передать свои чувства, переживания и мысли окружающим. Что уж говорить о сложной механике межпоколенческого взаимодействия!

Прояснив для себя моторику памяти нам теперь необходимо обратиться к вопросу о том, насколько и как разный по продолжительности опыт влияет на социум, его хранящий. Позвольте для начала одну иллюстрацию. Однажды, рассматривая со своими студентами проблему смысла жизни, я придумал следующий пример. Представьте себе, что наше существование измеряется с помощью силы и интенсивности чувств, которые мы испытаем на его протяжении. В таком случае абсцисса графика – это годы или иные промежутки времени, а ордината – собственно эмоции, причём неважно отрицательные или положительные, существенна лишь их абсолютная величина. К концу нашего пребывания на Земле мы суммируем все показания на вертикальной шкале и делаем вывод – стоило ли всё это того, чтобы стараться, или нет. К чему я веду?

Общества могут, естественно, проживать довольно продолжительное время, однако это не уберегает их от скудости опыта. Если окружающая обстановка или внутренние течения остаются стабильными долго, то память окажется крайне узкой и поместит в себе незначительное число деталей. В противоположность такому сюжету социум, имеющий пусть и краткое существование, но насыщенное событиями, наоборот, будет иметь весьма значительный запас знаний. Поэтому дальше я буду говорить не о годах, но об их содержимом. В конце концов, нас здесь интересуют не столько числа лет, сколько цифры объёма информации.

Выше я предложил разделить все общества на три группы. Первая представляет собой коллектив, умудрённый серьёзным опытом. Вторая включает в себя социумы на пороге своего обогащения знаниями. И, наконец, третья состоит из всех оставшихся, т.е. обладающих каким-то средним уровнем объёма информации.

Какое значение имеет возраст? Никто не станет спорить с тем, что в зависимости от прожитых лет всякий из нас может быть причислен к определённой категории лиц, владеющей или, напротив, демонстрирующей отсутствие тех или иных знаний и умений. Мы всегда неявно предполагаем, что старик обладает опытом, позволяющим ему давать советы более молодым. Другой пример – девушка, ещё плохо разбирающаяся в мужчинах, как нам кажется, будет более податлива на уговоры и ухаживания.

В отношении обществ возраст – это показатель того, существует ли уже сложившаяся структура взаимодействий между его членами или нет. И, конечно, в плане памяти – это метка о том, имеется ли узаконенный и принятый всеми механизм передачи знаний. Теперь, имея в виду выше озвученную поправку на масштаб опыта, мы можем приступить к рассмотрению указанных групп.

Старые социумы, как предполагается, обладают солидным запасом знаний, а, значит, имеют в своём распоряжении разные стратегии их передачи. По понятным причинам последняя происходит, как правило, безболезненно и наиболее оптимальным способом с минимальными потерями и искажениями. Члены таких коллективов разделяют единый для всех взгляд на мир, но что важнее – у них есть инструменты и аппарат для того, чтобы объяснить почти всё, с чем они могут столкнуться, а, следовательно, спрогнозировать будущее в некоторых заданных границах.

Подобный тип групп принято называть традиционными обществами, но это не совсем верно. На самом деле в таком качестве могут выступать довольно молодые социальные образования, успевшие за свой недолгий век обзавестись достаточным количеством знаний для достижения состояния стабильности и прочности своего существования. С другой стороны, такие коллективы обычно ригидны просто потому, что берегут собственное спокойствие.

Впрочем, не всё так радужно. Как известно, многие знания – многие печали. Выше, говоря о свободе, я указал на то, что её, по сути, не существует. Такие общества страдают иллюзией всемогущества и всепонимания, что часто противоречит реальному положению дел. Некая самоуспокоенность может дорого обойтись в случае неожиданных событий, не испытанных прежде. Так, например, западная культура явно испытывает пресыщенность, но тут изобилие мнимое, больше напоминающее состояние транса.

Молодые социумы, напротив, крайне нестабильны. Как и девушка, мечущаяся между разными кавалерами, они пока ещё перебирают доступные варианты сохранения своих довольно скудных знаний. Они находятся, в сущности, в стадии экспериментирования, совершая ошибки и просчёты хотя бы для того, чтобы приобрести нужный им опыт.

Должно быть ясно, что подобные общества неустойчивы и постоянно балансируют на грани, рискуя в каждое мгновение соскользнуть в пропасть неудачи в трансляции опыта между поколениями. Отчасти данная проблема разрешается через общечеловеческие качества, позволяющие им сохраниться во времени и пространстве, отчасти – через механизм усвоения ошибок и превращения их в сами способы передачи информации. Но что бы ни происходило, важно то, что такие социумы учатся, а, значит, находятся в самой прекрасной стадии своего развития, когда почти всё рассматривается в качестве новинки и когда они ещё сохраняют свои способности к удивлению и изумлению. И, несмотря на то, что данные группы подвержены угрозе распада, они, тем не менее, представляют собой основной источник творческого опыта для всего человечества.

Наконец, зрелые общества являются чем-то промежуточным между описанными типами. Некоторые каналы трансляции у них уже исправно работают, тогда как другие пока ещё только подвергаются проверке временем. Подобные социумы могут позволить себе экспериментирование, но, тем не менее, не обязательно рискуют хотя бы из-за того, что потенциальные потери нередко превышают ожидаемые прибыли. К тому же нет смысла в том, чтобы менять хорошо функционирующие механизмы.

Вместе с тем, они, по-видимому, составляют костяк всего человечества. Это связано с тем, что, во-первых, старые группы успевают накопить достаточное количество внутренних несостыковок и пробелов, вызванных самим фактом их продолжительного существования, что подталкивает их к самоликвидации. И во-вторых, молодые социумы должны с кем-то контактировать с тем, чтобы набраться опыта, а сделать это со своими тёзками или, наоборот, со старшими плохо получается: с первыми – из-за отсутствия тем для разговора, со вторыми – из-за отсутствия у них интереса к своим потенциальным собеседникам. В этом смысле зрелые общества являются мостом между теми и другими, оказываясь в самом центре взаимодействия культур.

Однако мне необходимо сделать одно дополнение. Существенным фактором выступает не только количество располагаемых знаний, но и желание сохранять то, что было накоплено до сих пор. В периоды трансформаций нередко случается так, что общество отбрасывает опыт предыдущих поколений ради светлого будущего, тем самым переводя себя в разряд молодых представителей семейства мировых культур. Впрочем, груз прошлого продолжает действовать и при таком развитии событий, но уже, скорее, в завуалированном виде. Последнее обстоятельство подводит нас к последней проблеме, которую мне нужно коснуться в данном разделе. Итак.

Вообще говоря, слово «груз», особенно в сочетании с «историей» вызывает некоторые отрицательные коннотации. Слыша подобное, на ум приходит нечто гнетущее, подавляющее своей тяжестью. Получается так, словно кто-то несёт на себе крест, к которому он намертво приколочен. Привязаны ли общества к своему опыту насколько плотно, либо же у них имеется определённая доля свободы?

Лично я не склонен драматизировать ситуацию. Конечно, мы все, а в том числе и группы, которые мы образуем, спаяны со своей памятью. Глупо же отрицать тот факт, что, скажем, моё тело в прошлом подвергалось некоторым воздействиям как с моей, так и с чужой стороны, что и привело его в то состояние, которое я и могу наблюдать ныне. Но есть ли во всём этом предопределённость? Выражаясь иначе – обуславливает ли опыт будущее и настоящее?

Что касается сегодняшнего дня, то он неразрывно связан с прошедшими. По сути, настоящее – это итог всего того, что случилось прежде. Мы все выходим из прошлого, и потому его нельзя игнорировать по собственной прихоти. С другой стороны, само канувшее неоднородно и пористо. Одни события случились недавно, тогда как иные отстоят от нас на весьма далёком расстоянии. Всё это усугубляется нашим восприятием значимости, придаваемой соответствующим ситуациям.

Помню, как в школе я учил историю. Тогда для меня она была, наверное, чем-то вроде сказки или чем-то, передаваемом через привычные каналы повседневной речи, фоном, одним словом, чем-то не слишком реальным. Отчасти так оно и есть. Прошлое существует только в нашей памяти – и никак иначе. Но сегодня я полагаю, что прошедшее – это, скорее, рассказ, имеющие определённые цели. Зачем мы храним события, которые уже успели состояться?

Более того, в учебниках по истории упоминаются далеко не все происшествия, а лишь ограниченный их набор. Понятно же, что селекция осуществляется согласно ряду принципов, не все из которых легко поддаются обнаружению. Разумеется, можно заявить о желании того или иного государства индоктринировать обучаемых некоторым образом, но этого явно недостаточно, потому что зачем, в таком случае, писать о неудачах и провалах, о болезненных состояниях, о метаниях и неуверенности?

На эти вопросы, по сути, нет точного ответа. Единственно приемлемый заключается в том, что общество составляют отдельные люди с разными склонностями к запоминанию. Вычеркнуть что-либо из своих знаний сложно, а потому события неизбежно просочатся на поверхность. Это связано как с человеческой природой, так и с тем диапазоном возможностей, в рамках которого реализуются наблюдаемые нами варианты социумов. Коллективный же опыт страдает от того, что он не имеет привязки ни к материальным, ни к идеальным объектам, но всегда выступает в роли интерпретатора, собранием методов и способов описания действительности.

Это возвращает нас к вопросу о свободе. Конечно, абсолютной её ипостаси добиться принципиально нельзя, но ведь ни о чём подобном люди, как правило, и не мечтают. Им необходимы рамки и пределы, в которых бы они и реализовали себя. То же самое относится и к обусловленности прошлым настоящего. Последнее есть и продукт прошедшего, и некая начальная точка, от которой стартует всякое движение. Сейчас, читая эти строки, вы перематываете время вперёд, назначая новый исходный пункт. И ровно то же будет случаться всякий раз, когда вы будете возвращаться к данному тексту или к чему бы то ни было другому.

Мы все существуем как выходцы из канувшего в Лету, но оно хранится в нас, а потому нередко становится актуальным. Выражаясь проще – в нашей власти, по крайней мере, частично определять то, что последует далее. Хотите – отставьте книгу, пожелаете – и продолжите чтение. Никакие события в прошлом не смогут помешать вам принять решение хотя бы и в столь узком диапазоне. Конечно, мне могут возразить в том смысле, что не все проблемы имеют столь простой выход, но я и не настаиваю ни на чём подобном. Всё, что я тут утверждаю – это то, что в некоторых границах свобода всё же доступна.

К тому же не стоит забывать о том, что прошлое – это не всегда нечто отрицательное. Нередко оно, напротив, возвращается радостью и наслаждением для измученной настоящим души. Потому что из последнего выбраться нельзя точно, а вот сбежать от прошедшего всё-таки можно.

Очень часто приходится слышать о том, что кто-то хотел бы вернуться в прошлое и прожить последующие года как-то иначе. Как правило, выбирается некая знаковая дата, которая, по мнению путешественника во времени, кардинально изменила его судьбу, и, как ему представляется, определённые корректировки сделают его существование значительно лучше или, на худой конец, позволят избежать нежелательных последствий собственных действий.

Помимо утопичности подобного взгляда, заключающейся в парадоксе машины времени, он также страдает и от глупости. Если некто возвращается в прошлое и что-то там изменяет, то, тем самым, он трансформирует своё настоящее, которое служит побудительным мотивом для путешествия. А это, в свою очередь, лишает приключения смысла или делает его невозможным. Впрочем, проблема состоит даже не в этом, а в том, что никому на самом деле неизвестно, какие последствия будут иметь те или иные наши поступки. Вполне вероятен сюжет, где, как кажется, хорошие действия приводят к плохим результатам. Предсказать ничего нельзя.

Но есть ещё одно обстоятельство, которое полностью разрушает саму идею путешествий во времени. Его обычно связывают с оценкой настоящего. При этом почему-то упускается из виду то, что сама она есть результат некоторых событий прошлого. И потому, если бы они не случились, то и наш взгляд был бы иным. В этом смысле жалеть о чём-то сделанном глупо. Мы такие, какие мы есть, и это фундаментальный закон нашей жизни. Поэтому история – это отчасти приговор. Каждый из нас прошёл определённый путь и, как следствие, осведомлён только о нём, допуская ошибку экстраполяции, согласно которой он способен составить мнение обо всех прочих маршрутах. Что, очевидно, не является правдой.

В данном отношении последнее замечание поддерживается так называемым антропным принципом. Если принимать его в расчёт, получается так, что человек возникает не в силу случайных событий, а закономерно, чуть ли не неизбежно. Всё, что предшествовало настоящему мгновению – это и есть вся история. И остаётся, наверное, только гордиться тем, что мы, вот такие, существуем, а другие – нет. И, вообще говоря, неважно, какими мы бы стали при развёртывании альтернативных вариантов – этого нам просто никогда не дано узнать.

Однако остаётся последний вопрос. Если настоящее, по сути, определено прошлым, то как быть с будущим? Задано ли оно или всё-таки нет? В какой-то степени, безусловно, оно уже существует. Мы, а равно и мир вокруг нас окажемся в нём уже готовыми, и хотя никто не отменял непредсказуемости во многих отношениях грядущее известно. Но прелесть нашего положения заключается в том, что мы способны планировать, загадывать, мечтать. И это корректирует конечный результат, который, кстати, тоже станет настоящим.

Все эти соображения приводят нас к последней задаче данного раздела. А можно ли жить без прошлого? В случае с человеком представить это себе довольно легко – так, дети пока ещё не обременены опытом, но оттого они и не являются в полном смысле этого слова людьми. Но что делать с обществом? Существует ли какая-либо форма коллективной амнезии?

История подчас жестока и придирчива и заставляет социум забывать о своём прошлом. Конечно, в подобных ситуациях оно исчезает из сферы сознательного, но переходит вглубь и действует исподтишка. Но существуют и более мягкие формы амнезии. Упоминавшееся выше девятое мая, как, впрочем, и любое иное подобное событие – из разряда рутинного забывания. Я знаю об этой победе вовсе не то, что известно самим ветеранам. В данном отношении, что опять же не является каким-либо исключением, между поколениями всегда наблюдается раскол и, как следствие, выветривание некоторых происшествий или иная их оценка.

