Ace Diamond

Тяжёлый дождь

Пролог

В каждом городе есть человек, который становится предметом обсуждения нарков и копов, старушек, несколько веков назад усадивших свои задницы на раскладные стулья возле дома миссис Бальмонт, детей, стреляющих вопросами в Миссис Мам и Мистеров Пап о том, кто же такой Дэл Симмонс.

Сейчас-то я знаю, что он из себя представляет. Да и все наслышаны о несчастной сестре Дэла. Её фотография украшала передовицы дюжины печатных изданий.

Сорочка психиатрической лечебницы.

Измазанное сажей лицо.

"Семейное фото". Заголовок странным не кажется? Как по мне, довольно жуткий хэдлайн.

Сегодня – очередная пятница. В методистской церкви раздают наркотики. Добрый пастор Трой собирает всех страждущих и нуждающихся, запирает двери и проповедует, пока «прихожане» благоденствуют на приходах. Зависимые девочки обладают особым шармом. Видели, сколько желания в их глазах? Зеркало души становится окном порока, когда дело касается очередной дозы или секса в исповедальне. В замкнутом пространстве все жидкости создают тошнотворную композицию. Резкий запах пота, секреций и засаленных волос.

Коитус больше похож на изнасилование резиновой куклы. Разница лишь в том, что девушку не "проколешь". Хотя ты чувствуешь, как партнёрша сдувается на тебе. Пастор – не меценат, он не станет ради отбросов закупаться отличным героином. Ханка – всегда пожалуйста.

Разница в приходе.

Несколько секунд – для мусора.

Две-три минуты – для ханки.

Особо стеснительные, если их можно так назвать, как раз и заходят в исповедальню, чтобы вмазаться незаметно. Несостоявшиеся эксгибиционистки, заглянувшие в церковь со своими шприцами и ложками – наборами юных джанки. В экстазе они готовы на многое. Дело не только в неспособности сопротивляться. Но и в желании получить всё и сразу.

Долгожданный кайф. Стремление увековечить праздник самой жизни.

Несколько минут на поршне незнакомца, сатурналии в божьей землянке.

Никто и ничто не сделает тебя настолько счастливым, как оргазм на отходняках.

Секс – лучшее изобретение со времен Большого Взрыва.

Или Creatio ex Nihilo – "сотворения из ничего".

Ты готов молиться на свои гениталии, полировать их салфетками для интимной гигиены. Выбираешь себе лучших представителей расы, чтобы засадить с ветерком. Да что там…ты делаешь всё, чтобы понравиться другому человеку. Красишь волосы, тренируешь тело, приобретаешь одежду известнейших брендов. Работаешь, чтобы у тебя были деньги, которые можно ли – нужно – спустить на шлюх. Ты в состоянии хвастать доходами с целью заполучить Самую Сексапильную Самку Мира. А женщины, способные выдавить из тебя "три заветных слова" во время сношения, становятся твоими жёнами. Ничего не меняется. Только методы получения желаемого.

Иррумация была широко распространенной половой практикой в Римской империи.

Зачем я это рассказываю? Одну секунду.

Не нужно падать в обморок с криками "o tempora, o mores". Катулл по-римски опередил отвращение истории стихотворением номер шестнадцать: "Ох и вставлю я вам и в рот и в анус, два развратника, Фурий и Аврелий".

Раньше проникновение в рот полового члена воспринималось как отличительный признак сокрушительной силы при взаимоотношении. Или как действие по осквернению.

Теперь же ты этим развлекаешься. Иррумация, или "глубокая глотка", представляется тебе надёжным инструментом в достижении нетривиальных ощущений. Сколько ты готов отдать за экстремальный минет? Сотню, две?

На мне шевелится разбитое тело Эмили. Наркоманка со стажем, отсидевшая три года за кражу автомобиля. Подбородок упирается в её каменную грудь. От нее пахнет йодом и пивом. Изредка Эми выдает нечто похожее на стон. Просто чтобы не уснуть. Или оживить меня. Её небрежно выбритая "область бикини" царапает мой лобок.

А я думаю о работе.

Эмили на мгновение открывает глаза, вяло улыбается и обхватывает мою шею, начиная двигаться ритмичнее, пока я разглядываю плесень на потолке исповедальни. Грибы прелюбодейства. Испарения спермы, воды и слюны позволяют спорам размножаться.

А я думаю о Хилари и Аннет.

Наездница едва ли не полностью оклемалась и лижет моё ухо. Шепчет какие-то глупости, которые, наверное, должны раззадорить меня. Хватает волосы на моём затылке. Я скоро умру от потери крови, которая вот-вот брызнет из разодранного живота.

Эмили "Наждачная Бумага" Фримен.

Но такие мелочи никого не волнуют. Пройдёт неделя, и на моих коленях будет скакать Хэлен, или Джессика, или Кларисса.

Говорят, греческие мужчины принуждали к фелляции насильно.

Но почему-то называли это "египетским изнасилованием".

Выдохнув в самую барабанную перепонку, Эми отпрянула. Одному из нас повезло.

– Спасибо, ковбой.

Спрашиваю, не хочет ли она повторить.

– Не, мне нужно идти. Дела. Там…всякие.

Не сомневаюсь, у рецидивисток пастора Троя уйма дел, которые не подождут еще пару минут. Но не настаиваю. Кожа на лобке подверглась такой шлифовке, что надевать нижнее бельё поверх пяти мотков бинта ближайшие три-четыре дня я точно не стану.

Проповедь завершилась до нашего с Эмили появления. Пара мексиканских ребят, помощников доброго пастора, вытирает блевотину, оставленную благодарными прихожанами. Ещё двое поступательно тащат "синее" тело к абсолютно чёрному ходу. Видимо, у того появится новый дом.

Не подумайте, я знаком с Дэлом. Но даже те, кто общался с ним лично, не в состоянии рассказать что-либо внятное об этом парне.

Кто-то говорит, что он обыкновенный задрот, которому приписывается весьма сомнительная слава.

Кто-то рисует его портреты, носит футболки с надписью "Дэл No.1".

Иной раз можно увидеть граффити с его портретом на стенах полицейских участков и храмов.

Копы нашли Дэла и задали ему несколько вопросов. Каких? Они и сами пока не решили. Ведь поменялись ответы.

Но я вот что скажу: Дэл Симмонс – лучшее изобретение со времен появления секса.

1

Я называю её мамой. Старую, больную миссис Бальмонт. Она жила совершенно одна, пока не обратилась в нашу контору. Честно говоря, мы с Тимом и не предполагали, что "Семья напрокат" будет пользоваться таким успехом. Наёмные родственники – это чужие люди, которые по договору обязаны притворяться близкими. За это платят. И платят солидно.

Ведь всем нужны друзья – люди, которых в любой момент можно попросить об одолжении. Пожилые люди нуждаются в них особенно. Если у тебя сахарный диабет, два перенесённых инфаркта и рак желудка, когда-нибудь тебе точно понадобится друг, поверь. Просто поговорить. Или проводить до туалета. Унитаз – опаснейший враг пенсионера. Старики чувствуют, что им необходимо справить нужду, резко встают с кресла, кушетки или дивана и направляются в уборную, где их поджидает сюрприз. Головокружение сбивает с ног, а ослабленный организм теряет равновесие, пытаясь напоследок пробить височной долей такой крепкий и белоснежный сливной бачок.

Если у бедолаги нет друзей, тело будет найдено слегка разложившимся. Через неделю или месяц. Вот зачем нужны социальные работники.

Вот зачем нужны друзья.

Вот зачем нужны наёмные родственники.

Чтобы на надгробии не сияла надпись: "Убита собственным толчком на закате сил". Или: "Пал храбрецом, вкручивая лампочку". Или: "Захлебнулся грибным пюре".

Миссис Бальмонт – приятная старушка. Практически ни на что не жалуется, своевременно оплачивает услуги. И не трогает мою задницу, пока я мою посуду или стригу лужайку.

Я был приёмным сыном мистера Морелли. С этим старичком взаимоотношения складывались диковато. Диковинно. Точнее – вся суть идеи "Семьи напрокат" свелась к одной простейшей ролевой игре, в которой наниматель воссоздавал своё прошлое. Он позволял себе приставать к собственному сыну. Заглядывал в душевую, нюхал мои волосы. Думаю, если бы дошло до растления, мистер Морелли уже получал бы пособие, а на заднем стекле его Форда красовалась бы наклейка "инвалид за рулём". Он винил себя за то, что его сын стал педиком, который уехал в Вегас и участвовал в одном из гей-представлений закрытого подвала дешёвого паба или кантина.

Родители, если вы жалеете, что ваше чадо стало таким, каким стало, – вините в этом себя. Так поступает мистер Морелли.

Все ошибаются.

Дороти Бальмонт не придаётся угрызениям совести, большая часть её семьи, а именно – единственная дочь, зять и двое внуков, погибли в авиакатастрофе. Иногда я слышу, как она плачет у себя в спальне, пересматривая обгоревшие фотографии из Диснейленда, где маленькие Лили и Малкольм стоят в объятьях ростового Микки Мауса. Но это не чувство вины, а скорее принятие беспомощности.

И дело не в карме.

Я был братом одной женщины, страдавшей биполярным аффективным расстройством. Её сын погиб прямо в родильной. Как утверждают доблестные эскулапы, это и стало причиной заболевания. Элементарный синопсис. Сама по себе беременность способна развить аффективный психоз, но если вместо сына ты получаешь кусочек мяса, что хранился девять долгих месяцев в твоей собственной утробе, надеяться на здравый ум больше не стоит.

Маниакальная фаза. Хилари желала заняться сексом. Я объяснял ей, что в какой-то степени это будет являться инцестом.

– Насрать, засади мне и не ной.

Говорю ей, чтобы она хорошо подумала.

– Заткнись и снимай штаны! Я – твоя мать!

Конечно же, технически это не было инцестом, но всё дело в психологии поступка, не так ли? Мы два месяца провели, точно брат с сестрой: ходили в кино, по ночам разговаривали о звездах, о том, какой матерью могла стать Хилари. А потом она хотела, чтобы я поимел её. Одна из интерпретаций родственной любви. Безусловной.

Депрессивная фаза. Хилари могла сутками лежать, не поворачиваясь и не произнося ни слова. Всё, что я готовил для неё, стояло на прикроватной тумбе. А потом я просто менял блюда. За очень короткий период времени "сестрёнка" могла сбросить порядка десяти килограмм. Притом, что её нормальный вес – сорок пять.

Карма в действии.

Родственная чехарда имеет свои прелести. Ты никогда не чувствуешь себя одиноким. Нет этой боли, сдавленной в желудке расставанием. Нет близкого человека – нет страданий.

Ну а я – прокатный сын Дороти. А также временный гражданский муж Аннет. Она обратилась за помощью около месяца назад. Ей двадцать семь, родители настаивают на свадьбе и хотят, чтобы их дочь наконец-то остепенилась, обзавелась полноценной семьёй, родила внуков.

Несчастные недоумки.

Моя роль – навещать Аннет три раза в неделю, чтобы я мог поговорить с виртуальной тёщей по телефону. Мы прикидываемся счастливой парой, рассказываем, как сходили в театр на премьеру "Серано Д'Бержерак". Какую мы купили посуду. И как нам уже не терпится поужинать с ними.

Но только на линии слышатся короткие гудки, я получаю установленную контрактом сумму денег и отправляюсь к своей фальшивой матери. Хотя порой мы идём прогуляться, за это я денег с Аннет не беру. То есть Я-настоящий и Аннет-не-моя-жена. Обычные люди, которым не нужно врать хотя бы один час в неделю.

– Как там поживает миссис Бальмонт?

Наверное, хорошо, говорю. Иногда плачет. Почти целый день сидят возле дома с подругами, обсуждают парики и престарелых мужчин, которых они не прочь "уложить". Аннет улыбается и спрашивает:

– А что в этот момент делаешь ты?

Смотрю телевизор, вытираю пыль, сортирую бельё. Всё, чем занимаются настоящие сыновья. Порой она напоминает, что я должен просить у неё денег, как подросток. При этом извиняется и говорит, что я вовсе не обязан исполнять все её прихоти. Но я никогда не отказываю. Знаешь, она самая одинокая из всех, с кем мне приходилось работать.

– Почему ты так думаешь? А Хилари? А мистер Морелли?

Нет, говорю, это не то. Дороти никогда не жалуется. Я не знаю, что творится в её голове. Не могу понять. Но, думаю, ей очень тяжело.

Мы с Аннет уже подошли к двери её дома:

– Знаешь, настоящие сыновья занимаются не тем, о чём ты говорил.

Да, они спускают все свои деньги на сигареты, пиво и жвачку. Или просаживают в слот-барах.

Карма за углом.

В доме миссис Бальмонт тихо. Скорее всего, она уже спит. Я почти не ночую в своей квартире, потому что маме нужна помощь с утра. Не быть тем, кем ты являешься на самом деле – очень удобно. Такая позиция не оставляет даже малейшей возможности допустить по-настоящему крупную ошибку. Фиктивная семья – фиктивные проблемы. Люди, которым ты помогаешь, не расспрашивают о твоём прошлом, так как предполагается, что они тебя растили и воспитывали. Значит, должны всё знать.

Но бывают дни, когда тебе хочется отпустить их.

Это я обоссал ваш дворик, мисс Палмер, а не сын Дороти.

Это я трахаю Хилари, а не её брат Джозеф.

Вы принимаете меня не за того. Что ещё хуже – не остается виновных. Но хуже для вас.

Когда я постелил себе на диване в гостиной, заиграл мобильник. Сообщение от Тима – моего компаньона.

"Завтра в десять с тобой хочет встретиться один парень, его зовут Дэл. Что-то по поводу ухода за его сестрой. Пойдёшь?"

Да.

Я пойду куда угодно, лишь бы не думать о настоящем.

2

Люди – это информация. Общаясь с каждым из них, узнаёшь что-то новое. То, чем ты ни за что бы не стал интересоваться, сидя, скажем, в кофейне.

Как-то раз я был отцом девушки, оставшейся одной после трагедии на круизном лайнере "Лонгфелло". Так иногда случается: кто-нибудь проносит на борт автомат и три гранаты. Также некто, потеряв все свои деньги, развлекаясь игрой на валютных рынках и не имея представления о дугах Фибоначчи, может воспользоваться всем своим арсеналом. Просто от безысходности.

Но это назовут бунтом. Попыткой расправиться с системой.

Актом спасения общества. Террористической угрозой.

"Фелло" переводится с греческого как "сосу". "Лонг" с английского – "длинный".

Бесконечный отсос, если угодно.

Тогда погибло сорок три человека. В том числе и родители Мадлен Форман.

Карма порой отплясывает пасадобль.

По рассказам моей временной дочери, её мама и папа вообще не должны были отправляться в этот круиз. Но вселенная любит дарить подарки. Радиостанции звонят людям, отправившим смс-сообщения по короткому номеру, и радужно декларируют: "Поздравляем, вы стали победителем ежегодной акции, проводимой компанией "Карл и Клара"! В качестве приза вам достается недельное путешествие на круизном лайнере "Лонгфелло" по Атлантическому океану". Победило случайное смс-сообщение. Совершенно случайные люди. Внезапно компания, в которой работал генетический отец Мадлен, взялась за сокращение штата. Глава семьи оказался свободным человеком, которому ничто не мешало отправиться в бесплатный отпуск. И уже на борту его супруга почувствовала недомогание, связанное с беременностью.

Презервативы выручают лишь в девяноста семи процентах случаев.

Она отправилась подышать свежим воздухом на палубу. Тогда-то Дэйв Ричардс – человек, спустивший последние деньги на этот круиз, начал обстрел. Как будто враждебная среда виновата в его глупости. Мистер Форман решил поинтересоваться самочувствием жены, которая отсутствовала в каюте уже пятнадцать минут. Выйди он на палубу минутой позже, граната не разорвала бы ему ногу. А Мадлен не стала бы сиротой.

Если бы какое-либо событие, предшествовавшее трагедии на лайнере "Лонгфелло", произошло с опозданием хотя бы на минуту, Мадлен была бы счастлива. Надёжные презервативы, или смс-сообщение, или удача на валютном рынке, или настоящий отец остался бы на своей прежней работе. Но всё прошедшее неизбежно. И ты постараешься оспорить это. Давай.

Допустим, ты можешь предотвратить нечто ужасное. Станешь ли ты это делать, будучи неуверенными в том, что это не приведёт к чему-то более страшному? Самообман провоцирует тебя. Инициирует недопонимания, потоки рефлексии и компромиссы. Необратимость поступков вынуждает тебя принять как факт неизбежность всех событий, что произойдут. Они обязательно произойдут, заставив тебя жалеть о чём-то. Ты возьмёшь океаны слов назад, пытаясь заслужить прощения. Придумаешь тысячи оправданий и миллиарды причин тому, что сделаешь. Найдёшь все слабые места в своём теле и станешь давить туда, пока кто-нибудь тебя не остановит. С приближением катастрофы хаос станет упорядоченным, флуктуация обнаружит себя "как раз к месту", и тогда система выйдет на новый уровень самоорганизации, но части её вновь распадутся по направлениям, будто имитируя неминуемый беспорядок в более гротескной и зависимой форме.

Иди нахуй, Гейзенберг. И ты, Эверетт. Мы обязательно найдём все электроны на своих местах.

Так я стал отцом Мадлен Форман. Вот откуда я знаю, что Дэл явился на встречу одетым в соответствии с последней коллекцией Томми Хилфигера. Широкие очки в стиле восьмидесятых "Cazal". Футболка с треугольным воротником, вытертые капри и кеды "Глоуб". Информация, полученная от моей поддельной дочери. Совместный шоппинг – неотъемлемый пункт договора.

Так иногда случается: люди нравятся вам с первого взгляда.

Он протянул мне руку.

– Меня зовут Дэл Симмонс. Как зовут тебя – мне насрать.

Я ответил на рукопожатие.

– Руку жмешь, как девчонка.

Только хотел спросить, правильно ли я его понял, как тот продолжил:

– Да-да, знаю, ты, наверное, не позавтракал, судя по тому, как у тебя разит изо рта. Вот и руку жмешь, словно при смерти. Пойдём, перекусим, и я тебе расскажу, что к чему.

Так бывает довольно часто: человек перестаёт нравиться, стоит ему открыть рот. В нашем случае – это обоюдно. Мы сели за столик в кафе "Онтарио". Вокруг – никого. Утро четверга – не самое прибыльное время для подобных заведений. Пока Дэл разглядывал меню, я обратил внимание на его татуировку на шее. Не могу сказать, что понял это изображение. Что-то похожее на смесь китайского иероглифа, змеи, обвившей чью-то руку и колючей проволоки.

– Не напрягайся, всё равно не поймешь, – Дэл удивлял, не отрываясь от меню.

Видимо, я очень внимательно и вдумчиво пялился.

– Это – "ничего".

Я сказал, что не понял.

– Вот почему нельзя пропускать завтрак. Ни руку пожать, ни подумать. Смотри…

Дэл взял салфетку, сложил её пополам. Разорвал. Затем схвтил солонку и обильно посыпал клочья белыми кристаллами. Основательно прочистил носоглотку и харкнул на них. А завершил он свой непонятный ритуал тем, что хорошенько потоптался по некогда чистой салфетке.

– Что ты видишь?

Мне нужно дать этому название?

– Это и есть "ничего". Когда-то у нас была салфетка. Отдельно от всего. Сопли. Грязь на подошве и соль. Теперь же мы всё перемешали и получили форму, не имеющую смысла. Смотри на мою шею. На одном и том же участке кожи набиты несколько изображений. Богомол, туз, роза, скорпион.

Эм…

– Не ищи логики. Когда разглядывал в первый раз, что увидел?

Говорю, что мне померещились змея, проволока и какой-то иероглиф.

Дэл ухмыльнулся.

– А теперь ешь свои вафли и думай, почему тебе показалось то, что показалось. И почему то, что существует само по себе, в комбинации становится ничем. Как только доберёшься до кофе, мы приступим к обсуждению контракта и твоих обязанностей. Ты мне нравишься. Или нет. Или заткнись и жуй свои вафли.

Вот такой человек этот Дэл Симмонс. Мы знакомы не больше часа, а я уже увяз в его философии. И оскорблениях. Но складывается впечатление, что мы понимаем друг друга.

Я есть нечто сущее.

Мои родители. Всех нас объединяла семья. Но если мы находим потаённый смысл в её создании, почему со временем она исчезает? Ты умираешь, умирают и дети. Бракоразводный процесс – инструмент, который возводит институт семьи на пьедестал. А может, смысл в чём-то бессмертном?

