Станислава Пшибышевская. Дело Дантона. Сценическая хроника

ДЕЙСТВИЕ I

КАРТИНА 1

Улица перед лавкой булочника. На углу яркий плакат. Утренние сумерки. Каменщик, мужчина за сорок, стоит у самого входа; Шпик, мужчина неопределенного возраста, прогуливается перед дверями без видимой цели.

ШПИК (безо всякой необходимости шепотом). Видали, гражданин… плакат?

КАМЕНЩИК (громко, с неохотой). Какой еще плакат?

ШПИК. А там, на углу… Снова в ночи налепили, черт их дери!

КАМЕНЩИК. И пусть себе… мало ли их понавешали с Нового года? Эка невидаль.

ШПИК. Но, гражданин, это ж они… Это Верховный Судья!

КАМЕНЩИК. Верховный Судья! Да вот уж неделя, как от Верховного Судьи только дымок остался. То-то они целовали друг дружку.

ШПИК. А он опять тут как тут! Смотри, гражданин: Верховный Судья тебе не абы кто! (Еще тише.) Вам вот заливают, что это-де не кто иной, как Паш…[1] Добрейший Паш! Молокосос Паш! А я вам говорю, пусть…

КАМЕНЩИК. Заткнешься ты уже со своим Верховным Судьей? Мне-то что за дело, Паш там или не Паш выставляется дураком набитым?

ШПИК. Да не сердитесь вы так с утра порань…

КАМЕНЩИК (догадавшись). Проваливай!

Шпик сдается. Отходит и начинает увиваться вокруг вновь прибывших: Мадлен, женщина лет тридцати, и Сюзон, девушка пятнадцати лет.

СЮЗОН (останавливается под плакатом). О-о, Мадлен! Иди-ка глянь! Опять плакат!

МАДЛЕН (становится за Каменщиком). Да это ж обычный…

СЮЗОН. Какой там обычный! В точности такой же, как прежде… (Взволнованно.) Слушай: «Граждане! Вот уже два года, как вы изнемогаете под властью Конвента, и с каждым месяцем вам все труднее добывать хлеб. Граждане! Не дайте себя провести! Помните: в лоне Конвента, на самом откосе незыблемой «Горы», притаились предатели: тигры, которые пожира…»

МАДЛЕН (резко.) Не читай ты этих бредней! Поди сюда, а то место твое займут.

Входят Блондин, Интеллектуал, Печатник – всем от тридцати до сорока лет. Борьба за место между Блондином и Сюзон. Девушке пришлось бы уступить, но благодаря Шпику место остается за ней.

ШПИК (в наполеоновской позе). Прошу прощения. Это место занимала дама. (Пропускает Сюзон, которая благодарит его рассеянным кивком.)

Одновременно.

–

БЛОНДИН. Что за?..

ШПИК. Для истинного санкюлота места, занятые дамами, неприкосновенны.

ПЕЧАТНИК. Ой… Что же тогда будет с нацией?

–

СЮЗОН (вполголоса). Мадлен, Мадлен, что-то будет!

МАДЛЕН (шепотом). Сюзон, можешь ты потише?[2]

–

ПЕЧАТНИК (равнодушно). Видали? Эбертисты опять норовят нам головы заморочить[3].

КАМЕНЩИК. Эти хлыщи из военных ведомств полагают, будто нам все еще мало мятежей, пальбы да гильотин!

БЛОНДИН. А все полоумный Венсан[4]: у сопляка в распоряжении армия, чтобы прокормить Париж, а ему вздумалось обратить армию против Конвента! Уж не возмечтал ли он и о короне…

Входят: Молодой Инвалид, Франт, Студент и Старый Часовщик.

ИНТЕЛЛЕКТУАЛ (несколько таинственно). Так вы, стало быть, думаете, что это Венсан подкапывается под Париж вот уже три месяца? Что это Венсан замахнулся не то что на правительство, но даже и на сам Великий Комитет?[5] Венсан?..

ФРАНТ. Ну а кто ж еще? Эбер, что ли? Ха, ха!

Смех.

БЛОНДИН. Или Паш?

Веселье усиливается.

ИНТЕЛЛЕКТУАЛ. Эбер и Паш – щенки, а Венсан – желторотый генералишко с птичьими мозгами.

Инвалид гневно хмурит брови.

Не такого полета должен быть тот, кто осмелится поднять руку на Комитет общественного спасения, – и это сегодня, когда Комитет этот в буквальном смысле несет на своих плечах всю страну и определяет политику всей Европы… Друзья мои, в Париже, а может статься, что и в целом свете, только один-единственный человек отважился бы на такое. И это не Венсан.

ШПИК. Единственный? Ты возбудил наше любопытство, гражданин…

Интеллектуал понимает, что это за человек, и в ужасе умолкает.

СЮЗОН (с жаром). Кто же это? Видать, этот кто-то и есть Верховный Судья, да? Кто он?

Напряженное молчание. Интеллектуал указывает глазами на Шпика.

ПЕЧАТНИК (задумчиво). Не все ли равно: Конвент заслуживает основательной чистки – пусть даже ценой мятежей. О, как далеко отошли мы от девяносто второго! Сегодняшнее правительство – сущая трясина коррупции и фальси…

Интеллектуал щиплет его, движимый любовью к ближнему. Весть о Шпике разносится при помощи знаков, в результате чего все замолкают. Чтобы отвлечь от себя внимание, Шпик приближается к Сюзон.

Одновременно.

……

БЛОНДИН (после гнетущей тишины). Но что там с этим хлебом? Три недели все было в полнейшем порядке, а теперь вдруг раз – и снова толпись в очередях день и ночь!

Входят через промежутки времени Пожилая дама, Домохозяйка, пять женщин и шестеро мужчин.

ИНТЕЛЛЕКТУАЛ (все еще бледный). Что ж, граждане, – война.

ПЕЧАТНИК. Это не война, а треклятые спекулянты! Что им полиция, что им гильотина – они бесстыжи, точно крысы.

БЛОНДИН. Они на этом здорово наживаются! Сначала на своей подлой торговле, а там Его Британская Светлость Питт платит им еще по стольку же за то, что они морят революцию голодом…

ЧАСОВЩИК. Как и тем, кто заражает Конвент, а в нас губит остатки веры…

СТУДЕНТ (тихо). Знаете, что мне думается? Этот внезапный голод неслучаен. Он умышленно вызван теми, кто хочет свергнуть правительство: с этой-то целью нас и морят голодом, будто зверье для арены!

……

Недоверие, возмущение, одобрение, все еще сдержанно и не спуская глаз с флиртующего Шпика.

……

ШПИК. Чего грустим, гражданка? Суженый, поди, на войне?

СЮЗОН. Оставьте меня, пожалуйста.

ШПИК. Не серчайте, барышня. Я ведь хочу вас утешить…

СЮЗОН (кричит). Пожалуйста, уходите!

МАДЛЕН. А ну убирайтесь!

ШПИК. Гражданка, я не с вами разговариваю, а с молодой барышней.

Потасовка.

КАМЕНЩИК (получив тычок локтем от Шпика, хватает того за воротник и встряхивает). Ах ты пес паршивый, ну-ка пошел отсюда!

……

Немедленное одобрение со стороны остальных

ИНТЕЛЛЕКТУАЛ (возвращающемуся Шпику). Где ваше место?

ШПИК. Всюду. Улица принадлежит всем.

ПЕЧАТНИК. Тут не разрешается болтаться вне очереди.

ШПИК (пытаясь сохранить лицо). А не то что? Кто же мне запретит?

ПЕЧАТНИК. Я!

Одобрение.

ФРАНТ. И мы ужо позаботимся, чтобы порядок соблюдался.

Испуганный Шпик пытается протиснуться за Сюзон.

ИНТЕЛЛЕКТУАЛ. Ну уж нет! Надо было стоять тут с самого начала!

ПЕЧАТНИК (вытаскивает его за руку к нескрываемой радости Сюзон). Давай в самый хвост!

Шпик предпринимает еще несколько попыток, но тщетно, и в итоге встает в конец, где его едва видно; через некоторое время исчезает.

БЛОНДИН. Ну наконец-то! Однако мы все же чересчур беспечны!

Внезапно раздается колокольный звон. Наступает молчание.

ИНТЕЛЛЕКТУАЛ. Что это значит? В такой час…

МАДЛЕН (сдавленно вскрикивает). Бьют тревогу!

БЛОНДИН. Доброй ночи. У нас восстание.

Оцепеневших было людей охватывает все большее смятение.

……

СЮЗОН (с нажимом). Я так и знала – сегодня что-то случится!

ЖЕНЩИНА A (кричит). Живо, домой!

……

Замешательство. Никто не хочет оставлять своего места первым – тревога может оказаться ложной, и они лишатся хлеба. Crescendo accelerando molto[6].

……

МУЖЧИНА A. А как же хлеб?

ЖЕНЩИНА B. Будет новая резня! Как в сентябре!

ЖЕНЩИНА C. Теперь это банды Венсана! Будет еще хуже!

……

Крики сливаются в хаос.

КРИКИ. Скорей! – По домам! – Вернемся! – Ставни и ворота! – Бежим! – Резня!! – А хлеб?! – Нас растопчут! – Мне нужен хлеб! – С места не двинусь! – Пусть режут, мне нужен хлеб!!

Звон смолкает; от напряжения все затаили дыхание, потом вздохи облегчения и взрыв нервного веселья.

КАМЕНЩИК (женщинам в конце очереди). Идиотки!

Женщины весело переругиваются.

СЮЗОН (со вздохом). Жалко!

ИНВАЛИД. Это новая реквизиция колоколов. Отбирают, вот и пробуют. На сей раз, говорят, будут брать и с Нотр-Дама.

ДАМА. Реквизиции, рекрутчина, холод, голод – и наши сыновья гибнут сотнями что ни день. Неужели эта война никогда не кончится?

БЛОНДИН. А вы спросите Комитет спасения, отчего они не хотят заключать мир!

ИНТЕЛЛЕКТУАЛ. Хороши бы мы были, если б заключили мир на условиях, продиктованных врагом!

СТУДЕНТ (запальчиво). По-вашему, Комитет ведет войну из спортивного интереса? Или за какой-то там клочок земли, как короли?!

ФРАНТ. Какая разница. Раньше революция была куда как веселее. А теперь стала скучной и унылой.

Печатник, Студент и Часовщик негромко негодуют.

ИНВАЛИД. И то правда! В девяносто втором повеселей было! Десятого августа… Хотите верьте, хотите нет, но того единственного часа на площади Каррузель, когда мне перебили лапу, я не променял бы и на сотню здоровых рук. Война на улицах – это… это сущий рай.

Смех и негодование.

ИНТЕЛЛЕКТУАЛ (дружелюбно). А за кого сражаться и за что – это уж вас не волнует, да?

ИНВАЛИД. Еще как волнует! Думаете, так уж весело драться из-под офицерского хлыста ради какой-нибудь семейной распри между королями, для которых мы товар подешевле лошадей? Ну уж нет, господин! Это совсем не то же самое, что по доброй воле строить и разрушать баррикады, сражаясь за Права Человека!

ЧАСОВЩИК. Права Человека! Четыре года назад это была вера, за которую всякий без раздумий отдавал жизнь и даже имущество. Меж тем четыре года минули, мы страдаем и сражаемся без продыху, но чего ни добьемся – все отбирают или разбазаривают наши представители. Правительство свободы! Вожди свободного народа! Человек, получивший власть, сей же час превращается в свинью, всегда и всюду, все равно, восседает он на троне или в Конв…

Поднявшийся было негодующий и боязливый ропот переходит в приглушенные возгласы и смолкает.

ГОЛОСА (все беспокойно озираются, ища Шпика). Он что, рехнулся?! – Пощадите! – Постыдились бы! – Одумайся, мил-человек! Головой ведь поплатишься!

ЧАСОВЩИК. Головой? Подумаешь, эка беда! Для человека, утратившего веру, смерть не так уж страшна!

ИНТЕЛЛЕКТУАЛ. Утешься, гражданин: революция не свернула со своего пути. Но Прав Человека не завоюешь в шесть недель – после тысячелетнего-то рабства.

СТУДЕНТ (Часовщику). Ваше отчаяние – это ведь дезертирство, понимаете вы это? Мы боремся всего-то четыре года и будем бороться до самой смерти. Речь не о нас, о нет! Речь о свободе человеческого прогресса – может статься, только для наших правнуков!

Шпик появляется вновь.

ДОМОХОЗЯЙКА. Вам, молодой господин, легко говорить. Если б вам надобно было кормить семью, вы бы иначе рассуждали после эдаких-то четырех лет.

СТУДЕНТ (дружелюбно, указывая глазами на Шпика). Но вслух я бы рассуждать не стал, гражданка.

ИНТЕЛЛЕКТУАЛ. А Конвентом следовало бы восхищаться, а не предъявлять к нему мелочные претензии. Что ж с того, если среди семисот депутатов найдется парочка тупиц и мерзавцев? Что они, например, такое рядом с одним Робеспьером?

Это имя производит эффект слабого электрического разряда.

ПЕЧАТНИК. Факт есть факт: стоит ему захворать, как революция замедляет свой бег и начинает спотыкаться.

СТУДЕНТ (пылко). Это человек исключительный. Лишь его разум способен охватить ситуацию целиком, притом под каждым углом зрения. К тому же он чист.

КАМЕНЩИК. Вот-вот. А вообще, кто умник, тот и вор…

ПЕЧАТНИК (шепотом). Как «Человек Десятого Августа»…[7]

Блондин негодует.

КАМЕНЩИК. …а зачастую еще и предатель. Покамест ему одному и можно взаправду доверять.

СТУДЕНТ. Он правит лучше, чем лучший из королей. Однако о диктатуре даже не помышляет!

БЛОНДИН (угрожающе). Пусть только попробует! Но он свое дело уже сделал, друзья мои.

СТУДЕНТ. Ты спятил?!

ИНВАЛИД. Да, так и есть! Вот и Шометт[8] говорит, что это человек конченый. И он совершенно прав!

БЛОНДИН. Революция давно завершена. Сейчас Республике необходимы мир и свобода, а он затягивает войну, затягивает террор, лишает народ сил и мужества…

ПЕЧАТНИК. Эге, да это выученик Дантоновой школы!

ИНВАЛИД. Тупица! Все ровно наоборот. Робеспьер годился, пока довольно было мягких средств. Но сегодня нужна энергия! Сегодня требуются средства радикальные, которых он боится, а не то контрреволюцией заразится вся страна, как уже заражен Конвент…

БЛОНДИН. Предпочитаю школу Дантона школе Эбера! Это вы, предатели, изводите нас голодом! Вот они, ваши радикальные средства!

Лезет в драку. Внимание отвлекает полицейский отряд с приговоренным. Конвою необходимо пройти в переулок, путь в который преграждают ожидающие в очереди. Конвой вынужден остановиться, очередь расступается с трудом, более сильные отталкивают тех, кто послабее.

(Тихо). Вы только посмотрите. Какой в этом смысл? И дня не проходит, чтобы они кого-нибудь не уводили. От одной мысли об этой нескончаемой публичной бойне уже тошно! Почему ваш Комитет не положит этому конец?

ФРАНТ. Эй, а это еще кто?

Жандармы не обращают на вопросы внимания.

ИНВАЛИД. Скажите-ка, кто это?

СОЛДАТ. Эмигрант, а вам-то что за дело?

ШПИК (подходит). Что нам за дело до спасения Отечества, да? Что нам за дело?

ИНТЕЛЛЕКТУАЛ. Это что ж, пешком для разнообразия?

СОЛДАТ. Коли он один, так чего ж его везти? Он здоров, идти может.

ШПИК. Разумеется, в один-то конец может. А вот с обратной дорогой посложней… Что, господин граф? Обратно – пешочком?

Два-три человека смеются, но тут же умолкают, не получив поддержки.

МУЖЧИНА B. А почему бы и нет? Голову эдак под мышку – и вперед!

Конвой продвигается.

СЮЗОН (с дрожью в голосе). О Господи… такой хорошенький… бедняжка!

Добродушные смешки, но в целом настроение неприязненное. Конвой проходит.

ДАМА. О да, воистину скорбное зрелище…

СТУДЕНТ. Лучше благодарите Бога за энергичность и бдительность Комитетов! Или вы хотите, чтоб ассигнации превратились в макулатуру? Чтоб любой мог заломить тысячу ливров за вязанку дров и украсть у вас тот кусок хлеба, что вы пока еще можете достать?!

Двое вооруженных солдат Революционной Армии стучат в ставни и встают по обе стороны от выхода.

ГОЛОСА (приглушенные выражения облегчения, радости). Наконец-то! – Три часа заставили ждать! – Только бы всем досталось…

Булочник открывает лавку. Вопль радости. Заходит Каменщик.

СЮЗОН (своей спутнице, тихо). Кто они такие?

МАДЛЕН. Ты, поди, никогда в очередях не стояла? Революционная армия. Солдаты Венсана.

СЮЗОН. А нам они зачем?

БЛОНДИН. Поддерживать порядок. Вот увидите, как они этот порядок поддерживают.

Каменщик возвращается, заходит Мадлен. Каменщика останавливают, цепляются за него.

ГОЛОСА. Сколько там еще? – Сколько буханок? – Сколько у него там? – Всем хватит? – Хватит?

КАМЕНЩИК (высвобождается). А я почем знаю? Я не считал!

Уходит. Толпа возбуждена.

ЖЕНЩИНА A (впологолоса). Значит, мало!

Беспокойный ропот. Атмосфера накаляется.

МАДЛЕН (выбегает; обращается к Сюзон, шепотом). Поторопись – только семь штук!

Уходит. Подслушанная новость молниеносно распространяется по очереди шепотом, который сразу же переходит в крики.

ГОЛОСА. Семь штук – семь буханок – как, опять? – Скорее! – Мне! – Мне надо сегодня!!

Прежде чем Сюзон успевает добраться до двери, очередь распадается. Стоявшие в конце рвутся вперед; за ними остальные. Булочник захлопывает двери, прищемив руку какой-то женщине. Ужасный крик боли. Рассерженная толпа теснится у дверей. Вопли, крики, проклятия.

Постепенно становятся различимы отдельные голоса.

ПЕЧАТНИК (показывает на неподвижных солдат). Мы убиваем друг друга… А эти стоят тут, как истуканы, черт их дери!

Толпа несколько ослабляет натиск и обращается к солдатам, однако поначалу без агрессии.

ГОЛОСА (с раздражением, но без злобы). Ну, шевелитесь, шевелитесь – давайте! – И помогите нам, зачем вы здесь? – Революционная армия! – Только о переворотах и думают! – Набить бы вас, как чучела, и Венсанов ваших тоже! – Хоть бы пальцем кто пошевелил, что ли… – Скажите хоть, что нам делать?!

СОЛДАТ I. Идите по домам, живо!

Удивленный ропот, переходящий в бешеный рев. Толпа становится агрессивной, напирает на солдат, однако напасть не смеет.

КРИКИ. Они это нарочно! Им дали на лапу, чтоб нас не пускали! Прихвостни предателей!

Печатник замахивается на солдата, тот берет штык наизготовку. Пронзительный вопль ужаса. Толпа уворачивается от оружия, как голодный пес от кнута. Подалась чуть вперед – и ни шагу дальше. Стало потише, так как от гнева и страха голоса звучат глуше. Угрожающее промедление с обеих сторон.

КРИКИ. Со штыком на людей!.. Им Питт заплатил! – Скоты! – Свиньи! – Бандиты! – К черту все, я хочу хлеба! (Женщина.) Да отберите же у них эти вертела!

Отклика нет: безоружная толпа не знает, что предпринять.

ИНВАЛИД (находит решение). Высадить двери!!

Промедление мгновенно сменяется действием. Толпа изменяет направление к облегчению солдат, которые не пытаются защитить ее новую цель. Они даже демонстративно опускают оружие. Крики усиливаются.

КРИКИ (все громче). Ломай! – Там полно хлеба! – Это скупщик! – Вышибить! – Вышибить дверь!

Солдаты уступают дорогу, однако женщины кидаются к дверям и с воплями их обороняют.

ЖЕНЩИНЫ. Ну нет! Мы тоже хотим хлеба! – Не дождетесь! – Или всем, или никому! – Прочь отсюда! – Мы первые стояли! – Воры! – Бандиты!

Сбегается народ. В окнах показываются головы. Толпа в восторге, свист, крики, смех, вой. Подбадривающие выкрики, как на соревнованиях. Дети бросаются камнями.

Мужчины оттесняют визжащих женщин и всей тяжестью наваливаются на дверь.

МУЖЧИНЫ. Давай, ломай ее! Прочь, бабы!

Безудержный штурм. Внезапно, ex machina[9], появляются три комиссара секции. Толпа замирает, только осада длится еще несколько секунд, так как штурмующие еще ничего не знают. Как только они замечают комиссаров, то застывают на месте. Полная тишина.

КОМИССАР I (в полной тишине, когда слышен каждый вздох, нарочито тихо). Что здесь происходит?

ХОР ГОЛОСОВ (наперебой). Хлеба… нету хлеба… произвол… уже три дня… спекулянты… опять… нарочно… предатели!.. ложь… семь буханок… забаррика…

КОМИССАР I (громовым голосом). Тихо! Говорите по-человечески!

Тишина. Потом членораздельные голоса.

ГОЛОСА. Опять только семь буханок! – Каждый день не хватает! – Он обязан впустить! – Права не имеет! – Двери захлопнул, скотина! У него полная лавка: это скупщик! (Ожесточеннее.) Да, скупщик! – Питт ему платит, и этим вот тоже! – Надо выломать двери! – Посмотрим, сколько он там припрятал! (Одобрение.) Выломать! – Двери выломать!

КОМИССАР I (перекрикивая шум). Кто еще раз скажет «выломать», будет арестован. (Тишина. Слабый, жалобный протест.) Раз есть семь буханок, их получат те, чья очередь подошла. (В конце первоначальной очереди снова робкий протест.) Кто должен был сейчас войти?

Вызываются все. Испуг. Смех.

КОМИССАР II (солдатам). А вы тут на что? Для украшения? Допускаете подобные скандалы?!

СОЛДАТ II. А мы что, виноваты, что у него там только семь буханок?

ПЕЧАТНИК (посреди ропота, вызванного бессильным гневом). Давайте поделимся, люди!

ГОЛОСА (внезапно оживившись). Что… поделить? – Поделить, говорит… – А что! Отличная идея! – Сколько нас? – Считайте! – Поделим! Поделим! – Восемнадцать. – Сколько там? – Двадцать три. – Семнадцать. – Не двигайтесь! – Двадцать один. – Да, двадцать один! Ровным счетом! (Протест.) Э, да на что мне ломоть-то… Мне нужна буханка! – Я с самого рассвета жду! – Имею право на целый хлеб! – Никакой дележки! – Надо было раньше приходить! – Думают, все только для них!

ИНТЕЛЛЕКТУАЛ. Ну, тогда никому ничего не достанется!

КОМИССАР I. Давайте, граждане: становитесь по трое, живее! Каждый получит по трети, а мы проинспектируем магазин.

Наступает относительное спокойствие, желающие уламывают несогласных. Шпик приблизился к Комиссарам I и II и что-то им нашептывает.

КОМИССАР III (пока Пекарь отпирает и впускает Печатника, Сюзон и Блондина). Пойду посмотрю. Но сомневаюсь, чтобы что-нибудь нашлось: он человек честный.

Заходит. Шпик удаляется в переулок и наблюдает оттуда. Комиссары становятся у дверей.

Печатник возвращается.

КОМИССАР II (кладет руку ему на плечо). Именем закона вы арестованы.

На улице воцаряется гробовая тишина. Печатник стоит как громом пораженный. Минута молчания.

ПЕЧАТНИК (вновь обретя дар речи). З-за-а что?

КОМИССАР II (толпе). Говорил ли он, что необходимо упразднить Конвент?

Всеобщее изумление. Мало-помалу толпа оживляется.

ГОЛОСА. Нет… – Какое там! – Ну да, что-то такое говорил… – Нет: не «упразднить»! – Переврали! – Он сказал только – и не что нужно, а что стоило бы – да он только так, он и не думал… (Твердо.) Не говорил он про «упразднить»!

КОМИССАР II. Только как?

ФРАНТ. Вычистить!

Толпа разражается непродолжительным смехом, который тут же стихает. Сюзон выходит и останавливается в дверях, испуганная.

КОМИССАР II. Разберемся. Возьмите хлеб, а документы отдайте мне. В комитете секции дело, уж конечно, прояснится. (Уходит с арестованным.)

Одновременно.

…..

РОПОТ (ужаса и гнева). Все этот шпик… увивался тут с самого рассвета… Везде их полно, как вшей… Вот видите, что я вам говорил? Видите, какими осторожными сегодня нужно быть?!

КОМИССАР I (Сюзон, которая делает шаг вперед). Вы тоже должны предъявить документы.

…..

СЮЗОН (оцепенев). Я?!..

КОМИССАР I. Да, именно вы.

СЮЗОН (ошалело). Но я ничего не… За что вы меня… (Испускает вопль, который повергает толпу в полное молчание.) Матерь Божья, они отрубят мне голову!!

КОМИССАР I (подозрительно). Живее, гражданка. Документы. (Берет у нее из рук хлеб, который мешал ей искать.)

СЮЗОН. Но это для моих домашних!..

КОМИССАР I. Я только подержу. Найдите документы.

ИНТЕЛЛЕКТУАЛ. Что эта малышка натворила, комиссар?

КОМИССАР I. Говорят, она выказала такое волнение при виде осужденного эмигранта, что можно предположить, будто это ее любовник…

СЮЗОН (как молодой петушок). Что?!

КОМИССАР I. … или родственник.

Люди в толпе переглядываются. Внезапный взрыв смеха.

ГОЛОСА. Она сказала, что он хорошенький, только и всего! – Ей жалко стало красивого парня, она ведь еще глупышка! – Для нее парень есть парень!

СЮЗОН. Ой, вот оно… А теперь меня за это убьют!

Веселье с удвоенной силой. Комиссар III выходит из лавки и наблюдает.

КОМИССАР I. Не убьют, нет – если только ты не собиралась установить в стране диктатуру. Кто-нибудь из вас ее знает?

ДОМОХОЗЯЙКА. Конечно! Это Сюзанна Феррюс, дочка цирюльника из двенадцатого дома!

ГОЛОСА (развеселившись). Отпустите ее! – Она ж уже собралась прямиком на эшафот!

КОМИССАР I (сверившись с документом). Да… (Комиссару III.) Как думаешь, что делать с этой пташкой? Отвести в секцию на допрос или сразу отпустить?

КОМИССАР III. Пусти ее. У нас нет времени на ерунду. Надо быть идиотом, чтобы поверить, будто аристократка станет в голос оплакивать своего сообщника на улице.

КОМИССАР I. Ну, гражданка, тогда идите.

Толпа выражает удовлетворение.

СЮЗОН (смеется сквозь горькие слезы, делает реверанс). Спасибо вам, граждане! (Убегает).

КОМИССАР I. Эй! Ваш хлеб! Возьмите ваш хлеб!

Всеобщий смех. Сюзон возвращается и забирает хлеб. Ей шутливо мешают пройти.

(Коллеге.) Ну? Нашел что-нибудь?

КОМИССАР III. Абсолютно ничего. Я ведь знал наперед, что он не спекулянт.

КОМИССАР I (ледяным тоном). Эй, коллега! Остерегайся чрезмерного доверия к людям! Сейчас мы должны подозревать всех!..

КАРТИНА 2

Скромное жилище Робеспьера. Трибун сидит, терпеливо ожидая, пока парикмахер закончит с его волосами, и наслаждается предвесенним днем. Парикмахер посыпает готовую прическу пудрой, клиент подносит к лицу ручное зеркальце – несколько недоверчиво – и, посмотревшись в него, обнажает в улыбке белоснежные зубы.

РОБЕСПЬЕР. Это уж чересчур. Я похож на гигантский отцветший одуванчик.

ПАРИКМАХЕР. Это ваша обычная прическа. Вы просто с лица спали, потому, вероятно, и кажется…

РОБЕСПЬЕР. Может быть. Сделайте с этим что-нибудь. С такой головой меня невозможно воспринимать всерьез.

ПАРИКМАХЕР. Сегодня уже поздно. Завтра я приду еще. И то сказать, ни у кого из моих клиентов нет таких густых волос. Гребень в них так и утопает.

РОБЕСПЬЕР (через несколько секунд). Кстати о клиентах – у вас множество источников информации. Говорят, Верховный Судья снова искушает людей по ночам? Вы что-нибудь слышали?

ПАРИКМАХЕР (в смущении). Какой только ерунды не наслушаешься…

РОБЕСПЬЕР. Ну и что же? Может, это меня считают теперь тем таинственным существом?

ПАРИКМАХЕР. Боже сохрани! Нет, до этого еще не дошло…

РОБЕСПЬЕР (уже энергичнее). Итак?

ПАРИКМАХЕР. Говорят, ч-что… что Дантон.

Робеспьер цепенеет. Гнетущее молчание.

РОБЕСПЬЕР (естественным, но слишком монотонным голосом). Откуда вы…

ПАРИКМАХЕР (все больше теряясь). Простите, гражданин… не могу…то есть я п-предпочел бы… не…

РОБЕСПЬЕР (равнодушно). Хватит об этом. (Негромкий стук.) Войдите!

Входит Элеонора Дюпле, 25 лет. Останавливается в дверях.

Добрый день! Прошу извинить, что не встаю. Пожалуйста, заходите…

ЭЛЕОНОРА (пожимает ему руку и садится). Вы уже поднялись с постели? Не слишком ли рано?..

РОБЕСПЬЕР (широко улыбнувшись). Слишком рано… это после пяти-то недель! Да в такой день, как сегодня, поднялся бы и труп.

ЭЛЕОНОРА. Но земля все еще качается под ногами… не так ли?

РОБЕСПЬЕР. Немножко – но это лишь придает ей особую прелесть. Никак не могу насытиться этим блаженством – передвигаться свободно. Мускулы возвращаются к жизни… Нет ничего приятнее, чем жизнь, дорогая мадемуазель.

Парикмахер отступил на шаг и оглядывает свою работу.

ПАРИКМАХЕР. Ну что ж, по-моему, вы готовы.

Подает ему зеркало, которое Робеспьер опасливо отстраняет.

РОБЕСПЬЕР. Нет… лучше себя не видеть. Спасибо. Пожалуйста, приходите завтра в обычное время!

Парикмахер кланяется и уходит. Робеспьер поворачивается в кресле, облокачивается о ручку и, неопределенно улыбаясь, смотрит в глаза своей столь же неподвижной возлюбленной.

Внезапно он поднимается и протягивает ей руки.

Поздороваемся, львица.

Элеонора спокойно поднимается, они обнимают и целуют друг друга. Однако ей этого недостаточно, она медленно опускается на колени, скользя лицом и корпусом по плечу, груди, боку, обеим сторонам бедра своего друга. Он стоит, опираясь о стол, который от него довольно далеко, чтобы не потерять равновесия, когда она обхватывает его колени, изогнувшись назад в восхитительно неудобной позе. Он защищается – не слишком уверенно – левой рукой. Лишь когда ее руки оказываются ниже бедер, он с трудом и несколько судорожно переводит дыхание и серьезно просит.

Ах, Лео… Перестань.

Она, конечно, делает вид, будто не слышит. Тише и настоятельней.

Перестань… перестань.

Отталкивает ее правой рукой. Когда она поднимается, он беспокойно потягивается всем телом. Встряхивает головой, будто желая смахнуть что-то с волос. Носком ноги чертит круги на полу.

ЭЛЕОНОРА (садится. Весело, но со скрытой горечью). И впрямь. Я нарушила твои правила.

РОБЕСПЬЕР (удивленно вскидывает голову). Мои правила… ты?!

ЭЛЕОНОРА. Одно из них, во всяком случае, ты накрепко вбил мне в голову: «Любое проявление любви при свете дня – бестактность в самом дурном вкусе».

РОБЕСПЬЕР (садится). Эти агрессивные правила человека действия – как они чужды теперь той мокрой курице, в какую я превратился!

ЭЛЕОНОРА. Слава Богу. Вот мы уже и коготки начали оттачивать… Чтобы опробовать на самом себе. (Присматривается к нему.)Так и есть: ты здоров. Жаль.

РОБЕСПЬЕР. Ну знаешь…

ЭЛЕОНОРА (деликатно пожимает плечами). Ничего не попишешь, любимый: я была счастлива благодаря твоим страданиям. Ты корчился в лапах малярии – зато ты был моим не то что по целым часам, а день и ночь напролет. Болезнь тебя даже не испортила: это выражение трагической пассивности было тебе очень к лицу. Я сидела и заучивала твои черты наизусть. Я не ухаживала за тобой – я не твоя жена. Впрочем, все обошлось благополучно! В руках матушки ты был в безопасности.

РОБЕСПЬЕР (задумчиво вглядывается в нее). Если бы я только мог поверить в этот твой стальной эгоизм, львица…

ЭЛЕОНОРА. Друг мой, любовь – не благотворительность.

РОБЕСПЬЕР (лукаво, спустя несколько секунд). А дети, dearest?..[10]

ЭЛЕОНОРА (удивленно). Дети? (Изогнув уголки губ.) Милый мой, зачем же мне карикатура, когда у меня есть оригинал? Пускай природа устраивает себе инкубаторы в других телах – неспособных к счастью.

РОБЕСПЬЕР (в наивном удивлении). Cчастью?.. Ах, два года тому назад – пожалуй! (Асимметрично кривя губы.) И правда… наши тогдашние вечера… и ночи… Наши идиллические планы – Great God![11] Тогда я полагал, будто можно исполнить свою часть революционной работы за год-другой, а потом вернуться домой! Лео, те времена прошли!

ЭЛЕОНОРА. В сравнении с сегодняшним днем тогда я была бедна.

РОБЕСПЬЕР. Тогда я любил тебя. А сегодня ты для меня как снотворное средство.

ЭЛЕОНОРА. Знаю.

РОБЕСПЬЕР. Дитя, ты лжешь! Тем хуже, если и самой себе тоже! Природа ухватилась в тебе за пустую надежду, и ради этой лжи ты губишь свою драгоценную жизнь самым что ни на есть ужасным образом!

Лео, революция продлится два столетия. Я никогда не буду свободен, понимаешь? Никогда. Непрерывная череда дней все более тяжкого труда по двадцать четыре часа в сутки, и так до самой смерти. Сейчас мне тридцать пять… и пяти лет не пройдет, как я превращусь в развалину – ни дать ни взять поистаскавшийся пятидесятилетний распутник!

ЭЛЕОНОРА. И что же с того, мой единственный? Пока я могу видеть тебя, пусть даже мимоходом, ты наполняешь мою жизнь невыразимой радостью. Если ты оставишь меня – я ведь смогу каждый день видеть тебя с галереи Конвента или клуба.

РОБЕСПЬЕР. Женщина, неужели ты не чувствуешь, как унизительно для тебя подобное рабство?! Послушай, революция поглощает не только все мое время, но и все мое существо. Сегодня у меня нет больше личной жизни. Я перестаю быть человеком: человеческая восприимчивость, человеческие чувства, желания – все это постепенно вянет и опадает среди этого накала предельного напряжения. Я превращаюсь в обезличенный, чудовищно разросшийся, распаленный мозг. Сегодня я вижу, что со мной творится, потому что у меня есть время… и мне даже не по себе. Дитя, я больше не люблю тебя. Ты мне в буквальном смысле безразлична! Сама посуди: теперь наша единственная возможность провести несколько минут вместе – в горячечных спазмах моей похоти, спазмах, представляющих собой гнусную пытку, следствие зверского изнеможения. Знаешь ли ты, Лео, что мне абсолютно все равно, кто избавляет меня от этих мучений? Знаешь ли, что иной раз тебя заменяет первая попавшаяся девка… и что для меня нет никакой разницы? А если я и прихожу к тебе, то лишь потому, что мне недостает сил пройти несколько улиц и избавить тебя по крайней мере от этого унижения?.. Лео, дорогая, ведь это один срам! Превозмоги себя, пусть это и тяжело, – и вырвись, наконец, на свободу!

ЭЛЕОНОРА (с легким вздохом). Не трать сил, carino[12]. Разве это твоя вина, что судьба предоставила меня тебе в пользование?

Робеспьер хмурит брови. Она слабо улыбается.

Что тебя огорчает? Затем я и здесь, чтобы тебе, усталому, не приходилось блуждать по городу и чтобы уберечь тебя от заражения. Я тебя шокирую? Нет, нет, chéri[13]: даже если бы ты выбрал слова еще более жестокие, тебе не изменить того естественного факта, что я твоя собственность. Что бы от тебя ни исходило – для меня в этом смысл жизни, а не позор.

РОБЕСПЬЕР (чуть погодя). Мне стыдно за тебя.

ЭЛЕОНОРА. Ты преувеличиваешь.

Вдруг хватает его руку и целует ее. В ответ Робеспьер внезапно наклоняется, берет ее голову и целует ее в губы, жадно и продолжительно.

РОБЕСПЬЕР (проникновенно). Да, друг мой, мне за тебя стыдно, это факт. Но в то же время я не могу не ощущать твоего совершенства… Сегодня, после пяти недель передышки, человек во мне предпринимает робкую попытку пробудиться. Через две недели… ты вновь станешь для меня всего лишь женским телом… под рукой. Ах, и счастливцы же вы, частные люди!.. И до чего жаль тебя, Лео!

ЭЛЕОНОРА. Но эти две недели, Максим, – их ты мне дашь! Ты сам сказал!

РОБЕСПЬЕР (глядя в окно). Две недели… побыть свободным человеком. Две недели… четырнадцать дней… быть этим глупым самим собой, не отвечающим ни за что в целом свете… да еще в это божественное время года…

Увы, об этом нечего и думать. Но четыре дня – гарантирую, слово чести.

Вынимает пилку, подставку и прочие принадлежности и начинает со знанием дела подпиливать ногти.

ЭЛЕОНОРА (почти испуганно). Как… ты полагаешь, что поправишься за четыре дня?

РОБЕСПЬЕР. Я уже и так в порядке. Однако – я маниакально жажду вашей жизни. Болезненно – как пьяница, которому отказано в спиртном…

Раздается стук. Он встает и идет к двери.

ГОЛОС (подростка, который подает корреспонденцию из-за двери). Письма для вас. Вот депеша из Комитета безопасности.

Забыв обо всем, Робеспьер нетерпеливо перебирает письма, стоя у стола. Наконец он вскрывает депешу.

ЭЛЕОНОРА (озабоченно, робко). Максим, ска…

РОБЕСПЬЕР. Тс-с-с, подожди…

ЭЛЕОНОРА (полушепотом). Вот змея!

РОБЕСПЬЕР (музыкально насвистывает хроматическую гамму. Читает еще несколько слов; энергично тряхнув головой). Мои каникулы окончены, Лео.

Элеонора опускает глаза и медленно отворачивается к окну.

(Говорит и читает одновременно.) Через полчаса… я должен быть в Комитете… (Ненадолго поднимая глаза от бумаг.) И принеси мне, пожалуйста, чашку кофе. Если хлеба нет, то ничего страшного.

ЭЛЕОНОРА. Сию минуту.

Робеспьер поднимает глаза и с несколько печальной улыбкой наблюдает за ней, покуда она не скрывается за дверью. Тогда он садится и погружается в размышления, глядя в стену перед собой. Его лицо застывает. Стук в дверь, словно бы отбивающий ритм. Получив односложный ответ, входит Сен-Жюст.

СЕН-ЖЮСТ. Ты пришел в себя – даже встал. Это очень кстати. (Садится, не спрашивая позволения. Робеспьер снова берется за пилку.) Ты получил признание Энделя?[14]

РОБЕСПЬЕР (не отрываясь от своего занятия, взглядом указывает на депешу). А как же. Только что.

СЕН-ЖЮСТ. Теперь ты видишь, что я был прав? Если бы ты развязал мне руки неделю назад, то сегодня все было бы спокойно. А теперь одному Богу известно, что будет дальше.

РОБЕСПЬЕР. Ничего не случилось и не случится. Это всего лишь эбертисты.

СЕН-ЖЮСТ (откидываясь). Всего лишь!..

РОБЕСПЬЕР. Всего лишь. Холостые мины безвредны, даже если и норовят поднять Париж на воздух. Мы распустим Революционную армию, а Венсана посадим в тюрьму. Voilà tout[15].

Молчание. Сен-Жюст критически изучает его.

СЕН-ЖЮСТ. Максим, до сих пор я воздерживался от расспросов, однако ты начинаешь меня тревожить. Откуда эта сомнительная склонность к полу– и четвертьмерам – у тебя?!

РОБЕСПЬЕР. Мое отвращение к кровопролитию, хочешь сказать? Мальчик мой, это все потому, что мы оказались на грани террора. Мы вынуждены уничтожать фальшивомонетчиков, спекулянтов, предателей. И если не удерживать этого ужасного средства под контролем, не препятствовать его тенденции к усугублению, то каждый новый шаг будет шагом к катастрофе.

СЕН-ЖЮСТ. Но что, если нет иного средства внутренней обороны?

РОБЕСПЬЕР. Если нет – дело плохо. Однако этот школяр Венсан, во-первых, не опасен, а во-вторых, он деятель революции или был им. Это значит, что для некоторой части населения он – вождь. Осуждать же и попусту губить вождей, друг мой, – значит подавлять революцию в самом корне ее бытия: в человеческих душах. Ведь тогда люди утрачивают веру. Советую тебе призадуматься над этими двумя словами.

СЕН-ЖЮСТ (немного погодя). Если бы речь шла, скажем, о Колло… но Венсан! За ним пойдут в худшем случае несколько десятков авантюристов.

РОБЕСПЬЕР. Довольно, если сомнение завладеет и несколькими десятками душ. Ведь сомнение распространяется как чума. Вера – пробуждение человеческой души в трудящемся животном – огонек слабый. Если мы не будем беречь ее как зеницу ока, то рискуем дожить до дня, когда разочарованная Франция единогласно потребует возврата к рабству, дававшему хлеб. И что же тогда, Сен-Жюст? (Откладывает пилку и смотрит на друга с кривой, асимметричной улыбкой.) Можешь ли ты вообразить себе французский народ, принуждаемый к свободе пушками революционного правительства?..

СЕН-ЖЮСТ (помолчав). Громкие выводы, висящие на волоске. Ради грядущего века нельзя жертвовать завтрашним днем.

РОБЕСПЬЕР (внезапно подперев голову обеими руками, как будто она стала тяжелее). Банальности порой… ослепляют.

Входит Элеонора, неся завтрак. Она дружески приветствует Сен-Жюста. Робеспьер встает и помогает ей накрыть на стол.

Сердечное тебе спасибо… как, настоящий хлеб?! Любимица богов, будь же благословенна! Антуан, сахара, конечно, нет – могу ли я угостить тебя этим дегтем?

СЕН-ЖЮСТ. Буду признателен. Я не спал; я утомлен и зол.

Элеонора уходит.

РОБЕСПЬЕР (наливая кофе). Все равно, Сен-Жюст. В этом случае благо Республики не требует человеческих жертв. Не будем терять чувства меры.

СЕН-ЖЮСТ (пока Робеспьер режет хлеб, задумчиво делает несколько глотков, потом опирается о подлокотники). Итак, позволь мне дополнить информацию Энделя двумя мелкими фактами. Во-первых: ходят весьма правдоподобные слухи, будто у Демулена готов новый номер – это был бы седьмой, – в котором он открыто призывает всех и каждого к восстанию против Комитетов. Во-вторых: вот уже три дня в Париже шепчутся о скором перевороте и о диктатуре Верховного Судьи как о чем-то… возможном.

И ты помнишь, не так ли, что изначального Верховного Судью – которым должен был стать Паш – торжественно осмеяли целым городом.

Sapienti sat[16].

РОБЕСПЬЕР (уже при первом открытии внезапно отложил буханку и нож. Стоит, выпрямившись, держа руки на столе; брови слегка нахмурены. Резко). Кто на сей раз?..

СЕН-ЖЮСТ. Никто не произносит имени. Стало быть…

Пьет, берет отрезанный ломоть, но не спускает глаз с друга.

РОБЕСПЬЕР (рывком убирает руки со стола, подходит к окну. Со всей искренностью, чуть погодя). Проклятая шайка! (Медленно возвращается к столу.) Да. То же самое сказал мне и парикмахер – даже выдавил из себя имя. (Останавливается.) Я не поверил… (Вполголоса, подавляя крик.) Уж не рехнулся ли этот хам?! Спасать свою шкуру ценой государственной катастрофы… (Падает в кресло. Шепотом.) Боже правый!..

СЕН-ЖЮСТ. Пей, а то остынет.

РОБЕСПЬЕР (рассматривает свой кофе, но не притрагивается к нему. Спокойно). Коль скоро эбертистам платит Дантон, то и впрямь ничего не попишешь. Придется пожертвовать четырьмя командирами, чтобы разоружить его.

Набрасывается на завтрак решительно, но без аппетита.

СЕН-ЖЮСТ. Максим, я обращаюсь к старому, непреклонному Робеспьеру: мы избавим общество от многого, если отправим Дантона вместе с Венсаном. Сейчас же.

РОБЕСПЬЕР (поворачиваясь всем корпусом). Дантон неприкосновенен, Сен-Жюст.

СЕН-ЖЮСТ. Человек, навлекший на Париж трехнедельный голод, должен погибнуть на эшафоте уже за одно это, если существует революционная справедливость.

РОБЕСПЬЕР (судорожно поджимает губы, поднимает одну бровь – очень тихо, тоном, едким, как серная кислота). Революционная справедливость!.. (Смотрит прямо перед собой, ссутулившись, как будто что-то давит ему на затылок. Внезапно осознает, что производит шокирующее впечатление, и овладевает собой.) Дантон неприкосновенен, потому что Дантон – Человек Десятого Августа. Случай – абсурдный, как и всегда – именно его избрал символом. Не для какой-то части населения – для целой Франции. Казнить его – значит отречься от самых основ Революции. (Вскакивает в волнении, граничащем с паникой. Нервно расхаживая по комнате.) Но это еще не все… Казнь Дантона привела бы к безвыходному положению… к череде логически неизбежных бедствий… в прямом смысле слова к самоубийству Республики!.. (Неожиданно останавливается. Стискивает руки; веки у него подергиваются.) К счастью, Дантон – в сущности – не опасен. (Садится.)

СЕН-ЖЮСТ (буквально не веря своим ушам). Что ты сказал?..

РОБЕСПЬЕР (ест и пьет). Дантон не опасен, так как интеллектуально он – ничтожество. В действии как таковом, каким бы кровожадным оно ни было, если оно не вдохновлено идеей, – угрозы не больше, чем в кулачке рассерженного ребенка, молотящем в стальную стену. Ни путчам Венсана, ни трусливым зверствам Дантона не поколебать Республики. Опасна лишь извращенная мысль, выраженная в заманчивых словах.

СЕН-ЖЮСТ. Дорогой мой: стало быть… Демулен?..

РОБЕСПЬЕР (окончательно утратив аппетит). Да… Демулен. (Пауза.) Уж этот-то умел подбросить Дантону идей, просто любо-дорого… как раз того сентиментального и сенсационного вздора, какой нужен для ослепления масс… Что за осел, Господи Боже! Талантливый несмышленыш!

СЕН-ЖЮСТ (резче). Роялисты уже не таясь преклоняются перед этим ренегатом Революции. Устраивают ему публичные овации… (Уже с угрозой.) Демулен отправится под нож, с твоего согласия… или без него.

РОБЕСПЬЕР (медленно поворачивает голову. Борьба двух воль на протяжении нескольких секунд). Нет. (Вновь напряженная пауза.) Мы не станем устраивать бессмысленной бойни, покуда есть более простой путь.

СЕН-ЖЮСТ (приглушенным голосом). Что ж, хотел бы я знать, каков он, этот твой более простой путь.

РОБЕСПЬЕР (встает, все в большем волнении. Через каждые несколько секунд его бьет дрожь. Обхватывает себя напряженными ладонями на уровне дельтовидных мышц, желая их согреть). В действительности речь лишь о том, чтобы заткнуть Камиллу рот. Для этого мы велим арестовать его издателя, Десенна. Седьмой номер не выйдет, а факт ареста нагонит на не в меру ретивых читателей «Старого кордельера» немного спасительного страху. Одновременно эбертисты пойдут под суд; если же Дантон и тогда не одумается, значит, он безумен. (Стиснув зубы, с дрожью.) Давай по крайней мере сохранять головы на плечах, Антуан, когда истерия страха охватывает одного за другим. И не дадим, Бога ради, превратить площадь Революции в скотобойню. Ибо в этом – симптом паники, овладевшей правительством, друг мой!

СЕН-ЖЮСТ (по глубоком размышлении). Знаешь, Максим… я вновь советую тебе призадуматься над теми двумя стихами, которые Камилл, говорят, в этом новом номере посвятил тебе: «Коли не знаешь, чего нынче требует время, и к фактам, что вопиют, глух остаешься… ineptus esse diceris»[17].

РОБЕСПЬЕР (развеселившись). Это он – говорит мне? Бесстыдство этого вундеркинда не знает пределов. Брррр! Но что это вдруг так похолодало? Подай-ка мне сюртук, будь добр!

СЕН-ЖЮСТ (подает). Что, тебе холодно?! (Стоит так близко, что ощущает ненормально высокую температуру тела.) Похоже, у тебя снова жар. Тебе бы лучше…

РОБЕСПЬЕР. Это ничего. Пройдет.

СЕН-ЖЮСТ. Пройдет! Ну что ж. Я справлюсь и сам. Колло не отважится мне перечить.

РОБЕСПЬЕР (надевает пальто и перчатки). Нет. Мое возвращение может обеспечить нам преимущество. (Слегка опирается о дверной косяк.) Четыре дня!..

СЕН-ЖЮСТ (мрачно). Ты бредишь?

РОБЕСПЬЕР (разражается смехом, что, впрочем, едва ли успокаивает его друга). Теперь уже нет, мой милый… я только что протрезвел.

СЕН-ЖЮСТ (выходит вслед за ним). Ну… дай-то Бог.

КАРТИНА 3

У Дантона. Он спит на кушетке при свете лампы. Незнакомец в дорожном платье, цилиндр надвинут на глаза, лицо до самого носа скрыто воротником, бесшумно входит и останавливается у ног спящего.

ДАНТОН (просыпается; вполголоса). Это ты, Вестерман? Ну и?..

Незнакомец не двигается. Дантон приподнимается на локте, обеспокоенный.

Кто это?!.. (Проходит еще несколько секунд. Громко.) Кто здесь?!

НЕЗНАКОМЕЦ. Тише, C Three.

Дантон вскакивает на ноги. Подносит лампу к закрытому лицу гостя, но тот перехватывает его руку.

Извините: я не представляюсь.

Садится. Дантон стоит какое-то время ошеломленный; внезапно опомнившись, проверяет, заперты ли обе двери и не горит ли свет напротив.

ДАНТОН (задернув окно, присаживается на край кушетки). Ну?

НЕЗНАКОМЕЦ (протягивает плоский пакет и лист бумаги). Pi two, он же Twelve, шлет вам это за декрет от восемнадцатого нивоза. Распишитесь в квитанции, пожалуйста.

ДАНТОН (бросает еще один взгляд в окно; вскрывает пакет при свете лампы). Что… английские фунты?! А кто же мне их поменяет?

НЕЗНАКОМЕЦ. Это уж дело ваше. Надо было помешать аресту Перрего[18].

ДАНТОН (пропускает колкость мимо ушей, так как занят). Еще и квитанция в придачу! Да вас по дороге сто раз могут арестовать. Мой почерк знает вся Франция. Квитанции не дам.

НЕЗНАКОМЕЦ. Как хотите. В таком случае я должен вернуть эти десять тысяч фунтов тому, кто мне их доверил. Я, знаете ли, несколько щепетилен в вопросах бухгалтерии.

ДАНТОН (не обращая внимания на протянутую руку, швыряет пакет ему под ноги. Неловко встает). Прощайте.

Незнакомец поднимает и прячет пакет. Не двигается с места.

НЕЗНАКОМЕЦ. Это не все. C Three, министру известно ваше нынешнее положение. Не желая его ухудшать, он освобождает вас от обязательств. Central Office больше не будет принимать от вас ни рапортов, ни проектов.

Во время этой реплики Дантон внезапно подается в его сторону. С трудом овладевает собой. Выпрямляется и встает.

ДАНТОН (отворачивается и начинает расхаживать из стороны в сторону, заложив руки за спину. После короткой паузы). Проще говоря, Питт (предостерегающее шиканье Незнакомца) благодарит меня за услуги.

НЕЗНАКОМЕЦ. Не я это так назвал…

ДАНТОН (останавливается). …Потому что Питт где-то прослышал, будто акции мои падают; вот и дрожит, как бы и Дантон не попросил его сейчас о некоей взаимной услуге… столько их оказав-то ему! Успокойте Питта: Дантон не намерен покамест молить о посторонней помощи. Запомните хорошенько эти слова: не пройдет и трех дней, как Питт горькими слезами будет оплакивать свое легковерие. (Отходит; пауза.) Не так-то уж безопасно давать Дантону отставку. Питт научится отличать Дантона от своих лакеев и шпиков. Питт узнает, что соглашения, заключенные с Дантоном, – обязывают обе стороны. (Напыщенно садится.)

НЕЗНАКОМЕЦ. То-то и оно, C Three, что договор обязывает обе стороны. Поэтому если одна сторона деньги берет, а условий не выполняет…

ДАНТОН (перебивает). Я… это я-то не выполняю!! Не я ли полгода вожу за нос Комитет спасения, так что он воюет с ветряными мельницами, не может сделать и шагу вперед, а ваших маневров в упор не видит?! Не я ли создал, не я ли подстрекал, не я ли распространял «Старого кордельера»?!

НЕЗНАКОМЕЦ. Это все не входило в уговор; остается вопрос, для кого вы это делали? Уж точно ли для нас? Не для дома ли Орлеанского, нашего врага, которому Дантон пообещал корону?..

ДАНТОН (кидается к нему). Подлая кле…

Гость уклоняется с невероятной ловкостью. В мгновение ока он оказывается посреди комнаты.

НЕЗНАКОМЕЦ (снова подходит ближе, громко). А не то, может, для союз…

ДАНТОН (шипит). Тише ты, сукин сын!

