Эрнест Марцелл

Оctavius

ОКТАВИУС. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

О, синь морей! О, лес архипелага!

Со школьных лет привык я слушать вас.

Стучит чубук. На стол ложится шпага.

Дымясь, как грог, запенился рассказ.

Вс. Рождественский

Ливерпуль. Июль 1761 года

– Принесите бумагу и чернила, – сказал Уильямс, откидываясь на спинку стула. Глядя на меня своими тусклыми серыми глазами с темного, покрытого морщинами лица, он рассмеялся, обнажая коричневые мелкие зубы. Длинные седые волосы его, выбиваясь из-под длиннополой старой шляпы, прилипали к мокрому вспотевшему лбу. В свои сорок семь лет он выглядел на все шестьдесят, и в эту минуту его возраст, казалось, еще увеличился, несмотря на распиравшую его изнутри злобную радость. Еще минуту назад он мог лишиться целой тысячи фунтов стерлингов, проиграв ее мне в вист. Однако в этот раз удача была не на моей стороне. Черт меня дернул сесть играть с этим проклятым контрабандистом, по которому уже давно плакала виселица.

С ним я познакомился неделю назад в дешевом припортовом трактире «Искристый кремень». В это заведение я иногда заглядывал, когда финансово сидел практически на мели. И, надо сказать, что наше первое знакомство произошло опять же за карточным столом. Это был владелец брига, занимавшегося контрабандой опиума сначала в Китай, но потом по каким-то причинам переключившегося на Константинополь, куда он совершал регулярные рейсы. Там, по-видимому, у него все было на мази, так как он даже здесь, в Ливерпуле, ходил в сопровождении двух громадных бородатых османов. Эти слуги неотступно следовали за ним и были готовы отрезать голову любому, кто дерзнет перечить их хозяину. Знакомство наше началось с того, что он первый заговорил со мной у барной стойки о необычайно холодной погоде, стоящей на улице. Я охотно поддержал беседу, и мы в итоге быстро подружились, после чего он словно бы невзначай предложил мне совершенно по-дружески сыграть на пустячную сумму…

После этого дня с Уильямсом я играл довольно часто и постоянно был в выигрыше. Будучи из рук вон плохим игроком (так я был уверен до сегодняшнего вечера), он всегда проигрывал мне, но по мелочам. Сначала ставки были по шиллингу, потом постепенно поднялись до фунтов. Денег, по всей видимости, у Уильямса было немало, так как он сразу же выплачивал мне свои постоянные проигрыши. Я стал считать его честным человеком – и совсем осмелел после того, как он проиграл мне аж десять фунтов сразу, и сегодня отважно откликнулся на его предложение поставить целую тысячу. Теперь же я не мог поверить своим глазам – как от внезапного его умения мастерски играть, так и от перемен, в один миг произошедших с ним. И куда только исчезло все его дружелюбие?! Передо мной был уже совершенно другой человек – враждебно настроенный и коварный. Начисто проигнорировав мою обиду по поводу отказа поверить мне на слово, он приказал писать расписку, откровенно намекнув, что не привык церемониться с должниками. Стоявшие за его спиной слуги ни на миг не заставляли сомневаться в серьезности его намерения. Один из них принес бумагу, и я написал расписку в двух экземплярах, где по его требованию отметил число, в которое обязался погасить задолженность. Одну бумагу Уильямс толкнул по столу мне, другую, свернув, убрал в карман и, издевательски козырнув на прощанье, удалился вместе со своими людьми.

Все еще находясь в состоянии легкого шока, я сидел за столом в «Искристом кремне», задумчиво перебирая карты, и никак не мог поверить в происходящее, казавшееся мне дурным сном или каким-то нелепым розыгрышем… За свои двадцать пять лет я впервые попал в такую переделку, произошедшую со мной неделю назад. А уже через три недели должен был в условленном месте и условленное время отдать тысячу фунтов этому прохвосту. Связался же я с ним! Нет, ноги моей больше не будет в «Искристом кремне» – месте, предназначенном для сбора разнообразной портовой шушеры. В «Летучую рыбу», правда, ходить – довольно не из дешевых удовольствий, зато это заведение и рядом не стояло с подобным свинарником…Такие мысли бродили у меня в голове этим ненастным июльским вечером в полумраке моей комнаты. И в очередной раз вся эта история с Уильямсом промелькнула передо мной. С отвращением посмотрев на собственный экземпляр расписки, я бросил его в ящик стола и щелкнул ключом…

Отец мой был далеко не бедным человеком, являясь владельцем небольшой, но потихоньку развивающейся торговой конторы-посредника, занимающейся продажей чая, специй и пряностей из Индии, которые закупал через некие свои каналы по оптовым ценам. Набирая сразу много заказов от сети своих постоянных клиентов, он подписывал с ними договор, получал предоплату и в свою очередь делал заказ поставщику. Выигрывал он только в быстроте: по его каналам товар приходил существенно быстрее, чем через руки ост-индских купцов, так как попросту избегал целой горы разных сопутствующих бумаг и связанной с этим волокиты. По сути дела, эта быстрота и была его основным залогом, а разработанная им стратегия также позволяла ему, не выходя за рамки закона, избавиться от уплаты некой части таможенных пошлин на импорт, поистине вздутых в последнее время до небес. Но с другой стороны, дело было связано с постоянным риском, так как товар мог быть застрахованным, только когда оказывался в арендованных им складах на Пирхеде. Мы постоянно рисковали, так как приходилось вкладывать в каждое дело практически все средства и любая осечка могла обернуться для нас сущей катастрофой. Однако счет моего отца в банке медленно, но верно пополнялся с каждой сделкой, и скоро он уже должен был стать преуспевающим дельцом. Мы недавно купили собственный дом, где жили всей семьей – добротное деревянное строение, внешне ничем особым не примечательное, зато в два этажа и недалеко от центра в весьма престижном квартале. Отец всеми силами старался зарабатывать деньги и хотел, чтобы мы с младшим братом Дэнисом унаследовали и продолжали начатое им дело. Особые надежды отец возлагал на меня: денег у нас было все еще недостаточно, дабы купить собственный корабль, однако он мечтал об этом и загодя отправил меня учиться в престижную морскую академию, целиком взяв на себя все расходы. По его планам, в недалеком будущем я должен был стать капитаном первого в нашей компании корабля и самостоятельно возить товары из Индии или Китая, дабы не зависеть больше от негоциантов, поставлявших ему эти товары. По словам отца, он уже сам хорошо прощупал почву и только отсутствие собственного судна заставляло его продолжать работать с ними. Однако отец воплощал свою мечту в жизнь, напрочь забыв согласовать это решение со мной. Точнее, он даже и не спрашивал меня, просто засунув в эту академию и предварительно не забыв подробно расписать мне то, что ожидало меня в случае ослушания. Своими коммерческими делами он занимался сугубо сам, но при этом постоянно пытался контролировать меня. Так мне пришлось скрепя сердце не только грызть гранит этой ненавистной науки в аудиториях. Вечерами же я вынужден был корпеть над судовыми чертежами, математическими справочниками, ненавистными трактатами Монсона и Бугера – в то время как пятеро моих лучших друзей со времен школы проводили свою бурную холостяцкую молодость во всех ярких красках. Пару раз в неделю (а то и чаще) я, Додсон, Стентон, Рингольд, Дрейк и Батт собирались в стенах «Летучей рыбы», где по полной предавались соблазнам всяческих искушений, стремясь забрать от жизни большее и сразу. Все мои товарищи были детьми очень состоятельных, весьма уважаемых в Ливерпуле и за его пределами людей, которые мало в чем отказывали своим любимым чадам. Пожалуй, исключением из всех нас был один Стентон, который недавно стал счастливым наследником своего лондонского дяди, завещавшего единственному племяннику целый пакет ценных бумаг. Мне же отец выделял на карманные расходы жалкие крохи– и то этим я обязан был больше вмешательству мамы. Я являлся самым бедным из них и постоянно чувствовал это, когда приходилось лезть в карман за деньгами. В открытую товарищи не смеялись, но спиной я постоянно ощущал их колкие взгляды и хихиканье – они прекрасно знали, в каких ежовых рукавицах держал меня отец, что только добавляло им веселья. И хотя от них никогда не следовало ни злобных шуток, ни оскорбительных выходок, все же они не упускали случая подколоть меня на этот счет, особенно когда рядом были дамы. Это очень уязвляло меня, так как мне приходилось отказывать себе во многом, и каждый раз я падал в их глазах (но прежде всего в своих собственных) на неимоверную глубину стыда и собственного бессилия.

Однако отказать себе во встречах с ними – этом единственном удовольствии в беспросветном высыхании над ненавистной учебой и грязной работой – было выше моих сил. Каждый поход в стены «Летучей рыбы» мне приходилось тщательно скрывать от отца (не говоря уж о новомодной игре в карты или мимолетном романе с какой-либо из местных красавиц). Он терпеть не мог, когда, по его словам, используют деньги как уголь прожигания жизни, и считал лучшим уделом в мои двадцать пять лет одиноким коконом сохнуть над заучиванием различных книг. Мне же отец, в ответ на мои притязания и обиды по поводу сравнения меня с известными ему моими товарищами, постоянно советовал поумерить свои амбиции, приправляя это неимоверным количеством нотаций и нравоучений. Он хотел сделать из меня тот идеал своего мышления, которым не сумел стать в жизни сам. И меня с каждым днем все больше и больше тошнило от его глупой уверенности в собственном разумении. Я часто ссорился с ним, но в итоге вынужден был проглатывать все обиды и действовать по его велению.

Особенно нашим ссорам и скандалам радовался Дэнис – он обожал, когда при нем отчитывали меня, и я потом при каждом удобном случае надирал уши этому десятилетнему недоумку. На счастье, мама словно понимала все мои печали и втайне постоянно подкидывала мне гинею-другую, что хоть как-то подслащало мое безрадостное существование…

Невесело усмехнувшись своим мыслям, я убрал ключ от стола во внутренний карман, так будет надежнее, и несколько секунд смотрел на тусклый огонек лампы. Тысяча фунтов стерлингов! Шутки с Уильямсом были плохи – он как нельзя лучше дал мне это понять. Товарищам я ничего не стал говорить о своем проигрыше (из этого бы ничего хорошего не вышло), просто пробовал перезанять у них эту сумму. Однако никто из них не смог помочь мне – такие деньги ради меня умоляюще выклянчивать у своих родителей, по понятным причинам, никто бы не стал. Единственным, кто располагал такой суммой, был Стентон. Однако, к моему невероятному изумлению, он внезапно отказал мне, но истинную причину этого я узнал несколько позже…

Вмешивать же в это дело отца означало посадить самого себя на цепь подобно собаке – узнай старик о моем проигрыше, разорвал бы меня на мелкие кусочки. Тут уж не помогла бы ни мать, никто другой, вступись за меня хоть сам дьявол. Во всяком случае, отец точно выгнал бы меня из дома, предоставив самому себе искать дорогу в жизни. Ссуды в банке мне было не видать, как своих ушей, поскольку частной собственности у меня до сих пор не наблюдалось. Можно было, конечно, выгодно жениться – такая возможность у меня уже давно была, только я по понятным причинам не спешил ей воспользоваться. Так что я решил использовать самый простой вариант из всех возможных. Ибо мой отец располагал достаточными средствами, чтобы, как обычно поскрипев, выделить мне эту тысячу фунтов стерлингов – нужно было только выманить у него их. А для этого нужна была очень веская причина, которую я и должен был придумать, так чтобы он без колебания проглотил эту наживку. Ведь до сих пор же мне удавалось удачно скрывать от него все прогулы и задолженности по учебе…

Эту-то самую причину я и решил придумать на сегодняшней встрече в стенах «Летучей рыбы», а Додсон, Стентон, Рингольд, Дрейк и Батт должны были помочь мне в решении этой задаче своими свежими идеями…

Надев шляпу и взяв со стола трость, я решительно вышел из комнаты и спустился вниз по лестнице в гостиную. Отец, сидя в кресле перед пылающим камином, курил длинную трубку. Мать, сидя в другом кресле напротив, вязала, накрывшись теплым клетчатым пледом. Кошка, перевернувшись на спину, играла с лежащим возле ее ног клубком. Якоб – высокий, жилистый старик, исполнявший обязанности камердинера отца, ставил перед ним на столик кружку горячего пунша.

– Ричард, ты это куда опять собрался? – спросил отец, кинув на меня неодобрительный взгляд.

Я, скрипнув зубами и приготовившись к долгому и нудному брюзжанию, ответил ему, лениво поигрывая тростью:

– В кофейню. Пригласил Элизабет на чашечку горячего шоколада – она так любит его.

– Ты опять собрался в кабак! – оборвал меня отец. – Мало того, что ты практически не уделяешь времени учебе, за которую я плачу такие деньги; мало того, что ты без стыда спускаешь целыми фунтами наши семейные сбережения; так ты еще и позоришь честное имя своего рода, и прежде всего мое! Да, мое имя, честного коммерсанта, знающего, что такое слово и дело…

– Джордж… – мягко вступилась было за меня мать, и отец сразу же сбавил тон.

– Я уже скоро шестьдесят лет как буду Джордж, – вздохнул он с неимоверной горечью. – А наш старший сын, тот самый, который должен быть надеждой отца, опорой матери и примером для младшего брата, только и проводит время в дурной компании в портовых кабаках, постоянно является домой нетрезвым и требует все больше и больше денег! По всему Ливерпулю скоро поползут россказни о том, что он только не вытворяет там!

– Ты очень любишь слушать сплетни всяких выживших из ума стариков, – ответил я. – Они прожили свое и теперь страшно завидуют молодым…

– Завидуют молодым, говоришь! – снова начал закипать отец. – Да в твои годы я…

Минут пятнадцать я еще слушал его ворчание, после чего сказал:

– Папа, с тростью в кабак не ходят. (Именно затем я и прихватил этот предмет.) Я иду с Элизабет, я же сказал…

Отец недоверчиво помотал головой и, вновь сунув в рот мундштук, начал мрачно пускать дым. По-видимому, он нехотя поверил мне в этот раз, и я, не став дожидаться рождения новой фразы с его стороны, быстренько выскочил в прихожую…

На улице было темно, с неба хлестал мелкий холодный дождь. Я поплотнее запахнул плащ, чуть ли не на глаза надвинул шляпу и, пригнув голову, вышел на мостовую. Почти тут же возле меня, словно возникнув из ниоткуда, резко осадила крытая пролетка. Кучер, перегнувшись с козел, на ходу откинул полог. Я, приподняв трость, ловко вскочил вовнутрь и произнес: «Набережная Пирхеда, к „Летучей рыбе“».

Трясясь на холодном кожаном сиденье, я слушал, как дождь стучит по клеенчатому верху, и нехорошие мысли, подобно черным пчелам, роились в моей голове.

«Летучая рыба» находилась не на самой набережной, а несколько в стороне и была отделена от нее целым рядом домов. Однако с фасада этого заведения открывался вид на гавань, и вывеска с изображением оскалившей хищную пасть шарообразной, шипастой рыбы, раскинувшей крылья, как у альбатроса, была видна издали. Так что найти ее среди других зданий было проще простого. Она имела два входа: парадный, обращенный к Пирхеду, и черный для прислуги и привоза, выходивший на одну из многочисленных кривых и узких предпортовых улочек. Кинув извозчику шиллинг, я двинулся к парадному входу, и два негра-привратника сразу же распахнули обе створки дверей передо мной.

Я оказался в громадном, жарко натопленном зале с решетчатыми окнами от пола до потолка. От множества свечей и ламп здесь было светло, как в солнечный день в тропиках. Большую часть залы занимал ресторан с изящными столиками, покрытыми белоснежными скатертями и сервированными серебром и фарфором. Меньшую занимал бар с длинными скамейками и тянущейся вдоль всей задней стены живописной стойкой, где можно было найти напитки со всего света: от русской водки до мексиканской текилы. Оба помещения были разделены между собой лишь условно и имели общую сцену, на которой в данный момент играл какую-то быструю мелодию целый оркестр.

Заведение было полно народу, как всегда в эти часы, и я сразу же направился в бар, где мгновенно узрел своих пятерых друзей за одним из столиков. Они разом привстали, приветствуя меня, и я подсел к ним. Естественно, сразу же начать с обсуждения своей проблемы я не хотел, решив заняться этим немного позже, когда атмосфера станет совсем теплой. Поэтому для начала мы подняли первый тост, как всегда, за нашу маленькую компанию, и начали партию в вист. Возможно, что в тот вечер мы в самом деле сообща нашли бы какой-нибудь предлог для выемки у моего папаши такого куша, однако развернувшиеся вскоре события напрочь перевернули все мои планы с ног на голову…

– Вот что, – сказал я, вновь приподнимаясь. – Пойду, поздороваюсь с Роджером, а то совсем невежливо получается как-то. Вы пока сдавайте, я сейчас.

И встав, я двинулся к барной стойке, над которой висело громадное чучело акулы с приделанными к нему крыльями и где среди целой армии разнообразных бутылок, штофов, графинов и бочонков, на своем излюбленном месте, стоял хозяин этого заведения.

«Летучая рыба»

Это был высокий, грузный, тяжелый человек с черной как сажа кожей – по всей видимости, какая-то смесь негра и араба, обладающий меж тем удивительным для его внешнего вида проворством. Сколько ему лет, по внешнему виду сказать было трудно, – где-то около пятидесяти, так как седых волос в его черных, жестких кудрях не было. Лицо его, на удивление всегда чисто выбритое, с толстым носом и выпирающими вперед губами, характерными для негра, было надвое пересечено от лба до подбородка старым, зарубцевавшимся продольным шрамом, оставленным скорее всего абордажной саблей. Причем порез этот проходил по самой переносице, отчего создавалось полное впечатление, что у Роджера две совершенно разных половинки лица. Его левое мясистое ухо оттягивала громадная золотая серьга, а у правого отсутствовала добрая половина – это только усиливало контраст и словно подчеркивало двуличность его характера. В самом деле, со всеми, а в особенности с теми, кто был гораздо моложе его, он общался с удивительной, даже какой-то материнской лаской – мог приобнять, потрепать по плечу, а любимыми словами были: «Солнышко, детка, ласточка, мальчик мой…» При этом темные глаза его играли хитрыми искорками, что придавало его облику не притягательный, а, наоборот, зловещий и настораживающий вид. Своими повадками он напоминал медведя, ибо был так же непредсказуемо опасен, как этот зверь, и от него можно было ожидать чего угодно.

Личность его была так же туманна, как и его прошлое – никто не мог сказать о нем ничего конкретного. Про него ходили слухи, что в своем недавнем прошлом он был флибустьером, и не просто капитаном, а чуть ли не адмиралом – одним из самых отъявленных головорезов Карибского моря. Теперь же он по каким-то причинам отошел от дел, но, по всей видимости, оставался человеком с большим авторитетом среди берегового братства. Вполне возможно, что звали его вовсе не Роджер Галлахер, как именовали тут, и за его голову где-нибудь была назначена хорошая награда. Однако здесь он, судя по всему, был в законе и имел большие связи, а потому совать нос в его дела желающих не было. Весь Ливерпуль просто кишел подобными личностями, и особо любопытных или болтливых здесь ждала плачевная участь.

Во всяком случае, Галлахер прекрасно говорил по-испански и по-арабски, вместе с тем являясь непревзойденным сквернословом; показывал хорошие познания в математике и географии, но постоянным его спутником были короткая трубка в зубах и стакан джина. Жены у него не было; поговаривали, что у него их когда-то было аж три и всех их он, подобно Синей Бороде, прикончил по разным причинам. Когда он бывал пьян в доску (это случалось, как минимум раза три в неделю), тут-то наружу и выплывал его истинный нрав. Стентон божился, что прямо в его присутствии Галлахер в припадке пьяной ярости до смерти забил вызвавшего его гнев невольника, труп которого потом выкинули ночью прямо в гавань. Поэтому мы все очень осторожно общались с ним, но отношения наши были почти дружескими, и «Летучая рыба» была нашим любимым заведением. Галлахер всегда с особой теплотой встречал нас, отпускал в долг и являлся для нас неким непререкаемым авторитетом, одновременно пугающим своей непредсказуемостью и притягивающим какой-то внутренней, дикой силой. У него для нас всегда была приготовлена свободная комната (зачастую и не одна), где мы могли с полной свободой проводить время, если подцепляли где-то девок или пожилых матрон – все зависело от того, на кого пал в тот раз наш взгляд. Также он всегда мог прикрыть меня от какой-либо нежелательной встречи – к примеру, вдруг с какого-то перепугу сюда неожиданно нагрянул бы мой отец…

«Летучая рыба» хоть и имела статус таверны, но вполне могла составить конкуренцию многим кофейным домам не только Ливерпуля, но даже Лондона. И хотя здесь невозможно было встретить лорда из парламента или графа, но простым матросам, мастеровым или грузчикам вход сюда был заказан. Сюда ходили капитаны кораблей, купцы, владельцы контор и другие состоятельные люди. Самого Галлахера частенько можно было видеть в компании различных подозрительных личностей, обсуждающих с ним, по всей вероятности, какие-то темные делишки. Разумеется, что в такое время мы старались ничем не привлекать его внимание, просто сидя своей компанией, но зачастую он сам любил присесть к нам, дабы поболтать о всяких мелочах. Вот и сейчас, еще издали увидев меня, он приветственно приподнял свою огромную пятерню…

По вечерам в «Летучей рыбе» собиралось огромное количество народа – на импровизированной сцене выступали танцовщицы. Можно было с уверенностью сказать, что в те часы помещение трещало по швам и внутри невозможно было протолкнуться, так как те, кому не хватало сидячих мест, толпились в проходе. Виной тому была особая популярность одной из танцовщиц, на которой я уже давно заострил свое внимание. Это была молодая китаянка – чуть старше семнадцати лет на вид, она была самой юной из всех семи танцовщиц этого заведения (три из которых были негритянскими невольницами). Маленького роста, коротко стриженная, тонкая, гибкая, издали похожая на мальчика – но именно благодаря ей публика валом шла в «Летучую рыбу».

Я частенько видел эту девушку на улицах Ливерпуля: то издали замечал ее на городском рынке, то она шла куда-то по набережной, то стояла у окна на втором этаже «Летучей рыбы», там, где жила прислуга, и долго смотрела на высокие мачты и реи кораблей в гавани. Вечно одетая в какие-то нелепые, безразмерные балахоны с капюшонами, в которых она словно старалась спрятаться от всего мира, Мулан – так было ее имя, – словно прокаженная, сторонилась людей, избегая всяких знакомств. С первого же взгляда на нее было ясно, что мужчины у нее никогда еще не было, и похоже, что она до смерти боялась их. И я ни разу не видел, чтобы она разговаривала с кем-то, исключая самого Галлахера или лысого музыканта, играющего в «Летучей рыбе» на фисгармонии. Она избегала лишней встречи даже со своими же танцовщицами и являла собой полного отшельника, редко покидающего пределы своей комнаты. Любой, впервые увидев ее на улице, равнодушно прошел бы мимо нее, и в памяти его даже не отпечатался бы момент встречи с этим совершенно безликим существом. По всему было видно, что она не была невольницей, но и свободным человеком ее тоже назвать было нельзя – место такому человеку было явно в монастыре, и совершенно непонятно, что она делала в мирской жизни. Но совершенно другое начиналось, когда Мулан выходила на сцену…

О боже! Как она танцевала! Исполняла она чисто китайские танцы в основном с двумя веерами и реже – с большим зонтиком в руках. Она не танцевала, она словно рассказывала языком своих телодвижений какую-то дивную сказку о своей далекой родине, и смотрящие не могли не очаровываться ей. Она неторопливо показывала неприступные горы – и перед глазами зрителя действительно появлялись заснеженные горы. Она стремительно изображала бурный поток – и все точно видели перед собой быстро несущуюся реку.

В каждом танце я словно оказывался в далекой Поднебесной, видя, как наяву то изогнутую лодку, плавно идущую по морю, то летящих по небу журавлей, то колышущийся под ветром бамбук. Словами невозможно было описать это искусство рассказывать танцами, и она владела им в совершенстве. Одетая в длинные национальные платья, Мулан неслышно и плавно скользила над полом, поражая зрителей своей грациозностью. Или же, облаченная в плотно облегающее ее точеную фигурку цветное трико, демонстрировала в стремительных па чудеса гибкости и растяжки…

Еще долго все были под впечатлением после ее выступлений – и разражались таким ревом оваций, что здание ходило ходуном, когда либо объявляли ее номер, либо она покидала сцену. Танцевала она немного – не больше двух танцев, но только ради них вечерами «Летучая рыба» напоминала бочку, набитую сельдью. Все требования повторить или выйти на бис она всегда игнорировала, и Галлахер даже не пытался как-то повлиять на нее – иной раз складывалось впечатление, что он сам втайне побаивается ее. Во всяком случае, он, никогда не церемонившийся с прислугой, с ней разговаривал всегда очень тихо, и вообще при ее появлении прекращал даже самую яростную брань.

Во всяком случае, разговоров об этой таинственной китаянке было чрезвычайно много: в основном все откровенно смеялись над ней как над нелепым чучелом – очень пугливым, темным и глупым, несомненно, приехавшим в Англию из какой-то дикой деревни, расположенной в самой глухой китайской провинции. Однако многие открыто опасались ее, считая ведьмой или каким-то меченым человеком; некоторые уверены были, что она душевнобольная (с другими недугами Галлахер не подпустил бы к своему заведению и на пушечный выстрел), и лишь совсем немногие сочувствовали, думая, что Мулан скрывает какую-то страшную тайну. Еще никогда никто не видел улыбки на ее лице. Она всегда танцевала с плотно сжатыми губами…

Мы сами обожали ходить на эти выступления, хотя животы надрывали над ее странностями и долго любили расписывать ее причуды. Мы то представляли Мулан обнаженной, то обсуждали, какой она была бы в постели, то бились об заклад, сколько лет она еще пробудет девственницей и каким будет ее первый мужчина. Мы всячески пробовали обратить на себя ее внимание, когда она иной раз во время танца спускалась со сцены и проходила между рядами столиков, присылали ей записки, пробовали познакомиться – все было тщетно. Как я понял, подарков Мулан ни от кого не принимала, и никто не видел, чтобы она хоть на секунду присела к кому-то за столик, игнорируя самые доброжелательные приглашения. Слишком ярых ухажеров, пытавшихся познакомится с ней ближе дозволенного, без слов выставляли два громадных чернокожих невольника, следившие за порядком в баре. Двух откровенных (но, вероятно, не слишком знатных) нахалов осадил лично Галлахер, познакомив при всем честном народе голову одного с рукояткой пистолета, а другого – с барной стойкой. Было видно, что он присматривает за девчонкой, так что ее хорошо знали в порту и никто не рискнул бы выкинуть в отношении нее какую-нибудь обидную штучку. Однако родственных чувств к ней или какого другого вида привязанности Роджер также не испытывал. Откуда она появилась тут и когда, никто не знал. Галлахер говорил, что не более трёх лет назад, однако о причинах ее появления откровенно отмалчивался, хотя сам при этом посмеивался над ее странностями.

Так было и в этот вечер. Оставив Галлахера, я вернулся к своим товарищам и начал первый кон игры. Но как только объявили выход «несравненной юной азиатской жемчужины», как обычно именовали Мулан, мы разом замерли, бросив карты, трубки и стаканы, и как по команде уставились на сцену. Ибо в этот день мы, вопреки обычаю, сидели в самом первом ряду. Мулан всякий раз выходила в разном платье, отчего у меня было впечатление, что гардероб ее был необъятен. Изредка она надевала либо трико, либо сверкающие шаровары с расшитым орнаментом верхом – в любом своем обличье танцевала она бесподобно. Именно в последнем костюме она вышла сегодня и, спустившись со сцены, начала делать па между столиками. Иной раз она томным взором обводила сидящих за столами, что никого из них не могло оставить равнодушным – ибо ее взгляд в те минуты пленял и заставлял сердце метаться в груди как сумасшедшее, а дыхание останавливалось само собой. Она медленно приближалась к нам – никогда мы не видели ее так близко, и что-то так и хрустнуло у меня внутри, а все тело словно обдало кипятком. Я смотрел только на нее, но чувствовал, что у всех моих товарищей разом перехватило дыхание… Она совсем близко. Мулан, плавно выгибаясь в движениях, махнула веерами и начала по очереди обводить нас всех, начиная со Стентона, который сидел ближе всех к ней. Мы встретились с ней глазами, и я, глядя прямо в ее зрачки, мысленно обхватил ее руками и жадно прильнул губами к ее устам. Я словно почувствовал жар ее тела и даже на миг ощутил вкус поцелуя. Мгновенно я метнул в нее взглядом молнию, вложив в нее всю свою страсть и силу желания могучего самца, прошившую ее насквозь до самой глубины души. И вдруг… О боже! Узкие глаза девушки в момент дрогнули, расширились, она запнулась, допустила неверное движение, и краска залила ее лицо. Смущенно она посмотрела на меня как бы снизу, так как моментально опустила взгляд, и неожиданно в первый раз робко улыбнулась в ответ. Но тут же она резко развернулась и, быстро поднявшись назад на сцену, завершила танец. У меня было полное впечатление, что она оборвала его, не закончив. Во всяком случае больше, к великому неудовольствию публики, в тот вечер Мулан не вышла…

Стентон, как всегда первый из всей нашей компании, заметил это.

– О, старина Ричи! – со смехом поднял он свой стакан. – Тебе, я погляжу, наконец-то улыбнулась удача…

Поняв его намек, я победоносно усмехнулся. По части покоренных Стентоном женщин (равно как и разбитых сердец) ему среди нас не было равных. Если взгляд его падал на какую-то молоденькую и привлекательную особу, то она уже через некоторое время полностью оказывалась во власти этого опытного ловеласа. Однако именно Мулан была той самой первой особой, сразу давшей ему от ворот поворот, и Стентону не помогли ни все его умение прельщать и ни одна из многочисленных уловок. Для него это было поражение невиданной силы, и единственным, что могло хоть как-то утешить его, было то, что все, и Додсон также, пробовали подкатить к ней – и все получили тот же результат. С тех пор они как могли издевались в разговорах над ней, считая ее законченным недочеловеком. И теперь они ни на пенс не верили в мою удачу, просто реакция Мулан вызвала у них бурный приступ веселья, вероятно, под влиянием всех моих былых неудач. – Да, повезло! – сказал я, махом опрокинув в себя стакан. – И я пересплю с ней!

В ответ они разразились таким хохотом, что даже безучастный ко всему Галлахер сердито поднял на нас голову из-за стойки.

– Ты?! Ребята, представьте только себе эту картину… – Стентон не сдержался и расхохотался так, что чуть не упал из-за стола. Остальные подхватили его смех и надрывались просто до слез. Наперебой они стали расписывать подробности, не скупясь на выражения, и в итоге не могли уже смеяться – так их развеселила одна мысль о том, как я буду подкатывать к ней.

В ответ я рассвирепел окончательно и обозвал друзей идиотами. Это развеселило их пуще прежнего, и, возможно, только боязнь Галлахера не позволила им наполнить все помещение диким хохотом. Немножко придя в себя, они сразу же наполнили стаканы и разом подняли оскорбительный тост. Все были уже пьяны в доску, и я мало чем отличался от них. Поэтому кровь бросилась мне в голову, и я окончательно потерял контроль над собой.

– Пари! – сказал я, и все мгновенно замолчали. – Я пересплю с ней через месяц! Ровно через месяц я заполучу ее в постель. И утру вам всем ваши сопливые носы!

Мои слова вызвали только новый приступ веселья…

– Готов поставить пять тысяч, – трясясь от раздиравшего его хохота, проговорил Стентон. Ясное дело, это он произнес словно бы в шутку, но я моментально пожал ему руку:

– Ставка принята!

Все замерли как громом пораженные. Стентон оторопело посмотрел на свою руку, зажатую в моей, и произнес уже с испугом:

– Ты серьезно?!

– Струсил?! – я уставился ему прямо в глаза с вызовом. – Или слабо?

– Принимаю! – гаркнул он и посмотрел на остальных: – Пусть старина Ричард ответит за свои слова!

Ром, затуманивший им мозги, сделал свое дело.

– Галлахер! – крикнул Стентон. – Чернильницу и бумагу! Будешь свидетелем!

Когда мы рассказали ему о задуманном нами пари, то сначала он обвел нас всех таким взглядом, что душа у меня ушла в пятки. Но когда мы детально объяснили ему все условия, то он мотнул головой и, хлопнув по столу ладонью, хрипло расхохотался. Он очень дорожил своей лучшей танцовщицей, приносящей ему такой доход, но сумма, причитающаяся ему по окончанию пари, видимо, решила все в момент. – В конце концов, – сказал он, – я дал слово лишь приглядывать за ней, но не сидеть нянькой или блюсти ее девственность… – Девственность? – не удержался Стентон, как всегда самый порывистый из нас всех. – Ты уверен?! – Разрази меня Азраил, если это не так! – ответил Галлахер. – Однако запомните – с той минуты, когда тут появится моя подпись, если кто из вас рискнет нарушить хоть один запрет, то, клянусь громом, сильно пожалеет о дне, когда появился на свет…

Через полчаса передо мной лежал лист бумаги, на котором четким, почти каллиграфическим почерком Галлахера были написаны следующие строки:

«Мы, нижеподписавшиеся Оливер Стентон, Стивен Дрейк, Вирджен Батт, Георг Рингольд и Пауль Додсон, находясь в здравом уме и трезвой памяти, заключаем пари с господином Ричардом О’Ниллом в присутствии последнего и при свидетельствовании Роджера Галлахера – человека много старше нас всех и пользующегося непререкаемым авторитетом и доверием. По условиям пари господин Ричард О’Нилл в месячный срок обязан иметь интимную близость с китайской танцовщицей таверны „Летучая рыба“ по имени Мулан. Близость должна произойти на чисто добровольном согласии, без применения алкоголя, насилия и любого вида принуждения. Также запрещено использование денежных и других материальных средств. Доказательства близости должны быть предъявлены прямые не позднее 29 августа 1761 года. Роджер Галлахер согласно данной им клятве обязуется быть наблюдающим за исполнением условий пари без права влияния. Никто из нас, нижеподписавшихся, также не имеет права вмешиваться, равно как мешать Ричарду О’Ниллу ни словом, ни делом, ни каким-либо иным образом. Месячный срок имеет начало со дня подписания всеми сторонами условий пари. В случае несоблюдения хоть одного оговоренного выше пункта пари считается проигранным нарушителем. Болезни, отъезды и другие неординарные случаи не являются основанием изменений условий пари. Инкогнито пари должно сохраниться не только во время его действия, но также после его завершения.

В случае выигрыша пари каждый из подписавшихся ниже выплачивает господину Ричарду О’Ниллу сумму, равную пяти тысячам фунтов стерлингов, в трехдневный срок. В случае проигрыша пари господин Ричард О’Нилл в трехдневный срок обязан выплатить каждому из нижеподписавшихся сумму, равную пяти тысячам фунтов стерлингов. Назначенный смотрителем Роджер Галлахер получает от победителя сумму, равную десятой доле выигрыша.

С условиями пари согласны и ставим свои подписи:

„Оливер Стентон, Стивен Дрейк, Вирджен Батт, Георг Рингольд, Пауль Додсон, Ричард О’Нилл, Роджер Галлахер.

29 июля 1761 года“.»

Такой же точно лист лежал перед каждым из нас, включая самого Галлахера. Последний принес перед нами клятву берегового братства (он скорее бы соврал при исповеди, нежели посмел стать клятвопреступником в своих рядах), после чего я собственноручно завизировал все пять экземпляров, что точно так же сделали все участники пари. Каждый забрал свой экземпляр, после чего Галлахер приказал принести лучшего бренди и мы чокнулись за удачу.

Через час «Летучая рыба» практически опустела, хотя таверна закрывалась на пару часов лишь под самое утро, сейчас посетителей осталось удивительно мало. Додсон, Батт, Рингольд и Дрейк ушли один за другим, пожелав мне удачи. Последним ушел Стентон. На прощание он горячо пожал мне руку, и по его ужимкам было видно, что он уже заранее предвкушал выигранные у меня деньги. Я остался один. Длинноносый пожилой слуга с короткой седой косичкой невозмутимо протирал полотенцем стаканы на стойке, остальные посетители мирно занимались своими делами.

В моей голове бродили разные мысли, становившиеся все более и более мрачными, по мере того как алкогольные пары покидали меня. Не слишком ли я погорячился в своем рвении – кто знает, может, это будет вовсе и не таким легким делом, как представлялось вначале?

Ход моих мыслей нарушил длинноносый слуга, начавший убирать с моего столика. Я встал и направился прямиком к выходу из ресторана, когда увидел, как появившийся в дверях входа для прислуги Галлахер издали поднял, обращаясь ко мне, стакан виски. Недоуменно я подошел к нему.

– За вас, сэр, – сказал он, протягивая мне второй стакан. Я взял предложенное и хотел было чокнуться с Галлахером, но тот проворно отстранил руку.

– За это не чокаются, – проговорил он. Только тут я заметил, что этот субъект уже набрался так, что еле держался на ногах, поэтому лишь усмехнулся в ответ:

– На что это ты намекаешь, Роджер?

Вместо ответа он притянул меня к себе, аккуратно взяв за лацкан, и, обдавая потом и перегаром, тихонько прошептал:

– Жаль мне тебя, сынок. Нехорошее это дело. Эта девка погубит тебя. Я сам побаиваюсь даже в мыслях сделать то, что решил сделать ты наяву…

Тут он ткнулся головой в дверной косяк, и более от него невозможно было выведать ни слова. Сейчас лучше было не приставать к нему. Галлахер был большой любитель черных острот, особенно в пьяном состоянии, поэтому я лишь усмехнулся на его очередной пафос и, толкнув тяжелые створки дверей, вышел на улицу…

Бета

Дождь прекратился, но ветер не только не ослаб, а даже, наоборот, словно набрал еще большую силу. Со стороны порта над городом в ночном небе стояло колеблющееся далекое красное зарево. Похоже, что где-то был довольно сильный пожар – в воздухе явно ощущался запах гари. Я поймал извозчика, и тот подтвердил мою догадку.

– Горит несколько складов в доках, – сказал он. – Придется ехать в обход. Вся портовая дорога и прилегающие улицы забиты пожарными подводами и водовозными бочками. Боятся, что огонь может перекинуться на жилые дома, на ногах все портовые и военные отряды…

Вернулся домой я незадолго до полуночи. Ветреный июльский вечер, царивший за стенами дома, быстро выдул у меня из головы остатки алкоголя. Гордон как всегда открыл дверь, пропуская меня вовнутрь, но внизу я не застал более никого. Даже камин был погашен, и горело всего лишь несколько свечей в канделябрах на пустом столе посреди гостиной. Я немало был удивлен этому – обычно в данное время мы всегда ужинали, и я частенько приходил к середине трапезы, сразу садясь за стол. Но было похоже, что ужин в мое отсутствие даже не начинался. Это весьма озадачило меня, и я несколько секунд постоял на месте, оглядываясь и прислушиваясь, потом пожал плечами, и в недоумении повернулся к Гордону, следовавшему за мной. Этот отставной сержант Британских войск обладал какой-то поистине удивительной невозмутимостью. Казалось, что даже выстрел из тридцати двух фунтового орудия, произведённый над самым его ухом, ни на секунду не поколеблет его. Однако в данный момент он был явно чем-то взволнован– во всяком случае я в первый раз видел его в таком расположении духа.

Буквально сразу же после вашего отъезда к вашему отцу прибыл посыльный из порта– ответил тот: Он привёз какое– то срочное письмо. Сэр Джордж О’Нилл в сопровождении Якоба немедленно отбыл в порт. Он вернулся минут десять тому назад и был очень расстроен. Сейчас он с мисс О’Нилл находиться у себя…

Смутное предчувствие какой-то подкравшейся беды начало медленно овладевать мной. Однако отца я решил пока не тревожить, и, поднявшись по крутой деревянной лестнице на второй этаж, я вошел в свою комнату, после чего запер за собой дверь на ключ. Внутри стоял тяжкий и спертый воздух, я зажег светильник и приподнял раму. Прохладный воздух, ворвавшийся в помещение, заколыхал штору, неприятно шевеля волосы на моей голове. Присев к столу, я развернул вытащенную из кармана бумагу с распиской и, положив на стол, неподвижно уставился на собственную подпись. Пари. Сейчас я уже и сам жалел, что с пьяного пылу заключил его, однако в случае проигрыша у меня еще оставался шанс на спасение – женитьба. В случае выигрыша я не только рассчитался бы с этим мерзавцем Уильямсом, но и…

В дверь негромко постучали.

– Да, – сказал я, оторвавшись на миг от неподвижного созерцания бумаги.

– Сэр, – отозвалась Бета с той стороны обыкновенным своим глуховатым голосом, как всегда, лишенным всяких эмоций. – Спускайтесь ужинать. Вас ждут…

С этими словами она, не дожидаясь моего ответа, развернулась и начала аккуратно спускаться вниз. Отец мой всегда очень щепетильно относился к выбору прислуги, поэтому у нас в доме никогда не было молоденьких девчушек. По всей вероятности, он выбрал эту необычайно странную особу по чьей-то рекомендации. Она появилась в нашем доме года три тому назад, и взяла на себя большинство обязанностей по дому. В ее внешности не было ровным счетом ничего экстравагантного или особенного. Это была грузная, мешковато-неуклюжая женщина лет пятидесяти с лишним, с широким чуть рябоватым лицом, толстым носом и невыразительными серыми глазами. У нее были широкие бедра и массивная, тяжело колыхающаяся при ходьбе грудь – вот, пожалуй, и все, что можно было в ней отметить.

В остальном же она, облаченная во всегдашнюю длинную юбку мышиного цвета, из-под которой виднелись толстые, кривоватые ноги с синими прожилками вен, и с бесформенным капором на голове, выражала собой полную безликость.

Бета усердно убиралась по дому, чистила платье, однако была чрезвычайно молчалива и за весь день могла произнести всего несколько слов, да и то отвечая на обращенные к ней вопросы. К ней никто никогда не приходил, она ни с кем не общалась, и я не разу не только не слышал, чтобы она засмеялась, но и даже не видел улыбки на ее лице. Мне казалось, что Бета всеми силами старается избегать общения с кем-либо, проживая в некоем своем никому не понятном мире.

При всем этом никаких особых достоинств, способных отчасти объяснить такое более чем странное поведение, за ней не наблюдалось. Наоборот, ее повадки оставляли желать лучшего и создавали впечатление неотесанной и недалекой деревенщины. Возможно, что чем-то в своем поведении она напоминала Мулан, но разница между ними была настолько огромной, что невозможно было провести даже условную параллель – эти две особы в корне отличались друг от друга. Скрытность китаянки никак не походила на какое-то серое, безжизненное равнодушие Беты, более присущее животным.

Так что я и сам не знаю, что конкретно подвигло меня на исполнение того озорства, которое вдруг пришло мне в голову. В тот вечер я увидел Бету, склонившуюся над корытом, в котором она стирала белье, и стоявшую ко мне спиной, и тогда неожиданно отметил про себя, что наряду с явными недостатками за этой более чем заурядной внешностью может скрываться и впрямь нечто стоящее. Тем более что я никогда раньше не имел дела с женщинами ее возраста, и неожиданно вспыхнувшее желание испытать новые и неведомые ранее ощущения засело во мне подобно острому гвоздю. И я не нашел для его воплощения лучшего объекта, чем Бета. Не спорю – возможно, она показалась мне ближе и доступнее всего. Некоторое время я даже не знал, как к ней подступиться, словно чего-то боясь, и эти мысли покалывали меня сотней иголочек, пьяняще дурманя. И наконец-то оказавшись с ней с глазу на глаз, я недвусмысленно намекнул ей на близость. В ответ она тупо и недоуменно уставилась на меня, а потом, пожав плечами, будто вопрос был адресован вовсе не ей, снова принялась подметать пол. Тогда я предложил ей двухмесячное жалование. Она не удостоила меня даже взглядом, бездумно продолжая свое дело, как будто мой вопрос никак не мог дойти до нее. Если бы она сразу ответила категорическим отказом, то, возможно, я и оставил бы свои притязания. Я тогда отошел от нее, но буквально через день подловил Бету снова и сделал ей новое предложение, увеличив названную сумму вдвое. В ответ она что-то невнятно пробурчала, махнула рукой и удалилась прочь, оставив меня в глупейшим для себя положении. У нее явно были проблемы с головой, ибо только ненормальный человек, судя по всему, не обремененный никакими обязательствами, мог отказаться от чуть ли не полугодовой суммы заработка. Но это нисколько не охладило, а, наоборот, только распалило мой пыл. После этого разговора Бета нисколько не изменилась – можно было подумать, будто я разговаривал вовсе не с ней; она по-прежнему молчаливо выполняла свои обязанности, будто ничего не произошло. Я еще пару раз пробовал подкатить к ней. Однако всякий раз она игнорировала мой вопрос, словно не замечая, что я говорю с ней.

Тогда я и решил попробовать старое, проверенное опытом средство, которое не без успеха использовал уже много раз. Однажды я застал ее у себя в комнате – она, по обыкновению, с отрешенным от всего мира видом, наклонившись, мыла пол. Я зашел в комнату и, видя, что она совершенно не смотрит в мою сторону, приблизился к ней сзади и резким движением запустил руку прямо под юбку. Возможно, что я сделал ей несколько больно, так как она рванулась и, хотя я не отпускал ее, выпрямившись, вырвалась. Вопреки моим ожиданиям, она не ударила меня и даже не закричала. Только бросила тряпку и с удивительным для нее проворством выскочила из комнаты, даже не обернувшись. Слушая, как она, топоча, спускается вниз, я остановился посреди комнаты, чувствуя, как еще секунду назад обжигавший меня огонь сменяется чувством неимоверной досады, к которому примешивались неловкость и разочарование. Нет, она явно обманула мои ожидания – даже в такую минуту, подобную которым (если они вообще бывали когда-либо в ее жизни) она наверняка испытывала очень давно, оставшись верной своему серому естеству.

Мне даже стало несколько обидно, и я подошел к окну, задумчиво набивая табаком свою длинную фарфоровую трубку. На улице с самого утра шел мелкий, промозглый дождик, как нельзя лучше соответствующий моему теперешнему настроению. Я высек огонь, но не успел поднести его к чашке, как в комнату, распахнув дверь, крупными шагами вошел мой отец. Это всегда было с ним, когда он бывал сильно раздражен, что случалось крайне редко, но теперь, судя по его побледневшему, перекошенному лицу, он пребывал в сильной ярости. Подойдя ко мне, он выхватил у меня из рук трубку и с размаху швырнул ее о каминную решетку с такой силой, что осколки брызнули в разные стороны…

– Ты что себе позволяешь… – прошипел он мне прямо в лицо.

Эта старая дура не нашла ничего лучше, как нажаловаться ему на меня.

– Ничего особенного, – ответил я как можно мягче. – Просто Бета старая одинокая женщина, и я подумал, что… – Ты решил, что перед тобой очередная кабацкая шлюха?! – прокричал отец. – Мало того, что ты погряз в мотовстве и разврате, спуская на ветер деньги, которые достаются мне с таким большим трудом, так ты еще смеешь тащить свои замашки сюда, в свое родовое гнездо! Запомни раз и навсегда – пока я жив, я не потерплю в своем доме Содома и Гоморры и не позволю устраивать здесь притона! Ты оскорбил своим поведением человека раза в два старше тебя самого, и я еле уговорил ее остаться у нас…

Еще долго он кричал на меня, а потом, когда несколько успокоился, произнес:

– Сейчас ты принесешь свои искренние извинения мисс Бете Аткинсон, и берегись, если она вновь пожалуется на тебя. И запомни твердо – если ты еще хоть раз попробуешь повторить подобный отвратительный поступок, то тебя ждет давно уже заслуженное наказание!

Он резко развернулся и ушел, захлопнув с размаху дверь. Я закусил губу – мне стало по-настоящему обидно, что я столько претерпел из-за какого-то полоумного, совершенно никчемного существа, которое назвать женщиной у меня теперь даже язык не поворачивался. Старик был настроен решительно, и мне пришлось перед всеми домашними попросить у нее прощения. Мать была полностью на стороне отца, а Дэнис едва сдерживал глумливую улыбку, дабы не схлопотать от меня потом по шее. Однако Бета отнеслась к моим пылким речам со своим обычным безразличием.

– Ну уж… Что уж… – только и пробормотала она в ответ своим глухим голосом, даже глядя куда-то мимо меня. На том все и закончилось. Однако с этих пор она стала стараться как можно реже попадаться мне на глаза и никогда более не оставалась со мной один на один. Я же сохранял полную нейтральность, относясь к ней как к лошади, корове – только не как к человеку, а тем паче женщине…

Вся эта история моментами мелькала у меня перед глазами, когда Бета по каким-либо вопросам обращалась ко мне, делая это преимущественно на расстоянии или, как сейчас, из-за закрытой двери. По-видимому, моя выходка серьезно напугала ее, не лишив при этом и доли безжизненности. Вот и опять я презрительно усмехнулся и, погасив светильник, чадивший на столе, вышел, плотно прихлопнув за собой дверь.

Отец

Спустившись вниз, я вышел в холл, где мы всегда обедали. Все молча сидели на своих местах, ожидая меня. На столе стояли три хрустальных канделябра, сверкающая латка в виде плывущей утки, темная бутылка вина, серебряные столовые приборы, разложенные вокруг тарелок, блюдо с фруктами. Во главе стола в массивном кресле из черного дерева восседал мой отец, облаченный в камзол. Напротив него сидела мать в вечернем платье, а между ними расположился Дэнис с большим белым бантом на шее. Лицо отца было необычайно бледным, с заострившимися скулами и ввалившимися глазами; мать выглядела чрезвычайно усталой; брат был явно чем-то взволнован и, уставившись в стол, нервно теребил край скатерти…

Я поздоровался со всеми и присел на свое место напротив Дэниса. Мы, сложив руки, произнесли короткую молитву, после чего приступили к трапезе. Бета открыла крышку латки, и по зале поплыл щекочущий аромат жареного гуся и печеных яблок. По собственному обыкновению ни на кого не глядя, она ловко разрезала птицу и разложила по тарелкам, после чего, наполнила каждому бокал. На некоторое время повисло тягостное молчание, и в предчувствии чего-то нехорошего, что должно было произойти вот-вот, я неторопливо поднес край своего бокала к губам и отпил глоток, ощутив кисловатый привкус.

Отец положил вилку, которую держал в руках, на край тарелки и, откинувшись на спинку кресла, медленно, но достаточно громко и четко произнес:

– Сегодня у нас произошла катастрофа. В десять часов вечера в доках вспыхнул пожар, охвативший наши склады, куда только сегодня утром привезли товар, в который я вложил практически всю наличность. Страховой договор с компанией «Рука в руке» я не успел подписать, и весь товар погиб в огне. Там остался только пепел – все, чем теперь владеет моя компания. Сегодняшний пожар уничтожил все наше будущее, и мы полностью разорены…

С этими словами он поочередно обвел потускневшим взглядом нас, после чего продолжил:

– По условиям заключенных договоров, за срыв сделки я обязан заплатить неустойку. Причем никого не волнуют ни экономические, ни политические, ни природные катаклизмы. И чтобы на старости лет мне не попасть в долговую тюрьму, нам придется не только выложить все наши сбережения, с адским трудом накопленные мной за все эти годы, но и избавиться от всего движимого и недвижимого имущества. Мы должны будем продать даже этот дом, в котором мы сейчас сидим. И спасибо за это мы скажем тебе, Ричард О’Нилл – мой родной сын, на которого я возлагал столько надежд…

Я спокойно смотрел в свою тарелку, равнодушно пережевывая мясо – оно было явно жестковато.

– Да-да, я говорю про тебя, Ричард О’Нилл! – почти крикнул отец и так хлопнул ладонью по столу, что зазвенели стоящие на нем приборы и даже невозмутимая Бета вздрогнула и, казалось, в первый раз осмысленно посмотрела на него.

– Если бы ты не валял дурака все эти годы, то уже давно получил бы капитанский патент, как все твои товарищи, с которыми ты вместе учился и которые уже давно плавают и ведут свободную торговлю. – Отец, все более расходясь, начал махать в воздухе ножом, описывая им фантастические зигзаги. – С моим делом я всегда ходил по лезвию ножа – только так я смог получать прибыль, и всячески пытался предупредить этот день, который сегодня настал. Да, я не скопил достаточно денег, чтобы купить собственное судно, но я сделал все, чтобы ты получил прекрасное морское образование. Если бы ты сейчас был капитаном торгового судна, то поверь – положение наше было бы не столь катастрофическое. Да, нам пришлось бы несладко, но благодаря твоему капитанскому патенту мы смогли бы уже сами вывозить товар из-за моря, не завися ни от каких чертовых негоциантов! И в итоге мы бы не только вновь поднялись, но и разбогатели бы еще больше и потом смогли бы купить собственное судно! Я устроил тебя в престижную академию, не жалея сил оплачивал твое обучение – и что же делал ты?! Вместо того чтобы взяться за ум, ты погряз в пьянстве и разврате, проматывая столь тяжело зарабатываемые мной деньги с кабацкими шлюхами, что и продолжал делать до сегодняшнего дня! Но теперь все кончено, Ричард О’Нилл! Сегодня я рассчитал почти всю прислугу, в том числе и мистера Тобиса – гувернёра твоего родного брата Дэниса! А через месяц мы вынуждены будем ютиться в жалкой лачуге посреди грязных трущоб среди нищих и воров! Твоя мать должна будет стать прачкой и до гробовой доски стирать грязное белье, твой родной брат Дэнис будет чистить башмаки на улицах, а я до конца своих дней буду латать дырявые ведра при свете дешевой свечи. А сам ты, Ричард О’Нилл, завтра будешь взашей вытолкан с академии! Да, именно оттуда, где ты держался всё это время только потому, что мне пришлось платить за то, чтобы тебя ни вышвырнули вон. И выбрось из головы мысль, что тебя возьмут приказчиком даже в самую захудалую лавку! Ты пойдешь грязным носильщиком в порт – там из тебя быстро выбьют кабацкую дурь и весь твой гонор… Или же, еще вернее, станешь водоносом и до конца жизни будешь таскать на горбу мокрый бочонок по ливерпульским улицам! Да, это будет вполне достойной платой тебе за все твое наплевательское разгильдяйство…

Задыхаясь от переполнявшего его гнева, отец, весь пунцовый, бросил нож на стол, и тот, звякнув о столешницу, сверкнул и упал на пол. Молчаливая Бета сразу же сорвалась с места, чтобы поднять его. Я молчал, дабы понять, куда отец ведет русло разговора, и не мешал ему в этом занятии. До этого момента он должен был в итоге дойти сам.

Тут в разговор вмешалась мать – она никогда не имела привычки лезть в мужские разговоры, и только лишь когда обстановка накалялась до такого момента, что грозила разразиться бурей, мать позволяла себе вмешаться, да и то только для того, чтобы развести враждующие стороны.

– Джордж, – сказала она мягко, обращаясь к отцу. – Ведь мы же можем сами зафрахтовать судно и тогда возить товары независимо ни от кого…

Даже в минуты самой горячей ярости, в которую он впадал крайне редко, отец никогда не набрасывался на мать (даже если та и была виновата). Так вышло и на этот раз, хотя по промелькнувшей у него по лицу тени было видно, насколько бесполезным было предложение человека, мало сведущего в его делах, – это вызвало у него только усиление раздражения.

– Джил, – грустно вздохнул он в ответ. – Сумма неустоек, по моим подсчетам, вышла такая, что, даже продав все, что у нас есть, мы все равно выйдем хоть почти по нулям, но должниками. Кто на таких условиях согласится хотя бы просто дать нам взаймы, не говоря уж о том, чтобы взять ссуду? Этот вариант мог бы пройти даже при самом худом раскладе, но при одном условии: если бы твой дорогой сын, которого ты так ревностно защищала все эти годы, вероятно, надеясь, что на него снизойдет вдруг озарение, был сейчас пусть даже и не капитаном, а хотя бы квартирмейстером, но не болтающимся по портовым кабакам беспутным повесой…

По-видимому, голос матери подействовал на него успокаивающе, так как его собственный постепенно стал тише, и он почти уже спокойным тоном произнес:

– Да, больше всех виноват я сам, что в свое время не взял его в шоры как следует. Да посмотрите только на него – сидит себе как ни в чем не бывало и с лицом праведника жует свою пищу, как будто у него в банке хранится не менее тридцати тысяч фунтов стерлингов. Ему и сейчас глубоко плевать на то, что происходит с нами… Или, может, ты собрался делать фальшивые деньги? А может быть, обзавелся связями в Адмиралтействе или Вест-Индской компании? Ответь нам, Ричард…

– Я сделаю предложение Элизабет, – ответил я. – Она давно уже ждет его, и мне осталось только сказать ей об этом. Я долго колебался, но сейчас понял, что час пришел.

В ответ отец презрительно усмехнулся, но по разом изменившейся его интонации я понял, что попал в цель. За столом установилась мгновенная тишина. Мать с каким-то удивлением бросила на меня взгляд – для нее это было явной неожиданностью. Дэнис с идиотской ухмылкой уставился к себе в тарелку. Безучастная ко всему Бета вновь подошла к столу, чтобы вновь наполнить наши опустевшие бокалы.

– И как ты собираешься это сделать? – поинтересовался отец. – Да, еще до недавнего времени для старика ты был вполне допустимым кандидатом на руку его дочери. Но теперь, когда все наслышаны о моем банкротстве в не меньшей степени, чем о твоих подвигах, он скорее закроет перед тобой дверь, точно так же как раньше готов был закрыть глаза на все, что ты вытворял.

– Я сделаю предложение Элизабет, а не ее отцу, – ответил я. – И секрета тут нет никакого: стоит только ей топнуть ножкой, как он полезет доставать луну с неба для единственной своей отрады.

Тон отца стал ровным, и я понял, что он несколько успокоился, когда осознал, что разговор перешел в нужное русло. Узнав о том, что я встречаюсь с Элизабет, он очень положительно отнесся к этому факту и в дальнейшем всячески старался поддержать мои начинания. В самом деле, такое знакомство было бы весьма выгодно нашей семье, а теперь превращалось в единственный шанс нашего, и прежде всего его, спасения от надвигающейся нищеты.

– Старику Блейку далеко еще до маразма, – ответил отец. – А раз так, то неужели ты думаешь, что его дворянские корни позволят ему, чтобы с помощью любви к его дочери его самого слепо вели, как барана?! Да старик согласится, чтобы его вздернули на виселице, нежели переступит хоть через один из своих принципов, которые для него выше всяких законов.

– Ты предлагаешь мне отказаться от этого? – спросил я, хотя прекрасно знал, что отец уже удовлетворился, сделав из меня то, что было нужно, и теперь занимался лишь шлифовкой.

– Вовсе нет, – ответил он, отправляя в рот первый кусок давно уже остывшего гуся. – Я даже рад, что ты наконец-то войдешь хоть в какие-то рамки и наконец-то принял первое правильное в своей жизни решение. Просто теперь все будет не так легко, как представлялось тебе раньше…

Он залпом опрокинул свой бокал вина, словно поднял сам с собой тост, и, утерев салфеткой усы, продолжил:

– Завтра Блейк дает у себя званый вечер, на который приглашены сливки общества, и, судя по всему, ты в числе приглашенных…

Здесь он мог и впрямь гордиться собственной проницательностью – не далее, как позавчера я получил от Элизабет письмо, в котором она жаждала видеть меня на вышеупомянутом мероприятии.

– Ты должен произвести на старика впечатление, дабы понравиться ему, – продолжил отец. – А это будет очень непросто, если учесть, какую память ты оставил о себе, и то, что ты теперь больше не из обеспеченной семьи.

– Я уверен в Элизабет, – ответил я. – А это уже полпути – она доконает старика. Что же касается всяких слухов, то, кто держал надо мной свечку, пусть сам явится и расскажет обо всем ему.

– Больше всего на свете ценятся сплетни, – промолвил отец. – Ими можно измазать, как заправским дегтем. И отмыться от них тяжелее, чем от чего-либо другого. Блейк всегда очень внимательно прислушивается к сплетням, другое дело, что он всегда пытается с их помощью отыскать истину про того, о ком их плетут.

И зачастую его ожидания бывают с лихвой оправданы. Твоя задача – предстать перед ним в сияющем свете, рассеивающем все темные пятна твоей и без того подмоченной донельзя репутации.

Мрачная атмосфера безнадежности, возможно, под влиянием уже изрядного количества выпитого, значительно разрядилась, и все, включая даже Бету, разом почувствовали облегчение. Возможно, что отец и не до конца был полон уверенности в успехе предстоящего предприятия, но появившаяся у него надежда подействовала на него живительным образом.

Для меня же это было единственным шансом откупиться, как от своего долга Уильямсу, так и случае, если с Мулан я потерплю полное фиаско. В последнем я сомневался самым сильным образом, но не учитывать такой вариант тоже было бы глупо, и моя свадьба послужила бы надежной защитой против всяких невзгод. При умелой манипуляции с Элизабет старик Блейк сам того не ведая оплатил бы все мои долги. Кому как ни мне было хорошо известно какие средства он, даже не глядя, выделял по первому же капризу своей дочери…

Дальнейший обед прошел в почти непринужденной обстановке. Мать, которая симпатизировала Элизабет, была неимоверно довольна, что я наконец-то решил стать серьезным и повзрослел; отец же, менее далекий от оптимизма, больше молчал, лишь время от времени подводя итог убыткам и сетуя на лихие времена. Я не испытывал особого желания долго засиживаться за столом и вскоре покинул их, вновь поднявшись в свою комнату. Сел в кресло у камина и, набив табаком трубку, задумчиво закурил. Дело предстояло нешуточное.

Элизабет влюбилась в меня с первого же взгляда, когда мы совершенно случайно познакомились с ней на одном из вечеров. А когда выяснилось, что наши отцы – давние знакомые, то удивлению нашему предела не было. Когда-то в юности мой отец служил с Блейком на одном и том же торговом корабле. Они ходили в страны Океании и как-то раз даже попали в плен к малайским пиратам. Мой отец спас ему жизнь, когда при побеге их лодка перевернулась, попав в сильный шторм. Они стали настолько близкими друзьями, что я был помолвлен с Элизабет еще во младенчестве. Но потом их дороги по какой-то разошлись, и с тех пор они не только не встречались, но даже не поддерживали между собой контакта. Отец говорил, что они поссорились из-за пустяка, но помолвка по какой-то причине так и не была расторгнута. Вот почему я до сих пор имел честь быть знакомым с этим джентльменом только лишь в раннем детстве. И о помолвке с его дочерью я узнал совсем недавно, и то из уст своего отца…

Но старик Блейк стал и в самом деле серьезной помехой для нас. Да, Элизабет была его единственной наследницей, но настоящим хозяином положения был он – и мог выдать замуж свою дочь за кого только ни пожелал бы, даже не спрашивая согласия последней. Другое дело, что он то ли не хотел навязывать Элизабет свою волю, то ли просто не нашел еще достойного, по своему усмотрению, жениха – словом, пока не торопился с этим делом. А вот попробовать найти того человека, который смог бы войти в доверие к этому старому дьяволу, вряд ли кто-нибудь мог решиться. Я еще нигде не слышал, чтобы старик отозвался хоть о ком-то с положительной стороны. И хотя лично сам я совершенно не помнил этого господина, но хорошо представлял себе эту личность. Много неприятных минут предстоит мне завтра испытать…

Рональд Блейк

Утром я встал довольно поздно – гораздо позже обычного. Голова все еще потрескивала от вчерашнего. Гордон принес мне в комнату умывальные принадлежности. Я ополоснул лицо и руки ледяной водой, и более или менее пришел в себя. За завтраком все были необыкновенно молчаливы и проронили всего лишь пару-тройку слов. Каждый был погружен в какие-то свои думы и бесконечно проворачивал в своей голове предстоящую встречу со стариком Блейком. Безусловно, меня ему представит Элизабет, однако это вряд ли особо расположит ко мне старого сухаря.

Я долго возился в шкафу, выбирая себе туалет, и не меньшее время провертелся возле зеркала, прикидывая то так, то эдак. В итоге выбрал синий жюстокор с перламутровыми пуговицами, бриджи и туфли с белыми чулками. Это было скромно, неброско, но выразительно, модно и, самое главное, в чисто английском стиле. Во всяком случае, я точно знал фанатическую приверженность Блейка исконно английским традициям: он ненавидел французское, испанское, а также германское, вместе взятое. Однако в то же время предпочитал во всем строгость и отсутствие всяческих излишеств, так что первый взгляд, брошенный на меня, должен если уж не вызвать расположение ко мне, то, во всяком случае, и не произвести отрицательного впечатления. Любовь с первого взгляда вызвать трудно, но вот неприязнь можно запросто – и, в отличие от первой, вторая проходит за гораздо больший срок. И, как в случае с любовью, от ненависти ее точно так же отделяет лишь один шаг.

Я вновь посмотрелся в зеркало и, не найдя в своем облике больше изъянов, вышел из комнаты, прихватив со стола шляпу. Внизу Гордон подал мне кафтан и последний писк нынешней моды – тонкую тросточку с серебряным набалдашником. Облачившись в дорожное, я в последний раз взглянул на провожавших меня домашних, сгрудившихся возле входа на лестницу. Было полное впечатление, что они провожают меня если не на каторгу, то уж точно на войну. Мать, подойдя ко мне, молча перекрестила меня и поцеловала на прощанье. Отец окинул меня довольно хмурым взглядом, из которого следовало, что он также поддержал мой наряд и пожелал удачи. Даже Дэнис держался с какой-то необычайной для него выправкой и впервые в жизни был застегнут на все пуговицы. Слов было сказано крайне мало – все прекрасно понимали, что от исхода сегодняшнего вечера зависит наше будущее. Я посмотрел на часы, молча кивнул головой и вышел на улицу…

Через полчаса я уже неуклюже вылез из колымаги и, кинув извозчику шиллинг сверх положенного, направился к Блейкли-холлу. Это был большой трехэтажный особняк в стиле барокко, стоявший на громадной парковой территории и окруженный изящной чугунной оградой. Остановившись перед воротами, я назвался привратнику и немедленно был пропущен через калитку на гравийную дорожку, ведущую к парадному входу. Элизабет уже нетерпеливо ждала меня там и, увидев, просияла улыбкой. Подобрав свои юбки, она подлетела ко мне и, обвив руками шею, приникла в жадном поцелуе. Взяв под руку, она потянула меня в большой зал, где уже было много народу. Высокие мраморные стены, огромные окна от пола до потолка, тяжелые хрустальные люстры, паркет из дорогих пород дерева, лепной потолок – этот дом мог вполне претендовать на звание дворца, словно лишний раз подчеркивая статус своего хозяина. Этот человек также присутствовал в зале и, хотя ничем особым не выделялся на фоне окружающих, сразу же обращал на себя внимание своим положением.

Стариком, как называли его за глаза практически все, с первого взгляда его нельзя было назвать. В свои семьдесят с лишним он выглядел на все пятьдесят, и, только присмотревшись повнимательнее, можно было определить истинный его возраст. Высокая, сухая словно кость фигура, прямая осанка, вздернутый подбородок – все выражало собой непоколебимую приверженность старым порядкам. Однако облачен он был в черный приталенный фрак с белым галстуком, что говорило: он отнюдь не является сторонником устаревших вещей и взглядов и старается идти в ногу со временем. Его широкое, открытое лицо имело на удивление мало морщин, но молодым также не казалось. Глубокие, грубые складки, практически полное отсутствие переносицы и нависшие густые брови придавали его лицу весьма отталкивающее выражение. А его маленькие злые глазки, подозрительно пронизывающие собеседника, говорили о том, что даже среди близких друзей у него не было человека, которому он мог бы всецело доверять, и являлись прямым зеркалом, отражавшим характер. Таков был отец Элизабет – Рональд Блейк, богатый вдовец и промышленник, о котором мне иной раз приходилось слышать.

Выходец из захудалого и обедневшего дворянского рода, он уже на склоне лет сумел поставить свое лесопильное производство на одной из верфей, которое развивалось с потрясающей скоростью. Блейк стоял в компании четырех довольно известных персон, одной из которых был граф Эдуард Глайд, по всей видимости, с супругой, а другой – бывший член парламента, находящийся ныне в отставке, – лорд Гуго Хьюз, также с дамой. Оба они, как и Блейк, были глубокими стариками, но по сравнению с ним выглядели сущими развалинами. А их почти отмершие по-нынешнему времени кафтаны с золотой вышивкой, кружевные воротнички и более чем нелепые старомодные парики только усиливали это впечатление, словно подчеркивая отчужденность этих людей от новой эпохи.

– Господа, – коротко присела в реверансе Элизабет, как только мы подошли к ним, – позвольте представить вам моего давнего знакомого. Ричард О’Нилл.

Все пятеро с любопытством уставились на меня. Прежде всего я проследил за реакцией самого Блейка и понял, что первый шаг был сделан верно. По одежке я был встречен хорошо. Блейк протянул мне руку, и я почувствовал, насколько крепкое у него пожатие. Остальные ответили мне только пустыми улыбками, после чего все вновь вернулись к своим разговорам, практически полностью забыв о моем существовании.

Впрочем, в следующую же секунду и Элизабет совершенно забыла о них, так как объявили первый танец – котильон, и она потащила меня на середину залы. Кружась в танце, она, счастливо улыбаясь, прижималась ко мне. Я, время от времени наклоняясь к ее ушку, шептал ей всякую дребедень, но за время танца успел увидеть все, что мне было нужно. Блейк со своими товарищами предпочли танцам отменный коньяк, дамы покинули их по каким-то неизвестным делам, и они оказались полностью предоставлены сами себе. Вопреки моим ожиданиям, ни Блейк, ни оба его высоких друга даже не думали как-то изолироваться от всех. Наоборот, каждый из гостей мог свободно присесть к ним и совершенно непринужденно поддержать их разговор. По всей вероятности, они просто чесали языки, что существенно облегчало мою задачу, так как уже не нужно было искать особого предлога, дабы подсесть к ним. Но буквально через несколько секунд я сделал еще одно открытие, которое существенно мне не понравилось.

Среди гостей присутствовал Стентон, которого я сначала не разглядел в общей толпе. Он также был в кругу друзей Элизабет и также имел на нее виды. Однако до сих пор на первом месте для нее был я, но теперь из нас двоих сыном богача являлся он – и это могло оказаться сильным препятствием, когда дело коснется решения со стороны Блейка. Не знаю, как Блейк относился к нему, но я весьма насторожился этим. К счастью, он также узнал меня и, судя по всему, тоже был очень недоволен моим присутствием. Стоило только мне отвлечься во время перерыва, как он ловко увел Элизабет, вытащив ее на следующий танец – чем только сыграл на руку мне. Я словно невзначай присел к компании Блейка и прислушался к их разговору, который они вели довольно громко. Между ними разгорелся безусловно дружеский, но очень пылкий спор – они обсуждали знаменитый бой «Ройял Джорджа» с двумя французскими линкорами.

Раскрасневшийся от дебатов Блейк (он никогда не позволял себе перебрать алкоголя) яростно доказывал своим двум оппонентам какую-то свою точку зрения относительно причин столь блестящей победы «корабля адмиралов». Но никак не мог одержать победы, что, судя по всему, было для него очень досадно. Я хорошо знал тему битвы в Кибероне и, выждав момент, умело ввинтился в разговор, сразу же приняв сторону Блейка. В довольно дерзких нотах я выразил свою точку зрения и немедленно обосновал ее, выдвинув парочку тезисов из Бугеровской «Теории корабля». Спустя несколько секунд я уже был своим в их споре, и мы с Блейком наголову разгромили обоих.

Разумеется, ни о каких обидах, несмотря на явный пыл, и речи не могло быть, но надувшийся индюком лорд Хьюз чванливо отошел в сторону и заговорил с какими-то пожилыми дамами. Глайд также отлучился куда-то, и мы остались с Блейком один на один. Он явно был удовлетворен победой – тщеславия, несмотря ни на что, ему было не занимать.

– Отличная победа, молодой человек! – сказал он, обращаясь ко мне. – Ловко мы их разделали! Теперь они надолго запомнят, как связываться со старым морским волком Рональдом Блейком!

Я подмигнул разносившему шампанское слуге, оказавшемуся поблизости как нельзя кстати, и сказал, обращаясь к Блейку:

– Тогда предлагаю поднять тост за такое событие.

– И то верно, – ответил он, взяв с подноса два бокала и протягивая один мне. – Это хорошая идея. Удивительно и в то же время приятно видеть столь хорошо просвещенного молодого человека. Нечасто встретишь подобное.

– Каждый истинный патриот своей страны должен знать и гордиться историей ее славных побед, – ответил я. – За старую Англию. За короля Георга.

Мы чокнулись, и я немного отпил из своего бокала. Еще один шаг был сделан – разговор завязался, и я скосил глаза на Стентона. Он по-прежнему с головой был увлечен Элизабет, но я мало был взволнован этим событием, так как знал, что условия нашего пари он помнил назубок и побоится даже бросить намек на что-либо подобное. Сейчас я чувствовал, что старик заинтересовался мною и вот-вот начнет прощупывать в своей самой прескверной манере – тогда горе будет, если ему удастся найти во мне хоть какую-то слабость.

– Вот теперь каким стал сын почтенного Джорджа О’Нилла! Давненько уже не видел вас, ох давненько! Эх, годы наши – иной раз просто завидую вам, молодым… Как вам моя дочь, не разочаровала еще?

Разумеется, что насчет Элизабет мне волноваться не приходилось – я как мог расписал ее красоту, изысканные манеры и удивительное воспитание. Это весьма польстило старику, и настроен он стал ко мне совсем дружески, что, правда, еще не значило абсолютно ничего.

– Вижу, что и вы неравнодушны к Элизабет, – сказал он, прекрасно зная, что именно я и есть главный претендент на руку его дочери, так как еще совсем недавно был не против нашей помолвки.

– Сомневаюсь, что есть на свете мужчина, который был бы равнодушен к такой леди, – ответил я. – Если только, конечно, он в здравом рассудке.

– У моей дочери огромное количество поклонников, – ответил Блейк. – Однако место подле нее займет только действительно достойный человек.

– Полагаю, что недостойных людей в вашем доме просто не может находиться, – я показал рукой на публику в зале, – недостойным личностям вход сюда попросту заказан.

– Это верно. В моем доме бывает много известных людей, – Блейк допил свой бокал и поставил его на стол. – И достойный человек – это не только тот, кто хорош собой, обладает галантными манерами и умеет хорошо танцевать…

Последнее было сказано с явным намеком, что было вполне в духе Блейка, однако я и ухом не повел на его провокацию, равнодушно допивая свое шампанское.

– А дочь моя еще слишком юна, дабы руководствоваться пока чем-то другим, кроме пылкости собственных чувств, – продолжил он. – И я как человек, для которого юношеские порывы души остались уже в далеком прошлом, и как всякий любящий отец желаю ей только добра и поэтому приложу все усилия по помощи в выборе действительно достойного ее мужа.

– Это верно, – теперь в свою очередь сделал выпад я. – Среди дворян тоже попадаются отъявленные проходимцы. Тут надо быть крайне осторожным. Достойный же человек обладает многими качествами. И одно из главных – это его независимость или ее приобретение.

– Это вы правильно заметили, – ответил Блейк. – Если кто-либо зависит от кого-либо или чего-либо, то он и принадлежит кому-либо или чему-либо, только не самому себе. А участь такого человека крайне незавидна. Во всяком случае, такому человеку точно не место возле Элизабет.

– Абсолютно с вами согласен, – ответил я, но тут к нам подлетела сама Элизабет, раскрасневшаяся от негодования, и довольно крепко ухватила меня за руку.

– Ричард! – воскликнула она, от гнева сверкая глазами. – Ты совсем оставил меня и, вероятно, успел забыть о моем существовании? Значит, ты сегодня пришел только для того, чтобы вдоволь наговориться?! Хорошо, значит можешь тогда… – О, простите, простите! – я мгновенно встал с места и, аккуратно взяв Элизабет за пальчики правой руки, повел на танец, кивнув Блейку.

Когда нам вновь удалось вернуться, он был уже не один. Рядом с ним снова сидел лорд Гуго Хьюз, сэр Глайд, их жены, и, что самое неприятное, к ним присоединился Стентон. Видимо, он тоже сообразил, куда дует ветер, и теперь сам навязался в их общество. Однако нескольких минут было достаточно, чтобы понять, что карта его бита. По всей вероятности, он весьма неудачно попытался блеснуть умом, а потом начал открыто льстить Блейку, чем окончательно оттолкнул всех. Даже невозмутимый Глайд поглядывал на него с нескрываемым раздражением.

Пылкая Элизабет скоро соскучилась от наших разговоров и вскоре исчезла в общем водовороте, пожилые дамы также покинули нас. Выдержка была тоже не свойственна Стентону, и, как я и предполагал, долго он усидеть на одном месте не смог: в течение всего последующего вечера он то подсаживался к нам, то убегал вновь. Остальные гости также время от времени подсаживались к нам, но довольно скоро опять уходили, так что можно с уверенностью сказать, что оставшийся вечер мы провели вчетвером. Я уже упоминал, что никаких серьезных разговоров они не вели, просто говоря обо всем, витавшем в воздухе, – и надо сказать, что нет ничего ужаснее, чем сидеть, слушая старческую болтовню о болячках и разных политических глупостях. Скоро уши у меня начали просто вянуть, однако я сидел, внимательно отслеживая нити разговора, и предпочитал молчать, но довольно часто ненадолго вмешивался в беседу. В итоге и мне начали задавать некоторые вопросы, на которые я столь же осторожно давал ответы. К концу вечера голова у меня самым настоящим образом распухла от услышанного за все это время, но зато я был полноправным участником их диспутов.

Гости потихоньку стали разъезжаться, и я наконец-то отдал себя в полноправное распоряжение Элизабет. Она была неимоверно обижена на меня за более чем явное обделение вниманием в такой вечер, который она рассчитывала провести сугубо с моей персоной, однако высказанные мной опасения по поводу ее отца быстро поставили все на свои места. Элизабет, вопреки устоявшемуся мнению Рональда, была весьма смышленой для своих лет и быстро поняла ситуацию – разумеется, она тоже хорошо знала о банкротстве моего отца и о своей невозможности идти поперек слова отца собственного. Зато теперь никто не мог помешать нам остаться хоть на краткое время наедине, чем мы и решили воспользоваться, быстро поднявшись на второй этаж.

Мы уже проскользнули в коридор, ведущий к комнате Элизабет, когда именно там натолкнулись на Рональда Блейка. Он сидел в одном из кресел и курил короткую американскую трубку. При виде нас у него в глазах мелькнула усмешка, он вытащил трубку изо рта и произнес:

– А вы и впрямь прыткий молодой человек. Значит, Элизабет не преувеличивала, рассказывая про вас столь интересные истории. Да, узнаю в вас вашего отца, по молодости мы с ним попадали в разные истории.

Элизабет покраснела до корней волос, необычайно смутившись, а я, даже глазом не моргнув, нарочно приобнял ее за талию.

– Оливер Стентон также поведал про вас много интересного. Да и не только он один, – продолжил Блейк. – И, по всей видимости, теперь я убеждаюсь, что это тоже истина.

Я ожидал от Стентона какой-нибудь пакости, и ожидания меня не обманули.

– Он сказал, что я карточный шулер? – удивился я.

– Вы игрок, – ответил Блейк, – причем заядлый. И проводите очень много времени за карточным столом в компании сынков богатых отцов, сорящих чужими деньгами направо и налево.

– Не сорящих, а проигрывающих, – отозвался я. – И хороший куш из них осел в моих карманах. Безусловно, Стентон отомстил мне за свой проигрыш недельной давности, когда был наголову разбит мною в партии в покер. Надо же было ему хоть как-то потешить себя после этого.

– Я слышал, что вы сами недавно поставили на кон крупную сумму, – продолжил Блейк.

– Мелочность не мой стиль, – ответил я. – Я либо играю на деньги (тут я особо выделил это слово), либо не играю вообще.

– А не хотите ли сыграть со мной в покер, – спросил вдруг Рональд. – В покер – скверную игру для шулеров, вполне справедливо считающуюся в высшем обществе проявлением самого дурного вкуса. И в которую, надо заметить, втайне напропалую дуется большая часть этого самого общества.

– Вызов принят, – ответил я. – Берегитесь, сэр Рональд, ибо я знаю, что давно хочет Элизабет. Так что, опасаюсь, мне, а не вам выпадет честь купить ей эту вещицу…

– В субботу, в двенадцать часов я буду ожидать вас в своем кабинете, – Рональд встал и протянул мне руку. – До свидания, сэр Ричард Львиное Сердце. Боюсь, что в воскресенье ваш отец будет очень недоволен вами…

Галлахер

Вернувшись домой, я первым делом успокоил домашних и прежде всего отца.

– Сэр Блейк пригласил меня на карточный поединок, – сказал я. – В эту субботу.

– Рональд Блейк отменный игрок, – сказал отец. – Будь осторожен. Но это хорошо…

От переживаний, очевидно, разыгравшихся сразу же после моего отъезда, он имел совсем больной вид: лицо его было белым как бумага, под глазами легли круги, щеки ввалились – казалось, он постарел лет на двадцать. Но теперь отец, видно, успокоился и отправился наверх спать. Мама так и осталась сидеть за столом, вышивая какой-то узор на платке. Так она всегда делала, когда за что-то переживала. Я подошел и, нагнувшись, поцеловал ее.

– Ах, Ричард, – грустно сказала она с тихим упреком. – Твой бедный отец совсем изнервничался. Он так переживает за наше будущее. Якоб каждый час носит ему успокоительное. Может, тебе все-таки следовало бы послушать его и закончить учиться. Был бы сейчас капитаном какого-нибудь корабля. А так все эти игры до добра не доведут…

– Все будет в порядке, мама, – ответил я. – Меня еще не отчислили, благо папа заплатил задолго. Я вскоре продолжу обучение. А Элизабет славная девушка, и у нас будет все, чего бы мы только ни захотели.

В ответ мама лишь устало улыбнулась – по-видимому, в успех моего предприятия она, зная не понаслышке характер сэра Рональда, верила с трудом.

Я поднялся наверх и вошел в свою жарко натопленную комнату. Там было тихо и темно, лишь грудой углей тлели дрова в камине, озаряя все зловеще-багровым, колеблющимся светом. Я зажег свечи в канделябре и, не раздеваясь, присел за стол. Элизабет была отнюдь не такой простушкой, какой хотела казаться. Несомненно, она, прожужжав все уши своему отцу про меня, специально устроила мне эту встречу с ним без лишних свидетелей, во время которой я, может, и не показал себя блестяще, но, во всяком случае, точно не ударил в грязь лицом. Я достал свою трубку и, примяв пальцем табак в ней, прикурил прямо от свечи…

Очевидно, из всех друзей Элизабет, приглашенных на этот вечер, Рональд Блейк ждал именно мою персону – это я понял сразу же, как только увидел его. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, дабы понять, что пригласил он меня в субботу отнюдь не для того, чтобы лично оценить уровень моего мастерства в азартных играх. Разговор пойдет непосредственно об Элизабет и будет очень серьезным…

Выпуская изо рта и ноздрей табачный дым, я принялся мерить шагами комнату. Как верно тогда подметил мой отец, репутация моя не была идеально чистой, но вместе с тем на моем счету не было ничего вопиющего. О самом Рональде злые языки тоже всякое поговаривали, однако до сих пор он был в обществе очень уважаемым человеком. Но то сэр Рональд Блейк – человек пускай из захудалого, но дворянского рода, довольно успешный делец, владелец крупного деревообрабатывающего производства, а то я – безвестный молодой человек из семьи разорившегося торговца-посредника. Интересно, что ему еще мог наговорить эта свинья Стентон? Зная его характер, я ожидал от него всякого. Ну ничего, суббота все покажет…

Вечером следующего дня я, возвращаясь домой, нес с собой несколько рулонов чертежей рангоута. Скоро должен был состояться экзамен по теории корабля, который я провалил, и теперь подходил второй срок, а познания мои в этом вопросе весьма прихрамывали. Одно хорошо, что хоть по математике шел я вполне прилично, да и по всем остальным дисциплинам все вроде было ничего, исключая науку морскую, которая также держала меня до сих пор на берегу. Уже года как полтора я должен был закончить эту проклятую академию, куда чуть ли не силой засунул меня отец. Ну ничего, женюсь на Элизабет – и прощай эта каторга! Пока же придется подналечь на учебу, дабы не вылететь прочь – негоже портить в глазах сэра Рональда свою и так не слишком блестящую репутацию.

Неожиданно я натолкнулся на Стентона – он вылетел на меня практически из-за угла.

– О, сэр Ричард – покоритель женских сердец, – поприветствовал он меня. – Зайдем в «Корону», пропустим по кружке…

– Угощаешь? – ехидно спросил я, мысленно врезав ему кулаком в глаз. Ничего, это за мной не заржавеет, а пока пускай думает, что на коне. Так будет лучше.

Через минуту мы уже сидели за грубым деревянным столом, а высокая, дородная Элис тяжко бухнула перед нами на стол две огромные кружки темного пива. Кокетливо улыбнувшись нам, она повернулась и пошла обратно к стойке. Это была моя давняя знакомая, полную обнаженную грудь которой я столько раз тискал в крохотной каморке прямо на чердаке этого заведения. И сейчас я не удержался и ласково ущипнул из-под стола ее упругий зад. Она чуть дернулась и, полуобернувшись, шутливо замахнулась на меня пухлой рукой.

– Парни уже начинают беспокоиться, – сказал Стентон, отхлебнув из своей кружки. – Ты помнишь, что твой срок уже идет?…

– Спокойствие! – ответил я. – У меня всё идёт по плану.

– К ней вчера приходил какой-то китаец. Молодой весьма. Они долго стояли и болтали, а потом ушли к ней в комнатушку. Вышли нескоро – около часа были там вдвоем. Она улыбалась ему так сердечно, а на прощание поцеловала его, – сказал Стентон. – Так что думай. Я бы на твоем месте поторопился. Теперь, друг, у тебя слишком мало денег, дабы быстро очаровать ее…

Я почувствовал, как внутри меня что-то сжалось. Стентон всегда обожал приносить всякие гадости, и теперь он с удовольствием рассказывал мне это.

– А Галлахер что говорит? – спросил я, устремив взгляд в стол.

– Галлахер видел этого парня в первый раз, – ответил Стентон. – Но вообще ему по большому счету дела нет до всех ее связей. Ему главное, что девчонка ведет себя тихо, приносит ему хороший доход. Но вообще интересно, откуда взялся этот китаец – к ней ведь вообще никто не наведывается, кроме самого Галлахера да пары-тройки людей из прислуги кабака. Да и то только по делам. Сам знаешь, она никого к себе не подпускает – и тут такой вот случай…

Мы покалякали еще с полчаса о том о сем, после чего он покинул меня, оставив сидеть в одиночестве. Элис несколько раз лукаво поглядывала на меня из-за стойки, но я не обращал на нее никакого внимания, уставившись в кружку. Да, дело дрянь. Все в один момент свалилось. Я ведь думал, что с девчонкой будет раз плюнуть, и тут такая новость. Завтра надо идти к Блейку, значит, на Мулан у меня останется совсем мало времени. О черт! Банкротство моего отца спутало мне все планы, и теперь я и сам не знал, что будет дальше. Ладно, надо незамедлительно действовать.

Быстро зайдя домой, я свалил чертежи на стол и, развернув проекцию бизань-мачты, принялся изучать элементы конструкции. Однако ничего не доходило до моего сознания – все мысли так и возвращались к Мулан и ее таинственному кавалеру.

В дверь моей комнаты постучал Дэнис.

– Иди ужинать, Ричард, – произнес он необычайно спокойным тоном, что бывало только в тех случаях, когда он был чем-то сильно удручен. С удивлением посмотрел я на дверь, слыша, как удаляются по коридору его шаги и привычно скрипят ступени лестницы. Только тут я сообразил, что за весь день ни разу не видел Беты, чего за все время ее пребывания в нашем доме никогда не случалось. Бывало, что я не встречался с ней лицом к лицу, но обязательно хоть на секунду засекал ее мышиное платье где-нибудь в конце коридора или в кладовой. Правда, я так же не заметил нигде и Гордона, однако последний мог уйти по каким-то дальним поручениям, что бывало довольно нередко.

Немало смущенный этим обстоятельством, я спустился вниз и, увидев собравшуюся вокруг стола семью, сначала даже остановился в недоумении. Отец сидел возле стола, сгорбившись, как будто из него вытащили все кости, бессильно подпирая рукой взлохмаченную голову и неподвижно уставившись в стол. Никогда еще я не видел его в таком ужаснейшем виде – он был разбит и, казалось, тронь его – и он рассыплется на части. Мать устало посмотрела на меня покрасневшими глазами – очевидно, она недавно плакала и была вся словно выцветшая. Мне показалось даже, что она поседела. Дэнис выглядел совершенно растерянным и был необычайно молчалив. Сервировка стола была необыкновенно скромная: стояли простые тарелки и оловянные кружки. Не было привычного хрусталя, серебра и канделябров.

– Мы сегодня рассчитали Бету и Гордона. – сказал наконец отец, отняв руку от головы, и я поразился, насколько старым было его лицо. – Сумма убытков просто чудовищная. Сегодня один из заказчиков потребовал неустойку немедленно и прямо наличными. Из-за меня он сам понес существенные убытки и не желал ничего слушать. Мне пришлось сдать все столовое серебро, а также драгоценности мисс О’Нилл, что я подарил ей на свадьбу. У нас осталось денег на два дня, да и то потому что я заложил имущество и его уже завтра вывезут. Завтра же приедут смотреть наш дом– я уже выставил его на продажу. Господь наказал нас – меня поставили на проценты, которые тикают с каждым днем. Надеюсь, что, продав дом, мы сумеем погасить почти все…

Я тяжко опустился на стул возле стола. Новость как громом меня поразила – в моих карманах были только несколько пенсов. Этого хватит максимум на бутылку джина, и я рассчитывал перехватить у отца хотя бы пару соверенов. На ужин сегодня была овсянка и небольшая буханка хлеба. Это оказалось всем, что мы могли теперь себе позволить, но даже эта пища не лезла мне в горло. На чаепитие я не остался и, сославшись на какие-то неотложные дела, поднялся в свою комнату. Пари. Да, я должен был выиграть его – и я сделаю это… В темноте передо мной вновь замаячил пестрый веер Мулан. Ее стройная фигурка, облаченная в традиционное одеяние, вновь начала гибко извиваться в диковинном танце…

Быстро надев плащ и шляпу, я вышел из дома в ненастную темную ночь. До начала выступления Мулан осталось не более часа, и мне пришлось припустить почти бегом, так как даже на извозчика денег у меня не было. Очень возможно, что Мулан придется усадить за стол рядом с собой, а старый бандит Галлахер в помощь моему пари вряд ли одолжит мне хотя бы полпенса. Минут через сорок я, весь промокший и взлохмаченный, появился в дверях «Летучей рыбы». Галлахер, стоя у стойки и облокотившись о нее, встретил меня полупрезрительным взглядом. Его красная рубаха была наполовину расстегнута, обнажая волосатую грудь с неприличной татуировкой, в зубах дымилась короткая трубка. Слух о банкротстве моего отца пронесся по всему городу со скоростью урагана. Несмотря на давнее знакомство и то, что я, не раз оставаясь должен ему, всегда в срок приносил долг, Галлахер не только ни капли не сочувствовал мне, но даже, напротив, злорадствовал, о чем свидетельствовала его наглая улыбка, словно выравнивающая искривленное шрамом лицо.

– О, сэр Ричард пожаловал к нашему очагу, – сказал он с издевательской любезностью. – Прошу вас!

Он поднял в мою сторону кружку с ромом и одним глотком осушил ее до дна. Народу в его баре было уже полно, и люди продолжали стекаться – все ждали очередного выступления Мулан.

– Мулан сегодня выходит? – спросил я.

– Как всегда, – ответил тот. – Сейчас готовится. Осталось минут пять.

– Мне нужно место поближе к сцене, – сказал я шепотом. – Чтобы она остановилась возле меня.

– Устроим, – ответил Галлахер. – Садись вот за тот столик. Он специально не занят, так как я держу его для особых гостей. Она всегда задерживается там. Что закажешь?

– Видно будет по ходу дела, – ответил я. – Ты сможешь все достать?

– Я хорошо знаю, что она сама не своя от персиков. И специально для тебя они у меня по хорошей цене. Давай, парень! – с этими словами он плеснул мне стакан рома. – Это за счет заведения!

– Сочтемся потом! – процедил сквозь зубы я и одним махом влил в себя огненную жидкость.

Цветной занавес дернулся и разъехался в разные стороны. Одноногий плешивый заиграл в своем углу на фисгармонии. Я горящими глазами уставился на ярко освещенную сцену, сердце у меня молотило как сумасшедшее. Еще ни на одном свидании у меня так не перехватывало дыхание, как в эти секунды, и я весь покрылся испариной. Вот появилась точеная фигурка Мулан с целой охапкой разноцветных вееров в руках, и я вдруг успокоился, принявшись терпеливо ждать. Изгибаясь в танцевальных па, она подходила все ближе и ближе ко мне, попутно внимательно рассматривая каждого сидящего, – такова была одна из особенностей ее танца. Вот она уже совсем близко. Я плавно приподнял голову и, посмотрев ей прямо в глаза, несмело улыбнулся. Она, встретившись со мной взглядом, на секунду потупилась и, скрывая улыбку, посмотрела на меня в ответ. Девушка очень обрадовалась, увидев меня, и моя улыбка смутила ее: она даже ошиблась в движении, потом запуталась вновь и быстро прошла дальше. Закончив танец, она вновь оказалась на сцене, провожаемая дикими аплодисментами и воем восторга, от которых все здание заходило ходуном. Тут я схватил стоящий на столе цветок розы и, приложив к губам, бросил ей. Мулан поймала розу и, не спуская с меня глаз, сложенными руками прижала ее к груди. Затем вдруг покраснела, смутилась и легко убежала за кулисы.