Но нет ничего, что бы не исчезало.

Став комбинацией, наша семья в итоге превратилась в "ничто". Здесь я согласен с Дэлом.

Нет ничего более нужного, чем что-либо временное. Сиюминутные родственники.

Если ты скрепил союз, сыграв свадьбу, знай – ничего не изменилось. Ты по-прежнему одинок. Только платишь за коммунальные услуги пятьдесят на пятьдесят. У тебя есть ребенок, который через несколько лет в угоду сверстникам будет говорить, что ненавидит своих родителей, обручальное кольцо – три грамма драгоценного метала низкой пробы.

Штамп в паспорте – чернильное пятно.

Клятва? Набор слов. Ты каждый день обещаешь себе бросить курить, но не бросаешь. Очнувшись не самым прекрасным утром, ты даёшь себе слово, что больше не будешь пить.

Но проходит головная боль, и ты уже открываешь новую тару.

Семья – наркотик, на который нас посадили, чтобы оправдать занятия сексом.

Мы – семьеголики. Поколение людей, стыдящихся своего одиночества.

А я хочу трахать этих Эмили в исповедальнях.

– Эй, очнись, ты уже пальцем свой кофе мешаешь.

Говорю, что задумался. Почему бы нам не приступить?

– Поехали. Но сначала я расскажу о своей сестре. Тебе не придётся корчить из себя родственника. Будешь любовником. Всё не так просто, парень.

3

Впервые с момента нашей встречи у Дэла изменилось выражение лица. Пропал надменный оскал. Безучастность сменилась неприкрытым желанием быть услышанным.

Я спросил у него, есть ли справка, подтверждающая отсутствие венерических заболеваний у его сестры.

В ответ же крепко получил по щеке.

– Ещё хоть один такой вопрос, и твоим любовником стану я, парень. Думай, что говоришь.

Думать, что говорю. А ты, спрашиваю, когда проявляешь явное неуважение ко мне, думаешь, что тебе сказать?

– Кажется, я сообщил, что мне насрать, как тебя зовут. Что у тебя хилое рукопожатие. Да, так здороваются девчонки. У тебя разило изо рта. В тех местах, откуда приходят ребята вроде меня, это называют "правдой", кретин.

И вновь – шах и мат.

Эндшпиль.

Я снова вынужден с ним согласиться. Всё, что воспринимается нами как агрессия или же элементарное неуважение, на поверку оказывается правдой. Той самой информацией, которую мы не хотим слышать.

Я – концентрированное недоверие.

Факты кажутся оскорблениями, ведь ты тщательно скрываешь то, что может тебя изобличить. Правда в силах развеять любой, даже самый крутой образ. Такая мелочь, как констатация зловонного дыхания, например. Мне страшно вспоминать Оскара Де Ла Хойю в чулках. Золотой, блядь, мальчик в коксе и женских шмотках.

Что ты чувствуешь, когда говоришь правду?

И сколько причин, чтобы солгать?

Гитлер утверждал, будто в средние века евреи занимались ритуальными убийствами христианских детей и использовали их кровь для приготовления хлеба, который едят на Пасху.

Греки соорудили огромного деревянного коня, заверив троянцев в том, что это подарок. Чем дело закончилось, мы знаем.

История учит тебя быть осмотрительным.

– Видимо, ты со мной согласен.

Очевидно.

– Ладно, слушай. Мою сестру зовут Каталина. Ей двадцать шесть и она находится на лечении в психиатрической клинике на Лоуэлл-Роуд. Она там лет семь уже прохлаждается.

Я спрашиваю, как Каталина туда попала?

– Пожар. Наши родители сгорели заживо. В рождественскую ночь вспыхнула одна из гирлянд, пока мать с отцом спали. В тот момент мы находились у бабушки. Ну, ты знаешь, родители частенько просят детей, чтобы те провели ночь вне дома. Маме с папой надо поговорить. Потрахаться. Поговорить и потрахаться. Иногда – с друзьями. Это называется свингерство. В пять утра бабушке позвонили копы, сказали, что нам надо срочно явиться домой. Как можно скорее. Зачем? Чтобы мы поглазели на барбекю из собственных родителей? Или подтвердить их смерть? На кой хер тогда нужны доктора?

Мне вспомнилась Мадлен.

Я подумал о Дороти.

– С тех пор Каталина молчит. Мы закончили дело, начатое пожаром. Кремация. Обе урны сейчас стоят в её палате, в пластиковом инкубаторе. Она может сутками просто смотреть на эти урны. Сколько бы врачи ни пытались до неё достучаться – бесполезно. Мне несколько раз предлагали забрать сестру домой и надеяться, что когда-нибудь она заговорит. Семь лет. Ничего не меняется.

И что требуется от меня, спрашиваю.

– Завтра я привезу Каталину домой. Тебе нужно будет проводить с ней каждые выходные. Но ты будешь не просто другом, как я уже говорил, а любовником. Расшевели её. Ты хоть и мягкий тип, но, думаю, член у тебя работает. Покрепче руки.

То есть, спрашиваю, предлагаешь мне сделать то, чего не смогли сделать профессионалы?

– Я предлагаю тебе работу. А в отношении Каталины считай, что ты…не знаю…таблетка. Препарат, который стоит испробовать. Другие медикаменты не помогают. Главное, чтобы у тебя не было серьезных побочных эффектов, приятель.

Как я себе представляю секс с сестрой Дэла? Я и сам не знаю. Возможно, это будет по-другому. Не так, как со шлюхами в исповедальне, где откровением является крепкий оргазм. И плесень на потолке.

Но мне отчаянно хочется взяться за это дело. Разве идеальная женщина – это не та, которая не говорит? Я хочу сказать, все беды – не из-за того ли, что индивид N сказал что-то господину M – скорее всего, правду – а тот обиделся и решил отомстить? Тебя могут порезать, "вооруженно ограбить", обоссать дверь твоего дома. Но слова могут и убить.

Любая правда – ранение в сердце.

И слова ссут не на дверь, и даже не на новые туфли, а прямо в голову.

Ты ведь помнишь каждое оскорбление в свой адрес, ложишься спать и представляешь, как даёшь сдачи обидчику. Вновь и вновь моделируешь ситуацию, где плохие парни будут непременно наказаны за грубость и неуважение.

Секс с Каталиной – это секс с отчаянием, просто очередной кирпичик, который вывалится из стены, как только эфемерные родственные связи перейдут в фазу отягощающей рутины.

Секс с Эмили – секс с безразличием. Она не имеет надо мной власти. Одноразовая знакомая.

Воспоминания – худший из побочных эффектов. От него не избавиться и его нельзя предотвратить. У каждого человека должен быть в кармане рецепт, в котором будет указано "возможно, не забудете никогда". Или "исчезнет из воспоминаний через три недели". Но нет. Ты выбираешь тех, кто сделает тебя несчастным. Больнее клюнет, а значит, навечно останется в памяти.

Я спрашиваю Дэла, во сколько мне прийти?

– В двенадцать. Я вас познакомлю, а сам отправлюсь по делам.

Я сказал, что не опоздаю.

Мы вышли из-за стола, оплатив завтрак. Дэл сказал официантке, что у омлета дерьмовый привкус. Но за красивые глаза и высокую упругую грудь оставил на чай двадцатку.

– Не хотите у меня отсосать?

Девушка лишь смущенно улыбнулась и сказала, что у неё есть парень. Политика заведения: улыбаться, даже ели тебя насилуют.

– И? Это не значит, что ваш рот не принадлежит всему миру.

Затем он бросил официантке визитку и ушёл не попрощавшись. Я попросил показать, что он оставил.

"Дэл Симмонс. Изготовление сувениров. Ручная работа".

4

Иисус предложил нам строить отношения на любви, не прибегая к насилию. Его послушали и распяли, заставили тащить в гору собственный эшафот, предварительно отвесив несметное количество плетей. Закончив свой славный путь на вершине Голгофы, наш "мистер Creatio ex Nihilo", сам того не зная, опроверг всю теорию кармы.

Сеял любовь. Умер в страшных муках.

Карма становится невозможной.

Если принимать всё сказанное ранее за абсолютную истину, то и бог не имеет смысла.

Посылать своего сына туда, где он в любом из постижимых случаев будет обречён на страдания, дабы подать пример обезьянам типа мистера Морелли – восхитительно глупая затея, даже для неоднозначного персонажа. Напрасные жертвы никому не нужны.

А мне нужно двадцать минут. Очередной пятничный половой акт будет экзотичнее всех предыдущих. Мария, затылок которой я разглядываю в данный момент, приняла оксибутират натрия и теперь постоянно твердит мне: "Приручи суку". Мышцы на её спине кажутся высеченными из дерева.

Во времена Александра Македонского греки любили белокурые волосы так же, как и мы сейчас. Мужчины и женщины отбеливали волосы различными водными и травяными настоями. Наносили на волосы лимонный сок и втирали в них пепел, затем терпеливо сидели под палящим средиземноморским солнцем, чтобы обрести вожделенное сходство с единственной блондинкой греческого пантеона – Афродитой.

Бутират стимулирует выброс гормона роста. Ещё в восьмидесятых он продавался без рецепта, и приобретали его в основном культуристы из-за способности вещества уменьшать количество жира и подспудно наращивать мышечную массу. И, конечно же, побочный эффект в виде эйфории не остался незамеченным.

Я вытащил ремень и обвил им шею моей новоиспеченной партнёрши. Сегодня повезёт мне.

Приручи суку.

Взвизги Марии перемешиваются со словами пастора Троя: "Если подуешь на искру, она разгорится, а если плюнешь на неё – угаснет: то и другое выходит из уст твоих".

Из уст потаскухи, стоящей предо мной на четвереньках, выходит всё та же словесная комбинация. Не суждено ей разжечь пламя или же убить его при рождении. Ни создать, ни разрушить. Беспомощная совокупность аминокислот.

Венецианки наносили на волосы кислое молоко и, пропустив их через отверстия специальной шляпы, подставляли лучам знакомой звезды.

Я представляю, как выглядит Каталина, проецируя её образ на внешность Дэла. Темные локоны, острые скулы. Слегка вздернутый нос, длинные ресницы, заостренные и приподнятые уголки глаз.

Скорее всего, она очень и очень худая. Ее брат упоминал об отсутствии аппетита. Судя по тому, что случилось с их родителями, что-либо жареное Каталина есть не станет. Думаю, её за это никто не осудит.

Я не знаю, чем руководствуется Дэл, нанимая меня в качестве любовника его родной сестры. Даже если она заговорит, ничего не изменится. Задумка остается непонятой. Бессмысленной.

Александр Грэхем Белл, изобретатель телефона, ни разу не позвонил своим маме и жене: они обе были глухими. Вспомнилось.

С другой стороны, карма – причинно-следственный закон. Может быть, смерть Иисуса – наказание за исключительность? Нельзя быть абсолютно "чистым" и оставаться при этом живым. Система не терпит сбоев. Тогда всё мистическое начало истории о непорочно зачатом мальчике терпит крах.

Приручи суку.

Голос Марии кажется могильным, неживым. Словно, присунув ей, я нажал какую-то кнопку, запустившую повторение неуместной фразы. Я трахаю тело. Не девушку и не человека. Просто туловище.

Я чувствую отвращение. Мне хочется как-то наказать себя. Каждый раз, когда я даю в рот какой-нибудь джанки. Или усаживаю на член очередную армиду. Я знаю, что молния не поразит меня с незримых высот, воздав тем самым за все греховные деяния. Более того: нет никакого бога. Некому сводить со мной счёты, нет такого существа, которому я жаловался бы перед сном, утирая скупую слезу раскаяния. Мне не за что просить прощения, я не нуждаюсь в помощи.

Пастор не унимается: "Нас почитают обманщиками, но мы верны; мы неизвестны, но нас узнают; нас почитают умершими, но вот, мы живы; нас наказывают, но мы не умираем; нас огорчают, а мы всегда радуемся; мы нищи, но многих обогащаем; мы ничего не имеем, но всем обладаем".

Я спрашиваю Марию, чего она хочет?

– Приручи суку.

Затягиваю ремень покрепче.

– Приручи…– хрип превратился в писк.

И вот она, секунда, ради которой ты и приходишь в эту церковь. Слушаешь доброго пастора, пыхтишь и напрягаешься. Мы работаем и рискуем ради одного – пятисекундного счастья.

Уже минут десять я сижу в исповедальне и разглядываю плесень. Серое полотно, закрывшее обрывок потолка, напоминает обо всех моих партнёршах. Каждый серый комочек – свидетель свального греха и сексуального плюрализма – стал страницей в дневнике моих похождений. Чем дольше я всматриваюсь, тем явственнее проступают имена всех жриц, что прелюбодействовали вместе со мной.

В церкви воцарилась тишина. Джанки разбредаются по своим убежищам. У них впереди тяжёлая неделя. Семь дней в ожидании пасторской благодетели.

– Давай уже выходи, самец. Жду тебя на улице.

Признаюсь, я немного испугался. Но голос показался знакомым. Дэл.

Откуда он знает, где меня искать? Что он вообще здесь делает? Я в спешке застёгиваю ширинку, платком вытираю пот со лба и, перешагивая через Марию, направляюсь к выходу.

– Всю проповедь я слушал, как тебя просят приручить какую-то суку. А ты, тихоня, когда кончал, просто скулил. Ни тебе диких криков, ни непристойных междометий. Это хорошо.

Я не эксгибиционист, говорю. Спрашиваю, зачем он здесь?

– Скажем так, я отработал все заказы и хочу прогуляться.

5

– Эпоксидные лаки – это растворы эпоксидных смол в органических растворителях. В бытовых условиях эпоксидные лаки нередко используются для приготовления шпатлевок, склеивания и изготовления сувениров.

Внутри жильё Дэла похоже на магазин подарков для слепых.

– Диэпоксибутан, подобно многим другим эпоксидным соединениям, может вызывать ожоги кожи с образованием пузырей, раздражение глаз и дыхательной системы.

Я спросил, зачем мне это знать?

– Контакт с кожей мезоформ диэпоксибутана приводит к образованию опухолей у мышей, в том числе чешуйчатой карциномы. Ты ведь не грызун?

Нет, говорю.

– Тогда сделай одолжение: перестань задавать глупые вопросы.

Меня не покидает ощущение скованности. Я хочу сказать, в доме столько напомаженного дерьма, что боишься сделать шаг. Им заставлены все полки, несколько безделушек лежит за диваном, пара – на широком подоконнике.

В замках главный зал являлся многофункциональным помещением – суд и трапезы происходили в нём, там же давались представления с музыкой и танцами, акробатами и жонглерами. Общие столы были разборными, а на ночь зал превращался в место для сна. В ранних замках господская семья спала в дальнем конце зала, за возвышением. Это место было отгорожено перегородкой или даже занавесом. В поздние времена к главному залу были добавлены палаты, использовавшиеся в качестве спальни.

Маленькие прихожие современных домов – это всё, что осталось от огромных залов средневековых замков и поместий. Палаты стали будуарами, обставленными миниатюрной мебелью Джиотто или Метрополь. Пространство сжимается, унифицируется, подгоняется под стандарты. "Икея" консолидирует отправки целыми городами, и не разберёшь, где ты проснулся: Огайо, Штутгарт, Осло или Милан. Ахроматическая палитра, дешёвые и аккуратные формы, однообразные спальни с такими же женщинами, выкрашенными во все типовые каталоги, одетыми в торговых центрах тяжести и накормленными "Цезарем". Их фотографии – это копии, а паспорта – копии копий. Им нравятся доступные страны, пирсы, имена на песках, фуршеты. И пока кожа бледнеет, они с каким-то агоническим восторгом разносят информацию о перелётах, точно пилигримы – сифилис. Они это делают. Встают в один ряд и хором запевают песню о себе, полагая, что все только и ждут подобных мемуаров: монотонных вокализов об одном и том же.

Не от того ли мельчает совесть, что стены начинают сдвигаться?

Что ты скажешь, когда тебя случайно раздавит, пока ты переодеваешься в своём микроскопическом гардеробе? Ничего. Ничего ты уже не скажешь.

– При подкожном и внутрибрюшном введении изомеры вызывали местные саркомы у мышей и крыс.

Крошечные ванные пришли на смену греческим термам. Малюсенькие сауны вытеснили римские бани, выполненные из мрамора и украшенные мозаикой. Развалины тесных качалок, смердящие ногами и гнилью немытых атлетов, тренажерные залы, фитнесс-центры пришли на смену палестрам – гимнастическим школам, где юноши могли заниматься бегом и борьбой, метанием копья и диска, плаванием и гимнастическими упражнениями. Я чувствую, как уменьшаюсь. В кармане Пантагрюэля всё просторнее.

Прогресс не оставляет тебе выбора.

Крысы и мыши на игле минимизации личного пространства. Карциномы модных каталогов голландской мебели. Саркомы рекламных роликов, взывающих к ничтожеству.

– Следуй за белым кроликом.

Это Дэл так пригласил меня подняться на второй этаж. Он подвёл меня к одной из дверей.

– Сейчас я покажу комнату Каталины, а ты скажешь, как тебе.

Дэл повернул ручку, и меня окутала прохладная полутьма. Щелчок выключателя. В глаза бросилась знаменитая "усиленная перспектива" Палладио, воссозданная самим "художником" Дэлом Симмонсом.

Я вошёл в крохотный "Олимпико".

Викторианские красные и лиловые тона, плавно переходящие в пастельные оттенки голубого и розового а-ля рококо; смысловое ощущение единства спальни, окно – барочный шедевр. Темная сторона Дэла. Тяга к прекрасному, контрастирующая с напускной циничностью. Всё его красноречие уложено в несколько квадратных метров.

Дэл любит свою сестру.

Он хочет, чтобы я знал об этом. Я тоже люблю свою "сестру" Хилари, контракт обязывает. Но в чём разница? Если любовь заключается в действиях, тогда кровное родство – всего лишь незначительный пункт в списке общего между двумя людьми. Я люблю миссис Бальмонт, потому что выношу её мусор, готовлю для неё ужины и смотрю с ней телевизор. Дэл превращает спальню сестры в произведение искусства, а я интересуюсь в деканате успеваемостью Мадлен Форман, как самый настоящий отец.

Семья – результат дикой пьянки, которую называют свадьбой.

Все эти слова, данные богу во время венчания – сомнительный моцион. Обещать какому-то парню, который, с позволения сказать, чуть популярнее Санты, что ты будешь хранить верность и поддерживать свою вторую половинку в болезни и здравии – блажь, какой сектанты потчуют доверчивых домохозяек.

Господь – величина непостоянная, замените его на что угодно – смысл останется прежним. Ни одна клятва не в силах противостоять потребности человека в удовлетворении. Если нужно будет переступить через мужа, ты это сделаешь. Непреодолимый соблазн поджидает за углом и потирает руки.

Нимфы искушают тебя.

Наводят бешенство и безумие.

Мужья попадают в умело плетёные сети современных Калипсо. Только Гермес приходит не всегда, и семьи распадаются на части. Одиссеи, отчаянно ищущие поддержки в Содоме Пастора Троя. Пенелопы растят своих Телемахов без отцов. Бывшие Электры и Зевсы.

Всего лишь любители присунуть на стороне.

Я спрашиваю Дэла, к чему вся эта роскошь?

– Эй, ты не забыл, что здесь будет жить моя сестра, парень?

Я помню. Ладно, проехали, но зачем ты меня позвал сюда?

– Чтобы ты осмотрелся. Через несколько часов Каталина будет здесь. Так что можешь и остаться. Только внизу, на диване.

"Мама" будет волноваться. И это хорошо. Ведь она будет меня отчитывать, как своего родного, возможно, запретит мне смотреть телевизор, или спрячет мышь от компьютера.

Окей, говорю. Я останусь.

– Отлично. Следуй…

Да-да, за белым кроликом, я помню.

6

Когда ты спишь два часа, да ещё и в чужом доме, пробуждение доставляет некоторые неудобства. Сон прервался глухим ударом багажника, из которого Дэл выудил немногочисленные вещи сестры. Две небольших спортивных сумки, забитых, кажется, не под завязку. Каталина по-прежнему сидит в машине – небольшом минивэне Версо, который по словам рекламы является "динамическим пространством, в котором вы почувствуете себя собой".

И нигде больше. Только в ебаном минивэне Версо.

Вершина конструкторской мысли.

Позволительная роскошь устанавливает порог твоих мечтаний.