НЕЗНАКОМЕЦ (стоит возле стола, край которого отделяет его от Дантона). Ага!.. (Снова вполголоса.) …для таинственного союзника на Востоке, с которым через Швейцарию ведутся переговоры о выдаче детей Людовика? (Краткая пауза.) А может, и попросту для себя самого… так как Республика в некотором роде перестает служить вам? (Отступает на шаг и останавливается.) Именно тем, Дантон, и надлежит тщательнее всего блюсти принципы верности, кто своей профессией избрал измену.

Дантон отвечает сокрушительной оплеухой. Незнакомец валится боком на стол; ценой неимоверного усилия ему удается не упасть на пол. Шляпа сползает с него; Дантон подносит свет к его лицу. Незнакомец спокойно выпрямляется.

Неуклюжая скотина, как и всегда, – если бы не моя расторопность, грохот поднялся бы на весь дом, сбежались бы соседи… (Идет прочь; от двери.) Одним словом, C Three: когда придется под покровом ночи бежать за границу, на помощь министра не рассчитывайте. (Несколько деланый смешок Дантона.) Для Central Office вас отныне не существует.

Открывает дверь и выходит, тихо затворив ее за собой. Дантон пытается совладать с возмущением, тяжело дыша. Наконец разражается недобрым смехом – передергивает плечами, поворачивается на каблуках и начинает искать подсвечник. Не найдя его, подходит к двери направо.

ДАНТОН (открывает двери и зовет). Луиза! Лу-и-за! (Торопливые, легкие шаги.)

ЛУИЗА (смутно различимая фигурка в белом). Что тебе нужно?

ДАНТОН. Зачем ты снова забрала у меня подсвечник? Мне нужен свет.

Луиза идет за светом; ставит свечи на стол и хочет уйти. Дантон неожиданно хватает ее за обе руки и привлекает к себе.

Луизон… прости меня. (Обнимает ее одной рукой.) Видишь ли, единственная моя… у меня столько забот в последние дни, столько тревог – подчас я взрываюсь, а потом раскаиваюсь. Не сердись на меня. (Хочет поцеловать ее.)

ЛУИЗА (вырывается). Я не сержусь, только оставь меня в покое.

ДАНТОН. Это еще что? Я извиняюсь за пустяк, будто за Бог весть какую обиду, а ты меня отталкиваешь, как зачумленного?! Нет уж, довольно этой вечной комедии! (Тесно прижимает ее к себе.)

ЛУИЗА (смотрит ему в глаза снизу вверх). Может, ударишь меня? Это один из твоих законов.

ДАНТОН (внезапно смягчается; с грустным смешком). Так тебе и надо бы, ей-богу… (Прижимает ее к себе уже не так грубо, а понежнее.) Чудо мое колючее: я знаю, что мерзок, как сам дьявол… (с некоторым усилием, неестественной скороговоркой) и знаю, что ты не любишь меня… но я не позор для тебя, единственная. Быть женой Дантона, дитя мое, это тебе не просто так – подожди еще три дня и увидишь, чего стоит этот твой гнусный муж… (Берет ее лицо в обе руки; тихо, с сильным чувством.) Луиза… я хочу видеть тебя госпожой целой Франции.

ЛУИЗА (вздрагивает, пораженная; в ее возгласе звучит нотка плебейского здравомыслия). Ты что ж это, с ума сошел?!

ДАНТОН. Что, боишься? Боишься рядом со мной?! Имей же мужество сойти с ума, да, и ты тоже! (Целует ее avec fougue[19].) Ну что – простила меня? (Она покорно пожимает плечами. Дантон протягивает левую руку за подсвечником.) Тогда иди сюда… давай погасим свет, чтобы ты меня не видела…

ЛУИЗА (холодная и неподвижная в его руках). Жорж… я так устала… мне все хуже и хуже, вот уже несколько дней… Жорж, прошу тебя, по… (спазм в горле заставляет ее прерваться, заканчивает, отвернувшись) пожалей меня!..

ДАНТОН (поддерживает ее очень бережно; обеспокоен). Детка моя дорогая, что же ты мне раньше не сказала? Ты и вправду выглядишь хуже… Луизон, милая моя, что с тобой?

Луиза пожимает плечами в знак того, что не знает. Лицо Дантона озаряется внезапной радостью.

Ах… может быть?!. (Пылко, встряхивая ее.) Луизон! Скажи!

ЛУИЗА (почти в ярости). Отстань от меня! Я не знаю!

ДАНТОН (замерев, очень мягко). Прости, любимая – иди, спи спокойно.

Отпускает ее, целуя ее волосы так бережно, что она ничего не замечает. Стоит, задумавшись, возле стола, с гримасами поправляет галстук. Слышно, как на лестнице скрипнули чьи-то ботинки. Дантон снова напряженно распрямляется.

ВЕСТЕРМАН (входит без стука, неуклюже, как будто слегка навеселе). Добрый вечер. (Падает в кресло, но приподнимается при виде графина на столе.)

ДАНТОН (дожидается, пока гость нальет себе; наконец со злостью). Ну и?

ВЕСТЕРМАН (с бокалом в руке). Так ты еще не знаешь? (Пьет.) Опять дрых, как десятого августа?

ДАНТОН. Будешь ты говорить?..

ВЕСТЕРМАН (наливает себе еще бокал). Провал по всем пунктам. (Отставляет бокал и садится.) Тьфу, бабье вино.

ДАНТОН (успев преодолеть шок; спокойно). Что это значит?

ВЕСТЕРМАН. А что тут значить? В Комитете пронюхали, бестии. Уже три секции подняты. Жаль, но что поделать. (Вздыхает, устраивается поудобнее.)

ДАНТОН (стоит в раздумьях). Гм… хотя теперь из этого бы и так уже ничего не вышло… (Начинает расхаживать туда-сюда.) Кто знает… может, оно и к лучшему. (Поворачивается к гостю.) Что произошло на самом деле? Говори же наконец!

ВЕСТЕРМАН. Час тому назад арестовали человек пятнадцать – Венсана (Дантон останавливается и облокачивается о стол.), Ронсена[20], Эбера – почем я знаю? Всю компанию. (Дантон садится и подпирает голову руками.) Послушай, Верховный Судья: нет ли у тебя чего получше? (Дантон, не говоря ни слова, достает ему из шкафа еще одну бутылку, ставит ее на стол, снова садится и барабанит пальцами по столешнице. Вестерман, попробовав.) Ну вот, это я понимаю. (Пьет с одобрением. Отирая рот.) Робеспьер сегодня вернулся. (Дантон прекращает барабанить.) Я видел его недавно в дворцовом парке – Конвент ведь сейчас заседает.

ДАНТОН (встает). Полагаю, так оно и есть… (Некоторое время прохаживается. Внезапно заявляет.) Это значит, что они распустят Революционную Армию.

ВЕСТЕРМАН (удивлен). Откуда ты знаешь? (Резкий смех Дантона.) Так и впрямь ведь говорят… я ничего об этом не знаю. (Наливает себе.)

ДАНТОН (вдруг останавливается перед ним). Знаешь, Вест… Это чудо, что ты еще на свободе. (Пауза; наполовину обращаясь к себе.) Подозрительное чудо. (Задумывается, разглядывая пол. Внезапно разражается безмятежным смехом.) А-а! Да это яснее ясного! Где им посметь!

Садится в прекрасном расположении духа. Вестерман, пораженный какой-то мыслью, вдруг отставляет бокал.

ВЕСТЕРМАН (чуть погодя). А может, они попросту… не знают?!

Дантон равнодушно пожимает плечами. Снова проходит какое-то время.

Конвент только что собрался в полном составе…

Напряженная пауза. Проворно вскакивает; стоя облокачивается о столешницу и начинает говорить через стол, тихо и торопливо.

Дружище…ты что же, не видишь: фиаско Венсана – для нас дар самого Провидения?! Подумай только: весь Париж готов к перевороту, будто бочка с порохом; Конвент арестовал Венсана и рад-радешенек, что теперь все в порядке. А я-то тем временем остался, и я тоже знаю, как подпалить фитиль! Знаешь, что нужно сделать? Ударить в набат прямо сейчас, среди ночи. Восстание как гром среди ясного неба – они даже не подумают сопротивляться. Я не дам им времени. Я стану подстрекать сонные секции применить силу – братия из sociétés[21] выпустит контрреволюцию из тюрем на улицу, поднимется переполох, какого свет не видывал. Озверевшая чернь как бы случайно нахлынет на Конвент и отправит к праотцам всех важных шишек с Комитетами во главе. Назавтра, Дантон, Париж явится умолять тебя соблаговолить принять власть. Ты знаешь, как это бывает… в тебе они увидят единственное спасение. Ты дашь себя уговорить; но раньше чем через пять дней тебе не обуздать этого хаоса – а за пять дней Йорк успеет окружить Париж. Красота, да и только. (Выжидательная пауза; Дантон молчит.)

Мы знаем, что Журдан на севере с готовностью пропустит англичан. Мы, генералы Республики, тоже уже по горло сыты этим правительством адвокатов, которое помыкает нами, будто рядовыми… Дантон, я ручаюсь, у нас все получится! Такая возможность предоставляется лишь однажды!

ДАНТОН (снова опирается о подлокотник, засовывает руки в карманы, смерив Вестермана взглядом). Призвать англичан!.. В самое сердце Франции впустить исконного врага! Город Десятого Августа отдать на поживу наемным приспешникам этого Питта! Ах ты Иуда!

ВЕСТЕРМАН (смотрит на него, слегка округлив глаза. Несколько отойдя от потрясения). Дантон… не далее как неделю тому назад ты прикидывал, как бы привести Йорка после переворота…

ДАНТОН. Глупец! Неделю назад спасение отечества зависело от незамедлительного соглашения с самым могущественным его врагом! Сегодня… положение в корне переменилось. Теперь Франция может и должна непреклонно стремиться к полнейшему изничтожению этой змеиной нации. Ни слова более! Я сказал.

Возбужденно встает и начинает расхаживать. Вестерман вновь садится, утратив дар речи.

ВЕСТЕРМАН (несмело). Видишь ли, Дантон… я прекрасно знаю, что я круглый дурак, когда речь заходит о политике… и что ты куда как умнее. О, знаю… Но… если у кого на совести столько, сколько у тебя, и…

ДАНТОН (величественно оборачивается). Что, например?..

ВЕСТЕРМАН (еще торопливее). Но… конечно же ничего дурного… ничего в собственном смысле… однако ж при этих безумных революционных законах… (С жаром, но тихо.) Да стоит им хотя бы дознаться, что именно ты заварил с Бацем[22] всю эту кашу с Индийской компанией![23] Но это еще ничего… ты только подумай, как легко может теперь открыться, что именно ты должен был стать Верховным Судьей! А ведь стремление к диктатуре для них страшнейшее из всех преступлений, государственная измена – пустяк в сравнении с этим! Если это выяснится… тебе конец.

ДАНТОН (садится, в хорошем расположении духа). Да что ты говоришь? Ну и кто бы меня прикончил?

ВЕСТЕРМАН. Как это кто? Комитет, естественно! Робеспьер вернулся, Дантон!..

ДАНТОН (впадает в гнев). Чтобы этот их дурацкий Комитет посмел тронуть меня?! Разве что Робеспьер! А и пусть себе возвращается, пусть заседает в Комитете день и ночь, пусть сам становится Комитетом! Этот анемичный заморыш не представляет для меня ни малейшей помехи.

ВЕСТЕРМАН (задумавшись). Ну… если ты так считаешь… ты же умнее…

ДАНТОН. Вест, да посуди же сам: за мной ведь стоит капитал. За мной, Человеком Десятого Августа, стоит население столицы! А Робеспьер? Какая у него опора? Его якобинцы. Точка. В Конвенте все должны остерегаться, как бы не задеть меня, так как Центр – подавляющее большинство – всегда и во всем принимает мою сторону! Знаешь, почему ты все еще на свободе? Потому что Комитет не смеет тронуть моего друга!

ВЕСТЕРМАН (неуверенно). Но… Ты только не сердись, пожалуйста, Дантон… Видишь ли, Робеспьер умеет запугивать как никто другой. Если он запугает Конвент… то тебя никто не поддержит. Никто. И кроме того, если у тебя Париж, то у него провинции, и…

ДАНТОН (поднимается с торжествующим смехом). Ха-ха! Пусть только попробует! Пусть попробует мобилизовать общество против меня! Вестерман, я создал себе талисман, супротив которого гипнотические приемы Робеспьера утрачивает всякий смысл: это «Старый кордельер». Благодаря ему это я господствую над умами Франции. Через него я оказываю влияние стократ сильнее, чем этот шарлатан. Сегодня уже несколько миллионов человек думают, как думаю я, и хотят, чего хочу я, потому что несколько миллионов человек читают «Старого Кордельера». Вест, если сегодня Робеспьер отважится бросить мне вызов, значит, он безумен.

Врывается взбудораженный Демулен.

ДЕМУЛЕН (пронзительным голосом). Жорж!.. (Несколько поостыв.) О, у тебя гости…

ВЕСТЕРМАН (не двигается с места). Это всего лишь я, Камилл. Я тебе мешаю?

ДАНТОН. Останься. Ну так что же, Камилл? На вот, выпей. Ну? Что ты опять натворил?

КАМИЛЛ (залпом выпил стакан вина. Отставляет его; вполголоса). Десенн арестован, Жорж.

ДАНТОН (несколько секунд спустя). …что ты болтаешь, мальчик мой? (Повисает пауза.)

ВЕСТЕРМАН (поднимается, чтобы наполнить новый бокал). Итак, «Старого кордельера» черти взяли. Вместе с Верховным Судьей.

КАМИЛЛ (истерически). Дантон, что же мне теперь делать?

ДАНТОН (все еще неподвижен). Прежде всего устыдиться. Ведешь себя, как девица.

КАМИЛЛ. Подумай: этот проклятый седьмой номер лежит у Десенна! Ну а как только Комитет его прочтет, тут мне и конец. (Падает в кресло, закрывает лицо руками.) О Жорж, Жорж! И зачем ты велел мне писать такие ужасные вещи!..

ДАНТОН (радуясь, что есть на ком отвести душу). Потому что не знал, что имею дело с трусливой рохлей! Сделай милость, поди к Робеспьеру, валяйся у него в ногах, клянись, что я тебя кнутом заставлял…

КАМИЛЛ (вскакивает). Жорж! Как ты можешь так меня оскорблять!.. (Успокаиваясь.) Ты отлично знаешь, что я тебе всецело предан и что я никогда не подам руки Робеспьеру, покуда жив. Но дай же мне совет!..

ВЕСТЕРМАН (встает). Дантон, я осел, согласен, но теперь-то уж и распоследнему кретину ясно, что с Комитетом необходимо покончить. Видишь… ты все же не знал Робеспьера. Я сейчас прямиком в секции – идет?..

КАМИЛЛ (с любопытством). Что?

ДАНТОН. Нет. Твой план – ребячество. Ни единого шанса на успех. Секции ускользнули бы у тебя из рук, а нас объявили бы вне закона как мятежников и казнили без суда, вот и все. Нет уж. Спасибо.

ВЕСТЕРМАН. Дантон, такая возмо…

ДАНТОН (out of all patience[24]). Заткни уже пасть, наконец! Это, значит, и есть ваша дисциплина? И что же такого, собственно, произошло? Десенн арестован! Вы что, идиоты, не видите, что Робеспьер пытается таким путем спасти хоть жалкие остатки своего авторитета?! Завтра Десенна отпустят, да и дело с концом. А ты, Камилл, издашь новый выпуск у кого-нибудь другого.

Камилл делает протестующее движение; однако энергичный стук прерывает его. Не дожидаясь ответа, входит Делакруа.

ДЕЛАКРУА. Ничего не вышло из твоей диктатуры, друг мой… (Презрительный жест Дантона.) Ты уже знаешь? Тем лучше. А теперь, Бога ради, будем осторожны! Особенно ты, поэт! Я тут привел тебе одного круглого дурака, Дантон. Если тебе удастся покорить его, то ты обретешь бесценное оружие против Конвента. Ибо он фанатичен, как безумец, а уязвимого места у него ровным счетом ни одного. Ни малейшего хищения, злоупотребления, спекуляции – буквально ничего! Сейчас Бурдон его приведет.

Входят Бурдон и Филиппо. Последний приветствует всех одним молчаливым поклоном.

КАМИЛЛ (встает и подходит к нему). Добро пожаловать, Филиппо! Похвально, что вы наконец пришли к нам!

ФИЛИППО (холодно). Я покамест не принадлежу к вам, господа.

ДЕЛАКРУА. Я привел его, потому что у нас есть общая задача, а он настаивает на том, чтобы идти своим путем…

ДАНТОН (подает гостю руку; сердечно). А в политике это большой риск и еще большая ошибка. Почему бы вам не присоединиться к нам?

ФИЛИППО (тихо и сухо). Потому что я не знаю ваших целей.

ДАНТОН. Как так?! Мы боремся с беззаконной диктатурой Комитетов…

КАМИЛЛ. То есть как?! Мы добиваемся отмены террора, терзающего страну…

ФИЛИППО (деловито). Так вы заявляете публично. Я примкну к вам, если смогу убедиться в честности ваших намерений.

ДАНТОН. И какова же в таком случае ваша цель?

ФИЛИППО (значительно). Обезвредить Комитет спасения. Арестовав Десенна – нарушив свободу прессы, – он воистину превысил меру своих злоупотреблений.

КАМИЛЛ (торжествующе). Вот видите, у нас есть общая задача!

ВЕСТЕРМАН. Каким образом вы намереваетесь обезвредить Комитет?

ФИЛИППО. Это дело требует большого такта и дальновидности. Комитет сделался сердцем государства, поэтому его трогать нельзя. Нужно отнять у него – без малейшего шума – ресурс власти, превосходящий его компетенции, и вновь разделить эту власть между правомочными органами, оставив ему круг изначальных, легальных функций.

ВЕСТЕРМАН (напряженно). Ну хорошо, но каким образом вы намерены этого достичь?

ФИЛИППО (несколько неуверенно). В крайнем случае… даже при помощи вооруженных секций. Потому что всеобщей воле, выраженной непосредственно, Комитет противиться не сможет. Но для этого секции должны пройти основательную моральную подготовку и предоставить гарантии, что престиж правительства не понесет урона.

ВЕСТЕРМАН (в волнении). Именно такой план я и предлагал Дантону. Слово в слово такой же. И у меня как раз под рукой имеются средства: Венсан приуготовил несколько секций для своих целей – остается только нагнуться и подобрать!

КАМИЛЛ. Вот так шанс! Нужно немедленно…

ФИЛИППО (сдвинув брови). Но генерал! Ведь в таком случае не будет никакой моральной подготовки! Вы бы неумышленно осуществили… государственный переворот.

ДЕЛАКРУА. Ни в коем случае! За поведение частей отвечает военачальник. Так что…

ФИЛИППО (задумчиво). Н-ну да… если военачальнику можно доверять в том смысле, что он не допустит злоупотреблений ситуацией…

…..

ДЕЛАКРУА. Уникальный шанс! Смелей!

БУРДОН (тихо). А и вправду давно пора…

КАМИЛЛ. Надо сейчас же! Еще сегодня!

…..

ФИЛИППО (убежденный). Да. Вы правы.

ВЕСТЕРМАН. Вот видите – а Дантон между тем не хочет.

Всеобщее изумление.

…..

КАМИЛЛ. Помилуй, Жорж! Но почему?

ДЕЛАКРУА. Знаешь ли… ты меня поражаешь.

БУРДОН. Ну… У Дантона должны быть веские причины…

…..

ДАНТОН. Я сказал: нет.

Минутная пауза.

ФИЛИППО. В таком случае вы трус.

ДАНТОН (вскакивая на ноги). Что ты сказал?..

ФИЛИППО. Что ты струсил.

Дантон бросается к нему. Филиппо ждет, не двигаясь с места. Другие становятся между ними.

ДАНТОН (овладев собой). Подобная инсинуация не может меня задеть: она чересчур нелепа. Филиппо – почтенный ученый, но он никогда не сталкивался с массами. А потому не знает, что восстание никто не может контролировать. Секции, коль скоро их направят в Тюильри, могут внезапно обрушиться на Конвент, разнести Комитеты – а военачальник смотрел бы на это, бессильный что-либо предпринять.

ФИЛИППО. Вы клевещете на блестящую дисциплину и гражданскую сознательность парижских секций!

ДАНТОН (мирно). Нет, я знаю массы. Одним словом, друзья, я не согласен на государственный переворот, как это справедливо назвал Филиппо. Мы должны сосредоточить силы на чисто парламентской атаке. Мы должны открыть глаза общественности и Конвенту на правонарушения Комитета. Мы должны вести атаку изо дня в день, пока единый вопль негодования не вырвется из ста тысяч глоток, пока разбуженный нами народ не свалит нового тирана.

ДЕЛАКРУА (предостерегающе). Ой, Дантон… осторожней! Одного неверного шага достаточно, чтобы утратить власть над Центром! А ведь это наш главный козырь! Если мы его лишимся… то что тогда?

ВЕСТЕРМАН (лихорадочно). Вот и я то же самое говорил!

Дантон бросает на них обоих свирепый взгляд.

ДАНТОН. Да! Филиппо прав: Комспас трогать нельзя… пока что. А посему, друзья, будем атаковать его не напрямую, а опосредованно, через Комитет безопасности. План кампании у меня готов. Бурдон, завтра ты откроешь огонь. Потребуй тщательной ревизии личного состава Комбеза. Ты должен добиться ареста их главного агента, Эрона.

Ах, друзья, деспотизму не так-то просто будет заглушить наш голос. Люди поддержат нас, ибо знают, что в нас Свобода обрела своих последних защитников. Дерзайте, товарищи!

БУРДОН (бормочет). Ну-ну, дерзать… мы должны подвергать себя опасности, атаковать Комитеты в открытую… а сам-то он если и выступит иной раз в Конвенте… то непременно в пользу тех же Комитетов.

ДАНТОН (прищурившись). Ты что-то сказал, Бурдон?.. Я не расслышал?..

БУРДОН (смущенно). Нет… я ничего…

ДАНТОН. Ты что, хочешь, чтобы любой ребенок видел наши планы насквозь?.. (Переменив тон, обращается ко всем.) Как только Конвент очнется и стряхнет позорное ярмо горстки узурпаторов, Республика будет спасена. И тогда мы вольны будем вернуться в тень анонимного, скромного существования. Тишина и покой среди всеобщего счастья будут нам единственной, но сладостной наградой.

В продолжение этой речи многозначительно подмигивает Вестерману. Гости собираются уходить.

ФИЛИППО (берет шляпу, подает Дантону руку). Быть может, я ошибался. Если это так, то беру свои слова обратно.

ДАНТОН (крепко пожимает протянутую ладонь). Я уважаю вас и радуюсь, что мы обрели столь доблестного товарища.

Провожает его до двери. За ним выходит Камилл, последними – Делакруа и Бурдон.

ДЕЛАКРУА (тихо). Ох… что-то не нравится мне затея нашего Верховного Судьи…

БУРДОН. Оставь его в покое. Уж он-то получше нашего знает, чего ему нужно.

ДЕЛАКРУА (качает головой). Но рисковать своим положением в Конвенте!.. (С внезапной подозрительностью.) Ах… если только не… (Выходит, недоверчиво глянув на Дантона.)

ВЕСТЕРМАН (с горячностью кидается к возвращающемуся Дантону). Ну?.. Ты передумал?!.

ДАНТОН. Нет. Но ты вот что сделай – сойдись-ка покороче с самыми толковыми офицерами Революционной Армии, хоть ее и распускают. Из бывших солдат этой армии вы помаленьку сколотите кучку надежных людей, обладающих определенной военной выучкой. Я могу оплатить нескольких агентов… И не теряй контакта с народными обществами, хотя их тоже наверняка упразднят.

ВЕСТЕРМАН. Ага, стало быть, ты таки не отступаешься от…

ДАНТОН. От диктатуры? Отступаюсь. Этого с меня довольно. Надоело. (Пауза.) Однако хорошо иметь под рукой горсточку вооруженных людей… на всякий случай.

ВЕСТЕРМАН (чуть погодя, задумчиво, тихо). На всякий… случай…

ДЕЙСТВИЕ II

КАРТИНА 1

Зал заседаний в Comité de Salut Public[25]. Председательствует Колло д’Эрбуа. Барер, Бийо-Варенн, Карно, Ленде, Робеспьер, Сен-Жюст и секретарь.

КОЛЛО (в ответ на просьбу Бийо). Вам слово.

БИЙО (не встает, чувствует себя непринужденно. Говорит самым будничным тоном, глядя на свою руку, поигрывающую пером на столе). Коллеги, вот уже три месяца некая партия систематически добивается свержения правительства. Все более частые и дерзкие атаки подрывают наш авторитет. Вы знаете, что у Десенна нашли номер известно какого издания, в котором автор фактически призывает к вооруженному восстанию против нас, Комитета спасения. А вчера их бесстыдство дошло до того, чтобы попытаться протащить декрет, парализующий Комитет безопасности. Пора положить этому конец. (Пауза. Внезапно он перестает играть пером.) Коллеги, я обвиняю Дантона и его фракцию как сборный пункт контрреволюционных элементов во Франции. Мы должны их обезвредить.

Гробовая тишина.

РОБЕСПЬЕР (тут же). Что?! Тебе хотелось бы лишить Революцию ее виднейших деятелей?!

Чары рассеялись. Возбуждение, вызванное двойной сенсацией.

…..

ЛЕНДЕ (contra[26]). Действительно, это безумие!

КОЛЛО (pro[27]). Но Дантон никакой не дея…

БАРЕР (нерешительно). Бийо как разойдется, так никакого удержу…

КАРНО (pro, саркастически). Самое время лиши…

…..

БИЙО. Коллеги!! (Ждет, пока волнение уляжется.) Робеспьер, ты меня поражаешь. Дантон – деятель Революции! Уж не бредишь ли ты?

Протестующий ропот со стороны Ленде, Барера, Колло.

РОБЕСПЬЕР. Нет, Бийо. Только я помню, а ты, очевидно, запамятовал.

СЕН-ЖЮСТ. О Робеспьер, мы тоже помним!

РОБЕСПЬЕР. Припомните-ка дела человека, которого сегодня вы готовы осудить…

…..

КОЛЛО. Вот именно, продолжай!

ЛЕНДЕ. Говори, Робеспьер! Говори!

БИЙО (почти в страхе). Ты что, смеешься над нами?

БАРЕР. Что ж, любопытно…

…..

РОБЕСПЬЕР. Коллеги, Дантон создал революционный очаг из Клуба кордельеров в девяностом и девяносто первом, когда революция и рта не смела раскрыть под монархическим давлением. Помните, как мы, якобинцы, позволили тогда опередить себя?

КОЛЛО (делая широкий жест). Хо-ххо! Помним-помним резню на Марсовом поле, куда Дантон согнал парижан, как стадо баранов, после чего улизнул в деревню!

БИЙО (яростно). И помним письмо из железного шкафа, то, в котором Мирабо жалуется на суммы, уходящие на провокатора Дантона… (Переполох, недоверчивость, тихое негодование.) Ведь можно было бы довести революцию до абсурда и за вдвое меньшую цену. Уж лучше не напоминай нам, Робеспьер. (Ропот.)

ЛЕНДЕ. Это клевета!

РОБЕСПЬЕР. Что такое свидетельство предателя Мирабо? Коллеги! Это не мы остановили паническое бегство правительства из столицы при известии о взятии Лонгви…

БИЙО. И не мы устроили в Париже сентябрьскую резню.

КОЛЛО. Не мы растратили восемьсот тысяч на посту в кабинете…

КАРНО. Не мы вступили в преступный сговор с врагом. Не мы умышленно упустили выгоду двух побед…

РОБЕСПЬЕР (ухватившись за это). Это Дюмурье, а не Дантон!

СЕН-ЖЮСТ. Это не он, это всего лишь его рука!

БАРЕР. Не мы сулили корону любому желающему в Европе…

БИЙО. Не мы поставили Республику на грань банкротства бездарной тактикой первого Комитета спасения…

СЕН-ЖЮСТ. И наконец, не мы, Робеспьер, пытаемся теперь разбить Революцию, чтобы после всего этого остаться безнаказанными.

Мгновение тишины.

БИЙО. Ну как, Робеспьер? Твой приступ горячки прошел?

РОБЕСПЬЕР (делает вдох). Ни одно из этих чудовищных обвинений не подкрепляется юридически значимыми доказательствами.

Протест и одобрение.

БИЙО. Адвокатская увертка, Робеспьер! Вот за что ты вынужден цепляться!

КАРНО. Каждое из этих обвинений – непреложный факт!

КОЛЛО (прерывает спор возгласом, как будто бы нечто припомнив). Ах да!.. Кстати о доказательствах. (Звонит в колокольчик. Входит Пристав.) Позовите, пожалуйста, гражданина Амара из Комитета безопасности. (Поворачивается к коллеге.) Полагаю, однако, что ты больше не упорствуешь в своей… фантазии, Робеспьер? (Робеспьер сидит погруженный в раздумья; вполне возможно, что он не слыхал вопроса.) С другой стороны, Бийо… обезвредить Дантона не так-то просто. Мы не можем взять и арестовать его прямо сейчас.

Одобрение, особенно со стороны Барера.

БИЙО.Разумеется, нет. Мы организуем кампанию. Прежде всего нужно плотно окружить его и оттолкнуть от него общественность…

РОБЕСПЬЕР (выпрямляется). Коллеги, отдать Дантона под Трибунал – на это я не могу согласиться ни при каких обстоятельствах.

БИЙО (вздрагивает, пораженный ужасным подозрением). Робеспьер… ты боишься!

РОБЕСПЬЕР. Коллеги, Дантон – это отдельный человек. Мы – это Революция. Вместо того чтобы пожирать друг друга на радость врагам, лучше поймаем его за лапу и заставим служить нам.

КОЛЛО. Э, Робеспьер! Это рыцарская поэма, а не тактический план!

РОБЕСПЬЕР. Не спорю, рубить головы легче. Послушайте, я убежден, что Дантон всегда действовал без злого умысла. (Взрыв смеха; негодование; аплодисменты.) Его пагубные идеи говорят лишь о нехватке тактических умений – не о преступных намерениях. А теперь он с ужасом видит, что любой из его ошибок можно приписать чудовищный смысл. Дантон – натура примитивная, в моральном плане слаборазвитая. Когда ему грозит опасность, он теряет голову и готов купить себе жизнь даже ценой преступления. Сегодня он с ума сходит от страха, отсюда все его выходки. Коллеги, что он такое рядом с нами? Он ведь идет ко дну! Обезглавить его теперь, когда он почти беззащитен, – это бессмысленное варварство.

БИЙО (с ненавистью). Какая у тебя прекрасная душа, коллега.

СЕН-ЖЮСТ (лениво, как бы самому себе). Беззащитен… бесподобно.

РОБЕСПЬЕР. Это так! Его единственным серьезным оружием был «Старый кордельер». С его помощью он подчинял себе умы масс. Мы закрыли журнал одним росчерком пера. Теперь Дантон беззащитен.

КОЛЛО. Ну конечно. Назавтра Камилл начнет выпускать «Молодого якобинца». Беззащитен!

РОБЕСПЬЕР. Это ничего не значит! Сам Дантон не умеет ни думать, ни писать; поэтому достаточно…

КОЛЛО (понизив голос, прищурившись). …устранить Камилла.

Напряжение, тишина.

РОБЕСПЬЕР (у которого сердце так и замерло). …привлечь Камилла на свою сторону, Колло. Это дитя хватается за любой блестящий обрывок мысли. Он сделается фанатиком наших идей, если только мы сможем подать их в эффектной драматической форме. А как пропагандисту Камиллу просто цены нет! Однако не об этом теленке речь.

КОЛЛО. И как ты думаешь осуществить сии поэтические намерения?

РОБЕСПЬЕР. Арестовать под пустячным предлогом – как недавно Эро – всех лидеров дантонистской оппозиции в Конвенте: Делакруа, Бурдона, Мерлена де Тионвиля и прочих. Камилл, устрашенный последствиями своих проделок, не скоро еще заговорит. Дантон же окажется вдруг в абсолютном одиночестве. Бежать он не может, а значит, волей-неволей придет к нам. Мы его примем; а зная, что сохранность его бесценной особы зависит от хорошего поведения, он будет изо всех сил служить правительству, покуда не выдохнется.

СЕН-ЖЮСТ. И воспользуется своим положением, чтобы продать англичанам наши секретные планы.

РОБЕСПЬЕР. Уж мы за ним приглядим…

ЛЕНДЕ (взрывается). Ставя Человека Десятого Августа на одну доску со шпиками и фальшивомонетчиками, вы унижаете саму революцию!

Возбужденный ропот.

РОБЕСПЬЕР (прерывает его пронзительным возгласом). О!.. Cлышишь, Антуан?!

ПРИСТАВ (среди изумленного молчания отворяет двери). Гражданин Амар.

КОЛЛО. Здравствуй, Амар. У нас тут жаркий спор насчет Дантона. Робеспьер упорно его защищает. Пожалуйста, повтори ему то, что рассказал мне вчера вечером.

АМАР (садится; поразительно приятный голос; типичное поведение высокопоставленного полицейского чиновника). Итак, коллеги, как глава следствия по делу о шантаже Индийской компании сообщаю вам, что именно Дантон был посредником между депутатами и банкирами, которые взялись распространить коррупцию в Конвенте. Уже не подлежит сомнению, что если Фабр подделал декрет о ликвидации в пользу подвергшейся шантажу компании, то не кто иной, как Дантон, дал ход этому аппетитному дельцу. Теперь у нас есть доказательства.

РОБЕСПЬЕР (чересчур резко). Знаю я твои доказательства. Три фразы, выуженные из Базировой околесицы! Чудное доказательство!

АМАР (невозмутимый в своем спокойствии). Так вот эти три фразы, Робеспьер, неожиданно нашли подтверждение. Ведь поговаривали, не так ли, о подозрениях внутри самой банды, будто у Дантона был отдельный уговор с финансистами? Благодаря расследованию наших служб выяснилось, что Дантон стал бывать у Баца с конца августа. Потом он привел Фабра и, наконец, стал присылать мелкую сошку, которой поручали грязную и рискованную работенку: Шабо, Базира, Делоне и прочих.

БИЙО. С конца августа!..

АМАР. Именно так. Стало быть, Робеспьер, непосредственно после жестокой атаки на компанию. Когда она уже была готовенькая. Беспомощная. Когда она прямо-таки умоляла о крупном шантаже. Я готов предоставить протоколы с показаниями в любое время.

Долгое молчание. Робеспьер подпер щеку кулаком; не двигается.

БИЙО (тихий, усталый, печальный – в нем это признаки торжества). Ах, Робеспьер! Твоя некогда безупречная интуиция!..

Пауза. Все смотрят на Робеспьера.

БАРЕР. Что с вами? Вы молитесь?

РОБЕСПЬЕР (выпрямляется и облокачивается о ручку кресла. Лежащая на столе рука хватает какой-то листок и начинает его терзать. Говорит секретарю, деликатно указывая головой на дверь). То, что я сейчас скажу, не для протокола. (Секретарь исчезает в мгновение ока. Что-то в его лице и руках привлекает внимание Робеспьера даже в эту минуту. Когда дверь за ним закрылась.) Я выкладываю карты на стол, коллеги: в порядочность Дантона я не верю и сам.

Ропот враждебного удивления.

ГОЛОСА. Ну и?.. – В чем же тогда дело? – Как ты мог…

РОБЕСПЬЕР. Но будь он даже фальсификатором и предателем… я не согласен на его казнь.

Встает. Впервые говорит тоном и голосом оратора.

Ты прав, Колло, политика – не рыцарская поэма. Справедливость, господа, это добродетель всемогущего Бога. Нам она недоступна; наш удел – бороться.

Революционный трибунал несправедлив.

Выражения протеста и изумления со стороны Колло, Карно и Барера.

Это не суд, это оружие. Его дело – уничтожать врагов, а не карать виновных. Нужно сознавать этот факт, господа, и жертвовать совестью, как мы жертвуем жизнями. Фабр, Дантон и Шабо совершили преступление. За это преступление мы уничтожим Фабра с сообщниками. Дантона же, чья вина самая тяжкая, – мы не тронем.

Ропот.

Казнь Дантона толкнула бы богачей в ряды контрреволюции. А покуда мы не диктуем Европе законов, нейтралитет капитала остается для нас вопросом жизни. Казнив Дантона, мы объединим против себя большинство в Конвенте. Мы потрясем до самых основ до сих пор непоколебимую веру людей. А прежде всего – разожжем пожар страха и обречем себя на господство террора.

Господа, посредством террора правит лишь отчаяние. Вы знаете, что это означает.

Краткая пауза. Абсолютная тишина.

Да, Бийо, я боюсь. Боюсь террора. До такой степени, что готов на компромиссы, унижения, беззакония – лишь бы уберечь Францию от него. Благо страны требует от нас – низости. Негодяю и предателю Дантону должна быть предоставлена исключительная амнистия. Мы не можем позволить себе быть справедливыми. (Садится.)

БАРЕР (после долгого, глухого молчания). Что… Робеспьер – последователь Макиавелли? Наверное, я тебя не понял…

Слабый ропот удивленного оживления.

РОБЕСПЬЕР (ухмыльнувшись). Макиавелли ждет вас всех, фанатики свободы, товарищи. Вы пойдете по этой дорожке один за другим.

Снова долгое молчание.

КАРНО (поначалу неуверенно). Да, но, Робеспьер… мы ведь открываем кампанию на трех фронтах! Этой весной мы должны разгромить коалицию. Подумай, какая концентрация усилий нам потребуется! А пораженец Дантон горы свернет, лишь бы добиться скорого мира любой ценой!

СЕН-ЖЮСТ. Максим, решающая атака, внутреннее управление, создание новых институций в каждом секторе общественной жизни. И при этом мы вынуждены были бы терпеть этого бешеного бульдога у своих ног? Откуда у нас время, откуда силы на отражение ежедневных выпадов?

РОБЕСПЬЕР. Коллеги, если Дантон в здравом уме, то он должен был понять, что Комитет упразднить не удастся. Капитуляция Дантона – вопрос нескольких дней.

БИЙО (медленно). А что, если… не понял, Робеспьер?

РОБЕСПЬЕР (после заминки, в течение которой все затаили дыхание). Он отправится под топор. Но тогда… (Слегка изменившимся голосом.) Коллеги, этой крайности мы обязаны избежать.

ПРИСТАВ (торопливо). Гражданин Вадье с очень срочным…

КОЛЛО. Пусть войдет!

Не дожидаясь ответа, Вадье отталкивает Пристава и вбегает. Весь красный от гнева, останавливается возле стола.

ВАДЬЕ. Они опять начали! Это уже и впрямь слишком! Час назад была новая атака на Комбез…

БИЙО. Где?!

ВАДЬЕ. Да в Конвенте же! Друзья мои, дело уже пахнет государственным переворотом! Сегодня они добились своего: арестовали нашего Эрона!

Робеспьер застыл на месте, смертельно бледный. Возгласы негодования и изумления.

ЛЕНДЕ. Кто это такой?

АМАР. Эрон?! Да это же начальник политической полиции, единственный надежный агент, какой у нас есть. Без него мы бессильны. Мы теряем контроль над Парижем.

ВАДЬЕ. Это как если бы Конвент распустил наш Комитет.

СЕН-ЖЮСТ. Кто зачинщик?

ВАДЬЕ. Да кто ж, как не Бурдон из Уазы?

Тишина. Переглядываются.

КОЛЛО. Твой беззащитный Дантон, Робеспьер.

БИЙО. Со своей капитуляцией.

РОБЕСПЬЕР (вскакивает. Щеки у него пылают. Тихо). Идем, Сен-Жюст.

КОЛЛО. Куда же вы?

РОБЕСПЬЕР (в бешенстве). Потолковать с Конвентом! Я велю им взять обратно каждое слово этого идиотского декрета.

Верну я тебе твоего Эрона, Вадье, never fear[28]. (Стремительно уходят).

ВАДЬЕ. Что? Он защищает Дантона?

БАРЕР. Ха-ха, да еще как! Мне все еще жарко.

АМАР. Если он не сошел с ума, то, верно, воспылал к этой непотребной харе греховной любовью.

КОЛЛО (задумчиво, опустив глаза). Гм… Друзья мои, в сущности, никто из нас не знает Робеспьера. Одному Богу ведомо, что кроется за этим вечно агрессивным взглядом…

БАРЕР. Нет, господа. Вы забыли, что гибель Дантона – это гибель Камилла Демулена. Забыли, с каким упорством Неподкупный компрометировал свой авторитет у якобинцев, защищая этого дурачка. По-моему, тут нет никакой загадки.

БИЙО. Подобные бредни ты мог бы оставить историкам. А Робеспьер прав, господа, – дело это роковое. Если мы уничтожим Дантона, то потом придется придерживаться террора, факт.

КОЛЛО. Надо страдать истерией, чтобы бояться террора.

БИЙО (утомленно). Надо страдать идиотизмом, чтобы вводить его безрассудно. Мы создадим еще и ужасающий прецедент. Однако… у нас нет выбора.

БАРЕР. И все же… тот, кто вырвет у Конвента обвинительный декрет, возьмет на себя чудовищную ответственность…

ЛЕНДЕ. Свыше сил человеческих.

БИЙО. Для того-то нас и избрали.

КОЛЛО. Что ж, продолжим заседание, господа. На повестке дня переписка Бартелеми с Женевой. Через полчаса двое из вас пускай соблаговолят сходить в зал. Делегатам может потребоваться помощь. (Звонит в колокольчик. Появляется Пристав.) Позовите кого-нибудь из секретарей.

КАРТИНА 2

Вестибюль Конвента. Три входа: налево в зал, в глубине сцены в парк, направо на галерею. Слева на переднем плане скамья, позади нее несколько кресел вокруг стола. Большие окна выходят в парк. Дантон в сильном волнении расхаживает туда-сюда; Камилл вбегает из зала.

ДАНТОН. Ну что, малыш? Пропал Дантон, а? Похоронили его?

КАМИЛЛ (пылко). Как я мог хоть на миг усомниться в тебе! Жорж, прости мне ту минуту необъяснимого ослепления.

ДАНТОН (хватает его за плечи). Страха, дружок. Самого обычного страха. Однако нынче ты набрался новой храбрости, да? И отважишься опять взяться за перо?

КАМИЛЛ. Дантон, таких шуток я не позволю даже тебе.

ДАНТОН (наполовину обхватывает его и стискивает). Что, не позволишь?! (Сжимает сильнее.) Все еще не позволяешь?

КАМИЛЛ (обмирая). Мм-н-мм… ой!

Дантон отпускает его, но продолжает удерживать за плечи.

ДАНТОН (вполголоса, торжествующе). Мальчик мой, понимаешь ли ты, что мы смели Комитет безопасности?! Отныне шпики не могут нам навредить. Отныне честные люди могут дышать… и действовать. (Тише, горячее.) Через неделю Великий Комитет прекратит свое существование. Через восемь дней у Парижа будет выбор между Страшным судом на земле – и мною.

КАМИЛЛ (в восхищении). Жорж, измученная страна взывает к тебе о помощи! Ты один слышишь этот крик. Один ты, супротив тысяч безумцев, вырвешь Отечество из лап его истязателей. Дантон… ты велик.

ДАНТОН (весело треплет его по плечу). Ах ты подлый льстец!

КАМИЛЛ (тише. Нервно переплетает пальцы). Жорж, пошли меня на смерть. Я хочу умереть за тебя.

ДАНТОН (дружески рассмеявшись). Ты лучше пиши, чем умирать… на что мне твой труп?

Из зала выходят Делакруа, Бурдон и Филиппо.

КАМИЛЛ (подбегает к Бурдону и сжимает его в объятиях). Браво, Бурдон! Брависсимо, брат! Преподал же ты им урок!!

ДЕЛАКРУА (по другую руку от Бурдона). Виват Бурдон! Да здравствует победитель Комбеза! Эй, Камилл…

Не сговариваясь, внезапно поднимают победителя. Застигнутый врасплох Бурдон протестует, пока его качают. Камилл изнемогает от смеха.

КАМИЛЛ (согнувшись). Ой!.. Опля, Бурдон… Не могу. Уф! (Падает в кресло и обмахивается носовым платком.)

ДАНТОН (помог победителю слезть; пожимает ему обе руки). Коллега, моими устами тебя благодарит Франция. Мы обязаны тебе первой великой победой: ты нанес тирании Комитетов рану, которая не заживет. (Громче.) Эта победа, товарищи, сплотит вокруг нас трусливое большинство. Через несколько дней мы захватим бразды правления, и Франция пробудится к жизни после гнусного кошмара террора.

Через неделю сто тридцать тысяч молодых граждан вернутся к мирному труду. Наша кровь перестанет удобрять почву у нас на границах.

Через неделю вы заключите в объятия тех, кто сегодня томится в башнях новых Бастилий за то, что посмел требовать всеобщей свободы. Фабр упадет в ваши объя…

ФИЛИППО (неожиданно, будто выстрел). Что… этот фальсификатор?! (Испуг.)

КАМИЛЛ. Так вы верите в эту бесстыдную клевету, в эту дьявольскую ложь Комитетов?! Фабр! Этот поэт с голубиным сердцем!..

Делакруа и Бурдон обмениваются доверительными усмешками.

ФИЛИППО (становится в центр группы и каждым своим словом разряжает царящую в ней намагниченную атмосферу). Господа, чем дольше я наблюдаю вашу тактику… тем меньше вас понимаю. Я тоже требую освобождения – для невиновных, но не для таких, как Фабр! Я тоже всей душой жажду возвращения к нормальным условиям – но не ценой государственной катастрофы!

Вы подкопались под Комитеты, на которых лежит сегодня все бремя правления, – и до сих пор не создали органа, который был бы готов принять у них власть! Но в таком случае если Комитеты вдруг рухнут, то государство обрушится, как взорванная крепость! Это ясно любому ребенку! Вы что, смеетесь надо мной?!

КАМИЛЛ. А почем ты знаешь, Филиппо, что мы не нашли орг… (Осекается под красноречивым взглядом Делакруа.)

ДАНТОН (решительно отвлекает внимание). Дорогой мой, если наши действия тебе не по душе, то чего ж ты к нам затесался?

ФИЛИППО (задумчиво). Я!.. Да ведь это вы меня затащили!..

Чье-то лицо с трагическим выражением боязливо показывается из прохода справа; приглушенный крик.

ГОЛОС. Дантон!.. Дан-тон!..

ДАНТОН (резко отворачивается, делает знак Делакруа и подходит). Ну?..

Делакруа отвлекает внимание остальных. Его натиск оскорбляет Филиппо. Секретарь Комспаса возникает из темноты, однако остается стоять как приклеенный у стены и неустанно следит за всеми входами.

СЕКРЕТАРЬ. Бийо обвинил вас в государственной измене. Все, кроме Робеспьера, хотят вас казнить.

Две секунды кристальной тишины.

ДАНТОН (выпрямился. Непроизвольно взметнувшиеся было руки спокойно опускаются). Только меня?

СЕКРЕТАРЬ (дрожит). Нет – этих господ тоже, они знают их всех… (Хочет убежать.)

ДАНТОН (хватает его за руку). Стой!

СЕКРЕТАРЬ (в исступлении). Если меня узнают, я попаду под нож!

ДАНТОН. Сопротивление Робеспьера искренне или мнимо?

СЕКРЕТАРЬ (извиваясь). Откуда мне знать?! Кто-то идет! Идет!!

ДАНТОН. А что Сен-Жюст?

СЕКРЕТАРЬ (в конвульсиях). Он поддерживает предло… (Повернув голову к окну.) Господи Боже, это он!

Дантон моментально отпускает его и отворачивается. Секретарь окидывает зал молниеносным взглядом, после чего бросается в коридор, откуда пришел.

ДАНТОН (громким шепотом через зал). Эй, вы там! (Его услышали.) Исчезните! (Делая жест.) Исчезните! Идут!

Делакруа понимает первым и увлекает всех в проход, ведущий в зал. Дантон прохаживается, погруженный в безмятежные раздумья.

РОБЕСПЬЕР (без шляпы, входит первым, за ним Сен-Жюст). …тут вчера, и были только бутоны. Впрочем, это все же… (Замечает Дантона. Не выказывает этого ни малейшей дрожью в голосе.) …очень рано. Весна в этом году с характером.

ДАНТОН (издали поднимает руку в приветствии. Только Робеспьеру). Здравствуйте, коллега!

РОБЕСПЬЕР (с полным безразличием). Добрый день.

С Сен-Жюстом Дантон обменивается враждебными взглядами. Расходятся. Через пять секунд становится слышно, как в Конвенте само время замерло вместе с сердцами. Дантон отворачивается налево и смотрит на коллег с такой напряженной ненавистью, что его безобразный профиль, громоздящийся над челюстью подобно каменистой насыпи, приобретает некую абсурдную красоту.

БУРДОН (вбегает в ужасе). Дантон… мой декрет! они…

ДАНТОН. Так беги защищай его, болван! Пошел!

БУРДОН (прислоняется к стене). Э… это я должен его защищать?!.

Филиппо, еще суше обычного, незаметно проскальзывает в помещение; скрестив руки на груди, прислоняется бедром к столу и слушает.

Робеспьер в ярости. Конвент отменяет декрет, стоя на коленях. Комбез вернет себе Эрона… но не забудет! Мне еще сегодня дадут пинка у якобинцев! Поди же, взреви что есть мочи, не то нас всех черт заберет!

ДАНТОН. Не трать времени. Налево!..

БУРДОН (преображается. Подавшись вперед, делает шаг к Дантону). Дантон, мне из-за следствия по делам Фабра и Венсана трястись нечего. Дантон, я не для собственного удовольствия нападаю на Комитеты изо дня в день. (Руки Филиппо опускаются.) Меня, Дантон, не провозгласят дикта… (Дантон бросается на него. В пылу схватки еще громче.) …тором на груде черепов… (Дантон, навалившись на него, зажимает рукой ему рот. Бурдон уворачивается, пригнувшись, и кричит.) …Комитет спасения! (Но уже поздно. Дантон тяжело дышит, дрожа от гнева. Лицо Филиппо приобрело оттенок скульптурной глины. Увидев, что покушения на свободу слова не повторится, Бурдон спокойно направляется к скамье.) Так что я не стану жертвовать собой ради тебя. (Усаживается.) Иди и спасай свой декрет.

Камилл возвращается и становится у дверей.

ДАНТОН (наклоняется к Бурдону с сатанинской усмешкой). Иди и спасай свою шкуру, Бурдон. Если бы я тебя поддержал, братец, то назавтра ты сидел бы в Ла Форсе.

БУРДОН (дернувшись). Что… (Успокоившись.) Стращай свою тетку эдаким вздором.

Делакруа тихонько входит. Кладет бумаги в портфель, стоя рядом с Филиппо.

ДАНТОН. Видел того молодого человека? Это секретарь Комспаса. Он принес мне известие, что меня хотят отдать под суд.

Бурдон, которого словно ударило током, медленно поднимается.

Успокойся, только меня одного. О вас они ничего не знают… пока что. Но попробуй… только попробуй меня бросить! (Пауза.) А теперь советую: исправь, что испортил! Очень советую! И поживей – говорить со мной опасно для здоровья.

БУРДОН (с ладонями у висков, почти не соображая). Господи… милостивый… Господи… (Тихо, взрываясь.) Так и знал, что этим кончится! Знал! Знал!.. (Руки у него опускаются. Тупо озирается. Идет к выходу.)

ДАНТОН (указывает на пол в направлении зала; тихо). Эй, Бурдон!

Бурдон возвращается. Медленно, почти шатаясь, исчезает в проходе. Дантон провожает его улыбкой; при виде перепуганного Камилла ощущает присутствие и других свидетелей, молниеносно оборачивается и оказывается лицом к лицу с Филиппо.

ФИЛИППО (дрожит с ног до головы. Почти утратил дар речи). Ах… мерзавец… грязный… мерзавец…

Дантон пронзает его насмешливым взглядом.

КАМИЛЛ. Филиппо… Ты с ума сошел?!.

ФИЛИППО (весь пылает, как смолистая стружка. Телесные силы уступают силе его ярости). Значит, государство должно разлететься на кусочки… чтобы Дантон мог безнаказанно похитить корону? Значит, мы для того боремся с чрезвычайным положением, для того штурмуем Комитеты, чтобы Дантон не предстал перед судом между подстрекателем Венсаном и фальсификатором Фабром?!.. (Хватается за голову.) О, что же я за кретин, Господи Боже… (снова Дантону) что тебя, скота, не раскусил сразу! (Плюет на пол перед ним.) Тьфу. (Хочет уйти.)

ДАНТОН (с горьким смехом). Тонущий корабль, а, вандейская ты крыса?

ФИЛИППО (останавливается; через плечо, с жаром). Дай Бог, чтобы он потонул как можно скорее!

ДАНТОН. Ну так беги в Комитеты и донеси! Тебя щедро вознаградят – как Шабо, который уже три месяца как сидит…

ФИЛИППО. Они тебя знают, зачем им доносить? Да и раз уж на то пошло, разве они лучше? (Не выдерживает. Все тише.) О несчастная… несчастная моя страна…

Уходит. Дантон устало опускается на скамью.

ДЕЛАКРУА (подходит к нему). Плохи дела, Дантон. Хуже некуда.

ДАНТОН (поднимает глаза). Сбегаешь?

ДЕЛАКРУА. Надо думать! Ой, Дантон, и заварил же ты кашу с этим декретом, ну и ну! Сколько раз я предупреждал тебя: нельзя перегибать палку?! Пока Центр был у нас в руках, нам было на что опереться. А что теперь? Ты спровоцировал Робеспьера, и он лишил тебя власти над «Болотом» одним махом! В парламентарном смысле на нас поставлен крест.

ДАНТОН (сонно). Э-эх. Бурдон все может исправить.

ДЕЛАКРУА. Исправить! Исключено. Робеспьер и впрямь рассержен. Ты послал беднягу Бурдона на верную гибель.

КАМИЛЛ (с горечью отвернувшись от окна). А ты убегаешь!

ДЕЛАКРУА (через плечо). Чем же ему поможет, если я дам похоронить себя вместе с ним? (Задумывается.) Сказать по правде, Дантон, я ума не приложу, как ты теперь намерен выкручиваться. Ты дал отобрать у себя влияние на массы – «Кордельера», а сегодня ты бесповоротно утратил и влияние на Конвент. Словом, ты безоружен. Что ты предпримешь, если тебя и вправду обвинят в Комитете?