Я не сдержал победоносную улыбку – мой жест чрезвычайно взволновал ее, и она даже немного испугалась его. Этим она сказала многое – приходивший к ней, по словам Стентона, молодчик мог оказаться кем угодно: братом Мулан, родственником или просто другом, но никак не мог быть для нее чем-то большим. Такие девочки, как она, просто неспособны были даже на моральную измену – это я знал точно. И решил немедленно проверить свою догадку: никто не даст ответ лучше Галлахера – и я знал, как нужно спросить его об этом.

– Роджер, – сказал я, вернувшись к стойке. – Ты говорил, что у девчонки здесь нет никаких знакомых, а меж тем к ней в среду наведывался какой-то китаец.

– Малаец, и к тому же это было в четверг, – буркнул Галлахер. – И с чего ты взял, что он состоит в знакомстве с ней?

– Если так, то зачем тогда он приходил к ней? – продолжил я. – Так кто же он такой, черт его подери?

– Матрос с торгового корабля, что пришел из Китая, – ответил Галлахер. – Они всегда швартуются у Южной пристани старых доков, так как регулярно делают рейсы. Она говорила, что у нее кто-то из родственников живет в Кантоне и она регулярно поддерживает связь с ним. Это был почтальон, так сказать, и он передал ей письмо оттуда. По всей видимости, он привез какую-то очень важную весточку – я еще никогда не видел девчонку в такой радости. Она вчера отправила ответ с тем же гонцом – этот корабль отплыл сегодня.

– И часто эти гонцы к ней приезжают?

– Этого в первый раз вижу, – ответил Роджер. – А так примерно раз в полгода появляются, и всегда разные.

Странно, почему связь со своими она может поддерживать только таким способом, а не через почтовые лихтеры, которые ходят гораздо чаще. Так что будь спокоен – я знаю, о чем говорю.

Я еле сдержал вздох облегчения – первоначальная фраза Стентона ошпарила меня как кипятком.

– Мне нужна комната в твоем заведении, и срочно, – произнес я, глядя на сцену.

– Найдем, – равнодушным тоном ответил он, хотя было видно, что он также заметил реакцию Мулан. – На втором этаже тебя устроит?

– Вполне, ответил я. – Но расчет – по окончании пари. По-любому ты внакладе не останешься.

Галлахер секунду подумал, а потом презрительно усмехнулся в ответ:

– Ладно! Да будет так!

– Если Мулан спросит, скажешь, что я Виктор Стоун, торговец из Глазго. – Я ткнул пальцем ему в грудь.

– Остальное уже мое дело. Только обязательно дай мне знать.

Сомнений в том, что этот вопрос последует сразу же после появления моей персоны в баре в качестве постояльца, у меня даже не возникало. Наоборот, я знал, что она будет осторожно, но самым настойчивым образом выпытывать у Галлахера обо мне. Ее замкнутость и изолированность от окружающего мира играла мне только на руку – если она и слышала о каком-то Ричарде О’Нилле, то, естественно, интереса у нее это не вызвало никакого. Вдобавок возможность случайного разоблачения равнялась разве что шансу появления в баре Галлахера самой Элизабет.

Галлахер собственной персоной проводил меня в комнату. Она располагалась весьма удачно – комната Мулан находилась чуть ли не напротив моей. Однако свет у нее был потушен – по словам Галлахера, спать она уже легла, поэтому мне ничего не оставалось делать, как вернуться в родительский дом. Мне не нужны были лишние подозрения.

Игра

Домой я пришел далеко за полночь. Все уже спали, и я, стараясь не шуметь, тихонько поднялся наверх, следуя за Якобом, державшим перед собой медный подсвечник с горящей свечой. Этот неимоверно пунктуальный человек пользовался особым уважением со стороны отца и сопровождал его почти во всех поездках. У меня же он вызывал лишь глухую неприязнь своим занудством и мелочной педантичностью. Дэнис так же не питал к Якобу особой любви, и частенько, в отсутствии отца, показывал ему в спину язык или корчил рожи. Однако сейчас его вид почему-то подействовал на меня успокаивающе и я в первый раз искренне пожелал ему доброй ночи. Войдя в свою комнату, я увидел висящий на вешалке мой давнишний фрак, любовно выглаженный матерью. От него словно исходило тепло ее рук. Несколько секунд я смотрел на него в задумчивости, потом отворил платяной шкаф, вытащив из него весь свой гардероб и разложив на кровати, выбрал все, что мне было нужно. После чего убрал остальное, задул свечу и лег в кровать…

Утром за завтраком отец словно бы невзначай рассказал всем историю о том, как спас Рональда Блейка. Этим он явно хотел подбодрить меня перед предстоящей встречей.

– Почему тебе бы не поехать вместе с Ричардом? – спросила мать. – Ты уже давно не виделся с Рональдом, так что, я думаю, он рад будет встрече с тобой.

– Давно ли сэр Блейк был собственной персоной у нас в гостях? – ответил отец. – Или, может, он очень часто приглашал меня к себе сам? Нет уж, пусть не думает, что я прошу его милости. Кроме того, приглашен был Ричард. Вот пусть он сам и просит его благословения…

Поднявшись в свою комнату, я стал торопливо одеваться – Блейк терпеть не мог опоздания хоть на минуту. Стоя возле зеркала, я вносил последние штрихи: теперь на мне была белоснежная рубаха с кружевным воротником, черные бриджи, плотно облегающие ноги, и черный искрящийся жилет. Я был чисто выбрит, но чуть расстегнул рубаху у ворота, придав себе вид легкой небрежности. Обулся я в невысокие ездовые сапоги с расширяющимися кверху голенищами. Теперь, когда я был приглашен самим Рональдом Блейком, идеально выутюженный, с иголочки вид смотрелся бы более чем заискивающе. Поэтому даже походку я выбрал уже не чинную, с прямой спиной, будто привязанный к палке, а легкую и непринужденную.

Я спустился на конюшню, где Рой быстро и умело оседлывал Данаю – черную как смоль лошадь, единственную (раньше их было две) оставшуюся у нас, но уже заложенную. Ее еще не забрали только по просьбе моего отца о небольшой отсрочке. Всегдашний весельчак и любитель поболтать о разных пустяках, сейчас конюх был угрюм и молчалив как никогда. Мысль о том, что ему вскоре придётся расстаться с нами, видимо была ему очень не по душе. Я так же не сказал ему ни слова, молча приняв у него узду. Накинув дорожный плащ и глубоко надвинув на глаза шляпу, я выехал за ворота в ненастный, поливающий холодным ливнем дорогу день. Через пятнадцать минут я, сильно продрогший в своей довольно легкой одежде, подскакал к воротам особняка.

– Ваше имя, сэр? – густым басом спросил из-за чугунной калитки привратник.

– Ричард О’Нилл, – ответил я с неимоверным высокомерием, гордо подбоченясь в седле.

– Сэр Рональд Блейк вас ждет.

Вслед за этими словами въездные ворота с тихим скрипом распахнулись, пропуская меня вовнутрь…

Быстрым шагом я вошел в фойе, кинул взгляд на дубовые двери, за которыми скрывалась зала, где недавно проходил вечер, и в сопровождении дворецкого начал подниматься по старинной лестнице с ажурными перилами, любуясь висевшими на стенах картинами эпохи Возрождения. Поднявшись на второй этаж, я быстрым взором скользнул по двери комнаты Элизабет, но они были плотно заперты. Я знал, что она сейчас в отъезде, однако не мог лишний раз не взглянуть на них. Слуга прошел вперед и открыл передо мной двери, ведущие в личные апартаменты хозяина. Блейк сидел в огромном мягком кресле у камина и курил трубку. Перед ним на роскошном золоченом столике эпохи Тюдоров стоял графин с вином и ваза с фруктами.

Кабинет выглядел несколько мрачно из-за огромных, до потолка, книжных шкафов, за стеклами которых виднелись темные переплеты громоздких книг. Массивная хрустальная люстра, свешивающаяся с потолка, только добавляла тяжести в окружающую обстановку.

– А, сэр Ричард О’Нилл! – полушутливым тоном поприветствовал он меня, поднимаясь с кресла. – Садитесь.

Он указал мне на точно такое же кресло напротив себя. Рональд был без парика и одет совершенно непринужденно, соответственно домашней обстановке. На нем был плотно запахнутый китайский халат, перевязанный широким желтым поясом, шелковые панталоны и золотистые бухарские туфли с острыми носами.

Он налил мне и себе по бокалу вина, и мы трижды выпили – за Англию, короля Георга и несравненную Элизабет Блейк.

– У вас еще не пропало желание играть? – с усмешкой спросил он меня, положив ладонь на карточную колоду.

– Я к вашим услугам – ответил я и сразу же предложил начать. Видя, что он протягивает колоду мне, промолвил: – Сдавайте.

– Не перестаю вам удивляться, – Блейк метал карты с профессиональной ловкостью в движениях. – Вы молодой, очень азартный человек. У вас пылкая душа, и вам свойственны некоторая бесшабашность, неосмотрительность и частое проявление неудержимости.

– Вы хотите сказать, что я проявляю наклонности к разного вида авантюрам? – спросил я.

– Вовсе нет, – ответил Блейк. – Игру в покер можно назвать авантюрой для меня, но не для вас. То, что в порядке вещей для молодости, есть порок для стариков. Но меня удивляет другое. В тот день, когда я имел честь вплотную познакомиться с вами, вы, обладая всеми вышеперечисленными качествами, вместо того чтобы проводить время в обществе лиц вашего возраста, предпочли сидеть со стариками, слушая их брюзжание. А ведь Элизабет ждала вас и очень надеялась, что вы посвятите все это время ей.

– Понимаете ли, сэр, – ответил я, принимая свои карты, – компанию Стентона и ему подобных я могу лицезреть каждый божий день, не говоря о том, что в их обществе я могу пребывать сутками. А вот в общество таких людей, как лорд Хьюз, сэр Глайд и сэр Блейк шанс попасть представляется далеко не каждый день, так что глупо было бы терять его. И кроме того, в среде подобных Стентону никогда даже не касаются тех вопросов, на которые я услышал ответ в том обществе, где председательствовали в тот день вы. И только благодаря бесконечной доброте души Элизабет я провел этот вечер в вашей компании. Ваша дочь – девушка умная и быстро поняла, насколько мне было нужно это общение. Поэтому великодушно разрешила мне это.

– Вы говорите так, как будто не просто неравнодушны к Элизабет, а словно без ума от моей дочери, – сказал Блейк, принимая свои карты.

– Я потерял гораздо больше, чем разум, – ответил я, приготовляясь к торгу. – Я потерял сердце. Оно теперь полностью принадлежит Элизабет.

– Ваша ставка, – спросил Блейк.

– Соверен, – ответил я.

– Ставка принята, – сказал Блейк, положив также деньги на стол.

Игра продолжалась. Мы произвели обмен и вышли ко второму кругу. Я с полуулыбкой уставился на Рональда:

– Удвоим ставки?

Вместо ответа тот выложил на стол два соверена, и мы продолжили.

– Значит, вы решили просить руки моей дочери? – Рональд не мигая уставился на меня.

– Да, – твердо глядя в глаза Блейку, ответил я. – Я хочу стать для вашей дочери твердой опорой, разделить с ней радости и горести судьбы, быть верной защитой жизни и чести, стать примерным отцом ее детей – продолжателей наших родословных. Ва-банк! – сказал я, положив ладонь на свои деньги. – На все!

– Принято! – ответил Рональд. За все время следующей партии он не проронил больше ни слова. Сердце у меня яростно билось, но я ничем не выдал своего волнения.

Пришло время открыть карты. Я открыл свою комбинацию.

Рональд с секунду помолчал, и на его тонких губах заиграла змеиная улыбка:

– Сэр Ричард. Вы достойный игрок во всем. Браво, молодой человек! Ваш отец многое вложил в вас, и я вижу, что это пошло вам впрок. Джордж О’Нилл – мой давний знакомый, и, хотя в последнее время у нас много разногласий, я все же обязан ему жизнью. Моя дочь безумно любит вас, и я вижу, что вы также настроены решительно. И я согласен дать свое разрешение на ваш брак с Элизабет, невзирая на всяческие легенды, которые крутятся возле вас. Однако…

Он вновь посмотрел на меня, но на этот раз уже с лицом читающего приговор судьи:

– Чтобы получить вышеупомянутое согласие окончательно, вы должны предоставить ваш банковский счет, на котором должно быть не менее десяти тысяч фунтов стерлингов. Я знаю – ваш отец, еще в недавнем преуспевающий коммерсант, обанкротился в минус – и поэтому не горю желанием поправлять ваши дела за свой счет. Моя дочь не должна выйти замуж за человека, не имеющего в кармане ни пенса. Таково мое последнее условие! Однако сразу предупреждаю – мошенников, а тем паче всякого рода преступников я обхожу за милю…

С этими словами он открыл свои карты:

– Туз, король, дама, валет…

Выждав с секунду, он посмотрел мне прямо в глаза, после чего продемонстрировал мне последнюю карту, подняв её высоко над столом:

– Роял-флеш. Вы проиграли, сэр Ричард О’Нилл! Однако можем считать, что сегодняшняя игра закончена вничью!

С этими словами он подгреб к себе все деньги, лежавшие на столе, и положил на них ладонь.

– Еще партию? – спросил он, с усмешкой глядя на меня.

– Благодарю, – ответил я. – Сегодня мы действительно сыграли вничью! Ваше слово против моего! Ровно через месяц в этот же самый день и час мы продолжим нашу партию! Берегитесь тогда, сэр Рональд Блейк. Вы можете проиграть мне все ваше состояние!

Рональд расхохотался.

– У вас отменный юмор! Браво!

Он встал и протянул мне руку:

– До встречи! Жду с нетерпением. Честно скажу, что никто еще не выигрывал у Рональда Блейка. Приятно было с вами играть. Поклон вашему многоуважаемому отцу. Даниэль! – крикнул он. – Проводите сэра Ричарда!

В дверях появился двухметровый субъект в длиннополом красном камзоле и старомодном парике с косичкой – тот самый, что провел меня к покоям Рональда.

– Прошу вас, сэр, – сказал он, с поклоном открыв передо мной дверь.

В самом мрачном расположении духа я спустился вниз. Старый дьявол мог упиться своим сарказмом – не желая выглядеть в глазах моего отца последним мерзавцем, плюнувшим на былые заслуги отца только потому, что тот стал банкротом, он специально поставил передо мной непосильную, с его точки зрения, задачу.

– На улице скользко, сэр, – с чудовищной вежливостью сказал Даниэль. – Будьте осторожны!

– Благодарю, – сухо ответил я. – До свидания, Даниэль.

И тот попрощался, закрывая за мной двери…

В смешанных чувствах отчаяния, злости и обиды я понесся сквозь ненастную мглу домой. Дождь прошел, уступив место густому туману, выползавшему на дорогу из всех окрестных низин. Даная, фыркая, несла меня вперед по скользкой дороге, и холодный воздух, проникая под неплотно запахнутый плащ, пробирал меня до костей.

Продрогший, усталый и опустошенный, я вернулся домой.

На вопрос отца я пробурчал нечто успокаивающее, но весьма далекое от истины и, отказавшись от ужина, поднялся к себе. На столе лежало письмо, по всей вероятности, принесенное в мое отсутствие. Я разорвал конверт.

«Сумма вашего долга на сегодняшний день составляет 1000 фунтов стерлингов. Напоминаю, что последний срок выплаты…» Не закончив читать, я скомкал его и швырнул в тлеющие угли камина. Оно ярко вспыхнуло, на миг осветив комнату. Проклятье! Зная о моем положении, Уильямс специально решил поглумиться надо мной этими напоминаниями! Где, где мне сейчас взять столько денег, когда проклятый Блейк выгреб у меня последние пенсы! Я закурил трубку и начал нервно ходить по комнате. На днях продадут наш несчастный дом и отец понесет все деньги на уплату долгов. Перезанять такую сумму нет никакой возможности. Да и кто бы мне дал взаймы?! Ни один даже самый заядлый ростовщик не будет иметь со мной дело. У меня остается только два выхода – немедленно бежать в ненастную мглу, без денег, без имущества, неизвестно куда и как. Либо броситься с набережной головою в воды Мерси. Правда, был еще один призрачный вариант – Мулан. Если мне удастся воплотить задуманное, то дело мое будет самое выигрышное. Но как, как теперь это сделать при отсутствии вообще каких-либо средств к существованию?! Сказать отцу о моем пари, дабы он мне дал хоть пару соверенов?! Ни за что, это будет все равно что сообщить ему о моем долге. Сейчас мы экономим каждую малость и не можем позволить себе потратить даже полпенса.

В расстроенных чувствах я завалился спать и на удивление быстро провалился в небытие…

ОКТАВИУС. ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Мулан

В тот день проснулся я поздно – на дворе стояла холодная, промозглая погода. Наскоро одевшись, я спустился вниз. Отца не было – он уехал в город по делам, мать стирала белье в корыте. Сколько уже лет она сама не делала этого! Прислуги у нас в доме не осталось совсем – три дня назад самым последним был рассчитан Якоб. Да и в самом доме, похоже, мы уже жили последние дни…

– Мама, – подошел я к ней. – Мне нужна пара шиллингов.

Мать вытащила из корыта мокрые, красные с непривычки, распаренные руки и устало посмотрела на меня.

– Ричард, ты же знаешь, что денег у нас совсем нет.

– Это нужно, мам, – сказал я. – Ты понимаешь, что я стараюсь для нас же.

Она вздохнула и поднялась наверх, после чего спустилась вновь.

– Ричард. Это все, что у меня осталось в запасе. Не говори папе.

С этими словами она протянула мне гинею.

– Спасибо, мам. К ужину не ждите – останусь сегодня на верфи – я поцеловал ее и быстро вышел из дома…

В этот день в заведении у Галлахера было не протолкнуться, однако мой столик был как всегда свободен. Я подошел к своей комнате и, быстро оглянувшись, приник ухом к двери Мулан. Она была у себя. Я четко слышал, как ее нежный голосок мурлыкал какую-то песенку на родном языке. Вероятно, она собиралась выйти на улицу. Я быстро прошагал к себе и, захлопнув дверь, принялся ждать. Через некоторое время ее дверь отворилась, и она вышла в коридор, продолжая что-то напевать про себя, а потом стала спускаться вниз, к черному входу. Я бесшумно вышел и последовал за ней.

Было слышно, как Мулан ласково сказала несколько слов кому-то и вышла во внутренний двор. Я спустился за ней и увидел лежащую на коврике у самого порога толстую серую кошку. Со слов Галлахера, это было единственное существо, которое обожала Мулан. Она постоянно подкармливала эту отвратительную тварь, обладавшую мерзким и мстительным характером, и та частенько ночевала в ее комнате. При виде меня кошка сгорбила спину и зашипела. Я с удовольствием отшвырнул ее пинком в сторону с дороги и последовал за Мулан.

Несколько кварталов я следовал за ней, прячась за углами и деревьями. Трудно было представить более нелепое существо, чем то, которым выглядела она в этот момент. Облачена девчонка была в бесформенный балахон, который был ей велик раза в два минимум, в руках была огромная корзина, на ногах – уродливые остроносые туфли. Вероятно, она шла на базар за какими-то продуктами. Сильный ветер рвал во все стороны ее одеяние, грозил вырвать из рук корзину или вообще смести это непонятное существо с мостовой прочь. Это была ее постоянная одежда, в которой она выглядела и жалко, и в то же время чрезвычайно комично. Прохожие нередко оборачивались ей вслед, кто просто с улыбкой, а кто, в особенности молодые люди, прямо прыскали в кулак. Мулан, ни на что не обращая внимания, словно в какой-то прострации шла к рынку. Я вдруг опять отметил про себя ее необычайное сходство с Бетой, но хорошо помнил, каким взглядом она смотрела на меня тогда – и этот взгляд глубоко запал мне в душу. Стараясь не терять ее из вида, я пробивался сквозь толпу вслед за ней на базаре, оставаясь вне ее поле зрения, что на самом деле сделать было легче легкого. Однако потом я приблизился к ней почти вплотную. Она купила кое-чего, и корзина уже существенно оттягивала ей руку. Тогда я решил вмешаться.

– Здравствуйте, Мулан, – вырос я перед ней.

– Меня зовут Виктор Стоун. Я почти каждый день хожу на ваши выступления. Вы узнаете меня?

Она кинула на меня взгляд из-под длинных ресниц. Узкие глаза ее мгновенно вспыхнули, но она сразу же потупилась и произнесла:

– Здравствуйте, сэр Стоун.

– Я живу в комнате напротив вас на вашем же этаже, – продолжил я, – Как неожиданно я встретил вас! Как вы прекрасно танцуете. Я в восхищении!

Не скупясь на краски, я описал ей свой восторг по поводу ее выступления и выразил желание познакомиться поближе с китайскими танцами и вообще культурой этой удивительной страны.

– Спасибо, сэр, – ответила она, молча выслушав меня. – Галлахер рассказывал про вас. Он сказал, что вы с ним старые друзья.

По ее интонации я понял, что мои комплименты никак не подействовали на нее.

– Мы с ним давно знакомы, – сказал я. – Надеюсь, он вас не обижает?

– Нет, сэр. Что вы! – испугалась она. – Он добр ко мне…

– Если кто вас обидит – только скажите мне, и он пожалеет, что родился на свет…У вас тяжелая корзина, позвольте, я помогу вам ее донести.

– О нет, сэр, – она испуганно отодвинулась. – Спасибо, сэр, я сама.

– Зовите меня просто Виктор, – сказал я. – Я джентльмен, и моя обязанность всегда помогать леди.

Я сделал попытку забрать у нее корзину, но она проворно отскочила и, продолжая благодарить меня, чуть ли не бегом ринулась прочь. Остановившись, я с неимоверной досадой смотрел ей вслед: даже просто разговорить ее не удалось – это был тяжелый случай.

Побродив немного по базару, я вернулся в «Летучую рыбу». Комната Мулан была заперта. Мне ничего не оставалось делать, кроме как спуститься вниз. Галлахер, мыча про себя песенку, производил какие-то подсчеты, водя пером по бумаге, пыхая трубкой и время от времени делая глоток пива из огромной кружки с медной крышкой. Поприветствовав его, я поинтересовался Мулан.

– А как всегда, – ответил он, даже не глядя на меня. – Вернулась с базара – и к себе. И все тут.

– И только? – удивился я, думая, что в поведении ее отметится нечто странное.

– А чего с ней станется, – буркнул Галлахер. – Третий глаз на лбу вырастет, что ли…

Что-то не заладилось у него в подсчетах, так как он внезапно выругался и, оскалив зубы, ударил кулаком по столу. Я напрочь потерял желание разговаривать с ним и отошел. В итоге мне удалось стянуть со стойки виноградную гроздь, которой я кое-как заглушил голод, и, сев на место, принялся ожидать начала…

Вот разноцветный занавес опять колыхнулся, опять, встречаемая дикими овациями публики, Мулан вышла на сцену и начала танцевать. К неимоверной досаде, она не только не остановилась возле моего столика, но даже не удостоила меня взглядом, а когда я окликнул ее, просто потихоньку удалилась от меня. Так она и ушла за кулисы, не взглянув в мою сторону ни разу. Спешно встав с места, я направился за ней, но, войдя на лестницу, услышал только, как хлопнула дверь ее комнаты. Окончательно разозленный, я спустился вниз и остановил слугу, несшего ей в комнату ужин (Мулан всегда ела только у себя, никогда не спускаясь даже на кухню).

Быстро я написал записку и отдал ему: «Простите, если на рынке чем-то обидел вас. Но действовал я только из лучших побуждений. Очень прошу – не обижайтесь на меня, ибо смотреть, как хрупкая девушка таскает тяжеленные корзины, я был просто не в состоянии. Ваш горячий поклонник Виктор Стоун».

Ответа не последовало. На мой вопрос слуга сказал, что Мулан взяла записку и только пожала плечами, после чего молча закрыла дверь. Я присел за стол. Преследовать Мулан, слоняясь возле ее комнаты, было бы глупо – так она еще больше бы испугалась меня. Выйти не то что на разговор, даже на контакт со мной она наотрез отказывалась. Можно было, конечно, попытаться предложить ей сделку с обещанием процентов от моего выигрыша, но она не поймет меня или, еще хуже, пожалуется Галлахеру, тогда точно ничего, кроме беды, я не накликаю на свою голову. Я зашел к себе, прикрыл дверь, закурил трубку и, сев за стол, быстро написал письмо, адресованное Элизабет, где, рассыпаясь в томлении и нежностях, с грустью поведал о неожиданном отъезде на верфь в Глазго не менее чем на две недели. Выписывая на бумаге буквы, я меж тем внимательно прислушивался, зная, что Мулан ложится спать гораздо позже и недолго просидит в своей комнате.

Похожее письмо, только в гораздо менее нежных тонах, я начал было писать своей семье, когда неожиданно услышал шаги в коридоре. Беззвучную походку Мулан я узнавал сразу и ни с чем не мог спутать – ее выдавал лишь легкий скрип половиц. Хотя я и ждал ее, но от неожиданности посадил на бумагу кляксу и, бросив перо, метнулся к двери. Выскочив в коридор, я увидел ее удаляющийся неслышно скользивший силуэт – на девушке был пестрый шелковый халат с золотыми листьями. Я в три огромных шага догнал ее, и она, услышав меня, испуганно обернулась, но тут же узнала и уставилась в пол, смущенно теребя и поправляя свой пояс.

– Мулан! – сказал я. – Сегодня я был несколько несдержан на рынке. Простите, я не хотел напугать вас. Просто хотел помочь, честное слово!

– Да что вы, сэр Стоун, – окончательно смутилась она. – Я не обиделась на вас…

– Зачем такая официальность, – с обидой в голосе сказал я. – Зовите меня просто Виктор и без всякого сэра.

– Хорошо, сэр Сто… то есть, простите, Виктор, – пролепетала она.

– Не бойтесь меня, я же не кусаюсь! – засмеялся я, ненавязчиво взяв ее за правое запястье. – Поверьте, я не разбойник!

– Я не боюсь вас, Виктор, – она упорно отводила взгляд от моего лица и тихонько пыталась освободить руку. – Вы хороший человек…

– Вы очаровали меня с первого взгляда настолько сильно, что мне даже всю ночь снится, как вы танцуете с вашими веерами. И наутро я просыпаюсь отдохнувшим и полным сил… Какое прелестное кольцо! – воскликнул я, узрев на ее указательном пальце тонкое резное колечко. И, подняв ее руку к своим глазам, дабы рассмотреть, я, неожиданно припав на одно колено, приник к ней губами, ощутив ее тонкую холодную кожу.

Глаза ее сразу расширились – в них застыло выражение неимоверного изумления, смешанного со страхом.

– Что вы делаете, сэр… – вскрикнула она, сильно отдергивая руку, и я, от неожиданности потеряв равновесие, навалился на нее, легко прижав к стенке. Сквозь тонкий шелк я на мгновение ощутил ее маленькую, но упругую грудь, и тут же она оттолкнула меня. Не скажу, что это было сделано грубо, но я так и замер в ожидании звонкой пощечины. Однако ничего подобного не произошло – Мулан, подобрав полы халата, опрометью кинулась вниз по лестнице и выскочила в помещение. Я не погнался за ней, только оторопело встал, посмотрел ей вслед и вернулся к себе.

Дописав второе письмо, я вызвал слугу и, вручив ему шиллинг, отправил с письмами по адресам, после чего спустился вниз. Галлахер стоял за стойкой и беседовал с какой-то полной и рябой девахой. Мулан нигде не было видно, и на мой вопрос о ее местонахождении тот только плечами пожал:

– Откуда я знаю – спустилась вниз и к кухне пошла. Тварь свою, наверное, кормить…

– Да мне бы тоже чего-нибудь перекусить, – сказал я, немало удивленный тем, что она не помчалась сразу жаловаться на мою выходку. – Кусок грудинки да пинта пива мне бы сейчас крайне не помешали.

– У себя есть будешь? – спросил Галлахер.

– Нет, в зале, – ответил я. – Больно тоскливые апартаменты ты мне выделил.

– Извини, других нет, – ответил тот. – Жди. Сейчас принесут!

Минут через десять я присел за один из столиков и приготовился вступить в бой с поджаристым куском мяса и пивом, как вдруг некто подсел за мой столик, прямо напротив меня. Почувствовав внутреннюю тревогу, я поднял глаза и обмер. Передо мной сидел, отвратительно ухмыляясь своей плоской рожей, Ник Уильямс. Оба османа как статуи замерли за спинкой его стула.

– Привет, сэр Ричард! – прогнусавил он. – Как наши успехи? Смотрю, скрываться уже начал?…

– Чего тебе надобно? – бросил я. – Аппетит пришел портить мне?! Ну так это ты сможешь сделать и не раскрывая рта, одним своим видом!

– Напомнить, – ответил он, широко улыбаясь, – что до конца твоего срока осталось ровно две недели и три дня.

С этими словами он вытащил мою расписку и помахал ею в воздухе.

– Это я и без тебя помню! – огрызнулся я.

– Ты уже, поди, нашел деньги? – спросил он с явным злорадством.

– Какое твое дело сейчас! – я со звоном положил вилку на стол. – Придет срок – все получишь!

– И откуда ты собираешься их достать? – со смехом спросил он. – У отца своего в дырявой суме пошарить?!

Он прекрасно знал, над кем можно издеваться, а запугать кого-нибудь из своих должников любил больше, чем деньги, которые те должны были ему. Кровь бросилась мне в лицо. Когда он посмел сказать такое про моего отца, то ком ярости встал у меня в горле и мне захотелось, вцепившись зубами в его глотку, выдрать у него кадык. Но позади него стояли два плечистых турка, судя по их позам, положивших руки на рукояти своих ятаганов, спрятанных под одеждой. Галлахер, вероятно, услышавший наш разговор издали, выпрямился и внимательно прислушался, почему-то поставив зажженную лампу прямо на окно…

– Убирайся к дьяволу отсюда… – прошипел я, хотя сам не знал, что мне теперь было делать.

– Или? – в его насмешке явственно прозвучала угроза. Он откинулся назад, закинув ногу на ногу, и выпустил дым из своей трубки мне прямо в лицо. – Вышвырнешь нас?

– Эй вы! – Рядом со столом вдруг выросла фигура Галлахера. – Чините свои разборки где-нибудь в другом месте, только не в моем заведении…

– Что же, – сказал Уильямс, кладя трубку на стол, – потолкуем в другом месте. А ну-ка, ребята, проводите сэра О’Нилла…

– Это я сказал вам! – ответил Галлахер, обращаясь к Уильямсу. – Всем троим, и тебе, Ник, прежде всего. Проваливайте подобру-поздорову. А этот молодчик останется тут.

– Послушай, Роджер, – лениво сказал Уильямс. – У нас свои дела, у тебя свои. Сейчас мы уйдем, поговорим только с сэром Ричардом. Давай не будем создавать друг другу проблемы.

В ту же секунду за спиной Галлахера внезапно возникли около десяти человек, появившихся словно из ниоткуда. Судя по их позам, у них уже были пистолеты. Сам Галлахер неторопливо провел по щетине своего подбородка коротким ножом с кривой рукояткой.

– Сэр Ричард мой гость, – неторопливо произнес он. – Он живет в моем доме, а таких людей обижать нельзя никак…

– Немногим больше чем через две недели у него истекает срок долга, – сказал Уильямс. – А ты сам знаешь, что долги нужно отдавать. И желательно вовремя, дабы никого не расстраивать…

Он метнул глазами по сторонам и сделал незаметный знак своим людям. Те, убрав руки с оружия, вновь замерли.

– Он мне тоже должен, и срок через две недели ровно, – буркнул Галлахер. – Потому он и находится здесь. Однако если ты согласен выплатить сумму его долга в двадцать тысяч фунтов стерлингов – он твой. А так заходи через две недели в это же время – мы работаем допоздна.

Лицо Уильямса вытянулось, и он аж присвистнул:

– Вот дела! Нет уж. Я лучше приду через две недели. До свидания, Галлахер. До свидания, сэр О’Нилл…

– Счастливо, – ответил я, чувствуя, как мои легкие быстро начала покидать неимоверная тяжесть. Они встали и неторопливо оставили таверну.

– Спасибо, Роджер, – выдавил я из себя, как только они исчезли за дверями. – Себе спасибо говори, точнее своему пари, – бросил тот. – Глупо мне отказываться от своих процентов…

Он махнул рукой, и незнакомцы, окружившие нас, один за другим исчезли следом за Уильямсом. Я и раньше догадывался о береговом братстве, и вот теперь воочию убедился в этом – Галлахер не зря имел тут авторитет, и кому, как не Уильямсу, это было хорошо известно.

Нет, в покое они меня явно оставлять не собирались все эти две недели, но хотя бы и приканчивать тоже, а вот что будет со мной дальше, если я не найду денег…

Несмотря на чувство сильнейшего голода, кусок мне не лез в горло. Темный страх, оставшийся после визита этой троицы, начал постепенно охватывать меня с головой. Что если Мулан просто придуривается или ведет со мной какую-то свою игру?! Что если Уильямс начнет вымогать мой долг у моего несчастного отца?! Что если Галлахер уже изменил своему слову – ему-то все равно, от кого получить свои причитающиеся по пари деньги?! Варианты один страшнее другого проносились у меня в голове. Чувствуя, как челюсти капкана, куда я сам загнал себя, начали с неимоверной силой сжиматься, я побрел наверх, где, не раздеваясь, рухнул на кровать и уснул мертвым сном.

Уильямс

Всю ночь меня мучили кошмары, а утром я встал совершенно больным. Голова раскалывалась от боли, в висках пульсировало, во всем теле была неестественная слабость. Принесенная мне наверх слугой кружка горячего чая взбодрила меня. Я вышел из комнаты и, подойдя к двери Мулан, прислушался. Тишина. Обеспокоенный, я спустился вниз и поинтересовался у слуги насчет нее.

– За полчаса до вашего подъема в город отправилась, сэр, – ответил он, протирая кружки. – Куда? На Дейл-стрит, к портному, скорее всего, – она какую-то одежду в узле несла. Это за два квартала отсюда. Налево по набережной и наверх в гору, там вывеска будет. Не пройдете мимо…

Уже через полчаса, стоя на холодном ветру, гулявшему по Дейл-стрит, я нервно курил трубку, озираясь из-за угла по сторонам. Ага, вот она! Сжимая озябшими руками тяжелый узел, Мулан торопливо шагала по мостовой, глядя перед собой. Извозчиком она никогда не пользовалась, и уже прошла пешком больше мили из разделявших «Летучую рыбу» и Дейл-стрит. На голову ее был наброшен капюшон – она совершенно не видела, что происходило вокруг, в том числе и двух оборванцев, непрерывно следовавших за ней на некотором расстоянии. Оба они пристально смотрели на ее узел, изредка перебрасываясь короткими фразами. Один из них был облачен в засаленный плащ с оборванными краями и бесформенную шляпу, на которой удивительным образом сохранилась сверкающая серебряная пряжка. Второй, ростом пониже, ежесекундно отмахивал левой рукой лезущую на глаза спутанную гриву волос. Правую руку он держал за пазухой своей драной матросской куртки. Там, скорее всего, был нож – безусловно, оба они выжидали подходящего момента. Мулан прошла еще несколько метров и свернула под одну из арок, ведущую в глухой двор-тупик. Я, решительно выбив трубку, сорвался с места, как раз когда они уже входили следом за ней. Подбежав к арке, я услышал пронзительный женский крик и, ворвавшись внутрь, увидел следующую картину: тот, что был в плаще, вырывал у Мулан узел, другой держал китаянку, обхватив поперек пояса. Мулан яростно сопротивлялась, но первый грабитель уже завладел ее вещами. Сохраняя молчание, я ринулся вперед, прямо на него. Передо мной на секунду мелькнули водянистые, пустые глаза, окруженные длинными седыми, растрепанными волосами; впалые щеки, покрытые щетиной. Я с налету нанес ему удар в бок, и он, выронив узел, тяжело осел на месте. Более молодой оказался более проворным. Он отпустил Мулан и, быстро отскочив назад, выхватил из-под куртки морской кортик. Лезвие сверкнуло в дюйме от моей головы, я перехватил его руку и быстро выкрутил ее. Противник пронзительно взвыл, нож со звоном выпал на булыжники мостовой. Я наступил на оружие ногой и бросил бродягу головой вперед. Вскочивший старик накинулся было на меня, но, получив второй раз, тяжело бросился бежать, молодой последовал за ним…

Проводив обоих грабителей громом напутственных ругательств, я с видом победителя повернулся к Мулан. Бледная, все еще подрагивая от пережитого, она стояла, прислонившись к стене.

Я поднял ее узел и властным движением подхватил под руку:

– Пойдемте, Мулан. Здесь небезопасно, я провожу вас. Надо же, случайно увидел вас, а потом – как эти мерзавцы пошли за вами. И тут раздается ваш крик. Успел-таки. А вы не дали так просто себя обобрать. Браво!

Она, все еще бледная, едва заметно улыбнулась и сделала робкую попытку забрать у меня свой узел, на которую я, естественно ответил категоричным отказом.

Всю дорогу назад она молчала, как набрав в рот воды, и только пугливо озиралась по сторонам. Я одной рукой тащил узел, а другой взял ее за руку, словно ребенка. Она попробовала вяло сопротивляться, но я был настойчив. Я как мог развлекал ее всякими рассказами из жизни, задавал вопросы, но она хоть и внимательно слушала меня, но произнесла все это время не более нескольких слов. Я проводил ее до самой комнаты и сделал ненавязчивую попытку переступить порог следом за ней, однако она проворно захлопнула дверь почти перед самым моим носом. Я и впрямь почувствовал укол обиды и побрел к себе в комнату. Тут же ко мне в дверь постучали. Это был слуга, пришедший снизу.

– Сэр, – сказал он. – Вас у черного входа ожидают два каких-то человека. Очень плохо одетые, сэр…

Усмехаясь, я спустился вниз к ожидавшим меня гостям.

– Ну что, Билл, – сказал я старику в рваном плаще и шляпой на голове. – Вы хорошо постарались. Так что как договаривались – по шиллингу. Забери свой кортик, Митчелл.

Я протянул опасный трофей молодому.

– Прибавьте пару пенсов, – пробасил он. – Рука болит после вас.

Хмыкнув, я выложил требуемую сумму и под многократное количество благодарностей и поклонов опять поднялся к себе.

– Ну что же. Хотя бы лед тронулся, – подумал я. – Не думаю, что теперь она будет шарахаться от меня, как от прокаженного…

Стук в дверь прервал мои размышления. Я открыл – и от изумления потерял дар речи. На пороге стояла Мулан в своем ярком китайском трико. Выглядела она хоть и несколько растрепанно, но именно в таком виде смотрелась просто потрясающе.

– Вы спасли меня сегодня. Спасибо, сэр Виктор! – выпалила с ходу она. – Не знаю, что бы без вас делала! Спасибо вам! Спасибо!..

После этих слов она стремительно рванула с места, словно за ней выпустили стаю борзых.

– Мулан! Подождите! – крикнул было я, но она уже сбежала вниз. Я рассмеялся и двинулся за ней, но внизу ее уже и след простыл. Я не стал искать ее, а, вернувшись к себе, надел шляпу и плащ и снова вышел на улицу. Те две недели, которое прошли с тех пор, как я поселился у Галлахера, а так же проявленная выдержка не прошли даром. Я успел достаточно хорошо изучить поведение Мулан, узнать ее привычки; увидеть пристрастия, которых, надо сказать, у этой отшельницы не от мира сего было порядочно. Кроме упомянутой уже серой кошки, она постоянно подкармливала бездомных собак и прочую уличную живность, специально для них вынося объедки с кухни. Она обожала кормить голубей, а за цветами, стоявшими на всех окнах второго этажа, тоже ухаживала и поливала их именно она. Однако если какой-то мужчина пытался присоединиться к ней в этом занятии, она сразу же поспешно ретировалась. Единственным кроме серой кошки существом, с которым она общалась более или менее доверительно, была старая одинокая повариха Дженни, с коей она любила побеседовать на кухне или попить чайку. Сама Дженни неимоверно обожала Мулан, всячески старалась побаловать «бедную девочку», как она называла ее, и готова была горой встать за нее, переругиваясь иной раз даже с самим Галлахером, что последний позволял делать только ей одной. Наблюдая за ними, я узнал о неимоверной любви Мулан к шоколадным конфетам, которые ей так редко удавалось попробовать. И каждый раз, когда ей доводилось угощаться любимым лакомством, с нее словно спадала постоянная холодная маска отчуждения и она по-детски радовалась, счастливо смеясь и хлопая в ладоши.

Я прошелся до Уайтакр-стрит, где располагалось великое множество лавок и магазинов. Хотя путь туда был неблизкий (а мне приходилось сейчас жестко экономить каждый пенс), там можно было найти любые товары со всего мира. Неторопливо пройдясь по улице, я зашел наконец в кондитерский магазин Паккарда, славившийся на ту пору своим невероятным ассортиментом – кроме своего собственного конфетного производства и пекарни, Паккард работал с поставщиками из Франции, Италии, Турции и Китая. Так что в его магазине мог найти свое удовлетворение любой привереда из высшего общества – Элизабет уже успела оставить здесь маленькое состояние. Я выбрал наисвежайшие французские трюфели, перед которыми Мулан устоять никак бы не смогла, и, истратив на них последнюю гинею (теперь на все про все у меня осталось пять шиллингов), двинулся к выходу, как тут кто-то тронул меня за плечо. Обернувшись, я увидел усмехающуюся физиономию Додсона.

– Конфетами решил побаловаться? – спросил он с явной издевкой.

– Хочешь конфетку? – спросил я в свою очередь. – Могу дать. А то, смотрю, у тебя слюни уже потекли, на них глядя.

– Слишком дорогие для меня, – саркастически засмеялся он. – Китайку решил подсластить? Давно бы уж пора. Кстати, превосходная у нее фигурка. Когда она снимает с себя все эти дурацкие одеяния, то просто держись. Ого! Одним словом, даже жаль стало, что не я на твоем месте.

Тут он принялся расписывать мне все прелести Мулан, с издевательским вдохновением смакуя подробности. Для меня давно уже не было новостью, что комната Галлахера соседствовала с комнатой Мулан – и в стенке, несомненно, было проделано потайное окошко. Теперь я только получил этому подтверждение – оказалось, что чуть ли не каждый день кто-либо из этой компании, а то и все сразу втихую наведывались к безбожнику Галлахеру и, после приличной дозы возлияний, а также расспросов последнего о ходе продвижения пари, по очереди залезали к окошку и, хихикая, наблюдали за потайной жизнью Мулан. Этим они вызвали у меня только чувство неимоверной гадливости к своим персонам. От мысли, что в итоге придется совершать дело на глазах этих скотов, меня даже передернуло.

– А дурехе даже невдомек, что за ней наблюдают, – закончил свой рассказ Додсон. – Старик, по-видимому, неплохо зарабатывал с помощью этого окошка в былые времена – дамы останавливались у него там такие, что держись только!

Я еле сдержался, чтобы не запустить конфетами в его ухмыляющуюся морду.

– Ты все сказал? – спросил я с отвращением. – Если все, то счастливо. Некогда мне болтать тут.

– Ах да! – глумливо спохватился он. – Китайка ждет. Чувствую, сел крепко на эту мель ваш корабль, сэр Ричард О’Нилл!

Тут же к Додсону, бесцеремонно подхватив его под руку, подлетела сзади невысокая особа в меховом манто и со вздернутым носиком. Он звонко поцеловал ее прямо в губы.

– Мэри, – представил он свою подругу, – моя крошка. А это сэр Ричард О’Нилл, мой товарищ. Ты представляешь, Ричард, как пойдет ей колье, купленное на те фунты, что я получу четвертого. Как оно будет смотреться на этой прекрасной шейке…

Закинув голову, он захохотал, девица вульгарно сделала реверанс, и оба они вышли из магазина – как я понял, дальше по торговым рядам. Его отвратительная шутка вызвала у меня новый прилив бешенства – когда мой отец был еще состоятельным, то Додсон был первым моим другом, с которым мы пускались во все тяжкие и попадали в разные передряги. Теперь же они все: Стентон, Дрейк, Батт, Рингольд и сам Додсон – готовы были облить меня грязью при всяком удобном случае. Сейчас я чувствовал себя вывалянным в ней с головы до ног.

Я вышел от Паккарда и, в сердцах захлопнув за собой дверь, пошел твердыми шагами прочь, словно врезаясь каблуками в мостовую. Однако через несколько метров меня ждал новый сюрприз. Взгляд мой (лучше бы я не смотрел туда!) случайно упал на витрину лавки старьевщика. Там среди всякого барахла стояла картина, купленная моим отцом во Флоренции и много лет украшавшая нашу лестницу. Да, это была именно картина из нашего дома, изображавшая пригород Флоренции – я слишком хорошо ее знал, чтобы перепутать с другой. Чувство черной безнадежности охватило все мое существо. Несколько секунд, словно приросши к месту, я не мигая смотрел на нее, а потом начал подниматься по ступеням в лавку.

– Почтенный! – обратился я к сгорбленному пожилому владельцу в залатанном кафтане. – Не скажете ли, откуда у вас эта картина?

– Из дома сэра Джорджа О’Нилла, – глухо ответил тот. – Она поступила вчера. Очень хорошая вещь – сразу видна старая школа флорентийской живописи… Желаете приобрести?

– Да, – ответил я. – Отложите до пятого. Запишите на Виктора Стоуна. До свидания, сэр…

Естественно, что я не мог не пройти мимо родного дома, и мне пришлось тащиться туда битых полтора часа. Дом и в самом деле был продан – на окнах висели новые занавески, и во всём его облике чувствовалось уже чьё-то чужое присутствие. С чувством опустошения стоял я минут десять, глядя на родное гнездо, потом подумал, что, скорее всего, письмо с уведомлением о переезде отец отправил в академию, откуда меня, по всей видимости, давно уже изгнали. Тяжко вздохнув, я засыпал в трубку последнюю порцию табака и, прикурив, решил сходить туда на днях – я не желал знать тех людей, которые жили теперь в моем доме.

Я вернулся в таверну Галлахера лишь поздним вечером, весь замерзший, с промокшими ногами и смертельно усталый. В комнате Мулан горел свет – она еще не легла спать, что было несколько странно в этот час. Я выпил стаканчик виски и почувствовал новый прилив сил.

По пути в свою комнату, проходя мимо кухни, я услышал, как меня окликнули.

– Мулан сегодня танцевала, но вас не было. Она искала вас, – сказала мне Дженни, стоя в дверном проеме. – И была очень взволнована.

С этими словами она неуклюже развернулась и спустилась по ступеням вниз, обратно к пылающим красными углями раскаленным плитам.

Приободренный этими словами, я быстренько поднялся к себе и написал записку: «Сегодня я пропустил ваше выступление, о чем неистово сожалею. Ваш Виктор». Положив записку в мешок с конфетами и выскочив в коридор, я повесил подарок на ручку двери Мулан. Постучал к ней самым настойчивым образом и неслышно вернулся к себе. Со своего места я слышал, как она отворила дверь, потом услышал короткий вскрик удивления, и дверь закрылась снова. Тихонько засмеявшись, я лег в кровать – это было именно то, на что я и рассчитывал. Завтра я увижусь с ней, и тогда… Нет, дело пошло на лад! Теперь только спокойствие – одно неверное движение может спугнуть ее начинающее появляться ко мне доверие. Во всяком случае, время у меня еще есть и торопиться нельзя.

Однако на следующее же утро меня ждал потрясающий сюрприз. На полу моей комнаты лежало несколько шиллингов, в сумме составлявших целую гинею – то есть ровно столько, сколько я потратил вчера. Рядом с ними лежала записка, написанная четким женским почерком, в котором я без труда узнал руку Мулан: «Сэр Виктор! Большое спасибо за вчерашнее угощение! Вы долго их искали специально для меня – я не знаю, как вас благодарить за вашу доброту и щедрость! Эти конфеты просто великолепны! Но они очень дорогие, прошу вас, сэр Виктор, не тратьтесь более на такие подарки!»

Без сомнения, рано утром, пока я спал, она просунула это все под дверь моей комнаты.

Я криво усмехнулся – девчонка явно была не такой глупой, как казалась. Ждать мне пришлось недолго, и вскоре я услышал, как отворилась дверь Мулан и та вышла в коридор. Я примерно уже знал, что она скоро должна вернуться, поэтому неторопливо вышел и замер в ожидании. Все должно было выглядеть так, как будто я совершенно случайно наткнулся на нее в коридоре. Она появилась как всегда неслышно, и я двинулся ей навстречу с таким расчетом, чтобы ей поздно было отступить назад. При виде меня она потупилась, но я встал прямо перед ней и со слезами в голосе произнес:

– Мулан! Под вашей внешностью скрывается лед! У вас черствая душа! Вы злой, вы бессердечный человек! Как вы могли так поступить! Я остался сиротой, и никто, никто…

История о ранней утрате родителей, торопливо и горячо рассказанная мной, могла бы заставить прослезиться и Генриха Восьмого вместе с Кровавой Мэри, но китаянка долго молчала, а когда я закончил, вскинула на меня взгляд. Тут у меня затряслись губы, голос пресекся, и я, махнув рукой с самым отчаявшимся видом, горестно пошел прочь…

– Виктор! – воскликнула она. – Вы не знаете! Вам нельзя быть со мной!

– Но почему?! – вскричал тогда я. – Вы замужем?

– Нет, – Мулан вдруг задрожала всем телом. – И никогда не буду! Я прошу вас – оставьте меня в покое…

– Я настолько вам противен, что вы ненавидите меня! – сказал я. – Или есть какая-то другая причина, по которой я не могу оказывать знаки внимания очаровавшей меня женщине? Скажите!

Эти слова поразили Мулан как громом, она резко оттолкнула меня с дороги и вбежала в свою комнату, захлопнув за собой дверь. Приникнув ухом к замочной скважине, я услышал, как она рыдает взахлеб. По-видимому, девчонка и впрямь безоговорочно верила в свою легенду.

Я тихонько рассмеялся – еще пару ходов, и она сломается окончательно. Тогда я хорошенько вытру ноги о всю компанию Додсона…

Я продолжил свое наблюдение за Мулан, и два дня старался лишний раз не встречаться с ней, дабы дать ей хорошенько успокоиться. Однако события третьего дня едва не стали для меня роковыми…

В тот день около часу после полудня, она вышла из задней двери «Летучей рыбы» и, неся в руках бельевую корзину, двинулась к набережной – очевидно, она направлялась в прачечную. Не мешкая, я вышел за ней и следовал по улицам до тех пор, пока она не вошла туда. Я оглянулся вокруг, увидел небольшую питейную, как раз напротив прачечной, и решил, что лучшего места, откуда я мог продолжать свое наблюдение, не сыскать.

Это был один из самых дешевых кабаков во всем Ливерпуле, расположенный на Великой портовой дороге, грязный, с мутными окнами и насквозь прокоптелый табачным дымом. Тускло освещенное помещение было переполнено, в спертом воздухе стоял оглушительный гвалт – смесь визга, хохота и пьяного рева. После заведения Галлахера эта клоака выглядела омерзительной донельзя. С отвращением я прошел к стойке, взял стакан бренди и прошел к окну, где, усевшись прямо на заляпанный, черный от грязи подоконник, стал ожидать, потягивая свою выпивку. Бренди был отвратительный, под стать окружающей обстановке, и разбавленный водой, так что я неотрывно уставился на хорошо просматривающийся отсюда выход из прачечной. О, лучше бы я хоть раз оглянулся вокруг…

И расплата за эту беспечность не заставила себя особо долго ждать. Почувствовав совсем близко чей-то острый, угрожающий взгляд, я повернулся и успел заметить стоящего прямо возле себя громадного бородатого турка, прежде чем тот нанес мне удар под дых с такой силой, что я скорчился, судорожно раскрыв рот. Выпавший из моих рук стакан, звякнув, закатился под стол. Второй осман, зашедший с другого бока, мгновенно заломил мне правую руку, так что я не смог даже пикнуть от боли. Оба турка действовали в гробовом молчании и, скрутив меня, поволокли на улицу. Разумеется, что никто из посетителей даже не подумал прийти мне на помощь – только два или три человека, оторвавшись от игры в кости, удостоили происходящее заинтересованными взглядами. Османы, сохраняя молчание, затащили меня в какой-то внутренний двор – судя по запаху мокрого мыла, являвшийся внутренним двором прачечной, куда пошла Мулан. Не отпуская меня, они замерли как статуи. Я поднял глаза вверх и увидел придвинувшуюся ко мне почти в упор погано осклабившуюся рожу Уильямса. Он тихо и злобно рассмеялся:

– Я вижу, ты и впрямь решил, что меня можно водить за нос, как дурачка?! Ну сейчас я тебе поясню, насколько глубоко твое заблуждение. Думаю, что на сегодняшний день твой правый мизинец заставит тебя думать побыстрее…

Уильямс сделал знак своим парням, и вся их неподвижность мгновенно слетела с них. Стоящий справа осман с размаху припечатал мою правую руку к гранитной коновязи, а второй выхватил хищно сверкнувшее кривое лезвие ятагана. Я отчаянно рванулся – но, казалось ничем невозможно было поколебать этого турка. Его каменная рука даже не шевельнулась, продолжая удерживать меня словно тисками. Лицо Уильямса сложилось в слащавую улыбку, как вдруг совсем рядом раздался истошный визг.

Узнав голос Мулан, я похолодел. Да, это была она – выскочив из задней двери, она с криком: «Оставьте его!» – кинулась, размахивая единственным оружием, бывшим у ней в руках, – бельевой корзиной. С разгону она пнула Уильямса в пах, тот взвыл и скорчился от боли. Подскочив к замахнувшемуся ятаганом турку, она клещом вцепилась в его руку – но что могла сделать маленькая китаянка против трех здоровенных мужиков? Осман мгновенно сгреб ее в охапку и припечатал рот ладонью. Скривившийся Уильямс медленно поднялся на ноги.

– Ах ты… – произнес он грязное ругательство, глядя на отчаянно вырывавшуюся Мулан. – Подружка прибежала – ишь ты, как она захотела познакомиться с нами! Ладно, сейчас познакомимся, и я буду первым! С этими словами он грубо рванул кофту Мулан. Раздался треск разрываемой ткани, но тут, когда он уже в упор посмотрел на нее, то ехидная усмешка на его лице мгновенно сменилась маской беспредельного ужаса. Глаза его словно выскочили из орбит, лицо перекосилось, мгновенно став белее снега. Было полное впечатление что он увидел перед собой самого Люцифера или нечто не менее страшное…

– Шень Мун! – завопил он не своим голосом. – Отпустите ее, идиоты! Спасайтесь! Проклятье!

Он рванул прочь с такой скоростью, что только пятки сверкали. Оба османа спешно последовали за ним. Кривясь от боли, я медленно поднялся на ноги из грязной лужи, куда меня швырнули ретировавшиеся враги, и, не веря глазам, посмотрел на поправлявшую разорванную кофту Мулан. Да, это была она – и у нее в руках не было никакого страшного оружия, она не превратилась в змея или дракона, магией она также явно не владела. Однако стало видно, что она была не менее Уильямса поражена этой встречей.

– Вы не пострадали, Виктор? – участливо спросила она. – Я случайно увидела все из окна и узнала вас! Почему они на вас напали?

– Хотели ограбить и убить, – соврал я. – Вы рисковали жизнью! Вы спасли меня! Вы…

– В прачечной были одни женщины, и они очень боялись, – ответила Мулан. – Поэтому я выскочила одна. А бандиты очень испугались меня! Вот и все!

– Они знали вас?! – на этот раз искренне удивлен был уже я. – Но откуда? Почему они назвали вас другим именем? У вас есть какая-то тайна! Кто вы на самом деле, моя спасительница?

– Ах, какое это имеет значение, Виктор, – сказала она уже с досадой. – Это слишком плохая история. Вы весь в грязи, на вас разорвана одежда.

Потирая все еще онемевшую, но уже начинающую ныть руку, я, покачиваясь, словно мне было неописуемо плохо, двинулся вперед. Самое главное, что я опирался на Мулан, помогавшую мне идти, и время от времени словно невзначай поглаживал ее то по талии, то по спине. Ей это явно не нравилось – она бросала на меня нескрываемо раздраженный взгляд, но продолжала идти. Так мы и шли, вновь ожидая появления врагов, но те не давали знать о себе. Несколько участливых лиц пытались подойти с помощью, но я вежливо отклонил их участие. Так мы добрались до Мур-стрит, где я поймал извозчика, и скоро прибыли к «Летучей рыбе».

– Спасибо, Мулан, – сказал я, когда мы подошли к ее комнате.

– Да, – сказала она, обратившись ко мне.

Я посмотрел ей прямо в глаза, отчего они у нее расширились и остановились, глядя на меня.

– Вы спасли меня сегодня, – сказал я. – Я в неоплатном долгу перед вами. Не знаю, что бы я делал без вас. Вы были прекрасны. Спасибо.

И неожиданно наклонившись, хотел поцеловать ее прямо в губы, но она молниеносно отвернулась, и я только скользнул по щеке.

– Не стоит, Виктор, – смущенно пробормотала она. – Вы ведь уже спасли меня один раз…

С этими словами она ужом проскользнула в свою комнату и захлопнула дверь.

Дженни

Я спустился вниз, в бар. Несмотря на обилие народа в этот час, Галлахер сидел в совершенном одиночестве за одним из столов, уже лиловый от влитого в себя бренди. В одиночку он пил крайне редко, но без всяких видимых на то причин, и сегодня был как раз один из таких дней. Я поприветствовал и подсел к нему – в такие минуты Галлахер, как правило, бывал до крайности словоохотлив и со своими людьми мог болтать до бесконечности. Однако если же в это время к нему подсаживался посторонний, то дело могло принять совершенно нешуточный оборот. Чужаков он явно не жаловал, относился к ним с подозрением и в случае неосторожно брошенной фразы мог схватиться за нож или пистолет.

Он любезно налил мне стакан, мы выпили за короля и, быстро обсудив последние новости, перешли к делам насущным. Я ловко перевел разговор на Мулан – и словно невзначай поинтересовался причиной появления этого загадочного существа в «Летучей рыбе», так как знал, что незнакомого человека Галлахер не подпустит к своим делам, как сторожевая собака.

– А черт это все поймет, – сказал Галлахер. – Года три, да, около этого, тому назад. Проверенный один человек привел и сказал: «Приютить сиротку надо». Надо значит надо, вот я и приютил.

– И неужели тебе совершенно не интересно, кого ты приютил у себя? – спросил я.

– Лишние вопросы я не привык задавать, а в особенности своим. Но поговаривают, что она не просто из Китая, а самому императору тамошнему родней приходится, – сказал Галлахер, опрокидывая в себя очередную порцию бренди. – И причем близкой очень.

Только вот за что-то в опалу попала жутчайшую – вроде даже казнить ее собирались. Да переправили ее добрые люди с глаз его величества подальше сюда на остров. Но, видать, крепко она насолила там, если проклятье какое-то вдогонку послали, которое даже здесь ее гнетет. Как только возжелает ее мужчина какой, то хопа – в ящик сразу и сыграет. Оттого она вся и не от мира сего.

– Чушь какая-то, – ответил я. – Сказки для сумасшедших старух. Тут чего только не услышишь! Ну сам посуди – какая из нее принцесса? Будь она принцессой, пусть даже и самой захудалой, разве тут бы она была? Уж в худшем варианте в Королевский театр в Лондон, нежели в Ливерпуль – мужичье всякое развлекать. Да и будь она впрямь со двора, хоть и из тюрьмы сбежавшая, – деньги-то у нее явно водились бы, да и связи были бы хорошие. Ау этой даже имя такое, что никак с королевской родней не вяжется…

– Да я и сам в эти бредни не верю, – ответил Галлахер, утирая губы. – Однако девчонка и в самом деле необычная. Посмотри, танцует как – уж на что я сам в танцах этих, как свинья в том, что жрет, разбираюсь, да и то могу судить, что школа у нее высшей пробы. Видал, сколько народу ко мне ходит на ее выступления?! А пишет как – почерк каллиграфический, и попробуй хоть одну ошибку найти. А языков она сколько знает? Шесть! И на всех свободно. У нас и во дворянстве подобное найти подчас трудно, а тут вдруг из провинции – и такое образование. Нет, что-то тут явно нечисто. Ну а мне-то чего: танцует она отменно, запросов практически нет, проблем с ней не знаю – чего мне еще надо. А баб вокруг и без нее полно – Дженни одна чего стоит…

И, скаля зубы, он загрохотал, радуясь своей шутке. Больше мне ничего не удалось добиться от него – через десять минут Галлахер был уже мертвецки пьян и потащился отсыпаться к себе в комнату…

Этот разговор пролил не слишком много света на личность Мулан. Люди, подобные Галлахеру или Уильямсу, самые отъявленные безбожники и бесстрашные головорезы, ни во что не ставящие чужую жизнь, вместе с тем обладают поистине невероятным суеверием и истово верят в самые глупые приметы. Они склонны принимать за правду любые самые нелепые истории, раздувать их до невероятных размеров и заставлять верить в них окружающих. Да чего только не услышишь в портовых кабаках и трактирах из подвыпивших уст: от гигантских спрутов, утаскивающих под воду целые корабли, до прячущихся среди портовых рабочих новозеландских людоедов, пожирающих по ночам одиноких забулдыг. Так что совсем немудрено, что вдоволь наслушавшийся подобных историй Уильямс, узнав одного из этих зловещих персонажей, мгновенно поддался панике и дал деру, забыв обо всем на свете. Но меня вся эта история с неким проклятьем и царским происхождением заботила лишь с точки зрения банального любопытства: передо мной стояла четкая задача, и я обязан был ее выполнить – слишком многое было поставлено на кон, чтобы копаться во всяких темных портовых сплетнях. И тут мне пришла в голову блестящая мысль: разговорить саму Мулан мне самому пока не удается никоим образом, однако ее каменная неприступность, о которую безуспешно разбивались все мои попытки, дала трещину и мне теперь нужен был только рычаг, дабы окончательно разломать ее. Этот рычаг, возможно, был у Дженни, и она могла показать его мне.

Я уже упоминал о поварихе Дженни – единственном человеке, с которым Мулан поддерживала теплые дружеские отношения. У Галлахера был целый штат поваров на кухне, и она была старшей среди них. Эта шестидесятилетняя женщина с вечно красным от пьянства лицом обладала высоким ростом и невероятно мощным телосложением, из-за которого ее можно было издали принять за здоровенного мужика. У нее был сиплый низкий голос, скверный характер, еще более скверные манеры поведения и совсем уж скверная репутация. При работе на кухне она отвратительно ругалась со своими подопечными и частенько пускала в ход тяжелые кулаки. А одного недотепу, как-то раз особенно разозлившего ее, она ударила по голове сковородкой с такой силой, что только искусство вовремя прибывшего доктора спасло последнего от смерти.

Она была родом откуда-то с юга Франции, а старое зарубцевавшееся клеймо на ее правой руке красноречиво говорило о ее прошлом. Про нее рассказывали, что она лет десять провела в Бастилии, и ее прекрасное знание французского в некоторой степени подтверждало эти слухи. Признавая авторитет Галлахера как хозяина, Дженни меж тем то отвечала на его грубые нападки отборной руганью – а то, наоборот, чуть ли не лезла миловаться с ним. По всей видимости, люди одного круга довольно быстро находят между собой общий язык, и Галлахер, хоть не испытывал к ней особо дружеских чувств, частенько спускался, дабы пропустить с ней пару стаканчиков. Именно он и поведал мне, что не имея за душой ничего, кроме своего прошлого, эта особа неимоверно привязалась к Мулан. Я и сам много раз тихонько наблюдал как китаянка вечерами спускалась к Дженни на кухню, где они до поздней ночи разговаривали, сидя у пылающей печи за чашкой чая (как любая танцовщица, Мулан строго следила за диетой). Китаянка, всегда молчаливая на людях, здесь трещала без умолку, с детской доверчивостью рассказывая поварихе свои горести и радости, делясь секретами, наивно мечтая. Для нее это был единственный человек, на которого она могла всецело положиться. Дженни вдохновенно слушала ее, глядя на девчонку с какой-то прямо-таки материнской лаской и любовью. В те минуты на каменном лице этого человека, для которого уже не осталось ничего святого, а в нем самом – женственного, проступал некий свет – словно на эти моменты ее черствая душа становилась любящей…

Меня Дженни откровенно недолюбливала, всегда смотрела в мою сторону очень недоброжелательным взглядом и общалась со мной только в самом крайнем случае. Заговорить с ней для меня было крайне непросто– всё зависло не только от окружающей обстановки, но и ещё от её собственного расположения духа. И почти в самом конце третьей недели мне удалось таки подловить этот благоприятный момент.

Поняв, что ситуация благоволила мне, я решил действовать незамедлительно. Взяв бутылку хереса (насколько я смог изучить ее вкусы, она обожала это вино) я явился к ней на прямо на кухню, якобы забредя от нечего делать. Самая горячка тогда уже спала, и людей там было немного. Дженни стояла у плиты, помешивая половником в котле – пар обволакивал ее суровое морщинистое лицо, твердо сжатые губы. Мое появление явно не пришлось ей по душе, но показанная бутылка сразу переменила ее настрой. Тут же у плиты, не отходя от дел, мы хлопнули по стакану, а потом потихоньку разговорились. Я довольно быстро перевел тему разговора с разных пустяков на Мулан. Я не замедлил особо отметить ее упрямое желание не общаться ни с кем, иной раз граничащее просто с оскорблением.

– Вы не можете так говорить о ней, сэр! – сказала Дженни сердито. – Так как совершенно не знаете ее! Бедная сиротка, которая не без чьей-то злонамеренной помощи вбила себе в голову эту идиотскую легенду…

– Но ведь и мне кажется, что она благородного происхождения, – осторожно сказал я.

– Без сомнения, сэр, как и то, что ее вышвырнули из отчего дома подальше, как неугодную наследницу. И вышвырнули на самое дно к таким свиньям, как Галлахер, специально, дабы она никогда не смогла возвратиться назад, до конца своих дней слепо веря в какое-то проклятье! Уж поверьте мне, сэр – я столько раз видела такое на своем веку! На что только не способны люди ради наживы… – Из глаз ее пошли медленные, круглые слезы, которые начали капать вниз, скатываясь по переднику. Повариха сердито отвернулась, утирая глаза подолом.

– А ты, стервец, чего уши греешь?! – неожиданно взвизгнула она, заметив неподалеку кухонного мальчишку. Замерев с кастрюлей в руках, он, разинув рот, уже больше минуты слушал наш разговор.

– Пошел вон отсюда! – И, безобразно выругавшись, Дженни запустила в него половником. Едва увернувшись от тяжелого гостинца, мальчишка мгновенно исчез.

– Ну, Дженни, – успокаивающе сказал я, положив ей руку на предплечье. Она грубо отпихнула ее назад, продолжая смотреть в сторону.

– Простите, сэр, – сказала он через несколько секунд, – я очень переживаю за Мулан – она стала мне как дочь. Она еще совсем наивная и такая ранимая! А вокруг столько прохвостов!

Мы приняли еще по стакану, после чего я, выждав необходимую паузу, спросил вновь:

– Но ведь я слышал, что у нее было несколько мужчин. И все они очень плохо закончили, после того как были с ней…

В ответ она неожиданно злобно рассмеялась:

– Вы верите всяким сплетням, которые расползаются вокруг, как тараканы! Неужели этот старый пьяница Билл Тенд еще не успел рассказать вам, как он один раз пил с самим Дэви Джонсом, вышедшим к нему в полночь из вод Бристольского залива?!

– Галлахер сам говорил мне о том, что за все время, пока она была здесь, у ней были несколько мужчин, – заметил я. – А он врать не станет. Так что не такая уж Мулан и наивная, как на первый взгляд.

– Да о чем вы говорите, – Дженни раздраженно махнула рукой. – Мулан еще девочка. Уж поверьте мне, старой, видавшей виды женщине, побывавшей в таких переделках, что вам и не снилось! Да и кого вы называете мужчинами? Этих подонков Гарри Фукса и Марио Венчити?! Да они даже не достойны были того, чтобы плюнуть в их поганые рожи! – Она в сердцах грохнула крышку на котел. – Этот мерзавец Гарри Фукс – констапель с фрегата «Ивелис» – ползал тут перед Мулан на брюхе, целовал ей ручки, клялся и божился в любви, осыпая ее цветами и подарками. Она ему чуть не поверила, а потом случайно оказалось, что он уже десять лет как женат! Помню, как его жена пришла сюда, дабы оттаскать за волосы бедную девочку только за то, что та была слишком неопытна! С каким удовольствием я вышвырнула эту мерзкую бабу вон! А сам Гарри Фукс через четыре дня уже хорошенько поджарился, как бифштекс в духовке, заживо сгорев вместе с собственным домом! – и она вновь злобно захохотала. – А этот венецианский выродок Марио Венчити, которого никто никогда не видел трезвым, решил однажды овладеть Мулан силой, подкараулив ее на лестнице. Да только девчонка не далась ему, а на следующий же день его нашли объеденным стаей бродячих собак в двух милях от города! Господь наказал их, и праведной карой! А эти все тупицы сразу видят во всем колдовство – вот и пошли толки всякие!

Я вновь наполнил наши стаканы и через минуту продолжил разговор:

– Но я слышал, что к ней сваталось гораздо больше народа.

Дженни не смогла сдержать презрительной усмешки:

– Сэр, к ней еще никто не сватался. Ее лишь обманом пытались завлечь для удовлетворения своих скотских похотей. И никому, повторяю еще раз, никому не удалось это сделать. Да, вертелась кроме Фукса и Венчити тут еще пара подобных личностей. Развратник-испанец дон Рикасо де Эспперенса, любимец многих состоятельных матрон, так и вился хвостом возле Мулан, и она даже симпатизировала ему. Но когда он понял, что быстро в постель ее затащить не удастся, то мгновенно охладел к ней, прицепившись сразу к другой юбке. А меньше чем через месяц он на полном скаку упал с лошади, зацепившись ногой за стремя. И прежде чем ее поймали, полторы мили она волокла его за собой. Его хоронили в закрытом гробу – дабы не пугать нежных аристократок тем, что осталось от его милого личика… – Дженни, попробовав свое варево, удовлетворенно кивнула сама себе головой. – Еще один был подагрический старикашка из Бристольской судейской коллегии, что находился тут проездом и воспылал к ней невиданной страстью. Он просто пытался купить ее как портовую шлюху, и она с отвращением отвергала это гнусное предложение. Тогда старик попытался договориться с Галлахером как с хозяином, но уже на следующий день отравился и испустил дух в страшных конвульсиях. Говорят, его отравили недоброжелатели, и хотя произошло это не в «Летучей рыбе», а в том месте, где он остановился, дурные толки не замедлили распространиться по всему Ливерпулю. Мулан же с тех пор стала бояться мужчин и теперь всячески избегает близкого общения с ними. Зла ей не желает никто, но и сближаться с ней жаждущих нет. Попадаются, конечно, время от времени всякие личности, но в большинстве случаев Галлахер лично выколачивает из них эту дурь: то, что приносит ему постоянный доход, для него свято.

Дженни крикнула что-то в глубину кухни, и два появившихся дюжих повара, подхватив котел с плиты, поволокли его на стол. Она вновь повернулась ко мне: – И лишь мне по-настоящему жалко бедную девочку, страдающего от своего одиночества только потому, что, получив благородное воспитание, волей злой судьбы попала сюда – в общество, где нет ни одного достойного человека. Где все ее благородные манеры вызывают лишь насмешки и отношение как к недалекой дурочке…

– Здесь бывает довольно много небезызвестных и весьма уважаемых людей, – перебил ее я. – Это вам не дешевый портовый кабак.

– О чем вы говорите, сэр, – грустно усмехнулась она (херес явно начал делать свое дело). – Кого из них заинтересует бедная танцовщица, у которой за душой нет ничего, кроме таланта и нескольких шелковых вееров. Да к тому же еще и китаянка. Еще и с такой историей…

Дело явно пошло на лад, и я вновь наполнил наши стаканы, опустошив бутылку до дна.

– Я тот, кто истинно желает ей помочь, – начал говорить я с особой горячностью в голосе. – Тот, кого тронула ее несчастная судьба, тот, кто проникся ее страданием по сильному мужскому плечу. В отличие от многих я увидел под этой маской видимого отшельничества прекрасную, путь даже немного наивную, но кристально чистую душу…

Не менее получаса я без устали говорил, подкрепляя свое красноречие изрядным количеством мимики и жестов, чувствуя, как постепенно железо нагревается и скоро можно будет начать тонкую ковку. Так оно и случилось.

– Сэр, – сказала Дженни уже более гораздо смягчившимся тоном, нежели говорила со мной всегда, – насколько я вас знаю, вы так же являетесь пылким бегуном за женскими юбками.

– Это правда! Я был таким до тех пор, пока не встретил Мулан, – ответил я. – Сначала я так же, как и все остальные, посмеивался над ней как над недотепой. Но в отличие от других я сумел увидеть в ней то, что не дано увидеть другим. И это потрясло меня, это произвело во мне настоящий переворот. Я действительно полюбил ее, да, не с первого взгляда, но я понял это недавно. Я вижу, что нравлюсь ей, но она ничего не может с собой поделать – помня о прошлых неудачных опытах, к тому же эти дурацкие сплетни… Она не дает мне шанса. Мне нужна ваша помощь. Как мне найти дорогу к ней, дабы она хоть немного доверилась мне? Я хочу спасти бедную девочку из этого ужасного окружения, куда она попала волей злой судьбы, и стать для нее тем, кто будет главным в ее судьбе…

Несмотря на всю ее прожженность и жизненный опыт, переиграть Дженни особого труда не составило. Впервые она улыбнулась мне и положила тяжелую руку на плечо.

– Виктор, – сказала она (из чего я сразу понял, что Мулан частенько упоминала меня в своих разговорах с ней). – Раскройте же наконец ваши глаза – и все увидите сами. Проявите только терпение – после встречи с теми скотами девочка не привыкла уже никому доверять…

Это было то, что я и хотел услышать. Я взял правильный курс, и теперь нужно было тщательно придерживаться его. Поболтав для вежливости еще минут пять, я откланялся и поднялся к себе. Подойдя к окну, я набил трубку и собирался было высечь огонь, как неожиданно развернувшиеся внизу события мгновенно заставили меня забыть обо всем.

Ко входу в «Летучую рыбу», цокая по камням мостовой, быстро подъехала крытая повозка, запряженная парой лошадей. Скрипнув колесами, она резко остановилась возле самых дверей. Кожаный полог откинулся, и из повозки ловко выпрыгнула Мулан. Я сразу узнал девчонку, несмотря на скрывавший ее длиннополый плащ с поднятым капюшоном. Быстро оглянувшись по сторонам, она нырнула в двери таверны.

Возница защелкал кнутом, повозка стремительно рванула с места и понеслась прочь. Оставшийся сидеть в ней человек, видимо, сопровождающий Мулан, на ходу застегивал полог. Мельком увиденное лицо его заставило все внутри меня неприятно сжаться – это был один из османов Уильямса, тот самый бородач, что намеревался отхватить мне тогда мизинец. С каким-то непонятным чувством удивления и страха смотрел я вслед удаляющейся, подпрыгивающей на камнях мостовой колымаге. Нет, на похищение это явно не было похоже. По всему было видно, что Мулан всеми силами старалась сохранить свою поездку инкогнито, поэтому и подъехала не к черному входу, где всегда находился кто-либо из прислуги, а к парадному, где в эти часы обычно никого не было. Я терялся в догадках – несомненно, она ездила к Уильямсу. Похоже, что они уже давно знали друг друга, только встречались крайне редко, иначе последний вряд ли так обознался бы даже в темноте. Но вот что могло связывать юную танцовщицу с матерым контрабандистом? Явно не любовная связь, тут было нечто иное, более серьезное. И зачем ей понадобилось ехать в это бандитское логово? Я терялся в догадках, но ответ быстро пришел сам собой. В коридоре раздались легкие шаги – Мулан, поднявшись по лестнице, торопливо направлялась к своей комнате. Внезапно она остановилась прямо напротив моей двери и около минуты стояла молча, прислушиваясь, был ли я у себя. По всей видимости, встречаться со мной в ее планы категорически не входило. Я затаил дыхание, зная ее необычайно тонкий слух. Она осторожно постучала в дверь – я не отозвался. Тогда она, наклонившись, просунула под дверь какую-то бумагу и, ланью пробежав в свою комнату, захлопнула дверь. Я поднял с пола неожиданный сюрприз и, развернув, обомлел, чувствуя, как ледяная струя прокатилась по спине…

Это была моя расписка о карточном долге, данная мной Уильямсу в «Искристом кремне». Сразу под моей подписью рукой этого негодяя, почерк которого я тотчас узнал, было написано: «Твой долг оплачен. 21.08.1761. Ник Уильямс».

Роза

Я присел за стол, внимательно читая собственную расписку, словно видел ее в первый раз. Такого оборота я никак не ожидал – там была четко указана моя подлинная фамилия, вместе с инициалами. Неужели девчонка поняла, что я вовсе не тот, за кого себя выдаю?! Но почему же она отдала эту записку мне?! Стиснув голову руками, я положил локти на стол, чувствуя, как зашумело в висках. Неужели она догадалась, что я неискренен с ней?! А раз так, то насколько я успел узнать ее характер, это вполне могло быть и прощальным подарком с ее стороны…

Эта мысль пронзила меня раскаленным железным прутом, и в первые минуты я просто потерял способность даже ориентироваться вокруг, тупо усевшись на кровать. Лишь неимоверным усилием я сумел взять себя в руки, отогнав обуявшую было меня панику, и способность соображать мало-помалу снова вернулась ко мне.

– Так, – сказал я сам себе, приподнимаясь. – О моей помолвке с Элизабет знают только наши родители. А если даже что-то и просочилось в свет (Элизабет была изрядной болтушкой), то вокруг Ричардов О’Ниллов было не так уж и мало. Для нее я предстану несчастным неудачником, проигравшимся в карты и стыдившимся этого до такой степени, что решил скрыть это от любимой девушки всеми возможными средствами. А всяческие совпадения с кем-либо – не больше чем простая случайность.

В своем предположении я, естественно, не был до конца уверен, но то, что Мулан хорошо знала этого мерзавца Уильямса, сомнению не подлежало… Открыв ящик стола, я вытащил записку Мулан, адресованную мне, и пристально прочитал ее еще раз – такой почерк мог быть либо у человека действительно благородного происхождения, либо у очень высокообразованного… Да, Галлахер прав – вещи и привычки многое говорят о своих хозяевах, и я решил проверить это немедленно.

Скоро должно было начаться выступление Мулан, народ уже собирался внизу, и я забарабанил кулаками в дверь Галлахера, зная, что тот уже должен был хоть как-то прийти в себя. Этому занятию пришлось посвятить минут пять, прежде чем щелкнул ключ в его двери и, поливая все вокруг непристойной бранью, он сам, пошатываясь, появился на пороге.

– Это я, Ричард, – сказал вполголоса я, отпихивая наставленный на меня ствол пистолета. – Да тихо ты, черт тебя подери, продырявишь еще…

– А, это ты, Ричи, – криво заулыбался он. – Заходи, заходи. Давай-ка по кружке пунша.

– Слушай, Роджер, – сказал я. – Дай ключ от двери Мулан. Я знаю, у тебя есть запасной.

– А вот этого тебе не надобно… – с этими словами он показал мне неприличный жест.

– Роджер, – спокойно возразил я, – тебе это же самое покажут Стентон, Дрейк, Батт, Рингольд и Додсон, когда ты потребуешь у них пятнадцать процентов вместо десяти. А я нет. Но только если ты поможешь мне по мелочам. Которые не будут противоречить условиям пари, но так как ты наотрез…

Я пожал плечами и развернулся, дабы уйти. Галлахер схватил меня за рукав и потянул на себя.

– Ну это уже другой расклад! Руку, – сказал он, – сэр Ричард!

И до боли пожал мою, после чего с явным усилием нагнулся, вытащил из ящика тяжелую связку ключей и грохнул ее на стол.

– Учти – попадешься ей, застрелю как вора, – прибавил он и захохотал, после чего, вскинув оружие, выстрелил в стену. По всей вероятности, он в очередной раз увидел там муху, отчего все стенки его неряшливой берлоги были покрыты пулевыми отверстиями. Он дунул в дымящийся ствол, уронил его на пол и со счастливой улыбкой рухнул на кровать. Я, взяв ключи, вышел, тихонько прикрыв дверь.

Зайдя к себе в комнату, я, встав у порога, стал терпеливо ждать, пока Мулан спустится вниз. Вскоре я услышал, как дверь ее комнаты тихонько скрипнула, а затем по коридору зацокали ее каблучки – она прошла мимо моей двери, задержав возле нее шаг, а потом начала спускаться вниз по лестнице. Выждав с минуту, я выскользнул наружу – теперь у меня в запасе было не меньше сорока минут, за это время я успею перерыть там все. Остановившись у ее двери, я начал совать в замочную скважину один ключ за другим – проклятый пират не мог показать сразу нужный, заставляя теперь перебирать всю связку! Ага, есть – замок тихо щелкнул, и дверь беззвучно приоткрылась. Тонкий аромат каких-то восточных масел приятно защекотал мне ноздри. Я молниеносно нырнул вовнутрь, тихонько прикрыл за собой и огляделся. В большой, довольно светлой комнате было совсем мало мебели: стояли шкаф, комод, стол и пара стульев. Здесь было очень чисто, но царил уютный беспорядок из множества пестрых вещей. В основном это были яркие, но дешевые платья, целой толпой висящие на стенных вешалках, и веера, стопками сложенные на шкафу и стульях, несколько пестрых картинок на стене, на столе – фарфоровый китайский император с качающейся головой. На полу посреди комнаты лежал коврик, на котором тренировалась Мулан, и пара гимнастических снарядов. Я огляделся, не зная, с чего начать, и тут внимание мое привлек небольшой ларец, стоявший посреди заваленного разной мишурой комода. Это была тяжелая, но изящная вещица из черного дерева, покрытая искусной резьбой китайских мастеров – очень дорогая сама по себе и предназначавшаяся для хранения драгоценностей. Ее-то я и решил осмотреть прежде всего. Замок на ней был хитрый, но я знал, как можно было открыть его, и после минутной возни откинул крышку. Как я и ожидал, внутри был еще один ларец, поменьше, а внутри – еще один и еще, всего их должно было быть девять. Но их было восемь. Не хватало самого последнего и самого маленького. Вместо него на дне восьмого лежала маленькая, увядшая роза. Посмотрев на цветок, я почувствовал, как краска бросилась мне в лицо – это была та самая роза, что я бросил Мулан во время ее танца. Она хранила ее как одну из самых ценных своих вещей! Значит, она отдала Уильямсу какие-то свои драгоценности в обмен на уплату моего долга!

Я счастливо рассмеялся – она влюбилась в меня до безумия, и только собственные предрассудки по-прежнему держали ее в собственной же клетке. Так-то, искал сложности вещей, а истина передо мной легла совсем простая! Я сложил ларцы, как они были, и тихонько покинул комнату, плотно прихлопнув дверь. Я уже узнал все, что мне было нужно, а дальнейшее проявление интереса к ее вещам могло сыграть против меня – Мулан была очень наблюдательна и могла понять, что в ее отсутствие комнату навещали.

Я постучал в комнату Галлахера – и в ответ услышал лишь храп. Приоткрыв дверь, я увидел его валявшимся на кровати в чем мать родила. Он спал, обхватив ручищами лежавшую рядом с ним Велму, одну из самых известных портовых проституток, чье тоже обнаженное тело было покрыто жирными складками. Ее мятая одежда валялась по всему полу вперемежку с пустыми бутылками из-под джина.

С отвращением прошел я мимо них и, неслышно положив ключи на стол, хотел уже было выйти, но тут услышал в коридоре быстрые и легкие шаги. Это возвращалась с выступления Мулан – вовремя же я успел, что-то быстро она сегодня закончила! Может, почувствовала что-то? В приоткрытую дверь я мельком увидел ее бледное, напудренное лицо с подведенными бровями. Она выглядела несколько подавленной и была чем-то явно расстроена – теперь-то я уже точно мог назвать причину: она наверняка заметила мое отсутствие на сегодняшнем представлении. Я непроизвольно отпрянул от дверной щели, опасаясь, что она заметит меня, но внутренне все так и дернулось во мне. Услышав, как закрылась дверь в ее комнату, я выскользнул в коридор и начал спускаться вниз по лестнице, когда раздавшийся снизу крик заставил меня вздрогнуть от неожиданности. Кричал сначала кто-то один, потом к нему присоединились еще несколько – сомнения не было, кричали с кухни и там произошло нечто серьезное.

Внизу появился запыхавшийся повар и, оттолкнув меня с дороги, стремительно взлетел вверх по лестнице и через минуту уже барабанил в дверь Галлахера. Я услышал его сбивчивый, взволнованный голос, в ответ раздался целый град непристойной ругани – видать Роджер со сна не сразу сообразил, что что-то произошло. Но уже через пару секунд повар снова пролетел мимо меня, уже спускаясь вниз, следом за ним несся Галлахер, растрепанный и взлохмаченный. Оба нырнули в кухню. Хорошо, что я уже успел спуститься, иначе они сшибли бы меня с ног.

– Тащите холодную воду и тряпки! – орал Галлахер снизу. – Идиоты проклятые! Компресс нужен! Эй, ты, быстро за доктором! Сюда кладите ее, аккуратно, черт бы вас всех подрал!

Я стоял на месте, слушая доносившийся шум, а когда в проеме кухонной двери появился поваренок, я схватил его за воротник:

– Эй, парень, что случилось?

– Дженни обварилась! – крикнул он. – Была пьяная и упала, вылила весь чан на себя!

Он вырвался и опрометью выскочил на улицу – ему предстояло бегом нестись по меньшей мере с два квартала. Я закрыл глаза, обхватив руками голову, и прислонился спиной к стене: принесенный мной херес сыграл свою злую роль. Конечно, это рано или поздно должно было произойти – старый враг алкоголь до добра еще никого не доводил, но чтобы именно после сегодняшнего!.. Черт знает что такое! Выйдя к черному ходу, я угрюмо закурил трубку, даже не осознавая, насколько выгодным потом для меня окажется это стечение обстоятельств.

Через полчаса приехал доктор Самюэль Флаттер, который сразу спустился на кухню. Через пару минут несколько дюжих мужчин, в том числе и сам Галлахер, с трудом вынесли из узкой двери грузное, безвольное тело Дженни, сплошь покрытое повязками, и понесли ее по узкой лестнице к черному ходу.

– Что с ней? – спросил я у озабоченного доктора, вышедшего следом и вытиравшего на ходу руки. – Как она?

– Ожоги второй степени, процентов девяносто по всему телу, – ответил тот. – Тяжелая очень. Боюсь, что не протянет до утра…

Я посторонился, пропуская его, и через несколько минут вновь отошел в сторону, пропуская возвращавшегося Галлахера.

– Проклятье! – пробормотал он, глядя на меня. – Сколько раз я ей говорил, чтобы пьяной на кухне не болталась! Теперь еще шериф припрется, а тут только его для полного счастья мне и не хватало.

Похоже, что только последнее обстоятельство расстроило его больше всего – одним махом он откупорил целую бутылку рома и тут же на лестнице опорожнил ее. Махнул рукой и, швырнув опустевшую тару вниз, пошатываясь, вновь побрел к себе…

Мулан немедленно донесли о случившимся, и я, издали слушая сбивчивый рассказ поваренка, постучавшего к ней в дверь, не мог не поразиться тому, что это событие не вызвало у нее никаких эмоций. Она только молча закрыла дверь и через полчаса уже спускалась вниз по лестнице. Я немедленно выскочил следом за ней:

– Мулан, подождите!

Она медленно обернулась.

– Стойте, – я схватил ее за руку. – Вам нельзя ехать одной. Я поеду с вами – госпиталь слишком далеко. Возможно, вам нужна будет моя помощь…

– Оставьте меня, сэр, – ледяным тоном произнесла она в ответ. – Я справлюсь сама…

И, вырвав руку, пошла вниз. Я последовал за ней и, остановив на улице первого же извозчика, приказал китаянке:

– Садитесь! Сейчас дорога каждая минута!

Подсадил ее на ступеньку, кинул извозчику шиллинг, и, крикнув: «В госпиталь Святой Марии!», хлопнул ладонью лошадь по крупу…

С неба моросил мелкий, холодный дождь, а я стоял как был, без шляпы и верхней одежды, глядя вслед удаляющейся повозке. С каким-то непонятным чувством недоумения я честно признался себе, что в некоторой степени даже завидовал обожженной и умирающей Дженни. Когда видишь такую необычайную, в некоторой степени даже фанатическую преданность дружбе, то поневоле и сам хочешь, чтобы и тебе передали хоть чуточку той душевной, ласковой теплоты…

Я даже не услышал, как позади возник Галлахер. Он остановился рядом со мной, и на лице его застыло озабоченное выражение.

– Проклятый шериф мне голову проест, – сказал он. – Еще убийство заподозрит. Не волнуйся, Ричи, девчонка с характером. Если что-то не захочет делать, то пиши пропало, не заставишь. Хоть башку ей руби! Главное, сейчас оставь ее в покое, а там все наладится. Видишь, даже я не трогаю ее в такие минуты…

– Как бы оно через неделю не наладилось, – буркнул я. – А то как раз вместо своих пятнадцати десять получишь…

На это он захохотал, трясясь всем телом, и, нагнувшись к самому моему уху, прошипел, обдавая меня перегаром:

– Ричард, молодчина! Ловко ты подпоил старуху! Браво! Одного друга ты уже убрал. Ну, понял, куда клоню?! То-то! Наше дело будет, наше!

И, потрепав меня по плечу, он развернулся и пошел в зал. Обещанные ему дополнительные пять процентов произвели в нем волшебную перемену, он теперь втайне старался подыграть мне.

С неимоверным отвращением посмотрел я ему вслед – его волновала только собственная шкура. Хорошо, что слово берегового братства имело значительно больший вес, чем вышеупомянутый предмет, иначе он не раздумывая отрубил бы мне голову, дай кто-то за нее более высокую цену.

Зеленое яблоко

На следующий день – вернее, это был уже вечер – я еле встал. От вчерашней попойки с Дженни голова у меня раскалывалась, и вся комната плыла перед глазами. Кое-как одевшись, я, пошатываясь, с пульсирующей болью в висках, вышел в коридор и первым делом проверил дверь Мулан. По всем признакам, китаянки не было в комнате, и, судя по всему, дома она не ночевала. Я постучал к Галлахеру и, выслушав очередную порцию проклятий, услышал, как щелкнул замок его двери. Похоже, что он пил всю ночь – во всяком случае, пьян был до сих пор и стоял, покачиваясь и схватившись за косяк.

– Умерла Дженни, – сказал он каким-то опустошенным голосом. – Сегодня в час дня умерла. Долго мучилась старуха – всю ночь, а эта у нее просидела. Доктор Флаттер недавно приезжал, рассказывал. Я дал деньги на гробовщика и могильщика, и сейчас ее, должно быть, закапывают. Пойдем, выпьем за ее путешествие к дьяволу – все мы когда-нибудь отправимся к нему в гости.

Бренди обожгло мне горло, я мотнул головой и, подойдя к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. На улице стоял пасмурный день и накрапывал холодный мелкий дождь. Напротив окна на соседней крыше неподвижно сидела серая кошка – та самая любимица Мулан. Идея моментально созрела у меня в голове, и я, повернувшись к Галлахеру, хитро произнес:

– Ты хвастался, Роджер, что из своего пистолета с пятидесяти шагов в десятку попадешь!

– Ну?! – промычал тот, тупо уставившись на меня.

– А вот ту бестию слабо снять? Два пенса ставлю!

Галлахер, пошатываясь, встал и, подойдя к окну, криво усмехнулся:

– Шиллинг! И не целясь!

– Хорошо, – согласился я. – Давай!

– Хе! – сказал он, одним рывком поднял раму, другой рукой вскинул пистолет и выстрелил, даже не целясь. Кошка судорожно подскочила – и плавно полетела вниз, со шлепком распластавшись на камнях внутреннего двора. Сидевшая, как обычно, внизу прислуга с удивлением вскочила, глядя на окно Галлахера. Тот, криво улыбаясь, помахал им разряженным пистолетом и, повернувшись ко мне, протянул ручищу ладонью вверх. Теперь у меня осталось всего два шиллинга и пять пенсов.

Быстро спустился я вниз во внутренний двор и подошел к убитому животному, вокруг которого уже растекалась лужа крови. Да, меткости Галлахера можно было и впрямь позавидовать.

– Он чего, совсем рехнулся? – подбежал ко мне давнишний мальчишка с кухни, испуганно поглядывая наверх.