"Семейный автомобиль с системой сидений Изи-Флэт-Севен сочетает в себе новый стиль, усовершенствованное управление и максимальный комфорт для всех ваших Я".

Я-муж, Я-рабочий, Я-сексоголик – и все мы обретаем счастье, зная, что у нас Изи-Флэт-Севен.

Я смотрю на попытки Дэла уговорить Каталину пройти в дом, и в памяти всплывает сон, который я видел совсем недавно, покоясь на узком диване, предоставленном мне самим хозяином.

Заброшенный район, по которому я бродил во сне, напоминал тот квартал, в котором мы жили с семьёй, когда мне ещё не было восьми лет. Несколько частных домов, выкрашенных в матовый серый цвет, неподстриженные газоны соседей, отмечавших День Благодарения в кругу ожиревшей родни, и тяжёлый дождь, сгибавший меня пополам в оригами. Каждый шаг на пути к огромному трёхэтажному зданию сопровождался зубным хрустом, ноги тряслись, но я не ощущал боли, только пытался распрямиться и пробиться через массивные капли к той постройке, в окне которой я видел отца, избивавшего мать. Стёкла, казалось, выбиты, а над домом сиял колоссальный коралловый луч, по которому наперекор массивному ливню поднимался розоватый пепел.

Ничего не стало, когда из машины вылезла Каталина, держа за руку брата. Я ошибался. Она совершенно не похожа на Дэла, скорее, полная его противоположность.

Мне вспомнилось полотно Тициана "Любовь земная и Любовь небесная". Эта нагая Венера, которая держала в свой руке сосуд с огнём, олицетворяющим вечное небесное счастье.

Рост около ста семидесяти сантиметров, длинные светлые волосы, мягкие черты лица. И пустой взгляд; взгляд человека, не думающего о том, что ему надеть на завтрашнюю вечеринку.

Коктейльное платье или короткую юбку.

Блузку или футболку Армани.

Взор, наполненный отрешённостью, разрываемый каким-то болезненным отсутствием. Ничего. Абсолютная безучастность в каждом движении. Посмотри на себя и ты. Вечно оглядываешься, переживая, не сдёрнут ли с плеча сумочку. Смотришь по сторонам, не желая попасть под колеса минивэна Версо. Опасность на каждом шагу.

Вдох. И тебя изрезали в клочья за золотую цепочку весом в шесть грамм.

Выдох. На тебя упала прогнившая крыша собственного дома, который ни разу не ремонтировали.

Я хочу быть как она. Не видеть зла, чтобы не бояться.

Я бегу на второй этаж в поисках туалета или ванной. Нужно привести свою голову в порядок перед встречей с любовницей. Зеркало харкает в меня отражением: мешки под глазами, царапина на правой щеке, оставленная часами Марии. Растрёпанные волосы, трёхдневная щетина. Но от меня по-прежнему пахнет туалетной водой, подаренной миссис Бальмонт по случаю дня рождения.

Меня не нужно смотреть, меня необходимо вдыхать.

Контрактный цветок, обеспечивающий ремиссию Каталины.

Около саркофага ещё два персонажа. Девушка, роскошно одетая – в отличие от Венеры, сверкающей своей обнажённой и вожделенной грудью – и сжимающая в руках сосуд, наполненный драгоценными камнями и золотом, что символизируют земное эфемерное счастье. Тициан намекает мне: там, наверху, что-то есть.

И там голое небесное счастье.

И маленький раздетый мальчик. Купидон.

Я наспех полирую зубы щёткой Дэла, мою голову и мчусь обратно, но когда приближаюсь к двери ванной, слышу, что Каталина в сопровождении брата уже на втором этаже. Он сопроводил её до спальни, открыл дверь и сказал:

– Прошу, теперь это твоя комната, я старался сделать всё так, чтобы тебе понравилось.

Каталина ничего не ответила и вошла.

– Располагайся, переодевайся, позже я зайду за тобой и познакомлю кое с кем.

Он целуют её щеку и выходит. Я стою в коридоре и наблюдаю, стараясь оставаться в тени.

– Вуайерист.

Я только вышел из ванной, говорю.

– Не оправдывайся, пойдём вниз, я брошу шмотки сестры в машинку. У меня хорошие новости.

Хорошие новости от Дэла. При всём надуманном уважении, ожидать подобного от него не приходится. Хотя и в Сахаре шёл снег. В феврале семьдесят девятого.

Каталина прекрасна. Ее главное достоинство – молчание. Она не осудит тебя и не станет упрекать. По крайней мере, вслух. Как та Венера с картины, она ничего не говорит, но все её тело несёт определенное сообщение. Аттитюд. Я хочу трахать Венеру. И видеть на её затылке сестру Дэла.

Эти потухшие глаза.

Парить в тусклом луче, засаживая всё глубже и ритмичнее, вдыхая ароматы пепла. Вознестись над невзгодами.

У кармы жуткое похмелье.

За все мои проступки я получаю возможность левитировать. Вселенская несправедливость, божий просчёт, как угодно. Но суть заключается в том, что "хорошо" и "плохо" поменялись местами.

Дэл включил стиральную машину и повернулся ко мне:

– Так вот, друг мой, новость номер раз: один из детских домов скупает практически все мои изделия. Не правда ли здорово? Виварий сам нашел меня.

Что ты имеешь…

– Не перебивай. Вторая новость: Каталина кое-что шепнула мне на ухо.

Это же… прекрасно.

– Нет, друг, это хреново. Еще в лечебнице она сказала что-то вроде "наконец-то я умру", и потом вновь замолчала.

Я потерял точку опоры. С какой стороны тогда это – хорошая новость?

– Для тебя – хорошая. Отчаявшиеся девушки – самые доступные. Но знай, парень, если с ней что-нибудь случится, я лично вырву твою мошонку к ебеням и пожарю на углях миссис Бальмонт. Через час будь в гостиной.

Дэл широко, по-отечески улыбнулся, хлопнул меня по плечу и удалился. Что обычно чувствует мужчина, когда с ним разговаривают в подобном тоне? Злость, отвращение, гнев? А я на секунду испугался. Я хочу сказать, что представил, как по мне проезжает дерьмовый минивэн Версо со всей его системой сидений Изи-Флэт-Севен. И клянусь честью Дороти Бальмонт, что почувствовал, как в мою сторону повеяло холодом из того саркофага, в который так беззаботно заглядывает Купидон.

7

С глазу на глаз. В упор. Знаешь, что сказал Дэл, когда усадил нас с Каталиной друг напротив друга?

– Ну всё, ребят, я вас покидаю. У меня много дел. Веселитесь.

Поцеловал сестру и удалился. А я теперь должен развлекаться в компании немой девушки. Вокруг эти раскрашенные глиняные поросята, стеклянные орхидеи, пластмассовые сундучки и глаза моей любовницы. Что обычно делают в таких ситуациях? Шутят? Начинают разговор с какой-нибудь пик-ап уловки? Да, именно. Но не тогда, когда целью является неодушевленный предмет, который я обязан поиметь в соответствии с условиями, прописанными в контракте.

Ты никогда не думал, что у господа-твоего-бога тоже есть жёлтая повязка?

Чтобы его видели. Распознавали в толпе божков.

Я мог бы с лёгкостью поднять Каталину и перенести в любое другое место. Это называется перестановкой мебели. Предметы меняют свои координаты в зависимости от желания хозяев. Наглядный пример материализации мысли. Сестра Дэла очень органично смотрелась бы на новой кровати. Совершенно голой. И чем дольше я смотрю в её глаза, тем отчаяннее мне хочется сорвать с неё одежду. Почему мужчины любят резиновых кукол? Власть. Силиконовые влагалища, голова которых никогда не болит, а рот открыт не ради порицания. Эластичные рты, которые не роняют пустые слова.

Ты представляешь, как твой спаситель поправляет свою повязку, берёт трость и шагает в направлении автобана?

Фейерверк противотуманных фар.

Но зрачок не сужается.

– Не хочешь чего-нибудь выпить? Я принесу чай, посиди здесь.

Проходя мимо Каталины, я кладу руку ей на плечо. Тактильная информация. Располагает любого собеседника. Но в этот момент она хватает мою руку и тянет к себе. Горячий воздух на губах. Два аквамариновых бездны в закрытый мирок, светящихся в лучах восходящего солнца. Одна бровь едва приподнята. Спонтанная немая сцена. Каталина будто просит помолчать вместе с ней, не предлагать ей чаи, не ходить никуда. Молчать за компанию. Каждый раз, когда она вдыхает, набирает полные легкие, мне кажется, она вот-вот что-нибудь скажет. А я стою, согнувшись пополам, и считаю выдохи.

Пять. Шесть. Семь.

Как тот старик на автобане отсчитывает шаги. Или внедорожники, уходящие от столкновения. Вечно не может везти.

Каталина потянула сильнее. Я сел рядом, но мою руку она не отпустила. Кубиты тактильной информации. На расстоянии пальца начинаешь воспринимать человека органолептически. Её запах играет со мной. Я сижу в филармонии. Ноты листьев фиалки, калабрийского бергамота и розы стремятся к обертонам. Весь классицизм разбивается о лоу-питч итальянского бергамота, сандала и ванили. Теноровый регистр жасмина и абрикоса ослепляет меня. Я не вижу лица Каталины, но понимаю, что мне хочется её поцеловать.

Сорок три, сорок четыре.

Говорю ей, что хочу её поцеловать. Декларация о намерениях.

Она молчит. Наверное, я жду слишком многого от первой встречи. Но по-другому я не могу, спроси у всех этих исповедальных потаскух.

Говорят, что люди с голубыми глазами более чувствительны к боли, чем все остальные.

Я просто сижу рядом.

Тысяча. Две.

Мы просидели три часа, глядя друг на друга. Я не роняю ни слова, а только встаю и включаю музыку, но спешно возвращаюсь обратно. Старик Синатра и его "Незнакомцы в ночи". Каталина провожает меня взглядом, следит за каждым моим действием. Я хочу сказать, что впервые с того момента, как я увидел сестру Дэла во дворе, что-то в её лице говорило о заинтересованности, участии в жизни. Она не просто отрезала по секунде, спокойно умирала, никому не рассказывая о том, что с ней случилось, а расцветала. И если раньше казалось, что она даже не думает, то сейчас её выдавали ладони. Глаза. Брови.

Ты прекрасно понимаешь, что всегда найдётся лихач, который собьёт калеку, не остановившись при этом ни на секунду. Трость упадёт на асфальт. Повязка окропится маджентой.

Всё это время напряженного молчания с Каталиной меня не покидает мысль, что я не хочу говорить. Я ничего не хочу. Мне нравится то, как она смотрит. Как её ладонь мокнет на моей. В этом есть какое-то таинство: проводить время с морально изуродованным человеком. Тебя не отпускает ощущение, что ты сможешь его спасти, сделать то, чего не смогли сделать другие. Профессионалы. Родные. Есть шанс выстрогать из немого полена изящную Мальвину. Вся эта беспомощность играет тебе на руку. Ты никогда не заснёшь спокойно, покуда есть человек, которого ты в силах спасти. А потом уже трахнуть. Но сначала помочь.

Азарт. Восторг. Экзальтация. В такие моменты хочется быть героем, избавлять людей от невзгод, всех людей.

Всех, кому плохо.

Всех, кому хуже, чем тебе.

И вот она, моя любовница, молчаливая заготовка, которую когда-нибудь я познакомлю с миссис Бальмонт. Со своей "матерью". В отношениях с фиктивной гражданской женой – Аннет – появится липовая интрижка. У Мадлен – мачеха. Такая, о которой она мечтала. Красивая и добрая.

В мире искусственных фантазий проблемы – соответствующие.

Надувные матери и бутафорские мужья.

Всё ради одного – памяти.

Когда-то тебя научили сосать грудь, делать единственное глотательное движение, уважать отца, делиться секретами с сестрой. Но этого не стало. И ты – всего лишь ты. Не сын Анджелы или брат Мелиссы.

Яне выдерживаю и спрашиваю Каталину, зачем она сказала Дэлу, что скоро умрёт?

А Фрэнк поёт нам: "Начиная с этой ночи, мы всегда будем вместе".

Я повторяю вопрос.

"Любовь с первого взгляда, любовь на века".

В конечном итоге, разгоряченный желанием спасти Каталину – спасти от самой себя, я перехожу на крик. Почему?

За неё отвечает Синатра: "Незнакомцы в ночи, два одиноких человека".

– Для первого свидания ты чересчур возбуждён, не находишь? – в дверях появился Дэл, в руках он держит пакеты с покупками.

Я говорю, мол, не знаю, что на меня нашло.

– Ладно, ладно. Не извиняйся. И вообще, думаю, тебе пора домой, я позвоню в течение часа, нужно будет поговорить.

Я повернулся лицом к Каталине. Она по-прежнему смотрит на меня. Я сказал, что рад знакомству и что скоро мы увидимся.

– Ну, всё, выметайся, Казанова! – улыбнувшись, предложил Дэл. Вроде как по-братски на этот раз.

Долгая дорога домой. Мимо уставших одноэтажек, вдоль неспящей дороги, по которой шагает создатель. Поправляя свою желтую повязку, постукивая тростью. Ещё секунда – и он лежит, не видя карету скорой помощи, красно-синие вспышки, протоколы и зевак, собравшихся поглазеть на сломленное тело. Видел ли он всё это когда-то? Я не знаю. Но думаю, что создать подобное мог лишь слепой. Слепой, который, должно быть, проделал тот же фокус, что и со своим сыном.

Посыпал дождь.

8

Вернувшись домой к миссис Бальмонт, я сразу же поднялся к себе, закрыл дверь и лёг на просторную двуспальную кровать. Все разговоры – завтра.

Немота заразна.

Даже беседу с Дэлом, о которой он заикнулся, можно отложить до утра. Всё это сейчас не имеет значения. Нужно понять, что делать с Каталиной, что я скажу завтра "маме". Стук капель о подоконник успокаивает. Город гаснет с закатом. Сегодня же он засыпает, завернувшись в тучи. Одежда впитала аромат духов моей любовницы. Роза, фиалка, бергамот. Немота заразна, роза, фиалка…

Я становлюсь тяжелее. Кофта поглощает дождь – тяжёлый, тяжёлый дождь. Он ломает мой череп и заливает краевые извилины. Происходящее не может быть неправдой. Земля-магнит притягивает к себе с невероятной силой. В шаге от дома я замер. Над головой – всё то же свечение, пепел ложится на плечи, попадает мне в рот. Ваниль.

Каждый пятый день – избиение. Каждый десятый – изнасилование.

Так отец боролся с зависимостью мамы. Так отец боролся с дочерью-шлюхой.

Семья – это паутина, которую вьют несколько человек, чтобы когда-нибудь в неё попасться. Ты видел, как капли ложатся на ниточки? Это произведение искусства. Старый слепой самозванец не в силах создать подобное. Это исключение.

Некоторые пауки живут более тридцати лет.

Некоторые отцы – чуть более тридцати.

Он был типичным пауком-птицеедом. Сыграйте перед ним на скрипке, и он обязательно выползет. Просто потому, что паутина колеблется. Что-то не так. Или добыча.

Остаётся сделать шаг, протянуть сухую конечность, повернуть ручку. Вдохнуть поглубже и замереть. Вопли сестры всплывают, будто я слышал их вчера.

– Папа, мне очень больно!

– Заткнись, сука. В следующий раз ты подумаешь о том, как папа отреагирует. Еще один уёбок между твоих ног, и клянусь богом, ты, мразь, будешь визжать ещё громче.

Анальное проникновение без смазки по рассказам Мелиссы похоже на ожог. Только горит твоя прямая кишка. Так, словно в задницу запихивают огромный футбольный мяч; ты уже не можешь терпеть, а усилия всё жестче. Она кричала, но никогда не плакала. За неё это делал я.

Скулил, как последний недоносок, запираясь в чулан, в котором вечно воняло грязным бельём и влажным деревом. Он кончал прямо в неё, закуривал и открывал бутылку пива. Дело сделано. Все воспитаны.

В свои четырнадцать лет Мелисса была мечтой любого мужчины. Юная, упругая и опытная.

В свои девять я был знатоком анальных фрикций.

И я должен открыть дверь. Это на уровне инстинкта. Разум не имеет над тобой власти, откуда-то изнутри идёт это непреодолимое желание. Хруст механизма. Паук разделывается со своей жертвой.

Каталина. Под моим отцом. Его футболка устлана кровавыми пятнами. Восемь ножевых ранений, нанесенных собственной дочерью. Восемь ножевых ранений, сделавших этот мир чуть светлее. Восемь дыр, о которых никто не знал. И Каталина – она уставилась на меня как тогда, в гостиной. Её тело сотрясается от мощных толчков. Желудок выталкивает содержимое, дрожь, дождь…

Я проснулся оттого, что стало трудно дышать. Рвота перекрыла дыхательные пути. Привкус страха. Так пахнет волнение – мочой, кислотой и непереваренным сэндвичем. Писк автоответчика. Видимо, звонил Дэл.

"Приятель, я не знаю в чём тут дело, но когда Каталина ложилась спать, она улыбнулась мне. Такими темпами ты получишь не только мою сестру, но и меня. Жду завтра вечером. И бери трубку, когда тебе звонят, придурок".

Она улыбнулась. Но ещ ё вчера была рада смерти. Следовательно, всё хреново.

Семь часов утра.

Город просыпается в объятиях тумана.

Дороти Бальмонт преспокойно спит, обняв потёртый фотоальбом, а на тумбочке стоит синий контейнер с бумажными салфетками. Ничего не меняется, если никто не хочет что-либо менять. Жизнь застывает в точке кармического воздаяния. Окна твоего дома превращаются в картины, ведь изображение остаётся прежним. Не нужно покупать репродукции, копии картин Ван Гога или Моне. Окно отлично подойдёт в качестве украшения любого интерьера. Хочешь пейзажной атрибутики – отправляйтесь за город. Индустриальное искусство – промзона.

Географический детерминизм определяет степень твоей свободы.

Кофе. Две чашки кофе.

Сужаются кровеносные сосуды. Печень выбрасывает в кровь уйму глюкозы.

Расслабляются дыхательные пути. Мобилизация.

– Сынок!

Дороти. Должно быть, включенный телевизор выдал меня.

– Слава богу! Живой. Ушёл позавчера, даже не позвонил, не сказал, где ты, в порядке ли ты. Я волновалась.

Она прижала меня к своей огромной груди. Такая реакция – что-то вроде удара по яйцам. Неожиданно, внезапно. Спрашиваю её, не будет ли она ругаться?

– Да господь с тобой! Главное – с тобой всё хорошо. Ты завтракал? Нет? Тогда иди в гостиную, я быстро умоюсь и что-нибудь приготовлю. Вот и славно…

Где-то в моей голове, в самых далеких и пыльных её уголках, происходит серия крохотных землетрясений. Привычка приготовила меня к долгому разговору, наставлениям и упрёкам. Что я получаю в итоге? Объятия и завтрак. И счастливое, воистину счастливое лицо "мамы". Коллапс. Блэкаут. Видимо, бесконечный поток однообразия порой выплёвывает нечто экстраординарное.

Иногда паук-птицеед может лишь ударить передними лапками для отпугивания.

Карма в голос смеётся надо мной.

– Кстати, не помню, говорила я тебе, или нет, но завтра нам нужно быть на похоронах Бэтти Тэйлор.

Спрашиваю, что с ней случилось?

– Сынок, все умирают.

Возможно, память подчас подводит Дороти, но не логика.

– Ты завтра ничем не занят?

Говорю, что свободен.

– Вот и хорошо. А то я одна не добралась бы до кладбища. Всё, садись, ешь. А я пойду, послушаю новости.

Все умирают. Слушаешь ли ты новости, или жаришь бекон. Трахаешь Эмили подо мхом или же блюёшь на себя, видя ретроспективные сны. Вдыхаешь тлетворный душок догорающей помойки или же ароматы фиалки, бергамота и розы. Немота заразна. Нет. Немота неизбежна.

9

Тысячи надгробных плит, изрезанных и молчаливых. Все эти имена…они когда-то что-то значили. А сейчас только имена. Фрэд, Эллис, Мадонна. У них были дружные семьи, любимая работа, признание. Покажите мне человека, счастливого в браке, довольного тем делом, которым он занимается, но притом уважаемого и необходимого во враждебной среде.

Замена переменной.