ДАНТОН. Меня, брат, уже обвинили, ты же слышал.

ДЕЛАКРУА (почти развеселившись). Так это правда?!

ДАНТОН (сонно). Увы.

ДЕЛАКРУА (задумчиво взявшись за подбородок). О ччеррт… (С живостью.)В таком случае, Дантон, надо исчезнуть. Prestissimo[29].

Убедившись, что Камилл не слушает, присаживается рядом с развалившимся Дантоном и начинает, очень доверительно.

Тут ты в особенно выгодном положении: обратись к министру насчет переправы через пролив. Разрешения сойти на берег я раздобуду с легкостью. Мы бежим еще этой ночью.

ДАНТОН (с язвительной меланхоличностью). И унесем отечество на подошвах, да?

ДЕЛАКРУА (сбит с толку). Ты не на трибуне, Дантон, что за выдумки? (После краткой паузы, тише.) Дружище, послушай моего совета, вызволи нас обоих, покуда путь открыт.

ДАНТОН. Путь закрыт, братец. Я порвал с Питтом.

ДЕЛАКРУА (когда дар речи возвращается к нему). Раны Христовы… зачем?!

ДАНТОН. Так нужно было для блага государства. Враг Франции – мой враг.

ДЕЛАКРУА (сложил одно с другим). Стало быть, Twelve дал тебе отставку. Знаешь, Дантон, – это жаль. (Дантон сонно пожимает плечами. Собеседник решает его разбудить.) Послушай-ка, мой милый, – на убой я за тебя не дамся. Я теперь заболею на два дня; если ты меня за это время не вытащишь, я предложу Комитетам свои услуги в виде информации и сделаю это половчее, чем Шабо. Помнишь нашу миссию в Бельгии, а?.. A bon entendeur, salut[30]. (Хочет уйти.)

ДАНТОН (по-настоящему очнувшись, приглушенным рыком). Бесстыжий трус! Ты что же думаешь, что я сидел бы тут и зевал, если бы мне и впрямь что-то грозило?! Я что, букашка, чтобы этот Робеспьер мог раздавить меня одним пальцем? Одно дело – оклеветать Дантона у него за спиной, и другое – тронуть его!

ДЕЛАКРУА. Два дня, Дантон. До свидания.

ДАНТОН. Эй, Лакруа! Почем нынче драгоценные фламандские кружева?..

Делакруа вздрогнул; оборачивается несколько неуверенно, бледный от гнева. Дантон подходит к нему; лицом к лицу.

Они связали тебя со мной… ты в них запутался… (Рисует в воздухе петлю.) Лучше не пытайся разорвать эти любовные узы… не пытайся! У меня есть резервы, какие вам и не снились (Делакруа нетерпеливо пожимает плечами.), но скажу тебе вот что: теперь я сам берусь за дело. Я потолкую с этим Робеспьером, который притворяется, будто хочет бросить мне вызов; и если я за полчаса не обведу его вокруг пальца, то можешь пойти и выдать меня.

ДЕЛАКРУА (сухо). Посмотрим. (Поворачивается и уходит.)

Дантон возвращается к скамье. Через дверь ему слышен голос оратора; заинтересовавшись, открывает дверь настежь и слушает, прислонившись к косяку, с грустной улыбкой.

ГОЛОС РОБЕСПЬЕРА (напряженный до максимальной силы воздействия). …в зал тайных заседаний силой и потребовал трех голов. Он избрал себе трех столпов нашей финансовой администрации. Вы его знаете. Вы знаете, кто три его жертвы. Всех четверых мне, собственно говоря, видно отсюда.

Вы назвали их «снисходительными»? Вот она, их снисходительность.

Господа! Вы разгромили клику, которая хотела утопить Республику в крови, панике и голоде. А теперь безрассудно пропускаете другую, куда более опасную, тайные вожди которой руководствуются одной-единственной целью: личной выгодой – и не ведают моральных ограничений. Вы послушно исполняете волю людей, совершенно сознательно ведущих государство к пропасти. Очнитесь же, господа, и станьте бдительнее.

Бурные аплодисменты. Дантон прикрывает глаза и разражается коротким горьким смехом. Внезапно.

ДАНТОН. Камилл!.. Поди-ка послушай.

Камилл подходит.

ГОЛОС РОБЕСПЬЕРА (преодолев длительные аплодисменты). Вы увидели свою ошибку, господа. Не думаю, чтобы хитростью выманенный у вас декрет об аресте заслуживал дальнейшей траты времени. Отмените его и переходите к более важным вопросам.

Оглушительные аплодисменты. Дантон закрывает дверь. Они смотрят друг на друга.

КАМИЛЛ (после затянувшегося молчания). Я остаюсь с тобой, Дантон.

ДАНТОН. Разумеется. Покуда Робеспьер не соизволит поманить тебя пальцем. (Грузно садится.)

КАМИЛЛ (кротко). Ты меня еще не знаешь, Дантон. Я сказал тебе, что хотел бы за тебя умереть. Выходит, что скоро у меня будет возможность доказать тебе, пустые ли это слова.

ДАНТОН (мрачно). Очень ты мне этим поможешь. (Вдруг вскакивает, жизненные силы возвращаются к нему.) Однако где ж это видано – сразу нести всякую чушь о смерти! Ведь ни я под нож не спешу, ни Комитеты не торопятся за меня приниматься! Поднять руку на Человека Десятого Августа – сущее безумие, на какое не хватит духу даже у сбрендившего студентишки Сен-Жюста! Вся Франция восстала бы как один!

КАМИЛЛ (качает головой). Ты знаешь… я начинаю терять веру в народ.

ДАНТОН (значительно и таинственно). Народ знает своего хозяина, мой мальчик… Хе-хе! Благородному Робеспьеру снятся пленительные сны о могуществе… ему недостаточно управлять волей масс: он хочет завладеть человеком до самого мозга костей, каждого индивида насильно переделать в свой бумажный идеал – а впрочем, таких вот кровавых маньяков с замашками Христа полно в любой стране. Я же, дитя мое, я знаю человеческую природу. Вместо того чтобы бессмысленно с ней бороться, я потакаю ей. В этом секрет моей власти. Мне достаточно сказать три мудро подобранных слова, и целые толпы льнут ко мне, слушают меня, обожают меня. Он же ценой неимоверного усилия иногда принуждает народ к повиновению… ненадолго, после чего наступает реакция: еще более дикий страх и скрытая смертельная ненависть.

КАМИЛЛ (качает головой). Прекрати. Он обладает непостижимой властью над массами.

ДАНТОН. Ха-ха! Вот именно, пока он на них смотрит. Поддержки-то у него в конечном счете нету. Вся его власть – магнетизерские кунштюки, известные любому ярмарочному пройдохе… Вот почему он так плавно переманил у меня Конвент; и вот почему Конвент вернется ко мне, стоит ему сойти с трибуны. И он настолько ослеплен, что именно массы избрал фундаментом для своих амбициозных идей… не чуя, что массы – его заклятый враг! Я не подольщаюсь к народу, как он; я брезгую простонародьем, предпочитаю приличное общество. Но если бы и правда дошло до столкновения и если бы мы оба воззвали к массам, вся Франция ринулась бы мне на помощь… против него.

КАМИЛЛ (увлеченно). Так брось ему вызов! Пускай потягается с тобой!

ДАНТОН. Нет, зачем? Неохота напрягаться. Напротив – я с ним помирюсь. Открою ему глаза на его роковую ошибку; укажу на ее страшные для него и такие уже близкие последствия; заставлю его убедиться в моем превосходстве – и протяну ему руку. Если он в здравом уме, то уступит мне дорогу. Я наставлю его на путь истинный, ведущий к… к цели. Вместе мы положим конец этому кровавому балагану.

КАМИЛЛ. Жорж, если спасение заключается в компромиссе с Робеспьером, то я предпочел бы тысячу раз умереть.

ДАНТОН (потрепав его по плечу). Ты это перерастешь, мой мальчик.

КАМИЛЛ (с поразительной силой). Никогда – покуда себя помню.

ДАНТОН (слегка удивленный). О, неужели?.. Однако утешься: это не мы, это он должен согласиться на компромисс. А если бы даже и оказалось, что Робеспьер не вполне нормален, – ну, так у меня наготове средства защиты. А у него нет.

КАМИЛЛ (с любопытством). Какие средства?

ДАНТОН (прислушивается). Узнаешь… Ну, над нашим декретом уже пропели реквием. Знаешь-ка, малыш, пошли. У меня предчувствие, что здесь кто-нибудь скоро пройдет. А меня нынче взяло такое омерзение к роду человеческому, что еще, пожалуй, стошнит при виде рожи какого-нибудь коллеги. (Выглянув в окно). Ну вот, что я говорил? Живей, идем.

В дверях расходятся с Бийо и Вадье. Обмениваются взглядами, без приветствий. Уходят.

ВАДЬЕ (вполголоса). Этого фаршированного палтуса пора поскорее выпотрошить.

БИЙО. Значит, они его послушались. Мы можем подождать тут.

ВАДЬЕ (чувствительный, как мимоза, в вопросах самолюбия). Ты что, тоже уже жалеешь Дантона, как я погляжу?

БИЙО. Я жалею Францию. Шутить шутки на тему столь ужасной дилеммы – просто низость.

Вадье весь краснеет, как индюк, но возвращение самоназначенных делегатов пресекает вспыхнувшую было ссору.

РОБЕСПЬЕР (устало садится с удовлетворенным видом). Уф! Ну, дело, кажется, улажено. А, вы тоже пришли?

ВАДЬЕ. В качестве резерва.

БИЙО. Как они, сопротивлялись?

РОБЕСПЬЕР. Ничуть. Они старались не лишиться чувств. Бурдон объявил, что, декретируя арест их главного агента, Конвент выразил Комитетам глубочайшее почтение. Уф! Ну, господа, давайте вернемся. (Встает.)

СЕН-ЖЮСТ. Сейчас. Робеспьер, давай не будем тратить времени в Комитете. Ты убедился теперь, что Дантон и не думает складывать оружие…

БИЙО. Ну и?..

РОБЕСПЬЕР (смотрит на носок своего правого башмака). Господа, я согласен на роковую крайность, если признаю таковую. Для начала я попытаюсь перетянуть Дантона и Демулена на сторону правительства. У меня есть основания полагать, что это мне удастся – если Дантон осознает свое положение.

ВАДЬЕ. Ты хочешь вступить в переговоры с этим предателем?!

РОБЕСПЬЕР. Барер, этот прирожденный посредник, устроит мне встречу.

БИЙО. Чтобы ты, Робеспьер, выпрашивал аудиенцию у Дантона?!

СЕН-ЖЮСТ. Умолял его подать тебе руку!..

РОБЕСПЬЕР (направляется к дверям; непринужденно). Ах, друзья мои, что такое унижение, когда речь о государстве? (Весело рассмеявшись.) Я брошусь к его ногам, если потребуется!

КАРТИНА 3

Café de Foy, chambre séparée[31]. Накрытый стол. Дантон в вечернем костюме. Камилл Демулен, Бурдон, Делакруа.

КАМИЛЛ. Жорж, что с тобой? Успокойся!

ДАНТОН (игнорирует его, однако принимает совет к сведению, высокомерно). Мы будем в безопасности, Лакруа?

ДЕЛАКРУА (скривив половину рта в неприятной ухмылке). Там сторожит хозяин… (Указав на главный вход.) Тут я сам. (На заднюю дверь в обоях.) Сквозь стены ничего не слышно.

ДАНТОН. Хорошо. (Смотрит на часы.) Без трех восемь… (Снова принимается расхаживать.)

КАМИЛЛ. Знаешь, Жорж… я на тебя в обиде. Подумай только: Неподкупный попросил – смиренно попросил Дантона об аудиенции! Нужно было прийти в половине девятого, можно даже в шлафроке, вместо того чтобы вырядиться и ждать, – пусть бы по крайней мере почувствовал, что ты оказываешь ему милость!

ДЕЛАКРУА (все еще улыбается, блаженно закинув голову). С другой стороны… давно пора было смилостивиться, а, Дантон?

ДАНТОН (снова смотрит на часы; яростно). Выметайтесь! Уже восемь! Камилл, ты – сразу домой!

КАМИЛЛ. Сжалься, Жорж, не порти мне удовольствия! Жорж, я должен быть свидетелем его унижения! А знаешь, воспользуйся-ка этим сполна, Дантон! Помни: он хотел вытереть о нас ноги! Дантон, отплати ему! Скрути его, знаешь, вот так!

ДАНТОН. Идиот. Ты, Бурдон, тоже домой.

БУРДОН (преспокойно). Нет. Я должен своими ушами удостовериться, как обстоят дела, чтобы знать, как себя вести в Конвенте.

ДАНТОН. Ты будешь вести себя так, как я тебе скажу, а подслушивать не смей!

БУРДОН (встает). Те времена прошли.

Все исчезают через заднюю дверь.

РОБЕСПЬЕР (входит tiré à quatre épingles[32], даже помолодевший. Крепко пожимает врагу руку, с наигранной сердечностью светского человека). Добрый вечер. Я заставил себя ждать? Мне очень жаль. (Садится.)

ДАНТОН (тоже садится, насторожен, знает за собой недостаток хороших манер). Отчего вы не позволили мне пригласить вас на обед? Вы, должно быть, придерживаетесь диеты?

РОБЕСПЬЕР (с искренним, словно бы юношеским смехом). Боже сохрани! Заработать диабет или язву желудка еще успеется.

ДАНТОН (озадачен, все больше мрачнеет). Стало быть, вы опасаетесь яда.

РОБЕСПЬЕР (развеселившись). Значит, либо диабетик, либо маньяк? (Наполовину всерьез; несколько тише.) Хотя если уж на то пошло, я вполне отдаю себе отчет в том, что в ваших глазах… я человек больной.

ДАНТОН (почуял бандерилью, но не видит ее. Как бы там ни было, с него довольно. После короткой паузы). Робеспьер, зачем вы меня позвали?

РОБЕСПЬЕР. О, вот видите – так гораздо лучше. (Откидывается, кладет ногу на ногу, полностью переменяет тон, даже голос.) Дантон, ваши маневры парализуют правительство. Вы давно проиграли, однако все не хотите сдаваться. Из определенных соображений, Дантон, мы считаем, что лучше сохранить вас… нежели устранить. Если вы отречетесь от своей контрреволюционной оппозиции, энергично выступите против нее и настроите свою шарманку – Демулена на новый лад, то мы гарантируем вам безопасность и даже расположение общественности.

Полагаю, вы воспользуетесь этим неожиданно благоприятным стечением обстоятельств.

ДАНТОН (никак не может сообразить, что к чему). Робеспьер, вы забываетесь. Я сопротивлялся и буду сопротивляться Комитетам до последней капли крови. Благо народа – мой единственный закон. Вот мой ответ на ваши оскорбления.

РОБЕСПЬЕР (обхватил ладонями колено, голова слегка опущена. Поднимает глаза исподлобья и говорит несколько бесцветным голосом). Дантон, прошу без громких фраз. Я вас знаю.

ДАНТОН (взрывается, этой вспышкой маскируя тревогу). Что это должно значить?!

РОБЕСПЬЕР (смотрит на свои переплетенные пальцы). Это значит, что я вас… понял. Правда, поздно, всего лишь этой осенью. Однако теперь мне известно, каково происхождение вашего благосостояния. Ваша дипломатия с врагом – о жизни короля, о короне, о мире. Этого баланса ничто уже не может ухудшить.

ДАНТОН (держится твердо. Наклонившись над столом, мирно). Максим, кто вам сказал эту чушь?

РОБЕСПЬЕР (как будто не слыхал). А потому сами видите, что «благо народа» звучит в ваших устах несколько… безвкусно. Однако – по определенным причинам – до этого дня я скрывал свои прискорбные познания. И я готов дурачить общественность и дальше (Глаза Дантона мечут искры; он понял.). Готов обеспечить вам безнаказанность, если вы перейдете на сторону правительства. (С лица Дантона слетело угрюмое выражение, уступив место напряженному, ироническому, проницательному.) Только на сей раз уже без двойных и тройных интриг, друг мой!

ДАНТОН (несколько мгновений собирается с мыслями, потом внезапно поднимает голову). Поговорим по-человечески, Робеспьер. Это правда, у вас передо мной преимущество. Но предупреждаю: правительству – достославным Комитетам и Конвенту – я не покорился бы, даже будучи побежден. Я не склоню головы перед теми, кто ниже меня.

РОБЕСПЬЕР (почти с жалостью). Правительство – ниже вас?!

ДАНТОН. Как и любая толпа – выдающейся личности.

Робеспьер резко вскидывает голову. Его лицо тут же принимает внимательное и твердое выражение.

Я не унижусь перед этим плебсом. Вы меня обвините? И на здоровье. Я без труда разгромлю эти пустые наветы… (Напрягает все силы, добиваясь ответа.) …а доказательств у вас быть не может… (Все напрасно. Напряженная пауза. Дантон сменяет тактику. Откупоривает бутылку, наполняет оба бокала.) Ладно, Робеспьер, обойдемся без фразерства. Прошу – если только вы не боитесь яда.

Чокаются и пьют, Робеспьер с абсолютным безразличием. Сделав хороший глоток, Дантон отставляет бокал в сторону. Наклоняется вперед, сосредоточенно улыбаясь.

Я презираю ваше правительство, Максим; презираю, как и вы его презираете. Широкий круг нашего презрения, друг мой, охватывает весь Конвент, оба Комитета. Но мы оба делаем исключение – для одного и того же человека. (Пауза. Растянув губы в улыбке.) Вы ведь знаете… для кого?..

Изнурительная пауза. Робеспьер силится скрыть под своей застывшей маской тот факт, что он совершенно заинтригован. Дантон продолжает, тише и со странной теплотой.

Публично я этого не повторю и не признаюсь в этом своим так называемым друзьям. Вот почему это первое признание доставляет мне истинное блаженство: я восхищаюсь – я обожаю… вас.

Робеспьер не в силах более скрыть безграничного изумления. Дантон начинает теперь пить больше. Невольная страстная искренность проглядывает время от времени сквозь фальшь уловок, контрастируя с нею неуловимым и оттого еще более грубым диссонансом.

Потому что вы выше меня. Кто сумел превратить правительство в свой послушный инструмент, кто…

РОБЕСПЬЕР (жестко). Довольно об этом. К чему вы клоните?

ДАНТОН (наклоняется к нему с серьезной, наполовину неподдельной искренностью). К согласию, Максим! Видишь ли…

РОБЕСПЬЕР (сердито). Прошу прощения. Мы друг другу чужие.

ДАНТОН (с оттенком благородной горечи). Стало быть, видите ли: поверх голов черни, что внутри Тюильри, что снаружи, я готов принести вассальную присягу вам – единственному на свете человеку, который выше меня. Если вы с этим согласны, то, полагаю, мы поймем друг друга.

РОБЕСПЬЕР (немного подумав). Пусть так. Это вопрос формы. Условия я уже назвал.

ДАНТОН (мягко, теперь осторожнее). Поддерживая вашу деятельность в ее теперешнем направлении, я ускорил бы ваше падение. Ибо ваша политика – это политика полнейшего безумия.

РОБЕСПЬЕР. Ваши обвинения в наш адрес – это ребячество, Дантон.

ДАНТОН. Разумеется. Это эффекты, рассчитанные на галерку. Ваша ошибка лежит куда глубже. (Наклоняется вперед.) Вы изолируете революцию, Робеспьер! Эти бесчеловечные требования мало-помалу отпугивают самых пламенных! На ваших высотах нельзя дышать!

Или террор. Не эти бараньи головы меня заботят, головы – чепуха; но вы уничтожаете воровство и коррупцию, а это естественные потребности, без которых государство погибает! Как если бы вы запретили пищеварение! Знаете, что вы разрушите этим террором? Торговлю и промышленность. Вы приведете страну к банкротству, которое она будет помнить лет пятьсот.

РОБЕСПЬЕР. И что вы мне советуете?

ДАНТОН. Нужно спустить революцию до уровня человеческой природы. Смягчить требования, сведя их к возможному. Успокоить финансовые круги. Словом, сделать революцию доступной. А прежде всего избавить Францию от проклятия войны.

РОБЕСПЬЕР (наполовину к самому себе). Это сейчас-то – на волосок от победы! Дантон, вы представляете пять процентов населения; я – семьдесят процентов. Вы говорите: сделать революцию доступной. Я называю это – предать ее. Подспудному распаду я предпочту катастрофу.

ДАНТОН (прищурившись). И однако, лишь так вы достигнете цели.

РОБЕСПЬЕР. Признаться, не понимаю ни слова.

ДАНТОН (широко улыбаясь). В самом деле?..

РОБЕСПЬЕР (раздражен). Моя цель, Дантон, – сделать человеческие условия существования доступными для семидесяти процентов населения. Так что…

ДАНТОН. Робеспьер, прошу без громких фраз. Я вас знаю.

РОБЕСПЬЕР (поначалу удивленный, вдруг отводит глаза и с полуулыбкой глядит в пространство). I wonder…[33]

ДАНТОН. И вы все еще не снимете маски, хотя мне видно сквозь нее каждую вашу черточку?! Ох, английская кровь…

Робеспьер отвечает взглядом ирландца, который знает, что подобные замечания не стоят того, чтобы их поправлять.

Робеспьер, опираться на толпу – это ужасный риск. Как ты только мог избрать эту грязь своим фундаментом?! Они лижут вам башмаки… пока вы стоите, как скала. Но стоит вам только покачнуться! При первом же проблеске опасности вы окажетесь в одиночестве; зато если вы зашатаетесь, стадо примчится обратно. Оно растерзает вас, разорвет на клочки. Они с ног до головы вымажутся в вашей крови. Такова природа стада. Толпу можно использовать, но не как опору! И кроме того, ее подчиняют кнутом и помпезностью, а не проповедями!

РОБЕСПЬЕР (задумчиво). Словом, наша программа абсурдна?

ДАНТОН (изумлен). Я полагаю! Нет, Робеспьер, я не разыгрываю водевиль. Я знаю, почему мне перед вами нечего смущаться… Неподкупный!

Народ! Душа народа! Вы, играющий на ней, точно на органе, вы знаете ее лучше, чем я, эту гудящую пустоту… Сколько там людей? Два-три на тысячу. Меньше. Прочие – материал. Притом дешевый! Грошовый! Аж тошно… Их миллионы, миллиарды. Рожденных лишь для того, чтобы считаным единицам было из чего созидать свой мир. Этот материал беречь не стоит. На каждое деяние их уходит сотни тысяч, но источник неиссякаем…

Несчастья народа! Робеспьер, если бы вечная барщина в самом грязном убожестве не была истинной стихией черни, то они уже давно передохли бы, вместо того чтобы плодиться пуще паразитов! Попробуйте дать им свободу и благоденствие, и они задохнутся, как рыбы на песке. (С силой, почти угрожающе.) Ну, Робеспьер, теперь вы меня знаете.

РОБЕСПЬЕР (задумчиво). Да… теперь.

ДАНТОН (встает; опирается на кулаки). Тогда я закончу и всецело предам себя в ваши руки. О да, я мечтал и о верховной власти. Ибо к чему еще нас, людей гениальных, может влечь на этой жалкой земле? Но я сломался. Отвращение и смертельная печаль одиночества подкосили мой разбег.

Властвовать над этим скотом? Помыкать, забавляться ими и весь свой век молчать? Жизни жалко. Стократ лучше самому служить… человеку, перед которым можно, по крайней мере, быть самим собой.

Вы знаете, что такое одиночество. Было время, когда и вы грызли собственную плоть под адским гнетом молчания. Но вы сумели подавить в себе тот вопль живой души, а я – нет. Мои человеческие, трепещущие нервы не из металла. Я могу еще… плакать. Я искал человека. Искал, как голодный зверь. Как маньяк. Я до сих пору вижу – будто память о кошмаре – те тысячи мертвых эмалевых зеркалец, в которых отражалась моя морда, перекошенная жаждой… пока наконец твой враждебный взгляд не сверкнул живой мыслью мне в ответ.

Ты сильнее меня. Ты как тонкий клинок из чистой стали. За маской спокойствия – пучина презрения… и воля, чьего бега не пресечь ничему, кроме смерти.

Я тебя обожаю. Я проклинаю тебя за это, мне хочется оплевать и растоптать тебя. Я боготворю тебя. В этом огромном паршивом мире ты единственный, ты… герой. О, я тебя уже не отпущу. Я посвятил тебя в свою тайну; я привяжу тебя еще крепче. Я силой наставлю тебя на истинный путь. И буду тебе служить…

Я наг перед тобой, я, что лгал королям и министрам… тебе и только тебе буду я верен. Слышишь? (Порывисто наклоняется к нему.) Взгляни мне в глаза, Неподкупный. Я похитил твою тайну. Передо мной тебе уже скрывать нечего.

РОБЕСПЬЕР (поднимает глаза). Дантон, теперь мне становится тошно.

ДАНТОН (побледнев и заморгав, как от точного удара. Внезапно тихо и страстно). Жалишь, гадюка? Вместо того чтобы опутать тебя сетью коварства, как намеревался… я буквально дарю тут тебе самого себя… а ты, может статься, хочешь меня оттолкнуть… а?

Что ж, попробуй. Попробуй только. Моя жизнь у тебя в руках; воспользуйся минутой безумия. Попробуй, и ты в самом деле получишь корону. Даже очень скоро и без труда. Венец, который будет насквозь прожигать тебе мозг… пока ты не упадешь под ним. (Тише.) Максим… знаешь ли ты, каков сокровенный смысл смертельного слова диктатура?.. Ты все же человек. Этого ты не вынесешь.

РОБЕСПЬЕР. У вас жар – или я брежу?

ДАНТОН. Послушай, Максим. Я взываю не к твоим человеческим чувствам – ведь они тебе неведомы, но к твоей гранитной воле: обопрись о меня – о нас, элиту, о бетонную стену, а не о навозную кучу! (Невольно оборачивается, тише.) Я приведу к тебе Камилла, это пустяки. (Еще тише.) Я брошу к твоим ногам всю свою фракцию. Только скажи: хорошо. Одно-единственное нейтральное слово. Я сделаю тебя императором, Максим… (Угрожающе.) Скажи!

РОБЕСПЬЕР (тихо поднимается). Извините. Мы оба ошиблись. Пора прекратить этот трагифарс.

ДАНТОН (подскочив к нему). Ах ты… слабак! Только посмей мне…

РОБЕСПЬЕР (схвачен за плечо, уступает собеседнику физически, находится во власти грубой силы). Теперь понятно. Вы попросту пьяны.

ДАНТОН (на сей раз пораженный в самое сердце, с внезапным спокойствием ненависти). А знаете ли вы, что у меня есть четыре свидетеля всему, в чем вы признались?

РОБЕСПЬЕР. Я догадывался. Вот и разочаровал их. Доброй ночи. (Уходит.)

ДАНТОН (кидается за ним; сдавленный, неописуемый вопль). Максим!!.

Робеспьер бросает на него от двери взгляд, подобный пощечине, и исчезает. Дантона шатает, он опирается о стол. Блуждающие глаза на посеревшем лице; онемевшие мускулы обвисли под слоем жира, челюсть трясется. Тяжело дышит. Делакруа тихо входит, убийственно ухмыляясь. Дантон, мгновенно овладев собой, бодро.

Ну что, слышали?

ДЕЛАКРУА (по обыкновению встав возле двери наподобие кариатиды). А то как же, дружище!

ДАНТОН. Осторожная бестия, а? Ну, теперь он будет по крайней мере со мной считаться. Он у меня в руках. Где Камилл?

ДЕЛАКРУА. Только что убежал, с проклятьями и бранью.

ДАНТОН. Тем лучше. (Качает головой.) Ох уж мне этот малыш!..

ДЕЛАКРУА. Дантон, жирондисты до сих пор прячутся в лесах. Отправимся на юг. Мы прорвемся через Пиренеи. У нас еще есть этот шанс… по-сле-дний.

ДАНТОН (яростно). Чертов дурак! Ты же только что слышал, что меня не тронут! (Короткая пауза.) A propos…[34] ты мне напомнил. Несколько дней назад Вестерман сказал, что две трети бывшей Революционной Армии нам обеспечено… в случае чего. Заскочи-ка к нему по пути и разузнай подробности насчет провианта, оружия, организации и так далее. Я не успел его тогда расспросить – и я могу забыть.

ДЕЛАКРУА. Ладно. (С особенным блеском в глазах.) Итак, я тебе передам завтра информацию, какую достану.

ДАНТОН. Завтра… Знаешь, лучше бы уже сегодня. Завтра я буду очень занят. Приходи через час в ресторан «Анфан-Руж». Сейчас мне заняться нечем, так что обойду-ка я шутки ради несколько секций. Покажусь, поболтаю… всегда стоит напомнить людям о себе. Не следует утрачивать контакт…

ДЕЛАКРУА (в дверях, с легким напором). Итак, через час… поговорим опять.

КАРТИНА 4

Широкий проход между chambre séparée и залом. Свет, льющийся сбоку. Сен-Жюст сидит за одним из трех круглых столиков. Робеспьер выходит с левой стороны. Не видит друга в полумраке.

СЕН-ЖЮСТ (вполголоса). Максим!

Робеспьер вздрагивает. Сен-Жюст поднимается, берет его за локоть и подводит к кушетке у стены.

Садись. Давай поговорим.

Робеспьер устраивается поудобнее, наискось, прислонившись к вогнутому подлокотнику. Скрещивает ступни вытянутых ног. Складывает руки на груди, откидывает голову, чтобы опереться. Зная его, Сен-Жюст догадывается о результате переговоров.

Итак – все напрасно?

РОБЕСПЬЕР (безразличным эхом). Напрасно.

СЕН-ЖЮСТ. Наконец-то ты убедился…

РОБЕСПЬЕР (сонно). Ммм…

Пауза.

СЕН-ЖЮСТ (еще тише). Максим, как ты мог недооценить такого врага?!

РОБЕСПЬЕР. Я его не знал…

СЕН-ЖЮСТ. Ну знаешь ли!..

РОБЕСПЬЕР. …как до сих пор не знаете его и вы. (Вдруг наклоняется вперед.) Увы, Антуан, это не обыкновенный, безвредный поросенок Эпикура. Это мощный, продуктивный и отравленный мозг. Такой вот ум, оснащенный блестящими творческими способностями – безукоризненной логикой, ослепительным воображением, – но опирающийся на абсурд и порождающий ложь, должен быть у самого Сатаны. О да, я совершил роковую ошибку. Дантон – рассадник заразы.

СЕН-ЖЮСТ. Ах, ты переоцениваешь слова.

РОБЕСПЬЕР. Меня в дрожь бросает, когда юношеская глупость нет-нет да и заговорит твоими устами, Антуан. Слова! А что, как не слова, перевернуло Францию в восемьдесят девятом? Что поддерживает сегодня в людях веру, что придает революции смысл и направление? В чем еще находит выражение духовная жизнь человека? Слова!

СЕН-ЖЮСТ. Пусть. Что значит влияние мысли Дантона и его слова против силы твоих?

РОБЕСПЬЕР. Ты полагаешь? Дорогой мой, истина всегда скромна и труднодоступна, в то время как ложь сверкает еще издалека. Ложь не нужно завоевывать: она навязывается сама. Она проникает в разум, как кислород в кровь. Моя мысль бессильна против поэтических бредней Дантона, потому что его дешевая ложь приживается не в пример легче.

О, ты бы его только слышал! Этот великолепный размах логических посылок, этот грандиозный жест синтеза, монументальная перспектива несуществующего мира… и все это сведено к удобному для него абсолюту! Разумеется, человек с натренированным умом печально улыбнется – но у масс не тренированный ум.

И как он умеет убеждать! Как действенны эти кричащие эффекты! Эти общие места… ребяческие и дьявольские!

Вполне естественно, что Камилл пропал от одного вида всего этого блеска. А мы-то думали, это он снабжает Дантона идеями! Антуан, будь у Дантона побольше мужества, он мог бы вернуть монархию за месяц.

Если мы дадим ему время… он способен на это. (Краткая пауза.) Ничего не поделаешь. Нужно убить его, и поскорее. (Встает.) До свидания. Пленарное заседание Комитетов я созову завтра… в полдень.

СЕН-ЖЮСТ (тоже встал). Куда, Максим?

РОБЕСПЬЕР (равнодушно, однако отводит глаза). К Камиллу.

СЕН-ЖЮСТ (преграждает ему дорогу). Максим… не ходи к нему.

РОБЕСПЬЕР. Это почему?!.

СЕН-ЖЮСТ. Максим, не ходи к нему! Ты защищал его – по причинам не только политическим – вплоть до грани скандала. Его ты не спасешь, а…

РОБЕСПЬЕР. Сен-Жюст, что тебе до этого?

СЕН-ЖЮСТ. Сказать тебе? Я боюсь за наше дело. Максим, твое мужеское ослепление хуже моей юношеской глупости. Ты что, не знаешь его?! Он кокотка, а не мальчик, этот Демулен! Ты думаешь, он станет слушать то, что ты ему скажешь? Он начнет с тобой играть, сыпать громкими фразами, корчить гримасы. Ты же будешь бессильно смотреть, как этот щенок с непреклонным упорством глупости лезет под колеса. Под эдакой пыткой, милый мой, ты выболтаешь что угодно! Лишь бы наконец-то разбудить его… ты выдашь свой план, и вся шайка будет предупреждена. (Робеспьер пожимает плечами.) Максим, Максим, неужели тебе не достаточно того уже полугодичного заигрывания с… государственной… изменой!

РОБЕСПЬЕР (спокойно). За кого ты меня принимаешь, Сен-Жюст… за женщину? Чтобы я выдал правительственную тайну… ради привязанности?! Знаешь, твоя нескромность меня оскорбила бы, но на такой абсурд и впрямь трудно сердиться. Будь здоров, друг мой.

СЕН-ЖЮСТ. Тсс! Значит, ты хочешь созвать нас завтра в полдень? Почему не утром? Почему не сегодня ночью?

РОБЕСПЬЕР (медленно и внимательно оглядел с головы до ног. Затем). Car tel est mon bon plaisir[35]. (Выходит, провожаемый грустной улыбкой друга.)

КАРТИНА 5

У Демулена. Люсиль, двадцати двух лет, сидит под лампой и шьет; Камилл вбегает раздосадованный, швыряет плащ и шляпу, падает на диван и принимает удрученную позу.

ЛЮСИЛЬ. Ну?.. (Камилл делает демонстративную гримасу.) Ах, супруг мой! Мы, значит, опять натворили глупостей?!

КАМИЛЛ (принимает свое излюбленное положение: локти опираются о колени, челюсть о кулаки). Ох, видишь ли, Люсиль… (Она встает и разыгрывает умоляющую пантомиму.) Могла бы и перестать паясничать, когда мне… (Выпрямляется.) А впрочем, к черту, я радоваться должен!.. (Смотрит на нее.) Я слышал беседу обоих тигров.

ЛЮСИЛЬ (посерьезнев, садится рядом с ним, заинтересованно). О?.. Ну и?

КАМИЛЛ (встает). Объявлена война! (Начинает ходить кругами по комнате, несколько нервно.)

ЛЮСИЛЬ (вздрагивает, пораженная ужасом). Что?!.

КАМИЛЛ (взбудоражен, не обращает внимания). Да, и это замечательно! Робеспьеру надо преподать горький урок – наконец-то это случится! Да, я рад. Рад!

ЛЮСИЛЬ (стоит возле стола, en détresse[36]). Да как же это?!.

КАМИЛЛ. Он и сам отлично знает, что Дантон ему не чета. Иначе ведь он не попросил бы его – да-да, Робеспьер… по-просил – об аудиенции! Другое дело, что Дантон не сумел как следует его унизить. Меня это взбесило. Боже милостивый, если бы он попросил меня!..

ЛЮСИЛЬ (склонившись над столом, в отчаянии). Но послушай, Ка…

КАМИЛЛ (оборачивается и останавливается). Люсиль, помнишь, как он выставлял меня на посмешище в клубе? Помнишь, а? Они трепетали передо мной, а он сделал из меня шута! А унижений, которым он на каждом шагу подвергал меня наедине, ты и представить себе не можешь, даже отдаленно. Они выше человеческого разумения. Ну а теперь-то уж я отыграюсь.

ЛЮСИЛЬ (почти кричит). Камилл! Как это вышло? Ты же ясно сказал, что Дантон сам жаждет прийти к согласию?!

КАМИЛЛ (вдруг опомнившись, садится). Так Робеспьер-то сумасшедший. Ему кажется…

ЛЮСИЛЬ. Малыш, да перескажи мне, наконец, суть разговора!

КАМИЛЛ (после краткой паузы). Видишь ли, этого я, по правде говоря… не понял. Было не разобрать… Одним словом: я из этой каши ничего не уяснил. Нет, политик из меня никакой. Но что мне с того! Я – великий поэт; а это значит куда больше… правда, Лулу?

ЛЮСИЛЬ (бледная от беспокойства). Разумеется, но…

КАМИЛЛ (вдруг выпрямляется). Ах, да ведь Дантонова лесть могла быть формой сарказма!.. Ну конечно! О, какой же я осел! Ну, теперь все ясно: Дантон так резко указал ему на его место, что этот хвастун рассердился и отверг примирение – несмотря на то что вместе с ним утратил и последнюю соломинку!

Вскакивает и снова принимается расхаживать, потирая руки.

ЛЮСИЛЬ. Ты в этом уверен? Значит, все-таки слышал?

КАМИЛЛ. Не все, но это ведь довольно-таки ясно. Ну, тем лучше. Мы вернем ему должок за унижения… с ростовщическими процентами! Я уже три месяца жду не дождусь этой минуты!

ЛЮСИЛЬ (ошеломленно опирается на стол). А я три месяца тряслась. Сбылось мое самое страшное предчувствие.

КАМИЛЛ (останавливается). Люсиль, не говори таких вещей, не то я и тебя возненавижу! Пойду переоденусь. Орас[37] спит?

ЛЮСИЛЬ (пришла в себя). Да… смотри не разбуди!

Звонок.

КАМИЛЛ (убегает). Господи Боже! Кто это может быть?! Лулу, меня нет дома.

Исчезает. Стук в дверь; Люсиль отвечает.

РОБЕСПЬЕР (входит с поклоном). Ваш муж дома?

Люсиль застыла от нечаянной радости.

ЛЮСИЛЬ (не шевелясь, с запозданием). Да. Он сейчас придет. Не угодно ли подождать?

РОБЕСПЬЕР (снимает и кладет шляпу, трость, перчатки). С удовольствием.

ЛЮСИЛЬ (бесшумно приблизилась к нему со спины. Когда он выпрямляется и поворачивается, хватает его за обе руки. Стоит прямо перед ним, посреди комнаты). Максим… какое счастье, что вы пришли сегодня!..

РОБЕСПЬЕР (удивлен, смущен). Чему обя…

ЛЮСИЛЬ (вкладывает во взгляд все свои душевные силы). Вас, должно быть, сам Бог послал… Ведь не затем же, чтобы надо мной посмеяться?!. Ах, как вы ужасно изменились. Я едва осмеливаюсь называть вас по имени…

РОБЕСПЬЕР. Да. Я очень постарел.

Не двигаются с места.

ЛЮСИЛЬ. О нет! Только… (Подыскав нужные слова, разражается нервным смехом.) Робеспьер стал выше, чем башни Нотр-Дам; а Максим прекратил существование.

РОБЕСПЬЕР (задумчиво, себе под нос). Еще нет.

ЛЮСИЛЬ. Максим… это правда, ч-что есть угроза… обострения отношений? (Быстро подавив удивление, Робеспьер решительно подтверждает это.) Значит, одна надежда на вас. (Не выпуская его рук, тянет Робеспьера к дивану.) Я не знаю, как быть, Максим. Я в отчаянии. Камилл – это безответственное дитя, за которым нужно приглядывать и которого нужно водить за руку. А я в этом мире и сама ничего не понимаю! Я взвалила на себя задачу, которая мне не по плечу. Я слишком слаба и глупа. Почему вы отвернулись от него, Максим? Почему вы его… оставили?..

РОБЕСПЬЕР. Бог свидетель, что все было наоборот. И что я удерживал его изо всех сил.

ЛЮСИЛЬ (недоверчиво). Да?.. видимо, я ошиблась… (Снова заглядывает ему в глаза.) Проявите еще раз человечность, Максим! Вы благородны. Я знаю вас. О, простите его… еще разок! И возьмите под свою защиту!

РОБЕСПЬЕР. Затем я и пришел. Более того, мне лично не за что его прощать.

ЛЮСИЛЬ. Это значит, что… О Максим! Выходит, я и в самом деле могу быть спокойна?! Могу доверить его вам?!.

РОБЕСПЬЕР (задумчиво). Неизвестно еще, Люсиль, кто из нас двоих… больше о нем беспокоится. (Краткая пауза.) Так же, как неизвестно, доверится ли мне он. (С внезапной, сдерживаемой страстностью.) Люсиль, ваше влияние сильнее моего. Так помогите же мне!

ЛЮСИЛЬ (под впечатлением, но с сомнением в голосе). Вы думаете? И что я должна сделать?

РОБЕСПЬЕР. Вы должны любой ценой разорвать связь Камилла с Дантоном и его группой.

ЛЮСИЛЬ (в ужасе). Я!.. Но, Максим, я ведь женщина и не могу вмешиваться в подобные вещи! Это было бы бестактно и так… отвратительно, что наши отношения были бы испорчены раз и навсегда!

РОБЕСПЬЕР. Нет. Скорее наоборот. Но хоть бы даже и так: может, все же лучше пожертвовать собственным достоинством и любовью, чем… его жизнью?

ЛЮСИЛЬ (подается назад всем корпусом. Руки у нее опускаются). Его…

РОБЕСПЬЕР. С Дантоном Камилл пойдет ко дну, Люсиль! Вы знаете, что такое дно? Это состояние души, в котором человек становится способен на шантаж, подлог и торговлю государственными тайнами! Принесите вашу утонченную тактичность в жертву, Люсиль! И поддержите меня любыми средствами!

Камилл вбегает и останавливается как вкопанный, к своему ужасу замечая в себе прилив радости.

КАМИЛЛ (подавляет ее вспышкой гнева). Я же ясно сказал, что меня нет дома!

Робеспьер опасается вызвать его раздражение. Поэтому он не улыбается.

ЛЮСИЛЬ (встает). Стыдись, Камилл. Не буду вам мешать. Еще увидимся, Максим!

Робеспьер встает и кланяется. Люсиль уходит.

КАМИЛЛ (стоит перед ним, заложив руки за спину). Как ты посмел прийти сюда?

РОБЕСПЬЕР. Я должен поговорить с тобой о важных вещах, Камилл. Но сначала сядь или встань рядом – мне неудобно разговаривать, задрав голову.

Камилл наконец садится, склонившись в своей обычной позе.

КАМИЛЛ. Поговорить – как же, знаем. Ты пришел надо мной измываться. (Выпрямляется.) Знаешь что, наш разговор ни к чему не приведет. Лучше и не начинать.

РОБЕСПЬЕР. Ты в опасности. Я хочу тебя предостеречь.

КАМИЛЛ (на миг потрясенный). Я, в опа…

РОБЕСПЬЕР (спешит воспользоваться случаем). С завтрашнего дня, Камилл, начинается состояние войны между Дантоном и нами. Ты этого еще не знаешь. Я пришел тебя… попросить: не будь опрометчив в выборе стороны. Ты понятия не имеешь, что тебе сейчас угрожает. Дружба Дантона не бескорыстна…

КАМИЛЛ. Дружба Дантона, Робеспьер, прежде всего никак не касается тебя. И потом – я взрослый и сам могу о себе позаботиться. А смерть меня, борца за свободу, не страшит.

РОБЕСПЬЕР. Смерть – пустяки. Но есть еще и… ссылка в Кайенну. Или бегство – в чужом платье, впроголодь – во вражескую страну. Это все уже вещи… о которых стоит призадуматься.

КАМИЛЛ. Тебе не пробудить во мне трусости, а наша дружба сильней твоей зависти. Ты ее не разорвешь.

РОБЕСПЬЕР. Баррикады мертвой риторики. Отчего ты не смеешь быть самим собой, Камилл? Ты думаешь, что ты хуже других? (Камилл на какое-то время сбит с толку.) Мужская дружба – самый, быть может, благородный вид человеческих отношений. Но не твоя связь с Дантоном, мой мальчик. Первое условие дружбы – взаимная независимость. Ты же продался в унизительное, сентиментальное рабство, а Дантон без зазрения совести эксплуатирует твой талант в своих темных целях. Это двусмысленный союз, а не дружба.

КАМИЛЛ (потрясенно). Ты никогда не поймешь меня, Робеспьер.

РОБЕСПЬЕР. Камилл, ты ведь знаешь, не правда ли, что как политик ты полнейший ноль?

КАМИЛЛ. Может быть.

РОБЕСПЬЕР. Не «может быть», а именно так и есть, мой дорогой. Что до меня, то ты знаешь: во-первых, я безукоризненно честен; во-вторых, из всех нас я совершаю относительно меньшее число ошибок. (Молчание.) Ты знаешь об этом, не так ли?

КАМИЛЛ (подавлен). Ну да, знаю. Это так.

РОБЕСПЬЕР. Значит, обвиняя меня в «Старом Кордельере» в тайных амбициях и промахах, ты поступал вопреки собственному убеждению. (Камилл поднимает голову и бросает на собеседника быстрый и полный ужаса взгляд.) Вот к чему это тебя привело. Дантон не любит подвергать себя опасности… и ведет три подпольных интриги de front[38]. Для этого он выбирает себе юношу, который в своей девственной невинности знает лишь официальную ипостась политики, да и в той ничего не смыслит; затем он укореняет в нем идеи – о, чрезвычайно возвышенные в виде общих сентенций, однако на практике действующие… иначе, чем представлял себе наивный оратор. Призывая к милосердию и терпимости, ты полагал, будто спасаешь Отечество. Меж тем же спас контрреволюцию от краха. В этом заключалась и цель Дантона. Камилл, сбрось поскорее зачумленные лохмотья этой «дружбы». (Тишина.)

КАМИЛЛ. Даже если эти мерзости и правда – а у меня нет причин тебе верить, – я останусь Дантону верен. Если он меня предаст, это его дело. Зачем мне отрекаться от своей чести?

РОБЕСПЬЕР. Отличный способ позаботиться о своей чести… с помощью государственной измены. Ибо твои нападки на правительство, поддержанные всеми реакционными лагерями, – это она и есть!

КАМИЛЛ (почва явно уходит у него из-под ног. Встает). Тогда я отброшу перо – и обнаженной грудью заслоню Дантона от ударов. Утратив во мне меч, он обретет щит.

РОБЕСПЬЕР. Тебе к лицу весь этот героизм, да? И по душе? А знаешь, что вызываешь у меня жалость?

КАМИЛЛ (напрягшись). Хочешь схлопотать пощечину?

РОБЕСПЬЕР. Ну, наконец-то! Чтобы добиться от тебя хоть всплеска подлинной жизни, нужно поглубже царапнуть твое тщеславие. В этом единственном пункте ты еще реагируешь… бедный дурачок!

КАМИЛЛ (корчится в кресле, закрывает лицо кулаками). Ах ты… ты… чудовище!

РОБЕСПЬЕР. Видишь, как ты беззащитен, Камилл? Перед обвинениями не меньше, чем перед лестью. Тебя можно опрокинуть одним пальцем! До сих пор тебе грозила в худшем случае тюрьма, однако во времена кризисов за каждое слово отвечают жизнью. Для Дантона ты лишь пешка в игре. Уже в самом начале ты бесповоротно компрометируешь себя по его указке, так как он знает твою… переменчивость, а потом поручает каждый небезопасный ход тебе. Ты даже не сознаешь преступного смысла собственных тирад и не успеешь и глазом моргнуть, как крышка над тобой захлопнется. (Камилл встает и ходит по комнате.) Стоит отправляться на смерть, даже в Кайенну, за дело, ради которого действовал и жил. Но за минуту упоения ритмом непонятных тебе слов?..

КАМИЛЛ (после долгого молчания). Что ж, Робеспьер, ты достиг цели. Ты навеки разбил мои иллюзии. Ты разрушил все, что можно было сокрушить в моей душе. Радуйся.

РОБЕСПЬЕР. Я искренне рад, потому что это «всё» было чащобой лжи. Лишь бы она только не выросла снова, Камилл!

КАМИЛЛ. Макс… Робеспьер, твое присутствие причиняет мне физическую боль. Уходи.

РОБЕСПЬЕР. Я должен сначала получить гарантию, что ты порвешь с Дантоном и будешь соблюдать строгий нейтралитет.

КАМИЛЛ (оживившись). Теперь уже ни за что, мой дорогой! Ни – за – что! Такой позор смывается лишь кровью. Теперь я просто-напросто локтями проложу себе дорогу на гильотину.

РОБЕСПЬЕР. Что ж, попробуй. Попробуй возместить потерю двух лет жизни – полнейшей бессмыслицей смерти. Остается только пожелать, чтобы уже в телеге палача тебе не открылся весь чудовищный комизм такого исхода дела. Это уже и впрямь было бы… верхом. (Камилл медленно опускается на стул и закрывает лицо руками.) Шах и мат, Демулен.

КАМИЛЛ (вдруг тяжело поднимается и становится перед ним). Убирайся. (Робеспьер качает головой, медленно, серьезно. Камилла начинает бить дрожь.) Убирайся… убирайся… н-не то я тебя ударю!.. (Робеспьер вдруг встает и кладет руки ему на плечи. Камилл поначалу уворачивается.) Ай!.. Нет! Не тронь!!

Успокаивается и обмякает. На лице неожиданно появляется выражение обожания. Поднимает руки к груди Робеспьера и снова опускает. Робеспьер медленно усаживает его в кресло.

РОБЕСПЬЕР. …стало быть, можно начинать новую партию.

Садится сам. Камилл все еще в задумчивости, в обычной позе.

КАМИЛЛ (через некоторое время опускает сплетенные руки между колен. Глядя в пол). Значит, ты принял бы меня обратно, Максим?..

РОБЕСПЬЕР. Друг мой, я не привык приветствовать гостей словами: «как ты посмел».

КАМИЛЛ. После всего, что я против тебя набрехал… (Робеспьер пожимает плечами.) Боже мой… как же ты меня презираешь!

РОБЕСПЬЕР. Ему непременно подавай его мелодраму!

КАМИЛЛ (странно преобразившись, поднимает голову). О Робеспьер, ты велик – но вместо сердца у тебя в груди обугленный кирпич. (Внезапно встает и опирается о ручку кресла.) А ты знаешь, что вызываешь у меня жалость?

РОБЕСПЬЕР (высоко поднимает голову, но не видит собеседника). Из-за этого анатомического дефекта?

КАМИЛЛ. Да. Я счастливей тебя на целый рай… (С нарастающей нежностью, почти не разжимая губ.) …хотя бы уже потому, что могу страдать… как проклятый… (еще тише; все горячее) зеленоглазое чудовище… из-за тебя.

РОБЕСПЬЕР (щелкнув пальцами, в остальном же скрывая свое смущение). Камилл, ты меня утомляешь.

КАМИЛЛ (с еще большим жаром). Не утомляю. Я тебя чертовски смущаю. Выбиваю тебя из равновесия. Неужели ты осмелишься отказать мне в этом наивном удовлетворении – за кое-какие слова… кое-какие взгляды… оставившие багровые пятна на моем лице?

РОБЕСПЬЕР. Мне нужен товарищ, мой мальчик. Друзья в духе сонетов Шекспира мне ни к чему, а с рабами я и обращаюсь соответственно.

КАМИЛЛ. Я буду тебе товарищем. Буду всем, чем хочешь. Я изменю свою природу с головы до пят так, как ты пожелаешь… в залог «взаимной независимости», которой ты требуешь. (Возвращается на свое место.) Что я должен теперь сделать?

РОБЕСПЬЕР. Освободиться от Дантона немедленно. Затем ты встанешь на сторону правительства или будешь хранить нейтралитет – дело твое.

КАМИЛЛ. Ты сказал. Я сейчас же напишу Дантону. (С улыбкой.) Уж он позаботится, чтобы и остальные узнали… так и слышу его.

РОБЕСПЬЕР (осторожно). Этого… недостаточно, Камилл. Ведь ваш союз не был делом всецело личным…

КАМИЛЛ (слегка встревожен). И что же?..

РОБЕСПЬЕР (подумав несколько секунд). Voici[39]: завтра утром ты выступишь в Конвенте и возьмешь обратно – только без этих твоих обычных экивоков! – свои нападки на Комитеты. Потом напишешь, в качестве восьмого номера «Кордельера», такое же опровержение касательно содержания предыдущих номеров. (Камилл так и застыл. Глаза у него округляются.) Наконец, ты публично распорядишься уничтожить весь тираж седьмого номера вместе с рукописью. Это все.

Долгая, страшная тишина.

КАМИЛЛ (наконец откидывается с долгим, прерывистым вздохом). А-ах… Да! (Разражается истерическим смехом, осекается.) О-о-о, Максим, Максим, Максим!..

Падает головой на стол, сотрясаясь от рыданий.

РОБЕСПЬЕР (бесшумно встает и поднимает его за плечи со сдержанной грубостью). Истеричный ты маньяк, да что с тобой опять такое?!

КАМИЛЛ (высвобождается диким рывком; смотрит ему в глаза снизу вверх, вне себя). Наконец-то я понял тебя… дорогой мой.

Встает, принимает заносчивую и томную позу эфеба – запускает руку в карман, достает оттуда какую-то цепочку и принимается ее подкидывать; говорит, низко склонив голову.

Выходит, значит, что все же… что все же я чего-нибудь да стою, я, лакей, дурак, полнейший ноль? Значит, я стою-таки даже столько, что для того чтобы заполучить меня, Неподкупный поступается… своим человеческим достоинством?..

Недоразумение. Робеспьеру кажется, что Камилл угадал его самые сокровенные чувства. Его лицо бледнеет, становясь серым, от гнева и страха одновременно. Камилл замечает это и объясняет этот признак совсем иными причинами.