На самом деле память невозможна без забывания. И вовсе не потому, что в противном случае нам негде было бы складировать всё нарастающее количество событий в некоем ограниченном пространстве. Как мы выяснили, места, вообще говоря, нет, а, значит, хранилище, по крайней мере потенциально, бесконечно. Общество и так имеет тенденцию к постоянному сегментированию, и в рамках каждой отдельной группы наблюдается своя история и, соответственно, осведомлённость о ней, а, значит, проблем с удержанием не возникает. Но большой социум, как и в случае с языком, должен ориентироваться только на конечное число сцен из прошлого – здесь работает всё тот же принцип равнения на худших.

Это, разумеется, не означает того, что мы что-то выбрасываем, а что-то, напротив, холим и лелеем. Это всего лишь говорит о том, что в большом обществе присутствуют некоторым образом отобранные события прошедшего. И их число не должно превышать определённого лимита. Именно поэтому часть происшествий переводится в статус актуальных, а все прочие существуют на обочинах. В данном смысле память невозможна без обратного ей процесса – забывания.

Но всё сказанное выше относится исключительно к настоящему дню. В каком-то отдалённом прошлом наверняка были общества без знаний как таковых, и они могли бы испытывать не то, чтобы амнезию, но просто отсутствие сведений. Все остальные варианты не реализуемы на практике, потому что без памяти социум не существует. И она, в свою очередь, влияет как на то, что происходит прямо сейчас, так и на то, что случится в будущем.

Сила СМИ

Если предыдущие разделы были посвящены почти исключительно теории, теперь настало время обратиться к тем реалиям, которые окружают нас в современном мире. Рискуя быть неполным, я, тем не менее, выделю из всей совокупности доступных нам явлений лишь некоторые, наиболее важные на мой взгляд. В частности, данная часть текста будет посвящена средствам массовой информации. Я полагаю, нет смысла объяснять их чуть ли не фундаментальную важность для сегодняшнего человека в том, как он воспринимает и оценивает свою среду обитания. Однако существенна не столько их роль, сколько само их функционирование, чем я и займусь ниже. Но прежде чем приступить к главной теме, позвольте мне объяснить, что я подразумеваю под СМИ.

Само понятие массовости крайне спорно. Как и в апориях Зенона, вряд ли можно увидеть и, тем более, указать грань между ещё не всеобщим и уже ставшим им. Толпы представляют собой что-то из разряда само собой разумеющегося, воспринимаемого скорее интуитивно, чем осознанно. Тем не менее, несложно выделить ряд черт, которые свойственны им.

Во-первых, это их масштаб. Несмотря на банальность подобного заявления, оно несёт в себе очень важное зерно. Размеры сами по себе могут являться катализаторами трансформаций. К тому же они нередко изменяют структуру того, составляющей частью чего они выступают. В случае со СМИ это означает, что их охват, по крайней мере потенциально, способен достичь всякого, кто имеет хотя бы гипотетическое к ним отношение.

В действительности не так существенно, контактирует ли человек со СМИ самостоятельно или нет. В его окружении почти наверняка найдутся люди, которые дело с ними имеют, а, следовательно, являются, пусть и не идеальными, трансляторами их ценностей в социальный мир. При связях между подключёнными и, соответственно, выдернутыми происходит перемешивание их аттитюдов и паттернов поведения, что ведёт к некоторым результатам, о которых речь пойдёт ниже.

Помимо прочего можно наблюдать эффект действия закона перехода количества в качество. Сами массивность и масштабность СМИ в соответствии с ним должны играть важную роль в трансформации общества, с одной стороны, обслуживаемым ими, а, с другой стороны, создающем их. К этим механизмам я ещё вернусь, но пока замечу, что существование в толпе имеет определённые последствия, явно не сводящиеся к бытию в рамках не столь больших образований.

Во-вторых, СМИ – это средства. Вообще говоря, сами по себе они не являются носителями каких-либо ценностей, паттернов, нарративов или смыслов. Они выступают лишь как посредники между теми, кто имеет всё перечисленное, и теми, на кого оказывается воздействие и которые, надо заметить, не обязательно демонстрируют отсутствие всего этого. Как известно, ножом можно и убить, и нарезать овощи в салат – всё зависит от намерений и целей того, кто им распоряжается. Точно то же самое касается и СМИ – их использование всегда сопряжено с заданными или бессознательными установками, которые и реализуются в процессе передачи информации.

По понятным причинам качества средств трансляции критичны в отношении того, что в конечном итоге получит реципиент. Если они не позволяют передавать сведения в том виде, в каком те задумывались, либо в процессе искажают их, либо происходит что-то не менее пагубное, то их роль оказывается иной по сравнению с тем, что изначально замышлялось.

Впрочем, последнее не отменяет того факта, что какой-то результат, всё равно, всплывает на поверхность. Собственно говоря, я и попытаюсь прояснить его ниже. Сейчас же отмечу, что сами по себе качества – это, пожалуй, самая важная черта всех СМИ, и нужно помнить, что они всё-таки, повторюсь, посредники, а не настоящие акторы.

И, в-третьих. Как нетрудно догадаться, СМИ несут некую информацию. Она может быть самой разной – от благоглупостей до самых изощрённых интеллектуальных вывертов особо выдающихся мыслителей. Как я уже указал, сведения сами по себе ничего не значат, однако не в том плане, что отправителю неважно, что именно получит реципиент, а в плане самого функционирования СМИ. Хотя, вполне вероятно, данные способны изменять как структуру, так и содержание каналов, по которым они текут.

Вообще вопрос о качестве и количестве информации крайне интересен, и, боюсь, на него не так легко дать ответ. Впрочем, я тут и не смогу даже попытаться совершить нечто подобное. Данная тема, очевидно, заслуживает более внимательного и обстоятельного размышления и не укладывается в рамки того, что я намереваюсь сказать. Но укажу на то, что сам материал, который передаётся, имеет некоторое отношение к тому, что я рассматриваю, а именно – к взгляду человека на мир. Но оставим эти проблемы в стороне с надеждой на то, что мне ещё придётся к ним возвратиться.

Итак, что же собой представляют СМИ? Это определённые каналы сбыта сведений от одних людей к другим в больших масштабах. Хотя подобное определение и несколько тавтологично, тем не менее, я полагаю, что оно вполне дееспособно для моих целей. Важно в нём и то, что оно позволяет немного отстраниться от общепринятого их восприятия, а также включить в их число те институты, что обычно из него выпадают. Теперь же, разобравшись с предметом нашего интереса, необходимо, как и во всех предыдущих разделах, поставить себе задачи, которые помогут нам разобраться с тем, какое влияние СМИ оказывают на человека.

Первая заключается в том, чтобы понять, в какое время возникает феномен СМИ. Существовали ли они всегда или представляют собой относительно недавнее изобретение? Как уже было сказано возраст – крайне важная черта любого социального явления, а потому нам нужно знать, когда СМИ оформляются в то, что мы наблюдаем сегодня. Вторая состоит в том, чтобы проследить процесс трансляции информации от доноров к реципиентам. Какие помехи или, напротив, усовершенствования могут встретиться на этом пути, влияет ли сама дорога на конечный результат и т.д.? Вследствие того, что СМИ выступают в роли потока, небезынтересно понять каковы их характеристики. И третья. Всё перечисленное служит лишь для того, чтобы выяснить, какой итог мы фиксируем в самом конце взаимодействия между человеком и СМИ. Вообще говоря, прекращается ли оно в принципе или продолжается на протяжении всей жизни индивида? И, соответственно, есть ли вероятность избегания встречи с ними, но главное – есть ли лазейки выхода из-под груза их индоктринации? Начну по порядку.

Вопрос возникновения СМИ, по сути, сводится к другому – моменту появления на исторической сцене масс. Многие исследователи относят данное событие к концу 19-ого – началу 20-го веков. С этой позицией можно как соглашаться, так и опровергать её, но в ней заключена одна существенная деталь. Действительно население Земли к тому времени достигло колоссального уровня. Разумеется, сегодня он выше, но нам важно обнаружить именно переходную точку.

Впрочем, пока я сосредоточу своё внимание на несколько ином аспекте данного вопроса. Если мы говорим о массах, то что конкретно мы имеем в виду? Выражаясь более точно – в какой контекст мы вписываем толпы? Период их появления, принимаемый почти всеми исследователями, помещает их в рамки всего земного пространства. Но ведь вполне резонно сузить границы, и тогда мы увидим массы и в более ранние времена. Войны, переселения, миграции, паломничества и другие движения – все они представляют собой пример огромных скоплений людей. Поэтому нельзя ли и их считать толпами?

Ответ, в общем и целом, зависит от предпочтений каждого человека и от масштабов его мышления. Скажем, для жителя деревни, непривычного к такому, число пассажиров на вокзале в столице просто потрясает воображение. Но есть ли там массы? Являются ли они чем-то специфическим именно для нашего времени, а равно свойственным и некоторому промежутку до него?

Сообразительный читатель поймёт, что моя позиция будет амбивалентной. С одной стороны, каждое поколение мнит себя и на деле является уникальным. Но это его качество ничего не говорит в пользу его исключительности. Проблемы, с которыми все мы сталкиваемся вследствие того, что населяем определённую эпоху, хотя и отличны от прочих эр, тем не менее, всегда заданны. Поэтому не стоит думать, будто обывателю в 17-ом веке жилось проще из-за того, что он не ходил по тротуарам, рядом с которым на большой скорости проносились автомобили. У него, положа руку на сердце, были другие заботы, не менее, кстати, насущные. С другой стороны, нельзя отмахнуться от того факта, что к озвученному периоду человечество и вправду стало всемирным феноменом, с какого бы угла мы ни смотрели на это. Да, к тем годам люди, в сущности, покрыли своей деятельностью почти весь земной шар, но главное сгрудились на ограниченных участках суши. А это, в свою очередь, имело весьма ощутимые последствия. Но давайте ещё немного отвлечёмся. На самом деле в этом разделе речь идёт именно о средствах информации. Поэтому обратимся к тем каналам, которые, пока ещё предположительно, существовали до их массового вида.

Во всяком обществе имеется ряд способов передачи знаний. Технологии могут различаться по самым разным параметрам, но суть заключается не в этом. Вопрос состоит в том, насколько эффективно и масштабно распределяются сведения. Если наличные каналы имеют тенденцию к тому, чтобы достичь чуть ли на каждого члена социума, их, в принципе, нужно считать массовыми в рамках данного коллектива.

Теперь, если мы внимательно присмотримся к существовавшим до настоящего времени обществам, мы обнаружим, что достижение информацией, по возможности, всех членов соответствующей группы, есть на самом деле условие её оптимального функционирования. При таком раскладе все более или менее успешные социумы владели СМИ. В данном качестве выступают, скажем, культы или материальная среда обитания, и многое другое.

Однако подлинно массовые средства передачи знаний появляются позднее. Прежде всего, их возникновение можно связать с мировыми религиями. Последние, пусть изначально и не бывшие в полном смысле этого слова всеобщими, тем не менее, имели в себе направленность на именно глобальный масштаб. В качестве иллюстрации приведу только христианство, хотя и другие вероисповедания также соответствуют озвученным параметрам. Учение Иисуса содержало и до сих пор хранит в себе ориентацию на всех людей, а не на какую-то отдельную их категорию, что потенциально способно объединять огромные массы людей, которые и будут обслуживаться данным каналом.

Конечно, в качестве примера можно привести и великие переселения народов и масштабные военные столкновения, но они носили временный характер и так не перешли на длительную основу, хотя и повторялись с завидным постоянством. Впрочем, даже если и исключить требование долгого существования, эти течения мало чем отличаются от религий. Вместе они и порождают феномен СМИ. Однако возвратимся в конец 19-ого века.

К данному периоду существования человечества оно, по крайней мере, в некоторых сегментах перешло на очень скученное бытие. Множество индивидов оказались на ограниченном пространстве, не зная друг друга и не желая тесно контактировать с чужаками. Но что отличает этот промежуток истории от прочих – это изобретение и последующее внедрение на Западе новых технологий, значительно упростивших взаимодействие между донором информации и её получателем.

В многочисленных работах, посвящённых данной тематике, вы наверняка встретите радио, телевидение, а ещё раньше – типографское дело. И, если уж на то пошло, всегда есть возможность связать их изобретение и появление масс. Но тут меня интересует нечто иное. На самом деле СМИ возникают тогда, когда начинает соблюдаться одно, помимо, разумеется, озвученных мной в начале данного раздела, критическое условие их функционирования, а именно – отсутствие обратной связи. Разумеется, мне резонно возразить в том смысле, что, скажем, Интернет, да и многие нынешние средства обзавелись таким инструментом в своём стремлении быть более эффективными. Но, как мне кажется, это мало что меняет в их работе, да и трансформация больше напоминает видимость, но не реальное положение вещей. К тому же, по-видимому, говорить о социальных сетях как о СМИ не имеет смысла. Поясню почему.

Различные блоги, аккаунты в сетях, мгновенный обмен сообщениями и многое другое не столь массово, как это обычно себе представляют. Если у какого-либо автора насчитывается огромное число последователей, то он автоматически переходит в разряд именно СМИ – опять же демонстрируя отсутствие обратной связи или её наличие, но в крайне разбавленной форме. Во всех остальных случаях мы наблюдаем совершенно иное явление, больше напоминающее повседневное общение людей. Другое дело, что сама по себе платформа, на которой базируется диалог, имеет массовый характер, но это обстоятельство ничего не добавляет к тому, чтобы сделать из неё СМИ.

Впрочем, я немного отвлёкся. К концу 19-ого века сложились все предпосылки для того, чтобы возникли именно СМИ. В этот период времени появляются массовые газеты, журналы, а затем и радиостанции и телевидение. Всех их объединяет указанное свойство – отсутствие обратной связи. Это очень важно. Информация транслируется таким способом, что повлиять на её вид оказывается почти невозможным. Люди попадают в ситуацию, когда им «промывают» мозги без того, чтобы как-то избежать данного воздействия.