Вместо ужина в ресторане со своей супругой ты идёшь на встречу с деловым партнёром, женщиной, которую тебе необходимо поиметь, дабы расположить к себе, непробиваемую холодную суку. Ты вроде как невзначай задеваешь ногой её голень, говоришь ей о том, как она прекрасно выглядит и что её аромат сводит тебя с ума, что невозможно сосредоточиться на беседе. Вы выходите из "Бордо", останавливаете такси, ты открываешь, как истинный джентльмен, дверь своей спутнице и садишься рядом. На расстоянии ладони может показаться, что возникло какое-то сексуальное напряжение между двумя подвыпившими партнёрами. Сексуальное напряжение ценой в половину имущества.

Ты кладёшь руку на её колено и озвучиваешь водителю пункт назначения. Отель "Хилтон". Убеждаешь даму, мол, что там есть все условия, необходимые для переговоров.

Гигантская двуспальная кровать.

Минибар.

Джакузи.

Атрибутика выгодного контракта. Её морщинистая и рыхлая грудь стучит по твоему подбородку, а тощие ягодицы врезаются в бедренные мышцы. Она кудахчет, сидя на тебе, так, словно её никто не трахал годами. И ты это знал. Надел два презерватива, чтобы погасить собственную брезгливость. Но брезгливость – это единственная причина не спать с кем попало ради выгодной партии. Разве нет? Жена поймёт. Должна, по крайней мере, понять. Она же хочет новый дом в районе Холмов. "Дорогая, я вчера переспал с Греттой, помнишь её? Я знаю, ты не обижаешься".

Момент истины. Ты жалеешь, что заключил брачный контракт. Элементарный просчёт. Незнание математики женской души. И вот он, этот серый надгробный камень. "Фрэд Далтон". Любая могила – оплот лицемерия. Посмотри на венки. "Любимому отцу, восхитительному сотруднику, великолепному дяде". Любит ли его жена после того, как он закидывал палку в каком-то говённом отеле пожилой бизнес-леди? Не насрать ли двухлетним племянникам на человека, которого они и не вспомнят через неделю? Сотрудники? Это всё те же любители погоревать, мастера предаваться скорби, магистры сострадания. Выйти из душного, пропитанного менеджерским потом офиса и хорошенько надраться. Панихида – лучший повод, который разобьётся о недоверие жён, возмущённых видом своих мужей. Своих стен. От которых в итоге остаётся только камень. Рано или поздно. И неважно по какой причине они окажутся в деревянной ловушке.

Ты едешь на машине и видишь, как на встречную полосу вываливается огромный Фредлайнер. Инстинкт жизни подавляет инстинкт смерти, руки выкручивают рулевое колесо до отказа, автомобиль оказывается в кювете. Пока ты куришь шестую сигарету и дожидаешься эвакуатора, в голове стробоскопом мелькает одна и та же мысль. Ты ехал домой, чтобы выпить бутылочку пива и расслабиться, сидя перед телевизором. И вот ты чуть не погиб.

Пугает не мысль, что ты мог умереть.

А альтернатива.

Ты мог приехать домой и продолжить спокойно разлагаться. Пиво или смерть.

Жажда приключений порицает тебя, лёжа на плече и нашептывая: "Лучше бы ты помер, друг, лучше бы ты помер".

Дэл? В костюме. Я не удивлюсь, если сегодня еще кто-нибудь умрёт.

– Засунь своё удивление куда подальше, приятель. Пока мы с тобой провожаем мисс Тэйлор в долгий и славный путь, Каталина сидит дома одна. Так что пойдём к могиле, простимся, и ты поедешь к сестре: там сможешь смотреть на неё, сколько влезет.

Ты знал Бэтти Тэйлор?

– Конечно, знал. Она покупала у меня сувениры, ими весь её дом завален. Пару месяцев назад у неё скончался муж, вот теперь она.

Земля устлана красной листвой, делаешь шаг, а жёлтый подшёрсток прощается со своим позвоночником. Так хрустит осень. Серые акаты над головой орошают нас. На каких бы похоронах ты ни присутствовал, всегда звучит пошлая фраза вроде: "Даже природа оплакивает смерть Бэтти". Все хотят думать, что они кому-то нужны.

Природа оплакивает живых.

Вчера мы ездили с Дэлом в детский дом, которому он теперь продаёт свои изделия. Две сотни глаз, разглядывающих твои руки. Не принёс ли ты чего, не подбросишь ли мелочи. Если бы я не знал, в каком учреждении оказался, то мог бы подумать, что попал в обыкновенную школу. Все дети были аккуратно одеты, не было этих перепачканных физиономий, которые показывают в кино. На каждого тощего мальчугана с ускоренным метаболизмом приходилось по два атлета и толстяка. У этих детей всё хорошо. Ну, за небольшим исключением – их когда-то выбросили как прокладки.

Но они смотрели на мои руки. Ждали, что сейчас я залезу в карман и достану оттуда счастье. Или сотру им память. Что угодно, только бы разбавить это четырёхстенное уныние. Почему я вспомнил об этом визите? Вид из окна. Детское кладбище. Самое честное кладбище из тех, которые мне доводилось видеть. Никаких венков, никаких "помним, любим, скорбим". Всего три надписи.

Имя.

Годы жизни.

"Господь помнит каждого".

В игровом зале, на доске почёта, висело три сочинения, победивших в литературном конкурсе среди детей десяти-двенадцати лет.

Какие они – мои мама и папа.

Аманда Г. Десять лет.

Я помню своих родителей. Они часто приглашали своих друзей. Кто-то уходил на кухню и что-то жарил в духовке. Но я никогда не кушала то, что они там готовили. Какие-то шарики, растения, кажется. Потом они закрывались в спальне и выходили через час или два с красными и довольными лицами. От них пахло йодом. У папы в руках всегда был мешочек с какими-то обёртками, а один раз я даже разглядела шприц. Я спросила его, не заболел ли тот, а он, сев на диван, сказал, чтобы я убиралась к чертям. Мама у меня была очень красивая. Мне нравились её короткие юбки и туфли на высоченном каблуке. Ночью она уходила на работу, а возвращалась под утро вся растрёпанная и злая. Часто у неё на лице были синяки. Они с папой никогда мне ничего не рассказывали. А я знала, что маму бьёт сутенер. Моя мама была шлюхой и наркоманкой. Отец торговал героином и тоже кололся. Просто я не хотела обижать своих родителей. Я любила их. Просто так. За день до появления социального работника папа попросил пережать ему руку жгутом. Он сказал, что заболел. Я всё сделала правильно. В тот вечер он принёс мне мороженое. Самое обыкновенное. Усадил к себе на колени и, засыпая, напевал одну и ту же фразу: «Эти люди…скучные, как Новый Орлеан, они все идут вниз, как южное солнце». С его хрипом уснула и я.

Скучные, как Новый Орлеан, люди. Они все идут вниз, словно южное солнце. Ты никогда не поверишь в то, что это написала десятилетняя девочка. Мне не хочется ее жалеть или плакать. Возможно, пожать её маленькую ручонку и сказать, что ей повезло. Крупно повезло.

Вокруг меня знакомые и друзья Бэтти Тэйлор. Все они утирают платками сухие глаза и посматривают на часы. Ждут, когда кортеж отвезёт их в дом усопшей, где можно будет выпить виски со льдом и поговорить о своих проблемах.

– Сынок, отвезёшь меня домой?

Дороти не такая как они. Я уже говорил Аннет, что миссис Бальмонт самая одинокая из всех, с кем мне приходилось работать. Живой памятник состраданию. Я не хочу, чтобы она пропускала через себя чью-то смерть. Не хочу, чтобы Дороти обнимала свой фотоальбом каждую ночь, думая, будто это что-то изменит.

Воспоминания тянут вниз, подобно необратимости, что влечёт за собой южное солнце.

Когда гроб опустили на дно могилы, и работники принялись его закапывать, Дэл что-то буркнул себе под нос.

– Я сделал всё, что мог. Веселитесь.

С кем ты разговариваешь?

– С бабушкой твоей. Отвези Дороти домой и отправляйся к Каталине. Тебя ждёт сюрприз.

10

"Langoth". Если ты не слышал об этой конторе, значит, ты думаешь, что счастлив. Либо уже был клиентом компании "Лэнгот".

Название предложил автор идеи о "затирании памяти" – Пол Маккалеб. Во время презентации своего метода, который в научных кругах именуют "моделирование диссоциативной фуги и ретроградной амнезии с помощью электросудорожной терапии", он рассказал, почему выбрал именно этот термин:

«Лэнгот – это староанглийское слово, которое означает специфический вид тоски. Человеку могли привидеться бог, райские кущи или же огромное око в стене его спальни. То, чего не было на самом деле. Никогда. Плод воображения. Но всю оставшуюся жизнь он ищет знаки, записки, намёки на то, что когда-нибудь вновь встретится с увиденным».

Какой-то умник назвал подобное явление – ложный инсайт. Ты что-то видел, тебя это впечатлило, но разглядеть как следует – не успел. Второсортное просветление.

Как будто подразнили.

Работа "Лэнгот" заключается в следующем: ты не хочешь помнить ничего из своей жизни. Тебя не устраивают отношения в семье, не можешь справиться с расставанием, тебе кажется, что суицид – самый точный ответ на вопрос одиночества. Ты обращаешься за помощью к специалисту, он рассказывает о том, что тебя ждёт впереди, и какую сумму ты обязан заплатить.

«Методика, предложенная доктором Маккалебом, практически безопасна и почти не имеет побочных эффектов и противопоказаний. Основной же эффект достигается с помощью аппарата электросудорожной терапии. Серия однополярных прямоугольных импульсов тока проходит через соответствующие структуры мозга и воздействует на его нейроны. При этом память на универсальную информацию (литература, науки) сохраняется».

Предварительно ты должен написать сценарий последующей жизни. Легенда, которой будут следовать санитары "Лэнгот", как только ты придёшь в сознание. То, какой ты видишь свою жизнь после "затирания". Ты должен отнестись к этому максимально серьёзно. Нельзя требовать от них информацию вроде "сэр, вы – рок-звезда или миллиардер". Если ты не Ларс Ульрих или Уоррен Баффет, конечно.

Новое имя.

Новое место жительства. Ты обязан позаботиться о том, где будешь жить.

«Мы рекомендуем отель, желательно, в другом городе. Оплачивайте заранее три недели проживания, так как во время ремиссии вам нельзя будет работать, и в легенде указывайте ту специальность, которой обучены. Мы не делаем новых людей. Мы помогаем забыть старых».

"Вы должны понимать, что личность – это, прежде всего, субъект социокультурной жизни, носитель индивидуального начала, самораскрывающийся в контекстах социальных отношений. Ваш опыт – ваша личность. Всего, что было раньше, не станет. После процедуры вы – социальный покойник. Ничто. Вы проснётесь и увидите кучку санитаров, пытающихся вам впарить какую-то ерунду. Первый вопрос, который вы зададите: «Что со мной произошло?»

«Можете предложить свою версию произошедшего. Можете посоветоваться с нами. У нас предусмотрено более пяти сотен различных сценариев, в которых объясняется ретроградная амнезия. То, почему с вами произошла беда, – один из важнейших этапов в моделировании последующей жизни. Была ли это ваша ошибка, или же таково стечение обстоятельств».

«Вы одиноки. Вам больно. Но не ждите, что вы очнётесь преисполненными решимости и внутренних сил. Полнейшая дезориентация. Незнакомые люди, странное помещение. То, что вы выберете для себя-будущего, станет фундаментом для всех оставшихся лет вашей жизни».

«Нужно продумать всё до мельчайших деталей. У нас работает более ста консультантов-редакторов, которым будет передан ваш сценарий. Это делается на случай, если есть какие-то логические несоответствия, или что-то выпущено из вида. После правки легенды вы вновь прочтёте её и тогда подпишете договор».

«Я вновь и вновь акцентирую внимание: любая информация после пробуждения будет казаться правдой. Не спешите со сценарием».

«Вам всё предельно ясно, или возникли какие-то вопросы?»

Что отвечают на это люди, которые готовы даже на самоубийство?

«Я всё понял».

«Да, всё ясно. Лишь бы уже приступить к процедуре».

«Ясно. Можно ли заказать сценарий у ваших редакторов, чтобы ускорить процесс?»

«Можете просто стереть все?»

Это обречённые люди. Поколение безвольных недоносков, у которых появилась возможность избежать ответственности. Свалить всё на потерю памяти. Они считают, что погасить боль – это стать счастливым. Они убеждены, что страдания – единственный барьер в достижении благоденствия. Их родители – люди, распорядившиеся их жизнями не так, как нужно было это сделать. Все всё знают. Но никто не думает о последствиях. Счастьезависимые отбросы.

Один из ста клиентов – действительно нуждающийся в помощи человек, прошедший все круги ада, но оставшийся в живых. Война, цунами, смерть любимой женщины. Для бегства есть сотни причин, но настоящая – лишь одна. Даже если такая причина имеется, ты избавляешься не от того, что на самом деле тебе мешает. Всё равно что вырезать аппендикс, умирая от воспаления лёгких. Один из ста, тот самый "реально нуждающийся", развернётся и покинет "Лэнгот", плотно прикрыв эту дверь. Стереть память – стать никем. В своих надуманных трагедиях ты не слушаешь, что тебе говорят. Ищешь лазейки, ведущие к просветлению. Кроты, роющие норы к золотым горам. Слепые трудяги, бессмысленные и несущественные.

Подобно тому, как разгораются споры и дебаты вокруг эвтаназии, или смертной казни, некогда разверзлась пропасть и над методикой доктора Маккалеба.

"Я не убиваю людей, а облегчаю их участь. Вы никогда не хотели проснуться другим человеком? Не быть заложником сложившейся безвыходной ситуации? Только представьте: вы никому ничего не должны, выстраиваете свой собственный мир, обрастая теми знакомствами, которые вам действительно нужны. Делаете не то, чему вас учили, а то, чему научили себя. Рядом не будет такого человека, перед которым вы бы испытывали чувство стыда за содеянное. Наивысшая ступень одиночества – независимость. И одиночество – это не проблема сама по себе. Люди часто путают непонимание их натуры с эмоциональной изоляцией. Всё, что вы могли сделать, осталось за дверью чужого мнения. Суждение извне – самый надежный стопор, непреодолимая баррикада, которую мы научились рушить. Подобные проблемы, по большей части, касаются молодых людей. Проще говоря, они готовы менять что-то. Люди преклонного возраста – трусы, их консервативная модель мышления рождает плотную защитную оболочку, вирусный капсид. Они никогда не признаются, что их не устраивает собственное существование. Потому что это не солидно, потому что это не по-взрослому. Это люди полагают, что знают устройство мироздания, где главный аргумент – опыт. Где возраст – гарант абсолютного знания. Они глубоко ошибаются. Заблуждение – продукт конфликта двух мнений, вбиваемых в одну голову. Дайте себе шанс…"

То была одна из самых лживых апологий, что мне доводилось когда-либо слышать. Пол Маккалеб – герой, победивший саму боль. Человек, избавивший землю от одиночества. Чушь собачья. Казалось бы.

"Лэнгот" не знает, что такое "выходной". Очередь к ним выстроилась года на два вперед. Все хотят начать жизнь с чистого листа. В самом прямом смысле.

Все хотят быть идеальными.

Все заканчивают на кладбище.

«Мистер Симмонсон, ваш сценарий был одобрен редакторами. Мы назначим процедуру на восемнадцатое число». Последние слова сотрудника «Лэнгот», некогда адресованные некому Дэлмеру Симмонсону.

11

Прошло всего три секунды, и дверь открылась. Возможно, мне кажется, но Каталина ждёт меня, ждёт, когда я заговорю или уставлюсь на её кобальтовые глаза. Чуть отойдя в сторону, она приглашает меня войти. В доме пахнет санталом.

Санталовое масло отлично фиксирует верхнюю и нижнюю ноту аромата. Но сейчас всё чаще используют синтетические заменители.

Седьмой круг. Горючие пески. Лихоимство.

Сестра Дэла берёт меня за руку и ведёт на второй этаж, наверное, в собственную комнату. Я иду чуть позади. Оторвать взгляд от задницы Каталины невозможно. Она делает шаг, а ягодица, прикрытая спортивными штанами, подмигивает мне, дразнит, хочет, чтобы я к ней прикоснулся. Ровно двадцать ступеней. Каталина ускорила шаг и, поравнявшись с ванной комнатой, резко останавливается. Оборачивается, смотрит, а свободной рукой толкает дверь.

Напротив душевой кабины стоит табурет – самый обыкновенный и деревянный, скорее всего, изготовленный самим Дэлом-мать-его-Мастером-Симмонсом. Продолжая поддаваться её воле, я вхожу, не совсем понимая, что происходит. На раковине лежит какой-то листок, сложенный вчетверо – немного пожелтевший. Каталина отпускает меня и падает на пол душевой кабинки. Двадцать минут я стою, пытаясь понять, чего она от меня хочет. Сев на табурет и подавшись немного вперед, я все же спрашиваю, что мы здесь делаем?

В ответ – молчание.

Мне стоит посмотреть на листок?

Никакой реакции.

Минуты отбивают множества моих недоумений.

Я чувствую, как напряжение сдавливает грудь, что-то идёт не так. Предчувствие трагедии.

Раскат грома, и я вижу, как бритва рассекает вену на хрупком предплечье. Опаловый кафель покрывается эритроцитами, а Каталина, прищурив один глаз, по-прежнему сверлит моё лицо взглядом. Нельзя это назвать ужасом или паникой. Ступором или прострацией. Всё, что тебе известно, – нужно остановить кровотечение. Ну, чтобы человек не умер.

Шесть салфеток на место пореза.

Перетягиваю носком локоть. Поднимаю конечность выше уровня сердца.

Латая рану и вспоминая, где находится ближайший госпиталь, я замечаю, что Каталина не сопротивляется, не паникует, даже почти не дрожит в отличие от меня. Она не хочет умирать. Или не боится. Я беру её на руки, предварительно схватив листок и сунув его в карман.

Седьмой круг ада. Город Дит. Минотавр впускает Каталину, но я её туда не пускаю.

Те двадцать скоротечных ступеней показались нескончаемыми на пути к свободе.

Я кричу, чтобы Каталина подняла руку.

Ничего.

Подними, подними сраную руку!

И она сделала это. Она услышала меня, исполнила то, о чём я ее попросил.

Сотни домов проносятся мимо и остаются где-то там, позади. Неважно, что у тебя за спиной. Сколько бы родных и близких ни погибло, ты всё равно найдёшь способ утешить себя. Боль пройдёт, воспоминания когда-нибудь уйдут. Нет ничего вечного, нет ничего святого. Всё проходит. Любовь, дружба, здоровье. Не нужно надеяться на то, что ты в любой момент можешь пойти в «Лэнгот» и стереть данные о собственной матери. Как будто её никогда и не было.

Не надо писать предсмертные записки, надев на шею петлю или приставив дробовик к подбородку. Да, покончить жизнь самоубийством – смелый поступок, кто бы что ни говорил. Все эти слюнтяи, утверждающие, будто суицид – удел слабых людей, найдут тысячу причин не глотать горсть Прозака. Каким бы говном они ни были. Им просто не хватает смелости. Но бежать от боли – бесполезно. Её нужно замещать. Не знаешь как? Зайди в любую школу, посиди на уроке химии. Твоя память – это субстрат, в котором будет происходить реакция замещения. Что ты возьмёшь за атакующий реагент – исключительно дело вкуса.

Выйди на улицу и пальни из того самого дробовика по прохожему. Познакомься с какой-нибудь шлюхой, накачай её самым дерьмовым пойлом, затащи в кровать. Знаешь, что еще лучше? Не предохраняйся. Заставь свои поджилки высохнуть. Встань на колени перед случайностью. Почувствуй, каково это – отсосать у фортуны.

Каково это, когда её член разрывает тебе глотку.

Вернись на второй круг. Пусть твоя душа разобьётся о скалы преисподней.

Семирамида, Клеопатра. Похотливые и развратные. И они там, где нет Венеры и Купидона.

Дыхание Каталины становится всё тяжелее. Её бледное лицо по-прежнему невозмутимо.

Госпиталь через пару километров.

Предчувствие трагедии. Тебе кажется, что вот-вот у твоих ног разверзнется пропасть, а дальше – только затяжное падение. Ты никогда не сумеешь среагировать.

Вверх или вниз, вверх или вниз. Что ты выберешь? Южное солнце или ничего.

Мысли закручивают ураган, Минос подхлёстывает плетью, адреналин провоцирует меня. Заставляет утопить педаль. Положить стрелку. Всё что угодно. Лишь бы успеть.