– Пьяный, скотина, – ответил я. – Еще, гляди, всех перестреляет… Прибрать надо, а то Мулан огорчится очень – и так Дженни…

– Так ей и надо, корове! – процедил сквозь зубы мальчишка и быстро исчез, после того как я хорошенько наддал ему сапогом пониже спины. Стараясь не испачкаться, взял я в руки еще теплое тельце и брезгливо понес к ступеням, где временно и похоронил, тороплив закидав палыми листьями и другим мусором. Такой сюрприз должен быть подан вовремя, иначе эффект от обилия потрясений, следующих одно за другим, мог напрочь выбить девчонку из колеи, и неизвестно, чем бы это все могло еще обернуться…

Мулан появилась в «Летучей рыбе» лишь поздно вечером – ее привез на своей повозке доктор Флаттер, и я еле узнал китаянку: сгорбленная, словно из нее вытащили все кости, бледная, постаревшая лет на десять, она вошла через парадный вход и, еле держась на ногах, поднялась наверх, словно бы ничего не видя перед собой. Потрясение ее было настолько сильным, что я даже не рискнул окликнуть ее, как первоначально планировал, и вообще решил не показываться ей на глаза.

Однако вечером она вновь вышла танцевать, словно ничего и не случилось. Только напряженное, словно неживое лицо ее и плотно сжатые губы говорили о внутреннем состоянии. Она не обмолвилась словом ни с кем, только сделала какой-то жест музыканту, и тот, поняв без слов, заиграл длинную, раскатистую мелодию. Танец ее был, как всегда, безупречен, только сегодня он был особо вдохновенным и необычайно длительным. Публика как завороженная следила за каждым ее движением… Смотрел во все глаза и я, будто видел это все в первый раз. Она ни разу не улыбнулась за время танца и, вопреки всеобщим ожиданиям, так и не спустилась со сцены, молча уйдя за кулисы.

Я поспешил покинуть зал и, поднявшись на второй этаж, встал у открытого окна, куря трубку. Мулан появилась с обычной своей неслышностью. Я не смотрел на нее, но спиной почувствовал: она остановилась, с недоумением глядя на полную миску своей кошки.

– Виктор, – подошла она ко мне, и я повернулся к ней с довольно равнодушным видом, хотя внутри у меня все так и затрепетало. Похоже, она явно знала, что меня зовут не так, как я ей назвался, но специально скрыла это.

– Виктор, – повторила она, пристально глядя на меня, словно подозревая в чём-то. – А вы не видели моей кошки?

– Да, видел совсем недавно, – ответил я. – Вот там на заборе сидела еще час назад. А что случилось?

– Она даже не притронулась к еде, – сказала Мулан, и голос ее запнулся. – А вдруг с ней тоже что-то случилось? Как с Дженни… – она осеклась, и губы ее задрожали.

– Ну, может, накормили ее где, – ответил я. – Давай поищем ее, и ты увидишь, что с ней все в порядке.

На удивление быстро Мулан согласилась, и я сразу же приступил к поискам с неимоверным рвением. Мы вдвоем обшарили все, я лазал по всем труднодоступным для человека углам этого дома и двора, извалялся с ног до головы в грязи и пыли и этим заслужил ее немую, но горячую благодарность. Под конец мы присели на крыльцо, и я устало закурил трубку. Мулан нервно сжала руки в замок и играла пальцами.

– Она всегда откликалась на мой зов, – с ужасом произнесла девушка. – Где она? А вдруг она убежала и никогда не найдет дороги обратно?!

Я словно невзначай легким движением положил ей руку на колено и сжал – она никак не отреагировала на этот успокаивающий жест.

– Дорогая, – сказал я с легкой усмешкой. – Ты разве не знаешь, что кошки находят дорогу и за тысячу миль от дома. Чутье у них такое, что человеку только завидовать и остается.

Она устало улыбнулась в ответ:

– Спасибо, Виктор. Вы и в самом деле добрый человек…

– Вернется твоя кошка, вот увидишь, – я обхватил ее обеими руками и на секунду прижался к ней головой. – Не переживай, вот увидишь – завтра она придет и тогда поймёшь, что я был прав!

Я поднялся и шутливо отсалютовал ей:

– Если что – моя дверь всегда открыта для тебя!

Она, продолжая сидеть, с улыбкой посмотрела на меня:

– Благодарю вас, Виктор!

– Что ты, – ответил я. – Всегда к твоим услугам…

И, не оборачиваясь, поспешил к себе. Интуиция подсказывала, что сейчас пропажа должна обнаружиться, и я занял выжидательную позицию. Чутье не подвело меня – скоро в коридоре раздались торопливые, срывающиеся шаги. Мулан стремительно пробежала по коридору в свою комнату и хлопнула дверью. Выждав минут с пять, я вновь вышел в коридор: дверь в комнату Мулан была приоткрыта, чего никогда не было раньше. Осторожно я заглянул в щель – Мулан сидела возле стола, опустив голову на сложенные руки, и плечи ее содрогались от рыданий.

Я тихонько прошел вовнутрь и, подойдя к столу негромко сказал:

– О боже! Я сам только что увидел! Бедное животное!

И ласковым, успокаивающим движением погладил Мулан по голове, ощутив жесткость ее волос. В ответ она, подняв ко мне раскрасневшееся от слез лицо с распухшими глазами, вдруг что-то быстро и жалобно заговорила по-китайски и, обхватив меня руками, прижалась ко мне лицом. Я обнял ее в ответ, чувствуя, как рубашка моментально промокла от ее слез – она крепко сжимала меня, всхлипывая и вздрагивая всем телом, я шептал ей успокаивающие слова, время от времени целуя ее волосы…

Весь следующий день она не выходила из своей комнаты, но вечером, по обыкновению, вышла танцевать, только в этот раз лицо ее было напудрено куда более густо, дабы скрыть следы недавних переживаний. Во время танца она, поймав мой взгляд, улыбнулась мне в ответ усталой, но уже совершенно искренней и доверчивой улыбкой. После танца я стремглав ринулся за кулисы и успел поймать ее, до того как она вышла. Я проводил ее до дверей комнаты, где пожелал спокойной ночи.

– Спасибо вам, Виктор, – сказала она, смущенно потупясь. – Вы сегодня очень помогли мне. Не знаю, что бы я делала без вас… Спокойной ночи, сэр.

С этими словами она закрыла дверь своей комнаты. Ожидаемого поцелуя не последовало, и я, досадливо тряхнув головой, удалился к себе. Ничего, главное, дело тронулось. Теперь я знал, как нужно действовать, и оставалось применить лишь чуточку терпения…

Глубокие звуки органа торжественными волнами наполняли собой все помещение церкви, мягко отражаясь от высоких стен, сладким волнением проникая в самые отдаленные уголки души. От запаха ладана сознание возносилось высоко над всеми нашими существами – казалось, под самый купол, словно стремясь отринуть все обыденное, земное, оставшееся за этими стенами. Я перекрестился, и бросил осторожный взгляд на Мулан. Она с непокрытой головой стояла возле меня, и огоньки свечей отражались в ее глазах, а губы неслышно шевелились, будто она произносила молитву. На самом деле она просто нервничала, так как впервые пришла в христианскую церковь и терялась, не зная, как себя вести.

«Да упокоит Господь грешную душу Дженни Беккетс. Аминь!» – вздохнул я и перекрестился вновь.

В глубоком молчании мы вышли из церкви и двинулись по мощеной дорожке, ведущей к ограде. Было тепло, и солнце ласково пригревало, как в немногие дни этого уходящего холодного лета. Молчание нарушила Мулан, шедшая рядом со мной и державшая меня под руку (ради этого жеста мне пришлось наврать, что таков обязательный обычай в христианских храмах).

– У меня на родине говорили, что душа умершего человека может стать вечно голодным духом… – сказала она, кусая губы. – И все зависит от того, как ты провел свою жизнь…

– Души праведных попадают на небо, – ответил я, – в прекрасные сады Эдема. Сомневаюсь, правда, что Дженни попала в Эдем. Однако я помолился о ней, ее душа упокоилась с миром, и ее больше не посетит страдание. В отличие от того, кто забавы ради пристрелил тварь божью, – тому суждено вечно мучиться в адском пламени. Ибо Господь не терпит убийства невинных…

Мулан еле заметно улыбнулась, не смог сдержать улыбки и я (поскольку был готов заплатить даже сто фунтов, только бы воочию увидеть, как Галлахер низвергается в преисподнюю).

– Дженни смотрит на тебя сейчас и гордится тобой, – сказал. – Потому что единственными людьми, которые помянули ее, были мы… А ты не хотела идти…

– Спасибо, Виктор, – прошептала Мулан. – Не знаю, что бы я делала без вас…

Я аккуратно высвободил свою руку и обхватил ее тонкую, точеную талию. Китаянка сперва слабо подалась в сторону, но я притянул ее к себе, и она покорилась, плотно прижавшись ко мне.

– О, дьявол! – у меня аж перехватило дыхание. Навстречу нам через церковные ворота важно шествовал Рональд Блейк в сопровождении сэра Гуго. Они шли в церковь не в обычный для них день, и лишь по счастливому стечению обстоятельств я не столкнулся с ними нос к носу. Стиснув зубы, я ловко провел Мулан мимо и, резко повернув направо, ускорил темп шагов. К счастью, увлеченные разговором, они не заметили меня, а Элизабет, идущая на некотором расстоянии позади них с двумя пожилыми дамами, попросту не узнала. Чуть ли не бегом зашагал я вниз по мостовой – на счастье, Мулан вполне успевала за мной, и приостановился, лишь когда церковь скрылась за деревьями. Ноги у меня подкашивались, и по спине все еще бегали морозные мурашки, но я заставил себя с улыбкой обратиться к танцовщице.

– Ну мы и припустили, как будто за нами злые духи погнались, – сказал я со смехом.

– Правда… – на этот раз засмеялась и Мулан и уже сама обхватила меня за талию. Возле кладбищенских ворот я, несмотря на ее горячие возражения, купил целый букет белоснежных роз, который она возложила на свежую могилу Дженни – мы были единственными, кто пришел ее помянуть за все четыре дня, прошедшие с момента её смерти. И пока Мулан неподвижно стояла возле ее простого надгробия, я, отойдя в сторону, курил трубку, изредка бросая в ее сторону взгляды. Девчонка, без сомнения, была уже морально готова, и сейчас надо было действовать решительно, но очень осторожно, дабы не вспугнуть ее.

Домой мы около мили шли пешком – я развлекал ее всякими небылицами, якобы случившимися со мной, и в итоге последняя грань недоверия стерлась между нами.

У порога ее комнаты я вновь сделал попытку поцеловать ее в шею, но она проворно втянула голову и, отпрянув, погрозила мне пальцем:

– Виктор…

– Мулан… – с умоляющей обидой, но шутливым тоном произнес я, протягивая к ней руки.

– Это мой маленький каприз, – сказала она и, засмеявшись, закрыла дверь.

Я спустился вниз и подошел к стойке. Галлахер, облокотившись обеими руками на стойку, сжимал в зубах трубку и с удивлением смотрел на меня – он видел, как мы пришли.

– Да, – сказал он после секундного молчания. – Чувствую, что приятно разочаровался в тебе!

С этими словами он протянул мне целый графин рома:

– Пей, черт бы тебя подрал! Клянусь щупальцами самого Кракена, ты заслужил это! Я смотрю в оба!

– Не забудь свои глаза сегодня, – сказал я. – Кстати, мои будущие должники не забудут сегодня явиться?

– Будь спокоен, как риф, – ответил Галлахер. – Додсон заявится как раз к началу ее танца – сегодня его очередь пополнять мой карман. Он и увидит все что нужно.

На выступление я не пошел, а тайно наблюдал из-за стойки: за время танца Мулан явно искала меня и была очень взволнована моим отсутствием. Затаив дыхание, все смотрели на ее номер, и, когда она закончила, вся таверна взорвалась ревом неимоверного восторга и громом аплодисментов. Невозмутимая и холодная, она молча поклонилась и быстро покинула сцену… Весь следующий день я так же не попадался ей на глаза. Но уже на следующее утро стоял на лестнице, держа в руках большое зеленое и чрезвычайно ароматное яблоко, прихваченное со стойки. Ага, вот и она. Подобрав юбки, Мулан, глядя под ноги, поднималась по крутой лестнице.

– Виктор, – сказала она с удивлением. – Что вы тут делаете?

– Я раздобыл кое-что, – сказал я, воровато оглядываясь по сторонам. – Смотри! Это волшебное яблоко – и если его съесть, то оно исполнит твое самое сокровенное желание. Честное слово – сегодня я встретил на базаре одного чудного старика-араба, и тот продал мне его.

Мулан так и прыснула, замотала головой и даже немного склонилась вперед, опершись руками о колени.

– О, Виктор! – сказал она, продолжая смеяться. – Право, вы шутник… Ой, не могу…

– А ты попробуй его, – сказал я, протягивая плод. – И ты сама все увидишь.

– Какой сладкий, необычный вкус, – сказала она. – Право, это чудесное яблоко. Я еще никогда не пробовала такое. Даже на родине. И такое ароматное…

– Да ну?

Тут она попалась на мой прием – самый простой из всех, которые я только знал. Наклонил голову к ней, якобы самому понюхать плод, и внезапно впился в ее губы страстным и сильным поцелуем. Сначала она отшатнулась и сделала попытку оттолкнуть меня, но потом робко ответила, после – смелее, а потом сама с силой обхватила меня обеими руками. Надкушенное яблоко со стуком упало и покатилось по полу…

Развязка

Через минуту мы расцепили объятья. По-видимому, девчонке еще никогда не приходилось быть в подобных переделках. Тяжело дыша, она прислонилась к стене, видимо, все еще не осознав происходящего, но через пару секунд лицо ее стало красным, как обожженная глина, узкие глаза потемнели и метнули молнии.

– Мерзавец! – Она влепила мне хлесткую пощечину справа. – Негодяй! Как ты посмел сделать это?! Вот для чего ты затеял всю эту игру – в постель затащить меня хочешь?! Так не выйдет! Ты знаешь, кто я такая?! Ты знаешь, что тебя ждет после этого?!

Пощечина слева вновь ослепила меня – била она очень жестко, и я успел поразиться, сколько силы было в ее тонком торсе, который, казалось бы, ничего не весил…

– Знаю! – крикнул я на весь коридор. – И я сниму с вас ваше проклятье, ваше величество! И пусть это будет последним, что я сделаю в этой жизни! Я знаю все! Потому что я люблю тебя, и чистая любовь снимет всякое колдовство! Ты будешь моей – это было твое желание, и оно исполнилось!

Последние слова я выкрикнул чисто ради эффекта, и этот самый эффект внезапно превзошел все мои ожидания. Она внезапно побледнела, и я едва успел подхватить ее, чтобы она не упала на пол…

Я принес китаянку к ней в комнату и, уложив на кровать, начал было расстегивать ее платье, но она быстро пришла в себя и, отстранив мои руки, села, с каким-то благоговейным ужасом посмотрев на меня.

– Значит, ваше яблоко и в самом деле волшебное, – сказала она шепотом. – Простите меня, но я в самом деле полюбила вас – и очень испугалась за вас… Однако неужели вы согласны жениться на мне – нелепой азиатской девчонке, без денег, без связей и к тому же с таким зловещим приданым? Зачем вам это нужно, что вам это даст в жизни?

– То, что дают вам ваши танцы, – ответил я. – Это для вас не средство для заработка. Это ваша душа, это ваша жизнь. Что бы вы были без танцев, что я был бы без моего внезапного чувства? Волей судьбы мы оказались в схожей жизненной ситуации: меня злобные люди вышвырнули без пенса в кармане из отчего дома в Новом Свете, повесив на меня кучу долгов. И если бы не твое вмешательство, то меня бы убили тогда. Я проигрался в карты и не имел силы сказать вам этого! Я ирландец, и зовут меня на самом деле не Виктор Стоун, а Ричард О’Нилл – я сделал роковую ошибку, увлекшись азартными играми! Судьба сначала страшно наказала меня, но потом осчастливила, послав вас. И я так боялся, что, узнав об этом, вы оттолкнете меня! Но я ошибся! О, как я ошибся в вашем благородном сердце! Вас выгнали с собственной родины без всякой надежды на будущее. Этим наши судьбы схожи, и провидение не случайно свело нас. Мы поможем друг другу вырваться из этой ямы, куда нас выбросили как ненужный мусор, и мы объединимся для этого. Пускай ты дворянского происхождения, а я простой торговец, дела которого сейчас находятся в плачевном состоянии, это не имеет никакого значения…

– Да, – сказала она, поднимаясь с кровати и поправляя платье. – Я из благородной семьи, и настоящее мое имя Шень Мун, что означает «душа луны». Я не помню своих родителей. Они за что-то попали в немилость ее императорского величества, и она приказала казнить их, когда мне было меньше года. Меня в провинции Хейлунцзян воспитывал мой дедушка Мо – придворный астролог и математик, по своим годам удалившийся из Запретного Города в Пекине на пенсию. Но злая госпожа возненавидела меня, вероятно, помня моих родителей, и пожелала моей гибели. Тот самый человек, слуги которого пытались покалечить тебя, помог мне бежать из Китая, но только потому, что дедушка Мо хорошо заплатил ему за это. Я ненавижу этого жадного и бесчестного человека, но он больше не посмеет тронуть тебя…

Увидев, что я собираюсь задать ей вопрос, она вскрикнула:

– Все, довольно об этом! Я оставила свое прошлое вместе со своим именем и не желаю больше возвращаться к нему… Но я продолжаю писать своему дедушке, так как он единственный родной мне человек на этом свете, а я единственная оставшаяся в живых его родственница. Дедушка Мо очень скучает по мне, но по старости лет – ему уже больше ста – не может приехать ко мне. Я напишу ему письмо – он очень обрадуется за меня. Ведь только смерть или искренняя любовь может избавить меня от ненависти злой госпожи. Ты полюбил меня, а я тебя – и мне теперь не придется умирать… Прости меня, Ричард, за то что я ударила тебя! – Она схватила мою руку и прижала ее к сердцу. – Но поверь, я очень полюбила тебя и перепугалась, думая, что ты просто хотел подурачиться. Я помню всех тех четверых и не хотела для тебя их судьбы…

Слепая вера в собственную глупую сказку полностью овладела ее разумом, и даже появись перед ней сам Будда, утверждавший прямо противоположное, она и то не поверила бы ему. Целая гора свалилась у меня с плеч – нет, она не раскрыла меня. А если даже у нее и родились вначале какие-то подозрения, то, оглушенная своими чувствами, она попросту подавила их.

– Так значит, ты согласен взять меня, – с каким-то даже испугом спросила она.

– Подари мне свое сердце, – сказал я. – Я вложу это бесценное, хрустальное и хрупкое творение в свою грудь, туда, где бьется мое сердце, чтобы они слились воедино и ничто не смогло разбить его…

– Оно твое… И это было мое желание, ты правильно назвал его… – прошептала китаянка и, взяв мою руку, засунула ее в разрез своего платья, прижав к телу. Она была без корсета, и я почувствовал, как у меня екнуло сердце. Я хотел продвинуть кисть дальше, но она проворно вытащила ее назад, произнеся:

– Еще не время… Старая императрица наложила на меня проклятье, чтобы я никогда не смогла узнать счастья любви, но, ослепленная своей злобой, упустила одну мелочь, которую разглядел мудрый дедушка Мо. И хотя он не был в силах снять, но все же сумел переиначить ее проклятье, наперекор всем замыслам злобной старухи. Оно будет действовать до тех пор, пока кто-то по-настоящему не полюбит меня как свою единственную, а не просто захочет воспользоваться мной для своих плотских или душевных утех. Тогда злые чары падут и я навсегда избавлюсь от них, – продолжала шептать Мулан, обхватив меня руками и прижавшись лицом к моим волосам. – Ричард, ты мой избавитель. А я… Я сначала не поняла этого…

Со своим упорством она вполне могла притащить меня сначала к свадебному алтарю, а это никак не входило в мои планы. Посей я малейшую тень сомнения в ее душе – и моментально оказался бы за дверью. Тогда я и впрямь смог бы убедиться в силе ее «проклятья»…

Все оставшиеся дни я проводил в стенах «Летучей рыбы»– баловать китаянку у меня уже не было средств, да и болтаться с ней по городу было отнюдь не безопасно. Так что я днём пропадал из её поля зрения, якобы уезжая по каким-то делам но каждый вечер сразу после завершения её выступления, я стучался к ней в комнату, и она беспрекословно впускала меня. Мы подолгу сидели, болтая обо всяких пустяках. За этими разговорами я не терял времени даром, но она, отвечая на поцелуи, игриво отпихивала меня словно невзначай, с ловкостью бывалой куртизанки уворачиваясь от моей более чем решительности. Девчонка просто боялась и никак не могла решиться на этот шаг – все мое искусство обольщения разбилось о камни ее упрямого страха.

Возможно, что в тот вечер я проявил излишнюю инициативность, так как в итоге она заявила, что уже поздно и пора спать, после чего мне пришлось убраться восвояси. Скрипя от досады зубами, я возвратился к себе и с досадой рухнул на кровать. Воображаю только, как корчились Додсон и Галлахер по ту сторону стенки, наблюдая в потайное окошко за моими стараниями. Эти свиньи наверняка надорвали животы от хохота. Я спиной чувствовал их взгляды и истово мечтал запустить в них чем-нибудь…

У меня остался только один день. Завтра я буду либо богатым счастливчиком, либо…

С должниками здесь поступали быстро и жестко – предварительно они предадут огласке наше пари, после чего, когда растопчут меня морально, уже никто не станет мешать им растоптать меня физически…

За окнами шел дождь, ветер завывал в трубе, словно заранее напевая мне похоронную песню, я лежал, вцепившись в жесткую подушку, и с надеждой слушал, что вот-вот в коридоре раздадутся шаги китаянки и она чудесным образом постучится ко мне в дверь.

Вероятно, я забылся тревожным сном, но вскоре проснулся со страшной мыслью: «Мне не успеть до срока – девчонка откажет мне и завтра…»

Бежать – пронеслось у меня в голове. Срочно бежать отсюда прямо сейчас в ненастную ночь, не откладывая ни секунды. Утром я сяду на любой корабль и надолго, может быть, навсегда, покину Англию. Куда я отправлюсь – это уже было вторым вопросом, сейчас главным было бежать. Я неслышно встал, накинул плащ и, взяв лампу, вышел во мрак коридора. Все вокруг безмолвствовало, только непогода праздновала свой бал за стенами дома. Дверь Мулан была закрыта, и я аккуратно пошел по коридору…

– Не спишь… – раздался сзади тихий голос, я в ужасе обернулся и оледенел.

Передо мной с ласковой улыбкой стоял Галлахер, сжимая в руках обнаженный кортик.

– А, это ты, сэр Ричард, я уж думал, вор залез, – усмехнулся он. – Смотри, я гляжу в оба… Даже когда пьян.

– Ты о чем это, Роджер… – пробормотал я, попятившись назад, он не ответил, продолжая с той же улыбкой смотреть на меня, но глаза его так и уперлись в меня, словно черточки зрачков пантеры.

– О твоей безопасности все пекусь. Даже ночью, – ответил он. – Если завтра тебе не удастся справиться со своей задачей, то своих приятелей можешь не бояться. Я сам выкуплю тебя у них, поверь мне – я смогу с ними договориться. Поэтому сейчас за твоим покоем смотрят во все глаза. Спокойной ночи, сэр О’Нилл…

Я захлопнул дверь своей комнаты и сел на кровать. Не скажу, что я был вне себя от ужаса, но только что мне пришлось пережить пренеприятнейшую минуту. Сколько несчастных видело эту же картину, прежде чем холодный клинок разрезал им горло…

Я закурил трубку, но руки мои подрагивали. По всей вероятности, подозрительный Галлахер, пронаблюдав за моими отношениями с китаянкой, решил, что мое дело кончено, и теперь, четко следуя уговору, отрезал мне все попытки к возможному бегству. Глупец – почему я не решился на это раньше, когда у меня было еще на это время… Что же будет со мной, когда я попаду в его руки? Видимо, этот мерзавец и в самом деле потащит меня на невольничий рынок, зная, что за меня там сможет выручить хорошую цену. Похоже, что этот вариант устроит всю компанию гораздо больше, чем просто прикончить меня…

Утром я тихонько постучался в комнату Мулан, и она, через несколько минут открыв, впустила меня. Она была уже одета в свое традиционное желтое платье.

– Доброе утро. – Я мгновенно чмокнул ее в губы. – Как спалось?

Она обхватила меня руками и плотно приникла. Волна неимоверного облегчения прошлась по всему моему телу…

– Вчера я написала письмо дедушке, – сказала она счастливо. – Наконец-то исполнилась его мечта…

Я погладил ее по спине и, опустив руки ниже, стиснул ее ягодицы. Пальцы ее в ответ с силой вцепились в мою спину, и надежда всколыхнулась во мне с новой силой.

Но она отстранила меня и произнесла:

– Ричард, мне нужно привести себя в порядок, так что…

И ласково, но самым настойчивым образом выпроводила меня из комнаты. Мрачнее тучи вышел я от нее – и словно невзначай подошел к лестнице и посмотрел вниз. Там возле черного входа на громадном деревянном чурбане, который повара использовали для рубки мяса, сидел, развалившись, один из черных невольников. Он сжимал в зубах короткую трубку и, смеясь, точил лясы, по всей вероятности, с кем-то из поварих. Понятное дело, что сидел он тут не просто так, и вздумай я даже вылезти в окно, обязательно попал бы в его поле зрения. Я и не сомневался, что второй торчит на своем обычном месте – возле парадного входа.

Я спустился вниз и поймал насмешливый взгляд Галлахера из-за стойки, которым тот провожал меня. Я, не смущаясь, дошел до парадных дверей, и тут же словно из ниоткуда передо мной возник второй невольник.

– Нельзя, сэр, – с сильным акцентом сказал он извиняющимся тоном, но вместе с тем в нем отчетливо звучало железо. – Вам нельзя туда.

– Отпусти, – сказал я с угрозой. – Как смеешь ты командовать здесь…

– Приказ хозяина, сэр, – ответил тот. – К нему все вопросы.

– Роджер, – сказал я нарочито обиженным тоном, подходя к стойке. Ты это брось. Мы так не договаривались.

Галлахер в ответ равнодушно склонил голову набок:

– Сэр О’Нилл. Сегодня в десять вечера конец вашего срока. И если, не приведи господь, с вами что-то случится на улице, то ребята оторвут мне голову (это звучало так же, как если бы они всей компанией решили голыми руками задушить медведя). Так что вам лучше будет до завтра посидеть здесь. Уверяю вас, что в этих стенах с вами ничего не приключится.

– А если мне что понадобится в городе? – спросил я.

– Мои слуги с удовольствием выполнят любое ваше поручение, – заверил меня Галлахер и вновь занялся протиранием чистых пивных кружек.

– Тогда виски мне, – попросил я. – Целую бутылку.

– Многовато будет для вашей персоны, – сказал Галлахер двусмысленно. – Но стаканчик – с удовольствием. Желание гостя для меня закон…

Даже напиться не даст, вот мерзавец. Похоже, что он мысленно уже сделал меня своей собственностью. Я негнущейся рукой взял стакан и сел за один из столиков, с завистью наблюдая за веселой компанией, расположившейся за соседним столиком. Раскрасневшиеся от выпивки, они громко беседовали, по всей видимости, обсуждая какие-то свои похождения, время от времени разражаясь взрывами хохота. Счастливчики – они могли в любую секунду выйти отсюда. Залпом я опустошил стакан и решительно двинулся наверх.

Сидевший у черного входа невольник проводил меня насмешливым и презрительным взглядом. По-видимому, он с наслаждением ожидал вечера, наблюдая за попавшей в капкан жертвой, которая уже слышала за спиной шаги приближающегося охотника. Я вновь постучался в дверь Мулан, но она не ответила мне. Известие, что она буквально несколько минут назад покинула «Летучую рыбу» в неизвестном направлении, не на шутку перепугало меня – китаянка могла вернуться и к следующему утру, события с Дженни показали, что это вполне возможно. Как тигр в клетке, я метался по всем углам своей комнаты, нигде не находя покоя, и выкурил несчетное количество трубок, дым от которых висел в моей комнате плотной пеленой. Время давно перевалило за два часа дня, и не за горами уже был вечер, а значит, скоро сюда пребудет вся гнусная пятерка. Я вздрагивал от каждого звука на лестнице или в коридоре, бесконечно подходил к окну и через каждые десять минут безрезультатно стучал в дверь Мулан. Не выдержав, я наконец спустился вниз, в зал. Галлахер, как обычно, стоял за стойкой и беседовал с каким-то одноглазым громилой, заросшим огромной черной бородой.

– Роджер, – сказал я. – Куда она уехала? Ты не знаешь?

– Я что, следить за ней нанимался, – ответил тот, даже не повернувшись ко мне.

Одноглазый с нескрываемой враждебностью уставился на меня – посторонний, вмешавшийся в их разговор, явно вызвал у него раздражение.

– Роджер, – повторил я. – Ты же помнишь нашу договоренность относительно твоей доли…

– То, что касается облегчения твоей задачи в этих стенах, это да, – ответил Галлахер. – А остальное – твои трудности, дорогуша…

После этого он, совершенно потеряв интерес к моей персоне, вновь продолжил свой разговор с кривым. В этот момент в двери впорхнула Мулан, и лицо ее сияло от счастья. Я кинулся к ней и, схватив ее за талию, закружил в воздухе, отметив, насколько легким и невесомым было ее тонкое тело. Только сейчас я заметил, что вместо прежнего нелепого повседневного одеяния она было облачена в простенькое, но довольно элегантное европейское платье и изящные туфельки.

– Я отправила письмо дедушке Мо, – сказала китаянка. – Воображаю, как он будет счастлив! Он так мечтал об этом! Он помолодеет лет на восемьдесят!

Раскрасневшаяся от восторга Мулан впервые весело рассмеялась во весь голос, как девочка прыгая на месте и хлопая в ладоши. Галлахер и одноглазый мгновенно прекратили разговор, уставившись на это зрелище – в первый раз все видели Мулан в таком расположении духа.

Эта старый лис моментально понял, куда дует ветер, и незамедлительно взялся играть опять на моей стороне, безусловно сулившей ему гораздо больший доход. С тошнотворной улыбкой он вывалился из-за стойки и заколыхался к нам. Одноглазый тоже мгновенно расцвел в щербатой улыбке, будто нашел соверен.

– Прошу вас, – сказал Роджер, чуть ли не с поклоном указывая нам обеими руками на стол. – Садитесь, дорогие мои, вижу, вы проголодались зверски. Поздравляю, девочка моя! Виктор Стоун – прекрасный молодой человек и, между прочим, из дворянского рода. Как, он еще не говорил об этом?! Да, скромность его очень велика, – увы, застенчивость его главный недостаток. Что до тебя… Ах, мне бы скинуть пару десятков лет, и тогда бы, уж поверь, детка, я не ходил бы мимо просто так…

Мулан совсем было засмущалась, но Галлахер быстро успокоил ее, пропев столько вранья, что вогнал в краску бы самого Люцифера.

– Счет пришлю попозже, солнышко! – мимолетом прошептал он мне и исчез на кухне.

«Скотина», – подумал я и переключился на Мулан, внимательно слушая ее трескотню. Через две минуты стол был полон всяческой вегетарианской снеди (кому, как не Галлахеру, были хорошо известны кулинарные предпочтения своей танцовщицы). Во всяком случае я встал из-за стола практически голодным, несмотря на то что слопал не меньше пуда всякой овощной дряни, и, приобняв Мулан за талию, двинулся наверх. Полуобернувшись, я увидел, как Галлахер, стоя внизу, послал мне воздушный поцелуй, отчего я почувствовал, как все из меня полезло обратно. Я пожелал ему, чтобы он, споткнувшись, хорошенько пересчитал ступени на лестнице, когда стремглав кинется за нами вслед.

Мы с Мулан оказались вдвоем в ее комнате и сели на кровать. Поведение ее резко изменилось, и последняя перегородка между нами рухнула – несколько минут она сидела, держа мои руки, и с сияющими от счастья глазами смотрела на меня, не отрывая глаз. Потом вдруг резко встала и произнесла: – Ричард. Сейчас ты увидишь один танец, который я никогда еще не танцевала, потому что этот предназначен только для моего мужчины!

Плавно она поднялась с места и, скинув свои маленькие туфли, встала на носки, после чего быстро заскользила к середине комнаты. Платье бесшумно упало к ее ногам, открыв ее тонкую, словно точеную фигурку. Она начала плавные движения без всякой музыки, но та была и не нужна ей. Затаив дыхание, завороженный неведомым танцем, я, забыв обо всем на свете, смотрел за ней. Еще несколько плавных движений – и она освободилась от нижнего белья, и уже ничто больше не скрывало ее тонкой фигурки с маленькими, но очень изящными формами. Совершенно обнаженная, она продолжала плавно изгибаться в разных замысловатых фигурах, сжигая меня страстью, испепеляя желанием.

С тех пор я много раз думал, как неопытная девочка, никогда раньше не знавшая мужчины, могла заставить меня, знатока многих женских искушений, так всецело подчиниться ей. Тогда я почувствовал, что уже не принадлежу сам себе, и она обрела безграничную власть надо мной. Теперь уже она была моей хозяйкой, она повелевала мне, а я, словно околдованный, не в силах был противиться ей: прикажи она сейчас мне перерезать самому себе горло – и я, не задумываясь, сделал бы это. Поняв, что без ее приказа я не могу даже пошевелиться, я почувствовал настоящий ужас, глядя, как она двинулась ко мне. И не я, а она овладела мною…

Мы лежали рядом на кровати, и сердце мое металось как сумасшедшее. Потихоньку чары, сковавшие меня, рассеивались подобно туману, и вскоре я окончательно пришел в себя. Возле меня лежала опять та же маленькая китайская танцовщица, только уже без одежды, и, обнимая меня, она счастливо прижалась лицом ко мне.

– Это было почти не больно, – прошептала она мне, зарываясь лицом в мои волосы.

– Теперь ты женщина, – ответил я ей, и она, улыбнувшись, поцеловала меня в шею.

В тот же момент краем глаза я увидел, как закрылось потайное окошко, и с каким-то наслаждением вновь обхватил Мулан. Пари было выиграно – я почувствовал, как неимоверная усталость навалилась на меня, и сладко задремал не разжимая объятий…

От страшного грохота, раздавшегося в коридоре, я вздрогнул и приподнялся. Чутко спавшая Мулан также проснулась и испуганно посмотрела на дверь своей комнаты.

– Сэр Стоун! – донесся до меня рык Галлахера, барабанившего кулаком ко мне в дверь. – Вам письмо из Бристоля! Посыльный ожидает внизу! Виктор… Тьфу, дьявол…

Он стукнул еще пару раз и, естественно, не дождавшись ответа, глухо бормоча ругательства, потопал к лестнице. Я усмехнулся – это был условный сигнал, означавший, что внизу меня уже ожидал заслуженный лавровый венок.

– Бристоль, – сказал я Мулан. – Если это то, что я думаю, то значит, все просто отлично…

На ходу сочиняя историю, поведал я ей про давний пожар в Бристоле, уничтоживший склад с моим застрахованным имуществом. Которое, правда, было вовремя застраховано, но из-за тамошней бюрократии ответ о решении по страховому возмещению убытков задерживался на неопределенное время.

– Неужели они наконец-то разродились?! – завершил я свой рассказ. – Если они приняли решение в мою пользу, то нас с тобой ожидают прекрасные времена!

Китаянка улыбнулась и, приподнявшись, обняла меня за шею, прильнув лицом к моим волосам.

Я поцеловал ее и, уложив обратно, тихонько произнес:

– Жди меня, я ненадолго…

Мулан уткнулась лицом в подушку, а я встал и, быстро одевшись, неслышно выскользнул за дверь…

Как во сне я спустился вниз, не чувствуя от своей победы никакой радости – наоборот, какое-то неимоверное отвращение ко всему этому целиком наполнило меня.

Галлахер и вся честная компания молча сидели внизу. При виде меня Роджер, не говоря ни слова, показал мне на скамейку рядом с ним – по-видимому, танец Мулан, который они наблюдали из окошка, до сих пор действовал на них. Я вытащил бумагу и положил перед ними.

– Придется ехать в банк, – сказал Стентон. – Я такие деньги с собой не таскаю…

ОКТАВИУС. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

В трущобах

Распахнув дверцу, я вылез из экипажа и, подойдя к чугунной калитке Блейкли-холла, постучал по ней серебряной рукояткой своей трости.

– Представьтесь, пожалуйста, сэр, – с четкой вежливостью спросил привратник с той стороны.

– Сэр Ричард О’Нилл, – ответил я, стукнув тростью о гранитные плиты тротуара.

– Извините, но сэр Рональд Блейк сегодня никого не принимает. – Привратник внимательно посмотрел на меня из-под своего пенсне.

– Сэр Рональд Блейк ждет меня в этот день и в этот час. Так что доложите поскорее о моем прибытии, милейший, – ответил я. – А то я не люблю опаздывать сам и держать в ожидании других – это дурной тон!

– Одну минуту, сэр, – склонил голову привратник и исчез.

Минут через пять он снова появился у ворот и, открыв калитку, с поклоном пропустил меня внутрь.

– Извините, сэр, – сказал он. – Но таковы порядки, по-другому нельзя, сэр. Прошу вас, сэр Рональд Блейк ожидает вас.

Я зашагал прямо, будто проглотив спицу, с плотно сжатыми губами, дабы сдержать победоносную улыбку. Я хорошо помнил прошлый прием в этом месте, и теперь вновь явился сюда на матч-реванш. Меня встретил давнишний Даниэль в неизменном красном кафтане и парике. Театральным движением я снял белые перчатки, шляпу и плащ и вручил ему – тот с поклоном принял мои вещи. Я подошел к огромному зеркалу и с удовлетворением осмотрел себя с головы до ног: новый, с иголочки, синий приталенный жюстокор, серый жилет, черный шелковый галстук.

Со вздохом я поправил воротник, томно посмотрев на лестницу, – несомненно, в сей ранний час Элизабет еще мирно спала. Ну ничего – сегодня ей был приготовлен хороший сюрприз. Само ожидание сладостного момента встречи пьяняще ласкало меня, так что я не спешил торопить его, с расстановкой наслаждаясь триумфом.

– Сэр Ричард О’Нилл! – важно произнес Даниэль, распахивая передо мной тяжелые створки дверей хозяйского кабинета.

– А, сэр Ричард! – Рональд Блейк приподнялся с кресла, держа в руках фарфоровую трубку с длинным чубуком. – День в день, час в час! Похвально, молодой человек! Вы умеете соблюдать старые традиции! Садитесь!

С этими словами он с некоторой усмешкой молниеносно оглядел мой внешний вид и показал на кресло возле камина. Я, продолжая держать прямую осанку, важно опустился в его мягкие объятья. Даниэль бесшумно поставил перед нами поднос с чашками кофе.

– Благодарю, – церемонно сказал я и, взяв чашку, с удовольствием пригубил ароматный напиток. – Итак, сэр Рональд, вот мы и встретились снова.

– Я слушаю вас, – Рональд затянулся и выпустил клуб душистого дыма.

– Предлагаю для начала сыграть. – Я хитро уставился ему прямо в глаза. В ответ он прищурился и едва заметно усмехнулся:

– Вист, покер, преферанс? Что пожелаете!

– Предлагаю партию в шахматы, – ответил я. – Вы играете в шахматы?

– Не профессионал, но люблю эту игру, – сказал Рональд. – Значит, партию желаете?

– Партию, – ответил я, – так точно!

Тотчас же перед нами возникла прекрасная доска, обрамленная красным деревом, с выточенными из кости изящными фигурами.

– Черные, белые? – спросил Рональд.

– Черные, – ответил я. – Мой цвет.

– Как ваш отец? – спросил Рональд, делая первый ход.

– Я был некоторое время за пределами Ливерпуля, – ответил я, делая свой. – Поэтому мы уже две недели как не встречались. Сразу по приезде – к вам. Но, судя по всему, его положение существенно поправилось за последнее время.

– Приятно слышать, – ответил Рональд, – что у старого знакомого все налаживается.

Некоторое время мы играли молча.

– А как здоровье несравненной мисс Элизабет Блейк? – поинтересовался я в свою очередь.

– Очень соскучилась, – ответил ее отец. – И рада будет видеть вас. Так что все в ваших руках…

С этими словами он сделал ход епископом. Замысел его угадать было нетрудно: он явно намеревался убрать самые сильные фигуры противника – королеву и обе ладьи.

– Так! – я передвинул коня, и он моментально стал добычей ладьи Рональда.

Рональд засмеялся, показав мелкие, но ровные зубы.

Я сделал новый ход и потерял королеву.

Рональд передвинул епископа на клетку вперед. Нет, в шахматах он явно был слабее меня – и со всего размаха угодил в расставленную мной сеть… Про себя я сказал спасибо матушке, с которой мы еще совсем недавно проводили настоящие баталии за доской.

– Мат! – объявил я. – Вам мат, сэр Рональд…

Рональд от неожиданности даже поперхнулся дымом. Оторопело он уставился на доску – и только тут сообразил, какую ловушку я ему устроил.

– Да! – сказал он, явно раздосадованный. – Мат, черт возьми! Поздравляю!

Вместо ответа я вытащил некую бумагу и протянул ему.

– Что это? – тревожно спросил он, почувствовав подвох.

– Выписка с моего банковского счета, – без улыбки ответил я, и, одно за другим показывая расположение трех своих фигур на доске, зажавших белого короля, медленно промолвил:

– Ваше слово, сэр. Срок.

С минуту Рональд пристально изучал документ, а потом громко произнес:

– Даниэль, кажется, мне сейчас поставили мат! Шампанского! Поздравляю, сэр Ричард – так меня еще никто не обыгрывал. Ваш отец по праву может гордиться вами…

Он протянул мне руку и впервые за все время нашего знакомства от души пожал ее.

В этот миг двери кабинета распахнулись и в помещение вбежала сияющая Элизабет в легком, воздушно-голубом платье. Только присутствие строгого отца не позволило ей сразу же броситься ко мне на шею.

– Ричард! – воскликнула она. – Ты приехал!

– Да, – ответил я. – И приехал за тобой!

– Неужели папа дал согласие?! – вне себя от счастья воскликнула она.

– А что мне еще осталось делать? – ответил Рональд, протягивая один бокал мне, а другой Элизабет. – Когда явился такой рыцарь в сияющих доспехах… Дракон повержен!

Рука об руку с Элизабет мы поспешили в ее комнату, обставленную в викторианском стиле.

– Я так истосковалась по тебе, – воскликнула она, повиснув на моей шее и осыпав все лицо поцелуями. – Где ты был столько времени? Почему не писал?

– Потому что теперь мы с тобой вместе навеки, – ответил я, обхватив ее тонкую фигурку в жестком корсете. – И теперь я уже больше никуда не уйду! А сейчас я должен съездить к моим родителям, которых я оставил в час крайней нужды и лишений. Ты поедешь со мной?

– Конечно! – воскликнула Элизабет. – Теперь я тебя уже никуда не отпущу одного!

Мы быстро сбежали вниз – и натолкнулись там на Рональда Блейка, стоявшего уже в полном дорожном одеянии. Вытянувшийся рядом Даниэль держал его трость и шляпу.

– Позвольте, – повелительным тоном сказал Рональд, – но и я хочу поздравить Джорджа О’Нилла с тем, что он воспитал такого достойнейшего сына! Тем более что мы с ним давние друзья, хотя и виделись в последний раз очень давно!

Непонятно было, то ли в самом деле в этом старом сухаре проснулись какие-то остатки совести, то ли конфуз от поражения был настолько велик, но желание его ехать с нами было совершенно искренним, и можно было с уверенностью сказать, что он просто пылает им.

Минут через десять мы уже тряслись в его экипаже по булыжникам мостовой, направляясь к Банк-стрит. Там я сразу обналичил двести фунтов и позволил Рональду лишний раз убедиться в размере моего счета. С этого момента его словно подменили – вся его холодная пренебрежительность сразу исчезла, уступив место некоей прямо отцовской обходительности. Вероятно, так вид денег подействовал на этого человека. Мы вновь сели в экипаж и двинулись на этот раз по направлению к Уэвтри – старьевщик, у которого я втридорога выкупил отцовскую картину «Флорентийский собор», дал мне новый адрес, по которому теперь проживала моя семья. Узнав его, я помрачнел – это были кварталы городских трущоб, представляющие собой настоящую гниющую дыру на теле Ливерпуля и пользовавшиеся самой дурной славой.

Дорогой Блейк незатейливыми вопросами поинтересовался, каким образом я умудрился за такой короткий срок нажить такое приличное состояние. Я, с головой занятый щебетанием Элизабет, сначала то делал вид, что не слышал его вопросов, то просто отшучивался, но когда он начал проявлять излишнюю настойчивость, ответил:

– Этому научил меня мой отец, и хотя ему самому не суждено было воплотить это в жизнь, но удалось мне. И это наша семейная тайна, которая станет известна вам после нашей с Элизабет свадьбы.

Этот ответ, похоже, сполна удовлетворил его, так как сэр Блейк замолчал и уставился в окно. Следом за ним замолчал и я, так как в эту минуту экипаж свернул на развилку, одна из дорог которой шла на Кастл-стрит, а другая выходила к набережной как раз возле «Летучей рыбы». Какое-то неприятное чувство иглой кольнуло меня изнутри, и я вздохнул свободно лишь тогда, когда развилка скрылась из глаз. С Мулан я провел весь следующий день, после чего «срочно отъехал в Бристоль, получать положенную по страховке премию», и она удивительным образом поверила моему клятвенному обещанию вернуться через два дня…

Элизабет продолжала как ни в чем не бывало трещать без умолку, но все торжество, еще несколько минут переполнявшее меня через край, куда-то улетучилось, и я лишь невнятно что-то бурчал, отвечая ей. Рональд всю остальную дорогу также молчал и даже, кажется, в итоге задремал.

Скоро мы были на месте. Подпрыгивая по ухабам дрянной, разбитой дороги, мы въехали наконец в самое сердце ливерпульских трущоб. Я был мало знаком с этой частью города, практически никогда раньше не бывая здесь, и теперь был просто поражен грязью и неимоверной нищетой, безраздельно царившей в этих районах. Большая часть построек представляла собой убогого вида, грязные, а зачастую и еле стоящие от ветхости доходные дома и ночлежки, окна которых были выбиты или заделаны чем ни попадя. Эти сырые, насквозь прокоптелые дыры были полны плесени, грызунов и отвратительных насекомых. Грязь здесь не убиралась годами: вдоль кривой улицы шли зловонные сточные канавы, позади домов выгребные ямы распространяли отвратительные миазмы. Во дворах лежали груды золы, которой засыпали колдобины, помои выливались здесь на улицу прямо через окна. Бродячие собаки, тощие, ободранные кошки, неряшливые самопальные вывески цирюльников и торговцев – здесь царили разнообразные притоны и контрабандистские логова. В одиночку сюда я не рискнул бы зайти даже днем, что уж говорить было о том, чтобы оказаться тут ночью. Элизабет со смешанным чувством страха и любопытства разглядывала из окна окружающую обстановку – она явно никогда не бывала в подобных местах. Рональд сидел, как обычно, невозмутимый и холодный, чего никак нельзя было сказать обо мне. Я просто пришел в ужас от одной мысли, что мои несчастные отец, мать и брат ютились теперь в одном из этих отвратительных вертепов среди нищих и воров, и вытащить их поскорее отсюда было теперь моим самым главным желанием.

Долго плутали мы, провожаемые недобрыми взглядами здешних обитателей, по кривым запутанным улочкам, несколько раз попадали в тупик, прежде чем наконец-то нашли нужный дом. Выбравшись из экипажа (нас сопровождали четыре вооруженных всадника), я в сопровождении сэра Рональда – Элизабет осталась ожидать нас в карете, – свернул в крошечный грязный дворик и зашел в облупившийся двухэтажный дом. Я медленно начал подниматься по узкой, темной и зловонной лестнице на второй этаж. Здесь нужно было соблюдать особую осторожность – покрытые толстым слоем пыли и грязи перила шатались от одного дуновения ветерка, а насквозь прогнившие ступени, поскрипывая, грозили вот-вот провалиться под ногами. Какой-то сильно пьяный оборванец посторонился, пропуская меня и с изумлением глядя на нас. Я брезгливо, дабы не коснуться его, повернулся и прошел мимо.

Вот и почерневшая, местами насквозь прогнившая дверь, заделанная во многих местах – тут я сразу увидел умелую руку своего отца и понял, что мы на месте. Я постучал тростью в дверь, с той стороны щелкнул замок, и я оказался на пороге нового пристанища моей родни. Дверь открыла мать – я не сразу узнал ее в этой постаревшей, осунувшейся женщине в полинявшем, выцветшем платье. Обстановка в комнате была крайне бедной, но чистой: стояло два стула и грубый стол, за которым сидел мой отец и чинил чей-то башмак. На окнах висели добротные занавески, потрескивали дрова в камине. Видимо, немалых трудов стоило им привести этот вертеп в божеский вид. Как бы там ни было, опускаться до уровня окружавшей их обстановки они никакими силами не желали.

– Ричард! – воскликнула мать и мгновенно побледнела, отец оторвался от работы и, не веря своим глазам, привстал с места.

– Да, это я, ответил я. – Ричард О’Нилл в сопровождении сэра Рональда Блейка и моей будущей жены Элизабет Блейк, ожидающей нас внизу в экипаже. А где Дэнис?

– Ричард, это ты… – пробормотал отец, все еще не воспринимая происходящее.

– Да, это он, – сказал Рональд, входя в комнату. – Вижу, Джордж, в какую передрягу ты попал. Однако зря ты думал, что я забываю старых друзей, и если тебе тогда удалось вытащить от малайцев и себя и меня, то вряд ли мы с твоим сыном не вытащим тебя из этой дыры.

Отец опустился на стул и медленно подпер рукой голову – он не в состоянии был вымолвить ни слова. Блейк с любопытством оглядел их жилище и для чего-то потыкал тростью в потолок.

– Узнаю тебя, Джордж, – сказал он наконец. – Даже в аду ты сумеешь остаться человеком. Браво! Я думаю, что Элизабет не будет возражать, если мы освободим для вас часть нашего дома – у нас и так слишком много свободных комнат.

Отец понемногу пришел в себя и, подойдя к Блейку, начал о чем-то говорить с ним – скоро я услышал, как он рассмеялся. Мать начала собирать весь нехитрый скарб, но я, подойдя к ней, сказал:

– Оставь все это здесь. Сейчас вернется Дэнис, и мы поедем в лучшие магазины.

Кое-что мать все-таки взяла с собой, и, когда нагруженный узлом слуга ушел вниз, следом за ней, отец подошел ко мне и сказал:

– Ты оправдал мои надежды, Ричард! Прости, что я сомневался в тебе! Пусть даже мы и потеряли наш дом, но ты все же сумел восстановить наш статус. Жаль только, что ты так и не стал капитаном…

– Я продолжу свою учебу, – ответил я. – Я восстановлюсь теперь, когда у меня есть деньги. Мы выкупим обратно наш дом. И твоя мечта также скоро сбудется – я решил купить корабль. Теперь мы сможем позволить себе это!

– Корабль… – выдохнул отец. Сперва он даже не смог поверить своим ушам.

– Да, – ответил я. – Прекрасная брамсельная шхуна «Октавиус» скоро будет принадлежать нам! А теперь мы все хотим задать вам с матушкой один существенный вопрос. Согласны ли будете вы на мой брак с леди Элизабет Блейк?

Капитан Ситтон

Мой отец, задрав голову, восхищенно рассматривал высокие мачты, паутину снастей над нашими головами, зарифленные на реях паруса. Чайки летали над водой, легкий ветерок шевелил наши волосы – погода стояла ясная, и было чрезвычайно тепло. Мы стояли на юте «Октавиуса», и бывший хозяин шхуны Гремпси Адамс произносил прощальный тост на борту теперь уже моего судна.

– Ну что же, – он поднял свой бокал. – Я рад, что лучший корабль своей компании передаю в надежные руки.

– Прекрасное судно! – сказал Блейк.

– Ура «Октавиусу»! – крикнул отец.

– Ура! – подхватила Элизабет, и к ней присоединились все присутствующие. Музыканты на шканцах вскинули инструменты и заиграли гимн. В капитанской каюте был накрыт роскошный стол для высоких гостей, столы для команды и прислуги стояли прямо на палубе – покупка корабля праздновалась с большим размахом.

– Итак, – сказал я, когда настала тишина. – Сегодня своего рода исторический день, так как именно сегодня положено начало торговой компании «О’Нилл и сыновья». Сегодня, сделав покупку этой славной шхуны – нашего первенца, мы положили первый кирпич в ее основание. Еще недавно мы потерпели полный крах, но, подобно греческому фениксу, вновь восстали из пепла в новом, еще более лучшем виде. Один за другим мы будем приобретать корабли, каждый из которых будет своеобразным кирпичиком для постройки компании «О’Нилл и сыновья», и со временем мы станем крупнейшей корпорацией, сетью, ведущей торговлю со Старым и Новым Светом. И наши точки будут располагаться в Европе и Азии, Африке и Америке, Австралии и Океании, и везде от Венеции до Китая будет ходить слава компании «О’Нилл и сыновья». Джон Ситтон, – обратился я к капитану «Октавиуса». – Давно ли вы командуете этим кораблем?

– Пять лет, сэр! – ответил тот. – На этом корабле я ходил от Индии до Китая и от Европы до Америки. Этот корабль бывал в Дакаре и Константинополе. Я вел «Октавиус» через Большой риф Австралии и прорывался на нем сквозь льды Аляски…

– «Октавиус» был флагманом моей флотилии, – сказал Адамс. – И если бы не обстоятельства, то никакой дьявол не заставил бы меня избавиться от этого быстрого корабля.

Я отвернулся, не в силах сдержать улыбку. Потеря во время шторма сразу двух кораблей со всем товаром, несмотря на ллойдовскую страховку, пробила в его компании порядочную брешь, и для удержания на плаву ему пришлось срочно продать свой лучший корабль по довольно сносной цене. И только проявленная быстрота позволила мне первым воспользоваться столь благоприятным стечением обстоятельств. Эта большая двухмачтовая шхуна являлась весьма крупной среди судов своего класса: водоизмещением триста пятьдесят тонн и осадкой шестнадцать футов. Адамс, по всей видимости, использовал ее для перевозки особо важных грузов – команда судна составляла около тридцати человек. Кроме того, на шхуне было установлено две пятифунтовых пушки на вертлюгах. Их Адамс снял перед продажей, оставив, правда, в придачу порядочное количество абордажных сабель и мушкетов…

Я предложил Ситтону оклад существенно выше, чем у Адамса, и тот быстро согласился перейти ко мне, там более что в связи с понесенными потерями Адамс сокращал штаты и таким образом я только избавлял его от лишней кадровой перестановки, а – себя от хлопот по набору новой команды. Праздник продолжался до вечера, и только когда стало уже совсем темно, гости один за другим разъехались. Я проводил до кареты Блейка и Элизабет, которая горела желанием остаться на «Октавиусе» на ночь, однако я сопроводил ее под благородным предлогом предстоящей работы на судне. Мы добрую часть праздника обсуждали подробности нашей предстоящей свадьбы, и на ее долю выпали приятные хлопоты приготовления (вместе с Блейком, всецело взвалившим на плечи всю организацию предстоящего мероприятия, обещавшего быть грандиозным). Меня же с моим отцом ждали неотложные дела на борту корабля, которые дали знать о себе уже сразу после отбытия гостей. Вызвав к себе Ситтона, я распорядился готовить трюм к погрузке и, взвалив на него все дальнейшие обязанности по кораблю, присел за стол – теперь огромная каюта, располагавшаяся под ютом и занимавшая всю кормовую часть судна, принадлежала мне. Растворив кормовое окно, я взглянул на стоящие в углу тяжелые напольные часы – стрелки показывали половину десятого. На судне зажглись стояночные огни, с палубы доносились топот ног и отборная ругань: там открывали грузовые порты и наводили на пристань сходни. В дверь каюты постучали, и вошел Ситтон. – К вам гость, сэр, – сказал он. – Требует разрешения подняться на борт. Называет себя Георгом Рингольдом.

– Проведите его ко мне– сказал я, с усмешкой закуривая трубку. – Я жду его.

Дверь в каюту отворилась вновь, пропуская долговязую, согнутую фигуру Рингольда, кутавшегося в черный долгополый плащ, словно ему было чертовски холодно. Теперь трудно было узнать прежнего юного кутилу и гуляку, волочившегося за портовыми девками. Согласно условиям заключенного между нами пари один только Стентон сумел самостоятельно выплатить причитающуюся с него сумму – то есть сразу же выложить на стол. За остальных непутевых чад долг выплачивали их богатенькие папаши. Отец Рингольда – крупный сталелитейный промышленник – уплатил за свое непутевое чадо, но поступил за это с ним совсем не с отцовской лаской. Заработавший свой начальный капитал еще в далекой молодости, работая инженером по развитию производства в России на заводах Демидова, Рингольд-старший привык трепетно относиться к каждому пенсу.

Рингольд-младший был с позором отправлен из Ливерпуля подмастерьем в цех на завод своего же отца в Уоллоси. «Дабы собственным потом, горбом и кровью выбить из тебя эту кабацкую дурь! – напутствовал отец сына, прибавив, правда, потом: – Впрочем, если тебе удастся в скором времени вернуть эти деньги, то все мои претензии отпадут сами собой. Каждый из нас может совершить ошибку…»

И теперь этот чистоплюй Рингольд в должной мере наслаждался беспросветным трудом в грязном цеху, причем отнюдь не на правах сына хозяина. Можно себе представить, что творилось внутри него, и вполне возможно, что он многократно проклял себя за тот момент, когда опрометчиво пожал мою руку, и готов был продать душу дьяволу, лишь бы вырваться из этого ужаса. Я же сейчас мог в полной мере дать ему этот шанс, за который он ухватился обеими руками, подобно тонущему в болоте – за ссохшуюся соломинку. Неделю назад, перед самой покупкой «Октавиуса», мой отец за завтраком, сам того не зная, подал мне блестящую идею. Вернувшись из трущоб, он первым же делом вошел в курс последних событий, произошедших в торговой среде Ливерпуля, и совершенно невзначай поведал мне следующую историю. Завод отца Рингольда получил заказ на изготовление крупной партии сменных деталей для ткацких машин в Китай. Заказ пришел от компании «Астор Стар», занимавшейся обслуживанием и ремонтом этих машин. Технический уровень Китая находился в слишком сильной отсталости, дабы старинные китайские ткацкие станки могли провернуть все возраставший объем производства, поэтому вопреки императорской политике жестокой изоляции многие китайские ткацкие мануфактуры закупили английские машины достаточно сложные, чтобы китайцы самостоятельно могли производить запчасти к ним. К тому же у «Астор Стар» был жесткий патент, нарушение которого грозило серьезными проблемами. Однако императорский запрет на ведение промышленных дел с иностранными компаниями и жесточайшее ограничение торговых связей делали свое черное дело. Поэтому в обход системы был придуман простой, но очень эффективный ход. Все обслуживание этих механизмов проходило через определенное лицо – некоего китайского подданного Син Бен У, имевшего императорскую грамоту на общение с иностранцами и право выезда за пределы Поднебесной. Это была довольно мелкая сошка в императорском аппарате, а если учесть захлестнувшую вследствие искусственной изоляции страну коррупцию, то все подобные дела с иностранцами проворачивались похожим образом. Иными словами, вышеупомянутый Син Бен У и являлся главным поставщиком импортных деталей в Китай, от него шли все заказы на их изготовление и непосредственно он забирал этот товар из Европы и сопровождал его. И надо же было случиться такому, что на заводе Рингольда весь заказ по непонятной причине был изготовлен с браком в формовке – и, несмотря на то, что на нем стоял знак патента «Астор Стар», естественно, был списан в брак. Син Бен У, присутствовавший при выбраковке, согласился с некондицией товара, отметив однако, что дефект не особо сильный и что он сможет взять всю партию по сниженной цене. По всей вероятности, он думал произвести доработку деталей непосредственно в Китае (кустарным способом, с помощью дешевой силы тамошних умельцев). Однако «Астор Стар», естественно, ответила категорическим отказом, решив просто заставить Рингольда заново переделать всю партию – это было гораздо проще, чем дорабатывать ее. Прения шли несколько дней, и я не замедлил воспользоваться этой волокитой. Я быстро связался с Георгом и предложил ему выкрутиться из его нелегкого положения, чему он обрадовался, как манне небесной.

Дальше было легче легкого: он вывел меня на Син Бен У, который, в свою очередь, только и ждал такого случая. Заплатив неустойку, он отказался от заказа, мотивировав это какими-то неожиданно возникшими внутренними политическими осложнениями. Это было воспринято с пониманием, и вся партия некондиционного товара пошла на утилизацию – то есть на переплавку. Задачей Георга было тайком вывезти с предприятия отца этот брак и замести все следы, с чем он успешно справился. И вот теперь, под покровом ночи, я ожидал его прибытия с товаром для срочной погрузки в трюм «Октавиуса»…

– Товар прибыл, – сказал он. – Сначала расчет. Помните, нам надо спешить.

– Деньги здесь, – с этими словами я показал ключи от сейфа. – Посмотрим товар.

Мы вышли на причал дока, где под моросящим холодным дождиком в темноте стояло несколько крытых рогожей повод. Я откинул каждое покрывало и увидел знакомые штампы патента «Астор Стар».

– Начать погрузку, – приказал я Ситтону. – Заводить каждую подводу по очереди на палубу и складывать в трюм. Разбирать потом!

Оказавшись вновь в каюте «Октавиуса», я вытащил из тайника мешочки с гинеями и выложил их перед Георгом:

– Здесь все четыре тысячи фунтов. Как договаривались.

Георг долго пересчитывал монеты, пару раз ошибся, и, казалось, этому делу конца-края не будет. Несмотря на открытое окно, скоро в каюте нечем стало дышать. Наконец он облегченно выдохнул и, пригладив мокрые, взлохмаченные волосы, сказал:

– Ну все, осталась еще тысяча – и я реабилитирован.

Он резко повеселел, и его настроение передалось и мне.

Я достал стаканы и графин:

– Давай за удачное предприятие! Отменный виски.

Мы махом осушили стаканы и только успели поставить их на стол, как вошел Ситтон, объявивший, что погрузка окончена. Георг сгреб деньги в сумку и поспешил к подводам – их нужно было вовремя доставить обратно на завод, дабы оставить в тайне их выезд с территории.

– Ситтон – сказал я. – Отведите судно на рейд. Через десять минут на наше место должен встать на погрузку барк «Фандорий». Поторопитесь, иначе мне придется оплачивать еще час стоянки, а сегодняшний праздник и так обошелся мне слишком недешево…

Оставшись один, я сел за стол и задумался. Син Бен У завтра сам приедет ко мне на борт – он лично взял на себя оформление таможенных бумаг и, мало того, собственной персоной будет сопровождать товар на «Октавиусе». Это разом избавляло меня от всех возможных неприятностей при встрече с китайскими чиновниками в самой Поднебесной. Лучшей сделки Син Бен У не мог себе и представить, поэтому он столь ревностно схватился за это дело. Я продал ему товар не за наличный расчет, а совершил товарообмен. То есть за эти железки он должен был под завязку нагрузить «Октавиус» нужным мне товаром, который стоил крайне дешево из-за невозможности экспортировать последний. В то же время он пользовался в Европе огромной популярностью и цены на него были весьма высоки. В итоге получалось, что мы оба сделали бы крупные деньги в прямом смысле из воздуха, грамотно воспользовавшись воцарившейся в Китае нищетой…

Сверху доносился топот ног, крики, свистки, ударила рында – по всей видимости, мы должны были вот-вот отойти, как вдруг в каюту быстро вошел Ситтон. Как капитан он хорошо знал положение вещей – и, судя по его лицу, встревожен был не на шутку.

– Сэр, – сказал он спокойным тоном. – Вам нужно подняться наверх. У нас возникли проблемы.

Накинув плащ, я поднялся на палубу. Над Ливерпулем стояла глухая, ненастная ночь – шторм порывами бросал в лицо колкий дождь, сердитые волны белыми гребнями виднелись во мраке, насколько хватало глаз. «Октавиус», скрипя, раскачивался возле докового причала, ветер свистел в снастях, звенели в темноте цепи и ванты, кряхтели швартовочные канаты.

– Что случилось? – спросил я, встав у фальшборта, поежившись и поплотнее запахнувшись.

– Смотрите на выход из дока. Видите: на рейде огни в миле от нас, – сказал Ситтон, указывая рукой в непроглядный мрак. – Вон там, левее маяка. Это каперское судно – оно только что вошло на рейд и, возможно, просто встало на якорь…

– Дьявол их только принес! – процедил сквозь зубы я, схватившись руками за перила и вглядываясь вдаль. – Отходим все равно…

Я вполне разделял тревогу Ситтона – хоть «Октавиус» и ходил под британским флагом, однако доверия к каперам не было ни у капитана, ни у меня. Если они заподозрили в нас контрабандистов – то вполне могли взять нас на примету. Пока мы были в гавани – мы были в безопасности, но если мы выйдем, то они вполне могут увязаться за нами и тащиться до самых нейтральных вод.

Ожидать же от них можно было всякого – достаточно вспомнить некогда стоящего на страже рубежей Англии легендарного Вильяма Кидда.

Я развернулся и спустился обратно в каюту. В самом появлении каперов особой угрозы я не видел, но осторожность соблюдать было все же нужно. «Октавиус» отошел от причала, и я уже через несколько минут, когда корабль вышел на рейд, пожалел о своем решении: судно начало сильно валять, и я понял, что морская болезнь – весьма заразная штука, однако деваться было уже некуда, и я принял этот нелегкий жребий. Через полчаса стало совсем невыносимо, и я забрался в гамак, чтобы хоть как-то унять эту беду. Судно бросило якорь, и Ситтон приказал зажечь стояночные огни. Я же, вручив ему все дела, полностью отрешился от всего на свете. Голова у меня кружилась, тошнота подкатывала к горлу – мне казалось, что я попал в ад или заболел каким-то жутким видом лихорадки. Я стал ненавидеть море и все, что с ним было связано, даже воду. Войдя в мое положение, судовой врач Стивен Ингер принес мне какое-то снадобье, и я скоро вырубился мертвым сном. Однако всю ночь меня преследовали худшие из дьяволов и один сон был кошмарнее другого…

Син Бен У

Утром я встал совершенно разбитый – ночная качка доконала меня совершенно, и я только и мечтал поскорее выбраться на берег. Однако крепкий кофе и пара вареных яиц приободрили меня настолько, что я уже нашел в себе силы выбраться на палубу. Шторм ушел, но все показывало, что к ночи ненастье повториться вновь. Проклятье – завтра у меня свадьба, и эту ночь мне придется провести на берегу, дабы не приползти на церемонию жалкой развалиной. Ситтон не обманул моих ожиданий, и я вполне мог покинуть корабль на пару дней, полностью вверив ему свое имущество. На берег я решил сойти ближе к вечеру, а сейчас, ожидая важного гостя, стал рассматривать в подзорную трубу подозрительного капера, все еще стоявшего на рейде и, судя по всему, не собиравшегося в ближайшее время покинуть стоянку. Это был десятипушечный шлюп с косым вооружением, судно весьма быстроходное и маневренное. Оно не имело достаточной мощи, дабы вести равный бой с тридцатипушечным фрегатом, но для торгового судна представляло существенную угрозу. В трубу я мог различить мелькавшие на его борту силуэты людей – и предположил, что там было по меньшей мере человек пятьдесят. Стоял он к нам бортом на расстоянии трех кабельтовых, и похоже, что нарочно подошел к нам поближе. Я нутром чувствовал, что там обратили внимание на нашу шхуну, и хотя до сих пор они не подавали никаких тревожных признаков, такое соседство был крайне неприятным. Ситтон посоветовал сохранять невозмутимость, стоя на месте, но почаще посматривать на них.

Син Бен У прибыл ко мне на борт около полудня. Одетый в яркие национальные одежды, низкорослый, круглый как шар, с короткими конечностями, этот человек являл собой наглядную картину, выражающую весь облик чиновничьего аппарата Поднебесной. С круглого, плоского словно блин лица его, между густыми бровями и кисельно висящими щеками, смотрела пара хитрых глаз-щелочек. На губах постоянно играла сладкая улыбка, пухлые кисти рук беспрестанно перебирали короткими пальцами нефритовые четки. Говорил он тихим, дружелюбным голосом, демонстрируя неимоверную любовь ко всему вокруг, так что иной раз даже сам дьявол не смог бы определить, врет ли он или говорит правду. Однако последнее заботило меня меньше всего. За экспорт своих товаров в наглухо закрытом Китае тамошние производители, равно как и плантаторы, готовы были целовать его кривые ноги, так что, попытавшись как-либо навредить мне, он прежде всего остался бы в проигрыше сам. Так что я мог без опаски полагаться на него. Это он доказал сразу же, как только, пыхтя и отдуваясь, с трудом поднялся по трапу на борт «Октавиуса».

– Здравствуйте, господин, – сказал он, как он всегда приветствовал меня (верх его круглой шапочки едва доходил до моего плеча). – Документ прибыл. Теперь дело только в вас.

С этими словами он вручил мне перевязанный тесьмой свиток.

– За каким-то дьяволом к нам подошел капер, – сказал я, показывая на подозрительный шлюп. – Еще вечером они стояли там. А ночью вдруг подошли почти вплотную…

В ответ он захохотал, сотрясаясь всем своим жирным телом:

– Не бойтесь, господин. Это действительно каперское судно, «Тис Шарк». И капитан его Гарри Хапенсот – мой старый приятель. Вчера он зашел на стоянку, пополнить запасы и провиант. Я очень рад был встретить старого знакомого на берегу – он выразил желание проводить нас до нейтральных вод, и я с радостью ответил ему согласием.

С этими словами он проворно пробежал на бак и, вытащив свой пестрый платок, помахал им, развернув по ветру. В ответ с борта капера блеснул огонь и прогремел выстрел погонной пушки.

– Видите, – с усмешкой сказал мне китаец. – Так что можете быть совершенно спокойны. С ними у нас не будет никаких неприятностей. Меня лишь интересует, на какой день вы запланировали отход. Завтра ведь у вас свадьба?

– Совершенно верно, – ответил я. – Поэтому отчаливать я планирую послезавтра в два часа после полудня, в первый же день после свадьбы. Мы проведем на судне наш медовый месяц.

Я планировал свадебное путешествие с Элизабет еще очень давно, задолго даже до заключения своего пари. Оно должно было быть неимоверно роскошным, с остановкой в лучших местах Европы. Однако вышеупомянутая сделка подвернулась так неожиданно, что совершено нарушила все мои планы, но отказаться от нее было бы равносильно безумию. Когда еще мне подвернулся бы шанс разом загрести столько дефицитного товара практически даром, не соприкасаясь с монополистическими ценами, установленных Пекином? Я объявил Элизабет о том, что наше путешествие придется на некоторое время отложить, предъявив ей существенные мотивы для этого. Ответ ее был совершенно неожиданным – она захотела ехать со мной, заявив, что это первое плавание на «Октавиусе» и будет нашим свадебным путешествием. Я не хотел брать ее с собой, но рассказы о трудностях и опасностях в пути не смутили ее и Элизабет была непреклонна. Я твёрдо сказал, что не возьму на борт больше ни одной женщины кроме неё, но она сказала, что и сама вполне сумеет позаботиться о себе. Даже сам Рональд Блейк не смог повлиять на дочь, и мне, скрепя сердце, пришлось взять ее с собой, отчего она пришла в полный восторг, так как с детства, наслушавшись всяких сказок о диковинной Поднебесной, мечтала там побывать…

Между тем время не ждало, и я, целиком поручив подготовку к плаванию Ситтону, отбыл на шлюпке вместе с Син Бен У на берег. Только мы отчалили, как вновь подул бриз и гавань вновь ощетинилась белыми барашками. Это было еще похлеще, чем ночная качка на «Октавиусе» – шлюпку бросало из стороны в сторону, и меня несколько раз обдало из-за борта соленой водой. С великим облегчением я вновь ступил на твердую землю – от былой морской романтики не осталось следа, – и с каким-то невероятным наслаждением сел в повозку. На четырех колесах я вновь почувствовал себя человеком и с торжеством поехал по улицам Ливерпуля.

В Блейкли-холле полным ходом шла подготовка к предстоящему торжеству – весь особняк Рональда был в движении, сам хозяин руководил всем процессом и поздоровался со мной лишь мимолетным, но очень горячим рукопожатием. Однако и я не располагал свободным временем для всяких церемоний: на меня сразу же накинулась мама с целой оравой прислуги – больше всего ее заботило, чтобы завтра я был при полном параде. Мы съездили к портному, где мне больше двух часов пришлось терпеливо переносить примерку с последующей подгонкой по фигуре. Я был вполне доволен работой – фрак идеально облегал всю фигуру, но маме все время что-то не нравилось, и она, бесконечно заставляя меня поворачиваться, указывала портному на все, с ее точки зрения, недостатки в костюме. В итоге к самому вечеру я едва держался на ногах. Дэнис весь день бегал за мной как привязанный – побывав на «Октавиусе», он просто заболел морем и теперь умолял меня взять его с собой в это плавание. Я ответил категорическим отказом, и он начал просто-таки выслуживаться передо мной. Этим я и воспользовался, отдав ему нести свой новый свадебный фрак, что он делал со старанием и ловкостью заправского дворецкого.

В Блейкли-холле меня уже поджидал отец. Оставив маму хлопотать по подготовке, мы спустились в малый мраморный холл. Здесь было тихо – шум предпраздничной суеты не доносился сюда, только плескался фонтан посреди круглого бассейна в центре зала. Мы сели на скамейку у небольшого, но пестрого цветника, окаймлявшего бассейн. По периметру стен стояли мраморные скульптуры греческих богов, своды арками уходили вверх, на потолке в обрамлении лепных барельефов расположилась картина, изображающая шествующую в облаках Богоматерь с младенцем-Христом, которую приветствовали с обеих сторон херувимы с золотыми трубами.

– Ричард, – сказал мне отец, закуривая трубку. – Как коммерсант я восхищен тобой, но как отец я хочу тебе только добра. Ты купил великолепное судно – «Октавиус»; я давно знаю этот славный корабль, так же как и знаю Ситтона одним из самых опытных моряков. Я мечтал, чтобы ты женился на дочери Рональда Блейка – я так рад был вашей помолвке. И вот теперь завтра твоя свадьба. Поверь мне, я счастлив, что воспитал такого сына, пусть даже ты всегда был непослушным ребенком. Но я всю жизнь был честным человеком, да, я знаю: коммерция – дело тонкое равно политике, но я никогда не опускался до афер.

Я закурил свою трубку и молча пускал дым.

– Да, да, – сказал отец. – Я говорю о твоем деле с этим железом, что ты погрузил на корабль. Это очень грязное и нечестное дело – ты нарушаешь чужой патент; ты связался с мошенником Син Бен У, которого за такие дела на родине ждет топор палача; ты действуешь вне закона. Легкие деньги никогда не достаются честным путем. А дурной путь может быть очень длинным и широким, но приведет в итоге только к погибели! Теперь, когда у нас есть корабль, связи и деньги, мы сможем достигнуть всего, чего хотим, как порядочные, честные подданные Британии. Да, это займет много времени, но это будет честный путь. У тебя прекрасный корабль, красивая жена – и ты в первый же день после свадьбы опустишься на уровень грязных контрабандистов и торговцев живым товаром?

– Это предприятие сулит нам сотню тысяч, – сказал я. – Глупо отказываться от риска, если игра стоит свеч. Когда еще нам подвернется такая возможность за один раз схватить столько денег, сколько мы сможем получить разве что за несколько лет…

– Вокруг столько разных товаров, на которых постепенно можно сделать немалые, но чистые деньги, – ответил отец с какой-то горечью в голосе. – Помни – только честность есть нерушимый фундамент для любого настоящего дела.

Я вытащил изо рта чубук и, посмотрев на играющие на поверхности воды блики, сказал:

– Не тебя ли, папа, завела твоя честность в то гнусное болото? Когда мы тонули в нем, то сколько людей, считавших тебя порядочным человеком и искренне пожимавших твою честную руку, пришли тебе на помощь в трудную минуту? Может быть, тот самый Рональд Блейк, который сначала одобрил нашу помолвку, а когда мы разорились, с презрением готов был отвергнуть нас? Он сделал все, только бы не знаться с нищими. Они все показывали на нас пальцами, и сейчас, с этим нерушимым фундаментом, мы бы латали старые вещи при убогом свете сальной свечки в холодной дыре с клопами и плесенью!

– Если тебя изваляли в грязи, – вздохнул отец, – то не стоит запускать ее в душу – потом не отмоешься ни за какие деньги.

– Принял ли твой старый друг, мой будущий тесть Рональд Блейк, твое предложение о совместном сотрудничестве его лесопилки и торговой компании «О’Нилл и сыновья»? – спросил я его в свою очередь.

– Нет, – ответил отец, и некая тень досады быстро промелькнула на его лице. – На мое предложение он сказал: «…Каждый должен заниматься тем делом, которому сам дал исток»…

– Так вот, лучше извалять в грязи тех, кто пытался сделать это с тобой, – ответил я, – чем позволить это сделать им как до того, так и потом.

– Ты говоришь правильные вещи, – ответил отец, – но дорогу ты выбрал неправильную. Мне всегда не нравились твои поступки, твои мысли, твои желания. Я считал, что со своим отношением ко всему ты не добьешься в жизни ничего путного. Но когда ты появился в той дыре в новом своем обличье, я понял, что ошибся в тебе. Я просто желаю тебе добра и хочу, чтобы ты хоть иногда прислушивался ко мне. Я не хочу, чтобы в один прекрасный день ты закончил с петлей на шее или сгнил в грязной тюрьме.

– Спасибо, папа, – ответил я. – Я всегда знал, что ты любишь меня. Я вовсе не хочу твоего участия в этом деле. Я займусь им сам, а твоей задачей будет продать тот товар, что я привезу – ты ведь в этом деле уже многих превзошел.

– Да, я тоже времени не терял, – ответил отец. – Я составил список того, что будет особо ценно. А пока ты будешь в плавании, я налажу здесь старые связи и подготовлю рынок сбыта для великого будущего компании «О’Нилл и сыновья».

С этими словами он улыбнулся. Не смог сдержать улыбки и я:

– Скоро мы сможем купить флейт, а потом еще один…

Мы поболтали еще некоторое время, а потом отец сказал:

– Завтра, Ричард, у тебя великий день. Помню, как тридцать лет тому назад мы с твоей матерью сочетались браком в Бристольском соборе. Какой это был прекрасный день… Как светило солнце, как кричали чайки над проливом. Да, церемония была весьма скромная, и на ней присутствовало совсем мало народа, однако, как все тогда было торжественно. Тогда я поклялся, что у моего сына или дочери, я еще не знал тогда, кто родится у меня, будет роскошная свадьба. И вот, наконец, и это мое желание исполнилось… Иди спать, Ричард, уже поздно, а завтра ответственный день. Я же посижу еще немного здесь – старикам часто не спится…

– Хорошей ночи, папа, – сказал я и вышел из зала, оставив отца одного. Старик был неисправим – он бы скорее согласился сесть в Тауэр, нежели узнать, что сын его стал нечестным дельцом, и хотя он и сам прекрасно понимал, что другого выхода не было, никак не мог с этим примириться.

Свадьба

Свадебный кортеж растянулся по улицам Ливерпуля чуть ли не на полмили, проходя как яркая нитка через суровую холщовую ткань. Казалось, что весь город сбежался посмотреть на нашу с Элизабет свадьбу – кроме музыкантов, слуг и охраны Блейка процессию сопровождало большое количество разнообразных зевак, праздно болтающейся прислуги, уличных мальчишек и случайных лиц, двигающихся с общим потоком. То тут, то там виднелись бродячие торговцы с лотками наперевес, явно радовавшиеся такому стечению народа; мелькали оборванцы, клянчившие милостыню; туда-сюда сновали уличные мальчишки.

Разнообразный люд выглядывал из окон домов, стоял в дверях лавочек и магазинов, сгрудился в подворотнях и арках двориков – все с интересом переговаривались, глядя и провожая взглядом процессию. Целая вереница бездомных собак бежала по обеим сторонам потока, вероятно, надеясь чем-нибудь поживиться. Самых нахальных из них отгоняли хлыстами и палками.

О безопасности я позаботился больше всего, поэтому убедил сэра Рональда снять часть людей из его «преторианской гвардии», охранявшей поместье и промышленные объекты, для поддержания порядка на церемонии…

Мы с Элизабет сидели в совершенно белой карете, украшенной гирляндами цветов, запряженной парой белоснежных лошадей. Моими друзьями были с умыслом выбраны небезызвестные Дрейк, Батт, Додсон и Рингольд (последний на днях получил-таки прощение от своего папаши, вероятно, так и не догадавшегося, откуда к его сынку пришла такая сумма). Стентон, несмотря на всю свою гнусность характера, честно признал свое полное поражение и даже поздравил меня с победой, вызвавшись быть шафером, в чем ему не было отказано. Я по-прежнему не доверял этому человеку, но это делу не мешало – чем он мог навредить мне теперь? Даже если он вдруг и решился выдать мое пари, то никто не стал бы его слушать, и все это обернулось бы против него самого. Буквально час назад, перед самым началом церемонии, Блейк, оставшись со мной с глазу на глаз, недвусмысленно произнес:

– Деньги не пахнут – так говорили римляне. А деньги, сынок, подобны грязи. Они могут измазать, а могут и очистить. Если от тебя не пахнет, значит, ты чист…

Этим он дал мне понять все, после чего общался со мной как ни в чем не бывало…

Додсону на память уже была вручена целая коробка шоколадных конфет, таких же, что я покупал в тот день для Мулан, когда встретил его в магазине Паккарда.

Мама, отец и сэр Рональд ехали в следующей карете, далее следовали еще одна карета с самыми высокими гостями и три пролетки с гостями рангом ниже и разными моими родственниками, до сих пор никак не дававшими о себе знать и внезапно появившимися поздравить меня с женитьбой…

Следуя старейшей традиции, мы торжественно подъехали к англиканской церкви без четверти двенадцать. В окружении шумной толпы мы с Элизабет вышли из кареты, где ей сразу надели на руки изящные серебряные браслеты в виде подков. Медленно и чинно шли мы к входу в церковь, и восьмилетняя девочка Алиса, семеня впереди, рассыпала пред нами лепестки роз.

Раскрасневшаяся от волнения Элизабет старалась смотреть прямо перед собой, я тоже шагал прямо, стараясь держать осанку, но неловкое чувство того, что я вышагиваю подобно журавлю и комично смотрюсь со стороны, ни на секунду не покидало меня – и от этого краска заливала мне лицо…

Внезапно, поднимаясь по ступеням церкви, я поймал чей-то пристальный взгляд, направленный на меня из самой глубины толпы. Не выдержав, я оглянулся и… почувствовал, как ноги внезапно отказали мне.

Это была Мулан, которую я никак не ожидал увидеть здесь. На какую-то долю секунды мне с облегчением показалось, что я обознался. Но нет, это была она, маленькая танцовщица из таверны «Летучая рыба». Мулан, в своем развевающемся на ветру платье, стояла, в ужасе глядя на меня и прижимая к груди засохшую розу, ту самую, что я нашел у нее в шкатулке. Я пошатнулся, остановился и едва не упал, товарищи сказали, что я внезапно побледнел, как будто увидел перед собой смерть. Они бросились на помощь ко мне, спрашивая, что случилось, но я отстранил их руки, пробормотав, что все в порядке. После я соврал, что у меня просто внезапно закружилась голова. Хотя я и принял все меры безопасности, чтобы никто из посторонних вопреки обычаям не смог проникнуть в церковь, но ледяной ужас на несколько секунд лишил меня здравого рассудка…

Нечеловеческим усилием я заставил себя оглянуться вновь (легче было бы посмотреть в дуло заряженного пистолета в руках грабителя), но Мулан там уже не было – она исчезла, словно мгновенное видение, и больше я ее уже не увидел. Как во сне я приобнял взволнованную Элизабет, нас тут же с ног до головы осыпали пшеницей, часть которой попала мне прямо в глаза, вызвав слезы, но я не обратил на это никакого внимания. Мы вошли в церковь, как в тумане передо мной прошла вся церемония, словно в беспамятстве сказал я: «Да», бесчувственным был поцелуй. Выйдя из церкви, я, не оглядываясь по сторонам, как можно быстрее прошел к карете, и только после того как она тронулась с места, немного успокоился. К счастью, Элизабет была слишком поглощена происходящим вокруг, чтобы приглядываться ко мне – иначе она непременно бы заметила, что со мной что-то не так. Она без устали трещала то с друзьями, то с подругами, то спрашивала что-то у меня – и я отвечал невпопад первое, что приходило в голову.

Скоро мы подъехали к Блейкли-холлу, в парке которого уже все было приготовлено к свадебному завтраку (точнее, обеду). Мы прошли через украшенные цветами ворота и уселись за стол. Поздравления и тосты сыпались один за другим, но я только усилием воли заставлял себя улыбаться и кивал всем со стеклянными глазами. Кусок не лез мне в горло – несмотря на голод, я практически ничего не ел, только пил, много и все подряд, так что, когда пришла пора первого вальса, все уже начало плыть у меня перед глазами. Однако алкоголь сделал свое дело – вскоре меня отпустило, а потом я и вовсе почувствовал облегчение. Вся эта история с Мулан, пари и розой стала казаться мне дурацкой сказкой, которая потом начала уже веселить меня.

Помню, как стоял я со своими проигравшими спор товарищами, вспоминая все подробности того дела, как Стентон фыркал с набитым бужениной ртом, а Батт охрипшим голосом орал тост за мое здоровье. Я танцевал как безумный со всеми подряд, возвращался к столу, снова пил, поднимая рюмку за каждого присутствующего, я веселился – веселился на своей свадьбе, справляя поминки по отправленным в прошлое юношеским беспутным забавам по ночным кабакам в потных, жарких объятьях распаленных портовых девиц…

Перед уходом на брачное ложе мы с Элизабет с удовольствием выпили поднесенного нам медового напитка, после чего, провожаемые всеобщим ликованием, удалились. Когда двери комнаты Элизабет наконец-то закрылись за нами и она кинулась ко мне в объятья, страстно обхватив руками и приникнув в жадном поцелуе, то все мои тревоги мгновенно покинули меня. Алкоголь оглушал меня – с треском я срывал с нее одежду, пока, наконец, не возымел желаемого, а потом, обессиленный, выключился мертвым сном.

Спал я мертвецки – но много раз просыпался, то от жажды, то от странного стука в окна, продолжавшегося всю ночь. Я тогда так и не смог понять, что это было, и решил, что наверняка Блейк запускает перед гостями в ночное время фейерверки – он был большим любителем этой забавы. Я хотел посмотреть на это зрелище, но силы оставляли меня, и я каждый раз вновь проваливался в глубокий сон, больше похожий на черное небытие…

Я проснулся и, откинув мокрое от пота одеяло, покрывавшее меня с головы до ног, медленно сел на кровати, все еще не придя в себя от тяжкого сна. Голова болела и была словно набита ватой, в висках пульсировало, в ушах шумело. Хмурый рассвет сочился в холодное окно, тусклым, неживым светом подчеркивая неуютный полумрак нашей комнаты. Элизабет спала, широко разметавшись во сне, ее роскошные волосы были раскиданы по подушкам. Я прикрыл одеялом ее обнаженную грудь и, подойдя к окну, распахнул раму – духота в комнате была просто чудовищная. Вместе с порывом ледяного воздуха, ударившего мне в лицо, в глаза мне так же резко ударило зрелище неимоверного беспорядка, царившего на всегда аккуратном и ухоженном дворе Блейкли-холла. Несколько деревьев, окружавших дорожки, было сломано, одно даже выворочено с корнями; на газонах и дорожках валялись сломанные ветки, куски дерна, обрывки каких-то бумаг; наши свадебные ворота, специально оставленные со вчерашнего дня, растрепанными валялись на земле; в оранжерее не хватало нескольких стекол. Даже беседка как-то странно скосилась на бок, и весь пруд был замусорен какой-то дрянью.

С первого взгляда мне показалось, что ночью здесь было настоящие побоище, подобное тому, что я однажды наблюдал возле одного из кабаков на набережной. Но потом до меня наконец-то дошло, что причиной этого разрушения послужил сильнейший шторм, судя по всему, разразившийся ночью и имевший силу не менее семи, а то и все восемь баллов по Бофорту. Вот что так странно стучало ночью в окна! Все еще не соображая, я несколько секунд смотрел на открывшуюся передо мной панораму, а потом острая мысль как молния прошила меня насквозь: «Октавиус»!

Опрометью, на ходу надевая штаны и накидывая рубашку, я вылетел в коридор, где едва не сбил с ног дворецкого.

– Даниэль! Что случилось?! Где отец, где Блейк?!

– Ночью была сильная буря, сэр, – сказал он спокойным голосом. – Ваш отец уехал в порт еще затемно, сэр Рональд Блейк отбыл на завод, где рухнула крыша одного из помещений, повредив машину Ньюмана…

– Карету! – рявкнул я, спускаясь вниз. – Какого черта не разбудили меня?!

– Приказ вашего отца, он не хотел тревожить вас в такой день…

– Гони в порт! – крикнул я кучеру, как был полуодетый влетев вовнутрь. Я посмотрел на часы – была половина десятого, шлюпка с «Октавиуса» должна была прибыть за мной через два часа.

Обрушившаяся на Ливерпуль буря на каждом углу оставила следы своего ночного посещения: везде валялись куски битой черепицы, сорванные флюгеры, разбитые стекла, обломки кирпичей, солома, ветви. Мы ехали медленно, то и дело останавливаясь, так как дорогу часто преграждали то упавшие деревья, которые распиливали и укладывали на повозки; то валявшиеся посреди улицы сорванные крыши, которые разбирали бригады плотников и кровельщиков; то просто скопище людей. Через час только мы наконец прибыли на берег. По всей прибрежной линии Пирхеда лежали кучи разнообразного мусора и обломков, прибитых к берегу волнами: разломанные доски, пустые бочонки, исковерканные части рангоута с оборванными канатами, расщепленные бревна, перевернутая шлюпка, тряпье и прочий хлам. Самые разные оборванцы, где группами, где поодиночке, бродили кто по колено в воде, кто по береговой линии по берегу, роясь в бесформенных грудах хлама и ища там поживу. У сходен стояли солдаты Национальной гвардии, не подпуская любопытных к сложенным на пристани горам ящиков и бочек, по всей вероятности, выловленных из воды или перетащенных в более безопасное место. Вдоль Пирхеда стояли длинные ряды телег и повозок – в них в срочном порядке загружали спасенное имущество. Целая армия носильщиков и грузчиков без устали ходила вверх и вниз, перетаскивая мешки и тюки с место на место. Человек пять матросов латали борт наполовину выброшенного на берег маленького трейдера со сломанной мачтой, висевшей на вантах. В волнах плавало несколько трупов – курсировавшие по гавани взад и вперед шлюпки подбирали их и доставляли на берег к покрытым рогожей телегам.

В воздухе стоял оглушительный гвалт человеческих голосов, ругани, криков, треска, скрипа колес, ударов. Над большей частью гавани навис густой туман, скрывая выход в открытое море. Судя по всему, вода прибыла и проход или выход судов из доков был временно перекрыт. Это зрелище ужасно взволновало меня, опрометью я выскочил из повозки – и с чувством неимоверного облегчения увидел ожидавшую меня в условленном месте шлюпку с «Октавиуса». Мой отец был на берегу возле нее и, хмуро осматриваясь по сторонам, с волнением курил трубку. Увидев меня, он улыбнулся, и я понял, что ничего серьезного не произошло.

– Что случилось? – спросил я у отца в страшной тревоге. – Ночью была сильная буря. На улицах поваленные деревья, сорвало несколько крыш с домов… У вас все в порядке?

– Слава богу, пронесло. Ночью произошло два кораблекрушения, – ответил тот. – Невольничье судно сорвало с якорей и выбросило на волнорез – погибла половина тех, кто был на борту. Шторм наделал много хлопот: у трех судов сломало мачты, две шнявы вынесло на мель, корвет «Куин Мэри» серьезно пострадал, у входа в гавань перевернулся и затонул люггер со всей командой.

– Мы еще легко отделались, сэр, другим пришлось хуже. Гавань была битком набита судами – все искали укрытия от бури… – вставил рулевой шлюпки. – Очень тяжелая ночь была, сэр, у нас чуть не выворотило кабестан, сорвало одну из шлюпок вместе с кильблоками и повредило гафель…

Я прыгнул в шлюпку, и мы медленно двинулись в туман. Матросы гребли аккуратно, впередсмотрящий на полкорпуса выдвинулся за нос, пристально вглядываясь по курсу, рулевой внимательно следил за его жестами. Мимо нас то и дело проплывали брусья с торчащими во все стороны исковерканными металлическими скобами, полузатопленные бочонки, разбитые деревянные щиты с заклепками, пустые бутылки. Совсем рядом со шлюпкой проплыл труп чернокожего невольника, спиной вверх и с погруженными вниз ногами, – его шею до сих пор стягивал металлический ошейник. Я отвернулся в сторону – и увидел остекленевшие глаза еще одного: тот покачивался на воде, окостеневшими пальцами вцепившись в бочонок и всматриваясь в меня как живой. На его голове и плечах уже сидело несколько чаек.

Честно говоря, мне даже стало стыдно за то, что я в такую ночь покинул свое судно, которое, без сомнения, спаслось только благодаря умению капитана. Скоро я уже поднялся на борт и, воочию убедившись, что «Октавиус» получил лишь ряд незначительных повреждений, над устранением которых уже заканчивали работать, вздохнул с облегчением.