Конечно, вначале это происходит далеко не со всеми. Но те, кто сталкивается с чем-то подобным, оказываются перед фактом получения знаний почти исключительно из источников, им не подконтрольных. И, как следствие, становится возможным давать им такую информацию, которую кто-то или что-то считает нужной. Я не имею тут в виду теорию заговора – все они, мягко говоря, дурно пахнут. Просто складывается ситуация, когда люди не имеют ничего, кроме того, что им предлагают СМИ.

Это выглядит плохо лишь на первый взгляд. Разумеется, с одной стороны, получается так, что индивид не способен никак повлиять на то, что ему «всучивают», хотя он и сохраняет контроль за тем, чтобы просто отключиться – всегда же можно отказаться от чтения газет или просмотра телевизора. С другой стороны, его кругозор значительно расширяется, по крайней мере, в отличие от предыдущих времён. Сегодняшний человек, а равно и представитель той эпохи знают больше, чем члены обществ до эры СМИ. Как это сказывается на нас и на них – не суть важно. Но факт должен быть отмечен.

Таким образом, СМИ возникают в конце 19-ого века, но с одной существенной оговоркой. «Прототипы» таких средств имелись и прежде, но они редко носили устойчивый характер. К тому же СМИ породили феномен односторонности, одновременно увеличив информированность обывателя. Вообще говоря, отсутствие обратной связи и расширение осведомлённости взаимно дополняют друг друга, что, наверное, вытекает из того факта, что наличные каналы постижения человеком мира ограничены в своей пропускной способности и должны одновременно обслуживать обе стороны – нельзя же, в самом деле, разом и говорить, и слушать, всегда приходится выбирать что-то одно.

Теперь я могу перейти к следующей проблеме, а именно к тому, какими качествами и свойствами обладают СМИ, и как они влияют на функционирование всей системы. Прежде чем перейти к соответствующим вопросам, позвольте мне немного потеоретизировать. Характеристики любой структуры всегда тесно спаяны с тем, как она работает. В действительности сложно развести их в стороны. Так, скажем, я использую десять пальцев на руках для манипулирования предметами окружающего мира, потому что у меня их ровно столько. Это, в свою очередь, определяет доступные мне движения. Но и те потенциальные акты, что имеются в моём распоряжении, требуют именно данного количества. То же касается и СМИ – их черты вытекают из их функционирования, и наоборот. Тогда каково же их строение?

Частично на этот вопрос я уже ответил. Но обратимся к скрытым их сторонам. Во-первых, массовость всегда означает довольно высокую скорость распространения информации. Толпы нетерпеливы, к тому же они сами весьма быстры, поэтому нужно сделать так, чтобы они получали сведения как можно раньше, желательно сразу после того, как событие или создание знаний произошло. Со временем наблюдается интересная тенденция к тому, чтобы передача стала мгновенной, в максимально идеальной форме – в режиме реального времени.

Быстрота вообще есть черта нашей эпохи. Скорость изменений настолько высока, что многие исследователи полагают, будто человек оказывается неспособен учесть их, что, в свою очередь, ведёт его к ошибкам и провалам, прежде всего в социальной реальности. Однако я считаю, что это не так. Всё зависит от того, что принимать за трансформацию, а что, соответственно – нет. Таким образом, вопрос снова сводится к предмету веры, а не к действительному положению вещей. Но вернёмся обратно.

Зачем нужны высокие скорости? В прошлом информация доходила до людей не сразу, но спустя какое-то время, но тогда ведь и не существовало СМИ, а равно и масс. Переформулирую задачу – соответствует ли качество канала передачи сведений запросам со стороны получателей? В экономике говорят о том, что спрос порождает предложение, а сегодня модно свидетельствовать в пользу обратного, но что здесь правда? И первое, и второе. С одной стороны, жизненный цикл знаний укоротился и в пределе движется к нулю. С другой – публика требует зрелищ, но постоянно новых.

Существование в обществе сопряжено с огромным количеством заимствований. Скажем, человек хочет смотреть, как нечто происходит, в прямом эфире. Но откуда такое желание? Принадлежит ли оно индивиду или оно воспитано? И то, и другое. Как и в случае с хрестоматийным примером о курице или яйце, спор неуместен. Лучше просто постулировать, что либо задача не имеет решения, либо оба ответа верны. И в этом нет никакой слабости или стремления сдаться. На самом деле мы все – продукты социализации, а последняя – это наше детище.

Приведу ещё одну иллюстрацию. Многие спортивные машины имеют возможность достигать запредельной скорости. В мире живёт не так много людей, которые способны управляться с такими цифрами на дороге, и, тем не менее, производители и потребители продолжают взаимную игру в куплю-продажу. Зачем? Единственный ответ заключается в самоценности быстроты, а не в её практической применимости, часто, кстати, сильно уменьшенной по сравнению с потенциалом. В отношении СМИ работает тот же принцип. Прямой эфир, как квинтэссенция доставки информации до реципиента, существует ради самого себя. По большому счёту, человеку плевать, когда именно случается то или иное происшествие, если оно его непосредственно не касается.

Во-вторых, знаний очень много, поэтому СМИ захлёбывается от них, оказываясь вынужденными специализироваться и дробиться. Есть каналы для домохозяек, для любителей спорта или рыбалки, для владельцев автомобилей, для детей, для пенсионеров и т.д. – сложно даже перечислить. Сегодня нет, скажем, такого журнала, который бы удовлетворял нуждам всех потенциальных читателей, в противном случае он был бы настолько велик, что вряд ли бы поддавался изучению.

Впрочем, данный факт важен не потому, что всякий может отыскать себе зрелище по вкусу, а потому, что СМИ только кажутся разнообразными, на деле создавая искусственные отличия и категории своих клиентов. Смысл их воздействия не меняется от того, на какую именно целевую аудиторию направлен поток. Если вы вообще подключены, то это значит, что вы подвергаетесь той же «промывке», что и все остальные, вне зависимости от того, какой канал – духовно насыщенный или потакающий самым низменным желаниям – вы смотрите. Логика функционирования СМИ всюду одинакова.

Именно поэтому так существенно то, что они пытаются казаться, одновременно с этим бытийствуя. Информации в реальности не так много, но её количество искусственно раздувается отчасти для того, чтобы создать сегменты, отчасти для того, чтобы сохранить иллюзию разнообразия. Многие активисты, борющиеся за те или иные идеалы, не понимают того, что их слепили. Я не осуждаю, а, напротив, поддерживаю их деятельность, но всё-таки отдаю себе отчёт в том, что не будь СМИ, их не было бы тоже. Осведомлённость порою творит чудеса. Вот, если бы вы не знали, что в Африке голодают дети, стали бы вы волноваться по этому поводу? Разумеется, нет. Но уж коли вам сообщили о чём-то подобном, то ваша включённость, пусть и самая слабая, точно гарантирована.

В-третьих, СМИ сегодня вездесущи. Они присутствуют в каждом сегменте жизни человека, не давая ему шансов на избавление от себя. Вообще говоря, мы редко задумываемся над тем, что нас постоянно атакуют самыми разными сообщениями со всех возможных и даже невозможных сторон. Современный индивид – это вечная цель, которая бомбардируется информацией ради достижения определённых целей.

Скажем, рекламу можно рассматривать именно с данной позиции. Сегодня трудно себе представить ситуацию, когда вы оказываетесь вне её воздействия. Даже на природе, вне цивилизации, вы почти неизбежно столкнётесь с ней в виде надписи на вашей футболке или с помощью логотипа вашего фотоаппарата и т.д. Говорить же о городской среде, свободной от навязывания вам некоего товара в принципе бессмысленно.

Однако СМИ не сводятся исключительно к телевидению, радио, Интернету или же рекламе. Нынче почти все проводники информации пытаются быть массовыми с тем, чтобы достичь желательно большего количества людей. Знаменитый лозунг «действуй локально, мысли глобально» ярко демонстрирует суть проблемы. Если охват вашей целевой аудитории мал, вы, по сути, не существуете.

Важно тут следующее. Способы и методы предоставления знаний везде гомогенизируются. В силу своей профессиональной занятости, я вижу, что даже образование становится массовым, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Вузы активно рекламируют себя, используя те же приёмы, что и, скажем, производители шампуней. Потоки студентов формируются так, как это делалось бы и в случае с конвейерным изготовление каких-нибудь запчастей. Всё более существенной деталью процесса становится бренд университета. Но самое обидное состоит в том, что содержание вымывается к выгоде самого действия. Т.е. критичным становится не то, что получится в итоге, а именно специалист, но демонстрация учёбы сама по себе. И ровно то же происходит и в иных сферах жизни индивида.

В-четвёртых, как уже было замечено вскользь, присутствие в СМИ – это сегодня всё. Не так давно я захотел найти одного человека. Как и любой современный обыватель, я, как это говорится, «залез» в Интернет и попытался отыскать его там. Однако ни поисковик, ни социальные сети ничего мне не дали. По-видимому, тот, кого я попробовал обнаружить, нигде не зарегистрирован, а, значит, для всех подключённых попросту не существует. Разумеется, он дышит где-то, но где-то вне СМИ. С сожалением вынужден констатировать, что до сих пор я его не встретил.

Я долго недоумевал по поводу того, зачем люди упорно стараются попасть на экран или на страницы. Теперь это сделать довольно легко – достаточно снять какое-нибудь видео или сфотографировать себя и выложить это в Сеть. Желательно, конечно, вытворить что-нибудь шокирующее с тем, чтобы увеличить количество просмотров. И люди активно подобным занимаются. Но каковы их цели?

По сути, ответ уже озвучен. Тяжело осознавать собственное небытие, если какой-нибудь популярный поисковик ничего не выдаёт о тебе. В таком случае нужно попытаться прорваться на экран или страницы, чтобы хоть как-то запечатлеть своё существование. Как было сказано, сегодня мы получаем информацию почти исключительно из СМИ, и если там кого-то нет, то его как бы нет вообще.

Конечно, это не означает, что вне присутствия на данных массовых полосах жизни нет. Её нет лишь для толп, которые сегодня доминируют в социальной реальности и подминают её под себя. И потому, вымываясь из общества, не представленный в СМИ человек ощущает себя ненужным и лишним, что, собственно, и соответствует действительности. Однако как таковое его бытие продолжается, но уже за пределами логики системы, по каким-то иным, на самом деле старым шаблонам.

В-пятых, вследствие тотального проникновения СМИ в обществах, ими обладающих, каждый из нас становится журналистом, аналитиком, экспертом или просто ведущим передачи. Данному обстоятельству способствует то, что средства записи и фиксации образов, текста или смысла настолько доступны, что любой, их имеющий, всегда может начать выполнять озвученные роли.

Почти во всех современных сотовых телефонах присутствует камера и возможность отсылки мультимедийных сообщений, что автоматически превращает нас в журналистов. Достаточно лишь снять что-нибудь и передать своим знакомым, а те по цепочке способны донести соответствующую информацию дальше, тем самым сделав из вас ньюсмейкера чуть ли не глобального, чем чёрт не шутит, масштаба. Это удивительно просто, и нередко нечто подобное и вправду случается. Из-за этого часто ловишь себя на мысли, что мы сегодня живём в обществе тотального контроля, потому что потенциально каждый твой шаг в состоянии оказаться где угодно, даже без твоей осведомлённости об этом. И, соответственно, иметь крайне неприятные последствия. Но, тем не менее, исключённость возможна – если вы никому не интересны, что опять же весьма прискорбно.

Забавно и грустно одновременно, но мы выполняем эту роль добровольно, без всякого постороннего принуждения. Собственно, все многочисленные девайсы, которыми мы обладаем, редко выполняют свои непосредственные функции, но часто служат тому, чтобы распространить контроль дальше. Не хочу здесь излишне брюзжать, но всё-таки подобное положение вещей довольно угрожающе, по крайней мере, в том, во что превращается сегодня социальность.

И, в-шестых, хотя я и не претендую на всеохватность. СМИ обесценивают информацию как таковую, несмотря на то, что это звучит дико. Современный обыватель уже успел усвоить манеру реагировать в духе «пожатия плечами». Мол, что только не происходит в мире, и нет ничего удивительного в том, что нечто оказывается возможным и даже случившимся.

Странно, впрочем, то, что не всё, транслируемое через СМИ, получает такую оценку. Некоторые события переживаются столь остро, что возникает вопрос о том, каковы их критерии значимости. Мы можем сочувствовать людям на другом конце света и при этом игнорировать протекающее под собственным носом. Боюсь, у меня просто нет внятного ответа или решения этой проблемы. По-видимому, мы включаемся в силу неких совпадений или, выражаясь точнее, попадая в фазу резонанса, заставляющего нас испытывать эмпатию. Если мне нечто близко по духу, то мне будет неважно, насколько это далеко от меня, в чём, собственно, и состоит заслуга СМИ.

Вообще говоря, уменьшение ценности сведений связано, прежде всего, с тем, что самих знаний много или, что одно и то же, что они воспринимаются именно таким образом. Трудно, если в принципе осуществимо быть в курсе всего происходящего. А это, в свою очередь, вызывает своего рода отторжение, позволяющего или, напротив, ограничивающего нас от того, на что мы не реагируем.

В одном форуме я увидел обсуждение очередного «шедевра» порноиндустрии, где один из собеседников сетовал на то, что в подобных фильмах всё одинаково, на что второй указал ему различия в половых органах. Нет ничего нового под луной. Всё уже когда-то было, всё сказано, прочитано, услышано, пережито. И в данном смысле информация, поступающая к нам из СМИ – это всегда повтор, но произошедший с другими людьми или даже с нами самими. Но маховик должен вращаться, а, значит, и впредь усталость от сведений будет непременным атрибутом любого современного обывателя.

Все эти соображения возвращают нас к центральной теме данного раздела. Что происходит с человеком вследствие его сопричастности к вездесущим СМИ? Прежде всего, повторюсь, что избежать встречи с ними почти невозможно. Так или иначе, не мытьём, так катаньем, но нас заставляют соприкоснуться с ними, пусть и опосредованно. А это поднимает вопрос о том, что сегодняшний человек получает и чего лишается при взаимодействии со СМИ.