Ты нас боишься… боишься, Непреклонный, Непобедимый! Бо-ишь-ся! Вот почему ты дважды унизился, как не унизилась бы и последняя шлюха! Ты напрасно лебезил у ног Дантона – он прогнал тебя! Вот ты и хотел задурить голову хотя бы мне. Я же непроходимо глуп, не так ли? И все же от моего печатного слова вспыхивают духовные пожары от Ла-Манша до Пиренеев, трудновато презирать такое оружие… когда дрожишь от смертельного страха за свою шкуру?! Ты думал, довольно пошевелить пальцем, да?.. Думал! Кто смог бы устоять перед твоими глазами? Они прекрасны, это правда, но я не предам ради них. (Отворачивается и отходит к окну.)

РОБЕСПЬЕР (идет за ним, дрожа от усталости). Мальчик мой, что с тобой? Как ты можешь приписывать мне подобные мотивы? Ты же знаешь меня…

КАМИЛЛ (опасливо отстраняется). Я не знаю тебя. Никогда не знал. Я не понимаю вашей проклятой политики. Я видел в тебе исполина… гнусный ты мерзавец… я боготворил тебя…

Прислоняется плечом к оконному стеклу, склоняет голову на плечо.

РОБЕСПЬЕР (обнимает его за плечи, почти опирается на него). Камилл… Камилл, дитя мое… Камилл, сжалься… надо мной…

Камилл грубо стряхивает его. Робеспьер прислоняется к оконной раме.

КАМИЛЛ (голосом, что вот-вот сорвется, до того он тверд и сух). Довольно, Робеспьер. Не унижайся понапрасну. Ты проиграл. (Повернув голову, смотрит на него.) Трус… подлый, лживый трус… (Вопль, который он заглушает, уткнувшись лицом в локтевой сгиб.) Ааааооу!

Вновь разражается рыданиями. Пауза.

РОБЕСПЬЕР (не своим голосом, как бы в трансе). Я пришел в последний момент. Если… не послушаешь, ты погиб.

Сердце у него начинает колотиться так бешено, что он слегка пошатывается, у него перехватило дыхание. Уловив непостижимую перемену в его голосе, Камилл удивленно оборачивается. Он начинает догадываться об истине; в конце концов совершенно умолкает. Робеспьер продолжает, точно под гипнозом.

Я не сказал… (приходит в себя под пристальным взглядом Камилла; отступает, сделав над собой неимоверное усилие, от которого голос у него прерывается) ни одного лишнего слова. (Тяжело прислоняется к раме. Моргает, словно ослепленный.)

КАМИЛЛ (теперь спокоен, снова отворачивается. Презрительно). Ах, ну да.

РОБЕСПЬЕР (взял себя в руки, тихо). Камилл, клянусь, что сказал правду.

КАМИЛЛ (без труда подавляет остатки предчувствия). Я не держу вас, Робеспьер. (Робеспьер отрывается от оконной рамы. Идет на авансцену за своими вещами.) Ворота, возможно, заперты; сейчас пришлю вам ключ. (Холодно кланяется.) Прощайте.

РОБЕСПЬЕР (громко). До свидания.

Камилл выходит; Робеспьер опускается на канапе и отдыхает, тупо глядя в пространство. Встает при появлении Люсиль.

Не могли бы вы дать мне ключ? Я оставлю его у сторожа.

ЛЮСИЛЬ. Максим… Робеспьер… Бога ради, что произошло?!. А я-то вам доверилась без оглядки!..

РОБЕСПЬЕР. Я не гарантировал успеха.

ЛЮСИЛЬ. Почему вы пришли к нам… именно сегодня?.. Но этого вы мне не скажете. Глупо с моей стороны спрашивать. Бога ради, сжальтесь и скажите правду! Заклинаю вас: скажите мне правду!!!

РОБЕСПЬЕР. Я сказал вам правду. Но если вы мне уже не верите… то что толку в новых словах? Пожалуйста, дайте мне ключ.

ЛЮСИЛЬ. Ну, теперь я уж и вовсе ничего не понимаю… О, как вы могли! Нет. Извините. (Подает ему ключ. Робеспьер целует ей руку.) Пожалуйста, не сердитесь на меня!..

РОБЕСПЬЕР. Сердиться тут не за что – но какая теперь разница? (Уходит.)

ДЕЙСТВИЕ III

КАРТИНА 1

Comité de Salut Public. Ленде – председатель; Бийо, Колло, Карно.

БИЙО (нетерпеливо барабанит пальцами по столу; смотрит на часы). На какое время он нам назначил? На два, если не ошибаюсь?

ЛЕНДЕ (вынимает свои). Без десяти два, чего же ты хочешь?

КОЛЛО. Ты что такой кислый, Ленде? Еще не проснулся?

КАРНО. Другое дело, что Робеспьер мог бы и подождать до завтра. Ох уж эта непреклонность!..

КОЛЛО. Что ты говоришь? Диву на вас даюсь: вот уже несколько дней Робеспьер правит нами, будто король, а вы…

ЛЕНДЕ. Опять нашли о чем поговорить?!

КАРНО. Так и есть. Он все решает сам, распоряжается нашим временем…

КОЛЛО. Ни слова не сказав, отменил обычай вести протокол…

БИЙО. И правильно! Секретарь – это потенциальный шпион. Однако не время забивать себе голову этикетом! Друзья мои, сегодня Робеспьер виделся с Дантоном. Раз он созвал нас ночью, значит, у него есть какой-то важный аргумент в свою пользу.

КАРНО. То есть ты думаешь, что он по-прежнему упорствует?

БИЙО. Робеспьер не флюгер. И все же мы должны устранить Дантона, господа, Робеспьер должен согласиться с нами. Вы двое, вместо того чтобы пускаться в пререкания, лучше подстрахуйте меня – образуем блок. И нам нельзя уходить отсюда, пока он не уступит.

КАРНО. Верно. Надо поторапливаться. Из-за Дантона и шагу ступить нельзя.

БИЙО. О, если удастся, мы составим план кампании уже сегодня. А это задача непростая, друзья мои. Прежде всего нужно изолировать Дантона в Конвенте и лишить его общественной поддержки.

КАРНО. Боюсь, что эта предварительная акция займет у нас целый месяц, господа. (Протестующий жест Бийо.) Ничего не попишешь, Бийо, мы должны заручиться согласием общества. Преждевременный шаг равнялся бы катастрофе.

КОЛЛО. Разумеется. Буржуазия восстановила бы против нас всю страну. Мы спровоцировали бы смуту, восстания, гражданские войны – а прежде всего крах правительства. Уж лучше и впрямь потратить немного времени…

БИЙО (задумчиво). О чем разговор, я и сам это знаю… но месяц!..

КОЛЛО. Другой вопрос, что упорное сопротивление Робеспьера… подозрительно.

БИЙО. Еще бы, раз вы не можете просчитать и простейших последствий своих поступков… политики!

КОЛЛО. Быть может, Бийо, быть может. Однако эта трепетная забота о Дантоне – это нечто большее, чем дальновидность государственного мужа. Верьте ему, если хотите, будто он боится террора как чумы; я террор знаю – и знаю, что если использовать его в меру…

ЛЕНДЕ (щурится). В меру… по двести семьдесят три жертвы в день, приснопамятные лионские расстрелы! В меру бездумное разрушение фабрик, лавок, целых кварталов. Основательнее, чем разъяренный неприятель. В меру!

КОЛЛО (вскакивает). А ты чего тут встреваешь… кухарь?!

ЛЕНДЕ. Благодарствую за сей почтенный титул, живодер.

Колло бросается к нему; соседи его удерживают.

БИЙО. Тут не место для драк.

КАРНО. Не обращай внимания, говори, о чем начал. Так что же?..

КОЛЛО (испепеляет Ленде взглядом). А то, черт подери, что Робеспьер лжет! (Глубокая тишина.) Друзья мои, ведь он и впрямь гениальный вождь, разве не так?..

БИЙО. Надо полагать. И что из этого?

КОЛЛО. Что из этого?! А вы припомните-ка… чем становился каждый без исключения гениальный вождь в истории, будто повинуясь некоему закону природы?..

КАРНО (тихо). Диктатором…

Снова тишина.

БИЙО (не дыша). То были не революционеры!..

КОЛЛО (со снисходительной ухмылкой). Дорогой мой! Это определенный человеческий тип: начинает как истинный демократ, а кончает абсолютизмом, всерьез убежденный, что в этом спасение для страны.

КАРНО (задумчиво). Слушай, Колло… ну а даже если и так, то где тут связь?

КОЛЛО. Связь?! Друзья! У Робеспьера есть талант и воля, но он не знает, как подступиться к захвату трона; зато у Дантона в этом опыт чрезвычайно обширный. Робеспьеру кое-что известно про Дантона. Что может быть очевидней, чем воспользоваться этим знанием и обеспечить себе Дантоновы услуги?..

ЛЕНДЕ. Боже правый!..

КОЛЛО. К чему эта беседа с глазу на глаз? Господа, если эти двое и не договорились еще давно, значит, договорились сегодня.

БИЙО (медленно). Робеспьер… шантажист!.. Нет, Колло. Об этом не может быть и речи, даже если бы он и вступил на путь государственной измены.

КОЛЛО. Значит, саму возможность ты допускаешь?

Мрачное молчание Бийо.

БАРЕР (вбегает). Здравствуйте!.. Фу, я опоздал. Однако же Робеспьер начинает забывать всякую меру… (Садится.) Что это вы такие торжественные?

КОЛЛО. Ты, по-видимому, даже не знаешь, зачем тебя подняли с постели среди ночи?

БАРЕР. Сказать по правде – не знаю.

БИЙО. То есть это не ты выступил посредником – как лакей – между нашим коллегой и Дантоном? И не благодаря тебе эти два гиганта сошлись для беседы?

БАРЕР. А тебе-то что? Конечно, благодаря мне, но… Ах, понимаю. То-то он поспешил!

СЕН-ЖЮСТ (тоже вбегает). Добрый вечер… его еще нет? Слава Богу.

КАРНО (взглянув на часы). Его нет, а вы опоздали на десять минут, Сен-Жюст.

СЕН-ЖЮСТ (обворожительно). Ах, как вы мне мило напомнили о школьных временах! А вообще, этот вызов застал меня врасплох. Ведь несколько часов тому назад он ясно сказал, что созовет нас только завтра…

Обмен тревожными взглядами.

РОБЕСПЬЕР (торопливо входит, не переодет. Бледен и словно бы в каком-то дурмане. Тишина, как в церкви). Добрый вечер, господа. Простите, что заставил вас ждать.

Неприязненное, но тихое ворчание.

КОЛЛО (щурится). Ты говоришь, как король на собрании кабинета.

РОБЕСПЬЕР (рассеянно садится). А что мне надо было сказать?

Негодование Карно и Колло; Барер и Сен-Жюст разражаются смехом. Робеспьер как будто не слышит.

БИЙО. Робеспьер, пожалуйста, дай нам окончательный ответ по делу Дантона.

РОБЕСПЬЕР. Я требую, чтобы Дантон предстал перед Революционным трибуналом в течение десяти дней.

Гробовая тишина.

БИЙО (со вздохом, после затянувшейся паузы). Ну слава Богу, что мы так легко пришли к соглашению.

Ропот возобновляется и усиливается.

…..

БАРЕР. Что?.. Десяти дней?..

КОЛЛО. Что за внезапная спешка!

КАРНО. Это же невозможно.

…..

БАРЕР. Прошу слова! Робеспьер, твое предложение меня пугает. Не может быть и речи о том, чтобы расправиться с Дантоном за десять дней. Сначала нужно подготовить общественность, заручиться поддержкой, окружить его – раньше чем через месяц мы не сможем начать атаку.

Смех Сен-Жюста.

БИЙО. Ты закончил? Дай мне сказать, Ленде! Месяц – это абсурд. С помощью интенсивной пропаганды мы сможем подготовить себе почву через десять дней. Тогда можно будет действовать.

Растерянный ропот. Колло аплодирует. Сомнение на лицах Барера и Карно.

СЕН-ЖЮСТ. Да… только вот десять дней для нас – это десять дней и для Дантона.

РОБЕСПЬЕР. Председатель!.. Сен-Жюст прав. Наш разговор был довольно-таки… окончательным. Поэтому если Дантон не горит жаждой мученичества, то не через десять дней, а этой же ночью либо бежит…

ЛЕНДЕ. Интересно куда? Кто примет ниспровергателя монархии?

РОБЕСПЬЕР. Кто примет ее тайного агента?.. Либо он предпримет отчаянную попытку переворота. Нам нельзя долее подвергать риску общественную безопасность.

БАРЕР и БИЙО. Ну и?

РОБЕСПЬЕР (вынимает часы, что создает небольшую паузу). Через час – в половине четвертого – Дантон должен быть взят под стражу.

Кромешный ад.

…..

БАРЕР. То есть как… сегодня?!

КАРНО. Ты с ума сошел?!

Ленде звонит в колокольчик.

БИЙО. Ис-клю-чено, коллега.

СЕН-ЖЮСТ. Вот! Наконец-то я тебя узнаю!

КОЛЛО. Что за безумная идея!

…..

Вслед за этим взрывом небольшая передышка.

СЕН-ЖЮСТ (решает ею воспользоваться; смотрит Робеспьеру в глаза). Дантон… и его сообщники.

…..

КОЛЛО. Ты предлагаешь Комитету самоубийство, Робеспьер.

КАРНО. Мы не можем обречь себя на верное поражение.

…..

БИЙО. Дайте мне сказать! Робеспьер, за Дантоном капиталисты. Ты сам это подчеркнул. Предприняв опрометчивый шаг, мы навлечем на себя щедро оплаченное восстание предместий и панический бунт в Конвенте. Мы добьемся краха правительства и апофеоза Дантона.

Взволнованное одобрение.

…..

КОЛЛО. Верно! Совершенно верно!

КАРНО. Тут и говорить не о чем.

Ленде коротко звонит в колокольчик.

БАРЕР. Никто не согласится, Максим.

РОБЕСПЬЕР (кричит). Прошу слова!

…..

Шум удваивается, звон становится громче.

…..

ТЕ ЖЕ. Дискуссия закрыта! – Категорически отвергнуто! – Чего ж еще!

ЛЕНДЕ (звонит). Тише, черт возьми!

…..

БИЙО. Уймитесь там, наконец!

Шум неохотно смолкает.

РОБЕСПЬЕР (напрягает голос). Но именно потому, что у Дантона мощная поддержка, мы и должны действовать молниеносно! Дайте ему не десять, а три дня времени: золото финансистов создаст ему целую армию, сотни листовок засыплют Париж, французская кровь вскипит при звуке побудки – в Конвенте же груз Болота, огромный, хоть и мертвый, переместится вправо за одну ночь, а на заполнение галереи достаточно – если есть для того все средства – и пары часов. Господа, сегодня Дантон – это загнанный зверь. Look out![40]

Приглушенный ропот.

…..

КАРНО. И все же…

КОЛЛО. Проклятая история…

БАРЕР. Нужно найти какой-нибудь способ, ей-богу…

…..

БИЙО (громко). Раз так, то надо рискнуть. Кто-то из нас должен завтра с утра атаковать Дантона в Конвенте. Если он будет присутствовать, то пускай защищается; если нет…

СЕН-ЖЮСТ (перебивает). …то, значит, он сбежал. А коалиция получила источник ценной информации.

РОБЕСПЬЕР. Если он там будет, то это станет его триумфом. Дантон не Эбер, господа. Именно на это он и рассчитывает. Сейчас он готовится штурмовать Конвент, а завтра ринется на трибуну и взревет оттуда. Тех, кого он за ночь не убедил золотом, он покорит днем силой своего голоса. И что же нам тогда делать, господа? Когда Конвент вместе с галереями взвоет в порыве восторга? Кто из нас возьмется заглушить этот творящий чудеса громовой бас? Может, мое салонное контральто? Или низкий тенор Сен-Жюста? Нужно действовать незамедлительно, коллеги.

ГОЛОСА (приглушенно). Он преувеличивает – как же быть – гм, кто знает?.. – Так ли, сяк – верное поражение.

БИЙО (громко). К сожалению, Робеспьер, ты прав.

Протестующий возглас Барера.

РОБЕСПЬЕР. У Комитета безопасности есть право арестовывать депутатов превентивно. Надо созвать его, чтобы санкционировать ордер на арест.

Последний, острый всплеск протеста; тоном, в котором звучит сознание поражения.

…..

КОЛЛО. Конвент порвет нас в клочки, Робеспьер!

Ленде яростно звонит в колокольчик.

БАРЕР. И зачем ты его потревожил, Максим! Все по твоей вине!

…..

РОБЕСПЬЕР. Мы обойдемся с Дантоном так же, как и со всеми преступниками в Конвенте до сих пор. Несмотря на это, его арест явится неожиданностью, так как массы бессознательно ожидают для Дантона особого обращения. Город узнает обо всем около половины девятого. В это время в Конвенте начнется заседание. Их я оповещу сам. Если вспыхнет паника, я сумею с ней совладать, потому что это будет паника естественная. Так что же, верите ли вы, что я справлюсь? (Утвердительный ответ: твердый у Бийо, Сен-Жюста и Барера, с ноткой несогласия у прочих.) Итак, я подниму моральный дух законодателей, а после меня кто-нибудь из вас представит отчет по делу Дантона и предложит декрет об аресте и выдвижении обвинения.

БАРЕР (посреди негромкого ропота). Только вот кто ощущает себя в силах составить такой отчет к девяти? Потому что я…

СЕН-ЖЮСТ (почти презрительно). Успокойся, Барер, мы возложим это бремя не на твои плечи. Отчет представлю я. Он у меня уже есть. (Достает рукопись.)

БИЙО. Прочти!

РОБЕСПЬЕР. Позвольте мне первому взглянуть на эти записки. Это сбережет ваше время.

Колло и Карно что-то бормочут.

БИЙО. Ладно.

Сен-Жюст вручает рукопись коллеге, который начинает ее читать.

Итак, мы согласны с проектом Робеспьера, не так ли?

…..

КАРНО. Из двух зол…

КОЛЛО. Ничего не попишешь, придется все поставить на карту…

БАРЕР. Как быть? Делать нечего…

…..

РОБЕСПЬЕР (отрывает взгляд от записок). В таком случае, господа, чего мы ждем? Пусть председатель вызовет членов Комитета безопасности…

ЛЕНДЕ (звонит; Приставу). Пожалуйста, отправьте посыльных по меньшей мере к шести членам Комитета общей безопасности. Это срочно.

ПРИСТАВ. Те господа уже заканчивают свое заседание…

БИЙО. Тем лучше. Пусть придут сюда. (Пристав уходит.) Теперь к вопросу о сообщниках, которых надо арестовать вместе с Дантоном. (Всеобщее внимание; Робеспьер поднимает голову.) Вот моя сводка: Делакруа (тишина), Филиппо…

ЛЕНДЕ. Совершенно невиновен.

СЕН-ЖЮСТ. В своих намерениях – возможно. Увы, мы судим по результатам.

КОЛЛО. Он вместе с Дантоном нападал на Комитеты. Дальше?

БИЙО. Лежандр и Бурдон из Уазы…

РОБЕСПЬЕР. Нет! Это безвредные орудия. Воздержимся от бойни, господа! Поосторожней с террором!

ЛЕНДЕ. Первые человеческие слова за эту ночь…

БИЙО. Ладно. Пускай себе живут. Демулен…

Тишина, все затаили дыхание.

РОБЕСПЬЕР (закусил губу, несколько бледен). Будучи другом Демулена, я покорюсь вашему решению… Однако не кажется ли вам, что можно было бы п-подарить ему день… один день на то, чтобы опомниться?..

БИЙО (решительно тряхнув головой). Нет.

СЕН-ЖЮСТ. Такое оружие в руках дантонистов, хотя бы даже и на один день! Невозможно, Максим.

РОБЕСПЬЕР. Стало быть, нет?.. (Единогласный отказ.) Хорошо. Тогда эти трое отправятся вместе с Дантоном.

Читает дальше, однако с несколько отсутствующим видом.

БИЙО (барабанит по столу). Ленде, позвони-ка еще разок… ага, идут.

ПРИСТАВ. Господа из Комитета безопасности.

Придвигает стулья, стоящие у стены. Комспас встает. Входят Вадье, Амар, Сенар, Вулан, Леба и Давид; двое последних – сторонники Робеспьера.

АМАР. Прежде всего лучше вас предупредить. Вы, должно быть, удивлены, для чего это мы тоже сошлись ночью. Так вот, мы только что распорядились арестовать генерала Вестермана.

Члены Комспаса переглядываются.

КОЛЛО. Это чрезвычайно кстати. А почему?

АМАР. Поводом послужило давно доказанное участие Вестермана в эбертистском путче…

ВАДЬЕ (после небольшой паузы). На самом же деле, господа мои из Спасения, потому, что Вестерман явно намеревался сколотить кучку партизан из рядов распущенной Революционной Армии. А уж коли о Вестермане говорят, что он что-то сколачивает для себя…

БИЙО. В таком случае порадуйтесь: мы постановили арестовать Дантона с тремя сообщниками.

Сенсация.

ДАВИД (жадно). Когда?!.

КОЛЛО (торжествующе). Сейчас, господа!

Изумленные, испуганные, одобрительные возгласы.

…..

ВУЛАН. О-гооо!

ВАДЬЕ (протяжно присвистнув). Н-ну… храбрости нам не занимать, как я погляжу!..

АМАР. Но эта идея – безумие, господа… где ж это видано…

СЕНАР. Сальто мортале из крайности в крайность…

ЖАГО. Из абсурда в абсурд.

…..

СЕН-ЖЮСТ. Если откажетесь участвовать, то мы присвоим ваше право ареста депутатов себе…

РОБЕСПЬЕР. И вам известно, что Конвент навсегда санкционирует подобные узурпации в случае успеха…

Комбез шумит; негодование.

ВАДЬЕ (побагровел, громче всех). Какая наглость! На такой цинизм…

АМАР. Тс-с, Вадье. Они правы. Уж если действовать, то сейчас. Мы согласны, господа.

ВУЛАН. Но ответственность! Мы ее не вынесем.

БИЙО. Ответственность ляжет на нас. Война разыгрывается между Дантоном и Комитетом общественного спасения. Если у нас ничего не выйдет, крах потерпим мы. Вас не тронут; вы как-никак политическая полиция…

СЕН-ЖЮСТ. …а не узурпаторы монархической власти.

…..

КОМБЕЗ. Что ж, тогда согласны. – Лучше разом покончить. – Ладно, мы выдадим ордер. Сами потом выкручивайтесь.

ВАДЬЕ. Отлично, лезьте под колеса. Я вас не удерживаю.

…..

БИЙО. Давайте, надо выписать ордер.

СЕН-ЖЮСТ (озирается). Где же тут формуляры?

КОЛЛО. Формуляр – чепуха, сойдет и лист бумаги!

Встали, ищут.

СЕН-ЖЮСТ. Без секретаря и шагу нельзя ступить… (Пытается открыть шкаф, ломает ногти.) Ну конечно, заперто.

РОБЕСПЬЕР (оторвав пол-листа от записок Сен-Жюста, протягивает ему). Вот вам листок.

БИЙО (берет его и садится. Сен-Жюст приносит ему чернила и перо со стола секретаря). Диктуйте мне, вы, из Безопасности.

АМАР. Комитеты общей безопасности и общественного спасения постановили, что Дантон – кто еще?

БИЙО (пишет). Делакруа – из департамента Эры и Луары, Камилл Демулен и Филиппо – слушаю…

АМАР. …все эти четверо членов Национального Конвента должны быть арестованы и препровождены в тюрьму в Люксембургском дворце, где их следует поместить порознь в одиночное заключение. Мэру города Парижа поручено немедленно исполнить настоящее постановление. Представители народа… и подписи.

Ордер пускают по кругу.

РОБЕСПЬЕР (конфиденциально). Антуан, три факта тенденциозно искажены. Обвинительный акт должен быть безупречен! Любая погрешность – лазейка для защиты. А голой правды о Дантоне и так более чем достаточно.

СЕН-ЖЮСТ. Коллеги! Мне нужно переработать отчет. Я зачитаю его вам перед сессией, в половине восьмого.

БАРЕР (кривится). Два заседания за одну ночь! Вот спасибо…

БИЙО. Полагаю, возвращаться домой не стоит. У кого есть время, пусть поспит здесь.

Сенар подписывает после Робеспьера и передает ордер Ленде. Тот ставит печать, сворачивает его и звонит в колокольчик.

Эй, Ленде! Ты не подписал!

ЛЕНДЕ. Меня избрали, чтобы я заботился о революционерах, а не убивал их. (Приставу.) В ратушу. В высшей степени срочно! (Встает.) Заседание закрыто. (Уходят группами.)

АМАР (обращаясь к Вадье). Что ж, если завтра в это же время Комитет спасения еще будет существовать…

БАРЕР (обращаясь к Карно). Боже мой, что-то завтра будет в Конвенте! Мороз подирает при одной мысли…

КАРТИНА 2

Вечером у Дантона. На столе подсвечник, окна распахнуты настежь: теплая весенняя ночь. Входят Дантон и Делакруа в промокших плащах. Шляп они не снимают. Дантон останавливается посреди комнаты, рассеянно озирается. У Делакруа уже знакомое демонически-заговорщицкое выражение. Стоят словно в чужих сенях; долгое молчание.

ДЕЛАКРУА (с едва уловимым сарказмом). Как бодрит этот внезапный, благоуханный ливень! Сегодня первая по-настоящему весенняя ночь: тихая, но насыщенная. Я ощущаю такой прилив жизненных соков, что хотел бы заключить в объятия весь мир.

Пауза.

ДАНТОН (бросает на него взгляд, словно очнувшись. Через некоторое время). Зачем ты сюда пришел?

ДЕЛАКРУА. Мне приятно твое общество… (Зловещая тишина.) Так что, ты наконец решился?

ДАНТОН. На что?

ДЕЛАКРУА. Да бежать же, черт подери?! (Дантон пожимает плечами и отворачивается. Чуть погодя.) Дантон, где ты витаешь? (Обходит его. Становится лицом к лицу.) Ты хоть сознаешь, каково положение твоих дел… а?

ДАНТОН (мрачно потупившись). Что до характера толпы, то тут я никогда не питал иллюзий.

ДЕЛАКРУА. Точно. Я припоминаю. (Прищурившись.) А что Вестермана арестовали, тебе, конечно, тоже известно?

ДАНТОН (лениво скользит по нему взглядом. Грузно садится). Когда?

ДЕЛАКРУА. Час назад. (Снова пауза. В сильном нетерпении.) Ну так что?!

ДАНТОН (безвольно покачав поникшей головой). Нет.

Поднимается. Стоит у окна, засунув руки в карманы плаща.

ДЕЛАКРУА. Ну, так бывай здоров, братец. Потерял из-за тебя целую ночь… а это уже много значит. Теперь я должен дожидаться пяти утра, не то меня заметят у ворот. (От двери.) Пусть земля тебе будет пухом, Жорж.

Уходит. Дантон его как будто не слышал. Чуть погодя он вновь опускается на стул. Раскидывается, как бы растекается во все стороны. Шляпа его тяготит: машинально снимает ее и бросает на пол. Потом замечает, в каком он состоянии, и тяжело встает.

ДАНТОН. Дантон, не раскисай-ка у меня, дружище!

Снимает плащ и бросает его на спинку стула. Утомленный этим усилием, присаживается на край шезлонга. Потирает лоб; подходит к шкафчику, открывает его, наливает большой бокал и жадно пьет, будто у него жар. Без стука врывается Демулен, вид у него безумный, плащ нараспашку, голова не покрыта. Дантон оглядывается с бокалом в руке.

Ну? А тебе чего нужно?

КАМИЛЛ. Поговорить с тобой, проклятое чудовище!

ДАНТОН (допив, отставляет бокал в сторону). Ого! Начало темпераментное. Буду тебе признателен, если ты меня немножко повеселишь. (Садится.) Прошу, начинай представление. (Камилл оперся о стол и смотрит на него, не говоря ни слова.) Ну?.. Забыл, что дальше?

КАМИЛЛ (медленно). И я в тебя… в тебя верил?!. Да ты же просто отвратителен, Дантон…

ДАНТОН (с несколько горькой улыбкой). Какая проницательность! Ты это и хотел мне сообщить?

Некоторое время смотрят друг на друга, не двигаясь с места.

КАМИЛЛ (внезапно). Дантон, я сказал тебе, что ты велик и что я хочу за тебя умереть. Теперь я не колеблясь беру назад каждое слово.

ДАНТОН. Твои слова! Да разве я когда-нибудь воспринимал тебя всерьез, сосунок?

КАМИЛЛ. С моих глаз сорвали пелену. Несколько неожиданно… но я это пережил. Я был слеп, слеп как крот… Вас, жалких мерзавцев, я почитал за героев! Зато теперь… О, теперь-то я прозрел.

Ты меня погубил, бездушный изверг. Ты отравил мой разум. Расточил мои силы. Ради тебя я замарал свой талант в журналистской клоаке. Знай же по крайней мере, что я – использованный, уничтоженный, испачканный – еще могу плюнуть тебе в лицо. (Выпрямляется, готовый идти.)

ДАНТОН (заинтересован). А, значит, Робеспьер соизволил-таки пошевелить пальцем?

КАМИЛЛ (трясясь). Не смей его упоминать! (Наклоняется к нему через стол.) Я всю жизнь провел на коленях перед вами. Растратил всего себя у вас на службе. И вы ловко пользовались моей слепотой… Отныне я человек свободный. Мне все равно, что теперь со мной будет: с вами, прогнившие идолы, я порвал навеки. (Отворачивается,)

ДАНТОН (сидит спокойно). Камилл!

КАМИЛЛ (через плечо). Чего тебе надо?

ДАНТОН. Вернись. (Камилл остановился.) Что ты, собственно, мелешь? Что это за нагромождение метафор?

КАМИЛЛ. Какое твое дело?

ДАНТОН. И что значит это «вы»? Ты что, опять оскорбил Робеспьера?!.

КАМИЛЛ. Оскорбил! Я увидел эту гадину насквозь. Он меня снова чуть было не опутал!

ДАНТОН. Как это… Ты был у него?

КАМИЛЛ. Я?! Это он имел наглость переступить мой порог – и весь вечер лебезил передо мной самым бесстыжим образом! Но я дал ему отповедь. До того внятную, что уж теперь-то он больше не посмеет ко мне приблизиться.

ДАНТОН. Ты… ты что, умом тронулся, дуралей несчастный! Как?! Ты, значит, узнаешь наверняка, что мы пропали… а через четверть часа отталкиваешь единственное, невероятное, чудесное спасение?!..

КАМИЛЛ (зажмуривается, силится скрыть испуг). Как – мы – пропали?..

ДАНТОН. Ты разве не слышал нашего разговора из-за двери?

КАМИЛЛ. Но ведь ты же победил его…

ДАНТОН (откидывается). Я его… Камилл, от твоей глупости меня прямо трясет. Пойми же: я принял этого маньяка, этого дьявольски хитрого сумасшедшего за человека – и, как последний дурак, признался ему во всех своих ересях, я осыпал его доказательствами против самого себя, в буквальнейшем смысле подписал себе смертный приговор!

Пауза, тяжелое дыхание.

КАМИЛЛ (придя в себя). Ну да ты сумеешь себя защитить! За тебя народ! Он знает, что с тобой ему не справиться: иначе зачем бы ему к нам подольщаться?

ДАНТОН (вскинувшись). Защитить себя! Народ! Я только что побывал в нескольких секционных правлениях. Камилл, этот сброд уже успел позабыть о моем существовании – и теперь взирает на меня с эдакой любовью, что у меня тут же пропала всякая охота говорить. Нас изолировали, как прокаженных. Завтра или послезавтра весь Конвент набросится на нас и разорвет на кусочки.

КАМИЛЛ (неподвижен). Значит, он сказал… правду… (Пауза. Внезапно.) Но в таком случае – почему?.. Почему он…

ДАНТОН (впадает в свой демонический тон). …хотел тебя спасти? (Восхищенно.) Это непостижимо… на первый взгляд. Мне же тут все ясно как день: ты единственный человек на свете, мой мальчик, которого это чудовище когда-либо любило… (хриплый вздох Камилла) отчаянной, до болезненности истинной любовью.

Долгая тишина.

КАМИЛЛ (его бьет дрожь, внезапно издает вопль нервозной радости). О Боже!!! (Немного взяв себя в руки.) За… т-такую новость, Дантон… я прощаю тебе все. (Поворачивается, чтобы убежать.)

ДАНТОН (слегка приподнимается в кресле). Камилл, куда ты?

КАМИЛЛ (с почти истерическим смехом, в дверях). Ку-да!

ДАНТОН (указывает на стул). Позволь – еще словечко. Сядь. (Камилл неохотно возвращается, но продолжает стоять, облокотившись о ручку кресла.) Вот видишь… Я знаю Робеспьера лучше, чем ты…

КАМИЛЛ. Истинная правда. Боже мой, да как я только мог в нем усомниться!..

ДАНТОН. …и потому опасаюсь кое-какого… недоразумения. (Камилл поднимает голову, слегка перепуганный.) Ты что-то сказал насчет того, что оскорбил его… но ты ведь не обозвал его мерзавцем или чем-то в этом духе, Камилл?

КАМИЛЛ (оцепенев). По-моему… да…

ДАНТОН (сокрушенно). Гм… это конец, дитя мое… это конец… Видишь ли, у таких вот людей из дерева или из камня подобное исключительное чувство, стоит его задеть, сменяется безжалостной ненавистью. Робеспьер не простит тебя никогда. Если ты попытаешься с ним увидеться, то лишь нарвешься на чувствительные неприятности.

КАМИЛЛ (сделав глубокий вдох). Это ничего. Пусть отомстит: он прав. Я заслужил самое суровое наказание. Но я должен упасть перед ним на колени, что бы меня ни ожидало.

ДАНТОН (мягко). Тебе уже ничто не поможет, Камилл…

КАМИЛЛ. До себя мне нет дела. Лишь бы он узнал, что теперь я понял… и что… (давясь) что мне… ужасно… жаль… (Утирает глаза и нос.)

ДАНТОН (с тихой усмешкой). Так ты думаешь, что он тебе поверит? Даже если бы – чудом – тебе и удалось до него добраться, что бы он подумал о твоем внезапном покаянии? Что ты наконец-то осознал нависшую над тобой опасность – и что ты перед ним струсил. А как он умеет добивать побежденных, ты не раз имел случай видеть. Это человек мстительный, как сам дьявол. Ты ведь помнишь, как он уже однажды посмеялся над тобой, как потешался над тобой у якобинцев?

КАМИЛЛ (тяжело опирается о стол). Помню… этим он спас меня от исключения. (Тише, склоняясь к столешнице.) А я – дурак – понял это… только сегодня…

ДАНТОН. Хо-хо! Мог бы спасти и меньшей ценой. Ты затронул его болезненную раздражительность – но это все только шутки, Камилл!.. Вот увидишь: он доведет тебя до того, что от стыда ты покончишь с собой.

КАМИЛЛ (выпрямляется в полной растерянности). Вся моя жизнь оказалась бы отравлена… я должен, по крайней мере, написать ему!..

ДАНТОН. Он опубликует твое письмо… с комментариями. (Камилл падает на стул. Долгая тишина. Дантон, заботливо.) Ну что… рискнешь?..

КАМИЛЛ (поднимается, безвольно покачивая головой. Едва в состоянии говорить). Нет.

Уходит как будто в легком опьянении. Дантон наблюдает за ним. Внезапно разражается беспокойным, беззвучным смехом. Обнажает зубы в гримасе, но глаза остаются потухшими и печальными. Встает, чтобы снова выпить. Однако бутылка пуста; отбрасывает ее прочь, но без энергии. Бездумно стоит. Внезапно приходит в себя; пинком отправляет бутылку под кровать, закрывает шкафчик и стучится в дверь направо.

ЛУИЗА (изнутри, беспокойно). Это ты, Жорж?.. Сейчас…

ДАНТОН. Не бойся, любимая. Я должен с тобой поговорить. Открой.

ЛУИЗА. Нет… не входи. Я сейчас выйду к тебе.

Дантон ждет, опустив голову. Луиза выходит в белом пеньюаре. Дантон покрывает ее руки страстными поцелуями и привлекает ее к столу.

Оставь меня, в чем дело?

ДАНТОН (сидит неподвижно, глядя на нее). Я должен был тебя… повидать. Мое маленькое горькое чудо.

ЛУИЗА. И за этим ты поднял меня с постели?!

ДАНТОН. Ты знаешь мой эгоизм…

ЛУИЗА. И впрямь. (Встает.) Спокойной ночи.

ДАНТОН (удерживает ее). Ты должна меня выслушать, Луизон. Пожалуйста, сядь. (Луиза нетерпеливо садится.) Твои родители все еще живут в Фонтене, не так ли? (Она удивленно подтверждает.) Как они сейчас поживают?

ЛУИЗА. Прекрасно. Отец должен быть мне благодарен: продав мою особу, он такой ценой поправил дела в своей лавке. Он даже какая-то важная шишка в своей коммуне. А, наверняка он опять что-то клянчил, да?

ДАНТОН. Нет. Но тебе придется вернуться домой, мое сокровище.

ЛУИЗА (вскакивает в порыве безумной надежды). Что… ты уезжаешь?!.

ДАНТОН (проводит рукой по голове, мрачно глядя на стол). Да, уезжаю. Надолго.

ЛУИЗА (дрожит от радости, почти шепотом). Это точно?!.

Дантон смотрит на нее, и его молнией пронзает ужасная боль, от которой лицо искажается и темнеет, становясь в своей беспомощности похожим на безобразную маску новорожденного. Вскакивает на ноги и становится лицом к камину, плечи и спина у него судорожно вздрагивают. Луиза подходит и наблюдает за ним с расстояния двух шагов. С отвращением, страхом и негодованием.

Жорж! Что на тебя нашло? Ты сошел с ума?!

ДАНТОН (отворачивает от нее голову и бормочет). Ммм… уходи… это ничего… уходи отсюда! (Она в испуге отступает за шезлонг. Овладев собой, он возвращается к столу.) А-ах… горло сдавило. Уже в порядке. Вернись и сядь, Луизон.

ЛУИЗА (неуверенно стоит возле стола и безжалостно наблюдает за Дантоном). Ты напился?

ДАНТОН. К сожалению, нет… Значит, ты рада будешь вернуться домой… (голос изменяет ему) а, Луизон?..

ЛУИЗА (не шевелится). Очень рада.

ДАНТОН (с трудом сглатывает. Через две секунды). Тогда слушай: в моем бюро ты найдешь значительную сумму. Не в ассигнациях, разумеется. Я не стану передавать их для тебя господину Жели[41] – зная его, я уверен, что ты сумеешь лучше сберечь свою собственность. Только, детка, ты должна быть очень осторожна и никому не открывать, что владеешь такими ценностями. Славная Республика конфисковала бы у тебя все. Ты должна подождать, пока… пока не вернутся нормальные условия. Ты ведь понимаешь?

ЛУИЗА (медленно). Это значит, что ты убегаешь… возможно, навсегда?

ДАНТОН (разражается беспричинным смехом). Да, возможно! (Наклоняется к ней сбоку, встает на колени и обнимает ее бедра.) О-о-о-о, единственная, родная – родная моя!

ЛУИЗА (ощущает первый укол жалости. Проводит ладонью по его голове). Жорж, что с тобой сегодня?..

ДАНТОН (закрыв глаза в экстазе, однако деловито). Я просто люблю тебя, очень люблю тебя, моя маленькая… (шепотом всепоглощающей страсти) женщина…

ЛУИЗА (обеспокоена, нервно силится увернуться). Пусти меня… пожалуйста, пусти меня, Жорж…

ДАНТОН (вдруг вскакивает. Хватает ее повыше локтей). Эту последнюю ночь ты мне подаришь…слышишь? Сегодня тебе не отделаться от меня мигренью!

ЛУИЗА (застывает в его руках, как изваяние). Жорж, я беременна.

ДАНТОН (отпускает ее и прислоняется бедром к столу. Не дыша, угрожающе). Не лги!

ЛУИЗА (надменно пожимает плечами). Я знаю, ты мечтаешь о ребенке, а значит, должен меня пощадить. Не забывай, что я еще не взрослая! Бог знает, чем все это кончится…

ДАНТОН (ошеломленно потирает лоб). Беременна… теперь… (Падает на стул.) О, проклятье!

ЛУИЗА (резко). Если хочешь со мной говорить, то веди себя по-человечески.

ДАНТОН (взглянул на нее так, будто позабыл о ее присутствии. Ничуть не обидевшись, целует ей пальцы). Не сердись, любимая. (Луиза садится.) Теперь ты снова будешь свободна, дитя мое, задумайся об этом и скажи: ты и правда меня… ненавидишь?

ЛУИЗА. Не знаю – до сих пор. (С силой.) Этим вечером, Жорж, я впервые в жизни посмотрела на тебя как на человека… (С бесконечно горькой улыбкой.) Подумай только!

ДАНТОН (в испуге). Господи, Луизон… но почему? (С кротостью жертвы, сознающей свое положение.) Я ведь никогда не делал тебе ничего дурного…

ЛУИЗА (со смехом мегеры). Ничего дурного! Ты купил меня, как собаку, и взял силой – ничего не знавшую и перепуганную до потери чувств! Именно мой ужас – те сущие мучения, которые я терпела, – все это явно доставляло тебе особое наслаждение!

ДАНТОН (aghast[42]). Детка моя родная… клянусь тебе, я и не подозревал… я был уверен, что стоит тебе испробовать блаженство…

ЛУИЗА (убийственно улыбаясь). Ты что же, никогда не смотрелся в зеркало?.. (Дантон краснеет, как мальчик, жестоко пристыженный взрослым, так что Луиза даже несколько смягчается.) Знаешь, Жорж… будь в тебе хоть немного такта, немного понимания… то кто знает, может, и… Но что об этом теперь говорить. Пожалуйста, забудь меня – и не ищи, когда вернешься. (Встает.) Пусть там тебе повезет больше, Жорж.

ДАНТОН (встает с некоторой торжественностью; берет ее ладони в свои). Луизон… (целует правую) я иду на смерть. (Целует левую.)

ЛУИЗА (неподвижно, заморгав). Как так…

ДАНТОН (пожимает плечами). Что ж, ненасытная зависть Робеспьера добилась своего. Мне надоела до тошноты эта вечная гнусная возня с нуждами толпы, я решил положиться на свои огромные заслуги – ну и вышло, что вышло. Он украл у меня популярность. А супротив беззащитных даже Робеспьер бывает отважным; на днях он подаст знак – и Конвент, должным образом выдрессированный, бросит меня на съедение Трибуналу.

ЛУИЗА. Ты знаешь это… и лезешь прямо в огонь!.. Да беги же!..

ДАНТОН. Нет, любовь моя. Жизнь в таком мире, как этот, не стоит того, чтобы пошевелить и пальцем. Пускай этот адвокатишка получит наконец истинное удовлетворение: пусть ему кажется, что он сумел сокрушить Дантона! Скоро ему придется горько, ох, и горько расплачиваться за свои ничтожные амбиции… (Скалит зубы, заглядывая в будущее.)

ЛУИЗА (задумчиво). Любопытно… я с самого начала предчувствовала, что рано или поздно Робеспьер одержит над тобой верх.

ДАНТОН (весь преобразившись). Ах, предчувствовала?.. А можно спросить…

ЛУИЗА (поначалу ошеломленная, теперь оценивает ситуацию, чтобы злорадно ею воспользоваться). Почему?.. Потому что ты вел себя точно так же, как отец… (лицо Дантона зловеще бледнеет) когда конкуренция Дюваля грозила ему банкротством. (Дантон принимает угрожающую позу; Луиза садится и непринужденно продолжает.) С утра до ночи только и слышно было что о Дювале – о несведущем, тупом, завистливом и подлом Дювале. И чем худший оборот принимали дела, тем выше отец превозносил собственные таланты, тем заносчивей выражал свое презрение. Так что слушая, что ты говорил о Робеспьере и о себе, я поневоле пришла к вы…

ДАНТОН (сдерживается, но дыхание у него перехватило). Довольно: ты однажды уже соизволила со мной поделиться.

Отходит, начинает расхаживать по дому. Каждый раз, возвращаясь в комнату, возобновляет прерванный монолог. Тихо.

Ха-ха!.. Знала она… она давно уже знала, шмакодявка!

Темнеет лицом. Приближается к ней. Луиза с трудом скрывает участившееся сердцебиение, но продолжает вызывающе улыбаться.

Ба! Ну конечно: мой враг, а стало быть, предмет самых пылких симпатий… (Через стол.) Ты предпочла бы отдаться ему, а?

Луиза в гневе вскакивает, делает шаг; он, сгруппировавшийся, с как будто наэлектризованными руками, пугает ее внезапным рыком.

Стой, где стоишь, не то я что-нибудь с тобой сделаю!

Луиза немного отступает, прислоняется спиной к столу. Он обходит вокруг нее на расстоянии, хищно.

О… как она теперь радуется… как смеются ее глаза моей скорой смерти… (Указывает на нее.) И это… и это жена, черт подери!!! (Какое-то время дрожит, тяжело дыша; отворачивается на девяносто градусов; понурившись, в пол, тихо.) Я и вправду один.

Быстро подходит к окну. Стоит там какое-то время спиной к ней, пока не успокаивается. Потом возвращается и становится у стола против нее. Луиза отступила за стул, но держится храбро.

Ты сама виновата. Я дал бы им зарезать себя без единого слова, но твоя невероятная бабья глупость выбила меня из равновесия. (Снова разгорячившись.) Меня… сравнить меня с этой жирной скотиной, стариком Жели! Меня! Мое безграничное презрение к трусливым проискам этого слабака из Комитета… (все горячее) мое презрение, настолько беспредельное, что я не снизошел бы даже переломать ему кости… сравнить с тревогами торгаша! (Сжимает кулаки в экстазе гнева.) А как подумаю, что чернь, тупая, как баба… что вся эта чернь еще и готова лизать этой обезьяне башмаки за то, что я дал ей себя убить!

Пауза. Тяжело дышит.

Ну, коли так… то я уж лучше дам себе маленько труда… и растопчу наконец эту мерзкую гадину, чьи ядовитые козни я слишком долго недооценивал… (Выпрямляется в приливе сил.) Обожди только. Я тебе покажу, чего стоит этот твой Робеспьер… (Словно бы возродившись, задумывается на несколько секунд, стоя посреди комнаты.) Ха, уж я спущу на него собак!.. Он месяцами науськивал на меня Конвент, а я поверну дело его рук против него же за одну ночь! Это я-то беззащитен?! Хо-хо! (Обшаривает карманы, поспешно заменяет их содержимое, хватает шляпу.) Организовать банду… сейчас же приняться за обработку Центра. Заполнить галереи… д’Эспаньяк отсыплет довольно деньжат, чтобы купить с потрохами всю парижскую сволочь. Эта собака угодит в собственную западню, если только…

Застывает, уже повернувшись к дверям: слышен шум у ворот. Луиза, вся пылая от напряжения в припадке хищной мстительности, кошачьими шагами подходит к столу.

Уже?! Быть не…

Шаги поднимаются на их – – этаж. Глаза Дантона несколько мгновений безумно блуждают. Внезапно хлопает себя по лбу со смехом, который не вполне ему удается.

Конечно! Разве он осмелился бы напасть на меня, свободного человека! Тогда ему пришлось бы сначала связать меня по рукам и ногам! (Шаги в коридоре. Повышая голос.) Но пока у меня глотка и легкие Дантона, все ваши уловки тщетны!

ЛУИЗА (со слабой улыбкой, без нажима). Бедный бахвал!

ДАНТОН (бросается к ней так быстро, что она не успевает увернуться. Пока стук жандармов сотрясает стены, хватает ее и прижимает к себе – сам не зная, из любви или в гневе). Ты… ах ты!!! (Насильно целует ее, торопливо.) Теперь только смерть избавит тебя от меня. А через пару дней я вернусь с победой! (Спешит впустить муниципального служащего с четырьмя жандармами.)

МУНИЦИПАЛЬНЫЙ СЛУЖАЩИЙ. Именем Закона вы арестованы, гражданин Дантон. (Достает листок.) Вот ордер.

ДАНТОН. Очень хорошо. (При виде ордера.) Знаю, знаю – шляпа при мне, а плащ в такую чудную ночь ни к чему… уже ведь не капает?

МУНИЦИПАЛЬНЫЙ СЛУЖАЩИЙ (смущен неофициальным вопросом). Нет…

ЛУИЗА. Куда мне послать вещи мужа?

Дантон отворачивается от нее.

МУНИЦИПАЛЬНЫЙ СЛУЖАЩИЙ (учтиво, однако удивляясь ее спокойствию). В Люксембургский дворец, гражданка.

ДАНТОН. Вперед! Marchons![43]

Уходят. Луиза затворяет двери, полной грудью жадно вдыхает воздух свободы, локтем отводит волосы от лица, после чего преспокойно берет подсвечник и исчезает в своей комнате.

КАРТИНА 3

Зал Конвента. В глубине помост с трибуной, креслом председателя, столом секретарей и двумя рядами мест у подножия трибуны. Расположенные амфитеатром скамьи образуют подкову. Группа слева обозначена: 1, 2 и т. д. Другая, посредине, у подножия трибуны: I, II и т. д.

2 (с которым заговорил 1; 5 придвигается к ним). Да, я тоже что-то заметил, уже по дороге…

5 (им обоим, тихо). Господа, почему…

Остального не слышно, потому что начинает говорить I.

I (МЕРЛЕН ДЕ ТИОНВИЛЬ, обращаясь к III и IV). Да, это точно! Сегодня утром в половине четвертого!

…..

3 (выбегает на середину. Кричит). Эй, вы что-нибудь знаете?

2 (перемещается от 1 и 5 на конец скамьи; 4 отодвигается; 6 остается один). Что случилось?

…..

III (раздраженно). Разносишь бабьи россказни!

…..

1 (ПАНИС). Да ведь если все что-то слышали…

5. На улице, всюду…

II (ЛЕКУАНТР, встает со своего места сбоку, подходит). Мой сторож утверждает, что видел…

…..

I. Именно! Видел, как его уводили…

Группа сплачивается теснее.

1, 2, 3 и 5. Кого? – Кого? – Кого уводили? – О чем вообще речь?!.

III. Ни за что не поверю.

VI. И я. Никогда!

VII. Они бы не посмели, черт возьми.

Первая группа придвигается к ним.

1 и 5. Но что, что случилось? Скажите же наконец!..

A (КУРТУА, вбегает; во весь голос). Коллеги, Демулен арестован!!!

…..

I и II. О! Видите?! – А я что говорил?!

4 и IV. Демулен?.. Да нет же! – Не тот! Филиппо!

3, 5, VI и VII. Аресто… – Что, Камилл?! – Когда?! – Откуда ты знаешь?..

…..

Б (вбегает). Господа, что это творится в городе?..

IV. Да это Филиппо арестован, а не Камилл!

…..

ИЗУМЛЕННЫЕ ВОЗГЛАСЫ. Это еще что такое? – Так кто же, наконец?..

СКЕПТИКИ. Неправда! – Противоречивые слухи! – Кто-то хочет учинить переполох, вот и все!

…..

A. Коллеги! Да я сам его видел!

2 и IV. Кого? – Камилла?!

A. Да, Камилла! Под конвоем, в половине четвертого!

ТРЕВОЖНЫЙ РОПОТ. Камилла… В половине четвертого…все сходится!.. Значит, все же?..

I. Это значит, что несколько человек из нас арестованы!

…..

1. Все лучше и лучше! Поздравляю!

ТРЕВОЖНЫЕ ВОЗГЛАСЫ. Как так… несколько?! – Не сказав ни слова?.. – Незнамо кого. – Незнамо за что. – Что это значит?.. – Что же такое творится?! – Это невозможно!

…..

В (врывается, запыхавшись, во главе большой группы; от подножья трибуны). Друзья! Сегодня ночью, в половине четвертого, арестовали Делакруа, Филиппо, Камилла Демулена… и…

Г (ФРЕРОН, певучим басом крадет у него сенсацию). И Дан-то-на!!!

Все вскакивают.

РОПОТ УЖАСА. Что?! – Кого?! – Дантон!.. Да быть того не может! – Что, правда?! – Дантона… – Дантон аресто… – Когда?! – Тоже сегодня ночью? – Сам Дантон!.. А в чем он провинился?! – Кто посмел?!

I. Это дело рук Комитета спасения.

КРИКИ. Исключено! – Это было бы незаконно! – Нет, Комитет никогда бы… – Где его клика? – Лежандр! – Ле-жандр!! – Делакруа! – Бурдон! – Лакруа! – Его нет! – Всех забрали! – Всю партию разом!

1. О господа! Это только начало! Комитет растет!

РОПОТ НЕГОДОВАНИЯ. Невинных… – У нас за спиной. – Комитет не имел права! – Это уже и впрямь чересчур!

Врываются Лежандр и Бурдон.

ВОЗГЛАСЫ РАДОСТИ. О, это они! – Они пришли-таки! – Слава Богу! – Вы только посмотрите: вот они! – Разумеется, это вздор! – Чепуха! – Слушайте! Это правда, что Дантон… – Да с чего бы! – Так Дантон?.. – А где же остальные?.. Бурдон! Где прочие?..

БУРДОН (обезумев). Меня могут арестовать в любую минуту!..

ЛЕЖАНДР. Коллеги, мы пропали!

A (на ступенях трибуны). Господа! Над правительством Франции навис террор!

…..

КРИКИ. Нарушение закона! – Незаконно! – Комитет угрожает Конвенту! – Террор! – Террор!!!

6 и VIII (оппозиция). Браво, Комитет! – Да здравствует Комитет, долой предателя Дантона!

…..

Возгласы возрастающей ярости, волнение вокруг этих двоих.

ПРОТИВНИКИ. Да здравствует Дантон! – Человек Десятого Августа! – Защитник Свободы!

I. Коллеги! Надо защищаться. Речь о наших жизнях и о чести правительства!

3 и 5. Довольно повиновения! – Долой тиранию!

I. Послушайте!.. Мы требуем, чтобы Дантона выслушали у решетки…

…..

6 и VIII. Что?! Да никогда… По какому праву?!

ОДОБРЕНИЕ. Верно! – Да, у решетки! – Дантона должны… – Они должны согласиться! (Передают дальше.) Так и запомните: у решетки! – Его должны выслушать! – Мы все требуем! – Единогласно!