– Капитан, – сказал я Ситтону, – благодарю вас за службу. Сегодня вечером я обговорю с вами повышение вашего жалования. Нынешней ночью вы еще раз доказали свое умение. Мы сможем выйти завтра в полдень?

– Так точно, сэр, – отозвался Ситтон. – Неисправности уже почти все устранены. Однако люди валятся с ног, сэр. Очень, очень тяжелая ночь была, сэр.

– Команде нужно отдохнуть, так что оставьте вахтенных – и всем на берег, – сказал я. – Завтра в полдень отход. За спасение судна – каждому гинею!

– Ура сэру Ричарду О’Ниллу! – крикнул боцман Джеральд Обсон, срывая зюйдвестку с головы и размахивая ею в воздухе.

– Ура! Ура! Ура! – прогремело на «Октавиусе» от носа до кормы.

Выйдя на ют, я осмотрелся вокруг – густая пелена тумана под лучами поднявшегося солнца потихоньку начала спадать, и уже стали видны мачты и реи стоящих неподалеку судов. Очертания каперского судна просматривались неподалеку, но уже не с правой стороны, как раньше, а слева. Справа же я заметил знакомый силуэт другого трехмачтового судна.

– Джон, – подозвал я к себе Ситтона. – Скажите, чей это корабль стоит на рейде? Вон тот.

Я протянул ему подзорную трубу, указывая на подозрительный корабль справа.

– Это бриг «Ранер», – ответил Ситтон. – Его хозяин – Ник Уильямс.

Я усмехнулся – вот встреча так встреча, ее нельзя было оставлять просто так.

– Что-то надолго он застрял в Ливерпуле, – сказал я, продолжая разглядывать судно своего недавнего врага.

– Насколько я знаю, у его судна во время последнего похода треснул кильсон, – ответил Ситтон, – поэтому он долгое время был на ремонте. Видимо, недавно только спустился на воду.

– Готовьте шлюпку, – сказал я. – Нанесу визит старому знакомому.

– Я бы советовал вам воздержаться от этого, сэр, – осторожно сказал Ситтон. – Поверьте мне – это очень опасный человек. Он контрабандист…

– Я знаю, – ответил я. – Готовьте шлюпку.

Легенда Шень Мун

– Джон, – сказал я Ситтону, – если я не вернусь через час, вы знаете, что делать.

– Да, сэр, – отозвался Ситтон и крикнул: – Подать штормтрап!

Спотыкаясь о выбленки, я неуклюже, отвыкнув уже от таких путешествий, слез вниз в ожидавшую меня шлюпку и чуть не упал, оступившись. Матросы успели подхватить меня и помогли сесть на банку. Честно говоря, щеки мои загорелись от стыда за такую неловкость.

– Навались, – скомандовал рулевой, и шлюпка медленно пошла к торчавшим из тумана мачтам «Ранера». Через десять минут борт корабля Уильямса уже нависал над нашими головами – по всей видимости, его тоже хорошенько потрепало штормом.

– Кто едет? – прокричал сверху хриплый голос с сильным восточным акцентом.

– Сэр Ричард О’Нилл желает видеть капитана Уильямса, – крикнул в ответ я. Гребцы по команде сушили весла, и шлюпка легко покачивалась на легкой утреней зыби. Стояла мертвая тишина, прерываемая только чавканьем волн о борт.

– А, это и вправду ты, Ричард. – Наверху появилась знакомая плоская рожа Уильямса, на лохматой голове которого возвышалась его повседневная шляпа. – Ну, чем обязан на этот раз?

– Я пошарил в дырявой суме и срок в срок приехал испортить тебе аппетит! – крикнул я, демонстрируя ему свой мизинец. – Мне кажется, что ты уже забыл о моем долге. Так что я привез его.

– Твой долг уже оплачен, – холодно отозвался Уильямс. – Не стоило беспокоиться.

– Я не люблю, когда мои долги оплачивает за меня кто-либо, – отозвался я. – Так что не води меня за нос как дурачка. Мне нужно поговорить с тобой. Все знают, что я поехал к тебе, так что советую воздержаться от всяких чудачеств.

– Ты угрожаешь мне? – спросил Уильямс несколько растянуто – было видно, что он задумался.

– Ждать я тоже не люблю, – ответил я. – Завтра в полдень мы отходим под охраной вон того капера. И у меня слишком мало времени, чтобы тратить его на пустые разговоры…

– Да, пожалуй, ты прав, – неожиданно сказал он и рявкнул: – Принять на борт!

Без тени былого страха я ступил на палубу «Ранера» и с усмешкой посмотрел на стоящих возле хозяина телохранителей. Мое общественное положение диктовало теперь условия, кроме того, в шлюпке сидели с дюжину до зубов вооруженных матросов. Сейчас я мог бы выдирать волоски из бород прихвостней Уильямса – но я не был злопамятным.

– Пройдем в каюту, – сказал Уильямс. – Становится свежо.

Мы спустились в его каюту, поражавшую своей немыслимой для такого судна роскошью: все вокруг было в золоте и красном бархате, стояла изящная мебель из красного дерева, золотые канделябры. Все это производило резкий контраст с внешним видом самого владельца, его засаленной шляпой и поношенным, драным камзолом.

– Не пью, – сказал я, видя, как он достал серебряный графин со стаканами. – Расскажи мне, почему ты испугался тогда Мулан и почему назвал ее другим именем.

– Браво, Ричард, – сказал тот в ответ, – ты добился невозможного и блестяще выиграл пари. Тебя и впрямь можно поздравить. Каждая собака в порту лает теперь о тебе – жаль, этого не слышно в высшем обществе, – он засмеялся, скаля коричневые зубы, и, подняв в мою сторону стакан, осушил его одним махом.

– Но я решил, что ты должен узнать, что за пари ты заключил на самом деле! – продолжил он, утирая губы. – Поэтому я и позволил тебе войти сюда… Ты ведь знаешь россказни о ее проклятье?

– Наслушался этой чуши по самое некуда, – ответил я. – Ей кто-то вбил в голову эту сказку, в которую она сама с удовольствием поверила, а все остальные только рады это размазывать вокруг. И ты, Ник, похоже, свято веришь в нее больше всех, будто тебе рассказал ее сам Спаситель.

– То, что ты называешь дурацкой сказкой, на самом деле чистая правда, – ответил Уильямс, и лицо его собралось в жесткие складки. – Да будет тебе известно, я сам лично привез эту девчонку сюда, в Ливерпуль, именно на этом своем корабле (тогда у меня была еще маленькая шхуна), и сам был свидетелем тех событий. Тогда я скидывал товар в Гуанчжоу – единственный китайский порт, куда можно было пристать, и у меня отбоя не было от покупателей – дело шло неимоверно прибыльно. И тут, как раз когда мое судно готовилось к погрузке, ко мне подошел один проверенный человек, что свел меня с одним стариком, которого я сразу узнал. Это была особа, приближенная к самому императору. Он предложил мне инкогнито переправить одного человека в Англию, а именно в Ливерпуль. За эту услугу мне была названа такая сумма, что я немедленно отказался от всех своих планов и начал готовиться к этому очень серьезному предприятию, так как рисковал головой. Ты хочешь знать, кто такая на самом деле та танцовщица из бара «Летучая рыба», вызывающая у всех только смех и недоумение? Так знай же: ее настоящее имя Шень Мун и она является незаконнорожденной дочерью китайского императора Хун Ли, того самого, что ввел жесточайший мораторий на торговлю европейцев в Китае. Исповедуя и всюду внедряя жесткие запреты, его величество меж тем сам ни в чем себе не отказывал. У него был целый гарем наложниц, однако его любовные похождения простирались также за много сотен километров от стен Запретного Города в Пекине. У Хун Ли были сотни или, может, даже тысячи детей по всей его империи, этого никто не может сказать и по сей день. Однако практически все они были вне стен Запретного Города – и страшная участь ждала тех, в ком признавали незаконнорожденных детей императора. Хун Ли было абсолютно все равно, ибо как только такой ребенок появлялся на свет, его сразу же предавали смерти, зачастую вместе с матерью. Однако матерью Шень Мун стала жена Син Ли Хуна, одного из знатных советников самого императора. Хун Ли неожиданно воспылал к ней страстью, причем настолько сильной, что совсем потерял голову. Это грозило многим настоящей катастрофой, и прежде всего самой императрице – законной супруге властителя. Но Хун Ли быстро охладел к своей новой пассии и оставил ее в покое. Однако это произошло в стенах Запретного Города, и когда жена Син Ли Хуна родила дочку, то последний понял, что ребенок не от него. Сам советник прекрасно понимал, что его жене грозит гибель, но, не смог взять на себя смертный грех убийства пусть даже и чужого ребенка. Девочку в глубокой тайне отправили в отдаленную и глухую провинцию, где за ней присматривал старый, вышедший в отставку придворный мудрец по имени Мо. Собственных детей у Син Ли Хуна не было, и вполне возможно, что он поступил так, внемля мольбам своей горячо любимой супруги… Но через четырнадцать лет случилась беда: Син Ли Хун скоропостижно скончался и жену его мгновенно отлучили от двора. Поговаривали, что это было сделано ревнивой императрицей. Но вскоре злые языки донесли до Запретного Города весть о якобы существующем незаконном ребенке Хун Ли. Императору не было никакого дела до тех женщин, с кем он когда-либо был, тем более что какой-то ребенок за пределами его дворца вовсе не представлял для него интереса. И поскольку Шень Мун официально являлась дочерью самого покойного Син Ли Хуна, то, скорее всего, это бы так и осталось пустым слухом. Однако мстительная и ревнивая жена императора не могла потерпеть того, что существовал плод измены ее мужа с женщиной, в свое время едва не погубившей ее. Когда этот слух донесся до ушей императрицы, она досконально разузнала все и пришла в дикую ярость. Естественно, что она никак не могла противостоять своему могущественному мужу и решила отыграться на ненавистной конкурентке ее ребенке, подослав к ним убийц. Разумеется, все это не доводилось до слуха его императорского величества, дабы избежать существенных неприятностей, и императрица занималась этим делом лично сама. Мать Шень Мун казнили, но саму девочку Мо в глубокой тайне и под чужим именем успел переправить в единственный открытый порт Гуанчжоу. Зная, что моя шхуна – одна из самых быстроходных, Мо самолично явился ко мне на борт перед самым отходом, и за большие деньги я согласился переправить Шень Мун, имя которой теперь было Мулан, подальше от глаз злобной императрицы.

Мы успели уйти вовремя. Как раз когда наша шхуна вышла с рейда Гуанчжоу, на берегу появились солдаты императорской гвардии. Они кинулись было за нами в погоню, но не догнали – я хорошо знаю свое капитанское дело, так мы и ушли от них. На берегу в Ливерпуле нас уже ждали специальные люди – Мо уже договорился обо всем. Они забрали у меня Мулан, и больше я ее не видел. Безвестность, инкогнито и портовые заведения Ливерпуля (Мо не хотел отправлять свою воспитанницу в какую-нибудь совсем глухую дыру) сделали свое дело – императрица, у которой были длинные руки, потеряла из виду свою жертву и уже не могла достать ее более. Однако злобная женщина не успокоилась: видя, что добыча ускользнула из ее рук, она послал вдогонку девочке страшное проклятье, придуманное с чисто женской мстительностью: пусть Мулан никогда не познает мужчину, а всех мужчин, кто дерзнет хоть как-то возжелать ее, постигнет самая ужасная смерть… Так она решила навсегда отрезать ей путь в высшее общество – с таким подарком путь в константинопольские гаремы и подобные им закрытые места был заказан. Мо имел слишком большие заслуги перед государством, чтобы его можно было казнить за связь с иностранцами. Однако с ним поступили еще хуже: в своем почтенном возрасте он лишился всех своих былых заслуг и был изгнан в полной нищете и забвении. С меня же при моем появлении в Китае должны теперь заживо содрать кожу. Вот почему нынче я хожу в Константинополь и стараюсь не гневить его величество Мустафу…

Уильямс замолчал, перебирая четки, потом вновь положил их на стол и продолжил:

– Да, кто знал жену императора Хун Ли, тот может не сомневаться в том, что ее проклятье не пустая угроза. Я слышал о всех смертях тех, кто пытался сблизиться с Мулан, и знаю, что это не суеверия и не пустые сплетни. Я догадался обо всем – это ты умудрился завоевать сердце той, которую все называли Мулан, и ты же обманул ее. Вот почему это все произошло. Теперь никто из мужчин больше не пострадает от злобы китайской правительницы, но последний, кто проклят, – это ты сам. Так что представь себе, каково мне было, когда я в тот вечер неожиданно узнал в твоей подружке Шень Мун, думая, что больше никогда не увижу ее! Нет, мне не надо никаких денег, лишь бы не оказаться сейчас на твоем месте… У меня для тебя есть подарок, – сказал он. – Поскольку ты привез мне долг срок в срок, то и я должен тебе отдать эту вещь.

С этими словами он полез в ящик стола и вытащил оттуда небольшой деревянный ларец из черного дерева, покрытый изящной резьбой китайских мастеров. У меня по коже мгновенно пробежал мороз – это был ларец для хранения драгоценностей, тот самый недостающий девятый из сундучков Мулан. Уильямс протянул его мне с какой-то омерзительной улыбкой, я принял его и каменной рукой откинул крышку. Внутри на обивке красного бархата лежал крупный ограненный бриллиант.

– Догадываешься, сколько на самом деле стоит эта штучка? – спросил Уильямс, вновь начав поигрывать четками.

– Не ювелир, но догадываюсь, – ответил я с подчеркнутым сарказмом в голосе. – Не меньше целого состояния.

– Примерно правильно, – усмехнулся Уильямс. – Буквально через три дня после нашего последнего с тобой свидания, откуда я еле ноги унес, я находился на борту «Ранера», когда вахтенный доложил о том, что к борту пристала лодка старика Уолла. Лодочник за всякую мзду частенько возил поставщиков прямо ко мне на борт. По всей видимости, это был очередной такой гость, поэтому я приказал привести его прямо к себе в каюту. Когда Мурат ввел невысокую фигурку, с головы до ног закрытую длинным плащом, то я сначала был немало изумлен, так как работал только с хорошо знакомыми связями. Но когда она откинула капюшон, то я узнал Шень Мун – и, признаюсь, от ужаса чуть не выскочил в окно.

– О боже! – воскликнул я. – Ваше высочество! Простите меня, я не хотел тогда причинить вам зла. Это вышло настоящее недоразумение… Вы остригли ваши великолепные волосы, вы поменяли одежду. Я не узнал вас! Скажите, как я могу исправить свою ошибку?! Чаю желаете?

– Сядь, – ответила она, – мне нужно поговорить с тобой!

– Выйди вон! – крикнул я срывающимся голосом и, когда Мурат вышел, я показал ей на кресло и промямлил: – Мне ведь осталось недолго жить?…

– Успокойся, – сказала она. – Ты не успел ничего сделать со мной, а значит, ничего с тобой не произойдет.

– Но этот проклятый итальяшка Венчити, он же тоже… – я нервно сдавливал себе пальцы.

– Он успел хорошенько облапать меня, – ответила она. – К твоему счастью, мы вовремя узнали друг друга, но пришла я к тебе не поэтому. Зачем твои люди хотели отрубить палец Виктору?

– Он должен мне деньги, – ответил я, от волнения даже не сообразив, что она назвала тебя другим именем. – И не хотел их отдавать. Это бесчестно с его стороны… Я просто хотел припугнуть…

В ответ она в упор уставилась мне прямо в глаза:

– Не обманывай меня, он не бедный человек. Я видела его в «Летучей рыбе» не один раз…

– Он был им, – развел я руками, – но теперь он вконец разорен…

– Сколько он должен, Ник?

– Тысячу фунтов стерлингов, – ответил я, почувствовав, как гора свалилась у меня с плеч.

Она вытащила из-за пазухи эту самую шкатулку:

– Здесь находится вещь во много раз дороже той суммы, что ты назвал мне. Это единственная ценность, которую я могу предложить в обмен на то, что ты оставишь Виктора в покое.

Все еще потрясенный, я открыл шкатулку и увидел эту самую вещь, от которой потерял дар речи. Это был настоящий камень – я действительно знал это.

– Но это очень дорогая вещь, – сказал я, проведя пальцами по его граням. – Вы хорошо подумали?!

– Я не смогу ее продать, – сказала она. – Меня обвинят в воровстве. Откуда у бедной китаянки может быть такое сокровище? Так что возьми ее в качестве долга Виктора – у меня нет денег, дабы выкупить его у тебя. Мне же эта вещь приносила одни только несчастья. Она была подарена моей матери настоящим негодяем, погубившим ее потом…

Я не отрываясь смотрел на бриллиант, сверкающий всеми гранями в свете, падающем из окна.

– Согласен? – спросила она вновь. – Только имей в виду – кое-кто знает, что я у тебя на борту…

– Не беспокойтесь, ваше высочество… – начал было я.

– Не называй меня так! – крикнула она в ответ, и лицо ее пошло красными пятнами. – Я не принцесса! Лучше ответь – ты согласен?

– О да, – ответил я. – Да. Я согласен. Даю слово.

С этими словами я взял со стола библию и приложил ее к губам.

– Расписка. – Она протянула руку.

– Пожалуйста. – Я вытащил из укладки бумагу. – Вот. Я даже распишусь сам о погашении долга.

После чего она покинула меня, а я так и остался стоять на шканцах, провожая взглядом удаляющуюся лодку Уолла, пока та не скрылась из вида. В душе я посмеялся над глупой девчонкой, которую так легко околпачил бы последний дурак из-за ее наивной любви, и искренне пожалел, что она не прихватила с собой еще пару таких штучек. Тогда бы я точно сделался владельцем целого флота.

Первые пять минут я не переставал благодарить свою судьбу (и тебя в первую очередь) и, запершись в этой каюте, созерцал свое сокровище. Но чем больше я смотрел на него, тем страшнее мне становилось. С одной стороны, я только что совершил невероятно успешную сделку, практически даром получив целое состояние, но с другой – от этой вещицы так и веяло чем-то настолько темным и ужасным, что мне стало не по себе. Во всяком случае, через некоторое время я наотрез отказался от своих первоначальных планов продавать его, но отдать обратно такое сокровище тоже не имел силы, поэтому и засунул его в тайник до лучших времен.

Но и там оно не давало мне покоя – я не знал, как с ним поступить, и вот наконец-то явился ты. Ты истинный хозяин этой вещи, и тебе я отдаю ее. Я ничего никому не скажу – даю слово джентльмена. Но скажу тебе честно, что и по сей день жалею, что связался с этой Шень Мун, пусть даже теперь я до гробовой доски обеспеченный человек…

– Хорошая шутка, – сказал я, глядя на этот подарок и от души расхохотавшись. – За него можно выручить пару пенсов, если подсунуть его какому-нибудь пьяному дураку в кромешной тьме. Однако я оценил твою шутку и за это прибавлю пару фунтов, нет, даже три фунта – ты очень хорошо развеселил меня. Так же как твоя история про китайскую принцессу – лучшая из всех, что я когда-либо слышал. Да, даже старина Билл Тренд не смог бы рассказать более складно, как он пил со своим Дэви Джонсом. Да сам Кракен не стоит и половины твоего рассказа!

С этими словами я убрал шкатулку во внутренний карман.

– А теперь, – я махнул рукой, – зови своих людей, пусть выгружают твои деньги. Да, да, их полная шлюпка, и все в стерлингах – тысячу мешков. Мелочь, Ник, зато приятная для тебя.

С этими словами я небрежно бросил на стол одну за другой шесть золотых гиней.

Уильямс захохотал в ответ:

– С чувством юмора у тебя, Ричард Стоун, или Виктор О’Нилл, уж не знаю, как тебя называть, все в порядке. Хорошо смеется тот, кто смеется не в последний раз.

Я вышел на шканцы – там уже вовсю кипела работа, и мешки один за другим перекочевывали на борт «Ранера». Облокотившись о юферс, я смотрел на маячившие невдалеке в тумане мачты «Октавиуса».

– Чудесное судно, – сказал подошедший сзади Ник. – Поздравляю тебя с приобретением.

– Ты же знаешь, что старик просто бредил о своем корабле, – сказал я. – Он хотел сделать из меня капитана, а я стал судовладельцем. Я всегда исполняю свои обещания – и теперь, Уильямс, я отбираю у тебя твою дорогу в Китай.

Он молча нахмурился и отвернулся…

Я спустился в шлюпку, и матросы начали выгребать от «Ранера» обратно к «Октавиусу». На высоком юте стоял Ник Уильямс и смотрел вниз на отходящую шлюпку.

– Удачи тебе, Ричард, – крикнул он и, сорвав с головы шляпу, замахал ею в воздухе. – Главное, принцесс оттуда не вози никаких. До свидания, сэр О’Нилл – я буду молиться о вашей щедрой душе…

Корпус «Ранера» исчез в тумане, и это был последний раз, когда я видел это судно и его хозяина.

Гарри Хапенсот

– Туман рассеивается, – сказал Ситтон, когда я поднялся на борт «Октавиуса». – Через два часа видимость будет уже полная…

С самого утра у меня во рту не было маковой росинки, и теперь, когда все успокоилось, я почувствовал приступ дикого голода. К счастью, наш кок Каммингс, несмотря на то, что внутри судна только-только закончили приборку – шторм перевернул все вверх дном, уже приготовил обед. Причем сделал это так, будто находился на тихой кухне какого-нибудь городского дома, а не на судне, несколько часов тому назад пережившем чуть ли не конец света. Обед мне принесли прямо в каюту, и он показался мне гораздо вкуснее всех тех яств, от которых ломился вчерашний стол на нашей свадьбе.

Отец пообедал вместе со мной – он также не ел с самой ночи. Как потом выяснилось, буря разразилась далеко за полночь и он сразу же выехал из дому, не без основания опасаясь за судно, – тем более что Ситтон еще с вечера говорил ему о всех признаках надвигающегося шторма и принятых им мерах предосторожности. Признаюсь, что он напомнил об этом и мне, однако ни я, ни отец, полностью поглощенные предстоящей церемонией, не восприняли его слова с должной серьезностью. По пути ветер раскачивал карету из стороны в сторону, грозя вот-вот опрокинуть, а на углу Чапел-стрит сломавшееся дерево чуть не упало им на крышу. На набережной царил настоящий ад: в кромешной тьме огромные волны, гулявшие по всей гавани, с размаху обрушивались на пристани, сметая все, что было плохо закреплено – даже суда в доках метались взад и вперед; ураганным ветром несло разнообразный мусор. Разумеется, чтобы добраться до «Октавиуса» в такое светопреставление, и речи не могло быть, поэтому до рассвета отцу пришлось коротать время в какой-то смрадной забегаловке вдали от берега, так как все портовые заведения в этот грозный час были наглухо закрыты. И хотя наше судно было застраховано ллойдовскими андеррайтерами по всем правилам, но столь скорая потеря своей давней мечты ударяла ему в самое сердце – видимо, в его памяти еще был очень свеж ужас того самого страшного пожара. Во всяком случае, отец предпочел бы сам погибнуть в волнах, нежели воочию второй раз увидеть, как его дело опять пожрано стихией.

Когда ярость шторма поутихла, он вновь прибыл на берег – и чуть с ума не сошел от ужасной картины, представшей его глазам: по всему побережью в бушующей пене метались перемешанные с обломками и различной утварью трупы людей и животных. Стоя на набережной под порывами ветра и дождя, обдаваемый брызгами, рискуя ежесекундно быть смытым волной в кипящий котел прибоя, в свою карманную подзорную трубу отец все же, несмотря на темноту, рассмотрел среди других штормующих судов знакомый силуэт «Октавиуса». Еле дождавшись затишья, он добрался до судна, и только когда, мокрый с головы до ног, поднялся на палубу, наконец успокоился. Бравый Ситтон встретил его с хладнокровием человека, привыкшего смотреть опасности в глаза, однако бледное лицо капитана с ввалившимися щеками выдавало все чудовищное напряжение прошедшей ночи. Отец выглядел не лучше, и если бы не хороший запас корабельного рома, то воспаление легких было бы ему гарантировано…

На баке отбили три склянки, и две уцелевших шлюпки пошли к берегу, так что кроме вахтенных на корабле остались только мы с отцом, предпочтя в этот час всему свою каюту и горячий глинтвейн. Провизия, в том числе бочки с солониной, пресной водой, ромом, а также бочки с порохом были загружены на борт «Октавиуса» незадолго до принятия основного груза. Мой отец со свойственной ему скрупулезностью принимал провиант по накладным, и теперь я, сидя вместе с отцом за столом, начал разбирать эти бумаги, сверяя их со сметой расходов. Где-то недалеко на одном из близстоящих судов заиграл рожок. Отец отложил счеты и, пристально прислушавшись, произнес:

– Трубят срочный сбор…

Приоткрыв окно, выходящее на корму, я взял подзорную трубу и начал пристально разглядывать четко выступившее к тому времени из тумана каперское судно. Оттуда-то до нас и донеслись звуки рожка – на шканцах играли сбор, что весьма заинтересовало меня. Настроив окуляр, я видел, как команда выстроилась на шканцах вдоль бортов – несомненно, они кого-то встречали. Разгадка пришла через несколько минут, когда голос вахтенного спросил сверху: «Кто идет по борту?»

Неторопливо потягивая обжигающий напиток, я поднялся по трапу на палубу и, облокотившись о поручни люка, посмотрел вниз. Под бортом покачивалась шлюпка с «Тис Шарк», где среди хмурых лиц матросов подобно фонарю сияла улыбка Син Бен У.

– Доброе утро, господин, – приветствовал он меня в своей обычной манере необычайной радости.

– Слава богу, мы дожили до него, – хмуро бросил я и крикнул на шканцы: – Принять на борт!

Через минуту китаец, продолжая лучезарно улыбаться, уже стоял у рыма грот-мачты, с каким-то удивлением озираясь по сторонам, словно видел все это впервые. Вместе с ним на палубу поднялся высокий, жилистый человек лет пятидесяти с широким и грубым, обветренным лицом. На нем был черный длиннополый плащ и треуголка, из-под которой торчала короткая белая косичка его парика. Он был при шпаге и в высоких ботфортах, а плотно сжатые тонкие синеватые губы и бесцветные глаза, неприятно кольнувшие меня исподлобья, сразу же говорили о его профессии. Судя по всему передо мной был не кто иной, как капитан «Тис Шарк», собственной персоной пожаловавший на борт «Октавиуса».

– Мой старый знакомый, – подтвердил мою догадку Син Бен У. – Гарри Хапенсот – капитан каперского судна, о котором я уже имел честь говорить ранее. Ричард О’Нилл – новый хозяин шхуны «Октавиус».

Гарри словно тисками сжал мою руку.

Несмотря на не сходящую с его лица улыбку, китаец явно был обеспокоен состоянием драгоценного груза, и еще битых полчаса мне пришлось выслушивать его трескотню, прежде чем он воочию убедился, что все действительно в полном порядке. Из трюма мы поднялись ко мне в каюту, где я по расстеленной на столе карте показывал маршрут по проложенному Ситтоном курсу, согласовывая детали с Син Бен У.

– В связи с неожиданными проблемами, возникшими вследствие шторма, – сказал я, – отход «Октавиуса» переносится на завтра – десятое сентября, ровно в полдень. Благодаря моему капитану корабль получил лишь несколько незначительных повреждений, которые можно будет легко устранить в пути. Поэтому я не вижу веских оснований задерживать отход далее. На пути мы сделаем первую остановку на мысе Доброй Надежды, – я ткнул карандашом, – и следующую на Яве. Затем идем прямо в Гуанчжоу…

Около часа мы с китайцем утверждали всякие возникающие по ходу дела неточности и детали, после чего слово взял Гарри Хапенсот. Минувшей ночью у его корабля в щепки разбило румпель и серьезные повреждения получил рангоут, так что судно его не могло более крейсировать и он вынужден был встать на ремонт в док. Однако весь разговор с ним продлился чуть более двух минут. Я открыл сейф судовой кассы и, вытащив мешочек с гинеями, положил его на стол перед Хапенсотом. Тот, даже не открывая, спрятал его во внутренний карман, а затем, поманив меня за собой, вышел на палубу.

– Вот, – сказал он, показывая на лежавший на решетке люка продолговатый белый мешок, набитый, судя по всему, опилками и с грубо нарисованным на боку черной краской не то знаком, не то печатью. – Повесишь на бушприте возле ватер-штагов. Вопросов не должно возникнуть даже в нейтральных водах. Фрегаты иностранных корон обходи стороной…

Сомнения не было – это был своего рода тайный знак для членов берегового братства, показывающий, что судно было под контролем.

После этого капитан Хапенсот отбыл на борт своего судна, и шлюпка его неслышно исчезла в тумане. Син Бен У остался стоять на юте, облокотившись о перила, куря длинную трубку и распространяя вокруг себя какой-то густой, сладковатый аромат – похоже, это был опиум. Оба охранника, неотступно следовавших за ним, присели тут же на кнехты. Задул легкий бриз, и судно, поскрипывая, начало медленно покачиваться на легкой зыби. Низко стелющаяся пелена тумана дрогнула и начала стремительно рассеиваться, огромными клочьями летя над водой и между снастей «Октавиуса». Я вновь спустился в каюту и вернулся к прерванному делу…

Было около четырех часов вечера, когда с берега вернулась первая шлюпка «Октавиуса». Я был в это время в ахтерпике судна и, услышав наверху какой-то шум, немедленно вышел в коридор.

Навстречу мне, освещенные мертвенным светом масляных светильников, шли Ситтон, его помощник Метью и штурман Берроу. Судя по всему, они были в самом веселом расположении духа и оживленно переговаривались, по всей вероятности, обсуждая какой-то дневной случай.

Увидев меня, они разом остановились и почти хором поздоровались со мной. Я кивнул, после чего они прошли дальше, очевидно, направляясь в кают-компанию и продолжая оживленно говорить на ходу.

– …ненормальная она была все-таки какая-то, – донесся до меня обрывок фразы, произносимой Берроу. – Но танцевала – дай боже как! Жалко ведь, как ни говори…

– Черт этих узкоглазых только разберет, – ответил Метью, – что там у них на уме…

Дверь кают-компании захлопнулась, скрыв от меня конец его реплики. Что-то нехорошее так и кольнуло меня при этих словах – я уже поспешил следом за ними, когда двери кают-компании открылись и оттуда вышел Ситтон.

– Джон, – направился я к нему. – Подождите секунду.

– Да, сэр, – обернулся он. – Слушаю вас!

– Я случайно подслушал вашу беседу. Берроу говорил про какую-то женщину – быстро сказал я. – Кого он имел в виду? Вы знаете, про кого он говорил?

– Ах да, это китайская танцовщица из таверны «Летучая рыба», – ответил Ситтон. – Мы часто ходили туда на ее выступления. Кажется, ее звали Мулан или еще как-то, я плохо разбираюсь в этих китайских именах. Она была такая… Маленького роста и совсем молодая…

– Я знаю ее, – нетерпеливо перебил я капитана. – Что с ней?

– Этой ночью она погибла, сэр. Сошла с ума и выбросилась из окошка второго этажа прямо на мостовую, – сказал Ситтон, разведя руками. – Никто не знает, почему она сделала это. Сам хозяин «Летучей рыбы» ничего не может сказать – все просто были в шоке. Мы сегодня пришли туда…

Я пробормотал что-то вроде «спасибо» и медленно пошел в свою каюту. Резко захлопнув за собой дверь, сел за стол и обхватил голову руками. Неимоверное облегчение хлынуло ко мне в душу, будто я, поднимаясь в гору, мгновенно сбросил с себя чудовищную ношу.

Развязка наступила неожиданно и безболезненно для меня. Хотя Мулан все равно не смогла бы отомстить мне, однако само ее присутствие, пусть даже и на недосягаемом до меня расстоянии, по сей день причиняло мне постоянное беспокойство. Теперь все кончилось – слава богу! Я встал, медленно налил в стакан из стоящего на столе графина джина и глянул в висящее на стене небольшое зеркало. Посмотрев на свое отражение, я улыбнулся – и тут же почувствовал подкатившую к горлу дурноту. Так и не выпив, я с размаху швырнул стакан в угол каюты и, пинком распахнув дверь, вылетел в коридор.

– Шлюпку, негодяи! – заорал я, топоча по трапу, и, оттолкнув с люка что-то ремонтировавшего корабельного плотника Гоббса, выскочил на палубу. – Быстро на берег!

В несколько прыжков я слетел в пришвартованную у трапа шлюпку, следом за мной один за другим сверху спустились сменившиеся вахтенные, вместе с Берроу, севшим за руль.

– Отдать концы! – рявкнул он. – Весла на воду! Навались! Р-раз! Два!

Выскочив на берег, я коротко приказал ждать меня и чуть ли не за узду схватил лошадь проезжавшего мимо извозчика:

– К «Летучей Рыбе»!

И проворно вскочил внутрь на ходу…

Выскочив из двуколки, я бросил извозчику шиллинг и кинулся к дверям бара. Оба привратника-негра находились на своем посту по обе стороны дверей, лениво прислонившись к стенам, и о чем-то неторопливо беседовали. Пройдя мимо них, я даже не взглянул в их сторону и схватился за массивную медную ручку. Они моментально прервали разговор и недружелюбно посмотрели на меня, после чего недоуменно переглянулись.

– Сэр, мы закрыты! – бросился ко мне один из них.

– Пошли прочь, черномазые дьяволы! – крикнул я, ударив его по рукам, и оттолкнул второго, перегородившего было мне путь. – Ну?! – крикнул я, глядя, как они хотели уже напасть на меня с двух сторон. – Попробуйте только, черт вас подери, свиньи проклятые!

Они отпрянули прочь и с каким-то страхом уставились на меня. Я грубо толкнул тяжеленные створки дверей и крупными шагами рванул по зале к лестнице наверх. Положение мое теперь было уже таким, что я не боялся здесь больше никого.

– Здравствуйте, сэр… – вытаращился на меня давешний слуга, выставлявший у стойки тарелки в сервант.

– Где Галлахер?! – прорычал я ему прямо в лицо.

– Наверху, но он пьян, сэр, с самого утра, и к нему лучше…

Не дослушав, я затопал вверх по лестнице и через секунду уже застыл на пороге комнаты Мулан. Дверь в нее была распахнута настежь, комната опустела. Кроме массивного шкафа, стола и пары стульев, ничего уже не напоминало о ее прежней обитательнице: по всей видимости, все ее вещи уже вывезли в неизвестном направлении. Развернувшись, я направился к комнате Галлахера и пинком, без стука, распахнул его дверь.

Галлахер, голый до пояса, развалившись в заляпанном, потерявшем первоначальные форму и цвет кресле, зажав в зубах погасшую трубку, старательно целился из пистолета в стоящего на камине фарфорового китайского императора – того самого, что совсем недавно украшал комнату Мулан. Как только я вошел, прогремел выстрел и голова владыки разлетелась вдребезги. В камине тлели остатки шелковых вееров китаянки, наполняя и без того затхлую комнату отвратительным горелым запахом.

Закинув голову, Галлахер захохотал. Он увидел меня и замахал разряженным пистолетом:

– О, якорь мне в глотку, сам сэр Ричард О’Нилл, владелец прекрасного «Октавиуса», пожаловал в гости. Ну, поздравляю, черт тебя подери, с покупкой! Садись, обмоем, чтоб ему семь футов под килем!

С этими словами он ногой сбросил с соседнего кресла груду какого-то барахла и показал на него рукой. Продолжая стоять, глядя на обезглавленное фарфоровое туловище, продолжавшее покачиваться, я внезапно почувствовал острую ненависть к этому пьяному скоту, так отвратительно глумившемуся над осиротевшими вещами.

– Что произошло с Мулан? – прошипел я, чувствуя, как по спине словно покатилась шрапнель.

– Померла! – с издевательским сочувствием сказал он, и морда его расплылась в ухмылке. – Пришла вчера вечером – белая, как привидение увидела. А сама едва на ногах стоит – я думал, налакалась где-то, а потом вспомнил – не пьет ведь, зараза, хоть насильно вливать будешь! Заперлась у себя и ни на что не отвечала! А ночью такое было – думал, крышу сорвет к чертям… Утром же врывается ко мне этот недоносок с кухни и орет, будто его режут. Спускаемся во двор, а там девчонка эта на камнях лежит скорченная вся, будто на кол ее сажали, и окостеневшая уж. И окно в комнате ее нараспашку – часа, наверное, три прошло. А в руке розу держит высушенную, и так держит, что не вытащить было. Прямо как в драгоценность какую-то вцепилась.

С этими словами он, гадко улыбаясь, вытащил тот самый засохший цветок, любовно повертев перед собой, смачно поцеловал – и отправил в камин, где роза, попав на угли, мгновенно вспыхнула ярким пламенем.

При виде этого кровь бросилась мне в лицо:

– Ах ты свинья! Как ты смеешь, скотина, это делать?!

Он на секунду оторопел, а потом его глаза засверкали звериной яростью.

– Что ты сказал, щенок? – зашипел он, вставая и потянувшись рукой куда-то вправо.

– Что слышал, – с тихой яростью ответил я. – Свинья, пьяный дурак…

Через секунду он был уже на ногах – и в руке его сверкнул кортик:

– Сейчас посмотрим, какого цвета твои потроха, молокосос! Пускай теперь девчонка спасет тебя, как спасла тогда от Уильямса!

Он злобно захохотал и, по-звериному оскалив пасть, двинулся на меня.

Отступив назад, я на раз-два выхватил шпагу и упер ее острие в грудь приготовившемуся к прыжку пирату, уже замахнувшемуся широким лезвием.

– Ну? – спокойно спросил я. – Еще шаг – и сам наколешься, как бабочка на иголку. Бабочка Галлахер – красиво будет звучать, энтомологи такой экземпляр с руками оторвут.

Для Галлахера это было полнейшей неожиданностью. Задыхаясь, он прицеливался своим кортиком, я же, не изменившись в лице, приготовился колоть при малейшем подозрительном сокращении его мускулов.

«Октавиус»

С полминуты мы в упор смотрели друг на друга – Галлахер метал глазами молнии, я же со свинцовой тяжестью смотрел прямо в его расширенные зрачки.

– Послушай, Роджер, – сказал я ему, неожиданно приопуская шпагу, однако не теряя бдительности ни на секунду. – Ты разбазарил все ее вещи, ты глумился над тем, что ей было дорого. Ты уже этим разозлил ее. Ты хочешь, чтобы она и впрямь явилась потом сюда?! Так что сегодня же она придет к тебе. Ты знаешь, как это бывает. Вспомни испанца, итальяшку и всех тех, кто смел обидеть ее!

Глухое суеверие этого человека, на которое я и сделал ставку, мгновенно отрезвило его – еще секунду назад он, не изменившись в лице, насадил бы себя на мою шпагу, лишь бы только суметь полоснуть меня кортиком. Но одна только мысль о встрече с жаждущим мщения привидением мгновенно превратила его пылающую ярость в обжигающий ужас. Его глаза моментально потупились, и вся его набычившаяся фигура в момент сникла, кортик сам собой опустился вниз.

Я с грохотом бросил шпагу на стол:

– Ты можешь сейчас зарезать меня, но потом пожалеешь об этом сам…

Нет, иметь смертельного врага в лице Галлахера я никак не желал, поэтому, приструнив его, сразу же начал искать мировую, на которую тот сразу же пошел. Видимо, стоящий за моей спиной Рональд Блейк также сыграл немалую роль.

Роджер с силой воткнул свой нож в спинку кресла и помотал головой.

– Ты прав, черт меня возьми, – сказал он, быстро приходя в себя. – Мы наделали много глупостей – и сейчас чуть не угрохали друг друга… Я не хотел обидеть память бедной девочки. Я сам не поверил своим глазам, когда это случилось, о дьявол… Ведь это ты же подарил ей этот цветок?

– Именно так, – ответил я. – Зачем ты сжег его?

– Я не подумал об этом. – Он потер виски. – В ее комнате было столько всякого барахла, что много пришлось просто выбросить – никто не хотел брать его. Этот цветок… Я думал, что в нем что-то есть, потому и взял. Но когда понял, что ничего, то и не придал ему ценности… Слушай, Ричард, я, кажется, знаю, что нужно тебе…

С этими словами он, хитро улыбаясь, прошел в угол своей грязной берлоги и, расшвыряв какой-то хлам, вытащил из-под него китайский сундучок Мулан – тот самый, один внутри другого, где хранилась та роза.

– Посмотри, какая дивная работа, – сказал он, доставая один из другого. – Из черного дерева с позолотой. Такая вещь уйму денег стоит. Так что дарю ее тебе, для того чтобы забыть то недоразумение, что недавно произошло между нами…

(Если бы не моя шпага, то валяться мне в эти секунды с разрубленным черепом – и уж тогда-то мне было бы все равно, на каком эшафоте закончит свою жизнь этот бандит.)

– Давай выпьем за это, – продолжил Галлахер. – Но сначала – за бедную девочку, упокой господь ее душу!

Я криво усмехнулся – щедрость его была понятна и дураку: подобно всякому суеверному, он истово верил, что, подарив мне самую ценную из ее вещей, переведет на меня и ее дух. Я не стал разочаровывать его, к тому же у меня как раз была самая маленькая из этих шкатулок, в которой лежал подарок Уильямса. Я же со своей стороны мог только благодарить дух Мулан за эти ценные подарки, так и шедшие в мои руки.

Вскоре мы стояли уже в комнате Мулан возле открытого окна, из которого она сделала свой роковой шаг в темноту той бурной ночи.

– Вот, – показал Галлахер вниз, на мощенный булыжниками маленький внутренний двор. – Тут ее и нашли, крови много было вокруг – целая лужа. Часа с два назад ее увезли…

Я посмотрел вниз и вдруг увидел нечто сверкающее в раскидистой тени единственного растущего во дворе дерева. Быстро спустившись вниз, я подошел к таинственному предмету – и почувствовал, как в горле встал шершавый ком. Это была маленькая туфелька Мулан, вышитая золотыми блестками. Несомненно, она слетела с ноги девушки, когда та упала вниз. Оторопело взял я ее в руки и несколько минут неподвижно созерцал как зачарованный, потом посмотрел на ее все еще распахнутое окно. Какая высота все же! Бросив туфельку в стоящее тут же ведро, из которого, по всей видимости, окатывали двор, я медленно развернулся и пошел обратно во внутреннюю дверь. Через пару минут я уже стоял на улице возле извозчика.

– Ричард! – окликнул меня Галахер, выйдя следом из дверей. – Дружище, приходи ко мне сегодня вечером. В десять будет специально для тебя новое зрелище! Оно стоит того…

И, наклонившись к моему уху, он, словно боясь, что его могут подслушать, произнес:

– Сегодня с утра я приобрел трех очаровательных черненьких девочек почти даром. Их судно утонуло, и большинство черномазых вместе с ним, однако этим повезло, и теперь они в надежных руках. Правда, пришлось их хорошенько отмыть сначала – видать, плоховато их там держали. Видел бы ты, как они танцуют свои народные танцы, при этом почти нагишом! Да, они заменят мне Мулан – народ будет валить на них толпами. Хе-хе! Хочешь попробовать черненькую? Выбирай любую из трех – все за счет заведения…

– К черту, – отрезал я. – Завтра я отхожу в Китай.

– О, – сказал Роджер, – да ты и в самом деле рисковый парень. В этом я уже убедился. Ну что же, удачи тебе. Как вернешься – милости просим! Твой столик всегда свободен для тебя…

– Счастливо, – бросил я и, обратившись к слуге, несшему следом за мной сундучок Мулан, сказал: – Ставьте в повозку на сиденье…

Уже на борту «Октавиуса» я поставил сундучок на стол и, сев в кресло, задумчиво уставился на него. Затем вытащил из своего сейфа последнюю маленькую шкатулку и, открыв ее, посмотрел на заигравший на свету своими гранями бриллиант. Уильямс был явно не дураком, чтобы даже в состоянии, близком к смерти, позволить себе подсунуть какую-нибудь дурацкую стекляшку. Значит, это был настоящий камень, но вот какова была его истинная цена? На этот вопрос я не мог найти ответа, хотя и разбирался в этом немного.

Однако опытный ювелир быстро назовет настоящую цену этой штучке. По-видимому, бриллиант был единственной ценной вещью, которая осталась у девчонки от ее прошлой жизни, – и, без сомнения, был какой-то ее семейной реликвией. Теперь немудрено, что, узнав о ее смерти, Уильямс с такой легкостью расстался с огромным состоянием. Свою шкуру он ценил больше всего и, скорее всего, именно таким образом решил перевести на меня все возможные последствия, что могли ожидать его. Во всяком случае, я ясно почувствовал: о чем-то он явно умолчал в своем рассказе про проклятье Шень Мун.

Но меня больше заботила реальная цена самой драгоценности, нежели всякие темные сказки, вертящиеся вокруг нее. О ней на борту не знал никто, кроме меня, я никому не собирался рассказывать об этом – и в первую очередь самому Син Бен У. Я сложил все шкатулки, как они должны были быть, и поставил ларец в угол каюты, а бриллиант, завернув в тряпку, убрал обратно в сейф. Так-то лучше! На душе у меня стало спокойно как никогда. Маленькая безвестная танцовщица просто исчезла: в «Летучей рыбе», ей быстро нашли замену, и никому уже не было никакого дела ни до ее былого умения, ни до ее чувств и переживаний…

Добрую половину ночи просидел я в каюте «Октавиуса», при свете свечей подсчитывая общие расходы и убытки, понесенные судном от минувшего шторма. Наверху последовала команда: «Гасить огни» – и я, словно повинуясь ей, задул свечи и, не раздеваясь, лег спать.

Утро следующего дня выдалось на редкость солнечным и ясным, будто сама природа праздновала отход нашего корабля, торжественно обустроив начало моего первого морского путешествия на борту собственного корабля. Я с видом адмирала, стоящего на юте стопушечного ман-о-вара, встал на корме «Октавиуса», и, высоко задрав подбородок, смотрел на берег. Рядом со мной заняли места Ситтон и Метью, облаченные в парадную морскую форму. Команда неподвижно выстроилась вдоль бортов. Конечно, зрелище, может, было немного комичное (об этом говорило выражение лиц некоторых матросов, которые всячески старались его скрыть) – так как я подражал военному корвету, однако по-другому я никак не представлял этого торжественного дня, о котором наше семейство мечтало столько лет. Медленно подошла шлюпка с Элизабет, Рональдом Блейком, моими отцом и матерью (Дэнис в морской куртке, находящийся в унизительном чине кают-юнги, уже стоял на борту). Я вскинул руки, и музыканты заиграли гимн Британии.

Поддерживаемая с двух сторон, моя супруга торжественно взошла на палубу «Октавиуса» – в тот же момент команда, вскинув мушкеты, дала в воздух залп. Рональд покачал головой, сдержав усмешку, но одобрительно обернулся к моему отцу. Тот кивнул, и музыка стихла.

– Ну что же, – громко сказал Блейк, обращаясь ко мне. – Я вверяю тебе в этом плавании свое самое ценное сокровище – мою дочь Элизабет. Береги ее, Ричард О’Нилл, пуще глаза своего, не отпускай никуда одну, защищай жизнь и честь ее в волнах и на суше разумом своим и руками своими. И смотри, чтобы не терпела она нужды ни в чем. Помни – лично спрошу с тебя!

Мы с Элизабет переглянулись, и она закусила губу, сдерживая улыбку.

– Ты еще не передумала ехать в это полное опасностей путешествие, дочь моя? – спросил у нее Блейк.

– Нет, папа, – ответила она. – Я с детства люблю опасности.

Рональд вздохнул – он явно не хотел отпускать свою дочь в это плавание, однако категорически противиться этому уже не мог, так как с недавнего времени она вышла из-под его родительской опеки.

Кому, как не ему, много раз побывавшему в пасти разъяренного шторма и руках морских разбойников, не знать было истинное лицо океана. Он прекрасно понимал всю наивную романтичность Элизабет, в своей жизни совершившую самое большое прогулку в шлюпке недалеко от берега, да и то в тихую погоду. Однако, по всей видимости, решил, что это плавание как раз послужит лучшим уроком для нее, и надеялся только на его лучший исход. Именно он настоял, чтобы на шкафуте была установлена девятифунтовая пушка на вертлюге, и я, следуя указаниям Ситтона, совершил это приобретение – монтаж пушки закончили буквально пару часов назад.

Мы спустились в кают-компанию и подняли там прощальный тост, после чего, посидев немного, вновь поднялись на палубу.

Блейк пожал мне руку и первым спустился в шлюпку. Отец обнял меня на прощание и вздохнул:

– Береги себя, Ричард. Возвращайся скорее.

После чего спустился следом. Мама долго обнимала меня, не желая отпускать, словно предчувствуя что-то недоброе, и я заметил, что она плачет. Она категорически возражала против того, чтобы Дэнис пошел в плавание с нами, я также не был в восторге от этого, но тот настоял, пригрозив, что сбежит в море все равно, и мы сдались. Мама последней покинула «Октавиус» – отцу пришлось подняться вновь и увести ее в шлюпку практически силой.

– Весла на воду! – крикнул рулевой Пэнтон. – Навались! Р-раз!

Шлюпка, преодолевая волны, медленно пошла к берегу. Рональд и мой отец встали и, подняв руки вверх, прощально помахали нам своими шляпами. Такими я и запомнил их: Блейк – высокий, плечистый, жилистый, с плотно сжатыми на каменном лице губами, и мой отец – сгорбленный, бледный, опиравшийся на трость как на костыль. Мать, сидя на банке, тоже махала нам. Вскоре шлюпка вернулась, и ее подняли на борт. С берега ударила музыка…

– Всем по местам! – крикнул Ситтон. Пронзительно засвистела боцманская дудка, и команда сорвалась с места. Матросы побежали кто на бак, кто на шканцы, полезли по выбленкам на реи.

– Поднять якорь!

– Есть поднять якорь! Якорь чист, сэр!

– Паруса поднять… Брам-шкоты в натяг…

«Октавиус» развернул бушприт к выходу из гавани и, кренясь под ветром, пошел навстречу моему первому в жизни настоящему плаванию.

Дисциплина у Ситтона на судне царила железная – тут сказать было нечего. Ровно в семь утра, как было приказано, вся команда была на борту и ни по кому не было видно даже следа вчерашних возлияний. Мы миновали маяк и, выйдя в Мерси, взяли курс на устье, обходя Уоллоси. Я спустился в каюту, поддерживая за талию Элизабет, – для нее уже было отгорожено в моей каюте специальное помещение. Нас начало уже ощутимо покачивать, и скоро все радостное настроение Элизабет должно было улетучиться, но до этого момента я решил максимально порадовать ее. Каюта была убрана кожаными диванами из дорогих сортов дерева, золотыми канделябрами и столовым хрусталем. Но вместе с тем особых излишеств и роскоши там не было – все соответствовало морскому порядку.

– Фисгармония! – воскликнула она, увидев стоящий в углу каюты инструмент.

– Это есть практически на каждом судне, – ответил я. – Ты будешь играть, как привыкла играть в Блейкли-холле, так что если почувствуешь за время долгого плавания тоску по дому, просто сядь за этот инструмент и наиграй любимую мелодию…

Оставив жену разбираться с вещами, я вышел наверх и, поднявшись на ют, долго и пристально провожал взглядом уходящий берег Беркенхендского мыса – и никак не мог отделаться от навязчивого ощущения, что покидаю Англию навсегда.

«…10 сентября 1761 года мы вышли из устья реки Мерси в Ирландское море и, выйдя в лавировку, взяли курс на Канарские острова. Погода пасмурная, видимость средняя. Дует устойчивый норд-ост…»

ОКТАВИУС. ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Ричард О’Нилл

«15 сентября 1761 года. На горизонте показался остров Мадейра. Видимость отличная. Термометр показывает + 80 °F. Штиль…»

Полная луна стояла высоко над кораблем. Во темноте влажной тропической ночи паруса «Октавиуса» висели на мачтах как мокрые тряпки – над окружающей нас безбрежной поверхностью океана гулял лишь легкий полуночный ветерок, и судно еле двигалось вперед, делая не более двух узлов. Лунный свет потоками врывался через распахнутые окна каюты, озаряя все до мельчайших подробностей. Совершенно обнаженная из-за жары Элизабет, белая и хорошо видимая в нем, играла на фисгармонии, и звуки мелодии, вырываясь из окон каюты, таинственно разносились в тишине над застывшим в полночный час океаном – нигде не было слышно ничего другого, прекратилось даже извечное поскрипывание корпуса. Сопровождаемый мелодией, я вышел на палубу, все еще дышащую от раскалившей ее дневной жары. На всем корабле горели только кормовые фонари – все было видно практически как днем. Двое матросов стояли у борта и удили рыбу, точнее, пытались это делать, так как, судя по всему, клева не было никакого, и один что-то настойчиво втолковывал другому, поддергивая удилище.

– Доброй ночи, господин! – раздался совсем рядом голос Син Бен У: у самых моих ног было распахнутое окно его каюты, где в темноте тлел огонек его трубки. – Не спится?

– Чертовски душная ночь, – ответил я. – И практически полный штиль. Уже часа четыре как на месте топчемся.

– Ваша жена божественно играет, – отозвался китаец. – Я стою и слушаю уже почти час. Хочу, чтобы эта ночь никогда не кончалась. Стоять в лунном свете и слушать эти волшебные звуки…

То ли он и впрямь не был лишен романтики, то ли, по своему обыкновению, льстил, но тут я и сам был на сто процентов согласен с ним. Высоко над нашими головами на марсе виден был впередсмотрящий – судя по всему, это был Флеттинг, я уже успел запомнить в лицо практически всю команду и безошибочно узнавал их издали.

Уже больше недели длилось наше плавание, но погода все это время стояла довольно тихая, и мы всего лишь пару раз попадали в легкий шторм. Элизабет долго страдала от морской болезни, но, возможно, благодаря опеке доктора Ингера мужественно переносила все тяготы этого путешествия и даже мысли не допускала о том, чтобы сойти на берег. Этим она резко отличалась от Дэниса, который через три часа после начала плавания разом потерял свой фанатизм, заблевал весь кубрик и теперь только и мечтал поскорее вернуться в Англию. Теперь этот слюнтяй только жалобно скулил, и я с удовольствием видел, как кто-либо из матросов украдкой поддавал ему хорошенько. Разумеется, жаловаться мне он даже не смел, так как, попробовав сделать это один раз, он очень жалел об этом впоследствии…

Я постучался в каюту Ситтона и, услышав разрешение, вошел. Капитан, сидя за столом в лунном сиянии, ярко озарявшем его каюту, что-то писал в судовом журнале.

– Доброй ночи, сэр, – сказал он. – Скоро должны показаться Канарские острова.

– Канарские острова, – мечтательно повторил я. – Сущий рай, как я слышал…

– Совершенно верно, сэр, – ответил Ситтон, ни на миг не отрываясь от своего занятия. – Однако это испанские владения, а испанцы нас особо не жалуют. Так что останавливаться там не будем – запасов пресной воды хватит нам до Кейптауна…

– Отлично, – сказал я, после чего сразу же приступил к делу, за которым, собственно, и зашел: – Джон, долгое время всех будоражит вопрос о существовании Северо-Западного морского прохода, позволяющего существенно сократить путь из Западной Европы в Восточную Азию – как в нашем случае, из Китая в Англию, без длительного обхода Африканского континента… Этот путь должен лежать через Ледовитый океан по проливам Канадского Арктического архипелага. В настоящее время для судоходства открыт пролив Дейвиса и море Баффина, Гудзонов пролив, Гудзонов залив и бассейн Фокс…

Я показал на карте данные названия одно за другим. Ситтон, отвлекшись от своего занятия, с неподдельным интересом слушал меня.

– Так вот, еще обучаясь в академии, я неоднократно слышал полемики по этому вопросу, и мой отец также много говорил о нем. Баффин вынес вердикт, что никакого прохода не существует и не может существовать, но на нынешний момент очень многие известные в Королевском Географическом Обществе люди оспаривают это мнение, и многие просто уверены, что он допустил ошибку в своих суждениях, – продолжил я. – Я знаю, что еще ни один корабль до сих пор не смог опровергнуть его слова, но только потому, что арктические льды никому не дали это сделать, так как попытки найти проход совершались в неблагоприятное для этого время. И очень многие уверены в существовании этого прохода, так же как уверен в этом я, и согласны, что в условиях летнего сезона, когда проход свободен ото льда, его возможно пройти за один сезон…

Ситтон положил перо на стол и, посмотрев на меня, произнес:

– Теоретически это предприятие представляется вполне осуществимым, но вот на практике, сэр, эта задача еще не выполнялась никем…

В этот момент наш начавшийся было разговор внезапно прервали – с марса раздался тревожный крик, и в ту же секунду на баке забила рында. Ситтон резко выпрямился, вздрогнул и я, прислушиваясь.

– Шквал прямо по курсу, – проревел боцман, с грохотом пробегая мимо по палубе. – Полундра!

Ситтон вскочил, едва не опрокинув стол, и стремглав вылетел из каюты, я опрометью кинулся к выходу следом за ним и в момент вылетел на палубу.

Весь корабль наполнился топотом ног и отборной бранью.

– Убрать паруса! – орал Ситтон. – Задраить люки…

На судно издали надвигался какой-то смутный гул, который стремительно приближался. Выскочившие на палубу люди моментально разделились: одни с ловкостью обезьян полезли на ванты и разбежались по реям; другие бегом рванули, рассыпавшись, по палубе. Кто-то грубо отшвырнул меня с дороги, но я слишком был взволнован в тот момент, чтобы обратить внимание на это.

Стремительно я слетел вниз в свою каюту, крикнул перепуганной Элизабет: «Шквал! Сейчас тряхнет! Держись!» – и ринулся закрывать окна, после чего снова вылетел на палубу. Успел я вовремя – боцман Обсон захлопнул крышку люка прямо за моей спиной. Можно сказать, что я успел выскочить в сужающуюся щель.

– Готовься! – крикнул Ситтон, и в тот же момент резкий порыв ветра обрушился на судно. Лунный свет в секунду померк, в снастях оглушительно засвистело, силой ветра меня едва не сбило с ног, чудом я успел ухватиться за кольцо рым-болта в основании фок-мачты.

«Октавиус» повалило на левый борт, так что вода плеснулась через планширь, потом он снова выпрямился, встал на дыбы – и со всего размаха врезался утлегарем в чудовищный белый гребень огромной волны. Все судно отбросило назад, его вновь положило, теперь уже по самый борт. Целый поток хлынул через нос, прокатившись по баку и шкафуту, сметая с палубы все, что попалось на его пути. Кольцо выскользнуло у меня из рук, я, кувыркаясь и барахтаясь в воде, покатился по палубе, тщетно пытаясь зацепиться хоть за что-то. И меня непременно смыло бы за борт, если бы кто-то не успел схватить меня за шиворот, как котенка за шкирку. Через секунду я клещом вцепился в леер. Шхуна металась во все стороны, словно разъяренная змея, весь корпус трещал и стонал как живой. Нас мотнуло еще пару раз, и все стихло – шквал миновал на судно и, подобно злому демону, понесся сеять смерть и разрушения дальше. Вокруг снова установилась тихая лунная ночь – будто ничего и не было. Только слышно было, как вода с шипеньем и плеском лилась через шпигаты за борт… Через несколько секунд я вздохнул с облегчением: «Пронесло!». На корабле загудел нестройный гул голосов, послышалась приглушенная брань, кое-где прозвучал смех. Ситтон устроил короткую перекличку и, убедившись, что все на месте, сказал:

– Все в порядке, хозяин!

И вполголоса добавил:

– В следующий раз будьте осторожны, вас чуть не смыло за борт…

– Спасибо, – промямлил я и, чтобы скрыть неловкую ситуацию, выкрикнул: – Всей команде без исключения выдать дополнительную порцию рома!

Мои слова были встречены всеобщим одобрением, после чего я, отказавшись от услуг бдительного Ингера и провожаемый насмешливым взглядом Син Бен У (по всей видимости, уже бывавшего в подобных переделках), спустился в каюту. Элизабет, сидя на кровати и прижимая к груди платье, расширенными глазами смотрела на меня.

– Что это было? – спросила она со страхом. – Так начало бросать, и все посыпалось вокруг…

– Шквал, – ответил я. – Внезапно налетел шквал. Но все миновало, и мы в полном порядке. Вот что такое океан, дорогая, – нрав его крайне коварен.

Элизабет облегченно вздохнула, и я, присев на кровать, обнял ее…

После этого ночного происшествия никаких особых казусов больше не приключалось, хотя признаюсь, что даже ливерпульская буря показалась мне пустяком по сравнению с этими страшными мгновениями. Все мои былые познания, полученные за время так и не завершенного обучения, развеялись как дым: я наглядно убедился, насколько белую ворону представлял я из себя по сравнению даже с судовым врачом. Ситтона я теперь слушался беспрекословно – корабль был полностью вверен ему, и я подписывал не глядя все предъявляемые мне сметы расходов по плаванию. Он никак не злоупотреблял этим. Средних лет, невысокого роста, с мягкими чертами лица, этот человек редко повышал голос при разговоре и на первый взгляд совершенно не соответствовал своей профессии, походя больше всего на священника или пастора. Про него говорили, что он и в самом деле вырос в семье священнослужителя, и это несомненно отложило отпечаток на его манеры и поведение – он был несколько замкнут и не лишен причуд. Однако грамотности и решительности в морском деле ему было не занимать – эпизод со шквалом только лишний раз доказал это.

Полной противоположностью ему был Метью – высоченный, худой и узкоплечий, этот молодчик являл собой словно лицо команды: невежественный, чрезвычайно вспыльчивый, он признавал только силу авторитета рангов, отчего дня не бывало, чтобы он не поссорился с кем-то из матросов.

Берроу же был чрезвычайно словоохотлив и, несмотря на свой преклонный возраст, мог без устали болтать все двадцать четыре часа в сутки, перескакивая с темы на тему. Однако при этом он был весьма обидчив и отличался злопамятностью, так что особой любовью не пользовался ни у кого, в том числе и у меня. Впрочем, несмотря ни на что, на борту царила атмосфера слаженности и взаимопонимания, так что наше плавание проходило без всяких эксцессов. Раза три или четыре видели мы вдали паруса, и один раз я даже рассмотрел в свою подзорную трубу высокий корпус испанского галеона, что совсем не обрадовало меня.

«…19 сентября 1761 года. В виду судна показались Канарские острова. Погода стоит ясная, видимость отличная. Полный штиль…»

Миновав Канарские острова, мы направились к берегу Африки, вдоль которого потом и шли, взяв курс к мысу Доброй Надежды. Солнце днем жарило нещадно: палуба раскалялась так, что ее приходилось время от времени окатывать водой, смола выступала и пузырилась в щелях настила, прилипая к ногам. Дул довольно устойчивый зюйд-ост, ночью сменявшийся феном, частенько несшим звенящие песчинки из Сахары, которые наметало в углы и открытые окна. Стоя в тени кливера на носу или забравшись на грот, я много часов подряд поначалу наблюдал в подзорную трубу африканский берег, где никогда не бывал и о котором слышал столько историй и легенд. Но скоро я оставил это занятие и вернулся к вопросу о Северо-Западном проходе, которым и занимался вплоть до самого Кейптауна, советуясь то с Ситтоном, то с Берроу, то с кем-либо из команды.

Элизабет плохо переносила жару – целыми днями она лежала на койке, потеряв аппетит, и сильно похудела. Ингер каждые два часа навещал ее, и в этом отношении я был спокоен полностью. Син Бен У целыми днями не выходил из каюты (жара ему также была не по душе), и скурил столько опиума, что я всерьез стал опасаться за его рассудок. Дэнис же, наоборот, был чертовски рад жаре – почернев на солнце как настоящий африканец, он работал на палубе, часто напевая какую-то песенку, и было видно, что он уже вполне освоился на борту. На баке свободные от вахты матросы под палящим солнцем напропалую дулись в кости, курили трубки возле специальных бочек с водой или ловили рыбу. Ситтон раз в день приказывал опускать в воду парус для купания, так как здешние воды просто кишели акулами и плавать в открытом море было весьма рисковым занятием. Я сам несколько раз наблюдал их плавники в непосредственной близости от судна. В один из дней Метью удалось-таки подцепить одну из них и совместными усилиями вытащить на палубу. Это была небольшая метровая мако – одна из самых агрессивных и непредсказуемых представительниц этого семейства. Она яростно билась на палубе и вцепилась мертвой хваткой в гандшпуг, которым потчевал ее Метью, пока наконец аккуратно подскочивший к ней Обсон не вогнал топор ей в голову. Рыбу потрошили тут же, прямо на палубе, вырезая челюсти и плавники, и от этого пошло такое мерзкое зловоние, что я с отвращением удалился от этого зрелища – и был несказанно рад, когда растерзанные останки наконец выбросили за борт…

«21 сентября 1761 года. Пересекли экватор. По этому поводу на палубе был устроен традиционный праздник. Были подвергнуты ритуальному окунанию в бочку с водой Р. О’Нилл, каютный юнга Дэнис О’Нилл и Элизабет О’Нилл, чем последняя осталась очень недовольна. Погода солнечная, ветер встречный. Идем в лавировку…»

По почти сразу же сложившейся традиции я, Элизабет и Ситтон трапезничали вместе, если, конечно, не случалось какого-либо аврала. Так было и в этот раз, когда с марса раздался долгожданный крик: «Земля!»

Мы сразу же прервали свой завтрак. Ситтон мгновенно подошел к карте, взглянул на компас, сделал несколько отметок на карте и пошел наверх. Я отодвинул недоеденный пудинг и, сказав Элизабет: «Я на секунду, дорогая!», почти бегом поднялся по трапу следом за Джоном.

Яркое солнце, заливавшее палубу, нестерпимо ударило мне в глаза, и я зажмурился, отгоняя яркие блики. Потом поднялся на ют, где Ситтон, стоя возле рулевого, смотрел в подзорную трубу на горизонт.

– Кейптаун, сэр, – сказал он, обращаясь ко мне. – Через полтора часа мы будем на месте.

Дул сильный фордевинд, и корабль, рассекая форштевнем изумрудно-зеленые волны, на всех парусах стремительно несся к берегу. «Октавиус» действительно отличался быстроходностью – под брамселями мы без труда обошли также идущий под всеми парусами на расстоянии мили от нас голландский бриг, который, судя по осадке, не был тяжело нагружен и шел тем же курсом.

– Поворот три градуса на ост-зюйд-ост, – приказал Ситтон. – Боцман, свистать всех наверх!

Я спустился в каюту и, сев за стол, продолжил неторопливо заканчивать завтрак.

– Дорогая, мы прибываем в Африку, – сказал я, делая глоток ароматного кофе. – Через час мы будем в Кейптауне!

– Какое счастье! – радостно вздохнула она. – Наконец-то я ступлю на твердую землю. А то уже, честно признаться, это судно стало словно тюрьма. Каждый день – одни и те же лица и эта водная пустыня вокруг. Все начинает просто раздражать, ты уже не обижайся…

Я ничего не ответил ей, но про себя отметил, что в этот раз, пожалуй, без слов согласен с ней.

«…на горизонте появился мыс Доброй Надежды. Держим курс на Кейптаун…»

Кейптаун

«25 ноября 1761 года. Наш корабль бросил якорь на рейде Кейптауна. Баковый матрос Гаррис Бриггс получил легкую травму от удара головой об юферс. Корабельный врач Стивен Ингер оказал пострадавшему необходимую помощь. Никаких серьезных происшествий за время плавания не произошло…»

В раскаленном мареве, стоявшем над гаванью, высился целый лес мачт разнообразных судов, стоявших на якорях, среди которых совершенно затерялась наша шхуна. Над городом в нагретом, словно в духовке, воздухе дрожали далекие очертания Столовой горы, все окна в каюте были распахнуты настежь. Суда стояли чуть ли не борт о борт друг с другом, и казалось, что с нашего корабля можно было запросто перепрыгнуть на борт стоящего по соседству с нами голландского флейта. На всех палубах мелькали люди, сверкали под солнцем медные детали оснастки, на поверхности воды сияли ослепительные блики, высоко в паутине снастей, словно мухи, двигались туда-сюда черные фигуры матросов. В безветрии флаги многих стран мира, сникнув, висели на мачтах пестрыми полотнищами. Жара, отражаясь от водной глади и нагретой палубы, обволакивала со всех сторон, словно ватное одеяло, – прохладой не веяло даже от пропыленной зелени пальм, окаймляющих берег. Вся набережная находилась в бесконечном движении – создавалось впечатление, что варился, кипя, какой-то невиданный суп из всех красок и национальностей: негры, голландцы, малайцы…

Вокруг царил, после тишины многодневного морского похода опьяняюще лаская слух, гулкий гвалт криков, скрипа, стуков и звона – на пристанях сновали толпы чернокожих носильщиков, перетаскивая по шатким сходням в глубокие распахнутые трюмы флейтов горы всевозможных мешков, ящиков, тюков. Тут же на пристани можно было встретить голландского купца первой гильдии, чинно идущего по каким-то делам в сопровождении готтентота-слуги; проворно снующих арабских торговцев или отчаянно спорящих между собой до хрипоты желтолицых надсмотрщиков. Здесь же невозмутимый чернокожий точильщик, стоящий под легким тростниковым навесом, окруженный устрашающего вида ножами и мачете, вертел ногой педаль своего колеса, с визгом и искрами проводя по вращающемуся камню кривым лезвием сабли. Нищие, дремлющие под сенью пальм; бродячий сапожник с короткой трубкой в зубах; знатный вельможа – вероятно, какой-то местный князек в ярких национальных одеждах, важно шествующий под огромным опахалом, которое нес за ним почтительно семенящий слуга…

В первый же день прибытия мы пришвартовавшись, пополнили запас провианта и воды, после чего отошли на рейд и встали на якоре. Отдав приказ: «Команде сойти на берег», я, сев в одну из шлюпок с Дэнисом и Элизабет, также покинул борт «Октавиуса». Син Бен У отправился на берег вместе с нами, по всей вероятности, решать какие-то свои делишки, и вскоре растворился в кипящем котле этого царства Голландской Ост-Индской компании…

Набережная с первого взгляда произвела на меня донельзя отталкивающее впечатление. Своими грязными и весьма мрачными портовыми сооружениями она напомнила мне ливерпульские трущобы. Сам Кейптаун был сборищем полнейших противоречий, которые меж тем чудным образом прекрасно уживались здесь: по-европейски христианизированный – но полный мусульман, с голландским стилем и обычаями – и в тоже время чисто африканскими манерами, царящими там. Это место было почти самой южной точкой Африки, где росли пальмы и кактусы, и тут же обитали удивительные животные, родной средой которых были ледяные полярные воды…

Однако я был немного разочарован подобным видом этого континента, о котором столько читал и слышал, представляя в воображении черных бушменов с копьями, преследовавших рычащего льва в жаркой саванне; эфиопов, ведущих караваны верблюдов по бескрайним пескам Сахары; чудовищного страшнолицего деревянного идола в болотах Анголы, которому в давние времена приносили человеческие жертвы…

Однако это был лишь крохотный клочок Африки, и в недалеком будущем я хотел войти на «Октавиусе» в устье Нила, дабы потом пройти через всю Африку от Египта до Кении и Танзании в озеро Виктория.

Сначала мы хотели совершить длительное путешествие на вершину Столовой горы, чтобы полюбоваться оттуда видом на Фалс-Бей и весь Капский полуостров, но в итоге ограничились лишь прогулкой до Кейп-Пойнта. Там, стоя на самом краю земли, мы, обдуваемые легким ветерком, долго смотрели на простиравшуюся перед нами бескрайнюю гладь океана, сверкавшую под лучами солнца. Внизу под нами у подножья отвесной скалы прибой с гулом и пеной перекатывался через черные камни. Падение вниз с такой высоты означало верную смерть…

– Видишь, вон там, – я указал рукой, взяв Элизабет за плечо, – море словно небольшим полукругом вдается в берег?

– Да, – ответила она, прищурив глаза от солнца. – Будто маленькая лагуна.

– Это Ложная бухта, – ответил я. – Семьдесят лет назад некий голландский капитан Филлип ван дер Деккен пытался в шторм обогнуть мыс Доброй Надежды. Штурман принял это место за бухту и предложил идти туда, чтобы укрыться от непогоды, но капитан застрелил его и сказал, что ничто не сможет ему помешать обойти мыс Доброй Надежды, чем навлек на свое судно проклятье. С тех пор во время шторма здесь появляется призрак его корабля, «Летучего Голландца», и кто увидит его, тот умрет.

Выдержав страшную паузу, я посмотрел на Элизабет, ожидая увидеть испуг на ее лице, однако она только недоуменно пожала плечами. Как дочь моряка она, оказывается, также знала эту легенду, только на этот счет у нее был свой вариант.

– Глупости ты говоришь, – ответила Элизабет, откинув с лица развевавшиеся от ветра волосы. – «Летучий Голландец» огибал мыс Горн в Америке, а не в Африке. И капитана звали Хендрик ван дер Хел, который во время шторма никак не мог обогнуть мыс Горн. При этом он страшно богохульствовал, чем навлек на себя гнев Божий, и с тех пор вечно скитается по морям…

Мы сначала даже поспорили по поводу страшного корабля, а потом поругались – и в итоге окончательно поссорились, оставшись каждый при своем. Так что, потолкавшись с полчаса по овощной площади и купив каких-то невиданных фруктов, мы отбыли обратно на «Октавиус». Там спор вспыхнул с новой силой, ибо я привлек к нему Берроу, но на сторону Элизабет немедленно встал Метью, и вскоре между ними едва не приключилась потасовка.

Один только Ситтон не участвовал в этой полемике, в ответ на мой вопрос пожав плечами и удивившись, как только образованные люди могут верить в подобную чушь…

Вечерело, и жара потихоньку стала спадать на нет, с моря подул прохладный ветерок, раскачавший на мачте обвисшее полотно британского флага. Элизабет вновь уселась за фисгармонию, Дэнис исчез в кубрике. Я же, пропустив стакан рома, вновь уселся за карту Ледовитого Океана, полностью углубившись в ее изучение…

Поздним вечером Ситтон, Метью и Берроу сидели в жаркой духоте моей каюты на очередном совете, касавшемся возможности возвращения «Октавиуса» из Китая обратно в Англию не через длительное плавание в обход Африки, а по новому, доселе неизведанному пути через Северо-Западный морской проход.

Эта идея, как я уже говорил раньше, пришла мне в голову почти с самого начала плавания. С самого момента приобретения шхуны я знал, что Ситтон имел большой опыт в хождении во льдах – он часто бывал в проливе Ланкастера и довольно хорошо знал эти места. Именно он в наших частых беседах за обеденным столом и заставил меня загореться этой идеей, вскользь упомянув, как выгоден будет этот путь для торговых связей Англии и какие почести ждут смельчака, что первым пройдет через это опасное и непредсказуемое место. Об этом я уже и раньше много слышал, но только слова Ситтона подхлестнули к возникновению у меня этого намерения, которое я захотел осуществить именно в этом плавании, когда корабль окажется не слишком далеко от этого места. И я, тщательно подумав некоторое время, решил подойти к нему с этой идеей.

Шквал прервал начало нашего первого разговора на эту тему, который, правда, продолжился в скором времени и в итоге принес хорошие результаты. Сначала Ситтон отнесся к моим словам довольно скептически и даже несколько иронично, но, видя, что я настроен серьезно, немного погодя признался, что пройти через Северо-Западный морской проход было его давнишней мечтой, которую он лелеял уже много лет. Частенько ему доводилось бывать уже в этом проходе (ходил туда он не только на «Октавиусе»), причем, по его словам, несколько раз именно в то самое благоприятное летнее время, когда проход был свободен от льда, но мечте его до сих пор так и не суждено было сбыться. Собственного судна Ситтон никогда не имел, и, несмотря на все его аргументы, подкрепленные существенными навигационными фактами, сведениями из лоции и идеальными погодными условиями, ни один из хозяев судов, на которых он ходил, так и не решился форсировать это коварное место, предпочитая идти в Азию долгим, но проверенным путем в обход Африки. Снарядить собственную экспедицию он, по понятным причинам, также не мог.

Ситтон уже и сам было потерял веру в осуществление своей мечты первопроходца, но как раз в моем лице ему неожиданно подвернулся этот шанс. Мне повезло гораздо больше, чем я мог представить: оказалось, что большая часть команды имела опыт ледового хождения, а Берроу был не просто штурманом, а ледовым штурманом. Этот человек оказался настоящей находкой – мало того что он много лет ходил вместе с Ситтоном к Аляске, в молодости он также несколько лет был на службе у русских на Камчатке и несколько раз, по сути дела, оказывался с другой стороны прохода. Берроу абсолютно разделял мнение капитана о возможности в определенное время без особых проблем пройти через Северо-Западный проход. Берроу открыто поднял на смех мои познания в этом вопросе, продемонстрировав в ответ свои расчеты, чем отбил у меня всяческое желание хоть в чем-то возражать ему. Однако, несмотря ни на что, он также разделял мою точку зрения и готов был поддержать мою идею.

Но совершенно противоположного мнения был Метью. С Ситтоном он ходил меньше года, однако за плечами имел колоссальный опыт ледовых походов, так как в свое время сам был капитаном китобойного судна и почти постоянно ходил от берегов Канады именно в эти места. В существовании самого прохода он даже не сомневался, так как судил об этом не только по карте течений, но и по миграции китовых, а также некоторых видов морских животных и рыб. Однако твердо был уверен, что только сумасшедшие могут надеяться пройти это «проклятое всеми богами место». Их корабль затерло и раздавило льдами в заливе Дейвиса, и только по счастливому стечению обстоятельств большинству команды, как и ему, удалось вернуться на родину. Поэтому он прямо сказал, что его трижды никчемная жизнь представляет особую ценность для него самого, а потому он туда носа больше не сунет, что посоветовал делать и нам.

Мы не менее десяти раз собирались на обсуждения этого вопроса за время плавания к Кейптауну и до сих пор не могли найти общего решения. Метью был категоричен в своем убеждении, Ситтон и Берроу явно разделяли мое мнение, но прийти к общему знаменателю мы почему-то так и не смогли. Возникающие по ходу дела вопросы в итоге находили решение, но практически сразу же порождали другие, на которые также нужно было искать ответы. Ситтон уверял, что шхуна вполне пригодна для совершения этого плавания и сможет принять на борт все необходимые запасы и снаряжение. «Октавиус» имел специальную усиленную обшивку, предназначенную для хождения во льдах: металлический киль и форштевень, дублированные дубовые шпангоуты, способные выдерживать сильное давление, а также особые обводы, отличающие его от большинства других шхун этого класса. Эти особенности конструкции Ситтон показывал на чертежах самого «Октавиуса», утверждая, что прежний хозяин, Адамс, специально заказал на Беркенхендских верфях шхуну, предназначенную именно для хождения во льдах. Адамс занимался торговлей с Россией, поэтому, работая у него, Ситтон несколько раз ходил именно на Чукотку, и кому, как не ему, лучше всего было знать качества этого судна в полярных условиях. Берроу просчитал, что если мы не будем надолго останавливаться в Китае, то сумеем как раз подойти к проходу в самое благоприятное время для его форсирования. Однако Метью и в этот раз был настроен категорично.

– Сэр, – сказал он мне со сдержанной вежливостью. – Вы отправляетесь не на увеселительную прогулку, а в полярные моря, где господствуют низкие температуры и любой, даже незначительный просчет может стоить жизни вам и вашему кораблю. И вы должны понимать это лучше всех, особенно если учесть ваш личный мореходный опыт, который, простите за прямоту, сэр, равен абсолютному нулю. К тому же команда разбежится кто куда, когда узнает о вашем решении, где вы тогда найдете людей, имеющих необходимый опыт.

– Метью, – спокойно ответил я ему, – я хорошо заплачу каждому участнику этого похода и уверен, что когда я обозначу сумму, то желающих сойти на берег будет крайне мало. Вы представляете, какая слава ждет нас потом, когда мы нанесем на карту этот проход и представим ее в Британское Адмиралтейство. Да вы будете купаться в деньгах всю свою оставшуюся жизнь!

– Не занимайтесь ерундой! – в сердцах сказал Метью, пыхнув трубкой. – Если вы задумали покорять арктические воды, то снарядите для этого специальную экспедицию, а не тащитесь туда с бухты-барахты на малоподготовленном для этой цели корабле, да к тому же еще и с полным трюмом товара. Для этого нам нужно вернуться обратно в Англию, и причем по обычному пути, как пришли сюда. Да, это будет чуть ли не в два раза дольше – зато надежнее. А там уже можно снарядиться как следует, и еще лучше будет, если вы прихватите с собой пару ученых голов с Кембриджа…

– Мы же не собираемся, черт, возьми, досконально исследовать эти места! – сказал Берроу. – Мы всего лишь должны проскочить по проходу с максимально возможной скоростью, к тому же в самые сжатые временные рамки. На карте мы только по мере возможности обозначим неизведанные ранее острова, если таковые, конечно, попадутся нам на пути…

– А соваться туда наобум – все равно что самому лезть в собой же связанную петлю! – Метью ожесточенно махнул в воздухе рукой. – Сколько судов погибло в том проклятом лабиринте – одному господу богу известно только…

Он сердито выбил золу из трубки в пепельницу и налил себе рому.

– Сэр, – сказал он, поднимая стакан, – за ваше благоразумие!

На том наше собрание и завершилось, причем, как всегда, непринятием никакого определенного решения. Несмотря на все возражения и аргументы, выдвигаемые Метью, Ситтон и Берроу не имели ничего против моего плана – но на том все и заканчивалось. Оба они горячо соглашались со мной, но при этом не проявляли и десятой доли нужной решительности. А для этого дела нужна была только сплоченность команды, подкрепленная неимоверной верой в успех нашего предприятия – тут явно нужен был некий стимул посильнее, чем все мои убеждения.

Метью и Берроу вышли, в каюте остались только я и Ситтон.

– Чертовы прохиндеи! – со злобой в голосе сказал Джон (так он всегда величал голландцев). – Только увидев, что мы англичане, содрали с нас за провиант втридорога! Воистину, сэр, эта вода, что сейчас в наших бочках, золотая!

С этими словами он бросил ко мне на стол товарные накладные:

– Вот, полюбуйтесь!

Я махнул рукой, даже не взглянув на них, и, подойдя к раскрытому кормовому окну, неподвижно уставился на постепенно исчезавшие в сгущающейся ночи далекие очертания стен форта Доброй Надежды. До нас донеслось далекое заунывное пение муэдзинов с минаретов окрестных мечетей, призывавшее правоверных к вечерней молитве. На всей набережной зажигались тысячи огней – жизнь клокотала тут и днем и ночью, и казалось, что этот город не спит никогда.

– Глупо было бы ожидать здесь какого-либо другого приема, – произнес я через минуту. – Да, Голландская Ост-Индская компания захватила себе поистине златоносную точку. Надеюсь, что Британия не слишком долго будет терпеть это положение вещей!

– Да, сэр, – отозвался Ситтон. – Эта гавань в самом деле имеет стратегическое значение…

– Пока мы не открыли Северо-Западный морской путь, – перебил я его. – Мне нравится, что вы, как никто другой, понимаете всю важность нашего предстоящего открытия. И, клянусь громом, оно должно быть сделано англичанами! Хотя я считаю, что и эта точка должна быть под контролем Объединенного Королевства.

– Не только вы один, сэр, – ответил Ситтон. – Мне кажется, что голландцам недолго осталось здесь управлять. Во всяком случае, я еще надеюсь воочию узреть этот момент, когда в Кейптауне будет база Британской Ост-Индской компании.

На том наш разговор и кончился. На следующий день по полудню мы отплыли – и специально по моему приказу прошлись вдоль побережья, дабы показать Элизабет колонию африканских чернолапых пингвинов. Эти небольшие, но очень быстрые птицы, целыми стаями проворно прыгающие с береговых камней в воду, вызвали у нее сущий восторг и огромное изумление. Стоя на баке в развевающемся на ветру платье, она, раскрасневшись, смотрела на них в подзорную трубу. Ее можно было легко понять: пингвины – и в жаркой Африке?! Однако для меня этот факт не был особой новостью – холодное Бенгальское течение, омывавшее Боулдерс-Бич, создавало все условия для их обитания.

После этого мы развернулись и взяли курс на главный пункт нашего путешествия – Гуанчжоу. Но как только мы вышли из Кейптауна, уже через сутки погода начала резко меняться в худшую сторону – «Октавиус» попал в полосу штормов, становившихся с каждым разом все круче и злее. Несмотря на то что согласие по поводу нашего арктического похода так и не было достигнуто, я приказал Ситтону вести корабль согласно графику, составленному Берроу, и лично контролировал его, сверяясь ежедневно по календарю и стараясь не отставать ни на сутки. Однако полоса погодных препятствий уже отбросила нас на двое суток назад, и, хотя во временный буфер мы укладывались, это очень волновало меня – до Гуанчжоу оставалось еще больше полпути. Нам предстояло пересечь Индийский океан.

«27 ноября 1761 года. Вышли из Кейптауна. Погода стоит штормовая – сила ветра не меньше четырех баллов, на гребнях волн белые барашки. Идем в лавировку. Видимость плохая. Держим курс на Большие Зондские острова…»

Гуанчжоу

«14 января 1762 года. Сделали остановку на острове Ява, где были пополнены запасы пресной воды и провианта. Матрос Стенли Менсон за нарушение дисциплины на берегу был подвергнут наказанию в карцере на трое суток. Держим курс на Филиппинские острова. Погода тихая, видимость ясная…»

По мере приближения к Поднебесной окружающий морской пейзаж стал разительно меняться с каждым днем. Изменился цвет воды, неба, и восход солнца стал совсем другим – более насыщенным ярким светом, торжественно освещающим облака на небесном своде. В тот день, когда мы должны были прибыть, я с раннего утра вышел на палубу и в подзорную трубу долго рассматривал горизонт, надеясь увидеть эту загадочную землю. Дул фордевинд, и судно довольно резво двигалось вперед, делая не менее четырнадцати узлов. Вокруг стали появляться птицы – это говорило о приближении берега, в полдень мы миновали маленькую группу островов, на одном из которых возвышалась остроконечная крыша какого-то дацана.

Вскоре навстречу стали попадаться рыбачьи джонки – сначала по одной, по две, потом небольшими группами и под конец целыми армадами. Находившиеся в них люди в традиционных китайских остроконечных конусных шляпах и просторных холщовых, часто залатанных одеяниях издали внимательно провожали взглядами наш корабль с гордо реющим на ветру британским флагом. Одни тянули сети, вываливая из них на палубу рыбу, другие, стоя на мелководье, что-то вылавливали из-за борта – вероятно, охотились на крабов или собирали моллюсков. Весь горизонт, словно каплями, был усеян светлыми пятнами их парусов, среди которых часто возвышались паруса крупных кораблей, идущих, так же как и мы, к Кантону или держащих встречный курс в открытое море.

В два часа после полудня с марса раздался крик: «Земля!» – и вскоре мы уже невооруженным глазом могли различить вдали синие очертания гористого берега. Количество рыбацких лодок существенно увеличилось, и вскоре Ситтон приказал убавить парусов, дабы избежать случайного столкновения с ними. Син Бен У, завидев берег, изменился в мгновение ока. Извечная сладкая улыбка исчезла с его лица, исчезли и заискивающие манеры, уступив место холодной спеси – даже походка его стала медлительной и степенной, как и полагается императорскому чиновнику. Свысока поглядывая на нас, он беспрестанно (хотя было совсем не жарко) обмахивался веером и тонким и пронзительным голосом часто кричал на своих слуг. Не то что матросы нашей команды, даже я сам почувствовал себя как-то неловко и старался лишний раз не пересекать ему дорогу.

– Повесьте это на фок, – приказным тоном сказал он Ситтону, показав мне какой-то вытащенный из-за пазухи яркий флаг или вымпел. – Это знак того, что на борту присутствует государственная персона из кабинета Его Императорского Величества. И снимите мешок с бушприта, здесь он уже вам не понадобится.

Поднявшись на ют, он встал возле Ситтона и принялся делать какие-то указания рулевому, показывая капитану рукой в сторону берега, вероятно, указывая фарватер. Приблизившись к берегу, мы взяли на траверз устье Сицзян и, зарифив брамселя, начали выходить на створ. Скоро стали четко видны раскиданные по берегу многочисленные рыбачьи деревни; буйные заросли деревьев, идущих от прибрежной линии до самого подножия гор Байюньшань, живописными вершинами возвышающихся над морем; лагуна реки с диковинным столбом створного знака на крохотном каменном островке, судя по всему, служившим своего рода маяком.

Миновав входной знак, мы вошли в устье и двинулись вверх по реке против течения, которое в этом месте было довольно сильным. Впереди на расстоянии пяти кабельтовых шло негоциантское судно, навстречу нам сплавлялись к морю вереницы барок, связки плотов и небольшие гребные суда. Вдоль всего берега потянулись обширные рисовые поля, на которых чернели фигуры крестьян, стоявших по колено в воде; заросли тростника, травяные болота; фанзы; хижины с остроносыми крышами; кое-где на склонах гор возвышались, сверкая медью, башни ступенчатых пагод.

Большую часть дня мы петляли по широкому руслу реки, прежде чем перед нами открылись постройки Кантона, в бесчисленном количестве облепившие берег и уходящие вдаль от него. Гавань напоминала бассейн торговца живой рыбой: множество разнообразных судов от одномачтовых люггеров до плавучих громад негоциантских кораблей стояло на рейде в ожидании. Между ними туда и сюда сновали корабельные шлюпки, длинные лодки перевозчиков с высоким навесом на бамбуковых стойках, барки плавучих торговцев, вельботы.

На пристанях и доках невозможно было пролезть и мухе – настолько плотно стояли вдоль берегов пришвартованные суда, некоторые в два, а то и в три ряда. В основном это были китайские грузовые и рыболовные суда. Изредка попадались стоящие особняком роскошно отделанные корабли каких-то местных сановников, больше напоминавшие плавучие дворцы. Непрерывное движение было всюду: на воде, на суше, на пристанях и палубах – казалось, что здесь вертится какое-то яркое колесо, настолько огромное обилие красок присутствовало тут – жизнь кипела, как лава в кратере вулкана. Сотни тысяч людей, одновременно выполняя сотни тысяч разнообразных дел и действий, были участниками этого единого процесса, затянувшего в свои недра уже и нас.

Син Бен У уже принял на себя полное руководство судном (хотя сейчас ему никто не противился, и я в первую очередь) и показал Ситтону направление. Минут через пятнадцать мы уже входили в док, где, как я сразу понял, было загодя расчищено свободное место для нас. Пока Ситтон занимался швартовкой, китаец подошел ко мне.

– С прибытием, господин, – произнес он с явным акцентом, чего за ним раньше никак не наблюдалось. – Прикажите приготовиться к выгрузке товара…

– Открыть порты, отдраить трюмные люки, – приказал я, глядя, как на берег наводят грузовые сходни. – Господин Син Бен У, где ваш товар?

– Прибудет через час, – ответил китаец. – Предлагаю вам с вашей очаровательнейшей супругой подняться на борт моего корабля. По случаю прибытия я даю торжественный обед. Госпожа Блейк, я надеюсь, что вы сегодня окажете нам маленькую услугу и подарите нашему слуху хоть чуть-чуть вашей божественной игры на фисгармонии…

Элизабет зарделась, кусая губы в улыбке. Не смог не улыбнуться и я:

– Мы с удовольствием принимаем ваше приглашение, господин Син Бен У, и будем у вас на борту сразу же после прибытия вашего товара. А сейчас предлагаю спуститься ко мне в каюту и выпить старого доброго хереса за наше плавание…

Через полчаса Син Бен У поманил меня на палубу, где указал на пристань со словами:

– Ваш товар прибыл, сэр О’Нилл…

И в самом деле, у самой стенки дока стояло четыре повозки, крытые соломой. Я удивленно посмотрел на Син Бен У – этого товара не хватило бы и на четверть трюма. Тот хитро улыбнулся и знаком показал мне спуститься вниз, дабы посмотреть товар. Я откинул солому и обомлел: это был шелк с императорских мануфактур – необычайно дорогой и редкий товар, который стоил в Европе сумасшедшие деньги и являлся крайней редкостью.

– Подарок вам и вашей очаровательной жене за ее прекрасную игру. Вот почему это все подвезли прямо перед погрузкой, – сказал сзади Син Бен У. – Очень надеюсь, что леди Элизабет сегодня вновь порадует нас своим непревзойденным мастерством… Остальной товар уже на доковых складах, все согласно спискам. Желаете осмотреть?

Я кивнул – и через полчаса уже вновь поднялся на борт «Октавиуса».

– Начать погрузку, – приказал я Ситтону, но китаец жестом оборвал меня.

– Отпустите команду на берег, – сказал он. – Мои люди сделают все – они знают свое дело. А нас ожидает торжественный обед.

Действительно, на пристани возле повозок уже собралась целая толпа носильщиков, стоявших в ожидании приказа. Пока я отдавал необходимые распоряжения Ситтону, погрузка началась, и с невероятной скоростью взад и вперед забегали по сходням люди, заполняя трюмы «Октавиуса» мешками, ящиками и тюками. Мы только и успели сойти с бота на пристань, как уже отъехала прочь первая опустевшая повозка – такой скорости работы я еще не видел нигде и не успевал поражаться всему, что видел.