Но до того как приступить к заключительным мыслям о СМИ, я должен заметить следующее. Я не пытаюсь драматизировать ситуацию. Мир таков, каков он есть, и было бы глупо сетовать на то, что он не совсем или вовсе не соответствует нашим фантазиям о нём. Нам всем просто необходимо как-то с ним сосуществовать. СМИ является отличительной чертой того времени, в котором мы проживаем, и потому мы должны учитывать то, как они воздействуют на нас. И, в общем и целом, не так уж и важно, как мы данные контакты оцениваем, тем более что сами критерии, по крайней мере отчасти, есть результат наших контактов со СМИ. Итак.

Нужно ещё раз подчеркнуть, что информацию мы в основном получаем именно из СМИ. Самое банальное заявление заключается в том, что мы знаем только то, что нам транслируют. Повторюсь, я не считаю, что существует некий всемирный заговор по поводу того, какую картину мира выстроить у нас в голове. СМИ работают в соответствии с некими внутренними соображениями, обусловленными поставленными целями. Это во многом и определяет то, что мы в результате получим. Если людям больше нравится лицезреть чьи-нибудь страдания, то именно их мы и будем смотреть. Как и в случае с нашей средой, мы сами такие, какие мы есть. И надо смириться с собственной природой. Если уж на то пошло, то мы наблюдаем то, что желаем, потому что всегда есть возможность отключения.

В этой связи СМИ есть неотъемлемый участник по созданию мира смыслов и оценок. Во многом мы глядим на свою среду так, как это принято в том, что нам предоставляется. Другого у нас нет. Можно, конечно, рвать на себе волосы и стучать кулаками в грудь, пытаясь выйти из-под влияния СМИ, но это очень трудно сделать. Вообще говоря, сейчас, набирая эти строки, я ловлю себя на мысли, что мне даже нужны СМИ. Самостоятельно я не могу получить всю интересующую меня информацию. А это значит, что мне всё-таки «промоют» мозги, хотя я и постараюсь не допустить ничего подобного.

Фактор потребления

Наверное, слишком банально сегодня говорить о потреблении, и, тем не менее, я всё-таки рискну. Положа руку на сердце, многим эта тема набила оскомину. Разве что ленивый не сокрушается по поводу того, что люди превратились в товары, а вся их жизнь свелась к постоянному прочёсыванию торговых центров в поисках сомнительных удовольствий. Нередко приходится слышать о шопоголизме и совершенно безосновательной приверженности брендам. Всё это так, но, пожалуй, главного никто так и не произносит, и именно этот пробел я и хочу восполнить.

Но прежде чем приступить к интересующим меня вопросам, позвольте отметить следующее. Как и в случае с логикой, я полагаю, что возможны разные типы потребления. Мы настолько привыкли к тому, что оно ассоциируется исключительно с рыночной или какой-либо иной формой экономики, что упустили из вида тот факт, что оно существует и в иных сферах нашего бытия. И это не просто перенос терминологии из одной области в другую – это действительно реальность. Я глубоко убеждён в том, что потребление не настолько узко, как это принято считать, однако ради поставленных целей я ограничусь привычными общими рамками.

В наше время довольно значительная часть человечества живёт в условиях рыночной, как её принято называть, экономики. Последняя имеет ряд характерных особенностей, которые предопределяют как функционирование самой системы, так и, соответственно, поведение людей в её рамках. Поэтому я хочу сразу предупредить, что последующий анализ не распространяется на какие-либо иные типы обществ, хотя, конечно, при большом желании это всё же допустимо.

Теперь, как и во всех предыдущих случаях, мне необходимо поставить ряд задач, с помощью решения которых я смогу показать, что собой представляет феномен потребления. Прежде всего, мне нужно будет выяснить, чем является рыночная система, в рамках которой он функционирует. Выступает ли последняя как нечто уникальное или, напротив, демонстрирует лишь одну из многих возможностей социального бытия? Вторая проблема состоит, разумеется, в определении самого потребления. Что это за процесс и вообще, динамична ли его природа, а также какие свойства оно имеет? И, наконец, третий вопрос или их группа. Каким образом использование предметов, изготовленных для продажи, влияет на современного человека? Вправе ли мы утверждать, что сегодня индивид отличается от предыдущих поколений именно вследствие того, что он сталкивается с особым подходом к вещам? Начну по порядку.

Что означает рыночная экономика? Она существует в некоем условном месте, где человек может обменять то, чем обладает, на то, что намеревается иметь, в соответствии со структурными требованиями данного пространства. В роли последних выступают, прежде всего, конкуренция и принципы ценообразования, о которых, кстати сказать, даже специалистам трудно судить.

Таким образом, рыночная экономика – это определённым способом организованная система взаимодействий между людьми, мало чем отличающаяся от любых прочих. Повышенную же значимость ей придают в основном те, кто в неё включён, и, разумеется, те, кто её изучает. В остальном же она не демонстрирует никаких особо выдающихся качеств или свойств. Но чем она отличается от иных структур?

Во-первых, рыночная экономика придаёт ценность только тому, что может быть продано, т.е. тому, что полагается важным в её рамках. Обычно забывают о том, что многие вещи, равно как и навыки, никак не представлены на главном поле игры и существуют своей, параллельной жизнью. Часто приходится слышать, например, о том, что любовь купить нельзя. Это яркая иллюстрация того, что стоимость – понятие весьма условное. Но что же тогда ратируется в данной системе? Или, выражаясь более общо, откуда берётся цена в этой структуре?

Есть много предположений, где кроется причина стоимости. Лично я считаю, что все они не очень адекватны реальности, поэтому я и не стану их детально или как-либо ещё рассматривать. Однако нужно задать более широкий вопрос – откуда произрастает ценность чего бы то ни было?

Для стороннего наблюдателя цена – это что-то взятое с потолка. Не так давно мне пришлось столкнуться с проблемой ремонта. До того момента я, если честно, был совершенным профаном в том, что и сколько стоит. Каково же было моё удивление, когда я узнал, во что мне обойдутся данные работы! Неприятный момент заключался в, как мне показалось, явно завышенных цифрах. Но затем я задумался над тем, а что, собственно, определяло эти числа. Придётся признаться, что лучшим ответом, в итоге, стал банальный заговор. И хотя, как уже должно было стать ясно, я не верю в подобные теории, больше ничего не оставалось. Позвольте мне изложить мою позицию.

Возьмём для примера стоимость работ по наклейке обоев. Я не стану приводить конкретные цифры – представьте себе, какие хотите. Они в некоторой степени коррелируют с ценой других услуг, со, скажем, установкой ванны, а равно и с прочими. Вместе они составляют определённый пул расценок. Вопрос, следовательно, сводится к тому, как соотносится этот набор со всеми остальными ценами, т.е. с внешним миром коммерции. В реальности получается следующее. Вне зависимости от того, на что бы мы ни обратили своё внимание, стоимость чего угодно нельзя ни к чему привязать. Цены просто существуют в том виде, который нам знаком.

Если же вернуться к рыночной экономике, то выходит так, что в её рамках одно ценится выше другого по совершенно непонятным причинам. И только после свершившегося факта нам начинают объяснять, т.е. рационализировать уже имеющиеся числа. В действительности система накручивает счётчики не в соответствии с чётко установленными и оттого хотя бы логичными критериями, а именно с потолка. И, подчеркну, никакие соображения не позволят оправдать никакую цену. Это замкнутая структура, не поддающаяся никакой критике со стороны.

Во-вторых, рынок базируется на существовании универсального мерила, т.е. денег. Сами по себе они малоценны, но не ничтожны совсем – по крайней мере, купюры горят или складываются в затычки и т.п. Собственно говоря, предыдущий пункт покоится на этом. Предполагается, что в рамках структуры всё поддаётся исчислению с помощью той или иной валюты. В данном качестве сегодня выступают отрезки бумаги, но на самом деле, что известно из истории, в подобной роли могут служить и другие предметы материального мира.

Крайне важным элементом является конвертируемость. Все люди, включённые в данную систему, должны верить в неизбежность возможности перевода купюр в товары. Если по каким-то причинам происходит сбой – структура терпит крах. Так, например, случается в периоды революций или войн, но и тогда разрабатывается некая валюта, которая перенимает роль прежней.

В экономике к деньгам предъявляется ряд требований, которым они должны соответствовать. Я не вижу особого смысла рассматривать их все, поэтому укажу только на одно. Люди обязаны разделять общую веру в то, что на купюры в их распоряжении можно купить то, что, по крайней мере, продаётся. Если в силу обстоятельств данный механизм перестаёт работать, рынок исчезает. Так уж получается, что человек – это не бездушный автомат, следующий заранее установленной программе, поэтому он, бывает, придаёт той или иной валюте особые качества, но, как правило, система всё же функционирует исправно.

И, в-третьих, хотя я не пытаюсь охватить необъятное. В силу того, что всему, включённому в структуру, придаётся определённая ценность, числа оказывается возможным сравнивать. Отсюда берёт своё начало конкуренция. Предполагается, что как люди, так и товары помещаются на одной шкале с отметками в виде стоимости. Поэтому, например, труд дворника оплачивается хуже деятельности программиста.

В экономике существует целая гора литературы, посвящённая конкуренции. Считается, что она, скажем, помогает улучшать качество товаров или, если уж на то пошло, их потребительские характеристики. Но суть заключается в том, что и здесь мы оказываемся в том же замкнутом круге, что и в случае с ценами. То, по каким критериям, сравниваются вещи и услуги, не поддаётся никакой верификации, потому что система обращена вовнутрь себя, и наружному исчислению попросту не подлежит.

Подводя предварительные итоги, хочется заметить следующее. Как и во всех остальных случаях социального бытия, критичным элементом всегда выступает вера в, по крайней мере, обоснованность существующего положения вещей. Рынок – это лишь платформа, принятая многими в качестве достаточного основания для суждения о мире. И должно быть понятно, что, как и прочие системы, он провисает в воздухе, а потому для своего выживания требует слепой убеждённости в собственной правоте.

В этом смысле рыночная экономика не представляет собой ничего уникального или же выдающегося. Её основные характеристики напоминают свойства всех остальных систем. Конечно, внешний их вид сильно разнится с таковым же у других структур, но сущностно все они сводятся к одному и тому же. Тут, как и вообще повсеместно в социальной реальности, бытие предопределяется заранее заданными установками. И если рынок существует, значит, он просто возможен. Однако как он влияет на человека, расположенного внутри него?

Этот вопрос, по сути, сводится к проблеме, вынесенной в заголовок данного раздела, но, тем не менее, немного отличается от, собственно, потребления. Поясню, что я имею в виду. Существование в рамках рынка предполагает, что человек должен работать или же располагать достаточными денежными средствами для того, что элементарно выжить. Вследствие того, что современная экономика представляет собой сильно дифференцированную систему взаимосвязей между индивидами, каждый из которых зависит от прочих, в одиночку производить всё необходимое или кажущееся таковым невозможно.

Последнее обстоятельство заставляет человека включаться в систему, которую он бы, вероятно, и проигнорировал или бы даже отверг, но которую поддерживает так много людей, что у него банально не остаётся выбора. Это означает, что ему нужно трудиться, причём в таких сферах, в которых платят достаточно денег для выживания. Разумеется, имеются маргинальные позиции в общем поле, но они не позволяют занимаемым их лицам сохранять своё благополучие на приемлемом уровне и, по крайней мере, слишком неустойчивы и шатки.

Теперь, оказавшись вовлечённым в структуру, самим фактом своего членства индивид воспроизводит систему в полном её объёме. В силу ментальных привычек и установок, со временем даже сомневающийся становится приверженцем общего поля и начинает мыслить в духе, скажем, наличия и отсутствия денег, желания получить лучше оплачиваемое место и о тому подобном. Это очень важно, потому что включённость всегда предполагает необходимость согласия со стороны человека с принятыми в данном сообществе критериями оценки социального и природного миров.

Кроме того, рыночная экономика, о чём ещё речь пойдёт ниже, существует только в том случае, если она растёт. Стагнация противопоказана данной системе априори. Именно поэтому индивид просто обязан работать всё лучше и лучше, непременно стремиться превзойти свои же собственные прошлые показатели, что называется, делать карьеру и т.п. Комплекс перфекционизма пропитывает рынок сверху донизу. И это касается решительно всего, что в него помещается. Предполагается, например, что новое поколение каких-нибудь мобильных устройств именно должно обыгрывать старые, а если ничего такого не происходит, то компании-производители банкротятся и на их месте в соответствующей нише оказываются их соперники.

Люди в подобных ситуациях лишаются работы, переводятся на более низкие позиции или же им урезают зарплату. Это воспринимается как, по меньшей мере, удар по самолюбию, но наверняка грозит ухудшением, опять же мнимым, условиям собственного существования. Иногда бывает забавно вспоминать о том, как мои одногруппницы по университету переживали по поводу оценок на экзамене, вплоть до слёз или, наоборот, безудержной радости, показывая лишний раз, что всякий человек, вписанные в некую систему ценностей начинает воспринимать её как абсолютную.

То же самое происходит и в рамках рынка. Реальность там создаётся, как и во всех остальных системах, самим фактом её поддержки со стороны её членов. И хотя мне, конечно, будут возражать, тем не менее, доказательств обратного просто не существует. Мир, который мы наблюдаем, таков потому, что у нас имеются определённым образом сконструированные очки, и экономическая действительность – лишь одна из, наверное, немногих потенциально осуществимых структур.

И ещё одно. Рынок не работает в отсутствие регламентирующих его законов и правил. Сложно вообразить себе, чтобы люди не понимали, будто существуют сферы, не вписанные в экономику. И для них они также, если даже не более важны, что и работа, и любая иная деятельность по обращению денег. Следовательно, их тоже нужно поддерживать, для чего необходимо снова платить. Издержки принимаются как неотъемлемая часть системы как таковой.

Это обстоятельство ярко высвечивает, с одной стороны, ограниченность рынка и острую потребность в его обуздании, хотя, разумеется, всегда находятся апологеты ничем не обременённой свободы, а, с другой стороны, его влияние на все прочие области жизни. Может показаться, что тут мы обнаруживаем противоречие в картине мира, но это не так. В целом, обычно считается, что экономика и другие сферы человеческого существования либо дополняют друг друга, либо же первая определяет остальные.