…..

I. Дантон как заговорит – так уже победил!

II. Что они могут ему вменить?!

I. Тогда Комитету придется отозвать это гнусное злоупотребление…

ВОСТОРГ. Еще сегодня утром! – Сейчас же! – Пускай сложат власть! – Отобрать ее у них!

НЕИСТОВЫЕ КРИКИ. Комитет нас предал! – Это предатели! – Они хотят нас вырезать, чтобы заграбастать власть! – Тирания! – Долой тайную диктатуру! – Долой комитетский террор! – Долой Комитет предателей! – Отобрать у них власть!

A (вскакивает ступенью выше Мерлена). А как только они отзовут, мы их тут же распустим!

Бурные аплодисменты.

…..

6 и VIII. Предатели! – Это покушение на правительство!

Волнение нарастает.

ГВАЛТ. Распустить! – Распу-сти-ить!!! – Долой тиранов! – Долой! Долой!!

…..

Г. Комитет предстанет перед судом!

АПЛОДИСМЕНТЫ (со страстью). Браво! – Предъявить обвинение! – Всем девятерым! – Комитет под суд, под суд! – На гильотину!!!

Входит стража. Стук алебард. Депутаты поспешно занимают свои места.

Г (сверху слева). Сегодня решается, братья, Свобода – или смерть!

II. Allons, enfants de la…[44]

Большинство подхватывает. Спереди слева.

A. Бурдон, ты должен немедля выступить…

РОПОТ. Да! – Да! – Бурдон, на трибуну! – Смелей, Бурдон! – Мы все с тобой! – Давай! – Да здравствует Дантон!

БУРДОН (дрожит). Господа, я… я не могу… я не сумею… я не…

НАСМЕШКИ. Тьфу, трус! – Весь трясется! – Поглядите на него, как позеленел!

II. Лежандр, тогда ты.

ГОЛОСА (повелительно). Лежандр! – На трибуну! – Ты должен сказать! – Давай!

Входит председатель – дантонист Тальен.

ЛЕЖАНДР. Ладно. Я говорю от имени всех вас! (Направляется к секретарям.)

I, A и Г. Вот именно, всех! – За тобой вся страна! – За нами вся Франция!

После этого возгласа гробовая, зловещая тишина. Тальен идет к креслу, но не садится сразу. Секретари располагаются за своим столом; главный записывает Лежандра. За председателем еще несколько депутатов, среди них Робеспьер и Сен-Жюст, которые сидят в глубине справа, вплотную к трибуне.

ТАЛЬЕН (торжественно снимает шляпу и садится). Представители, заседание открыто.

ЛЕЖАНДР (которого записали; председателю). Прошу слова.

ТАЛЬЕН. Говори.

ЛЕЖАНДР (собравшись с духом). Представители народа! Я только что с удивлением узнал, что минувшей ночью были арестованы четверо членов Конвента.

Хищно следя друг за другом, Робеспьер, Мерлен [I], Лекуантр [II], Куртуа [A] и Панис [1] встают и одновременно подходят к секретарям. Без шума просят первенства; получив право голоса (однако неизвестно, в какой последовательности), приближаются к трибуне, занимая стратегические позиции. Сен-Жюст не спускает с них глаз.

Я слышал, что один из этих четверых якобы Дантон. Кто остальные – не знаю. А впрочем, разве в именах дело? Что же касается Дантона, коллеги, то я жизнью готов поручиться за его порядочность… (Очень сдержанный гул аплодисментов, одобрительные возгласы, молниеносные взгляды, тайные знаки.) …и предлагаю, кем бы ни были эти остальные, выслушать всех у решетки. Если их обвиняют, нужно дать им объясниться… (Более отчетливый, нервный ропот возбуждения; тишина по знаку оратора. Приободрившись.) …а затем вы рассудите, не оказала ли часом личная вражда – чтобы не сказать зависть – влияния на приказ, который нас изумляет.

Спускается среди уже ничем не сдерживаемых, неистовых аплодисментов. Пятеро желающих высказаться бросаются к лестнице; находчивость Робеспьера обеспечивает ему победу. Остальные удерживают его, однако он загородил собой проход и не дает себя стащить. Сен-Жюст старается пролезть между ним и его соперниками. Робеспьер обрывает залп аплодисментов пронзительным криком; накаленная, неестественная тишина воцаряется вновь.

РОБЕСПЬЕР. Я – прошу – слова!

Невзирая на знак согласия со стороны председателя, четверо остальных и не думают сдаваться. Панис пытается взобраться на трибуну снаружи.

…..

МЕРЛЕН, КУРТУА, ЛЕКУАНТР. Я первый! Не твоя очередь! – Сначала мы! – Убирайся отсюда! – Ты не можешь говорить!

ТАЛЬЕН (деликатно звонит в колокольчик). Господа!..

РОБЕСПЬЕР (оборачивается). Citoyen[45] Легран, чья сейчас очередь?

…..

СЕКРЕТАРЬ. Ваша, Робеспьер.

ЧЕТВЕРО ДАНТОНИСТОВ (отпускают его и бегут проверять). Неправда! – Жульничество! – Быть того не может!

Конвент ждет, затаив дыхание. Робеспьер тоже ждет, пока они убедятся. Все четверо склоняются над бумагой, что-то бормочут, отходят, пожимая плечами, чтобы занять места у подножия трибуны. Только теперь Робеспьер взбегает на возвышение, а Сен-Жюст отходит.

РОБЕСПЬЕР (в полный голос, однако несколько сдавленно ввиду странной тишины). Граждане…

Поднимается ураган.

ХОР. Сначала Дантон! – Сначала пусть говорит Дантон! – Дантона к решетке! – Нет! На трибуну Дантона! – Дантону слово! – Дантон! – Мы хотим Дан-то-о-на!!! – Не твоя очередь! – Ты не будешь говорить! – Спускайся! – Долой с трибуны! – Долой! – Долой Комитет! – Долой тиранов! – Долой диктатуру!

КУРТУА (встал, оборачивается, протянутой рукой указывает снизу на Робеспьера. Голосом, как у бизона). Долой дик-та-то-ра!!!

Тальен деловито звонит в колокольчик, несколько устало, как скучающий церковный служка. Однако возглас Куртуа перепугал членов Конвента. Настает изумленная пауза, а поскольку Робеспьер терпеливо ждет и видно, что он готов ждать и дальше, пока они не утомятся, то после паузы раздается лишь озлобленный ропот, который вскоре стихает. Воцарившаяся тишина носит несколько удрученный характер.

РОБЕСПЬЕР (вздохнув). Давно уже, господа, мы не начинали заседания со столь темпераментных вспышек. Возмущение собравшихся, необычное даже здесь, доказывает, что необходимо решить очень важный вопрос. Сегодня выяснится, что мы ценим выше: Республику или нескольких индивидов. Сегодня выяснится, господа, достойны ли мы править.

ФРЕРОН. Сегодня выяснится, чего достойны вы, тираны!

РОБЕСПЬЕР (сверля его взглядом). Я коснусь и этого пункта… чуть позже. Лежандр требует, чтобы Конвент выслушал арестованных у решетки.

ВОЗГЛАСЫ. Мы все этого требуем! – Все! – Вся страна!!!

РОБЕСПЬЕР (дождавшись восстановления полной тишины). Однако когда были арестованы представители Шабо, Базир, Делоне, Фабр, Клоотс, Эро, никому не пришло в голову потребовать для них подобного снисхождения. Значит, вы вдруг захотели предоставить этим четверым то, в чем отказали стольким другим? На каких основаниях? (Оппозиция, прижатая к стенке, реагирует беспомощным ропотом.) Лежандр утверждает, что слышал только имя самого Дантона. Весь Конвент знает остальные три. Почему же Лежандр отрицает это знание? Потому что знает, что среди тех троих есть, к примеру, такой, как Делакруа; а чтобы защищать Делакруа, нужно позабыть всякий стыд. (Снова беспомощный, уже более раздраженный ропот.) Зато он упомянул Дантона. Ибо Лежандр полагает, что это имя привилегированной персоны. Так полагают многие. Мы выведем их из заблуждения, господа: привилегий мы не предоставляем никому.

6 и VIII (в восторге). Браво! – Именно так!

Ожесточенное шиканье оппозиции.

ФРЕРОН. Человек Десятого Августа заслужил, пожалуй, некоторого снисхождения!

Громкий ропот страстного одобрения.

РОБЕСПЬЕР (громче). Вот как, Десятого Августа.

Господа, прежде всего Десятое Августа, грандиозный переход от одного строя к противоположному – это дело рук двадцати пяти миллионов человек, потребовавшее максимального напряжения сил; дело объединенной воли целого народа, совершенное ценой таких усилий и жертв, которых мысль не в состоянии охватить.

На этот раз уже пять-шесть пар рук аплодируют. Оппозиция, разумеется, помалкивает.

Кто посмел бы присвоить – единолично – титул Человека Десятого Августа? Кто дерзнул бы сосредоточить на собственной жалкой особе всю славу за миллион жертв, миллион деяний, миллион движений творческой мысли?!

Кроме того, участие Дантона в процессе переворота вовсе не было особо выдающимся.

ВОЗГЛАСЫ (испуганные, возмущенные, негодующие). Что?! – Участие Дантона… даже не было выдаю… десятого августа! – Что он еще скажет?! – Клевета! – Как ты смеешь! – Гнусная зависть!

РОБЕСПЬЕР (не ждет. Напрягая голос). Зато после победы он один пожинал лавры за всех. Вот так вокруг недостойных возникают легенды. Я охотно признаю, что Дантон не лишен заслуг, но что из этого?

Коллеги, каждый из вас совершил выдающиеся деяния. Но каждый из вас знает, что самая блистательная «заслуга» – лишь один из пунктов задачи, ради решения которой мы живем и умираем: это просто-напросто долг. Исполнение долга, господа, само собой разумеется, оно не приносит ни титулов, ни благодарности, ни отличий, не говоря уже о каких-либо наградах! Мы все знаем, что никто из нас не может удостоиться привилегий за что бы то ни было.

Требование привилегий для Дантона было бы в конечном счете всего лишь… наивностью, если бы этот человек действительно был безупречным героем. А поскольку всем нам – за исключением нескольких сбитых с толку – известно, что карьера Дантона есть череда общественных преступлений…

РОПОТ (угрожающий). Ааах!.. – Дантона… – Дантон!.. – Как так?! – Преступлений!.. – Чередой пре… – Что это значит?!.

РОБЕСПЬЕР (напрягая голос до предела). …то тогда требование это оказывается еще и доказательством бесстыдства. (Мертвая тишина.) Этот лакированный кумир, блестящий снаружи, но давно прогнивший внутри, ввергает общество в заблуждение. Он распространяет моральную заразу. Посмотрим, найдет ли Конвент в себе силы свалить его, а идолопоклонников вырвать из их благоговейного транса – или же он допустит, чтобы этот глиняный колосс увлек его за собой и в своем падении лишил Францию ее правительства. Посмотрим.

…..

ОДОБРИТЕЛЬНЫЕ ВОЗГЛАСЫ (значительно более многочисленные). Хорошо говорит! – Долой идола! – Мы свалим его! – Нам хватит сил, Робеспьер!

ОППОЗИЦИЯ (очнувшись, побуждаемая действовать). Не дайте себя провести! – Это ложь! – Низкая клевета! – Дантон – наш вождь!

…..

ЛЕКУАНТР. Робеспьер! Выслушать обвиняемого у решетки – это не привилегия, а простая справедливость!

Бурные аплодисменты, однако куда более жидкие.

РОБЕСПЬЕР (подавшись в его сторону). Что?! Справедливость?! Стало быть, вы отказываете в доверии Революционному трибуналу?

Тишина, как после раската грома.

ПРОТЕСТ (робкий). Нет… нет… ни в коем случае… Трибунал безупречен – мы полностью доверяем суду…

РОБЕСПЬЕР. Тогда не пытайтесь вмешиваться в его сферу, ибо это оскорбление!

…..

ОДОБРЕНИЕ (пылкое). Совершенно верно! – То-то он их срезал! Браво, Максим! – Говори, говори, Робеспьер! Раскрой им глаза наконец!

ОППОЗИЦИЯ (уже почти в конвульсиях). Софистика! – Он хочет одурачить нас пустыми фразами! Не дайте заморочить себе головы! – Это мы – правительство!

…..

МЕРЛЕН (отчаянно). Давайте же защищаться, черт возьми!

Обычный звонок председателя.

РОБЕСПЬЕР (тем временем перевел дыхание). Но это не все. Я вижу, что некоторые из вас ставят под сомнение даже постановления об аресте. Если это так…

Весь Конвент вскакивает.

…..

ОДОБРЕНИЕ (хоть и выраженное большинством, тонет среди протестующих воплей). Нет! – Ничуть! – Прекрасно сделали! – Мы утверждаем! – Бравооо!!!

ОППОЗИЦИЯ (в пароксизме). Да, так! – Мы не позволим! – Вся Франция заявляет протест! (Смех и свист сторонников оратора. Угрозы.) Это цинизм грубой силы! – Злоупотребление властью! – Тирания! – Наглость! – Вы пойдете под суд!

…..

Улюлюканье и топот усиливаются. Кто-то уже получил по голове записной книжкой, кто-то – бумажным шариком, за что отправляется мстить, перепрыгнув через ряд. Уже успели обменяться несколькими ударами кулаков. Стража разнимает дерущихся. Председатель встает и надевает шляпу; тогда волнение мало-помалу утихает.

РОБЕСПЬЕР (переждав). …если это так, если вы считаете, что Дантона надлежит судить сообразно другому кодексу, чем никому не известного Базира, то направьте в Комитет вотум недоверия, распустите его, а нас, членов, отдайте под суд.

Возмущенный ропот среди его сторонников; оппозиция мрачно что-то бурчит, бессильная против такого хода.

Другой вопрос, чем вы потом оправдаете это в глазах народа, чья воля для вас закон.

Молчание – усталое и несколько sheepish[46].

СЕРЬЕЗНЫЕ ГОЛОСА. Нам не в чем упрекнуть Комитеты. – Мы выражаем вам полное доверие. (Разгорячившись). Ура Комитетам! – Да здравствуют Комитеты! – Браво! – Бра-вооо!!!

Угрюмое ворчание, выражающее смирение.

РОБЕСПЬЕР. А стало быть, коллеги, вы убедились, что декрет, отвечающий предложению Лежандра, покрыл бы вас бесславием: он стал бы свидетельством трусости. Когда общество находится в такой опасности, как наше, правительство не может рисковать своей репутацией. Что ожидает Францию, если она утратит к нам доверие?

ОДОБРЕНИЕ. Верно! – Дело говоришь! – Не позволим унизить Конвент! – Защитим честь правительства! – Утверждаем! (Множество голосов разом.) Утверждаем! Предложение Лежандра провалилось! Отклоняем! (Рукоплескания.)

КУРТУА. Вы с ума посходили?! Если Дантон проиграет, то нам конец!

Шиканье, свист, крики.

МЕРЛЕН (в отчаянии). Дурачье, вы сами себя отдаете на убой!

Гвалт смолкает, в ужасе осекшись от столь сильного выражения.

РОБЕСПЬЕР (в наступившей тишине). Эти двое господ сознались в сопричастности.

МЕРЛЕН (вскакивает). Что ты сказал?..

РОБЕСПЬЕР. Собрание выразило Комитетам и Трибуналу полное доверие. (Одобрительные возгласы.) А перед общественным надзором трепещут только преступники.

Бурные аплодисменты. Куртуа и Мерлен торжественно поднимаются и пересекают зал.

КУРТУА (от двери с противоположной стороны). Ты довершишь дело, рожденное твоей завистью, Робеспьер. Но горе тебе, когда Дантон погибнет! Тяжесть этого преступления сотрет тебя в порошок! (Выходят.)

РОБЕСПЬЕР. Вот самый расхожий аргумент. Ну положим, если даже, в силу некоего мистического закона, уничтожение преступника должно обернуться моей погибелью, разве это стало бы общественной катастрофой? Кого из нас заботит опасность, угрожающая нам лично? Среди нас есть множество людей высокого морального уровня, об этом свидетельствуют работа и действия Конвента. Я уверен, что эти люди признают мою правоту.

ГОЛОСА (пылко). Все! – Все, Робеспьер! – Вся страна!

Неистовый взрыв смеха, который быстро стихает.

РОБЕСПЬЕР. Я предлагаю утвердить наше постановление… (Первые аплодисменты. Поднимает руку.) …и отклонить предложение Лежандра.

Буря аплодисментов. Робеспьер спускается.

ЛЕКУАНТР и ФРЕРОН (среди рукоплесканий). Никогда! – Лучше умереть!

ТАЛЬЕН (устало). Господа, кто голосует за предложения оратора? (Встают почти все.) Кто против? (Встают Лекуантр и Фрерон.) Оба предложения декретированы большинством голосов.

Сен-Жюст улаживает формальности, чтобы взять слово.

ЛЕЖАНДР (встает, побледнев). Робеспьер! Я не собирался ставить Дантона выше общественного блага!

РОБЕСПЬЕР (устало садится). Я вас в этом и не подозреваю.

СЕН-ЖЮСТ (в торжественной тишине). Я здесь, чтобы обвинить последних партизан монархии. Прежде чем представить подробный отчет, я в нескольких словах изложу вам суть дела.

Революция – это беспримерное народное деяние, которое доказало, что человеческий дух способен сломить всемогущество природы властью высшего закона. Вы знаете эту историю революции. Однако есть и другая, которая не является делом всего народа. Эта другая представляет собой огромный клубок измен, мошенничества, корыстных интриг, грязных заговоров и провокационных попыток переворота.

Комитеты постановили арестовать главного героя этой другой эпопеи. Целью Дантона была даже не власть: этому искушению поддаются натуры более чистые. Его же манили деньги. Дантон последовательно держался королей и магнатов, поскольку это наиболее обильные источники золота. При посредничестве своего шефа Мирабо он служил двору в качестве провокатора… (Удивленные возгласы.) Или вы забыли резню на Марсовом поле? Дантон спровоцировал петицию двадцати тысяч, потому что двор искал возможности применить репрессалии! Вы помните, как Робеспьер предостерегал клуб? (Утвердительный ропот.) Положение двора было шатким, поэтому Дантон одновременно служил дому герцога Орлеанского, заклятого врага короля. Дантон навязал нам Филиппа Эгалите и его сына: устроил этим членам высшей аристократии безопасное гнездышко в самом центре революции!

Начиная с десятого августа Дантон стремился захватить государственную власть, чтобы продать ее тому из врагов, кто больше всех предложит. От герцога Брауншвейгского до герцога Йоркского – недостатка в претендентах не было! И добивался он этой цели любыми средствами. Существуют, господа, такие средства, как, например, искусственно вызванный голод. Так готовили свой путч эбертисты. А если принять в рассмотрение, что их Верховным Судьей должен был стать Дантон!.. (Сильное, хотя и негромкое волнение.)

И наконец кое-что, о чем следовало бы умолчать из чувства обыкновенного стыда: Дантон, Человек Десятого Августа, был тем, кто инициировал шантаж Индийской компании. К воспоследовавшей за этим подделке декрета он даже опосредованно причастен. (Удивление переходит в гнев.)

Каждое из этих обвинений подкреплено доказательствами. Выслушайте отчет; потом судите.

До сих пор нараставший ропот разрешается криками.

ВОЗГЛАСЫ. Не нужно! – Ура Комитетам! (Оглушительные аплодисменты.) Теперь мы знаем, каков Дантон! – Долой предателя! – Заговорщик! – Шантажист! – Провокатор! – Принять декрет! (Все вместе.) Обвинительный декрет!

БУРДОН (как будто несколько не в себе, всходит на помост и поднимает руку). Господа! Я сам долгое время был жертвой вероломства Дантона. Я осознал свою роковую ошибку. Полагаю, коллеги, что мы должны предоставить Комитетам безусловное доказательство доверия; с этой целью я предлагаю издать обвинительный декрет… (Начинаются аплодисменты.) …против этих четырех негодяев, не дожидаясь отчета Сен-Жюста.

Всеобщие аплодисменты. Снова взрыв смеха, на сей раз безудержного.

ТАЛЬЕН (под угрожающий ропот среди рукоплесканий). Почему вы смеетесь?

ПАНИС (встает, весь красный; глаза бегают). Прошу прощения у собрания… это у меня нервное… (Кусает губы.) В особо… (давится) то-тор-жественные… ми-иии-нуты… (Платком заглушает новый приступ и прячется под всеобщее недружелюбное ворчание.)

ТАЛЬЕН (удрученно). Кто голосует против предложения Бурдона? (Никто не двигается. Мрачно.) Обвинительный декрет принят без голосования при всеобщем одобрении.

Робеспьер обменивается с другом, который остается на трибуне, чтобы зачитать отчет, мимолетным взглядом, лишенным определенного выражения.

ДЕЙСТВИЕ IV

КАРТИНА 1

Люксембургский дворец. Комната, переделанная в тюремную камеру, но без тенденции к максимальным неудобству и унизительности, отличающих современные тюрьмы. Решетка на большом окне не мешает открывать его. Справа за столом читает Филиппо, однако время от времени он поднимает глаза, чтобы взглянуть на двор; слева Камилл, стоит у окна и плачет.

ФИЛИППО (нетерпеливо). Демулен, сделайте милость, успокойтесь. Вам не стыдно вот так распускать нюни при посторонних?

КАМИЛЛ. Знаете ли вы, что сегодня одиннадцатое жерминаля?![47] Знаете ли, каково на такой день… смотреть сквозь решетку?!

ФИЛИППО. Знаю, я ведь и сам то и дело смотрю. Если эта сцена повторится, я потребую отдельную камеру.

КАМИЛЛ (обезумев). Нет!.. Заклинаю вас, Филиппо… не оставляйте меня! От одиночества я сойду с ума… не отворачивайтесь от меня… хотя бы вы один! (Новый взрыв рыданий.) Он оттолкнул меня… и ушел. Вычеркнул меня. И он даже не узнает, что каждый нерв во мне взывает к нему! Господи! (Филиппо протягивает руку к звонку. Камилл хватается за нее.) О, пожалуйста, простите меня… я уже не знаю, что со мной происходит… (Давясь.) Я потерял его… теперь уже навсегда. Сжальтесь надо мной… и помогите мне, или я умру!!! (Бросается на постель.)

ФИЛИППО. Вы умрете через пять дней, Демулен. (Камилл цепенеет. Плач прекращается, будто выключили радио.) Советую вам осознать это и не поддаваться надежде. Когда смерть – вещь абсолютно решенная, то перестаешь страдать.

КАМИЛЛ (вскакивает). Ложь! Мы можем выиграть процесс!

ФИЛИППО. Роковая иллюзия. Это политический процесс, а политика управляется нерушимыми законами механики, а не вашими этическими сантиментами. Мы столкнулись с Комитетом. Комитет сильнее, поэтому мы умрем.

КАМИЛЛ (инстинктивно отказываясь трезво рассуждать). Но я не хочу умирать! Я имею право жить, черт возьми!..

ФИЛИППО. Живое существо обладает правами до тех пор, покуда способно их защищать. А впрочем, неужто вы и в самом деле предпочли бы жить и смотреть, как дело освобождения человечества довершается руками безумцев и воров?..

Входят: Эро, Шометт, Мерсье, жирондисты I и II, Риуфф, двое роялистов.

ЭРО. Приветствуем вас, братья-банкроты…

МЕРСЬЕ. Именем нашей общей святой Вдовы![48]

Смех, нервное возбуждение.

ЭРО. О Камилл! Мальчик мой дорогой, как поживаешь!

ФИЛИППО (выступает вперед). Господа, тут ошибка: мы заключены порознь.

Сенсация. Неистовый хохот.

ГОЛОСА. А он ничего! – Что это за чудак? – Кто это такой? – Тсс, это Филиппо! – Который?.. Ах, вон тот?..

ШОМЕТТ. В этом весь Филиппо: сам следит, как бы часом не нарушили принятых против него же постановлений.

Приветствуют друг друга.

РИУФФ (пошептавшись с группой роялистов и жирондистов). Послушайте… они должны знать!..

Возгласы. Всеобщее напряжение.

ЭРО (среди возбужденного ропота). Дело в том, что тут у нас ходит упорный слух, что якобы… арестовали Дантона.

Подтверждение, выжидательный вид.

…..

ФИЛИППО. Кажется, сегодня ночью; а впрочем, я ничего не знаю.

КАМИЛЛ (пораженный). Что, его тоже?! Но это невозможно!

…..

МЕРСЬЕ. Я знал наперед, что это все сказки.

Подтверждение.

РИУФФ (со своей группой жирондистов приближается к Камиллу, которого они втроем окружают). Зато мы удостоились чести принимать самого Прокурора Фонаря[49].

…..

ЖИРОНДИСТ I. В этой комнате сидел Бриссо!

ЖИРОНДИСТ II. Но он не хныкал – даже над твоим гнусным памфлетом!

РИУФФ. Двадцать два трупа… нешуточное бремя – для таких-то плеч!

…..

РОЯЛИСТ I (приближаются оба). Оставьте его в покое! «Старый кордельер» сторицей искупил заблуждения «Прокурора»! (Сжимает его в объятиях.)

РОЯЛИСТ II (протягивает руку). Камилл, безо всякой иронии: мы благодарим тебя от имени Франции.

Камилл, утешенный, отвечает на объятия и улыбается.

ФИЛИППО. Камилл, это граф и виконт д’Эстен.

Камилл отшатывается как ошпаренный.

КАМИЛЛ (к которому быстро возвращается самообладание). Но прежде всего – товарищи по несчастью. Братья, спасибо вам за слова утешения. (Пожимают друг другу руки.)

Входят Дантон, Делакруа, Вестерман, Фабр д’Эглантин (тяжело больной), Шабо, Дийон, Лафлот. Все вскакивают на ноги. Общее потрясение.

…..

ЖИРОНДИСТ. Как… И впрямь Дантон!

МЕРСЬЕ. Значит, это все-таки правда!

ШОМЕТТ. Как же это могло случиться?!

…..

Все бросаются к Дантону, за исключением роялистов. Говорят одновременно.

…..

ЭРО. Никогда бы не поверил, Жорж… (Сжимает его руки в своих.) Я не должен радоваться, встречая тебя тут…

РИУФФ. Если им удастся вас убить, то Республика погибнет вместе с вами.

ФАБР. Если можно было бросить Дантона в тюрьму, значит, уже погибла.

ДИЙОН. Дело десятого августа – игрушка в лапах девяти алчных невежд!

КАМИЛЛ (игнорирует Дантона). О Дийон! Здравствуй, мой дорогой! (Обнимаются.)

РОЯЛИСТ I. Послушай-ка, давай будем вежливы… Как бы там ни было, а он делал, что мог…

РОЯЛИСТ II. Для себя… и кто знает, не для мятежников ли. А впрочем, ты подаешь руку своим наемникам?

…..

ДАНТОН (высвобождается, подходит к читающему Филиппо и отвешивает ему поклон). Не помешаем ли мы вам случайно, уважаемый?

ФИЛИППО (поднимает глаза). Ничуть. Вас и вашей банды для меня не существует.

РИУФФ. Мы следили за вашей борьбой, господа, однако окончательного краха раньше конца мая не ждали.

ВЕСТЕРМАН. Конец… мая? Это когда?

ФАБР. Правда! Вы все из одной и той же геологической эпохи…

ШАБО. Ну а ты?

ФАБР. Я сижу здесь с тринадцатого января. С доисторических времен, еще исчислявшихся январями и маями…

РОЯЛИСТ II (глядя в пол). Когда афера с Индийской компанией была самой свежей сенсацией…

ШОМЕТТ (подсчитав). Конец мая, Вестерман, это начало прериаля.

ДЕЛАКРУА (расхохотавшись, прислоняется к двери). Хо-хо-хо! К тому времени известь уж и скелеты наши разъест!

Внезапная, смущенная тишина, как после высказанной бестактности.

ФАБР (вздыхает). Может, у кого-нибудь найдется где присесть, господа?

Одновременно.

–

КАМИЛЛ (вскакивает). Фабр!.. Иди сюда, к нам, присаживайся на койку… (Усаживает его по правую руку, по левую Дийон. Застывает посреди сердечного приветствия.)

ФАБР. О, спасибо тебе… (Удивленно.) Что… неужто я так изменился?..

КАМИЛЛ. Нет… это я изменился. Мне открыли глаза… силой.

–

Возникает взаимная холодность, которую они тщетно стараются развеять.

–

ДАНТОН (расположившись с Эро на кровати Филиппо). Эй! Достаньте-ка пару стульев!

ДЕЛАКРУА. К вашим услугам, достопочтенный сударь. Кто мне поможет?

–

Выходит с Шометтом и Дийоном.

ВЕСТЕРМАН. Дантон неподражаем. Его уже слушается весь тюремный персонал.

ФАБР. Вас ведь должны были изолировать. Но он переговорил с надзирателем, и… (указывает на комнату) вот она, ваша изоляция.

ДАНТОН (значительно). Да, друзья мои, я знаю подход к душе народа.

ЭРО. О, знал бы ты, что тут творилось сегодня с утра! Откуда пришла весть – непонятно, однако весь дворец так вдруг и загудел. Никто не хотел верить, никто не мог доказать, некоторые при каждом шуме думали, что это сигнал к новой резне, – словом, вой, сутолока и переполох, мы смотрелись почти как Конвент.

Трое посланных за стульями вносят их. Все рассаживаются полукругом вокруг Дантона.

ДАНТОН. А теперь, господа, поговорим серьезно.

Протест.

…..

ДЕЛАКРУА. Отставить! Всему свое время, Дантон. Теперь-то уж нам можно не беспокоиться.

ВЕСТЕРМАН. Утруждаться следовало две недели тому назад!

ЭРО. Э, теперь-то уж верная смерть… чего тут голову ломать?

…..

ДАНТОН. Постойте, господа. Комитеты – это тоже всего лишь люди.

…..

ФАБР. Но власть-то у них, а не у нас!

ДЕЛАКРУА. Припозднился ты с этим открытием!

МЕРСЬЕ. Чепуха. Расскажи-ка лучше парочку свежих сплетен…

…..

РОЯЛИСТ II (видит, как Филиппо открывает окно). Пойдемте в зал. Здесь дышать нечем.

ФАБР. Там кишмя кишит филерами.

ДАНТОН. Это единственная просторная камера. Мы должны остаться тут.

ДИЙОН. Что ж, может, перейдем уже наконец к делу?

Снова протест, выражающий нежелание.

ДАНТОН (подавляет его). Итак, друзья мои, я только что получил весточку от Мерлена. (Все сразу напрягаются.) Поверите ли, Робеспьер и Сен-Жюст уже в восемь утра добились обвинительного декрета против нас… принятого без голосования при всеобщем одобрении?!

Негодование и сдерживаемый страх.

ВЕСТЕРМАН. Я бы этому Конвенту! Шайка вонючих трусов!

ФАБР. Это уже не трусость – это явная мания самоубийства.

ДАНТОН. То есть завтра нас перевезут в Консьержери…

Внезапна страшная тишина.

КАМИЛЛ (одинокий вопль). Господи!..

ДАНТОН. …потому что через каких-нибудь три дня они начнут наш процесс. (Пауза, все затаили дыхание. Внезапно он взрывается.) Братцы, проснитесь! Что с того, что руки у вас связаны? У вас есть еще зубы и голос, чтобы защищаться! Наши жизни не какое-нибудь тряпье, даром мы их не отдадим! Если уж мы должны погибнуть, так давайте, по крайней мере, оставим нашим убийцам по себе память, какой они подавятся!

ВЕСТЕРМАН и ДИЙОН (возбужденно). О, хорошо сказано! Но как это сделать, Дантон?!.

ДАНТОН. И потом, это неправда, что мы должны погибнуть! Кто такие это правительство, эти судьи? Вчерашние отбросы, сегодня разодетые в тоги!

Собравшиеся начинают оживляться и разделяются на скептиков и сторонников.

…..

ДЕЛАКРУА. Только не хвастай, Дантон! С тобой-то они, как бы там ни было, справились!

ЖИРОНДИСТ I. Хотя, с другой стороны… теперь, когда с нами Дантон?..

ДИЙОН. О, с таким врагом, как Дантон, Комитетам придется считаться!

…..

ДАНТОН. Просто стряхните с себя апатию – и все мы будем целы и невредимы!

КАМИЛЛ (взволнованно). Мерзавец ты, Жорж… но размаха у тебя не отнять!

ФИЛИППО (вне полукруга, спокойно, склонившись над книгой). Демулен, не дайте сбить себя с толку! У нас нет ни единого шанса!

Всеобщее негодование.

ГОЛОСА. А это что еще за ворон?! – Пророк несчастья! – Знаем мы это вечное карканье! – Осторожно… может, это стукач! (От шепота до крика.) Вышвырните его! – Убирайтесь! – Прочь отсюда! – Вон!

КАМИЛЛ (слабо). Да нет же…

ЛАФЛОТ (подходит к Филиппо). Нам шпиков не надо. Вон отсюда!

Филиппо закрывает книгу, засунув в нее палец, встает и уходит. Говорит от двери.

ФИЛИППО. Я не могу пойти в зал, это бы вас выдало. Соседние камеры свободны?

ГОЛОСА. Подите к черту! – Только посмотрите, какой предупредительный! – Живей, выметайтесь!

Филиппо спокойно уходит.

РОЯЛИСТ (тихонько показывает на Лафлота, негромко). Да… но кто это такой?

ГОЛОСА (приглушенно). Его кто-нибудь знает?.. – Я его не знаю… – Кто знает, кто он таков? – Столько стукачей… лучше вышвырнуть. – Так он пойдет и донесет…

ДИЙОН (встает и кладет руку ему на плечо). Не оскорбляйте моего товарища. Я за него ручаюсь.

ЛАФЛОТ (кланяется). Лафлот, бывший представитель правительства в Венеции.

КАМИЛЛ. Хватит уже проволочек!

ФАБР. Твоя самоуверенность, Дантон, заставляет меня задаваться вопросом, кого из нас с кем могут объединить. Что Делоне, Шабо и меня прикрепят к вам, это в любом случае дело верное… (Смущенный, насмешливый, удивленный шепот; «гм» со стороны Делакруа.)

…..

КАМИЛЛ. Как так? Почему?

Роялисты покашливают и обмениваются улыбками.

ЭРО. Ну а как насчет меня? Или Вестермана?

…..

ШОМЕТТ. С какой стати? Вы двое ведь эбертистское охвостье…

ДЕЛАКРУА (демонически). То-то и оно!..

Новая волна перешептыванья. Вид Дантона говорит о том, что он желает Делакруа внезапной смерти.

ДАНТОН. Да, дорогие мои, это очень даже возможно. Советую вам всем приготовиться! (Ропот недоверия и протеста.) О, друзья, дипломаты славного старого режима! Комитет Робеспьера еще покажет вам, что такое настоящее коварство! Они свалят на меня все преступления мира. Но плечи у меня могучие.

ФАБР. Да… однако позволь. Одно дело преступления идеологические, а другое… гм… политико-финансовые. Если вы позволите впутать себя в дело… с декретом о ликвидации, то общественное мнение примет вас весьма прохладно…

КАМИЛЛ. Такой клеветы ты не можешь допустить, Дантон!

Усмешки, деликатные подталкиванья локтем. Шабо постепенно краснеет и сжимает кулаки.

ДАНТОН (задумавшись). Да-да. (Видит улыбку Фабра.)Ты, Фабр, явно принадлежишь к нам – известно ведь, что тебя даже не коснулась та фаль… то дело. Однако (поворачивается к Шабо) мне очень жаль, но вы, те двое евреев и прочие нам ведь совершенно чужие…

Напряжение.

ШАБО (медленно поднимается, дрожа от ярости). Чу-жие! А кто привел нас к Бацу? Кто первый подумал о шантаже?! Кто уговорил нас участвовать в подделке?! Кто?!! А теперь они хотят нас оттеснить, одного за другим!!!

Вся компания внимательно следит за ходом стычки. От души забавляется.

ДАНТОН (высокомерно). Вы, видно, умом тронулись?

Шабо близок к апоплексическому удару.

ГОЛОСА. Только без ссор! – Будет об этом! – К делу!

ДАНТОН. Я один, слышите, я один могу всех спасти. Так что лучше мне не мешайте, не то потонете вместе со мной! (Сменяет тон.)

Друзья, политический процесс – это не процесс, а дуэль. И так и нужно с самого начала повести дело. Правительство нас обвиняет? Прекрасно, значит, и мы его тоже. Лишь одна сила имеет право судить обе стороны – это народ.

Ввиду этого мы будем парировать каждое обвинение контробвинением в форме намека. Но этими полуоткровениями мы должны запугать Комитет до такой степени, что он будет вынужден прервать процесс любой ценой…

ДЕЛАКРУА. …исключить нас из разбирательств и казнить без суда. Сказка, а не план!

ФАБР (среди всеобщего возбуждения). В самом деле, Дантон. Это кратчайший путь под топор.

ШОМЕТТ. Исключить?! Невозможно. За такое Трибунал с Комитетами линчевали бы.

ДИЙОН. Вот именно! Вы забываете, что голос Дантона творит с массами!

ДАНТОН. Да. Мой голос – это наш безотказный талисман. Он в мгновение ока наэлектризует плеб… публику на галерее, и тогда правительство уже не отважится пойти против закона.

ЭРО. У Дантона замыслы гигантские. Однако нынче эта мерка в самый раз.

ДЕЛАКРУА. Но, милые мои, декламаций недостаточно. Ты сразу же доведешь до истерики часть галереи своим рыком, Дантон, но не всю ее! И время от времени придется все-таки отвечать на обвинения… обоснованные?..

ВЕСТЕРМАН. Тогда надо отказаться отвечать!

Смех.

ФАБР. Уймитесь, это очень даже неплохая идея. Знаете что? Отвечайте только в присутствии обвинителей, то есть Комитетов. Это верный способ; ведь если Дантон настроит массы соответствующим образом, то Комитеты не решатся публично с ним тягаться, уверяю вас.

Заинтересованный ропот.

МЕРСЬЕ. Да, но это рискованно. Массы так непредсказуемы…

ДАНТОН. Знаю уж. Для верности прибавим другое условие: сначала нам должны привести свидетелей защиты. (Выражения согласия.) Мы выберем их из числа депутатов: Куртуа, Лежандра, обоих Мерленов и так далее. И в это нужно будет вцепиться когтями, потому что либо Конвент не захочет их предоставить, тем самым освобождая нас от ответа, либо предоставит их и таким образом вручит нам страшное оружие против самого себя. Кроме того, столь значительная уступка равносильна капитуляции; а первый же симптом превосходства оказывает на толпу чудодейственное влияние.

Одобрение.

…..

РИУФФ. Да… у вас действительно может получиться.

КАМИЛЛ. Должно получиться!

ФАБР. Ну, ну, друзья мои, как бы там ни было, а мы в большой беде!..

…..

ДАНТОН. В любом случае я или погибну, или освобожу вас всех!

Волнение нарастает.

РОЯЛИСТ I. Дантон! Знаешь ли ты, что даже в нас воскресил надежду… после двух лет полного отчаяния?

Волнение переходит в возбуждение.

МЕРСЬЕ. Твой процесс, Дантон, – это начало священной войны с тиранами!

Accelerando[50].

ШОМЕТТ (вскакивает). В которой все мы должны принять участие!

ЖИРОНДИСТ I. Политических заключенных сегодня столько, что, объединившись, они могут приобрести большой вес…

Кроме Дантона и Фабра, никто уже не сидит.

ДИЙОН (делает открытие). Вот именно… объединившись!..

МЕРСЬЕ. Организовать заключенных всех партий…

РОЯЛИСТЫ. Разумеется! У нас есть общее дело!

РИУФФ. Изо всех тюрем!

РОЯЛИСТ II. Потом объединиться с толпой всех тех, кто что-то подозревает, над кем нависла угроза, кто недоволен, – и кто еще на свободе…

МЕРСЬЕ. Организации достаточно, чтобы мы стали силой, равной правительству!

ДАНТОН (встает). Послушайте! (Тишина.) Наши родственники должны учредить внешнюю лигу. Нужно придумать систему корреспонденции. Пусть Дийон сейчас же напишет жене Камилла…

КАМИЛЛ. Бога ради! Не втягивайте в это Люсиль!

ДАНТОН. Не будь эгоистом, мой мальчик! Она может поднять весь Париж! Дийон напишет, чтобы она начинала пропагандировать лигу. Я составлю список потенциальных членов…

ЛАФЛОТ. А я буду переправлять для вас письма. У меня есть один преданный мне пристав, он это уладит!

ЭРО. На победу рассчитывать не приходится… но если…

ВЕСТЕРМАН. Если – тогда конец Конвенту, Комитетам, всей этой позорной адвокатской тирании!

ШОМЕТТ. Это новое Десятое Августа!..

ЖИРОНДИСТ I. Наконец-то заутреня Свободы!..

ДЕЛАКРУА. Господа, господа. Не будем впадать в экзальтацию.

Тихонько входит встревоженный Пристав.

ПРИСТАВ (дрожащим шепотом Камиллу). Гражданин… вас ожидает посетитель…

КАМИЛЛ (хочет бежать). Кто?.. Моя жена?! Где?..

ПРИСТАВ (удерживает его). Нет… нет… о, пожалуйста, послушайте!.. Только не говорите, прошу вас… я сказал, что вы по ошибке оказались в другой камере…

…..

КАМИЛЛ. Чего я не должен говорить? О чем речь?

Их плотно обступают.

ГОЛОСА. В чем дело? – Кто это? – Что случилось? – Чего он ходит вокруг да около?

…..

ПРИСТАВ. Господа… тише, ради Бога!..

Нетерпение переходит в беспокойство.

ФИЛИППО (входит). Демулен, Робеспьер ждет вас в тридцать пятой камере. (Присутствующие бросаются врассыпную и цепенеют.) По коридору направо. (Камилл, смертельно бледный, устремляет на Дантона долгий взгляд. Он выражает то, для чего нет слов. Филиппо возвращается на свое место.) Идите же скорее.

КАМИЛЛ (посреди гробовой тишины, наполовину вой, наполовину хрип). О-ооо… Дантон!..

ДАНТОН. Чего ты ждешь, Камилл? Иди, спасайся!

ФАБР. Никто тебя не удерживает, Камилл…

КАМИЛЛ (ломает руки. Шепотом). Что же мне делать?!.

ФИЛИППО. Идите как можно скорее, Демулен!

ДАНТОН. Еще этой ночью ты хотел молить его о милости, но не успел – так иди теперь!

Камилл поворачивается к нему, в ступоре.

ВЕСТЕРМАН. Мы все умрем – зачем же тебе умирать вместе с нами?

ДЕЛАКРУА. Ты наверняка предпочел бы лучше попасть через неделю домой… чем на Площадь Революции?

ДАНТОН (любезно посторонившись). Пожалуйста, проходи, Камилл…

КАМИЛЛ (выпрямляется). Пожалуйста, передайте этому господину, что я не нуждаюсь в его визитах.

ПРИСТАВ. Но господин… этого я не могу…

ФИЛИППО. Демулен, это моральный шантаж, а вы перед ним трусите!

КАМИЛЛ (близок к исступлению). Скажи ему что хочешь! Я не выйду к нему, и дело с концом!

ФАБР. Скажи ему, что Камилла нет дома!

Смех. Выпроваживают Пристава.

ПРИСТАВ (отчаянно). Господа!..

ВСЕ (кроме Филиппо). Давай, пошел! – Выкручивайся сам, это твое дело!

Выталкивают его.

ДАНТОН. Ну, Камилл, хоть раз ты сумел поступить как мужчина. Идем!

Выходят все, кроме Демулена и Филиппо.

КАМИЛЛ (стоит в унынии). В конце концов… этого решительно требовала честь…

ФИЛИППО (поднимает глаза). Вам не то что для любви, а даже для простой жажды жизни недостает сил.

Опускаются мрачные сумерки.

КАМИЛЛ (падает на постель). Ах, мне хотелось бы уже сейчас быть под землей…

КАРТИНА 2

У Дантона. Луиза открывает дверь на звонок Люсили, которая стоит в дверях – разгоряченная, исхудавшая, охрипшая.

ЛЮСИЛЬ. Госпожа Дантон дома?

ЛУИЗА (равнодушно). Прошу. Это я.

ЛЮСИЛЬ (разглядывает ее с выражением испуга). Вы – Луиза Дантон?.. Жена депутата?!.

ЛУИЗА (по-прежнему). Да, это я. С кем имею удовольствие?

ЛЮСИЛЬ (отчаянно). Сколько вам лет?!

ЛУИЗА. Шестнадцать. Кто вы?

ЛЮСИЛЬ (беззвучно). Люсиль Демулен… На что же мне этот подросток! (Поворачивается.) Извините. (Останавливается и возвращается.) Все равно. Вы должны мне помочь.

ЛУИЗА (вводит ее в дом). Садитесь, пожалуйста.

ЛЮСИЛЬ (садится). Каким образом вы намерены спасать своего мужа?

ЛУИЗА. Любые шаги с моей стороны были бы бессмысленны.

ЛЮСИЛЬ (ошарашенно помолчав). Вы осознаете ситуацию?!

ЛУИЗА. Разумеется.

ЛЮСИЛЬ. Нужно действовать незамедлительно. Я на свободе. Я могу сделать все, что в силах человеческих… но не знаю что! И никто мне не говорит, никто, абсолютно никто! О, до чего же люди презренны… Я потеряла уже весь день. А Камилл пишет… из тюрьмы… Я прочла первое письмо. Остальных я не вскрываю. Потому что мне нельзя – потому что мне нельзя сойти с ума!!!

ЛУИЗА. Вы уже пробовали что-нибудь предпринять?

ЛЮСИЛЬ. Что за вопрос!.. Естественно, прежде всего я хотела подкупить самых влиятельных присяжных. Несколько из них в любом случае будут участвовать в этом процессе… Что же это?! Почему они не хотят брать денег?! Меня вышвыривали за дверь, как собаку, восемнадцать раз!

ЛУИЗА. Конечно. Это было бессмысленно.

ЛЮСИЛЬ. Я стучалась в двери всех судей, обвинителя, председателя. Меня не приняли нигде. Ни к чему деньги, мольбы, упорство – будто упираешься в глухую стену!

ЛУИЗА. Именно.

ЛЮСИЛЬ. Моя последняя надежда – Робеспьер. Поэтому я сюда и пришла. Вас пропустят к нему, потому что вас никто не знает; я проскользну за вами. Мы встанем перед дверью и не двинемся с места, пока он нам не уступит. Если он попытается нас прогнать или уйти, я заколюсь кинжалом у него на глазах. Камилл любил его больше, чем меня… Скорей, пожалуйста, собирайтесь. Пудриться не надо!

ЛУИЗА (спокойно). Перед врагом Дантона я не унижусь, какова бы ни была цена.

ЛЮСИЛЬ. Дитя! Да что значат унижения, когда речь идет о жизни самого дорогого человека?!

ЛУИЗА. Это абсолютно бессмысленно в любом случае, госпожа Люсиль. (Гневный и отчаянный возглас Люсили.) Но послушайте, пожалуйста, может быть, я знаю, как вам помочь. (Люсиль принуждает себя слушать внимательно.) Напишите Робеспьеру, что ваш муж как раз собирался вернуться на сторону правительства, а поскольку теперь уже слишком поздно, то он не хотел бы, по крайней мере, чтобы Робеспьер вспоминал о нем как о враге. Боже вас упаси умолять о милости! Это письмо нужно вручить ему без посредников – стало быть, на улице. (Встает и берет со шкафчика письменный прибор.) Пожалуйста, пишите здесь.

ЛЮСИЛЬ (удрученно садится). Что ж, попробую… Но это такая жалкая полумера…

ЛУИЗА. Я предлагаю вам единственный способ.

Люсиль обмакнула перо; колеблется.

ЛЮСИЛЬ. Благодарю вас… (Пишет несколько слов, останавливается; падает духом.) О, Боже мой, мы бессильны!.. (Энергичный звонок.)

ЛУИЗА (встает). Извините. (Выходит открыть, Люсиль пытается писать. Луиза возвращается, ведя с собой Лежандра.) …Да. Только что пришла.

Обернувшись, Люсиль вскакивает на ноги.

ЛЕЖАНДР (ей). Гражданка…

ЛЮСИЛЬ. Наконец-то мужчина! Послушайте, в случае падения Дантона Конвент останется на милости Комитета, а Комитет – на милости Робеспьера, который ведь и добился силой этого процесса. Разве не так?

ЛЕЖАНДР. Да, именно так…

ЛЮСИЛЬ. Значит, нужно этому помешать!

ЛЕЖАНДР. Верно. Послу…

ЛЮСИЛЬ. Сначала послушайте меня! Лежандр, вы умеете убивать… (Лежандр даже подпрыгивает.) Конечно же как мясник… Нападите сегодня ночью на Робеспьера из засады и убейте его!

Лежандр оторопело отступает, потом усмехается. Луиза медленно качает головой, глядя на стол.

Он возвращается утром, улицы пусты, никто не узнает, что это вы, а вся Франция вздохнет с облегчением! Итак, медлить нельзя: сегодня ночью! Лежандр, вы спасете отечество!

ЛЕЖАНДР (треплет ее по плечу). Мы немножечко спятили… что ж, ничего удивительного. (Жестом гасит ее вспышку.) А теперь послушайте, пожалуйста.

Садится. Луиза успокаивает Люсиль, коснувшись ее ладони. Убеждает ее тоже сесть.

Дамы, между нами говоря, Конвент осрамился. Робеспьер завладел сегодня утром нашими умами, мы дали увлечь себя, как обычно, – а теперь начинаем понимать, что мы декретировали, и горько сожалеть об этом. Эх, вечно одна и та же история. Зато узники мудрее нас. Они придумали прелюбопытный план… Гражданка, вы помните генерала Дийона? (Люсиль кивает.) Ну так он возлагает на вас надежды. Вот письмо от него.

Люсиль, не говоря ни слова, хватает письмо и отходит к окну. По ее движениям видно, что она вновь ожила.

ЛУИЗА. Что за план?

ЛЕЖАНДР. Дантон намерен обратить общественное мнение в свою пользу со скамьи подсудимых. Если это ему удастся, Трибунал не посмеет их тронуть. А Комитет будет бессилен, потому что Конвент не пойдет уже ему навстречу… Сейчас речь о том, чтобы обеспечить Дантона поддержкой со всех сторон: политические заключенные организуются повсюду, а все свободные недовольные должны объединиться во внешнюю лигу с верховным комитетом.

ЛУИЗА. Если речь лишь об освобождении, то зачем организация заключенных? Или эта лига… ох, Лежандр, по-моему, это отдает провалившимся планом эбертистов.

ЛЕЖАНДР (испуганно). Гражданка, опомнитесь! Кто стал бы думать о подобных вещах! (Тише.) Ну а даже если бы и так – сравните обстоятельства. Тогда Париж был сонным; сегодня он дрожит от волнения. Тогда ни у кого не было серьезных претензий к Комитету; сегодня, уважаемая сударыня, деспотизм Комитета оттолкнул от него уже половину населения, а прежде всего сам Конвент! (Еще тише.) Поверьте мне: если бы сегодня кто-нибудь набрался мужества… Но тсс! Нечего об этом говорить.

ЛЮСИЛЬ (складывает письмо и подходит). Я их не подведу. Сегодня к вечеру лига будет существовать и действовать. У вас есть список адресов?

ЛЕЖАНДР (подает). Пожалуйста. На первой странице друзья Дантона.

ЛЮСИЛЬ (сосредоточенно проглядывает). То есть одни капиталисты. Это очень важно: нужно ведь будет собрать и порядочно народу из предместий. Надо заплатить агитаторам, заполнить галереи – как в Клубе, так и в Конвенте – и даже окружить Трибунал.

ЛЕЖАНДР. Бога ради! Не так громко!

ЛЮСИЛЬ. Богатые родственники обвиняемых должны пожертвовать половину движимого имущества…

ЛЕЖАНДР (откидывается). Хо-хо-хо! Попробуйте им об этом сказать!

ЛЮСИЛЬ (складывает и прячет письмо). Уж я-то им скажу, Лежандр. А скрягам разъясню, что падение Дантона – это диктатура неумолимого террора и огромное фискальное бремя. Чтобы предотвратить это, они все пооткрывают кошельки. (Хочет уйти; через плечо.) Лежандр, я буду благодарна вам до самой смерти.

ЛЕЖАНДР. Эй, гражданка! (Люсиль останавливается у двери.) Вас знают; если вы начнете носиться по всему городу, к вам пристанут шпики. Пусть госпожа Дантон возьмет половину адресов. (Луиза спокойно качает головой.) Что это?!.

ЛЮСИЛЬ. Пустая трата времени. У этой женщины нет сердца.

ЛЕЖАНДР. Минутку, минутку. А почему вы не хотите помочь? Речь ведь о вашем муже!

ЛУИЗА. Знаю. Но во-первых, ваш план абсурден…

ЛЕЖАНДР (гневно). И почему же, позвольте узнать?

ЛУИЗА. Почему? Потому что Комитет слишком мудр, чтобы дать обвести себя вокруг пальца таким ребяческим способом, и слишком могуществен, чтобы шайки подкупленных оборванцев могли ему навредить. Во-вторых, заговор (Лежандр в гневе делает haut-le-corps[51]) должен открыться очень скоро, что лишь ускорит гибель всех обви…

ЛЮСИЛЬ. Господи Боже! Как можно такое говорить!

ЛУИЗА. Люсиль, последуйте лучше моему совету. Не дайте вовлечь себя в это безумие.

ЛЮСИЛЬ (какое-то время колеблется). Нет. Сейчас не время для полумер. А если мы проиграем, что ж, тогда, по крайней мере, погибнем все вместе.

ЛУИЗА. Если так, то это другое дело. Мне-то как раз жизнь только теперь начинает улыбаться вновь, так что я не выброшу ее в окошко из страха перед осуждением ближних. Я не стану участвовать в ваших заговорах и не потрачу на них ни су.

ЛЮСИЛЬ (тихо, взявшись за ручку двери). Это называется низость, сударыня.

ЛУИЗА. Да.

Люсиль уходит.

ЛЕЖАНДР (фамильярно придвинувшись). О мудрая, мудрая головка! Значит, мы уже нашли себе утешителя после муженька? Рановато… но ничего удивительного, с таким-то личиком.