Как оказалось, корабль Син Бен У был пришвартован совсем рядом с «Октавиусом», и, скорее всего, нас уже давно ожидали тут. Судно Син Бен У представляло собой нечто среднее между огромным ларцом искусной работы резчика по дереву и Ноевым ковчегом. Представьте себе огромную пузатую барку с украшенным скалящим пасть драконом носом, на которой возвышался громадный, протянувшийся почти на всю длину барки дом с арочными проходами, галереями с ажурными решетками и длинной островерхой крышей. По всем четырем стенам надстройки стояли золоченые статуи богов, на корме возвышалась прямоугольная башня, по всей видимости, игравшая роль юта.

Это было чрезвычайно громоздкая и неповоротливая посудина, предназначенная только для хождения по реке или внутренним водным системам, – хороший шторм в открытом море растрепал бы ее в считанные часы. По всей видимости, эта махина приводилась в движение только силами гребцов, располагавшихся, судя по всему, на нижней палубе, хотя вполне возможно, что на ней ставили и мачту с парусом, позволявшим этому сооружению ходить по ветру. Нечто подобное я видел в Голландии, а именно плавучие дома-барки, которыми изобилуют амстердамские каналы. Но они ни в какое сравнение не могли идти с кораблем Син Бен У ни по размерам, ни уж тем более по убранству. Я уже не раз слышал, что подобные суда-дворцы были в большой моде у китайских мандаринов, гуаней и просто богатых сановников со времен глубокой древности. Интересно было бы увидеть императорский корабль – наверное, это был настоящий плавучий город.

Мы с Элизабет с неподдельным интересом разглядывали это причудливое сооружение, в окнах и на палубе которого без конца мелькали десятки людей. Сверху бесшумно опустилась огромная лестница, покрытая красным ковром. По ней мы, следуя за чинно шагавшим хозяином, поднялись на борт, где нас уже ожидала целая орава облаченных в яркие национальные одежды слуг, склонившихся перед нами в церемониальном поклоне. Нас, чуть ли не подхватив под руки, повели вдоль палубы этого диковинного судна-дворца. Признаюсь, что на обед к китайцу я шел с большой неохотой в душе. Честно говоря, я с куда большим удовольствием отобедал бы из общего матросского котла на «Октавиусе», чем познакомил бы свой европейский желудок с особенностями китайской кухни, от жутких подробностей о которой либо бросало в дрожь, либо напрочь отпадал аппетит.

Сам я, по счастью, не был знаком с нею, однако впечатлений от рассказов тех, кто побывал на подобных обедах, получил множество. Самым безобидным из них был рассказ Ситтона: он, несколько лет назад будучи в этом же самом Гуанчжоу, рискнул заказать себе в одном из портовых заведений морской деликатес – каракатицу. Та, по его словам, была очень красиво сервирована, но жесткостью и вкусом напоминала вареную свиную кожу, а на следующий день ему казалось, что она ожила внутри него и шевелила своими щупальцами… Метью, которому также посчастливилось попасть в одно из похожих заведений, был более категоричен и подробен в деталях, рассказав, что мясные блюда у них совершенно пресные и безвкусные, зато овощные гарниры, подаваемые к ним, приправлены такими специями, что после этого у него «еще долго жгло задницу». Но самые жуткие вещи рассказывал боцман Обсон, в неимоверных красках размалевывая жареных тараканов и кузнечиков, живых змей, сырые обезьяньи мозги и прочую отвратительную мерзость, от одного представления которой тошнота подкатывала к горлу.

Однако отказаться от этого мероприятия было бы чрезвычайно невежливо и даже оскорбительно, так что пришлось, скрепя сердце, тащить себя туда просто за волосы. Элизабет и Дэнис уже вышли из гостевой и, сопровождаемые привратниками, направились к столовой. Слуги с поклонами распахнули перед нами золоченые ажурные двери, и мы вступили в большую столовую залу. Там уже были накрыты столы, возле которых стояли позолоченные кресла, посреди зала из круглой чаши бил вверх небольшой фонтан, от пестроты и чисто восточной роскоши рябило в глазах. За столами сидело уже довольно много народу, очевидно, сослуживцев или деловых партнеров Син Бен У – все они были китайцами и все были облачены в разноцветные национальные одежды. Напротив нас сидели его жена – девчушка моложе его чуть ли не вдвое – и два маленьких толстых мальчика лет восьми и десяти, его дети.

Бесшумно появившиеся слуги в черных одеяниях и повязках на головах перво-наперво поставили перед каждым присутствующим чашечку крепкого черного кофе. Аккуратно взяв ее в руки, я с неимоверным удивлением втянул в себя душистый, сладковатый аромат восточного напитка. Я никогда еще не пробовал такого восхитительного кофе, и все опасения насчет дальнейшего обеда отпали сразу же сами собой.

Следующим блюдом был суп – ароматный, но весьма пустой бульон с цельными крабовыми креветками и какой-то непонятной не то лапшой, не то необычайно мелко нарезанной капустой. Чашка была небольшой, осилил я ее быстро, и только успел отодвинуть, как передо мной возникло блюдо, называемое «Рыбный сундучок». Это был короткий, но весьма толстый стебель бамбука, лежавший, подобно бочке, на подставках. Сверху его прикрывала вырезанная крышка. Внутри оказались мелкие кусочки судака в восхитительном кисло-сладком соусе. На вкус блюдо было бесподобно, несмотря на маленькое неудобство: есть приходилось традиционными палочками и я с непривычки все никак не мог справиться с ними.

Это был рыбный стол, и только я успевал закончить одно блюдо, как передо мной тут же ставили другое, причем порции становились все больше, и вскоре я почувствовал, что едва могу повернуться. Но сам обед проходил в крайне непринужденной обстановке – все разговаривали между собой и смеялись.

Син Бен У болтал больше всех, в момент потеряв холодно-презрительный вид надутого чиновника, мы же втроем, не понимая по-китайски, сначала беседовали между собой, однако потом Син Бен У переключил внимание своих соотечественников лично на мою персону. По-видимому, он не без удовольствия рассказывал им о плодах нашего совместного предприятия, так как многие из присутствующих с одобрением и интересом начали смотреть на меня. Как я выяснил несколько позже, большинство из присутствующих гостей были мелкой шелухой, однако пятеро среди них занимали довольно высокие должности в Гуанчжоу. Знакомство с ними было мне весьма на руку – необходимые связи нужно было налаживать.

Элизабет сникла уже после первого блюда, но я мужественно вытерпел все до конца и теперь вполне мог утереть нос не только Обсону, но и любому гурману-краснобаю: знать надо, куда есть ходить! В перерыве перед сладким столом под общие просьбы Элизабет прошла к фисгармонии и сорвала целую бурю аплодисментов. Но завершающая обед чайная церемония прошла в полном молчании (чай мне совершенно не понравился ни запахом, ни вкусом, и я порадовался, что традиционные пиалы были, по меркам европейца, на один глоток). Сразу же после чаепития музыканты заиграли мелодичную, трогающую за душу китайскую музыку, рисующую в воображении то высоту заснеженных гор, то полные сочной зелени низины, то неторопливые русла рек. А вышедшая группа танцовщиц, словно воочию повторяя мотив, то плавно складывала веерами замысловатые фигуры, то, наоборот стремительно разбегалась в разные стороны, крутясь в стремительных па. Внезапно танцовщицы расступились – среди них стояла Мулан. Взмахнув своими веерами, она, точно так же как тогда в «Летучей рыбе», улыбнулась мне и, мерно покачиваясь, бесшумно поплыла на меня… Пиала, расплескав чай по скатерти, выпала у меня из рук, я вскочил на ноги, в ужасе глядя перед собой. Померещилось!

Но они в самом деле танцевали ее танец! В голове у меня помутилось, я почувствовал, что мне не хватает воздуха, и, задыхаясь, на согнутых ногах, выбежал из зала на воздух, где почти без сил рухнул на фальшборт, опрокинув голову за борт…

– Ричард! – Надо мной возникло перепуганное лицо Элизабет. – Что с тобой?!

Я медленно поднял голову: меня с двух сторон держали слуги, Дэнис оторопело смотрел на меня, Син Бен У, окруженный толпой гостей, смущенно-непонимающе разводил руками.

– Извините, – промямлил я, обращаясь прежде всего к хозяину и высвобождая руки из хватки слуг. – Подавился… Так вкусно все было… Жадность…

Атмосфера разрядилась дружелюбным смехом, устало улыбнулся и я, но Элизабет враз помрачнела – тени легли в уголках ее лица, взгляд стал жестким.

– Что происходит? – спросила она. – Ты побледнел, как будто привидение увидел. Скажи мне!

Но я уже пришел в себя и, со смехом встряхнув головой, ответил какой-то дребеденью, которая разрядила обстановку. Все облегченно заулыбались – и я больше всех.

Дальнейшее чаепитие прошло без всяких происшествий. В ответ на мое пожелание осмотреть за время стоянки местные достопримечательности Син Бен У сказал, что побывать в Гуанчжоу и не увидеть воочию храмовый комплекс Люжунсы означает потерять полжизни даром. Кроме того, он настоятельно рекомендовал подняться на башню Чжэньхайлоу, откуда открывается потрясающий вид на весь Кантон. Это я и решил сделать на следующий же день, а сегодня, так как уже начало темнеть, я принял решение вернуться на «Октавиус». Элизабет вместе с Дэнисом во что бы то ни стало хотели посмотреть ночной город, и Син Бен У выделил им для этой цели не только повозку, но и нескольких охранников.

– С нынешними законами, господин, – пояснил он мне, – могут возникнуть проблемы при неосторожном общении иностранцев с местным населением. Лучше, если при них будет находиться охрана, по крайней мере, избежим неприятностей. Через два дня я ухожу вверх по Хуанхэ, а завтра в четыре часа после полудня жду вас к себе на чаепитие. Чувствую, у нас с вами еще предстоят дела…

Ночная тьма опустилась на город быстро, однако сутолока на пристани не уменьшилась нисколько. По всей набережной зажглись множество разноцветных огней: декоративные красные и белые светильники с иероглифами над входами в различные заведения, желтые уличные фонари, стояночные огни судов. Стоя у нактоуза на юте, я при свете палубного фонаря курил трубку, облокотившись на перила и глядя на черную, поблескивающую внизу воду.

– Доброй ночи, сэр О’Нилл, – подошел ко мне вахтенный Стьюдент. – На борту все спокойно, никаких происшествий в ваше отсутствие не случилось. На вахте стоят Саймон, Бриггс и Вордер…

Я кивнул головой, и он немедленно удалился на бак. Я спустился в каюту, где на моем столе лежали разложенные карты, лоции, секстант, компас и циркуль с линейкой. Высек огонь и, засветив лампу, несколько раз в задумчивости повернул стоящий у стола большой глобус, остановившись на Арктике.

«18 марта 1762 года. Второй день стоим в Кантоне. Происшествий на борту не замечено. Проведен мелкий ремонт фор-брам-стеньги. Погода солнечная. Ветра нет…»

ОКТАВИУС. ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Уллис Треймонд

«19 марта 1762 года. Стоим в Кантоне. Матрос Дейли Саймон явился на борт в нетрезвом состоянии и устроил драку в кубрике, за что на три дня посажен на гауптвахту…»

На следующее утро в дверь моей каюты постучался вахтенный.

– Вставайте, сэр, – проговорил он спокойным голосом. – Вы просили разбудить вас в десять часов…

Я с трудом приподнялся на койке – после вчерашнего обеда у Син Бен У я чувствовал в себе тяжести на лишний пуд и совершенно не имел аппетита. Не одеваясь, я подошел к календарю. Согласно графику Берроу, мы должны были выходить уже завтра, если направлялись к Арктике, и могли бы стоять тут еще неделю, если отправились бы обратно. Черт подери, мне нужно было сегодня уже принимать решение. Сам я был готов идти, и Ситтон с Берроу вполне могли поддержать меня. Но как отнесется к этому команда, большинство из которых несомненно приняло бы сторону Метью – многим из матросов хотелось бы возвращаться назад под ласковым южным солнцем, нежели продираться сквозь лед и стужу полярных морей.

Можно было бы прийти сюда и в следующий раз, но вот будет ли тогда стечение обстоятельств таким же благоприятным, как сейчас? По словам Берроу, проход имел свойство замерзать на несколько лет сразу, и, придя сюда на следующий год, мы могли бы уже упереться в глухой ледяной затор даже в разгар лета. Сейчас же, по всем его расчетам, проход должен был оказаться свободен, а мы должны были без опоздания прибыть туда в самом начале лета, дабы успеть пройти до того момента, когда проход замерзнет вновь. Именно этот-то момент его замерзания и был просчитан условно, но не был исследован как точный факт. Мы рисковали очень многим, и риск в самом деле должен был быть оправдан чем-то гораздо большим, нежели простая жажда пионерского исследования. Впрочем, я давно уже знал, что не только Британское Адмиралтейство, но и многие купеческие конторы готовы будут выложить огромные суммы тому, кто докажет возможность судоходства по данному проходу…

Из всего завтрака я влил в себя только чашку кофе – больше в меня ничего не лезло – и с отвращением посмотрел на пудинг, лежащий на тарелке. Элизабет также без всякого аппетита мешала ложкой в тарелке с овсянкой. Один Ситтон ел с достойным упоминания аппетитом – за минуту он смолотил целых три порции, казалось, его не кормили дня два.

– Сегодня мы поедем сначала на базар, а потом посмотрим местные достопримечательности, – сказал я Элизабет. – Так что готовьтесь – Гуанчжоу ждет нас!

– Какие будут приказания, сэр? – спросил Ситтон, и я сразу понял его намек – капитан так же внимательно следил за графиком Берроу.

– На сегодня – никаких, – ответил я. – У нас есть еще день в запасе.

– Мы можем сильно отстать в пути, так как, судя по всему, ожидаются шторма. В это время здесь всегда неспокойно, – ответил Ситтон. – Если мы опоздаем, тогда придется возвращаться назад от самой России… Если мы не зайдем, конечно, еще дальше, а это будут немалые расходы.

– Понимаю, – ответил я. – Соберемся сегодня и поставим все точки над i. В крайнем случае, даю слово, что при отрицательном решении по возвращении в Англию я буду добиваться создания соответственно экипированной экспедиции – и вы будете участвовать в ней!

– Спасибо, сэр, – скромно ответил Ситтон. – Значит, во сколько быть на борту?

– В восемь сбор, – ответил я. – Как всегда, у меня в каюте…

На пристани, поймав первого попавшегося извозчика, я крикнул одно слово: «Цинпин!»

Через минуту мы уже пробирались по многолюдным улицам Кантона к одному из самых больших рынков Азии, и уже через полчаса были на месте…

Горы овощей, фруктов и даров моря, среди которых попадались настоящие диковины, возвышались на прилавках, а то и просто лежали на земле или плетеных циновках. Числа не было фарфоровым изделиям, на высоту двухэтажного дома поднимавшихся со ступенчатых прилавков. Бескрайними полями тянулись тюки, занимавшие собой пространства размером с небольшую площадь. Одежды висела целыми лесами, в которых без труда можно было заблудиться. Редкие в Европе сорта чая и пряностей, которые вышколенные приказчики в магазинах щепетильно взвешивали граммами, здесь едва не сыпались через края корзин. А разные безделушки продавались целыми охапками и мешками.

От красок, цветов и прочей пестроты рябило в глазах, в воздухе стояла неимоверная какофония: сотни тысяч голосов, рев животных, разноголосые крики, споры, ругань на всех языках мира. Это все щедро разбавлялось миллионами стуков, грохотом, звоном и свистом – казалось, что здесь только что рухнула Вавилонская башня и началось знаменитое столпотворение, сопровождаемое извержением вулкана. Толпы народа, подобно магме, текли бесконечным потоком между горами товаров, как между грудами развалин, – весь бескрайний, протянувшийся на несколько миль рынок был переполнен и находился в постоянном движении. Но при всем этом великолепии, чуть ли не с ног сбивающем попавшего сюда впервые европейца, здесь явно чувствовалось незримое око императорского правопорядка. О свободной торговле с иностранцами и речи не могло идти даже здесь: наоборот, тут особо внимательно следили за общением с ними, и любая неосмотрительность могла дорого обойтись обеим сторонам. Однако кроме традиционных монет Гао Цзиня, которые местные торговцы и менялы носили на своих поясах, продев их через отверстия в центре монет, как сквозь бусины в четках, в широком ходу здесь были и деньги известных европейских держав: гинеи, пиастры, дублоны…

Я крепко держал Элизабет за руку, но все равно нас чуть не затолкали до полусмерти (ибо мы никогда еще не имели дела с таким местом, по сравнению с которым овощная площадь Кейптауна была сонным царством). С удивлением и даже некоторой завистью смотрел я на то, как слуга вез в тележке-двуколке сидящего в кресле под огромным зонтом какого-то важного не то чиновника, не то богача, а окружившая их стена охранников расчищала перед ним путь, грубо отгоняя особо предприимчивых торговцев пинками и кулаками…

Скоро я весь взмок от жары и покупок, сделанных Элизабет, несмотря на то что пара носильщиков уже вдоволь была навьючена ими. Я не отказывал ей ни в чем, и она беспрепятственно пользовалась этим, накупив неимоверное множество всяких безделушек и красивых платьев, самое ценное из которых нес лично я.

Через час я почувствовал себя просто вымоченным с головы до ног и, увидев вблизи чайную, украшенную традиционной резьбой с золочеными иероглифами и красными фонарями, потребовал остановки, что было встречено с полным согласием. Горячий и душистый зеленый чай мгновенно подействовал облегчающе, я снова был полон сил и решимости. Элизабет также весьма приободрилась.

Мы вышли на улицу с полной решимостью пробираться дальше по Цинпину, но тут, возле лотка, на котором возвышалась целая гора жареных устриц, произошла совершенно неожиданная для меня встреча…

– Лопни мои глаза! – раздался позади низкий бархатный голос. – Ричард О’Нилл собственной персоной! Сколько лет, сколько зим!

Я обернулся – и от изумления только через пару секунд выдавил из себя:

– Уллис?!

Ибо не сразу узнал в этом бородатом, высоченном и мускулистом человеке своего давнего академического приятеля Уллиса Треймонда. Его родители, так же как и мои, были выходцами из Ирландии – только они сменили фамилию, будто пытаясь скрыть истинное происхождение. Уллис, как и я, учился на капитана торгового судна, планируя в будущем стать негоциантом. Правда, я только поступил в академию, а он уже готовился к получению патента, и мы познакомились совершено случайно. Однако мы быстро сдружились, несмотря на то что он лет на десять был старше меня, и Уллис даже помогал мне в некоторых дисциплинах. Потом судьба разбросала нас в разные стороны, и вот, спустя много лет, мы наконец-то встретились на другом конце света. За это время он раздался в размерах, отрастил бороду и, судя по всему, стал весьма солидным человеком. Его могучую фигуру обтягивал серый фрак из дорогого сукна, на ногах были кожаные башмаки с пряжками, голову украшала шляпа с серебряной бляхой, он опирался на трость черного дерева, которую, несомненно, носил для пущей важности. Мы обнялись и сердечно облобызались.

– Моя жена, Элизабет Блейк, дочь сэра Рональда Блейка, – представил я супругу.

– Дочь сэра Рональда?! – пробасил Уллис, целуя ей ручку. – О, наслышан о вашем отце! Поздравляю, сэр О’Нил, попасть в дом Блейков можно только избранным…

Перекинувшись еще несколькими словами, мы сразу же собрались отметить нашу встречу вдвоем, и Элизабет вместе с Дэнисом были отправлены обратно на «Октавиус», о чем они нисколько не жалели. Мы же с Уллисом, сев на извозчика, направились в его излюбленный ресторан, где решили провести время с полным шиком.

В дороге я рассказал ему о бедствии, постигшем нашу семью, отчего он весьма помрачнел: толстые губы его опустились уголками вниз, сгорбившись, он оперся на трость как на клюку.

– Жаль, искренне жаль, что я был так далеко в тот момент, когда вас постигла нужда, – произнес он со вздохом.

В отличие от сочувствия Рональда Блейка, его переживания были искренними, и я, рассмеявшись, хлопнул его по плечу:

– Спасибо, Уллис! Но теперь у нас все хорошо!

Вскоре мы уже сидели за столиком европейского заведения, подобных которому было весьма мало в Гуанчжоу и вход в которые подданным Его Императорского Величества был запрещен под угрозой смертной казни. Перед нами стояла бутылка старого доброго хереса, и за его стаканчиком я закончил свой рассказ.

– И вот теперь я являюсь хозяином быстроходной шхуны «Октавиус», – сказал я, – и только что провернул блестящую сделку с неким Син Бен У, человеком, несомненно известным тебе.

– Син Бен У? – воскликнул он с удивлением. – Ну ты даешь! Вот славно, славно! Это же прямая связь с министерским кабинетом самого императора! Слушай, это очень полезная связь!

Хитро посмеиваясь, я рассказал ему о провернутой операции, и он захохотал так, что наверняка его было слышно на улице.

– Браво, браво! – сказал он через некоторое время. – Войти в дом Блейков и стать там своим человеком, завести такие связи с Поднебесной, да еще и провернуть такую кампанию. И это если учесть, что еще совсем недавно ты был на грани того, чтобы пожизненно махать топором на верфях без просвета в будущем! Даже я завидую такому мастерству. Ты ловкач! Так, за это позволь поднять тост!

Нет, фальшивить он не умел – Уллис действительно радовался за меня, но я не видел даже тени зависти на его лице, будто то, о чем я ему говорил, без труда мог проделать любой.

– И теперь на моем счету в Ливерпуле более десяти тысяч фунтов стерлингов, – продолжил я. – А трюмы «Октавиуса» полны первосортного китайского товара. Эта операция принесет мне не меньше ста тысяч фунтов при самом скромном раскладе. Начало славной компании «О’Нилл и сыновья» положено.

– За славную компанию «О’Нилл и сыновья»! – пробасил Уллис, поднимая новый тост.

Я был даже немного удивлен такой легковерности: что бы я ни говорил, он верил абсолютно всему. Я даже основательно приврал (разумеется, не буду же я заявлять, что являюсь наследником испанского короля, или что-нибудь в этом роде), и меня слегка задело такое равнодушие с его стороны – ведь многие ливерпульские дельцы позавидовали бы моему положению. Объяснилось все чрезвычайно просто, когда он сам принялся рассказывать о себе.

Оказывается, Уллис и его родной брат Джек теперь были одними из преуспевающих купцов Британской Ост-Индской компании, владельцами целой армады судов: флейтов, шхун, бригов и каравелл, держателями ценных бумаг многих известных банков. Уллис заведовал делами в Китае и имел прямую связь с Пекином, а знакомство водил непосредственно с одним из советников императора. Он занимался поставкой в основном опиума, реже серебра, однако и ему доставило явное удовольствие то, как ловко я подставил ножку «Астор Стар». Его средний брат Джек в это время занимался разработкой золотоносных рудников в Новом Свете, а их отец вместе с младшим братом и племянником сидели в Англии, держа там целую сеть складов и магазинов.

Состояние у них было поистине громадное, и они в ближайшее время должны были войти в совет директоров «Объединенной компании купцов Англии, торгующих с Ост-Индиями»…

Я испытал даже некоторую досаду – вот так, еще секунду назад я был в собственных глазах в положении весьма преуспевающего торговца, и тут на тебе – такое неожиданное фиаско…

– У моего первенца Бенджамина завтра день рождения, – пробасил Уллис. – Годик исполнился джентльмену. Я буду очень рад твоему присутствию на этом празднике!

Из дальнейшего разговора выяснилось, что на празднике будет присутствовать большое число гостей, а среди них будет несколько лиц из элиты Британской Ост-Индской компании: купцы первой гильдии, люди, обладающие огромными состояниями, большими связями по всему миру и сильным влиянием в английском обществе. Разумеется, Уллис еще не достиг уровня их могущества, но тем не менее в их глазах он являлся человеком, подающим большие надежды для общего дела компании в будущем, и они оказывали ему некоторое покровительство в его делах. Для меня такое знакомство было особо нужным делом – жаль, что об этом не знал мой отец, он даже и мечтать не мог, чтобы в один прекрасный день сесть за один стол с хозяевами воды и земли, перед которыми даже сам сэр Рональд Блейк вместе со всем его благородным происхождением выглядел бы блеклой тенью…

– Очень признателен тебе за такую честь, – сказал я, с неимоверной горячностью пожимая ему руку, ибо понял, что он представит меня своим гостям как давнишнего друга, а значит, обратит на меня толику их внимания. Упустить такую возможность означало быть полным идиотом, и я немедленно решил отложить все свои планы, полностью посвятив себя предстоящему событию. Однако дальнейший разговор приобрел настолько неожиданный поворот, что едва напрочь не выбил меня из колеи…

– На обеде будет присутствовать Ли Сунь Чжень – один из советников императора Хун Ли, – продолжил Уллис, пододвигая к себе тарелку. – Он сменил на этом посту того самого старика Мо, после того как тот подал в отставку. Важная, должен тебе заметить, персона…

– Старика Мо! – воскликнул я, чуть не уронив на стол вилку с нанизанным на нее куском жаркого, – передо мной на секунду словно возникло искаженное ужасом лицо Ника Уильямса. – Я слышал про него что-то!

– Что-то, – усмехнулся Уллис. – Да тут такой скандал был, едва до политического не дошло…

Почти слово в слово он повторил рассказ Уильямса, только в гораздо более подробных деталях, так как сам оказался непосредственным участником тех событий.

– Да ну, – сказал я с некоторой досадой, после того как он закончил свой рассказ. – Ладно, матросы всякие да старухи древние в суеверия верят, но ты-то…

– Не видел ты ту императрицу, – ответил Уллис, отправляя в рот очередной кусок. – А я вот видел – как вчера помню это… Да, значит, был тогда я еще совсем недавно тут – второй месяц пошел, может, третий. Но тогда уже в Ост-Индской компании состоял как полноправный член со всеми привилегиями своего уровня. Так вот, сижу как-то утром в складской конторе и, по обыкновению, завтракаю. И тут началось – шум с улицы доноситься какой-то стал, а потом и вовсе в рев перерос: вой, визг, крики, грохот, выстрелы – будто революция вспыхнула. Выбегаю я на улицу – посмотреть, что стряслось, а там сущий конец света творится. По всему городу толпы мечутся и солдаты императорской гвардии орудуют: в дома врываются, на склады, в лавки, магазины – и везде обыск проводят самый жесточайший. Отшвыривают хозяина в сторону, в помещение вбегают и там все вверх дном переворачивают – явно ищут кого-то: товар прямо на улицу летит, стекла, а кое-где и головы даже. Одному китаезе из простых поденщиков так саблей с ходу по шее жиганули, что голова его метра три еще по земле катилась… Подбегают ко мне человек двадцать солдат этих – рожи злые, глаза пылают, сабли наголо. Струхнул я тогда сильно, да подходит начальник их – с иностранцами-то они гораздо вежливее себя вели – и говорит: «В порту скрывается государственный преступник. За укрывательство, равно как и пособничество – смертная казнь. Открыть склады, или двери сломаем…» Ну, что мне еще делать осталось: тут вякни только, сразу в капусту порубят. Весь склад облазили, ну, само собой, уперли кое-чего, но ушли потом, только часовых поставили. А руководила этим всем сама же императрица – именно затем, чтобы девчонку ту на ее глазах взяли, в город собственной персоной и приехала. Слухи ходили, что для отвода глаз специально ложный побег через Кяхту организовали. А девчонку-то в то время, пока там облаву чинили, на самом деле в Кантон переправили. Но говорят, что донес все же про тот подлог кто-то из иностранцев – да, видать, с опозданием, ежели ее величество на такие меры решилась…

– Злобная баба, говорят, – вставил я, отрезая очередной кусок.

– Ш-ш-ш! – Уллис оглянулся по сторонам и сердито бросил: – Не ори, тут у стен уши имеются!

И вполголоса продолжил:

– Видел я особу эту – правда, мельком и издали – естественно, что не в толкучке она была, а со стороны смотрела на все это.

Сидела под балдахином, окруженная стражей, так что муха не пролетит. А будешь пялиться на нее хоть и с двух миль, так сразу башку на кол насадят! Вся как жаба раздувшаяся, так что и вдвоем обхватить трудно, на шее не знаешь, чего и больше, бус ли драгоценных или подбородков болтается, физиономия плоская как блин и белая от пудры – только брови черные, словно стрелы, намалеваны. Одно слово, ведьма. Про нее слухи ходили, что она колдовством занималась и даже на самого императора влияние имела. Так что неизвестно, что лучше было – сразу на плаху отправиться или в немилость к ней попасть…

Уллис отправил себе в рот еще один кусок и, измазав бороду, начал утираться полотенцем.

Я сделал глоток хереса и повертел в руках стакан:

– Неужели и в самом деле такая страшная?

Уллис наклонился ко мне и еле слышно произнес:

– Хуже не придумаешь – гибель сколько народа извела. Про нее и по сей день легенды жуткие ходят. Да только тогда бесполезны все ее усилия оказались – птичка-то, оказывается, перед тем как гавань перекрыть успели, упорхнула: на каком-то корабле контрабандистском отплыла. А пока преследователи разобрались что да как, время было упущено. Видать не скупился Мо на деньги и хитрости, если удалось им под самым носом у береговых дозорных из реки в открытое море выйти. Можно сказать между пальцев у них проскочили… Целая армада в погоню вылетела, да капитан корабля того, видать, сам дьявол оказался – только и видели его. Знал старый Мо, к кому обращаться, видать, дорога ему девчонка та была – у самого-то ни детей не было, ни родственников никаких не осталось. Так что ни на ком императрице злобу свою выместить не удалось, и предала Мо анафеме она заочно, сам-то он как в воду канул.

– Так и не нашли? – спросил я тревожно.

– Нет, – ответил Уллис. – Говорят, что этот старик не простой человек был, а магией какой-то владел, и мог взглядом одним предметы разные двигать. Такого даже с целой армией так просто не возьмешь. Самого-то его никто более не видал в глаза, однако слухи упорно ходят, что скрывается и по сей день. Хотя думаю, что умер он уже давно – старый он был и тогда, а сейчас ему больше ста должно быть. Столько даже тут не живут. Скандал потом жуткий был – как-никак много иностранцев обижено было, да загладили все же. Не такую роль его величество Хун Ли во всем этом играл, чтобы разносить его по всему миру. Императрице все же выволочку он потом хорошую устроил за такое своеволие, но на том все и закончилось… Только до самого последнего дня ее величество ядом исходила: хоть из-под земли так ловко одурачившую ее беглянку выкопать мечтала. Да слава богу, унялась наконец-то полгода тому назад. Лишь недавно траур сняли…

– Да, – сказал я. – Интересная история. Прямо хоть легенду пиши.

Мне вспомнился тот загадочный китаец, приходивший в «Летучую рыбу» к Мулан, оказавшийся впоследствии матросом с прибывшего из Китая корабля и привезший ей какое-то письмо. Значит, он доставил ей весть о смерти императрицы. Вот почему она настолько обрадовалась, что даже расцеловала его на прощанье. Теперь понятно, почему девчонка вышла из тени: со смертью ее самого лютого врага интерес к ней со стороны Поднебесной сам по себе исчез. Но при мысли о том, кто мог послать ей это письмо, меня непроизвольно передернуло. Хотя слова Уллиса произвели на меня успокоительный эффект: столько человек прожить не может даже здесь, и скорее всего, вместо деда ей инкогнито писал некто иной…

Мы поболтали еще с полчаса, после чего расстались до половины второго следующего дня, когда он должен был заехать за мной на «Октавиус». Вернувшись на корабль, я первым делом спустился в каюту, где, запершись в одиночестве, начал скрупулезно, до мелочей обдумывать план завтрашних действий. Кем я был по сравнению с тем же самым Уллисом – мелочевкой, хозяином простой шхуны, и явно не был бы даже удостоен внимания со стороны таких дельцов, с которыми он водился, если бы не былая дружба с ним. Самое большое, на что я смогу рассчитывать на этом обеде, лишь пара секунд внимания с их стороны, когда Уллис представит меня. От того, что я скажу им в тот момент, и зависит то, как со мной будут общаться дальше (и будут ли они вообще делать это). Выставить себя на посмешище я мог всего лишь одним словом, но вот хоть чуть-чуть заинтересовать их своей персоной – это уже требовало большого искусства. Даже если бы я при поддержке самого Уллиса стал бы бравировать своими коммерческими планами по развитию доброго имени компании «О’Нилл и сыновья», а то и пламенно клялся бы в желании вступить в ряды Британской Ост-Индской компании, то максимум заслужил бы снисходительные улыбки с их стороны. Здесь нужен был крутой козырь, который враз заставил бы их всех присвистнуть.

И он у меня был! Нужно было только вовремя ввести его в игру. Я, присев в свое кресло перед столом и глядя на разложенные на столешнице навигационные приборы, расхохотался – теперь уже не нужно было искать веского предлога, который отбросит все сомнения Ситтона, Берроу и Метью вместе взятых. Завтра все покажет.

«20 марта. Лопнул носовой швартовый канат в пять часов утра по местному времени. Пришлось срочно производить перешвартовку…»

Британская Ост-Индская Компания

«21 марта. В трюме № 1 корабельными крысами были прогрызены два мешка с чаем. В целях профилактики борьбы с грызунами под руководством судового врача Стивена Ингера в местах их наиболее вероятного скопления были разложены приманки со стрихнином…»

– Давай, дорогая, – сказал я. – Нас будут ждать.

Я стоял посреди каюты, разряженный в пух и прах, и нетерпеливо переминался. На мне красовались серый фрак, белоснежная шелковая рубашка с синим жилетом и тонким, изящным галстуком. На ногах были лакированные лодочки с белыми гетрами, на голове – высокая шляпа с массивной серебряной пряжкой. В руке была старая добрая тросточка с серебряным набалдашником. Элизабет уже битый час вертелась перед зеркалом и бесконечно хмурилась, то и дело находя какой-то изъян в своем туалете. В белом парике и громадном зеленоватом кринолине она выглядела несколько старше своих лет, но при этом вид ее вполне соответствовал обществу королевского двора.

Воспользовавшись тем, что она, увлекшись собой, совершенно потеряла меня из вида, я тихонько открыл сейф и, вытащив оттуда шкатулку с драгоценностью Мулан, быстро спрятал ее во внутренний карман. Камень оказался самым настоящим бриллиантом в пять каратов и семьдесят три грани – так его описал знакомый моему отцу ювелир в Ливерпуле, которого я навестил перед самым отплытием. Это был пожилой еврей Авии Шлафман, занимавшийся скупкой краденых и контрабандных алмазов. Как оказалось, это был не просто безымянный минерал, а алмаз, в некоторой степени известный и носящий имя «Лоа Танг». Где был добыт этот камень, неизвестно, но Шлафман с уверенностью сказал, что огранен и шлифован он был в Китае императорским ювелиром Ли Чженем, и даже показал мне некоторые признаки, показывающие руку именно этого мастера. Шлафман еще долго говорил об особенности мастерства Ли Чженя, но меня это интересовало мало, так как я был напрочь оглушен ценой этого камешка. Шлафман оценил его в полтора миллиона фунтов стерлингов – и то сказал, что это лишь приблизительная оценка. Лишних вопросов он не задавал, но недвусмысленно намекнул, что меня могут ожидать серьезные неприятности, так как подобные вещи в магазинах не продаются и вполне возможно, что за «Лоа Танг» тянется нехороший след. Я хорошо отблагодарил его и отбыл восвояси. Однако предостережение Шлафмана я учел, поэтому спрятал бриллиант в сейф «Октавиуса» до лучших времен. И вот теперь, похоже, это время настало – и он сослужит мне сегодня добрую службу…

Бросив взгляд на перегородку, отделявшую помещение жены от моей каюты, я махнул рукой и вышел наверх. День был прекрасный, солнце ярко освещало набитую судами гавань, кипящую от толпы пристань, и свежий ветерок приятно шевелил волосы. На берегу около сходен нас уже поджидал присланный за нами экипаж, на котором, издали видный, красовался герб Британской Ост-Индской компании. Вороные лошади, запряженные шестеркой, нетерпеливо кивали головами, грызя удила. Уллис, стоя возле кареты и опершись на трость, с нескрываемым одобрением рассматривал стройный корпус «Октавиуса».

– Прекрасная шхуна! – пробасил он вместо приветствия, стискивая мою руку. – Обводы и вооружение сами говорят за себя. Славное приобретение, черт возьми!

Со скрытой улыбкой я показал ему на сходни, и он поднялся на палубу, где принялся неторопливо прохаживаться с видом знатока, разглядывая все вокруг. Команда, занимаясь судовыми делами, с интересом посматривала на неожиданного гостя, оживленно переговариваясь между собой.

Выдержав необходимую паузу, я пригласил его к себе в каюту. Элизабет продолжала прихорашиваться за своей перегородкой, и мы присели за мой стол.

– Прекрасная шхуна, – сказал Уллис. – И прекрасные планы… Послушай, Ричи. У меня есть к тебе хорошее предложение. Ты быстр, умен и смел. Достигнуть того, что сумел ты, попав в такую страшную ситуацию, и сидеть сейчас в Кантоне на борту своей шхуны, полной товара, а не гнить без пенса в кармане в ливерпульских трущобах – это уже говорит о многом. Однако в делообороте ни ты, ни твой отец – да, Ричи, ты можешь обижаться на меня, но последние события как нельзя лучше показали это – должного опыта не имеете. Одно дело заниматься простым посредничеством, не показывая своего носа дальше Британии, и совсем другое – заниматься поставками самому. Положим, сейчас у тебя все выгорит в лучшем виде. А дальше?! Ты уверен, что дальше у тебя все пойдет в лучшем виде?! Тут столько подводных камней, что одиночке, не имеющему должных понятий и знаний на практике, проще всего пропороть днище. Сам, наверное, хорошо понимаешь, что твой знаменитый тесть, несмотря на все родственные связи и тому подобное, будет мало заинтересован в раскрутке твоего предприятия. Особенно если у него все силы направлены на расширение собственной мануфактуры…

– То есть ты считаешь, что шансов на выживание у компании «О’Нилл и сыновья» немного? – поинтересовался я с некоторой обидой в голосе.

– Вне серьезного объединения шансов подняться до того уровня, который хочешь ты, – крайне мало. А вот прогореть на своем поприще – куда больше, – ответил Уллис. Сейчас даже паршивые контрабандисты завязаны в кланы…

Он развел руками в стороны, словно говоря этим жестом немое: «Увы!», после чего продолжил:

– Так что предлагаю тебе вместе с твоей прекрасной шхуной поступить ко мне на службу. Под моим началом ты не только сможешь сколотить необходимый капитал, но и встанешь в доблестные ряды Британской Ост-Индской компании. И если ты себя должным образом проявишь и хорошо зарекомендуешь, то благодаря моим связям через несколько лет у тебя будет реальный шанс не только самому подняться, но и, вполне возможно, также сделать хорошую карьеру для всей семьи. Ну, что скажешь на это, Ричи?!

– Подумать нужно, все взвесить, прикинуть… – ответил я, словно задумавшись над его словами, хотя внутренне весь аж подался вперед – как неожиданно удачно вдруг стала поворачиваться в мою сторону ситуация. Молнией передо мной вспыхнула неимоверная идея, от дерзости которой я даже вздрогнул сперва… Но уже через миг она, словно жажда под палящим солнцем в пустыне, целиком овладела мной.

– Согласен, – ответил Уллис. – Спонтанно принятые решения имеют губительные свойства. Однако особо также не затягивай. Ты же знаешь мою нелюбовь к разным волокитам…

С этими словами он одним махом допил свою порцию пунша, после чего с грохотом поставил на стол пустой стакан. Я же, не теряя ни секунды, приступил к воплощению своей новой задумки в жизнь. Что же, значит, именно сейчас и пришло время ввести главный козырь… Словно невзначай прогулявшись по каюте, я на несколько секунд отвернулся от него и, быстро вытащив шкатулку, вновь вернулся к столу, держа руки за спиной.

– Для начала я хочу тебе показать одну интересную вещицу, – сказал я довольно равнодушным тоном. – Приобрел в Кейптауне. Причем совершенно неожиданно, так сказать, счастливый случай подвернулся. Ну я, естественно, не преминул воспользоваться таким стечением обстоятельств.

С этими словами я открыл шкатулку с бриллиантом и положил на стол перед своим гостем, который довольно долгое время пристально изучал его. Я вновь налил нам пунша, и украдкой брошенный на выражение его лица взгляд сказал мне уже все.

– Мое положение, – сказал Уллис, – просто обязывает меня хорошо разбираться в подобных вещицах. Я не знаю, откуда она у тебя, и не особо жажду знать эти пути, но могу с уверенностью сказать, что ты абсолютно правильно поступил, показав ее прежде всего мне.

Уллис внимательно посмотрел на меня, после чего продолжил:

– Даже не зная имени этого бриллианта, а имя он свое имеет, я уже по огранке могу узнать руку ювелиров Запретного Города. И если здесь, в Кантоне, он попадет в поле зрения императорских служб, то тебе останется только доказать свое родство с императорской династией или же предоставить какое-либо иное весомое доказательство особой заслуги перед Поднебесной, дающей тебе право быть обладателем этой именной вещи. Это своего рода наградной предмет, выданный указом императора – а может быть, и лично им самим. В лучшем случае тебе отсекут обе руки, а потом и голову – как вору. А в худшем… Если окажется, что этот камешек замешан в какой-то истории, то я-то уж знаю местные обычаи и инструменты, которыми здесь добывают истину… Так-то вот, мальчик мой.

– То есть ты хочешь сказать, что такие вещи не для людей моего ранга? – спросил я, хотя после разговора со Шлафманом понял, почему Уильямс так легко отдал мне эту штучку, и в очередной раз мысленно послал ему проклятье.

– Ты сам сказал все моими же словами, – ответил Уллис, разведя руками. – Единственное, что ты сможешь сделать с ним, это продать по бросовой цене в каком-нибудь притоне. Ни один ювелир не возьмется иметь дело с подобной явно нечистой штуковиной, зная о длинных руках Поднебесной. А что будет, если ты вдруг нарвешься на прохвоста вроде твоего нового знакомого Син Бен У?! Ты потом сам отдашь ему не только этот бриллиант, лишь бы он не сдал тебя прямо им в лапы.

Уллис не пытался меня запугать – этот человек свято ценил дружбу, но его запылавшие алчностью глаза и скрюченные пальцы, поглаживающие грани драгоценности, показали, что дело идет четко по намеченному мной курсу.

– Неужели ты хочешь сказать, что в мире есть настолько грязные вещи, что никто не в состоянии их отмыть? – удивился я самым бесхитростным тоном.

В ответ он сделал шаг прямо в нужную мне точку.

– Я такого не сказал, – ответил Уллис и с напускным равнодушием закрыл крышку шкатулки, после чего со странной улыбкой посмотрел на меня. – Все зависит от того, кто займется этим делом.

– Не нужно быть гением, чтобы понять: для человека, обладающего огромными связями и большим капиталом, есть лишь немного невозможного, – ответил я, встав с места и начав прохаживаться по каюте. – Так же как нужно быть полным остолопом, чтобы вообразить, что человек моего ранга мог бы самостоятельно справиться с подобной штуковиной без помощи подобного лица. Однако если мне посчастливилось заполучить в руки такую вещь, то глупее глупого было бы избавиться от нее, как от ненужного мусора…

Мысли Уллиса читались на его лице – он с аппетитом заглатывал наживку, предчувствуя неожиданно подвернувшуюся выгодную сделку, без сомнения, собираясь дать мне за эту вещь цену раза в три выше бросовой.

– И сколько ты планировал получить за нее? – спросил в итоге он, подводя разговор к нужной черте.

– Мне очень понравилось твое предложение, Уллис, – вместо прямого ответа произнес я, равнодушно глядя в сторону. – Ты полностью прав. Внезапное банкротство моего отца явно показало мне, насколько уязвим каждый одиночка вне серьезного объединения. И я принимаю твое предложение. Поэтому я отдам тебе этот камень, не взяв с тебя даже полпенса…

После этих слов я сделал напряженную паузу, испытующе посмотрев на Уллиса.

– А что же просишь за него ты сам? – спросил он, мгновенно почуяв подвох.

– Оказать мне одну небольшую услугу, – ответил я. – Да, работать на Британскую Ост-Индскую компанию – большая честь для меня. Я с удовольствием принимаю твое предложение. Однако, так же как и ты, я мечтаю сделать себе славную карьеру в ее рядах. Ты правильно отметил это. Сегодня я увижу много столь знаменитых людей, попасть в общество которых еще вчера было бы пределом моих мечтаний…

Уллис не смог сдержать самодовольной улыбки – все же тщеславия было ему не занимать.

– Так вот, я хочу произвести на них должное впечатление, а не просто получить мимолетный взгляд как на твоего пусть даже и очень хорошего, но просто знакомого, – продолжил я. – И ты поможешь мне в этом…

– Интересно… – произнес Уллис, поглаживая бороду, и в его голосе прозвучала некоторая насмешка.

В ответ я развернул перед ним карты Берроу и довольно внятно объяснил свои планы относительно лавров первопроходца Северо-Западного морского пути.

Уллис довольно внимательно выслушал мой рассказ, из чего я понял, насколько на самом деле ему была интересна эта тема, а потом равнодушным тоном произнес:

– Ты сошел с ума. С каких это пор, милейший, тобой вдруг овладела жажда исследований?!

– Уллис, ты поражаешь меня, – ответил я. – Северо-Западный морской проход! Эта прямая дорога из Европы в Азию, минуя проклятых османов с их грабительскими поборами, голландцев, дерущих три шкуры в Кейптауне, и испанцев, оккупировавших Магелланов пролив…

– Ты начитался этого всезнайки Артура Добса, – усмехнулся Уллис. – Теоретик он и самом деле блестящий.

– Ты отрицаешь признанное открытие Беринга! – воскликнул я. – Может, ты еще будешь утверждать, что между Азией и Америкой вообще не существует никакого прохода?

– Одного прохода маловато будет, – резко возразил Уллис. – А у тебя есть факты о том, что этот проход пригоден для навигации? И что там есть открытое Полярное море? До сих пор все, кто только ни шел туда, возвращались, если вообще возвращались – да, да, именно это «если возвращались» я подчеркиваю! – с неудачей! Бумаги твои просто превосходны и составлены, безусловно, опытным и грамотным человеком. Однако это всего лишь гипотеза, подтвержденная лишь косвенными фактами и красивыми домыслами всяких пройдох. Нам нужен конкретный путь для наших кораблей, и ничего больше! До тех пор никто не даст тебе за все твои старания даже полпенса, а если ты сгинешь там без следа, то никто не помянет тебя добрым словом. Здесь всех интересуют деньги, а не ажиотаж пионерского исследования! Ты не по тому адресу хочешь обратиться, здесь не Королевское Географическое Общество! Поэтому сегодня ты можешь хоть лопнуть от натуги, пытаясь уверить всех в своих гениальных планах. Тебе будут кивать головами, но никто не даст тебе даже малейшей поддержки в твоих благородных начинаниях…

– Все правильно, – спокойно ответил я. – Вот тут-то ты и должен сделать то, что я попрошу в обмен на этот камень. А сделаешь ты вот что. Я возьму слово и представлю все, что сейчас поведал тебе, только в более развернутом виде. А потом, когда я заинтересую всеобщее внимание своей персоной, в дело вступишь лично ты. Ты встанешь и открыто поднимешь на смех весь мой рассказ – и, безусловно, многие будут на твоей стороне. Мы вступим в дебаты, результатом которых будет наше с тобой пари. Мы поспорим с тобой на сто тысяч фунтов…

Уллис аж привстал с места, услышав эти слова.

– Так вот, как только мой корабль пройдет проход, – продолжил я, – я сразу же отдаю тебе этот камень. Если же меня постигнет неудача и я поверну назад, то это пойдет как раз в уплату долга. В любом случае я хочу выиграть. Даже в случае неудачи твое личное подтверждение того, что я отдал тебе проигрыш до пенса, уже поднимет мой авторитет в глазах остальных. А это сам знаешь как поможет мне в моем будущем…

А пока что каждый пусть останется при своем – расчет по окончании. Ну как? Согласен?!

Уллис облизнул высохшие губы.

– Да, ты все верно рассчитал, – ответил он задумчиво. – Конечно, если ты честно отдашь залог, то на тебя уже будут смотреть совсем другими глазами, нежели раньше. Это действительно у нас ценится. Когда тебя будет знать сам Невилл Левингстон, то будет уже совсем другое дело, нежели ты просто начнешь, даже с моей подачи…

– Ты мне лучше скажи, – перебил я его, – согласен ли ты подыграть мне? И получить за это сотни тысяч фунтов?!

Уллис молчал, поглаживая бороду. По всей видимости, он неспроста опасался возможных неприятностей в случае случайного обнародования нашего замысла.

– Даю триста тысяч, – неожиданно бросил он. – Прямо тут! И никаких гвоздей!

Своим упорством он шел вразрез всем моим замыслам, и тогда я решил подтолкнуть его весьма простым способом.

– Мы не на рынке. Или я выброшу этот чертов камень за борт. По крайней мере, Посейдон не потащит меня на плаху, – с этими словами я словно невзначай приоткрыл окно.

– Полегче, старина! – вспылил Уллис, почувствовав подкол. – За кого ты меня принимаешь?!

– Ну-ну! – успокаивающе ответил я. – Ты все не так понял… Просто у нас мало времени. Поэтому вопрос ребром: да или нет?!

Прижимистость Уллиса взяла свое.

– Дьявол с тобой! – ударил он кулаком по столу. – Я не знаю, что ты замыслил на самом деле. И мне плевать на это. Но то, что ты просишь от меня, я сделаю!

Руку, друг мой! – с этими словами он поймал мою ладонь прямо в воздухе и с силой стиснул ее.

– К черту всякие бумаги! – ответил я. – Слово против слова! Без отступных!

– Без отступных! – повторил он. – Ну что же. Нам надо поторопиться…

Я позвонил в колокольчик, и вошел Дэнис.

– Дьявол меня раздери, сэр Ричард О’Нилл, – произнес с усмешкой Уллис, – если в один прекрасный день ты не закончишь свое существование с петлей на шее…

С этими словами он рассмеялся и в сопровождении каютного юнги Дэниса О’Нилла поднялся наверх.

Я вновь убрал бриллиант в сейф и заглянул за перегородку. Наконец-то Элизабет поднялась и, надев шляпку с пером, взяла меня под руку, после чего мы вышли на палубу.

Уллис стоял возле экипажа, видимо, все еще размышляя над предстоящим делом. Увидев нас, он вытянулся чуть ли не по стойке смирно – и вслед за этим, сняв шляпу, склонился перед Элизабет, отчего та очень смутилась и даже залилась румянцем, присев в реверансе.

Соскочивший с запяток слуга с поклоном распахнул дверцу кареты, помогая Элизабет забраться внутрь, форейторы вскочили на лошадей.

– Завидую тебе даже, – сказал Уллис, пропуская меня следом. – Корабль загляденье, но жена – просто богиня…

– Ну, леди О’Нилл, – сказал я, усаживаясь рядом с ней на прохладную кожу сиденья. – Сегодняшний день, может быть, войдет в историю старой доброй Англии.

– Ты опять начинаешь говорить загадками… – подозрительно нахмурилась супруга вместо ожидаемого мной возгласа удивления и восторга, но в тот же момент снаружи щелкнул кнут кучера и экипаж, легко дернувшись, тронулся вперед…

Я мысленно выругал себя за несдержанность – сейчас Элизабет со всем упорством своего отца начнет выпытывать у меня подноготную. Вот не хватало же мне очередной ссоры…

Но, на счастье, Уллис быстро завладел ее вниманием, развлекая рассказами о незадачливых путешественниках, сгинувших в бескрайнем лабиринте запутанных улочек Гуанчжоу. И вскоре она, раскрасневшись от смеха, уже утирала уголки глаз кружевным платочком. Я же, облегченно вздохнув, начал смотреть в окно на окружающую нас обстановку, которая, казалось, была присуща совершенно другому миру, в корне не имевшему ничего общего ни со старой доброй Англией, ни с остальной привычной нам Европой…

Круглые соломенные шляпы и полотняные разноцветные зонтики; грубые полотняные рубахи и нежный шелк платьев; высокие дамские прически, косы на выбритых головах, загорелые лысины – среди них с трудом, словно лодка в заросшем тиной пруду, продвигалась наша карета. Толпа расступалась перед самыми лошадьми и вновь плотно смыкалась сразу же за запятками. На фоне общего гвалта до нас время от времени доносились окрики форейторов и щелканье бича кучера, по всей видимости, отгонявших таким образом наиболее назойливых торговцев. И хотя на данный момент все вокруг выглядело довольно буднично, однако в воздухе словно царило повеление какого-то необъяснимого праздника. Праздника, которому, казалось, здесь подчинялось все живое: от застенчивого служащего, семенящего по улице, до сидящих на площадях надменных изваяний львов, страшно таращащих на прохожих глаза. И если все это повседневным видом своим видом напоминало мне рассказы отца о знаменитом венецианском карнавале, то что же тут творится во время знаменитого китайского Нового года Чунь Цзе?!

Ситтон некогда рассказывал мне о размахах этого торжества, однако теперь, глядя из окна кареты, я понял, что не в состоянии даже представить себе это, и клятвенно пообещал себе когда-нибудь воочию увидеть неописуемое зрелище.

Однако вскоре мерное покачивание кареты убаюкало меня, и я, откинувшись на подушки, задремал под мерный разговор Уллиса и Элизабет…

Невилл Левингстон

Разбудил меня резкий толчок, мягко подкинувший меня на сиденье, – по всей видимости, карета резко прибавила ход. Протирая глаза, я выпрямился и с удивлением огляделся: очевидно, мы уже выбрались из тесноты города и теперь ехали по широкой дороге, которая своим движением больше напоминала стремнину горной реки. Наш экипаж, делая крутые повороты и виражи, развивал довольно хороший ход, но несколько раз нам приходилось чуть ли не замирать на месте. Слева и справа мы обгоняли то огромные двуколки, доверху нагруженные и влекомые неторопливыми буйволами, то вереницы навьюченных мулов и ослов, то сворачивавшие перед нами в стороны стада. Шум и грохот от этого движения просто сотрясали все вокруг, и плотная пелена пыли повисла над всей этой бескрайней сутолокой. Да, Кантон сухопутный ничуть не уступал Кантону морскому, а кое в чем даже превосходил его. В грязи и неухоженности точно – вздумай я проехать здесь верхом, меня если и не затоптали бы насмерть, то, во всяком случае, уже через минуту я был бы покрыт грязью и пылью с головы до ног.

– Не в удачный час, конечно, едем, – сказал Уллис, задергивая шторы на окнах. – В самый разгар попали. Однако по какому-то капризу Его Императорского Величества иначе не добраться до нас, кроме как через грузовую дорогу. Так что приходится мириться с неудобствами. Однако скоро уже будем на месте…

Через несколько минут мы свернули с оживленной трассы на извилистую дорожку, идущую посреди зеленой бамбуковой рощицы, необычайно освежающей глаз после пыльной дороги. Элизабет с изумлением высунулась из окна экипажа, разглядывая высившиеся над головой верхушки и листья, так как в своей жизни видела только бамбуковые палки – желтые и высохшие изнутри. Шляпка от порыва воздуха слетела с ее головы и немедленно была подхвачена одним из слуг с запяток кареты…

Вскоре мы приняли резко влево и плавно остановились на площадке перед большим двухэтажным особняком, построенным в классическом стиле – с белоснежными колоннами, идущими по фасаду, куполом и широкой мраморной лестницей, ведущей к сводчатому входу. Довольно обширная территория вокруг него была обнесена ажурной чугунной решеткой и, судя по всему, охранялась целой армией: мундиры солдат Ост-Индской компании виднелись то тут, то там. Слуга распахнул передо мной дверцу, и я, удивленно озираясь, проворно спрыгнул с подножки вниз, после чего галантным движением подал руку Элизабет.

Это здание явно не носило административного характера – Кантонский штаб компании находился в ином месте и к тому же выглядел совершенно по-другому. А все делопроизводительные конторы находились либо непосредственно в доках, либо среди чиновничьих канцелярий в центре Гуанчжоу. И вряд ли этот дом был частным владением – никто из частных лиц не желал вкладывать большие деньги в недвижимость на территории государства с более чем нестабильной политической обстановкой. Так что, судя по всему, этот особняк являлся собственностью компании и был неким закрытым заведением – своеобразным клубом, где дельцы компании могли проводить время в неофициальной обстановке. Об этом свидетельствовали расположенные над воротами два изящно выкованных льва с завивавшимися рыбьими хвостами, сжавшие в лапах щит с изображениями трех флейтов, идущих под парусами. Ворота торжественно распахнулись перед нами, и мы важно вступили прямо в небольшой садик, разбитый в чисто английском стиле. Элизабет не смогла сдержать вскрика удивления и восторга, увидев сидевшую в небольшом вольере панду, неторопливо жевавшую сочный бамбук. Я же с изумлением вытаращился на разгуливавших по газонам павлинов – столько этих птиц сразу я еще никогда не видел. Уллис со скрытой усмешкой наблюдал за нами, ему эти вещи давно уже были не в диковинку.

В этом же садике мы имели честь познакомиться с его супругой Глэдис Треймонд, в компании нескольких дам ожидавшей его приезда в садовой беседке. Эта высокая, немного полноватая особа была много старше Уллиса, однако манерами и, главное, доброжелательностью, продемонстрированными при знакомстве с нами, Глэдис сразу же расположила нас к себе…

Несколько минут прогулявшись по извилистым дорожкам этого дивного рая, мы в сопровождении целой оравы слуг двинулись к центральной лестнице. И вскоре уже заняли свои места за массивным столом, поставленным громадным прямоугольником в обширной, отделанной розоватым мрамором столовой зале. Огромные колонны из черного мрамора поддерживали уходящий на огромную высоту сводчатый потолок, под которым сидели музыканты, – впечатление было такое, что мы находились внутри собора. По сторонам висели два огромных герба – Британии и East India Co, а также золотой дракон Поднебесной, вероятно, специально повешенный к приезду важного гостя…

Каким жалким курятником показался мне Блейкли-холл со всеми его выжившими из ума ряжеными пугалами, составлявшими в основном общество этого салона. А царившие там придворные манеры и порядки прошлой эпохи выглядели более чем смешными и нелепыми по сравнению с этим кофейным домиком могущественной корпорации. Даже сам Рональд Блейк, знакомство с которым еще год назад было для меня основной мечтой, выглядел теперь блеклой тенью тех личностей, которых должен был увидеть я здесь сегодня. Стентон бы просто лопнул от зависти, если бы увидел, в какое место мне удалось попасть. При входе в залу дворецкий громогласно представил нас с Элизабет, равно как и всякого вновь входящего, всем присутствующим. После чего Уллис лично представил нас нескольким высокопоставленным гостям, у которых мы заслужили в основном холодные, но вежливые улыбки. Что же, хотя бы по одежке мы были приняты неплохо…

Во главе стола сидел Уллис с супругой, по правую руку находился Ли Сунь Чжень – высокий, холеный и уже пожилой китаец с длинными седыми усами, свешивающимися почти до стола. Это был самый почетный гость – тот самый, про которого я уже упоминал ранее, один из первых сановников императорского кабинета, не чета Син Бен У, человек, обладавший огромной властью и влиянием. Рядом с ним сидела его супруга – невысокая девушка в пышном и тяжелом шелковом платье, по возрасту годившаяся своему влиятельному супругу даже не в дочки, а, пожалуй, во внучки. Телохранители из его собственной гвардии расположились почти по всему периметру залы.

Напротив него сидел Невилл Левингстон собственной персоной – невысокий, желтолицый старичок со скрюченным носом и ехидной улыбкой, неподвижно застывшей на его узком и длинном лице. Это была довольно известная в некоторых британских кругах фигура, входившая в совет директоров Ост-Индской компании и пользовавшаяся дружной ненавистью среди населения Бенгалии за сдирание разорительных податей. Два дня назад он прибыл из Бомбея в Кантон для согласования каких-то вопросов и был среди самых почетных гостей сегодняшнего торжества.

Рядом с ним восседал Билл Шомберн – крупный мужчина лет пятидесяти с острым взглядом и свирепо закрученными вверх усами. Он являлся одним из хозяев Бомбейской эскадры – военной флотилии, охранявшей торговые суда Ост-Индской компании, часть которой базировалась в Гуанчжоу. Шомберн в состав совета директоров не входил, но авторитет его в компании был также весьма весомым. Он был настоящей грозой контрабандистов и яростно топил и расстреливал их суда при встрече на нейтральной территории…

Дальше сидели гости рангом пониже – по всей видимости, крупные акционеры или занимающие управляющие должности в рядах компании. В основном на обеде присутствовало мужское общество – дам за столом было несколько меньше.

Я заметил, что, несмотря на необычайно почтительное обращение ко всем присутствующим, иерархия здесь соблюдалась особо тщательно, так что мы с Элизабет занимали довольно скромные места недалеко от хвоста стола. Сам обед прошел в атмосфере необычайной роскоши и церемониальности – у меня сложилось полное впечатление, что я присутствовал на обеде в Букингемском дворце.

Первым слово взял сам отец виновника торжества, высоко приподняв свое пухленькое чадо на всеобщее обозрение. Дальше слово взял Ли Сунь Чжень, после него Левингстон, а далее – все остальные, включая и меня. Я сумел произнести весьма остроумный тост, чем сорвал аплодисменты и улыбки. Что же, начало, судя по всему, дано неплохое…

Однако дальше все пошло не так гладко, ибо каждого из присутствующих обслуживала по меньшей мере пара слуг, действовавших строго по правилам положенного этикета.

Честно признаюсь, мне явно не хватало таких знаний – и только помощь Элизабет, выросшей во дворянстве и исподтишка подсказывающей мне, помогла мне не ударить в грязь лицом совершенно. Нет, знание такого количества столовых приборов и манер поведения за трапезой не могло уложиться в моей голове, и я только с радостью вздохнул, когда императорский сановник, еще раз поздравив счастливого отца, отбыл по каким-то особо срочным делам. Официальная часть обеда закончилась, и дальнейший банкет протекал в совершенно непринужденной атмосфере. И когда пришло время кофе, то все разом покинули парадную залу: дамы шумной стайкой отправились в китайский сад, располагавшийся за домом, где уже стояли беседки и столики, а мужская часть двинулась по мраморной лестнице на второй этаж – в гостиную.

В салоне Блейка каждый новый гость сразу же становился объектом самого что ни на есть пристального внимания. Его положение в обществе, финансовое состояние, звание и прочие заслуги или регалии становились сразу же темой всеобщих толков и сплетен, обсуждавшихся в основном по разным углам. После чего через некоторое время уже ясно вырисовывалась картина будущего отношения к данной личности. Что уж говорить – змеиных языков, страстно желающих потешить свое самолюбие, там было с избытком (взять хотя бы того же самого Стентона). Здесь же все было совершенно иначе.

Несмотря на строгую иерархию за обеденным столом, тут, в свободной обстановке, расположившись на креслах и диванах, все разговаривали друг с другом практически на равных – с подчеркнутым уважением друг к другу, сохранявшимся даже в самые жаркие моменты спора. Посторонних людей здесь по определению не могло быть, поэтому никто не проявлял к моей персоне особого любопытства и я сразу же стал человеком своего круга. Это позволило мне поддерживать любой разговор на свободные темы…

Слуги разнесли ароматный кофе, запах которого приятно щекотал ноздри, многие закурили трубки, отчего вскоре пришлось распахнуть почти все створчатые окна настежь. Именно сейчас и настало то самое время, которого я с нетерпением ждал и на которое делал теперь уже главную ставку в своей игре. Если все удастся так, как я и рассчитывал, то назад в Ливерпуль я прибуду уже не просто зятем сэра Рональда Блейка, а человеком, при виде которого кланялись бы хозяева лучших магазинов Лондона.

Левингстон завладел всеобщим вниманием, словно став спикером собрания. Он с удовольствием и весьма долго говорил о разбитии бенгальцев войсками компании при Плесси. Не переставая хвалить Клайва за его военное умение при проведении данной кампании, он выразил крайнюю надежду на получение в скором времени от правительства Индии права на сбор податей в Бенгалии. При этом он выразил крайнее недовольство постановлением некоего Мир Касима взимать минимальную пошлину с британских купцов. По его мнению, англичане должны были быть вообще освобождены от каких-либо налогов – и этот указ сам Левингстон считал чуть ли не оскорблением всей британской короны. Его довольно пылкая речь была встречена всеобщим одобрением, после чего слово взял Дональд Эдвайс – купец первой гильдии, один из крупных дельцов компании. Он поднял тост за победу в разразившейся войне с Испанией. Дальнейший разговор шел в направлении последних успехов в боевых действиях с французами, вследствие чего был поднят новый тост – за победу английского флота при Кибероне. Далее разговор шел о делах внутри компании, связанных с последствиями оттеснения французов как основных и наиболее сильных конкурентов.

В этих делах я был мало сведущ, поэтому пропускал большую часть мимо ушей, потягивая душистый кофе, меж тем искоса наблюдая за Уллисом, который лишь время от времени влезал в общую полемику с отдельными фразами. И вот теперь, пользуясь моментом, когда наступила короткая передышка, он наконец взял слово. Разговор он начал с довольно агрессивной нотки, отругав голландцев, удерживающих в своих руках Африку. Не менее получаса он яростно чесал их на все лады, после чего более чем явно высказал мечту о том моменте, когда над Кейптауном взовьется британский флаг. Оратором он оказался отменным, и своей пылкой речью заслужил хоть и немногословное, но всеобщее одобрение. И уже через несколько секунд разразились бы очередные дебаты, но я мгновенно включился в игру, первым поддержав его мнение и озвучив для примера расценки на пресную воду и продовольствие. Вся аудитория с интересом взглянула теперь уже на меня. Я тут же воспользовался моментом и высказал непосредственно Уллису свое недовольство длительным обходом Африки, не забыв при этом отругать турок и испанцев, державших в руках кратчайшие пути из Европы в Азию. Понятное дело, что ничего нового я этим не сказал, только лишний раз наступил на больную мозоль, однако уже через несколько минут я подвел разговор к существованию еще одного кратчайшего прохода между Европой и Азией.

Подчеркнув еще раз значимость открытия данного пути, я всенародно раскрыл перед упрямым Уллисом привезенные с собой карты Берроу. Уллис смеялся надо мной как только мог, но, к крайнему моему удивлению, поддержки не получил ни от кого. Наоборот, все слушали меня с необычайным вниманием, и прежде всего Шомберн – по всей видимости, он лучше всех понимал меня. Левингстон презрительно щурился – вероятно, он уже не впервые слушал подобные речи. Эдвайс внешне соблюдал нейтралитет, хотя, судя по всему, безразличным к этой теме он также не был. Главное, что никто не воспринимал наш разговор всерьез, принимая его за обычную беседу. Так что задуманный мной кульминационный момент превзошел все мои ожидания. Уллис поблагодарил меня за выступление, после чего обозвал весь мой рассказ полной ерундой – и, как я понял, большая часть присутствующих, включая и Левингстона, была абсолютно с ним согласна. Естественно, я вспылил, и наш диспут перешел в открытое противостояние, закончившееся яростным спором. На удивление Уллиса, я все еще не вызывал его на пари, хотя, по нашей договоренности, время уже давно пришло, а только умело подливал все больше масла в огонь…

Наконец с каким-то облегчением я услышал, как подал голос Шомберн. Он вполне согласился с моими доводами, но в отношении возможности форсировать данный проход выдал категорические сомнения. Дальше события начали нарастать подобно снежному кому: с места поднялся некто по фамилии Миллер, немедленно вставший на сторону Уллиса, а потом к ним присоединились еще несколько человек. Они явно решили посмеяться надо мной – так, как это делал сейчас Уллис. Именно тогда-то я и поставил точку.

– Вы смеетесь надо мной, почтенный! – окончательно вспыхнул я в ответ на очередной колкий выпад Уллиса. – Вы отрицаете научные факты! Ну так я готов доказать вам на деле свои слова – как серьезный человек серьезному человеку!

Все с интересом замолчали, глядя на нас.

– Предлагаю пари! – чуть ли не выкрикнул я. – При всех уважаемых господах, находящихся в этом зале! Северо-Западный морской проход существует, и мой корабль пройдет его за один навигационный сезон! От Аляски до Гренландии за один переход!

– Согласен! – выпалил Уллис. – Ставлю двадцать тысяч фунтов!

В ответ я с презрением засмеялся:

– Двадцать тысяч фунтов! Вы щедры как палата общин!

В ответ Уллис расхохотался:

– Сто тысяч! Вас это устроит?!

Длинное лицо Левингстона аж дернулось вперед, Эдвайс сглотнул, из уст всех присутствующих в помещении вырвался единодушный возглас.

– Как человека, способного дать вам должный ответ, – сказал я во всеуслышание. – Ставка принимается!

С хлопком наши руки сомкнулись над полированной поверхностью стола в крепком пожатии.

– Будьте же все присутствующие в этом помещении свидетелями нашего пари! – крикнул Уллис. – Бумагу и перо!

Мгновенно всем своим внутренним чутьем я ощутил общую атмосферу и тут же выдвинул свой главный козырь, который так долго держал в тайне.

– Есть ли еще в этом зале человек, желающий также бросить мне вызов?!

Нижняя челюсть отвалилась у Уллиса, когда он услышал мои слова, а в глазах его промелькнул ужас. Только теперь перед ним раскрылась истина моего замысла. Левингстон, за которым я наблюдал больше всех, презрительно усмехнулся…

Тут не хватало только последней точки, и я ее поставил, словно вогнав ядро под ватерлинию…

Жестом подозвав слугу с подносом, я взял бокал вина и, подняв его вверх, провозгласил:

– За Уллиса Треймонда! За храбрых ирландцев!

И одним махом опрокинул в себя его содержимое – бил я прямо наотмашь, ибо мы с Уллисом были единственными представителями Ирландии на этом собрании. Мгновенно мирная атмосфера улетучилась, и все вокруг словно наполнилось жаром от раскаленных углей. Такой дерзости от меня не ожидал никто из присутствующих. Моментально наступила мертвая тишина, но впечатлении было, словно разразилась немая буря, в удивительном безмолвии выворачивающая с корнем деревья и беззвучно сносящая дома на своем пути…

«Наглец», – прочитал я по губам Левингстона. Его глаза метнули молнии, рука яростно сжала лежавший перед ним платок. Я уже не раз слышал, как этот человек махал этим самым платком, после того как солдаты Клайва привязывали к пушкам пленных бенгальских мятежников…

Шомберн уставился на меня, как военный фрегат – дулами орудий. Эдвайс яростно оскалился – слова так и застряли у него в горле, по помещению словно прокатилось рычание…

Уллис замер как каменный – по всей видимости, моя дерзость напугала его до полусмерти. Однако именно он и опомнился первым.

– Вы слишком много себе позволяете, уважаемый! – крикнул он, вскочив со своего места. – Вы ведете речи, недостойные данного общества!.. Вы немедленно должны принести собравшимся господам свои извинения…

Хитрость его раскусить было нетрудно – сейчас он попросит меня удалиться, тем самым оградив и себя и меня от дальнейших последствий.

Однако старый мерзавец Левингстон мгновенно распознал его маневр. С отвратительной ухмылкой он поднялся со своего места и проковылял к разбушевавшемуся Уллису, опираясь на трость. Подойдя к нему, он по-отечески сказал моему другу несколько успокаивающих слов, отчего тот мгновенно замолчал и сел обратно, видимо, под давлением его авторитета. После чего у всех на глазах Левингстон двинулся уже ко мне.

– Двести тысяч! – даже не засмеялся, а захихикал Левингстон, подойдя вплотную, после чего еле слышно прошипел в упор: – Сэр ирландец!..

Он особо выделил последнее слово, будто выплюнув комок желчи.

– Наличность, ценные бумаги, драгоценности?! – важно спросил я.

– Как вам будет угодно! – театрально произнес Левингстон, чуть не скорчив гримасу.

Я крепко пожал его ссохшуюся, горячую руку, больше напоминавшую узловатую ветку дерева:

– Принимаю, сэр!

При этих словах на лице Уллиса заиграли темные желваки и он яростно уколол меня острым взглядом, не проронив, однако, ни слова.

Со злобной улыбкой со своего места встал Миллер и также направился ко мне.

– Господин Треймонд рекомендовал вас как достойного человека, – выдохнул он чуть ли не в лицо мне. – И я рад буду также заключить с вами пари… Сто тысяч, сэр зять достопочтенного Рональда Блейка!

Намек его я понял сразу и ответил в такт:

– Принимаю, господин акционер. На тех же условиях…

Хорошо, что Элизабет была далеко отсюда: она грохнулась бы в обморок, узнав, на какую сумму заключено было пари. В общей сложности цена вопроса поднялась для меня с сотни тысяч фунтов до миллиона, а число моих противников возросло с одного до десятка. Среди них был и Эдвайс. Уллис, судя по всему, не мог поверить в происходящее – похоже, он решил, что я сошел с ума. Пару раз он попытался осадить меня, однако его уже никто не слушал. Тогда он успокоился окончательно и принялся следить за дальнейшим развитием событий…

В одно мгновение был расчищен стол, за который уселись не менее дюжины писцов. Левингстон принялся декламировать условия договора, который записывался тут же для каждого из участников пари в двух экземплярах. Я со своей стороны вносил нужные поправки, остальные участники внимательно слушали, время от времени корректируя детали. Словом, уже через полчаса я с победоносной улыбкой держал свой экземпляр договора, подписанный каждой из сторон, и его копию, выполненную на рулоне свиной кожи и скрепленную печатью компании.

Дональд Эдвайс выразил свое личное желание подтвердить мой триумф, встретив «Октавиус» возле Гренландии. Для этого он объявил, что завтра уже выходит в Англию, следуя обычным путем через мыс Доброй Надежды, и желает встретиться со мной в оговоренной точке. Я ответил полным согласием. До сих пор угрюмо молчавший Уллис неожиданно объявил, что лично проводит меня на своем корабле до Японии, что было также полностью одобрено мной. Хотя, признаюсь честно, я был даже несколько удивлен подобной щедростью. Не менее часа еще обсуждались детали, и в конце концов, когда была наконец-то поставлена финальная точка, сама собой наступила короткая тишина тайм-аута: все, сидя на своих местах, просто переводили дух.

Шелковая рубашка прилипла к спине, волосы ко лбу – я промок от пота насквозь, и только когда основное напряжение спало, почувствовал это. Бдительными слугами были уже открыты фрамуги окон, но сквозняк не прибавил свежести, только усиливая отвращение от этих ощущений. Левингстон обмахивался своим платком, Шомберн промокнул салфеткой лоб, даже больше всех кипятившийся Миллер наконец-то угомонился и сидел на своем месте, тяжело отдуваясь. Уллис, подписавший бумагу последним, время от времени кидал на меня злобные взгляды. Я тихонько собирал свои бумаги, готовясь к тяжелому разговору, и с облегчением услышал, как массивные золотые часы, являвшиеся частью ажурного камина, тонко и мелодично пробили пять часов.

– Господа. – Появился сухой распорядитель в традиционном красном кафтане и белом парике. – Прошу всех вниз.

Один за другим все поднялись со своих мест и потянулись к выходу. Однако чаепитие прошло на удивление в благодушной атмосфере: никто даже словом не упомянул о заключенном пари, хотя я уверен был, что весь последующий день разговоры будут только о нем. Обстановка разрядилась прямо на глазах: Левингстон стал необычайно любезен и добродушно общался со всеми; Миллер, еще полчаса назад готовый растерзать самого дьявола, теперь как ни в чем не бывало веселил дам каким-то рассказом; даже Уллис несколько раз усмехнулся, когда Глэдис спросила его о чем-то. Все выглядело настолько мирно, что Элизабет даже не почувствовала неладного, чему я было только неимоверно рад.

Однако, время от времени ощущая на себе пристальный взгляд Уллиса, я понимал, что неприятного разговора не миновать, и загодя был готов ко всему. Это и произошло, когда я в период между окончанием чаепития и началом танцев, окончательно разомлев от горячего чая, зашел в уборную привести себя в порядок. Но только я подошел к зеркалу, как в комнату чуть ли не бегом ворвался Уллис, по всей вероятности, давно уже карауливший этот момент. Он яростно метнул взгляд по сторонам, и слуги мгновенно исчезли. Мы остались совершенно одни, и он резко захлопнул за своей спиной дверь и тяжело уставился на меня.

– Уллис, нас будут ждать, – спокойно сказал я, хотя внутри во мне все так и подпрыгнуло, и на всякий случай подальше убрал бумаги, которые нес в руках. – Нехорошо опаздывать. Поговорим после!

– Нет, мы сделаем это прямо сейчас! – Свирепо сжимая кулаки, он двинулся ко мне навстречу. – Так вот что ты, подлец, задумал! Вот каково оказалось твое честное слово на самом деле!

– О чем это ты? – как можно более искренне удивился я. Глаза его метнули молнии, он прямо подскочил на месте – мне показалось, что через секунду он ударит меня наотмашь.

– О чем?! – лязгая зубами при каждом слове, прорычал он. – Ты отдашь в качестве залога то, что по праву уже принадлежит мне!..

– Эта вещь сейчас лежит, – спокойно ответил я, – в каюте «Октавиуса». Там, где ей и пристало сейчас находиться по праву. Мы говорили с тобой, что ты получишь ее сразу же после моего возвращения. Только представь себе, какие лавры ждут нас с тобой…

– Ты обманул меня как последнего идиота! – чуть не заорал он, багровея. – А я, как наивный дурак, поверил тебе!

Возьми я камень с собой, как планировал я раньше, то он, скорее всего, отобрал бы его у меня либо силой, либо каким-то другим способом. Но теперь он прекрасно понимал, что не видать ему алмаза как своих ушей, даже если он с помощью кантонских ищеек и перевернет мою шхуну от киля до верхушки грот-мачты…

– Не кричи, – равнодушно заметил я, – а то нас могут услышать. Если об этом узнают почтенные господа купцы, то будет крайне нехорошо…

Уллис вместо ответа прорычал что-то невнятное. Эти слова мгновенно остудили его бешенство, однако окончательно униматься он даже не думал – и вновь на повышенных тонах зашел с другой стороны.

– Я привел тебя сюда как друга! – Уллис тяжело дышал, испепеляя меня взглядом в упор. – Я хотел дать тебе возможность сделать карьеру, завести связи, деньги! И что ты сделал в благодарность за это?! Ты чуть не подставил меня своей выходкой! Долгие годы я шаг за шагом шел к месту в совете директоров, чтобы ты в один прекрасный миг едва не похоронил все мои перспективы…

– У меня и в мыслях не было навредить тебе хоть каким-то образом! – Я раскинул руки в стороны с какой-то даже обидой в голосе. – Неужели ты не видел напыщенные физиономии, когда они услышали мое ирландское произношение! В Ливерпуле, Йорке и даже в самом Лондоне мы не только обычные, но даже уважаемые люди.

А для этих спесивцев мы всегда будем Пэдди – тупоголовая деревенщина. Так они, кажется, величают нас повсеместно?!

– Замолчи! – рявкнул он в ответ. – Я в их рядах и не позволю…

– Естественно, – усмехнулся я на это. – Деньги решают здесь все, будь ты хоть мавром! Но они не заменят истинного положения вещей…

– Эта чертова политика совершенно не интересна мне! – выкрикнул он.

– Моя фамилия О’Нилл, – ответил я. – Она такой была, есть и будет. А тебе удалось очень выгодно жениться, поэтому ты и взял ее, точнее, их фамилию. Верно я говорю, господин О’Хара?

Уллис неожиданно для меня злобно рассмеялся:

– Хитрый! Алчность у тебя змеиная, и скользкий как змея, и изворотливый! Ладно тебе извиваться тут, хватит уже. А я даже и рад, что все так вышло. Ты прав: моя фамилия теперь Треймонд, и больше всего я хочу посмотреть на тебя в тот момент, когда ты с позором вернешься назад! Такие, как ты, никогда хорошо не закончат! Уж не знаю, каким образом тебе достался этот алмаз, однако догадываюсь, что ты не преминул влезть в какую-то скверную историю…

Видимо, осознание того, что все закончилось для него без последствий, было хорошим средством, и теперь, спустив пар, он успокоился окончательно.

– Уллис, – сказал я ему с прежней невозмутимостью. – Я был ирландцем – и останусь им до самого конца жизни. Обратной дороги мне нет, я обязан пройти этот путь. Если же я не вернусь назад и без вести пропаду во льдах, то помяни меня хотя бы на панихиде!

Эти слова окончательно поставили точку в нашем разговоре. Он резко повернулся и вышел прочь, плотно прихлопнув за собой дверь. Я взял у вновь вошедшего невозмутимого слуги полотенце и медленно промокнул лицо. Нет, несмотря на все вышесказанное, Уллис не сделал меня смертельным врагом, однако в случае чего на его помощь рассчитывать уже не приходилось.

В таких мыслях я двинулся обратно в центральную залу, где уже начинался первый танец, и, спускаясь по мраморной лестнице, еще сверху увидел такое, от чего зубы у меня сжались сами собой. Элизабет на первый танец вытащил не кто иной, как Левингстон. Он, по всей вероятности, уже давно ждал моего появления, так как специально кинул на меня наглый взгляд, после чего подхватил мою супругу, выводя ее на середину. При этом старый хрен чуть ли не извивался перед ней в глумливой галантности, которую та, похоже, приняла за чистую монету.

По всей видимости, следующим ее партнером должен был стать Шомберн, который так и нацелился на нее. Однако при этом он допустил катастрофический просчет, на некоторое время потеряв из виду свою супругу, так как всецело занят был созерцанием моей реакции. Этим я и воспользовался, ловко пригласив ее на танец, на что она ответила мне лучезарной улыбкой. Лица Шомберна я не видел, однако спиной почувствовал его выражение, отчего пришлось приложить неимоверное усилие, дабы не рассмеяться…

Под заунывную музыку шеренги дам и кавалеров медленно и торжественно двинулись навстречу друг другу, сходясь в центре залы и сгибаясь в церемониальных поклонах. Во всем этом было столько пафоса, что меня едва не стошнило. Однако я остался и на второй танец, буквально выхватив для него супругу Миллера чуть ли не из-под носа у последнего, отчего тот наверняка мысленно разорвал меня на части…

К моему глубочайшему удовлетворению, Элизабет уже после первого танца, отмахнувшись от навязчивости Шомберна, покинула залу в паре с Глэдис, судя по всему, направившись в китайский сад. Туда же было двинулся и я сразу после окончания второго танца, когда, выйдя из залы, поймал на себе чей-то пристальный взгляд. Обернувшись, я увидел Левингстона, в гордом одиночестве восседавшего в кресле под пальмой и курившего трубку. Взирая на меня со снисходительной, но в то же время едкой улыбкой, он многозначительно постучал рукояткой своей трости по сиденью соседнего кресла. Я мгновенно опустился рядом.

– Супругу ищете? – спросил Левингстон, глядя перед собой, мимо меня.

– Да, сэр, – ответил я. – Вы видели, куда она пошла?

– Она направилась с мадам Треймонд в беседку на острове, – ответил тот. – Там есть чудное лесное озеро… Надо сказать, прелестная у вас супруга, господин О’Нилл…

– Спасибо, – сухо ответил я. – Похоже, что она изрядно утомила вас.

– Не пристало уже в мои годы так лихо танцевать, – притворно вздохнул он. – Эх, молодость, молодость! Да, узнаю себя, глядя на вас, молодой человек. В ваши годы я тоже любил поиграть с огнем…

С этими словами он деревянно, но зловеще рассмеялся, после чего, в упор посмотрев на меня, добавил:

– Мне импонируют рискованные натуры. Браво, Ричард, вы далеко пойдете! Фортуна любит дерзких безумцев. Однако не забывайте: если вышеупомянутая госпожа вдруг повернется к вам спиной и вы не сможете исполнить своего обязательства, то за вашу жизнь никто не даст и полпенса…

С этими словами он с неожиданным проворством встал и, прихрамывая, двинулся прочь. Криво усмехнувшись, я посмотрел ему вслед. Это была уже неприкрытая угроза – по всей видимости, «храбрые ирландцы» настолько чиркнули по его самолюбию, что он, сам того не ведая, дал мне понять очень важную вещь, которую я чуть было не упустил из виду. Теперь же я был мысленно даже благодарен ему за столь короткую, но очень важную беседу…

Выйдя из дома, я снял треуголку и подставил разгоряченное лицо свежему ветерку. Вечерело, и воздух был наполнен тонким ароматом пихт и сосен, смешанным с благоуханием вечерних цветов. Вокруг стояла необычайная торжественная тишина – сюда не долетал даже шум бала, до сих пор бушевавшего в центральной зале. Спустившись на небольшую лужайку перед домом, где до сих пор стояли столики, я оглянулся. Садом это место можно было назвать с изрядным трудом: скорее, это был небольшого размера парк. Сразу же за лужайкой по пологому склону спускался целый хвойный лес, из-за которого торчала красная крыша остроконечной пагоды – здесь можно было и заплутать. Туда-то я и пошел по одной из извилистых тропинок и вскоре вышел на берег небольшой протоки, окруженной живописными грудами камней с журчавшими между ними искусственными водопадами. Арочный горбатый мостик вел на каменистый островок, где стояла традиционная китайская беседка в виде красной пагоды. Там-то я сразу и увидел Элизабет: в полном одиночестве, подоткнув юбки, она склонилась над зеркальной водой, судя по всему, кормя золотых карпов, являвшихся неотъемлемой частью здешних садов. Ее шляпка украшала голову одного из пары каменных тигров, сидевших у входа в беседку.

– А, вот ты где! – сказал я, появляясь на ступенях позади нее. – Как спряталась – чуть не заблудился, пока нашел тебя…

– Наконец-то сэр О’Нилл заметил мое отсутствие, – усмехнулась она, хотя без особой обиды. – Как хорошо тут с рыбками, в тишине… А то у меня чуть голова не раскололась от этого шума. Я даже рада, что Глэдис ушла. Она сказала, что ее муж чем-то очень удручен, поэтому хочет быть возле него.

Очевидно, здешнее дамское общество было порядочным гадючником, впрочем, вполне под стать мужскому…

– Ну, дорогая, – сказал я, спускаясь к ней. – У меня хорошая новость.

– Опять какой-нибудь сюрприз выдумал? – спросила она, бросая в воду куски булки.

– Мы возвращаемся обратно через Северное море!

– ответил я. – Помнишь пингвинов? Так вот, мы пройдем домой в Англию прямо через их царство.

– Но там же холодно, – удивленно посмотрела она на меня. – Ты хочешь, чтобы мы там замерзли?!

– Не волнуйся, несравненная леди О’Нилл, – ответил я, глядя на резвящихся в воде у ее ног карпов. – Мы пойдем летом. А летом там вполне тепло.

На мое удивление, в этот раз она не стала возражать, только покачала головой и вздохнула:

– Вечно ты ищешь всякие приключения…

– Так без них жизнь – скука смертная! – засмеялся я и, быстро оседлав красноречие, обхватил ее сзади за плечи. Она засмеялась, шутливо отбиваясь, и звуки ее звонкого смеха разнеслись по озеру…

На «Октавиус» мы вернулись уже поздно ночью, смертельно уставшие и еле державшиеся на ногах. Элизабет молча ушла за перегородку, я же присел за свой стол и, засветив лампу, откинулся на спинку кресла. В приоткрытое окно каюты, поигрывая шторой, потоками врывался свежий ночной воздух. Я развязал взмокший от пота белоснежный бант, стягивавший шею, и уже, наверное, в сотый раз медленно прошелся глазами по развернутой карте, лежавшей на столе. Железные аргументы Берроу и доводы Ситтона сделали мою веру в успех предстоящего предприятия непоколебимой. Во всяком случае, теперь пути к отступлению уже не было. Неожиданно мне вспомнился Левингстон, и его ехидная ухмылка словно бы на миг появилась в полутьме каюты. Надолго же ты запомнишь наглого Пэдди. Я даже тихонько рассмеялся своей мысли, а потом осторожно, чтобы не разбудить Элизабет, отворил сейф и убрал туда принесенные с собой бумаги. Взгляд мой упал на шкатулку с бриллиантом. Я не выдержал и, оглянувшись на перегородку, открыл ее. Камень мягко играл в свете лампы, будто светясь изнутри, зачаровывая взгляд словно невиданное волшебное явление, притягивая меня и будто наполняя теплом. Теперь мне стало понятно, почему вдруг Уильямс так легко и даже с какой-то радостью отдал его во владение мне. По всей видимости, при встрече с ним старый Мо доказал серьезность своих намерений не только круглой суммой, но и еще кое-чем, что заставило этого прохиндея трепетать как осиновый лист…

Я резко захлопнул шкатулку и крепко стиснул в руке – нет, никакие угрозы, а тем более глупые суеверия не заставят меня испугаться: эта вещь должна быть моей, и я не намерен был расставаться с ней просто так…

«Судовой плотник Алан Гоббс, находясь в пьяном виде, вместе с матросами Абрахамом Стьюдентом и Томми Фиккерсом устроили дебош в портовой чайной. За непристойное поведение вышеупомянутые лица были водворены тамошними служками в небольшие деревянные клетки прямо при дворе заведения, где провели, зверям подобно, в согнутом положении несколько часов. О случившемся капитану Ситтону доложил матрос Стенли Менсон. Виновные были выкуплены, доставлены на борт и подвергнуты дисциплинарному взысканию, с последующим вычетом суммы залога из их жалований в двукратном размере…»

Метью

«25 марта 1762 года. В 22 часа по местному времени сэр Ричард О’Нилл созвал совет…»

Стоял поздний вечер, когда я позвал капитана, помощника и штурмана к себе в каюту.

– Итак, – сказал я. – Сегодня я принял окончательно решение. Мы возвращаемся в Англию через Северо-Западный морской проход.

В каюте воцарилась тишина, только потрескивали свечи в канделябрах, да с мерным стуком ходил взад и вперед тяжелый маятник в часах. Ситтон выпрямился, и мне показалось, что он облегченно вздохнул. Берроу промолчал, и с лица его не сходило напряженное выражение – кажется, он продолжал колебаться.

– Идиотизм, – со своей обычной прямотой произнес Метью. – Вы все-таки сошли с ума, сэр, извините за прямоту.

– Извольте объясниться, Метью, – ответил я спокойно. Берроу кашлянул и, подперев подбородок кулаком, неподвижным взглядом уставился на нас.

– Судно перегружено, сэр, – ответил помощник, скалясь и словно выплевывая каждое слово. – Точнее, забито под самую завязку. Как вы думаете – это никак не повлияет на его ход и маневренность, и причем, прошу обратить внимание, в ледовых условиях, а не в теплых водах? Да шхуна будет еле тащиться, если мы попадем в шугу. А если будет сильный встречный ветер, шторм или, черт подери, нас зажмет льдами – что тогда станет с судном?

– Что вы на это скажете, Берроу? – спросил я.

Берроу вновь откашлялся и в очередной раз повторил свои расчеты.

– Ерунда, – ответил Метью. – Вы, никак, решили, что сможете повелевать погодой, как Посейдон?

Берроу принялся яростно доказывать правоту своих слов, приводя все новые аргументы, указывая то в лоции, то в карты, но Метью был непреклонен в своих убеждениях.

Он яростно сцепился с Берроу, и спор их постепенно перерос сначала в ссору, а потом в открытую перепалку.

– …Да плевал я на все эти бумажки, – орал Метью. – Проклятье, да где ваш разум, черт подери! Вы идете туда с такой уверенностью, будто лет двадцать уже ходили там! Я много раз говорил – и еще раз повторю: туда нужно идти с полными трюмами провианта и снаряжения года минимум на три, а не с запасом провизии чуть больше чем в самый притык, чтобы пройти через это проклятое место!

– Этим летом, – выпаливал в свою очередь Берроу, – там будут тишина и свободный ото льда проход. Я делал свои расчеты не наобум, а сверяясь с достоверными сведениями из лоций и карт течений тех мест, заверенных, между прочим, Британским Адмиралтейством. А также из ледовых и температурных прогнозов, сделанных величайшими умами нашего времени, а не на основе всяких глупых суеверий и россказней! И именно это время благоприятнее всего для форсирования прохода, иначе в следующем году лед в нем наглухо встанет на три года! Я точно знаю, когда там должна быть чистая вода – и сейчас именно это самое время. Если мы упустим его, то второй такой возможности придется ждать не меньше трех лет! А вы упрямо игнорируете научные факты…

– Войти туда мы сможем всегда, – рычал Метью.

– А вот когда мы сможем выйти оттуда?! Десять тысяч морских миль – и это расстояние посчитано практически по пальцам! Там настоящий лабиринт из проливов и островов, большая часть которого не исследована, и по сей день мы имеем о них лишь смутное представление. А если там придется зазимовать или, еще хуже, покинуть корабль – что мы тогда будем делать? Жрать этот чертов чай или фарфор, кутаясь на сорокаградусном морозе в замечательный китайский шелк?! Как вам будут такие факты?!

– Провизии можно будет взять и побольше, – вставил я.

– И что, на палубе складировать или за собой барку тянуть?! – съязвил Метью. – Да на судне и так плюнуть негде, может, если только половину груза выкинуть долой…

В это время вмешался до сих пор молчавший Ситтон:

– В свое время, Метью, вы допустили серьезную навигационную ошибку, вследствие которой ваш «Гроу» был затерт в проливе Дейвиса и через непродолжительное время раздавлен льдами. Вы слишком задержались там, поэтому залив замерз вопреки вашим расчетам. В нашем случае мы пересчитывали все не менее пяти раз и приходили к одному и тому же результату. И я утверждаю со своей стороны: на основании всех полученных данных мы сможем за кратчайшее время, а именно за три месяца, пройти через Берингов пролив в Северный Ледовитый океан и, придерживаясь берегов Северной Америки, дабы избежать столкновения с полярными льдами, выйти на семидесятую параллель северной широты – и, придерживаясь данной параллели, форсировать проход меду островами Канадского Арктического архипелага. После чего мы выйдем через море Баффина к берегам Гренландии по той же самой семидесятой параллели, прежде чем там встанет глухой затор. Именно в этом году во всем проходе вскрылся паковый лед – и, заметьте, не только я один утверждаю это.