Я не хочу ввязываться в споры, хотя бы потому, что у меня на это нет ни времени, ни места, но больше всего – желания. Я не пасую перед трудностями, но основная закавыка состоит в том, что снять очки нельзя. Пытаться вырвать человека из рамок некоего мировоззрения – в общем, пустая затея. И, тем не менее, я всё же рискну и скажу, что, на мой взгляд, экономика сама нуждается в оправдании, что делает её заявку на определяющую всё и вся сферу бытия наивной, глупой и смешной. В качестве дополнения ко всем остальным областям жизни она также несостоятельна вследствие особого высокомерия, которое она всякий раз демонстрирует.

Как правило, её особо рьяные сторонники выставляют всё так, будто, пусть и в ограниченной степени, но всё же экономика превосходит всё прочее. В конце концов, утверждают они, кто-то должен производить хлеб, которым мы все питаемся, но отчего-то забывают о том, что делать это можно и вне институциональных рамок рыночного уклада, а равно и любого другого, связанного с обращением денег. Я поступлю проще – и оставлю все эти вопросы на личное усмотрение читателя. А теперь мне нужно перейти к проблеме потребления. Чем же оно отличается от уже обрисованного положения вещей?

В оные времена считалось, что потребление – это процесс уничтожения товара, либо его ценности. Сегодня, однако, вряд ли кто-то отважится на подобное заявление. Существует масса примеров, когда время только добавляет к стоимости, но помимо прочего, деструктивные нотки такого определения просто пугают. Нынче полагают, будто использование вещей сопряжено, скорее, с погружением в мир тех смыслов, которые они с собой несут. Огрубляя, можно сказать, что всё сводится к брендам и лейблам.

Именно последнее и вызывает столь ожесточённую критику современного образа жизни, по крайней мере на Западе, в академических кругах. Люди рассматриваются как жадные стяжатели, алчущие новых фасонов, примочек и функционала. Может быть, так всё в реальности и обстоит. Но тут я имею своей целью не оценку, а вскрытие основных черт и качеств потребления в развитых, как это называется, обществах.

Но всё-таки, что это значит – использовать вещи? Во-первых, всегда предполагается, что в предметах, изготовленных для продажи и попавших на рынок, есть некоторые полезные качества. Хлеб едят, на машинах ездят, а на ноутбуках строят графики и чертежи. Всё имеет определённое назначение. В таком случае потребление – это изъятие выгоды от обладания. Причём совершенно неважно, каково это приобретение: у картин оно эстетическое, у топора – утилитарное, у автомобиля – совокупность некоего числа разновидностей прибыли. Это, разумеется, банальные утверждения, плавающие на самой поверхности, но редко, однако, регистрируемые замыленным взглядом.

Польза, разумеется, всегда понимается в рамках самой системы и за её пределами зачастую выглядит глупо, как, например, сотовый телефон полвека назад. Но важно другое. Каков процесс её извлечения? По крайней мере, одного обладания ради этого явно недостаточно. Если в вашем распоряжении имеется некая вещь, это не вовсе не означает, что вы вследствие этого получаете пользу. Вообще говоря, надо уметь совершать нечто подобное. Поэтому, во-вторых, для того, чтобы потребить, нужно быть вписанным в структуру.

Предположим, вы являетесь счастливым владельцем полотна кисти Моне. Картина, естественно, стоит кучу денег, и ни скушать, ни расстелить её в качестве скатерти нельзя. Остаётся только любоваться замыслом и исполнением в соответствии с общепринятыми эстетическими критериями. И, вот, тут-то и происходит самое интересное. Чувство прекрасного, особенно в отношении холстов, не появляется у нас с рождения – его необходимо воспитывать. Если же вас ничему на этот счёт не обучили, то наличие данного произведения искусства ничего вам не даст. Это всё равно, что иметь машину без прав и умений её водить.

В общем, если вы не умеете извлекать пользу из обладания, ничего потребить вы не сможете. А для того, чтобы чему-то научиться, необходимо взаимодействовать с другими людьми. Это не значит, что они непременно наставят вас на путь истинный, вполне вероятно вы вообще не получите от них никакую помощь. Система работает не так. Она функционирует тогда, когда все разделяют одни и те же взгляды. Если все, скажем, считают, что одна марка лучше другой, то так и будет до тех пор, пока общее мнение не претерпит соответствующих изменений.

В-третьих, раз существует единая структура оценки, то все товары можно расположить в её рамках по принципу большей или, напротив, меньшей полезности. Но в таком случае возникает одна сложность. Люди отличаются друг от друга как запросами, так и благосостоянием, что неизбежно влечёт за собой образование отдельных сегментов и лакун. Впрочем, несмотря на то, что целая картина начинает делиться на части, внутри каждой области продолжают работать единые принципы. И, кстати, сама она тоже сохраняется, потому что остаются универсальные деньги.

Так, например, одни авторы стоят больше других просто потому, что им отдаётся предпочтение. Звучит, разумеется, как тавтология, но именно она и показывает истинную природу вещей в рамках рыночной экономики. Ценители, конечно, могут долго и обстоятельно рассказывать о преимуществах и недостатках, но правда такова, что они разделяют общее мнение. И даже в только что открытых областях наблюдается то же самое.

Естественным образом возникает вопрос о необходимости ранжирования. Но в данном случае я просто сошлюсь на моё описание рынка. Мысля масштабными категориями, сравнение неизбежно потому, что люди вообще склонны к созданию иерархий. У меня машина лучше, значит, и я в чём-то превосхожу тебя, у которого автомобиль хуже.

Это подводит нас к следующему. В-четвёртых, потребление выполняет функцию отражения. В России иногда смешно и вместе с тем грустно наблюдать за тем, как какая-нибудь девушка садится в шикарную в общепринятом представлении машину только потому, что, по-видимому, считает её обладателя в чём-то более привлекательным по сравнению со всеми остальными, у кого подобного средства передвижения нет. Вряд ли стоит даже опровергать её подход. Но он ярко иллюстрирует соответствующую позицию, разделяемую очень многими.

Товары сегодня – это не просто вещи утилитарного назначения. Они несут в себе некоторые смыслы. А последние как бы отражают внутренний мир, духовность, ум и интеллект и много чего ещё владельца того или иного артикула. Я ни в коем случае не имею в виду какую-нибудь захудалую философию некоего бренда. Нет. Всё и прозаичнее, и интереснее.

Можно по-разному относиться к гонке за лейблами или пропагандировать умеренный стиль жизни, или совершать ещё нечто подобное. Однако это не поможет вам в том, чтобы избавиться от товаров навсегда. Какую-то диспозицию занять придётся. Вот именно она и показывает вашу природу. Человек, который носит кроссовки, наверное, считает, что это удобная обувь. А приверженец общественного транспорта разделяет опасения по поводу загруженности городских магистралей. И т.д. и т.п. Вещи – это наши отражения.

Наконец, в-пятых, потребление обычно ассоциируют с удовлетворением потребностей. И хотя с этого, наверное, стоило бы начать, я полагаю, что этим лучше закончить. Но что же такое нужда? И откуда они берутся?

Определение потребности тавтологично. Обычно её обозначают как некое состояние нужды, при котором человеку что-то недостаёт. Кроме того она отличается от желания или мечты, которые также имеют дело с чем-то отсутствующим, но, по-видимому, с чем-то таким, неимение чего не угрожает важному или существенному в плане благополучия индивида. Как видно, тут всюду обнаруживаются утверждения без каких бы то ни было оснований, но, к сожалению, ничего лучшего у нас просто нет.

В любом случае, потребность связана с отсутствием. Если в рамках системы важное определяется как таковое в отношении обратного, то надо понять, что наделяется таким качеством. Должно быть ясно, что всякая структура заинтересована в том, чтобы, по возможности, сохранить себя во времени и в занимаемом ею пространстве, которые она под себя же и преобразует. В данном смысле есть резон в том, чтобы наделить одни вещи и лишить другие ценности.

Конечно, существуют потребности, которые нельзя просто так элиминировать. В обычной классификации они называются базовыми и связаны с инстинктивной природой человека. Но даже в их рамках всегда находится простор для манипуляций. Ведь мы, скажем, едим не только то, что утолило бы наш голод, но и многое такое, что с данной нуждой никак не сопряжено. В остальном же наблюдается очевидная свобода действий общества. Воля и активность в том, чему придать, а у чего отобрать ценность.

В этой связи приходится снова констатировать тот факт, что товары сами по себе ничего не стоят до тех пор, пока они не становятся желанными. В отсутствии потребности вещи никому не нужны. Следовательно, ценность создаётся системой, которой необходимо, чтобы люди продолжали тратить деньги и нервы на то, что их заставляют или приучают жаждать. Таким образом, структура и воссоздаётся во времени и пространстве.

Потребление в современном мире таково, что оно, во-первых, неразрывно связано с логикой существования рыночной экономики, а, во-вторых, неотделимо от функционирования капитализма в нынешнем его виде, о чём речь пойдёт ниже. Фактически это означает следующее. Действительно люди стали товарами – к ним применяется та же лексикография, что и в отношении любых других вещей, а, значит, они и превратились в материальные объекты.

Я не собираюсь причитать по этому поводу. Жизнь такова, какова она есть. Но меня интересует один очень важный момент. Можно ли вырваться из данной структуры, либо же она представляет собой нечто неизбежное, как бы мы это не воспринимали? Я полагаю, что ответ будет отрицательным, но существенно даже другое. Вопрос состоит в том, вообразим ли иной мир по сравнению с тем, в котором мы обитаем?

Сейчас я сижу за столом перед ноутбуком, который был приобретён в соответствии с логикой системы современного потребления. Вместе с тем я набираю на нём строчки, явно противоречащие этой структуре. Не наблюдается ли тут расхождения или всё происходит так, как и должно быть? Отчасти, разумеется, присутствуют явные несостыковки. Вообще говоря, извлечение мною пользы от обладания данным инструментом не совсем сообразуется с тем, что изначально в него закладывалось. Этот компьютер способен на гораздо большее по сравнению с тем, что я от него получаю. В конце концов, он – не пишущая машинка.

С другой стороны, этот элемент присутствовал в нём, хотя, наверное, предполагалось, что его пользователь станет применять его как игровую консоль, наслаждаться широким экраном и функцией объёмного звука для просмотра фильмов и многое другое. Однако пишущая машинка в нём была изначально – нельзя же, в самом деле, обойтись без клавиатуры вовсе!

Человек – существо творческое. И, по крайней мере потенциально, он способен на то, чтобы придать вещам предположительно иную роль и, соответственно, извлечь выгоду, не связанную с замыслом её производства. Возможно же забивать сотовым телефоном гвозди, пусть и не очень эффективно. То же самое касается и предполагаемого выхода из логики современного потребления. Как и всякая другая система, эта рисует в нашем воображении площадки для демонстрации нашей свободы, в реальности лишив нас воли и ограничив её неким предустановленным набором.

Если вы желаете существовать в рамках рыночной экономики – примите её правила игры. Если вы хотите потреблять смыслы, заложенные обществом в вещах, извлекайте соответствующие выгоды. Другого просто не дано. Конечно, некоторый диапазон возможностей сохраняется, но это не более чем миф для того, чтобы мы не сошли с ума от полной и беспросветной предопределённости существования в рамках этой системы. Она функционирует по своим законам, изменить которые, мягко выражаясь, проблематично. Но становится ли от этого человек предметом потребления? Это и так, и не так одновременно.

С одной стороны, люди продаются и покупаются точно также, как и товары, и, соответственно, из них извлекается некая польза. Грустно осознавать себя проституткой, однако все мы должны что-то поставлять на рынок. Но то же самое мы могли бы наблюдать и в другие времена. Никто же не станет спорить с тем, что, скажем, дети вынуждены манипулировать своими родителями хотя бы потому, что мир устроен по взрослым лекалам, а, значит, получить что-то тут реально только тогда, когда вы соблюдаете ряд правил, пусть и не делающих вас во всех отношениях полноценными членами общества, но приближающих вас к данному состоянию. Вообще говоря, мы нередко рассматриваем других людей как средства, а не как цели – стоит вспомнить сложное устройство современного социума, и всё сразу встанет на свои места.

С другой стороны, логика потребления проникла в те сферы жизни общества, где она прежде никогда не встречалась и откуда она, кстати, постоянно изгонялась. Так, например, в области межчеловеческих взаимоотношений сегодня нередко наблюдаются эксцессы, связанные именно с попаданием в них бациллы консьюмеризма. Например, люди меняют партнёров в том же духе, что они сбрасывают надоевшую рубашку и приобретают новую просто потому, что, скажем, прежняя вышла из моды.

Всё это поднимает последний вопрос, озвученный в самом начале данного раздела, а именно – насколько сегодня человек отличается от своих предшественников в свете своей приверженности или, лучше сказать, включённости в общество потребления? Иногда я забавляюсь тем, что смотрю из окна на дорогу, по которой едут машины, и представляю себе не металлические самодвижущиеся конструкции, но суммы денег, которые за них заплатили бы, будь они выставлены на продажу. Конечно, это всего лишь игра, и, тем не менее, она хорошо показывает то, как мир стал иным.

Если рассматривать среднего обывателя нашей эпохи, то получается следующая картина. Люди сегодня озабочены, как было отмечено, зарабатыванием денег для того, чтобы их потом потратить. Нередко последняя модель какого-нибудь электронного устройства становится смыслом жизни, и за ним выстраиваются очереди, когда он поступает в продажу. Каждый норовит опередить другого, жадно хватает этот товар с полки и радостно расстаётся с никому не нужными бумажками, купюрами в своём кармане. Это наводит на мысль о том, что корпорации манипулируют своими клиентами в собственных, наверное, корыстных целях – иначе, зачем бы они тогда вообще существовали?