Каталину уводят в отделение скорой помощи, медсестра заверила меня:

– Не беспокойтесь. Вы – молодец. Всё сделали правильно.

Я предупредил её, что Каталина не разговаривает.

– Ещё бы, такой стресс. Мы всё понимаем, ожидайте в приёмной.

Даже если ты знаешь, что всё будет хорошо, заверения постороннего человека заменяют мощнейший антидепрессант. Скажите мне, что завтра солнце застынет в зените и вечно будет освещать мой путь, и я возрадуюсь, будто младенец первого круга, и отправлюсь в исповедальню. Смачно засажу какой-нибудь Франческе или Дидоне. Будь проклят пастор с его речами: "Нас почитают обманщиками, но мы верны; мы неизвестны, но нас узнают; нас почитают умершими, но вот, мы живы; нас наказывают, но мы не умираем; нас огорчают, а мы всегда радуемся; мы нищи, но многих обогащаем; мы ничего не имеем, но всем обладаем".

Я достаю тот листок, который лежал на раковине в ванной комнате.

Иногда так бывает: попытка самоубийства кажется сущей мелочью по сравнению с маленьким желтым листочком…

Письмо начинается так: "Дэл Симмнос. Тебя ведь так теперь зовут?"

Это послание, написанное самим Дэлом перед затиранием памяти.

Компания "Лэнгот" научилась стирать людей. Мистер Симмонс научился стирать эмоции. Может быть, он не первый, кто додумался провернуть подобное. Но то, что мне теперь известно, и, скорее всего, известно Каталине, меняет ситуацию в корне.

Круг девятый.

Предатель родных.

Брут, Кассий, Иуда Искариот, Дэл Симмонс.

– Ваша девушка в порядке, кровопотеря незначительная. Через пару минут можете отвезти её домой, но не оставляйте…

Заткнись. Приведи Каталину. Нам пора убираться.

Пока гарпии не истерзали наши тела. Сука…

12

Мы остановились в дешевом мотеле "Зевс", который находится в сотне километров от города. Когда мы добрались до него, уже стемнело. Нас встретила пожилая женщина с сигаретой в зубах, отчаянно давившая таракана прокуренной газетой.

Такое ощущение, будто Каталина забрала все мои силы в дороге. В свете мигающих ламп нашего будущего ночлега её лицо кажется лиловым. Увидев свою физиономию в разбитом, висящем за административной стойкой зеркале, я лишь убедился в собственном предположении. Рана, оставленная мне Марией в исповедальне, не желала затягиваться, глаза – две красные паутины, наполовину прикрытые веками. Щетина. За ухом – намокшая сигарета.

Потрёпанный Аль Пачино.

Лицо со шрамом.

Говорят, одиночество – эмоциональное состояние человека, связанное с отсутствием близких, положительных эмоциональных связей. Стоит лишь подумать о подобной комбинации слов, как становится ясно – такое определение мог дать лишь воистину одинокий человек, социолог-отличник или психолог-аутист. Они говорят, что к одиночеству ведут низкая самооценка, слабые навыки общения.

Я вообще не говорю в исповедальне. Я просто трахаю своих подруг.

Но становлюсь ли я всё более одиноким от того, что не налаживаю с ними прочный контакт?

Испытываю ли я положительные эмоции, когда Эмили раздирает мой лобок?

Иногда не нужно быть Демосфеном, чтобы заиметь человека. Прижать его к себе или поцеловать. Или дать в рот.

Полифоническое одиночество.

Ты знаешь, что можешь позвонить кому-либо, выпить пива с этим "кем-либо", осуждая эвтаназию, или обсудить с "Другом" проблемы в постели. Всегда найдётся такой человек, который выслушает, даст нелепый совет, возомнив себя врачевателем искалеченных душ. Ты пожмёшь его руку, или же поцелуешь её. И всё. Ты заснёшь крепче прежнего, взбив гипертрофированную подушку своего эго и укрывшись грязным одеялом одиночества. Вселенная останется на месте.

Комната, в которой мы с Каталиной проведём ночь, похожа на тюремную камеру: узенькое окно, единственный источник света – люминесцентная картина с изображением Бруклинского моста, две узкие кровати, разделённые деревянной тумбочкой, на которой покоится старенький телевизор. Я – это часть натюрморта. Вязкое однообразие.

Стены испещрены надписями, сделанными маркерами, ключами. Тем, чем можно оставить отметину.

"Я видел Бога"

"Там, где сотни рек, текущих вспять"

"Во мне что-то живёт. Что-то пожирает меня изнутри"

Рекурсия.

Четыре пустых стены. Тысячи затёртых книг, с помощью которых ты воссоздаёшь миры, всецело поглощающие тебя и твои рефлексии. Сотни исцарапанных дисков, пересмотренных до глазного геморроя. Братья и сёстры, в компании которых ты находишь диалог. Зачем нужны партнёры, если можно выделить специальный день для мастурбации? Миллионы аксессуаров в отсутствии наряда. Уныние не разбивается о стены, но отражается от них. И каждый новый инсайт, каждое осознание собственной ненужности – плевок в копилку одиночества.

В номере, видимо, ни один человек решил покончить с жизнью, пустив пулю в висок. Обои над кроватью не единожды чистились, но алые пятна по-прежнему проступают. Своеобразный кровавый нимб над головой Каталины. Она почти полностью укрылась одеялом, спрятав повреждённую руку под подушку. И она прекрасна.

Уникальное знание.

У тебя есть всё. Возможности, время и средства. Любой шаг – это шанс, частично гарантированный успех. Но в твоей голове есть такой угол, в который не может проникнуть сила воли и выдрать оттуда ненужное воспоминание. Ненужную информацию, провоцирующую дикую боль.

"Дэл Симмонс. Тебя ведь теперь так зовут?"

"Это ты сжег своих родителей!"

"Отправь Лину в "Лэнгот", напиши за неё сценарий"

Обрывки фраз из письма. Они не дают мне заснуть. Судя по виду листа, на котором Дэлмер Симмонсон писал самому себе, послание увидело серый свет несколько лет тому назад. И если Каталина перед нашей встречей находилась в "Лэнготе", почему Дэл тянул с затиранием её памяти? И что он ей сказал, раз она до сих пор не разговаривает ни со мной, ни с кем бы там ни было? Ответы есть в тетради, в которой Дэлмер представил собственное жизнеописание, чтобы у него-возродившегося имелась полная информация. Вся эта афера с "Лэнготом" – всего лишь попытка избавиться от переживаний. Дэл по-прежнему располагает информацией о своём прошлом, но теперь он не подавлен, он не винит себя. Потому что он не знает, кто его родители. Почему он, Дэл Симмонс, должен их любить и уважать? Жалеть о том, что убил их? Это не имеет значения, так как теперь его родные – это неловкое упоминание в мемориальной тетради. Несколько строк, посвящённых незнакомым людям.

Уникальное знание – своего рода подарок людям. Несомненная удача, фарт. Ведь если каждый человек смог бы выжигать воспоминания напалмом, не было бы ничего. Воспоминания создают эмоции.

"Свали всё на сестру"

"Пусть думает, что это её вина"

"Ты тоже можешь помогать людям"

Я вспомнил то сочинение, которое висело на доске почёта в детском доме. Аманда Г.

Аманда Гленнкасл. Десять лет.

Я мог бы сказать, что это совпадение, и эта самая Аманда – всего лишь одна из миллионов сирот, которые пережили страшное детство. Если бы не единичный телефонный разговор:

– У меня сё арошо, – несвязная речь Мелиссы в пятикубовом шприце, валяющимся где-то неподалёку от неё. – У меня же теперь есть дочь. Дочка. Мы назвали её Амандой. Красивое имя, а? Братик, не хочешь риехать, познакоться с пемянницей? Ей, кстати, деять. Думаю, она будет рада, сам понимаешь. Тем более еётец, педрила долбаный, вчера приставился.

Что бы ни происходило в жизни Мелиссы, она всегда прекрасно понимала – это её проблемы. Её вина. Она ширяется, работает шлюхой, а может, и умерла уже. Тот звонок – единственная попытка связаться с последним живым родственником.

– Ой, подожди, кто-то пришёл, подожди, родной…

Она не бросила трубку, но я услышал лишь: "Здравствуйте, мэм. Мы из орган…"

…ов социальной опеки.

Она никогда не просила денег. Не напрашивалась в гости. Единственное, о чём она всё же не успела попросить, – забрать Аманду к себе.

Отец умер на игле. Мать официально нигде не трудоустроена. Девочка пишет сочинения о том, кем являлись её родители. И она не выливает на них дерьмо, а вспоминает, как папа уснул в последний раз, какие красивые наряды были у её матери-шлюхи.

«Подобные проблемы по большей части касаются молодых людей. Проще говоря, они готовы менять что-то».

Пол Маккалеб частенько поражал своей тупостью, несмотря на его изобретение, но эта мысль позволяет зацепиться за надежду.

В кармане завибрировал мобильник.

Дэл…я слушаю.

– Где…ёб твою мать....Каталина…

Дэл, успокойся…

– Я тебя ещё раз спрашиваю: где, блядь, Каталина?!

Я не могу сказать, извини, "друг".

Знаете, смех – это не только признак хорошего расположения духа. Я слышал, как Дэл рыдает в трубку. Я видел, как его минивэн проезжает по мне. Я помню, точно помню, как Купидон свалился в саркофаг. И эта пожилая женщина, уничтожающая таракана, ползущего по её административной стойке…

13

В этом городе солнце не умеет восходить.

Каждый новый день приносит с собой только закат, тучи расступаются и напоминают, что всё идёт вниз. И по кругу. Спираль.

Глаза так и не сомкнулись. Всю ночь я пролежал, обнимая Каталину, пытаясь упорядочить полученную за несколько дней информацию. Старался предугадать, что произойдёт дальше.

Что она сделала?

Посреди ночи Каталина повернулась ко мне и сказала:

– Я слышала твой разговор с моим братом.

Немота заразна. Спонтанность любого действия Каталины – её почерк. Дэл говорил мне, что она молчала в течение семи лет. Но шестое чувство велит: забудь все сказанное Симмонсом. Дэлмер не может тебя обмануть. Так как он не мог обмануть даже себя.

Самообман – прочнейший механизм, продуцирующий бракованное счастье. То, на чём строится политика фирмы "Семья напрокат", компании "Лэнгот". Тебя заставляют лгать себе, принуждают к суррогатному знанию. Мне довелось работать с парнем, которому я заменял брата. Он практически не выходил из дома, а на жизнь зарабатывал интернет-сёрфингом. Так он ознакомился с услугами "Семьи напрокат", мной и ещё несколькими моими коллегами.

У Томаса была страсть – чаты. Там он находил единомышленников, товарищей, таких же задротов, разбавляющих изоляцию виртуальным общением. В режиме онлайн они делились друг с другом тем, чем занимаются в данный момент. "Нашел отличное порево, Круз такое вытворяет".

"Спасибо, подрочил".

"Мальчики, у меня начались месячные. Готова убить любого".

Горстка людей, неспособных на физическую близость. Так просто рассказать монитору о самом интимном, но сказать при встрече "привет" – колоссальная проблема.

Сам Томас подбросил идею своим "приятелям".

"Предлагаю коннект. Сегодня. Выпьем, поболтаем. Можете приводить своих друзей, братьев, сестёр. Будет весело. Как вам?".

Чат замер. Каждый из этих закомплексованных недоносков испугался. Мир не должен был их увидеть, другие люди не должны были их осуждать за то, какие они есть. Стоило одному парню под ником "Сатана13" принять предложение о встрече, как остальные среагировали моментально.

Том позвонил мне и попросил явиться на коннект:

– Просто ты тот человек, который в случае чего сможет что-нибудь рассказать, или пошутить.

Как я мог ему отказать?

На встречу пришло более двадцати человек. На крохотном кусочке земли собрались лучшие представители маргинальных слоёв общества. Грязные, засаленные волосы, разорванные, якобы неформальные джинсы, символизирующие бунтарскую натуру пришедших в тот дивный вечер отбросов. Мне тогда позвонила Аннет, сказала, что я ей нужен на час, может быть, полтора.

Один час. И Томас уже истекает кровью.

Сатана13 принес с собой отцовский "Глок".

Прибавь алкоголь. Вычти здоровую психику.

Уравнение драмы.

Том Блэкмор скончался в госпитале. Пуля пробила легкое, послужившее отменным резервуаром для стекающейся туда крови.

Сам же Сатана13 скончался на месте сразу после того, как расстрелял две обоймы по виртуальным друзьям. Он вышиб себе мозги. Зачем убивать кого-то, если сделав это, ты стреляешь в себя?

Я спрашиваю Каталину, почему она молчала все это время?

– Не знаю. После того, как я нашла ту записку, мне уже ничего не хотелось. Понимаешь? Я ждала тебя, Дэл сказал, что ты придёшь. Я могла и в твоё отсутствие вскрыть себе вены, но тогда ты не нашёл бы листок. Мне некому жаловаться.

Подожди, говорю. Сначала ответь мне на один вопрос: что ты помнишь?

– Я помню лишь то, что мне рассказал Дэл.

Что именно?

– Когда я открыла глаза, санитары измеряли давление, что-то шептали брату на ухо. Дэл смотрел на меня и улыбался. Я ничего не могла понять. Когда халаты свалили, Дэл сел рядом и начал рассказывать. Об этом я не просила, поверь.

"Три дня назад, сестрёнка, тебя сбила машина. У тебя сломаны четыре ребра, серьёзно повреждён головной мозг. Помнишь, как меня зовут? Дэл. Дэл Симмонс. Я твой брат и этого ты, скорее всего, тоже не помнишь. Врачи сделали всё возможное, сказали, чтобы я постоянно был рядом. Ты проведёшь здесь около месяца, может, чуть больше…

Видишь те две урны? Это – наши родители. В одну рождественскую ночь, когда мы отправлялись к бабушке, ты забыла выключить гирлянды, произошло короткое замыкание, и дом вспыхнул. Мама с папой сгорели заживо. Прости, что вот так тебе это рассказываю, но ты должна знать.

Какое-то время ты поживёшь у меня. Точнее, сколько понадобится. Я понимаю, всё, что с тобой стряслось – ужасно, поэтому мы будем выздоравливать вместе. У меня свой маленький бизнес. Я изготавливаю сувениры. Ручная работа. Знаешь, люди разбирают их с завидным потребительским аппетитом. Правда, дома частенько пахнет краской, или лаками, но ты быстро привыкнешь.

Ты постоянно говорила, что смерть родителей – твоя вина. Сколько бы я ни пытался тебя образумить, ты всё твердила, что убила их. Несколько раз пыталась покончить жизнь самоубийством, резала вены. Один раз я снял тебя прямо со стула, когда ты уже готовилась надеть петлю. Но теперь с этим покончено. Больше я не позволю совершать подобные глупости.

У меня хорошие новости! Через неделю тебя выписывают. Доктор сказал, что с рёбрами полный порядок, показатели по всем анализам – в норме. Специально для тебя я обустроил одну из комнат в своём доме, думаю, тебе понравится".

– И почему, ты думаешь, я не разговаривала?

Бред какой-то.

– Ты просыпаешься в незнакомой кровати, не можешь ничего вспомнить. Тут объявляется твой брат, который, сожалея, рассказывает о том, как я убила своих родителей, что пыталась несколько раз убить саму себя. Всё это – какая-то хитроумная срань. Тебе вбивают информацию. Невероятно, но и это может быть правдой. Откуда тебе, человеку, "сбитому автомобилем", знать, где тебе солгали? Но это брат – человек, которому можно доверять. Пока не найдёшь записку с реальной историей Дэлмера Симмонсона.

Я правильно понял: Дэл всё это время, целый месяц, просто пытался заставить тебя чувствовать себя виноватой?

– Похоже на то. Потом появился ты. Мне хотелось, чтобы рядом был такой человек, который не будет мне что-либо рассказывать о моём прошлом. Который помолчит со мной, как будто и его когда-то жизнь вот так поимела. Слушая Синатру, я чувствовала себя намного лучше. Мне казалось, что всё встает на свои места. Вина, скорбь, обида – всё начало отступать. В молчанке, кстати, есть уйма плюсов. И я дала тебе имя. Придумала, потому что ты не представился.

И какое же?

– Сэт. Похоже на Дэл. Сейчас я жалею, что выбрала именно это имя. Но тогда мой брат казался святым человеком, который печётся обо мне, готовит, стирает мои вещи, даже спальню превратил в произведение искусства, и всё это – не смотря на хреновые рассказы о прошлом. Единственное, что мне не ясно – зачем? И ещё: перед тем, как нас познакомить, он сказал, что ты – мой старый знакомый, приятель. Это правда?

Нет.

– Ясно. Тогда… кто ты?

Я замолчал. Время сказать правду, или продолжать эту ролевую игру "бедняжка-казанова".

Говорю, что Дэл нанял меня в качестве любовника. Я работаю в фирме "Семья напрокат". Фуфельные родственники. Как угодно. И знаешь, я тут прикинул…

– Что?

Думаю, мы поговорим об этом позже. Сейчас нужно позавтракать и уезжать отсюда.

– Куда мы поедем?

Понятия не имею. Но сначала мы навестим девочку, которую зовут Аманда.

14

Быстро покинуть мотель нам не удалось. Пока Каталина принимала душ, я сбегал в ближайший магазин, купил карту и пачку сигарет. Курить хотелось больше, чем жить.

Думаю, мы не останемся в городе после того, как навестим Аманду. Почему?

Когда Каталина очнулась в госпитале, у неё было сломано четыре ребра и сильно ушиблена голова. И всё ради того, чтобы она поверила в легенду о сбившем её автомобиле. Брат не жалел сестру; позволил калечить её, преследуя абсолютную реалистичность моделируемой ситуации. Что это говорит о жестокости Дэла Симмонса?

Насилие – верный способ добиться желаемого. Ему не нужны оправдания, мотив носит символический характер. Главное – цель, ради которой ты бьёшь молотком.

Ради которой ты вскрываешь живот.

Минотавр не знает, что такое "перерыв". Седьмой круг принимает в себя миллионы совершающих насилие. Сотни полков, возглавляемых кумирами типа Тэда Банди или Чарльза Мэнсона.

Взвод Марка Гудо.

Батальоны Джона Уэйна Гейси и Джеффри Даммера.

Где-то внутри тебя живет крохотный "Зелёный Человек", и тот изнасиловал более трёхсот женщин. Сам же Альберт Де Сальво упоминал число "две тысячи". Азарт, который ты испытываешь, нельзя сравнить ни с чем. Нет такого блага, которое заменило бы секс. Почти всегда – принудительный. Почти всегда – расчётливый. Одно изнасилование – целое созвездие образов. Ты маньяком сдираешь с жертвы чулки, ими же душишь, постепенно превращаясь в фермера или юриста. В пяти минутах – несколько концентрированных жизней. И у всех этих жизней – одна история. Насилие. Старый добрый рэйп а-ля Де Сальво. Мистер "зелёный человек". Никаких хитростей или изысков.

По греческому преданию чудовище с телом человека и головой быка родилось из неестественной любви Пасифаи, жены царя Миноса, к быку, посланному Посейдоном. Она прельщала быка, ложась в деревянную корову, сделанную для неё Дедалом. Теперь же дитя подобной любви – страж седьмого круга. Закрытый клуб "Совершающие насилие". Членский взнос – порция страданий.

В кафе мы просидели около часа, Каталина расспрашивала о моём предположении:

– Кажется, ты говорил, что у тебя нашлось какое-то объяснение.

Я не могу назвать это объяснением. Нам известно одно: Дэл решил таким нетривиальным путём избавиться от эмоций. Всё, что когда-то испытывал, он старался перенести на тебя. Забить в твою голову раскаяние обманом. С помощью ложных воспоминаний. Его версия случившегося очень близка к правде, только виновная в ней – ты. Почему нельзя было просто оставить всё как есть? Стереть твою память, забить нужную информацию. Возможно, этот листок содержит не всю историю Дэлмера Симмонсона, ведь существует ещё какая-то тетрадка, не загляни в которую, мы так и будем сидеть здесь, поедать дерьмовые круассаны и гадать, почему брат хотел твоих страданий.

– Ладно. Тогда ответь мне на другой вопрос: почему "Семья напрокат"?