Хочет ее обнять. Луиза спокойно встает и убирает письменный прибор. Уничтожает начатое письмо.

ЛУИЗА. Сдается мне, что вы тоже не горите самоотверженностью.

ЛЕЖАНДР (продолжает спокойно сидеть, с улыбкой). Гм… ну нет. Я всей душой желаю успеха бесстрашной госпоже Демулен и буду чертовски рад, а вслед за мной и весь Конвент, если у них все получится. Однако пока я предпочел бы не лезть Комитетам в пасть.

ЛУИЗА (закрывает шкафчик). Правильно. А теперь оставьте меня, пожалуйста.

ЛЕЖАНДР (поднимается во внезапном испуге). Чтобы ты могла побежать прямо в Комбез и донести, да? Только посмей у меня…

ЛУИЗА. Доносчики мало имеют со своего ремесла, Лежандр! Участь Шабо не вселяет желания подражать!

ЛЕЖАНДР. Потому я и советую тебе сидеть тихо! Послушай-ка, малышка, если пикнешь хоть словечко, я скажу, что этот план – твоя выдумка. А теперь спокойной ночи, прекрасные глазки!..

ЛУИЗА. Ах, так это вы хотите их предать? Я не стану вам мешать. Дверь там.

Лежандр уходит, взбешенный и полный недоверия.

КАРТИНА 3

Вестибюль Революционного трибунала. Барьер посредине отделяет вход для суда (слева) от входа на галерею. Пристав I в глубине слева, Пристав II спереди справа. В левой стене третья дверь, ведущая в комнату присяжных. Настроение толпы: веселое волнение в предвкушении массового развлечения. Фукье-Тенвиль читает при закрытых дверях обвинительный акт. Тишина.

ЖУРНАЛИСТ I (входит быстрым шагом слева, показывает две бумаги). Редактор «Фонаря свободы» из Версаля. Вот разрешение.

ПРИСТАВ I. Как, еще один! (Проверяет.) Вы что, слетелись сюда со всей Франции?!

ЖУРНАЛИСТ I. Полагаю, да. Поживей!

ПРИСТАВ I (отдает бумаги). Но вам придется стоять. Все занято с полуночи.

Из глубины.

ГОЛОС ФУКЬЕ (когда Журналист заходит). …в том, что в сговоре с врагом…

Неуловимый шелест возмущения. Приглушенный крик Дантона. Справа вбегает Партия 1, из двух человек.

ГРАЖДАНИН I (Приставу II, который занят проверкой документов). Обвинительный акт кончился?

ПРИСТАВ II. Прокурор как раз заканчивает.

В глубине голос Дантона раздается среди тишины.

ГРАЖДАНИН II. О! Ты слышишь его?!.

ГРАЖДАНИН I (вырывает документы). Только бы поместиться!..

Втискиваются с трудом. Через открытые двери, из глубины.

ГОЛОС ДАНТОНА. …мерзавец Сен-Жюст, ты ответишь перед потомками за это кощунство!..

Далее, уже при закрытых дверях, спокойное предупреждение Эрмана, председателя, который затем поворачивается к Фабру. После слов Дантона первый, очень легкий заинтересованный ропот; он смолкает во время допроса Фабра. Порядок. Слева.

ЖУРНАЛИСТ II (в дорожном платье, торопливо вбегает. Остановленный Приставом, подает ему документы). Редактор «Знамени» из Реймса! Пропустите!

ПРИСТАВ I. А разрешение?

ЖУРНАЛИСТ II. Это еще что?!.

ПРИСТАВ I. Декрет Собрания: нельзя делать заметок о ходе разбирательств без разрешения от Комитета безопасности. (Журналист, не говоря ни слова, поворачивается направо.) Тех, кто пишет на галерее, арестовывают! А впрочем, во всем здании уже и яблоку негде упасть.

ЖУРНАЛИСТ II (посреди сцены). Этот Комитет что, с ума…

Входят Бийо и Вадье. Журналист спешно испаряется под их неблагосклонным взглядом.

ВАДЬЕ (Приставу I). Встаньте у входа, их еще много придет. Они могут высадить дверь.

Пристав уходит в коридор налево.

ДЮМА (вбегает и сталкивается с ним). Обвинитель все еще говорит?

ПРИСТАВ I. Уже закончил, господин вице-председатель.

Исчезает. Дюма приветствует депутатов торопливым кивком.

ВАДЬЕ. Пусть Фукье выйдет к нам, как только сможет.

Дюма делает знак и входит в зал. Из глубины.

ГОЛОС ФАБРА. …и Делоне не имеют ко мне никакого отношения. С Шабо я ни разу и словом…

Слева.

ВАДЬЕ. Вроде бы все в порядке? И было же о чем беспокоиться!

БИЙО (зловеще). Терпение, коллега.

Из глубины Эрман поворачивается к Дантону; выжидательное волнение. Потом заинтересованный ропот, очень явный, медленно нарастающий. Дантон начинает громогласно, однако относительно спокойно. Постепенно распаляется. Справа врывается Партия 2, из пяти человек. Пристав II вынужден их остановить.

ПРИСТАВ II. Эй! А документы?..

Одновременно, справа.

–

ГРАЖДАНИН I. Только поскорей! Поскорей!!

ГРАЖДАНИН II. Ну, теперь начнется потеха…

–

Слева.

–

ДЮМА (вбегает из глубины; поначалу держит двери незакрытыми). Фукье просит извинить его: сейчас он ни на секунду… (Говорят вполголоса.)

Из глубины.

ГОЛОС ДАНТОНА (все яростнее). …у меня общего с этой сволочью? Кто посмел посадить этого вора Шабо бок о бок со мной?! Вы что, совсем всякий стыд потеряли?! Нас, авангард Революции – чистейших…

–

Дюма закрывает двери, сам оставшись в вестибюле. Справа.

ГРАЖДАНИН I. Ну и наглец же он!

ГРАЖДАНИН III. И правильно! Кто додумался посадить его с этими клопами?!

ГРАЖДАНИН IV. Ну, ну… Уж Комитет-то знает, что делает.

Слева. Дюма возвращается в зал.

…..

ГРАЖДАНИН V. Дантон не ангел, Пуаро!

Из глубины.

ГОЛОС ЭРМАНА (очень спокойный). …покажет, является ли такое объединение обвиняемых оправда…

…..

Между Дантоном и толпой установился контакт. С этого момента ощущается напряжение. Ропот нарастает. Пристрастный протест уже начинает проклевываться, однако пока суд сохраняет контроль над толпой. Справа.

ГРАЖДАНИН I (по окончании проверки). Наконец-то!

Хватают документы и бегут.

ГРАЖДАНИН IV. Ой… нам уже не протолкнуться!..

Борьба в открытых дверях под шиканье, призывающее к тишине. Гражданам II и IV удается протиснуться, остальные толкаются понапрасну. Из глубины.

ГОЛОС ДАНТОНА. …за спиной, пусть посмеют встать здесь передо мной и повторить свою позорную клевету! (Гул уже напряженного одобрения, пока еще приглушенный.) Пускай только посмеют, и я разделаю их под орех фактами из их же собственных карьер!

Ропот начинает выражать восторг – по большей части из-за отличной потехи, в меньшей степени – уже и морального плана. Бийо адресует Вадье саркастическую ухмылку.

Я разоблачу в их жизни такие постыдные бездны, что они уже не отважатся смотреть миру в глаза!

Толпа заинтригована; невольные вопросительные возгласы, никому конкретно не адресованные.

Они повыползали из ничтожества, чтобы облить меня грязью, и я спихну их обратно в ничтожество одним-единственным словом правды!

Первые нечленораздельные восклицания. Всеобщее волнение. Первый звонок колокольчика; гвалт тут же утихает, однако возбужденный ропот уже не прекращается. У входа ожесточенный приглушенный спор.

ГОЛОС ДЮМА. Барьер треснет! Заприте двери на ключ!

Далее сравнительно спокойный диалог Дантон – Фукье – Эрман. Трое недопущенных не оказывают сопротивления. Одновременно, справа.

…..

ГРАЖДАНИН I. Идемте к окну!

ГРАЖДАНИН III. У каждого по целой толпе.

ГРАЖДАНИН IV. Они с утра сидят друг у друга на плечах…

ГРАЖДАНИН I (у дверной створки). Тсс!.. Все слышно…

…..

Приникают головами к двери. Слева.

…..

БИЙО. Все в порядке… а?

ВАДЬЕ. Недотепа же этот Фукье…

БИЙО. Они оба слишком слабы. А будет еще хуже; это пока только цветочки.

ВАДЬЕ. Что же, раз Робеспьеру всегда надо настоять на своем…

…..

Справа.

ПАРТИЯ 3 (из семи человек, вбегает и оттесняет Пристава). Будет битва, вот увидите! Что за голос, черт подери! (Возле двери конфликт с Партией 2).

ПАРТИЯ 2 и ПРИСТАВ II. Больше нет мест. Заперто!

Дергают дверь. Постучаться не смеют; следуют примеру троих недопущенных. Спор, так как на всех не хватает места.

ПАРТИЯ 3. И в самом деле! – На ключ! – О черт, проклятье! – Да посторонитесь же, будьте вы неладны!

Двоим удалось пролезть; теперь они уже не двигаются с места.

ВНОВЬ ПРИБЫВШИЙ (обнаружил дверь налево). О… сюда!

Партия 3 бежит за ним.

…..

ПАРТИЯ 2 и ПРИСТАВ II. Стой! Эй! – Нельзя! – Вход для суда!

Слева.

БИЙО (тихо). Господа, больше нет места. Уходите.

…..

Смельчаки тут же останавливаются; один, уже перелезший через барьер, теперь возвращается. Справа.

…..

ПАРТИЯ 3 (будучи остановлена). Для суда… – Что, нельзя? – А почему? – Оставьте. – Что ж поделаешь. – Пойдем.

Уходят, за исключением двоих, оставшихся возле двери. В глубине. Голос Дантона, очень серьезный, звучит особенно подчеркнуто. Гул в зале смолк, уступив место глубокому сосредоточенному молчанию.

…..

Справа.

…..

ГРАЖДАНИН III (удовлетворенно). Этот Фукье к вечеру поседеет, как пить…

ГРАЖДАНИН I (сразу всецело захваченный). Тихо! Слу…

Сосредоточенность и напряжение завладевают всеми. Всюду необыкновенная, ничем не нарушаемая тишина. Слушают. Слева.

ВАДЬЕ (приблизился к двери; взволнованным шепотом). Эй, Бийо! Поди-ка послушай…

…..

Внимательно прислушиваются. Какое-то время совершенно ничего не происходит. Справа.

ГРАЖДАНИН IV (вполголоса). Эй!.. Что это значит…

ГРАЖДАНИН I (шепотом, в бешенстве). Заткни пасть!..

Снова полная тишина. В глубине. Дантон закончил. Поднимается гул, уже более плотный и яростный: в толпе наладились и внутренние контакты. Нервные обсуждения, домыслы, вопросы, утверждения и отрицания. Волнение нарастает: колокольчик звонит все чаще, его действие длится все меньше. Обвиняемые тоже оживились и переговариваются между собой; их голосов разобрать нельзя. Смущенный ответ Эрмана тонет в этом нервозном, хотя все еще сдерживаемом, возбуждении. Толпа начинает разделяться: тех, кто поддерживает обвиняемых, больше. Однако преобладающий веселый тон не претерпевает изменений.

Слева.

БИЙО (яростно). Вот этого-то я и ожидал! Я знал, что он до этого додумается!

Справа.

ГРАЖДАНИН IV (настойчиво). О чем это он? Каких свидетелей?

ВНОВЬ ПРИБЫВШИЙ 2. Для защиты…

ГРАЖДАНИН III. Своих коллег из Конвента… а что, знатная идея!

ГРАЖДАНИН I. Потише ты!..

В глубине. Первый членораздельный голос из толпы выделяется из ропота, неприкрыто выражая одобрение. Он провоцирует весело-возбужденный протест – женский визг – и гораздо более мощное одобрение других голосов, подтверждающих, требующих. От колокольчика теперь уже мало проку. Эрман впервые энергично возвышает голос и постепенно добивается смущения и относительной тишины. Эрман и Фукье поворачиваются к Эро; диалог снова становится спокойным. Однако Эро, впавший в благодушное настроение, смешит толпу. Смех на галерее, пока еще очень сдержанный, каждый раз смолкает при звуке колокольчика. Снаружи, справа, в конце длинного коридора возникает шум. Справа.

ГРАЖДАНИН IV (внимание ослабело, когда Дантон закончил). Ну… если так и дальше пойдет!..

ГРАЖДАНИН III. Куда там! Еще ничего и не начиналось!

Слева входит Фукье, красный, вспотевший, злой. Из глубины.

ГОЛОС ДАНТОНА (перебивает чужой допрос. Отныне перебивает все чаще и чаще). …категорически отказываемся, пока нам не предоставят наших…

Далее: поддержка из толпы, перешедшей от оживления к истерической распущенности, посредством коротких, взволнованных возгласов: «Вот именно! – Твоя правда! – Дело говорит! – Дальше! Не поддавайся! – Верно! – Имеют право!» Разумеется, через закрытые двери слов не слышно, однако, несмотря на всю неистовость, поддержка не приобретает агрессивного характера: недостает серьезной политической ориентации; недостает страстного негодования, этого магического двигателя любых массовых волнений. Короткие стычки между Дантоном, которого поддерживают Эро, Демулен и Вестерман, и внятным, однако пока еще спокойным голосом Эрмана. Слева.

ФУКЬЕ (тем, кого не впустили). В коридорах стоять нельзя. Пожалуйста, уходите.

Cправа.

…..

ГРАЖДАНИН I (все еще неуверенно). Но если в центре нет места…

ГРАЖДАНИН III (все больше наглея). Ничего не попишешь! Мы должны остаться здесь!

ВНОВЬ ПРИБЫВШИЙ 2. Имеем право стоять хоть на крыше!

…..

Слева.

ФУКЬЕ. Прошу – немедленно – уйти!

Пристав неохотно подходит. Справа.

НЕДОПУЩЕННЫЕ. Почему это? – Это что, новый декрет, а? – А может, Конвент упразднил открытые слушания? – О, почему бы и нет!

Слева.

ФУКЬЕ. Прочь, не то велю вас вышвырнуть!

Справа.

НЕДОПУЩЕННЫЕ (медленно отступают, оттесняемые Приставом. Мстят, язвя вполголоса). Ага, он отыгрывается на нас. – Тут-то он господин. – Тут он нос задирает. – А там спрятался под стол! – Только что вылез, посмотрите, какой красный!

Уходят. Слева.

БИЙО. Гражданин Фукье…

ФУКЬЕ (в отчаянии задевает заграждение). Сей-час! Господи Боже, дайте же мне перевести дыхание, не то меня удар хватит! (Отирает лицо платком.)

ВАДЬЕ. Рановато.

Снаружи, справа гвалт усиливается. Слева.

ВАДЬЕ. Что там опять творится?!

Два Пристава из зала бегут на шум. В глубине.

ГОЛОС ЭРМАНА (раздраженный, но все еще контролируемый). …что сейчас не ваша очередь, Дантон?! А вас, граждане, я снова предупреждаю…

Далее: ответ Дантона, фамильярный и насмешливый, под конец он обращается к толпе напрямую; часть галереи подхватывает глумливый тон; Дантон разжигает эти настроения, но пока еще ощущается скованность. Слева.

ФУКЬЕ (Приставам). Вы куда?

ПРИСТАВ III. Председатель велел нам охранять тот вход, потому что его начинают штурмовать.

Перебегают направо, перепрыгнув через барьер. В глубине. Среди вновь поутихшего шума идет допрос Демулена. Тон Камилла, поначалу задорно-вызывающий, постепенно переходит в истерически-раздраженный, в подобие женского крика. Толпа все свободней выказывает отчасти сочувствие, отчасти (особенно под конец) презрение. Женщины жалеют его и визгливо высмеивают. Хотя суд и утратил авторитет, Камилл вот-вот навлечет убийственный французский смех и на свою партию. Поэтому Дантон перебивает его все чаще, обращаясь напрямую к толпе, с каждым разом вызывая все более бурную реакцию. Эро, Вестерман и Делакруа следуют его примеру. Неистового звона Эрмана хватает теперь максимум на тридцать секунд.

Снаружи, справа шум на некоторое время утихает. Слева.

ФУКЬЕ (поднимается). Господа, доложите Комитетам, что Конвент должен немедленно прислать, в качестве свидетелей по требованию обвиняемых, депутатов: Кур…

БИЙО. Знаем. А вам, обвинитель, Комитеты докладывают, что самое время выказать немного энергии.

ФУКЬЕ (негодующе). Немного энергии!.. И как же это?! Устроить представление, как он?!

ВАДЬЕ. Именно! Дали ему разораться на весь город!

Из глубины. Как раз сейчас Демулен начинает кричать. Диалог между ним и судьей Добсаном, которого поддерживает Эрман, грозит перейти в перебранку. Слыша смех толпы, Дантон при поддержке коллег вставляет саркастические замечания, все чаще напрямую обращенные к галерее, чтобы снова обратить этот смех на головы судей. Галерея реагирует одобрительно, подхватывая и повторяя остроты. Этот контакт представляет собой угрозу для суда, который, однако, пока что его игнорирует. Слева.

ФУКЬЕ. И как же мне заткнуть ему пасть?! С ума посходили?! И вообще, чего это вы тут лезете не в свое дело? Присутствовать не присутствуете, а суждения выносите?! По какому праву?!

БИЙО. Комитет не спускает с вас глаз, Фукье. Нам известно каждое слово.

ФУКЬЕ (голосом, сдавленным от гнева). Ко мне, общественному обвинителю, вы посмели подослать шпиков?!.

ВАДЬЕ. А как же, Фукье! Ваша неустойчивость не внушает доверия!

Снаружи, справа шум возобновляется с еще большей силой. Пристав II идет разбираться. Слева.

БИЙО. Знайте, что я потребовал вашего ареста.

ФУКЬЕ (задохнувшись, почти зашатавшись). Мо… моего а…

Безмолвная пауза. В глубине. Первый громовой раскат смеха Дантона. Галереи вторят ему, не пытаясь более сдерживаться. Эрман реагирует первой вспышкой и при этом выказывает такой запас энергии, что заставляет толпу призадуматься. В одних он возбуждает уважение, в других трепет. Невзирая на саркастический ответ Делакруа и провокационный смех Камилла, галереи трезвеют. Теперь по ним проносится враждебный гул.

Слева.

БИЙО. Вы бы уже и сидели, да только Робеспьер отговорил…

ВАДЬЕ. Чтобы не откладывать процесс… вероятно.

Снаружи, справа шум нарастает. Пристав I прибегает из коридора напротив. В глубине. Среди этого нового гула, который в дальнейшем стихает, Эрман приступает к допросу Делакруа. Когда замечает, что напряжение спало, поручает Дюма сменить его и выходит. Слева.

ФУКЬЕ (взрывается. Голос, поначалу приглушенный, постепенно возвышается). Да разрази вас все черти в аду, ведите его сами, этот ваш треклятый процесс! Сами разбирайтесь с этой зверюгой, что рычит и ревет, будто слон, которого режут! Говорю вам: пришлите ему свидетелей, да поживее; иначе черт знает, до чего дойдет! (Хочет бежать. Бийо удерживает его.)

БИЙО (движением руки остановив Фукье). Вот наш ответ: или вы приведете процесс к известному исходу, или следующий будет вашим. (Возле входа крики.) Средства – дело ваше. В свидетелях вы откажете. (Фукье вздрагивает всем телом.) Врагам не посылают подкрепления. Это все.

Собирается уйти.

ФУКЬЕ (дрожит от ярости). Свидетелей вы должны…

Снаружи, справа у входа шумная потасовка. Слева. Эрман врывается и останавливается. За ним четверо Приставов, которые спешат на помощь коллегам. Из глубины.

ГОЛОС ДЕЛАКРУА. …Миончинский солгал! Я ничего не говорил о военных трофеях! И вообще, Дантон всегда был…

Напряжение вновь нарастает, недостаток энергичности и сноровки Эрмана дает о себе знать. Далее. Дантон яростно вмешивается; Дюма, впавший в бешенство, теряет остатки авторитета и власти над толпой. Между ним и Делакруа разгорается все более ожесточенная ссора. Стучат по столу кулаками; Дантон время от времени вставляет отрывистый возглас, как бы пришпоривая лошадей, ему вторят товарищи и галереи. Толпа в восторге заходится от хохота и кричит, однако любопытство удерживает ее от беспорядочных воплей или воя. Враждебный гул – опасный симптом серьезного умонастроения, – однажды возникнув, уже не прекращается. Делакруа и Дюма уже стараются перекричать друг друга. Слева.

ЭРМАН (у него перехватило дыхание – подает Бийо бумагу, которую тот не берет). Господа, вот список свидетелей защиты. Пожалуйста, поторопитесь; сами слышите, что творится.

ВАДЬЕ. Нельзя было этого допускать!

Фукье вернулся и встал между ними. Снаружи, справа. Переговоры; перемирие, но не мир.

Слева.

ЭРМАН (изумленно, с достоинством). Вы не знаете, что говорите. Они не хотят отвечать, пока мы не вызовем…

БИЙО. Даже если бы они собирались разнести все здание – откажите!

…..

ФУКЬЕ. Но ведь мы не имеем права!

ЭРМАН (отступает на шаг). Что?! Исключено. Право-то за ними. Толпа разошлась и поддерживает их уже единодушно. Мы не можем отказать.

…..

В глубине. Дюма одержал победу. От его безудержного крика внезапно зародился страстный, весьма серьезный протест другой части толпы: той, которая не ради одной только оргии, но и, пусть не отдавая себе в том отчета, ради спасения души участвовала в каждой из многочисленных grandes journées[52] последних лет. Эта стихия отличается наивысшим жизненным напряжением; а потом, согласно закону природы, все подхватывают тон, заданный этими людьми. Протест так громок, что почти слышны слова: «Дай ему сказать! – Не перебивайте обвиняемых! – Свободу слова в суде!» Наступает кратковременное затишье, в течение которого Делакруа доканчивает фразу, прерванную вице-председателем. Слева.

ЭРМАН. Пожалуйста, посудите сами.

Перепуганный Бийо заметно дрожит.

ФУКЬЕ. И они не переставая грозят вам разоблачениями!

ВАДЬЕ. Бийо, свидетелей придется прислать.

БИЙО (не прекословя). Придется оцепить здание войсками.

Испуг.

ФУКЬЕ. Это безумие! Народ…

В глубине. Дантон подобно снаряду ворвался в примолкший было хор, который моментально грянул с невиданной доселе силой. Пробудившийся фанатический элемент на этот раз уже не выступает явно, однако ощутимо и тревожно сопровождает элемент веселья. Начинается оргия. Рык Дантона триумфально плывет по вспененным валам крика, смеха, истерического женского визга, свиста и подспудного ворчания. Все это на фоне неистово заливающегося колокольчика. Снаружи, справа. Подхлестываемая происходящим потасовка тут же перекидывается в коридор.

Слева.

ЭРМАН. Я буду вынужден прервать слушания, господа!

Снаружи, справа. Они уже в коридоре. Грохот стоит на все здание. Шум сливается воедино. Слева.

ФУКЬЕ (подпрыгивает, осененный спасительной мыслью. Кричит, как будто желая перекричать тайфун). Послушайте! (Тянет остальных вперед.) Пусть Конвент сам решает вопрос со свидетелями, раз речь идет о его членах! (Всеобщее облегчение, однако Вадье обеспокоен.)

БИЙО (секунду спустя, с облегчением). Хорошо. Фукье, подите скажите им. (Вадье тянет его к выходу налево.) Однако же вы должны послать письмо в Комитет спасения!

Бийо и Вадье останавливаются ненадолго, невзирая на спешку, и бросают на Фукье пронзительный взгляд, который тот игнорирует. Фукье заходит внутрь. Из глубины.

ГОЛОС ДАНТОНА (язвительно выделяясь среди шума). …французский народ? Как судьи извращают закон? (Саркастическое и возмущенное одобрение.) Свидетелей защи…

Под влиянием неистово заливающегося колокольчика Фукье и, вероятно, его жестов шум утихает, сначала переходя в затишье, потом окончательно. Снаружи, справа и слева. В коридоре справа штурмующие одержали победу; слышно, однако, что и слева, в конце длинного коридора, люди штурмом берут вход. Справа врывается победоносная Партия 4 из девяти человек. С промежутками в несколько секунд входят люди группами по четверо, двое, пятеро. Слева. На середину возвращаются Бийо и Эрман: первый из передней левой части сцены, второй от двери, ведущей в глубь сцены. Вадье хочет убежать налево, однако отступает, услышав, что и там идет осада. Пытается спрятаться, несколько встревожен. Справа.

ПАРТИЯ 4 (в прекрасном расположении духа). Его слышно аж за мостом… Стены дрожат, гляньте-ка только! – Он еще может выиграть, помяните мое слово! – Ну, куда теперь?

Слева.

ЭРМАН. Стойте! Чего вы хотите?

Вадье держится за спинами коллег. Справа.

ПАРТИЯ 4 (осаждает дверь). Войти! Хотим войти и послушать! (Колотят в дверь.) Эй, открывайте! – Открывайте там! – Мы выбьем дверь!

Слева.

ЭРМАН. Нет мест! Пожалуйста, уходите!

Бийо поспешно загораживает собой дверь слева. Вадье забивается в угол справа от него, потому что… Справа. Партия 4 обнаружила эту дверь и ринулась к ней с торжествующим воплем.

Слева.

ЭРМАН. Вход воспрещен! Имейте уважение к суду!

Его добродушно оттесняют.

ПАРТИЯ 4. Это нас не волнует! – Везде можно! – Мы хотим войти! (Язвительно.) Уважение, да? – Сначала управьтесь с Дантоном! – Растяпы! – Сбежали от заключенных! – Трусы! (Обращаясь к Бийо.) С дороги!

БИЙО (с неожиданной мощью в голосе). Я представитель народа!

Это возымело действие. Запал растрачен, они не осмеливаются его тронуть. Люди останавливаются, успокаиваются – поначалу ворчат и насмехаются, но вскоре слушают уважительно, молча. В глубине. В еще более остывшей, протрезвевшей, тишине Фукье оглашает намерение обратиться к Конвенту. Потом деловитое обсуждение и согласие. Снаружи, слева. Толпа выломала замок и с шумом рассыпалась по коридору.

Слева.

БИЙО. Граждане! Кто нарушает общественный порядок, служит врагам службу – сегодня более чем когда-либо!

Партия 5, целая толпа, врывается слева. Однако она останавливается при виде благоговейного поведения своих предшественников и тоже утихомиривается. Только первые из нижеследующих слов оказываются заглушены.

Поворачивайте назад! Иначе Конвент оцепит Трибунал войсками и никто не сможет добраться даже до окон!

ПОСЯГАТЕЛИ (возмущенный ропот, однако без особой уверенности). Войсками… Он сказал войсками… Что, хотят оцепить?! (Отдельные голоса.) Как же так, ведь слушания публичны! – У нас есть право слушать! – Вы еще и стрелять готовы! – Совсем как при тиране!..

БИЙО. Но права оскорблять суд у вас нет! Люди, при тиране вы были чернью… (Львиное рычание; еще более глубокая тишина.) Сегодня вы свободные граждане. Сегодня вы – хозяева города… (несколько утвердительных удовлетворенных возгласов) и потому отвечаете за порядок в нем. Ваше правительство служит вам, а не вы правительству; поддержите же его, вместо того чтобы ему мешать! (Более сдержанное выражение одобрения со стороны нескольких человек.) Итак, идите и сами позаботьтесь, чтобы все было мирно.

В глубине. Обвиняемые выражают согласие. Оживление, однако порядок восстановлен. Посредине.

ПОСЯГАТЕЛИ (ропот ребяческого упрямства). Э, болтовня! – Хороши хозяева, когда нам ничего нельзя! – Что мне с того! – Хочу послушать, и баста! (Решительная поддержка.) Тихо ты, он дело говорит! – Да, да! Верно! – Толково рассудил! – Давай, уходим! (Отступают, отчасти добровольно, отчасти увлекаемые наиболее энергичными.)

ГОЛОС (подхваченный всеми. Поднимают шапки). Да здравствует Конвент!

Разделяются и уходят направо и налево. Слева.

ЭРМАН. Бийо, Трибунал благодарит вас.

Бийо холодно отвечает на рукопожатие, передернув плечами в знак презрения к собственным заслугам.

ФУКЬЕ (возвращается). Уф! Согласились…

В глубине. Сдержанный гул оживления; обвиняемые переговариваются, полные надежды.

ГОЛОС КАМИЛЛА (донельзя взволнованно, однако доверительно). …это точно, потому что Конвент тотчас их нам пришлет. (Вспышка нервозной радости.) О, дру…

Слева.

ФУКЬЕ (закрывает за собой двери). У нас есть, может, с четверть часа покою. Пойду напишу… (Эрману) подпишешь в зале. (Открывает дверь в середине левой стены, ведущей не только в комнату присяжных, но и в подобие фойе.)

БИЙО (через плечо). Нашему Комитету в руки, не забудьте! (Секунда промедления, обмен пронзительными взглядами.)

…..

ВАДЬЕ (останавливается; резко). Зачем?

Бийо игнорирует его.

ФУКЬЕ (от своей двери). Только пусть, Бога ради, поторапливаются с ответом!

…..

ЭРМАН (от двери в зал, с бессознательно героической улыбкой). Потому что это как плавание на горящем корабле, господа!

Exeunt omnes[53].

КАРТИНА 4

Улица Сент-Оноре, 398. Робеспьер, без жилета и галстука, спит, положив голову на руки, сложенные на краю dressing-table[54]. Разбуженный стуком, поднимает голову, слегка поморщившись, но не отвечает.

ЭЛЕОНОРА (входит, останавливается; очень тихо). О… прости. Я не знала, что ты вернулся.

РОБЕСПЬЕР (даже не взглянув на нее). Пятнадцать минут назад.

ЭЛЕОНОРА. Ты еще уйдешь?

РОБЕСПЬЕР. Через десять минут. Что тебе нужно?

ЭЛЕОНОРА. Что тебе принести?

РОБЕСПЬЕР. Ничего. Оставь меня в покое.

ЭЛЕОНОРА (взбунтовавшись). Но!..

РОБЕСПЬЕР (со зловещим спокойствием). Пожалей меня; и прекрати. (Прижимает пальцы ко лбу с гримасой боли и нетерпения. Издает тихий, похожий на рычание стон, не раскрывая рта.) Мммммм-ммм…

Тем временем Элеонора, ничуть не смутившись, тихо и умело наводит порядок в хаосе одежды, полотенец, бумаг и выдвинутых ящиков, царящем в комнате, – словом, устраняет следы пребывания в ней человека, который примчался домой на двадцать минут в сильном раздражении, в полубессознательном состоянии вследствие мигрени и бессонницы, чтобы переодеться и приготовиться к последующим семи часам парламентской борьбы. Во время этого занятия Элеонора то и дело взглядывает на него со сконфуженной, наполовину насмешливой полуулыбкой. Время от времени он не может не заметить этого или не почувствовать. Достаточно, чтобы в конце концов слегка повернуть голову в ее сторону. Он не видит ее отчетливо, так как фокусировка зрения требует от него слишком больших усилий.

РОБЕСПЬЕР (обычным голосом). Лео.

ЭЛЕОНОРА (непринужденно поворачивается). Да?

РОБЕСПЬЕР (протягивает к ней руку; другая остается на лбу). Прости меня. Я теряю рассудок.

ЭЛЕОНОРА (пожимает протянутую руку с веселой улыбкой). О Максим, на твоем месте я бы превратилась в сущего дьявола. Но послушай, ты умышленно моришь себя голодом?.. (Она задает этот вопрос будничным тоном, без иронии.)

РОБЕСПЬЕР (сдвигает брови в болезненном усилии припомнить). Я морю себя голодом?..

ЭЛЕОНОРА (с полуулыбкой). Всего лишь со вчерашнего полудня.

РОБЕСПЬЕР (ошеломленно, уронив руки). Святые угодники! (Поднимается.) А я-то думал, что со мной такое!..

ЭЛЕОНОРА (бежит к двери). Сейчас будет бульон.

Зовет за дверью кого-то внизу. Робеспьер стоит, опираясь о dressing-table, беспомощно и медленно вытирает лоб тыльной стороной ладони, потом так же бесцельно прижимает к нему обе руки с отчаянно искаженным лицом, чуть не плача, как человек, который слишком долго мучился. При появлении подруги берет себя в руки, но это удается ему плохо; последнее она игнорирует с несколько безжалостным тактом.

Пока ты пьешь, тебе приготовят что-нибудь еще. Почему ты стоишь? Сядь.

РОБЕСПЬЕР (машинальными движениями надевает жилет). Спасибо. Я больше ничего не хочу. (Явно нуждается в отдыхе.)

ЭЛЕОНОРА. Хорошо. Я ей скажу.

Стоит возле края стола посреди комнаты, пока Робеспьер, взбешенный своей слабостью, смачивает лицо одеколоном; потом оборачивается и поправляет прическу перед зеркалом. Наконец решается.

Максим… дело Дантона принимает дурной оборот?

Он поворачивается к ней очень медленно, застывает в пугающей неподвижнености. Элеонора опускает глаза. Почти шепотом.

Ну скажи мне, Максим.

РОБЕСПЬЕР (глядя на нее безо всякого выражения). С чего ты взяла? Ведь газеты…

ЭЛЕОНОРА (тяжко пожимает плечами). Газеты! Это газетам-то верить! (Краткая пауза. Он ждет, как изваяние; наконец она поднимает глаза.) Максим, никогда еще в час опасности, в пору тягчайших кризисов, никогда ты не выглядел так, как теперь.

РОБЕСПЬЕР (снова поворачивается к зеркалу с недоброй, сухой усмешкой). Что ж, коли ты судишь о политической ситуации по моему внешнему виду!

ЭЛЕОНОРА (как бы обращаясь к себе). Но ведь это самый верный способ.

РОБЕСПЬЕР (оборачивается внезапно и стремительно. Бледен, лицо слегка подергивается. Приглушенным голосом). Лео… мое терпение сегодня на исходе. Пожалуйста, не дразни меня.

ЭЛЕОНОРА (вдруг подходит к нему. Маскирует тревогу под ясной, насмешливой улыбкой). А ты пожалей меня. Сам знаешь, что такое тревога… (Хватает его за плечи.) Да что с тобой такое?!

РОБЕСПЬЕР (глядя в пол). Этот процесс – рискованная дуэль, однако я почти уверен в победе. Пока Конвент не теряет головы, пока у меня есть власть над клубом, до тех пор мне не о чем беспокоиться.

ЭЛЕОНОРА (уронив руки, смотрит в стену). Как ты меня утешил… (Стук в дверь. Подбегает к двери, забирает поднос, продолжает.) Этого достаточно. Больше ничего не надо.

РОБЕСПЬЕР (подходит к столу в центре комнаты, но не садится). Спасибо тебе. (Смотрят друг на друга, оба спокойны.)

ЭЛЕОНОРА (не выдерживает, наполовину шепотом). В таком случае откуда это выражение… отчаяния?

РОБЕСПЬЕР (даже вздрогнул. Гневно сдвигает брови; тут же берет себя в руки). У меня есть свои заботы, дорогое дитя. (Берет чашку с бульоном в обе руки, однако не поднимает, поскольку слишком горячо.)

ЭЛЕОНОРА (горько улыбнувшись одними губами). В самом деле?! А разве у тебя был хоть один свободный от забот час, сколько я тебя знаю?! (Горячее и тише.) Год тому назад ты целую долгую неделю был на волосок от гильотины… и ты не смотрел на мир так… (Еще тише.) Как…затравленный.

РОБЕСПЬЕР (с почти веселым смехом). Бог мой! Гильотина! (Поднимает чашку и дует на бульон.)

ЭЛЕОНОРА (теперь мягко). Максим, ударь меня, если хочешь. Но я с места не сдвинусь, пока ты мне не скажешь.

РОБЕСПЬЕР (вздыхает с наигранным терпением; облокачивается на стол, широко расставив руки). Женщина, мне ничто не угрожает. Ничто. Только… (Опускает голову. В этом состоянии слабости и депрессии он не в силах сопротивляться искушению поделиться с кем-нибудь другим китайской пыткой, которую он испытывает от одной мысли. Монотонно.) Дело Дантона – это дилемма. Если мы проиграем, то всей Революции конец. А если выиграем… то, вероятно, тоже. Пять лет борьбы, страданий, бесчисленных жертв… все – прахом…

Склонившись над столом с вытянутой шеей, некоторое время смотрит в бесконечность перед собой. Дышит медленно; его спокойное лицо выражает концентрацию, напряжение и восхищенный ужас – поразительное выражение, присущее ему на последнем портрете в профиль. Наконец, спокойно закрывает глаза и выпрямляется.

Мне не следует этого говорить. (Поднимает чашку и пьет. Отставляет ее в сторону. Веки и ноздри у него вздрагивают. С почти набожным выражением.) Я возвращаюсь к жизни.

ЭЛЕОНОРА (внимательно разглядывает его). Подобные мысли – типичный признак изнеможения, Максим.

Глубоко вздохнув, Робеспьер продолжает пить.

РОБЕСПЬЕР (вытирает рот. Голосом восставшего из мертвых). Будем надеяться, что ты права… хотя… Как бы там ни было, пока этот бес не мешает мне работать, то и невелика беда. (Смотрит на часы и присвистывает.) Надо торопиться. Сердечное тебе спасибо; мне значительно лучше. (Берет приготовленный галстук, ловко обматывает им шею.)

ЭЛЕОНОРА (проверяет состояние приготовленных манжет). В клуб?

РОБЕСПЬЕР (завязывает галстук). Да. (Надевает фрак.)

ЭЛЕОНОРА (с любопытством). Послушай, это правда, что как раз сейчас председательствует Лежандр?

РОБЕСПЬЕР (пристегивает жабо перед зеркалом). Ммм… (Закончив, прикрепляет манжеты.)

ЭЛЕОНОРА. Но тебе хотя бы не создают трудностей?

РОБЕСПЬЕР (занят правой манжетой). Вот уже три дня, как никто не создает мне трудностей – пока я на них смотрю. (Стук в дверь. Не поднимая глаз.) Войдите.

ЭЛЕОНОРА. Значит, до завтра, Максим.

Прощаются кивком. В дверях Элеонора расходится с Барером и Фукье.

БАРЕР и ФУКЬЕ. Добрый день.

РОБЕСПЬЕР (застегивает последнюю пуговицу. Не поднимает глаз). Здравствуйте. Ну что там? (Наконец отрывает глаза от рукава и смотрит на посетителей. Пожимают друг другу руки.) О, это вы, Фукье? Если не ошибаюсь, мы впервые встречаемся в частном порядке. (Утвердительный кивок обвинителя.) Присаживайтесь.

Садятся. Он стоит перед ними, оглядывая свои чулки и башмаки. Обнаруживает пятно прямо над коленом, берет щетку и счищает его, продолжая говорить.

Барер, рад вас видеть. Пожалуйста, шепните Комитету безопасности, чтобы обратили особое внимание на тюрьмы. Арест Дантона должен был подействовать на других как тревожный набат. Без сомнения, они организовываются и составляют заговоры. А нам только не хватало восстания политических заключенных в столице.

БАРЕР (робко). Вы полагаете?..

РОБЕСПЬЕР (выпрямляется). Еще как полагаю.

Барер широко раскрывает глаза, скорее удивленный, нежели задетый таким тоном. Робеспьер нетерпеливо садится, подперев руками голову, которую держит прямо.

Зачем вы пришли?

ФУКЬЕ. Робеспьер, этот процесс принял опасный оборот. Дантон приводит галереи в неистовство. Вместо того чтобы отвечать на обвинения, он сыплет громкими фразами и нападает на правительство. И это действует, Робеспьер! Он уже настолько уверен в публике, что сегодня посмел вызвать своих обвинителей на суд общественного мнения. Ход сегодняшнего заседания был до того… беспокоен, что если так и дальше пойдет…

РОБЕСПЬЕР (не шевелясь). Если так и дальше пойдет, друг мой, то назавтра Франция, со всех сторон оцепленная войсками, проснется без правительства и со столицей, занятой врагом.

ФУКЬЕ (с силой). Итак, Робеспьер?!

РОБЕСПЬЕР (облокотился на стол, наклонившись над ним. Говорит спокойно, как будто о чем-то очевидном). Итак, Фукье, три дня истекли сегодня; завтра Дантон должен умереть.

ФУКЬЕ (подавшись назад в кресле, гневно сдвигает брови). Какой же это ответ?

РОБЕСПЬЕР (по-прежнему спокойно). Завтра смертный приговор должен быть объявлен, Фукье. Ваше дело обосновать его и вынести. О последствиях позаботимся мы.

ФУКЬЕ (не может прийти в себя). Поймите, влияние Дантона на массы превосходит наше. Нас поддерживают закон и совесть; его – ничего, но на его стороне все. Если только он завтра опять начнет…

РОБЕСПЬЕР (comfortably[55]). Лишите его слова.

ФУКЬЕ (рванувшись вперед). Обвиняемого?! Народ разорвал бы нас – и поделом!

РОБЕСПЬЕР. Народ проникся бы… проникнется к вам уважением. Самое время, прокурор! Дантон вызывает нас на суд общественности? Прекрасно! Чем его откровения могут нам повредить? (Отходит от туалетного столика и оглядывает свой туалет в зеркале со всех сторон.)

ФУКЬЕ. Есть еще кое-что… (Осторожно, неуверенно.) Вчера мы направили в Конвент письмо, содержащее требования обвиняемых. Мы послали его напрямую в Комитет спасения… (Смотрит на товарища.)

БАРЕР (в ужасном смятении). Почему… куда же… что….

РОБЕСПЬЕР (медленно возвращается и садится на стол). Что с ним случилось? Я его похитил. Оно у меня в кармане. (Хлопает себя по бедру.)

БАРЕР (оторопело, невинно). За-чем?!

РОБЕСПЬЕР (очень спокойно, но с несколько большим нажимом). Потому что не хочу, чтобы Конвент решал столь важный вопрос без моего контроля.

ФУКЬЕ (неподвижен, побагровел, жилы на лбу вздулись, как веревки). Робеспьер, это цинизм деспота.

РОБЕСПЬЕР (по-прежнему мирно). Я взял на себя ответственность за то, чтобы Дантон предстал перед судом. Кто возлагает ответственность, тот вручает и пол-но-мо-чия. Конвент ответит на ваше письмо, когда узнает, что об этом думаю я. Я прочту его – если прочту, – когда настанет подходящий момент.

БАРЕР. Но теперь ведь каждая минута!..

РОБЕСПЬЕР. Ответ Конвента, если он последует, будет отрицательным.

ФУКЬЕ. Но это извращение закона столь позорно, что должно всколыхнуть даже самых равнодушных.

РОБЕСПЬЕР. Если мы отступим хоть на дюйм, мы пропали. (Чуть мягче.) Я понимаю вас, Фукье. Однако закон всеобщего блага нейтрализует любые параграфы. Если вы считаете уничтожение Дантона на таких условиях беззаконием, то должны это беззаконие осуществить.

ФУКЬЕ (встает с истинным достоинством). Робеспьер, я судья, а не палач у вас на службе.

РОБЕСПЬЕР (продолжает сидеть на столе, однако уже в застывшей позе). Не у меня, но на службе у общества вы действительно палач. (Фукье слегка отступает, ошеломленный.) Мы выдаем вам врагов Республики, которых надо уничтожать, а не судить.

Фукье задумчиво садится.

БАРЕР (дрожит от нервного возбуждения). Бога ради, подумайте хорошенько! Дантон уже три дня восстанавливает Париж против нас. Куда же дальше провоцировать и без того разъяренные массы?

ФУКЬЕ (выйдя из задумчивости). Именно. Повторяю: вы не видели, что творится. Мы должны пойти на какие-нибудь уступки, чтобы вообще удержа…

РОБЕСПЬЕР (соскользнув со стола, как змея). Только посмейте выразить сомнение еще хоть словом, и я отправлю вас в тюрьму прямо из суда. Предупредите коллег – это касается вас всех. Комитет безопасности наблюдает за вами. У Вадье на каждого наготове ордер. (Тише.) Довольно жеста или взгляда.

Фукье смотрит ему в глаза, стиснув челюсти.

БАРЕР (негодующе). Но Робеспьер, суд не может отправлять свои функции под угрозой террора!

РОБЕСПЬЕР (откидывает голову со смехом, открывающим сверкающие зубы). Вот и посмотрим, как он не может! Террор, господа, это закон всеобщий! (Бареру.) Теперь вы начинаете понимать мое продолжительное сопротивление, а? (Смотрит на часы. Посетители встают.) Я опаздываю. O, bother![56] (Хватает шляпу и перчатки.) Я достаточно разъяснил вам ситуацию?

ФУКЬЕ (иронически). О, более чем. Я вас понял. (Посерьезнев.) Вы можете рассчитывать на безоговорочное повиновение.

РОБЕСПЬЕР (на бегу к двери подает ему руку). That’s the style[57]. (С Барером, который стоит поодаль, прощается кивком.)

ФУКЬЕ. Желаю вам, чтобы ничей кинжал не достал пока до вашего сердца… но только ради государства.

Робеспьер разражается звонким, приятным смехом; исчезает.

БАРЕР (направляясь к двери, задумчиво, шепотом). Зато я отныне ему этого не желаю.

Фукье бросает на него проницательный взгляд, без тени удивления.

ДЕЙСТВИЕ V

КАРТИНА 1

Консьержери – тюрьма средневекового типа. Камера, сообщающаяся с соседней посредством решетки вместо двери. Четыре койки: две в глубине и по одной у каждой стены. Делакруа сидит на койке; Демулен стоит на столе, за которым читает Филиппо, и смотрит на закат через слуховое окошко.

ГОЛОС ВЕСТЕРМАНА (из соседней камеры). Я уже три дня голову ломаю… Эй, вы там уже спите?

ДЕЛАКРУА (подскочив к решетке). Сегодня спать? Завидую тем, кто на это способен!

ГОЛОС ВЕСТЕРМАНА. …голову ломаю, могут ли они доказать мое уча…

ГОЛОС ЭРО (слышно, как он спрыгнул с койки. Яростно). Ни про кого они не могут ничего доказать! Абсолютно ничего! Так что им придется подделать доказательства!

ДЕЛАКРУА. Фукье давно бы уже заткнул Дантону рот, кабы было чем… хотя… (Стоит задумавшись, чешет в затылке.)

ГОЛОС ЭРО. Ради Бога, не делайте этого!..

Камилл спрыгивает и подходит.

ДЕЛАКРУА (в изумлении опускает руки). Чего?

ГОЛОС ЭРО. Ничего… ничего. Все уже в порядке. (Нервно рассмеявшись.) Я так волнуюсь, что со мной вот-вот будет припадок!

КАМИЛЛ. Я тоже. Меня шатает от усталости, а я не могу усидеть на месте.

ГОЛОС ЭРО. Три дня кряду по восемь битых часов в этом ревущем и воющем аду – кто бы такое выдержал!

ГОЛОС ФАБРА. Братцы, усталость – это ничего: нас мучит надежда.

Преувеличенно неистовый протест.

ГОЛОС ВЕСТЕРМАНА. Глупая болтовня!

КАМИЛЛ. Что за идея!

Из-за наступления сумерек Филиппо откладывает книгу и боком садится на свою койку – ближайшую к двери, – откинувшись и опираясь на локти.

ДЕЛАКРУА. Знаешь, Фабр, а ты ведь правду сказал. Пока я полагал, что нам конец, – спал как сурок. Но с тех пор, как смотрю на успехи Дантона, – глаз не могу сомкнуть. Все прикидываю и прикидываю наши шансы ночь напролет. Так и впрямь впору спятить!

ГОЛОС ЭРО. О да, этот Дантон наконец-то показал, на что способен. Чтобы со скамьи подсудимых – за один-единственный час – буквально загипнотизировать публику и превратить ее в свое оружие – тут, господа, нужен… гений.

КАМИЛЛ. То-то Трибунал уже капитулирует! Он ведь согласился вызвать нам свидетелей, а известно, что это…

ГОЛОС ФАБРА. Ну, ну; не согласился, а только предоставил решать Конвенту.

ДЕЛАКРУА. Два дня назад! А ответа нет до сих пор!..

КАМИЛЛ. Ну и что из этого?! Не может же Конвент отказать. Значит, выходит то же самое!

ГОЛОС ВЕСТЕРМАНА. Друзья мои… а вы знаете, что сегодня истек третий день?..

Красноречивое отсутствие ответа.

ДЕЛАКРУА (после мрачной паузы). И зачем ты напоминаешь?! Бьюсь об заклад, что с самого утра каждый из нас тщетно пытается об этом забыть…

Снова тишина.

ГОЛОС ЭРО (со значительным запозданием). Мужайтесь, друзья! Общественное мнение нас поддерживает. Трибунал уже еле держится. Они не могут…

ГОЛОС ФАБРА. Знаешь, чего я опасаюсь? Трибунал не решается осудить нас из-за народа – но из-за Комитета не смеет и освободить. Пока одна из чаш не перевесит, мы можем провести в подвешенном состоянии несколько недель.

Тихие возгласы, выражающие испуг и ошеломленный протест.

ФИЛИППО (неожиданно, без единого движения). Опасаться нечего. Три дня прошли – завтра нам вынесут смертный приговор. (Все повернулись к нему, разом онемев. Гробовая тишина.) Даже если Трибунал окажется не в состоянии взять слово, приговор он вынесет.

К остальным возвращается дар речи, однако голоса у них дрожат.

…..

ГОЛОС ВЕСТЕРМАНА. Это еще что? И почему же?

КАМИЛЛ. Стыдитесь! Или нам еще недостаточно тяжело?!

ГОЛОС ЭРО. Будьте так любезны, перестаньте портить нам настроение!

…..

ФИЛИППО. Провокации Дантона дискредитируют правительство. Робеспьер не был бы Робеспьером, если бы стал это терпеть.

ГОЛОС ФАБРА (немного погодя). О, как я завидую этой вашей уверенности!..

ДЕЛАКРУА (задумчиво). Вы правы, Филиппо. Какой смысл опьяняться иллюзиями? Общественное мнение, говорите? Да что мы, отрезанные от мира в застенке Трибунала, знаем об общественном мнении вне этих стен?! Что делается в городе?! Какие намерения у Робеспьера? Как…

ГОЛОС ВЕСТЕРМАНА. Робеспьер! Везде и всегда Робеспьер! А ну его к черту…

Врывается Дантон. Они помимо воли обступают его.

…..

КАМИЛЛ. Жорж! Есть новости?..

ГОЛОС ЭРО. Что происходит в городе, Дантон?

…..

ДАНТОН. Новости… да еще какие! Черт, нет ли тут у вас где свечи? Ага. (Нашел и зажигает.)

ГОЛОС ЭРО (смутно видимого сквозь решетку). Фу, ну и дыра! Как можно запихивать сюда людей… еще живых!..

ДАНТОН. Утешься, завтра мы вернемся домой.

…..

ДЕЛАКРУА (отворачивается). Э, знаешь что, кончал бы ты это уже.

ГОЛОС ЭРО. Ох, держи нас, Дантон! Без тебя мы идем ко дну!

…..

ДАНТОН (с довольным смехом). Ну что, воспрянул Дантон, а?! (Тише.) Итак, послушайте: лига тех, кому грозит опасность, растет на глазах…

ГОЛОС ВЕСТЕРМАНА. Подойди-ка поближе, Дантон!

Придвигаются к решетке. Филиппо остается без движения до самой минуты, когда все лягут спать.

ДАНТОН (энергичным полушепотом). Твоя жена, Камилл, ведет пропаганду и собрала уже четыре тысячи двести livres…[58]

КАМИЛЛ (в радостном изумлении). Люсиль!.. (Во внезапном страхе.) Ох, но зачем ты ее…

ДАНТОН. Она-то уж о себе позаботится, мой мальчик. Бойд и несколько других банкиров предлагают главному из Комитетов двенадцать тысяч. Завтра ребята из предместий оцепят Трибунал тайным кордоном. Парис привлек на нашу сторону три секции, а это означает девять пушек, братцы. Политические заключенные уже всюду организовались…

ГОЛОС ФАБРА. А во главе этих организаций – филеры. Как же, знаем.

ДАНТОН. Хоть бы и так! Филеры отлично знают, кому сейчас надо служить. Но все это…

ФИЛИППО (голосом, подобным удару кнута). Господа!

Они молниеносно рассредоточиваются. Надзиратель приносит воды и уходит.

ГОЛОС ЭРО (среди испуганного гула). А может, он стоит под дверью?!

ФИЛИППО. Нет. Я слышал шаги издалека.

Успокоенные, собираются снова.

ГОЛОС ВЕСТЕРМАНА. Ну и? Ты начал…

ДАНТОН. Итак, завтра в полдень к нам на помощь придет генерал Савиньи с пятью тысячами человек!

Приглушенные возгласы, изумленные и обрадованные.

ГОЛОС ЭРО. Ой… точь-в-точь такие же слухи, слово в слово, ходили перед казнью короля. А потом ни…

ДАНТОН (яростно). Ты что, не знаешь разницы между слухом и зна-ни-ем?!

ДЕЛАКРУА (внезапно). Дантон, такой несусветный вздор разгадает любой ребенок. И зачем ты нас морочишь, дружище?..

ДАНТОН (с трудом сдерживает гнев). Осел, будь у тебя хоть крупица разума, ты наперед знал бы, что так и должно было случиться! Спасение мое… наших голов – вопрос жизни и смерти для всего государства! И ты удивляешься, что Франция нас защищает?!

ГОЛОС ФАБРА. Преувеличение портит лучшие козыри, Дантон. К тому же ты забываешь, что три дня назад Франция перестала быть хозяйкой своей воле. Издав обвинительный декрет, Конвент de facto передал абсолютную власть в руки Робеспьера. И ты полагаешь, что это сделает того уступчивым?..

ДАНТОН. Но в том-то все и дело! Хе-хе! Максим оказал мне нешуточную услугу, годами систематически концентрируя власть: теперь мне остается лишь принять у него из рук… готовую диктатуру!

Сенсация. Тишина.

…..

КАМИЛЛ (horrified[59]). Значит, ты и правда!..

ГОЛОС ФАБРА. Это каким же чудом?!