Метью разразился яростными проклятьями – в отличие от Ситтона или Берроу, он совершенно не умел ни отстаивать, ни доказывать свою точку зрения, срываясь на крик и ругань, и один только факт, что его не понимали, бесил его больше всего.

– Да, мы сумеем пройти через острова, но малейший просчет – и нас затрет в сотне миль от Гренландии! – заорал он. – Сколько мы будем идти пешком до ближайшего человеческого жилья!

– Точка! – сказал я, опустив с размаху ладонь на стол, так что в каюте моментально наступила тишина. – Мы идем через Северо-Западный морской проход – это мое решение, и обжалованию оно не подлежит. Так что повторюсь еще раз: я никого не держу на своем корабле силой.

Несколько секунд все молчали, а потом Метью произнес сквозь зубы:

– Отлично, сэр. В таком случае заявляю прямо – мне с вами не по пути. Я схожу на берег в этом порту и прошу расчет. У меня нет никакого желания в самом лучшем исходе, если мы застрянем во льдах, жрать на старости лет сырую рыбу в вонючем логове эскимоса…

Не изменившись в лице, я встал из-за стола и, подойдя к окну, раскрыл раму. В душную каюту ворвалась струя свежего ночного воздуха с реки и донесся шум порта. Я, не торопясь, открыл сейф и выложил перед Метью на стол небольшую стопку монет:

– Пересчитайте!

– Все правильно, сэр, – глухо начал было тот и с удивлением оборвал себя, увидев перед собой маленький мешочек, который я также бросил перед ним. Метью развязал его и, увидав золотые гинеи, аж присел. Глаза его вспыхнули алчным огнем, и пальцы, скорчившись, зависли над деньгами.

– Ваше жалование за три года, – усмехнулся я. – Так что у вас есть выбор: либо это (я кивнул на стопку монет) – и вы идете туда (я показал на выход из каюты), либо это – и вы идете с нами.

Метью молниеносно загреб все и пододвинул к себе.

– Если вы решили направиться прямиком в пасть дьявола, – сказал он, – то я иду с вами…

Я еле сдержал улыбку. Всех денег, оставшихся у меня, было три тысячи фунтов, и они лежали в судовой кассе. Однако подарок Уильямса, груз «Октавиуса» и новое пари должны были сделать меня по возвращении в Англию сказочно богатым. На текущий момент даже Стентон, возникни он сейчас рядом со мной, выглядел бы мелюзгой, а уж при моем возвращении уже сэр Рональд и все его окружение вставали бы при моем приходе. И все те, кто смеялся в трудную минуту над моим бедным отцом, дрались бы из-за того, кому первым снимать перед ним шляпу.

Тогда я буду уже купцом первой гильдии и займу почетное место в Британской Ост-Индской компании рядом с Левингстоном и Шомберном. Я уж не говорил о лаврах первопроходца, которыми я буду увенчан в Британском Адмиралтействе. Но для этого нужна единая, сплоченная команда, сработавшаяся и притершаяся между собой, хорошо знакомая с тем судном, на котором они ходят, где каждый без слов знает свое место. Только в этом и был залог успеха нашего предприятия – вот почему я не желал сейчас никаких новых людей, вот почему я не хотел никакого другого судна. Каждый человек из команды, в особенности такой опытный, как Метью, был на вес золота, и я не хотел никого терять.

– Итак, господа, – подытожил я. – Хочу теперь услышать это от вас. Мы отправляемся?!

– Так точно, сэр! – отрапортовали они все в один голос.

– Капитан, – сказал я Ситтону, – трубите общий сбор. Я хочу выступить перед командой…

Через десять минут я уже стоял на юте возле штурвала и смотрел вниз, на выстроившуюся на палубе команду «Октавиуса», освещенную палубными фонарями.

– Господа! – крикнул я. – Дальнейшая цель нашего путешествия – преодоление ранее никем не пройденного Северо-Западного морского прохода. Нам предстоит тяжелый и долгий поход в водах полярного моря среди льдов и низких температур…

Говорил я не менее получаса – Ситтон, Берроу и Метью неподвижно стояли рядом со мной. Как и предупреждал Метью, среди большей части команды началось недовольство. Люди начали переглядываться, и послышались откровенно недружелюбные нотки. Однако я подвел черту довольно скоро.

– Вы совершите настоящий подвиг, и Британия будет во веки веков повторять ваши имена – как имена героев-первопроходцев. Кто, как не мы, – англичане должны первыми покорить это место и развенчать миф о его непреодолимости, – говорил я, поднимая руку вверх. – Это сделаем мы – экипаж славного «Октавиуса». Голландцы, испанцы и французы будут только зубами скрипеть от зависти при мысли о том, что пальму первенства у них увели мы – англичане…

Я несколько секунд промолчал, а потом добавил:

– Для вас всех не впервой ходить по ледовым морям – вы очень опытная и сильная команда. Поэтому я надеюсь на вас. Да, риск велик – об этом вы знаете и без меня, но это будет стоить того. Каждому из участников похода его месячное жалование будет увеличено вчетверо…

Я замолчал, внимательно вглядываясь в лица стоявших – некоторые из них начали переглядываться, другие задумались, но видно было, что желающих сразу же отказаться от этого похода пока не было. И я продолжил:

– Кроме того, если по возращении из похода кто-либо из вас задумает начать собственное дело, то от лица компании «О’Нилл и сыновья» ему по запросу будет субсидирована сумма в оговоренном размере под три процента годовых. Если кто-то из вас желает немедленно покинуть корабль, то расчет с ним будет произведен немедленно и согласно договору. Какие будут вопросы, джентльмены?

– Скажите, сэр! – крикнул боцман. – Мы пойдем через Берингово море в Ледовитый океан?

– Через полчаса в кают-компании состоится собрание, – ответил я. – Штурман Берроу выступит перед вами с отдельным докладом. Все вопросы задавайте ему, он передаст их мне.

– Прошу прощения, сэр, – раздался голос корабельного плотника Алана Гоббса. – У нас на борту женщина. К тому же с рыжими волосами. Это не принесет добра, сэр. Особенно направляющимся в такое место…

– Как хозяин судна я заявляю, что не имею веры в подобные предрассудки, – ответил я. – И предупреждаю сразу, что у себя на борту не намерен терпеть подобные суждения.

– Понятно, сэр! – ответил Гоббс, и больше вопросов, обращенных ко мне, не последовало.

– До семи часов завтрашнего утра у вас всех есть время подумать, но завтра в семь часов все передумавшие идти в поход должны покинуть корабль. У меня все, джентльмены, – завершил я свою речь. – Капитан!

– Да, сэр, – отозвался Ситтон.

– Выдать всем без исключения внеочередную порцию рома.

– Слушаюсь, сэр!

Я спустился в каюту и сел перед столом. Да, я увидел явное недовольство среди команды, но открытого выступления также не услышал. Условия, предложенные мной, им вряд ли предложат где-нибудь в другом месте, так что большинство скорее всего будут за – потеря пары-тройки человек из команды меня особо не смущала. Скоро на верхней палубе проиграли отбой, и на корабле все затихло.

Ко мне зашел Берроу.

– Я показал им все по карте, – сообщил он. – Было несколько человек: Бриггс, Свирт, Фиккерс и Ленц, которые высказали сомнение, но я убедил их всех. Во всяком случае, желающих сойти на берег пока не обнаружено. Большинство готовы на ваших условиях идти хоть на край света…

Я усмехнулся:

– Вы свободны. Идите спать.

Берроу козырнул (этот жест он приобрел, еще ходя в юности на линкоре «Ройал Мэри») и покинул каюту. Я погасил свечи и, тихонько пройдя за перегородку Элизабет, забрался под одеяло рядом с ней. Темнота и мерное покачивание «Октавиуса» быстро погрузили меня в сон…

Звуки боцманской дудки наверху разбудили и меня. Я высвободил лицо из объятий подушки и прислушался – играли подъем. Аккуратно, чтобы не разбудить Элизабет, я выскользнул из постели и, наскоро одевшись, вышел в коридор, после чего двинулся прямо на камбуз.

– Каммингс, – сказал я коку, стоявшему у плиты и помешивавшему половником кашу в котле. Сейчас этот грузный, хмурый, седеющий женоподобный мужчина, облаченный в серый передник и обдаваемый паром, почему-то напомнил мне Дженни из «Летучей рыбы».

Тот вздрогнул и, растягивая в улыбку губы произнес:

– Здравствуйте, сэр. Завтрак почти готов.

– Подай-ка чего пожевать в кают-компанию, – сказал я. – Только моментом – я тороплюсь.

– Будет исполнено через пару минут, сэр, – просиял он. – Мечтаю после завершения пути открыть свой ресторан на Джанглер-стрит…

– Обязательно приду первым гостем, – заверил его я и побежал в каюту совершать утренний туалет.

Через полчаса я, стоя у трапа, беседовал с Ситтоном. Команда сновала по всему кораблю, делая необходимые приготовления к дальнему плаванию.

– Завтра к пяти часам корабль будет окончательно готов, – сказал Ситтон. – Сэр, мы должны съездить за продовольствием. Вот смета предстоящих расходов. Корабль Син Бен У сегодня утром ушел, и нас просят освободить пристань. Полагаю, что мы можем отойти на рейд.

– Да-да, – ответил я. – Судовая касса в вашем полном распоряжении. Забейте полные кладовые.

Я быстро пробежался по смете и, поставив подпись, вернул ее Ситтону:

– Я на берег не менее чем на час. Отходите на рейд и оставьте дежурную шлюпку. У нас с Элизабет будет годовщина, и отметить ее придется в море. Так что хочу прикупить ей достойный подарок.

Ситтон усмехнулся:

– Я уже третью годовщину отмечаю в море вдали от жены и сына – и она будет последней, когда я отмечаю наш союз без ее присутствия. Это плаванье будет последним штрихом в моей морской карьере. И это будет роскошный штрих!

– Согласен, – ответил я. – Жаль только, что Британия потеряет из своих рядов такого человека…

Кстати, Джон, вы ведь не раз бывали в Гуанчжоу?

– Так точно, сэр, – отрапортовал тот.

– Тогда не подскажете ли, где здесь можно найти хорошего ювелира?

– Вы хотите купить драгоценности леди Элизабет? – уточнил Ситтон.

– Да, – ответил я, – и желательно не по заоблачной цене.

– Это очень просто, – ответил Ситтон. – Вы находите извозчика, говорящего по-английски, а это проще простого, и говорите ему, чего желаете, а он сам отвезет вас куда надо. Здесь многие хозяева подобных заведений держат уговор с извозчиками, дабы те везли покупателей именно в их магазины, минуя остальные. Такая практика во многих азиатских странах весьма распространена. Только возьмите с собой пару вооруженных человек на всякий случай, знаете ли, сэр. Береженого бог бережет.

«26 марта 1762 года. В восемь утра по местному времени началась погрузка на судно провианта, запасов воды, пороха и одежды…»

«Цветок дракона»

«В четырнадцать часов по местному времени сэр Ричард О’Нилл в сопровождении матросов Абрахама Стьюдента и Бенджамина Лейтаса отбыл в город…»

Повозка медленно продвигалась среди многотысячной толпы, заполнявшей извилистые улочки Гуанчжоу. Этот город не зря на одной из транскрипций китайского языка называли Городом цветов – восхитительные по красоте и расцветкам хризантемы буйно цвели здесь на специальных клумбах и газонах на каждом углу. Следуя указаниям Ситтона, я искал улицу, известную своими ювелирными мастерскими далеко за пределами Кантона, и похоже, что уже сворачивал к ней. Во всяком случае, извозчик точно понял, чего я хочу, – тут довольно многие разговаривали на ломаном английском, хотя частенько разобрать, что они говорят, было весьма трудно. И мне действительно показалось, что он даже заранее знал, в какой магазин нужно меня везти, – так уверенно он ехал, не задавая мне вопросов. Через несколько минут он подтвердил мою догадку, остановившись возле какой-то небольшой лавки, совершенно не примечательной с виду. Это было небольшое, аккуратное деревянное одноэтажное здание квадратной формы под традиционной островерхой бамбуковой крышей и навесом также на толстых бамбуковых опорах. Единственное, что было более или менее интересным в его фасаде, так это большие окна с цветными витражами, ряд круглых красных фонариков над входом и вывеска с искусно вычерченными тушью замысловатыми иероглифами.

Эта постройка совершенно терялась на фоне окружавших ее заведений, сверкающих золотыми витыми колоннами, ажурными дверями, ступенями с мраморными львами или золочеными драконами, и фактически сливалась с простыми домами. Судя по всему, в нее ходили одни бедняки, о чем красноречиво говорил весь ее внешний вид. Извозчик молча указал на нее рукой. Это могло бы сойти за хорошую шутку, однако я знал, что в подобных местах и впрямь можно было отыскать нечто и в самом деле экстравагантное. Знал я это уже по опыту, поэтому решительно направился туда – при мне были шпага, два пистолета и сопровождение из двух вооруженных мушкетами матросов с «Октавиуса», так что ко всяким сюрпризам я также был подготовлен неплохо.

Войдя в лавку, я остановился, с удивлением оглядываясь вокруг. Это было небольшое, чистое, довольно светлое, но бедно обставленное помещение. Вдоль стен тянулись грубые деревянные стеллажи, перед нами стоял бамбуковый прилавок – вот и все, что было тут из мебели. Везде – на стеллажах, на прилавке и даже на полу – находилось бессчетное число удивительных вещей. Здесь высоченными стопками расположились толстые книги в потемневших кожаных переплетах, необычайно большие и тяжелые. В невероятной тесноте вокруг стояли пожелтевшие от времени фарфоровые вазы – от крохотных, чуть больше наперстка, до огромных, в рост человека. С каждой полки, из каждого угла смотрели многочисленные каменные и деревянные изваяния драконов, собачек Фу, цилиней, Пи Яо, надутых жаб и других невиданных зверей и героев китайской мифологии. Поражали своими формами и размерами разнообразные медные и железные светильники и канделябры.

Всем вещам, выставленным здесь, было много лет, некоторым, судя по всему, гораздо больше ста – и все они были расставлены с какой-то необычайной заботой и даже лаской: нигде не было не только пылинки, но даже самый запах обычной затхлости, свойственный местам скопления таких предметов, здесь отсутствовал напрочь.

На прилавке было освобождено от вещей пространство, на котором стояла большая бронзовая статуя Будды и лежали деревянные счеты. Там же находилась большая пожелтевшая тетрадь – по всей вероятности, учетная книга. Из-за простенькой полотняной ширмы, скрывающей вход в соседнее помещение, появился хозяин этой лавки, вышедший на жалобный звон колокольчика, привязанного к входной двери. Это был старый, сгорбленный китаец с морщинистым лицом и костлявыми трясущимися руками. Облаченный в старый, во многих местах заплатанный байковый халат, он шел с трудом, шаркая ногами в остроносых войлочных туфлях. Ему было уже далеко за девяносто, он тяжело, со свистом дышал и, казалось, готов был вот-вот рассыпаться при следующем шаге. Подойдя к прилавку, он остановился и посмотрел на нас красными слезящимися газами из-под длинных, спутанных седых волос.

– Что вам угодно, сэр? – обратился он ко мне по-английски хриплым сипящим голосом, однако практически без акцента.

– Извозчику было приказано отвезти меня в хороший ювелирный магазин, – ответил я. – И он привез меня сюда…

– Лю Шухуин знал, куда нужно везти настоящего ценителя достойных вещей, – сказал старик. – И он не ошибся, привезя вас именно в это место. Здесь вы сможете найти нужную вам вещь.

– Я хочу сделать подарок своей жене, – ответил я.

– И это должно быть нечто особенное, такое, чего нет более ни у одной женщины на свете. Пусть оно не будет из чистых бриллиантов, но это должно быть нечто необычайно прекрасное.

– Вы моряк, сэр, – сказал китаец. – И, как никто другой, должны знать, что у каждого корабля, равно как и у каждого живого существа, есть своя душа и свой характер…

– Совершенно верное высказывание, – заметил я.

– Однако лавка старьевщика вряд ли сгодится мне для такого подарка.

– Я смею заверить вас, что любой из окружающих нас предметов – неважно, картина ли это, статуя или самый обыденный предмет повседневного обихода, – имеет свою живую душу, сэр.

Надо только уметь в неживом узреть живое, и тогда каждая вещь сможет поведать вам много невероятного о душах создававших их мастеров, равно как и о душах их бывших владельцев. Зачастую люди несут ко мне разные вещи, которые презрительно называют хламом и за которые рассчитывают получить какую-либо мзду. Я же даю здесь каждой из них новую жизнь и вкладываю в них новую душу, так что я вполне осмелюсь назвать себя в некотором роде творцом. Ибо каждый человек, в отличие от братьев своих меньших, есть крошечная миниатюра Великого Творца. Жаль только, что многие из них идут по пути разрушения, сэр.

«Старик совсем спятил среди своего хлама», – отметил я про себя и уже приготовился развернуться, дабы покинуть лавку, однако старик мгновенно остановил меня.

– Напрасно вы так, напрасно, – произнес он без тени обиды, словно прочитав мои мысли. – Да, сэр – ваши глаза сами говорят мне все и без слов. Вы правильно сказали – вещь ценна не только обилием драгоценных камней или весом благородного металла. Гораздо большую ценность представляет ее душа.

С этими словами он поманил меня за перегородку. Заинтересованный, я знаком приказал своим спутникам ждать меня и прошел следом за стариком. Очевидно, там была его мастерская, где он ремонтировал покупаемые по дешевке всякие битые и ломаные вещи, чтобы, отреставрировав их, выгодно продать. Там стоял большой грубый деревянный стол, на котором лежали различные инструменты, вокруг валялась каменная крошка, какие-то осколки, обрезки, виднелись следы краски. Там же стояла массивная хрустальная ваза, доверху наполненная крупными, но жухлыми и сморщенными яблоками. Старик открыл нижний ящик стола и, вытащив какую-то небольшую вещицу, завернутую в тряпку, протянул ее мне. Я развернул ткань – и от изумления потерял дар речи. Это было небольшая золотая диадема, казалось, сотканная из узорчатой сети тонких золотых нитей не толще волоса.

Легкая, невесомая, воздушная, она так и переливалась у меня в руках – и, казалось, сами узоры на ней живые и сами по себе меняли свой рисунок. Более изящной вещи я сроду не видел – это украшение и впрямь было достойно императоров, однако какой-то самой малости в нем недоставало. Но вот чего, этого я понять не мог: на внешний вид она была идеально безупречна.

– Теперь видите, сэр, что значит душа? – спросил старик. – Я много лет своими руками делал эту вещь специально для того дня, когда моя внучка выйдет замуж, чтобы подарить ей. Но небеса жестоко отобрали у меня единственное мое утешение в старости. Тогда я сохранил эту диадему у себя, дабы продать ее только истинному ценителю прекрасного, дающему каждой вещи свою цену.

Лю Шухуин знал, кого нужно везти ко мне. Я назвал эту вещь Хуа Лунг – «Цветок дракона», и теперь вижу, что она была предназначена именно вам…

Старик открыто льстил мне – это показывала его улыбка, обнажавшая потемневшие, потрескавшиеся зубы. Он с величайшей осторожностью, как будто нес до краев наполненный кувшин воды, взял у меня Хуа Лунг и положил ее в изящную шкатулку. После чего вытащил из стоящей на столе вазы зеленое яблоко и с хрустом надкусил его. Плод в его пальцах был уже не жухлым, а налитым соком и живым, будто только что сорванным с дерева.

– За исполнение моей мечты, сказал он, – я хочу, чтобы вы заплатили эту цену.

– Сколько же вы хотите? – спросил я, страшно разволновавшись, ибо эта вещь очаровала меня.

Старик назвал сумму, равную двумстам гинеям, и я с радостью согласился, тут же отсчитав ему пятьсот золотых монет. Приняв деньги, он пересчитал их, и глаза его, до сих пор тусклые и неподвижные, вдруг вспыхнули радостным огнем.

– Угощайтесь, сэр, – любезно указал он мне на вазу с яблоками. – За то, чтобы ваше желание также сбылось…

Я посмотрел вслед за его морщинистой ладонью, и увидел, что теперь все плоды в той вазе теперь были наисвежайшими и сочными – мне даже показалось, что они играли изнутри каким-то мерцающим зеленым светом.

– За то, чтобы сбылось мое желание, – произнес я, также вытаскивая из вазы яблоко. – Так же как только что сбылось ваше.

И с хрустом надкусил плод. Старик наблюдал за мной, приоткрыв рот, словно находясь в каком-то вожделении. Было впечатление, что он наслаждается каждым моим движением, каждым словом, которое я произносил.

– Оно сбудется, сэр, непременно сбудется, – ответил старик. – Ваш корабль действительно станет первым в том, что вы задумали.

Тут не надо было быть прорицателем – моя одежда и сопровождающие матросы явно свидетельствовали, что я не епископ и уж тем более не помощник плотника. Так что вполне возможно, что старик догадался о моем настойчивом преследовании какой-то цели, связанной с судоходством.

– И что я хочу сделать? – с усмешкой спросил я.

– Это вам виднее больше, чем мне, – ответил старик. – До свидания, сэр. Желаю удачи…

– Прощайте! – Я захохотал в ответ, махнул рукой и пошел к выходу, провожаемый его лукавым взглядом. Выйдя на улицу, я плотно прижал к себе заветную коробочку. Удача сама шла ко мне в руки – Хуа Лунг стоила во много раз дороже. Чудной старик – ей-богу, что-то у него с головой точно было не в порядке, однако все подобные ему личности с неординарной философией и в самом деле отличаются крайней странностью и иной раз могут вызвать даже чувство страха. Да, какие только фокусы не продемонстрируют торговцы на востоке, дабы как следует расхвалить свой товар в глазах покупателя. У арабов я видел чудеса и почище этого, однако яблоко было неимоверно сладким, сочным и вкусным. Необычайный аромат его щекотал мне ноздри, и честно признаюсь, что никогда еще я не пробовал ничего подобного…

Я доел плод целиком и вскоре вновь был на борту «Октавиуса» – там уже вовсю грузили в кладовые деревянные бочки с соленой кониной, питьевой водой и ромом, а также мешки с чесноком и сухарями. Зайдя в каюту, я запер дверь и остался совершенно один – Элизабет в этот момент была на палубе. Открыв шкатулку, я положил диадему на стол, и упавший на нее лучик солнца заиграл множественными сияющими бликами на мебели и стенах каюты.

О да – Элизабет ахнет при виде такой прелести. Я взял эту воздушную и невесомую вещь в руки, представив себе, как она будет смотреться на прекрасной голове моей супруги, и подошел к зеркалу. Неожиданно мне вспомнилась маленькая танцовщица из таверны «Летучая рыба». Интересно, как бы отреагировала она, увидев эту вещь. Я нахмурился, и заливавший каюту солнечный свет неожиданно померк, а в полураскрытое окно каюты ворвался холодный порыв. Я поежился – мне вдруг стало почему-то не по себе, торопливо убрал диадему в сейф, где лежали судовая касса и бриллиант, и запер.

В дверь постучали: «Сэр, вас хочет видеть капитан!»

Я постучался в каюту к Ситтону и, получив разрешение, вошел внутрь.

– Вызывали? – спросил я.

– Да, – ответил тот. – Судно полностью подготовлено к отплытию. Запасы продовольствия, теплой одежды, угля и пороха погружены на борт в полном соответствии со сметой. Изволите взглянуть?

– Да, конечно, – ответил я, после чего направился следом за ним с ревизией кладовых, результатом которой остался доволен.

Поздним вечером я, Ситтон, Берроу и Метью вновь собрались на совет.

– Итак, – сказал Берроу. – Держим курс на Камчатку, там сейчас территория России и русские все больше и больше осваивают этот край, постепенно тесня Поднебесную. Это будет хорошо для нас – там как раз есть порт с неплохой гаванью, где я в свое время проходил службу на судне купца Бесхлыстова. У него там была контора, занимавшаяся добычей и переработкой морского зверя, – он подмял под себя добрую половину всего тамошнего помысла. Я думаю, что и по сей день он там процветает. После царствования Петра Великого к иностранцам и прежде всего к англичанам там вполне сносное отношение. Край, конечно, малоисследованный и весьма дикий, зато там нет таких запретов, как в Китае. Там-то мы и пополним запасы продовольствия. Потом мы подойдем к берегам Аляски.

Я указал красную точку на карте:

– Это мыс Гвоздева – так назвал его Беринг, эскимосы называют его Ныхта. Здесь мы оставим памятный знак того, что с этого места начался наш поход.

– Это лишний крюк, – пробормотал Метью. – Лучше будет подойти к Чукотскому Носу, это будет значительно быстрее.

– Условия неизменны, – ответил я. – Мы должны оставить знак именно на Ныхте. После чего через Берингов пролив выйдем в Ледовитый океан и двинемся по семидесятой параллели к островам Канадского архипелага – не думаю, что проход между ними придется долго искать, – и тогда, попав в слепую зону, двинемся по курсу Берроу к последней исследованной части на этот момент – бассейну Фокс, через Гудзонов пролив выйдем к юго-западной оконечности Гренландии, направляясь к мысу Фарвель. Там нас будет ждать Эдвайс или мы дождемся его. Если свидание по какой-то причине не состоится, то мы обязаны оставить там оговоренный памятный знак.

Я вытащил свернутую в трубочку полосу свиной кожи:

– Это копия договора со всеми подписями, и она будет лежать в металлическом цилиндре под пирамидой из камней на северной оконечности Фарвеля. Наверху будет деревянный указатель с надписью «Октавиус». Это будет доказательством нашей победы…

– Замечательная идея, – отозвался Метью. – Именно там они и устроят нам торжественную встречу с музыкой и девочками, после чего, отобрав карту, похоронят нас там же, в безымянных могилах, подальше от любопытных глаз…

Честно признаюсь, что еще день назад я поднял бы слова Метью на смех, однако последняя беседа с Левингстоном как нельзя лучше показала мне всю глубину моей юношеской наивности. И сейчас я даже ощутил чувство неимоверного стыда за былую ветреную глупость.

– В этот раз абсолютно согласен с вами, – ответил я. – Эти особы доверия у меня не вызвали с первого же взгляда – ради денег они пойдут на все. Поэтому я желаю оставить вышеупомянутый знак на Фарвеле, избежав возможного свидания с ними.

– Насколько хорошо я знаю подобных господ, то из-за ледовой угрозы они вряд ли сунутся дальше, и совсем не думаю, что будут там очень долго находиться, – ответил Берроу. – Однако и этот вариант тоже нужно учитывать.

– Главное, чтобы мы засекли их значительно раньше, чем они нас, – сказал Ситтон. – Тогда и сориентируемся, что да как. Я думаю, что незаметно для них посетить мыс, после чего проскочить под самым их носом особого труда не составит. Уж мне-то не раз приходилось дурачить и французов, и испанцев, поверьте, сэр, я-то знаю в этом толк…

– Если мы будем испытывать трудности с провизией или другими припасами, то мы вполне сможем пополнить их в Исландии. – Я ткнул концом пера в карту.

– Можем дойти и до побережья России… – вставил Метью со всем своим сарказмом. – Слышал, что Екатерина– супруга Петра III, весьма падка до всего китайского. Так что мы там будем как нельзя кстати.

– Неплохая мысль, – ответил я. – Зайдем на обратном пути на Балтику. Уверен, что у нас найдется чем порадовать государыню.

Все присутствующие, включая меня, дружно рассмеялись.

– Ладно, друзья, шутки шутками, а завтра в полдень нужно поднимать якоря, – сказал я. – Левингстон, Шомберн и Уллис Треймонд выразили желание лично проводить нас завтра и будут присутствовать при нашем отходе. Там же будет присутствовать и Эдвайс – он отойдет в Англию одновременно с нами.

«27 марта 1762 года. „Октавиус“ в сопровождении английского торгового судна Британской Ост-Индской компании „Сиуинт“, принадлежащего Уллису Треймонду, вышел из гавани Кантона в Южно-Китайское море. Курс держим на Алеутские острова. Погода ветреная, видимость плохая…»

Камчатка

«7 апреля 1762 года. Ввиду судна показались Курильские острова. В два часа дня по Гринвичу сопровождавший нас бриг „Сиуинт“ после прощального салюта взял курс на остров Хонсю. Держим курс на полуостров Камчатка. Видимость средняя. Ветер шквальный. Соблюдаем меры предосторожности…»

С марса раздался крик: «Земля!» Я взглянул на часы – стрелки показывали половину одиннадцатого утра – и, выйдя наверх, поднялся на ют. На небе были легкие перистые облака, ярко светило стоящее в зените солнце, над водой с пронзительными криками летало множество чаек. Кренясь под полными парусами, корабль быстро шел правым галсом. Подняв воротник плаща – задувал довольно холодный ветер, – я раскрыл подзорную трубу и направил окуляр на едва различимую по левому борту синюю полоску земли. Я несколько минут пристально рассматривал неровный, холмистый берег, над которым в нескольких местах поднимались где далекие столбы, а где и целые султаны густого-белого не то пара, не то дыма.

– Вулканы, сэр, – подошел сзади Берроу. – Камчатка изобилует ими. Вот там находится Ключевская сопка – священное место для коряков и других местных народов, считающих, что именно в этом месте произошло создание мира… – Он указал на далекую заснеженную конусообразную вершину, четко возвышающуюся над остальным пейзажем. – Особенно интересное место – так называемая речка Банная, где из-под земли бьют горячие ключи. В некоторых можно лежать как в ванне, да-да, особенно зимой интересно: вокруг до минус шестидесяти, а ты лежишь себе как в бане. А в некоторых можно и мясо варить, так что там отнюдь не безопасно, особенно если учесть, что некоторые из них время от времени выбрасывают вверх столб кипятка чуть ли не на два метра. Был я там когда-то давно, еще в юности, местные водили нас туда. Правда, идти пришлось довольно долго…

– Берроу засмеялся, скаля мелкие, но ровные зубы, ветер трепал его густые седые бакенбарды. – Похожее место есть в Канаде, но оно разительно отличается от этого. Вообще же, природа на Камчатке своеобразная, но могу сказать, что это красивое место, хоть и довольно дикое – русские относительно недавно начали осваивать его. Мы обогнем полуостров с восточной стороны и пойдем в Авачинскую губу, там есть Петропавловский острог, туда мы и пристанем. Однако сами понимаете, простоять там мы сможем не больше дня. Завтра мы в любом случае должны отплыть, через неделю начнется полярный день, и мы должны к этому времени уже идти по проходу, иначе риск становится все больше.

– Приготовиться к оверштагу! – крикнул Ситтон, и тотчас же со шканцев по ветру донеслись обрывистые звуки дудки Обсона, команда кинулась по местам. Оглушительно хлопнули паруса, застреляли снасти, весь корпус корабля заскрипел – и «Октавиус» начал сперва медленно, а потом все стремительнее разворачиваться на месте, а затем, вновь набирая скорость, двинулся к восточному побережью Камчатки. Я вновь спустился в каюту, где начал делать записи в своем дневнике, который катастрофически запустил чуть ли не с прибытия в Кейптаун, и, разморенный духотой, царившей, несмотря на приоткрытое кормовое окно, в жарко натопленной каюте, незаметно для себя задремал, откинувшись на спинку кресла. Проснулся я, оттого что в дверь каюты постучали.

– Сэр, вас вызывают на ют! – сказал с той стороны матрос по фамилии Баллори.

Я накинул плащ и в сопровождении Баллори поднялся наверх. Корабль шел уже в проливе, и прямо по курсу была отчетливо видна Петропавловская бухта. По берегам возвышались каменистые сопки, поросшие высокой травой, жестким кустарником и низкими, но довольно крепкими деревьями. У их подножья почти до самой воды шли поросшие желтовато-серым лишайником скалы, между которых желтели и краснели густые заросли каких-то неизвестных мне цветов. Устье мелкой и каменистой, но весьма бурной речки, петлявшей между сопок, спускалось к самому заливу. Из воды возле берегов то тут, то там торчали, подобно островам, высоченные вершины громадных камней. Некоторые из которых были почти с грот-мачту «Октавиуса».

Я только и успел подняться на ют, как в сени одной из сопок справа по носу судна блеснул огонек, и через секунду эхо пушечного выстрела гулко прокатилось над заливом.

– Казаки, сэр, – сказал Ситтон (в подзорную трубу я рассмотрел на обращенном к морю склоне сопки крышу наблюдательной вышки). – Требуют досмотра, иначе нас не подпустят к цитадели.

– Ответить на сигнал, – приказал я. – Принять на борт.

– Убрать брамселя! – крикнул Ситтон, и через минуту судно резко замедлило ход. С бака сухо кашлянул выстрел – Метью разрядил мушкет в воздух в направлении берега.

– Отдать якорь!

Судно с легким толчком остановилось.

– Якорь лег!

– Готовить трап! – Ситтон повернулся ко мне. – Отлично, сэр. Готовьте документы. Они дадут нам лоцмана, который поведет нас к крепости. Несомненно, что у них здесь затоплены срубы с камнями или стоит ряжевая преграда. К тому же камни в этих местах также имеют место быть.

Я взглянул на часы – была половина третьего дня – и неторопливо спустился в каюту.

– Одевайся, дорогая, – сказал я Элизабет. – К нам сейчас пожалуют господа таможенники. Настоящие русские казаки…

Была половина четвертого утра, когда я наконец погасил лампу, закончив подсчет. Начинало светать – все вокруг было словно в полусумраке, однако видимость была уже довольно четкая. В открытое окно каюты виднелся рыбацкий поселок коряков, словно зажатый между двумя высоченными сопками, состоящий из ряда деревянных, посеревших от солнца и мороза одноэтажных срубов весьма убогого вида, покрытых почерневшими крышами из дранок. Словно забор, сушились бурые бескрайние стены сетей – там добывали камчатского краба. Я уже успел купить целую бочку этого деликатеса, только что привезенного с промысла. И когда опрометчиво схватил одного из них, дабы рассмотреть, то только благодаря хорошей реакции остался с пальцем, который этот ракообразный едва не отхватил мне своей мощной клешней. Теперь именно его я и оценивал на вкус в сваренном виде, закусывая имбирное пиво. Семь бочек с ворванью, погруженные на корабль, отвратительно пахли тухлятиной и, к великому неудовольствию Элизабет, провоняли собой весь корабль…

Отложив перо, я вышел на палубу. «Октавиус» стоял на рейде под самыми стенами Петропавловского острога, темневшего на фоне светлого неба острыми крышами деревянных выносных башен. По серой холодной воде неслышно двигался вдали черный силуэт поморской ладьи, идущей под парусом к противоположному берегу. Было свежо, и редкие тени чаек с печальным криком скользили между мачт «Октавиуса». После того как я изъявил желание как следует помыться после долгого плавания, мне было предложено познакомиться с русской парной баней. На это предложение я с радостью согласился – как выяснилось, опрометчиво. Теперь, бесчеловечно пронизанный паром, от которого с первого раза у меня едва не лопнула голова, и вдоволь обработанный березовым веником, я чувствовал себя словно перемолотым в фарш и еле передвигал ноги от слабости во всем теле. А принятая после всего этого традиционная чарка водки окончательно выбила меня из колеи, и под общий смех я еле добрался до своего судна, чтобы рухнуть на койку и отходить до поздней ночи.

Утром мы должны были отправляться, и я решил хоть немного ознакомиться с природой этих мест. Заметив знакомую фигуру у правого борта, по всей вероятности, удившую рыбу, я двинулся к ней.

– Доброй ночи, Метью, – сказал я, шутливо козырнув. – Как рыбалка?

– Не клюет, сэр, – отозвался тот. – Черт знает что.

– Не хотите прогуляться? Я никогда не был в этих широтах и не знаю, когда вновь вернусь сюда, так что, пока есть время, хочу воочию взглянуть на те чудеса, что рассказывают об этих местах. – Я показал на синеватую предрассветную дымку, стелющуюся между сопок.

– Шататься ночью в этих местах небезопасно, – по обыкновению сквозь зубы процедил Метью. – Интересных мест тут и в самом деле немало, но без проводников вы все равно не дойдете до них, а заблудиться здесь проще простого. К тому же между сопок ошивается много диких собак, собирающихся целыми стаями. Собаки здесь дичают, частенько спариваются с волками, отсюда здесь нередки и помеси, которые совершенно не боятся людей и ведут себя с ними крайне агрессивно. Поэтому частенько их приходится отстреливать, преимущественно осенью, но поголовье их каждый год восстанавливается. Также легко встретиться нос к носу с медведем, которых забредает сюда довольно много. Да и местному населению здесь я бы не особо доверял. У вас еще будет три месяца, дабы насладиться Крайним Севером во всех его красотах. Впереди еще Земля Баффина, Гренландия и Исландия, так что лучше будет вам не покидать борта судна. У нас впереди очень серьезное дело, и лучше не расслабляться по пустякам…

Взяв с собой пару пистолетов, шпагу и в сопровождении матросов с мушкетами, я сел в шлюпку и отбыл на берег. С трудом, цепляясь за жесткую траву, царапая руки кустарником, поднимались мы по узкой, обрывистой и еле заметной тропинке на вершину одной из сопок, окружавших гавань. Я несколько раз оступался, а один раз покатился бы кубарем вниз, если бы следовавший за мной Дэнис с удивительным для него проворством не успел схватить меня за рукав, за что ему тут же была выдана награда – горячая похвала и монета в две гинеи.

На вершине, стоя среди невысоких каменных берез, мы и встретили вышедшее из-за горизонта солнце, осветившее своими лучами простор суровых вод Авачинской губы, угрюмую скалистую бухту внизу и заигравшее на далеких снегах Ключевской сопки. Сняв шляпу, я, закрыв глаза, подставил лицо прохладному ветру, приятно щекотавшему лицо и шевелившему длинные волосы на голове… Бесполезно было сравнивать север и юг – везде была своя очаровывающая взгляд и опьяняющая дух при ее созерцании первозданная красота. Возвращаясь обратно, я на собственном опыте испытал предостережения Метью. Спустившись с сопки на берег, я решил пройтись по каменистому берегу и, увидев совсем недалеко выдающуюся в море небольшую, но довольно высокую каменную гряду, взялся пройтись по ней, что сразу же опрометчиво и сделал. Легко прыгая по осклизлым от воды камням, я довольно быстро перебрался на гряду, оставив далеко позади своих менее проворных спутников (за мной успел только Дэнис), и, не дожидаясь их, бесшабашно двинулся вперед, намереваясь дойти до самого ее конца. Крики чаек, раздававшиеся над моей головой, звучали все чаще и вроде бы даже громче, а я все шел вперед, то поднимаясь на уступы, то, наоборот, легко прыгая вниз. Дэнис не отставал от меня, и скоро мы уже миновали половину пути, когда одна из птиц – кажется, это был крупный поморник – пролетела у меня почти над самой головой.

– Какая наглая тварь, – сказал я, обернувшись к Дэнису, и тут услышал далекий предостерегающий крик. Я обернулся и увидел своих матросов – они так и не поднялись на гряду и, стоя возле нее на камнях, отчаянно махали мне руками, чуть ли не приказывая повернуть назад. В этот момент вторая чайка пронеслась у меня возле самого лица, так что едва не сбила с меня шляпу.

В удивлении и испуге я оглянулся по сторонам и мгновенно понял все. Вокруг все камни и трещины были покрыты густым слоем птичьего помета, лежали мелкие обломки яичной скорлупы, рыбьи кости, чешуя и высохшие тела дохлых птенцов. Сами того не зная, мы забрели прямо в гнезда поморников, и уже целая их стая кружилась над нашими головами, готовясь атаковать нас, что и произошло уже в следующую секунду. От удара в затылок я едва не свалился с ног – хорошо, что шляпа с капюшоном смягчила его, но буквально в следующий миг другая тварь, хлопая крыльями прямо по лицу, едва не вырвала мне глаза. Ударом пистолета я отогнал мерзавку – только затем, чтобы быть атакованным уже со всех сторон. Дэнис, получивший уже пару хороших отметин, выстрелил из своего пистолета, превратив одну из нападавших в трепыхавшийся комок окровавленных перьев. Это на какое-то время отпугнуло дерзких птиц, которые, правда, быстро продолжили свое дело. Мы со всей скоростью рванули назад, прыгая через расщелины и камни, отстреливаясь на ходу и отмахиваясь руками. Наше бегство поддержали огнем с берега, и только то, что мы не успели далеко зайти, в итоге позволило нам с позором удалиться. Тяжело дыша, размахивая разряженными пистолетами, мы подбежали к нашим людям, и я с какой-то усмешкой оглянулся назад. Чайки еще с минуту полетали над своими владениями, и потом там все успокоилось, словно и не было никакого инцидента. Я получил пару легких царапин, Дэнису пришлось похуже, и я довольно долго слышал его вопли из каюты доктора, когда Ингер прижигал ему раны йодом.

– Вы удивительно легко отделались, сэр, – сказал Метью со своей обычной черствостью. – Это просто чудо – вам везет. Благодарите свою толстую куртку и шапку. Представляю, что было бы с вами, если вы бы нарвались на лапландских комаров в летний период. Они поднимаются из зарослей тучами, подобно пчелам, и жалят с лёта, даже не разбираясь. Это вам не английские комарики – эти заедят до смерти даже оленя, что уж тут говорить о человеке…

Но это было уже несколько позже, когда мы возвратились на борт «Октавиуса», а тогда, отряхнувшись от налипших на меня перьев и пуха, я выразил желание пройти по берегу бухты до корякского поселка, находившегося в полумиле от острога. Никто возражать не стал, и мы двинулись по каменистому берегу, пока не набрели на одну из многочисленных впадавших в залив речек. Она была довольно мелкая, но вода в ней оказалась удивительно чистой и прозрачной – виден был каждый мельчайший камешек на дне, обдаваемый ее быстрым течением. Я не выдержал и бросил в воду золотую гинею, долго наблюдая, как она играет бликами в лучах солнца на дне среди камней. Засмеявшись своей выходке, я набрал во флягу ледяной воды, от глотка которой заломило зубы, и мы, двинувшись дальше, вскоре достигли цели. В поселке нас яростным лаем встретила целая стая довольно крупных серых собак: они скалили клыки и кружились вокруг нас, однако от явного нападения воздерживались. Но скоро нас окружили уже местные обитатели, и собаки оставили нас в покое, напрочь потеряв к нам интерес. В поселке я купил роскошных соболиных шкурок в подарок Элизабет и целый лубяной короб лососевой икры. По всей видимости, продавали они иностранцам эти вещи втихомолку, так как все это было похоже на некую воровскую сделку.

– Русские не жалуют иностранных купцов, – сказал матрос Фиккерс. – Поэтому местным жителям установлено табу на общение с ними. Однако, как видите, все заинтересованы в наличных.

Провожаемые вновь облаявшими нас собаками, мы покинули поселок и двинулись обратно к острогу. Через два часа я условился быть на борту – мы не должны были задерживаться с отходом и поэтому вынуждены были поспешить. Один за другим мы залезли в шлюпку и расселись по банкам.

– Весла на воду, – скомандовал рулевой Дейли. – Отходим! Навались!

Качаясь на легких волнах, шлюпка пошла к стоявшему в полумиле от берега «Октавиусу».

– Песню запевай! – неожиданно выкрикнул я и, словно обращаясь к уходящему берегу, во весь голос затянул:

– Когда Господь нас сотворил,

Откликнулись мы на призыв…

Звуки моего голоса разносились по воде, еле слышным эхом отражаясь от окружавших бухту холмов и стоящих вокруг поморских карбасов и пузатых барок.

– Ты возвысишься над всеми,

Невзирая на потери…

– грянули хором гребцы, наваливаясь на весла.

Начавшись довольно нестройно, эта песня скоро перешла в мощный рев, напрочь заглушивший все звуки вокруг. Каждый из нас словно старался перекричать друг друга, и я быстро сорвал голос, но все равно, не желая отставать, осипшим голосом продолжал хрипеть припев:

– Правь, Британия, морями,

Нам вовек не быть рабами!

Продолжая реветь песню, мы подвалили к подветренному борту шхуны, откуда, вторя нам, также грянул разноголосый хор:

– Тирану будет не под силу

Тебя срубить. Удар бессилен…

Песня перекатывалась, подобно волне, по шканцам с бака на ют. Ситтон, верзила Метью, низкорослый толстяк Берроу – все как один стояли, вытянувшись столбами, и с упоением ревели припев вместе с матросами. Среди всех выделялся звонкий голос Элизабет. В теплой шапке и пальто с меховым воротником она стояла на юте, и в глазах ее сверкали слезы восторга…

«14 апреля 1762 года. „Октавиус“ вышел из гавани Петропавловского острога. Вышли из Авачинской губы. Держим курс на Берингов пролив. Погода штормовая, ветер около четырех баллов по Бофорту. Видимость плохая…»

Канадский арктический архипелаг

«25 апреля 1762 года. Миновали Северный полярный круг и вышли в Северный Ледовитый океан. Идем ввиду Северного побережья Канады. Температура воздуха + 50 °F. Погода спокойная, видимость четкая…»

Было уже полвторого ночи, но на улице было светло настолько, что я запросто мог писать, не пользуясь лампой. Солнце на короткое время ушло за горизонт – через полчаса оно начнет подниматься снова, однако темно так и не стало и все вокруг покрылось каким-то легким таинственным сумраком. Берроу сказал, что в России это время называют белыми ночами, которые будут продолжаться здесь около двух месяцев, после чего снова пойдут на убыль. На островах же Канадского архипелага, в тот момент, когда мы будем проходить их, будет полярный день, длящийся целый месяц, когда солнце круглые сутки станет ходить над горизонтом в зените. За это время вся природа тамошних суровых мест необычайно бурно цветет, несмотря на то что температура в этих местах даже в самый разгар летнего сезона редко превышает двадцать градусов по Фаренгейту.

Температура воздуха резко упала с момента выхода из Берингова пролива – термометр показывал не больше двадцати градусов. Казалось, что невидимые за горизонтом арктические льды, которые мы обходили, обдавали корабль своим вымораживающим дыханием. «Октавиус» шел в бейдевинде под полными парусами. Вода была свободная, но временами попадались крупные обломки дрейфующего льда – Берроу сказал, что это хороший признак, показывающий, что ледяной массив у берегов взломан. Количество впередсмотрящих на баке было увеличено до трех человек, на марсе – до двух. Следуя вдоль берега Канады, мы должны были прийти прямо к предполагаемым островам архипелага и войти в проход – Берроу даже просчитал его предполагаемые координаты, которые, впрочем, могли существенно отличаться от истинных.

Мы шли не пройденной ранее никем дорогой и все больше удалялись от крайней точки, исследованной Берингом. В подзорную трубу я часто рассматривал угрюмый, неприветливый, серый каменистый берег, на возвышенностях которого часто сверкали под лучами солнца поля вечных снегов. Холод на время отступил, и жизнь за короткий сезон арктического лета торжествовала даже в этих богом забытых местах: много раз среди голых скал я видел зеленовато-бурые поросли низкой, приземистой травы, и почти повсеместно на камнях царил лишайник. Вокруг было великое множество птиц: чайки, крачки, кайры, глупыши, вероятно, гнездившиеся по берегам, десятками кружили над водой. Следов людей не было видно – ближайший оплот цивилизации был в сотнях миль отсюда, только один раз я увидел в море справа по борту на расстоянии пары кабельтовых маленькую остроскулую лодку с поднятыми носом и кормой.

– Каяк, – промолвил подошедший Метью. – Это эскимосские рыбаки. Они единственные обитатели этих мест и кочуют тут круглый год. Море для них – единственный источник жизни, и они молятся на него, как на Создателя. Сырая рыба и сырое мясо, поедаемое ими, спасает их от цинги – другой альтернативы у них практически нет. Самое интересное, что они носят свои меха надетыми прямо на голое тело, так что они совсем не потные. Но совсем грязные… – Метью расхохотался своей шутке.

В окуляр трубы я долго разглядывал диковинное суденышко, по всей видимости, сделанное из шкур животных, намотанных на тонкий каркас, видимо, очень легкое и верткое в опасном плавании среди ледяных расщелин. Двое низкорослых людей в меховых кухлянках с закрытыми капюшонами головами столь же пристально рассматривали издали наш корабль. Я никогда не видел раньше живых эскимосов, поэтому испытал глубокое чувство досады, что пришлось проходить так далеко от этого неведомого и очень своеобразного народа.

Элизабет, оказавшаяся изрядной мерзлячкой, почти безвылазно сидела в жарко натопленной каюте – пейзажи Крайнего Севера были ей абсолютно безразличны. Берроу почти все время проводил либо у себя в каюте, пытаясь нанести на карту проходимые нами места, ранее не виданные никем из европейцев, либо торчал возле нактоуза на юте, давая указания рулевому. Мы двигались к семидесятой параллели северной широты – именно там, по мнению Берроу, и находился искомый проход. Естественно, что вход в это место был не один, однако мы предпочли не сходить с семидесятой параллели, так как Берроу был уверен, что именно она, проходя через архипелаг, должна вывести нас в залив Гудзона.

«8 мая 1762 года. Миновали 150-ю параллель. Сделали поворот на норд-норд-ост. Идем по 70° с. ш. Курс держим на острова Канадского архипелага. Погода спокойная, на море легкий туман. Видимость плохая. Соблюдаем меры предосторожности. Наблюдатели в числе двух человек поставлены на корме. Количество дрейфующих льдов увеличилось. Ночью в два часа тридцать три минуты по Гринвичу на расстоянии восьми кабельтовых по правому борту замечен айсберг…»

Яркое солнце било в глаза круглые сутки, ходя кругом над нашими головами. Полярный день начался, и в каюте во время сна приходилось закрывать занавеси. Я спал в каюте – отсутствие ночи могло с непривычки выбить из колеи, поэтому я жил, соблюдая режим по часам, – когда в дверь постучали.

– Да, – крикнул я, продирая спросонья глаза.

– На горизонте земля, сэр! – ответили с той стороны (после поворота канадский берег исчез из поля зрения). – Предположительно острова Канадского архипелага.

Наскоро одевшись, я вышел на палубу. Вокруг нас, словно белые причудливые цветы, отражаясь в зеркальной воде, неторопливо скользили громадные осколки льда, среди которых попадались даже маленькие айсберги, которых было вокруг великое множество, уходящее до самого горизонта. Прямо по носу виднелась узкая, постепенно приближающаяся полоска земли. Берроу, напяливший меховую шапку и шубу во имя спасения от холодного ветра, суетился на юте, куда-то указывая рулевому и стоящему подле него Ситтону. Ко мне подошел Метью, державший в руках подзорную трубу:

– Взгляните, сэр. Видите вон ту выделяющуюся полосу? Это остров, а за ним другой. Семидесятая параллель и в самом деле проходит через Канадский архипелаг. Да старик просто вне себя от гордости! Если еще окажется, что эта параллель проходит прямо по пути, да еще и по самой его широкой части, то я думаю, он просто начнет летать от счастья…

Я внимательно разглядывал приближающийся берег – сомнения не было, все признаки указывали на целую группу островов, и хотя я не был опытным моряком, но сразу увидел это.

Я поднялся на ют. Берроу действительно потирал руки от счастья, Ситтон же был необычайно суров и холодно смотрел на компас.

– Лево руля четыре минуты, – сказал он. – На ост-тень-норд.

«Октавиус», с шумом рассекая стальные, холодные воды, стремительно шел к островам. Берроу сделал несколько указаний рулевому, и судно повернуло еще на румб к северу. Небольшие льдины, ударяясь с глухим стуком и звоном, отскакивали от его корпуса.

– Придется немножко отклониться от нашей параллели, – сказал Берроу. – Видите вон то пространство? Очевидно, это и есть пролив, во всяком случае, на залив никак не похоже, так что берем на траверз его.

– Может, лучше спустить шлюпку и разведать дорогу? – спросил я, продолжая разглядывать более чем зловещий и мрачный пейзаж. – Чем рисковать кораблем– то?!

– Излишне, – ответил Ситтон. – Потеряем много времени. Просто убавим ход до минимума и аккуратно пройдем. Если что, мы всегда сможем развернуться. Я промерил: глубины тут порядочные…

– Невеселое местечко, – сказал я, отнимая окуляр от глаза. – Похоже, что одними птицами и заселено… (С помощью диоптрий трубы можно было различить целые стаи, кружившиеся высоко над скалами и проливом.) Напоминает Симплегады, верно, Берроу?

– Ледяные там точно присутствуют, – крикнул Метью со шканцев и хрипло расхохотался: – Готовьте голубя…

Я спустился в каюту. Элизабет, протирая пыль с мебели, напевала своим звонким голоском:

– Жила-была мышка Мауси

И вдруг увидала Котауси.

У Котауси злые глазауси

И злые-презлые зубауси…

– Ну же, дорогая, – сказал я с неимоверным волнением, – мы приближаемся к конечной цели нашего пути. Нам осталось пройти неизведанными доселе землями, там, где не ступала раньше нога европейца, а живут лишь эскимосы, тюлени и полярные птицы.

– Сколько еще нам плыть?! – с напускным капризом сказала Элизабет, надув губы. – У меня уже скоро плавники вырастут от этой качки…

– Через два месяца мы будем дома, – сказал я, – богатыми и известными на весь мир как покорители Северо-Западного морского прохода.

– Два месяца… – начала была она, но в это время на палубе раздался рев и свист нескольких глоток сразу. Кто-то что-то неразборчиво кричал, грохнул выстрел, еще один, послабее, затем раздался окрик Ситтона и последовал короткий, но яростный спор. Я выскочил на палубу, Элизабет, подбирая юбки, последовала за мной. Поднялся довольно сильный ледяной ветер, судно, кренясь, шло бакштагом к берегу, скорость увеличилась до шестнадцати узлов.

Возле борта стояла целая группа матросов, среди них был кок Каммингс, державший в руках дымящийся мушкет, приложенный дулом к выбленке, а также и Метью, с досадой смотревший куда-то за борт и сжимавший разряженный пистолет.

– Оставьте его в покое! – крикнул Ситтон. – Черт вас подери, сейчас ход сбавлять надо, а вы дурью тут маетесь! Не наиграться вам никак!

– Что случилось? – спросил я, подойдя к ним.

– Медведь, сэр, – ответил матрос Лейтс. – Смотрите, туда, вот он плывет.

Я проследил за его указательным пальцем – и с величайшим удивлением в самом деле увидел быстро плывущего по правому борту белого медведя. Это был крупный самец, он легко и изящно скользил в воде среди льдин, время от времени ловко ныряя и вновь выплывая на поверхность, и продолжал удаляться от «Октавиуса» с поразительной скоростью. В воде он без труда оставил бы позади себя не только человека, но и, пожалуй, даже шлюпку-шестерку.

– Как плывет! – с неимоверным удивлением воскликнул я. – Я видел, как плавают бурые медведи, но так, как этот, плавает разве что нырок. Так не может плавать медведь весом в полтонны. Поразительно, если бы кто рассказал, ни за что не поверил бы. И так далеко от берега!

– В этом нет ничего удивительного, сэр, – ответил Метью. – У полярного медведя даже строение черепа другое, нежели у какого-нибудь другого представителя этого семейства. А именно вытянутый и длинный, к тому же между пальцев его находятся перепонки, а слой жира позволяет ему спокойно переносить низкие температуры. Это прирожденный пловец, и ледовая вода – его родная стихия. Они способны делать при заплыве десятки миль, отдыхая на дрейфующих льдах, и частенько забредают в глубину Канады…

– Он удаляется, черт возьми! – с явной досадой воскликнул матрос Робинсон, метнув горевший охотничьим азартом взгляд в сторону прикрытой чехлом девятифунтовки…

– Сейчас не время охотиться! – отрезал я. – Думаю, в проходе мы встретим их еще немало…

– Какая прелесть! – воскликнула Элизабет. – Какой он милый!

– Особенно если учесть, что у этой твари огромные зубы, когти и размеры, которым позавидовал бы любой гризли, – вставил Метью. – И довольно злобный нрав, так как тварь круглый год бодрствует и вечно голодает. Так что, особенно при всем ее природном любопытстве, лучшая вещь для общения с ней – это хороший мушкет. У старины Баренца они сожрали четырех матросов и разграбили продовольственные склады. Но шкура у нее и в самом деле милая, особенно когда служит ковром возле камина… Эй, Обсон, расскажи-ка, что ты знаешь о белых медведях!

Обсон в своей обычной манере поведал целый ряд леденящих душу историй о столкновениях одиноких путников с этим опасным и коварным хищником, расписав все это в таких подробностях, что даже злодеяния Моргана меркли на фоне белых чудовищ.

– На берег я сойду только с вами, – сказала Элизабет. – Пока медведь будет поедать вас, за это время я успею убежать.

Все, включая Обсона, расхохотались, даже Ситтон не смог сдержать улыбку.

«Октавиус» стремительно приближался к берегу, и уже невооруженным глазом стали видны угрюмые высокие берега, покрытые снежным покровом, то спускающиеся вниз к самой воде, то поднимающиеся на огромную высоту вверх. Ледяные волны обдавали скопившиеся у их подножья громадные ледовые наросты до десятка метров в высоту, пеной крутились в маленьких скалистых бухтах, изобиловавших у берегов, разбивались о торчавшие из воды черные зазубренные скалы. Множество осколков льда качалось на волнах у берега, и над всем этим летало бесчисленное количество птиц.

– По местам! – крикнул Ситтон, и засвистела дудка Обсона, разбрасывая отрывистые звуки. Судно резко замедлило ход, и его начало сильно качать – мы вступили в полосу прибоя, и до нас уже доносился оглушительный грохот разбивавшихся о скалы волн, гулко отдающийся в стенах пролива. Я стоял на баке и в подзорную трубу наблюдал лежавший впереди пролив шириной не меньше мили, на фоне которого «Октавиус» казался жалкой скорлупкой, едва видимой глазу. Вода там была относительно спокойная, но была большая масса колотого льда, посреди которого нам и предстояло пробираться больше месяца. Это были новые неизведанные земли, и наверняка мы были первым кораблем, рискнувшим целенаправленно зайти сюда.

«…20 мая 1762 года. Вошли в пролив между островов Канадского арктического архипелага. Продолжаем идти по 70° с. ш. Штурманом Томом Берроу нанесено на карту два неизвестных ранее острова предположительной площадью 20 и 40 тысяч миль».

Поначалу я предполагал, что Канадский Арктический архипелаг представляет собой многочисленную группу малых островов, разделенных между собой узкой сетью проливов не более километра в ширину и находившихся в непосредственной близости от берегов Канады.

Однако увидев их своими глазами, я сразу понял всю глубину моего заблуждения. Это были огромные, каменистые и на первый взгляд совершенно безжизненные участки суши с неровным ландшафтом и скалистыми берегами, тянущиеся на многие мили и разделенные между собой широкими проходами и бескрайними проливами. Вершины их гор белели сверкающим под солнцем снежным покровом, но далеко простирающиеся низины во многих местах были покрыты мрачным зеленовато-бурым ковром низкой, пробивавшейся между камней травы. Сплошной ледяной массы в проливах между островами не было: хотя у берегов островов паковый лед громоздился горами, посередине проливов были коридоры чистой воды, окруженной, словно фантастическим ледяным лесом, бесчисленными торосами. Эти проходы, образовавшиеся вследствие вскрытия льда, то расширялись на несколько километров, то сужались чуть ли не до ста метров, но все вместе они образовывали бесконечный запутанный лабиринт с тупиками из ледовых заторов и извилистых поворотов между островами.

Судно, рискнувшее бы прийти сюда без карты или навигационных приборов, непременно заблудилось бы в этих коварных водах, однако мы, имея четкие астрономические и географические данные и ориентиры, совершенно не опасались этого. К тому же Берроу указывал на признаки наличия большой свободной воды, которая, по его мнению, должна была находиться восточнее. Ситтон с Метью были полностью согласны с ним, и «Октавиус» постепенно все более отклонялся к востоку, выделывая всякие замысловатые финты: то разворачиваясь и отходя несколько назад для обхода очередного затора, то делая резкие зигзаги вправо и влево, обворачивая дрейфующие льдины, с постоянством попадающиеся нам навстречу. Иногда проходы расширялись настолько, что мы существенно прибавляли скорость, а иногда сужались так, что судно еле ползло вперед. Это весьма ощутимо выбивало нас из временных рамок: полярное лето было уже на исходе, а «Октавиус» прошел чуть больше четверти пути. Иной раз из-за этих маневров мы продвигались вперед всего на несколько миль в сутки. Однако Берроу уверял, что большая вода где-то совсем рядом. И хотя о прямом как стрела пути по ней и речи не могло быть, но все же там мы могли развить гораздо большую скорость и с лихвой наверстать упущенное, придерживаясь, как и полагалось, семидесятой параллели. Но все эти бесконечные маневры с маленькими остановками для отдыха очень утомили команду, и раздававшиеся вначале глухие нотки неудовольствия теперь звучали все более открыто, и в них проскальзывали уже нескрываемые нотки угрозы.

Частенько в узких местах было довольно сильное течение, опасность быть раздавленным сходящимися ледяными полями подстерегала «Октавиус» на каждом шагу, ситуация несколько раз становилась просто критической. Ситтон в таких случаях выгонял всех наверх вместе с вещами, дабы успеть высадиться на лед, и нам иной раз по нескольку часов приходилось толочься на палубе, ожидая самого худшего. Большинство матросов уже готовы были швырнуть мне эти деньги прямо в лицо, только бы поскорее развернуть корабль обратно. И Ситтон временами демонстрировал удивительную политику кнута и пряника, дабы не допустить открытого бунта…

«Двигаемся на вест-тень-норд. Погода солнечная. Видимость отчетливая. Дует умеренный норд-вест. Ледовая обстановка, приняты меры повышенной безопасности…»

Каммингс

«29 июля 1762 года. Два месяца и девять дней, как мы продолжаем продвижение по 70° с. ш. Солнце вышло из зенита, и полярный день начинает стремительно клониться на убыль. Отмечено понижение температуры до + 40 °F. Тяжелая ледовая обстановка. За сегодняшние сутки два раза уперлись в заторы и прошли пять миль на норд-ост. Видимость средняя, ветер умеренный…»

– Прямо по курсу ледяной затор! – раздался крик с марса, и тотчас же на баке ударила рында.

– Убрать фор-бом-брамсель! – крикнул Ситтон. Судно, дававшее не более пяти узлов, медленно стало совсем. Впереди на расстоянии пяти-десяти кабельтовых проход преграждала глухая масса беспорядочно нагроможденных торосов, возвышавшихся в некоторых местах свыше десяти метров. Это была уже одиннадцатая подобная остановка – десять раз до этого мы уже упирались в глухие заторы, разворачивались обратно и, вновь выходя на чистую воду, шли в другой проход, который отыскивали наблюдатели с марса.

– Шлюпки на воду! – приказал Ситтон, глядя с юта на преградивший путь «Октавиусу» затор. Узость пролива не позволяла судну развернуться под парусами, и уже пятый раз приходилось разворачивать его, толкая шлюпками за нос и корму. Игнорируя поднявшееся ворчание, проклятья и открытую брань, сопровождаемую злобными взглядами, Ситтон продолжал спокойно командовать. Ему подчинялись с большой неохотой, и хладнокровию этого на первый взгляд мягкотелого человека можно было только позавидовать. Я же, стоя на юте, с чувством пренеприятной пустоты внутри смотрел вниз на эту толпу, готовую ощетиниться в любую секунду. Хорошо, что Элизабет находилась в счастливом неведении касательно всего, что происходило в последнее время на корабле, и сейчас, по обыкновению, сидела в каюте. Дэнис тоже был переселен в мою каюту, как только среди команды появились первые признаки беспокойства. Теперь он, криво улыбаясь, стоял за моей спиной, нервно наблюдая за действиями матросов. Он также видел все и, ясное дело, не желал разделить судьбу капитана Гудзона, оставшись со мной, Элизабет, Ситтоном и Берроу в шлюпке на волю волн в этих безжизненных местах.

Метью я уже откровенно не доверял – этот верзила всегда был себе на уме, однако в одном я был уверен точно: даже погружаясь на дно Арктического моря, он ни за что не отпустил бы свой вожделенный мешочек с золотыми…

Однако в этот раз все прошло на удивление спокойно, более или менее. Общими усилиями корабль развернули, мы медленно двинулись обратно, и буквально через полчаса с марса раздался очередной крик: «Слева по борту открытая вода!»

Берроу, при каждом таком крике самолично без устали влезавший на марс, быстро полез по обледеневшим выбленкам – и вдруг призывно замахал оттуда. Я, Ситтон и Метью один за другим поднялись на марс. Мы только что по большому ломаному полукругу обошли один из островов, оставшийся справа, и теперь постепенно выходили на широкое белое пространство огромного залива. Торжествующий Берроу горделиво указывал нам подзорной трубой на видневшуюся в полумиле слева по носу судна широченную, не меньше двух миль полосу открытой воды, свободную даже от ледяных обломков, ярко сверкающую рябью под солнцем и теряющуюся вдали. Без сомнения, это была так долго ожидаемая большая вода, предсказанная им: проход действительно вскрылся, и нам теперь могли угрожать только движущиеся по нему дрейфующие обломки пакового льда.

– Наконец-то мы выбрались из клубка узких прожилок в широкую артерию, – с явным облегчением вздохнул он. – Слава богу. Там можно прибавить ходу, главное – найти проход туда.

Хотя настроение у меня резко приподнялось, предчувствие какой-то назревающей беды не оставляло меня ни на миг – и та не замедлила разразиться совсем скоро…

«1 августа 1762 года. После двух месяцев и одиннадцати дней судно вышло на свободную воду. Продолжаем движение по 70-й параллели согласно заданному курсу. Скорость увеличена до 12 узлов. В акватории большое количество мелкого дрейфующего льда. Дневная температура упала еще на два градуса…»

Я, Элизабет, Берроу, Ситтон и Метью (с момента прохода через Берингов пролив мы садились за стол вместе) заканчивали обед в моей каюте, как вдруг в дверь постучали и на пороге возник боцман Обсон. По одному его виду было понятно, что на судне происходит нечто нехорошее.

– Капитан, – сказал он, словно извиняясь. – Вас требует команда в кают-компанию. И вас также, хозяин, все очень желают видеть.

Он со свойственной ему любезностью кивнул в кротком поклоне головой и неторопливо удалился.

Метью положил вилку на стол, и по лицу его расползлось странное выражение.

– Началось, – зловеще произнес он с каким-то мрачным торжеством, будто давно ждал этого.

– Солнышко, – сказал я Элизабет, – здесь будет мужской разговор.

И, как только она скрылась за перегородкой, спросил:

– Они взбунтовались?

– Пока нет, – ответил Ситтон. – Просто хотят поговорить с нами по-хорошему. Для начала…

Он говорил спокойным голосом, как ни в чем не бывало прихлебывая кофе, будто отдыхал в кресле перед пылающим камином где-нибудь в Манчестере.

Берроу же прямо вскипел от этих слов, даже поперхнувшись:

– Как?! Эти ослы хотят повернуть, когда мы уже практически вышли на финишную прямую?!

– Ну, положим, до финиша еще как до луны, – угрюмо ответил Метью, водя вилкой по столу.

– Но мы уже практически в открытой воде!

– Это еще бабушка надвое сказала!

– И что ты предлагаешь? – спросил Берроу, пристально глядя на него и сжимая руку в кулак.

– Здесь есть капитан, есть хозяин, – ответил Метью.

– Они и должны решать, а не я!

– Ах ты старая лиса! – прошипел Берроу. – Это ты на людях пуп земли, а как ветер подует, так тебя и несет сразу, как пустой мешок…

– Тихо! – прервал я их, с размаху опустив ладонь на стол. – Я еще ничего не решил! Идемте, джентльмены – нехорошо слишком долго заставлять себя ждать.

– И то верно, – буркнул Метью.

Один за другим мы вышли из каюты, и в коридоре я тихонько спросил у Ситтона:

– Вы давно с ними ходите. Раньше бывали подобные инциденты?

– Бывало всякое, – ответил он. – Однако сейчас команда измотана и поэтому очень озлоблена. Многих я даже не узнаю – длительные походы в условиях Арктики очень меняют людей, и часто – далеко не в лучшую сторону. Наверняка основной зачинщик Каммингс – он всегда как заноза.

– Что будем делать? – спросил я.

– Договариваться, – ответил Ситтон (так же как я, он был при шпаге). – Желательно по-хорошему.

Мы спустились вниз по трапу и, толкнув двери, вошли в переполненную кают-компанию. Здесь были все, кроме вахтенных, и судя по враз обернувшимся к нам лицам, разговор не обещал быть легким. Те, кто сидел за столом, даже не приподнялись при виде капитана, те, кто стоял вокруг, остались в прежних позах. Ситтон присел во главе стола на освобожденное специально для него место, я остался стоять за его спиной.

– Я слушаю вас, джентльмены, – коротко произнес капитан.

– Кто будет говорить? – громко спросил матрос Робинсон, оглядывая присутствующих.

– Пусть Обсон говорит! Обсон! Боцман! Даешь Джерри! Обсон скажет за всех. А мы подтвердим! – раздались голоса с разных сторон. Все присутствующие враз закивали головами, стуча кулаками по столу или жестикулируя в воздухе. Так они скрывали зачинщиков.

– Хорошо, – сказал Обсон во всеуслышание. – Буду говорить я от лица всей команды.

Он встал с места и, обращаясь к Ситтону, произнес:

– Уже два месяца мы идем в неизвестность. У нас мало продуктов и других необходимых припасов, запасы угля на нуле. Вокруг бесконечные льды, люди измотаны непосильной работой, и никто не знает наверняка, есть ли вообще этот пресловутый проход. У многих из нас – и у вас, сэр, в том числе – остались на берегу семьи, и мы не желаем оставлять наших жен вдовами, а детей – сиротами. И мы все как один человек требуем повернуть назад, пока у нас еще есть шанс вырваться из этой чертовой западни!

В ответ раздались яростные крики:

– Поворачиваем! К черту это безумие! Назад в Англию!

– Вы знали, на что подписываетесь, – холодно возразил Ситтон. – У вас был шанс сойти на берегу без всяких обид. И вы понимали, что такие деньги просто так платить никто не станет.

– Э, милейший, – сказал корабельный плотник Гоббс. – Мы подписывались на поход, а не на путешествие на верную смерть!

– Верно! – вновь заорали вокруг. – К черту деньги! Мы жить хотим! Поворачивайте!

– Джентльмены, – вмешался Берроу, доставая карту. – Мы уже вышли на открытую воду, и теперь…

Его голос потонул в новом взрыве разноголосых воплей:

– Убери к дьяволу свои бумажки! Мы уже сыты этими сказками! Хватит нас кормить своими обещаниями! А потом жрать корабельных крыс будем?! Все померзнем там, как картошка! Давай на обратный курс!

Ситуация накалялась с каждой секундой, но тут Обсон, подняв вверх руку, крикнул:

– Тихо!

В каюте мгновенно установилась напряженная тишина, лишь шумно сопел Гоббс.

– Как видите, сэр, – обратился боцман к Ситтону, – вся команда настроена крайне решительно. И у нас лишь одно требование: немедленно развернуться назад, пока у нас еще есть время на это.

– Это все? – спокойно спросил Ситтон.

– Да, сэр, – ответил боцман.

– В таком случае я как ваш капитан скажу лишь одно: поход будет продолжаться дальше до тех пор, пока мы не причалим к Гренландии, выйдя через пролив Гудзона. За неисполнение моих приказов виновные будут подвергнуты дисциплинарному наказанию. К подстрекателям, особо недовольным и прочим нарушителям дисциплины на корабле будут применяться более жестокие меры, вплоть до крайних.

В ответ раздалась чудовищная буря проклятий, брани и ужасных угроз. Слова Ситтона не на шутку разозлили матросов, и я, порядочно струхнув, сжал рукой эфес шпаги. Берроу расстегнул камзол (за поясом у него был пистолет), Ситтон же был спокоен как никогда. Метью молчал, не зная, к кому примкнуть, и, по-видимому, ожидая дальнейшего развития событий.

– Ситтон! – на фоне общего гвалта примиряюще сказал седой моряк с красным сломанным носом и серьгой в ухе. – Мы же с тобой уже давно ходим вместе! Что с тобой?! У тебя же самого осталась жена и дети!

– Лучше я отправлюсь на виселицу в Ливерпуле, чем на закуску медведям! – орал Каммингс, грохая по столу кулаком. – Нас даже никто и не подумает искать в этом богом забытом месте! Поворачиваем, и точка!

– А когда мы застрянем здесь, то что, будем отыскивать наших спасителей-эскимосов? – вопил матрос Генри. – Или ангелы Господни сойдут к нам с небес? Разворачиваемся, и все тут!

– Кто за то, чтобы развернуться, поднимите руки! – крикнул Обсон. – Единогласно! Команда приняла решение, и я присоединяюсь к нему. Дальше мы не пойдем ни на метр!

– Это бунт? – спросил Ситтон, не изменившись в лице.

– Называйте это как хотите, – ответил Гоббс. – Но мы поворачиваем корабль прямо сейчас.

– И в ваших же интересах не мешать нам, – вставил Каммингс. – Тогда на Аляске вы чуть не погубили судно из-за собственного упрямства – и теперь хотите довести до конца это дело? Этого мы вам больше не позволим! Лучше я сгнию в тюрьме, чем на борту этого корыта…

– Тихо! – вдруг оглушительно рявкнул Ситтон, и моментально наступила тишина. – Я принял решение идти вперед, и никто, вы ясно слышали это, никто не заставит меня отступиться от этого решения! Ни черт, ни сам Дэви Джонс!

– Имейте в виду, – среди вновь наступившей тишины прозвучал голос Генри, – здесь никто не хотел доводить дело до крайних мер, но вы сами заставляете нас сделать это!

– Отлично, – растягивая слова, промолвил Ситтон, – я и впрямь вижу, что шутки кончились. Что же, скажу теперь и я. Припасов вполне хватит, если мы перестанем разводить эту канитель. Я понимаю – вы устали, поэтому даже сделаю вид, что сегодня ничего не случилось, если вы все немедленно приступите к безоговорочному исполнению своих обязанностей. Помните – мы моряки славной Британии, и Англия оценит по заслугам наш подвиг. Так что давайте решим все по-хорошему…

Он лучше всех понимал, что здесь было совсем не то место, где можно было выяснять отношения драконовскими методами, и поэтому смягчил тон.

– А если по-плохому, – уже не спросил, а скорее произнес Каммингс. Сначала он говорил осторожно, видимо, зная, как Ситтон относится к нарушителям дисциплины, но потом, видя общий настрой команды, осмелел окончательно и приступил к открытым угрозам.

– Что ж, – ответил Ситтон совершенно невозмутимо. – Можно и по-плохому. Вы все хорошие моряки, я могу поручиться за это: вы умеете ворочать рулем, ставить и убирать паруса, делать маневры и имеете огромные навыки. У вас нет только одного – должных знаний по навигации, чтобы вывести корабль назад из этого ледяного лабиринта.

Каммингс злобно расхохотался в ответ:

– Кого вы думаете напугать, сэр. Курс проложен по карте, так что выйти по нему обратно особого труда не составит даже для таких бестолочей, как мы. Тем более что среди нас есть те, кто понимает в этом деле. Главное, не забудьте сказать, что вы уничтожили эту карту! Не так ли?!

– Берроу, – сказал Ситтон с какой-то странной усмешкой, – отдайте им карту.

Берроу бросил на стол бумаги и, казалось, потеряв интерес ко всему, уставился в стол. Метью нервно играл большими пальцами, я стоял, обливаясь потом, Ситтон, выпрямившись, молчал.

– Обсон, – произнес Каммингс, – взгляни…

Боцман развернул карту и несколько минут пристально изучал ее, отчего лицо его сначала собралось складками, а потом стало мрачнее тучи. Он осточертело начал листать бумаги и вдруг яростно выругался.

– Условные обозначения, – прошипел он, обращаясь к остальным. – Здесь нет и половины условных обозначений. Мы сможем идти по компасному курсу, он тут даже обозначен, но истинный курс будет совершенно другим, и здесь он приведет нас в тупик.

– Эти обозначения тут, – Ситтон прикоснулся ко лбу рукой. – Я предчувствовал возможность возникновения бунта, поэтому специально не указал их, дабы вы не смогли произвести коррекцию. Но я помню их все до единого, и если я забуду их, то их помнят и Берроу, и Метью, и сэр О’Нилл. Ты прав, Обсон: с такой погрешностью идти в этом ледяном лабиринте – верная смерть. О да, на карте обозначены даже координаты входа, его широта и долгота с точностью до секунды, однако попробуйте добраться до них…

– Проклятье! – заорал Каммингс. – Обсон, ты сможешь вычислить эти условные обозначения?

Тот лишь яростно рассмеялся в ответ:

– Как ты мне прикажешь это сделать?! Если даже отсюда и есть другой выход, то мы прежде застрянем во льдах, чем найдем его. Мы уже забрались слишком далеко, чтобы у нас было время для ориентирования на местности. К тому же кто из вас умеет ориентироваться по небу, кто может пользоваться секстантом?! Они все правильно рассчитали, и нам не выйти отсюда без них…

Его слова поразили всех как громом. Каммингс не выдержал напряжения и опрометью вскочил с места – вся команда разом подалась за ним.

– Вы сами выведете нас назад! – заорал он. – Если мы попросим вас! А просить мы умеем!

– Назад, собака! – твердо глядя ему прямо в глаза, произнес Ситтон. – Ты погубишь всех!

– Лучше я, чем ты! – крикнул ему в лицо Каммингс. – Хватайте их, ребята! Тащи сюда проклятую бабу!..

В руке кока появился топор, и в ту же секунду я с легкостью вонзил ему шпагу в горло…

До этого мне еще никогда не приходилось убивать людей, но в тот момент я не почувствовал ничего, хотя потом с содроганием вспоминал его. Кок выронил топор и, хрипя, рухнул под стол. Остальные словно онемели при виде этой сцены – хотя вполне возможно, что через секунду они опомнились бы и с ревом ринулись на нас, но мы как по команде выхватили оружие и приготовились драться насмерть.

«2 августа 1762 года. Корабельная команда подняла бунт. Зачинщик – судовой кок Джон Каммингс требовал немедленного поворота корабля на обратный курс. При переговорах с бунтовщиками присутствовал капитан Джон Ситтон, помощник Дэрак Метью, штурман Томас Берроу…»

ОКТАВИУС. ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Берроу

«…В 15.35 по Гринвичу ситуация вышла из-под контроля. В ходе завязавшейся потасовки зачинщик бунта был убит колющим ударом шпаги в горло хозяином судна Ричардом О’Ниллом…»

– Назад, все назад! – крикнул Ситтон, водя перед собой пистолетом. – Первого, кто сделает шаг вперед, пристрелю! Живыми мы не сдадимся, и вы погибнете здесь все до единого следом за нами!

Его решимость остановила всю ораву – тяжело дыша, бунтовщики замерли, в упор глядя на нас. Повисла напряженная тишина, готовая разразиться в любую секунду неизвестно чем.

– Мы наконец-то вышли на открытую воду, – сказал Ситтон. – Но сильно отстали по времени. И только двигаясь по чистой воде, мы гораздо больше выиграем в скорости, чем если потащимся сейчас назад. Впереди у нас осталось не больше трех тысяч миль, а обратно – больше шести. Двигаясь вперед, у нас больше шансов, а поддаться страху сейчас равно смерти. Только дисциплина и четкое выполнение приказов своего капитана сейчас может спасти нас от смерти. Этот (он указал жалом шпаги на тело кока) чуть было не погубил нас всех. Теперь главный зачинщик получил свое – и на этом закончим. Нам всем нужно выбираться отсюда, и чем скорее, тем лучше. Но сделать это мы сумеем, только двигаясь вперед. Я не буду наказывать никого из вас за сегодняшнее выступление, ибо сейчас мы должны объединить наши усилия, для того чтобы выйти из этого места, а не поддаваться на слабодушие трусливых паникеров…

Настроение команды резко изменилось после этих слов, и мы решили воспользоваться этим.

– А если впереди нас также ждет затор? – спросил Генри.

– Тогда мы попытаемся обойти его. Но если нам не удастся сделать это, то сразу поворачиваем назад, – ответил я. – Даю слово! Но в таком случае риск возрастет во много раз.

– Хорошо, сэр, – сказал Обсон после недолгого молчания. – Нам надо посовещаться…

– Пусть будет так, ребята, – ответил Ситтон. – Очень надеюсь на ваше благоразумие… Уберите убитого на палубу.

Сохраняя молчание, мы вышли из кубрика. Оказавшись на палубе, я немедленно закурил трубку, руки у меня подрагивали, и я нервно кусал губы, сплевывая за борт.

– Ну, юноша. – Ситтон, подойдя сзади, успокаивающе положил мне руку на плечо. – С крещением вас.

– Я же убил его… – пробормотал я, все еще не осознавая до конца свой поступок.

– Ваши действия были правомерны, – холодно заметил Ситтон. – Неподчинение капитану есть грубейшее нарушение морского устава и может привести к гибели судна и всего экипажа. Я сделаю отметку об этом инциденте в судовом журнале. Не забудьте, что этот человек без колебания выбросил бы за борт вас и вашу супругу – я хорошо изучил его характер, вот только до сегодняшнего дня он еще не осмеливался открыто выступать против меня…

С этими словами он удалился на ют, оставив меня одного в глубоком раздумье.

«Октавиус» с зарифленными парусами продолжал медленно дрейфовать вперед. Постепенно смеркалось – ночи были все еще светлые, но быстро опускались полусумерки, постепенно становившиеся все темнее, и температура по ночам падала практически до + 14 °F. На корабле зажглась цепочка фонарей, освещавших палубу, стало холодно, легкий пар начал идти изо рта.

Я спустился вниз в каюту, где меня встретила не на шутку встревоженная Элизабет. На вопрос, что произошло, я успокоил ее, сказав, что случилось некоторое недоразумение среди членов команды, но теперь вопрос решился. Только чудовищным усилием воли я сумел подавить в себе нервную дрожь, не отпускавшую меня с момента убийства, дабы не испугать жену еще больше. Ситтон был здесь же, и только быстрые движения его рук выдавали степень крайнего напряжения. Метью неподвижно сидел в кресле, подперев волосатой рукой лохматую голову. Берроу продолжал рисовать что-то на карте, но лицо его нервно подергивалось. Мы были готовы ко всему – и испытали даже некоторое облегчение, когда через час постучали в дверь.

«…в 14.43 по Гринвичу пришедший от команды парламентер в лице боцмана Обсона объявил о прекращении недовольства и полном подчинении команды капитану. Капитан Ситтон объявил полную амнистию участникам мятежа. Судно легло на прежний курс…»

Меня все еще трясло, поэтому я зашел к Ингеру, молчаливо сидевшему в своей каюте и хмуро рассматривавшему анатомический атлас. Кажется, из всей команды один только доктор не участвовал в мятеже. Он вообще был в команде словно отшельник и жил будто не судовой жизнью, а какой-то своей особенной.

– Добрый день, – сказал я с некоей робостью. – Что-то меня знобит. У вас есть что-нибудь?

– Конечно, – ответил тот. – В Кантоне я не терял времени даром… Женьшень, медвежья желчь и еще кое-какие дары из кладовой природы. Тайга – так называют это место русские…

С этими словами он встал и, наполнив из темной бутылки стакан, протянул его мне:

– Выпейте. Это старинное китайское снадобье на основе высокогорных трав. В отличие от традиционного средства – алкоголя, оно действительно успокаивает нервную систему, не затуманивая разума. Природа не любит лжи, хотя зачастую именно крепкий алкоголь является единственным спасением после укуса тамошних клещей, способного быть не менее опасным, чем укус ядовитой змеи. Хотя как именно он воздействует на укус, для меня до сих пор остается загадкой…

Доктор пожал плечами и вновь уселся на свое место.

– Я не увидел вас в кают-компании, – сказал я через минуту.

– Мне нечего было там делать, – ответил тот. – Я врач, и моя задача – лечить больных, помогать страдающим и облегчать муки умирающих, а не участвовать во всякого рода конфликтах. Я верующий – и верю, что Господь не для того направил меня на этот путь, поэтому мне противно всякое убийство, равно как и насилие…

– Если бы я не пролил сегодня кровь, то неизвестно, к каким последствиям все это привело бы, – ответил я после недолгой паузы. – Возможно, что все мы были бы уже мертвы…

Ингер отложил атлас и посмотрел на меня. У него были темные, оливкового цвета глаза с выражением глубокой грустной задумчивости – так смотрят истинные мудрецы.

– Я ходил с Метью, когда тот был капитаном брига «Гроу», и он на моих глазах убил человека. Это было возле острова Элсмир – тогда мы попали в тяжкие ледовые условия. Один из матросов сошел с ума и, забравшись на грот, принялся топором крушить снасти. Никакие уговоры и угрозы не могли утихомирить буяна. Сутки, не прерываясь ни на секунду, безумец продолжал свою разрушительную деятельность, а Метью оставалось только смотреть на это. Многие из команды имели на него зуб и могли специально обвинить его потом в умышленном убийстве – его скверный характер на этот раз сыграл с ним злую шутку. Только когда на горизонте появилось наконец другое английское судно, Метью пошел на сближение с ним и, призвав того капитана в свидетели, точным выстрелом из пистолета снял безумца с мачты…

– Что вы этим хотели сказать? – спросил я.

– Бог всему судья, – ответил тот. – Вы поступили сегодня согласно ситуации. На вас и капитане лежит ответственность за жизнь всех тридцати двух человек, в том числе и леди Элизабет…

Несколько успокоенный, я вышел наверх. Поднялась ночь – она была еще не совсем темная, но ясно ощущался холод. Я вздернул воротник и надвинул поглубже монмутскую шапку: пар уже ясно шел изо рта, палуба и ванты сверкали от инея. Было тихо, и «Октавиус» неслышно скользил меж рядов молчаливых ледяных полей, возвышавшихся далеко по оба борта. Огни горели по всему периметру судна желтым мертвенным светом. Я посмотрел на термометр: столбик показывал двадцать градусов ниже нуля.

Впереди было еще около трех тысяч миль безжизненных остров и ледяных проливов, прежде чем мы выйдем к Гренландии. А если впереди очередной затор или мы упремся в глухой залив? Если мы потеряем ход, то шансы вмерзнуть в лед и уже никогда не выбраться отсюда были почти стопроцентными. Лето кончилось, и скоро мороз начнет наступать на нас с неимоверной силой и скоростью, к тому же в этих местах есть вечные льды, стоящие круглый год. Успеем ли мы вернуться хотя бы на достаточное расстояние к обитаемому берегу Канады, чтобы, если нам придется покинуть судно, суметь добраться до него…

– Доброй ночи, сэр О’Нилл, – подошел сзади Обсон. – На борту все спокойно…

– Холодная ночь, – сказал я, всматриваясь в окружавшие нас льды, словно пытаясь рассмотреть там какое-либо движение.

– Зимой в этих местах температура доходит до минус шестидесяти, – сказал Обсон. – Плюнешь под ноги, и плевок застывает прямо в воздухе аж с шипением и твердым комком ударяется о землю. Я когда был на Таймыре, там местные выливают горячие помои на улицу, и собаки – а их там гибель просто, – подбегают и вылизывают их, пока еще горячие. И вот если наступит тварь какая случайно да примерзнет лапой – все, конец. Так и застывает, стоя на месте, и до весны стоит, обледенев. Собака-то не волк, лапу себе не отгрызет. Раздетый человек если на улице окажется, то через двадцать минут концы отдает. И это еще южнее. А тут если к металлу голой рукой притронешься, то привет – так обожжет, что кожу до мяса снимет. Не для слабаков места.

– И мы пройдем через них, – ответил я. – Мы не слабаки.

– Дай-то бог, сэр, – ответил Обсон. – Зато лучшего места для похорон и не придумаешь – Каммингс будет лежать тут вечно. Мерзавцы должны сохраняться в назидание потомкам…

Он хрипло захохотал, выпуская пар изо рта – из его мехового воротника и глубоко надвинутой зюйдвестки торчал только длинный, покрасневший нос.

«5 августа 1762 года. Судно продолжает идти по открытой воде. Наблюдается резкое сужение кромок прохода, количество встречного дрейфующего льда существенно увеличилось, и несколько раз приходилось напрямую пробиваться через его покров. Скорость не более десяти узлов, соблюдаем меры повышенной предосторожности. Днем температура + 32 °F; + 24 °F, но ночью столбик термометра падает до 0 °F. Общая суточная температура продолжает понижаться. Наблюдается частичное обледенение надводных частей корпуса и рангоута. Погода солнечная, ветер умеренный…»

Утром, часов в пять, я проснулся от грохота, царившего снаружи. Было полное впечатление, что по всей палубе некто с грохотом катает сотни мушкетных пуль. Я быстро вскочил и, торопливо одевшись, выскочил через люк на палубу. По всему судну от носа до кормы, как мне сначала показалось, хлестал крупный град, но, присмотревшись повнимательнее, я понял, что ошибаюсь. Это были крупные капли в оболочке из тонкого льда. При ударе о палубу они раскалывались, и все вокруг скоро пропиталось влагой. Я много раз слышал о ледяном дожде, но только теперь воочию увидел это необычное явление, хотя вынужден был прикрыть рукавицами лицо и надвинуть поглубже шапку, так как хлестали эти ледяные глобулы весьма ощутимо. Видимость вокруг упала до нуля – я, стоя возле грот-мачты, едва различал ют.

«Октавиус» с промокшими, зарифленными парусами на реях еле продвигался вперед: целая группа впередсмотрящих стояла, прикрываясь плащами, на баке, время от времени подавая сигналы дежурившим на шкафуте, те в свою очередь передавали сигналы на ют.

– Проклятье! – выругался появившийся возле меня Метью. – Промокли насквозь, теперь легкий мороз – и все обледенеет…

Бормоча ругательства, он пошел дальше по палубе, и позже его слова полностью подтвердились. Дождь прекратился довольно скоро, но дело свое он сделал в лучшем виде: через полчаса столбик термометра опустился до отметки + 22 °F и весь рангоут покрылся льдом и сосульками, а по палубе можно было кататься, как по замерзшему пруду. Ситтон приказал скалывать лед с оснастки, видимость существенно прояснилась, и судно вскоре прибавило ход.

В каюту принесли кофе, и мы, как обычно, уселись завтракать.

– Запасы иссякают, – сказал Метью. – Уже пришлось урезать рацион. Кофе, кстати, тоже осталось на дне. Одно хорошо – рома еще два бочонка, возможно, что скоро на него вся надежда и будет…

– Нам осталось не больше двух с половиной тысяч миль, – сказал Берроу, – и мы выйдем из зоны риска. Главное, успеть добраться до Элсмира – там еще остались поселенцы и можно зазимовать. Задержка произошла существенная, и вопрос выхода к Гренландии пока не ясен.

– Мы еле ползем и лишь изредка поддаем ходу, – ответил Метью. – Так что возможно, что до Элсмира нам придется идти пешком. Дай бог, если судно не раздавит во время зимовки.

– Груз застрахован, – ответил я, – как и все судно. Так что…

С марса донесся крик, его подхватили на баке, он пронесся по шкафуту и отозвался на юте.

Ситтон насторожился и только отложил вилку, как в каюту постучали.

– Впереди ледовый затор, сэр, – с обычной своей ухмылкой сообщил Обсон. Мы опрометью вскочили и побежали на бак, одеваясь на ходу. Бушприт корабля словно указывал на появившуюся прямо по курсу плотную ледяную стену, состоящую из непроходимых глухих торосов, громоздящихся друг на друга чудовищными массами. Слева по борту на расстоянии полукилометра высилась заснеженная громада одного из островов, справа шел сплошной лед.

– Убрать паруса! – крикнул Ситтон, и «Октавиус» через несколько минут остановился.

Берроу, оледенев, выпученными глазами смотрел на затор.

– Этого не может быть, – прошептал он растерянно. – Здесь не должно было быть льда… Это невозможно, он должен встать здесь только через два месяца… Я не мог так ошибиться…

– Спустить шлюпку, – приказал я. – Высадимся на затор. Возможно, там есть проход. Надо это разведать. Думаю, нам удастся пройти вперед.

– Да, да! – со вспыхнувшей надеждой горячо заговорил Берроу. – Именно так. Так.

– Шлюпки на воду! – крикнул Ситтон. – Всем взять оружие!

«…В 12 часов пополудни баковым впередсмотрящим был замечен ледяной затор. С борта направлена разведывательная партия в количестве десяти человек во главе с капитаном Ситтоном и штурманом Томасом Берроу. С ними отправился хозяин судна сэр О’Нилл. Старшим на борту в отсутствие капитана остался старпом Дэрак Метью…»

Медленно пробираясь среди ледяного крошева, шлюпка подошла к краю затора. Впередсмотрящий стремительно выскочил на лед с канатом в руках и быстрым движением вставил стальную кошку в одну из расщелин. Проворно выбравшись из шлюпки, я поскользнулся и, если бы не руки подхвативших меня матросов, наверняка сверзился бы в воду между шлюпкой и льдом. Поблагодарив их, путаясь в полах толстого шерстяного кафтана, я, увязая в снегу, полез вверх и первым оказался на высоте около семи метров. Следом за мной влез Берроу, за ним Ситтон, за ним остальные, пока внизу в шлюпке не остался только дежурный.