Честно говоря, истинных причин не знаю и я. Наверное, потому, что это выгодно. Ты зарабатываешь неплохие деньги, постоянно знакомишься с новыми людьми, зная, что скоро это закончится. Ролевые игры, за которые мне платят. Понимаешь? Когда ты помогаешь пожилой женщине подняться с унитаза, тебе кажется, что от тебя гораздо больше пользы, нежели от какой-нибудь сраной церкви. Что этот парень, который сидит у себя наверху, сделал такого?

– И ты считаешь, что прав?

В том-то и суть, Каталина. Я не считаю себя и свои мыслишки истиной. Чем-то ценным, нужным. Тем, чем можно было бы подтереть задницу, или протереть пыль. Вся та польза, которую я приношу, – не имеет смысла. Я -просто компания чьей-либо смерти. Разбавляю одиночество. Ложка сахара на бочку рассола. И я знаю, что стоит мне выйти за порог очередной дочери, матери, сестры или любовницы, как они ложатся в ванну и перерезают себе горло. Они вновь остаются одни, и я не могу это изменить. Если они спросят, что делать, когда меня рядом не окажется, я скажу им убить себя. Лучше сгореть, чем раствориться.

– Мать твою, Сэт…

Когда задаёшь вопросы, получаешь ответы. Иногда – хреновые. Допивай кофе и поехали.

Шум покрышек. Мягкий и монотонный. Он успокаивает. У меня хранятся все предсмертные записки моих «родственников». Все тринадцать штук. В них они благодарят меня, говорят, что я подарил им ещё несколько месяцев настоящей семейной жизни. Но теперь всё. Хватит.

Почему такая мелочь, как семья, способна уносить жизни?

Потому что самоубийцы не осознают одну простую вещь.

Жить одиноким сравнительно лучше, чем одиноким умереть.

А теперь их ждут в пятом круге. В седьмом. Второй пояс. Гарпии и болото Стикс.

Бедный, бедный минотавр. Ведь Тесей расправился с ним силами сестры самого чудовища – Ариадны. Ничего не напоминает?

И рука Каталины на моем колене.

Кабинет управляющей детским домом напоминает гостиную Дэла. Всюду расставлены сувениры, изготовленные мастером. Стены увешаны наградами и благодарственными письмами, адресованными самой управляющей – Генриетте Таунэйс. Женщина лет пятидесяти, обручальное кольцо, фотография детей на рабочем столе. Можно подумать, что Генриетта счастливая мать. Если бы не чёрная ленточка в углу фоторамки.

– Чем я могу помочь вам?

Мы молчали. Я собирался с мыслями, а Каталина по-прежнему не имела представления о том, что я собираюсь сделать.

Существует ли, спрашиваю, такая возможность: забрать с собой Аманду Гленнкасл, избежав бумажной волокиты?

– Что, простите?

Говорю, чтобы она не ебала мне мозги подобными вопросами и бросаю на стол пять тысяч. Эта девочка, говорю, Аманда, дочка моей родной сестры. Но я не собираюсь её возвращать маме, а сам буду заботиться о ней. Учитывая прискорбный факт вроде того, что у нас тотальная нехватка времени, мы бы хотели избежать всех этих решений комиссий по удочерению. Заполнение различных бумаг тоже не входит в наши планы. За вами когда-нибудь охотился минивэн Версо с системой сидений Изи-Флэт-Севен? Вы, должно быть, не знаете каково это. Это было бы весело, если бы не было правдой. Если вам нужны какие-то подтверждения того, что Аманда приходится мне племянницей, говорите. Я готов их предоставить.

Видели бы вы эти глаза. Блеск двойного оклада в свете противозаконных софитов. Почему я позволяю себе говорить с Генриеттой в подобном тоне? Потому что я знаю, как работает эта система.

Чтобы окончательно ослепить миссис Таунэйс, я бросаю на стол ещё пять тысяч.

Всё, что от вас требуется, говорю, отдать мне девочку. И мы просто об этом забудем. А также каждое двадцать восьмое число следующих шести месяцев на вашем счету будут появляться прибавки к зарплате в размере десяти тысяч.

Глаза управляющей пылают великим костром.

– Сейчас я ее приведу.

Чтобы решить какой-либо вопрос, достаточно иметь айкью чуть выше тридцати. Женщина в возрасте, оставшаяся без детей. Скоро она не сможет зарабатывать деньги. Поэтому обещанная мною прибавка – плюс один.

Десять тысяч на руки – это два.

Подтверждение остеогенной саркомы левого бедра из онкологического центра Рисби Паттерсона – три.

Генриетта вернулась не одна. С ней была Аманда.

Каталина не удержалась:

– Блин, Сэт, вы одно лицо…

Миссис Таунэйс обошла свой стол и села напротив нас с Каталиной. Она взяла обе пачки денег и выбросила в окно.

– Пошли вон. Все. Выметайтесь.

Ещё некоторое время мы просто сидели в машине. Молча. Что такое чувство стыда? Не всё в этой жизни можно посчитать или спрогнозировать. Сделав ставку на потребность управляющей в деньгах, я совершил грубейшую ошибку. Почему это произошло? Я не обратил внимания на реакцию Генриетты в момент, когда заговорил об Аманде. Люди не всегда признают своё сходство с кем-либо. Но здесь сомнений быть не могло. Слишком очевидное совпадение.

Я смотрел на неё в зеркале заднего вида. Девочка просто сидела и пялилась в окно. Не поворачивая головы, она спросила:

– Вы тоже меня вернёте?

За меня спешно ответила Каталина:

– Ни в коем случае, солнышко. Твой дядя никогда тебя не бросит. Так ведь, Сэт?

Безусловно. Но, говорю, тебе придётся некоторое время погостить у бабушки. Её зовут Дороти Бальмонт. Ты же, спрашиваю, хочешь познакомиться со своей бабушкой?

– Да. А у нее есть телевизор?

– Конечно, есть, – теперь Кататлина уставилась на меня. – Может, мы уже поедем?

Мы обязательно поедем. А в голове, словно удары в набат, раскатываются слова Дэла.

«При подкожном и внутрибрюшном введении изомеры вызывали местные саркомы у мышей и крыс».

«Диэпоксибутан, подобно многим другим эпоксидным соединениям, может вызывать ожоги кожи с образованием пузырей, раздражение глаз и дыхательной системы».

Генриетта Таунэйс не хотела плакать из-за того, что я её оскорбил, сунув под нос две пачки денег. И глаза её не пылали костром при виде купюр. Всё гораздо проще.

Сколько подобных учреждений скупают продукцию Дэла, говоришь?

15

Один из тех редких часов, когда не льёт дождь. Перезарядка.

Дороти сидит около дома в окружении подруг, заметно оживившихся при виде моих очаровательных спутниц.

– Сынок! Где ты опять пропадал?

"Дороти, успокойся, видишь же, он с девушкой".

"Сейчас, наверное, познакомит вас".

"Ещё и с какой-то девчонкой".

Эти пожилые женщины не осуждают меня, не завидуют тому, что я пришёл не один. Им просто интересно. Нельзя остаток жизни провести, сидя перед телевизором. И они понимают, что там, за экраном, ненастоящие люди, всего-навсего актёры. Тяжело сопереживать, когда знаешь, что это – один большой спектакль. А здесь – поворот в жизни их подруги, с которой они проводят уйму времени. Новый информационный вброс, за который можно зацепиться.

Мам, говорю, это – Каталина, моя девушка.

А это – Аманда. Твоя внучка.

А сам думаю, мол, твой новый фотоальбом, который ты сможешь обнимать, засыпая в кровати. Не просто набор картинок, а живое существо. Девочка, с которой тебе будет не так одиноко. Она падала, но не сгорала в обломках самолёта, не обнимала ростового Микки.

Многие мечтают подарить своим матерям шикарные автомобили, золотые украшения, кухонную мебель. Но случай Дороти – нечто иное. Никакие материальные блага не в состоянии заглушить её боль, заставить забыть случившееся с её настоящей семьёй. Когда миссис Бальмонт видит самолёт, вылетающий из аэропорта О'Лири, она крестится, молится, чтобы с неизвестными ей людьми не случилась та же беда, что и с дочерью, некогда заживо полыхавшей в груде фюзеляжей и пассажиров.

Она должна понимать, что эту внучку привел ненастоящий сын, с ненастоящим именем Сэт. Что эта девочка – своего рода подарок, который хочет быть презентованным. Два одиночества движутся по одной линии навстречу друг другу. Они – не кровные родственницы. Но это и не важно. Случается так, что люди десятилетиями растят неродных отпрысков. Ошибка в роддоме, усыновление, суррогаты.

Карма подписывает соглашение.

Что мешает старушке привязаться к кому-то, кого она не создавала?

Чтобы разорвать оковы одиночества, нужно разбить окно.

У кого из вас стоит на Каталину Круз или Майю Гейтс, привязанных к кроватям-авианосцам в фешенебельных особняках? Зачем вам эти силиконовые холмы, или ботексные пасти? Мода на искусственность прошла. Теперь же не случится ни единой эрекции, если в кадре не будет хотя бы капли крови. Чужие страдания возбуждают настолько сильно, что после мастурбации ты плачешь. Это называется снафф. У тебя на глазах пытают ребёнка или молодую женщину. Пытают, чтобы убить. Истязают, чтобы ты получил порцию настоящих эмоций. И ты рыдаешь, потому что тебя такому не учили. Это дико, преступно, но только такие фильмы способны расшевелить окаменелую простату. Хочется остановиться, а рука сама по себе продолжает передёргивать. И после этого ты презираешь себя. Проводишь липкой рукой по дивану или ковру, вытирая океаны спермы, чтобы одежда не воняла. Но никакой другой "продукт" не может заставить тебя ощущать себя настолько живым.

С разбитого окна начинается анархия. Граффити – это крах системы. Ещё в тысяча девятьсот восемьдесят втором году два умника (Уилсон и Келлинг) предположили: если в здании разбито окно, значит, в нём будет совершено преступление. Отсутствие порядка – предвестник беззакония.

С разбитого окна начинается сущее. Только возьмите в руки камень.

Всё что вам нужно – попытать счастье. А там – хоть в могилу.

Дороти пригласила нас в дом.

– Сынок, я пойду, вскипячу воду, у меня есть печенье, шоколад, пирожные, ты же любишь пирожные? – это она уже обратилась к Аманде.

– Я не знаю.

– Значит, любишь! Пойдём, поможешь бабушке!

Я говорю Каталине, что нам нужно поговорить и, взяв её за руку, тащу на второй этаж, в спальню. Спрашиваю, ей не показалось, что миссис Таунэйс…

– Мне показалось, что ее фамилия похожа на модель Тойоты. Помолчи…

Она заткнула меня и поцеловала. В какой-то момент я решил, что теряю сознание. Член начал стучаться в ширинку, прося выпустить его. Видимо, Каталина услышала его мольбы и принялась расстёгивать молнию на уровне гениталий. Она толкнула меня так, что я уселся на кровать, а сама встала на колени и рукой откинула волосы.

Прошло всего тридцать секунд, а я уже чувствовал, что готов кончить.

Каталина передергивала все быстрее и быстрее.

Я как следует вонзил ногти в бедро, чтобы немного остыть. Не каждый день с тобой случается подобное. Ни одна долбаная наркоманка, какой бы податливой она ни была, не в состоянии настолько тебя зажечь. Я схватил Каталину за её белоснежные волосы и засадил еще глубже.

Ни одна проститутка не в силах ублажить так, как это делает "моя девушка".

Ей становилось тяжело дышать, но она не сопротивлялась. Молча подставляла глотку.

Ещё секунда. И ещё.

Лицо Каталины покрылось множеством белых капель. Во рту остался лишь предэякулят. Немного отдышавшись, она направилась в ванную, чтобы умыться и почистить зубы. Вроде как перед едой. А я остался лежать на кровати. Даже Самая Умелая Шлюха мира не сможет проделать то же, что удалось Каталине.

– Ребята, спускайтесь! Мы с Амандой всё приготовили!

Я кричу, что мы спустимся через минуту.

Каталина вернулась, её лицо немного побагровело от удушья.

– Ну и что ты хотел мне сказать?

Давай обсудим это чуть позже.

Дороти расспрашивала нас, как и где мы познакомились. Можно было рассказать ей эту милую историю с "Лэнготом", идеей фикс Дэлмера Симмонсона и всеми остальными подробностями. Но Каталина придумала кое-что попроще и заверила миссис Бальмонт, что мы столкнулись в книжном магазине. Знаете, одна из тех липовых историй, в которых люди случайно одновременно берут одну и ту же книгу, причём последнюю. Удачный пикап-прием. Два человека сразу понимают, что у них одинаковые вкусы. Но якобы смущаясь, начинают любезничать и предлагать друг другу забрать экземпляр. Кому-то надо уступить, и тогда знакомство вступает в завершающую стадию.

"Скажите мне номер своего телефона. Как прочтёте, я возьму у вас эту книгу, а потом можно будет поделиться впечатлениями".

Словно в городе больше нигде нет данного произведения. Как будто вчера исчез интернет. Все знают, что происходит. Но вместо "пойдём потрахаемся в туалете" звучит "я всенепременно позвоню вам". Человек находит миллионы причин отложить на завтра то, что можно было сделать сегодня. В этом есть разумное семя. Ведь скажи девушке в книжном "может, отсосёшь у меня", как она даст тебе пощёчину и назовет ублюдком. За что? За то, что ты лишь сократил по времени прелюдию со всеми этими любезностями?

Аманда ковыряется в пирожных, иногда задавая вопросы о природе какого-либо ингредиента. Мы уже собирались вставать из-за стола, как она спросила:

– А почему миссис Таунэйс была так рассержена?

– Она просто устала, золотко. У неё много работы. – Каталине легко даётся это общение.

Мы вновь поднялись в спальню, где смогли продолжить начатый разговор. Однажды, говорю, Дэл заикнулся о вреде эпоксидных лаков, которыми он покрывает свои изделия. Во-первых – зачем вообще покрывать ими сувениры? Во-вторых – ты видела глаза Генриетты?

– Да, но это может быть что угодно: недосып, давление, стресс.

Если бы не все эти сувениры в её кабинете. Они сделаны давно. В углу стоит ещё две коробки, и в них лежат поросята, которых не было в доме твоего брата. Это она их привезла. Либо я ошибаюсь.

– Уже во второй раз.

Спасибо, блин. Это могло бы оказаться случайностью, если бы не фраза Дэла на похоронах Бэтти Тэйлор, подруги Дороти. "Я сделал всё, что смог, веселитесь". Твой брат знал, что пару месяцев назад умер её муж. Откуда? Он продавал ей свои безделушки. Кстати… тогда же он сказал, что меня ждёт какой-то сюрприз у него дома. Что он имел в виду?

– Наверное, твой портрет. Я рисовала его всю ночь. Утром, когда Дэл уехал, я полезла шкаф, хотела найти какую-нибудь рамку, у брата ведь полно всякого дерьма. А наткнулась на коробку из-под обуви, в которой лежали несколько наших с ним фотографий и та самая записка. Знаешь, сколько бы аргументов "за" и "против" ни было, ничего не происходит просто так.

Это я уже понял. Что получается: у Дэла сотни клиентов, можно сказать тысячи, учитывая, что он продает сувениры в детские дома. Если мои предположения верны, скоро возникнет непонятная эпидемия, характерными симптомами которой будут: тошнота, раздражение глаз, сбои в работе дыхательной системы. Мы могли бы просто обратиться в полицию…

– Нет. Он – мой брат, Сэт. Пожалуйста, не забывай об этом. Да, он – тот ещё кусок говна, но мы ничего не знаем наверняка.

Нам нужно с ним встретиться, говорю.

– Зачем?

Каталина, я не хочу никого спасать. Мне глубоко насрать на тех, кто подвергнется отравлению. Они – не моя забота. Встреча нужна лишь для того, чтобы понять, чего хочет твой брат. Покончить со всем этим и свалить к чёртовой матери из города.

– А как же Аманда, Дороти?

Я… я не знаю. Дороти – это всего лишь контракт, понимаешь? Я порву эту бумажку и выброшу. И миссис Бальмонт вновь станет бездетной миссис Бальмонт, рыдающей в свой херов фотоальбом. Аманду я отвезу к сестре. Я всё понимаю, Каталина, но…

– Ты так не думаешь. Поэтому заткнись. Закрой свой рот. Я не хочу это слышать. Ты привёз сюда Аманду, здесь она и останется. Что с тобой случилось, Сэт? Ещё час назад…Сэт. Сэт!

Температура, учащённый пульс, озноб, беспокойство.

Я чувствую, как дождь разлагает моё тело…

16

Я сижу посреди комнаты. А вокруг – ничего кроме стен. Частично разрушенных, плачущих стен, не выдерживающих напора тяжёлых капель. Звук дождя похож на шёпот радиоприемника, фликкер-шум, какой-то бесперебойный сигнал, который пытается мне что-то сообщить. Я долго норовил попасть внутрь, теперь нужно собраться с силами и подняться на крышу. Туда, откуда бьёт этот кровавый луч. Мне это необходимо.

Вдоль лестницы висят портреты тех, кто покончил жизнь самоубийством, после моего ухода.

Лия Мэйпл. Саманта Донован. Джина Сэрнтон.

Три электрона одного орбитального уровня. Три сироты, не справившихся с полученной свободой.

Майк Даглас. Оливер Паркер. Трэй Стоун. Люди, неспособные любить кого-то, кроме тех женщин, которыми они больше не обладают.

Шайя Полсэн. Эмили Ньюберг. Валентина Короткова.

Три жизни, искавшие приключений; эмигранты, пожелавшие обрести то, чего они были достойны. По их разумению.

Стик. Баф. Лея.

Люди без имен. Без могил. Им просто нужны были друзья.

Элтон Доршат.

Его портрет висит на люке, ведущем на крышу. Мы познакомились с Элом в методистской церкви, во главе которой уже тогда стоял пастор Трой. У него, Элтона, с собой было немного крэка. Когда он зашёл в исповедальню, ненадолго воцарилась тишина. Он смотрел на меня, после чего протянул руку и поздоровался.

– Привет.

Привет, говорю. Кого-то ищешь?

– Нет, хотел покурить. Не составишь компанию?

Почему бы и нет…

Получилось так, что Эл сидел на месте святого отца, а я – на месте прихожанина. Один вопрос сменял другой, всю проповедь пастора мы провели беседуя. Когда организм начал сбрасывать оковы крэка (сердце замедляло темп, а дрожь отступала) Элтон произнёс те слова, которые я помню до сих пор:

Друг, никого не волнует где ты и с кем ты. Запомни: всё, что людям интересно – у тебя в кармане. Там может лежать заточка, или купюра с физиономией Франклина, зажигалка, которую ты можешь одолжить другу, чтобы тот раскурил, или же обыкновенный гондон. Все эти лица под твоей кожей – никому не дались и даром. Всё, что ты можешь получить от всех своих "Я" – отличную компанию на приходе. Понимаешь? Я хочу сказать, где сострадание? Где гуманность, толерантность, мать её? Ты никогда этого не получишь от другого человека. Почему? Да потому, что другие люди нуждаются в этом не меньше твоего. Если в них самих нет того, чего ты от них ждёшь – ты никогда этого не получишь, окей? Хочешь найти человека, который будет любить тебя так же, как и ты его – научись любить, сынок. Хочешь взаимопонимания – научись слушать. Не надо говорить мне о своих проблемах только потому, что я молчу. У меня тоже есть пара слов. Но они не хотят учиться. Потому – насрать. Нахер. Все они будут гнить под дождем, как Чакко. И мне жаль этого жирдяя. Самое страшное – поплатиться ни за что. Я резал людей, я сидел с этими петухами. Но я остался человеком, братишка. Дело не в том, кем были мои жертвы, а в том, что я заплатил ровно столько, сколько заслужил. Всё должно пребывать в равновесии. Поэтому я повторяю: не жди чуда, блядь, осанны, пока на тебя боженька поссыт райским отваром. Научись чему-нибудь. Хотя бы смотреть. Иди, вмажься, если хочешь. Присядь рядом с потаскухами напротив пастора, сделай вид, что ты такой же. Может, тогда ты не будешь чувствовать себя одиноким. Устарей вместе с ними. Это – не бунт, пойми, ЭТО – не бунт. То, что лежит у тебя в кармане – определяет тебя для других. Но там могут лежать не только заточка или гондон. Положи туда дождь. Постарайся положить туда дождь.

Бессвязный поток его слов собирался воедино годами. И я смог положить в карман то, что никак не может там оказаться. Элтон говорил со мной, но не думал, что ему сказать.