…..

ДАНТОН (все больше загораясь). Завтра, братья, грядет великий финал! В полдень нас вынесут из суда на руках; а вечером Робеспьер, Сен-Жюст и Бийо, объявленные вне закона, отойдут ко сну в негашеной извести. И Франция увековечит этот день как второй гражданский праздник.

КАМИЛЛ. Нет, Жорж. Робеспьеру ты сохранишь жизнь. Ты должен доказать, что более велик, чем он!

ДАНТОН (с внезапной холодной сосредоточенностью). Его… следовало бы повесить. Гильотина слишком хороша для него. Нет. Ты прав, малыш, я сохраню ему жизнь – да будет она долгой – только при условии, что он проведет ее… в Кайенне.

Протест Камилла.

ГОЛОС ФАБРА. Жорж! Ты хоть уверен, что завтра будет конец?

ДАНТОН (снимает башмаки). Так же уверен, как и в том, что выиграю!

Ложатся спать.

ГОЛОС ЭРО. Что ж… как бы там ни было, попробуем уснуть. На будущее нам так или иначе не повлиять.

Какое-то время стоит тишина.

КАМИЛЛ (немного подумав, страстно). Нет, Жорж, я в тебе не ошибся. Максим тебя не зна…

ДАНТОН. Я полагаю, так и есть! Думаешь, напал бы он на меня хотя бы со спины, если бы знал меня? Но все равно я ему благодарен. Своей подлостью он пробудил меня от апатии.

КАМИЛЛ (захвачен мечтой). Ты велик, Жорж! Ты – сила, и ты – гений. В твоих руках диктатура станет для Франции спасением.

ДАНТОН (тоже размечтавшись). Я раздавлю революцию железным кулаком…

КАМИЛЛ. Чтобы республика наконец смогла процветать!

ДАНТОН (тихо). На всех пяти континентах… мое имя… впереди имен великих коронованных гениев! Великолепие… воскресшее божественное великолепие Людовиков… вокруг моей маленькой, умненькой Луизы… (Внезапно разражается смехом; громче.) А я-то думал, что мир мне опротивел! Мне казалось, будто я по горло сыт борьбой, наслаждениями и властью! Я – Жорж Дантон – устал от жизни! Боже правый!

ДЕЛАКРУА (сонно). Этот гимн на два голоса убаюкивает, как сказка…

ДАНТОН (смехом маскирует обиду). Ну теперь надо набираться сил на завтра. Доброй ночи!

Сонное бормотание в ответ. Дантон протягивает руку к свече.

КАМИЛЛ (нервно). Нет! Жорж, прошу тебя, не гаси!..

ДАНТОН (с вытянутой рукой). Это почему?

КАМИЛЛ. Тут так жутко… оставь ее, заклинаю тебя! (Дантон пожимает плечами и ложится лицом к стене. Немного погодя, робко.) Жорж…

ДАНТОН (от стены, полностью изменившимся голосом, резко). Чего?

КАМИЛЛ. Жорж, скажи мне правду: ты и в самом деле веришь, что… что мы победим?..

ДАНТОН(уже овладев собой). Дурачок! Я не верю, я знаю! Это не вера, а здравый смысл!

Тишина; мерное дыхание четырех человек, которые пытаются уснуть. Немного погодя Дантон осторожно, как можно тише, поворачивается и приподнимается на локте, глядя на свечу. Потом начинает разглядывать свою руку; делает несколько движений кистью и предплечьем. Осмотрев колено, резким движением поджимает ноги и снова их вытягивает. Вдруг неподвижно распластывается на спине – чтобы тут же панически дернуться и сесть на краю койки. Пристально разглядывает товарищей. Он полагает, что все спят, – поэтому не замечает, как Делакруа потихоньку приподнял голову, взглянул на него со своей характерной усмешкой и отвернулся к стене.

(Очень медленно, шепотом.) Тебе следовало бы дать в морду, братец Дантон, покуда эта морда еще держится на плечах. (Непроизвольно поглаживает себя по горлу, охваченный чем-то вроде благоговейной любви к этой гладкой, плотной, неповрежденной поверхности… осознает это и отдергивает пальцы. Подпирается кулаком, поставив локоть на колено.) Идиоты. Покраснела она! Ну конечно! Кожа и должна краснеть от удара… только с чего бы ей его чувствовать, идиоты! (Умолкает и ненадолго смягчается.) Кожа… женщины…[60] (Пауза. Внезапно начинает щекотать себе затылок. Перестает; сцепив пальцы вокруг колена.) Ощущение приятного холодка. Так он сказал. Доктор чертов. (Ощупывает голову, обхватывает челюсти, экстатически прикрывает глаза.) Приятного… холодка! (Разражается смехом и рыданиями, ломает руки, прижимается лбом к локтевому сгибу, тяжело привалившись к подушке. Голосом, охрипшим от смеха и страдальческой ярости.) Да пропади он пропадом!

ФИЛИППО (лежа навзничь, подложив руки под голову; вдруг вполголоса). Дантон.

ДАНТОН (окаменел. На несколько секунд затаил дыхание, потом с ненавистью). Что вам угодно?

ФИЛИППО. Подойдите. Я не хочу кричать.

ДАНТОН (всей душой жаждет компании, подходит). Говоря со мной, сударь, вы испачкаете себе рот. (Однако уже присаживается на край койки Филиппо.)

ФИЛИППО. Мы в приемной могилы, коллега. Тут…

ДАНТОН. Да что это с вами, черт возьми?! Конечно, я сейчас несколько преувеличил, но у нас и правда серьезные шансы…

ФИЛИППО. Может быть. В любом случае жизнь личная здесь прекращается. Все чувства остывают. Меня уже пронизывает великое безразличие, неподвластное времени. Помиримся, Дантон.

ДАНТОН. Как, мне, грязному мерзавцу, вы хотите пожать руку?!

ФИЛИППО. Это мирские понятия. Без сомнения, вы одна из причин эпохальной катастрофы, что вскоре постигнет страну. Но отсюда… я вижу в ней лишь одну из тех негативных фаз, что биологически неизбежны в жизни обществ. Но вы… и я… (Его улыбка подрезает крылья гордыне Дантона.) Не будем же смешны, коллега. (Протягивает руку.)

ДАНТОН (подает свою). Что ж, ладно… с той, разумеется, оговоркой, что наше возможное… возвращение в мир живых аннулирует этот мирный договор.

ФИЛИППО. Тем лучше, раз вы это сознаете.

ДАНТОН (поднимается, однако предпочел бы остаться). Это все?

ФИЛИППО. Нет. Дантон, знаете ли вы, что если бы вы не провоцировали суд – безо всякой, впрочем, пользы, – то девять человек получили бы возможность спастись? Более половины ваших товарищей?

ДАНТОН. Это мне нравится! Девять посредственных болванов! Один час моей жизни стоит больше, чем девять их пустых существований, вместе взятых! И ради них я должен был…

КАМИЛЛ (кричит сквозь сон). Подожди!.. Это не тот ключ, подожди! Не уходи! О-о-о, подожди!!!

Свеча догорает и гаснет.

ДАНТОН (наклоняется к Филиппо. Вдруг поразительно искренним тоном – тихо, страстно). Девять человек… Сударь, я бы поставил Францию с ног на голову, я пожертвовал бы сыновьями, даже женой, лишь бы отравить Робеспьеру жизнь. Пусть я умру, хорошо, но он – убийца, – он мне за это заплатит. Безо всякой, говоришь, пользы?! Сударь, моим голосом в Трибунале определяется будущее этой рыжей ирландской мартышки. По глазам черни, которой я диктую мысли, я уже вижу, как всходит моя месть. (Разражается тихим смехом.) А бестия дорвалась-таки наконец до власти, ох и дорвалась! Ну да я уж постараюсь, чтобы ему жилось теперь послаще и повеселей!

КАМИЛЛ (издает вопль). Хорошо… на всё… на всё, только прости меня!

ДАНТОН (свирепо). Я… я, Дантон… чтобы я дал убить себя безнаказанно, как какой-то глупый деревенский рекрут… чтобы я позволил мирно пожинать плоды этого преступления… и все ради каких-то там девяти тупиц?! Пойди я на это… то и впрямь стоил бы не больше, чем они.

ФИЛИППО. И все-таки чем вам так уж мешало спасение этого мальчугана, которого вы безо всякой на то причины толкнули на самоубийство?..

ДАНТОН (презрительно взглянув на Камилла). А что, надо было доставить Робеспьеру удовольствие? Впрочем, для самого Демулена лучше уж умереть, чем опять торговать собой.

ФИЛИППО (поначалу попросту не понимает; вдруг разражается грустным смехом). Ох, Дантон, Дантон!

ДАНТОН (уязвленный, возвращается к себе). Спокойной ночи.

КАРТИНА 2

Comité de Salut Public, утро 16 жерминаля[61]. Барер, Карно, Колло, Робеспьер, Сен-Жюст.

КАРНО. Робеспьер, это противозаконно.

КОЛЛО. Суд обращался к Конвенту, а не к тебе!

КАРНО. Узурпация власти всегда с этого и начинается!

КОЛЛО. Мы требуем, чтобы ты отдал нам это письмо. Его давно пора переслать. (Поддерживаемый Карно, протягивает руку.)

БАРЕР. Робеспьер, нельзя терять ни секунды! Они разнесут Трибунал!

КАРНО. На каком основании мы отказали бы им в свидетелях?!

КОЛЛО. Скорее!

РОБЕСПЬЕР (встал, очень бледен. Приглушенным голосом). Я не отдам этого письма, даже если вы примените силу. Особенно сегодня, когда правительство начинает терять голову.

КОЛЛО (теряет остатки терпения). Знаешь что!..

Его прерывает Бийо.

БИЙО (стремительно входит, сбрасывает плащ и садится). Робеспьер, правда ли…

РОБЕСПЬЕР. Что я перехватил ваше письмо? Да.

БИЙО. Нам очень повезло. Его надо уничтожить.

Остальные в негодовании вскакивают.

…..

КАРНО. Что все это значит?!

КОЛЛО. Зачем?! Что стряслось?

БАРЕР. Ну знаешь!

…..

БИЙО. Я был в Конвенте. Робеспьер, не показывайся там: галереи тебя линчуют. Во всем городе акции Дантона поднимаются с каждой минутой. Все хуже, чем я предполагал. Мы должны быть готовы к тому, что нас с минуты на минуты арестуют.

БАРЕР (в ужасе). Нас?! За что?..

СЕН-ЖЮСТ (поднимается; другу). Мне сразу пойти?

РОБЕСПЬЕР. Подожди. Значит, Конвент уже на стороне Дантона? Это неестественно. За этим кроется чья-то обширная кампания.

БИЙО.Этого я не знаю. Как бы там ни было, галереи точно обезумели – а в Конвенте это сегодня решает все. Фукье пишет, что не знает, сколько вообще еще продержится. Публика требует немедленного освобождения. О смертном приговоре и речи быть не может; в лучшем случае процесс и это опасное промедление продлятся еще незнамо сколько.

Всеобщее возбуждение. Робеспьер отодвигает кресло, начинает беспокойно расхаживать.

…..

БАРЕР. Послушай, Бийо! Они нас и вправду…

КОЛЛО. Но ведь они не могут нас арестовать!

КАРНО. И снова нам дышит в затылок анархия!

…..

БИЙО. Робеспьер, говори скорее, что делать?

РОБЕСПЬЕР (останавливается, смотрит в пол). Необходимо добыть декрет, который уполномочил бы председателя исключить Дантона из разбирательств.

Возбуждение нарастает.

…..

КАРНО. Исключить! Это был бы позор для суда!

БАРЕР. Вот так совет! А ведь это он во всем виноват!

КОЛЛО (сопровождает свои слова жестом). Пожалуйста – поди достань этот декрет. Сделай милость.

…..

БИЙО (раздраженно). Необходимо! О дорогой мой, отдать приказ – дело нехитрое. А теперь скажи-ка, как его исполнить?

РОБЕСПЬЕР (поднимает голову, беспомощно). Не знаю, господа. (Адский шум.) Пока я и сам не вижу выхода. Мы должны заручиться поддержкой якобинцев, может быть, даже секций – и ждать. Я знаю лишь одно: нам нельзя отступать.

КОЛЛО (сжимает перо, которое вертел в руках). Нет! Это уж слишком!

БАРЕР (исступленно). Робеспьер, пойми наконец, нам грозит гильотина!

КОЛЛО (угрожающе). И я не намерен ее искушать!

Лишенный всякого выражения, немигающий взгляд Робеспьера несколько обескураживает его. Стремительной чередой, почти как канон в музыке.

КАРНО. Мы проиграли, Робеспьер. Мы должны сдаться.

БАРЕР. Почему бы суду не освободить Дантона, как стольких других?

КАРНО. Ты сам говорил, что значат унижения, когда дело касается правительства?

БАРЕР. Давайте ретируемся безо всякого ущерба для чести!

КОЛЛО. Если мы покоримся, Конвент не тронет Коми…

РОБЕСПЬЕР (подойдя и ударив кулаком по столу). Довольно! (Неприязненная тишина. Дрожит. Приглушенным голосом.) Трусы! Революция избрала вас в вожди! Ретироваться? С честью, в деле Дантона! А чего стоит посрамленное правительство, даже если ему сохранили жизнь? На что Франции лакейский Комитет?! Гильотина! Велика беда! Ну да, друзья мои, естественно, мы отправимся под нож в случае поражения! Естественно, мы примем последствия! Как будто кого-то волнует, что будет с нами, если шайка Дантона дорвется до власти!

Сен-Жюст, напиши якобинцам и в секции. Я иду добывать декрет. Через полчаса вы узнаете, кого на сей раз ожидает гильотина.

…..

КОЛЛО (стукнув ладонью по столу). Нет. На это я не согласен.

БАРЕР. Распоряжайся своей жизнью, а не нашими!

КАРНО. Я теперь уже не знаю, что и думать…

БИЙО (встал. Хватает коллегу за плечо). Опомнись! Они сейчас проклинают тебя во всю глотку! Они тебе и пикнуть не дадут. Ты ухудшишь положение.

…..

РОБЕСПЬЕР. Э, не может все быть настолько скверно.

КАРНО. Или пойдем все вместе.

Встают; последним Барер.

КОЛЛО. Это бессмысленно, но если уж…

Вбегает Вадье, потрясенный, постаревший.

ВАДЬЕ. Подождите! Сначала послушайте!

Они останавливаются; все стоят.

…..

КОЛЛО. Что еще?!

БАРЕР. Трибунал уже не выдержал?

…..

Возвращаются на свои места, за исключением Робеспьера и Сен-Жюста.

ВАДЬЕ (сломлен. Старческим голосом). Мы окружены заговором, которым охвачен весь Париж.

Пауза.

РОБЕСПЬЕР. Я предчувствовал нечто в этом роде…

СЕН-ЖЮСТ. Паникерская утка! Берегитесь!

ВАДЬЕ (возмущенно). Утка! Вот уже три дня, как агенты во всех тюрьмах…

РОБЕСПЬЕР (зловеще). Ага, тюрьмы!.. (Поспешно обходит вокруг стола и садится.)

ВАДЬЕ (со стоном). А мы и не сообразили – ведь кто же мог предпо…

БИЙО (резко). К делу!

ВАДЬЕ (тяжело садится). Комиссар полиции Виштериш привел к нам сегодня утром заключенного Люксембургской тюрьмы Лафлота – он был представителем Республики в Венеции. Лафлот дополнил отчеты агентов.

Господа, контрреволюционный элемент куда могущественнее, чем мы полагали. Арест Дантона подтолкнул их к попытке переворота. Все узники организовались, а жена Демулена и родственники дантонистов расширили лигу в городе. Трое банкиров и множество частных лиц создали фонды. Они подкупают и подстрекают народ с небывалым размахом. Говорят, заговором охвачены сотни, а может, и тысяча человек…

БИЙО (понизив голос). Ну, ну, ну!

ВАДЬЕ. Повторяю, что слышал: на галереях Конвента, в суде, у якобинцев – всюду среди публики полно наемных подстрекателей. Трибунал окружен целым кордоном. Публика должна добиться освобождения обвиняемых; если это ей не удастся, то она отобьет их. Воспользовавшись неразберихой, другие откроют тюрьмы, вооружат заключенных и бросят их на Тюильри.

БИЙО (после паузы, в тишине). Венсан redivivus[62].

СЕН-ЖЮСТ. Возведенный в квадрат.

Вновь удрученное молчание. Робеспьер медленно облокачивается о стол, подпирает лоб руками.

КОЛЛО. Ну, Робеспьер. На сей раз тебе уже не подняться.

КАРНО. А на совести у тебя будет государственная катастрофа!

БАРЕР. И наши жизни.

Снова тишина.

БИЙО. И что теперь, Робеспьер? Что теперь?

РОБЕСПЬЕР (медленно отнимает руки от побледневшего лица). Что… а в чем дело-то?

Колло, Вадье и Барер разражаются язвительным смехом, в котором слышится ненависть.

…..

БАРЕР. В чем дело!

КОЛЛО (больно хватает его за запястье). Ты форсировал этот безумный процесс, ты! Ты навлек на нас беду! Ты и спасай нас теперь, будь прокляты твои амбиции!

…..

ВАДЬЕ (его сарказм так и светится, будто фосфоресцирующая гнилушка). Ну? И что теперь, а, диктатор?

РОБЕСПЬЕР (во внезапном приступе ярости напоминает ощетинившегося кота. Пальцы у него искривляются). Что теперь? Вы спасены, дурачье, радуйтесь! Гильотина вас миновала! Мы выиграли дело Дантона, Господи, милосердный Боже! (Срывается с места.)

СЕН-ЖЮСТ (пока Робеспьер, стоя у окна, вынимает платок и стучит зубами, борясь с рыданиями, говорит, чтобы отвлечь от него внимание). Очевидно, коллеги, что теперь Конвенту грозит опасность, а значит, он должен нас послушать. Говорю вам, всякое сопротивление прекратится, как только они узнают об угрозе. А общий фронт Конвента и якобинцев под предводительством Комитетов с легкостью подавит этот бунт.

Облегчение, знаменующее собой перелом.

…..

БАРЕР (радостно вскакивает). Ну конечно же! О, благословенный заговор!

ВАДЬЕ (распрямляется). Наконец-то я могу дышать.

КАРНО. Да. Правительство спасено. О!..

КОЛЛО (встает). Скорее, пойдем им скажем!

…..

Делают движение к двери.

БИЙО (осаждает их прыть). Гм… Сен-Жюст, если у этих людей есть хоть крупица разума, то они прежде всего обеспечили себе поддержку большинства в Конвенте.

Останавливаются и беспокойно переглядываются.

РОБЕСПЬЕР (отворачивается). Да ведь это не заговор, это ребяческий всплеск паники! Ты слышал: жена Камилла! Старики да женщины!

Остальные снова приближаются.

…..

БИЙО. Тогда тем более, Робеспьер, в чем дело?

БАРЕР. Ты сам говоришь, что этот заговор нас спасет, и тут же…

ВАДЬЕ (лукаво). Или тебе так сильно жаль Камилла?

…..

РОБЕСПЬЕР (обращаясь к Вадье, с жалостью). Камилла! Коллеги, неужто вы не видите, что означает этот заговор? На сей раз он нас спасет, и что из этого?

БИЙО (опускает глаза. Несколько приуныв). Да… я понимаю.

БАРЕР (взглянув на него). Ну, тогда я тебе завидую.

РОБЕСПЬЕР. Вы еще не поняли, Барер? Мы вступили на путь террора. Наш первый шаг! Лишь самое начало… а каковы последствия!.. Сотни человек, говорите… сотни человек… (Разражается приглушенным криком.) Нет! Этого я не знал… не предвидел… Боже мой! Нет… Нет!

ВАДЬЕ. Ну и кто же толкнул нас на этот путь, а? Кто в этом виноват?..

РОБЕСПЬЕР. Death and damnation![63] Пять лет кровавых трудов целого народа летят к черту, а он ищет виноватых! Никто не виноват, you blubbering idiot[64], мы должны были уничтожить Дантона, а теперь мы должны идти дальше, хотя отныне каждый шаг будет от-да-лять нас от цели!

СЕН-ЖЮСТ (беспокойно). Максим… думай, что говоришь!..

РОБЕСПЬЕР. Узнайте же и вы, что вас ждет! Теперь придется вырезать несколько десятков глупцов, которые позаимствовали этот заговор из комедии. Этой резней мы повергнем в неистовство тысячи. Попытки переворота посыплются одна за другой. Придется убивать, убивать, убивать дни напролет. Мы станем палачами. Народ проклянет нас. Революция станет пыткой… для народа!

Мир откатится назад, и все из-за нас. Вернутся все бичи прошлого. Их вернем мы, мы и никто другой! Придется без конца концентрировать власть, вплоть до…

БИЙО (слушал в величайшем напряжении. При последних словах бесшумно вскакивает на ноги). …вплоть до чего?..

КОЛЛО (коварно). Вплоть до диктатуры.

Робеспьер молчит, ломая руки.

БИЙО (в мертвой тишине – как выстрел, через стол Робеспьеру). Лжешь!!! (Сен-Жюст встает, бросает на него угрожающий взгляд.) Ты хочешь убить в нас веру, проклятый Иуда…

СЕН-ЖЮСТ (как удар хлыста). Молчи!

БИЙО. …чтобы мы не помешали тебе заполучить корону! Что такое Дантон рядом с тобой, гнусный отравитель?!

КАРНО (спокойно). Если ты поддался отчаянию, так пусти себе пулю в лоб, будь так добр, потому что ты опаснее бешеной собаки.

СЕН-ЖЮСТ (дрожит). Комедианты! Сначала поймите, что вам говорят! Любая скотина горазда возмущаться. Любая пустая башка взрывается, как только перестает пони…

РОБЕСПЬЕР (страдальчески сдвинув брови). Тише, Антуан! Ваша правда. Так говорить – преступление. Так думать – преступление… (Внезапно). Послушайте. Назначьте комиссию. Быть может – быть может, я все-таки виновен, а в таком случае еще можно было бы повернуть назад! Судите меня! Проверьте мою деятельность, мои речи – найдите точку, с которой я пошел неверным путем! Бийо, Сен-Жюст, Карно – вы ни в чем не уступаете мне. Судите меня! Исправьте вред, который я причинил! Без сомнения, это осуществимо, вы должны лишь…

БИЙО (поднимает руку, чтобы прервать его). Ты слишком уж торопишься на гильотину, дорогой мой. Приди в себя. Если ты и совершил кардинальную ошибку – сейчас в любом случае уже поздно. А мы еще не выиграли битву…

ВАДЬЕ (встает так, как будто его разбудили). Зато мы потеряли уйму времени. Робеспьер, идите в Конвент рассказать о заговоре.

РОБЕСПЬЕР (падает в кресло). Не могу. Я вдруг почувствовал себя смертельно усталым. У меня нет голоса.

СЕН-ЖЮСТ. Ничего страшного, оставайся. Я сообщу им – и сразу потребую декрет.

ВАДЬЕ. Какой?

БИЙО. Что Трибунал может исключить обвиняемых из разбирательств. (Встав.) Идем вместе.

ВАДЬЕ (поднимается вслед за ними). Ммм… а ведь гениальная идея. Я с вами. Я сам отнесу его в суд.

РОБЕСПЬЕР (поднимает голову, которая до сих пор покоилась на руках). А о том, что дантонисты требуют свидетелей, вообще не стоит упоминать…

Остальные многозначительно переглядываются.

КАРТИНА 3

Часть I

Революционный Трибунал. В глубине на эстраде суд, перед ним, на стоящих друг против друга скамьях, два ряда обвиняемых. Первый ряд: Дантон, Демулен, Филиппо, Делакруа, Фабр, Эро, Вестерман. Фабр в кресле, как главный обвиняемый, дабы подчеркнуть, что он симулировал «conspiration de l’étranger» – «иностранный заговор», находящийся в запутанной связи с шантажом Индийской компании и объединяющего всех обвиняемых, числом шестнадцать. Во втором ряду девять человек, среди них Шабо. Присяжные на скамье вдоль стен. Внизу, в пространстве, составляющем несколько метров в ширину, у стен отделенные от остального зала галереи, битком набитые публикой. Свободное пространство между барьерами вмещает около десятка стульев, но и здесь публика преимущественно стоит. Толпа состоит из частных лиц и агентов лиги. Последние вооружены, что они тщательно скрывают; рассыпавшись среди обычных зрителей, они знаками переговариваются друг с другом, а впоследствии и с Дантоном. Публика очень разношерстная. Женщины из двух различных классов – разумеется, имущественных – в пылком меньшинстве. Преобладающий пролетариат пребывает в зловещем расположении духа, поначалу выжидательном. Эти с энтузиазмом поддаются гипнозу Дантона, так как он играет на человеческой страсти к возмущению, – за исключением сторонников Робеспьера, среди которых женщин больше, чем в другой партии, и которых остальные в критические моменты высмеивают, третируют – словом, всячески обескураживают. Молодежь горячится шумно и совершенно бездумно: именно она передразнивает прокурора и первая начинает бомбардировать его бумажными шариками. Немного мещан, которые поддерживают обвиняемых с известным достоинством; несколько щеголей обоих полов – они развлекаются тем, что шутки ради подстрекают других в погоне за острыми ощущениями. Некоторая доля серьезных людей из различных классов; они сопротивляются в высшей степени эффективному внушению и предостерегают других.

Преобладающее настроение: выжидательное напряжение. Все знают, что сегодня четвертый день, и чуют приближение кризиса. Поначалу тон задают активные щеголи и молодежь: установка на ехидное веселье на фоне напряженной тишины.

ДОБСАН (обращаясь к Филиппо). Вы принадлежали к личным друзьям Дантона?

ФИЛИППО. Нет. Я присоединился к нему в последние недели на несколько дней…

ФУКЬЕ (ужасно охрип. На галереях еле слышное – да и есть ли оно – передразнивающее эхо). Но как раз это время и было решающим!

ФИЛИППО. Не спорю. Однако вскоре я убедился, что наши взгляды и цели значительно разнятся, и разорвал эту мимолетную связь.

ФУКЬЕ. Между тем факты указывают на то, что вашим атакам в вандейском деле отводилась роль в их заговоре – определенная и оплаченная из-за границы.

ФИЛИППО. О господа. Моя жизнь в вашем распоряжении, но от моей чести руки прочь!

Садится. Невнятный гул одобрения.

ДАНТОН. Ты жестоко ошибаешься, Фи…

Сохраняя молчание, толпа дрогнула – напряглась.

ФУКЬЕ. Вам не давали слова, Дантон!

Первое, очень приглушенное, однако отчетливое передразниванье и хихиканье. Негромкое шиканье, призывающее к тишине.

ДАНТОН. Не давали слова! Так отберите его у меня, давайте! Осмельтесь признать публично, что получили задаток за наши головы!

Толпа понемногу оживляется; ропот: «Набирает ход – тихо, слушайте!», голоса еле-еле повышаются до шепота. После каждой saillie[65] все более распространяющееся, однако пока еще очень сдержанное хихиканье и выражения одобрения.

Не дай себя надуть, Фукье: голова Человека Десятого Августа стоит, как ни крути, побольше тридцати франков!

ЩЕГОЛИ (вполголоса, с тем же общим настроем). Вот-вот – Совершенно верно! – Давай, давай!..

ФУКЬЕ. Вы называете себя Человеком Десятого Августа… (передразниванья становятся смелее и многочисленнее; раздраженное шиканье) но когда суд спросил вас, почему весь период подготовки вы просидели в деревне, а почти всю ночь переворота дома, то в свою защиту вы буквально ничего не…

РОПОТ (стал чуть громче; восхищенный, взволнованный). Ой, что сейчас будет… Начинается! Внимание! – Ты… нет, ты посмотри… – Посмотри на него!..

ДАНТОН. И ты, жалкий писаришка из Шатле, смеешь бросать вызов мне?! Думаешь, у меня, как и у тебя, настолько нет ни капли достоинства, что я стану марать себе рот, отвечая на твою вонючую клевету?!

Одобрение проявляется в виде гула; щеголи и молодежь веселятся, однако пролетариат угрюмо молчит. Два возгласа шепотом: «Браво, Дантон!» и «Давай, покажи им!».

ФУКЬЕ. Вместо фактов – пустые фразы. По каждому пункту одно и то же.

ДАНТОН. Ах, фразы? Послушай-ка, Фукье, благодарил бы на коленях Господа Бога, что я не соизволил пока разгромить твоих идиотских наветов… одним из фактов, которые мне известны! Кто выдумал, будто я сидел дома? Робеспьер! Тот самый Робеспьер… (Эрман неистово звонит в колокольчик до самого конца реплики Дантона) который десятого августа целые сутки не то что трясся дома, а вообще прятался в погребе, зарывшись в уголь!

…..

СМЕХ И ПРОТЕСТ (все еще вполголоса). Вот так отбрил! – Бесподобно! – Ложь! – Что за гнусная выдумка!

ЭРО. Ничего удивительного, что он завидует славе Дантона – это он-то, что позавидовал и похоронам Марата!

…..

В смехе и протестах слышатся более резкие нотки.

ФУКЬЕ (хлопает папкой по столу, когда Дантон снова открывает рот). Дантон! Мы потеряли три дня на ваши пустые крики… (Одобрительный гул во втором ряду.) Если не хотите отвечать, так замолчите в конце концов!

Агенты обмениваются взглядами; вновь воцаряется напряженная тишина ожидания.

…..

ДВА ГОЛОСА. Стой! Он имеет право говорить! – Не перебивать обвиняемых!

Нетерпеливое шиканье обескураживает протестующих.

ФУКЬЕ. Кто из вас может что-нибудь добавить в свою защиту?

…..

Среди обвиняемых внезапное волнение, испуг, переполох. Ропот, поначалу шепотом, перерастает в приглушенные крики.

ОБВИНЯЕМЫЕ. Как добавить?!. – Но я даже не начинал! – Мне вообще не дали сказать! – Что все это значит?.. Уже?! – Да ведь на ор Дантона ушло все время! – Три вопроса, и… – Что за дела?!.

ЭРМАН. Вашу защиту прервали, Филиппо.

ФИЛИППО (к негодованию остальных). Я сказал все, что собирался сказать.

ФУКЬЕ. Итак, никто?

Неистовый, уже несдерживаемый, отчаянный, хаотический протест.

ДАНТОН (вполголоса своим). Тихо… пускай перегнут палку!.. (Кое-как успокаивает свой ряд; тишина, нарушаемая негромким ворчанием.)

ЭРМАН (встает). Допрос обвиняемых окончен, предписанный срок истек вчера. А потому я спрашиваю вас, граждане присяжные, достаточно ли вы проинформированы?

Члены жюри беспокойно поглядывают на галереи, совещаются, выражают сомнение. Настроение публики меняется: с этого момента преобладают активный пролетариат и агенты. Серьезная упрямая агрессивность, пока что в форме напряженной готовности. Среди щеголей и тому подобной публики робость и нечто вроде дурного предчувствия.

…..

РОПОТ (первый – нервный, шепотом). Ах, уже… Ну, скоро увидим… О, а теперь внимание!.. (Второй – удивленный.) Как, уже?!.. Как это может быть? Как же так, они ведь едва начали!..

ОБВИНЯЕМЫЕ, ПЕРВЫЙ РЯД (шепотом). Ну, время близится… Ты дрожишь, не притворяйся! – Это от напряжения. – Все получится. Я совершенно спокоен. – Н-нну…

…..

РЕНОДЕН, ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ЖЮРИ (несмотря на то что некоторые выражают сомнение). Да.

Во время совещания, а также сейчас первые неуловимые признаки общения между Дантоном и агентами.

ДАНТОН (вскакивает, как если бы ответ Ренодена был паролем). Слушания закончатся тогда, когда закончу я!

Ропот во втором ряду. Новое потрясение в толпе, страстное и серьезное.

ЭРМАН (равнодушным жестом предоставляет ему слово, одновременно подавая знак жюри, которое с готовностью снова садится). Мы только что вас допрашивали, почему же вы сразу не заявили?

ДАНТОН. Франция! Ты дожила до дня, когда самые прочные столпы Свободы оказались смешаны с немецко-еврейским отребьем и брошены на позорную скамью!

Возбужденный, даже восхищенный шепот. Кое-кто улыбается, качает головой.

ШАБО (под недовольный гул в своем ряду, вполголоса). Кончал бы уже! Хвастал три дня кряду, и все ему мало!

ДАНТОН. Народ! Вся моя жизнь перед тобой как на ладони. Я был тебе товарищем и предводителем пять лет. (Волнение нарастает. Возбужденный шепот.) Мое имя запечатлено на каждой священной странице твоей истории. Во мне, Человеке Десятого Августа, Революция воплотилась в человеческий дух, у меня во лбу сияет знак Свободы! (Ропот, хоть и приглушенный, становится все яростней. Пульс явно участился. Первые аплодисменты – однако очень сдержанные, чтобы не заглушить оратора.) Вместе с тобой я сверг с пьедестала прогнивший трон… (аплодисменты, пока еще сдерживаемые напряженным вниманием, усиливаются) а из груды щебня, оставшейся после него, за месяц создал молодую державу! (С десяток явных одобрительных восклицаний.)

…..

ВОЗГЛАСЫ (пока очень редкие). Народ не забыл, Дантон! – Мы помним, товарищ!

ГОЛОС (неизвестно откуда). …С помощью восьмисот тысяч, которые испарились, не оставив квитанций!

…..

Угрожающий шум возмущения, немногочисленные робкие смешки.

ДАНТОН (со смехом). Вот он, уровень лжи, которой они хотят затмить славу моих заслуг! Граждане, я требую от вас ответа. (Всякий шум прекращается.) Предоставляет ли нам закон свидетелей защиты?

…..

ГАЛЕРЕИ. Да! Предоставляет! Да! Да!!

ФУКЬЕ. Дантон! Нельзя обращаться к галерее!

…..

Три или четыре человека робко его передразнивают. Смолкают при виде угрожающего молчания серьезных сторонников.

КРИКИ (отрывистые, требовательные). Тихо! – Не перебивать! – Пусть говорит!

ДАНТОН (через плечо). А ну покажи мне параграф! Ты забываешь, что этот суд учредил я! Хочешь меня поучить, да? (Перекрикивая колокольчик Эрмана.) Послал ли суд Конвенту наш список свидетелей?

ГАЛЕРЕИ. Да! Да-а.

ДАНТОН. Где они? На большинство вопросов мы ответим, только когда они придут! И по какому праву Эрман хочет закрыть слушания?

ВОЗГЛАСЫ (все более многочисленные). Верно! – Где свидетели? Суд не вправе отказывать! – Это их священное право! – Подать сюда свидетелей! – Сви-де-те-лей!

ФУКЬЕ. Конвент ответит так, как – и когда – сочтет нужным.

Слегка дезориентированные, люди утихомириваются: Конвент все еще священен.

ЭРМАН (дипломатичнее). Обвинение исходит от Конвента; как могут обвинители предоставлять свидетелей защиты?

На галереях еще тише; признают его правоту.

ДАНТОН. Вы слышали эту жалкую отговорку?! (Жидкий, неуверенный утвердительный ропот.) Французский народ! Из этой пародии на суд… (Звонок.) …я, Дантон, взываю к тебе! (Потрясение. Новое напряжение. Сосредоточенное молчание.) Меня, титана Революции, никто, кроме тебя одного, не вправе судить! (Приглушенное одобрение.) Раз Конвент медлит присылать свидетелей, я требую, чтобы здесь, перед трибуналом общественного мнения, предстали мои обвинители: оба Комитета. (Все напряженно затаили дыхание. Нечленораздельные выражения волнения, восхищения, одобрения – однако все еще вполголоса.) И тогда… (с нажимом) когда обе стороны выскажутся, ты, народ, решишь, кто из нас – я или же всемогущий Комитет спасения, – кто из нас виновен.

Открытые аплодисменты. Страстное волнение.

…..

КАМИЛЛ. И кто последний защитник Свободы!

ФУКЬЕ. Вы не имеете права провоцировать публику! (Голос изменяет ему и тонет в шуме.)

…..

Неистовый звон колокольчика. Аплодисменты в течение нескольких секунд переходят в бурю. Крик больше ничем не сдерживается, препирательства между противниками, нейтральные изумлены, обеспокоенны, испуганны и дезориентированны.

…..

СТОРОННИКИ. Вам ли говорить о правах! – Требуем присутствия Комитетов! Пусть Комитеты предстанут здесь! – Пускай явятся Комитеты! – Послать за Комитетами! – Легко обвинять за спиной! – Пусть Комитет взглянет в глаза Дантону! – Комитеты! – Комите-е-тыы!!!

НЕЙТРАЛЬНЫЕ. Чего они хотят?.. – Так ведь они правы. – Тут пахнет умышленным переворотом. Будем начеку! – Но это уже смахивает на мятеж! – Пошли отсюда, пока еще можно! – Бога ради, что здесь творится?! – Они что, рехнулись?!.

ПРОТИВНИКИ (немногочисленные). Опомнитесь! – Люди! Уважайте суд! – Это провокация, чтоб учинить бунт! – Это дело рук врага! – Остерегайтесь! – Вы защищаете заговорщиков и предателей!

…..

На них бросаются, затыкают им рты, даже бьют. Любопытные – например, Парис – залезают на кресла.

ЭРМАН (поднеся ладони ко рту). Слу-ша-ни-я за-кры-ты!!

Движение в густой толпе. Агенты, обменявшись знаками, проталкиваются за первый ряд соответствующей галереи. Те, кто стоял посредине, постепенно пробиваются вперед.

…..

ОБВИНЯЕМЫЕ. Это подлость! – Гнусность! – Мне и слова сказать не дали! – Нам затыкают рот! – Это не процесс, это бойня!

ДАНТОН (заметил Париса). Парис! Лети в Конвент! Кричи, что мы вызываем Комитеты! Что наш голос незаконно заглушают!

…..

Парис прокладывает себе путь.

ФУКЬЕ. Присяжные удаляются на совещание!

Половина встает, половина отказывается, так как не осмеливается. Яростная перепалка. Реноден, решительный, бесстрашный, тщетно пытается убедить остальных.

ДАНТОН. Люди! Этот процесс не что иное, как массовое убийство средь бела дня!

СТОРОННИКИ (голоса нейтральных и противников смолкают, частично потонув в шуме). Слышите?! – Это не суд, а резня! – Убийство! – Позор!!

Четверо жандармов становятся у края помоста. Под давлением Эрмана, Фукье и Ренодена жюри боязливо поднимается и следует за старшиной к двери налево. Толпа кидается в их сторону. Почти все кричат.

ТОЛПА. Стоять! – Ни шагу дальше! – Ни с места! – Мы не позволим! – Нельзя! – Слушаний не было! – Мы не дадим повторить второе сентября!!

ГОЛОСА (отчетливо, выкрикивают по очереди). Требуем немедленного освобождения! – Требуем освобождения безо всяких совещаний!

ХОР. Освободить, освободить, освободить сейчас же! – Освободить Дантона! – Всех освободить! – Да! Освободить всех! – Да здравствует Дантон!

ЭРМАН. Я вызову войска в зал!

Крик, рев, женский визг – теперь поднимается вой и свист. Члены лиги хватаются за оружие, все еще тайком.

…..

ВОПЛИ. Войска! Ну и вызывай! – Только попробуй! – Попробуй-ка, тронь нас! – Ужо вам, бандиты! – Чего ждешь, зови! – Испугались заключенных под стражей! – Трусы! – Трусы! – Убийцы!

ОБВИНЯЕМЫЕ. Разбойники! – Живодеры! – Головорезы, вам заплатило правительство! – Предатели! – Убийцы! Лакеи Питта!

Начинают обстреливать суд бумажными шариками. Люди берут с них пример. Вскоре швыряют уже все, что попадется под руку. Лига перестает таиться; в общем неистовстве большая часть толпы присоединяется к ним. Группируются вокруг вооруженных.

КАМИЛЛ. Народ! Нас убивают! Защити своих защитников!

…..

ДАНТОН. Смелее, братья! Сила в ответ на силу!

Жандармы готовы принять бой. Эрман не позволяет им взяться за оружие. По его знаку выбегает Пристав.

ТОЛПА (беснуется). Да здравствует Дантон! – Ура Дантону! Долой Трибунал! – Долой Комитет! – Долой, долой, долой Комитет! – На фонари! – Трибунал на фонари! – Комитет на гильотину! – На ги-льо-ти-и-ну!!!

ВЕСТЕРМАН (вскакивает на скамью). Мы бок о бок шли на Бастилию в ночь переворота – пойдем же вместе и сегодня! Ça ira![66]

При этих словах члены лиги подталкивают толпу вперед. Выламывают барьер и перепрыгивают через него, бросаются к эстраде. Обвиняемые ждали этого момента, чтобы смешаться с толпой. Видя, однако, что жандармы навели на них оружие, мешкают долю секунды, все еще на эстраде. Тогда солдаты молниеносно вступают и отрезают помост от публики. Толпа, отхлынув, застывает. В попытке бегства не принимал участия один Филиппо. Он остался в одиночестве на скамье, скрестив ноги, словно в гостиной.

Духовное единство массы нарушено. С этого момента ее пронизывает взаимное недоверие, которое, наряду с окончательным отрезвлением части публики, мешает ей заново объединиться и что бы то ни было предпринять. Обвиняемые, первый ряд, брошены обратно на скамью, теперь их сторожат.

…..

ДЕЛАКРУА. Ничего не поделаешь… мы проиграли…

ФАБР. На какой-то миг у меня даже появилась надежда…

ЭРО (смеется сквозь слезы). Ох… и устал же я.

КАМИЛЛ (негромко, дрожащим голосом). Не может быть! Народ нас не оставит!

ВЕСТЕРМАН (громко). Не дайте себя запугать! Мы тоже вооружены!

Судьи обмениваются многозначительными взглядами.

ДАНТОН. Комитетские предатели сорвали маски! Они хотят принудить вас к молчанию ружейными залпами!

…..

РОПОТ (1: изумление, возмущение). Что… штыки?! – Хотите стрелять по нам! В беззащитных людей!.. Хуже, чем при тиране! (2: энергичное одобрение.) Вот видите? Теперь нас вышвырнут. – Конечно, а что им еще делать? – Раз публика не умеет себя вести… (3: трезвые.) Люди, одумайтесь! – Дантон – агент Питта! – Это покушение на правительство, а вы, дураки, помогаете!

Запал угас. Толпа на глазах распадается изнутри.

ЭРМАН. Граждане, не теряйте головы! Ваши порывы на руку врагу!

Вокруг членов лиги, которые тщетно пытаются спрятаться, внезапно образуется пустота. Люди дезориентированны.

ФУКЬЕ (отчетливо в тишине). Господа присяжные, прошу.

Жюри выходит. Галереи.

…..

ПРОТЕСТ (вялый, неуверенный). Но… вы их не выслушали… – А свидетели? – Как же можно…

Робкий протест растворяется в зловещем молчании.

ОБВИНЯЕМЫЕ, ВТОРОЙ РЯД. Мы пропали! – Нам крышка! – И все из-за Дантона! Во всем виноват Дантон!

…..

ДАНТОН. Народ! У тебя на глазах убивают твоих самых верных друзей, а ты стоишь и смотришь?!

Галереи. Судорожное сотрясение, но уже очень слабое.

ЭРМАН. Дантон! Прекратите подстрекать, иначе я прикажу вас вывести! (По его знаку к Дантону приближаются двое жандармов.)

…..

РОПОТ УЖАСА. Как… обвиняемого?! – И правильно! Сам виноват! – Но это незаконно!.. – Тсс! Тише ты! – У меня голова уже идет кругом…

…..

ДАНТОН. Ты зашел слишком далеко, Эрман! До сих пор я молчал, теперь я скажу правду.

Воцаряется выжидательная тишина. Спор об удалении Дантона между Эрманом, который отговаривает, Фукье, который настаивает, и начальником подразделения, который колеблется. Два последних слова Дантон произносит в наступившей на мгновение тишине.

Знаете, почему им заплатили, чтобы они меня уничтожили? Потому что сегодня я единственная преграда между Робеспьером и королевской властью.

Галереи.

…..

РОПОТ (1: напряжение, вызванное этой сенсацией). Что… что… что он сказал?!. – Вы слышали?! – Робеспьер!.. – Королевская власть… – Тихо, внимание! – Но Робеспьер!.. (2: негодование становится громче.) Что за бесстыдная клевета! – Да ведь это он сам хотел влезть на трон!

Заговорщики, о которых забыли, набираются мужества. Осторожные знаки, взгляды.

ФУКЬЕ. Этой ложью ты сам себя губишь, Дантон! (Возвращается к разговору, то и дело прерываемому, чтобы послушать; впоследствии все более яростному.)

…..

ВОЗГЛАСЫ (с растущим любопытством). Не перебивайте! – Пусть говорит! – Мы хотим знать! – Говори, Дантон! Говори!

ДАНТОН. Робеспьер подбирается к трону уже пять лет! Как скряга жаждет золота, так он неустанно жаждал власти! До сих пор на страже стоял я один, пока не угодил в гнусные сети этого предателя!

Останавливается на пару секунд, чтобы оценить эффект. Галереи.

РОПОТ (все более разгоряченный). А знаете, может, это и правда… – Вот еще! Детские выдумки! – Да разве Робеспьер… – Гм, кто знает?..

ДАНТОН. Парижане! Покорители Бастилии! Свобода гибнет, а вы спите?! Трусливое правительство уже сдалось: до этого говорили еще «так хочет Комитет», а три дня назад стали открыто говорить «так хочет Робеспьер»! Выбирай, народ. Сегодня последний шанс! Судьба Республики в твоих руках! Позволь нас зарезать, пойди по стопам Конвента, и ты продашь себя в рабство, какого Франция еще не видывала, и покроешь себя позором, которого тебе вовек не смыть!

…..

ОБВИНЯЕМЫЕ, ВТОРОЙ РЯД (шепотом, напряженно). Смотрите! Смотрите! Они зашевелились, факт! – Они еще спасут нас, вот увидите! – Только теперь поосторожней! – Нельзя и глазом моргнуть, пока…

Обвиняемые, первый ряд, точно так же.

ЭРО. Смелей! Нам пока еще не конец!

КАМИЛЛ. Вот видите, а я что говорил?! Народ не даст нас…

ДЕЛАКРУА. Не дайте опять себя одурачить!

Галереи.

ВЗВОЛНОВАННЫЙ РОПОТ. А знаете, я давно подозревал… – Я знал, что за этим что-то кроется! – Робеспьер уже в девяносто втором… – Ты… ну-ка перестань. – Он знает, что говорит. – Ты знаешь, что Робеспьер намерен похитить дофина? Это факт!..

ВОЗГЛАСЫ (исступленные молодые голоса, тонут в пустоте). Робеспьер убивает Свободу! – Зарится на корону! – Помешаем ему, братья! – Не отступайте перед клевретами тирана! – Спасем Свободу! – Спасем Дантона!

Умолкают ввиду убийственного отсутствия резонанса, постепенно трезвеют.

ПРЕЗРИТЕЛЬНЫЙ РОПОТ. Тише ты, осел! – Осторожнее… это шпик. – Ну, теперь это уже пустые разговоры… – Успокойся, сейчас уймутся. – Стыдитесь, полоумные! – Вишь, какой вздор! – Оставь, они ему верят, идиоты. – Ты был прав, у него тут наймиты. – Что ж, теперь уж бояться нечего.

…..

Часть II

ПРИСТАВ (стукнув алебардой). Представители народа!

Входят Вадье и Бийо. Суд встает. Солдаты салютуют. Толпа полностью умолкает.

ВАДЬЕ. Председатель, вот только что изданный декрет Конвента.

Сильное волнение среди обвиняемых, бешеное напряжение, проблески надежды. Приглушенный ропот.

БИЙО. Граждане! Мы раскрыли широко разветвленный заговор… (обвиняемые цепенеют; Несколько сдерживаемых вздохов ужаса) имевший целью освобождение обвиняемых и свержение правительства Республики. (Весь зал потрясен, как будто от удара током.) Жена Демулена… (пронзительный крик Камилла) тратит огромные суммы на подкуп населения предместий. Берегитесь, граждане! Вражеские агенты кишмя кишат среди вас!

…..

КАМИЛЛ. Бандиты! Они хотят убить мою Люсиль!

ДАНТОН. Не поддавайтесь на…

…..

Заговорщики пытаются спрятаться в суматохе. Оказываются на виду из-за возникшей вокруг них изоляции; все глаза обращаются к ним.

ОБВИНЯЕМЫЕ, ВТОРОЙ РЯД (в припадке бешенства). Замолчи! – Хватит уже! – Уймись наконец, проклятая свинья! – Заткни пасть! – Из-за тебя мы все погибнем!

ЭРМАН (читает). Национальный Конвент постановил, что Революционный трибунал должен довести разбирательства по делу о заговоре Шабо, Дантона, Делоне и прочих до конца без дальнейших отлагательств. Председатель должен прибегнуть к любым законным средствам для подтверждения собственного авторитета в трибунале, в случае если повторное посягательство со стороны обвиняемых будет иметь место.

Конвент постановил, что тот обвиняемый, который окажет сопротивление народному правосудию или же оскорбит его клеветой, будет немедленно отстранен от участия в слушаниях.

Ропот уважения, ужаса, изумления и восхищения.

ДАНТОН (вскакивает). Граждане, беру вас в свидетели: разве мы оказывали сопротивление народному правосудию? Разве мы клеветали на него?..

ГОЛОС (страстный, молодой, в ледяной тишине, на фоне угрожающего гула). Нет! Никогда!

Угрожающий ропот; все более многочисленные выражения иронии.

ГОЛОС (иронически). О, лишь время от времени!.. (Взрыв смеха, приглушенного из уважения к депутатам, однако неудержимого.)

…..

ДЕЛАКРУА (вполголоса). Поздравляю, Дантон.

ФАБР. Слава Богу, что уже конец. Я и так еле жив.

…..

Ужас и уныние преобладают в среде обвиняемых. Вестерман сжимает кулаки и тихо изрыгает проклятия, побагровев от гнева. У Камилла обезумевший взгляд. Филиппо задумчиво смотрит на него. Несколько секунд затишья. Дантон, который поначалу весь вскипел, оглядывает лица. При виде их вдруг полностью успокаивается.

ДАНТОН (спокойно, почти нежно). Подлая, трусливая свора, никому-то тебя не изменить. На беззащитных ты кидаешься, словно лев, зато вид марионетки в мундире повергает тебя в панический ужас. Я тебя знаю, чернь. Знаю, чего стоят твой пыл и твои клятвы. Я знал, что ты будешь стоять и глазеть – о да, как стадо баранов, – когда меня, связанного, поволокут под нож.

Но чтобы в эту позорную минуту, вместо того чтобы сгорать со стыда за собственную низость, ржать, как кретины… нужно кое-что похлеще, чем подлость. Нужна твоя неизмеримая, грязная, необоримая, как бетонная стена, глупость, безмозглое ты стадо.

РОПОТ (гневный). Прекрати нести бред! – Ну-ка заткни пасть! – Какая наглость! (Изумленный.) Что?.. – О чем это он? – Чего он хочет? – О ком он?.. Что это значит?

ДАНТОН (мягко). Мое презрение прощает тебе твою низость, чернь – вечный Иуда. Тот, кто умеет играть на твоих рефлексах, держит тебя в руках; он может использовать тебя, как пожелает. Но твоя глупость, плебс, – это стихия. Она по-барски раскинулась по всей земле, каждая пядь полным-полна ею. Она сотрясает мир. Она подмывает и затопляет все сущее. Ни Богу, ни Сатане ее и с места не сдвинуть. (Краткая пауза.) И за одно это, за то, что ты глупа, как пробка, я проклинаю тебя, чернь, отбросы человечества.

Заинтригованная публика стоит не шелохнувшись, разинув рты.

Засим оставляю тебя на корм тигру, который воскресит для вас времена Тиберия. Свободный народ! Ты захлебнешься в собственной крови, прежде чем исполнишь волю, которую внушил тебе я. Но ты исполнишь ее! Скоро тело Робеспьера отправится гнить рядом с моим!

Внезапный, недолгий шелест возмущения.

ФУКЬЕ. Кончайте уже наконец!

ДАНТОН (молниеносно оборачивается). А тебе, непревзойденный Трибунал, тебе, сборище воров, шантажистов и альфонсов, вам, Робеспьеровы палачи, скажу лишь одно: вы плевка и того не стоите.

ФУКЬЕ (обменявшись знаками с председателем). Мы исключаем вас из слушаний. Выведите его.

Дантон встает и со смехом уходит под конвоем жандармов. Негодующий и отчаянный ропот среди обвиняемых.

КАМИЛЛ (вскакивает, рвет тетрадь с речью в свою защиту, швыряет клочки в прокурора). Ты, чудовищная пародия на прокурора, на тебе, на, на! Официально ангажированные убийцы! Тьфу! (По знаку Эрмана его хватают жандармы. Впадает в бешенство.) Нет! Не смейте меня трогать!

Толпа, к которой вернулась свобода движений, начинает выказывать презрение. Насмешки, передразнивание.

Пусти! Пусти, черт подери! Не позволю вам погубить меня заглазно!

Галереи, взрыв неистового хохота.

…..

Вы должны меня выслушать, судьи! Дайте мне защищать себя!! Я совершенно невиновен! Судьи!!!

Жандармы отрывают его и тащат. Gaudium[67]толпы.

ЭРО (дергает его). Дурак! Тихо ты! Не срамись!

…..

КАМИЛЛ (которого почти несут). Ааах… скоты, свиньи, а не люди!

ФАБР (поднимается и потягивается, зевая). Ну, почтеннейший судья, с твоего позволения, я исключаю себя сам.

Толпа утихает и внимательно наблюдает, забавляясь. Потом выражает каждому веселое одобрение.

ЭРО. И я. С этого бы и начинали, вместо того чтоб мурыжить нас тут по шестнадцать часов в день.

Филиппо уходит, не проронив ни слова.

ДЕЛАКРУА (идет с ними, игнорируя суд). Нет, Эро. Слушать обвиняемого – это ни к чему, но вот перечислять его преступления непременно нужно ему в лицо.

ВЕСТЕРМАН (всем). А на прощанье, сволочи, поцелуйте меня все вместе кое-куда.

Восторг, даже аплодисменты. Первый ряд уходит в полном составе. Одновременно.

…..