Однако оставим в стороне подобные страшилки. На самом деле никто никому не всучивает ненужный товар. Проблема состоит не в производителях, а именно в потребителях. Не располагая больше никакой, за исключением пользовательской логики, современный человек видит сконструированный мир, состоящий из смыслов, созданных массовой культурой. Вспомните, что если вас нет в СМИ, то вы будто и не существуете. Но ровно то же самое можно сказать и в отношении тех или иных предметов. Если вы ими не обладаете, то посторонним будет трудно понять, что вы не то, чтобы нормальны – в конце концов, всегда найдутся суррогаты, подделки, а то и какие-нибудь альтернативы – а то, что вы вообще явлены миру. Выражаясь проще: если у вас ничего нет, то и вы сами суть есть ничто. А учитывая быструю сменяемость моделей и модификаций, поддерживать гонку проблематично почти для всех.

Получается так, что все мы пребываем в мире вещей, в число которых включены и люди. И, соответственно, человек – это всего лишь другой предмет потребления, мало чем отличающийся от всех прочих. Потому для того чтобы иметь с индивидом дело, нужно применять к нему такую же логику, что и в отношении товаров, т.е. вовремя проходить осмотры, чинить, если сломается, заниматься повседневной профилактикой и, разумеется, выбрасывать тогда, когда наступает полная негодность. И то же касается и самого себя.

Причитать по этому поводу не стоит. Ради утешения можно вспомнить те времена, когда люди женились по сговору родителей. Просто сегодня мир устроен именно так. И человек смотрит на него сквозь призму потребительских ценностей – функциональности, пригодности, эффективности, оптимальности, удобства и т.д., т.е. переносит на него все качества, присущие вещам.

Но самое интересное состоит в следующем. Создаётся впечатление, будто у каждого имеется огромный выбор. Ведь товаров на полках много, не так ли? А, значит, свобода существует. И пусть она касается только предпочтения в пользу того или иного бренда – какая разница? За тщательно вентилируемыми и охраняемыми пространствами магазинов, всё равно, больше ничего нет. Поэтому нет смысла расстраиваться, потому что эта жизнь продолжается. И если вам не нравится ваш ноутбук – какая проблема? – купите новый. А если надоел партнёр – расстаньтесь – на рынке сердец ещё есть неизведанные территории.

Современный капитализм

В данном разделе речь пойдёт о той среде, в рамках которой разворачивается потребление и, соответственно, производство товаров, а именно – о современном капитализме. Может показаться странным, что я рассматриваю его нынешнюю версию, как что-то отличное от прошлых его модификаций, но я надеюсь, что из дальнейшего станет ясно, что разводить их в стороны всё же необходимо.

Обычно забывают о том, что возможны и альтернативные варианты производства благ. В силу того, что очень значительная часть человечества сегодня включена в рамки капитализма, людям свойственно заблуждаться насчёт его универсального характера. Но это вообще черта человека – полагать, будто та среда, в которой он обитает, имеет всеобщее присутствие.

Как и в предыдущем разделе, мне сразу необходимо оговориться о том, что последующий анализ будет касаться исключительно тех людей, которые вписаны в логику современного капитализма, и, значит, живут по его законам. Существует тенденция к тому, чтобы переносить экономическую терминологию в любое, как подходящее, так и нет для неё место. Я полагаю такой подход ошибочным, но если читателю подобное по душе, я, разумеется, не стану его переубеждать.

Кроме того стоит отметить, что, пожалуй, нужно было бы поставить раздел о потреблении после данной части. Однако дальнейшее повествование, я думаю, расставит всё по своим местам. В конце концов и по крайней мере в этом случае порядок следования особого значения не имеет. И всё-таки я хочу сказать, что черёд верен, и это станет ясно немного позже.

Опять же, как и в остальных разделах, я должен поставить перед собой ряд задач. Первая касается того, что же, собственно, представляет собой капитализм как таковой. Конечно, я обязательно коснусь истории его возникновения, а также пути его исторического развития вплоть до наших дней. Вторая состоит в том, чтобы развести нынешний вид данного уклада хозяйствования и прошлые его модификации. Я полагаю, что существуют серьёзные различия между ними, и надеюсь, что и вы проникнетесь моим убеждением. Наконец, третья сведётся к тому, каким именно образом наличная система производства и потребления влияет на мировоззрение человека. Действительно ли её воздействие столь велико, что стоило посвятить этому вопросу целый раздел, либо же я заблуждаюсь в новизне и исключительности сегодняшнего дня. Начну по порядку.

О капитализме написано и сказано столько, что кажется совершенно невероятным добавить что-то новое. Тем не менее, я считаю, что отдельные его аспекты были освещены, пусть и не плохо, но не достаточно. Кроме того я полагаю, что обычно его рассматривали всё-таки изнутри, т.е. пребывая в его рамках, тогда как для действительно точного и правдивого его отражения необходимо вырваться из его границ и взглянуть на него так, как это бы сделал какой-нибудь сторонний наблюдатель с другой планеты.

В чём заключается суть капитализма? Как мне представляется, он является всего лишь одним из возможных хозяйственных укладов, которые реализовывались на протяжении истории. Разные исследователи предпочитают разные же датировки, что объективно затрудняет задачу обнаружения его рождения, но, по крайней мере, понятно, что сегодня он точно существует.

Что представляет собой хозяйственный уклад? Это такой способ производства, распределения и потребления, который присущ человеческой группе, его практикующей. Откуда берутся его особенности – понять сложно. В этом процессе могут быть задействованы и природные факторы, и отношения с соседями, и обеспеченность ресурсами, и многое другое, однако я всё же склоняюсь к тому, что главным движущим мотивом в создании определённой системы выступает культура.

Выше я говорил о социальном договоре. В соответствии с ним обществу необходимо, в том числе, как-то обеспечивать своё материальное существование. Это означает, что группа должна изыскать ресурсы, их обработать, а затем и потребить в соответствии с собственными взглядами на данный процесс. Приведу пример. В Древнем Египте люди строили пирамиды, надо полагать, тратя на них весьма приличные усилия и, естественно, средства. Современный обыватель на Западе посчитал бы подобное распределение чистым транжирством, но, поступив так, он лишний бы раз доказал, что сам пребывает в рамках другой иллюзии.

Почему мы готовы верить в то, что наш подход к материальным основам нашего бытия лучше всех прочих? Он просто такой, какой он есть. Но, по понятным причинам, любое иное отношение вызвало бы дестабилизацию в постоянно разворачивающемся и поглощающем своих членов процессе. На самом деле мы должны полагать, что поступаем правильно, в противном случае система бы перестала работать.

Капитализм в этом смысле столь же субъективен, как и любой другой уклад хозяйствования. И, разумеется, он имеет ряд особенностей, который отличает его от остальных. Однако прежде чем приступить к их перечислению, замечу следующее. В действительности не бывает более эффективных, оптимальных, лучших, менее затратных и т.п. способов обращения с материальными благами. Любая система занимается самооправданием, превознося себя и принижая своих визави. Реальность прозаичнее, но и интереснее, потому что всякая структура – это уникальный механизм, дающий или лишающий людей благ и вещей. Упомянув об этом, теперь я могу приступить к составлению списка. Итак.

Во-первых, все предметы, которые производятся в рамках капиталистической системы, называются товарами. Они изготовляются исключительно для того, чтобы быть проданными конечному потребителю – либо напрямую, либо через посредников. За вещь нужно платить, иначе получить её нельзя, а нарушение данного принципа классифицируется как воровство и подлежит наказанию.

Для того чтобы подобные процессы работали необходимо универсальное средство платежа, которое в капитализме и не только именуется деньгами. Те, в свою очередь, должны обладать ради выполнения этой роли рядом качеств и свойств. Как следствие – у покупателей обязаны быть средства для того, чтобы товары купить, иначе вся система лишается смысла.

Все или почти все вещи имеют определённую цену. Нередко стоимость предметов потребления вызывается сторонними факторами, как это было, например, в случае с тюльпанами в Голландии, но обычно всё-таки она определяется расположением товара в совокупной структуре относительно других торгующихся позиций.

Отдельные товары служат долго, и могут быть переданы даже по наследству, тогда как другие – краткий промежуток времени. Часто цену можно объяснить именно такой классификацией вещей, но на самом деле данный фактор не универсален. Однако он наверняка положительно влияет на то, в чём люди будут нуждаться чаще, а в чём, соответственно – реже.

Кроме того, существуют магические фигуры спроса и предложения. Все товары, как предполагается, подчиняются одной и то же логике, а именно – чем больше на них потребительские ожидания, тем больше они стоят или котируются, и наоборот. Опять же считается, что производители обязательно ориентируются на две кривые и ищут возможности для удовлетворения всех желаний.

И последнее, но не по значимости. Товары, как уже отмечалось выше, должны соответствовать нуждам тех, кто их покупает. Бессмысленные с точки зрения логики системы вещи продаже не подлежат, а, значит, априори никому не нужны. Это обстоятельство, кстати, очень часто приводит к нелепому использованию ресурсов, потому что многие изделия никогда не находят своего потребителя. Впрочем, воздержусь от оценок.

Всё перечисленное ни для кого не является тайной за семью печатями. На самом деле оно есть банальность. Однако именно об этом нередко забывают, ради чего, вообще говоря, я и напомнил о нём. Присмотримся к данным качествам товаров внимательнее, имея в виду, что список только начался.

Что бы ни случалось, всякая система должна постоянно функционировать. В случае с капитализмом это означает, что товары надо производить и продавать, но не обязательно использовать. В этой связи необходимо установить баланс между наличными в карманах потребителей и желанием изготовителя вообще хоть что-то делать. По сути, речь идёт о заинтересованности обеих сторон к взаимодействию между собой. Что же движет данным процессом?

Во-вторых, в качестве мотивации при капиталистическом укладе работает принцип получения прибыли. Часто говорят о том, что предприниматели, равно как и потребители стремятся максимизировать свои приобретения, но я полагаю, что это не так. Нередко цены таковы, что их можно было бы и повысить или, наоборот, понизить, что дало бы прибавку либо одной, либо другой стороне. Но баланс, как правило, всё же есть величина плавающая, и, тем не менее, наибольшего не получает никто. Приведу пример.

Скажем, сколько вы готовы заплатить за зимнюю шапку? При опросе может выясниться, что одни отдали бы больше актуальной на неё цены, другие бы – меньше, тогда как третьи указали бы имеющуюся стоимость. Проблема для производителя заключается в том, что он не способен провести столь масштабные исследования своей целевой аудитории, а потому должен определять желаемую метку в соответствии с какими-то нерыночными соображениями.

Мне возразят в том духе, что предприниматель ориентируется на сложившееся положение вещей, на собственные затраты, на опыт других игроков на рынке и т.д. И всё это, разумеется, верно, но лишь до тех пор, пока мы не вернёмся в самое начало, когда цену приходилось назначать с потолка или брать готовой у ещё некапиталистического предшественника.

Как бы то ни было, но заинтересованность сторон должна быть обоюдной, а, следовательно, и покупатели и продавцы обязаны разделять общую систему ценностей. Ведь, если, скажем, мне не нужен новый сотовый телефон, то их производитель ничего от меня не получит. Но зачем ему деньги?

В прежние времена сделки осуществлялись, в основном, с помощью бартера. Двое людей, обладающих ценными друг для друга вещами, встречались на какой-нибудь площадке и обменивались своими благами. С какого-то времени появляются деньги, и теперь оказывается возможным получить энную сумму, чтобы не искать того, кто бы был согласен на обоюдное перемещение ценностей. Но что получается, если на рынке нет того, в чём я заинтересован? Ведь никто же не станет оспаривать тот факт, что продаётся далеко не всё, что на самом деле востребовано, равно как и покупается не всё, что выставляется на продажу.

Для того чтобы не возникала ситуация, когда бы произведённое оставалось никому не нужным, необходимо сделать так, чтобы либо покупатель вёлся решительно на все посулы предпринимателя, либо же, чтобы последний изготавливал исключительно то, на то предъявлен спрос. Многие экономисты согласились бы со вторым утверждением, но я считаю, что в действительности работает всё-таки первое. И вот почему.

Не знаю, замечали ли вы когда-нибудь, что вещи, которыми мы распоряжаемся, не столь удобны, сколь могли бы быть? Выше я писал о четырёх стенах, хотя выгоднее, даже с позиции капиталистической логики, возводить всё же шестиугольные помещения. И вообще, присмотревшись к предметам, нас окружающим, трудно поверить в то, что они создавались рационально, а не так, чтобы просто получить прибыль.

С другой стороны, сами производители способны приобрести только то, что выставлено на продажу, т.е. опять же те же самые неудобные, малоэффективные, излишние, топорные и т.д. вещи. Круг замыкается, и в этом состоит самая суть капиталистического и любого иного процесса. Система работает только в том случае, если мы верим в то, что прибыль – это всё. Если согласие между всеми или почти всеми участниками рынка достигнуто, функционирование продолжается, но если возникают сомнения, всё может разрушиться в одно мгновение.

Вообразите себе следующее. Зачем нужна пароварка? Многие любители здоровой пищи, конечно, сразу ополчаться на меня. Готовка с помощью данного аппарата сохраняет в продуктах их полезные свойства, кроме того такая еда менее вредна по сравнению с иными способами доведения её до кондиции и т.п. Но, вообще говоря, можно обойтись и без подобного агрегата, в конце концов, когда-то его не существовало, а люди как-то справлялись с таким положением вещей. В этом, как и в огромном количестве иных случаев срабатывает один и тот же принцип – если вещь выставлена на продажу, кто-то её обязательно купит. Как отмечалось выше, этот подход часто приводит к излишним тратам, но, тем не менее, продолжает исправно оправдывать капиталистическую реальность.

Можно было бы, конечно, посвятить немало слов тому, что в действительности не все желают прибыли, и что система нередко даёт сбои, но я не стану этого делать. Главное состоит в том, что структуру поддерживают убеждения в её истинности, которые к последней имеют весьма слабое отношение. В любом случае, данное обстоятельство ничем не выделяет капитализм от прочих укладов хозяйствования.

В-третьих, предполагается, что между производителями, а на самом деле и потребителями наблюдается конкуренция, которая способствует двум разнонаправленным тенденциям. Первая состоит в том, чтобы улучшать качества товара. Вторая сводится к увеличению прибыли предпринимателя.