Я каждый день пересматривал тот фильм, где некто Эл Доршат вбивает в мою голову что-то противоестественное. Закрывал глаза, падал в полумрак и слушал.

На его похоронах не было никого кроме меня. Я помню, как писал прощальную записку, как царапал слово за словом, воспроизводя апологию Эла.

«Всё что людям интересно – у тебя в кармане».

"Все они будут гнить под дождём, как Чакко".

«Самое страшное – поплатиться ни за что».

«Положи туда дождь».

И вот он смотрит на меня с картины.

Чего ты хочешь, Элтон Доршат?

17

Открываешь глаза и видишь, что над тобой склонились племянница, "мать" и "любовница". Весь родственный виварий, каждое животное которого так и подрывает выразить тебе толику своего сочувствия. Людям нравится быть напуганными. Потому что это ощутимо. Страх обладает гораздо большей массой, нежели благоденствие, провоцирующее жажду.

Если ты голоден – открываешь холодильник.

Если хочешь курить – распечатываешь пачку.

Но если тебе хорошо – "задача не имеет решений".

Любая крайность стремится к норме по мере твоего приближения к ней. Заполучив самую красивую женщину во вселенной, или став богатейшим человеком планеты, ты всё равно получишь уныние. Но решив, что обладаешь всем, ты поймёшь, что ничего не имеешь. Потому что ты – часть всего. Складируя собственные достижения на полках тщеславия, смахивая с них паутину, осознаёшь, что они – это ты. И только. Да, есть один способ распорядиться всеми своими титулами и заслугами. Рассказать о них. Но только всем насрать.

– Сэт, с тобой всё в порядке?

– Сынок, я так испугалась!

В то время как Дороти и Каталина изображают заинтересованность, Аманда просто смотрит на меня. Улыбается. Есть такие места, где всё списали бы на возраст. Но так ведь положено: ребенок обязан плакать, если происходит что-то страшное.

Ты должен грустить, когда кто-то умирает.

Твой долг – скорбеть, когда кому-то плохо.

Ношение маски, подмена ощущений.

Я вижу, как Дороти что-то убирает в свою сумочку, в которой она хранит медикаменты. Лекарства от одиночества: валокордин, корвалол, валидол. Седативная панацея. Я не знаю, чем "семья" меня накачала, но во рту остался горьковатый привкус. Что со мной случилось?

– Ты потерял сознание. Тебя всего трясло, я испугалась и позвала Дороти.

Я помню, как говорил, что нам необходимо встретиться с Дэлом.

Миссис Бальмонт повела внучку на первый этаж.

– И по-прежнему не считаешь это глупой затеей?

Нет, говорю. Потому что я не люблю, когда на меня что-то давит. Когда расстояние от стены до стены меньше, чем оно должно быть. Ты не понимаешь. Это вообще не моя проблема. Я не имею ни малейшего представления, что творится в голове у твоего долбаного брата. Он звонит и говорит, что всё хорошо, Каталина идёт на поправку. Потом эта записка, Дэлмер, изделия, которыми можно похоронить всех сирот континента. Я теряю сознание, сидя на кровати. Ты вскрываешь себе вены. По-твоему…это нормально? Глупо было бы сидеть и ждать момента, когда всё само разрешится, или Дэл найдёт нас и превратит в каких-нибудь, блядь, стеклянных поросят!

– Я поняла тебя.

Ты ничего не поняла. Ты – его сестра. И что бы я ни сказал, всё будет казаться бредовой идеей. Опасной, рискованной. Потому что Дэлмер – единственный человек, которому ты не безразлична. Только не забывай, что по его сценарию ты должна была всю оставшуюся жизнь винить себя за то, что сгорели ваши родители. Что он предпочёл сломать тебе рёбра и пробить голову, лишь бы ты верила каждому его слову. Дэл знает, каково это. Чувствовать себя дерьмом. И всю свою обоссанную жизнь он валит проблемы на тебя, на случайность. На что угодно. Может быть, отправив тебя в "Лэнгот", он вновь ощутил себя виноватым. И я – всего лишь пилюля, которой можно вылечить сестрёнку. Бедную, несчастную Лину, ставшую такой, какая она есть, из-за навязчивых идей собственного брата.

Я кричу на Каталину и понимаю: это семья.

В мире есть множество мальформаций. Но семья – самый противоречивый механизм из всех известных мне. Самый близкий человек в силах уничтожить тебя, растоптать, унизить так, словно ты ничего не стоишь и никем не являешься.

Пауки-крестовики каждое утро поедают собственную паутину, а потом плетут её заново.

Нежеланного ребёнка можно сбросить у ближайшего мусорного контейнера. Мужа с коротким членом – променять на другого. Разбить супруге лицо, чтобы она никогда больше не смотрела на прохожих. И сплести новую сеть. Из таких же идиотов, сбегающих от своего уникального одиночества, в котором им невероятно уютно.

Ты должен иметь семью.

Ты обязан иметь детей. Это закон.

Цветы, постель, кольцо.

– Сэт, я же сказала, что поняла тебя. Сегодня мы поедем к Дэлу. И будь что будет.

Спрашиваю, который час?

– Шестой. Ты выключился на минуту, потом открыл глаза, спросил, чего хочет Элтон Дор-какой-то-там и уснул. Что за Элтон?

Это неважно.

Я не хочу думать о том, что сказать Дэлмеру при встрече.

Порой экзистенция выбрасывает на обочину не совсем здоровых людей. Я хочу сказать…все эти коляски, рассекающие по тротуарам, синдромы Дауна и Туретта, синдром Тёрнера – один процент, жалкая капля. Всё остальное – любовь. Обсессивно-компульсивное расстройство. Брак, заложенный где-то на уровне генов. Ненужная потребность в близости. Любовь – тяжелое психическое отклонение. Это не инстинкт и не эмоция. Злокачественное новообразование, порождающее те самые мальформации.

Миллиарды больных, которые не могут надеяться на какое-либо лечение. Потому что нет такого госпиталя, способного оказать помощь беднягам.

Рожденные в хосписе.

Мне нужно кого-то любить.

Мне необходимо быть любимым.

Я вижу, как волнуется Каталина. Это и не удивительно.

Уже вечер. Дороги практически пусты, только редкие автомобили проезжают мимо, ослепляя светом «ксенона». «Дворники» сметают бесчисленные капли с лобового стекла, после чего возвращаются за вновь прибывшими. Вверх-вниз, вверх-вниз.

В доме нет света. Возможно, Дэл ещё не вернулся. Скорее всего, отгружает свою продукцию на задворках очередного детского дома или разыскивает сестру.

– Пойдём. Если его нет, попробуем поискать тетрадь. Подождем час, не объявится – свалим.

Дверь не заперта. Подобному есть три объяснения. Первое – в этом районе воры встречаются чуть реже, чем шлюхи. Второе – Дэл просто забыл запереть дверь. Третье – он хотел, чтобы кто-то сюда вошел.

Тишина. От аромата сантала не осталось и следа.

Каталина сказала, что нашла послание в шкафу. В первую очередь мы отправились к нему. Можно было бы вытащить все коробки, обыскать их, если бы не записка на дверце: "Я знал, что вы вернетесь. Душевая". Каталина неуверенно посмотрела на меня и двинулась по направлению к лестнице.

Так тоже иногда бывает: тебе становится немного не по себе, когда делаешь шаг, а нога скользит из-за свернувшейся на полу крови. Мы остановились у двери ванной. Я прижался спиной к стене и потёр глаза. Мне не хотелось туда заглядывать. Но где-то внутри меня крепло желание увидеть Дэла, покончившего с собой из-за того, что его план провалился.

Хилари. Аннет. Мадлен.

Кажется, будто они просто спят. Три небрежно доставленных сюда, но так аккуратно, по-отечески, уложенных тела. Мои "сестра", "невеста" и "дочь".

Каталина заплакала.

А я смотрел на трёх девушек, лежащих на полу ванной, и пытался понять: сколько ещё нужно времени, чтобы счесть это своей утратой.

Нам нравится быть напуганными. Потому что это ощутимо.

Ведь дело-то не во тьме. Тебя возбуждает её содержание.

Отблески разума наполняют темноту особенной материей: личные переживания, желания, суждения, ожидания. Там всё складно и логично, пахнет гарденией и не таит вреда. Каждая мелочь на месте, люди живы, а лёгкие чисты. Планета не вращается, оттеняя твой материк, времени и вовсе не существует.

В темноте всё кажется прекрасным.

Тонкая настройка фантазии.

Настолько тонкая, что нить оборвётся, если кто-нибудь включит свет.

Кто-нибудь всегда включает свет.

И эти эдемы рассыпаются осенью, оставляют в парализующем замешательстве тебя, твой мрачный мирок и всех его насекомых.

Потому что кому-то всегда темно. Как днём.

18

Может быть, так оно и должно было случиться. Все двадцать семь лет от Аннет требовали замужества. Начинается это с пелёнок. Маленькие девочки играют в невест, надевая на голову наволочки вместо фаты. И мамочки умиляются, когда видят своих дочурок. Дитя воспринимает такую реакцию как одобрение. Когда девочка становится взрослее, гардероб пополняется ещё одним предметом – лифчиком. Туалетные принадлежности – прокладками или тампонами. В таком возрасте в голову вбиваются мысли о платонической любви, целомудрии, светлом и прекрасном чувстве, которое толкает людей к суициду. Дочери взрослеют, похоть становится неудержимой. Первый секс, первая симпатия. Разрыв. Обида. Смирение. Ненависть. Разочрование. Злоба. К двадцати семи годам Аннет знала, что такое "страдания". Знала, кому можно доверять, а кому – нет. Но её мать предпочитала напоминать о том, что должны быть внуки. Обязаны быть. Или ты становишься никем. "Мамочке за тебя стыдно". Нет. Мамочке стыдно за себя, ибо она не может похвастать в телефонном разговоре достижениями своих внучат. От Аннет требовали того, чего она дать была не в состоянии. Никто ни разу не поинтересовался, почему так происходит. Аннет была бесплодна. Никто ни разу не спросил, чего хочет она. Только мощнейшее назидание.

"Я хочу, чтобы меня оставили в покое.

Оставьте же меня в покое".

Хилари.

Больная несчастная Хилари, страдавшая от биполярного аффективного расстройства. Она получила то, чему её учили. Мужа и ребёнка. Супруг покинул дом сразу после того, как акушер-гинеколог выбросил в ведерко нечто похожее на окровавленного малыша. Долгие годы родительской пропаганды, клятва мужчины, пообещавшего оставаться с Хилари и в горе и в радости, заверения врачей в том, что плод развивается нормально. Фетоплацентарная недостаточность. Гипоксия плода. И всё. Нет той сказки, которую мама с папой рассказывали чуть ли не каждый день. Нет ничего, кроме непонимания, попытки найти причину и психического отклонения, сменившего на посту своего напарника. В Хилари жило два человека – одинокий и одержимый. Каждый из них постоянно пытался перетянуть одеяло на себя. Так прошёл год. Затем второй. У моей "сестры" появился я. Маниакальная фаза – трахни меня, насрать на то, что ты мой якобы брат. Депрессивная фаза – бесконечное молчание. Я спрашивал у неё, чего она хочет.

"Отымей меня, отымей как следует.

Я хочу, чтобы меня оставили в покое".

Мадлен.

Девочка, оставшаяся в абсолютном одиночестве, ради которой я исполнял обязанности настоящего отца. Интересовался её успеваемостью, приходил на выступления танцевальной группы. Смотрел фильм, в котором она оказалась счастливее всех её подруг. Мадлен – жертва стечения обстоятельств. Незапланированная сирота. Но вся её скорбь рассеялась с той новой, безответственной жизнью, в которую она, не задумываясь, нырнула после смерти родителей на "Лонгфелло". Я был рад за неё. Мадлен не нужно было перед кем-то краснеть, когда деканат подписывал приказ об отчислении. Она не испытывала никаких трудностей с наркотиками. Курила столько крэка на втором этаже родительского дома, сколько считала нужным. И никогда не перебарщивала. Некому мстить. Рядом не было никого, кто мог упрекнуть девушку в индифферентном отношении к будущему. И никто не расстроится, если она умрёт. Может быть, пара местных газетёнок вспомнит трагедию на круизном лайнере, проведёт какую-то аналогию. Сделает какие-то выводы. В некрологе. Тринадцатая страница. В самом углу. Там, где никто и не заметит. Как это было и с родителями Мадлен. В день её рождения я поинтересовался, чего она хочет.

"Я хочу, чтобы меня оставили в покое.

Оставьте же меня в покое".

Известные Неизвестные. Все три тела, лежащие на полу в ванной. Огромная лужа крови – своего рода простыня, чтобы девушкам было удобнее. И сколько бы ни всматривался в эти безмятежные лица, я так и не мог понять, почему люди рыдают, видя мертвецов. Особенно, если это близкие люди. Известные мне "сестра", "невеста" и "дочь". Что должно произойти? Меня внезапно окутает отчаяние? Или упадёт небо? Смерть – не повод для угрызений. Или мучений.

Но есть одна мысль, которая не покидает меня с того момента, как мы с Каталиной нашли тела. Всего бы этого не было, если бы не "стечение обстоятельств". Сколько мелких частиц собралось воедино, чтобы в итоге были наказаны невиновные? Они и вправду поплатились ни за что, как говорил Элтон, ставя в пример Чакко. Бедного Чакко, которому так сочувствовал Данте. Идея "Семьи напрокат" возникла в моей голове сразу после той "апологии Эла". Я пытался научиться любить. Возможно, у меня это не получилось. И сколько бы человек не покончило с собой, проклиная монотонный звон унылых стен, я знаю, что всё делал правильно. Задумка Дэлмера с "Лэнготом", обращение ко мне за помощью, случайно найденная записка. Конец трёх одиночеств.

"Я – смерть, великий разрушитель миров, несущий гибель всему живому". Слова, украденные Робертом Оппенгеймером, возомнившим себя знатоком санскрита. И так отныне.

Не имеет значения сам факт: умышленно ли я подвёл Аннет, Хилари и Мадлен к такому исходу, или "так получилось". Я – инициирующее устройство.

– Сэт, я хочу уйти. Нахрен тетрадь. Пойдём, прошу тебя, Сэт, пойдём.

Каталина права. Одним взглядом я их не оживлю. И сколько бы я здесь ни стоял, ничего не произойдет.

Ничего и не происходит. Дома по-прежнему остаются за спиной, утопая в завихрениях памяти. Деревья прогибаются под напором мощнейшего ветра. Стук капель – теперь это норма. И я по-прежнему не считаю, что природа оплакивает трупы. Где-то за пределами городской черты закапывают изнасилованную женщину, разрезанную «по суставам». Не то время и не то место.

Совсем недавно два лабрадора – эталоны абсолютной "неагрессии" в отношении человека – загрызли маленького мальчика, за которым не усмотрела его слегка подвыпившая бабушка. Старушка не смогла долго мириться с собственной безответственностью.

Есть сотни аргументов "за". Столько же может быть и "против". Но природа насилия трактует всё случившееся, как само собой разумеющееся. Любая история, которая способна напугать человека, или сделать его параноиком – такое же рутинное явление, как и свадьба. Рождество. Пасха. Это всё та же категория "ничего не происходит". Потому что насилие случается постоянно. Закономерное срастается с выдающимся. И мы имеем то, что имеем. Застывшую массу.

Горло пронзает острая боль, словно проглотил подушечку для булавок. Где-то слева, в области сердца, чувствуется давление. Кто-то назвал бы это психосоматикой.

– Мне кажется, я хочу того же, что и ты.

Убраться из города?

Каталина утирает неуёмные слёзы.

– Да. Ты прав, слишком много событий для такого короткого промежутка времени. Кстати, кто эти девушки?

Я рассказал Каталине, кем мне приходились убитые. И что Дэл знал о них по моим рассказам. Ещё один сраный просчёт в незапланированной игре с Дэлмером Симмонсоном. Иногда проще ничего не говорить людям. Ведь чем больше они о тебе знают, тем меньше вероятность тебя самого. Информация имеет свойство трансформироваться, проходя сквозь несколько ртов. В конечном счёте, существуешь ты-настоящий. Здесь и сейчас. А где-то – ты-желаемый. Такой, каким тебя хотят видеть. Далёким от правдивого образа. Ты можешь быть Сэтом, Джеком или Иеронимом. И всё потому, что "все эти лица под твоей кожей – никому не дались и даром".

Видели картину Босха "Страшный суд"? Явление Христа-судии на радуге, в сиянии Славы, и богоматерь, просящая за грешное человечество. Только вместо Христа – минивэн Версо возле дома Дороти Бальмонт. Я не видел никаких трупов, не ступил во вторую кровавую лужу, но чувствую, что где-то внутри нарастает давление. Может быть, это психосоматика.

– Твою мать…

Я говорю Каталине, чтобы она выходила из машины и отправлялась обратно в дом брата. Пусть найдёт тетрадь. Пока Дэлмер в сиянии Славы расправляется со всеми Известными Неизвестными.

Говорю, если созреет, пусть звонит копам.

19

Все знают, что Пол Маккалеб – слепой. Винтажные солнцезащитные очки "Cazal", жёлтая повязка с надписью "Лэнгот" на рукаве. Его совершенно не смущает отсутствие зрения, наоборот – он хочет, чтобы люди смотрели запись с его очередным интервью и знали об этом. Дело всей его жизни не нуждается в рекламе, ведь чуть ли не каждый хочет забыть о том, что с ним случилось. Сколько бы зла ни пыталось тебя чему-то научить, ты всё равно поступишь неправильно. Смахивая капли пота со лба, избежав смерти или обыкновенной аварии, думаешь, что это позади. И никогда ничего тебя не потревожит. Но это не так. Полагая, что карма навсегда о тебе забудет, теряешь ощущение катастрофы. Всё самое худшее позади. Но это не так.

Среди семи миллиардов человек непременно найдется такой безумец, которому будет неугодно чьё-либо равновесие. Этот безумец – своего рода желчный пузырь, накапливающий в себе горьковатую жидкость, выделяемую окружающими его людьми. Любой совет, любое оскорбление – порция первосортной печёночной желчи. Вы видите в безумце случайного задрота, который выглядит так, словно ему можно дать хорошего пинка. Нет. Это нужно сделать непременно. Самоопределиться, самоутвердиться. Почувствовать себя чем-то более значимым, ценным, нежели тот бедолага. Сделайте это просто ради похвалы, одобрения своих приятелей, родителей, кого угодно, но сделайте это. А еще лучше – убейте его. Проверьте уровень своей гуманности, насколько низко тот пал. Не смогли? Значит, ваша вина в том, что я до сих пор жив. Что я до сих пор трахаю ваших мам, жён, дочек и отчимов. И что бы вы там ни говорили, я буду это делать. Покуда мы все идём вниз, словно южное солнце.

В мире людей, вечно жалеющих о своих поступках, Пол Маккалеб стал своего рода панацеей. Спаситель, которому не составит труда избавить тебя от тоски. Тесей, расправившийся с минотавром одиночества. И подобно любому божеству, основатель "Лэнгота" уязвим. Практичен настолько, насколько позволяет быть таковым его среда. Он изобрёл лекарство от самобичевания, возможно, когда-нибудь ему удастся победить жестокость. Но он не станет от этого "менее слепым". Не прозреет, творя добро, совершая нечто положительное с точки зрения вселенной.

"Лэнгот" штампует божков, как консервные банки. Они позволяют людям ощутить себя чем-то стоящим, наделённым безграничными возможностями, особями, способными вершить хотя бы одну, но судьбу. "Пациентов" доктора Маккалеба рвёт собственной важностью, они высерают килотонны самозначимости, чихают на тебя могуществом и воспалённым эго. Все они заканчивают в могиле, вырытой за "десятку в час". Трупные черви не имеют такого меню, в котором они могли бы выбирать себе запечённого пролетария или тушёного аристократа.

Мне говорят об Образе и Подобии. В таком случае, бог чудовищно уродлив.

В таком случае, бог – такой же мертвец. Осиротел ли ты, осознав подобное?

Существенное отличие одного человека от другого заключается лишь в количестве степеней свободы. В числе характеристик, необходимых для его существования. Чем больше воспоминаний в твоей голове, тем больше переменных требуется для их вытеснения. Замещения. Люди, которые пытаются заиметь всё, только чтобы не ощущать себя покинутыми, – специализация "Лэнгота". И люди говорят "спасибо" перед процедурой "затирания".

Количество степеней свободы системы "господь" равно одному. Просто поверь.

Сколько бы душ ни было загублено унынием, обжорством или гневом – всё остаётся в том виде, в каком существует "сейчас".