ОБВИНЯЕМЫЕ, ВТОРОЙ РЯД (ропот тупого отчаяния). Конец. – Все пойдем под нож. Лучше уж знать заранее. – И все из-за этого громогласного скота! – Чтоб этого буйного безумца!..

Галереи.

РОПОТ (1: оживленный). Ну, пошло по накатанной… – Уф, у меня аж уши опухли. – Иногда оно того стоит… – Ну, на минуту-другую они таки потеряли голову… (2: таинственно, в волнении.) А знаете, это правда, их хотели похитить. – Я точно видел, у него был пистолет!.. Разве я вас не предупреждал?! – Теперь они попрятались, поди сыщи! – Вчера разглагольствовал один на улице, наверняка из этих… (Толпа быстро редеет, при этом люди не перестают переговариваться. 3: обеспокоенные, шепотом.) Что за вздор он болтал о Робеспьере?.. Гм… кто знает?.. Мне тоже уже с некоторых пор… Факт, что Робеспьер с каждым днем все могущественней… (4: возмущенные.) Неправда! Робеспьер никогда… Сами знаете, он живет, как рабочий! – Ну и мерзавец! – Сволочь! – А вы еще хотели помочь ему, дурачье! (5: непринужденно, беспечно.) Жюри дожидаешься? А зачем? – Тут и говорить не о чем, все пойдут под нож. – После такого-то скандала! – Они там в карты играют, о чем им совещаться? – Представление окончено, идем. – Я-то уже не жду… (6: задумчивые, серьезные.) Теперь надо смотреть в оба… и молчать. – Этот заговор, знаете ли… это дурной знак. – Наступают роковые времена. – Эдакая судебная бойня – признак того, что правительство уже еле держится. – Т-тише, Бога ради!..

ЭРМАН (подает воду обессилевшему Фукье). Ну, слава Богу… но черт его знает, каков будет исход. Народ не забудет…

ФУКЬЕ. О… благодарю. У меня голова идет кругом. Эта свинья и за пять лет не наделала столько вреда, сколько сегодня!

ЭРМАН (во внезапном испуге). Только бы присяжные не захотели его… э, нет. Он всех настроил против себя. Впрочем, дело слишком ясное.

ФУКЬЕ. А вот с Робеспьером нам придется объясняться, н-нда! (Подражает ему.) Лишите его слова! (Разражается нервным смехом.) Ха-ха! А ну-ка лиши слова молнии, когда они начнут сверкать! Лиши слова спущенную свору, когда она поднимет вой! Лиши, попробуй!

ЭРМАН (мрачно и тихо). Это только начало, Фукье… скоро мы столкнемся кое с чем похуже.

ФУКЬЕ. Черт знает что такое, а не ремесло!..

…..

КАРТИНА 4

Приемная канцелярии в Консьержери; округлый зал ниже уровня земли, чрезвычайно мрачного вида. В глубине лестница, ведущая во двор, вверх. Вход в канцелярию слева. Оконные проемы под потолком. Все в целом смотрится примерно так, как это изобразил Мюллер на знаменитой картине «Apel des dernières victimes de la Terreur»[68], висящей в Лувре. У стен солдаты; палач Сансон, элегантный, скромный, серьезный господин, с четырьмя помощниками; четверо парикмахеров. Перерыв в разгар приготовлений: затаив дыхание, все прислушиваются к последнему выступлению Дантона за сценой.

ГОЛОС ПИСАРЯ. …и причастных к обоим заговорам про…

ГОЛОС ДАНТОНА. Ну и подавись своим приговором! Бандиты! Даже не посмели сказать мне в глаза!..

ГОЛОС ПИСАРЯ. …против безопасности Республики…

ГОЛОС ДАНТОНА. Республики! Сборища трусливых мерзавцев, которые боятся, как бы их преступления не оказались сопряжены с каким-нибудь риском!

ГОЛОС ПИСАРЯ. …к смерти через отсечение головы.

ГОЛОС ДАНТОНА. Безмозглая сволочь! Только потомки вправе меня… (Врывается. Видит оцепление. Несколько секунд внутреннего колебания. Осмотревшись, доканчивает рассеянно, трезво – разительный контраст.) …судить. (Парикмахер указывает ему на стул.) А-а. (Садится, срывает с себя воротник, подает знак через плечо.) Давай.

Вслед за ним вводят Вестермана, Делакруа, Филиппо. Вестерман мрачен и разъярен, Делакруа ужасно не по себе. Пауза. Всем одновременно остригают волосы на затылке.

ДАНТОН (начинает негромко, в тишине). Я ухожу. И оставляю по себе ужасный хаос. О порядке никто из них и понятия не имеет. Робеспьер! Его Комитет!.. Боги!! Без меня все развалится за три дня. Они увязнут в терроре по самые уши, это единственный метод дураков. Хо-хо! Теперь они начнут казнить десятками, потом – серийно. Весь Конвент пойдет под нож.

ПАРИКМАХЕР (не в своей тарелке). Гражданин… я ведь пораню вас.

ДАНТОН. Начнешь работу… (Показывает через плечо на Сансона, который опускает глаза.) …вон того господина, а? Ха-ха! Недурно! Неблагодарный народ вскоре поймет, что во мне утратил. Но отчаяние и раскаяние придут слишком поздно. Сегодня Революция покрыла себя позором на веки вечные. Меня убивают, а у меня лицо горит со стыда за убийц. И это называется Трибунал!

ВЕСТЕРМАН. Ты помогал учредить его, Дантон.

ДАНТОН (утратив всякую меру). Помогал?! Разве я помогал кому-то – или, верней, разве мне помогали – нести на этих двух плечах, по отвесному краю пропасти, Францию, беснующуюся в корчах перерождения?! Все, чего достигла Революция, все, что она создала, – это дело моих рук. Но тропинкой, которую проложил я… воспользовался коварный вор. Это он украл у меня мои дела одно за другим, чтобы заменить их бедствиями для человечества. Из-за него…

ФИЛИППО. Бесполезно, Дантон. Собственного страха не перекричишь.

ДАНТОН (застигнутый врасплох, почти в ужасе). Страха?!.

ФИЛИППО. Да, страха. Вы уже еле-еле хрипите, досадно слушать. Однако замолчать вы не смеете ни на мгновение. О, как вы дрожите… ладони холодные и влажные, гм? – а лицо будто из глины…

ДАНТОН (у которого перехватило дыхание). Не смейте…

ФИЛИППО. О, утешьтесь: я тоже. Я-то полагал, что уже превозмог в себе животное, которое любой ценой хочет жить. Куда там. Внутри у меня все так и корчится. Что поделаешь, взгляд смерти невозможно выдержать спокойно. Лучше не прикидываться.

ДАНТОН (заносчиво). Могу себе представить, что в таком состоянии приятного мало. Но вы ошибаетесь, полагая, будто я его разделяю. Дрожу ли я?.. О да! Дрожу от боли, дрожу от гнева при мысли об участи Отечества, отданного на поживу этой чужеземной бестии… Вы не знали его как следует. Вы и понятия не имели, что это за характер… вот, например, знали ли вы, когда он выказал Камиллу самую нежную, самую заботливую дружбу? За час до того, как велел его арестовать. Это самый настоящий извращенец, Нерон. (Скалит зубы с глубоким удовлетворением.) Этот дурак добился своего – они трепещут перед ним. Он господствует. И полагает, что теперь сможет обойтись без меня! Ох, и познает же он блаженство власти! Даю ему три месяца: так я настроил общественное мнение. Потому что хочу, чтобы перед позорной смертью, которую я ему предназначил, он успел свихнуться. Или повеситься.

ДЕЛАКРУА (с иезуитским вздохом). Знаешь, жаль мне тебя, бедолага.

Дантон безмолвствует. Вестерман, а потом и Делакруа встают; им связывают руки за спиной.

ФИЛИППО (мягко, после нескольких секунд тишины). Неужто вы и в самом деле еще не видите, что сегодня вы ничто, что вы раздавлены? (Дантон бросает на него полный ужаса взгляд и опускает голову.) Вы были одним из осколков общественной массы в последнюю фазу ее жизни. Как личность вы заурядный провинциальный адвокат. Ваша значимость находилась в функциональной зависимости от ситуации, подобно значению нуля в ряду цифр. Ваша фаза подошла к концу десятого июля. С того дня вы были всего лишь эхом: до назойливости настырным, но – вопреки самым ревностным вашим стараниям – неопасным.

Встает; помощник палача обрезает ему воротник. Вводят Фабра, Эро, Демулена – последний пребывает в оцепенении и шатается, однако позднее к нему полностью возвращается сознание.

ФАБР (оглядевшись). Что теперь?

Садятся.

Уф, как же я устал… до чего приятно будет вытянуться…

ЭРО (шепотом). Фабр… пожалей мои нервы.

ФИЛИППО (безжалостно продолжает). О да – Робеспьер падет. И ужасающим образом. Ибо в определенном пункте настоящей, критической фазы он должен пасть в силу механического закона равновесия.

Дантон, подавленный, тяжело поднимается. Ему обрезают остатки воротника.

КАМИЛЛ (почувствовав на затылке ножницы, подскакивает, как форель, с пронзительным криком). Ааааа!!!

…..

ФАБР. Тихо, Камилл! Это не больно!

ДАНТОН (вскочив, поворачивается; громовым голосом). Осел, замолчи сейчас же!!

…..

Бледнеет; опирается бедром и ладонью о стол. Камилл сникает. Стальная снисходительность со стороны парикмахеров и помощников палача.

ФИЛИППО. …но ваша ложь – ваша в высшей степени безразличная смерть – не сильно скажутся… (снимает с плеча прядь отстриженных волос и дует на нее) на его участи. (Заводит руки за спину. Дантон не выдерживает. Опускает голову, опирается на обе руки.)

ДЕЛАКРУА (трется основанием головы о загривок). Бр!.. У меня уже есть это «ощущение приятного холодка», которое сулил нам старик Гильотен…

Помощник палача подходит к Дантону, чтобы связать ему руки.

ДАНТОН (озирается помутневшими глазами; слабо). Н-не могу. Минутку. (Падает на стул.) Мне нехорошо. (Медленно опускает голову на руку, которая опирается о край стола.)

ВЕСТЕРМАН (жестоко). А-га!..

Все обступают Дантона.

ФАБР (утешает). Ничего удивительного – непрерывно напрягать голос четыре дня подряд…

ЭРО. Четыре дня пробрехать на одной ноте! Такое не под силу и самому остервенелому псу.

ДЕЛАКРУА. С этой цифрой, братец, ты войдешь в историю!

ДАНТОН (отрывает лоб от рук). Ату, лакейские душонки! Ату хозяина, раз он лежит на земле! Смейтесь, измывайтесь, отводите душу за все время преданной службы!

ДЕЛАКРУА. Повежливей с повелителем! Знаете ли вы, что один-единственный час его жизни стоит больше, чем все наши пустые существования, вместе взятые?

Язвительное оживление, расспросы.

ЭРО. Я тоже это слышал! Милостивый же у нас господин, братья мои болваны. Девять из нас остались бы сиротами на этом недостойном свете, кабы не его забота о нас.

Нотки ненависти усиливаются.

ФИЛИППО (опершись о стену в глубине). Оставьте его. Каждый из нас защищается как может от осознания, что он, как и миллионы до него и после него, испортил все дело и вычеркнут из списка.

Воцаряется гробовая тишина.

ЭРО (внезапно, разразившись горьким смехом). Но защищаться от него уже недолго!..

ВЕСТЕРМАН (мрачно). Да, твоя правда. Я-то знаю – потому что тоже все испортил. Я дал маху один-единственный раз: во время путча Венсана. Дал гражданскому задурить себе голову. А ведь это как раз и был великий момент в моей жизни. Я его упустил.

ЭРО. Э, Вестерман. Ты не знаешь, каково это – упустить свою жизнь. Но я-то! Я, созданный для того, чтобы украшать собой изысканные салоны, позволил навязать себе роль фанатика! Я безо всякой своей вины лишился чести и жизни, ни за что ни про что выставив себя на посмешище ради дела, которое ровным счетом ничего для меня не значило! Ах, до чего же бессмысленно – бессмысленно – бессмысленно подобное поражение.

Все трое встают.

ДЕЛАКРУА. Не одного тебя течением унесло в абсурд, Эро. Я, мягко говоря, бандит по натуре, но не посмел податься ни в развеселую разбойную солдатню, как Вестерман (который явно не оценил комплимента, судя по выражению его лица), ни в биржевые хищники, как Бац и Бойд. Нет, я благоговейно трубил о спасении Отечества, как все. Лишь в свободные минутки, когда выдавалась такая оказия, мне подчас случалось что-нибудь свистнуть – да еще дал себя поймать!

ФИЛИППО (со своего рода восхищением, в бесконечность). И все же подумать только, что такие люди… ответственны за развитие целых государств.

ФАБР (задумчиво). После меня останутся названия месяцев[69] и несколько комедий – немного, но хоть что-то.

КАМИЛЛ (пока ему связывают руки). А после меня – после моего таланта, величайшего в сегодняшней Франции, – что останется? – бульварная подтирка! (Дантону, стоя над ним, более правдивым тоном, чем обычно.) Ты украл мой талант, украл мою жизнь, но даже не сумел воспользоваться похищенными сокровищами! Из-за тебя я лишился чести, из-за тебя умираю таким молодым, из-за тебя погибает Люсиль, из-за тебя, пустой ты идол, – из-за тебя меня отверг Максим! И какая же выгода от стольких разрушений, хотя бы даже для одного тебя? Никакой! Ноль! Уничтожение, и все! Ты свою подлость и ту загубил.

ДЕЛАКРУА. Ну он сумел-таки изрядно нажиться. Это уже что-нибудь да значит… хотя теперь и ему не лучше. (Постепенно склоняется над неподвижным Дантоном.) И тяжело же давит на желудок попусту растраченная жизнь – жизнь лицемерная, жизнь, прогнившая насквозь, а, Дантон? О, если бы только могло стошнить самим собой!

ДАНТОН (внезапно оправившись среди всех этих издевок). Причитайте, растяпы! Заливайтесь слезами! Мне не о чем жалеть! Я умел сколачивать деньги тысячами – умел и сорить ими, а это сложнее. Я умел славно потискать девушек – и выпить, как мало кто. Теперь я сыт, но это было хорошо. (Протягивает руки помощникам палача.) Баланс Робеспьера будет не таким веселым – когда тот окажется здесь через пару-другую недель!

ЭРО. Браво, Дантон! Держаться! Ничего не признавать, хоть и тошно, хоть душа и воет, точно пес над покойником! Лгать, лгать и лгать до последнего вздоха!

ФАБР. Да уж, поосторожнее с правдой, друзья. Знаете, как следует мыслить в нашем положении? Что прекраснее всего жертва, принесенная иллюзии, бесполезная жертва. Что хорошо носить драгоценность или же отдать ее в общественный фонд, однако воистину прекрасно – швырнуть ее в море. Любая правда сносна в трагических одеяниях, а трагизм – товар дешевый.

ДЕЛАКРУА. Я снял бы перед тобой шляпу, Фабр, если бы у меня еще была шляпа – и руки.

Вводят, будто стадо оглушенных баранов, приговоренных, первоначально сидевших во втором ряду. Затем ставят всех гуськом вдоль стены. Дантон тут же принимает позу.

САНСОН. Все готово. Отправляемся.

Несколько человек теряют сознание. Солдаты поддерживают их.

ДАНТОН. Вперед, братья! Мы без страха предстанем перед судом грядущих поколений, на который я сегодня призываю победоносного врага! Уже через несколько лет мое имя засияет огненными буквами в Пантеоне истории – твое же, мерзавец Робеспьер, будет навеки высечено на ее несокрушимом позорном столбе!

ДЕЛАКРУА (пылко, пока они выходят). О Дантон! Что за великий лицедей в тебе погибает!

КАРТИНА 5

Сент-Оноре, 398. Вечером шестнадцатого жерминаля. Робеспьер один, навзничь на постели. Шум конвоя, голоса Камилла и Дантона. Один отчаянно кричит, другой изрыгает проклятия. Робеспьер не реагирует ни на это, ни на стук в дверь чуть погодя. Лишь когда стук повторяется, отвечает, но не сразу.

РОБЕСПЬЕР (вполне нормальным голосом). Войдите.

ЭЛЕОНОРА (входит и помимо воли ведет себя, будто находится рядом с умирающим. Шепотом). Вечерняя почта, Максим. Ничего важного.

РОБЕСПЬЕР (не шевельнувшись, громко). Спасибо.

Элеонора не осмеливается ни подойти, ни заговорить. Ждет какого-нибудь знака, робко оглядывается, после чего быстро выходит на цыпочках. Тем временем зеваки убежали вслед за конвоем. Улицы пусты, отсюда неестественная тишина до самого конца картины. Снова стук в дверь – ритм Сен-Жюста. Ответ вновь задерживается.

РОБЕСПЬЕР. Входи.

Неохотно приподнимается на локте, подает гостю руку и опять ложится.

СЕН-ЖЮСТ. Средь бела дня ты сидишь дома, да еще праздно?! Я всюду искал тебя. Еще не отдохнул?

РОБЕСПЬЕР. Нет. Ну и?

СЕН-ЖЮСТ. Решительная победа. Ни тени сопротивления, толпа ведет себя даже равнодушно. Страстные призывы Камилла вызывают лишь ворчание.

РОБЕСПЬЕР. Да. И смех. (Приподнимается на вытянутой руке и задумчиво глядит поверх спинки кровати в сторону окна.) Я слышал его отсюда… the poor little thing…[70] (Короткая пауза. Сен-Жюст барабанит пальцами по крышке стола. Робеспьер складывает подушку вдвое и снова ложится, устроившись поудобнее.) Что до поведения толпы, то у меня не было ни малейших опасений.

СЕН-ЖЮСТ. Ну, Трибунал и Коммуна целый час обсуждали вид транспорта. Паш волновался не меньше, чем при казни короля.

РОБЕСПЬЕР. Боже мой! Так вы все еще не знаете парижской толпы?! О, как же я вам завидую! Чтобы эта толпа, которая забавлялась на процессе, будто на петушиных боях, с науськиваньем и ревом, – чтобы она встала на защиту побежденных?!

СЕН-ЖЮСТ. Полно, Максим. Париж породил также и ту толпу, что взяла Бастилию. Ту толпу, что трижды врывалась в Тюильри, поцарапала малость полы, но не прихватила ни единой ложки на память. Ту толпу, которая взирала на позорное возвращение изловленного короля-беглеца – в молчании.

Робеспьер медленно поднялся и сел на краю постели.

РОБЕСПЬЕР (в глубоком удивлении). Да, конечно же. Ведь и правда. (Пауза.) И я мог об этом забыть!..

СЕН-ЖЮСТ (наклоняется к нему). Послушай, Робеспьер, ты уж как-нибудь соберись. Я не спрашиваю, что с тобой, потому что об этом ты, увы, несколько часов назад поведал даже слишком явно. Ты хотя бы отдаешь себе отчет в том, что теперь должен принять диктатуру над Францией?

РОБЕСПЬЕР (встает и начинает слоняться по комнате). Ты мучишь меня.

СЕН-ЖЮСТ (наблюдает за ним). И буду мучить, пока не вырву из этой постыдной прострации! Ты же диктатор! Как ты смел кричать в Комитете, будто революция провалилась?! Затем ведь ты и пришел в этот мир, чтобы достичь ее целей несмотря ни на что! Теперь народ вручил тебе полномочия…

РОБЕСПЬЕР (останавливается над ним, опираясь ладонями на стол). Послушай, Сен-Жюст, почему ты мне подчиняешься? Почему не считаешь, что это тебе, а не мне полагается власть диктатора?

СЕН-ЖЮСТ. Этот последний вопрос неплох. Друг мой, диктатуре не завидуют. Это не королевская корона с пышностью, преимуществами, всем тем, о чем вздыхает жалкое человеческое тщеславие. Это положение жуткое. Кому-то другому я не поставил бы в упрек, что он этого боится. А почему я подчиняюсь? Но ведь это очевидно, Максим. Ты гениален, я – нет, а цель у нас общая. Все это объясняет, почему я предоставил свой талант в твое распоряжение.

РОБЕСПЬЕР. Так ты не считаешь себя равным мне?

СЕН-ЖЮСТ. Нет.

В продолжение следующих слов Робеспьер отходит к окну, останавливается там, возвращается, в конце концов падает на стул, глядя мутными глазами в стену.

Если ты до того размяк, что ищешь, на кого бы взвалить свой пост, то оставь это, Бога ради. Ты ведь и сам знаешь, что никому, кроме тебя, ситуация не по плечу. Кроме того, никто не дозрел до власти: чистейший революционер тут же впадет в детство, упиваясь своим смехотворным персональным величием. Ты один никогда не забудешь, что ты лишь сторожевой пес нации… Но кажется, ты болен – всего-навсего. Если так, то слава Богу.

РОБЕСПЬЕР (безжизненно наклоняется вперед и опирается на руки). Нет… я не болен. (Тише.) Я утратил почву.

СЕН-ЖЮСТ (изумленно). Почву?! Перед тобой стоит задача свыше сил человеческих – ты знаешь в точности, что нужно делать, – и…

РОБЕСПЬЕР (кричит шепотом). Мальчик мой, я не знаю, что нужно делать! Я ничего уже не знаю… буквально ничего…

СЕН-ЖЮСТ (чуть погодя). Робеспьер, ты один в ответе за жизнь и будущее двадцати пяти миллионов человек. Революция погибнет, если ты не спасешь ее. Тебя кто-нибудь спрашивает, веришь ты в себя или нет? Или хочешь ли ты принять власть? Что думаешь лично ты, как себя чувствуешь – все это вообще не играет никакой роли. Сомневайся в своих силах, терзай себя, дрожи – тем хуже для тебя. В любом случае ты должен победить.

РОБЕСПЬЕР (опускает руки, прислоняется к спинке стула). Дитя мое, если бы я только сомневался в себе, но знал, чего требует общественное благо… то не шокировал бы тебя видом своего отчая… своей растерянности. Между тем я ничего уже не знаю… все, во что я верю, чем живу, внезапно рассыпалось на куски… Я до сих пор не могу понять, как это случилось… как это могло случиться. Хватило одной-единственной убийственной мысли.

СЕН-ЖЮСТ. Не понимаю.

РОБЕСПЬЕР. Я старался вновь обрести равновесие после того зловещего проблеска будущего. Я твердил себе, что, хотя катастрофа и кажется неизбежной, я должен ее предотвратить. Что для того – как ты говоришь – я и существую на свете. Внезапно – словно бы кто-то вдруг заговорил у меня за спиной – возник один простой вопрос: не было бы то, что нам, вождям революции, представляется поражением, в действительности… спасением для народа?.. (Сен-Жюст медленно поднимается.) А это вопрос, ответа на который нет… (Пауза. Переведя дыхание.) С этого все и началось… а потом удары посыпались градом. Временами мне казалось, что это начало безумия… за что бы я ни ухватился, каждая мысль, каждый факт рассыпались у меня в руках. Ничего не осталось… каждый пункт в программе революции, каждый постулат Прав Человека – лежат передо мной, перечеркнутые знаком вопроса.

Я тону.

СЕН-ЖЮСТ (после долгой паузы, твердым тоном). По какому праву ты говоришь об этом мне? Или ты забыл, что через меня можешь перезаразить сотни тысяч?

РОБЕСПЬЕР (поднимает голову). Значит, твоя вера, апостол Свободы, колеблется при малейшем дуновении чужого сомнения?

СЕН-ЖЮСТ. Человеческий ум не слишком-то устойчив. А твоя мысль всегда увлекает за собой мою. Так что молчи, пока этот… этот припадок не пройдет.

РОБЕСПЬЕР. Этот припадок… (Вдруг встает и останавливается, опираясь одной рукой на стол.) А может быть, я должен… может, для всей Европы будет лучше, если я вдруг… устранюсь… если революция разва…

СЕН-ЖЮСТ (невольно). Прочь эти мысли!

РОБЕСПЬЕР (яростно оборачивается). И что тогда? Вслепую дальше?! Хотя за поворотом, быть может, бездна?.. (Внезапно, со скрытым спокойствием.) Ты сам признаешь, не так ли, что теперь диктатура – это необходимость?

СЕН-ЖЮСТ (вдумчиво). Да.

РОБЕСПЬЕР. А раз так, то, стало быть, народ неспособен управлять собой сам, и демократия, основа гражданского строя, есть иллюзия!

СЕН-ЖЮСТ (спокойно). Нет, друг мой. Одно дело – нормальные условия, другое – кризис. Но это уже обычные болезненные терзания.

Сделав шаг, оказывается прямо позади друга. Кладет руки ему на плечи; по мере того, как говорит, наклоняется к нему, расстояние между ними становится все меньше; в конце концов обнимает его одной рукой и почти прижимается к нему боком.

Черт возьми, да встряхнись же ты! Для этих миллионов беспомощных и беззащитных людей – ты единственный! Рядом с этой задачей, Робеспьер, все те абстракции, что доводят тебя до безумия, – ребячество! Да – вслепую! Вслепую, раз нельзя иначе, – лишь бы вперед, Робеспьер! Лишь бы не застой, потому что застой – это разложение! Если наша программа ошибочна, мы ее изменим. В корне. Демократия или единовластие? Максим, но ведь по сути дела это – пустяк! Пусть почва доктрины под тобой дала трещину, но нищета народа – это факт! Народу все равно, на основе каких теорий ты завоюешь для него человеческие права. Или какой строй будет в государстве, если только в нем все наконец-то смогут жить по-человечески! Незачем принимать близко к сердцу приступы сомнения, покуда мы не удовлетворили несомненных потребностей народа.

РОБЕСПЬЕР (крепко стиснутый, медленно поворачивает лицо к лицу друга). Что есть народ, Сен-Жюст?

СЕН-ЖЮСТ (отпускает его, выпрямляется). Что за вопрос? Народ – это восемьдесят пять процентов населения, угнетенные и эксплуатируемые в бесплодных эгоистических целях. Это те, кто вследствие нищеты и слишком тяжелой работы не могут развиться в людей.

РОБЕСПЬЕР. Да. А теперь взгляни на человечество в вертикальном разрезе: это лестница в тысячу ступеней, от крупных банкиров до негритянских рабов на Сан-Доминго. На каждой из этих ступенек, Антуан, стоит угнетатель и эксплуататор низших, сам угнетенный и эксплуатируемый высшими. Попробуй-ка отдели одних от других. (Долгая пауза. Глядя на стол.) Что такое человек? Какие законы природы управляют жизнью общества? Что нужно людям? Действительно ли они созданы для свободы? Что, если нынешние жестокие условия… наиболее подходящие?.. (С внезапной болезненной улыбкой.) Дантон взвыл бы на радостях в своей яме, если бы знал, как хорошо отомстил за себя!..

СЕН-ЖЮСТ. Друг мой! Но это же абсурд! Ведь жажда этой свободы и вера в нее пробудили народ после десяти веков бездействия! Ведь они поддерживают его вот уже четыре года сверхчеловеческого героического напряжения!

РОБЕСПЬЕР (мрачно, опираясь спиной о спинку кровати). И что из этого, дитя мое? Эта жажда, эта вера могут оказаться иллюзией. Они могут привести к хаосу.

СЕН-ЖЮСТ (садится. После продолжительного молчания). Если так должно быть… то надо идти дальше. Будь что будет. Даже тогда стоит умереть за эту веру, стоит навлечь на себя последнее поражение… потому что высшей ценности в мире нет.

РОБЕСПЬЕР (восхищенно глядя на него). Стоит умереть… за ложь!.. Ложь – высшая в мире ценность!!. (Ноги у него подкашиваются. Присаживается на край постели.) Ну знаешь, ты меня доконал.

СЕН-ЖЮСТ (отойдя от стола, расхаживает по комнате). А ты мне сломал хребет. Давай поблагодарим друг друга. Революция губит нас обоих.

РОБЕСПЬЕР (с безумным видом поднимает голову). Но это же невозможно… час назад… (Выпрямляется внезапным рывком, обхватывает лицо руками, сильно сдвигает брови.) Быть может, это все же безумие.

СЕН-ЖЮСТ (через плечо). Это не безумие, это отчаяние. (Оборачивается. Небрежно, однако отчетливо.) Пусти себе пулю в лоб.

Останавливается у окна, бездумно глядя во двор. Робеспьер постепенно опускается на постель, вытягивается.

РОБЕСПЬЕР (внезапно очень спокойно и рассудительно). Верно. Кому теперь какое до меня дело? (Старается осознать следствие этой мысли.) Это значит, что я… свободен… (Пауза. Внезапно, с тоскливым вздохом.) По крайней мере, хоть раз высплюсь, как животное… Антуан!

СЕН-ЖЮСТ (возле окна, хрипло). Что?

РОБЕСПЬЕР. Не буди меня, когда будешь уходить, – я засыпаю. Будь здоров.

СЕН-ЖЮСТ (вдруг недоверчиво оборачивается, потом возвращается в прежнее положение). Ладно.

Некоторое время никто не двигается с места. Внезапно Сен-Жюст вздрагивает при виде чего-то во дворе. Тихо отступает в комнату, смотрит на спящего друга, выбегает.

ГОЛОС БАРЕРА (приближается, взволнованно). Это меня не касается, говорю же тебе, что…

Врывается в комнату. Грубо разбуженный, Робеспьер приподнимается на руке с легким шипящим возгласом испуга. В следующую секунду бросает на незваного гостя убийственный взгляд, под которым Барер полностью теряет присутствие духа.

БАРЕР. О… извините. Можно?..

РОБЕСПЬЕР (неподвижно сидя в постели). Вы спрашиваете об этом поздновато…

Сен-Жюст входит, растерянно пожимая плечами.

БАРЕР. Чрезвычайно извиняюсь, но я должен с вами поговорить…

РОБЕСПЬЕР (ледяным тоном). Садитесь.

Садятся друг напротив друга. Сен-Жюст отходит к окну, упирается руками в поясницу.

БАРЕР. Итак, у нас… (Видит лицо коллеги вблизи.) О… вы больны?

РОБЕСПЬЕР (с белоснежной улыбкой, до того вымученной, что она напоминает тик). Я? Вот еще! (Очень рассеян, то и дело судорожно зевает.)

СЕН-ЖЮСТ. Он не спал четверо суток, Барер. Ты-то себя не истязал; по крайней мере, поторопись и оставь его в покое.

БАРЕР. У нас разгорелся ожесточенный спор. А в последнее время мы так… привыкли к тому, что вы решаете все важные вопросы, – вот коллеги и послали меня к вам.

РОБЕСПЬЕР (сильно закусив губу). Мне это очень лестно, но сегодня я решительно не сумею вам помочь. Я не уставал так со времен Учредительного собрания.

БАРЕР. Гм… скверно. Выскажите, по крайней мере, свое мнение!

СЕН-ЖЮСТ. Не будь назойливым, Барер!

РОБЕСПЬЕР. Нельзя ли отложить это до завтра?

БАРЕР. Увы – это не от меня зависит…

РОБЕСПЬЕР (тяжело вздохнув). A la bonne heure[71]. Говорите. Впрочем, Сен-Жюст меня заменит, если будет непременно нужно.

Сен-Жюст подходит и садится между ними. Робеспьер снова зевает и прикрывает лицо рукой, подпирающей голову.

БАРЕР. Речь о том заговоре в тюрьмах…

РОБЕСПЬЕР (поднимает голову, внезапно придя в чувство). Как… уже?!

БАРЕР. Да…

РОБЕСПЬЕР. Но мы еще не знаем о нем ничего определенного! Может, это все выдумка того доносчика…

БАРЕР (сделав жест). Как быть? Комитет безопасности набросился на это, будто оголодавший зверь. Дело важное, поэтому мы присоединились к дискуссии. Сейчас некоторые из нас – среди прочих Карно и я – придерживаются мнения, что с этим делом нужно обойтись как можно мягче, в соответствии с вашими словами о том, что это взрыв отчаяния. Так что Люсиль Демулен, несколько банкиров, давно уже находящихся на подозрении, несколько так или иначе пропащих заключенных понесут наказание – и дело с концом.

РОБЕСПЬЕР (очень внимательно). Верно – если вообще будет за что.

БАРЕР. Видите ли… Комбез твердо намерен устроить самый настоящий Страшный суд.

Робеспьер поднимается.

Они говорят, что надо подавлять бунт в зародыше (Сен-Жюст улыбается и медленно качает головой. Робеспьер, внимательно слушая, поправляет перед зеркалом свой костюм), что необходимо подать устрашающий пример – они оперируют десятками имен.

СЕН-ЖЮСТ (наполовину самому себе). Одним словом, мы отпугнули половину населения, так что надо поскорей отпугнуть и оставшуюся.

РОБЕСПЬЕР (освежает прическу). В котором часу вы ушли? Вы долго меня искали?

Сен-Жюст следит за ним горящими глазами.

БАРЕР (поворачивается вместе со стулом). О, так вы придете?!.

РОБЕСПЬЕР. I should hope so…[72] Когда вы оттуда ушли?

БАРЕР. Пожалуйста, не торопитесь – объявлен часовой перерыв. Мы опять собираемся в половине девятого… (смотрит на часы) то есть через двадцать минут. (Встает, кланяется и уходит.)

РОБЕСПЬЕР (готов). Я вам очень признателен. Я буду вовремя.

Оба gens de la haute main[73] смотрят друг на друга, как будто взаимно загипнотизированные. Долгое время никто не двигается.

РОБЕСПЬЕР (наконец). My God[74]…

СЕН-ЖЮСТ (желая испытать его). Останься, выспись – от такой глупой затеи я их легко отговорю и сам.

РОБЕСПЬЕР (рассеянно). Спасибо… А знаешь, Антуан, я был бы счастливым человеком, если бы мог поверить, что это и правда глупость.

СЕН-ЖЮСТ (поднимает глаза с ангельским выражением). В конечном счете… это очень даже вероятно…

РОБЕСПЬЕР (с горьким смехом). Я надеялся, что ты хотя бы удивишься… (Начинает расхаживать.) Нечего себя обманывать. Даже старик Вадье не настолько глуп, чтобы добросовестно хвататься за мехи, чтобы потушить пожар. Они хотят усилить террор… (Останавливается.) Они хотят вызвать катастрофу. Да, революция принимает трагический оборот. Она больше не выгодна этим господам. Вот они и хотят ее прервать – во что бы то ни стало. Что значит благо государства, когда дело касается удобства его правителей?!

Республике недостает первейших основ. Мы потеряли два года из-за этих фракций; теперь в буквальном смысле неизвестно, с чего начинать, – работа увеличивается в квадратной пропорции к числу дней… а им уже надоело! Они устали! Я убаюкаю вас, мои верные друзья. Вам грезится устрашающий, сенсационный пример? Я исполню ваше желание. Так, что вы будете полностью удовлетворены… У террора все же есть свои хорошие стороны, господа коллеги! (Снова начинает ходить.)

Сейчас нужно прежде всего закончить войну. Всю мощь народа – на север. Мы должны разбить коалицию в течение лета: хватит уже впустую тратить средства и силы! Но для этого нужно контролировать генералов вблизи. Они любят войнушку… (Внезапный поворот.) Сен-Жюст, завтра ты поедешь на северный фронт.

СЕН-ЖЮСТ. Гм… знаешь…

РОБЕСПЬЕР (как ледяная бритва). Что?..

СЕН-ЖЮСТ (подчеркивая свои слова улыбкой). Пощади меня, о кровавый тиран, я поеду.

РОБЕСПЬЕР (встает перед ним; решительно). Слаженность и целеустремленность движений, Сен-Жюст! Против тех, кто вместо победы народа ищет собственной славы, у тебя есть террор. Однако важнее самой победы моральные позиции наших действий. От войны за существование государства до войны захватнической один шаг. Сделав его, мы перечеркнем революцию. Если бы победа должна была привести Францию к этому, то лучше будет войну проиграть. Запомни это. (Отходит; через плечо.) И присмотри-ка за господином Пишегрю, нечего этому юноше пожинать единоличные лавры.

СЕН-ЖЮСТ. Тогда ты должен постараться, чтобы Комитет уже завтра доверил мне эту миссию.

РОБЕСПЬЕР. И вдобавок он не должен заподозрить, что идея исходит от меня… (Задумывается; медленно.) Осуществлять диктаторскую власть, но так, чтобы никто не замечал!..

Не в силах устоять против комизма ситуации, разражается смехом, сердечным и в то же время отчаянным.

СЕН-ЖЮСТ (оживившись). Видишь ли, Максим, вот поэтому я оставляю тебя с такой неохотой. Ведь твоего нынешнего положения не удержать. Тебе не удастся дольше двух дней скрывать свои функции абсолютного монарха. Между тем смертная казнь за само предложение взять в руки верховную власть – это не шутки. Только подумай, как семьдесят твоих усталых коллег, на которых ты сейчас надавишь террором, будут ждать малейшего предлога, чтобы метнуть в тебя бомбу обвинения в узурпации власти. А это безотказно смертельное оружие.

РОБЕСПЬЕР. I can’t help smiling[75]. За два года это смертельное оружие иступили об меня до того основательно, что оно уже годится только в музей – как диковинка.

СЕН-ЖЮСТ. Клевета была неопасна. Отныне это уже не клевета, и первый же, кто отважится бросить обвинение, сметет тебя одним движением руки.

РОБЕСПЬЕР. Сначала он должен отважиться.

СЕН-ЖЮСТ (нетерпеливо). Не будь легкомысленным, Максим! Послушай, оставь меня здесь. Я займусь обработкой общественного мнения. Через три недели, Максим, ты сможешь официально принять диктатуру по единогласному требованию Парижа. Ты только подумай, сколько времени сэкономишь таким образом, не говоря уж о безопасности!

РОБЕСПЬЕР (задумчиво). Не могу, мой мальчик, фронт важнее.

СЕН-ЖЮСТ. У меня не будет ни минуты покоя. И вместе с тобой погибнет все!

РОБЕСПЬЕР. Значит, ты будешь за меня бояться. Не поверишь, как сладко сознавать, что есть хоть кто-то, кто трепещет за меня, а не передо мной… Но у тебя не будет к этому оснований. Ничего со мной не случится. Над тиранами бодрствует особое Провидение… Как-нибудь продержусь. Будь у меня еще два года…

Я должен преобразовать правительство изнутри, не нарушая его номинально. Дух Дантона деморализовал Конвент ужасающим образом. Нужно привести его к повиновению, снова наладить прерванный контакт с народом и так завалить работой, чтобы у них не оставалось времени на личные дрязги. Комитет же должен удержаться на высоте, хочет он этого или нет: должно же остаться хоть что-то, чему массы могли бы безоговорочно доверять. Коммуну надо обновить. У нас сейчас нет времени на ликвидацию саботажа.

Краткая пауза; шутливо.

Духовное объединение Франции!.. Прежде чем я насквозь проникну хотя бы в идею революции, пройдут десятки лет напряженного труда. В деревнях население до сих пор не знает, о чем идет речь. Большинство волнений и бунтов проистекают исключительно из этой ужасной моральной темноты. Воспитать из людей людей – вот наша первая, важнейшая цель. Это специальное задание якобинцев, а между тем филиальные клубы спят или бьют баклуши. Нужно запрячь их всерьез…

Администрацию надо прополоть. Ужас, что творится в провинциях. Эти народные общества, эти местные коммуны и революционные комитеты без курса, без надзора… Францию нужно бы наводнить тысячами энергичных комиссаров, умных и морально зрелых. Между тем людей, которым можно было бы доверить материальное и духовное благополучие хотя бы одного департамента, – раз, два и обчелся. Глупость на ответственных должностях наносит катастрофический ущерб: эмиссары самого Конвента свирепствовали во взбунтовавшихся провинциях, как чума. Вместо того чтобы исправлять зло и завоевывать симпатии населения, они укрепляли людей в их ожесточенном сопротивлении. Лион, Бордо, Нант опустошены…

О, иметь возможность быть справедливым… позволить себе разок эту роскошь и отправить Фуше с Колло на эшафот – за Лион! Знаю, что не могу… но при мысли об этом изувеченном городе я временами теряю над собой контроль. Злобные кретины, что один, что другой… а таких повсюду больше всего!

Государственной катастрофы мы пока избежали – но это не благополучие. (Останавливается у окна. Изменившимся голосом.) А времени так страшно мало…

СЕН-ЖЮСТ (пораженный, внезапно оборачивается. Тихо, без нажима). Почему? Ты ведь молод…

РОБЕСПЬЕР (снова рассеянный и утомленный). Почему? Не знаю. Но знаю, что это так.

СЕН-ЖЮСТ. Зато ты можешь наконец-то взять нужный темп. Фракции уничтожены; твой путь свободен.

РОБЕСПЬЕР (оборачивается с усталой улыбкой). Ну… по сути дела, ты прав. Я и правда могу теперь двигаться вперед… другое дело, что с этого дня вместо прежних баррикад поперек дороги – целая армия, засевшая в канавах и за заборами с тысячами снарядов наготове… (Возвращается на середину комнаты.) Мы не убили Дантона. Мы его размножили – разбросали его семена. Его кровь уже начала давать урожай. Будто кровь мифологического героя – из каждой капли рождается мститель за него.

Опирается о стол. Риторика, едва тронутая сарказмом.

Когда мы падем, Антуан, – ты и я, – нас поглотит и разъест известь, а наша мысль развеется, как дуновение, – только имена останутся и сделаются добычей историков. (Поднимается.) Но Дантона убить нельзя. Потому что Дантон – колосс жизни, первородный сын Природы – это бессмертный Зверь в человеке. (Всё в большем волнении.) Пока человек не перерастет в себе этого зверя, до тех пор он будет раз за разом восставать и истекать кровью – тщетно. Революция не достигнет цели ни в этот, ни во второй, ни в пятый раз. Развращенность Дантона, лживость Дантона с течением времени всегда будут перевешивать силу разбега ввысь…

Господи… что я такое говорю!..

СЕН-ЖЮСТ (почти с улыбкой). К счастью, я уже знаю, что эти твои пророческие припадки можно не принимать всерьез … Но нервы у тебя расшатаны, друг мой. А в твоем положении минутная слабость может повлечь за собой катастрофу… (Взволнованно встает; страстно.) Максим, отдохни неделю. Только шесть дней! И оставь меня в Париже!

РОБЕСПЬЕР. О, прекрати наконец. Сколько раз повторять тебе, что это исключено…

СЕН-ЖЮСТ. Когда, по крайней мере, ты разрешишь мне вернуться?

РОБЕСПЬЕР. После перелома. Но тогда ты сразу же отправишься в провинции. Ты нужен всюду… О, если бы ты был у меня хотя бы в пятнадцати экземплярах, Сен-Жюст! Ты, кто успокоил мятежный Эльзас и привлек его на нашу сторону – без кровопролития! Эта нехватка талантов – корень всех наших несчастий.

СЕН-ЖЮСТ. Ну генералы у нас хорошие. Это-то признать ты должен.

РОБЕСПЬЕР. Да, должен. Надеюсь только, что ни один из них не хорош настолько же, насколько Дюмурье.

СЕН-ЖЮСТ (раздраженно). Не будь маньяком, Максим! Вместо того чтобы благодарить Бога, что у страны хотя бы есть хорошие защитники от внешней угрозы, ты…

РОБЕСПЬЕР. …я их боюсь. И ненавижу… Ненавижу их… Ты называешь меня маньяком? А разве ты сам их не знаешь? Душа военного по призванию – это не зрелая человеческая душа. Это наполовину звериная душа злого ребенка. Это карликовый разум, ужасающе узкий, но патологически разросшийся в направлении одной-единственной, звериной функции завоевания. Как и всякое духовно недоразвитое существо, он признает в мире лишь самого себя. Пускай его страна потерпит сокрушительное поражение – лишь бы для него оно стало ответом на какое-нибудь пустяковое унижение; пускай Европа превратится в груду щебня – если он обретет благодаря этому могущество и славу.

Когда Дюмурье носили на руках, я дрожал за будущее… зная, что он, как военный гений, должен быть бесчестным мерзавцем. Там, где я жажду ошибиться, я всегда оказываюсь прав до мелочей. Так что теперь я, как чумы, боюсь этих молодых… Гоша… Журдана…

СЕН-ЖЮСТ. Э, даже обладатели наиболее буйного среди этих господ темперамента носят на шее солидный ошейник. Правительство не выпускает их из-под контроля ни на шаг.

РОБЕСПЬЕР (с силой). Пока существует правительство, друг мой… Но как только коррупция свернет мне шею, то вся эта прогнившая дантонистская сволочь, эти политические спекулянты, перекупщики и провокаторы, захватят власть…

Живительный импульс Революции произвел во французском народе небывалый избыток активной энергии. Запас так значителен, что благодаря ему развитие нового государства могло бы уложиться в несколько десятилетий вместо нескольких веков – и достичь неслыханного до сих пор уровня социального совершенства. Но в таком случае моим преемником должен был бы стать гений. Однако меня, по-видимому, сменят такие, как Тальен, Баррас и Фуше. И тогда первый же предприимчивый сынок Марса сосредоточит эту власть вокруг себя; бесценный инструмент жизни будет попусту растрачен руками идиота на разрушительные солдатские оргии; скотоподобный атлет разбазарит на свои тупые забавы творческую энергию, какой страна не сможет уже выработать…

Франция так заряжена жизненной силой, что, угодив в лапы такого безмозглого хищника, на несколько адских лет могла бы раздуться до самого Урала. Ха-ха! Чудное осуществление Всемирной Республики: Европа, опустошенная, как после землетрясения, дрожащая от голода и страха у ног божественного Цезаря… Такому предоставят диктатуру all right[76], его еще и умолять будут, чтобы он соблаговолил повести их на верную смерть… (Падает на стул.) Инстинкт! О да, безошибочный инстинкт масс, тот самый, что толкает насекомых прямо в пламя…

Немного погодя – быстро, тихо, чуть ли не истерически.

О, как же эта мысль меня мучит! Нависает надо мной всюду. Я слышу ее угрозу во всем. Как если бы что-то медленно прожигало мне череп, все время, все время одну и ту же раскаленную точку… Знаешь, у меня бывают минуты прямо-таки безумного желания – истребить, вырезать под корень все военные таланты в стране. Убить, стереть в порошок – даже детей в кадетской школе. Лишь бы дать народу покой хотя бы на несколько лет… хотя бы пока Республика не разовьется из зачатков…

Кто будет после меня охранять беззащитных глупых людей от ненасытности этих людоедов?! (Откидывается с судорожным прерывистым вздохом.) О-о-о… надо успокоиться.

С ним случается короткий приступ нервного кашля. Справившись с ним, скалит зубы в неприятной улыбке.

Еще немного, и схлопотал бы кровотечение… еще и чахотка в придачу! (Опускает голову на руки; шепотом, с ужасом.) Боже правый… как же я бессилен…

СЕН-ЖЮСТ (спокойно). У тебя жар, ты не спал четверо суток, вот и впадаешь в истерику. А перед будущим, милый мой, перед дьявольским всемогуществом случая – ты бессилен, потому что ты – человек. И понапрасну тратишь жизнь, потому что боишься этого. Замуруй себя в настоящем моменте; надень себе на глаза шоры, как лошади. Что произойдет после тебя, того ты изменить не можешь, а пугаться тебе нельзя, потому что ты везешь на себе государство.

РОБЕСПЬЕР (медленно выпрямляется). Того – я – изменить – не могу… (Лихорадочным шепотом.) А ведь должен, черт возьми! Должен!

Ты прав. Я валяю дурака. (Неожиданно разражается смехом, к ужасу Сен-Жюста.) Мне так и надо было прямо сказать, что нельзя победить смерть!

СЕН-ЖЮСТ (сильно сдвинув брови). Брр…знаешь, не смейся-ка лучше.

РОБЕСПЬЕР (внезапно застывает. Мертвая тишина в комнате). Слышишь?..

СЕН-ЖЮСТ (мрачно). Что?

РОБЕСПЬЕР. Толпа возвращается.

СЕН-ЖЮСТ. Requiescant in pace[77]. Не поднимай левую руку, манжета зацепилась.

РОБЕСПЬЕР (аккуратно отцепляет кружево и снова поворачивает голову к окну). Нельзя победить смерть! Ошибаешься, Антуан. Это только я не могу. Только я бессилен перед будущим. Будущее – под знаком почившего сегодня Дантона. (Смотрит на часы.) Нам пора, Антуан. Идем.

19 ventôse, An CXXXVII, 13 h[78]

Права

© Н. Ставрогина, перевод, 2016

© «Текст», издание на русском языке, 2016

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2017

Примечания

1

Жан-Николя Паш (1746–1823) – деятель Великой французской революции, сначала жирондист, затем якобинец. В период, когда разворачивается действие пьесы, занимал должность мэра Парижа. (Здесь и далее – примечания переводчика.)

2

Здесь и далее пунктирная линия обозначает синхронность реплик, принадлежащих разным персонажам, в то время как сплошная, согласно авторскому указанию, означает не «синхронность внутри линии, а синхронность одной линии с другой».

3

Жак-Рене Эбер (1757–1794) – деятель Великой французской революции, крайне левый якобинец, пользовавшийся огромной популярностью у санкюлотов во многом благодаря своей газете «Папаша Дюшен». Выступал как против Дантона, так и против Робеспьера.

4

Франсуа-Николя Венсан (1767–1794) – деятель Великой французской революции, член Клуба кордельеров и фракции эбертистов. Генеральный секретарь военного министерства Паша.

5

Комитет общественного спасения.

6

Нарастая, в очень ускоренном темпе (ит.).

7

То есть Дантон, получивший это прозвище в связи с участием в событиях 10 августа 1792 г., когда народ штурмом взял дворец Тюильри и сверг монархию во Франции.

8

Пьер Гаспар Шометт (1763–1794) – деятель Великой французской революции, видный член Парижской коммуны 1792 г. Выступал как против Робеспьера, так и против Дантона; убежденный сторонник террора. Казнен вместе с эбертистами.

9

Комитет общественного спасения.

10

Дражайшая (англ.).

11

Боже милостивый! (англ.)

12

Милый (ит.).

13

Дорогой (фр.).

14

Эндель (Гайндель) – офицер германского легиона.

15

Вот и все (фр.).

16

Мудрому достаточно (лат.).

17

Скажут, что ты никуда не годишься (лат.).

18

После ареста Дантона в его бумагах было обнаружено письмо, адресованное банкиру Перрего английским Министерством иностранных дел, с поручением выплатить крупные суммы ряду лиц, обозначенных инициалами, за услуги, оказанные Англии, – в частности, за провокационные речи в якобинском клубе.

19

Пылко (фр.).

20

Шарль Филипп Ронсен (1751–1794) – деятель Великой французской революции, генерал, один из руководителей эбертистов, казненный вместе с ними.

21

[Народных] обществ (фр.).

22

Жан де Бац (1760–1822) – французский аристократ, политик, финансист, противник революции. После очередной неудачной попытки освободить королеву бежал в Англию, однако вскоре вернулся и, возможно, участвовал в нескольких заговорах, в частности по ликвидации Французской Ост-Индской компании.

23

Причастность ряда близких Дантону лиц, в частности Фабра д’Эглантина, к скандалу, которым сопровождалась ликвидация Ост-Индской компании, позволила впоследствии обвинить Дантона в коррупции. Вопреки распоряжению Конвента о ликвидации под контролем государства, ликвидационные процедуры с помощью взяток и различных махинаций перешли к администрации компании.

24

Потеряв всякое терпение (англ.).

25

Комитет общественного спасения.

26

Против (лат.).

27

За (лат.).

28

Не беспокойся (англ.).

29

Как можно скорее (ит.).

30

Кто понял, тот пусть воспользуется [предостережением] (фр.).

31

Отдельный кабинет (фр.).

32

Одетый с иголочки (фр.).

33

Интересно… (англ.)

34

Кстати… (фр.)

35

Потому что мне так угодно (фр.).

36

В отчаянии (фр.).

37

Сын Демуленов.

38

Одновременно (фр.).

39

Вот (фр.).

40

Берегитесь! (англ.)

41

Отцу Луизы.

42

Ужаснувшись (англ.).

43

Идем! (фр.)

44

Вперед, сыны [отчизны]… (фр.) Первые слова «Марсельезы» – гимна Великой французской революции, а впоследствии и всей Франции, написанного Руже де Лилем в 1792 г.

45

Гражданин (фр.).

46

Робкое (англ.).

47

31 марта.

48

То есть гильотины.

49

Прозвище Камилла Демулена, закрепившееся за ним после его памфлета «Речь фонаря к парижанам» (1789), написанного от лица фонаря, на котором революционно настроенная толпа вешала аристократов.

50

Ускоряя темп (ит.).

51

Отшатывается (фр.).

52

Великих дней (фр.).

53

Все уходят (лат.).

54

Туалетного столика (англ.).

55

Зд. Непринужденно (англ.).

56

Что за незадача! (англ.)

57

Вот это дело (англ.).

58

Ливров (фр.).

59

В ужасе (англ.).

60

Скорее всего, имеется в виду казнь Шарлотты Корде: некий плотник, помогавший в тот день палачу, ударил отрубленную голову по лицу, отчего кожа покраснела, как будто от стыда или гнева.

61

5 апреля.

62

Воскресший (лат.).

63

Смерть и проклятье! (англ.)

64

Нытик ты безмозглый (англ.).

65

Остроты (фр.).

66

Дела пойдут [на лад] (фр.). Так называлась одна из самых известных песен эпохи Великой французской революции. До появления «Марсельезы» служила неофициальным гимном революционной Франции.

67

Радость (лат.).

68

«Перекличка последних жертв террора» (фр.).

69

Названия месяцев и дней республиканского календаря были предложены Фабром д’Эглантином.

70

Бедняжка (англ.).

71

В добрый час (фр.).

72

Надо надеяться… (англ.)

73

Человека, облеченных властью (фр.).

74

Боже мой… (англ.)

75

Не могу сдержать улыбки (англ.).

76

Зд. Как пить дать (англ.).

77

Да упокоятся с миром (лат.).

78

19 вантоза 137 г., 13 ч. (фр.). Дата указана по календарю Великой французской революции. Соответствует 9 марта 1929 г.

Content

Станислава Пшибышевская. Дело Дантона. Сценическая хроника

ДЕЙСТВИЕ I

ДЕЙСТВИЕ II

ДЕЙСТВИЕ III

ДЕЙСТВИЕ IV

ДЕЙСТВИЕ V

Права

Примечания