Медленно, прикрывая глаза от слепящего солнца краем монмутской шапки, я оглядывал распростершуюся передо мной бескрайнюю, мертвую и неподвижную пустыню скованного льдом огромного пролива с виднеющимися на горизонте серыми горами островов, покрытыми шапками снега. Прохода не было, так же как не было видно никаких признаков открытой воды. Вопреки расчетам Берроу, в этой части прохода лед так и не вскрылся в этом году. Это был мат – мат, поставленный мне судьбой, равно как в прошлом году поставил я его в шахматной игре Рональду Блейку в далеком отсюда особняке под Ливерпулем. Я не мог поверить глазам и, словно окаменев, переводил взгляд с места на место, не зная, что делать дальше.

– Этого не может быть, – сдавленным голосом произнес сзади Берроу. – Здесь не должно быть льда. Ведь по последним данным Королевского Географического Общества…

Быстро произнося срывающимся голосом какие-то термины, он начал показывать всем присутствующим карты, что-то объяснял, тыкал в некие точки, как тигр метался по краю обрыва, лихорадочно то вытаскивая подзорную трубу, то складывая ее вновь, опять хватался за карты. Все смотрели на него как на безумца: он явно винил в провале похода лишь себя одного, казалось, еще секунда – и он прыгнет в воду…

Я не слушал его и механически, словно во сне двинулся вперед.

– Берроу, прекратите вашу глупую панику! – рявкнул Ситтон. – Черт бы вас побрал с этим театром!

Спустившись несколько вниз, я оказался на равнине, которая через две мили заканчивалась целым лабиринтом непроходимых торосов, и, увязая в снегу, побрел к видневшемуся неподалеку пологому каменному берегу острова. Во что бы то ни стало я хотел подняться по склону на его вершину, поднявшуюся чуть не втрое выше грот-мачты «Октавиуса», и увидеть оттуда общую панораму. Я был настолько погружен в себя, что не заметил даже, как отдалился от своих товарищей, не слыша их призывных криков. Примерно через полчаса достигнув острова, я начал подъем по смерзшейся, безжизненной каменной поверхности, на которой были островки снега. Высоко подниматься мне не пришлось – скоро я увидел то, что мне было нужно. Лучше бы мне не увидеть этого никогда: проходов между островами не было, все впереди, насколько хватало глаз, было наглухо сковано льдом. Я откинул капюшон с головы, как будто это могло помочь мне увидеть что-то, и, застыв на месте, неподвижно смотрел на разбившуюся надежду, даже не ощущая ледяного ветерка, бившего прямо в лицо…

Какой-то звук слева вернул меня в реальность: я услышал то ли чьи-то грузные шаги, то ли тяжелое дыхание, или же просто чувство опасности всколыхнуло меня изнутри – но, повернувшись, я наконец увидел ее источник.

«При осмотре ледового затора рулевой шлюпки № 1 Гарри Вордер оступился, вследствие чего упал в воду. Пострадавшего вытащили на шлюпку через две минуты и срочно доставили на борт „Октавиуса“. Хозяин Ричард О’Нилл во время происшествия в одиночестве удалился по берегу…»

Нанук

«…Вблизи места высадки были обнаружены свежие следы медведя, перекрывающие следы сэра О’Нилла…»

Глаза у медведя разумные – так я слышал от многих охотников. И самое страшное даже не то, что перед тобой огромный дикий зверь, а то, что смотрит он прямо в глаза, пронизывая и буравя своим взглядом самую душу…

Это понял и я, когда, обернувшись, увидел совсем недалеко от себя крупного белого медведя, на появление которого в этих безжизненных местах не рассчитывал никак. Зверь стоял на камнях, метрах в двадцати позади, и в упор смотрел на меня. По-видимому, он следовал за мной по пятам уже давно – и теперь, наконец, подобрался почти вплотную. Намерения его явно были недружелюбными – весь внешний вид его говорил об этом, и, по всей видимости, он размышлял, напасть или нет. Очевидно, ему еще не приходилось раньше встречаться с человеком и незнакомый вид добычи явно смущал его, однако именно голод заставил его преследовать меня.

Как он был не похож на то грациозное создание, которое мы наблюдали плывущим с борта «Октавиуса».

Я не почувствовал леденящего ужаса, но сердце мое забилось как сумасшедшее. Медленно я попятился назад, вытаскивая один из пистолетов, а другую руку положив на эфес шпаги – наличие оружия и явное колебание зверя придало мне силы.

Лобная кость у медведя неимоверно крепкая, и он очень вынослив на раны, однако на черепе его есть немало слабых мест, и на случай промаха у меня был второй пистолет. Я не спускал со зверя глаз, а он, не двигаясь, смотрел на меня – кто из нас сорвется первым…

Но тут прогремели один за другим несколько мушкетных выстрелов из-за ближайших камней, распоров тишину диким грохотом и наполнив воздух пороховым дымом. Зверь судорожно взревел, встал на дыбы, завалился на бок, пораженный прямо в голову, несколько раз дернул громадными лапами и затих. Из-за камней появились матросы «Октавиуса» с дымящимися мушкетами, среди них был и Ситтон, он тоже стрелял. Люди окружили тушу убитого зверя, возбужденно переговариваясь и смеясь, радуясь удачной охоте.

Ситтон с неудовольствием посмотрел на меня.

– Сэр, с вашей стороны это был крайне неосторожный поступок, – сказал он. – Ваше счастье, что это молодой зверь, еще не знакомый с человеком. К тому же его явно смутил запах дыма от вашей одежды – он чувствовал исходящую от вас опасность. Если бы он устроил на вас засаду, непременно сцапал бы, сэр. Прыжок у белого медведя – с места около семи метров…

В полном молчании мы возвращались на «Октавиус». Матросы явно радовались удачной охоте – со зверя сняли шкуру и разделали прямо на льду. Берроу постарел, казалось, лет на двадцать – ссутулившись, он сидел на корме, лицо его собралось складками. Угрюмо молчал и Ситтон, я в полной прострации курил трубку.

Метью на борту, увидев трофей, искренне сокрушался, что не пошел с нами. Остальная же команда находилась в приподнятом настроении – все прекрасно понимали, что нам придется возвращаться.

– Итак, джентльмены, – сказал я, когда мы собрались в каюте на экстренное совещание (там же присутствовал и Обсон). – Впереди прохода нет. Нам придется возвращаться. Как мне сейчас ни тяжело признавать этот факт, но он налицо. У нас на исходе провизия, топливо, нет соответствующего снаряжения для зимовки. Мы проиграли, и нам придется признать это. Мы вернемся сюда в следующий раз, но уже соответствующим образом экипированные…

Этими словами я пытался успокоить лишь сам себя – пари было заключено, и вряд ли какие-то, пусть даже и самые достоверные факты смогут повлиять на его условия. Я сыграл ва-банк – что мне было теперь делать, я не знал и сам, и ответа на этот вопрос не мог найти никак.

– Мы поворачиваем, – сказал я Обсону. – Передайте это команде. Я сохраняю прежнюю заработную плату для каждого ее члена. Вы свободны…

Обсон, козырнув, вышел. Было видно, что он сам очень доволен этим фактом. Разорение все равно было неизбежно для меня, и сейчас главным было вырваться из стремительно захлопывающейся ловушки, в которую угодил «Октавиус». Несмотря ни на что, у меня не было никакого желания окончить жизнь в этом унылом месте…

– Надо возвращаться немедленно, – произнес Берроу. – Это мой просчет, я признаю, что даже не думал о возвращении обратно. Мы упустили время, и теперь есть большая угроза быть затертыми льдами. Мы сумеем выбраться из зоны Канадского Арктического архипелага, сумеем даже выйти в Ледовитый океан, но к тому времени будет уже осень и туда подойдет большое скопление льда – то самое, которое в свое время не позволило пройти сюда Берингу. Температура уже днем не превышает + 32 °F. А ночью она опускается до + 14 °F, а к середине сентября, когда мы только-только сумеем выйти в океан, здесь будет уже 0 °F. У нас есть обратный курс, и это существенно сократит дорогу обратно, однако ледовая обстановка ухудшается у нас на глазах, и нет гарантий, что теперь за нами свободная вода…

Он весь посерел, мешки скопились под его глазами, ставшими тусклыми и безжизненными. Он, как никто другой, понимал всю угрозу сложившейся ситуации.

– В любом случае, – сказал Ситтон, – нам надо вырываться отсюда. Предлагаю держаться ближе к берегу Канады. В случае если придется оставить корабль, мы сможем добраться по суше до реки и совершить по ней сплав…

– Проделав несколько сотен миль на голодном пайке и при температуре в минус сорок, – вставил Метью.

– У берегов Канады в это время скапливается такое количество льда, что даже не всякая птица долетит с одного присеста до свободной воды. Мое предложение – продолжать идти по семидесятой параллели, и если дорогу нам перегородят льды, то взять на семьдесят пятую параллель примерно. Там будет виднее, но могу сказать, что в открытой части океана льдов значительно меньше, чем в прибрежной зоне, и у нас есть шанс проскочить через них, прежде чем они встанут там наглухо. Во всяком случае, пока мы на корабле, у нас больше шансов вернуться назад, чем тащиться черт знает куда посуху.

– Согласен, – ответил Ситтон. – Но в случае если нас затрет там, у нас уже не будет шанса покинуть корабль даже на шлюпках. До ближайшей береговой точки будет не менее двухсот с лишним миль. А надеяться, что вблизи окажется какое-то китобойное судно или эскимосское племя, будет равно…

– Вы надеетесь встретить эскимосов на побережье Канады? – насмешливо спросил Метью. – Я думаю, что в это время оно просто кишит ими. И скорее всего, нас там встретят волки и медведи, как раз им будет чем поживиться после того, как у нас кончатся запасы. А ведь я говорил вам в свое время, что брать провианта с собой нужно не меньше, чем на год…

Около часа мы спорили и под конец приняли решение идти до семьдесят пятой параллели. Сейчас же остро стояла проблема выбраться из этой глухой западни…

«6 августа 1762 года. В связи с тяжелой ледовой обстановкой и существенным понижением суточной температуры капитаном Джоном Ситтоном принято решение о повороте назад. Судно дошло до отметки 70 с. ш. и 98 в. д. Ветер северный, умеренный. Видимость средняя…»

– Итак, сегодня седьмое августа, – сказал я, поднимая бокал хереса. – Сегодня прошел ровно год с того дня, как мы с леди Элизабет Блейк соединили наши сердца, и для такого случая я приготовил своей жене скромный подарок…

В каюте за праздничным столом сидели Элизабет в восхитительном розовом платье китайского шелка, Дэнис в зеленом кафтане с белыми манжетами, Ситтон, Метью и Берроу при полном параде. На праздничном столе под колпаком, распространяя аппетитный аромат, дымилась жареная медвежатина, старательно приготовленная Эрни Литтлом – нашим новым коком.

Праздничный вечер, подобный этому, был теперь редким исключением, и ради него была открыта последняя бутылка хереса, которую я специально держал для такого случая. Кто бы мог подумать в день нашей свадьбы, что через год мы будем праздновать его среди бескрайних льдов, угрюмых скал и низких температур, за тысячи миль от ближайшего оплота цивилизации на борту судна, всеми силами пытающегося вырваться из ледяных тисков, все теснее смыкающихся с каждым днем.

Диадема, легкая, невесомая, заигравшая в свете свечей всеми своими узорчатыми гранями, произвела настоящий фурор. Даже Метью, приоткрыв рот, уставился на нее с неимоверным изумлением. Берроу только и смог вымолвить: «Вот это красота!», Ситтон улыбнулся, рассматривая украшение. Элизабет даже привстала и выдохнула:

– О, Ричард! Это мне?! Какая красота! Сколько же она стоила?!

– Какая разница, – ответил я и, подойдя к ней, собственноручно возложил диадему на ее роскошные рыжие волосы. Эффект был просто потрясающим – перед нами сидела настоящая императрица с властным и прекрасным лицом, при виде которой хотелось опуститься на колени…

Сразу после окончания ужина мы с Ситтоном спустились вниз в кладовую, куда нас просил зайти Эрни. Здесь было значительнее прохладней, чем в моей каюте, – все усиливавшийся холод Арктики проникал сюда сквозь обшивку, и кое-где на стенах уже лежала изморозь. Эрни встретил нас на пороге кладовой, держа в руках фонарь.

– Сэр, – сказал он, обращаясь прежде всего ко мне, – запасов провизии осталось на месяц. И это при самом лучшем раскладе…

Он посветил вовнутрь помещения.

– Лук с чесноком вышел практически весь. Сухарей осталось шесть мешков, солонины – всего одна бочка, и та уже початая. Медвежьей туши хватит нам дня на четыре. Еще осталось два ящика мороженой рыбы. Две бочки рому. Это все, что есть у нас. С хозяйственными кладовыми чуть получше. Угля хватит не более чем на три недели, пороха целых четыре бочонка, масла для ламп – десять пинт. Зимняя одежда и обувь – еще по паре на каждого. Такой расклад, сэр…

– Да, негусто, – сказал я, почесав щетину на подбородке. – Придется начать жестко экономить. Эрни, рассчитайте порцию суточного пайка на каждого человека, включая нас всех. Посоветуйтесь с доктором Ингером по этому поводу.

«19 августа 1762 года. Миновали 120-й меридиан. Суточная температура упала до отметки +14° F. Скорость судна не больше 5 узлов. Наблюдается постоянное обледенение рангоута и такелажа. Количество шуги на воде существенно возросло, приняты меры повышенной предосторожности. В 13.47 минут по Гринвичу матрос Абнер Пейтти сорвался с мачты и упал на палубу. Пострадавший получил тяжелые травмы и положен в лазарет под присмотр судового врача Ингера…»

– Добрый вечер, доктор, – сказал я, заходя в маленькую каюту, срочно переделанную под лазарет. – Как у нас дела?

– Дела скверно, сэр, – сказал Ингер устало, вытирая руки полотенцем. – Пейтти совсем плох. Он уже сутки не приходит в сознание – у него сотрясение мозга и поврежден позвоночник. Боюсь, что он не дотянет до утра. Вордер весь горит – у него началась пневмония. Я постараюсь сделать что смогу, но… – Ингер развел руками. – Положение тяжкое, сэр. Лекарства у меня на исходе. Лука и чеснока практически не осталось – приходится давать каждому из команды по дольке в день, но скоро закончится и это. Тогда начнется цинга. Нам срочно, срочно нужно возвращаться…

– Мы обязательно вернемся, Ингер, – сказал я. – Главное – не отчаиваться. Господь милостив к нам, грешным рабам своим…

Раздался резкий толчок – судно остановилось, словно мягко упершись во что-то. Срочно, накидывая капюшон на голову, я выскочил на палубу. Ночь была очень холодная, и кожу на лице моментально стянуло. На палубе горели фонари, освещая скопившуюся на баке кучку возбужденных людей. Среди них был и Ситтон – двое матросов что-то показывали ему во тьме прямо по курсу. Из центрального люка появился взволнованный Берроу – позабывший надеть шапку и даже не обративший внимание на холод, он ринулся по шканцам на бак.

– Что, что случилось? – спросил и я, когда приблизился к ним.

– Впереди затор, сэр, – сказал кто-то из матросов, не знаю кто, указывая на бушприт во тьму. Нас окружала сплошная колышущаяся масса шуги и битого льда – именно она и затормозила ход, когда резко убрали паруса. А впереди на расстоянии двух-трех кабельтовых отчетливо виднелось белеющее в темноте сплошное ледяное поле, прорваться через которое даже с хорошего разгона для «Октавиуса» было невыполнимой задачей, так как оно шло чуть ли не на четверть мили вперед – и выход из пролива в открытый океан был полностью покрыт им.

– Ждем до утра, – сказал Ситтон. – Там увидим все как есть.

Мы спустились в каюту, где Берроу достал карту с проложенным курсом, тем самым, что помог нам подавить мятеж Каммингса, по которому мы теперь двигались обратно.

– Так, – сказал Берроу. – Хорошая новость: мы достигли выхода из межостровного пространства. Мы находимся тут. – Он поставил карандашом точку на карте. – От открытого океана нас отделяет около мили. Здесь не было льда, когда мы входили сюда, значит, его нанесло, после того как мы прошли это место…

– Странное дело, сказал Ситтон. – В это время его не должно быть здесь, он должен подходить сюда не раньше ноября. И я специально обратил внимание, что никаких признаков его приближения не было, когда мы подходили к архипелагу. Даже наоборот, все указывало на полное его отсутствие.

– Эти места непредсказуемы, сэр, – ответил Метью со своим обычным сарказмом. – В одном месте, что южнее, лед может только-только вскрыться, а в другом, что севернее, в то же время встанет намертво. Ранней зимы в этом году никто не предсказывал, а вот факт… Однако, черт меня подери, и я сам должен признать, что такая холодина в конце августа даже в этих местах – из ряда вон выходящая вещь. Да и столько льда в это время здесь неимоверная редкость.

Ночь прошла, полная тревожных ожиданий, и как только чуть рассвело, мы на шлюпке подошли к неожиданному препятствию.

– Да, – сказал Ситтон. – Даже под полными парусами мы увязнем здесь, не дойдя до середины. К тому же смотрите – тут явно присутствуют крупные плавучие льдины. Мы сможем запросто повредить корпус.

– А если пустить впереди шлюпку и отбойниками разгребать проход? – предложил я. – А корабль пойдет сзади под брифоком, с зарифленными парусами.

– Идея была бы хороша, будь в этой шуге маленькие льдинки, – сказал Метью. – Но здесь куски по три тонны весом. Можно разогнать их взрывами – это даст более практичный результат. Однако это может привести к тому, что нависший лед с ближайшего острова обрушится в воду. Последствия могут быть самыми паршивыми…

– Можно попробовать, – сказал Берроу. – Залив достаточно широк, для того чтобы лед мог потесниться и нас не выбросило на берег…

– Во всяком случае, у нас другого выхода нет, – ответил Ситтон. – Свирт, высадите нас к тому острову. Если мы не вернемся через три часа, отправляйтесь следом за нами и будьте осторожны. Старшим на борту остается Дэрак Метью. Сэр О’Нилл, вас я также попрошу не покидать корабль…

Сказано это было тоном категорического приказа, и мне пришлось волей-неволей подчиниться.

Высадившись на берег, Ситтон и Берроу в сопровождении пяти матросов пошли по берегу к видневшейся неподалеку заснеженной вершине, а шлюпка отправилась обратно к борту «Октавиуса».

Покачиваясь на волнах, я провожал взглядом их крошечные на фоне громадного мрачного берега фигуры, подобно тараканам ползущие по пологому снежному склону наверх.

Все три часа я провел в мучительном ожидании, сидя в каюте в накинутом кафтане – в целях экономии угля каюта уже не отапливалась с такой силой, как раньше. Элизабет развлекала меня игрой на фисгармонии, но я никак не мог отвлечься от мрачных мыслей. Я тихонько открыл сейф и, вытащив шкатулку с бриллиантом, раскрыл ее, любуясь сверкающими гранями. Вот оно – спасение доброго имени Ричарда О’Нилла! Но это все будет потом, а сейчас главным было вырваться отсюда, остальное – уже мелочи.

Это немного приободрило меня, и буквально через полчаса вернувшаяся с берега шлюпка доставила на борт Ситтона и Берроу. Последний оживился – сразу было видно, что с высоты горы, куда они ходили, им открылось хорошее зрелище.

– Итак, – Берроу вновь развернул на столе карту. – Льда нагнало действительно очень много, и он скапливается у берега материка. Часть его, как мы убедились сами, зашла в проливы Канадского архипелага, и одна из частей заблокировала нам путь. Однако поспели мы вовремя – свободная вода есть вот тут. – Он показал на карту. – Так что мы, выйдя из зоны островов архипелага, возьмет на север и пойдем до семьдесят пятой параллели, после чего повернем обратно на восток. По свободной зоне между скопившимся у берегов Северной Америки прибрежным льдом и дрейфующим арктическим сможем проскочить обратно к Берингову проливу, прежде чем там встанет сплошная масса.

– Порядочный крюк, – сказал Метью. – И опять на лезвии ножа. Однако это наш единственный шанс. Правда, от берега мы не меньше чем за двести миль. Капитан тут прав…

– Надо готовить бомбы, – сказал Ситтон. – Сейчас дорог каждый час. Шуга становится все плотнее, и зона свободной воды уменьшается с каждым днем. Днем будет фордевинд, и это наш шанс… Делаем подрыв.

«20 августа 1762 года. От полученных травм в 7.00 утра по Гринвичу скончался матрос Абнер Пейтти. Команда судна готовится к разгону ледяного затора с помощью самодельных бомб…»

Доктор Ингер

«21 августа 1762 года. На плавучий лед установлены пороховые заряды, команда готовится к подрыву затора. Приняты меры для предотвращения аварийной ситуации…»

– Спустить шлюпку № 1! – крикнул Ситтон и с удивлением вытаращился на меня: – Сэр…

Я был облачен в теплую матросскую куртку и штаны, на голове была традиционная монмутская шапка.

– Капитан, – сказал я. – Сейчас мое место среди команды, каждый человек на данный момент должен прилагать максимум усилий, дабы вырваться с этого места. Вы должны руководить судном, Берроу занимается расчетами, а я как человек здоровый, но малоопытный в навигационных делах должен подчиняться вашим приказам…

– Да, сэр, – растерялся Ситтон, – конечно, сэр…

– Отставить! – приказал я. – Капитан, я хочу помогать в установке бомб на лед. И зовите меня просто Ричард.

– Займите свое место в шлюпке, Ричард, – сказал Ситтон. – Вами будет командовать Метью…

Берроу, приложив все свои математические познания, рассчитал количество пороха в каждой бомбе и расстояние между гнездами их укладки. Всего вышло пятнадцать небольших просмоленных наглухо закупоренных бочонков, набитых порохом, к каждому из которых был примотан красный флажок на длинной палке. Бомбы были погружены в шлюпку, которая, отвалив от борта «Октавиуса», пошла к плавучей ледяной массе. Не только я один заметил, что судно за это время довольно сильно отнесло назад от точки нашей остановки.

Вскоре мы вклинились между льдинами, которые с высокого борта шхуны казались небольшими, – однако, сидя в шлюпке, мы словно среди айсбергов оказались. Вся эта огромная масса льда находилась в беспрестанном движении: колыхалась, то поднимаясь вверх, то опускаясь вниз, перемещалась влево и вправо, скрипела, трещала, издавала громкое хлюпанье и глухое бульканье. Шлюпке приходилось протискиваться сквозь нее, отыскивая проходы и ежесекундно рискуя быть опрокинутой или затертой. Одни гребли, другие, в том числе и я, баграми и палками, а то и просто руками в рукавицах отпихивали льдины или протаскивали шлюпку вперед мимо них. Метью сидел, уставившись в бумаги Берроу, и держал в руке хронометр.

– Первая! – крикнул он, и тяжелый бочонок вывалился за борт – красный флажок высоко взметнулся вверх. Я весь взмок от пота, но продолжал отталкивать льдины, хотя снег попадал мне в рукавицы и руки основательно закоченели. Воздух спекся от сдавленной ругани.

– Вторая! – И очередной бочонок полетел за борт. – Навались! И р-р-раз!

– Третья! – Мы продолжали движение. Я уже потерял счет времени, и мне казалось, что этому ледяному хаосу конца-края нет, когда льдины неожиданно расступились и мы вырвались на открытую воду. Я с облегчением перевел дух – мы с превеликим трудом, но прошли сквозь затор, потратив на это дело не меньше четырех часов. Без сил я свалился на банку – перед глазами мелькали разноцветные круги. Метью с усмешкой протянул мне флягу с ромом, и глоток огненной жидкости придал мне сил.

– Эй, дамочки! – весело крикнул он матросам. – Чего приуныли? Вас ожидают на борту ром и веселье! А ну-ка – старую добрую песню запевай!

И, задрав голову вверх, он противно загнусавил старинную разбойничью песню:

– Пятнадцать человек на сундук мертвеца!..

– Йо-хо-хо-хо! И бутылка рому! – грянула команда, разом навалившись на весла. Шлюпка шла максимальным ходом к небольшому мыску. Метью вытащил пистолет и в такт песне размахивал им в воздухе. Слово «рому» он умышлено коверкал, произнося «рёмю!», отчего от песни у меня по коже пробегали мурашки, хотя я уже не раз слышал ее в ливерпульских кабаках.

– Они пожирали своих мертвецов!..

– Йо-хо-хо-хо, и бутылка рому!

– Жевали мослы их, пили их кровь!..

Действительно, ледяной фронт стоял слева и тянулся к невидимому отсюда берегу Канады, часть его, которую мы только что преодолели, занесло дрейфом в пролив (хотя не исключено, что там было какое-то течение). А справа была чистая вода, по которой, подобно парусам кораблей, спешащих в гавань, до самого горизонта двигалась армада бесчисленных льдин.

– …Глазами сверкал, как лесная сова!

– Йо-хо-хо-хо, и бутылка рома!

– И в хохоте страшном тряслась голова! – раздавалось в холодном воздухе.

«Вовремя вышли», – подумал я про себя, озираясь по сторонам.

– Пей, и дьявол тебя доведет до конца!

– Йо-хо-хо, и бутылка рома!..

– Табань! – заорал Метью, после чего вскинул пистолет и нажал на курок. Выстрел прогремел в воздухе, эхом шарахнул по расщелинам, гулко отразился от выступов и скал. Это был сигнал – в ответ до нас донесся глухой взрыв, через минуту – еще один, и еще. Вскоре из-за мыска показался идущий под брамселями «Октавиус», на палубе которого передвигались человеческие фигуры. На баке сверкнули красные вспышки и донесся треск мушкетных выстрелов, в тот же момент льдины по ходу движения судна взбучились и прогремел взрыв, поднявший вверх целый столб воды.

Все было очень просто: с бака стреляли из мушкетов (орудие не годилось для этого дела по целому ряду причин), целясь в красные флажки, в то время как судно аккуратно двигалось вперед по освобождавшемуся от разогнанных очередным взрывом льдин пространству, которое вновь быстро смыкалось за кормой судна. Тут нельзя было зевать, ибо малейшая задержка могла остановить продвижение, нельзя было и торопиться, чтобы не попасть самим под свой же взрыв – так что от Ситтона, стоявшего на баке, требовался максимум его капитанского умения и опыта в руководстве маневрами. Отбрасывая заиндевевшим форштевнем попадавшиеся на пути редкие льдины, судно шло вперед, команда стояла по обоим бортам, баграми и крючьями отталкивая вершины вновь подступавших льдин, от стрелков на баке требовалась железная выдержка, дабы сохранять меткость на качающемся корабле. Дэнис, Эрни и еще один из матросов перезаряжали их мушкеты. Несколько человек стояли на реях, Берроу что-то кричал с марса, показывая рукой вперед.

Через несколько минут корабль уже поворачивал на чистую воду, и на его реях развернулись все паруса. «Октавиус» вырвался из ледяной мешанины, и теперь под попутным ветром быстро двинулся в нашу сторону.

– Весла на воду! – крикнул Метью и повернул румпель на румб к востоку. Шлюпка по касательной быстро пошла на сближение с кораблем, который, отойдя кабельтовых на три от кромки плавучего льда, зарифил паруса, ожидая нас. Через тридцать минут мы были уже на борту. Я промерз до костей и еле держался на ногах, но, несмотря на это, долго еще стоял на юте, пристально глядя на уходящие угрюмые берега островов Канадского Арктического архипелага, за дикой природной стихией которого осталась победа над всем математическим гением человеческого разума.

Обед, приготовленный руками Элизабет, на время маневров заменившей на камбузе кока, придал мне силы, но душевного упадка не подняла даже изрядная порция рома и похвала Метью, из которого доброе слово подчас невозможно было вытянуть и клещами. Обед в каюте, состоявший из маленького куска вареной медвежатины и небольшой порции каши, прошел в полном молчании.

– У нас практически не осталось пороха, – сказал Метью. – Все извели на бомбы. Охотиться придется теперь крайне аккуратно…

– Если что, попробуем поставить ловушки на птиц или ловить рыбу, – сказал Берроу. – Но нам нельзя останавливаться. Если только не заметим медведя на льдине – тогда нужно бить наверняка…

Вырвавшийся из ледяной ловушки «Октавиус» стремительно шел на северо-восток.

«12 сентября 1762 года. Идем во льдах. В три часа ночи от пневмонии скончался матрос Вордер. Отмечено существенное понижение температуры. Днем столбик термометра не поднимается выше 0, ночью температура опускается до -20° F. Наблюдается постоянное обледенение корпуса и такелажа. Команде приходится постоянно сбивать ледяные наросты. Количество дрейфующих льдов увеличилось втрое. Вынуждены отклониться от первоначального курса до 72-й параллели с. ш. Ветер северный, умеренный, временами идет сильный снег. Видимость плохая…»

Снег крупными хлопьями падал из темноты морозной ночи на поверхность воды и не сразу таял, продолжая некоторое время держаться на ней, напоминая миниатюрную каравеллу с причудливо распущенными белыми парусами. «Октавиус» был весь белый от снега, и высоко на реях он лежал в темноте, как на ветках какого-то диковинного дерева в лесу. Со снастей свешивались сосульки, железо блоков заиндевело, палуба и надстройки в свете единственного фонаря на шкафуте сверкали от инея. Было чрезвычайно холодно – несмотря на длиннополую меховую шубу, укрывавшую меня с головы до пят, и уэльский парик, мороз ощутимо кусал меня за нос и щеки, а борода с усами покрылись сосульками. Нас окружали угрюмые льды и многочисленные айсберги, между которыми мы шли уже больше недели. На палубе не было ни души – только на юте виднелась заснеженная фигура рулевого, также с головы до ног укутанного в шубу, из глубины капюшона которой шел легкий пар от дыхания, да на баке неподвижно замерли два силуэта впередсмотрящих…

Запасы провизии и угля катастрофически сокращались – в продуктовой кладовой осталось только несколько мешков с сухарями и несколько кусков вяленой медвежатины, а также полупустой бочонок рома. Я приказал команде распечатывать мешки с чаем и пить крепкий чай, но эффект от этого был незначительный. Холод пронизывал судно насквозь, и все спали практически в полной одежде: огонь горел только в моей каюте и печке кубрика. На камбузе уже давно погасли плиты, и в бывшем царстве Каммингса теперь властвовали иней и холод. Берроу стал бледным, изможденным, у него ввалились глаза, и он выглядел неимоверно постаревшим. Метью зарос всклокоченной гривой волос и длинной бородой, неимоверно исхудал и весь словно бы скрючился от мороза. Он часто кашлял и дышал со свистом, хватаясь за грудь, будто ему не хватало воздуха. Ситтон тоже резко осунулся, но держался с прежней выправкой, однако раскрасневшиеся, слезящиеся от бессонных ночей глаза его выдавали чудовищное внутреннее напряжение. Элизабет заболела еще неделю назад, а три дня тому назад и вовсе слегла – и с тех пор не поднималась с постели. С каждым днем ей становилось все хуже и хуже, и Ингер высказывал серьезные опасения. Я утешал и развлекал ее как мог, и изредка на ее посеревшем лице со впалыми щеками появлялась слабая, усталая улыбка. Команда выглядела как призраки, безмолвно передвигающиеся по всему кораблю: не было ни прежнего задора, ни шуток, ни смеха. Дэнис резко ослаб от недоедания и холода, и вскоре его пришлось поместить в лазарет.

Навстречу нам не только не попалось ни одного судна, но даже белые медведи, казалось, стороной оплывали «Октавиус» – за все время с того момента, как мы покинули Канадский архипелаг, нам так и не встретился ни один из них. Несколько раз мы видели лежащих на льду тюленей, но еще задолго до приближения к ним на расстояние выстрела с палубы эти осторожные животные, обладающие неимоверно острым слухом и зрением, ныряли в воду. В двух из них нам удалось-таки попасть, но смертельно раненные, истекающие кровью, они все равно сползали в воду и исчезали в родной стихии, прежде чем мы успевали поймать их. С рыбой дела обстояли несколько лучше, однако это мало спасало нас от все обостряющегося с каждым днем голода.

И частенько я ловил на себе устремленный в спину ненавидящий взгляд кого-нибудь из матросов. Несомненно, что виноватым во всех своих злоключениях они считали непосредственно меня – и, судя по всему, многие из них уже искренне жалели, что не выбросили нас с корабля в тот день, когда я убил Каммингса. Они уже не скрываясь дерзили Ситтону, грубили Берроу, и несколько раз между Метью и кем-либо из членов команды вспыхивала ссора, иной раз перераставшая в потасовку. Однако корабль шел вперед, и никто не терял надежды, поэтому, несмотря ни на что, бунта не следовало, ибо каждый прекрасно понимал, что в данной ситуации это усугубило бы положение…

Мои мрачные размышления прервал матрос Поттс, в своей заснеженной шинели и глубоко надвинутом уэльском парике напоминавший какого-то диковинного зверя, влезшего на палубу из темноты арктической ночи.

– Сэр, – хрипло сказал он. – Вас просит к себе доктор Ингер…

– Сейчас, – ответил я и быстро спустился в люк, плотно прикрыв за собой его крышку, после чего ощупью – огни не горели теперь даже в коридоре – добрался до лазарета.

– Вызывали, доктор? – спросил я, зайдя в лазарет и откидывая с головы капюшон.

– Да, сэр, – Ингер сидел за столом при свете маленького масляного фонаря – единственного освещения в лазарете, освещавшего лишь маленький участок из всей тьмы вокруг. Он был в шерстяной куртке, уэльском парике и рукавицах. В лазарете было холодно, пар шел изо рта, и на стенах кое-где посверкивал иней – помещения, где не было огня, выстуживались моментально.

– Пройдемте со мной, сэр, – сказал доктор, поднимаясь со своего места. – Вам нужно увидеть это.

Я проследовал за ним и скоро остановился у шконки матроса Генри, того самого, что принимал активное участие в мятеже. За последнее время слегли пятеро человек из команды, и Генри был одним из первых.

– Генри, – осторожно потряс его за плечо Ингер. – Можно тебя на секунду…

Из-под целого вороха шерстяных одеял показалась заострившаяся восковая маска неподвижного, лишенного всяких красок и эмоций лица, уставившегося на нас мутными расширенными глазами.

– Открой рот, Генри, – сказал Ингер. – Смотрите на его десны. Что вы видите?

– Какие-то кровяные мешки меж зубов, а тут язва, и тут, и здесь, словно прикус… – отозвался я, внимательно рассматривая десны матроса. – И синеватые какие-то.

– Это цинга, сэр, точнее, ее начальная стадия. У него уже распухли и кровоточат межзубные сосочки, а на слизистой оболочке рта появились язвы. У остальных похожие признаки, у всех на ногах сухая кожа в виде терки и видны кровоизлияния вокруг волосяных луковиц, – сообщил Ингер. – Лоренца вчера рвало кровью. По-видимому, он заболел раньше всех.

– На борту же были лук и чеснок, – растерянно сказал я. – А прошло не больше трех месяцев, как включили режим жесткой экономии.

– Скрытый период цинги идет от четырех до шести месяцев, – ответил Ингер. – Свежей зелени и так было мало, но теперь ее нет вовсе, поэтому сейчас заболевание прогрессирует стремительно. К тому же все люди разные и по-разному противостоят как этому, так и другим заболеваниям… Это все, что я хотел показать вам, сэр. Вы, как и капитан, должны быть в курсе всего, что происходит на борту.

– Спасибо, Ингер, – ответил я. – Как Элизабет?…

– Очень плоха, – сказал Ингер. – У меня почти не осталось никаких лекарств, я все израсходовал…

– Она дотянет до Чукотки? – спросил я.

– Дай-то бог, сэр, дотянуть нам всем, – ответил Ингер. – Мы все теперь в его власти.

В полном молчании я зашел в свою каюту – там было несколько теплее, чем на остальном корабле, и теперь там жили мы все: Берроу, Ситтон и Метью. Пройдя за перегородку к Элизабет, я несколько минут молчал, глядя на нее – она опять лежала в забытье тяжкого сна под целым ворохом одеял. Не мывшаяся много месяцев, исхудавшая до костей, с растрепанными поредевшими волосами, она потеряла всю свою былую красу и теперь выглядела совершенной старухой. Впрочем, не думаю, что я смотрелся чем-то лучше нее…

«18 сентября 1762 года. Вокруг скопилось огромное количество льда. Свободной воды практически нет. Запасы топлива и пищи на исходе. Экипаж страдает от сильного холода. В ночь с 17 на 18 сентября скончались матросы Даймон Глен и Френсис Чампмен. Судно продвигается вперед со скоростью не более семи узлов. Наблюдается сильное обледенение всего рангоута и корпуса. Дневная температура -20 °F, ночью температура опускается до -40 °F. Ветер слабый, северный, видимость плохая, над водой почти круглосуточно висит плотная дымка…»

Плотник Гоббс

«24 сентября 1762 года. Температура воздуха днем +14 градусов, ночью опускается до 0. Льды покрывают 80 процентов воды вокруг. Судно еле продвигается вперед, скорость не больше пяти узлов. Наблюдается полное обледенение надводной части корпуса и частичное обледенение такелажа. В 14 часов по Гринвичу обнаружили таинственное исчезновение матроса Гарриса Бриггса. Скорее всего, он упал за борт, поскользнувшись на обледеневшей палубе, однако свидетелей этого происшествия не обнаружилось…»

Судно резко качнуло, снаружи раздался негромкий стук, словно что-то тяжелое прокатилось по правому борту, нас еще пару раз мотнуло – и, хрипло заскрипев всем корпусом, корабль остановился. Я моментально вышел из тяжкого чугунного сна, лишенного всяких сновидений, не приносящего ничего, даже временного облегчения, сна, которым я уже неделю не спал, а выключался, так как организм был измотан.

С трудом сдвинув с себя ворох тяжелых одеял, я, застонав, вылез из шконки и полуощупью – в камине еле тлела кучка углей, – пробрался к выходу из каюты. Засветив фонарь, я прошел по коридору и поднялся на шкафут. Ночь была неимоверно темная и чудовищно холодная: на палубе не горело уже ни одного огня, на небе не было видно ни луны, ни звезд, только за бортом совсем рядом бесчисленными призраками маячили белые, бесформенные пятна льдин. Снаружи все промерзло уже насквозь и покрылось плотной ледяной коркой, сбивать которую ни у кого уже не было сил. Исключением стали только подвижные блоки и кнехты, за которые цепляли канаты.

Во внутренних помещениях господствовала сырость: из-за отсутствия топлива судно не отапливалось как следует, и потому там, где еще оставалось тепло, скапливался конденсат, пропитавший все вокруг, и прежде всего матерчатые вещи. Шелка и мешки с чаем в трюме заледенели и превратились в твердые куски наста, сродни кирпичам. Бороться с этим было невозможно, и сырость была для нас даже страшнее холода: при выходе на мороз она мгновенно превращалась в лед, а в помещении опять становилась влагой, медленно сохнущей на наших телах и безжалостно забирающей и без того скудные остатки тепла у измотанного недоеданием организма. Следом за мной ковылял Берроу: у него от сырости страшно опухло лицо и болели суставы, каждое движение давалось ему с большими мучениями…

Наверху, на шканцах у правого борта, скопилась небольшая кучка народа, смотревшего куда-то за борт.

Сверху из темной бездны неба шел мелкий, колючий снег, запорошивший все вокруг, и от него было немного светлее. В сгорбленном старике, на котором свободно болталась шуба, с перемотанным шарфом лицом и головой, ушедшей в уэльский парик, теперь с трудом можно было узнать прежнего энергичного и хладнокровного Ситтона. В руке он держал тускло чадивший фонарь, которым, наклонившись над бортом, светил вниз.

– Что случилось? – спросил я, подойдя к ним.

– Нас затерло льдами, сэр, – ответил он. – Корпус судна цел, но мы остановились. Придется ждать утра, сейчас ничего не видно.

«25 сентября 1762 года. Нас затерло льдами, судно остановилось в точке 72 с. ш. и 145 в. д. и его продвижение на данный момент не представляется возможным. Провизия на исходе, уголь закончился. Капитан Ситтон приказал рубить на растопку мебель и внутренние переборки судна, но из-за сырости дрова практически не загораются, приходится использовать остатки пороха для поддержания огня. Температура днем не превышает отметки 0, ночью опускается до -27 °F. В ночь с 24 на 25 сентября на посту замерз вахтенный Билл Джонсон. Той же ночью в лазарете скончались матросы Генри Шолтон и Саймон Свирт. Ожидаем рассвета, чтобы предпринять меры по освобождению корабля изо льда…»

Всю ночь на «Октавиусе» никто не спал, и утром, как только на горизонте забрезжил рассвет, я, Метью, Ситтон и Берроу, прихватив с собой боцмана, спустились вниз на лед и с трудом, проваливаясь в плотный наст, обошли все судно вокруг…

Весь корпус корабля по самую ватерлинию был плотно схвачен льдом, будто врос в него. С трудом я поднялся на марс по обледеневшим выбленкам и оттуда, обдуваемый ледяным ветерком, шедшим с севера, в подзорную трубу осматривал все вокруг. На многие мили от корабля сплошным лесом шло беспорядочное нагромождение льда, образуя торосы в иных местах высотой с небольшой холм. Однако то тут, то там проглядывали небольшие оконца свободной воды – не более пары десятков метров. Это говорило о том, что лед схватился еще не плотно и хороший шторм мог бы взломать этот покров. Спустившись вниз, мы немедленно собрались в моей каюте. На столе дымились стаканы с крепким, но уже потерявшим из-за сырости весь свой вкус и аромат чаем без сахара, отдававшим жухлой соломой. Это было уже единственное наше спасение от холода, так как единственный прием пищи, приходившийся на обед и состоявший из крохотного куска застывшей вяленой медвежатины и нескольких подплесневелых сухарей, служил лишь спасением от голодной смерти.

– Ночью будет шторм, – сказал Берроу, откинув капюшон с мертвецки бледного лица с ввалившимися щеками, заросшими седой, беспорядочной щетиной, и тусклыми, погасшими, как у глубокого старика, глазами. – Барометр стремительно падает. Мне кажется, что ветер взломает ледяной покров и нам удастся вырваться отсюда.

– Да, – ответил Метью. – Это наш единственный шанс. В свое время я подобным образом вырывал свое судно изо льда. Кроме последнего раза, когда его во время такого шторма просто раздавило.

– Лед еще слабый, его толщина не более двух дюймов, – сказал Ситтон. – Поэтому предлагаю сейчас подрубить его вдоль бортов, где только будет возможно, и завести якорь за ближайший торос, чтобы, когда ледяной покров придет в движение, сорвать судно с места. Риск большой, но другого выхода у нас нет. Хозяин, судно придется облегчать…

– Да-да, – ответил я. – Делайте все, что нужно для этого. Освободить трюмы…

Через полчаса часть команды, выстроившись в живую цепочку от трюмных люков к фальшборту, уже выбрасывала из трюмов их содержимое. Без какого-либо чувства смотрел я, как летят вниз, стукаясь об лед и рассыпаясь от ударов, мешки с чаем и специями; как с грохотом и звоном падают, разбиваясь, ящики с фарфором; как шлепаются тюки с шелком. Весь лед вокруг корабля потемнел от рассыпавшегося из мешков чая, покрылся щепками, осколками, тряпьем и прочим мусором, в который превратилось все мое состояние.

Другая часть команды, подгоняемая почерневшим от холода, высохшим Метью, с монотонным стуком ломами и топорами обкалывала обхвативший киль лед. Через два часа все было кончено: трюмы были почти полностью пусты, Ситтон приказал также выбросить часть такелажа, запасные паруса и почти все канаты, дабы максимально облегчить «Октавиус». Туда же отправилась и совершенно бесполезная теперь девятифунтовая пушка, из которой за все время этого плаванья так и не было сделано ни единого выстрела…

По приказанию Ситтона корабельный плотник Гоббс из запасных частей рангоута сделал волокушу, на которой якорь был оттащен до ближайшего тороса, канат от которого туго натянули на кабестан. К вечеру все было готово, и нам оставалось только терпеливо ждать. Шторм начался ночью. В кромешной тьме яростно завывал ветер, кружа и завивая между мачтами «Октавиуса» миллиарды снежинок; тучами он поднимал снег с ледяного поля, в бешенстве швыряя его в борта и на палубу, стучал в окна, грозя выбить стекла. Ледяное поле вокруг и в самом деле пришло в движение: с пушечным грохотом и лязгом громадные льдины сталкивались между собой; скакали во тьме, запрыгивая одна на другую; переворачивались; раскалывались от ударов.

«Октавиус» мотало из стороны в сторону, корпус трещал и стонал, и вот-вот, казалось, корабль вырвется из ледяного плена. Льдины били в его борта многотонными ударами, сотрясая «Октавиус» от носа до кормы и обрушивая все внутри его кают.

– Навались! – орал Метью, перекрывая рев бури. – Все вместе! Взяли! Р-р-р-раз!

Команда яростно навалилась на рукоятки кабестана – судно дернулось и действительно двинулось вперед. Его начало шатать сильнее, и на обледенелой палубе еле возможно было уже удержаться. Последовал еще один толчок, на этот раз гораздо сильнее первого, на этот раз судно уже ощутимо продвинулось.

«26 сентября 1762 года. Попытка вырвать судно изо льда успехом не увенчалась. Ледяной массив вокруг встал неподвижно. Признаков открытой воды вблизи корабля не наблюдается…»

К пяти утра ветер утих окончательно, лишь изредка его злобные порывы налетали на «Октавиус», осыпая колким снегом палубу и надстройки. Все снасти были покрыты плотным слоем льда, свешивающимся сосульками с рей, вант и стеньг. За ночь судно замело снегом почти по самые борта, и лед громоздился вокруг выше миделя – было полное впечатление, что корабль словно бы приподнялся над окружающей ледяной пустыней, точно под ним вырос холм. Вчерашняя кампания была проиграна полностью – судно не только не вышло из ледяного затора, но и наоборот, мороз, уже не поднимавшийся даже днем выше отметки -20° F, плотно схватил все вокруг. Шторм, на который мы так рассчитывали, взломал лед, но в действительности не только не помог нам освободиться от его тисков, а напротив, только усугубил положение, с новой силой потом заковав корабль в еще более тяжкие оковы. Надежды вырваться из плена больше не было. Это я понимал, стоя на баке обреченного судна. Да, оно было застраховано, как и весь уничтоженный нами в этой тщетной попытке освободиться груз, но какой теперь был во всем этом смысл…

«…Приказом капитана Ситтона корабельный конопатчик Хью Уиглз при помощи помощника Перси Коллинза плотно законопатил все щели и герметизировал большинство люков во избежание продувания судна…»

В еле теплой, насквозь отсыревшей моей некогда шикарной каюте установилось тягостное молчание. Я нервно сжимал зубами потрескавшийся от холода чубук своей трубки – вместо табака, запас которого израсходовался уже месяц назад, в ней тлел сырой китайский чай. От этого курева у меня не проходили боли в животе, но, несмотря на все увещевания Ингера, я никак не мог без курения. Доктор сам заболел и еле держался на ногах. Но продолжал при этом из последних сил ухаживать за заболевшими, количество которых теперь росло с каждым днем. В лазарете лежали уже семеро, а прошедшая ночь унесла еще одну жизнь: в лазарете скончался матрос Джек Коу.

– Нам надо покидать корабль, – сказал Ситтон. – Скоро наступит зима, и температура может понизиться до минус пятидесяти. Нам не продержаться будет тут, и я предлагаю покинуть корабль, пока у нас еще есть шанс на это.

– Мы находимся в двухстах сорока семи милях от берега Аляски, – сказал Берроу. – И пока не установились сверхнизкие температуры, у нас еще есть шанс добраться до него. Нужно сделать волокуши и тащить шлюпки волоком по льду на тот случай, если мы встретим открытую воду.

– Я согласен с вами, – сказал я. – Судно придется бросать. Но на борту по крайней мере пять обессиленных человек, которые не смогут идти. Среди них и моя жена. Что нам делать с ними?

– Леди возьмем с собой, – сказал Метью. – А остальных избавим от мучений…

– Что вы говорите?! – закричал я. – Это бесчеловечно!..

– Вы говорите о человечности? – спросил со злой усмешкой Метью. – Когда я с самого начала пытался вбить вам всем в головы, что запастись нужно как минимум на год… Не все из нас, даже самые здоровые, смогут дойти до берега.

– Мы можем погрузить неспособных идти в шлюпки, – ответил Берроу, и между ним и Метью вновь вспыхнул яростный спор, только на этот раз они вели его сиплыми, едва слышными голосами.

– Хватит! – оборвал я их полемику. – Мы возьмем с собой всех, и баста!

В ответ Метью хрипло расхохотался:

– Вы обрадуйте этим решением команду – и посмотрим, что вам ответят на это!

В дверь постучали, и на пороге каюты возник доктор Ингер. Он глухо, булькающе откашлялся и снял с головы свою зюйдвестку, покрытую сверху уэльским париком.

– Вызывали, сэр? – спросил он не своим, хриплым, глухим голосом. Доктор заболел уже несколько дней как, но продолжал упорно заботиться о своих подопечных и, казалось, твердо внушил себе, что не имеет права слечь сам.

– Да, – ответил Ситтон. – Ингер, мы вынуждены покинуть корабль.

– На борту около семи человек, которые уже не смогут идти сами, – сегодня с утра слег конопатчик. Это не считая леди Блейк и Дэниса О’Нилла, – сказал доктор. – Что нам делать?

– Возьмем их с собой, – ответил Ситтон. – Положим в шлюпки, и более здоровые будут тянуть их по льду на волокушах, пока мы не встретим свободную воду.

Доктор на секунду задумался, и тени складками легли на его и без того исхудавшее лицо. Картина, нарисованная самыми мрачными красками, была понятна ему и без лишних слов.

– По крайней мере, мы не поддадимся малодушию, как бы ни было безнадежно их положение, – ответил он. – Дай Господь всем нам сил преодолеть это…

– Готовьте больных, – ответил Ситтон, и я краем глаза увидел, как на лице Метью промелькнуло выражение злобной досады. В критической ситуации этот эгоист до мозга костей начинал жить волчьими законами, и я готов был поручиться, что он, не колеблясь, бросил бы нас всех, если бы только ему одному выпал шанс спастись.

В кубрике было темно, лишь еле теплился огонь в печке, неясно освещая очертания висящих гамаков и лежащих в них в полной одежде, покрытых одеялами и какими-то тряпками людей. Там стоял удушливый запах какой-то сырой гнили и немытых человеческих тел, настолько плотный, что, казалось, его можно было резать ножами. При виде капитана лежащие в гамаках разом приподнялись – пятнадцать пар острых глаз внимательно смотрели на нас из полутьмы. Я видел бледные, с заострившимися чертами лица, глядящие на нас из провалов капюшонов, костлявые кисти рук, держащиеся за края гамаков, впалые глазницы – казалось, что мы находимся в преисподней, среди обреченных на вечное мучение душ.

– Ребята, – по-простому обратился к ним Ситтон. – У нас почти не осталось продовольствия, и мы не сможем зазимовать здесь. Я пришел вам сказать, что мы вынуждены покинуть корабль.

Ситтон поставил на стол посреди кубрика последний масляный фонарь, зажигаемый уже только в самых крайних случаях, и расстелил карту. Мгновенно практически все вскочили из своих гамаков и сгрудились вокруг стола, уставившись на нас.

– Мы находимся здесь, – Ситтон показал пальцем на отмеченную точку. – Это 72 градуса северной широты и 146 градусов восточной долготы. По всей вероятности, льды продолжают дрейфовать и нас потихоньку сносит на запад. Мы находимся в двухстах пятидесяти милях от побережья Аляски, до которого я планирую добраться по льду, прежде чем суточная температура опустится здесь до минус пятидесяти. Мы возьмем с собой шлюпки на тот случай, если встретим открытую воду. В них разместятся все те, кто ослаб и не может идти…

Он замолчал, пристально вглядываясь в окружающие лица. На удивление, никакой реакции не последовало, только Обсон сказал:

– Это вполне хорошая идея. И я думаю, что она и в самом деле осуществима. Только, право, мертвецов нужно оставить здесь…

– Если в человеке пусть даже и еле теплится жизнь, то он не мертвец, – ответил Ситтон, и, к моему неимоверному удивлению, никаких возражений на эти слова не последовало.

– Гоббс, – сказал Ситтон. – Приступайте к изготовлению двух волокуш и поставьте на них шлюпки. Возьмите себе в помощники всех, кого посчитаете нужным, и можете расходовать любой материал. Корабль все равно обречен. Сколько времени вам на это понадобится?

– Если учесть, что придется ломать часть рангоута, то к завтрашнему полудню шлюпки уже должны стоять на полозьях, – ответил Гоббс. – Да, сэр. Где-то так, если не возникнет никаких осложнений. Хотя вряд ли, сэр, они смогут у нас возникнуть.

– В таком случае приступайте немедленно, – сказал Ситтон.

– Слушаюсь, сэр, – ответил Гоббс и, козырнув и повернувшись к команде, произнес: – Баллори, Поттс, Стьюдент и Робинсон, пойдете со мной. Возьмите топоры, ломы и крючья.

– Отлично, – сказал Ситтон. – Гоббс, вы остаетесь за старшего. Доложите лично мне, как только закончите работу…

– Слушаюсь, сэр, ответил Обсон. – Все мы были неимоверно удивлены такой совершенно лишенной эмоций краткостью.

В полном молчании мы поднялись в мою каюту.

– Не нравится мне это спокойствие, – сказал Метью. – Чересчур покорны все стали, не находите?

Сверху раздался грохот ударов и треск отдираемых досок, сопровождаемый глухой руганью и криками Обсона. Доски и бревна падали вниз на ослепительно сверкавший под солнцем снег, где Гоббс с двумя помощниками стучал топорами, подгоняя их одна к другой.

Мы все втроем присоединились к работе. Я помогал ломом выворачивать из палубы доски, указанные Гоббсом, и не испытывал при этом никаких эмоций по отношению к своему кораблю, который и вправду уже стал частью меня самого. Дело было даже не в страховке – мне просто хотелось жить и спасти жену и брата от лютого холода, который вскоре воцарится тут.

К концу дня обе шлюпки уже стояли на волокушах и в них были сложены необходимые вещи. Команда работала с неимоверным рвением, и нигде не проскользнуло даже нотки недовольства. Всем хотелось поскорее выбраться из этого ледяного плена, и все понимали, что только сообща можно будет сделать это. Как только на последней шлюпке сверху был натянут брезент, чтобы ее не занесло снегом, к нам подошел Гоббс.

– Все готово, сэр, – сказал он, утирая лицо своей зюйдвесткой. – Однако ночью будет буря, так что команда хочет переночевать на «Октавиусе», чтобы рано утром идти в путь.

– Это вполне грамотное решение, – сказал Ситтон.

– Саймон, Логинс и Менсон – на вахту до утра.

– Ночью будет сильная буря, – сказал Берроу (обе ноги его распухли так, что он с трудом передвигал ими).

– Барометр упал, так что я вполне согласен с ними. Остаемся тут до утра…

– Сюрприза стоит ожидать утром, – сказал Метью, – когда будем грузить ослабевших. Хотя, сэр, сдается мне, что никто из них не доживет до утра…

С этими словами он задвинул за пояс свой пистолет, заряженный последним оставшимся зарядом. Такой пистолет был у каждого из нас троих. И ночевали мы, всегда держа их наготове.

Я подошел к койке Элизабет и ласково прикоснулся к ее впалой щеке. Она едва вздрогнула, открыла помутившиеся глаза и, увидев меня, с усилием улыбнулась.

– Девочка моя, – сказал я, с горячностью упав перед ней на колени и обхватив ее ставшее почти невесомым тело. – Завтра мы покидаем корабль. Скоро мы вернемся в Англию к нашим родителям. Твой пони Луарвик совсем заскучал без тебя и ждет тебя с нетерпением. А это все мы будем вспоминать как кошмарный сон…

Она слабо погладила меня по руке, и я увидел, как на глазах ее показались медленные слезы…

Всю ночь буря завывала снаружи с одушевленной яростью. Миллиарды колючих вихрей стучали в окна и стены нашего корабля, змеями завивались вокруг мачт, неслись потоками по палубе и надстройкам. Почти всю ночь провел я без сна, прислушиваясь к доносившимся снаружи звукам, и только под самое утро забылся тревожным сном…

«27 сентября. Капитан Ситтон отдал приказ покинуть корабль. Наши координаты 72 с. ш. и 146 в. д. Корабельным плотником Гоббсом сделаны волокуши, на которые поставлены шлюпки…»

Менсон

«28 сентября 1762 года. Второй день, как мы зажаты во льдах. Ночью с судна дезертировали восемь человек, захватив с собой все продовольствие и запасы топлива. Стоявшие на вахте матросы Герберт Саймон, Адам Логинс и Стен Менсон присоединились к дезертирам. Судно также покинули плотник Алан Гоббс, кок Эрни Литтл, Абрахам Стьюдент, Вильям Поттс, Уитни Баллори, Томми Фиккерс…»

Проснулся я, оттого что кто-то яростно тряс меня за плечо. Я замотал головой, высвобождая лицо из меховых глубин капюшона, и увидел перед собой искаженное лицо Ситтона.

– Вставайте, сэр! – крикнул он. – Ночью случилась беда! Эти проклятые изменники удрали!

Опрометью вскочив, кинулся я наверх. Снаружи был необычайный мороз, яркое солнце нестерпимо резало глаза, отражаясь от снежных полей вокруг, в бездонном небе не было ни одного облака. Внизу на снегу, усеянном щепками и стружкой, стояла на волокушах одна из шлюпок, но даже отсюда было видно, что борт ее был сплошь разбит киркой…

– Они сбежали ночью, когда была буря, чтобы мы не услышали их! – кричал Ситтон. – Они до крошки выгребли все из кладовых! Они убили Ингера, они бросили здесь нас и всех, кто не мог идти самостоятельно! Вот почему они вели себя так тихо, дабы не вызывать подозрений. А я сам им показал, куда надо идти, и теперь они даже разбили вторую шлюпку, чтобы лишить нас последней надежды!

С проклятьями и криком он метался возле шлюпки, грозя кому-то невидимому кулаками, и только наше вмешательство не позволило ему кинуться по следу за беглецами.

– Они ушли не меньше чем пять часов назад! – крикнул Метью. – Мы уже не догоним их – замело все следы.

Но Ситтон не слушал никого, он явно не ожидал, что его сможет так ловко провести собственная же команда, с которой он вчера, наплевав на свое капитанское звание, как простой матрос работал под командой судового плотника. С трудом удалось увести его обратно в каюту, где он долгое время ходил из угла в угол, словно загнанный зверь, потом молча сел и бесцельно уставился перед собой в переборку (благо Метью заранее отобрал у него пистолет).

Я медленно, увязая в покрывшем палубу снегу, прошел на корму, где мятежники тайком спускали провиант. Там, возле свисающего вниз шторм-трапа, ничком лежало уже присыпанное снегом тело доктора Ингера. Голову его со стороны затылка проткнул тонкий кованый крюк: убийца нанес ему удар сзади, и снег вокруг был буро-красным от крови.

– По-видимому, он попытался помешать им, – сказал подошедший сзади Обсон. – Поэтому они и убили его. Я спал и ничего не слышал. Они так же бросили меня тут, сэр, вместе со всеми, кто не смог встать. Я ничего не знал…

Я отвел взгляд от тела доктора, а потом спросил:

– Вы бы тоже ушли, если бы они позвали вас?

– Нет, сэр, – ответил он, почему-то опуская глаза. – Как можно так поступить. Мы же англичане, а не какие-нибудь дикари. Наверняка это все Гоббс. Вы убили его друга Каммингса, он не простил вам этого и решил отомстить при первой же возможности…

«…Корабельный врач Стивен Ингер был убит мятежниками. На судне остались тринадцать человек. Среди них могут ходить только помощник капитана Дэрак Метью, штурман Том Берроу, хозяин судна Ричард О’Нилл и боцман Джеральд Обсон. Капитан Ситтон после обнаружения дезертирства помутился рассудком, и за ним установлен присмотр. Командование кораблем возложена на помощника капитана Дэрака Метью…»

– Итак, – сказал Метью, сидя за столом в каюте. – У нас остался один выход. Нам надо самим покидать судно. Эти мерзавцы разбили ялик, но мы попытаемся его отремонтировать. Сами понимаете, что шлюпку нам будет не дотащить. Я втайне поставил ловушки на птиц, и сегодня в них, впервые за все эти дни, попалась одна кайра. Птиц мало в этих местах – они мигрируют к открытой воде, и нам надо двигаться туда же.

– Элизабет мы возьмем с собой, – сказал я. – Без нее я не пойду никуда.

– Допускаю, – ответил Метью. – Остальных мы оставим здесь. Теперь, сэр, вы подчиняетесь мне, и я не потерплю всякого слюнявого человеколюбия. Все, кто не сможет идти, останутся здесь. Вашу леди, если она, конечно, сможет выдержать путь, мы дотащим, в отличие от остальных. Ситтона, если он не придет в себя в ближайшее время, ждет та же судьба. Не хватало еще волочь с собой сумасшедшего, чтобы он в пути перерезал нам всем глотки, если что вдруг взбредет ему в голову. А Обсона я предлагаю пристрелить прямо сейчас – мне не нравится его поведение. Голову на отсечение даю, что не просто так его оставили тут, он что-то задумал…

Я промолчал – поведение Обсона мне и в самом деле начало не нравиться, чем именно, я сказать не мог, во всяком случае, в его неведении относительно планов команды я не верил…

Весь последующий день мы занимались починкой ялика, но отремонтировать его так и не сумели – Гоббс знал свое дело и, нанеся несколько сильных и точных ударов, мало не разломил его надвое. Однако вопреки прогнозам Метью все лежачие в кубрике были живы – негодяи просто бросили обреченных на произвол судьбы, отобрав у них последнюю надежду на спасение…

«1 октября 1762 года. Пятый день, как мы зажаты во льдах. Скончались конопатчик Хью Уиглз и один из матросов. На корабле остались одиннадцать человек. Столбик термометра опустился до -25 °F. Господи, дай нам сил пережить эту ночь…»

Той ночью было необычайно тихо. За стенами корабля стоял страшный мороз, столбик термометра опустился до минус тридцати, и холод проник даже сюда, ледяными узорами покрыв стекла и инеем – стены. Я, Метью и Берроу несли вахту по очереди, не допуская до нее Обсона, и сегодня была моя очередь дежурить. Но, кажется, я задремал, сидя за столом, и теперь, внезапно проснувшись, судорожно оглядывался по сторонам. Выдохнув парок изо рта, я подкинул в еле державшийся огонь полусырое полено и облегченно вздохнул. Слава богу, не погас! Все спали, даже безумец Ситтон лежал в забытьи возле своей переборки. За последние дни ему стало значительно хуже – помутившимся взглядом смотрел он в переборку, ничего не ел, не говорил и только по временам неожиданно начинал кричать какую-то мешанину из морских терминов, перемешанную с отборной бранью, и уже ничего не осталось в нем от прежнего спокойного и хладнокровного человека.

Берроу еле передвигался – ноги уже отказывались повиноваться ему, но он продолжал ходить из последних сил, хотя каждый шаг давался ему с величайшими мучениями. Дэнис был совсем плох – болезнь его усилилась, он уже не вставал, тяжело и со свистом дыша, и редко приходил в сознание. Отвратительный кашель мучил меня, особенно по ночам. Мне казалось, что легкие мои полные огня и я скоро буду выплевывать их по кускам. Единственно, что радовало меня, так это Элизабет – хотя она по-прежнему не вставала, ей стало немного лучше… Но когда ей дали кусочек птичьего мяса, ее сильно стошнило. Один только Метью, казалось, не реагировал ни на что – почерневший и ссохшийся до костей, он упорно продолжал цепляться за жизнь. Скоро мы отлежимся и, когда чуть-чуть наберемся сил, попробуем добраться до берега… Обсон ведь тоже сначала сильно заболел, но теперь, словно по мановению волшебной палочки, ему стало значительно лучше. Значит, включился какой– то скрытый резерв организма – об этом я много слышал и именно это помогало человеку выжить в экстремальных условиях…

От этих мыслей мне становилось спокойнее, я вновь закрыл глаза, и дремота начала вновь подкрадываться к сознанию. Внезапно до меня донеслись какие-то странные звуки, идущие явно из лазарета, где теперь находилась мертвецкая. Это была какая-то тихая возня и царапанье. Осторожно взведя курок пистолета и держа наготове оружие, а другой держа фонарь, я, напрягая мускул за мускулом, двинулся по коридору вперед. Сначала я думал, что туда с палубы проник какой-то зверь, и немало поразился тому, как он смог проникнуть через закрытый люк, но, подойдя вплотную, увидел, что дверь была закрыта. Аккуратно, не дыша, неслышно я отворил дверь мертвецкой – и застыл на пороге, пораженный той картиной, что увидел внутри.

– Обсон! – сказал я негромко. – Что вы тут делаете?!

Боцман стоял на коленях возле одной из шконок, где лежал чей-то труп. Глаза его алчно сверкали в свете фонаря, и он с каким-то наслаждением пытался отрезать ножом икру от торчавшей из-под простыни смерзшейся ноги. Лезвие скользило, и он временами в бешенстве рычал от этого. Снятый с мертвеца разрезанный сапог валялся тут же на полу возле него.

При звуках моего голоса боцман поднял свою плешивую голову, и у меня мурашки по коже прошли от его взгляда. Уставившись мне прямо в глаза, он сжал рукоять ножа, и на лице его заиграла слащавая, змеиная улыбка.

– Сэр О’Нилл! – сказал он, приподнимаясь и поднимая нож. – Эти идиоты сами ушли отсюда на погибель во льдах! Они предлагали идти с ними и мне, но я отказался! Они взяли с собой всю провизию, чтобы мы померли тут с голоду, и не сообразили, сколько оставили тут мяса! Здесь есть огонь и здесь полно мяса! Тут можно провести не одну зиму!

Обсон хрипло расхохотался и, закинув голову вверх, раскинул руки в стороны…

Я с бешенством захлопнул дверь и закрыл ее снаружи на засов. С диким грохотом Обсон начал ломиться изнутри, так что засов лязгал в пазах. Но сил вышибить эту дверь ему уже явно недоставало. Я немного постоял, а затем развернулся и пошел прочь.

– Что случилось? – спросил Метью, которого разбудил шум. Я вкратце рассказал ему о случившемся.

– Мороз сделает за нас эту работу. В Обсоне я не сомневался. Но он был осторожен, и вот, наконец, попался с поличным… – сказал Метью и вновь зарылся лицом в глубину одежд.

Обсон долго продолжал ломиться в дверь. Сначала он проклинал нас, сопровождая это ужасной бранью и угрозами, потом умолял выпустить его, плакал и выл. К утру он затих, и на корабле вновь воцарилась зловещая тишина. Никто так и не пришел к нему на помощь…

«4 октября 1762 года. Восьмой день, как мы зажаты во льдах. Огня в кубрике больше нет, и всех оставшихся в живых перевели в каюту капитана. На корабле остались десять человек. Ялик до сих пор починить не удалось, вчера в ловушку попалось две чайки. Провизии больше не осталось…»

Утром следующего дня в двухстах метрах от корабля мы нашли полузасыпанное снегом тело человека. Быстро спустившись вниз, мы с Метью подошли к нему – и тогда узнали в мертвеце одного из покинувших нас дезертиров. Это был двадцатичетырехлетний матрос Стенли Менсон – без шапки и рукавиц, он лежал ничком, уткнувшись лицом в сугроб. По всей видимости, он пытался вернуться к кораблю и последние мили полз уже на четвереньках – так он обессилел, но подняться на борт сил у него уже не хватило. Метью перевернул его и обнаружил, что Менсон еще дышит. В карманах его куртки мы нашли моток веревки, нож и крохотный кусок вареной медвежатины. Мы подняли его и оттащили на корабль, положив в кубрик, там, где в койках так и остались лежать семеро тех, кто уже никогда не позовет на помощь. Руки и ноги у Менсона были отморожены и стали совершенно белого цвета, а смерзшиеся волосы покрывал толстый слой льда. Он был уже не жилец, но через пару часов все же пришел в себя. Метью сразу присел возле него.

– Привет, Стен, – сказал он недобро ухмыляясь. – Какими судьбами?

– Здравствуйте, сэр… – еле прошептал Менсон, посмотрев на меня мутным взглядом.

– Почему вы ушли, бросив нас? – спросил я.

– Простите меня, сэр… – пробормотал он. – Это Гоббс… Он ненавидел вас… За Каммингса… Простите, сэр… Простите…

– Зачем вы убили Ингера? – снова спросил я.

– Мы хотели взять с собой его… Доктор… Нам нужен был доктор… Но он отказался идти… Он хотел закричать… Гоббс ударил его сзади крюком…

– Почему ты вернулся и где остальные? – спросил Метью.

– Шлюпка… Застряла в торосах… И мы бросили ее вместе со Стьюдентом и Фиккерсом… Они не могли больше идти… Ночью замерз Поттс… Потом они решили съесть меня… Но мне удалось скрыться от них… Свободной воды нет… Это конец им… Всем…

Менсон замолчал. Мы оставили его в холодном кубрике – в каюте мясо начало бы отрываться с пораженных конечностей кусками. Никто из предателей не смог воспользоваться плодами своего гнусного плана, и возмездие настигло их всех. Ни один из нас, в том числе и я, больше не подходил к Менсону. Весь день он жутко, протяжно стонал – обмороженные конечности вызывали у него страшные боли, и звуки его мучений разносились по всему кораблю. К вечеру он наконец-то скончался, и тело его так и осталось лежать в кубрике с остальными погибшими. Туда же мы перенесли умерших из каюты капитана. Войти в лазарет, где лежало тело Обсона, никто из нас не смог себя заставить…

«6 октября 1762 года. Сегодня умер брат хозяина судна. Капитан Ситтон потерял рассудок и целыми днями сидит, уставившись в переборку, не реагируя ни на что. Нас осталось девять человек, и все мы жестоко страдаем от холода. Столбик термометра опустился до -40 °F»

Дедушка Мо

«…Наши координаты – примерно 75° с. ш. 160° з. д. Точнее определить не удается…»

– Не разгорается, проклятье! – выругался Метью и вновь с яростью принялся чиркать огнивом. Он сидел прямо на заиндевевшем полу каюты – перед ним лежала кучка стружек, второпях срезанных с более или менее сухих досок, и маленькая горстка пакли. Берроу уже несколько часов без устали скоблил пороховую бочку, пытаясь выскрести с ее дна остатки пороха – он уже в кровь изрезал руки ножом, но не обращал на это никакого внимания, с упорством маньяка совершая свое дело. Последний порох с полки пистолета мы сожгли вчера, дабы поддержать еле теплящиеся языки огня.

– Сейчас, сейчас, – повторял он без конца. – Метью! Вот еще. Есть горстка, есть!

С этими словами он протянул бешено скалящемуся Метью горстку почерневших мелких стружек и сыпанул ему прямо под огниво. Метью вновь чиркнул огнивом, но результата опять не последовало. Ситтон, сгорбившись, по-прежнему сидел на полу, уставившись в переборку, уже совершенно безучастный ко всему. Вчерашний день снова унес одного матроса – остальных, еще подававших признаки жизни, мы перенесли к нам в каюту, уложив возле перегородки Элизабет. После чего плотно задраили все щели в окнах и двери каюты, так как ужасный, ни с чем не сравнимый холод вымораживал все судно насквозь, и не было никакого спасения от леденящего дыхания ночи. Этой ночью погас огонь – как это произошло, я не знал, так как лежал в это время, сраженный жуткой усталостью, мучившей в последнее время меня постоянно – даже после обхода судна мне приходилось долго лежать. Меня пробудил отчаянный крик Берроу, и потом все сорвалось. Несколько часов мы пытались развести огонь любыми известными нам способами, но все оставалось тщетным. В итоге мы, сменяясь по очереди, пытались разжечь его с помощью огнива, судорожно ища все, что могло бы легко вспыхнуть…

«…Жена хозяина судна сказала, что больше не чувствует ужасного холода. После полудня она скончалась. Остальным из нас, кажется, не суждено никакого облегчения страданий…»

Я не испытывал больше никаких эмоций, только молча накрыл ее с головой простыней, моментально затвердевшей от холода, как только стало остывать ее тело. Ее мучениям пришел конец, и я только вздохнул с облегчением, так же как когда затих Дэнис. В последние часы он беспрестанно жаловался на холод, плакал, вздрагивая всем телом. Всеми средствами мы пытались помочь ему, но это было тщетно… В кромешной ночной тьме, он, завернувшись в куртку, стучал зубами, как кастаньетами, и трясся, будто в лихорадке. К утру он утих, скорчившись на пороге каюты. С ним все было кончено, и мы так и оставили его лежать возле трапа. Никто из нас не ел уже двое суток – провизии не осталось ни крошки, однако я не испытывал больше того жуткого, леденящего изнутри чувства голода, терзавшего меня несколько дней…

Короткий день снова подходил к концу, и в окнах каюты опять темнело. Через час здесь воцарится непроглядная тьма, пока же в каюте наступили сумерки. Постепенно в них исчезало все вокруг: перегородка, за которой лежала Элизабет, – больше я не заходил туда ни разу; скорчившийся у порога Дэнис, прикрытый курткой; Берроу, на секунду прислонившийся к краю бочки. Скоро я не мог уже различить собственной руки, и, ощупью добравшись до шконки, с усилием завалился на нее. Только время от времени тьму разрезали искры от огнива, которое продолжал терзать неугомонный Метью. Я словно издалека слышал его доносящиеся до меня чертыханья.

– Метью! – сказал я.

– Да, сэр, – с трудом переведя дух, ответил он из темноты.

– Через час разбуди меня, – сказал я. – Я посплю немного. У меня будет больше сил. И мы, наконец, разведем этот огонь.

– Слушаюсь, сэр, – ответил он, и вновь темноту рассекли искры…

С трудом разлепил я смерзшиеся веки и высвободил лицо из-под одеяла. В окна каюты сквозь заиндевевшие стекла еле просачивался мутный свет дня, тускло освещая царившую вокруг тишину. Со стоном разминая закостеневшие конечности, я приподнялся со своего ложа. В груди у меня словно находились два свинцовых куска, неимоверная тяжесть давила со всех сторон. Внезапно удушающий приступ кашля вновь напал на меня; сотрясаясь всем телом, я долго, до дикой боли в груди выхаркивал из себя булькающую вязкую жидкость. Потом утерся и, выпрямившись, медленно огляделся вокруг. Метью так и не разбудил меня. Он по-прежнему сидел в своем углу, откинувшись на стену, и смотрел прямо перед собой. Разметавшиеся вокруг его головы волосы накрепко примерзли к дереву, возле него на полу по-прежнему возвышалась крохотная кучка стружек, перемешанная с черной трухой из пороховой бочки. В правой руке он все еще держал кремень. Ему так и не удалось разжечь огонь…

Берроу, подогнув под себя одну ногу, обнимал руками ту самую бочку, что столь тщательно выскребал изнутри, приникнув к ней, как к любимой женщине. Другая нога его была вытянута по полу, штанина на ней задралась, обнажая посиневшую, распухшую голень. Голова, заросшая копной спутанных седых волос, выбившихся из-под капюшона, была опущена, так что лица не было видно. Все вокруг него было перепачкано застывшей кровью.

Ситтон лежал на спине, кисти его рук с судорожно скрюченными пальцами были подняты вверх, ноги согнуты в коленях, точно он упал, сорвавшись с высоты. Белое лицо его заострилось, и рот искривился в какой-то гримасе, словно корчился в приступе дикого хохота. Его меховая шапка с раскиданными в разные стороны ушами валялась на полу рядом с ним вверх дном, как у просящего милостыню.

Тела матросов у перегородки вытянулись и, став какими-то плоскими, будто вросли в пол. Торчавшая из-под прикрывавших тряпок окостеневшая рука одного из них словно впилась посиневшими ногтями в замерзшие доски. Дэнис неподвижно лежал под своей курткой, и она уже покрылась слоем инея…

Добравшись до стола, я сел в свое кресло и, взяв ссохшееся от мороза перо, ткнул его в чернильницу и с трудом вытащил наружу. Проклятые чернила замерзли тоже. Я взял чернильницу со стола и долго дышал на нее, периодически пряча под шубу, пока, наконец, мне не удалось ее несколько отогреть. Смахнув с журнала толстый слой инея, я, с трудом удерживая перо в негнущихся, словно ставших резиновыми пальцах, вывел следующие слова:

«…17 дней, как мы зажаты во льдах. Вчера погас огонь, и помощник капитана безуспешно пытается разжечь его…»

Я бросил взгляд на Метью, он продолжал безотрывно смотреть на меня. Теперь он уже не пытается больше ничего.

Я посмотрел на чудесную диадему, играющую золотым блеском сквозь иней. Элизабет до самой последней минуты не хотела расставаться с этим подарком, и вот теперь он лежал передо мной на столе. Я открыл стоявшую передо мной на столе шкатулку. Ту, самую маленькую, из ларцов Мулан, где содержался бриллиант, и вытащил драгоценность оттуда. Что-то изменилось в шкатулке, и я сразу увидел это. Вся крышка ее была однотонного коричневого цвета, но теперь, вероятно, под влиянием мороза, эта краска начала пузыриться и отставать от поверхности. Я медленно стер ее, и она легко поддалась мне, открывая закрашенный кем-то портрет на ее крышке. Несколько секунд я смотрел на открывшееся мне лицо – и почувствовал, как сжалось все у меня внутри…

Это была Мулан – я сразу узнал ее. Внезапно страшная догадка мелькнула у меня в голове. Взяв из шкатулки бриллиант, я с усилием вставил его в диадему, и он встал туда как влитой. Я уже говорил, что с первого взгляда мне показалось, будто чего-то не хватает в этой вещи до полной ее безупречности. Так вот, теперь все было на своих местах – передо мной лежало настоящее произведение искусства, красивее и изящнее которого в мире не было ничего.

Так вот кем на самом деле был этот чудной старик из лавки в Гуанчжоу – это был Мо! Вот почему он по такой дешевке продал мне эту вещь. Он все знал и поджидал меня там, специально заманив в эту лавку! Он угостил меня точно таким же яблоком, каким я угостил тогда Мулан! Он специально подарил Элизабет в день свадьбы то украшение, которое хотел подарить на свадьбу своей внучке! Вот зачем она так долго хранила у себя этот камень – она должна была вставить его в диадему в день своей свадьбы! Вот какова была извращенная месть старого колдуна!

Схватив со стола, я швырнул прочь шкатулку с изображением Шень Мун – и услышал, как в темноте от нее с грохотом отлетела крышка. Это забрало у меня остаток сил – короткий день стремительно угасал за стенами корабля, и я в наступающей темноте с трудом вывел в дневнике последние слова:

«…Это кара Господня за наши грехи… Спасенья нет…»

И когда каюта уже окончательно погрузилась во тьму и я не мог различить больше ничего, именно тогда в голове вдруг подобно молнии сверкнула одна мысль, от которой меня охватил приступ хохота. Я сам загадал желание, чтобы мой корабль первым прошел этот проход, и оно будет выполнено. Старик не солгал мне… Но я совсем забыл упомянуть лишь об одной малости – о самом себе…

ОКТАВИУС. ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

«Герольд»

В это плаванье наш старик «Герольд» вышел не в добрый час. Сезон не задался с самого начала, и нас подстерегали одни лишь неудачи. Возле Шпицбергена счастье так и не улыбнулось нам, поэтому наш капитан Арчибальд Скотт принял решение обогнуть Гренландию и, пройдя в море Баффина, подойти почти к самому Канадскому архипелагу. Возможно, ему не понравилось появление довольно большого количества норвежских китобоев, хотя, скорее всего, он решил, что наиболее крупная добыча ждет нас там, куда редко отваживается заходить какое-либо другое судно.

Однако, вопреки ожиданиям Скотта, по прибытии в эти воды мы только на третьи сутки наконец-то заметили крупного самца гренландского кита. Целый день мы преследовали эту тварь, которая, казалось, издевалась над нами и никак не желала подпускать к себе ближе, плавно уходя между льдами только затем, чтобы вновь появиться где-нибудь за полмили от нас. Арчибальд через некоторое время пришел в совершенную ярость и, вместо того чтобы плюнуть и поискать другую добычу, поклялся, что прибьет «эту заразу» во что бы то ни стало. «Герольд» пустился в погоню, мы весь день мотались за этим китом и пару раз спускали шлюпки с гарпунерами, но хитрец каждый раз ускользал от нас. Так он и оставил в полнейших дураках нас – и прежде всего самого Скотта, посылавшего ему вслед самые отборные ругательства. Команда втихомолку посмеивалась над этой дуэлью, и некоторые даже заключали друг с другом пари, кто кого перехитрит. Теперь же авторитет Скотта как охотника явно пострадал, главным образом в его же собственных глазах. Как так, какой-то мешок с жиром посмел одурачить его – опытного китобоя, на счету которого было столько славных уловов, среди которых были и настоящие победы! Ведь именно нашему судну удалось загарпунить Сердитого Боба, год назад вдребезги размолотившего две шлюпки с «Катрин» и утопившего восемь человек из их команды…

Скотт чувствовал направленные ему в спину насмешливые взгляды, и чем сильнее он раздражался, тем больше веселья вызывал. Этой ночью разразился настоящий шторм с резкими порывами ветра. «Герольд» валяло с борта на борт, ледяные волны доставали иной раз чуть ли не до самого планширя. Мы всеми силами старались держаться на открытой воде, не приближаясь к ледяному массиву у берегов Баффиновой Земли…

Днем, когда установилась тихая и солнечная погода, на горизонте показались возвышенности острова Девон, левее которого виднелась открытая полоса в заливе Ланкастер. С марса крикнули о наличии свободной воды. По-видимому, Скотт принял решение углубиться в залив, так как «Герольд» повернул туда. Эти вопросы доходили до меня практически в самую последнюю очередь, так как занимал я одну из самых низких должностей на корабле – помощник нашего плотника Карлоса Слоуна. С самого утра мы с ним при помощи одного из матросов ремонтировали разбитый штормом битенг, и как раз сели выкурить по трубке, глядя на постепенно окружавшие нас плавучие ледяные громады, когда с марса раздался громкий крик тревоги, который сразу же подхватили на баке. Все моментально оставили работу и кинулись к бортам, из каюты появился встревоженный Скотт в сопровождении помощника и боцмана. Мы насторожились и с удивлением посмотрели друг на друга.

– Что там? – спросил Карлос, прислушавшись. – Ни черта не разобрать. Орут как вороны…

Внезапно по правому борту из-за высокой гряды льдов вышел большой двухмачтовый корабль. Медленно покачиваясь на волнах, он приближался к нам. Борта его были покрыты густыми наплывами льда, подобно юбке опоясавшими по миделю весь его корпус. Мачты и надстройки его сверкали слоем инея, с рей, вант и русленей свешивались огромные сталактиты застывшей воды. Беспорядочно свисавшие с бортов канаты были усеяны гирляндами сосулек, палуба занесена снегом, а на крышах надстроек громоздились беспорядочные метровые сугробы. Видно было, что кораблем никто не управлял и он шел волей ветра и течения. Внезапно, не дойдя до нас около двух кабельтовых, он резко остановился, и за борт его рухнула часть обледеневшего рангоута грот-мачты. При виде этого жуткого, безмолвного корабля все разом замолчали, с ужасом уставившись на явившийся перед нами призрак.

Среди замершей команды раздался шепот, а затем резкий крик:

– Летучий Голландец!

– Тихо! – крикнул с юта Скотт, перекрывая своим голосом нараставший гвалт. – Дурачье! Голландец не может показаться в этих местах! Мы не у мыса Горн, черт вас подери. Глаза протрите! Неужели вы не видите, что это судно, попавшее в беду и нуждающееся в помощи! Посмотрите, в каком состоянии его оснастка! Должно быть, они уже больше года как вмерзли в лед и вчерашний шторм наконец-то освободил их!

Его слова, прогремевшие над палубой, в один момент вразумили команду, разом прекратив начинавшуюся на борту панику. Все разом успокоились, и, рассыпавшись по шканцам, кто-то даже залез на салинг, стали пристально рассматривать страшного гостя. На сигналы и крики оттуда никто не отозвался – ледяной корабль безмолвствовал, нигде не было никаких признаков живых…

– Нет, – сказал Крис, стоявший рядом со мной и внимательно всматривавшийся в странный корабль. – Это не призрак. Но похоже, что он уже давно брошен. В самом деле: грот-мачта покосилась, гик сломан, половина вант порвана… Нет, там точно никого не осталось.

– Смотрите, сколько снега на палубе, – сказал боцман со шканцев, показывая рукой. – Там не меньше пяти лет никто не появлялся…

– Надо обследовать его, может, там есть чем поживиться, – пробормотал Дуглас, но настолько осторожно, словно боялся, что его кто-то услышит. Однако эта идея, похоже, овладела Скоттом прежде всех, так как он сразу же кликнул желающих подняться вместе с ним на борт загадочного судна. Как ни странно, охотников идти с ним нашлось крайне мало, однако я, Джек Горди и Крис Ланн вызвались сразу же в первых рядах. Нашему примеру последовали еще трое, остальных Арчибальд назначил уже приказом. Через десять минут вельбот уже покачивался на волнах и мы, спускаясь по шторм-трапу, рассаживались по банкам, продолжая время от времени поглядывать на заледеневшее судно.

– А ну-ка навалились! – рявкнул боцман Эдинсон, и мы, с силой налегая на весла, отвалили от борта «Герольда» и двинулись к неизвестному соседу.

– Шхуна, – сказал Джек. – Не меньше четырехсот тонн. Похоже, что англичанин. Интересно, откуда он тут появился, и что вообще его сюда занесло?

– Наверняка полон товаров, – сказал Горди, налегая на свое весло. – Должно быть, хотел в Китай проскочить. А где его могло зажать? Интересно, выжил там хоть кто-нибудь…

– Вряд ли, – ответил Эдинсон. – Шлюпок на рострах не видно. Скорее всего, все ушли оттуда пешком – и наверняка сгинули во льдах. Зимой в этих местах температура опускается до минус пятидесяти.

– А вдруг там все еще томится какой-нибудь несчастный, ждущий вызволения? – спросил Крис.

– Не хотел бы я с ним встретиться, – вставил я.

За этими разговорами мы постепенно приближались к загадочному судну. Это была большая шхуна, не менее ста пятидесяти футов в длину – издали ее вполне можно было принять за бригантину. Вблизи вид оказался еще страшнее: корпус выдавал все свидетельства ветхости; во многих местах его покрывали глубокие трещины. Спутанные и оборванные снасти безобразными клочьями то тут, то там свешивались с фальшбортов; кормовые окна были покрыты толстым слоем льда; перила на юте почернели и во многих местах обрушились; обломанный бушприт висел, запутавшись в ватер-штагах…

Весь корабль был в настолько плачевном состоянии, что, казалось, вот-вот рассыплется – и непонятно было, каким еще чудом он держался на плаву.

– Эй, – крикнул Скотт, – на корме его есть название. Подгребите поближе, буквы еле видны, ни черта не разобрать… «Одавилис», «Октавиан», «Октавиус». Да, там написано «Октавиус. Ливерпуль». Никогда не слышал о таком корабле… Эй, ребята, из вас никто не видел эту посудину раньше?

– Никогда не встречал, – ответил почему-то один Крис, и все остальные подтвердили его слова. Мне это название также ничего не говорило, но жгучий интерес к этому явно брошенному кораблю полыхнул во мне с новой силой. Еще никогда за все свои двадцать четыре года жизни мне не удавалось найти больше двух центов – и тут прямо в руки мне, возможно, плыло целое состояние. Кто его знает, что скрывалось внутри этого обледеневшего истукана?

Обойдя корму шхуны, мы пристали со стороны борта, обращенного к «Герольду», – множество пар глаз и окуляров с его палубы пристально смотрело на нас.

– Хиггинс, – сказал Скотт, обращаясь ко мне. – Закинь кошку и поднимайся первым, потом подашь конец. Осторожней, не провались, похоже, что там все прогнило насквозь…

Я вскочил с места и, крутанув конец, с первой же попытки со звоном перебросил металлическую кошку через фальшборт. С силой дернул – зацепил.

– Ну. С богом, – сказал я сам себе и, упираясь ногами в обледеневшие доски борта, скользя и срываясь подошвами, полез вверх. Арчибальд и команда, двое в составе которой держали наготове мушкеты, пристально смотрели на меня. Через минуту я схватился обеими руками за край фальшборта и, держа в зубах раскрытый нож, перевалился через планширь и рухнул в снег, покрывавший палубу. Моментально вскочив, бросил вниз конец и оглянулся.

Давно здесь уже не ступала нога человека – палуба была скрыта в плотном насте по самые вершины кнехтов, торчавших из него подобно пням, все двери и люки были заметены снегом. Ступать здесь приходилось с большой осторожностью – неизвестно, какой сюрприз скрывался под белым покровом. Через несколько секунд рядом со мной возник Горди, потом Ланн, который даже присвистнул, очутившись на палубе. Рид, карабкавшийся третьим, должно быть, сунулся лицом к самому боковому окну кормовой каюты, так как неожиданно разразился криками, которые вызвали настоящий ажиотаж на «Герольде». Услышав его крик, стоящие на палубе зашевелились, начали переглядываться, и гомон оживленных переговоров донесся даже сюда.

– Что там? – спокойно спросил Скотт снизу.

– Там человек, – кричал Рид. – В каюте. Он сидит за столом!

– Сидит за столом? – удивленно спросил Скотт.

– Да, капитан, будь я проклят! Я вижу его очертания. Все стекло замерзло…

Скотт, нетерпеливо растолкав остальных, полез наверх сам и, задержавшись возле окна, несколько секунд пристально вглядывался вовнутрь. Лицо его нахмурилось, через секунду он уже перелезал через борт.

– Да, – сказал он. – Там действительно кто-то есть. Идем к шкафуту, там должен быть люк. Лопаты прихватите с собой, лопаты и лом.

Один за другим мы цепочкой, стараясь ступать след в след, увязая в снегу, двинулись по шканцам к баку.

– Копать здесь, – приказал Скотт, и тотчас же заработали лопаты, откидывая в сторону охапки снега. Прошло не меньше десяти минут, прежде чем одна из них с глухим стуком наткнулась на железную петлю, и вскоре крышка люка была полностью очищена.

– Ого, – сказал Чарли. – Да она задраена изнутри! Тут нужно ломать…

С треском воткнулось несколько ломов в щель, расщепляя комингс и расшатывая тяжелую решетку, и нам сообща пришлось потеть не меньше пяти минут, прежде чем под глухой треск и скрип мы наконец приподняли крышку, и она с рычанием и хрустом откинулась назад в снег…

Из черного проема на нас дохнуло могильным холодом и сыростью – казалось, что внутри судна стоял еще более сильный мороз, чем на палубе. Признаюсь честно, мне стало совсем не по себе, и могу спорить, что большинство из присутствующих уже искренне жалели, что согласились приплыть сюда. Один Скотт, казалось, был в приподнятом настроении.

– Спускаемся, ребята, – сказал он. – Клянусь, что мы найдем там кучу всего интересного!

Однако никто не разделил его оптимизма, кроме меня. Движимый больше интересом, чем страхом, я осторожно ступил на трап, ведущий во тьму, и, запалив фонарь, начал спускаться вниз. Очутившись в длинном коридоре, я прислушался: внутри судна стояла мертвая тишина, лишь слышно было, как где-то капает вода. Идти надо было вперед – там, очевидно, и находилась каюта, где Рид увидел человека. Осторожно следом за мной спустился Джек, и я двинулся прямо по коридору – через пару минут впереди появилась белеющая в темноте дверь. Судя по всему, мы пришли.

С сильно бьющимся сердцем я дернул ручку, но она не поддалась – возможно, разбухнув за много лет, намертво приросла к косяку или же была заперта изнутри. Ланн вложил лом в щель и с треском поддел дверь, после чего мощным ударом распахнул ее настежь. Внутри темно-мутный свет, пробивавшийся через заледеневшие стекла окон, скудно освещал каюту, но и этого было вполне достаточно, чтобы хорошо рассмотреть все вокруг. Мы сгрудились на пороге, так как от увиденного зрелища кровь застыла у нас в жилах. Судя по хорошо сохранившейся вокруг дорогой мебели, это была каюта капитана, но захламленная кучей различных вещей. Все вокруг сверкало от инея. Прямо посреди каюты стоял стол, за которым сидела чья-то фигура, откинувшаяся на спинку плетеного кресла. Кто-то из нас окликнул его, но при звуках нашего голоса человек не пошевелился. Это был мертвец с позеленевшим лицом и провалившимся ртом. Перед ним на столе среди разного заиндевевшего барахла лежал раскрытый дневник. В правой руке покойник все еще сжимал ссохшееся гусиное перо. Скотт, который был смелее остальных, осторожно, точно боясь потревожить мертвеца, подошел к журналу и быстрым движением смахнул с него иней. От мороза переплет его стал совсем хрупким и начал разваливаться от первого же прикосновения. Некоторые страницы были склеены между собой – трудно было разобрать написанное, и капитан хмурился, аккуратно перелистывая их.