«Люди часто задают мне вопрос: страдаю ли я от того, что не могу видеть? Знаете, подобные недоумения возникают лишь в тех головах, которые не познали явление „утраты“. Им незнакомо это понятие. Когда вы чего-то лишаетесь, чего-то необходимого, жизненно важного или того, к чему просто привязались. Я не могу сказать, что это – счастливые люди. Потому что случайность не поддаётся интуитивному познанию. Все прогностические методы бессильны, когда мы говорим о карме, фатуме, жребии. Любое горе внезапно само по себе. Возможно, это связано с абсолютным отсутствием генетического умения мыслить критически, с отрицанием эмпирического исследования самих себя. Я хочу сказать, человек, не познавший печали, считает, что этого с ним никогда не произойдёт. Он видит в телевизоре цунами, террористические акты, уличные столкновения, но не может спроецировать себя на всё это. Потому что не пережил и не понял. Только представьте, сколько людей погибает ежедневно. Из них две тысячи – самоубийцы. Люди, которые знают, что делать дальше, но не обладают достаточной силой воли, которая позволит им не убить это знание, а напитаться им. Сама идея „Лэнгота“ – дать шанс, надежду. Восемьсот тысяч в год. Так страдаю ли я от того, что слеп? Нет. Потому что мне повезло, я потерял нечто такое, что с легкостью превзойдёт любую другую утрату. Я знаю, что страшнее уже некуда».

Пол Маккалеб.

Наш безумец изливает накопленное на тех, кто сделал его таким. Но это – не возмездие. Скорее результат научения.

Что я мог вынести из своего детства? Отец регулярно насиловал мою сестру, ставшую в итоге шлюхой. Избивал мать за то, что та не могла слезть с викодина, кокса и амфетамина. Просто он не мог принять такие зависимости. Он ведь тоже был наркоманом. Только отдушиной для него являлось насилие. И, вроде, мы прекрасно дополняли друг друга. Уродливость двух питала агрессию третьего, благодаря чему учился четвёртый. Самодостаточная замкнутая система, которую обычно называют семьёй. Но даже такие связи не выдержали напора противоестественности самой концепции брака. Людей может объединять что угодно. Деньги, секс, контракт, но всё подходит к концу. Всё разбивается о невозможность.

Иногда мне кажется, что я вырос не в той семье.

Ещё тогда где-то внутри щелкнул запорный механизм. Никто не войдёт, а если и войдёт – никогда не покинет. Со временем остался лишь первый вариант. Самый надёжный. Потому что человек, способный пробраться в самую глубь твоего существа, при выходе обязательно обо что-нибудь запнётся. Например, о сердце. Один раз, второй, третий. Как итог – растоптанное нутро.

Безумие заразно.

«Способность человека влиять на ход событий – миф, выдумка, вопиющее заблуждение. Очередной способ прикрыть снедающее бессилие. Каждый шаг определяется не желанием, не инстинктом, но его прошлым. Поцелуем, знакомством, статьёй в газете или трагедией. Мы говорим своим клиентам: „Сценарий – важнейший этап в моделировании последующей жизни“. И они понимают это буквально. Будто оставшиеся годы просчитаны и сконструированы по их собственному проекту. Но механизм работает по-другому: вы лишаетесь всех воспоминаний о людях, некогда окружавших вас. То направление, которое задавал вектор чьей-то воли, исчезнет. Навсегда. Разработанный вами сценарий, прошедший проверку опытными редакторами, строит новое мироощущение. Изменяется восприятие в соответствии с „прописанным опытом“. И уже на основе выдуманного прошлого, вы шагаете вперёд. Наши клиенты – мечтатели, рискнувшие пропустить через себя несколько электрических импульсов, изменивших их жизнь коренным образом. Несостоявшиеся самоубийцы. Из разряда „мясо“ они переходят в разряд „персонажи“. Причём такие, которые придумали сами себя, собрали по частям и направили в желаемое русло. А дальше – та же дорога, по которой катит каждый из нас, не имея возможности повернуть рулевое колесо. И всё потому, что какая-то случайность в комбинации с невозможностью управления толкает людей к пропасти. Последнему якобы собственному решению».

Пол Маккалеб.

А порой, когда я засаживаю какой-нибудь потаскухе в исповедальне, любезно предоставленной добрым пастором, я обретаю покой. Всё кажется… нормальным. Как будто так и должно быть.

Будто я занимался этим всю жизнь.

В смысле, всё, чего мне хочется в такие моменты – новой порции страданий. Чтобы стряслось что-то такое, от чего мне станет больно. Не по себе. Латентный мазохист. Скучающий страдалец.

Безумец, которому не хватает тех минут, когда он был востребован, как объект насмешек и унижений. Как их постоянный зритель.

20

Поняла ли Каталина, что я воспользовался ею, как щитом, отправив искать тетрадь, которая теперь не так уж и важна? Дэл не знает, где его сестра. Единственное, что ему известно – она со мной. По крайней мере, была.

Наверное, Дэлмер ждал, пока мы уедем, чтобы войти и расправиться ещё с несколькими составляющими моей жизни. В доме оставались лишь Дороти и Аманда. Люди, потеряв которых, видимо, ничего не изменится. Я не знаю, сколько должно погибнуть человек, чтобы внутри меня что-то щёлкнуло. Убийство – не то, чем можно воздействовать на кого-либо. Этим можно только напугать. Того, кто сам боится смерти. Кто считает себя нужным, незавершенным.

Словно сон. Я пробиваюсь сквозь стену дождя, надеясь попасть в помещение. В окнах ничего не происходит и они не разбиты. Теория Уилсона и Келлинга по-прежнему актуальна. Ведь стёкла, оставшиеся в целости, не гарантируют полной безопасности. Не дают ощущения сохранности. По большей части, "теория разбитых окон" – лишь намёк, предупреждение – скоро всё пойдет не так. Но даже тогда, когда я знаю, что внутри происходит нечто ужасное, стёкла остаются неповрежденными.

Дежа вю. Дверная ручка скрипит так же, как и в том сне. Не заперто.

Кажется, будто "сейчас" – это то, к чему меня подводили. Намекали, что всё случится так, не иначе. Все эти видения, стечение обстоятельств. Я иду туда, где, скорее всего, меня ждёт удар ножом или пуля, или ещё какая-нибудь достойная смерть.

Под аккомпанемент скрипящего пола, я не спеша побрёл в сторону кухни. Свет везде погашен. В доме настолько тихо, что я слышу голос ведущего полуночных новостей, доносящийся из соседнего жилья. Старая миссис Боумен. Глуховатая подруга моей "мамы", с которой они постоянно обсуждают шоу Опры Уинфри. Шоу, снятое с эфира. Эти одинокие люди… они все живут тем, чего больше нет. Погибшие родственники на снимках или телевизионная передача, молодость или здравомыслие. Необратимые явления и вещи, без которых приходится тяжело. Проблема заключается в том, что никто не хочет покидать насиженные места. Тёплые и уютные. Реальность, какой бы она ни была по мнению Дороти Бальмонт, уступила место кошмару.

Просто карма – не самый меткий стрелок.

И она промахивается.

"Мама" – прямое тому доказательство.

У меня кружится голова, горло болит сильнее прежнего. Тошнота, озноб.

И свист рассекаемого битой воздуха.

"Тот же люк. И он открыт. На меня падает красный свет, частицы розового пепла ложатся на промокшую одежду и продолжают сиять. Всего несколько ступеней. Я не знаю, зачем мне это. Что я там увижу? Но ощущения подсказывают, что мне необходимо попасть на крышу. Нужно понять. Дойти до конца, просто чтобы не сожалеть.

Весь мой путь – отец, насиловавший Каталину у меня на глазах. Тринадцать самоубийц, никогда не приходившихся мне родственниками, но являвшимися таковыми по контракту. Элтон Доршат. Человек, подтолкнувший меня к тому, что я имею сейчас. Непрекращающийся ни на секунду тяжёлый дождь, что пробивает текстильные доспехи. Пустые стены.

Ровно пять шагов.

Раз. И тебе кажется, что всё это происходит не с тобой. Жизнь – не то, чем обладаешь именно ты. Обыкновенная случайность.

Два. Весь твой организм начинает бунтовать. Возмущение, яростный протест, непонимание. Почему всё это случается со мной?

Три. Я хочу жить. Я делаю всё возможное, чтобы хоть немного разукрасить блеклое влачение. Ещё немного.

Четыре. Всё утонет в потоке необратимости, аллее торнадо или урагане, который будет бить меня о скалы, утягивая многониже. Поздно.

Пять. Всё так и должно быть, ничего не меняется не потому, что я не хочу этого, а потому, что это – закон. Бессилие. Смирение.

Я оглядываюсь по сторонам и вижу всех, кто когда-то был рядом. Дороти, Аманда, Каталина, отец, мать, Эмили, пастор. Все. Дождь срывает с них кожу. Скелет сбрасывает мышцы. И я стою в этом свете, стараясь понять, что происходит. Все предметы и люди накладываются друг на друга, создают новую форму. «Ничего».

Все эти знаки ничего не стоят, если не принимать их в расчёт.

А здесь, «внутри» кровавого луча, прошлое сворачивается в одну единственную точку.

Как будто стало «ничего».

– Давай, открывай глаза.

Дэл смотрит на меня, держа в руках ствол. Голова раскалывается, та бита, что лежит сейчас на диване, попала туда, куда нужно. Верёвка, обвившая мои руки за спиной, не даёт конечностям трястись. Колебания передаются всему телу. Изо рта капает гнойная слюна. Дождь в прямом смысле уничтожает моё тело.

– На что ты, в сущности, надеялся, приятель?

Где они? Дороти, Аманда? Спрашиваю невнятно, кашеобразно и липко.

– Ты просто оглянись, друг.

Я с трудом поднимаю голову, первое, что бросается в глаза, – свет. Уже утро.

И вся моя семья. Старый педофил мистер Морелли. Дороти Бальмонт, Аманда, Мария, Тим, Эмили, пастор Трой. Все они находятся в том же положении, что и я. И они живы. Почему Дэлмер не расправился с ними?

– Что ты теперь чувствуешь, парень? Тебе стало веселее?

Дэл, почему ты это делаешь?

Я не хочу больше отвечать на его сраные вопросы.

– Я – не ты.

Почему сироты, Дэл?

– О, ты хочешь узнать всё, прежде чем умрёшь. Я дам тебе такую возможность. Помнишь ли ты, сучара, трактовку слова "одиночество"?

Ты правильно сказал, я – не ты. Дэлмер…

– Заткнись. Что ты вообще можешь знать? Почему ты так уверен, например, что "Лэнгот" не стёр и твою память, а? Откуда тебе знать, что твои воспоминания – не долбаный сценарий, написанный тобой же? А я всё предусмотрел. Я сжёг своих родителей. Дважды, Сэт, дважды! Но я не сожалею, не страдаю. Пол Маккалеб спас меня от самого себя. Каталина ненавидела собственного брата. Звонила, пыталась наладить контакт, но каждый разговор заканчивался истериками. Мне каждый день напоминали о моём поступке. Я и сейчас знаю, что произошло тогда. Но не раскаиваюсь, урод. А ты уже начинаешь, да, в тебе просыпается эта херь, дружок. Но не потей…

Я… Дэл. Отпусти их.

– Ну уж нет, приятель. Это – твоя проблема. Я не знаю, сдал ли ты меня кому-нибудь, но после всего произошедшего оставить свидетелей – опрометчивый ход. Чувствуешь аромат бензина? Я – перфекционист. И ты будешь красиво гореть в компании своих "родственников". Считай это одолжением, задрот.

Перед лицом всё вспыхнуло. Дэл захлопнул дверь.

Все, кто находились рядом со мной, паниковали. Пытались избавиться от веревок. Кричали. Как будто это поможет. Сквозь языки пламени пробивался красный свет, разбавленный аквамарином…

Эпилог

Когда включаешь новости, ты надеешься увидеть там что-нибудь увлекательное. Невероятное, необъяснимое.

Хочется чьих-нибудь страданий.

Я и впрямь не могу утверждать, что не был клиентом "Лэнгота".

Но это не имеет значения.

Каталина нашла ту тетрадь, где повествуется о жизни семьи Симмонсонов. Настоящей жизни. Не той, о которой рассказывал Дэл.

В руках у меня газета, на передовице которой изображено лицо Каталины, поедающей прах своих матери и отца. Всё, что случилось за последний месяц, окончательно лишило её рассудка. "Семейное фото".

Находясь на реабилитации, я только и делаю, что смотрю телевизор, слежу за процессом. Вся суть кармического воздаяния стала для меня очевидной. Помните? "Моделирование диссоциативной фуги и ретроградной амнезии с помощью электросудорожной терапии". Либо Дэлу немного не повезло, либо он очень умело уклоняется от пожизненного срока. Скорее всего, ему досталась диссоциативная фуга.

Больные в состоянии фуги могут придумать себе другие имена и биографии, не знать, что они больны. Они могут найти другую работу и вести внешне нормальную жизнь.

Причиной диссоциативной фуги является психическая травма или невыносимая ситуация, в которую попал больной. Фуга носит защитный характер, поскольку даёт больному возможность получить отпуск от своих проблем.

Разве мог слепой сделать что-то абсолютно точное, не дающее сбоев? Нельзя винить Пола Маккалеба в том, что одному из сотен тысяч клиентов подарили не то, чего тот хотел.

Я верю растерянным глазам Дэла. В зале суда он, пожалуй, один не вызывает сомнений. Адвокаты, судьи, наблюдатели, карикатурщики – все они смотрят на беднягу так, словно он разыгрывает спектакль. Я не знаю таких актеров, которые столь убедительно изображают недоумение.

Аманда теперь живёт с Дороти и считает её своей настоящей бабушкой. Сама же миссис Бальмонт относится к девочке, как к родной. Как и ко мне. Ей неважно, почему появился Дэл Симмонс, угрожавший ей расправой. Я ли притащил с собой это несчастье, или "так случилось". Старая больная Дороти Бальмонт через день навещает меня, приносит моё любимое печенье. Несмотря на то, что контракт истек.

Вместе со мной за процессом наблюдают миллионы. Они следят за судьбой человека, травившего тысячи сирот, пытавшегося сжечь заживо несколько человек, зарезавшего трёх одиноких девушек. И люди жалеют Дэла. Этого человека, единожды оступившегося в прошлом. Что бы там ни говорил доктор Маккалеб, сколько бы дерьмовых апологий он не изливал на людей, вся суть его речей сводится к одному: "Каждый шаг определяется не желанием, не инстинктом, но прошлым".

Вместе со мной за процессом наблюдают миллионы.

В такие моменты они чувствуют себя менее одинокими.

Потому что есть за кого переживать. Есть повод для обсуждения.

Кто-то встанет на защиту Дэла.

А я выпишусь и направлюсь в "Лэнгот". Сценарий пусть пишут за меня редакторы.

Послесловие

На секунду мне показалось, что с нами всё хорошо.

Полный порядок.

Ничего и не случилось.

Умение выворачивать реальность наизнанку сделало нас всемогущими. Теперь глупость – это не то, чего стоит стыдиться. Мы влезаем на крышу самого высокого здания, расправляем пропитанные кадмием, мышьяком и гексамином лёгкие и кричим, что быть идиотами и признавать это – удел сильных людей. Состоявшихся личностей.

А меня по-прежнему зовут Марвин. Или Тайлер. Или Сэт.

Я мог бы оказаться кем угодно.

Спасибо моему старому другу Дэлмеру Симмонсону.

Кстати, когда вдыхаете табачный дым, помните, что наряду с никотином в ваш организм попадают метан, бутан и аммоний. Ну, знание вроде как убивает. Нет, ножи и пули – тоже, но только представьте: мы не рассказываем нашим детям о смерти. Из всех учебников по биологии извлечены последние намёки на какой бы там ни было конец. Мы все – клетки на стадии митотического деления.

От колыбели до могилы – чёртова бесконечность.

Когда ничего не ждёшь, жизнь становится одним большим сюрпризом. Может, если все забудут о гибели, её и вовсе не станет? Расскажите это мистеру Симмонсону.

Кажется, город пребывает в депрессии с тех пор, как Дэла сослали в Терре-Хот. Местечко, где приводят в исполнение смертные приговоры. Да, бедолага понёс самое суровое наказание за то, что по-своему боролся с одиночеством. Тысячи сирот и несчастных старушек, павших в битве с одержимостью Дэла. Но я-то знаю, что он хотел помочь этим людям.

В самом последнем интервью какой-то умник решил поинтересоваться у Дэлмера, считает ли тот себя виноватым.

"Я не помню".

Как ни крути, а самое страшное – это поплатиться ни за что, так? Но можно ли сказать, что Дэл невиновен? Я промолчу. Мне нравится восторгаться этим парнем. Мне нужно кем-то восторгаться, чтобы не сотворить кумира из самого себя – грозы проституток-рецидивисток.

Нам нравится подражать. Копировать манеру чьего-то поведения, швыряться цитатами.

Угарный газ, клей, метанол.

Мириады модных журналов указывают, что мне нужно надевать. Как я обязан выглядеть на званом ужине, или в какой руке мне необходимо держать вилку для креветок.

Бумага и краска.

Прожигать жизнь по стандартам любимой знаменитости – вот настоящее счастье. Ты не несёшь ответственности даже перед собой, оправдываешь ошибки заданным вектором и по-прежнему сосёшь этот мешочек с яйцами.

Сужение коронарных сосудов, атеросклероз, импотенция.

Формальдегид, акролеин, диоксид азота, полоний-210, радий-228, калий-40.

А речь – всего об одной сраной сигарете.

Намного проще притвориться, что ничего этого не существует.

Взять долбаную вилку для креветок и засунуть её в розетку. Что делать, если переменный ток поджаривает твои краевые извилины? Об этом в журналах не пишут.

Но ты всегда можешь узнать, как готовится омлет по-французски.

Что ты будешь делать, если итальянский галстук перетянул сонные артерии? Откуда тебе знать, ведь в последнем выпуске говорилось лишь о двенадцати способах его завязывания.

В мире её величества Информации нет места чему-то значимому, тому, что могло бы спасти жизнь или научить тебя быть счастливым.

На похоронах Дэла собралось более двух тысяч человек. И ни единого родственника.

Они оплакивали смерть своего героя. Люди, которым удалось понять, чего хотел Дэлмер. Люди, которые поверили его растерянным глазам.

Невменяемость не делает человека "немного виноватым", не снимает с него ответственности. Но Дэл не заслуживал смерти.

Слышали историю парня, по имени Айвори Фоунтейн? У этих ребят есть что-то общее.

А я сижу среди потаскух, ожидающих своей очереди в содоме пастора Троя. Ничего не изменилось. Эта методистская церквушка – обособленный мирок со своими правилами, которые устанавливаются добрым священнослужителем. Хочешь вмазаться – послушай пастора. Хочешь, чтобы я поимел тебя в исповедальне – дай знать. Правда, я попросил избавиться от того мха на потолке. Врачи говорят, именно из-за него я чувствовал себя хреново.

Стоит выйти из церкви, и враждебная среда отбирает последние шансы на спокойное существование. Я не мог и представить, что Дэлмер Симмонсон станет настолько знаковой фигурой для кого-либо. Но люди шли за своим мессией, рисовали его портреты, "принтовали" футболки физиономией кумира. Надпись "Дэл – номер 1" стала сравнима по популярности с культовой "Smells like Teen Spirit". Смерть меняет всё. Абсолютно.

Вы еще не поняли, чего добивался Дэлмер?

"Лэнгот" постепенно сдавал позиции.

Ну как, яснее?

Люди не хотели забывать человека, который сделал одиночество чем-то вроде смертного приговора.

В отличие от Пола Макклеба, провозгласившего одиночество поводом начать новую жизнь.

Так вот. Мы не рассказываем нашим детям о смерти. Из учебников по биологии извлечены последние намёки на какой бы там ни было конец. Нет смерти – нет героев.

Люди должны погибать. Суицид – вот, что нужно настоящему кумиру.

Нам нужны насильственные смерти.

Передозы.

Петли.

Никому не нужны живые легенды. Можно умирать медленно, отравляя себя кадмием и метанолом. Или моментально, проглатывая таблетку за таблеткой.

Быть может, жизнь приобретает смысл лишь тогда, когда кто-то умирает.

Умение выворачивать реальность наизнанку сделало нас убийцами.

Что с нами случилось?

Content

Ace Diamond Тяжёлый дождь