В замкнутой системе капитализма любое в смысле логики структуры новшество, а именно с ним связано понятие конкуренции, всячески поощряется и приветствуется, но лишь в том случае, если оно воспринимается как ценное. Если кто-то делает некий товар более привлекательным – неважно по какому критерию – он получит больше клиентов, а, значит, заработает больше денег. Соответственно, тот, кто изготовляет более посредственные продукты, проиграет в битве за потребителей.

То же самое относится и к покупателям. Если некто готов отдать больше наличных за приглянувшуюся ему вещь, то он её и приобретёт. Тот же, кто жалеет денежные средства или может расстаться с меньшей, по сравнению с первым, суммой, ничего не получит, либо же будет вынужден довольствоваться худшим экземпляром. Аналогично работает и процесс создания новых наименований, разумеется, с некоторыми поправками.

Данная логика распространяется, как уже указывалось выше, в том числе и на людей, и тогда мы говорим о кандидатах, о претендентах, о соискателях и т.д. В общем, неявно подразумевается, что количество мест ограничено, и на всех не хватит, а, значит, всем нам предстоит вечная и изнурительная борьба за свой кусочек счастья. Но почему это так исправно функционирует, если люди сильно отличаются друг от друга?

При капитализме на самом деле все хотят одного и того же. Тут работает принцип игнорировавшейся до того игрушки. Если какой-нибудь ребёнок начинает интересоваться некой до сих пор никому не нужной вещью, последняя автоматически привлекает к себе внимание всех окружающих, и затевается спор за обладание ею. Чтобы как-то сгладить такие острые углы, система производит понятия о нишах, о целевой аудитории, о категориях потребителей, о любителях чего бы то ни было и т.п. Но все эти усилия ничего, в сущности, не меняют, потому что внутри выделенных групп создаётся та же самая конкуренция.

Необходимо также отметить, что инновации, это гордое слово современности, зачастую носят весьма поверхностный характер и, несмотря на это, всё же манят покупателей. В рамках доступных на сегодня технологий и производства, и сбыта, и логистики, и рекламы, и многого другого, в действительности очень сложно превзойти конкурента настолько, чтобы это стало заметно невооружённым взглядом. Поэтому основной упор делается не на качества, но на внешний вид. В прошлом капитализм тоже не брезговал чем-то подобным, но тогда работало несколько иное оправдание.

Оно сводилось к следующему. Процесс созидания чего-то нового всегда сопряжён с желанием конкурентов получить ровно такое же преимущество. Отсюда берёт своё начало работа по конструированию и достижению намеченных качеств конечного результата. Поэтому все заняты более или менее похожими делами. Кроме того технологический прогресс, в основном и ответственный за инновации, протекает с равными скоростями по всему полю равномерно, а, значит, у всех продавцов на рынке имеются приблизительно одни и те же инструменты производства. Прорывы, естественно, случаются, но, вообще говоря, не столь часто, как о том мечтают предприниматели.

И, в-четвёртых, товары обращаются в специально для данных целей устроенном месте – рынке. На самом деле как таковой площадки не существует. Разумеется, могут быть торговые ряды, магазины, молы, универсамы и прочие заведения или локации. Но они представляют собой лишь воплощение ментального пространства, в рамках которого работают описанные выше принципы.

Как и любая иная система, капитализм пытается подчинить все остальные сферы жизни человека своим законам, а также загнать все возможные акты взаимодействия между людьми в центральное для него место. Именно поэтому на рынке обнаруживаются такие связи, которые вряд ли имеют к нему хотя бы опосредованное отношение. Эта цель, конечно, достигается далеко не сразу, а с течением времени, потому что при своём возникновении структура ещё слаба и находится в маргинальном положении новичка, только претендующего на звание лидера. Однако логика в любом случае неумолима. Например, сегодня говорят о том, что воспитание детей – затратное мероприятие, хотя раньше, естественно, никто не стал бы располагать ребёнка рядом с каким-нибудь предметом потребления.

Таким образом, можно заключить, что рынок находится не вне нас, но внутри, заставляя некоторым способом глядеть на мир и, соответственно, в нём как-то действовать. Здесь мы покупаем себе всё, как нам представляется, необходимое, тут же мы продаём то, что способно показаться ценным для других, а также мечтаем о недоступном. Если импульс достаточен, то заполнение собой всего остального социального пространства неизбежно случится, как это и произошло с капитализмом.

Кроме того данная система организует жизнь человека по всему спектру его потенциальной активности. Или, что то же самое, сужает её настолько, чтобы втиснуть в собственное прокрустово ложе. И тогда мы имеем возможность наблюдать, как люди делают карьеру, копят на дом, составляют резюме, проходят курсы переподготовки, в общем, занимаются всем тем, что и составляет собой капиталистический репертуар действий.

В литературе, посвящённой рассматриваемой системе, часто можно встретить сентенции об отложенном удовольствии и трудовой аскезе. Не пытаясь оспаривать некоторые добродетели капитализма, я, тем не менее, замечу, что любая структура естественным образом будет поощрять одни и порицать другие паттерны поведения. К тому же, кто это сказал, что быть экономным и постоянно работать – это хорошо? Это замечательно только на рынке, во всех прочих местах это нередко даже губительно.

Теперь же нам необходимо перейти к вопросу о различиях между капитализмом в его нынешнем виде и тем, что я описал. Прежде всего, нужно указать на то, что в большей части сущностных качеств они сходны друг с другом до сих пор. Люди также стремятся покупать ненужные им вещи, для чего работают как проклятые. Но есть и важные новшества в том, как сегодня функционирует система.

Во-первых, вследствие своего экспансионистского характера, капитализм нынче достиг пределов своего распространения. Дальше двигаться некуда. Нет больше свободных и незанятых пространств – все уже либо покорены, либо оставлены за ненадобностью и практической бесполезностью. Отчасти, для того чтобы компенсировать утрату скоростей, система пытается создавать рынки на пустом месте. В качестве яркой иллюстрации может быть приведена торговля деривативами, но есть и иные, столь же надуманные мероприятия, хотя представляю, как будут злы на меня их адепты.

Это же касается и новшеств, что было вскользь отмечено выше. Для многих уже давно не является секретом тот факт, что товары, располагающиеся в одной нише, сегодня ничем, кроме бренда, друг от друга не отличаются. Гонка, следовательно, перемещается на уровень, скорее, обёртки, чем содержания. Я не хочу тут утверждать, что созидательный пыл капитализма иссяк, но, по крайней мере, для последнего времени это так.

Неразличимость вообще является отличительной чертой нынешнего состояния системы. Конкуренция, в том виде, в котором она была внедрена в сознание людей на первых этапах функционирования капитализма, сегодня малопрактична. В том смысле, что структура не способна создать такое количество ниш и подкатегорий, которое бы было в состоянии включить в себя всех желающих. Отсюда стремление не быть, а казаться. Достаточно произвести видимость разнообразия, а не его само, с тем, чтобы всё продолжало работать. Самое забавное состоит в том, что люди, похоже, верят привычным догматам о творческой силе и новаторском духе, не замечая при этом, что подлинных отличий почти не осталось.

Это подводит нас к следующей особенности современного положения. Во-вторых, капитализм потерял, по сути, свои местные черты. И если раньше можно было на полном серьёзе говорить о, скажем, европейском и американском стиле ведения дел, то теперь это почти бессмысленно. Несмотря на то, что я не включил в эту главу раздела о глобализации по соображениям, скорее, практического характера, она играет крайне важную роль в том, как сегодня выглядит мир.

Глобализация по самой своей природе имеет универсальные претензии на всеохватность. Конечно, отчасти капитализм и создаёт её и ею отныне руководствуется, но проблема состоит в другом. Распространяя по свету одинаковые способы производства, распределения и потребления она выравнивает рынки и создаёт единое поле для всех заинтересованных сторон.

Много слов – и хвалебных, и осуждающих – сказано в отношении сетей быстрого питания, но все они хорошо показывают, что происходит в реальности. Неважно, где вы находитесь, какой у вас статус или, скажем, сколько вы весите, существенно лишь то, чтобы у вас хватило наличности для оплаты соответствующего продукта, который всюду одинаков. Не стоит обольщаться по поводу того, что подобные гиганты пищевой индустрии пытаются подладиться под вкусы и запросы местных гастрономических предпочтений, это только видимость, тем более весьма поверхностная.

На глубинных уровнях заметна явная тенденция к гомогенизации и тотальному выравниванию всех потребителей Земли. Можно, разумеется, не соглашаться с тем, что наступил конец истории, но предположение объективно срабатывает тогда, когда мы смотрим на жителей планеты и стараемся сравнить их между собой. Тот начальный импульс желания обладать тем же, что уже имеет сосед, развернулся в глобальном масштабе.

Мне лично хотелось бы верить в то, что глобализация позволит – а она способна на это – быть каждому уникальным, но в том-то и дело, что она обладает открытым концом, и пока осуществляется вариант полного и всеохватного тождества. Сейчас ещё ничего не завершено, но сам по себе капитализм является весьма узкой системой, с прозрачными и достижимыми целями, и именно он выступает главной опасностью для тех, кто противится универсализации, у которой, между прочим, имеются и положительные стороны. Как бы там ни было, но движение в пользу выравнивания очевидно. Опять же воздержусь от оценок, но замечу лишь то, что нынешнее разнообразие, скорее, мнимое, чем явное, более поверхностное, чем глубинное.

В-третьих, хотя об этом не очень охота говорить, современный капитализм стал почти исключительно финансовым. Это означает, что сегодня все важные для его функционирования дела проворачиваются в сфере денег, но не, скажем, строительства. Не надо думать, будто прежде система была более созидательна, и ей не требовались специальные средства и фонды для своего выживания. Купюры ценились всегда. Но сегодня они подавляют своей логикой все сферы экономики.

Что бы я ни воображал себе об исследователях капитализма, делающих основное ударение на трудовую аскезу и отложенное удовольствие, эти особенности структуры заставляли людей работать. Сегодня система выживает в большей степени не благодаря созиданию чего-то нового и уникального, но благодаря кругообороту денег на рынке. Важно теперь не то, как ты работаешь, но сколько можешь привлечь дополнительных средств и финансирования. Порой грустно бывает, что даже академическая среда требует от соискателя подобных способностей.

Деньги, как известно, сами по себе ничего не значат. Но они заставляют вращаться лопасти двигателя экономики. Заёмные средства позволяют открыть новое дело, что, в общем и целом, и является главной целью капитализма. Но в наше время совершенно неважно, производится ли что-либо материальное или нет, основным мотивом стало увеличение количества купюр. Чего хотя бы стоит печатный станок США!

Невольно на ум приходит последний – 2008-ого года – мировой финансовый кризис. Так и видится следующая картинка. К какому-то крупному магнату приезжают люди в униформе и на грузовиках и говорят ему, что, мол, ваши активы обесценились, так что, будьте добры, откройте ваше хранилище, а мы изымем оттуда часть средств. Конечно, ничего подобного нигде не наблюдалось, но такие эпизоды на самом деле происходили повсеместно. И это приводит нас к ещё одной особенности современного капитализма.

В-четвёртых, он сегодня почти полностью виртуален. Вообще говоря, данная его черта имплицитна ему в принципе. В реальности купля-продажа товаров всегда означала обмен теми смыслами, которые они в себе несли. Что-то ценится потому, что система наделяет его стоимостью. Однако сейчас на рынке присутствует то, что не имеет даже шансов на материализацию.

Если снова себе вообразить того злополучного миллиардера, то у нас появится хорошая иллюстрация. Что произошло с ним во время кризиса? Просто где-то на отдалённых серверах поменялись местами или каким-либо иным образом скомбинировались нули и единицы, что и дало такой результат. И не надо никаких грузовиков и специальных команд – всё идёт, как и должно, т.е. автоматически.

Можно очень долго рассуждать о различных деривативах или о сложных финансовых схемах, итогом работы которых станет всё та же перестановка в двоичном коде, или, скажем, о валютном рынке, где изначально ничего и не должно было производиться, но лучше обратиться к другим примерам. Скажем, о различного рода брендах и лейблах. Ведь почему какая-то вещь стоит дороже прочих, если она ничем – даже в терминах само системы – не отличается от конкурентов? А просто потому, что у неё есть ярлык, который в глазах, по крайней мере, части потребителей выглядит более предпочтительным, чем любой иной.

Конечно, это может никак и не влиять на саму структуру, но боюсь, что она всё-таки претерпевает изменения. Господствующая нынче потребительская, а не производительная логика наделяет смыслом то, что прежде значения не имело. Дизайнерские побрякушки сегодня оказались в положении чего-то такого, на что раньше бы не обратили никакого внимания. Тот грубый материальный мир, в котором мы, вообще говоря, проживаем до сих пор, сменился виртуальной реальностью. Впрочем, смещение произошло не так, как о нём обычно думают.

Все эти осуждающие словеса о компьютерах не стоят и выеденного яйца по сравнению с тем, как сегодня изменилось восприятие мира. Нередко какая-нибудь безделушка становится смыслом жизни человека, желающего обладать, а, значит, очень скоро разочароваться в ней – ведь на её место завтра заступит уже другая, чуть отличная от вчерашней.

Обычно забывают о том, что реальный мир – это мир, переработанный социальной системой. Никто и никогда в человеческом обществе не видел действительности в её истинном свете, потому что последнего попросту не существует. Т.е. его нет в значении невозможности сдёрнуть с себя уже такие привычные и не замечаемые очки, искажающие то, на что направлен взгляд. В данном отношении потребительство – это всего лишь манера смотреть. И тут я могу перейти к последней из поставленных выше задач.

Меняется ли человек под воздействием трансформации окружающей его структуры, в каком направлении и что он собой сегодня представляет? На первую часть вопроса ответить довольно легко. Мы все есть продукты того общества, в котором мы вращаемся и которое предопределяет наш взгляд на вещи. Ведь если, скажем, вы смотрите на сигареты, то понимаете, что их курят, а для незнакомого с ними индивида они будут выглядеть просто как палочки совершенного неясного назначения. Но если опять же объяснить ему, зачем они существуют, то непонимание исчезнет. В этой связи всякий переход из одного мира смыслов в другой увлекает за собой всех, кто участвует в данном процессе. И, разумеется, люди меняются.

Вторая часть вопроса сложнее. Не так давно я наткнулся на интервью с филологом по поводу трансформации русского языка под влиянием современных тенденций общественного развития. Признаться честно, мне понравился ответ, а, точнее, его отсутствие у этого специалиста. Он всего лишь занимается изучением процесса, и не пытается его никак оценить.

На протяжении всего текста этого исследования я пытался придерживаться данной стратегии, и если у меня не получилось, то произошло это по следующей причине. Неизбежно, хотим мы того или нет, мы сталкиваемся с тем, что обитаем в мире смыслов, который подталкивает нас к тому, чтобы навешать на всё и вся какой-нибудь подходящий, как нам кажется, ярлык. В действительности нет реальности – есть только её восприятие, а, значит, нет и точно соответствующих отображаемому миру слов и значений.

Поэтому направление – это некая кривая, и сетовать по поводу того, что нам попросту не нравятся перемены, по крайней мере, неверно. Правильного пути нет, а если он всё-таки где-то и явлен, то, очевидно, не людям. Я предпринял некоторые усилия для того, чтобы только обозначить маршрут. И если он по каким-то причинам отклоняется от желаемого, что ж, значит, так тому и быть.

На третью же часть вопроса, я, как полагаю, ответ уже дал. В целом, данный раздел и есть развёрнутый комментарий к тому, что сегодня происходит с капитализмом как системой хозяйствования. Но если вам всё-таки хочется услышать некоторый ярлык, то я считаю, что нынешний вид этого уклада можно обозначить словом «потребительство», а от оценок я благоразумно (или мне бы очень хотелось верить в подобную в себе способность) воздержусь.

Заключение

Ну, вот, и подошла очередь тому, чтобы, наконец, сделать кое-какие выводы из всего вышеизложенного. В предисловии я указывал на то, что заключения не будут столь простыми, сколь можно было бы ожидать, особенно после прочтения основного текста данной книги. Здесь я попробую оправдаться перед читателем, который, наверное, ожидал совсем другого, но получил то, что, скорее, всего не соответствует его запросам. Позвольте мне приступить.

Я очень надеюсь на то, что я привёл вас, пусть и ненадолго, в сумеречную зону. Поясню, что это такое. Как уже должно было стать ясно, подавляющему большинству людей трудно, если вообще возможно попасть сюда. Вырваться из собственной социальности проблематично хотя бы потому, что иного попросту не существует. Оказываясь за её пределами, действительно провисаешь в том смысле, что получаются совершенно несостоятельными любые основания, оценки, истины. Последней тут как раз и нет.

Мы так привыкли смотреть на мир вокруг нас через социальные очки, что уже не замечаем их присутствия. Они очень удобно сидят, не трут переносицу, не закрывают от нас ни одну видимую и без них часть обзора, что кажется, будто их нет вовсе. Тем не менее, они всё же имеются, а, значит, они не в состоянии быть настолько совершенными, чтобы не скрывать от нас вообще ничего.

Как уже было указано выше, социальный мир устроен совершенно определённым образом. Более того, я полагаю, что возможных вариантов его реализации не так много, как порою представляется. Люди – совершенно конкретный материал, и потому собрать их вместе и внушить им некую систему координат для взаимодействия друг с другом – это задача без особого выбора. По сути, я вправе постулировать то, что общество – это всегда ожидаемая конфигурация, впрочем, существующая в рамках опять же заданного диапазона.

Люди, как правило, одержимы идеей о разнообразии культур, что в итоге выливается в их веру во множественность социальных практик или чуть ли не безграничность последних. Как и в любом подобном случае, всё зависит от того, где мы расположим пределы. Хотим ли мы тотального обобщения, либо же нам доставит удовольствие бесконечное деление с непрогнозируемыми результатами.

Я считаю, что теперь вам понятно, что в этой книге я занимался вопросами именно абсолюта, а не каких-то конкретных его проявлений. Просматривая черновик работы, я всячески старался избежать указаний на предметность и очень надеюсь, что у меня это получилось. Проблема состоит в том, что это невозможно. Мы все включены в какие-то рамки и, положа руку на сердце, мыслим в предзаданных категориях. Именно поэтому моё исследование тотально неполно. И именно поэтому любая иная подобная попытка заранее обречена на провал.

Но, как это ни парадоксально, данное обстоятельство радует, а не огорчает. Это означает, что и данный текст, и схожие с ним по интенции и намерениям говорят о том, о чём они были призваны сообщить. В конечном счёте, я продемонстрировал своей работой всепоглощающую неполноту того, что делает нас ограниченными и что заставляет нас именно верить, но не даёт никаких реальных шансов на проверку этих убеждений. Впрочем, я немного увлёкся, давайте начнём по порядку.

Данный текст стартовал с объяснения стесняющих рамок языка. Вообще говоря, само это обстоятельство, пусть даже и изолированное от всех прочих, уже делает почти бессмысленным дальнейший разговор. Ведь, что я могу отныне сказать, если наша коммуникационная система подавляет меня в степени, превосходящей способности любого человека вырваться из её жёстких оков? Я навсегда останусь в этих кандалах, и тот факт, что мне приходится пользоваться ими для объяснения моей позиции, лишь усугубляет ситуацию.

Ещё раз хочу напомнить уже отмеченную выше мысль. Тотальное описание мира – это он сам, а любой язык – это всегда набор компромиссов, случайностей и веры, к тому же неизбежно ограниченный в своих нарративных способностях. Поэтому не стоит наивно полагать, будто владея им, мы в состоянии показать что-либо, что выходит за его пределы, напротив, мы заключены в него навеки, а, значит, рисуем то, что он позволяет нам. Но что это?

Я говорил о том, что существует нечто, что исключается из языка в принципе. И, соответственно, привёл пример с Dasein. Но даже если бы мы объединили все коммуникационные системы настоящего, прошлого и даже будущего, то у нас, всё равно бы остались ниши, никак в них не описанные. Таким образом, рассказывается только о том, о чём идёт речь. Я понимаю, что подобное заявление – очевидная тавтология, но в том и суть. За пределами средств, имеющихся в нашем распоряжении, мы бессильны. Поэтому на самом деле важно не то, что мы озвучиваем, а то, о чём молчим. И я подозреваю, потому что только это мне и дано, что скрытое превосходит явное.

Скажем, есть представление о том, что каждый человек хорош в чём-то своём. Однако, перебирая доступные альтернативы – допустим, что мир настолько открыт – он не находит себя. Проблема в том, что выбор заранее ограничен имеющимися возможностями, а вообразить себе что-либо за их пределами нет никакого шанса. Приблизительно так и работает язык. Нам лишь кажется, что с его помощью мы способны описать всё, что угодно, но в действительности это далеко не так.

Следующий раздел моего исследования был посвящён вопросам обучения. И вновь, как и в случае с коммуникационной системой, выяснилось, что свободой воли как таковой ни один индивид не обладает. Я уж не говорю о банальностях вроде сдерживающих запретах, требованиях ситуации, правилах и нормах. Положение человека намного более удручающе. Смысл состоит в том, что всякий из нас тотально повязан скрытой логикой существования общества – в каждом конкретном случае своего.

Это можно сравнить с настройкой какого-нибудь музыкального инструмента. Проблема для, скажем, скрипки состоит в том, что ей предстоит играть в оркестре, где будут присутствовать и флейты, и виолончели, и фортепьяно, и т.д. Конечно, потенциально мы способны придать ей такой звук, какой пожелаем, но в таком случае гармонии не получится, и придётся всё-таки вернуться к положенному состоянию вещей.

Человек в социуме – это скрипка в оркестре. Поведение, мышление и чувства всех членов коллектива необходимо согласовать не всяким произвольным способом, но совершенно конкретным, а именно так, чтобы возникло созвучие. Кроме того понятно, что наш слух таков, что примет как гармоничную не всякую настройку, но, в общем и целом, лишь ограниченный набор вариантов.

Это приводит к тому, что скрипка звучит очень прогнозируемым образом, т.е. так, как от неё и ждут. То же самое касается и меня с вами – мы обучаемся или настраиваемся на определённый лад, так, чтобы возникла гармония. И если вам представляется, что система нередко даёт сбои, то это не совсем верно. И вот почему. В рамках структуры, разумеется, должны быть зарезервированы места для потенциальных отклонений, но последние сами по себе являются частью целого, а не выбиваются из него.

Конечно, мы знаем о существовании преступников или социопатов, но в том-то и дело, что они есть составляющие системы. Полностью искоренить их нельзя, а, значит, необходимо вписать их в механизм так, чтобы они причиняли желательно меньше вреда, но не остальным людям, а самой структуре.

По сути, это является переходом к третьей части. В ней, напомню, речь шла о социальном договоре. Последний имеет своей целью не выживание индивида, в него включённого, но сохранение самого себя. Так, скажем, правила транслируются через поколения не для улучшения взаимодействия между членами коллектива, но для закрепления их подхода к действительности в качестве оправдания собственного существования.

Это сильно напоминает ментальные вирусы. Как и их собратья в мире животных, нормы обладают уникальными способностями по подчинению своих носителей и перепрограммированию их поведения ради своей выгоды. На самом деле мы крайне редко видим себя в подобной роли, но стоит хотя бы задуматься о том, что наши поступки не совсем логичны или же имеют своей целью явно не наше благополучие, как становится понятно, что мы кормим внутренних надзирателей со скрытыми от нас намерениями и мотивами.

Сам по себе социальный договор создаёт свою собственную реальность, делая так, чтобы тем, кто в него включён, казалось, будто за её пределами ничего нет. В каком-то смысле действительность – это то, что мы о ней рассказываем, то, как её воспринимаем. Например, красивая девушка, уже упоминавшаяся выше, обладает данной характеристикой не в силу того, что она и вправду симпатична или привлекательна, но потому, что её наделяют этим свойством. В мире животных мы вообще бы говорили только о фертильности, но в человеческих коллективах существуют и дополнительные параметры.

Конечно, мне можно возразить в том духе, что индивид способен уйти из своей группы и стать членом другой для того, чтобы понять, что нормы условны. Всё это так. И, тем не менее, оказаться исключённым из всех коллективов разом нельзя априори. В этом случае любой просто перестанет быть человеком, разумеется, не в том смысле, что в нём исчезнет всякая человечность, но в том значении, что он будет нереализуем на практике. Одним словом, клетка необходима, потому что за ней ничего нет.

Возвращаясь же к нынешнему дню, надо отметить следующее. В четвёртой части данной работы я говорил о современных реалиях. Наверняка я упустил что-то важное, при этом, наоборот, сделав акцент на несущественном. Но не в этом суть. То, какие мы сегодня, есть результат совершенно конкретной истории, которая сдавливает нас ещё сильнее. Скажем, у меня есть шрам от удаления аппендицита, и я ничего не могу изменить – он неизбежно останется у меня, и, если даже технологии помогут мне от него избавиться, будет память о почти неделе, проведенной в стенах лечебного учреждения. Амнезия же трансформирует меня в нечто иное по сравнению с тем, что я представляю собой сейчас.

Мы очень часто забываем о том, что, вообще говоря, наш мир также условен, как и предшествовавшие ему, а равно и те, что последуют за ним. Мы не обладаем никакой не то, чтобы монополией на истину, но и ею самой. Нередко заявляют о том, что наши предки в чём-то ошибались. Но нам очень удобно смотреть в прошлое с высоты знаний результатов некоторых действий. Однако сами мы сейчас тоже что-то совершаем, при этом абсолютно не представляя себе, как это скажется на будущем.

Кроме того забавно, что мы предпочитаем выделять некоторые события в прошедшем как знаковые, но и это нам не известно. Вполне возможно, что мы жестоко ошибаемся, акцентируя не те случаи, что были действительно критичны.

Современный мир также узок, как и любые иные. Мы проживаем в рамках некоторой совокупности смыслов, которые придают значение всему тому, что мы наблюдаем вокруг себя. И мы вписаны в них настолько плотно, что нет никакой возможности освободиться от их влияния. Не пытаясь критиковать ни капитализм, ни СМИ, ни потребление, я всё же хочу сказать, что, на мой взгляд, мы слишком ущербны. Конечно, всё познаётся в сравнении, но в том-то и фокус. Альтернатив нет. Не в духе, скажем, соперничающих идеологий, а в принципе. Мы прожили эту судьбу, а не другую, так почему нам кажется, будто мы всезнающи?

Подобная надменность усугубляется тем обстоятельством, что, судя по всему, миру грозит катастрофа, которая навсегда изменит его облик. Получается так, что описанные мною черты губят нас же самих, и тем парадоксальнее, что мы продолжаем цепляться за смыслы, ведущие нас в бездну. Я не пытаюсь быть алармистом – реальность трансформируется во что-то, что станет столь же прочным, что и нынешние значения. Но ведь конец неизбежен.

На протяжении всего текста данного исследования я старался по возможности избегать слова «иллюзия», но у меня не получилось исключить его совсем. Читатель вправе спросить меня, почему книга называется именно так. Теперь, я полагаю, ответ очевиден. Несмотря на то, что мы все живём, как нам представляется, хотя бы в относительно свободном социуме, это не так. С одной стороны индивид не может состояться вне рамок группы. Если нас ничему не обучат, то мы так и останемся животными. С другой стороны, границы жёстко заданы, но нам прививается представление, будто мы вольны поступать так, как нам этого захочется.

Иллюзии обладают колоссальной мощью. Они порабощают и господствуют над нами, но в том-то и дело, что вне их рамок, человек невозможен. Сумеречная зона, разумеется, существует, но жить там нельзя. Я очень надеюсь на то, что я был неплохим гидом, и что мы совершили полезную экскурсию туда, куда обычно никто не путешествует. Дышите обманом, потому что иначе не бывает.

Content

Борзых Станислав Владимирович Тотальность иллюзии

Введение

Часть 1. Язык

Понятие языка

Естественные пределы языка

Культурные границы языка

Власть имени

Часть 2. Обучение

Диапазон возможностей

Обучение чувствам

Обучение мышлению

Обучение поведению

Часть 3. Договор

Условия договора

Социальный договор

Оценка договора

Цели договора

Часть 4. Современный мир

Груз истории

Сила СМИ

Фактор потребления

Современный капитализм

Заключение