Я, подойдя сзади, через его плечо успел прочитать:

«…Наши координаты примерно 75° с. ш. 160° з. д. Точнее определить не удается. 17 дней, как мы зажаты во льдах. Вчера погас огонь, и помощник капитана безуспешно пытается разжечь его… Жена хозяина судна сказала, что больше не чувствует ужасного холода. После полудня она скончалась. Остальным из нас, кажется, не суждено никакого облегчения страданий. Это кара Господня за наши грехи… Спасенья нет…»

– О господь всемогущий! – перекрестился я. – Они перенесли ужасные мучения…

– Упокой господь их грешные души! – сказал Скотт. – Бедолаги! Этот корабль стал их могилой – смотрите! Вот помощник капитана – его звали Дэрак Метью.

Недалеко от стола, раскинув длинные ноги по полу и прислонившись спиной к переборке, сидел верзила в короткой меховой куртке. Разметавшиеся вокруг головы волосы намертво примерзли к доскам, высохшие, колючие глаза вглядывались в пустоту с угрюмостью живых. Перед ним лежала крохотная горстка щепок, а в правой руке он все еще сжимал кремень. По левую сторону еще один моряк обнимал пустую пороховую бочку, прильнув к ней всем телом, как к любимой женщине: казалось, вот-вот посиневшие, костлявые кисти его рук зашевелятся и он начнет вставать, царапая каблуками замерзшие доски. За перегородкой обнаружили еще одно тело – от мороза оно превратилось в обтянутый пепельно-серой кожей скелет, примерзший к койке, на которой лежал. И судя по волосам и одежде, тело это некогда принадлежало совсем молодой женщине.

– Должно быть, его жена, тут написано, что она перестала чувствовать холод, – сказал Скотт. – А это первый признак приближения конца. А это, стало быть, их сын…

Возле самого входа в каюту, прямо у трапа лежало скорчившееся тело юнги, судорожно закутавшегося в заиндевелый плащ.

У одной из переборок на спине лежал еще один погибший: рот его, искривленный словно в приступе хохота, был забит снегом, скрюченные, вытянутые перед собой окостеневшие пальцы рук будто пытались выцарапать кому-то глаза…

– Должно быть, сам капитан Ситтон, – произнес Арчибальд. – Здесь написано, что когда он понял, что судну конец, то сошел с ума и много дней сидел, бесцельно глядя в переборку…

Скотт вновь углубился в журнал, и казалось, что больше его ничего не интересовало.

Пораженные видом предсмертных гримас на лицах мертвецов, никто из присутствующих не уделил должного внимания предметам, находившимся в каюте. Почти все вошедшие сразу же попятились назад и рассыпались по всему кораблю, осматривая остальные помещения. Только Джек и Крис остались в каюте капитана – они молча ходили вокруг, лишь поверхностно осматривая обстановку. По всей видимости, прикасаться к вещам у них не было никакого желания. Могу поклясться, что они только и мечтали, как бы поскорее убраться отсюда.

Отец мой был врачом, и в детстве я частенько украдкой, несмотря на все его ухищрения, подсматривал, как он втайне разрезал выкопанных с кладбища мертвецов. Я свято хранил эту тайну, и хотя впоследствии не пошел по стопам отца, но так же не имел страха перед покойниками и всякими глупыми сказками о бродячих душах. Возможно, поэтому многие из команды меня недолюбливали и я практически ни у кого не пользовался доверием.

Меня больше всего интересовала судовая касса, которая, судя по всему, должна была находиться где-то в каюте капитана. Скорее всего, она была в массивном шкафу, в углу, рядом с напольными часами. Нужен был ключ, и он наверняка был где-то на столе или у сидящего за ним покойника (который, как выяснил Скотт, был хозяином судна, неким Ричардом О’Ниллом). Я, подойдя к столу, быстро разметал иней, покрывавший его поверхность. Глазам моим открылись побуревшая карта, секстант, хронометр, еще несколько навигационных приборов и стопка каких-то полусгнивших книг. Я медленно переводил взгляд с предмета на предмет, и только тут неожиданно увидел, что среди всего этого лежало… яблоко.

Сначала я не поверил своим глазам и даже несколько раз тряхнул головою, думая, что померещилось. Однако нет, это были не сгнившие или засушенные остатки плода – это было огромное, зеленое и спелое яблоко. Изумленный, я, сняв рукавицу, взял его в руки. Я ожидал, что это будет затвердевший плод, примерзший к столешнице, но это оказалось совсем свежее, сочное, живое яблоко, будто его только что сорвали с ветки. Оно словно переливалось у меня в руках, и тонкий, невероятный аромат приятно щекотал мне ноздри.

«Господь всемогущий! – с каким-то ужасом подумал я. – Оно же совсем живое. Как, как оно здесь оказалось?! Ведь еще секунду назад на его месте лежал небольшой и ничем не примечательный шар из потемневшего дерева».

Я осторожно скосил глаза на Скотта – он все еще увлеченно разбирал записи в журнале и совсем не смотрел на меня. Крис и Джек продолжали дико озираться вокруг – никто не следил за мной…

– Ребята, – сказал Арчибальд. – Последняя запись, оставленная, судя по всему, этим О’Ниллом, датируется 1762 годом! Сейчас 1775 год! Вы представляете – это судно уже 14 лет дрейфует само по себе с мертвецами на борту. Это невозможно! Судя по записям, они замерзли возле Аляски, а спустя столько лет оказались здесь, возле Гренландии!

«Яблоко! Кто же оставил его здесь? Нет, 14 лет оно никак не могло здесь пролежать. Значит, кто-то уже побывал тут до нас тут…»

Я уже пару месяцев не видел свежих фруктов и почувствовал, как от запаха этого фрукта у меня потекли слюни. Молниеносно схватив плод, я засунул его к себе в карман – никто также этого не заметил. Буквально через несколько минут подошедший к нам Александр Рид доложил, что в кладовых и камбузе совсем пусто и нет даже следа провизии… И в этот момент в каюту ворвались Браун, Кларенс и Симпсон, пошедшие в нос корабля. Теперь же они все втроем в смертельном ужасе почти вбежали назад в каюту.

– Кубрик полон мертвецов! – вопил Кларенс. – Они все погибли здесь!

Их слова были подобны спичке в стоге сена – среди остальных, и без того напуганных жуткой картиной, моментально вспыхнула паника, обуявшая сразу всех. Все сгрудились в каюте капитана, размахивая руками и выкрикивая проклятья.

– Это проклятый корабль, – воскликнул Крис; он пятился из каюты назад, бормоча молитвы и испуганно крестясь. – Черт нас только сюда занес!

– Нужно уходить отсюда! – сказал Джек. – Пока мы живы сами!

– Здесь живет дьявол… – прошептал Рид. – Тут нельзя ничего трогать, иначе он заберет наши души, как забрал души этих людей…

– Сваливаем, ребята, – громко сказал Эдинсон. – Пока еще не поздно это сделать…

– А ну стойте, трусливые ваши души! – рассвирепел Скотт. – Разве вы не видите, что этот корабль шел из Китая. Надо осмотреть трюм – возможно, что здесь богатый груз…

Его перебил разноголосый рев:

– К черту! Надо сваливать! Дьявол заберет и нас! Их погубило колдовство! Ничего отсюда нельзя брать! Уходим!

– Вы суеверные идиоты! – кричал Скотт. – Здесь осталась судовая касса! Смотрите, какие сундуки стоят тут. Нет, она точно не пустая! Ее надо найти! Ищите, ребята, ищите – и возможно, мы найдем много денег! Это приказ, и не подчинившиеся ему будут наказаны!

Настроен он был решительно и готов был применить крайние меры. Однако страх, обуявший всех без исключения, был гораздо сильнее его авторитета. Скотту не помогли ни уговоры, ни увещания, ни угрозы – даже вытащенный пистолет оказался бессилен…

– Попробуй только пальни! – кричал Эдинсон. – Ты хочешь навести проклятье, которое погубило этот корабль, на нас всех?

– Мы оставим тебя самого здесь! – кричал Кларенс. – И ищи тут все что хочешь!

– Это бунт?! – взревел Арчибальд, но под целым градом посыпавшихся на него угроз и проклятий вынужден был отступить. Команда ничего не хотела слушать – всех обуяло лишь одно желание: немедленно убраться отсюда, даже если бы трюмы этого корабля были полны золота.

– Подождите, – сказал я. – Надо найти судовую кассу, тогда и пойдем…

Но меня никто не стал даже слушать. Наоборот, все угрозы и проклятья посыпались на меня.

– Вечно тебе надо украсть, крыса поганая! – взревел Эдинсон. – Только попробуй возьми отсюда что-нибудь! Да я тебе кишки на багор намотаю!

– Нечего тут ходить и лапать все! – орал Браун. – Ты перетащишь проклятье отсюда на всех нас!

– Я видел – он рылся на этом столе! А ну-ка, Хиггинс, покажи карманы! – крикнул Джек. – Если ты попробуешь принести что-либо отсюда к нам на борт, я лично вздерну тебя на рее…

– Эй, парни, вы чего? – Я отступил назад, испугавшись по-настоящему, ибо в мгновение ока все ринулись ко мне…

– Тихо! – выкрикнул Скотт. – Слушай мою команду! Все уходим отсюда. Журнал мы возьмем с собой. Да! Наш долг как моряков узнать, что произошло с этими людьми. Вы все христиане, и наш христианский долг – отслужить панихиду по этим бедолагам. Господь поможет нам добраться назад!

Удивительно, но никто не стал возражать ему в этом, и пока он говорил эти слова, я бросил последний взгляд на стол, и… О бог мой! Только сейчас я увидел ее! Золотая диадема с крупным бриллиантом, лежащая на столе, возле правой руки покойника! Рядом с ней находилось это яблоко, и я не увидел ее, так как она была запорошена инеем. Значит, когда я хватал яблоко, то рукавом случайно смахнул с нее снег! Проклятье! Почему я обратил внимание на это чертово яблоко, не зная, какая вещь лежит рядом с ним!

Я протянул руку, чтобы успеть спрятать ее, но мое движение заметили, и Джек кинулся на меня.

– Опять руки тянешь свои! – заорал он, схватив меня за ворот, как котенка. – А ну пошли отсюда!

Выше меня на голову, шире в плечах раза в два, он выволок меня из каюты и потащил по коридору к люку. Остальные двинулись за мной. Я так и не сумел схватить драгоценность, но успел накрыть ее какой-то тряпкой, чтобы ее не заметил кто другой. Она так и осталась лежать на столе.

Грубо подталкиваемый в спину, я вылез в люк и угрюмо двинулся к шлюпке, в которую меня заставили спуститься первого. Все не спускали с меня глаз, и мне только и осталось, что беспрекословно подчиняться.

– Ребята, – проскулил я. – Я нож свой наверху оставил…

– Я тебе свой подарю, – буркнул Эдинсон, свирепо посмотрев на меня. Последним на борту «Октавиуса» остался Скотт. Судовой журнал, забранный с погибшего корабля он, прежде чем спуститься в вельбот, протянул Брауну.

И тут сгнивший переплет с тихим шелестом развалился в руках последнего. Листы журнала, кружась по ветру, вереницей полетели в воду.

– Дьявол! – завопил Скотт. – Откуда у тебя руки растут, задница проклятая! Ловите их, растяпы, дьявол вас всех подери!

Однако, по всей вероятности, большого желания выполнять его этот приказ ни у кого не вызвал: не меньше пяти минут у нас заняла ловля упавших в воду листов. Но когда их вытащили, чернила расплылись уже настолько, что не было возможности прочитать никакую из записей.

Я мог поклясться, что Браун нарочно выкинул его за борт…

Отвратительно выругавшись, Арчибальд слез в вельбот и приказал отваливать. В руках его осталось только три или четыре листа – как потом оказалось, первый, в котором были перечислены имена команды «Октавиуса», и последний, со страшными предсмертными словами О’Нилла.

Все вздохнули с облегчением, когда вельбот отвалил от борта мертвого корабля и взял курс к «Герольду». Я, сидя на носу, так и вцепился глазами в заледеневшие окна кормовой каюты – там осталось мое богатство. Ах, если бы я догадался сразу залезть туда, то был бы уже не простым матросом самого заурядного китобойного судна, а богатым человеком. Вернулся бы назад королем и никогда бы уже не ломал себе горб на проклятой работе. Любовь красивых женщин, езда в каретах, роскошные апартаменты – а не прогорклый тулуп и заскорузлый багор в руках! А все из-за этих пакостных трусов, будь прокляты их заячьи душонки. Они все, здоровые парни, не боялись меня только потому, что я был самым щуплым из всей команды, поэтому и подтрунивали надо мной как могли. А я видел, как побледнели лица у них там, на этом погибшем корабле!

Хиггинс

В глубоком молчании поднялся я на борт «Герольда» и, отмахнувшись от расспросов напавших на меня товарищей, пошел вниз и с досады зарылся лицом в одеяло на своем гамаке. Через некоторое время была моя очередь идти на вахту. Заняв свое место на баке, я из-под капюшона смотрел на «Октавиус», неподвижно стоявший неподалеку и словно дразнивший меня. Был полный штиль, и он никуда не мог деваться от нас, так же как и мы не могли никуда уйти от него. Как близко было мое богатство, казалось, что оно специально дожидается меня там. Вот оказаться бы сейчас возле того рыма, торчащего из-под снега на палубе «Октавиуса»… Тогда бы я проник в каюту, а назад добрался бы на шлюпке – они там все на месте…

Остальные очень недобро косились в сторону замерзшего корабля, недовольно перешептываясь, – никому не нравилось это соседство и все желали скорее оказаться подальше от него. Так, в мечтаниях, я простоял до самого вечера. Постепенно темнело, и корпус «Октавиуса» уходил во тьму, а на «Герольде» зажгли огни. Скоро меня сменили, и я спустился вниз как раз к ужину. На мое удивление, в кубрике находился Арчибальд Скотт – видимо, он сам только что зашел туда, и скорее всего, его вызвала команда.

– Простите нас, капитан, – говорил Эдинсон, – за наши слова на том корабле. Но это было очень страшно. Поверья никогда не возникают на пустом месте. У вас тоже на берегу остались жена и дети…

Он еще долго говорил, и команда разноголосо поддакивала ему.

– Да ладно, – сказал в итоге Скотт. – Что уж там. Я не буду в этот раз никого наказывать…

– Спасибо, капитан! Мы с вами! – раздались голоса, а я с досады только плюнул. Олухи! Зато и вы никогда не узнаете, что осталось там! Ночью мне не спалось, и я, приподнявшись из гамака, оглянулся. Кругом стояла мертвая тишина – все, кто остался на борту «Герольда», спали. На столе при свете затемненного фонаря Крис, Джек и Браун играли в кости. После посещения «Октавиуса» им явно было не до сна. Я тихонько пошел к выходу из помещения.

– Куда собрался, Хигги? – насмешливо спросил Крис.

– По делам, – ответил я. – Помочь хочешь?

И, не дожидаясь ответа, поднялся по трапу наверх.

Ночь стояла чертовски морозная – усы и щетина у меня на щеках сразу обледенели, и я поглубже надвинул капюшон. Корпус «Октавиуса» белел неподалеку из тьмы, четко выделяясь на фоне окруживших его льдов. Ветра не было – вокруг стоял мертвый штиль. Глядя на покинутое судно, я полез во внутренний карман за трубкой… Когда неожиданно наткнулся на какой-то твердый предмет. Яблоко! Как же я забыл про него. Вытащив плод, я принялся пристально рассматривать его. Вот оно – мое богатство, я вновь скривился от страшной досады, опять сдавившей мне самое сердце, и хотел было уже швырнуть яблоко за борт, но передумал. Тонкий аромат коснулся моего обоняния, и я судорожно сглотнул. Изголодавшийся по свежей зелени за несколько месяцев, я не мог отказать себе в этом – и с хрустом впился зубами в плод. О боже правый! Я никогда еще не пробовал ничего более сладкого, сочного и ароматного, и если мне кто-то стал бы рассказывать о том, что пробовал райские яблоки, то я смело мог бы обвинить его во лжи! Райское яблоко сейчас ел я сам, и никто в мире не пробовал еще такого. Должно быть, сам ангел господень послал мне его, принеся на этот погибший корабль. С сожалением я доел его, проглотив даже огрызок. Да, это стоило того.

А что если это яблоко и погубило их всех…

Не успела у меня мелькнуть эта мысль, как я увидел совсем рядом с собой то, о чем мечтал с того момента, как мы вернулись с «Октавиуса». Кто-то забыл надеть на ялик чехол, и он теперь медленно наполнялся тихо падающим снегом. Не веря своим глазам, я подошел ближе – очевидно, смазывали блоки на рострах и забыли надеть его. Значит, можно незаметно спустить ялик. Я покрутил один из блоков – он вращался совершенно бесшумно.

«Вот если бы еще и весла были там!» – пронеслось у меня в голове, и я заглянул внутрь. Весла и в самом деле лежали под банками. Я посмотрел на шканцы – неподвижная фигура второго вахтенного стояла, повернувшись ко мне спиной. По всей видимости, смотреть в сторону «Октавиуса» у него не было никакого желания. Я прикинул расстояние – его можно пройти за пять минут, а сильный мороз согнал всех с палубы вниз. Сейчас или никогда! Я мгновенно зацепил крюки талей к бортам ялика и взялся за ручку лебедки…

Через минуту ялик уже тихонько стоял под самым бортом, я же расстелил чехол, придав ему очертания лодки, и аккуратно спрыгнул в ялик. Быстрым движением спустил весла на воду и посмотрел на небо: как раз луна зашла за тучу, и я, не скрипя уключинами и стараясь не плескать по воде, быстро погреб к «Октавиусу». От напряжения дыхание рвалось из груди, руки трещали от натуги, но я все греб и греб вперед, изредка оглядываясь на цель. Луна вышла из-за облаков, ярко озарив все вокруг. Проклятье! Сейчас все будет видно как на ладони! Но, в панике оглянувшись, я увидел покрытый трещинами, обледеневший борт «Октавиуса» почти совсем рядом с собой. Еще несколько взмахов – и я зашел в тень, отбрасываемую его носом, затем обошел корабль с другой стороны и, подняв весла, прислушался. Кругом было тихо – ничто не предвещало ветра. Я кинул кошку, но она сорвалась с обледеневшего борта и с плеском, показавшимся мне грохотом ядра, упала в воду. Все оборвалось во мне, но через несколько секунд, ругаясь сквозь зубы, я вытащил кошку из воды, промочив все рукавицы, и повторил бросок. В этот раз мне удалось зацепиться за планширь…

Крадучись, я пополз в тени вдоль борта корабля, беспрестанно оглядываясь на сверкающий огнями «Герольд». Похоже, что моего отсутствия никто пока не заметил – вахтенный на шкафуте продолжал стоять столбом. Вряд ли Эдинсону или Скотту придет в голову сейчас проверять команду поголовно. Во всяком случае, время у меня еще было…

Ага, вот он люк. Луна снова зашла за тучу, и все вокруг погрузилось во мрак, но снег довольно ярко белел в темноте. Осторожно, стараясь не шуметь, я с трудом приподнял тяжеленную крышку и, проскользнув в щель, оказался внутри, в полной темноте. Чиркнув спичкой, я засветил фонарь, прихваченный с «Герольда», и оглянулся вокруг. Дорогу я запомнил хорошо, и много времени, чтобы пройти к каюте капитана, мне не понадобится. Главное, чтобы не провалиться никуда – похоже, здесь все прогнило основательно. Судя по всему, совсем недолго еще судну оставалось гулять по ветру, по всем признакам оно должно было скоро затонуть. Пошарить бы еще здесь не мешало, но ладно – береженого бог бережет. Мускул за мускулом я двинулся вперед по коридору, пока мутный свет фонаря не выхватил из темноты белевшие доски двери в капитанскую каюту. Сердце стучало, казалось, не только в груди, но и отдавалось в руках и даже пятках, в ушах шумело, словно где-то поблизости тюкали кувалдой. Аккуратно я толкнул дверь, и она с громовым в этой тишине скрежетом отворилась. Я, вздрогнув, остановился – ибо мне показалось, что этот скрип непременно должны были услышать на «Герольде». Но нет, вокруг снова настала мертвая тишина арктической ночи. Перешагнув через скорчившееся тело юнги, я, стараясь не глядеть вокруг, двинулся к капитанскому столу. Проклятый фонарь еле теплился, бросая вокруг себя небольшой кружок света.

Ричард О’Нилл по-прежнему сидел на своем месте и, выплыв из темноты, уставился на меня провалами своих глаз. «Интересно, – мелькнуло у меня в голове, – сколько же ему было лет?»

Быстрым движением я протянул руку и, наступив на что-то скользкое, едва не рухнул навзничь. Я посмотрел вниз. Это была маленькая деревянная крышка от какой-то шкатулки, лежавшая вверх дном. На ее внутренней стороне было поблекшее изображение танцующей китаянки с веерами в руках… Ногой я откинул дощечку в сторону и схватил наконец-то вожделенный предмет со стола. Диадема была золотая – теперь я разглядел это точно, и бриллиант, судя по всему, был в ней самый настоящий.

Я не смог сдержать победоносной ухмылки и быстро, не спуская с сидящего глаз, покинул каюту. Мышью проскочил к люку и вырвался наружу, на ходу пряча драгоценную вещь за пазуху. Склоняясь, побежал я к баку – и только тут увидел, что до сих пор несу в руке горящий фонарь. Проклятье! Сняв рукавицу, я хотел погасить свечу, но сильно обжегся о нагретый корпус.

Громко взвыв от нестерпимой боли, я отчаянно замахал рукой в воздухе и с воем швырнул фонарь за борт. Продолжая стонать, я сунул руку в снег, и это ненадолго облегчило мои страдания. Через минуту я уже спустился в ялик и быстро погреб назад к «Герольду».

Уже подходя к судну, я услышал на баке громкие крики. Кричал Снерт – по всей видимости, он стоял тогда на вахте, кричало еще несколько голосов. Среди них я узнал голос Скотта. Поняв, что все смотрели в другую сторону, я ловко подчалил и через минуту был уже на борту. На баке «Герольда» толпилась небольшая кучка народа, все возбужденно переговаривались, и я услышал рыдания Снерта, сопровождаемые его сбивчивым голосом. Похоже, он чего-то здорово испугался. Не теряя ни секунды, я поднял ялик и поставил его на место, после чего стал накрывать тентом.

– Ты чего тут делаешь, подлюга?! – раздался у меня за спиной хриплый голос Эденсона. Я похолодел.

– Ялик хочешь на воду спустить? – с угрозой спросил он, делая шаг ко мне.

– Нет, я просто увидел, что он не был накрыт, и решил накрыть его, – ответил я, продолжая работу. – А ты бы помог лучше, чем грозить…

– А, это Монтгомери забыл, растяпа, – буркнул боцман. – Это верно, за ним водится. Уже второй раз. Ничего, я ему мозги вправлю…

К счастью, он не заметил, что ялик был весь мокрый и уже начинал застывать, и помог мне натянуть тент.

– Чего там произошло? – спросил я. – Чего Снерт шумит?

– Чертов корабль, – буркнул боцман, оглянувшись на «Октавиус». – Так и стоит тут всю ночь вместе со своими мертвецами, будто привязался к нам. Говорил я Скотту, не бери ничего оттуда, так нет же, припер бумаги эти. Вот так теперь и будет нас преследовать…

Я, не торопясь, подошел к взволнованной толкучке на баке. Все они с напряжением смотрели в сторону неподвижного «Октавиуса».

– Что там? – спросил я как ни в чем не бывало.

– Мертвец вышел из каюты, – испуганно сказал Даллас, один из самых молодых членов команды. – Черный такой, и с фонарем в руках на бак пошел. А потом исчез.

– Свет в окнах мерцал, – сказал шепотом Кейн. – Призраки там ходят…

Я проклял себя за небрежность – они видели свет моего фонаря через стекла, как я не догадался его затенить! Они видели, как я вышел из люка. Хорошо, что не узнали!

– Собака там выла, – прибавил Монтгомери. – Так, что аж мурашки по спине пошли…

– Тебя б так обожгло, – буркнул я про себя, но вздохнул с облегчением. Диадема приято холодила мне грудь.

Всю ночь эти суеверные болваны не могли сомкнуть глаз, всей толпой уставившись на призрачный корабль. Я, естественно, был в самой гуще событий, дабы окончательно отвести от себя все подозрения. Со Снертом произошла настоящая истерика, он плакал и кричал, трясясь как в лихорадке, и его пришлось увести в лазарет. Остальные крестились, переминаясь с ноги на ногу, и шептали про себя молитвы…

Под утро подул легкий ветерок, и над палубой «Герольда» пронесся явный вздох облегчения.

– Поднять паруса! – приказал Скотт. С неимоверной радостью мы все увидели, как «Октавиус», тихонько поскрипывая промерзшим рангоутом, медленно пришел в движение и постепенно стал уходить в предрассветную дымку. Вот корпус его превратился в бесформенное пятно, а потом и растаял вовсе, будто никогда и не было этого страшного обледеневшего призрака. Вскоре поднялось солнце, и «Герольд», резко развернувшись, взял курс на Баффинову Землю…

За весь следующий день мы так и не смогли отыскать даже признака присутствия китов, что, судя по всему, весьма разозлило Арчибальда. Весь день он был не в духе и ходил мрачный по палубе, периодически обругивая всех, кого только ни встречал. По всей вероятности, встреча с кораблем-призраком не прошла бесследной и для него. Джек – один из самых агрессивных людей на борту, в то же время отличавшийся необычайным суеверием, сразу же нарек эту встречу нехорошим знамением, предвещающим скорую смерть. Он сделался необычайно тихим и, находясь на палубе, то и дело пугливо косился на окружающие нас льды, словно ожидая судного дня. Впрочем, добрая половина команды была на все сто процентов согласна с ним, и никто уже ничего хорошего не ждал от этого плаванья. Лично мне было абсолютно наплевать на всех китов, взятых вместе – главным было, чтобы эта лохань доставила меня в ближайший порт, где я сойду на берег. И как только я отойду от этого зловонного корыта на сто метров, то я буду уже не помощник плотника Эмбрайнс Хиггинс… С моей драгоценностью я ощущал себя уже человеком совершенно другого сорта. Судя по всему, мы шли в Готхоб, где, в принципе, можно было неплохо обосноваться на первое время – и сбежать с первым же кораблем на материк…

Скоро начало смеркаться, и еле видимые на горизонте берега Гренландии исчезли в наступающих сумерках. Скотт приказал убрать брамселя, и мы продолжали двигаться вперед под марселями. Льдов вокруг становилось все меньше и меньше – мы выбрались из ледяного скопления в Баффиновом море и осторожно продвигались обратно в море Девиса…

Поздно ночью я тихонько вышел из кубрика. В темноте уже не было желающих болтаться по палубе, и наконец-то я мог достать шкатулку, дабы хорошенько рассмотреть свою драгоценность без боязни быть замеченным кем-либо.

Ночью с востока поднялся не сильный, но пронизывающий насквозь ветер, и на палубе не было видно никого, кроме вахтенных. Невидимый для них, я расположился в тени бизань-мачты на шканцах, у самого борта, и, присев, развернул свою находку, засверкавшую в свете кормовых фонарей. Несколько минут я как очарованный смотрел на диадему. Да, к сожалению, веса в ней было мало, но сама работа, а также бриллиант, украшавший ее (судя по всему, он не был подделкой), стоили очень немалых денег. Аккуратненько завернув сокровище в тряпку, я вновь убрал его в шкатулку – ту самую, на крышку которой я давеча наступил и которую также прихватил с собой с погибшего корабля. Но только я успел закрыть ее крышку, кое-как вновь прилаженную на место, как почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд – и резко обернулся…

В нескольких метрах от меня, в свете палубного фонаря, возле грот-мачты замерла неподвижная, легкая, словно сотканная из воздушного тумана фигура. Я никогда раньше не видел этого дряхлого старика-китайца, облаченного в древний, во многих местах залатанный халат, и мог присягнуть, что его никогда раньше не было у нас на борту. Он же стоял, глядя на меня со сладкой улыбкой на морщинистом, похожем на печеное яблоко лице. Но прежде чем я успел не только удивиться, но даже испугаться, он исчез, промелькнув словно мимолетное видение. Однако даже за этот миг я хорошо рассмотрел его. Озадаченный, я начал торопливо убирать за пазуху шкатулку – и в ту же секунду увидел стремительно летящий из темноты конец оборванного троса, на котором болтался вывороченный откуда-то блок. Я не успел увернуться и смог только поднять руки перед собой, закрывая лицо от удара. Толстая куртка спасла меня – удара я практически не почувствовал, но сила его бросила меня в воздух, как котенка. Перед глазами у меня мелькнул край фальшборта, и я почувствовал, как лечу вниз в темноту. Ударом меня выбросило за борт, и, прежде чем успел испугаться, я с головой ушел в черную воду. Миллиарды пузырей с шипением пошли от меня во все стороны, черная бездна была вокруг. Изо всех сил я толкнулся ногами, вынырнул на поверхность – и сначала видел перед собой какие-то мутные блики, но когда тряхнул головой и зрение прояснилось, то четко рассмотрел невдалеке огни удаляющегося «Герольда». Холод тысячами пальцев вцепился в меня, разбухшая куртка неимоверным грузом потащила вниз…

– Стойте! – крикнул я, протягивая к уходящему судну руку, но горло мое забило ледяным ветром. Я попытался скинуть проклятую куртку, промокшую и весившую целую тонну, но она словно прилипла ко мне, а корабль уходил все дальше и дальше, и догнать его уже не было никакой возможности. В панике я огляделся вокруг – и, о радость, увидел недалеко от себя край небольшой плавучей льдины. Барахтаясь изо всех сил, я сумел кое-как подплыть к ней. Пальцы уже онемели, и я едва ощущал их, но все же сумел раскрыть нож – и с размаху воткнул его в край льдины. Другой рукой я продолжал стискивать драгоценную шкатулку, которую так и не успел спрятать. Я подтянулся вверх, навалившись на нож всем телом, и сорвался – сапоги и одежда камнем тянули меня на дно. Проклятая шкатулка с предательским щелчком растворилась, и диадема, мягко сверкнув, с плеском исчезла в черной воде…

Завыв от досады, я бросил бесполезную теперь деревяшку, снова воткнул нож и из последних сил сумел наполовину вылезти из воды. Задыхаясь, рухнул грудью на лед. Сейчас переведу дух и подтянусь повыше. Я все еще видел огни уходящего «Герольда» – он уже отошел на тройку кабельтовых. Через несколько минут они хватятся меня и повернут назад, будут искать. Надо подать им какой-нибудь знак…

Михель Боззе

Снежная буря, бушевавшая всю ночь, стихла часа три назад, однако сердитые пенные волны с шумом и чавканьем перекатывались через черные скалы, набегали на обледеневшие берега.

Стало необычайно холодно – мороз нестерпимо кусал за щеки и борода с усами обледенели вмиг. Над морем повисла густая морозная дымка, и видимость катастрофически упала. Я искоса посмотрел на Отто Арвица, который осторожно шел чуть выше меня по обрывистому, покрытому снегом откосу и ежесекундно мог сорваться и покатиться в ледяную воду, бушевавшую внизу. В надвинутом на голову капюшоне, с заледеневшим на груди орлом, сжимавшим свастику, он выглядел не подводником, а неуклюжей и глупой курицей. Честно говоря, в ловкости хождения по скалам я мало в чем уступал ему – от длительного нахождения в узких, зловонных отсеках субмарины наша проворность сильно уменьшилась…

Прыгая через расщелины, то и дело поскальзываясь на наледях, мы продолжали идти вперед. Черт его знает зачем нас с ним понесло обследовать этот безжизненный клочок земли, по всей видимости, не имеющий даже названия на картах или просто относящийся к группе Фарерских островов. Вероятно, виной всему было обычное природное любопытство – и я и Отто впервые находились в северных широтах и давно уже мечтали ознакомиться с ними вплотную хоть чуть-чуть. Лишь пару месяцев назад, во время всплытия на проветривание, мне удалось в первый раз в жизни наблюдать невиданное раньше зрелище – полярное сияние. Тогда вокруг были только глухая ночь, немые льды и мертвая тишина. Над недалеким горизонтом мерцала зеленая, словно бы фосфоресцирующая дымка, в которой время от времени, словно языки пламени, вспыхивали красные сполохи. Все это почему-то напомнило мне громадный пожар, виденный мной в детстве в Бремене. Вся команда, в том числе и сам Цандер – уже опытный морской волк, выстроившись на верхней палубы, не обращая внимание на лютый, выедающий лицо, мороз, словно зачарованная смотрела на это воистину беззвучное и фантастическое зрелище…

Вчерашний шторм, сперва ставший для нас спасителем, через несколько часов едва не превратился в палача. С самого начала этого похода нашу U-311 преследовали одни неудачи: первый же конвой, обнаруженный нами, был благополучно упущен из-за ледовой обстановки. Во второй раз мы промахнулись прямо с двух шагов, и пришлось срочно ретироваться от немедленно атаковавших нас кораблей сопровождения. Два дня назад возле Гренландии нас атаковал неожиданно появившийся из-за облаков английский самолет-торпедоносец В-17, и только чудом нам удалось избежать гибели. Однако он в свою очередь не ушел от нас – и буквально через минуту, подняв громадный столб воды, рухнул в море, сопровождаемый всеобщим ликованием, громом прокатившимся по всем отсекам. Это был уже второй самолет на нашем счету, однако более крупная удача до сих пор не улыбнулась нам с самого момента выхода из Киля. Мелкие неисправности на лодке возникали постоянно, и капитан-лейтенант Цандер не скупился на проклятья и брань. И вот вчера мы неожиданно прямо в открытом море натолкнулись на вынырнувший из проклятого тумана, висевшего над водой, британский эсминец. Лодка в это время стояла в надводном положении, так как мы только что весьма неосмотрительно всплыли на проветривание. По всей вероятности, они также не ожидали этой встречи, так как открыли огонь несколько минут спустя – после того как мы обнаружили их. Цандер скомандовал срочное погружение, и мы успели уйти с линии огня, однако они уже засекли нас и атаковали глубинными бомбами. Благодаря начавшемуся шторму нам удалось уйти, но мы получили ряд повреждений – не особо сильных, чтобы прервать поход, но среди них было повреждение перископа, который заклинило и мы никак не могли его поднять. Через некоторое время мы всплыли вновь, Шнайдер осмотрел поломку и объявил, что неисправность вполне реально устранить, так как от сотрясения порвало одну из трубок гидравлики, но для этого потребуется срочно найти укрытие, где можно было бы спокойно встать и отремонтироваться.

Сохраняя надводное положение, мы двинулись к Гренландии. Но шторм с каждой минутой становился все сильнее – нас швыряло из стороны в сторону, и только невероятным усилием мы все же сумели достичь группы небольших островов, замеченных в пределах видимости. У одного из них была маленькая, но удобная для стоянки бухта, куда нам удалось войти, не врезавшись в окружавшие ее скалы. Пока Шнайдер со своими парнями занимался ремонтом, Иоахим разрешил остальной свободной команде сойти на берег – поразмяться, не удаляясь, впрочем, от места стоянки. Этим мы с Отто и решили воспользоваться, пока остальные кучковались на берегу возле лодки.

Остров, судя по всему, так же как и окружавшие его многочисленные собратья, был совершенно пустынным – не было не только птичьих гнезд, но и вообще каких-либо следов живых существ. Не считая, конечно, дохлого тюленя, найденного нами в одной из расщелин, которого Отто рассматривал с величайшим интересом – в самом деле, за свои девятнадцать лет он еще ни разу не бывал дальше Мюнхена…

Скоро остров закончился, и мы остановились на вершине небольшой скалы – вновь поднялся ветер, и пелена тумана, придя в движение, начала тучами обволакивать нас.

– Унылые места, черт их подери, – сказал Отто, спустившись ко мне. – И чего только человека понесло в эти широты…

Я ничего не ответил ему – эта война порядком надоела мне самому, и теперь я уже не имел первоначальной веры в мощь и непобедимости Третьего рейха, так же как не верил пылкой истерике речей Геббельса, да и самому фюреру пел аллилуйю только вместе со всеми, как молитву. Однако каждое упущенное нами англосаксонское корыто (равно как и корабли их союзников, и прежде всего американские) вызывало во мне приступы лютой досады. Так же как и один вид советских кораблей, конвои которых мы пару раз видели на горизонте, однако по разным причинам не могли атаковать.

Цандер становился все злее и раздражительнее – с каждой неудачей он скрежетал зубами от злости и, казалось, готов был душу дьяволу продать, лишь бы отправить на дно хоть «самую гнилую посудину паршивых англосаксов». Похоже, что я сам заразился от него этой болезнью – и мечтал о том дне, когда, наконец, мы всадим пару торпед в брюхо какого-нибудь корабля, лучше всего пассажирского лайнера, дабы устроить полярным рыбам хорошенькую закуску из отборного английского мясца…

– Не слишком ли мы отделились? – с тревогой спросил Отто. – Иоахим с нас шкуру спустит!

– Да, – ответил я. – Пора бы и назад. Погуляли, и хватит…

– Михель, смотри, – Отто с неожиданным удивлением на лице указал рукой вниз. – Видишь, черное вон там? Что это?

Я посмотрел вслед за его рукой – и в самом деле увидел совсем недалеко какой-то небольшой предмет, торчащий изо льда.

– Железка какая-то, – ответил я, прищурившись. – Ржавая. А ну-ка…

Я аккуратно спустился вниз – благо до воды было не более метра – и, опустившись на колени, разгреб снег вокруг таинственного предмета. Это была рукоятка длинного ножа, воткнутого кем-то в лед. Он пролежал, точнее простоял, здесь очень долго – деревянная рукоять почернела как уголь, вросшее в лед лезвие насквозь изъела ржавчина. Я попытался вытащить его изо льда, но он переломился от легкого нажатия, и рукоять осталась у меня в руке. Это была кривая рукоятка, вырезанная из дерева, местами обколовшаяся и рассыпающаяся в руках. Однако на ее поверхности еще можно было различить какую-то старую надпись, сделанную, по всей видимости, каленым железом.

– Эмбрайнс Хиггинс, – с усилием прочитал я, – 1772 год. Сейчас 1944-й – почти сто семьдесят лет. Ничего себе возраст! Сохранилась еще – вот чудо!

– Саксонец, – сквозь зубы процедил Отто. – Скорее всего, так назывался их корабль. Может, он здесь разбился и тут есть золото?…

– Янки, скорее, – ответил я. – Больше похоже на них. Давненько он был тут в последний раз. Поищем золотишко-то, может, и найдем лет через десять. А лучше Цандеру доложим, может, организует поисковую партию… На вот, возьми себе лучше сувенирчик. Раритет, глядишь, и выручишь за него что-ни будь…

С этими словами я протянул Отто обломанную рукоять. Он повертел ее в руках и с размаху швырнул в воду:

– На черта она сдалась мне. Колбасу и то ей не порежешь…

Засмеявшись, я повернулся было, когда внимание мое привлек еще один странный предмет, лежавший в снегу совсем неподалеку от меня. Это была какая-то старая, потемневшая дощечка, по всей видимости, также пролежавшая здесь черт знает сколько лет. Судя по всему, некогда она была крышкой от какой-то шкатулки или маленького сундучка: на крышке ее до сих пор можно было различить очертания силуэта китаянки, танцующей с веерами. Заинтригованный, я несколько секунд вертел загадочный предмет перед глазами, а потом протянул Отто.

– Хороша девчонка, – произнес он. – Хотел бы такую, Михель?

– Напоминает мне одну маленькую сучку из Джакарты. Там мы стояли на ремонте, я тогда еще был в другом экипаже, – ответил я. – Как сейчас помню тот день. Нас было пятеро: я, Герхарт, Дитрих и еще двое каких-то ублюдков. Мы надрались в тот день в полное дерьмо и в одной из портовых забегаловок сели играть в маджонг с нашими желтолицыми союзниками из тамошней жандармерии. И хотя это была ихняя игра, мне удалось первому собрать вышеупомянутое слово. В качестве платы они вытащили эту сопливую малолетку, которую за каким-то чертом захватили где-то. Да… От души поразвлекся я тогда с ней. Эх, аж вздергивает, как вспомню! Горяченькая была, жаль, хрупкая оказалась. Не выдержала… Так что остальные только слюной потом давились! Эй, Отто, а ты хотел бы попробовать узкоглазую?…

Посмотрев на него, я увидел промелькнувшее на его физиономии выражение отвращения. Щенок! Презрительно усмехнувшись, я отбросил в сторону бесполезную деревяшку – и тут же, практически в двух шагах, наткнулся на новую находку.

Сначала мне показалось, что это был потемневший медный шар величиной с кулак, но, склонившись, я увидел большое яблоко, судя по всему, отлитое из старинной бронзы. Это еще что такое?! Вытащив люггер и сняв его с предохранителя, я подошел к яблоку и огляделся. Кто мог оставить его, если еще секунду назад ничего на том месте не было – и вокруг никаких следов. Не мог же тот, кто обронил его здесь, прилететь по воздуху?! Или оно само собой появилось из-под земли?!

Отто тоже заметил находку и, подойдя следом, тоже остановился.

– Откуда оно тут, – удивился он и, прежде чем я успел остановить его, поднял яблоко из снега, очищая рукавицей. – Э, да оно совсем свежее, будто только что его положили сюда. Пролежи оно тут полчаса – и превратилось бы в ледышку, а оно еще даже теплое. Что за чудеса! Не с самолета же его скинули? Ум-м! Какой аромат от него! Михель, да ты только посмотри!

Я, поднявшись из снега, куда бросился, ожидая разрыва мины-ловушки, дико озирался вокруг, но никаких следов чьего-либо присутствия не было вообще. Да и кому понадобится ставить здесь, на пустынном острове мину. Гораздо проще было бы устроить снайперское гнездо, тогда мы уже оба были бы покойниками. Может, кто-то из наших решил сыграть над нами шутку – и кинул эту штуковину с какой-нибудь возвышенности?

Теряясь в догадках, я взял у Отто таинственную находку и в первую секунду поверил ни зрению, ни обонянию. Яблоко было уже не мертвым и бронзовым, каким я увидел его буквально минуту назад, а зеленым, живым, и я явно ощутил удивительный аромат, исходящий от него… Что за дурацкие фокусы? Взволнованный, надкусил я таинственный плод – он был чрезвычайно вкусным и сладким. Я никогда не пробовал ничего подобного и протянул его Отто, но тот отрицательно замотал головой и даже отступил на шаг.

– Брось его, Михель, – сказал он. – Может, оно несвежее какое или ядовитое…

– Не хочешь – как хочешь, – ответил я. – Зря. Свежатинки сколько еще не попробуем.

– А все-таки как же оно оказалось тут? – почесал отросшую щетину на подбородке Отто. – Надо доложить об этом Цандеру. Подозрительно как-то. Поспешим-ка назад подобру-поздорову.

– Да плевать мне на это, – ответил я, чувствуя, как сок, текущий по моему подбородку, стремительно превращается в лед, и жадно пережевывая куски. – Жаль, одно оно тут…

– А все-таки, может поищем еще чего? – спросил Отто, оглядываясь вокруг и держа наготове пистолет. – Может, и в самом деле тут золото?

– Хорошо было бы, если б вблизи острова появился хоть какой-то транспорт, лучше британский, – буркнул в ответ я. – Это было бы получше любого золота… Да это сейчас самое большое мое желание – отправить его на дно!

Обратно я шел следом за Отто, который, несмотря на крепчавший мороз, откинул капюшон и тревожно осматривался вокруг. Я все еще ощущал во рту сладость яблока и сокрушался, что не догадался растянуть это удовольствие подольше.

Неожиданно Арвиц схватил меня за рукав и повалил на снег.

– Идет, – прошептал он. – Смотри – вон там! Видишь?!

Я аккуратно прополз вперед – и в самом деле увидел сквозь серую дымку неясные очертания мачт и надстроек идущего в четверти мили от острова одиночного судна. Вытащив бинокль, я внимательно осмотрел противника – это был танкер, и я даже сумел прочитать название на его борту – Sea kay. Он быстро, но осторожно шел на запад, вероятно, отбившись от основного конвоя – несомненно, другие суда были где-то совсем рядом, но из-за тумана их не было видно. Это была явная удача: пока он будет обходить остров, есть все шансы успеть догнать его, прежде чем он успеет соединиться с основным костяком.

– Хороша коровка, – сказал я. – Тонн с десяток будет, наверное, если не больше. Отбился, похоже. Ну ничего – он уже фактически наш. Бежим!

Проваливаясь в снег, скользя по наледи, ежесекундно рискуя переломать себе ноги, мы во всю прыть понеслись к бухте. В боку от непривычного бега начало колоть, грудь разрывалась, несмотря на мороз, я весь взмок от пота. Отто, тяжело пыхтя сзади, безуспешно старался ни на миг не отставать от меня…

Я с невероятным облегчением увидел невдалеке возвышающуюся над скалами черную рубку U-311 и силуэты наших парней, рассыпавшихся по берегу бухты. Чтобы добраться до них, следовало преодолеть порядочный крюк по крутым, заснеженным скалам в обход небольшого замерзшего проливчика – либо напрямую бежать по его льду. Я выбрал второй вариант и, скользя по обледеневшим камням, с хрустом прыгнул на лед. Я слышал, как за спиной Отто последовал моему примеру, и наддал ходу, по всей видимости, хорошенько оторвавшись от него. Во всяком случае, добежав уже практически до противоположного берега, сквозь шум в ушах и грохот собственного сердцебиения я услышал позади его далекий, слабый крик. Остановившись, я обернулся и увидел его. Этот растяпа побежал слишком далеко от берега, по-видимому, пытавшись таким образом срезать путь – и со всего разгона влетел в невидимую под настом полынью. Теперь же метрах в трехстах от меня он, четко видимый на фоне снега, дико размахивал руками, пытаясь вылезти на лед, и орал во все горло, но ветер относил его крик в другую сторону. Идиот! Нашел время! Я судорожно оглянулся – лодка была сразу за скалами, а пока я бежал бы к нему, пока подполз бы к полынье, пока вытащил бы эту мокрую курицу обратно, прошло бы не менее получаса. За это время добыча будет уже далеко! И теперь мы упускали такой удачный момент из-за одного неуклюжего болвана. Я стоял, не зная, что предпринять, буквально разрываясь на части – и с каким-то облегчением увидел, как Отто в последний раз взмахнул руками и скрылся подо льдом. Тяжелая одежда и мороз сделали свое дело быстро – недолго ему было суждено бороться за свою жизнь. Все равно я вряд ли успел бы спасти его. Еще несколько секунд я стоял, глядя на черневшую полынью, а потом стал быстро карабкаться вверх.

– Боззе! Где тебя дьявол носил?! – заорал еще издали обер-боцман. – Шнейдер как полчаса уже закончил работы… Где Арвиц?!

– …Танкер в полумиле от северной оконечности острова! – выпалил я, мгновенно перебив все его красноречие. – Британец. Похоже, отбился от своих!

Подбежавший немедленно Цандер быстро расспросил меня. В двух словах я рассказал все, что случилось с Отто, естественно, промолчав о таинственном яблоке. Однако гибель Арвица уже мало интересовала Иоахима по сравнению с возможностью упустить добычу, и уже через секунду прозвучала команда:

– Боевая тревога! Все по местам!

«…Погружение на перископную глубину!»

Я занял свое место в первом отсеке возле торпедного аппарата № 1.

С треском тали и звоном цепей длинное тело торпеды пошло в люк аппарата.

«…Gefechtststionen!»

По всем отсекам мгновенно наступила мертвая тишина. Я затаил дыхание, прислушиваясь…

«Первый торпедный аппарат… Товьсь…»

Через несколько секунд после залпа глухой грохот взрыва, содрогнувший лодку, возвестил о том, что попадание было произведено прямо в цель…

Через полчаса ко мне подошел обер-лейтенант.

– Михель Боззе! – сказал он. – Вас вызывают к командиру…

Несколько озадаченный вернулся я в отсек и молча приступил к своим обязанностям. Цандер вынес мне благодарность за обнаружение противника и сказал, что я буду представлен к знаку отличия V-Boot-Krigsabzeirchen. Такая щедрость поразила меня, однако чувство радости быстро куда-то улетучилось, уступив место некоему темному разочарованию. Это чувство не оставляло меня все последующие дни, которые тянулись унылой чередой. Так что я был даже несколько рад, когда внезапно прозвучал сигнал боевой тревоги и последовала команда срочного погружения…

Выполняя команду, я отдраил крышку и уже уперся в холодный бок торпеды, направляя ее нос в люк, когда, посмотрев вперед, оторопел от неожиданности. Из темноты трубы прямо на меня смотрело чье-то лицо. Мне на мгновение показалось, что это был Арвиц, и я непроизвольно отшатнулся, игнорируя раздавшуюся позади яростную брань обер-боцмана. Но это был совсем не Отто. Это был желтолицый, узкоглазый старик со сморщенной, как печеное яблоко, блеклой кожей и застывшей на губах слащавой улыбкой, обнажавшей редкие, потрескавшиеся зубы…

Видел я его не более секунды и тщательно рассмотреть не успел: пошедшее в люк тело торпеды заслонило собой это неясное видение…

ОКТАВИУС. ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

Андрей Скоробогатов

За каких-нибудь полчаса безобидная тучка на горизонте, вопреки нашим ожиданиям, разразилась над нашими головами сущим адом. Если бы мне рассказали, что подобный шторм может быть на реке, я только рассмеялся бы в ответ им прямо в глаза. Но теперь я воочию убедился, какую страшную опасность он представлял собой. Мгновенно все потемнело вокруг, словно настала ночь, припекавшее солнце исчезло за минуту, и мгновенно налетевший ветер превратил всю реку в настоящий ад. Словно в наказание за беспечность, накрывший нас ливень в момент промочил не только нас, но и все наши вещи. Берег, до которого было не больше тридцати метров, исчез из поля зрения, скрывшись за темнотой и сплошной стеной дождя. Наш ял-шестерка словно попал в горную стремнину: нас то поднимало высоко вверх, то швыряло вниз в провал между волнами, то крутило как в водовороте.

Ни о каком продолжении похода в таких условиях и речи не могло идти: нам необходимо было переждать непогоду в укрытии на берегу. Лодка стремительно неслась вниз по течению, каждую секунду нас грозило захлестнуть или перевернуть, и мы изо всех сил налегали на весла, правя к невидимому в непогоде берегу. Игорь безустанно работал черпаком, выбрасывая за борт плескавшуюся в лодке воду, однако, несмотря на все его усилия, она уже доходила до наших щиколоток. Мы не могли ни видеть, ни знать, что происходило со второй лодкой нашего отряда, отставшей от нас, но и не до того нам было сейчас. Молнии неоновыми вспышками ежеминутно озаряли все вокруг, давая мне хоть какую-то ориентацию в этом хаосе, и трудно было найти лучшую мишень для них на пустом речном пространстве, чем наши лодки…

За свои тридцать два года я впервые вырвался в поход, а именно спуск по Волхову на ялах, среди членов клуба академической гребли – и именно в этот самый первый раз попал в такую переделку. Мокрый с головы до ног, я с усилием налегал на весло, и руки мои с непривычки уже одеревенели, а ладони были стерты почти до кровавых мозолей.

– И р-р-раз! – крикнул Виктор, руководитель похода, и мы вновь налегли на весла. Я украдкой кинул взгляд на сидевшую на одной банке со мной Хельгу Гаусс. Та, поймав мой взгляд, усмехнулась в ответ, оскалив белоснежные зубы из-за спутанных, мокрых волос, налипавших ей на лицо, и вновь налегла на скалку. Несмотря на свое с виду хрупкое телосложение, эта двадцатилетняя девушка из Норвегии отличалась недюжинной силой и успела побывать чуть ли не в сотне подобных путешествий – и теперь, когда у меня, честно признаюсь, душа ушла в пятки, она ни на секунду не потеряла присутствия духа. Неизменная любительница селфи, она всегда запечатлевала себя то на фоне ревущей горной реки; то вися на стропе над бездонной пропастью; то балансируя на шатком деревянном мосту, грозящем вот-вот обрушиться в ледниковое озеро. С ней я познакомился именно в этом походе, в который меня уговорил пойти Игорь (за что последнего субъекта в эти минуты я уже мысленно успел предать всевозможным порицаниям). В принципе, ребята в нашей команде попались неплохие, и меня как самого старшего из них почтительно-шутливо величали по отчеству. Однако всего через полчаса после нашего отправления из Новгорода я не испытывал уже и доли того романтического восторга, которым заразил было меня Игорь, красочно описывая все прелести и красоты, открывающиеся при многодневном спуске в лодке по течению. Особо меня доставали ночевки: либо в душной палатке, полной храпа и сопения; либо в ясные ночи на открытом месте, где атаковавшие в темноте комары по размерам вполне могли соперничать с небольшого размера слонами…

Но действовали все слаженно, дружно, и надо сказать, что скучать за все время не приходилось: хохот и добродушное подтрунивание друг над другом постоянно имели место и были здесь в порядке вещей. Так что осознание некоей прелести общения сугубо городского человека с природой уже начало вползать в мою голову, как все в одночасье было сметено налетевшим штормом.

И вот наконец-то, после сорока минут неимоверных усилий, показавшихся мне вечностью, мы в итоге достигли вожделенной цели. Саша, сидевший на носу и бывший впередсмотрящим, проворно выскочил на берег с концом в руках и чуть ли не по пояс провалился в прибитый к берегу ил. С трудом выбравшись, он начал заводить конец за ближайший ствол дерева. Виктор и Олег выпрыгнули следом и, упершись в мокрую почву, начали подтягивать ял к берегу.

– Суши весла! – крикнул Виктор, и мы одновременно сложили их вовнутрь, после чего начали швартоваться… Передавая по цепочке пожитки, мы перекочевали под сень росших на берегу деревьев. Укрытие было явно никудышным, и, хотя мы достали-таки плащи, до сих пор запакованные в насквозь промокшие рюкзаки, через листву дождь продолжал доставать нас, а порывы ветра пробирали до костей. Нужно было искать более надежное укрытие, и Олег вместе с Сашей отправились на разведку местности. Виктор вышел на берег, где, стоя под хлещущими струями ливня, напряженно всматривался сквозь непогоду в ревущую реку, пытаясь определить местонахождение второй лодки, судя по всему, намного отставшей от нас. Он что-то говорил в трубку уоки-токи, но, по-видимому, из-за дождя были сильные помехи и его плохо понимали…

Вскоре с таким же трудом подошла вторая лодка, и мне еще раз пришлось постоять под проливным дождем, помогая им причалить. Себе я дал твердое обещание не ходить больше ни в какие походы, какими бы природными красотами и ощущениями свободы меня туда ни заманивали.

Мы все сгрудились под сенью прибрежных деревьев, сидя на вывороченных корнях, мокрых рюкзаках, словом, кто на чем примостился, глядя оттуда в темноту бушующей, разъяренной реки. Холод пробирал меня до костей: сверху, пробираясь сквозь густую листву, беспрестанно капал дождь, снизу все было в ледяной скользкой грязи, в которой я был выпачкан уже с головы до ног. Не знаю, сколько времени прошло, наверное, несколько минут, однако мне они показались вечностью – прежде чем возникший из темноты Олег, напоминавший в своем плаще с капюшоном смерть, не объявил, что найдено укрытие.

– Заброшенные бараки какие-то! – крикнул он Виктору. – В лесу, в полукилометре отсюда. То ли лагерь пионерский, то ли турбаза, черт его разберет. Однако крыша над головой есть…

Я с облегчением выдохнул: устанавливать палатки под проливным дождем стало бы для меня настоящей пыткой, и остальные, похоже, были вполне согласны со мной.

На быстром совете все практически единогласно приняли решение двигаться туда, и, взвалив промокшие пожитки на плечи, цепочкой, один за другим аккуратно тронулись вверх по скользкому склону берега. Я шел в середине, таща на плечах промокший рюкзак, весивший не меньше тонны. Следом за мной поднималась Хельга, поклажа которой, казалось, была больше ее самой. Движимый джентльменским порывом, я предложил было помочь ей, однако она, обдаваемая струями дождя, бросила на меня настолько негодующий взгляд, что больше я не дерзнул повторить этого…

Вскоре деревья расступились, и мы прямо уперлись в ограждение из проржавевшей, во многих местах прорванной металлической сетки. Сверкнула молния, и сквозь пелену дождя за ней блеснули мокрые шиферные крыши нескольких продолговатых строений. Это действительно был пионерский лагерь – и судя по густо заросшей высокой травой территории, покинутый уже не один десяток лет. Олег с трудом распахнул створки проржавевших ворот, над которыми до сих пор красовалась облупившаяся надпись: «Буревестник». Это место, особенно в дождь, производило гнетущее впечатление своей глухотой и заброшенностью: на нас таращились зияющие пустотой окна палат; на игровых площадках, заросшие травой по самые перекладины, торчали покосившиеся, ржавые гимнастические снаряды; деревянные доски стен были изъедены мхом и гнилью…

С неимоверным отвращением проследовал я за остальными к одному из строений и, чуть не споткнувшись на полуразрушенном крыльце, вместе со всеми вошел внутрь. При виде насквозь отсыревшего, омерзительно пахнущего плесенью и старым жильем помещения, судя по всему, кишевшего мокрицами, пауками и прочей мерзостью, я непроизвольно поежился, однако другой альтернативы на ближайшее время пока не предвиделось. По-видимому, здесь раньше был какой-то учебный класс: кругом в беспорядке стояли заплесневелые, полуразвалившиеся парты; стены украшали потемневшие плакаты, пол сплошь устилали желтые, полуистлевшие газетные листы. Очевидно, с тех пор как забросили лагерь, люди наведывались сюда крайне редко. Однако коротать здесь темную ненастную ночь было всяко лучше, чем сидеть под мокрой сосной на пронизывающем ветру, ожидая неизвестно чего. В самом деле: в помещении была пускай неплотно закрывающаяся, висящая на одной петле, но все же дверь; в окнах, хотя и запыленные, едва пропускающие свет, все же присутствовали стекла; крыша, местами пропускающая дождь, все-таки была над головой. Моментально старое помещение наполнилось шумом и грохотом: ребята с треском сдвигали старые, рассыпавшиеся от одного прикосновения парты, освобождая пространство. Игорь с громовыми ударами топорика расправлялся с наиболее сухими из них, превращая в материал для растопки. Костя, отлучившийся наружу, уже с грохотом приволок откуда-то ржавую пустую бочку, вероятно, присмотренную на улице. Я и Хельга ногами отбрасывали в стороны с освобожденного пространства валявшуюся бумагу и прочий хлам…

Через полчаса, когда огонь уже весело потрескивал в сооруженной из бочки печке, а дым уходил в приоткрытое окно, я, сидя на рюкзаке и протянув к печи ноги, потягивал горячий чай из котелка, чувствуя, как тепло приятно разливается по телу. Хотя согрел меня не столько чай, сколько фляга Жорика с хорошим спиртом, которому сейчас я был рад как никогда.

Огонь багровым, колеблющимся светом озарял лица сгрудившихся вокруг костра ребят. Мы, посмеиваясь друг над другом, перебрасывались шутками, протягивая друг другу то нож, то открытую консервную банку, то ломоть хлеба. Мокрые наши пожитки висели вокруг, развешанные где только возможно было это сделать. Не всем из нас посчастливилось переодеться в сухое – у кого-то все промокло насквозь, в том числе у меня и Хельги. Отсутствие должного опыта лишило меня вообще хоть каких-нибудь сухих вещей, Хельгу же подвел ее хваленый фирменный рюкзак, якобы непромокаемый, но не выдержавший испытания русским ливнем. Теперь она, одетая в чужой свитер и джинсы, превышавшие ее комплекцию на несколько размеров, сидела, поджав под себя ноги, в старом, притащенном откуда-то заплесневелом кресле. Остальные расположились кто на собственных рюкзаках, брошенных на пол, кто на обломках парт и деревянных чурбанах…

– Нет, – сказал Виктор, как всегда самый ярый оптимист из нас всех. – Сегодняшняя ночевка – просто рай по сравнению с той…

И он завел длинный рассказ про то, как ему с компанией приятелей, будучи застигнутым непогодой на голых скалах на Алтае, пришлось как тараканам забиться в щели между камнями и, промокшим насквозь, трясясь от холода и сырости, с нетерпением ждать рассвета. Все сочувственно слушали, однако через полчаса я почувствовал уже тоску смертную и от скуки поднял с пола пожелтевший листок газеты. Это была не то страница какого-то старого журнала, не то лист энциклопедии – жухлый, едва не рассыпавшийся в руках.

– Ишь ты, какая штука здесь нашлась! – сказал я, поднося листок к свету от огня. Все как по команде уставились на меня. – Семидесятых годов, наверное. Ну-ка, что тут написано…

«22.04.1944 г. у берегов Исландии кораблями канадских ВМС была обнаружена подводная германская лодка U-311 под командованием обер-лейтенанта Иоахима Цандера, на счету которой был один потопленный 16.04.1944 г. танкер водоизмещением 10,342 тонны из конвоя CU-17. Лодка была потоплена глубинными бомбами с канадских фрегатов „Майтен“ и „Сванси“. Весь экипаж лодки в количестве 51 человек погиб…»

– Круто, – сказала Вера, еще одна барышня в нашем коллективе. – Дай-ка взглянуть…

Листок начал перекочевывать из рук в руки.

– К Исландии и Гренландии к началу войны были стянуты большие соединения германских субмарин, – сказал Стас. – Гитлер хотел организовать морскую блокаду Великобритании…

– А я была в Исландии, – сказала Хельга. – Год назад. Ездила в Рейкьявик. Красивые места, надо сказать… Хотите фотки взглянуть?

И, не дожидаясь ответа, вытащила из рюкзака планшетку, закупоренную в такой чехол, что ее без труда можно было смотреть на дне Атлантики. Но как только девайс появился на свет, вслед за ним из бокового кармана выскользнул какой-то небольшой черный шар и, со стуком упав вниз, покатился по полу. Стас мгновенно изловил его и протянул Хельге. Та с улыбкой взяла его и показала всем. Это было каменное полированное яблоко, вытесанное, похоже, из оникса…

– Эту штуку, – сказала она, – я нашла в воде, как раз когда была в Исландии. Вот этот момент.

Она провела пальцем по экрану планшетки:

– Шла вдоль берега – и смотрю, во льду у самой кромки воды что-то чернеет. Вот и подобрала, так, для интереса. Сначала выкинуть хотела, а потом убрала в рюкзак. Старинная, судя по всему, вещь. С тех пор и таскаю с собой. Зачем? Сама не знаю, так просто…

Яблоко тоже стало переходить из рук в руки и вскоре перешло и ко мне. Тяжелое, однако. И сделано искусно, прямо как настоящее… и кому только понадобилось затратить столько труда, создавая этот предмет? Я возвратил его хозяйке, хотя навязчивая мысль еще раз взять в руки эту вещь почему-то накрепко засела в моей голове.

– Бывают чудеса, – сказал Виктор. – Кто-то рисует фрукты, а кто-то, видать, в скульптуре их ваяет… Интересно, для чего, хотя разные чудаки бывают…

Все вновь вернулись к планшету Хельги, любуясь видами Исландии, напрочь потеряв интерес к загадочному яблоку, которое так и осталось сиротливо лежать на ручке кресла. Однако вскоре и это занятие всем наскучило, и разные истории из жизни вновь посыпались как из рога изобилия. Тогда и я также решил поведать кое-чего из собственной биографии.

– Хотите узнать почему у меня такая необычная фамилия – Скоробогатов? – хитро обвел я взглядом лица ребят и, выдержав паузу, продолжил: – А у этого есть своя история. Так сказать, наша семейная легенда, что уже несколько веков передается из поколения в поколение. Один из моих далеких предков, звали которого Данила Проскиневич, еще во времена правления императрицы Елизаветы Петровны был небогатым купцом, состоявшим в конторе, занимавшейся торговлей с Китаем. Русские, в отличие от европейских держав, морской торговли с Китаем не имели, поэтому единственным на материке окном для России в Поднебесную был город Кяхта, через который и шел основной поток товара. Так вот, рассказывают, что в те времена какая-то наложница китайского императора вызвала гнев его старшей жены и вынуждена была бежать из Китая, спасаясь от верной смерти. Данила Проскиневич хорошо понимал по-китайски, и ему удалось совершенно случайно подслушать за стеной тайный разговор двух китайских дельцов. Из него Данила понял, что один из китайцев должен был переправить беглянку сухопутьем через Кяхту, но второй передал ему известие об отмене дела. В связи с неожиданным появлением в Кяхте солдат императорской гвардии, охотившихся за этой женщиной, ее решено было увезти морем через другой открытый для иностранцев город – Гуанчжоу. Зная, что за выдачу беглянки была объявлена хорошая награда, Данила Проскиневич, не мешкая, донес об услышанном начальнику китайского гарнизона…

– И ее схватили? – с каким то ужасом спросила Вера.

– Об этом неизвестно, – ответил я. – Гуанчжоу был далеко от того места, но изменников схватили и казнили, а Данила Проскиневич получил от правительницы огромную награду и вернулся в Россию очень богатым человеком. Но прожил после этого удивительно недолго. Хотя здоровьем отличался крепким – говорят, что его отравили. Он первым делом преподнес подарок Елизавете Петровне, за что получил ее благоволение и фамилию Скоробогатов, которой теперь именовались все в нашем роду. Правда, фамилия оказалась совсем не про нас: богатство скоро исчезло, а все, кто впоследствии пробовал в нашем роду заниматься коммерцией, быстро умирали. Такая вот история фамилии, которую сейчас носит ваш покорный слуга, кстати, тоже занимающийся торговлей. Но пока еще живой и вроде здоровый. Хотя я и не купец первой гильдии, а простой менеджер…

– Все же противный предок у тебя был, – покачала головой Вера, за что я на нее ни капли не обиделся. Однако моя история вызвала всеобщий интерес, и ее еще долго обсуждали, приукрашивая разными фантастическими домыслами. Впрочем, через некоторое время вновь сменили тему, ускакав к каким-то событиям, совершенно чуждым и неинтересным мне. Разговоры зашли далеко за полночь, сладкая дрема постепенно овладела всем моим существом, и под звуки их голосов я погрузился в сон…

Проснулся я от какого-то толчка внутри. Скорее всего, ранее влитая внутрь жидкость давала о себе знать. Я нехотя приподнялся с груды рюкзаков, на которых лежал, и осмотрелся вокруг. Гроза ушла, и монотонно стучавший по шиферной крыше все это время дождь прекратился. В бочке тлела куча углей, освещая все вокруг неровным багровым светом. Ребята спали кто на чем придется. Хельга, склонив голову набок, дремала в своем кресле, и лица ее не было видно под сетью спутанных белокурых волос… Я со стоном приподнялся – ощущение было, что в занемевшие суставы насыпали песка, а все тело словно разбито на тысячи кусков. Разминая онемевшие от долгого лежания в неудобной позе ноги, я встал – и тут заметил то самое загадочное яблоко. Оно лежало на кресле, прямо между коленей Хельги, а на ручке кресла теперь покоилась ее планшетка. Я усмехнулся и тряхнул головой, разгоняя воцарившийся в ней туман сна, и тут же замер от неожиданности. Яблоко было уже не черным, а зеленым, и не каменным, а живым… От изумления у меня захватило дух, и тут же я почувствовал тонкий, но необычайно сильный аромат, исходивший от этого чудесного плода. Несколько секунд я стоял на месте, не веря своим глазам, а потом, словно повинуясь какому-то возникшему внутри чувству, напоминающему инстинкт, двинулся вперед и, осторожно протянув руку, взял яблоко. Я поднес его к лицу и с наслаждением втянул аромат. Оно как будто стало пахнуть сильнее. С удовольствием откусил я кусок. Ух ты! Какое сладкое и спелое! Взглянув на Хельгу, я почувствовал укол стыда и, наклонившись, легонько потрепал ее по плечу.

– Хел, хочешь яблочка? Держи половину… – с этими словами я полез в карман за ножом.

– Да отвали ты, обжора… – с наигранным раздражением сказала она сквозь сон и отвернулась.

«Ну и ладно!» – сказал я про себя, после чего слопал яблоко за несколько секунд и едва не прикусил себе от жадности язык. И был даже рад, что ни с кем не пришлось делиться…

Кивнув приподнявшему голову Виктору, посмотревшему на меня, я надел дождевик и, запахнувшись поплотнее, вышел наружу. Сейчас должна была идти моя очередь часового дежурства возле лодок. На улице было темно, и хотя гроза закончилась, тучи заволокли собой все небо. Осторожно ступая по мокрой высокой траве, я при свете фонарика двинулся вперед к рваной сетке ограды. До берега было совсем близко, и заблудиться тут не представлялось никакой возможности. Ветер угомонился, но река все еще продолжала сердито сопеть, и в темноте были видны угрюмые волны, гулявшие по всему ее руслу и с шумом набегавшие на берег. Наши лодки метались в разные стороны, как сумасшедшие мотаясь на привязях, стукаясь друг об друга бортами, скрипя и звеня цепями. Спустившись вниз, я вложил между ними сползшие вниз кранцы, после чего, присев на выпирающие из песка корни сосны, извлек свой водонепроницаемый мобильник. Экран вспыхнул во тьме голубым светом, и через несколько секунд я увидел знакомую заставку на дисплее. За время, пока я спал, пришло СМС. Я открыл его не мешкая – и, прочитав, мгновенно помрачнел…

Писал Сергей – один из немногих моих друзей детства, и я несколько раз вновь и вновь перечитывал сообщение, чувствуя, как на душу все больше и больше наваливается свинцовая тяжесть. Его единственный трехлетний сын Виталик был сбит автомобилем во дворе и в крайне тяжелом состоянии доставлен в больницу. Нужна была срочная операция, требующая собрать около двух миллионов рублей. Ни Сергей, ни его жена Лариса, которую я также знал с детства, не располагали подобными деньгами. Правда, они уже сумели собрать около миллиона с лишним, но время шло на часы…

Я мгновенно перезвонил Сергею, и от услышанного мне стало еще хуже. Спустившись вниз, я принялся бродить взад-вперед по берегу, время от времени спотыкаясь в темноте о камни и торчащие корни. Больше всего на свете я мечтал помочь сейчас Виталику, которого вместе со счастливым отцом ездил забирать из роддома и который всегда особо радовался моему визиту к ним в дом. Скрипнув зубами, я набрал номер Романа, единственного человека, который знал ПИН-код моей банковской карты. Той самой, на которую несколько дней назад перевели деньги одобренного мне банковского кредита. В нескольких словах объяснил я Роману ситуацию, после чего велел ему снять всю сумму с текущего счета.

– Да, подумал, – буркнул я на его уточняющий вопрос. – Действуй. Вернусь я только дня через два… застрял тут на реке. Деньги сам ему переправишь, только не мешкай. Завтра с утра постарайся управиться… Давай, все!

Убрав телефон, я несколько секунд смотрел во тьму, а потом тяжко вздохнул. Прощай, моя мечта, которую я лелеял уже столько времени – новенькая «Тойота», ради покупки которой я и влез во все эти долги!

Вскоре пришедший Игорь сменил меня, и я отправился назад в барак, однако всю оставшуюся ночь глаз не мог сомкнуть. Только бы успели все сделать. Черт, оказаться бы мне там. Нет, вот застрял же тут!

Однако потом я, видимо, все же задремал, так как меня растолкал Виктор.

Еле продрав глаза, я огляделся вокруг. Солнечный свет потоками лился сквозь грязные стекла окон, ярко освещая замусоренное помещение и играя на летавших в воздухе пылинках. По всем признакам, на улице поднималась жара, отчего запах затхлости стал только сильнее. Ребята бодро вскакивали, собирали вещи, разбирали сушившуюся одежду – слышались кашель, смех и оживленные переговоры. Я, с трудом ворочая закостеневшими от неудобной ночевки конечностями, поднялся со своего ложа и, пробурчав всем что-то вроде приветствия, со стонами двинулся к выходу. Пихнув висевшую на одной петле дверь, я очутился на крыльце и, вдохнув полной грудью свежего воздуха, осмотрелся.

Погода разгуливалась, становилось жарко, и хотя трава была еще мокрая после дождя, Игорь и Вера уже разводили на более или менее сухом месте костер.

– Андрей! – крикнула Вера. – Давай в помощь!

Я охотно включился – возвращаться обратно в этот гадючник, где мы коротали ночь, с души воротило. Все это время меня неотступно преследовала мысль: «Как там сейчас Виталик, как Сергей. Успел ли Роман сделать все?» Почему-то я не хотел звонить им – боялся, что ли, я и сам не смог бы объяснить. Во всяком случае, прежде чем я собрался с духом, вдруг неожиданно почувствовал вибрацию в кармане. СМС!

Выдохнув, я вытащил телефон. Сообщение было от Сергея. Сжав зубы, я открыл его – и почувствовал, как камень свалился с души. Сергей благодарил меня за помощь, но мои деньги уже не понадобились. Поздно ночью, почти сразу же после моего звонка, совершенно неожиданно с Сергеем связался некий благотворительный фонд, о существовании которого он и понятия не имел. Фонд выделил необходимую сумму, и Виталика прооперировали. Все закончилось удачно, и не только жизнь его теперь уже вне опасности, но и состояние необычайно быстро стабилизировалось – мальчика уже перевели из реанимации в палату интенсивной терапии. Настроение у меня скакнуло резко вверх. Ободренный, я позвонил Роману, и оказалось, что тот еще собирался снимать деньги с депозита. Дав отбой, я только и успел поразиться его медлительности – где-то погибал хорошо знакомый ему человек, а он еле шевелится…

Во всяком случае, черт уже со всем этим – главное, что теперь все хорошо. И впервые за время нашего путешествия от былого моего пессимизма не осталось и следа.

Обнаружив пропажу своего странного яблока, Хельга сначала недоуменно пожала плечами, а потом с легкой досадой лишь махнула рукой – видимо, потеря не особо огорчила ее, чему я внутренне был только рад…

Весь последующий день, оказавшийся необычайно жарким и солнечным, мы, горланя песни, продолжали спуск по реке. Я, налегая на весло, вопил слова во весь голос, и Хельга безуспешно пыталась перекричать меня…

Через два дня мы прибыли в Кириши на место финиша нашего почти недельного пути. Даже с какой-то грустью, стоя на берегу, смотрел я на то, как наши лодки погружаются на палубу «Сормовского». По прежней договоренности он должен был доставить их вверх по течению обратно в Великий Новгород – пункт нашего отправления. Здесь распадалась и наша группа. Мне и Игорю предстояло вернуться назад в Петербург. К сожалению, отпуск мой подошел к концу. Хельгу прямо возле вокзала уже ждал автокемпинг с ее товарищами, на котором она должна была вернуться обратно в Европу. Поездке по городам Золотого Кольца она предпочла дикий спуск по реке. Я проводил ее вместе со всеми, и, когда мы прощались, стоя у машины, неожиданно горячо обнял. В ответ она крепко прижалась ко мне и тихонько чмокнула в щеку. С неимоверной грустью смотрел я на то, как она, белоснежно улыбаясь, махала из окна провожавшим ее ребятам, и больше всех мне. Все же я успел за время путешествия сильно привязаться к этой пылкой и, хоть немного взбалмошной, но все же очень привлекательной особе…

Игорь остался стоять в очереди возле билетных касс, а я, двинувшись за провиантом, уже покинул вестибюль вокзала и неторопливо спускался по ступеням на улицу. Ага, вон и магазин прямо напротив. Нужно только площадь для стоянки автобусов перейти, что я сразу и сделал, двинувшись по проезжей части напрямик. Пропустив разворачивавшийся на парковке автобус, я быстро проскочил между двумя стоящими другими. Яркое солнце ослепило меня в тот момент, когда я занес ногу, чтобы шагнуть из их тени. И вдруг в глубине моего сознания неожиданно возник какой-то непонятный, никогда не виданный ранее образ – один из тех, что по неведомым причинам рождаются в глубине подсознания и мелькают пред глазами мгновенным видением, заставляя вздрогнуть от неожиданности. Ни с того ни с сего я вдруг представил, и даже на какую-то долю секунды отчетливо увидел перед собой старого, сгорбленного китайца с морщинистым, словно печеное яблоко, лицом и красными, слезящимися глазами, сердито уколовшими меня из-под длинных спутанных седых волос. В недоумении я застыл на месте, так и оставив в воздухе занесенную ногу. В тот же момент солнечный свет закрыла какая-то громадная тень, меня обдало ветром, и страшный удар, от которого все вокруг брызнуло ослепительно белыми звездами, швырнул меня как тряпичную куклу. Я успел почувствовать мягкий шлепок об асфальт, страшную боль в правом колене и что-то горячее, хлынувшее мне на лицо. Я успел понять, что это была кровь, прежде чем сознание мое провалилось в черную бездну…

Аляска. 2016 год

Заснеженные лапы вековых елей, окружавших озеро и тянущихся громадными пиками высоко вверх, отражались в недвижимой воде. Солнце словно коснулось краем вершин леса, и небо приобрело желтоватый оттенок заката. Стало стремительно холодать, легкий пар шел изо рта, и становилось зябко стоять на улице без верхней одежды. Какое приветливое зрелище представлял наш дом на фоне угрюмого леса, если взглянуть на него с того берега, уже подернувшегося белесой дымкой, встававшей над водой. Это озеро не замерзало даже в самые сильные морозы, так как в нем было полно ключей, но вода оставалась там ледяной и в разгар летнего сезона…

Сам дом – небольшой, двухэтажный, с острой крышей, типичное строение для Аляски – стоял на возвышении где-то в полукилометре от озера, куда спускалась высеченная в скалах тропинка. Но именно с широкого балкона второго этажа и открывался чарующий вид на окружающий пейзаж. Мы с Гринсоном, облокотившись на деревянные перила балкона, курили, глядя на закат.

– Какая дикая красота, – сказал я, чувствуя даже некую зависть к Гринсону, уроженцу этих мест.

Тот хмыкнул что-то и мотнул головой, бегло оглядев обнесенную высокой сеткой территорию возле дома. Разговорчивостью этот вечно лохматый и смурной человек, во внешности которого было нечто лешачье, никогда не отличался.

– Что это? – я указал на бесшумную белую тень, призраком промелькнувшую внизу и исчезнувшую среди густых ветвей. – Птица какая-то?!

– Полярная сова, – ответил Гринсон, гася окурок. – Они тут не редкость…

– Здорово. Говорят, что она видит так же хорошо днем, как и ночью, – произнес я.

– Совершенно верно, – даже с каким-то удивлением ответил тот. – Природа одарила их такой способностью, дабы они могли охотиться и в условиях полярного дня…

Стеклянные двери за нашими спинами бесшумно раздвинулись, и на балконе появилась Грета, симпатичная белокурая женщина лет сорока, жена Гринсона, в сопровождении Чарли – дымчатого хаски, единственного из всех четвероногих обитателей дома, кому разрешалось заходить в комнаты.

– Чай готов, мальчики, – сказала она не терпевшим возражений тоном. – Хватит природу травить…

Удивительное дело, но отличавшийся упрямым своенравием Гринсон никогда не перечил своей супруге, старше которой был лет на десять. Так было и в этот раз, и он, молча развернувшись, прошел в дом. Я, сопровождаемый помахивавшим пушистым хвостом Чарли, последовал за ним.

За стенами дома стремительно темнело, и особый уют чувствовался в небольшой, обшитой лакированным деревом комнатке, завешанной разнообразными картинками и настенными тарелками со всего света, половину которой занимала кухонная стойка.

Поднося чашку к губам, я совершенно случайно взглянул на одну из тех картин, что висели напротив меня. Это был, без сомнения, постер какой-то старинной китайской гравюры, изображавшей двух почтенных старцев, пьющих чай в тени раскидистой сосны.

Тот, что был справа, и померещился мне тогда, год назад на автобусной станции в Киришах, когда я уже был готов слепо шагнуть прямо под несшийся автобус. Сделай я этот шаг – и многотонная махина растерла бы меня по асфальту. Но благодаря тому, что я замешкался, под колеса угодил только выпущенный из рук рюкзак, а самого меня отбросило назад. Колено пришлось лечить не менее месяца, и лицо на некоторое время потеряло свой первоначальный вид…

– Скажи, Грета, а что это за картина? – спросил я у супруги Гринсона, кивнув головой в ее сторону.

– Китайские мудрецы, – ответила она. – Копия гравюры восемнадцатого века.

– А кто изображен на ней?

– Да кто их знает? – Грета недоуменно пожала плечами, и на том разговор прекратился. Вот и объяснение тому вопросу, занимавшему меня все это время: скорее всего, где-то я уже видел эту картинку, благодаря которой и остался жив…

Я еще продолжал смотреть на своего спасителя, как вдруг из соседней комнаты нежно пропела мелодия телефонного звонка. Гринсон молниеносно слетал туда и уже через минуту вернулся с неимоверно кислым выражением на своем и так вечно недовольном лице.

– Что случилось? – довольно оптимистичным тоном поинтересовалась Грета.

– Этот балбес Нильс изуродовал «Ямаху», – проворчал Гринсон. – Посадил на нее Игоря, да еще и в незнакомой местности. А они, естественно, и рады гонку устроить. Вот и результат: налетели на камни под снегом со всего хода, вилку погнули, лыжу сломали…

Добрых полчаса он еще бурчал, просвещая нас с Гретой в устройстве снегохода и предстоящих расходах на ремонт и запчасти. Грета, вероятно, уже привычная к вечному брюзжанию супруга, только равнодушно сочувствовала ему, я же вскоре просто почувствовал тошноту…

Мое удивительное спасение в Киришах, когда я каким-то чудом попал в больницу вместо морга, не могло не оказать влияния и на мое мировоззрение. С тех пор мой малоподвижный домашний образ жизни словно ветром сдуло. Я увлекся зимними видами спорта, а именно сноубордом, которым меня также заразил тот самый Игорь, что увлек в путешествие по Волхову. Всю последующую зиму каждые выходные ездили мы с ним то по Ленинградской области, то в Финляндию, где на крутых склонах оттачивали не только азы спуска с гор, но и акробатические элементы…

И именно Игорь уговорил меня поехать в отпуске на Аляску к одному своему давнему знакомому, некоему Нильсу Хольтону, с которым он познакомился во время поездки в Амстердам. Один из родственников вышеупомянутого Нильса, Бернард Гринсон (муж его сестры Греты), был профессиональным заводчиком хаски и жил на Аляске, содержа питомник прямо при своем загородном доме где-то недалеко от Нома. К нему-то Нильс и ездил с завидным постоянством, так как являлся каюром, и все свое свободное время проводил в поездках на собачьей упряжке по просторам Аляски.

Игорь рассказал, что Аляска с ее горными склонами – сущий рай для сноубордистов и лыжников, а питомник находится в таком месте, что лучшую базу трудно себе представить. Дело, конечно, было не из дешевых, но хотя бы разок съездить туда было нужно, и поэтому, наплевав на всяческие международные осложнения, мы, взяв отпуск в феврале, сразу же рванули в Анкоридж, куда были наиболее дешевые билеты…

Когда я имел честь познакомиться с Нильсом Хольтоном, то с первого же взгляда он напомнил мне Санта-Клауса. Ибо был довольно высокого роста, толст и несколько неуклюж, вдобавок разговаривал густым, низким басом. А красная толстовка, плотно облегающая его широченную грудную клетку, и вязаная шапочка на голове только усиливали это сходство. Однако громадная черная борода, в которой сверкала белоснежная улыбка, и густые брови придавали его облику несколько зловещий, но вместе с тем и комичный вид, проводя параллель со злодеем из детских мультиков. И совсем с трудом верилось, что этому солидному на первый взгляд мужчине лет пятидесяти на самом деле недавно стукнуло всего девятнадцать.

Однако уже недолгое общение с ним все расставило на свои места. При встрече в аэропорте Анкориджа он сдавил Игоря в своих медвежьих объятьях так, что у того хрустнули кости, а мою руку тряс с такой горячностью, что едва не оторвал. По дороге в питомник он успел высыпать на меня по крайней пару томов всяких тонкостей и названий, касающихся собак, упряжи и каюров. Причем он практически не задумывался, интересна эта тема собеседнику или нет, просто треща без умолку, словно испорченный патефон, успев поведать нам изменения в процессе езды от времен знаменитого Балто до наших дней.

Я был весьма далек от всех тонкостей этого дела и познания, соответственно, имел крайне скудные и туманные. Однако из всей массы обрушившейся на меня информации я сумел осознать, что через два месяца должны были состояться ежегодные гонки собачьих упряжек Iditarod Trail, от Уоллоу до Нома, на которых Нильс был постоянным участником и свято верил в свою будущую победу. Но в прошлом заезде, несмотря на все усилия, пришел он всего лишь четвертым, чем раздосадован был сверх меры. Судя по всему, победить в этот раз он настроен был железно, поэтому прилагал к этому все усилия, используя любую возможность для тренировки своих питомцев…

Однако, исходя из слов самого хозяина питомника Гринсона, оказавшегося порядочным пессимистом, с которым я имел честь познакомиться уже через пару часов, картина предстоящего триумфа Хольтона была весьма туманна…

Игорь оказался прав – лучшее место для сноубординга, чем Аляска, трудно было себе представить. Мне было искренне жаль, что я не имел возможности мотаться сюда каждый сезон, и я мог только зубами скрежетать, глядя на находящегося в вечном восторге Нильса. Поэтому каждый день мы с Игорем старались провести по полной, оттачивая свое мастерство.

И вот вчера, словно в насмешку над всеми моими усилиями, я получил травму, пытаясь освоить двойной разворот в воздухе. Фигура у меня получилась, но приземление было крайне неудачным: я не удержал равновесия и, пропахав полсклона своей физиономией, вдоволь наглотался снега, повредив при этом крестовую связку коленного сустава. Травма была легкой, но хромал я сейчас просто отвратительно, и о продолжениях прыжков речи не могло идти по крайней мере еще пару месяцев. Нильс катался на сноуборде как корова на коньках, Гринсон вообще ненавидел этот снаряд как таковой. Поэтому сегодня с утра Игорь, не любивший кататься в одиночку, решил воплотить свою давнюю мечту: взглянуть на Берингов пролив. До Уэльса отсюда было не особо далеко, и, погрузив два снегохода на пикап, Игорь в компании Нильса отбыл туда еще в то время, пока я мирно почивал, так как со своей ногой не рисковал высовываться дальше дома…

Только поздно вечером их пикап наконец-то приехал в расположение питомника. В темноте я услышал донесшийся со двора басовитый рев гудка, и спустя полчаса оба героя, покрытые снегом, вползли в помещение. Следом за ними явился и Гринсон, долго и нудно отчитывавший необычайно молчаливого Нильса.

Они оставили пикап в поселке и решили добраться до берега на снегоходах, специально для этой цели и взятых с собой. Погнавшись за вырвавшимся вперед Нильсом, Игорь не справился с управлением и на самом берегу со всего маху налетел на какое-то скрытое под снегом препятствие. «Ямаха» несколько раз перевернулась, а сам Игорь здорово ушибся, улетев в сугроб. По счастью, сильными повреждениями отделался только снегоход – мягкий снег, а также толстая куртка-«коламбия» уберегли самое ценное.

Еще долго пилил Гринсон своего незадачливого родственника, и в итоге даже всегда оптимистичный Нильс разругался с ним в хлам. Только вмешательство Греты заставило враждующие стороны разойтись по разным углам. Я отвлек Гринсона игрой в шашки, Грета потчевала Игоря сытным ужином, озлобленный Нильс исчез где-то в глубине дома. Примерно через час к Нильсу вернулся весь его былой оптимизм, так как он, насвистывая какую-то залихватскую мелодию, поднялся на второй этаж, где Гринсон побивал меня уже в четвертый раз, а Игорь вместе с ластившимся к нему Чарли ехидно следили за моим поражением.

– Смотрите и завидуйте, что мы нашли на берегу! – важно поднял палец вверх Нильс. Гринсон смерил его недобрым взглядом. Нильс презрительно усмехнулся в ответ и со звоном бросил на стол перед нами какую-то тихо звякнувшую вещицу. Как по команде мы с Гринсоном прекратили игру и с изумлением уставились на загадочный предмет. Это был небольшой продолговатый металлический цилиндр – судя по всему, ему было уже очень много лет, он был весь покрыт ржавчиной и смерзшейся каменной пылью.

– Где ты отыскал его? – спросил я, взяв штуковину в руки. – Тяжелый, гад. Сколько же ему лет, наверное, не меньше ста…

– Что это за штука? – Гринсон аж подался вперед и, завладев цилиндром, вертел его в руках. – Смотри-ка, он запаян. Видишь, пайка четко видна. Эге, да он, похоже, с сюрпризом… Грета! Иди к нам! Гляди, чего ребята притащили с Уэльса!

Мрачное настроение Гринсона, вызванное поломкой снегохода, мгновенно улетучилось без следа при виде этой диковинной вещицы. В глазах его вспыхнул какой-то прямо нездоровый интерес.

– Там, на берегу, была пирамида из камней, – сказал Игорь. – Не очень чтобы высокая, но явно сложенная кем-то. На нее-то я и налетел, так бы черта с два нашел. Так что мы с Нильсом и раскопали ее. Я слышал, что в таких укладках моряки раньше оставляли всякие там записки и тому подобное. Так что не удивился, когда нашел эту штуку…

– Может, это Кук оставил? – выдвинул свою гипотезу я. – А отчего бы и нет, в таких местах вещи могут лежать хоть тысячу лет.

– А может, даже и Беринг, – ответил Гринсон. – Ну чего, вскроем?

Мы с Нильсом закивали головами, и через полчаса приложенных усилий (а закупорен цилиндр был на славу) перед нами на столе лежал потемневший от времени сверток какого-то старинного письма. Игорь торжественно развернул его, и мы все увидели ряды еле различимых строк, написанных чернилами четким, почти каллиграфическим подчерком.

– Английский, – сказал Гринсон. – Да, тут придется поломать глаза – половину не разобрать…

Однако вскоре при помощи современной аппаратуры загадочное письмо наконец-то было переведено на чистый лист бумаги.

Сгрудившись вокруг стола, мы выслушали декламирование письма Гринсоном, а потом вновь и вновь, каждый по очереди, читали открывшийся нам текст. И вот что в нем говорилось:

«…Во имя господа бога нашего, старой Англии и во славу его величества короля Георга, торговое судно „Октавиус“, имея на борту 32 человека, сделало остановку в этом месте в два часа после полудня по Гринвичу. Судно следует из порта Кантон в порт Ливерпуль через острова Канадского арктического архипелага. Цель – открытие Северо-Западного морского пути и форсирование его за один сезон морской навигации, дабы собственным опытом доказать возможность судоходства по нему. Путь наш лежит далее мест, исследованных Берингом, и все новые неизведанные земли будут обозначены на карте соответственным образом во славу Британии. Сегодня 22 апреля 1762 года. Хозяин судна господин Ричард О’Нилл в присутствии капитана Джона Ситтона и старшего помощника Дерака Метью собственной подписью скрепил этот документ»

Список исторических и реально существовавших лиц, задействованных в романе:

Джон Ситтон. Капитан торгового судна «Октавиус», бесследно исчезнувшего в 1761 году после выхода в Кантон из Ливерпуля.

Арчибальд Скотт. Капитан американского китобойного судна «Герольд», в 1775 году, по свидетельству команды, увидевший у берегов Гренландии ледяной корабль мертвецов с названием «Октавиус». Отчет о встрече с кораблем-призраком пролежал в архивах 200 с лишним лет. Подлинность отчета доказана современными экспертами. Описанные в нем события не разгаданы до сих пор.

Иоахим Цандер. Обер-лейтенант. Командир германской подводной лодки U-311, потопленной в 1944 году у берегов Исландии.

Император Хун Ли. Правитель Китая XVIII в. Вследствие его политики изоляции Китая произошла опиумная война с Британией, закончившаяся тяжелыми потерями для Поднебесной.

Роберт Клайв. Командующий войсками Британской Ост-Индской компании при подавлении мятежа в Бенгалии, ставший впоследствии первым европейским губернатором этой провинции.

Балто. Собака породы хаски. В 1925 году возглавляемая им упряжка в непроглядную пургу привезла в город Ном сыворотку от вспыхнувшей там эпидемии дифтерии.

За помощь в создании романа автор выносит благодарность:

Марии Фроловой, Ларисе Еланской, Алексею Синицыну, Реве Тюриной, Александру Михельману, Борису Уткину, Александру Давыдову, Александру Чмируку, Владимиру Колесникову, Давиду Багаряну, Александру Фролкову, Марии Васильевой, Стелле Егоровой.

Content

Эрнест Марцелл
Оctavius

ОКТАВИУС. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Ливерпуль. Июль 1761 года

«Летучая рыба»

Бета

Отец

Рональд Блейк

Галлахер

Игра

ОКТАВИУС. ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Мулан

Уильямс

Дженни

Роза

Зеленое яблоко

Развязка

ОКТАВИУС. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

В трущобах

Капитан Ситтон

Син Бен У

Свадьба

Легенда Шень Мун

Гарри Хапенсот

«Октавиус»

ОКТАВИУС. ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Ричард О’Нилл

Кейптаун

Гуанчжоу

ОКТАВИУС. ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Уллис Треймонд

Британская Ост-Индская Компания

Невилл Левингстон

Метью

«Цветок дракона»

Камчатка

Канадский арктический архипелаг

Каммингс

ОКТАВИУС. ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Берроу

Нанук

Доктор Ингер

Плотник Гоббс

Менсон

Дедушка Мо

ОКТАВИУС. ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

«Герольд»

Хиггинс

Михель Боззе

ОКТАВИУС. ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

Андрей Скоробогатов

Аляска. 2016 год

Список исторических и реально существовавших лиц, задействованных в романе:

За помощь в создании романа автор выносит благодарность: